Джокер. Книга 1

Глава 1

— Боги, молю, пожалуйста, пусть это все будет просто ужасной шуткой!

Стоя на коленях, я выл в небо, ощущая дикое, ужасающее опустошение в груди. Все, что я построил, все, что обрел, все, на что надеялся, сгинуло в одну бесконечно долгую секунду.

Но я буду помнить это вечно.

Ее оторванные в районе локтей руки, до боли сжимающие мои пальцы, не дадут мне забыть.

Обжигающий жар крови, брызнувшей мне на лицо, не даст мне забыть.

Кошмарная картина, отпечатавшаяся на сетчатке моих глаз, не даст мне забыть.

И все-таки какое-то время я еще продолжал надеяться. Продолжал просить небеса, умолять, чтобы это оказалось очередной несмешной шуткой.

Я надеялся зря. Я понимал это.

Понимал, что даже самый ужасный ночной кошмар не способен причинить и десятой доли той боли, что я испытывал сейчас.

Но что мне было делать?

Смириться с тем, что ее родителей, принявших меня с такой теплотой и заботой, словно родного сына, больше нет?

Что ее самой, той, кого я полюбил без памяти, кем никогда не уставал любоваться и с кем хотел прожить жизнь до старости, больше нет?

И что нет и уже не будет нашего еще не рожденного ребенка, о котором мы пришли рассказать будущим бабушке с дедушкой?

Как я мог просто подумать о таком?!

Господи, пожалуйста! Всеми силами, всех богов заклинаю! Заберите меня, заберите это тело, отправьте в ад, в геенну, на вечные муки, но верните их!

.

.

.

Пожалуйста… пусть это будет просто шуткой… жуткой, отвратительной, самой мерзкой на свете шуткой, которую сыграли со мной небеса…

.

.

.

Пожалуйста…

— Гр-р-р!..

Я поднял пустой, невидящий взгляд на этот звук.

Волк? Нет, эта тварь была много больше волка. По сравнению с тем монстром, что, просто проходя мимо, одним шагом раздавил все, что мне было дорого, она была крохотной. Но явно могла без труда прикончить меня, просто раз сомкнув челюсти на моей шее.

Ну, вперед. Чего ждешь и просто скалишься? Не похоже, что я вкусный?

Давай. Сделай этот укус. Прикончи меня. Какой смысл продолжать жить, продолжая умолять Бога о несбыточном? Лучше уж сдохнуть и изо всех сил надеяться, что за гранью все-таки что-то есть и я смогу встретиться там с ними.

— Гр-р-р! — дикая псина размером с теленка сделала пару шагов в мою сторону, продолжая рычать.

Она почему-то осторожничала, может быть не привыкла, что ее жертвы так просто сдавались ей и теперь искала подвоха. Не переживай, подвохов нет.

Зачем мне оставаться в мире без них хоть одну лишнюю минуту?

Зачем…

Я осмотрелся. Скалы. В далеке какие-то деревья, странные, слишком толстые, будто баобабы. Все серо-красно-желтое от песка.

До сих пор я не понимал этого, но… это ведь не могла быть наша деревня. Даже с учетом того, что прогулка того титана полностью изменила ландшафт. Это сто процентов была Центральная Пустыня, хотя я, разумеется, раньше тут никогда не был.

Тогда неужели нам всем разом не повезло попасть под Жатву, которая случайно забирает одного из нескольких миллионов?

Иного объяснения я не видел. Но ведь семьи, тем более молодые, исключаются из Жатвы. Я опустил взгляд на свое запястье, с содроганием перевел его на запястье ее руки, все еще сжимавшей мою.

Метки были на месте. Жатва не могла нас коснуться. Если только… нас четверых не отправили сюда по чьей-то злой воле, а не по случайному распределению.

Хотите сказать, что кто-то был виноват в этом? Что кто-то самовольно решил, что отправить в Центральную Пустыню за раз всю небольшую семью будет… смешно?

Пальцы сжались на ее ладонях, сминая их и лишая жутковатой естественности. Это больше не была ее часть, это были просто два мясных обрубка.

Прости, но я должен думать именно так, иначе у меня не будет ни на что сил.

— Гр-р-р! — тварь, наконец, решилась на бросок.

Вот только я уже передумал умирать.

Вскочив на ноги, я бросил в волка один из мясных обрубков, который он поймал на лету и также на лету проглотил. Впрочем, секунда для маневра у меня все-таки появилась, я крутанулся через бок, параллельно пытаясь понять, что в этом месте, где был только песок и скалы, можно было использовать в качестве оружия.

Да. Я не умру. Тот, кто сделал это с нами, не дождется такой радости.

Я выживу. Выживу и найду его. А потом сделаю с его телом то же самое, что он сделал с моей душой.

Очередным кувырком я ушел от броска волка, но тут же понял, что еще раз то же самое повторить мне не удастся. Тварь была не просто огромна и быстра, но и умна, и после промаха стала более внимательной и аккуратной.

И я так и не нашел ничего, что сошло бы за оружие. Впрочем, что это я? Камень — чем не оружие?

Подхватив с земли крупный булыжник со следами крови и, наверное, мозгов, я рванул на волка, не дожидаясь его броска. Тварь не отстала, прыгнув прямо на меня, намереваясь, видимо, вцепиться своими челюстями мне в шею.

Если бы не произошло того, что произошло, я бы, наверное, трясся от страха сейчас и не был бы способен не то, что камень поднять, но в принципе устойчиво стоять на ногах.

Но после увиденного что-то во мне сломалось. Страха не было, ни единой капли. Лишь понимание возможной смерти.

Однако это не пугало, лишь… разочаровывало. Если я умру, я не смогу достичь цели. После того, как я уже хотел просто покончить с этим, но в один момент передумал и выбрал жизнь, это было бы слишком несмешной шуткой.

— Лови! — крикнул я, бросая волку второй мясной обрубок так, чтобы ему, чтобы схватить его, пришлось бы опустить голову и перехватывая камень двумя руками.

Первый кусок ему, похоже, пришелся по вкусу, потому что при виде второго он, позабыв на секунду обо мне, действительно мотнул башкой вниз, ловя окровавленную кисть.

В следующий миг тяжелый камень обрушился ему на макушку со всей имевшейся в моем теле силой. Я даже ощутил, как лопаются и рвутся мышцы в руках и плечах, хотя боль почему-то отказывалась появляться.

Раздался смачный, вкусный хруст, будто от раскусывания панциря огромной креветки и волчара обмяг, падая мне на колени и валя с ног.

Обессиленный, потратив все резервы организма на один этот рывок, я откинулся на спину и раскинул в стороны наконец-то начавшие саднить руки.

Я выжил. Правда, для этого пришлось пожертвовать очень уж многим. С трудом приподнявшис и сев, я с содроганием заметил знакомый блеск в пасти твари, чью голову слегка развернуло от удара.

Протянув руку, я вытащил из щели между зубами волка ее обручальное кольцо.

— Ха… ха-ха… АХА-ХА! — из горла сам собой начал рваться сухой, надтреснутый, рвущий горло смех.

Это ведь было так смешно! Из глаз текли слезы, дыхание перехватывало, в боку кололо, но я не мог остановиться. Все продолжал и продолжал хохотать, катая в пальцах слегка потускневший золотой кругляшок.

— Гр-р-р! — донеслось откуда-то сбоку.

Повернув голову, я увидел еще двух таких же волков, медленно, с опаской поглядывая на мертвого сородича, двигавшихся в мою сторону.

— Вам повезло, — поприветствовал я их, — две туши по цене одной!

— Гр-р-р?!

— Что? — улыбнулся я, — несмешная шутка?

— ГР-Р-Р!!!

Ну, похоже, на этом моя попытка мести и закончится. Как же, сука, смешно…

Вот если бы эта боль и эта слабость были всего лишь шуткой…

Внезапно слабость исчезла, боль отступила и, более того, я ощутил небывалую силу в теле, какой никогда не испытывал. Источник этой силы был мне неведом, но в данный момент мне было плевать.

Схватив труп волчары, весивший, наверное, под сотню килограмм, за один из длинных и очень острых клыков, я размахнулся им, будто дубиной, и швырнул в прыгнувшего на меня еще живого волка.

Из-за резкого движения клык откололся, оставшись у меня в руке, прорезав мясо до кости. Но на этот раз боль не запоздала, она не появилась вовсе.

Вскочив на ноги, я бросился на того волка, что еще стоял в стороне, не решаясь атаковать. Он ощерился, подобрался, готовясь встретить атаку противника и, когда я был в паре метров, прыгнул.

Но я уже тормозил движение вперед, вместо этого, упершись ногой в удачно подвернувшийся камень, рванул вбок, к первой из двух тварей. Она, сбитая брошенным трупом, только-только успела снова встать на ноги и отряхнуться.

Клык сородича вошел волку ровно в глаз, после чего я надавил большим пальцем на корень зуба, вгоняя его еще глубже. Убить тварь не получилось, но, настолько сильно травмированная, она потеряла всякую волю к сражению, заскулила и устремилась прочь.

В следующую секунду челюсти обманутого мной волка впились мне в плечо, а сам он повис на спине, будто огромный шерстистый рюкзак.

Не будь той неведомой силы, что наполняла тело, я бы тут же рухнул под почти центнером веса и уже вряд ли бы встал. И я действительно начал заваливаться вперед от его импульсом, но теперь мне хватило сил, чтобы не просто упасть, а кувыркнуться через голову, чтобы впечатать волка хребтом в камень. Сам я при этом упал как-то поверх него.

От удара его зубы еще глубже впились в плоть. Я почувствовал прошедшуюся по всему телу волну отвратительного скрежета от поцарапанных ребер, однако боли так и не было.

Вместо этого я ощутил, что волк, несмотря на явно очень неприятную встречу с каменной землей, не только не собирается меня отпускать, но и, наоборот, вонзает свои клыки еще глубже, и параллельно царапает когтями спину и плечи в попытке снова перевернуться и встать, не выпуская при этом меня из пасти.

Вскинув левую руку, правая, в плечо которой вонзились клыки, уже едва шевелилась, я вцепился волку в морду, вогнав пальцы глубоко в мясистый и теплый от моей крови нос.

Тварь истошно взвыла и начала мотать головой, еще больше расширяя мои раны, но своего я добился: мне удалось заставить ее разжать челюсти и отпустить меня.

Отброшенный волком, я рухнул на краю кратера, появившегося от шага титана, уничтожившего мою жизнь, перевалился через него и покатился вниз, в след его огромной ступни.

Несколько раз ударившись спиной, грудью и головой о камни, я остановился лишь спустя метров пятнадцать, достигнув дна кратера. Волк, судя по рычанию, встал на краю и с яростью глядел на меня, однако спускаться не спешил. Из его носа капали алые капли.

Это дало мне несколько секунд передышки и позволило оценить обстановку. В следе титана было удивительно темно, хотя солнце стояло высоко в небе и кратер не был настолько глубоким.

Внезапно я почувствовал леденящий холод на своем затылке. Резко развернувшись я, однако, не увидел ничего и никого, способного сыграть со мной в «Угадай, кто».

А холод на затылке тем временем никуда не делся и, наоборот, начал расползаться по всей голове, почти сразу вызвав катастрофическую мигрень, с которой не сумела справиться даже таинственная сила, давшая мне второе дыхание.

Со стоном и кряхтением я поднялся на ноги и поспешил вдоль следа к отпечатку пятки, не такому глубокому, как мысок, и с более покатыми стенками. Волк, глядевший на меня с края кратера, поспелил следом, но где-то на середине следа на его пути возникло скопление скал, обогнуть которые быстро можно было только через внутреннюю часть следа, а этого он явно делать не собирался.

Яростно рыкнув, он бросился в обход, а я тем временем, под аккомпанемент усиливающейся головной боли и расползающегося уже на шею и виски холода, добрался до пятки следа и начал карабкаться вверх.

Вдруг мое внимание привлек бросившийся в глаза блик от чего-то на дне пятки, прорвавшийся даже сквозь полупрак, царивший в отпечатке. Потратив секунду на рассуждения, я понял, что выходить один на один против волка, который после броска на спину и травмированного носа наверняка будет максимально зол и максимально осторожен, лучше с хоть каким-то оружием. По крайней мере блеснуло определенно что-то металлическое.

Чертыхнувшись, я развернулся и побежал вниз по склону, ощущая, как холод начинает сковывать лоб и щеки. Почему-то появилось чувство, что, когда заледенеет вся голова, случится что-то крайне неприятное, возможно я даже умру, даже не поняв, что меня убило.

Так что я не терял зря ни секунды. Подскочив ко дну пятки, я увидел не до конца расплющенный труп. Похоже, в этом месте земля сильно просела и от шага титана провалилась вместе со стоящим на ней человеком, а не была спрессована невероятной тяжестью колосса.

Лицо превратилось в кровавую маску, но рубаха и штаны были почти такие же, как на мне, то есть скорее всего он был из примерно такой же деревни, как и я. А блеснул мне слегка погнутый сельскохозяйственный серп, который бедолага сжимал в раздавленных пальцах даже после смерти.

— Извини, но мне нужнее, — пробормотал я, выдергивая серп из его руки, после чего снова поспешил вверх по склону.

На ходу я сорвал с себя изорванную рубаху, завязал рукава, чтобы получилось подобие мешка. Когда я подбирался к краю кратера, единственными частями лица, что я еще ощущал, оставались глаза и нос.

Но, стоило мне перешагнуть невидимую границу и оказаться вновь под палящим светом солнца, как весь холод как рукой сняло. Правда, мигрень осталась.

Волчара не заставил себя ждать. Выскочив из-за изгиба скал, он на полной скорости, держась в низкой стойке, готовый к любым атакам, устремился на меня.

Сплюнув холодную слюну, я, насколько позволяло травмированное плечо, поднял псевдо-мешок из рубахи перед собой. Волк, ясно не считая кусок ткани достойным противником, бросился прямо на него, широко раскрывая пасть.

Резкий рывок вперед, буквально на шаг, чтобы воздух надул рубаху-мешок, и вот я уже набрасываю ее на голову волка, так что он становится еще больше похож на бычка, отправленного на заклание.

Впрочем, надолго это не могло помочь. Так что, не снижая темпа, я выхватил из-за пояса серп, куда спрятал его, чтобы освободить руки, оцарапав при этом спину, и, размахнувшись посильнее, вогнал тонкую полосу стали прямо в мозг твари.

Волк, как и самый первый, тяжело осел у моих ног. Дыша с хрипом и свистом, я опустился рядом, облокотившись спиной о его еще теплый бок.

Как бы мне хотелось, чтобы моя рана оказалась всего лишь шуткой…

Нет. Не сработало. Хотя я был уверен, что второе дыхание во мне открылось не само по себе, а его открыла некая неведомая сила, откликнувшаяся на мои мысли, во второй раз, не понимая, что это такое и как этим управлять, я мог не рассчитывать на успех.

Посидев минуту, я выдернул из черепа волка серп, обломившийся на конце, и встал. Усталость и боль начали возвращаться. Похоже, эта таинственная сила была подобна адреналину и в спокойной обстановке не работала.

Что же, ладно, теперь стоило найти укрытие и попытаться хоть как-то обработать раны. Умереть от какой-нибудь гангрены из-за заражения после всего, что я перенес, было бы не слишком смешно.

Так… в каком направлении может быть безопасное место?..

— Гр-р-р!

Я обернулся на звук.

Вот это уже точно не смешно. На этот раз волков было четверо. В следующий раз ждать восемь и так по нарастающей? Надеюсь, что нет.

Плечо саднило, мышцы, работавшие на пределе возможного, нещадно горели, а мигрень добивала, лишая воли к жизни. Но страх так и не шел. Не потому что я знал, что справлюсь, скорее наоборот. Четыре волка скорее всего загонят меня в могилу.

Просто, потеряв все, что имел, я перестал страшиться смерти, в каком-то смысле даже ожидая ее, теша себя надеждой встретить их на другой стороне. А если не бояться смерти, то уже ничего в этом мире не было страшно.

Перемотав рубаху вокруг предплечья правой, травмированной руки, и поудобнее перехватив серп, я шагнул навстречу волкам.

###

Я сидел, прислонившись спиной к скале. Ноги отнялись, я их не чувствовал, правая рука в принципе отсутствовала, в боку зияла рваная рана, которую я уже даже не пытался прижимать. Впрочем, даже если бы захотел, я бы не смог это сделать. Сил не осталось ровным счетом никаких.

Вокруг меня были разбросаны тела четырех последних пришедших за мной волков. То, что я смог убить их всех, было настоящим чудом, случившимся благодаря тому, что таинственная сила, отменившая мои усталость и боль, появлялась еще дважды.

Хотя нет. Она не отменяла их. Испытав ее воздействие на себе уже трижды, я смог понять это максимально отчетливо. Она будто говорила: «Тебе больно? Ну ты чего, это ведь не по-настоящему. Это просто шутка!» — и боль проходила, словно поверив в свою несерьезность.

Это было так странно, что я до сих пор не верил, что нечто подобное происходило со мной. Но вместе с тем я понимал четкие ограничения таинственной силы. Это «сведение к шутке» было не постоянным.

И теперь, когда все закончилось, и таинственная сила иссякла, на меня навалились все те боль и усталость, что я игнорировал до сих пор. Больно и трудно было просто моргать — вот насколько истощенным я себя чувствовал.

Что я там говорил? Месть тому, кто забросил нас в Центральную Пустыню? Тому, кто обладал властью и могуществом, по сравнению с которыми даже тот титан, что походя раздавил мою семью как букашек — это такая же букашка, просто чуть побольше?

Какая нелепая шутка.

Сознание мутнело, в глаза натекала тьма. Перед мысленным взором промелькивали картинки прошлого.

Перерождение в этом мире, в глухой деревеньке в семье каких-то забулдыг. Я не испытывал к своим вторым биологическим родителям ни грамма сыновних почтительности и тепла, ведь они попытались продать меня проходящему через деревню каравану ради пары бутылей.

Меня спас староста, отняв у этих нелюдей и приютив у себя. Через пару лет они умерли от белой горячки. А еще через восемь умер и староста, банально возраст.

Новый глава деревни меня не особо любил, и скорее всего я был бы выброшен на улицу, если бы не ее родители. Они, хорошо дружившие с прошлым старостой, приняли меня после его смерти и стали моими родителями. А их дочь в итоге стала моей невестой, а потом и женой.

На этом моя история заканчивалась. Я не стремился к величию или каким-то невероятным достижениям, не собирался никак использовать тот факт, что в детском теле скрыт взрослый разум. Я просто хотел мирной жизни, и я ее почти получил.

Если бы кому-то не захотелось развлечься.

Получалось, что вся эта жизнь, все двадцать лет данного мне второго шанса, просто испарились, исчезнув под пятой титана.

Кажется, вся моя жизнь — это сплошная шутка…

А меня теперь ждала бессмысленная, беззвестная, бесполезная смерть. Смерть тела, смерть разума, смерть сердца и любви, смерть мечтаний, надежд и чаяний.

Смерть…

Был ли я готов смириться? В первую минуту после их гибели я думал, что да. Думал, что, раз их нет, то и мне нет смысла тут оставаться.

Но с каждой пролитой каплей крови, с каждым убитым волком, во мне крепла жажда жизни. Не ради нее самой, нет. Ради исполнения задуманной мести.

Однако стоило быть реалистом. Мне было не выжить. Даже если меня не найдут другие твари, я погибну от кровопотери уже через несколько минут.

А ведь это было бы так невероятно. Также, как я обращал в ничто боль и усталость, отменить оторванную руку, сломанный позвоночник, пролитую кровь. Отменить смерть.

Все три раза, что меня осеняла таинственная сила, это происходило как-то само собой и я не мог повторить это осознанно. Но, возможно, после того, что произошло, вселенная услышит-таки мои молитвы?

Очень вряд ли, конечно. Но кто мешает попробовать?

Сознание угасало. Последний его огонек едва теплился, я уже с трудом осознавал самого себя, едва понимал, кто я и что происходит вокруг. Возможно, стоило смириться и просто позволить этому огоньку погаснуть. Мирно раствориться в Ничто.

Но вместо этого я заставил его вспыхнуть в последний раз, чтобы подумать одну-единственную последнюю мысль.

Быть может, смерть — это всего лишь шутка?

Глава 2

Свет ударил в глаза. Я резко подскочил, схватился за правую руку, ощупал ноги…

— Ох, ты не поверишь, какой ужас мне только что… — начал было я.

Но потом понял, что я лежу не в своей постели, а на жесткой, какой-то армейской койке, в крохотной каморке, напоминающей тюремную камеру, но со стенами из металла, а не из камня. В потолке что-то тускло светило за мутным стеклом. Дверь также была металлической, с маленьким иллюминатором на уровне человеческого лица.

Помимо койки в камере, да ведра для помоев в камере не было ровным счетом ничего, что было бы крайне неприятно, если бы меня сейчас заботили подобные вещи.

В моей голове крутились совершенно иные вопросы.

Где я? Как я сюда попал? Как я выжил? Почему я снова цел и невредим?

Мысли о том, что произошедшее с моей семьей и все последующее было просто ночным кошмаром, исчезли также быстро, как и появились. Подобное, как бы мне ни хотелось этого признавать, просто не могло быть сном.

А значит я правда остался один.

«Вернее, нас осталось двое! Ты ведь рад?!»

«Смерть всегда где-то рядом…»

От неожиданности я сел обратно на койку. Голоса в голове были чем-то новым и не особо желанным.

«Как будто у тебя был выбор! Впрочем, даже если бы он у тебя и правда был, ты бы все равно выбрал остаться со мной, я ведь прав? Нам будет так весело вместе!»

«Прими Смерть с улыбкой…»

Что? Выбор? В какой момент я сделал…

«О! О! О! Прочухал! Молодец, быстрый, быстрый! Все правильно! Я родился, когда ты счет свою жизнь лишь шуткой! Чем не идеальный паяц?!»

«Смерть пришла в ответ на гибель твою, всего, что было тобой, и всего, что было тебе дорого… восхитительная, завершенная смерть…»

А ну заткнитесь оба! Голова уже раскалывается…

Нужно осмотреться, понять, где я. А этих двоих пока что лучше было не замечать.

Стены, пол, потолок. Серый металл, ни единой трещинки, ни пятнышка. Идеально гладкий, словно отполированный. Такого не бывает в обычных домах. Ни окон, ни каких-либо полочек. Только эта койка и я. И дверь с иллюминатором.

Я встал с койки, босые ноги встретили леденящий холод пола. Я обошел камеру по периметру, стуча костяшками пальцев по стенам. Глухой, плотный звук. Ни пустот, ни слабых мест. Я даже заглянул под койку — абсолютно чисто, ни пылинки.

«Ищешь потайной ход? Может, постучим по полу азбукой Морзе? Или споем им песенку?»

«Тюрьма не предполагает гостеприимства».

Да уж, это была именно тюрьма. Или нечто очень похожее. Но как я сюда попал? Последнее, что я помнил… холод, сковывающий голову. А потом… свет. И вот я здесь.

Я прислушался. Сквозь толщу металла доносился ровный, низкочастотный гул. Едва уловимый, но постоянный. И еще… едва заметная, но отчетливая вибрация, исходившая от пола и передававшаяся мне через ступни. Мы не просто стояли на месте. Мы куда-то двигались.

Подойдя к двери, я встал на цыпочки и заглянул в иллюминатор. Снаружи — узкий, слабо освещенный коридор такой же металлической отделки. Пусто.

Что делать? Сидеть и ждать? Ждать чего?

Я сжал кулаки. Нет. Пассивность уже однажды привела меня к краю гибели. Я поднес кулак к двери и начал стучать. Сначала ритмично, настойчиво. Потом все сильнее, превращая стук в оглушительный грохот, который отдавался в костях.

— Эй! Кто-нибудь! — крикнул я, прильнув к холодной стали. — Откройте! Я требую объяснений!

Грохот моих кулаков, казалось, поглощался толщиной металла, но я не останавливался. Я колотил изо всех сил, пока костяшки не заныли, а в ушах не зазвенело.

«О, начинается веселье! Надеюсь, они оценят наш перформанс!»

Внезапно с другого стороны щелкнул тяжелый замок. Дверь рывком отворилась внутрь, и в проеме возникли двое.

Оба были одеты в одинаковую униформу темно-бардового цвета — практичную, без каких-либо знаков отличия. Один пошире в плечах, с квадратной челюстью и плоскими, ничего не выражающими глазами. Второй — постройнее, с колючим взглядом и тонкими, плотно сжатыми губами. Оба смотрели на меня так, будто я был надоедливым насекомым.

— Заткнись и не отсвечивай, — рявкнул коренастый. Его голос был грубым и не терпящим возражений, идеально сочетаясь с его внешностью.

Адреналин ударил в голову. Страха не было, только накопленная ярость и потребность наконец получить ответы.

— Где я? Что происходит? — мои слова прозвучали резко, но без истерики. Я стоял прямо, глядя ему в глаза. — Я имею право знать!

«Давай-давай, расскажи им о своих правах! Они обязаны предоставить тебе трехразовое питание, душ и по пятнадцать минут просмотра порно ежедневно. Тебе ведь хватит пятнадцати минут?»

Коренастый даже не шевельнулся. Он лишь бросил короткий взгляд на своего напарника. Тот сделал один шаг вперед. Быстрый, точный, без лишних движений. Его кулак врезался мне в солнечное сплетение.

Воздух с хрипом вырвался из моих легких. Острая, парализующая боль заставила меня сложиться пополам. Я рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух, который не хотел возвращаться. Мир поплыл перед глазами.

«Ой! А это было неожиданно! Надеюсь, у них в программе есть и поглаживания по головке!»

«Молчание — золото, которое не отнимут ударом».

Тень коренастого накрыла меня.

— Сказали — заткнись. В следующий раз будет хуже, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, спокойно и методично.

Они вышли назад, не удостоив меня больше ни взглядом, ни словом. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась.

Я лежал на полу, свернувшись калачом вокруг пылающего шара боли в животе, и пытался заставить легкие снова работать. Воздух со свистом входил и выходил, и каждый вдох отдавался свежей вспышкой огня в солнечном сплетении.

Постепенно спазм начал отпускать, сменяясь глубокой, ноющей ломотой. Я перекатился на спину, уставившись в бездушный металлический потолок.

ярость, что гнала меня к двери, вытекла вместе с выдохом, оставив после себя лишь тягучую, холодную пустоту. Драться с дверью бесполезно. Кричать — тем более. Эти двое явно не из тех, с кем можно договориться.

Тогда, может, попробовать договориться с другими двумя?

Они молчали, притихшие, будто наблюдая за моими неуклюжими попытками выжить. Но я чувствовал их присутствие — два инородных, но неотъемлемых пласта в собственном сознании. Если я заперт здесь с кем-то, то прежде всего — с ними.

Собрав волю в кулак, я медленно, с стоном поднялся и доплелся до койки. Пружины жалобно скрипнули под моим весом. Я сидел, обхватив голову руками, и пытался собрать мысли в кучу. С чего начать?

«Эй, — мысленно позвал я, чувствуя себя полным идиотом. — Вы тут?»

В голове что-то екнуло, словно переключилась шестеренка.

«Опа, а живой! Я уж думал, тот увалень тебе кишки через глотку вытряс. Зрелище было — ой, комичное! Хлюп-хлюп, буль-буль!»

Голос был таким же, как и раньше — насмешливым, визгливым, пронизанным неподдельным удовольствием от моего унижения.

«Заткнись, — резко оборвал я его. — Я не для твоих шуточек позвал. Кто ты?»

«А кто я? Я — душа компании! Я — тот, кто смеется последним, потому что все остальные уже сдохли! Я — клоун в цирке этого дерьмового мира, и ты мой главный номер! Я — дурак из дураков, который в конце концов обдуривает мудрейших из мудрецов! Я — Шут!»

Шут. От слова «шутка». Логично, черт возьми. Я перевел внутренний взгляд на другое присутствие, тяжелое и безмолвное, как глыба.

«А ты?»

Прошла долгая пауза. Казалось, сама пустота в моей голове обретала форму.

«Я — тишина после последнего вздоха. Я — тень, что длиннее любой жизни. Я — Смерть».

Меня передернуло. Не от страха, а от мрачной, завершенной точности этого определения.

«Прелестно, — с горькой усмешкой подумал я. — У меня в голове теперь живут арлекин и гробовщик. Меня, кстати, Яном звать».

«Ян? Серьезно? Какое-то короткое, несмешное имя. А фамилия у тебя не „Убейсебяобстену“? Отлично бы подошло!»

«Ой, да пошел ты, — огрызнулся я, испытывая жгучий стыд от того, что всерьез злюсь на собственный глюк. — Чем обзываться, лучше скажите, как мы сюда попали? Что это за место?»

«О, смотрите-ка, он думает, что мы тут гиды по окрестностям! Извини, Яша, но мы в той же лодке, что и ты. Точнее, в той же консервной банке. Я помню только то, что помнишь ты».

«Все, что помню я?»

«Ага. Все твои сопли, все твои вопли к небесам, всю эту мясорубку с волками… Ах, какая это была красивая мясорубка!»

Я нахмурился.

«Если ты помнишь только то, что знаю я, то откуда тогда знаешь, откуда вы сами взялись?»

«А вот это уже интересный вопрос!»

«Мы — ответ. Плата за отрицание неизбежного. Ты посмел усомниться в финальности боли. В реальности смерти. Ты объявил их… шуткой».

Воспоминание ударило с новой силой. Та последняя, отчаянная мысль, что пронеслась в угасающем сознании: «Быть может, смерть — это всего лишь шутка?»

Так вот оно что. Это не они пришли ко мне извне. Это я сам их породил. Собственным отчаянием, собственной искаженной волей к жизни.

Та сила, что трижды поднимала меня в бою с волками, заставляя боль отступить, оказалась не просто силой. Она была… личностью. Вернее, двумя.

«Значит, вы — это та самая сила? Та, что помогала мне в пустыне?»

«Бинго! Папина сила „Пошли вы все на хер, у меня еще остались шутки“! А мамина сила „ах какая красивая и поэтичная тут разруха“! Мы — твои папа и мама, Ян! Дай денег на новый серп!»

Я закрыл глаза, пытаясь осмыслить это. Они были не захватчиками, а частью меня. Самыми темными, искаженными и, будем честны, самыми сильными частями.

Они знали только то, что знал я, потому что черпали информацию из моего же сознания. Они были моим собственным безумием.

Внезапно дверь снова издала тот же щелчок и с шипением отъехала в сторону. Я инстинктивно вскочил с койки, приняв оборонительную позу, хотя это и вызвало свежую волну боли в животе.

В проеме снова стояли двое стражей. Ни слова не говоря, один из них, тот что пониже, резким движением швырнул в мою сторону небольшой бумажный сверток.

Сверток шлепнулся на пол у моих ног и я вздрогнул от неожиданности, хотя ждал чего-то подобного. Дверь так же бесшумно и быстро закрылась, оставив меня в напряженном одиночестве.

Я несколько секунд смотрел на этот тюк из грубой ткани, словно ожидая, что он взорвется или превратится в нечто чудовищное.

«Ну чего встал, как вкопанный? Распаковывай подарок! Может, там конфетка! Или новый друг! Или оторванная нога твоей любимой… а, нет, ее же размазало, прости, забыл!»

Я сжал кулаки, стараясь игнорировать голос в голове, но его слова отозвались болезненным спазмом где-то глубоко внутри. Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, я наклонился и поднял сверток.

Он был тяжеловатым и плотным на ощупь, словно набитый песком. Разворачивая узловатую веревку и грубую ткань, я почувствовал странный, сладковато-пресный запах, отдаленно напоминающий вареное мясо, но с химическим привкусом, как у старого консервного железа.

Внутри лежал брикет. Идеально ровный прямоугольник тусклого серо-коричневого цвета, с пористой, словно пемза, структурой. Он не выглядел съедобным. Он выглядел как строительный материал или образец породы для геолога.

«О, божечки, паек! На вид — дерьмо, на запах — дерьмо с примесью бензина. А на вкус, я уверен, просто объедение! Давай, Ян, не бойся, лучшего ужина тебе все равно не светит!»

Я сглотнул, ощущая, как голод, который я до этого игнорировал, скованный болью и адреналином, вдруг заявил о себе с новой силой. В животе засосало, слюны стало выделяться больше, чем хотелось бы при виде этого «лакомства». Что это было? Еда? Яд? Некий тест?

«Любая пища в конце концов становится прахом. Не все ли равно, какую форму этот прах примет изначально?»

Мысль Смерти была на удивление практичной, и я не мог не согласиться. Хуже уже не будет. Если они хотели меня убить, у них были способы куда проще и эффективнее.

Я отломил небольшой кусок от брикета. Он поддался с трудом, крошась в пальцах, оставляя на коже слегка масляный след.

Зажмурившись, я сунул его в рот. Жевать было почти бесполезно — кусок был твердым и волокнистым. Я просто размочил его слюной и с трудом проглотил, ощущая, как шершавый комок скребет по горлу. Вкус был таким же, как и запах — безликое мясо, смешанное с металлом и пылью.

«Фу, сука, ну и гадость! Ты точно хочешь это есть? Может, лучше посмотрим, не засунули ли нам в подарок еще и унитаз? А то как-то неудобно — принял пищу, а отходы некуда девать!»

Я стиснул зубы и съел еще кусок. И еще, методично, заставляя себя глотать эту мерзость.

Чувство голода понемногу утихало, сменяясь тяжестью в желудке, как после употребления глины. Я доел брикет до конца, вытер руки о штаны и с облегчением выдохнул, ожидая тошноты или резей.

Но вместо них пришло нечто иное. Сначала это было едва уловимое тепло где-то в глубине живота, почти под ложечкой.

Оно не было похоже на тепло от еды. Оно было… плотнее. Концентрированнее.

Затем тепло начало растекаться по телу, по жилам, и с каждой секундой оно менялось, превращаясь в некое подобие легкого, едва ощутимого электрического тока.

Это не было неприятно. Наоборот, тело вдруг воспряло. Усталость отступила, боль в солнечном сплетении притупилась до слабого фона.

«Вот это да! Съел говна — и зарядка пошла! Поздравляю, Ян, ты теперь как тот таракан, что жрет что попало и бегает быстрее всех! Чувствуешь, как по жилам разливается… э-э-э… эта херь?»

«От надежды до паники — один шаг. Но и от отчаяния до силы — тоже».

Я сидел на койке, прислушиваясь к новым ощущениям, и впервые за долгое время на моем лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Это была та самая сила. Та, что трижды спасала меня в пустыне, обращая боль в ничто.

Теперь я чувствовал ее не как нечто внешнее, а как часть себя. Маленький, но стабильный ручеек энергии, подпитывавший ту самую странную способность, что породила моих новых сожителей.

Способность, которая, как я теперь понимал, заключалась не в отмене боли, а в чем-то большем. В объявлении реальности… шуткой.

«О, а вот это уже интересно! Значит, теперь мы можем кушать и становиться сильнее? А что, если мы сожрем кого-нибудь? Например, того, кто принес этот сверток? Представляешь, каким сочным и полным сил он должен быть?»

Я резко встал, чтобы отогнать навязчивую мысль. Нет. Не в этом направлении я должен был думать. Не стоило слушать то, что говорил Шут, хотя, если быть честным, его мысли были и моими мыслями, просто озвученными с нескрываемым цинизмом.

Но нет. Сила должна была служить мне, а не наоборот. Я посмотрел на свои руки, сжал кулаки. Энергия пульсировала внутри, обещая возможности, о которых я раньше и не мечтал.

Но за все нужно платить. И цена этой силы уже была у меня в голове, и она болтала всякий вздор.

Я сидел на жесткой армейской койке, вжимаясь спиной в холодный металл стены, и прислушивался к тому странному, новому ощущению, что теплилось в глубине моего существа. Оно было слабым, едва отличимым от фонового гула усталого тела, но неоспоримо реальным, как щелочка под дверью в темной комнате.

В памяти, сквозь туман боли и потерь, медленно всплыли обрывки старых, полузабытых деревенских сказаний. Сказки, которые рассказывали у костра, чтобы пугать детей и давать смутную надежду старикам.

Легенды о мифической силе, что пробуждается в избранных, брошенных в горнило Центральной Пустыни. Силе, что способна творить чудеса и ломать судьбы. Силе, имя которой…

— Аркана, — прошептал я сам себе, и слово повисло в спертом воздухе камеры, тяжелое и значимое, как надгробный камень.

«Та-дам! Наконец-то дошло, наш мозгоклюй! Да, браток, это она, та самая вкусняшка, ради которой всех нас тут и перемалывают, как дешевый фарш».

Я сжал виски пальцами, пытаясь заглушить этот навязчивый голос. Но отрицать было бессмысленно.

Так вот что это было в пустыне. Не просто адреналин или слепая сила отчаяния. Это была та самая мифическая энергия, о которой я лишь слышал краем уха.

И она была настолько могучей, что буквально разорвала мое сознание, породив в нем целые личности. Шут и Смерть были не просто голосами — они были плотью от плоти этих двух Аркан, их воплощением и проклятием.

Мысль о мести, до этого туманная и почти похороненная под грузом отчаяния и физической боли, вдруг обрела твердую, неумолимую почву. Чтобы добраться до того, кто все это устроил, чтобы раздавить его, мне нужна была сила. Невероятная, превосходящая всякое понимание сила.

И вот она, прямо внутри меня. Сырая, необузданная, опасная, но реальная.

Глава 3

Игнорировать такое — значило бы подписать себе смертный приговор. Остаться пешкой. Я уже был ею, когда потерял все, что имел. Больше — никогда.

«Сила — это лишь инструмент. Молоток в руках ребенка ломает, в руках зодчего — созидает. Ты выбрал путь разрушителя. Что ж, и это достойная форма существования, ведущая ко мне».

«Я выбрал путь выживания, — возразил я мысленно, стиснув зубы. — А выживание в этом мире, похоже, требует умения ломать тех, кто хочет сломать тебя».

Я закрыл глаза, полностью отсекая внешний мир — тусклый свет из-за двери, скрип шагов где-то в коридоре, собственное тяжелое дыхание. Сосредоточился на том ручейке энергии, что все еще тек по жилам, подпитываясь от съеденного безвкусного брикета.

Он был тонким, его едва хватало, чтобы я мог его ощущать, как слабый ток. Мне нужно было научиться им управлять. Не ждать, пока отчаяние и ярость сами запустят его, а подчинить сознательно, сделать частью себя.

Сначала я просто пытался мысленно «ухватиться» за это ощущение. Представлял его в виде тонкой серебряной нити, бегущей внутри меня. Но оно было скользким, неуловимым, как ртуть. Чем сильнее я концентрировался, сжимая волю в кулак, тем больше оно ускользало, растворяясь в фоновом шуме тела и усталости.

«Эй, ты чего, как будто в задницу себе заглядываешь? Расслабь булки! Это же не мышца, которую можно накачать, тужась до посинения. Это… ну, как зуд в одном месте. Его же не почешешь с напряжением, тут нужен подход, чуйка, понимание момента!»

Я сдержал раздраженный вздох и сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь сознательно отпустить напряжение в плечах и челюстях. Этот идиот порой говорил мерзости, но не всегда был неправ.

Вместо того чтобы пытаться силой сжать или направить энергию, я просто… наблюдал за ней. Отмечал, как она медленно циркулирует по каким-то неведомым каналам, как ее поток слегка усиливается на вдохе и ослабевает на выдохе.

Прошли часы. Я не знал, день сейчас или ночь, время в этой металлической коробке текло иначе, измеряясь лишь биением сердца и медленным истощением.

Я уже почти смирился с очередной неудачей, как вдруг поймал себя на том, что не просто наблюдаю, а мысленно, почти неосознанно, «подталкиваю» крохотную, ничтожную порцию энергии вдоль правой руки.

Я не прилагал усилий, не пытался ее сжать. Это было похоже на легкое, почти невесомое мысленное пожелание, на шепот воли.

И оно сработало.

Энергия дрогнула и медленно, лениво, словно тяжелая, вязкая ртуть, сместилась на пару миллиметров в нужном направлении.

Это было ничтожно мало. Никакой вспышки силы, никаких видимых изменений в реальности, моя рука оставалась все такой же изможденной. Просто крохотное, но абсолютно отчетливое движение внутри меня, подчинившееся воле. Первая победа.

«Ух ты! Смотри-ка, он не совсем безнадежен! Малыш сделал свое первое па! Почти как я, когда впервые осознал, что могу послать всех куда подальше просто потому, что мне скучно!»

Но в тот же миг ручеек энергии, питавший меня от брикета, окончательно иссяк. Ощущение внутренней силы мгновенно испарилось, оставив после себя лишь привычную, земную усталость и тяжесть в костях. Успех был мимолетным, но он был. И этого пока было достаточно.

Временем здесь владел только мерный гул механизмов да собственная усталость. Я не мог сказать, сколько прошло — час, два, шесть — но щелчок открывающейся двери и новый сверток, шлепнувшийся на пол, стали единственными маркерами в этом безвременье. Процедура повторилась в точности: дверь открылась, брошенная порция, дверь закрылась. Ни слов, ни взглядов.

На этот раз я не медлил. Голод уже подступал, а вместе с ним — жажда почувствовать тот ручеек энергии снова. Я развернул брикет и принялся его методично, без всякого удовольствия, поглощать.

— Ну вот, — пробормотал я, — опять этот картонный вкус. Прямо праздник для языка.

«А ты что хотел, устрицы? Хлебай, что дают. Может, разжуем, как в том старом анекдоте про тюрьму и ложку?»

Я мысленно отмахнулся от него, сосредоточившись на еде. Тот же безвкусный, волокнистый комок, тот же химический привкус. Но теперь я ждал не просто сытости.

И она пришла. Тот же ручеек, чуть более полноводный на этот раз, побежал по моим жилам. Я тут же сел на койку, закрыл глаза и погрузился в себя. Теперь я знал, что ищу.

«Вот так, мальчик мой, кушай за папу, кушай за маму… Скоро у нас будет своя маленькая электростанция! Только давай без перебоев, а то я тут от скуки умру. Опять».

— Заткнись, — бросил я, стараясь сосредоточиться. — Мешаешь.

Но он не унимался, и мне пришлось приложить усилие, чтобы отсечь этот назойливый внутренний диалог.

Я снова начал с наблюдения, позволяя энергии течь своей дорогой, привыкая к ее ритму. Затем — легкое, почти невесомое мысленное подталкивание. На этот раз порция Арканы сдвинулась чуть охотнее, пройдя сантиметр, потом два.

Я вел ее вдоль руки, к кончикам пальцев, ощущая, как плоть под этим невесомым давлением слегка холодеет. Потом отпустил, и энергия медленно вернулась в общий поток.

Это был крошечный успех, но он зажег во мне азарт. Когда принесли третий брикет, я съел его и продолжил упражнения.

К четвертому брикету я не выдержал и, когда энергия иссякла, рухнул на койку без сил. Проснулся я от того, что пятый сверток прилетел мне в голову.

Однако теперь, после сна, я уже не чувствовал себя новичком. Ручеек превратился в устойчивый поток. Я вновь уселся, погрузился в себя и, не тратя времени на раскачку, направил поток Арканы по телу и на этот раз она, совершив почти полный цикл, добралась до головы.

Тут случилось нечто новое. Раньше энергия просто протекала сквозь ткани, как вода сквозь песок. Но когда поток достиг основания черепа, он не прошел дальше, а начал впитываться.

Не в мозг, а в саму структуру моего сознания, в тот самый центр, откуда исходили голоса моих альтер-эго. Я ощутил это как двери, распахивающиеся внутри меня.

«О, да! Ремонт в квартирке! Теперь с евроотделкой!»

«Врата открыты».

И в этот миг все изменилось. Я больше не чувствовал Аркану как нечто отдельное, текущее по мне. Я чувствовал ее… внутри. Она была в каждой клетке, в каждом нервном окончании. Она была мной.

«Да-да-да! Вот он, наш общий дом! Заходи, не стесняйся, места хватит всем! Теперь ты не просто Ян, ты — Ян с сюрпризом! Двухслойный, сука!»

«Принятие своей природы — первый шаг к овладению ею».

Я открыл глаза. Ничего вокруг не изменилось. Та же металлическая коробка, тот же гул. Но я изменился. Я поднял руку и, не прилагая никаких физических усилий, просто пожелал, чтобы крошечная искорка Арканы Шута проскочила между пальцами.

На кончиках пальцев воздух дрогнул, исказился, и я услышал тихий, похожий на хлопок, звук.

— Получилось! — не удержался я от улыбки.

«Еще бы! Теперь можно и пошутить как следует!»

Ощущение было подобно рождению нового органа чувств. Я сидел на койке, сжимая и разжимая кулак, и чувствовал, как энергия течет по венам.

«Ну вот, наконец-то добрался до игрушек! Давай, поиграемся, скучно же!»

— Да заткнись ты!

Я отмахнулся от навязчивого голоса, пытаясь сосредоточиться. И, изучив вместилище Арканы в своем разуме повнимательнее, я заметил странность.

Вместилище было не одно. Их было два.

Все встало на свои места. Два Альтер-эго, два вместилища. Значит, Шут и Смерть были порождены не одной силой, а двумя отдельными.

Сфокусировавшись на первом вместилище, от которого исходила отчетливая аура безумия и бесовщины, я попытался понять его природу. В пустыне он отменял боль и усталость, заставляя тело поверить, что они — ненастоящие.

Но как это работало? Я вызвал в памяти ту ярость, что клокотала во мне при виде стражей, это чистое, нефильтрованное желание сломать их.

«Давай, детка, почувствуй мощь! Не держи в себе, выплесни этот гнев, сделай из него конфетку! Ну, или вонючую бомбочку!»

— Да прекрати ты, мать твою! — рявкнул я, окончательно потеряв терпение.

В следующую секунду, следуя внезапному вдохновению, я мысленно ухватился за этот гнев, сжал его в комок, а затем, задействовав энергию Шута, как бы наложил на него ярлык — «шутка».

Эффект был мгновенным и оглушительным. Ярость попросту испарилась. Не притупилась, не отступила — ее не стало. На ее месте воцарилась ледяная, безразличная пустота. Это было… удобно. Страшно удобно.

«Эй, а где благодарность? Я же помог! Теперь ты холодная задница, а не плакса!»

«Заткнись», — мысленно бросил я ему, наслаждаясь непривычным спокойствием.

Но всему была цена. Спустя минуту, когда действие способности иссякло, гнев вернулся. И не просто вернулся — он врезался в меня десятикратной волной, сжимая горло, заставляя кровь стучать в висках.

Я едва сдержал рык, впиваясь пальцами в край койки. Это была расплата за временный обман своего Я.

«Каждый выбор имеет свою цену. Ты прикоснулся к иллюзии, теперь расплачиваесь реальностью».

Голос Смерти прозвучал веско и бесстрастно, и с этим нельзя было не согласиться. Решив продолжить эксперименты, я обратил внимание на фоновую ломоту в теле, накопившуюся после нескольких дней в скрюченном состоянии.

Снова призвав энергию Шута, я мысленно обозначил боль как «шутку». И она отступила, как по мановению волшебной палочки. Я выпрямился, чувствуя призрачную легкость.

Но когда эффект способности подошел к концу, боль вернулась с такими процентами, что я скрючился, застонав. Она горела огнем, куда более ярким, чем до этого.

«Ну что, весело? Как будто похмелье и похмельный синдром одновременно заскочили в гости! Красота!»

— Черт бы тебя побрал, — прошипел я про себя, потирая грудь.

Боль медленно отступала, оставляя после себя неприятное воспоминание. Но сам факт того, что теперь я мог использовать эту силу сознательно, поражал.

Что еще я мог «отсечь»?

После нескольких десятков неудачных попыток, на которые у меня банально не хватало энергии, я закрыл глаза и сосредоточился на слухе. Гул механизмов, собственное дыхание.

Я направил крошечную щепотку энергии Шута на свое слуховое восприятие, объявив его «шуткой». Звуки пропали. Полная, оглушительная тишина.

Но взамен мое обоняние обострилось до болезненной остроты. Я почувствовал запах собственного пота, металла, масла, едва уловимую затхлость от углов камеры — все это стало ярким и четким.

То же самое произошло со зрением и осязанием. Я будто бы стал супергероем.

«Забавно, не правда ли? Заглушишь одно, другое заговорит громче. Напоминает жизнь, только в миниатюре».

Вот только через несколько десятков секунд слух вернулся. И вернулся оглушительным ревом. Гул машин заглушал все, я зажмурился от боли в ушах, пытаясь отсечь этот давящий шквал. Дискомфорт был физическим, реальным.

«А теперь представь, если бы то же самое произошло, скажем, с твоим зрением посреди боя! Веселуха-то какая!»

«Это не веселуха, а смертельная ловушка», — подумал я, наконец-то начав восстанавливать контроль над дыханием.

Стало ясно. Способность Шута — это временное объявление чего-либо несерьезным, ненастоящим. Но реальность не терпит надругательства над собой.

Убрав что-то, потом ты получишь все с процентами. Убрав боль, получишь ее с лихвой потом. Убрав гнев, рискуешь взорваться от его возвращения. Убрав одно чувство, сделаешь другие поразительно острыми, но после его возвращения окажешься оглушен до рези в ушах.

Это была власть над иллюзией, но иллюзия была хрупкой и требовала ужасной платы.

Я сидел, переводя дыхание, приходя в себя после последнего «отходняка». Энергия Шута была опасной игрушкой, двусторонним лезвием.

«Опасной? Да ты что! Она же просто хочет повеселиться! А если по дороге ты сам себя на кусочки порвешь, так это же смешно!»

«Для тебя, может, и смешно», — с горькой усмешкой подумал я.

Затем мое внимание полностью переключилось на второе вместилище, принадлежащее Смерти.

Я сосредоточился, погружая свое сознание в него. Если аура Шута напоминала искрящийся, непоседливый огонь, то это было похоже на черную, неподвижную воду невероятной глубины.

Я пытался взаимодействовать с ней так же, как и с ее двойником — легким мысленным толчком, чистым намерением. Но ничего не происходило. Абсолютно ничего.

Вместилище не отзывалось на мои попытки установить с ним контакт, никак не реагировало на Аркану, которую я в него отправлял. Оно просто было — монументальное и безразличное.

«Ну и что ты хотел? Этой ледышке нужно не пожелать, а приказать. Или умереть рядом. А лучше и то, и другое сразу!»

— Молчи, — пробормотал я, чувствуя, как его голос отвлекает от и без того безнадежной задачи. — Я пытаюсь сконцентрироваться.

Я попробовал сильнее, сжав волю в кулак и пытаясь продавить свою волю во вместилище Смерти. В ответ ощутил лишь пустоту.

Мне не хватало не просто умения. Мне не хватало самой энергии, чтобы хотя бы пошевелить этот айсберг. Той крохи, что я получал из брикетов и щедро тратил на эксперименты с Шутом, было катастрофически мало.

«Чтобы призвать конец, нужна сила, способная его соткать. Ты же пока лишь ребенок, тыкающий палкой в океан».

— Понимаю, — вздохнул я, открывая глаза и глядя на холодную металлическую стену. — Слишком мал для такой ноши.

Становилось очевидным: способность Смерти была мне не по зубам. Она требовала колоссальных затрат энергии, которых у меня не было, и, вероятно, какого-то иного, более глубокого понимания, до которого я пока не дорос.

— Ладно, — пробормотал я вслух, окончательно отпуская бесплодные попытки. — Не время.

«Вот именно! Не время хмуриться и философствовать, время веселиться и выживать! Зачем тебе эта скучная морозная хрень, когда у тебя есть я? Я могу все, что угодно! Ну, почти. Зато весело! Смотри, смотри, что я могу!»

Внутренний голос Шута ликовал, и я чувствовал, как его энергия вибрирует от возбуждения, словно радуясь своей победе. Я не стал его останавливать, позволив этой странной радости наполнить меня.

В его словах была горькая правда: сейчас, в этой клетке, способность объявлять вещи «шуткой» была куда более полезной и применимой. Она давала тактическое преимущество, пусть и с ужасной расплатой.

А способность Смерти… пока что была лишь абстракцией, слишком тяжелым мечом, который я не мог поднять.

«Вот и славно! Теперь давай есть! Корми меня, папа голоден!»

Да-да. Что бы он ни говорил, я не собирался про Смерть забывать целиком.

Когда в следующий раз принесли брикет, я, концентрируясь, мысленно разделил поток входящей Арканы. Две трети я намеревался отдать Шуту и одну треть — Смерти.

«Да! Вот так, вот так! Чувствуешь, как я расту? Скоро мы устроим такое шоу, что они все обзавидуются!»

— Только бы не перегореть, — проворчал я, чувствуя, как голова начинает кружиться от напряжения. Мысленное распределение энергии было похоже на попытку писать двумя руками разные тексты одновременно.

«Мастерство рождается из повторения. Даже разделяя реку, можно научиться орошать два разных поля».

После нескольких болезненных попыток, когда энергия путалась и вырывалась из контроля, вызывая приступы тошноты, у меня наконец стало получаться. Я нашел своего рода ментальный ритм, позволяющий направлять потоки, не смешивая их.

«Да! Корми папу! Мы с тобой завоюем этот мир! Ну, или хотя бы устроим тут адский цирк! А этот булыжник пусть лежит и ждет своего часа. Может, когда-нибудь ты его достанешь, чтобы прикончить кого-нибудь скучного».

— Надеюсь, это не станет необходимостью, — сухо ответил я, ощущая, как резервуар Шута понемногу наполняется, становясь ярче и активнее, в то время как доля, уходящая Смерти, растворялась в ней без следа, как капля в океане.

Дни, если их можно было так назвать, текли в одном и том же ритме: щелчок двери, брикет, часы изнурительных тренировок и медитации, направленные на увеличение объема Арканы и оттачивание контроля над силой Шута, редкие и тревожные сны, полные кошмаров и воспоминаний.

Я учился точнее дозировать энергию, предугадывать силу «отходняка», пытался находить баланс между временным преимуществом и последующей расплатой.

«Эй, а давай попробуем сделать табуретку невесомой! Или свои ботинки! Представь их лица!»

— Нет, — категорично пресек я. — Мы тренируемся для выживания, а не для цирковых трюков.

«Одно не всегда исключает другое. Иногда самый нелепый трюк может стать оружием».

Я проигнорировал и это замечание, сосредоточившись на отработке базовых принципов. Резервуар Шута понемногу рос, наполняясь энергией, в то время как резервуар Смерти оставался почти пустым, поглощая свою треть без видимых изменений.

Но в один из таких циклов, все пошло не по плану. Дверь с привычным щелчком и шипением отъехала в сторону. Я уже приготовился увидеть летящий в мою сторону сверток, но его не было.

В проеме, как и всегда, стояли двое стражей. Один из них, тот что повыше, сделал шаг вперед. Его безличный голос прозвучал как приговор привычному существованию.

— Встать. Следовать за нами.

«О-хо-хо! Начинается! Готовь свои лучшие шутки, клоун, выходим на сцену!»

Глава 4

Я молча поднялся с койки, ощущая, как каждая мышца в теле напряглась до предела, а разум прояснился, словно ледяная вода омыла его изнутри. Приказ был отдан, и ослушание в этой ситуации грозило только болью и лишними проблемами.

Я вышел в проход, и за моей спиной с шипением захлопнулась дверь камеры. Двое стражей в одинаковой униформе без знаков различия немедленно встали по бокам от меня. Один из них коротко кивнул вперед, и мы двинулись по коридору.

Коридор оказался длинным, прямым и безликим, освещенным тусклыми светильниками, встроенными в металлический потолок. Стены, пол и потолок были выполнены из того же матового, холодного на ощупь сплава, что и стены моей камеры.

По обеим сторонам тянулись бесконечные ряды идентичных закругленных дверей. Воздух был насыщен низким вибрационным гулом, исходящим откуда-то из глубин корабля, и я уже начал воспринимать этот звук как неотъемлемый фон своего существования.

Вскоре я понял, что мы не одни в этом стальном чреве. Впереди и позади по коридору слышались другие шаги, металлический лязг открывающихся и закрывающихся дверей, сдержанные, лишенные эмоций голоса стражей.

Из некоторых камер выводили других людей. Я видел мужчин и женщин, одетых в такие же простые серые хлопковые робы, как и я. Их внешность поражала разнообразием: здесь были и коренастые, широкоплечие мужчины со шрамами на лице и руками, привыкшими к тяжелой работе, и худые, почти хрупкие на вид подростки с испуганными глазами, и седовласые старики с потухшим взглядом, полным молчаливой покорности судьбе. Всех их, как и меня, сопровождала пара безликих стражей.

«О, смотри-ка, какой зоопарк собрали! Тут тебе и медведи, и хомячки, и даже парочка дохлых котов! Интересно, кого первым съедят? Держу пари, на того лысого толстяка в конце очереди! У него такое вкусное, растерянное лицо. Свежая рыба!»

Я сжал челюсти, стараясь игнорировать навязчивый голос в голове. Его болтовня была не к месту, но он был прав в одном — это и правда напоминало сортировку скота.

Мы подошли к широкому проему, где коридор упирался в массивную лестницу, ведущую наверх. По ней непрерывным, упорядоченным потоком поднимались такие же группы заключенных со своими конвоирами.

Движение было организовано с бездушной эффективностью, без остановок и заминок. Когда подошла наша очередь, я ступил на ступени, ощущая, как вибрация корпуса становится под ногами чуть слабее.

Лестница вывела нас не в другой закрытый отсек, а на открытую галерею, огороженную по грудь прочным металлическим поручнем. И тут у меня перехватило дыхание. Судя по резко оборвавшимся шагам, приглушенным выдохам и восклицаниям позади, не только у меня.

Мы были снаружи. Высоко в небе. Невероятно, опасно высоко.

Галерея опоясывала гигантский корпус того, на чем мы находились. Это был корабль. Но не морской.

Он парил в воздухе, абсолютно неподвижный и безмолвный, как гора, оторвавшаяся от земли и застывшая в небесах. Корпус был темно-серым, лишенным каких-либо окон, украшений или опознавательных знаков, лишь ряды массивных заклепок и стыки толстых бронеплит нарушали его монолитную поверхность.

А внизу, под нами, раскинулся город. Не такой, как наша тихая деревня. Это был гигантский город из камня, с геометрически правильными улицами, высокими зданиями с острыми углами и сложными индустриальными сооружениями, уходящими к самому горизонту.

С этой головокружительной высоты люди на улицах казались бесцельно ползающими муравьями, а повозки — мелкими букашками. Корабль висел в нескольких сотнях метров над землей, и с его галереи открывался вид на весь этот немыслимый, чужой масштаб.

«Взгляд с высоты, с которой все живое кажется букашкой. Удобная перспектива для тех, кто возомнил себя богами».

Мы шли по галерее недолго, а затем снова нырнули внутрь через другой арочный проем, поднявшись по еще одной, более короткой лестнице. Наконец, мы вышли на простор.

Верхняя палуба корабля оказалась огромным, плоским пространством, залитым слепящим солнечным светом после тусклого искусственного освещения внутренних отсеков. Ветер, которого я совсем не чувствовал внутри, тут гулял свободно, с силой трепал волосы и тонкую ткань робы, заставляя меня невольно ежиться. Палуба была окружена тем же невысоким, но прочным ограждением, за которым зияла бездна и лежал город далеко внизу.

Стражники, методично и без единого лишнего слова, начали строить нас, вновь прибывших, в ровные шеренги. Меня поставили в последнюю шеренгу, в нескольких метрах от самого края палубы.

Со всех сторон из многочисленных выходов продолжали появляться новые группы людей. Их сгоняли в общую массу, выстраивая в грубые, но четкие прямоугольные формирования. Я медленно переводил взгляд по толпе. Нас уже было несколько сотен.

Мужчины, женщины, молодые, старые — все в одинаковых робах, все с одинаковой смесью страха, отрешения и тупой покорности в глазах. Мы стояли молчаливым стадом под пронзительным свистом ветра и под гулким, давящим молчанием самого гигантского корабля, нависшего над городом как карающий меч.

«Эй, а что, если сейчас подует сильный ветер и кто-то из наших хомячков перелетит через этот заборчик? Представляешь, какой визг будет? Лучшее шоу в городе!»

«Заткнись», — мысленно прошипел я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Эта мысль была слишком близка к той бездне, что зияла за поручнем.

Мы стояли на палубе, сбитые в тесные шеренги под пронзительным свистом ветра, и этот ветер казался единственным, что могло свободно двигаться в оцепеневшей толпе. Сотни людей, замерших в напряженном ожидании, были похожи на статую с тысячей голов.

Воздух гудел не только от работы скрытых механизмов корабля, но и от коллективного страха, который был почти осязаем, густой и липкий, как смола. Я чувствовал его вкус на языке — металлический и горький.

«Ну и зрелище, будто баранов на убой пригнали. Только тут отбор будут проводить, а не простой забой. Интересно, они мычат так же жалобно, если их ткнуть поглубже?»

Я с силой сжал веки, пытаясь вытереть из сознания этот навязчивый голос. Он всегда появлялся в самый неподходящий момент, словно дразнящий бес, сидящий на плече. Сейчас требовалась абсолютная концентрация, а не цирк в голове.

Внезапно над краем палубы, без всякого предупреждения, появилась фигура. Она не шла и не поднималась по трапу. Она просто перелетела через борт, плавно скользя по воздуху, будто невидимая сила несла ее.

Это был мужчина в струящейся алой мантии, развевающейся на ветру, словно крыло гигантской хищной птицы. Его лицо было худым, с высокими скулами и холодными, оценивающими глазами, которые обводили толпу с таким выражением, будто он смотрел на скот на рынке.

Он опустился на палубу в нескольких метрах от первого ряда, и его взгляд, тяжелый и пронизывающий, скользнул по нашим лицам, заставляя некоторых непроизвольно отшатнуться.

«О, смотри-ка, главный клоун прибыл! И в таком ярком одеянии! Наверное, боится, что его в этой серой массе не заметят. Или что его придурок-костюмер перепутает с сигнальным флажком. Хочешь, я с ним поговорю? Спрошу, не жарко ли ему в этом одеяле?»

— Замолчи! — прошипел я, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти. Сейчас было не время для его шуток. Один неверный шаг, одно неверное слово — и все могло закончиться очень плохо.

Он не представился. Он просто подошел к первому человеку в первом ряду, тому самому коренастому мужчине со шрамами, чье лицо теперь выражало животный ужас.

— Сумел ли ты почувствовать Аркану? — его голос был резким и громким, рассчитанным на то, чтобы его слышали все, каждый слог отчеканивался, как удар молота.

Мужчина растерянно помотал головой, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд.

— Н-нет, господин.

Алый маг с легкой гримасой брезгливости, будто отшатнувшись от чего-то неприятно пахнущего, махнул рукой. Двое стражей тут же вышли из строя, схватили неудачника под руки и потащили прочь, к одному из выходов с палубы. Тот даже не сопротивлялся, обреченно опустив голову, и его ноги волочились по металлическому настилу.

Он подошел к следующему?

— Сумел почувствовать Аркану?

— Да, господин.

— Начал ли наполнять свой Исток?

— Да, господин.

— Раскрыл ли контракт?

— Нет, господин.

По сигналу мужчины его тоже отвели в сторону, но оставили на палубе. А также стражник вложил ему в руку небольшой черный кругляшок.

Так начался методологичный обход. Человек в алой мантии двигался от одного заключенного к другому, задавая одну и ту же череду вопросов, без эмоций, без каких-либо вариаций.

Ответы варьировались. Кто-то, как и первый, не чувствовал ничего. Их уводили сразу. То же самое было с теми, кто ощутил энергию, но еще не научился подводить ее к вместилищу.

Некоторые робко сообщали, что чувствуют энергию и даже начали наполнять свой Исток — так он, видимо, называл внутренние резервуары. Но контракт — способность — им раскрыть не удалось.

Таких было большинство, около трети от общей массы. Их алый маг сносил в отдельную группу под присмотром стражей.

Я наблюдал, анализируя каждый жест, каждое слово. «Путь к разделению» — что это могло значить? Разделение Арканы? Или что-то иное, более фундаментальное?

Я мысленно проверил свою связь с Шутом и Смертью. Они были неотъемлемой частью меня, но я не чувствовал никакого «пути» к их отделению. Скорее наоборот, любая попытка мысленно отодвинуть их вызывала лишь насмешливый хохот Шута или леденящее безмолвие Смерти.

«Разделение — это иллюзия, рожденная страхом перед неизбежным концом одиночества».

«Что? Ты что вообще несешь?»

Наконец, его очередь дошла до меня. Холодные глаза уставились на меня, и я почувствовал, как по спине пробегает мурашек. Однако это был не страх. Это была его Аркана, проникшая в мое тело сквозь поры. Похоже, он не просто верил пленникам на слово.

— Сумел ли ты почувствовать Аркану?

— Да, — ответил я четко, глядя ему в глаза, стараясь не моргнуть.

— Начал ли наполнять свой Исток?

— Да.

— Раскрыл ли контракт? Если да, то в чем она заключается?

Я сделал микроскопическую паузу, ровно на один вдох. Раскрывать все карты перед этим человеком, чьи намерения были совершенно неизвестны, было бы верхней глупостью. Смерть останется моей тайной, козырем в рукаве, последним аргументом в случае настоящей опасности.

— Да, раскрыл, — сказал я, собрав волю в кулак, чтобы голос не дрогнул. — Я могу на короткое время объявлять что-либо… несуществующим. Например, боль или усталость. Но потом это возвращается с удвоенной силой.

«Вот так, скромно и со вкусом. Не забыл упомянуть про побочки, молодец! А то бы он сразу на тебя повеситься захотел, заказал бы себе вечного клоуна для личных развлечений. Хе-хе».

В глазах алого мага мелькнул интерес. Я не слышал всех ответов остальных пленников, но такого, как у меня, кажется, еще не было, хотя у остальных контракты повторялись.

— Обнаружил ли путь к разделению?

— Нет, — ответил я абсолютно искренне, и в этом не было никакой лжи. Я не обнаружил никакого пути, потому что не искал его.

Он кивнул, уже отводя взгляд, как будто я превратился в пустое место, и жестом, отточенным до автоматизма, подозвал одного из стражей.

Страж вручил мне небольшой холодный металлический жетон и показал, как его можно прицепить на рубаху. Он был белого цвета, матовый и гладкий, с числом «43» на одной из сторон. Я сжал его в кулаке, ощущая холод металла на ладони, и отступая на указанное место, куда сгоняли таких же, как я — тех, кто раскрыл способность, но не нашел «пути к разделению». Нас оказалось около пятнадцати процентов от общего числа.

Тем же немногим, кто ответил утвердительно на все его вопросы, мужчина раздавал красные жетоны. Тех, кто сумел найти тот самый «путь», было меньше пяти процентов. Они стояли с гордым, почти надменным видом, сжимая свои красные знаки отличия, словно уже стали владыками мира.

«Смотри-ка, элита копрофагов. Уже вообразили себя важными шишками. Дай им волю, они бы сейчас начали целовать друг другу туфли. А наш беленький жетончик такой скромный, неприметный. Как раз для того, чтобы незаметно подкрасться и всадить нож в спину, пока эти краснопопые красуются».

Мысль была мерзкой, но, к сожалению, Шут не просто изрыгал дерьмо. Как бы это ни было неприятно, он, будучи моим собственным отражением, говорил то, что я сам мог бы сказать или подумать, но просто стеснялся собственных темных мыслей и желаний.

Так что в его словах я без труда нашел свою, извращенную логику. В этом мире явно не ценились скромность и честность. Ценились сила и умение ее демонстрировать. Я сжал белый жетон так, что его края впились в ладонь.

Наконец, обход завершился. Тех, кого уводили первыми — не чувствующих Аркану и не открывших Исток, — оказалось почти половина. Они исчезли в недрах корабля, и их участь не вызывала зависти.

Остальные, с черными, белыми и красными жетонами, остались стоять на палубе, под холодным, безразличным взглядом человека в алой мантии, который теперь снова парил в воздухе, озирая свое стадо.

Сделав небольшую паузу, он резко, почти машинально, начал называть номера.

— Черные: тридцать седьмой, сто двенадцатый, двести четвертый, сто девяносто первый, двести сорок третий, — его голос резал воздух, не терпя возражений. — Белые: двадцать девятый, тридцать седьмой, восемьдесят первый. Красный третий. Выйти из строя и подойти ко мне.

Из рядов вышли девятеро человек. Они робко приблизились к нему и встали по его левую руку, явно не понимая, что происходит. Алый маг не удостоил их ни взглядом, ни объяснением.

«О, избранные! Или, может, наоборот, отбракованные? Интересно, их сейчас будут нахваливать или сбрасывать с этого утюга за борт? Хоть бы второе!»

Я сжал челюсти, стараясь игнорировать эту внутреннюю болтовню. Шут всегда появлялся в самый неподходящий момент.

Затем началось новое, еще более методичное распределение. Стражи, получив тихие приказы, начали перемешивать оставшуюся толпу, выдергивая людей и строя их в новые, меньшие группы. Процесс был быстрым и безэмоциональным. Вскоре на палубе образовалось девятнадцать малых групп, разделенных к тому же на три большие.

В трех больших группах было плюс-минус поровну людей. В малых группах разброс был выше, но так или иначе на каждую группу приходилось пять-десять, иногда побольше, людей.

Однако помимо этих групп была и еще одна. Моя.

Я был в своей группе один. Совершенно один.

Вспомнив ответы других, я не мог припомнить ни единого человека, кто бы упомянул что-то хотя бы отдаленно похожее на мою заявленную способность.

Никто не говорил об «отмене» или объявлении чего-либо «шуткой». А о чем-то, связанном со смертью, и речи не шло.

«Уникальность — это и преимущество, и величайшая уязвимость».

Я мысленно кивнул, соглашаясь с этим утверждением. В этом была своя правда — быть единственным в своем роде означало одновременно и силу, и опасное внимание.

«Эй, а может, мы тут самые крутые? Они как дешевые фокусники, а мы… мы настоящие артисты! Хотя пока что артист без труппы».

Я с трудом сдержал раздраженный вздох. Эта болтовня отвлекала в тот самый момент, когда нужно было анализировать происходящее.

В воздухе повисло напряжение, и я почувствовал на себе десятки любопытных взглядов.

Я стоял особняком, чувствуя на себе тяжелые взгляды сотен других пленников. Они сгрудились в тесные группы, но вокруг меня образовался небольшой вакуум — будто моя сущность излучала невидимый барьер. Человек в алой мантии, казалось, наслаждался этой паузой, этой всеобщей напряженной немотой, растягивая момент своего вердикта.

Наконец он заговорил, его голос, усиленный чем-то, буднично и четко разнесся по всей палубе, заглушая даже шум ветра.

— Для тех, кто еще не понял, где находится и что с ним происходит, внесу ясность. Я — Аларик из клана Вав. Я заключил контракт с Арканой Влюбленного и служу нашей великой цели.

Он жестом, широким и театральным, указал на девятерых человек, стоявших рядом с ним. Их позы выражали подобострастие и гордость одновременно.

— Эти также обрели милость Влюбленного. Их путь лежит со мной. Клан Вав входит в Альянс Сумерек. И те из вас, — его рука плавно указала на одну из больших групп, ту, что состояла из семи меньших отрядов, — чьи контракты связаны с Арканами Сумерек, останутся в этом городе. Он — один из оплотов нашего Альянса.

По толпе прошел сдержанный гул. В той группе люди переглядывались, некоторые с облегчением выдыхали, другие сжимали кулаки, их плечи расправлялись от уже, казалось, позабытой уверенности.

Его взгляд, холодный и безразличный, скользнул по двум другим крупным кластерам.

— Вы, с контрактами Тьмы, и вы, присягнувшие Свету, пока останетесь здесь. Вскоре за вами прибудут представители ваших новых Альянсов для передачи. Не беспокойтесь, о вас не забудут и мы вам ничего не сделаем. Это — одно из условий договора между Альянсами.

В этих группах реакция была смешанной. Кто-то мрачно кивал, кто-то с опаской оглядывал соседей по несчастью. Я видел, как пальцы одной женщины судорожно сжали подол ее рваной одежды.

«О, как мило! Всех разобрали по цветным коробочкам! А мы что, бракованные? Ничья игрушка? Куда нас денут? Надеюсь, не выкинут в мусор!»

Я стиснул зубы, пытаясь игнорировать пронзительный голос в голове, но его насмешливый тон отозвался эхом в моих собственных мыслях. Это было унизительно точное описание происходящего.

Затем его глаза, холодные и оценивающие, остановились на мне. В них я прочитал не интерес, а скорее легкую досаду, как от мелкой, но неизбежной помехи. Он вздохнул, коротко и устало, и этот звук, такой пренебрежительный, заставил тепло разлиться по моим щекам.

— А ты… Шут. — Он произнес это слово с легкой презрительной усмешкой, растягивая его, будто пробуя на вкус нечто неприятное. — Что ж, твоей Аркане тоже найдется свое применение. Можешь остаться здесь.

Слова повисли в воздухе. «Найдется свое применение». Какое? В качестве клоуна? Изгоя? Груши для битья?

Глава 5

Я чувствовал, как десятки взглядов впиваются в меня с новым любопытством — уже не страхом, а скорее брезгливым интересом. Кто-то в толпе коротко фыркнул. Другой прошептал что-то соседу, и тот уклонился от моего взгляда.

«Смерть всегда приходит за своим. Даже за клоуном».

Что же. Да. Именно так. Конец все равно всех уравняет. Посмотрим, кто останется в конце.

Аларик повернулся к своим избранникам, спиной ко мне и ко всей остальной массе отвергнутых. Он не сделал ни одного жеста, но воздух вокруг них сгустился, затрепетал, наполнившись едва слышным гудением.

Затем он, вместе со своей группой, плавно оторвался от палубы, они понеслись прочь от корабля, в сторону сверкающего города, оставляя меня и сотни других пленников стоять на палубе.

Стражи, до того замершие как изваяния, разом пришли в движение. Их действия были отточены до автоматизма и не оставляли места для дискуссий. Они грубо, но без излишней жестокости, начали загонять три большие группы — контрактников Тьмы и Света — обратно в зияющие проходы, ведущие в недра корабля. Никто не сопротивлялся. Все понимали, что это бессмысленно.

Группу же Сумерек стражи оставили на палубе. Мы простояли там еще примерно час, может, два, под пронизывающим ветром, пока корабль плавно спускался куда-то в город.

«Вот гостеприимство! Стоим, как идиоты, продуваемые насквозь. Может, перед тем как сдать нас с рук на руки, решили проветрить, а то в трюме, небось, запахли?»

Я хмыкнул. Это была неплохая шутка. Однако раздражение от постоянных комментариев Шута невозможно было смыть одной удачной хохмой.

«Заткнись», — мысленно бросил я в ответ, уже больше машинально.

Наконец появились новые стражи и жестами велели нам следовать за ними. Мы прошли по бесконечным лестницам и узким переходам сквозь весь корабль.

Вместо того чтобы вести нас к камерам, нас провели по широкому, наклонному трапу, который вел куда-то наружу.

Мои ноги ступили на твердую, шершавую поверхность. Мы оказались на огромной площадке, очевидно, на крыше какого-то колоссального здания. Краем глаза я успел отметить лишь гигантские очертания и огни города, теряющиеся в дымке внизу, но деталей разглядеть не удалось.

— Двигайтесь! Быстро! — раздалась команда, и нас погнали вперед, к массивным, неприветливым воротам, врезанным в основание какой-то надстройки на этой крыше.

Толпа вокруг меня зашевелилась, послышались приглушенные возгласы. Кто-то споткнулся, кто-то резко дернулся, испуганный окриком. Я чувствовал, как нарастает волна беспокойства, смешанная с усталостью. Люди, еще несколько минут назад стоявшие в оцепенении, теперь инстинктивно сбивались в более плотные группы, ища хоть какой-то защиты в численности.

«О, смотрите-ка, все такие бодренькие! Прямо стадо овец, которых гонят на стрижку. Интересно, они хоть понимают, куда их ведут?»

Я проигнорировал его замечание, хотя последний вопрос интересовал и меня самого, сосредоточившись на обстановке. Мы влились в темный проем, и нас встретили уже знакомые серые стены, но на этот раз это были не металлические корабельные переборки, а каменные, грубо оштукатуренные.

Коридоры здесь были шире, потолки выше, но дышали они тем же казенным холодом.

«Новые стены. Та же тюрьма».

Я в очередной раз мысленно кивнул, соглашаясь. Смерть, в отличие от Шута, говорил редко, но метко. Атмосфера здесь и вправду была тюремной, несмотря на кажущийся простор.

Наконец нас втолкнули в большое помещение. Барак. Огромный зал с высоким потолком, освещенный тусклыми светящимися шарами, вмурованными в стены.

Вдоль стен стояли в два яруса простые металлические койки с тонкими матрасами. В центре располагались длинные деревянные столы со скамьями. В дальнем конце я заметил несколько проходов, ведущих, судя по знакам на стенах, в туалеты и душевые.

Стражи, вытолкав последних из нашей колонны внутрь, отступили и встали у единственной двери, сложив руки на груди. Их безликие шлемы были направлены на нас. Дверь с грохотом захлопнулась, и щелчок массивного замка прозвучал как финальная точка в этом акте моей истории.

В тот же момент барометр общего настроения в бараке резко упал. Тишина взорвалась гулким гомоном. Люди заговорили все сразу — кто-то возмущенно кричал, кто-то растерянно спрашивал соседа, что происходит, кто-то просто ругался.

— Куда нас теперь? Что это за место? — доносилось справа от меня.

— Ничего не понимаю! Сказали, что мы будем силой в этих Сумерках? Придется драться? — вторил ему другой голос.

— Тише, вы, идиоты! Хотите, чтобы они вернулись? — шипела женщина, пытаясь унять самых громких.

Я стоял неподвижно, наблюдая за этим хаосом. Мои альтер-эго тоже не молчали.

«Ого, какая вечеринка! Все такие оживленные! Может, присоединимся? Я знаю пару классных шуток про тюремную жизнь!»

«Бесполезная суета. Суетиться в клетке — все равно что украшать саван. Исход предрешен».

«А ты у нас, оказывается, пессимист, — проворчал я про себя, отгоняя обоих. Мне нужно было оценить обстановку, а не слушать их перепалку. — Позже поболтаем».

Я медленно прошел вглубь зала, стараясь держаться подальше от самых шумных скоплений людей. Впрочем, голоса и обсуждения стихли довольно быстро. На смену необходимости высказаться пришло понимание необходимости заполучить нужное.

Первыми двинулись самые крупные и уверенные. Они без лишних слов начали захватывать койки у стен, в основном нижние, считая их более безопасными или комфортными.

Я не стал участвовать в этой первой волне, предпочитая оценить обстановку. Я выбрал себе верхнюю лежанку в углу, откуда был виден весь зал и единственная дверь. Стратегическая позиция.

«О, начинается! Борьба за место под солнцем, а точнее, под закопченным потолком! Смотри, вон тот здоровяк уже двух отшвырнул от выбранной коечки. Эх, сейчас будет весело!»

Веселье, впрочем, было недолгим. Вспыхнуло лишь несколько локальных конфликтов. Двое мужчин схватились из-за койки возле одной из колонн, обменялись парой сильных, но неумелых ударов.

Один из них, лысый и долговязый, получил в челюсть и отлетел, ударившись спиной о соседнюю кровать с таким грохотом, что несколько человек поблизости вздрогнули и отступили. Еще одна потасовка возникла у душевых — видимо, кто-то решил обозначить право первенства.

Но драки были вялыми, почти ритуальными. В них не было той ярости, что рвется наружу в желании убить.

Был лишь подсознательный, животный страх, выплеснувшийся в агрессию, но тут же натыкающийся на еще больший страх — перед стражами, перед этим местом, перед неопределенностью.

Спустя минуту-другую противники, тяжело дыша и обмениваясь злобными взглядами, расходились, не добившись ничего. И никто не использовать свою Аркану, хотя по идее тут собрались те, кто уже умел ее ощущать.

«Их ярость — лишь тень того всепоглощающего ужаса, что сковал их души. Жалкое зрелище».

С этим было трудно не согласиться. Эта демонстрация силы без настоящей воли была поистине жалкой.

Большинство же, включая меня, просто занимали свободные места, молча наблюдая за происходящим. Некоторые сбивались в мелкие группы, тихо перешептываясь, другие сидели в одиночестве, уставившись в пол.

Один парень, совсем юный, с трясущимися руками, пытался забраться на верхнюю койку напротив меня и с третьей попытки умудрился с грохотом уронить койку вместе с собой. Звук заставил нескольких нервных людей подпрыгнуть на месте, а из-под конструкции донеслось сдавленное ругательство.

Часы тянулись мучительно медленно. Я сидел на своей верхней койке, прислонившись спиной к прохладной каменной стене, и мысленно проверял свои резервуары Арканы.

За время в одиночной камере я успел накопить немало, но оставался вопрос, хватит ли этого. Потому что было очевидно, что просто так оставлять нас в тишине и бездействии не собирались.

«Эй, а может, подойти и отобрать что-нибудь у кого-нибудь? Выглядишь ты, конечно, как выжатый лимон, но я уверен, мы сможем! Ну пожааалуйста! Тут так скучно!»

Я просто игнорировал его, сосредоточившись на дыхании.

Примерно через три-четыре часа дверь снова открылась. Все замерли, повернув головы. Вошли трое стражей. Они несли большой металлический таз, доверху наполненный знакомыми серо-коричневыми обертками брикетов.

С глухим лязгом они поставили его на один из центральных столов, развернулись и вышли, не проронив ни слова. Замок снова щелкнул.

В воздухе повисло напряженное молчание, все смотрели на таз. Я быстро прикинул. Брикетов там было несколько сотен. Если в бараке около восьмидесяти человек, то на каждого приходилось по четыре-пять штук.

Раньше давали только по одному. Значило ли это, что нас теперь будут кормить не каждые несколько часов, а только раз в день? Или они увеличили дозировку для тех, кто уже точно почувствовал Аркану?

В любом случае, одного очевидного результата они добились со стопроцентной эффективностью.

На несколько томительных секунд в бараке воцарилась полная, оглушающая тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием десятков людей. Все взгляды, полные голода и отчаяния, были прикованы к тусклому металлическому тазу, стоявшему на грубом деревянном столе, как к священному алтарю.

Каждый человек в этом душном помещении, освещенном тусклым светом одиноких ламп, понимал простую и жестокую истину: эти серые, безвкусно пахнущие брикеты были не просто едой.

Они были топливом для силы, которая могла стать их единственным козырем, их пропуском из этой казенной клетки в нечто лучшее. И чем больше силы ты покажешь, тем больше внимания и, возможно, ресурсов получишь.

А потом тишину разорвал крик. Единый, животный, исходящий из десятков глоток одновременно. Хаос обрушился на центральную часть барака с силой прорвавшейся плотины. Десятки людей ринулись к тазу, сметая друг друга, сшибая скамьи с оглушительным грохотом.

Кулаки, локти, ноги — все пошло в ход. Я слышал глухой стук костяшек по челюстям, хриплые выдохи и резкие вскрики боли. Кто-то пытался схватить сразу несколько брикетов, кто-то — оттеснить других, чтобы забрать все. Воздух наполнился хриплыми воплями, отборной руганью, звуками ударов и тяжелого, учащенного дыхания.

«Вот это да! Наш персональный цирк с конями начался! Смотри, как они бьются за эти кусочки дерьма! А ну-ка, давай, врежь ему по башке, вот так! Ой, промахнулся! Ха-ха-ха!»

Я сжал челюсти, игнорируя навязчивый голос. Мое первое побуждение было ринуться в эту мясорубку. Жар мести, ради которой я должен был стать сильнее, пылал в моей груди, и эти брикеты были ступенькой к этому.

Но я заставил себя остаться на месте, втиснувшись в холодный угол между железным каркасом своей койки и шершавой бетонной стеной. Спешка сейчас была убийственна. В этой слепой сваре можно было получить стулом по затылку или сломать ребра, даже не добравшись до цели, превратившись просто в еще одно тело под ногами.

Вместо этого я стал наблюдать. Ведь, даже захватив много брикетов, съесть их все сразу невозможно. Я знал это не по наслышке: мало того, что энергия Арканы усваивалась постепенно, волнообразно, так еще и сами брикеты были очень жесткими и сухими.

Это означало, что все, что было добыто сверх немедленной потребности, еще можно будет отнять. Впесто этого я вглядывался в мельтешащую толпу. Я искал не просто самых сильных или агрессивных, чьи мускулы напрягались под грязной тканью роб. Я искал тех, кто использовал свою Аркану, чью силу нельзя было измерить лишь силой кулака.

Я начал мысленно раскладывать эту неорганизованную массу на категории, и постепенно картина прояснилась.

Первые три категории были очень отчетливо видны.

Телекинез — несколько человек использовали его, чтобы притягивать брикеты через головы дерущихся или отталкивать конкурентов. Я видел, как один худощавый парень с напряженным взглядом просто смотрел на лепешку, и та, вибрируя, скользила по воздуху прямо в его дрожащие руки, пока более сильные соперники пытались пробиться к тазу через толпу.

Энергетические барьеры — коренастый мужчина сумел создать полупрозрачный белесый щит, о который с глухим стуком разбивались кулаки нападавших на него. Он стоял, словно скала в бушующем море, спокойно собирая свою долю. Однако его лицо было сосредоточено, на лбу выступили капли пота от напряжения. Похоже, поддержание щита было непростым делом.

Исцеление — девушка, получившая случайный удар локтем в лицо. Она с гримасой боли на секунду приложила к обильно кровоточащему носу руку, а когда убрала, кровь уже остановилась, а фонарь под глазом стремительно посветлел, оставив лишь желтоватый след. Прямая, грубая сила, но невероятно полезная в этом аду.

«Ну, классика! Толкатели, щитники и целители! Скучно, братан, скучно до зевоты! Где же изюминка? Где креатив? Хоть бы один банан кому-нибудь в ухо запустили для разнообразия!»

Я сжал челюсть, пытаясь игнорировать комментарий и сосредоточиться на наблюдении. Четвертая категория была менее распространенной, но заметной для внимательного взгляда.

Контроль над своим телом. Один из заключенных, невысокий и на первый взгляд щуплый, двигался с невероятными грацией и скоростью, при том что его комплекция к такому явно не располагала.

Его удары были точными и резкими, он уворачивался от атак с минимальными движениями, буквально ускользая от кулаков, проносившихся в сантиметрах от его виска, экономя каждую каплю энергии. Он не был сильнее других — он был эффективнее, смертоноснее. Каждое его движение было выверено и служило четкой цели.

Пятая способность была еще тоньше, почти эфемерной. Ее проявлял тот лысый парень, которого я заметил в потасовке за койку, но я подметил и еще одного, постарше.

Они не просто предугадывали действия противников — они словно видели их на секунду вперед. Когда на лысого попытались налететь со спины, он просто шагнул в сторону, при том что физически не мог заметить этой атаки.

Тот, что постарше, и вовсе уклонялся от града ударов, просто слегка наклоняясь или смещаясь в сторону, будто знал, куда придется удар, еще до того, как противник его наносил. Это была не физическая скорость и не какой-то особый контроль над телом, а чистое, почти мистическое предвидение, пусть и ограниченное ближним боем и несколькими мгновениями.

«Предопределение — лишь тень, отбрасываемая неизбежным финалом».

Смерть был как всегда немного невпопад.

И, наконец, шестая категория. Самые странные и, возможно, самые интересные. Их было всего трое: два белых жетона и один красный, но они не вписывались ни в одну из предыдущих групп.

Со стороны казалось, что они не используют никаких способностей вообще. Они не летали, не светились, не били с невероятной силой. Но они всегда оказывались в нужном месте в нужное время.

Один из них, пытаясь пробиться к тазу, просто поскользнулся на разлитой кем-то воде и неуклюже упал, но его падающее тело опрокинуло двух дерущихся противников, которые, сами того не желая, расчистили ему путь к брикетам.

Другой, отступая от яростной атаки, споткнулся о ногу третьего человека, и тот, поскользнувшись, выронил из рук два брикета, которые первый на удивление ловко поймал на лету.

Их удары, казалось бы, неуклюжие и случайные, всегда находили слабые места — они попадали в глаз, по гортани, в солнечное сплетение, будто направлялись невидимой рукой.

Они не были самыми сильными или ловкими, но они постоянно выходили сухими из воды, их обходили стороной самые яростные атаки, а брикеты сами плыли к ним в руки, будто притягимые магнитом.

«Везунчики! Настоящие счастливчики! Вот бы мне такую фишку — просыпаться и находить бутылку вискаря под подушкой. Или чтобы начальник тюрьмы споткнулся о свой же шнурок и сам себя арестовал! Ха!»

Я мысленно отмахнулся от него, но его слова имели смысл. Это не было контролем над телом или предвидением. Это было нечто более фундаментальное, почти нарушающее законы реальности.

Это была удача.

Целенаправленное искажение вероятности в их пользу. Самая неуловимая и, если подумать, потенциально самая мощная из всех виденных мною здесь способностей.

Если телекинез можно было увидеть, а удар — почувствовать, то как бороться с тем, что сама вселенная встает на твою сторону?

Постепенно хаос в центре барака утихал, сменяясь тяжелым, прерывистым дыханием, приглушенными стонами и густым, почти осязаемым воздухом, в котором смешались запах пота, пыли, крови и чуть-чуть рвоты.

Я уже слез с койки и теперь стоял, втиснувшись спиной в холодный угол. И я был не единственным, кто предпочел наблюдать.

В разных углах зала, на верхних ярусах коек, застыло еще несколько фигур. Они так же, как и я, не бросились в первоначальную бойню, предпочитая оценить ситуацию, изучить игроков, прежде чем сделать свой ход.

Но мои мысли о них ограничились лишь краткой констатацией факта, холодной меткой в каталоге выживания. Они не представляли для меня интереса в данный момент; их мотивы и расчеты были их личным делом, ровно до того часа, когда их пути пересекутся с моими.

«Смотри-ка, умники нашлись! Сидят, жучи такие, ждут, пока все перебьют друг друга, а потом за добывой придут? Только нам можно быть такими жуками! А ну-ка, ну-ка, давайте, в общую свалку, шагом-марш! Или посмотрим, кто кого переждет? Веселуха же!»

Я сжал челюсти, ощущая, как напрягаются мышцы на скулах. Этот голос был неуместен, он мешал концентрации, но игнорировать его было бесполезно. Он был частью меня, как незаживающая рана. Я вернул фокус на зал.

Картина, которая предстала передо мной, была красноречивой и безжалостной. Около тридцати человек лежали на грязном полу неподвижно или тихо хрипели, держась за сломанные ребра, вывихнутые конечности или рассеченные головы.

Медная лужа крови медленно растекалась от тела одного из них, впитываясь в щели между плитами пола. Они выбыли из игры, по крайней мере, на ближайшее время. Из оставшихся пятидесяти с лишним человек больше половины выглядели совершенно измотанными, опустошенными до самого дна.

Они сидели на корточках, прислонились к стенам, их руки мелко дрожали, а взгляды были пустыми, устремленными в никуда. Они выложились в этой бессмысленной драке и теперь представляли собой минимальную, почти призрачную угрозу, просто теплые тела, занимающие место.

Но была и другая группа. Те, кто держался уверенно, словно стальные прутья, чье дыхание было достаточно ровным, а глаза горели не истеричным огнем, а холодным, расчетливым триумфом. В их сжатых кулаках были горсти тех самых серых, невзрачных брикетов.

И почти все они были обладателями красных жетонов, ярких пятен на их грубой одежде. Именно они, судя по всему, забрали себе больше половины всех брикетов из того ржавого таза.

Их способности, будь то барьеры, телекинез, предвидение или та самая, избирательная удача, дали им решающее преимущество в первом акте этого цирка. Они не просто выиграли эту битву — они доминировали, и теперь их позы, их взгляды, сканирующие зал, говорили об этом громче любых слов.

«Пирамида выстроилась быстро. В ее основании — немощь и отчаяние. На вершине — те, кто сумел обратить хаос в свою пользу. Вечный порядок вещей».

Я кивнул. Это был не хаос, это была структура, жесткая иерархия, проступившая сквозь кровь и грязь за считанные минуты. И мое место в ней пока что было где-то в тени, между основанием и вершиной, в пространстве для тех, кто предпочел выждать.

Впрочем, пожалуй, смысла больше тянуть уже не было. Нужно было действовать.

Глава 6

Красные жетоны — это пока что не моя добыча. Каждый из их владельцев дышал уверенностью и силой. К тому же некоторые из них уже успели объединиться в небольшие группы, и между ними возникла та самая шаткая, но реальная связь, рожденная в совместной драке.

Напади я на одного — и остальные красные сплотятся против общего врага, против чужака не из их фракции.

Но эти проклятые брикеты, эти кирпичики из спрессованной энергии, были мне нужны позарез. Без них вся моя клятва мести так и осталась бы просто горькой фантазией, шепотом безумца в пустоте. Но цель нужно было выбирать аккуратно.

Слабые и измотанные, те, кто уже лежал или сидел в лужах собственного пота, отдуваясь после драки, казались легкой добычей. Но нападение на них мгновенно маркировало бы меня как падальщика, хищника самого низкого разряда, воющего на задворках.

Это вызвало бы презрение, а презрение — опасная штука. Оно порождает неосторожность, но так же легко сплачивает толпу против того, кого презирают. И кроме того, отнятое у слабака не будет столь же ценным в глазах наших невидимых надзирателей. А в том, что за нами наблюдали, я был уверен.

Мой взгляд, холодный и методичный, скользнул по тем, кто, как и я, оставался в тени, в стороне от основной свалки.

«Умники», как их назвал Шут.

Они выжидали, считая, вероятно, что их интеллект даст им фору. Но их хитрость была пассивной. Они не растратили силы в драке, но и не разогрели в себе боевой азарт, не вдохнули этот пьянящий газ конфликта.

Они были физически свежи, но психологически — мягки и не готовы к немедленной, жестокой схватке. И что самое главное — они были так же одиноки, как и я. На них не распространялась та самая шаткая солидарность стаи, что связывала некоторых красных жетонов.

«Вот именно! Давай, набей морду этому заумному тихушнику! Размажь его самодовольную рожу по стене! Покажи всем этим быдланам, что ты не просто шестерка с белым жетоном! Сделай из него посмешище!»

Голос Шута прозвучал в голове как удар хлыста, подстегивая, вышибая последние сомнения. Я мысленно усмехнулся его грубости, но с его оценкой ситуации был согласен. Да, это был верный путь.

Я сконцентрировался на своем внутреннем резервуаре, Истоке, как называл его Аларик. Я мысленно ухватился за легкую дрожь в ногах от долгого стояния, за фоновую, ноющую усталость в мышцах спины, за общее утомление от недосыпа, стресса и неопределенности. И наложил на эти ощущения простой и ясный ярлык — «шутка».

Привычное ощущение пустоты и неестественной легкости волной хлынуло в мышцы. Усталость испарилась, как будто ее и не было. Мое тело стало послушным, легким инструментом, готовым к действию без малейших сигналов протеста.

Я больше не думал, не анализировал. Я просто действовал.

Резкий толчок ногой от стены отбросил меня вперед, как распрямляющуюся пружину. Я не побежал, я совершил несколько резких, длинных, почти падающих шагов-выпадов, всей своей массой целясь в ближайшего из наблюдателей — мужчину лет тридцати. Его внимательный, вычисляющий взгляд был устремлен на группу красных жетонов.

Мой кулак, который должен был врезаться ему в висок, прошелся по пустоте. Он уклонился с минимальным, почти изящным движением головы, которого было достаточно, чтобы уйти от траектории удара.

В его глазах повернувшихся ко мне, не было ни страха, ни злости, лишь холодная, безразличная концентрация, будто он решал сложную, но скучную математическую задачу. Он не просто уворачивался — он читал меня, знал, куда я буду бить, еще до того, как мое мускульное напряжение перешло в движение.

Предвидение. Одна из тех тонких, раздражающих способностей. Но я уже видел ее ограничения. Она не делала его быстрее, не придавала его мышцам дополнительной силы.

Она лишь давала ему информацию, чистые данные. А против грубой, неотразимой силы, обрушенной с неожиданного угла, одной информации всегда мало.

«Ой, промазал! Ну ничего, сейчас мы этого шахматиста быстренько переиграем в блиц! Смотри, как он глазки-то округлил!»

Я не стал тратить время и силы на новый замах, на корректировку стойки. Вместо этого я всей массой своего тела, усиленного той иллюзорной легкостью, что дарила сила Шута, рванулся вперед, как живой таран.

Я не целился кулаком, я целился всем собой, плечом, грудью, бедром. Он предвидел этот бросок, его тело уже начало движение, попытку отпрыгнуть в сторону. Но его собственные ноги, лишенные сверхъестественной скорости и мощи, стали его главным слабым местом.

Я врезался в него с глухим стуком, сбив с ног. Мы оба грохнулись на каменный пол, но я был сверху, придавив его.

Его предвидение теперь было почти бесполезно в этой грубой, животной схватке на земле, где расстояния измерялись сантиметрами, а время — долями секунды. Он, наверное, видел замысел моего следующего движения, траекторию, по которой полетят мои удары, но у него просто не было физической возможности парировать их, не хватало резвости мышц.

Два коротких, хлестких, как удар бича, удара кулаком в челюсть, и его тело резко обмякло, сознание покинуло его. Быстро. Эффективно. Без лишнего шума.

Эффект способности Шута еще не иссяк, и я не чувствовал ни усталости от броска, ни боли в костяшках от контакта с его черепом. Я вскочил на ноги, оттолкнувшись от его инертного тела, и мой взгляд сразу же нашел следующую цель — другого наблюдателя, того, что стоял подальше, у стены.

Парень с острым, колючим взглядом, который теперь был прикован ко мне с смесью ужаса и ярости. Он резко поднял руку, пальцы сжались в жесткую ладонь.

Тяжелый деревянный стул с оглушительным грохотом сорвался с места и полетел в меня со стороны, вращаясь в пустоте. Телекинез.

Я не пытался уворачиваться — на сложный маневр просто не было времени, способность Шута была не вечной. Я просто поднял согнутые в локтях руки, прикрыв голову и шею, и принял удар на себя, на напряженное плечо и кость предплечья.

Древесина треснула с оглушительным, сухим звуком, разлетаясь на щепки. Боль, которая должна была быть адской, пронзающей и выводящей из строя, моя сила просто объявила «шуткой». Я лишь ощутил глухой, мощный толчок, отбросивший меня на шаг назад, и легкое онемение в руке.

Второй стул пролетел мимо, врезавшись в стену. И он не успел поднять и метнуть третий.

Я уже был рядом, переступая через обломки первого стула, которые хрустели под подошвами моих ботинок. Его глаза расширились от чистой животной паники, зрачки стали крошечными точками.

Он отступал, пятками задевая неровности пола, его вытянутые руки дрожали от концентрации, но телекинез, судя по всему, требовал фокуса и спокойствия, которых ему теперь катастрофически не хватало.

Я врезался в него, как и в первого, пригвоздив его спиной к холодной каменной стене. Воздух с силой, со свистом вырвался из его легких.

Прежде чем он успел опомниться или снова собрать волю для атаки, я коротко, без замаха, дернул головой вперед, и мой лоб встретился с переносицей парня с отвратительным хрустом ломающихся хрящей.

Его тело затрепетало, вздрогнуло и повисло на мне, прежде чем бесформенной массой соскользнуть на пол, оставляя на камне кровавый след. Еще один вышел из игры.

Эффект от отмены усталости уже начал рассеиваться, и я ощутил, как по спине разливается знакомая тяжесть, словно на меня надели невидимый свинцовый плащ. В мышцах плеч и рук загорались первые искры настоящей боли, предвещая скорый и мучительный «отходняк».

Но Аркана еще оставалась, хотя ее теперь стоило тратить экономнее. Хорошо было одно: я добился изначальной цели, и это были не брикеты, а устрашение противника.

В бараке, где на ногах оставалось несколько десятков человек, одолеть всех было невозможно. Однако своей стремительной атакой, жестокостью, хладнокровием, которые уже обратили на себя внимание многих, я обеспечивал себе хотя бы временную непрекосновенность.

Когда я добуду брикеты, за ними просто побоятся приходить. Вот только брикеты еще нужно было добыть.

Мой взгляд скользнул по залу, выхватывая следующую цель — теперь уже одного из тех, кто участвовал в общей драке и сумел удержать в руках пару брикетов.

Он был заметно крупнее меня, и прямая атака сейчас, когда моя временная сила таяла на глазах, выглядела бессмысленной и опасной. Нужен был иной подход.

Я закрыл глаза на секунду, пытаясь отрешиться от нарастающего гула в ушах и сосредоточиться на внутренних ощущениях. Из всех пяти чувств вкус был наименее важен, его отмена стоила меньше всего Арканы, а последующее обострение — не таким изнурительным, как с слухом или зрением, которые были жизненно важны для ориентации в пространстве.

Я мысленно коснулся Истока Шута и набросил на свое восприятие вкуса тот же самый, уже знакомый ярлык — «шутка». Ощущение было странным и не сразу поддавалось описанию. Это было не онемение языка, нет.

Скорее, сама возможность ощущать вкус внезапно исчезла, оставив после себя пустоту, будто у меня во рту внезапно отключили целое измерение. В ту же секунду мир вокруг стал ярче, в ушах отчетливее зазвучало дыхание избранной мной жертвы, а нос уловил мельчайшие, ранее недоступные оттенки запахов барака.

«Дай этому бедолаге понюхать, что с ним сейчас случится!»

Голос Шута прозвучал в голове настойчиво и громко, заставляя меня на мгновение моргнуть. Эта болтовня была неуместной, но я, кажется, начинал привыкать. Отбросил раздражение, превратив его в концентрацию. Сейчас не время спорить с голосами в собственной голове.

Я не стал бить. Вместо этого я рванулся вперед коротким, резким броском, направленным не на самого человека, а на его руку, сжимавшую серо-коричневый прямоугольник.

Мои пальцы впились в шершавую поверхность брикета, и я рванул его на себя со всей силой, на которую еще был способен. Владелец, ошеломленный внезапностью и яростью атаки, инстинктивно дернул в ответ, пытаясь сохранить добычу. Раздался сухой, жесткий, почти костяной хруст — брикет не разорвался, а сломался примерно пополам, рассыпая мелкие крошки.

В теле еще оставались крохи силы Шута, боль не вступила в свои права окончательно. Этого должно было быть достаточно. Собравшись с силами, я сунул свою половину брикета, вместе с грубой, въевшейся в пальцы пылью бумажной оберткой, в рот и изо всех сил сглотнул, почти не жуя. Сухой ком встал в горле неподвижным камнем.

«Путь к силе вымощен такими вот малыми жертвами. Или большими, в зависимости от перспективы».

Сухой, шершавый, угловатый комок с силой протолкнулся вниз по пищеводу, царапая и раздирая нежную слизистую на своем пути. Я почувствовал, как что-то рвется и трещит у меня внутри, в самом горле.

Я закашлялся, давясь, слезы выступили на глазах и потекли по грязным щекам. Дыхание перехватило. Но через боль и спазмы, с еще одним судорожным, отчаянным глотком, комок прошел.

Он упал в пустой, сжавшийся в ожидании желудок, где тут же начал растворяться. Почти сразу, подчиняясь моей воле, энергия потекла в Исток.

Ее было не то, чтобы много, но достаточно, чтобы вкупе с остатками ее хватило. Я мысленно вцепился в подступающую волну усталости и боли от разодранного горла и, не думая о последствиях, снова объявил их шуткой.

Тело вновь наполнилось призрачной легкостью, мускулы перестали гореть огнем, и я рванулся к следующей цели — еще одному из наблюдателей, стоявшему у стены, чья поза выражала туповатое любопытство.

Этот был готов, в отличие от своего товарища. Едва я сделал первый шаг, перед ним вспыхнул полупрозрачный щит.

Мои костяшки с глухим, костяным стуком ударились о барьер, отбросивший меня назад с такой силой, что я едва удержался на ногах. Я почувствовал онемение во всей руке, будто по локтю сунул ее в ледяную воду.

Щитник смотрел на меня из-за своей защиты с холодной, безразличной уверенностью, его глаза были пусты, как у карточного игрока, знающего, что у него на руках козырный туз.

В тот же миг я услышал хриплые крики сзади.

— Держи его! Выродку тут не место!

Это был тот, у кого я отобрал половину брикета, его лицо было пунцовым от ярости, а в глазах плясали чертики мщения.

С ним еще двое, такие же злые, шли на меня. Я оказался в ловушке, зажатый между непробиваемым щитом и тремя нападающими, чьи намерения не оставляли сомнений.

Паника, острая и липкая, попыталась сжать мое горло, посылая в мозг примитивные сигналы бежать или сжаться в комок. Но во множестве экспериментов, что я провел в одиночной камере корабля, я нашел подходящее лекарство.

Я снова нырнул в Исток Шута. На сей раз я нашел внутри себя не боль, а эту горячку боя, этот первобытный страх и ярость, что кипела в этих криках и в моей собственной груди. И объявил их шуткой. Нелепой, глупой шуткой.

Эмоции исчезли, словно их и не было. Снова воцарилась ледяная, кристально чистая пустота. Я смотрел на щит передо мной и на людей сзади не как на угрозу, а как на тактическую задачу, набор переменных.

Вот только сейчас мне была нужна не тактика, а напор. Тут же, не дав этому состоянию закрепиться и потратить драгоценную Аркану, я отпустил его. Мысленно щелкнул выключателем, и мир обрушился на меня обратно.

«Игра с собственным разумом — самая опасная из игр. Но и самая результативная».

Вернувшиеся эмоции ударили в меня десятикратной волной. Гнев, ярость, злоба — все это обрушилось с такой силой, что у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.

Но теперь это была моя ярость. Моя горячка боя. Она не парализовала, а заряжала, заставляя кровь гореть огнем, а пальцы сжиматься в кулаки. Даже без отмены боли я бы сейчас мог двигаться на пределе возможностей на чистом адреналине.

Я ощетинился, развернувшись к трем нападающим, готовый встретить их не холодным расчетом, а всей накопленной ненавистью, что копилась во мне с того дня, когда мир под ногами титана перестал существовать. Они были просто первыми, на ком я мог ее выместить.

— Ну что, голодные? — просипел я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Пришли за своим пайком?

Первый замахнулся на меня грубым кулаком, нанося прямой удар в голову. Я даже не попытался уклониться. Его кулак с глухим щелчком встретился с моим лбом. Это было больно, но не для меня.

Я лишь почувствовал глухой толчок, от которого голова чуть откинулась назад. В ответ моя рука, движимая инстинктом, вцепилась в его все еще сжатый кулак, и я с силой, которой не должно было быть в моем истощенном теле, резко провернул его запястье против естественного изгиба.

Кость хрустнула с отвратительной, влажной четкостью, и его пронзительный, животный крик наполнил воздух, заглушив на мгновение все остальные звуки.

Второй, ловкий и вертлявый, попытался схватить меня сзади, обхватив руками за торс. Я резко отшатнулся назад, врезавшись в него всей спиной, и почувствовал, как он потерял равновесие.

Не давая ему опомниться, я резко двинул локтем назад, вогнав его в мягкую ткань живота. Он издал короткий, прерывистый хрип, и его хватка ослабла.

Третий, тот самый, у кого я отобрал брикет, с диким, истеричным воплем бросился на меня. Я поймал его бьющую руку и с силой, не соизмеряя ее, дернул вниз.

Его свободная рука вцепилась мне в волосы, дергая их с яростью. Я повторил жест, но, хотя пальцы прочно сомкнулись на чем-то, это были не волосы. Однако я не стал разбираться и все равно изо всех сил дернул, проворачивая пальцы.

В моей руке оказалось что-то теплое, мокрое и упругое. Я с отвращением отшвырнул окровавленный клочок плоти — его ухо, бледное и безжизненное на грязном полу.

«Вот это да! Красота! Ха-ха-ха!»

Я мысленно отмахнулся от Шута, как от назойливой мухи, но в углу рта сам собой дрогнул какой-то нерв, вытягивая губы в подобие улыбки. Было в этом диком, жестоком абсурде свое удовольствие.

Со стороны послышались шокированные возгласы, чей-то сдавленный стон, кто-то явно блеванул, и кислый запах рвоты смешался с запахом пота и крови. Но у меня не было ни секунды, чтобы предаться их реакции.

Внезапно сбоку, из самого края поля моего зрения, прилетел тяжелый деревянный стул. Его спинка с размаху, со всей дури, врезалась мне в затылок. Мир на миг погас, поплыл черными и белыми пятнами, в ушах зазвенело.

Я едва устоял на ногах, ощущая, как последние остатки иллюзорной силы покидают меня, а настоящая, оглушающая, тошнотворная боль уже подбирается к границам сознания, готовая обрушиться и смыть его.

Я судорожно, с отчаянием тонущего, нырнул в себя, в едва теплящийся, почти иссякший ручеек Арканы, и в последний раз, с силой обреченного, набросил знакомый ярлык на эту новую, раскалывающую череп боль. «Шутка».

Давящая тяжесть и тошнота отступили, сменившись знакомой, чистой пустотой. Я шатнулся, едва не падая, развернулся на дрожащих ногах и увидел того, кто ударил — долговязого парня с перекошенным от злобы и страха лицом. Он уже заносил стул для второго удара.

Я не дал ему этого сделать. Мой кулак, не быстрый, но точный, встретил его лицо на полпути. Удар был не таким сильным, каким мог бы быть в иной ситуации, но он пришелся точно в переносицу.

Я почувствовал, как под костяшками пальцев проваливается хрящ. Он издал короткий всхлип и рухнул на пол как подкошенный, зажимая окровавленное лицо руками.

«Насилие — последнее прибежище некомпетентных. Но и единственный язык, понятный дикарю».

Дыша с хрипом, как загнанный зверь, я опустился на колени рядом с телами поверженных. Игнорируя боль в суставах и подкашивающую слабость, я начал быстро, методично и безжалостно обыскивать их.

Я шарил по карманам их роб, залезал за пояс, разжимал сжатые кулаки. Мои пальцы нащупали знакомые твердые брусочки. Девять брикетов. Девять кусков безвкусного, но жизненно важного топлива для моей мести, для моего выживания.

Я сунул один из них в рот и начал жадно жевать, почти не чувствуя его мыльного привкуса, давясь крупными кусками, но заставляя себя глотать, чувствуя, как по пищеводу вниз спускается комок.

Остальные восемь я быстро, дрожащими от перенапряжения руками, завернул в свою простую, грязную рубаху, сделав плотный, надежный узел.

С этим драгоценным свертком в руке я поднялся и, шатаясь, почти не видя дороги перед собой, пошел через зал к своему углу. Десятки глаз, полных самых разных эмоций, следили за каждым моим движением. Но никто не сделал ни шага в мою сторону.

Я добрался до своей койки, прислонился к холодной стене спиной, чувствуя ее шершавую поверхность через тонкую ткань, и опустился на пол, с силой выдохнув и положив сверток рядом с собой, прижав его ногой.

Я сидел, тяжело и прерывисто дыша, чувствуя, как по телу начинает растекаться отсроченная расплата — настоящая боль, настоящая усталость и подкатывающая тошнота, помноженные на десять. Но я добился желаемого. Столькими брикетами, сколько было у меня, могли похвастаться лишь красные жетоны.

Глава 7

Прошло около получаса, и последние очаги сопротивления, хрипы и крики, окончательно угасли, оставив после себя гнетущую, звенящую тишину. Барак затих, если не считать сдержанных, прерывистых стонов раненых, ворочающихся в лужах собственной крови, и тяжелого, свистящего дыхания тех, кто еще не полностью пришел в себя от полученных ударов или шока.

Брикеты, эти твердые куски энергии, по большей части сконцентрировались в руках двух четких типов людей: тех, кто изначально обладал силой и умением, отмеченных алыми красными жетонами, которые теперь сидели спокойно и уверенно по своим койкам, и тех, кто, как я, проявил безжалостную, животную жестокость, чтобы компенсировать возможную нехватку физической мощи. Мы, вторые, сидели настороженно, сжимая свои запасы и бросая на всех взгляды загнанных волков.

Один случай выделялся особенно, притягивая взгляды и нагнетая общее напряжение. В дальнем углу, в неестественной позе, лежал мертвый парень с белым, теперь забрызганным алым, жетоном. Его горло было перерезано острой щепкой от стула и лужа вокруг его головы медленно расползалась по грязному полу.

Убийца, мрачный, угрюмый тип с черным жетоном на груди, теперь спокойно сидел неподалеку, методично, без всякой спешки, пересчитывая свою кровавую добычу — целую пригоршню брикетов.

В воздухе висело молчаливое, невысказанное напряжение — даже в нашем одичалом состоянии все понимали, что смерть одного из «перспективных», отмеченных белым, могла не понравиться нашим невидимым пленителям.

Но никто, даже самые дерзкие, не решался подойти к убийце с упреками или требованиями. Непосредственный, животный страх перед немедленной и жестокой расправой перевешивал смутный страх перед отдаленными и туманными последствиями.

Люди разбрелись по своим углам, и те, кому повезло или кто сумел отобрать брикеты, начали их есть, стараясь делать это быстро и незаметно. Я сидел на своем месте, прислонившись к холодной, шершавой стене, и изо всех сил боролся с подступающей, давящей тошнотой.

Три брикета уже лежали в моем желудке тяжелым, неудобоваримым камнем. Каждый следующий кусок приходилось буквально запихивать в себя, сдерживая мощные рвотные позывы и чувствуя, как травмированное горло сжимается в спазме.

Но останавливаться было нельзя. Каждая крошка, каждый джоуль энергии были на счету. Это была валюта выживания в этом новом аду.

«Терпение — это не ожидание, это способность сохранять видение среди хаоса».

«Вот уж точно».

Я с силой, почти с яростью, проглотил четвертый брикет, чувствуя, как его шершавый край царапает мне уже разодранное, воспаленное горло, и закрыл глаза, пытаясь отдышаться, сосредоточившись на том, чтобы удержать пищу внутри.

В этот момент, сквозь гул в ушах, я услышал четкие, размеренные шаги, приближающиеся ко мне. Я медленно открыл глаза, веки казались свинцовыми, и увидел перед собой парня лет двадцати пяти. На его груди алел аккуратно прикрепленный красный жетон.

Он остановился в паре метров от меня, на безопасной дистанции, его руки были спокойно опущены вдоль тела, пальцы расслаблены, а взгляд был не агрессивным, а холодно-оценивающим, сканирующим, словно он изучал интересный, но потенциально опасный экспонат.

Я наблюдал за ним в ответ, стараясь не выдать нарастающее внутреннее напряжение. Мое тело все еще нестерпимо ныло от последствий недавнего боя и перегрузки Арканой, каждый мускул напоминал о себе тупой, ноющей болью, а в висках пульсировало.

Если бы он захотел отобрать мои брикеты, ему это удалось бы без труда. Но не было похоже, что у него были такие планы.

Немного покопавшись в воспоминаниях, я вспомнил этого парня. Он был одним из троих обладателей силы удачи.

— Приветствую, — произнес он, и его голос был удивительно спокойным, бархатистым и даже приветливым, что резко контрастировало с окружающей нас бойней. — Меня зовут Орс. Видел, как ты работаешь. С таким… прямым подходом тебе недалеко до красного жетона.

Я молча, чуть заметно кивнул, не сводя с него холодных, анализирующих глаз. Его дружелюбие казалось неестественным, отполированной маской в этом месте, построенном на грубой силе и страхе, но в его тоне или позе не читалось явной, мгновенной лжи.

— У меня тут своя компания собралась, — он слегка, почти незаметно кивнул в сторону, где у одной из массивных бетонных колонн стояли, прислонившись, еще трое с алыми жетонами на груди. Их позы были расслабленными, но взгляды внимательно обводили зал. — Сила в единстве, как говорится. Хочешь к нам? Будем смотреть друг за другом. Делиться ресурсами.

Мысль о союзе, о возможной защите, промелькнула в голове, как холодный луч света. Защита, возможность выдохнуть. Но следом, как ядовитый хвост, потянулись и другие мысли: обязательства, необходимость подчиняться некоей групповой динамике, делиться информацией, скрывать свои истинные мотивы.

К тому же я не мог и не хотел сейчас доверять другим что-то настолько ценное, как моя жизнь.

— Нет, — ответил я просто, без колебаний, мой голос прозвучал хрипло, но твердо. — Но я согласен на договор. Мы не лезем друг к другу. Ни сейчас, ни потом. Вы играете в свою игру, я — в свою.

Орс внимательно, почти пристально посмотрел на меня, и в глубине его спокойных глаз мелькнуло что-то — то ли легкое разочарование, то ли искреннее уважение к прямолинейности. Затем он легко, почти по-дружески улыбнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки.

— Что ж, и на том спасибо. Договор так договор. — Он кивнул еще раз, уже более официально, и так же спокойно, не торопясь, развернулся и ушел к своей группе, которая приняла его без лишних слов.

«О, смотри-ка, мистер Удача решил с тобой подружиться! Жаль, отказался, я бы посмотрел, как вы будете веселиться вместе, устраивая групповые пытки! А договор… ну, договор он и есть договор, пока не пришло время его порвать, как жопку в борделе!»

Прошло еще несколько томительных, тягучих часов. Барак жил своей убогой, напряженной жизнью — кто-то спал беспокойным, прерывистым сном, кто-то тихо, вполголоса перебрасывался словами, кто-то пытался привести в порядок рваные раны клочками грязной ткани.

Я очень хотел спать, но не мог себе этого позволить. Благо, Аркана убирала физиологическую нужду во сне, хотя мозг все равно продолжал посылать настойчивые сигналы о необходимости принять горизонтальное положение.

И вот, наконец, спустя примерно шесть часов, ровно также, как и на корабле, массивная металлическая дверь с громким скрежетом снова открылась, и те же безликие стражи внесли новый, доверху полный таз с серыми брикетами.

Но на этот раз все пошло по совершенно иному сценарию.

Не успел таз с глухим стуком опуститься на промасленный стол, как Орс и его группа из трех других красных жетонов синхронно встали, четким движением окружив его плотным кольцом.

Орс поднял руку, не для атаки, а как знак, привлекающий внимание, и его голос, громкий, властный и не допускающий возражений, прозвучал по всему бараку, заглушая любой шепот.

— Слушайте все! Дикий дележ кончился. Отныне распределение будет организованным. Мы, — он обвел рукой свою группу, и те стояли, как каменные изваяния, — берем на себя контроль. Каждый получит свою долю, но по нашим правилам. Кто против — может высказаться сейчас.

В его тоне не было открытой угрозы, лишь холодная, железная констатация установившегося факта. Но за этим фактом стояла реальная сила теперь уже восьми красных жетонов, их очевидная слаженность и, что, возможно, было важнее, их молчаливая договоренность между собой.

Никто не выступил. Даже тот мрачный тип, убивший парня с белым жетоном, лишь исподлобья, с нескрываемой ненавистью, но бездейственно наблюдал из своего угла.

Орс коротко кивнул, удовлетворенный молчаливым согласием, и начал раздачу. Первыми, естественно, подошли они сами и взяли по нескольку брикетов каждый, не торопясь, с видом хозяев. Затем Орс окинул взглядом зал, его глаза выискивали конкретные фигуры.

— Следующие — вы. — Он начал называть номера, выбитые на жетонах тех, кто проявил себя в драке особой жестокостью или упорством.

Когда подошла моя очередь, я ровным, размеренным шагом приблизился к столу, за которым стоял один из красных жетонов — коренастый, плечистый мужчина с обветренным лицом и мрачным, недоброжелательным выражением в глазах. Он молча, без всяких эмоций, протянул мне восемь серых, невзрачных брикетов, его пальцы были покрыты старыми шрамами.

— Мне нужно двенадцать, — сказал я ровным, но не допускающим возражений тоном, глядя прямо ему в глаза, стараясь не моргнуть.

Его лицо, и без того угрюмое, исказила мгновенная гримаса раздражения, губы плотно сжались.

— Тебе дадут столько, сколько положено по новым правилам. Не нравится — возвращайся в свой угол и сиди там, как мышь. Нечего выпендриваться.

Я не отводил взгляда, чувствуя, как мышцы на спине напрягаются сами собой. Воздух вокруг нас, казалось, сгустился и накалился. В этот момент к нашему импровизированному пункту выдачи бесшумно подошел Орс, его появление было таким же спокойным и выверенным, как и все его движения.

— В чем проблема, Гурк? — его голос был ровным, без упрека.

— Этот выродок с белым жетиком хочет двенадцать, вот в чем проблема, — буркнул коренастый, кивком головы указывая на меня.

Орс повернулся ко мне, его взгляд был изучающим, взвешивающим, словно он оценивал не только мои слова, но и скрытую за ними решимость.

— Двенадцать — это много для белого жетона. Это вызовет ненужные вопросы и недовольство остальных. Нарушит хрупкий баланс.

— Мне все равно на их недовольство, — ответил я, и мой голос прозвучал плоским и окончательным.

«Ага, давай, потребуй еще! Скажи, что тебе для полного счастья нужен весь таз!»

Я мысленно сжался, игнорируя этот едкий комментарий, но он заставил меня осознать, насколько дико мое требование звучало в этой обстановке.

Орс на секунду задумался, его взгляд скользнул по моему лицу, затем по скудной куче брикетов на столе. Затем он без лишних слов достал из своей личной кучки два брикета и положил их поверх восьми, которые все еще лежали в руке Гурка.

— Десять. Бери. Это максимум, что я могу предложить без ущерба для порядка. Все равно для меня сейчас особо много Арканы не нужно. А ты, пожалуйста, прояви благоразумие.

Это было не ультиматум, а разумное, взвешенное предложение, подкрепленное реальным действием и логичным объяснением. Бороться здесь и сейчас за еще два брикета с самим Орсом и всей его сплоченной группой было бы чистым безумием, самоубийственной выходкой.

Я коротко кивнул, забрал десять брикетов, почувствовав их шершавую, холодную поверхность в своей ладони, и, не говоря больше ни слова, развернулся и вернулся в свой угол.

«Иногда отступление — это стратегическая пауза, а не признание поражения».

«Ну, спасибо, что ли, за утешение…»

В таком же деловом, неэмоциональном ключе прошли еще две раздачи. Порядок, установленный красными жетонами, работал без сбоев, как хорошо отлаженный механизм.

Но я заметил ключевую разницу между мной и остальными обитателями барака. Большинство, даже те, у кого брикетов было заметно меньше, чем у меня, ели их не сразу, а по мере того, как их тело медленно усваивало Аркану из предыдущей порции.

Они растягивали скудный ресурс, стараясь извлечь из него максимум пользы без вреда для себя.

Я же поступал с точностью до наоборот. Как только я чувствовал, что поток энергии от предыдущего брикета становится тоньше, я немедленно, почти с яростью, запихивал в себя следующий.

Я начисто игнорировал чувство насыщения, сигналы протестующего, переполненного желудка, тошноту. Мое тело в моих глазах было просто печью, машиной, которую нужно было постоянно, безостановочно забрасывать топливом, невзирая на ее протесты.

Вскоре мой желудок переполнился до предела. Спазмы стали невыносимыми, острыми, горло сжалось в плотный комок, не желая пропускать внутрь ничего. Я не стал бороться с этим чувством, тратя на него силы. Я просто встал и отошел в туалет, сунул два пальца глубоко в глотку и вызвал рвоту.

Из меня болезненными, судорожными спазмами вышла полупереваренная, серая, отталкивающе пахнущая кашица, в которой еще можно было разглядеть мелкие кусочки не успевших полностью раствориться брикетов.

Я отдавал себе отчет, что в них еще оставалась какая-то часть драгоценной Арканы, что я терял часть своей добычи. Но в моей личной системе ценностей это не имело ни малейшего значения. Скорость накопления силы была важнее.

Мне нужно было любой ценой заполнить свои внутренние резервуары до краев, выйти на новый, качественный уровень мощи, и я был готов платить за это любую цену, включая цену собственного отвращения, физического дискомфорта и потери части добытого.

Я продолжал свою мучительную, изматывающую рутину, превратившуюся в отвратительный ритуал: брикет, насильное, почти насильственное усвоение через силу воли, мучительная рвота, за которой следовал следующий брикет.

Цикл за циклом, словно проклятый конвейер, мой измученный организм перемалывал безвкусную, мыльную массу, а два четких резервуара Арканы внутри, Исток Шута и Исток Смерти, постепенно наполнялись и незаметно расширялись, растягивая свои невидимые границы.

Сначала этот процесс был похож на простое наполнение сосудов густой, тягучей жидкостью — они просто становились больше, вместительнее, позволяя влить в себя чуть больше энергии. Но в один конкретный момент, когда я попытался протолкнуть новую, свежую порцию Арканы в Исток Шута, я ощутил внезапное, упругое сопротивление, словно я пытался налить воду в уже переполненный до краев стакан.

Исток Шута был полон. Переполнен до критической точки. Он больше не мог физически расширяться, достигнув своего лимита. Чтобы влить в него новую энергию, мне пришлось бы сначала использовать, освободить, истратить часть уже накопленной силы.

Так вот что на самом деле имел в виду Орс, когда говорил, что ему пока не особо нужна Аркана. Речь шла не о простом, механическом наполнении сосуда, а о чем-то большем, о более глубоком процессе.

Раз Исток не мог расширяться дальше, значит, путь вперед, к следующему уровню силы, лежал не в грубом количестве поглощенной энергии, а в чем-то ином, более тонком и сложном.

«Упси-пупси! Достиг потолка, малыш! Теперь ты как тот жадный ребенок, который набил рот конфетами, а проглотить не может! Ха! Сначала сжуй и проглоти те, что уже за щекой, а потом уже лезь за новыми!»

Я мысленно скривился, но не мог не признать, что эта уродливая аналогия была на удивление точной.

Поскольку путь для Шута был временно закрыт, я переключил свое внимание на Исток Смерти. Этот бездонный, холодный колодец поглощал сырую энергию с той же ненасытной жадностью, но без каких-либо видимых эффектов или отклика.

Я продолжал механически пихать в него брикет за брикетом, чувствуя, как энергия вливается в эту бездну, пока, наконец, не достиг того же самого, неизбежного предела. Исток Смерти тоже наполнился до самых краев.

Он был массивнее Истока Шута, однако холоден и абсолютно инертен, как глыба льда. И я по-прежнему не чувствовал ни малейшей возможности взаимодействовать с этой силой, не понимал, как ее высвободить, применить или хотя бы просто ощутить ее природу. Она просто была там — монументальная, титаническая и на данный момент совершенно бесполезная, как скала в пустыне.

«Мощь, лишенная формы и воли, подобна мечу, навеки закованному в камень. Бесполезна, пока не найдешь молот, способный его высвободить».

— Ой, да заткнись ты. — пробормотал я. Отвечать на комментарии своих Альтер-эго вслух с какого-то момента перестало быть странным.

И тогда я снова, уже в который раз, мысленно ухватился за тот самый вопрос, который задавал алый маг в своих лекциях. «Путь к Разделению». Я всегда интуитивно предполагал, что речь идет о разделении самого Истока, о физическом раздвоении этого внутреннего резервуара энергии внутри меня.

Но теперь, достигнув предела и уперевшись в него, я с ясностью понял — это невозможно. Исток был единым, целостным образованием, фундаментальной, неразрывной частью моего существа. Его нельзя было взять и просто разорвать надвое, как кусок ткани.

Значит, загадочное «Разделение» означало что-то другое. Что-то, что можно и нужно сделать не с самим Истоком, а с энергией, уже находящейся в нем, с ее структурой или природой.

Может, ее нужно было как-то очистить, отфильтровать? Разделить на разные фракции или составляющие? Или, может, речь шла о разделении самих аспектов моей способности, обретении контроля над каждым из них по отдельности?

Я перебирал в уме один вариант за другим, мысленно примеряя их к своим ощущениям, но ни один не ложился идеально, не вызывал того щелчка, того момента истины. Ответ, как и сила Смерти, ускользал от меня, оставляя лишь тяжелое, гнетущее чувство глухого разочарования и недосягаемости следующего рубежа, который казался таким близким, но оставался непостижимым.

Тем не менее, сидеть сложа руки, когда внутри тебя бушует море энергии, которую нельзя применить, которая заперта и бесполезна, было выше моих сил. Тупик с Разделением и неподвижный, незыблемый Исток Смерти сводили меня с ума, вызывая почти физическое ощущение зуда под кожей.

Мне нужно было движение, прогресс, любая, даже самая отчаянная отмычка, которая могла бы открыть следующую дверь, вырвать меня из этого ступора. И тогда мой внутренний взгляд, отчаявшись найти ответ вовне, упал на Исток Шута.

Что, если применить способность не к внешним вещам, не к боли или страху, а к внутреннему ограничению? К этому конкретному, физическому ощущению «полноты», которое не давало ему расширяться дальше? Объявить саму эту преграду, этот внутренний барьер, шуткой?

Это была безумная, отчаянная идея, но все мои идеи в последнее время были именно такими — рожденными на грани отчаяния и одержимости.

«О да! Давай, сделай это! Скажи самому себе, что твои собственные ограничения — это просто плохой анекдот! Что может пойти не так? Ну, кроме того, что ты взорвешься, как переспелый арбуз, сойдешь с ума окончательно или просто превратишься в лужу дымящегося говна? Мелочи жизни! Вперед!»

Хотя казалось, что Шут брызжет ядом сарказма, я уже понял, что подобные вещи он почти всегда говорил серьезно и с полной уверенностью. Просто он сам был сумасшедшим, а потому его серьезность для нормального мозга казалась невозможной.

И, парадоксальным образом, его энтузиазм придал мне решимости. Если даже мое безумие было «за», значит, идея была действительно стоящая.

Я не стал больше раздумывать, отбросив последние остатки осторожности. Сконцентрировался на своем Истоке Шута, на том самом четком ощущении упругого, наполненного до предела шара, который отталкивал любую новую энергию.

Мысленно обернул это ощущение, саму эту концепцию предела, барьера, и с привычным уже, но на этот раз направленным внутрь, усилием воли наложил на нее знакомый ярлык.

Шутка.

Глава 8

Эффект был мгновенным и ошеломляющим, как удар током. Ощущение сопротивления, упругости, «стенок» Истока — просто исчезло, растворилось, как будто его и не было. Он стал похож на бездонную воронку, на черную дыру, жадно всасывающую все в себя.

Я тут же, почти рефлекторно, ухватившись за это состояние, начал со всей доступной мне скоростью поглощать брикеты. Из-за того, что до сих пор они перестали приносить пользу, мой желудок был преступно пуст, так что в кои-то веки этот жор не вызвал приступа тошноты.

Аркана из них вливалась в Исток Шута беспрепятственно, плавно и легко, как вода в бездонный океан, не встречая ни малейшего сопротивления. Я физически чувствовал, как ревущая мощь внутри меня растет, как Исток расширяется с такой головокружительной скоростью и простотой, которые раньше и не снились.

Это было упоительно, это был чистый, ничем не разбавленный восторг прорыва. Я продолжал насыщать его, секунду за секундой, чувствуя, как моя связь с силой Шута становится все глубже, объемнее и могущественнее.

«Икар парил к солнцу, ослепленный мощью восковых крыльев, забыв о зыбкости их основы…»

Такое состояние длилось примерно десять блаженных, стремительных минут. А потом отведенное время способности истекло.

Это было похоже на внезапное обрушение небесного свода. Ощущение «шутки» исчезло, как будто кто-то щелкнул выключателем, и суровая реальность вернулась — жестокая, неумолимая и мстительная.

Все то огромное, колоссальное количество Арканы, что я влил в Исток за эти пять минут, вся эта дополнительная, иллюзорная мощь, которую я уже считал неотъемлемой частью себя, — просто испарилась, рассыпалась в прах.

Испарилась, не оставив после себя ровным счетом ничего, кроме чудовищной, разрывающей изнутри пустоты, черной дыры на месте былого наполнения.

Я рухнул на колени, схватившись за живот, по которому будто прошелся раскаленный нож. Это была не просто физическая боль, это было чувство, будто из меня вырвали и уничтожили часть моей жизненной сути.

Одновременно на меня накатил дикий, неконтролируемый, животный голод, в тысячу раз превосходящий любое обычное чувство голода, которое я когда-либо испытывал. Мое тело, мой разум, сама моя суть кричали, выли, требуя возврата утраченной энергии, требуя немедленного насыщения.

Я задыхался, судорожно хватая ртом воздух, уткнувшись лбом в холодный, липкий камень пола, содрогаясь от конвульсивных спазмов и ощущая с леденящей ясностью, что еще немного, еще момент — и я умру, просто рассыплюсь в прах от этой катастрофической потери.

Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, когда я с трудом развернул свой запас брикетов. Я уже не жевал, я просто глотал, давясь комками и трамбуя в себя эту безвкусную, мыльную массу, как утопающий в панике хватает ртом воздух, не думая ни о чем, кроме следующего глотка.

Каждый проглоченный, с трудом протолкнутый вниз кусок на одно короткое, драгоценное мгновение притуплял адскую пустоту, но ей тут же, как прилив, на смену приходила новая, еще более сильная волна голода, требовавшая еще, больше, немедленно.

Я съел все, что у меня было, до последнего крошевого осколка. Когда последний кусок, царапая воспаленное горло, скользнул в мой протестующий, переполненный желудок, я просто сидел, согнувшись, обхватив голову руками, и тяжело, с хрипом дышал, чувствуя, как пот струится по вискам.

Спустя где-то полчаса ужасающая, разрывающая пустота медленно отступила. Я сконцентрировался, заглянув внутрь себя, на Исток Шута. Он был заполнен примерно на четверть. И это осознание ошеломило меня сильнее, чем предыдущий приступ голода.

Эта одна четверть ощущалась… качественно иначе. Плотнее. Гуще. Концентрированнее, как сироп по сравнению с водой. Я мысленно сравнил ее с прежними ощущениями.

Да, теперь в этой одной четверти содержалось примерно столько же чистой Арканы, сколько раньше было в трети Истока. Мой отчаянный, безумный эксперимент сработал. Более того, он каким-то непостижимым образом усилил, прокачал сам резервуар.

Жгучее сожаление о безвозвратно потерянной энергии мгновенно сменилось новым, острым, как бритва, азартом алхимика, нашедшего философский камень.

«Ого! Смотри-ка! Ты не просто обнулился, как лох у разбитого корыта, ты апгрейднул свой бак! Правда, теперь тебе нужно снова сутками жрать брикеты, чтобы заполнить его до новых, сияющих краев. Веселенькая перспектива, да?»

«Рост всегда требует жертв».

Да уж. Еще каких жертв. И Шут был прав. Мне нужно было больше брикетов. Намного, намного больше.

Когда безликие стражи снова с грохотом открыли дверь и внесли новый, полный до краев таз, и началась привычная уже организованная раздача, я дождался своей очереди с ледяным, почти неестественным спокойствием.

Подойдя к столу, я уставился на того же коренастого красного жетона по имени Гурк, чье лицо в прошлый раз исказилось гримасой раздражения.

— Мне нужно двадцать, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, бескомпромиссно и абсолютно серьезно, без тени просьбы или сомнения.

Гурк посмотрел на меня так, будто я только что потребовал в придачу к брикетам его первенца и право первой ночи с его женой.

За те несколько дней, что мы провели в этом аду из бетона и страха, баланс сил окончательно сместился и закрепился. Красные жетоны, чьи Истоки, как и мой когда-то, достигли своего первоначального предела, теперь забирали себе львиную долю брикетов — не для немедленного потребления, а про запас, в качестве стратегического резерва и, что важнее, как символ неоспоримой власти.

Черные жетоны, особенно те, кто был травмирован в первых кровавых стычках, получали по одному-единственному брикету, а то и вовсе оставались ни с чем, медленно угасая в своих углах.

Так что технически, двадцать брикетов для меня не были проблемой для общих запасов, особенно учитывая, что красные почти не тратили свою энергию, копя ее без видимой цели. Но сам этот запрос был угрозой их статусу и репутации.

— Двадцать? — Гурк фыркнул, и его грубое, обветренное лицо мгновенно покраснело от прилива крови. — Ты совсем с катушек слетел, выродок? Не наглей, а то останешься без ничего.

— Мне нужно двадцать, — повторил я, не повышая голоса, но вложив в слова всю сталь своей решимости. — Вы все равно их не используете. Они просто лежат у вас мертвым грузом.

— Они НАШИ! — проревел он, с такой силой ударив кулаком по металлическому столу, что тот задрожал, а таз с брикетами подпрыгнул. — И мы решаем, кто и сколько получает! А ты получишь ровно столько, сколько мы скажем! И сейчас — ноль! Получил? Убирайся к своей стене, пока цел!

Вокруг нас начало сгущаться знакомое напряжение, воздух стал тяжелым и колючим. Другие красные жетоны молча встали, образуя живую стену поддержки за спиной Гурка, их молчаливое давление было ощутимее любых слов.

Это был уже не вопрос ресурсов. Это был вопрос статуса, иерархии. Позволить какому-то белому жетону, как я, диктовать свои условия — означало пошатнуть их авторитет, показать слабину.

«Ох, опять эти детсадовские разборки за пайку! Ну давай, давай, покажи этим зажравшимся ублюдкам, где раки зимуют! Надо всего-то пару тройку убить, хорошенько так, с размахом, и все остальные сразу станут сговорчивее! Головы по полу покатятся — сразу поймут, кто тут главный по брикетам! Проблема в том, что у тебя сейчас в Истоке ветер свищет и твоя уверенность — просто показуха. Интересно, что будет, если они это поймут?!»

Я почувствовал, как по моим рукам пробегает знакомый холодок, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваясь в ладони.

— Хорошо, — сказал я тихо, но так, чтобы мое слово прозвучало четко в наступившей тишине. — Тогда я их возьму сам. Буду драться. С каждым, кто встанет на моем пути. И я не остановлюсь, пока не получу свое. Не на восьми, не на десяти, а на двадцати.

Воздух в бараке застыл, словно вымер. Моя репутация безжалостного и доходящего до крайностей бойца была еще свежа в памяти у всех, кто видел предыдущие стычки.

Гурк ощетинился, как боевой пес, его тело напряглось, готовое принять вызов и ринуться в бой. И в этот самый момент, как по расписанию, вмешался Орс. Он бесшумно подошел сзади и положил успокаивающую руку на вздыбленное плечо Гурка.

— Успокойся, Гурк. Остынь. — Его голос был как густое масло, вылитое на бурлящую воду. Затем он повернул ко мне свое невозмутимое лицо. — Двадцать — это слишком много. Это вызовет ненужный ропот, может, даже бунт среди остальных. Но я понимаю твою… уникальную целеустремленность.

Не говоря больше ни слова, он вытащил из своего личного, прочного мешка десять брикетов и протянул их мне через стол.

— Вот. Десять. Бери. Это из моих личных запасов, так что это не нарушает квоту. Но, Ян, — его взгляд стал тяжелым и серьезным, — одному тебе не вытянуть эту ношу. Ты тратишь силы и время на борьбу с нами, вместо того чтобы объединиться и пользоваться преимуществами высшего статуса. Давай. Присоединяйся к нам. Вместе мы сильнее. Вместе мы выживем.

«Одинокий волк силен, но стая выживает в суровую зиму».

«Ты на чьей стороне, я не понял?»

Я смотрел на Орса, на эти десять лежащих на его ладони серых брикетов вместо тех двух, что он отдавал мне из своих запасов обычно. В дополнение к стандартным восьми стало бы восемнадцать. Почти столько, сколько мне надо.

Однако меня коробило, что Орс каждый раз не давал мне именно столько, сколько я просил. Не потому, что мне было обидно или что-то подобное, а потому что я четко видел в этом скрытый ход, демонстрацию его превосходства, возможности диктовать свои условия.

Впрочем, сейчас я не имел возможности отказываться от брикетов. Отказаться от присоединения к его фракции я собирался в любом случае.

— Спасибо, — ответил я коротко, забирая брикеты и чувствуя их шершавую, прохладную поверхность.

Я видел, как в глубине спокойных глаз Орса мелькнула быстрая, почти неуловимая тень разочарования, но он лишь едва заметно кивнул, принимая мой выбор.

— Как знаешь. Надеюсь, наш договор все еще в силе.

Я развернулся и пошел обратно в свой угол, спиной чувствуя десятки прилипших к мне взглядов — полных немой ненависти, жгучей зависти, холодного расчета.

У меня было восемнадцать брикетов. Капля в море для моего нового, ненасытного Истока, но лучше, чем ничего. И теперь я четко понимал, что мой путь к силе требует постоянной, беспощадной войны за ресурсы, и что в одиночку мне будет невероятно трудно. Но другого пути, другой дороги для меня не существовало.

Брикеты, добытые с таким трудом и унижением, я потратил в течение следующих нескольких часов. Благо, на этот раз мне не нужно было расходовать весомую часть Арканы на расширение Истока, лишь наполнить его заново. Благодаря чему мне удалось достичь предела во второй раз, использовав всего семнадцать брикетов.

Когда последняя порция Арканы влилась в Исток Шута, и я снова ощутил то самое знакомое, упругое сопротивление наполненного до предела сосуда, я провел быструю, но тщательную ментальную оценку.

Объем увеличился. Ощутимо. Примерно на тридцать процентов по сравнению с тем, что было до моего рискованного, отчаянного эксперимента. Тридцать процентов! Это был не просто прогресс, это был колоссальный, качественный скачок, прорыв.

Цена в виде безвозвратно испаренной энергии и адской, выворачивающей душу боли оказалась стократ оправданной. Этот безумный метод работал, и работал с ошеломляющей эффективностью.

«Вот это да! Наш мальчик подрос! Теперь ты как тот прожорливый подросток, который вечно не наедается и сметает все из холодильника! Только вместо маминых котлет — эти серые вкусняшки! Ну что, повторим? Еще один такой фокус, и тебе придется требовать уже все брикеты разом, до последнего крошева!»

«Мощь взывает к мощи. И требует все новых, все более крупных жертв на свой алтарь».

— Я, между прочим, вас двоих кормлю. Имейте уважение.

«Имели бы, если бы от этой подкормки не зависела твоя жопа. А так не надо пытаться надавить на жалость. У меня ее все равно нет!»

Я хмыкнул.

— Ну, ладно, уел.

Мысль о немедленном повторении эксперимента была маниакально заманчивой, суля еще больший прирост, но холодный остаток разума напоминал, что сначала нужно было обеспечить запас Арканы для компенсации отката после отмены предела насыщения Истока.

А для этого требовались брикеты. Много брикетов. Очень много. И я с предельной ясностью понимал, что на этот раз просто так, голыми угрозами или благодаря точечной щедрости Орса, мне не обойтись.

Но остановиться я уже не мог. Жажда силы, неумолимая необходимость расти, ковать себя в орудие мести, заглушала всякий инстинкт самосохранения, всякий намек на благоразумие.

Когда стражи с привычным грохотом снова внесли полный таз и началась размеренная, организованная раздача, я дождался, когда подойдет моя очередь, после чего сделал один твердый, решительный шаг вперед, переступая через невидимую, но всеми понимаемую черту дозволенного.

— Мне нужно сорок, — сказал я, и мои слова, холодные и тяжелые, как булыжники, повисли в гробовой, звенящей тишине, которая воцарилась в бараке.

Сначала никто не отреагировал, мозг отказывался воспринимать эту цифру, не веря своим ушам. Потом гнев, медленный, густой и ядовитый, как смола, начал подниматься со всех сторон, из каждого угла, от каждой фигуры.

Гурк, стоявший у стола с видом хозяина, онемел, его лицо перекосилось от чистой, немой ярости. Но на этот раз его поддержали не только другие красные жетоны.

Возмущенный, зловещий ропот прошел по рядам обладателей белых жетонов. А из самых темных углов, где ютились самые слабые и отчаявшиеся, с черными жетонами на груди, послышались сдавленные проклятья, всхлипы безнадежного отчаяния и скрежет зубов.

Сорок брикетов. Это означало, что многие сегодня, возможно, не получат ничего. И все они, от самого сильного красного до самого жалкого черного, смотрели на меня теперь с одним, единым чувством — с лютой, животной ненавистью.

Я прекрасно понимал, что, требуя столько, я обрекал многих уже даже не на отсутствие возможности развивать Аркану, но банально на голод. Однако жалость была той самой роскошью, которую я навсегда вырезал из своего сердца вместе с остатками старой жизни.

Эти люди с их цветными жетонами, сиюминутными амбициями и страхом были всего лишь подвижными препятствиями на моем пути, не более одушевленными, чем камни под ногами.

До этого момента моя дерзость держалась во многом на тактичном невмешательстве Орса и его расчетливой снисходительности. Но сейчас пришел момент ясно показать всем и каждому, что мой статус зиждется исключительно на моей собственной, добытой ценой невероятных страданий силе и готовности переступить абсолютно любые границы.

Я почувствовал, как знакомая, упругая мощь переполняет мой уплотненный Исток, готовясь к выбросу. Но на этот раз я задумал нечто гораздо более масштабное и рискованное, чем просто отмена боли или страха.

Я сконцентрировался на самых фундаментальных, базовых ограничениях, что накладывало мое собственное, бренное тело — на инстинктивных, вшитых в подкорку предохранителях мозга, не дающих мышцам развивать предельную, разрывающую плоть силу, чтобы не порвать связки и не сломать кости.

А затем обернул эти невидимые, но прочные цепи, эту врожденную слабость самой нелепой шуткой из всех, что я когда-либо проворачивал.

Эффект был поистине сногсшибательным. Весь мир вокруг меня резко замедлился, звуки растянулись в низкочастотный гул.

Мое тело буквально взорвалось движением, чистым, не сдерживаемым ничем ускорением, которое не должно было быть возможным для человека моего сложения.

Я не побежал — я исчез с того места, где стоял, и возник перед ошарашенным Гурком в одно неуловимое мгновение, оставив за спиной лишь смутный вихрь воздуха и резкий щелчок, с которым мой ботинок раздавил валявшийся на полу брикет.

Моя рука, движущаяся с нечеловеческой, почти неуловимой для глаза скоростью, впилась в его толстую шею, прежде чем он успел хотя бы моргнуть. Его глаза, еще секунду назад полые слепой ярости, неестественно округлились, заполнившись шоком и примитивным, животным страхом смерти.

Он инстинктивно попытался вырваться, дернувшись всем телом, но мои пальцы сомкнулись вокруг его горла как стальные тиски, не дрогнув ни на миллиметр. Я почувствовал, как его кадык слегка хрустнул под давлением.

«Сила, не знающая узды, — это таран, сметающий все на своем пути, и врагов, и друзей».

«Хорошо, что у тебя нет друзей!»

— Ты копишь то, что не можешь использовать, — прошипел я, наклоняясь к его лицу, и мой голос прозвучал чужим, низким и абсолютно безжалостным, лишенным каких-либо эмоций, кроме ледяной решимости. — У меня нет времени ждать, пока ты протрезвеешь от своей жадности. Если хочешь дышать дальше, отдавай все. Каждый брикет, что у тебя есть.

Я видел, как чистый, неконтролируемый страх побеждает в нем все остальное — и ярость, и гордость, и инстинкт доминирования. Он наконец-то понял, до мозга костей, что я не блефую. Что я готов раздавить его глотку здесь и сейчас, не моргнув глазом, как он бы раздавил таракана.

— Ладно… — выдавил он хрипло, с трудом проталкивая воздух через пережатое горло, его лицо начало приобретать синюшный оттенок. — Отпусти… все отдам… У меня… в углу… больше пятидесяти…

Пятьдесят. Это было даже больше, чем я требовал. Идеально.

— Где?

У меня не было ни единой лишней секунды, чтобы наблюдать за страданиями Гурка. Пока что меня переполняла мощь, но рано или поздно та невероятная сила, что наполняла меня секунду назад, начнет отступать, а на смену ей придет знакомая, леденящая душу пустота — предвестник чудовищной расплаты.

— Там! — он поднял руку, указав пальцем на одну из коек, которые красные жетоны разобрали из двухярусной в одноярусную, а потом связали две половинки в двухместную для большего комфорта.

Продолжая держать его в руке, при том что он весил за сотню, а я — килограмм семьдесят в лучшем случае, я подскочил к кровати, отпустил Гурка, запустил руку под койку, достая мешок из простыни.

Еще за минуту я, вернувшись к центральному столу, перекидал в мешок причитающийся мне десяток из новой раздачи. А затем, окинув барак яростным угрожающим взглядом, вернулся в свой угол.

Спустя всего полминуты мое тело, выдавшее мощность, на которую оно никогда не было рассчитано, начало разрываться изнутри. Мышцы, сухожилия, связки — все это вот-вот будто бы превратилось в лохмотья. И боль была в разы сильнее из-за того, что мне приходилось делать вид, что со мной все в порядке, чтобы не призвать на свою голову стаю падальщиков.

Благо, Аркана, циркулируя по телу, работала в том числе и на исцеление, и теперь у меня было достаточно брикетов, чтобы с некоторой расточительностью использовать их исключительно для восстановления.

Спустя шесть часов, к следующей раздаче, я достиг состояния, когда мог, сжимая зубы до скрипа и подавляя стоны, встать и подойти к центральному столу.

Мой взгляд, холодный и тяжелый, встретился со взглядом Гурка, который, казалось, бледнел и уменьшался в размерах с каждой секундой, проведенной рядом со мной. Он уже не смотрел на меня с прежним вызовом, лишь с животным, неприкрытым страхом затравленного зверя.

— Сорок, — сказал я, не утруждая себя предисловиями или угрозами. Одно это число, произнесенное спокойным тоном, звучало как приговор. — Не общих. Твоих.

Он затрясся, его глаза забегали по сторонам в тщетных поисках поддержки или сочувствия, но другие обладатели красных жетонов старательно отводили взгляды, изучая потолок или собственные ботинки. Никто не хотел повторения прошлой унизительной сцены.

— Но… у меня нет… — начал он запинаться, его голос сорвался на фальцет.

— Одолжи, — холодно, словно отрубая, прервал я его. Я медленно обвел взглядом его товарищей по красным жетонам, и каждый, на ком останавливался мой взгляд, невольно вздрагивал. — Или хочешь повторить наш прошлый разговор?

«Вот это поворот! Из простого бандита в ростовщика! Это же прогресс! Теперь ты не просто отбираешь, ты заставляешь их брать кредиты! Гениально! Надо будет взыскать проценты парой оторванных ушей! Или, может, пальцем! Выбор богатый!»

Мысль прозвучала в голове с ликующим, почти детским восторгом. Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в ухмылке.

Гурк сглотнул комок в горле, его лицо исказилось гримасой полнейшего унижения и страха. Он повернулся к другим и начал что-то тихо, быстро и умоляюще говорить, его голос дрожал и прерывался.

Я видел, как те нехотя, с ненавистью в глазах, кивали. Их взгляды, полные злобы, были направлены не на меня, а на него, на того, кто принес им эту проблему.

Они с отвращением передавали ему свои брикеты, явно недовольные, но не решающиеся отказать. Гурк, дрожащими, не слушающимися руками, собрал требуемые сорок штук и, не поднимая глаз, протянул мне эту дань.

Я молча забрал дань, забрал причитающуюся мне десятку и так же молча вернулся в свой угол. Даже за вычетом того, что я потратил на исцеление, у меня осталось больше девяноста брикетов. Целое состояние.

Впрочем, уже очень скоро оно иссякнет.

Глава 9

Я доставал из мешка один брикет за другим, ощущая их шершавую, почти живую поверхность, и методично, с железной волей, превращал их в чистую энергию, направляя ее в ненасытную пучину Истока Шута.

Сначала я снова заполнил Исток, преступно пустой после использования отрицания физических ограничений. Потом повторил свой рискованный эксперимент, снова объявив лимит объема «шуткой».

На сей раз я был морально готов к чудовищному голоду и сокрушительной боли, которые последовали за мгновенным испарением накопленной силы, и сразу же, стиснув зубы, начал забрасывать в образовавшуюся пустоту новые порции Арканы.

Когда я в очередной раз наполнил Исток, стало понятно, что по сравнению с изначальной его емкость возросла почти на три четверти. Чудовищный рост, если задуматься, купленный ценой нечеловеческих страданий и чужого страха.

«Третий заход! Наш мальчик совсем распоясался! Скоро его личный бассейн с Арканой будет больше, чем этот весь барак! Жаль только, плавать в нем нельзя… Или можно? Попробуй, Ян, нырни с головой! Представь, что это шампанское!»

Остатка брикетов не хватило бы, чтобы заполнить Исток Шута на достаточный для свободного использования способностей объем. Так что я перевел все свое внимание на Исток Смерти.

Он все так же оставался бездонным, холодным и безмолвным. Пришло время применить к нему тот же рискованный метод. Я сконцентрировался на его собственных ограничениях, на той невидимой, но ощутимой преграде, что не давала ему расширяться.

Ощущение было иным — не упругим и живым, как у Шута, а тяжелым, монолитным и безразличным, словно я пытался сдвинуть с места гранитную глыбу. Я собрал волю в кулак, ощущая, как мышцы на лбу напрягаются, и мысленно набросил на эту границу свой коронный ярлык — «шутка».

Эффект был столь же мгновенным, но куда более пугающим и леденящим душу. Ощущение предела исчезло, но вместо энергичной воронки, как у Шута, Исток Смерти превратился в зияющую, абсолютно черную и ледяную пустоту, которая с ненасытной жадностью начала поглощать все, что я в нее направлял.

Я использовал брикеты, один за другим, чувствуя, как энергия уходит в эту бездну, не оставляя ни следа, ни отклика. И снова, когда время способности истекло, последовал откат.

Все, что я успел влить в Исток Смерти, испарилось, не оставив после себя ничего, кроме пронизывающего до костей холода и чувства опустошения, куда более глубокого и философского, чем простая физическая слабость.

«Каждое расширение границ приближает тебя к финальной черте. Или к началу новой главы».

Как и Исток Шута, Исток Смерти вырос на треть. Он все так же молчал, не предлагая никакого ключа к пониманию своей истинной силы. Но теперь он был больше. И в данный момент это было единственное, что имело для меня значение.

Каждый шаг, даже сделанный в полной темноте и ведущий в неизвестность, был шагом вперед.

Однако была очевидная проблема. Мне снова нужны были брикеты.

Идея обирать обладателей белых и черных жетонов по одному куску казалась заманчивой, но это же вызвало бы слишком много шума, слишком много единичных стычек, слишком большой риск, что начнется подобие восстания. Нужен был более эффективный, более масштабный и, что важнее, более…

Вдруг я почувствовал это. Не звук, не вибрацию, а чистое ощущение. Волну Арканы, столь мощную, плотную и концентрированную, что она на мгновение перекрыла все остальные фоновые энергетические шумы в бараке, словно мощный аккорд, заглушивший шепот.

Источником этой энергии был Орс. Он сидел на своей койке на противоположной стороне зала, его тело было расслаблено, но поза выражала собранность.

Прямо у его лба, в паре сантиметров от кожи, начало формироваться сияние. Оно не вспыхнуло, а сгустилось из ничего, превратившись в белый квадрат примерно пять на пять сантиметров, испещренный мелкими, незнакомыми и завораживающе сложными символами.

Он парил в воздухе, излучая не слепящий свет, а теплое, почти живое свечение, от которого по коже бежали мурашки. Затем, как запоздалое, но могучее эхо, позади него в насыщенном энергией воздухе проявился белый диск полуметрового диаметра, с более крупными и, как мне показалось, древними символами. Он висел неподвижно и величаво, будто врата в иную, недоступную мне реальность.

Диск и квадрат плавно вращались в разных направлениях, символы на них то и дело вспыхивали и гасли, осеняя Орса мистическими бликами. А еще квадрат и диск излучали мощную, таинственную ауру, крестя Орса в испускаемой Аркане.

«Вот сука! Смотри-ка, а наш везунчик-то не просто так билетик красный сорвал, он и правда шарит, в чем фишка!»

Мысль прозвучала с откровенным, почти завистливым восхищением, заставившим меня на мгновение отвлечься от зрелища. Я мысленно фыркнул, но не мог не согласиться — зрелище было впечатляющим, даже пугающим в своей эффективности.

Я буквально не дышал, наблюдая за этим таинством, впитывая каждую деталь. Так вот оно что. «Путь к Разделению». Правда, я так и не понял, что «оно».

Процесс длился несколько минут, но казался вечностью. Постепенно, как затихающий шторм, потоки энергии иссякли, узоры померкли, стали прозрачными и окончательно растворились в воздухе, не оставив и следа.

Орс медленно, будто пробуждаясь ото сна, открыл глаза. Он выглядел истощенным, под его глазами залегли темные тени, но на его лице играла широкая, беззубая и торжествующая улыбка, которую он даже не пытался скрыть.

Он с легким стоном встал, потянулся, и я видел, как его взгляд стал острее, хищнее. Он достиг того, до чего я еще даже не мог дотянуться, до чего лишь смутно догадывался.

Спустя несколько минут я сидел в своем углу, в тени, которую отбрасывала верхняя полка на трехъярусной койке, и наблюдал, как почти все обладатели красных жетонов столпились вокруг Орса, образуя живой, шумный круг.

Они хлопали его по плечам, жали его руки, а их голоса, громкие и хриплые, сливались в гулкий гул восхищения и неприкрытой зависти. Но мой взгляд зацепился за одну фигуру, которая стояла в стороне от этого празднования силы.

Это был, по ощущениям, слабейший из всех красных жетонов, или по крайней мере самый слабак из них, что было далеко не одним и тем же. Насколько я помнил, его презирали даже другие красные жетоны, заставляя выполнять за них простейшую или не самую приятную работу.

Он не присоединился к общей толпе, а стоял, прислонившись спиной к прохладной металлической стене, и смотрел на Орса исподлобья, из-под полуопущенных век. Его лицо, покрытое тонким слоем пота, было непроницаемой маской, но в узких, темных глазах я прочитал нечто большее, чем просто безразличие — там была напряженная настороженность. Может быть, даже тлеющая, как уголек, скрытая враждебность.

«О, смотри-ка, тихоня завелся! Наверное, тоже хочет быть первым парнем на деревне, а тут Орс его обскакал! Ревнует, сука, как последняя баба на селе! Давай, проследи за ним, может, он готовит какую-нибудь, подлянку!»

Я мысленно отмахнулся от этого комментария, но сам факт того, что этот человек вел себя настолько иначе, зажег во мне искру интереса. В этом месте, где выживание зависело от умения читать людей и ситуации, любое отклонение от нормы, любая аномалия в поведении могла быть ключом к чему-то важному.

Когда поздравления наконец стихли и красные жетоны разошлись по своим койкам и углам, этот парень остался на своем месте, неподвижный, как камень. Он не ложился спать, хотя уже давно настало общепризнанное время и в бараке постепенно воцарялась тревожная тишина.

Вместо этого он начал медленно, почти ритуально прохаживаться по периметру барака, от одной голой стены к другой, будто невидимый часовой, патрулирующий вверенную ему территорию.

Я притворился, что дремлю, откинув голову назад и прикрыв глаза, но сквозь ресницы и приопущенные веки непрерывно следил за его перемещениями. Так прошло, наверное, полчаса.

Затем, совершив последний круг, он плавно развернулся и направился в сторону душевых. Я подождал ровно минуту, отсчитывая секунды в уме, а потом бесшумно, как призрак, поднялся с пола и последовал за ним.

Душевые были пусты. Воздух был тяжелым, влажным и густо пах потом и ржавчиной. Парень нашелся в одной из последних кабинок. Он просто сидел, прислонившись к переборке между кабинками стене, и жевал брикет, глядя в противоположную стенку.

— Эй, — тихо позвал я.

Он резко обернулся на голос, поперхнулся, закашлялся. Его глаза, узкие и темные, сузились еще больше, в них вспыхнула мгновенная, дикая готовность к атаке, как у загнанного в угол зверя.

— Расслабься, — сказал я, оставаясь на месте и держа руки на виду, ладонями наружу. — Я не для драки. Мне нужно поговорить. Об Орсе.

Он не ответил, не изменил позы, лишь продолжал смотреть на меня с немым, тяжелым подозрением, его взгляд сканировал меня, выискивая скрытую угрозу.

— Обещаю, я не причиню тебе вреда, — продолжил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и нейтрально, без дружелюбия, но и без угрозы. — Просто расскажи, что ты о нем думаешь. Почему ты не с остальными? Почему ты здесь, а не там?

Парень медленно, с видимой неохотой, поднялся на ноги, не выпуская остатка брикета из рук. Он был худощавым, но жилистым, с цепкими, длинными руками и впалой грудью. Его взгляд скользнул по мне с головы до ног, проводя безжалостную оценку.

— Ты с ним? — наконец произнес он, и его голос был неожиданно низким и хриплым, будто ржавые петли, редко использовавшийся по назначению.

— Нет, — честно и прямо ответил я. — Я сам по себе. А он… подозрительный. И ты, похоже, знаешь о нем что-то, чего не знают другие. Что-то важное.

Он помолчал, все еще оценивая меня, взвешивая риски и возможные выгоды. Его глаза на секунду метнулись к выходу из душевой, затем снова ко мне. Затем он коротко, почти незаметно кивнул.

— Орс? Он манипулятор и ублюдок. Чистой воды. Мы все из одной академии, — он коротко, резко кивнул в сторону барака и я без труда понял, что он подразумевал некоторых красных жетонов, — нас собрали и готовили, чтобы мы добровольно отправились в Центральную Пустыню. За просветлением Арканы. Еще там он подмял под себя весь наш класс. Угрозами, подкупом, сладкими обещаниями. Почти все, как стадо, пошли у него на поводке.

Он горько, беззвучно усмехнулся, уголок его рта дернулся в гримасе, больше похожей на оскал.

— Кроме меня. Я отказался. Сказал, что не буду участвовать в его играх. И теперь он снова король, а я снова вынужден ныкаться по углам, чтобы съесть один вшивый заныканный брикет. Сука. И все они, — он с плохо скрываемой ненавистью взмахнул рукой, описывая образную дугу вокруг бывших однокашников, — снова будут плясать под его дудку, как марионетки. У меня просто не хватило смелости… или глупости…

«О, так этот неудачник просто завидует успешному ублюдку! Какая трогательная и до боли знакомая история! Может, они еще и в детстве в одной песочнице играли? И теперь один стал королем говна, а второй — его придворным шутом. Ой, погоди, шут — это вообще-то ты! Или я?»

— Делать так будут не все, — холодно, без всякого сочувствия оборвал я его. Его жалобы, его сожаления были мне абсолютно неинтересны и лишь отнимали время. — Как тебя зовут?

— Эрт, — выдохнул он, словно имя было ему в тягость.

— Эрт. Я — Ян. Чтобы я смог противостоять Орсу, пасскажи мне, что такое Разделение. Тот феномен, что только что произошел с Орсом. Что это на самом деле?

Эрт посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Разделение? Я думал, ты уже понял, с учетом того, насколько ты силен… что же, ладно.

Он снова нервно огляделся, его взгляд скользнул по запотевшим кафельным стенам и лужам на полу, убедился, что кроме нас в сыром полумраке душевой никого нет, и тогда наклонился ко мне чуть ближе.

— В общем так. Есть известные, фундаментальные стадии развития Арканы, — начал он, понизив голос до почти шепота. — Первая — стадия Осененного Знаменьем. Ее еще называют стадией Одного Истока или стадией Новичка. На ней человек оказывается сразу после пробуждения его контракта с Арканой. Все, кто есть в этом бараке, — он мотнул головой, указывая на дверь, за которой слышался приглушенный гул голосов, — не считая, разумеется, самого Орса, находятся именно на этой стадии. Мы все — Новички. Мы чувствуем Аркану, наполняем свой Исток, учимся использовать свой контракт, но мы полностью зависим от внешних источников энергии, как младенцы от молока, не способные добыть пищу сами.

Я медленно кивнул, мысленно сверяя его слова со своими собственными ощущениями, с той ненасытной пустотой, что требовала постоянной подпитки брикетами. Да, это точно и безжалостно описывало мое текущее состояние и, судя по всему, состояние всех остальных.

— А вторая? — спросил я, уже интуитивно догадываясь об ответе, но нуждаясь в подтверждении.

— Вторая — стадия Разделившего Неделимое. Еще ее называют стадией Двух Сущностей или стадией Неофита, — продолжил Эрт, и в его глазах, помимо страха и горечи, мелькнула настоящая, жгучая зависть. — Это то, чего только что достиг Орс. На этой стадии адепт буквально разделяет Аркану внутри себя на две отдельные сущности — внутреннюю и внешнюю. Он отсекает свой основной Исток от прямого влияния внешнего мира, создавая замкнутую, самодостаточную внутреннюю систему. В результате Исток обретает способность к самовосстановлению и автономному, пусть и медленному, росту. Он больше не требует постоянной, изматывающей подпитки извне, чтобы просто поддерживать себя. И самое главное — открывается второй контракт с Арканой. Обычно он связан не с внутренним усилением, как первый, а с контролем над внешней средой.

«Вот это поворот! Значит, мы ту все, как лохи, на веслах гребем, а наш везунчик не просто взял весло побольше, он установил мотор и к нему вечный двигатель подвел! Теперь он может плавать сам, а мы все еще тыкаемся в берег!»

Я чуть не фыркнул. Я почувствовал, как во мне шевельнулось что-то похожее на досаду, но тут же подавил ее. Зависть была бесполезной тратой сил.

— А ты знаешь, что дальше? — спросил я Эрта.

— Знаю только название, — кивнул он. — Следующая стадия называется стадией Обретшего Могущество, стадией Трех Сил или стадией Подмастерья. Прочитал в одной книге в академии. Но что там будет и как туда добраться не в курсе.

— Ладно, — кивнул я, — все по порядку.

Мысленно я вернулся к Разделению. Оказывается, речь шла не о простом количественном увеличении объема или количества чего-либо, а о фундаментальном, качественном скачке. Орс перешел на эту ступень, обретя автономию от внешних ресурсов и открыв для себя новую, более изощренную и опасную способность.

Однако один ключевой момент требовал немедленного прояснения. Я почувствовал, как мышцы на моих скулах напряглись. От ответа Эрта зависела моя дальнейшая тактика и вообще шансы на успех.

— Значит, когда ты совершаешь это Разделение, сам Исток… он не меняется? Не становится больше в момент прорыва? Он просто начинает восстанавливаться сам? — переспросил я, впиваясь в Эрта взглядом, стараясь уловить самую суть и не упустить ни одной детали.

Эрт кивнул, его плечи сгорбились еще сильнее, словно сама память об этих знаниях была для него непосильной тяжестью.

— Да, именно так. Объем Истока остается тем, каким он был на самый момент прорыва. Он просто… обретает автономию. Впоследствии его становится возможным снова расширить, но это требует много времени. Точно не часы и даже не дни. К тому же учителя в академии постоянно советовали нам постараться максимально, до предела, расширить вместимость Истока ДО перехода. Говорили, что это заложит более прочный и широкий фундамент на все будущее. Но… — он горько, беззвучно усмехнулся, и его пальцы нервно потерли черный жетон на груди, — когда я видел, как Орс и другие рвутся вперед, как они уже демонстрируют первые признаки Разделения, я не мог позволить себе отстать. Я испугался. Решил забить на все советы и поскорее, любой ценой перейти на вторую стадию, чтобы не оказаться на дне иерархии. — Он безнадежно махнул рукой, его взгляд утонул в грязном кафеле пола.

Он не сказал этого вслух, но его поза, его дрожащие руки кричали об этом — его поспешный план провалился с треском, и он все равно оказался на самом дне, да еще и с неразвитым Истоком.

«Ахаха! Вот это поворот! Значит, наш упрямый ослик, который бился головой об стену, на самом деле копал фундамент для небоскреба! А этот умник-недоучка решил срезать угол и построил сарайчик, да еще и на болоте! Ирония-то какая, а? Прямо до слез весело!»

Внутри меня что-то щелкнуло, как будто тяжелый замок на двери к пониманию наконец отскочил. Глухая, отчаянная, почти самоубийственная ярость, с которой я доводил себя до изнеможения, снова и снова разрывая и расширяя Исток Шута через адскую боль и потерю, оказалась не бессмысленным упрямством дикаря.

Это был тот самый «грамотный», фундаментальный путь. Я, не ведая ни о каких академиях или тонкостях, интуитивно, ведомый лишь жаждой мести и волей к выживанию, пошел по более трудной, но и несравненно более перспективной дороге.

Мой Исток Шута, увеличенный уже почти вдвое от изначального, и Исток Смерти, подросший на треть, были не просто запасами силы. Они были тем самым мощным, глубоко заложенным фундаментом, который позволит мне в один день шагнуть на следующую стадию несравнимо более мощным, чем такие, как Орс.

«Слепой, шедший на ощупь, иногда находит путь прямее, чем зрячий, сбившийся с дороги в погоне за миражом».

Чувство острого, горького торжества, холодное и безрадостное, заполнило меня. Я не просто выживал и карабкался в темноте. Я, сам того не зная, готовился. Строил основу для будущей мощи.

И теперь, зная о конечной цели, я был полон новой, железной решимости довести начатое до конца, выжать из этого метода все до капли, чтобы мой прорыв был не просто переходом, а настоящим рывком, который приблизит меня к мести.

Я внимательно посмотрел на Эрта, оценивая его тощую, почти аскетичную фигуру, впалую грудь и нервные, порывистые движения пальцев, теребивших край рубахи.

Этот парень обладал ценными знаниями и цепким умом, чтобы не поддаться на манипуляции Орса. Но ему катастрофически не хватало хватки, той внутренней стальной пружины, что заставляет идти до конца. Возможно, его все же можно было использовать в будущем, но сначала нужно было понять саму суть его потенциала, границы его возможностей.

— А твой контракт? С какой именно Арканой? — спросил я прямо, без предисловий, впиваясь в него взглядом.

Эрт вздрогнул, словно пойманный на воровстве, его плечи инстинктивно сжались, затем он неуверенно, почти шепотом ответил:

— С Отшельником. Моя способность — это тончайший контроль над своим телом. Я могу замедлять сердцебиение до одного удара в минуту, почти полностью останавливать метаболизм, входить в состояние, близкое к анабиозу, контролировать каждую мышцу. Правда, я не могу придать телу сил, которых в нем нет, и сражаться, не имея навыков, просто контроль не помогает… — он говорил все тише и тише, его голос становился похожим на шелест сухих листьев, словно он стеснялся собственной силы.

«О, Отшельник! Ну конечно, все сходится! Понятно, почему он такой замкнутый, забитый и вечно моет полы! Он просто соответствует своей Аркане до мозга костей! Может, он еще и в пещере жить собирается? А, так он уже живет! Чем душевая не пещера?!»

Я коротко, беззвучно рассмеялся где-то глубоко внутри. Тончайший контроль над телом… Это звучало куда ближе к той ювелирной работе, что требовалась для тонкой настройки Истока, чем мои грубые, варварские методы расширения через боль и разрушение.

— Слушай, — сказал я, глядя на него пристально, вкладывая в голос не приказ, но жесткую рекомендацию. — Не торопись сейчас, сломя голову, переходить на следующую стадию. Твоя способность… она тоже может быть ключом к правильному фундаменту. Попробуй применить ее не к мышцам, а к своему Истоку. Не знаю подробностей, но попробуй. Но будь предельно осторожен. Я едва не умер, пытаясь.

«Даже самая малая и незаметная тварь, познавшая глубину своей собственной природы, может стать началом великого пути, который затмит дороги иных титанов».

Голос Смерти прозвучал, как древнее пророчество. Эрт смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались крайнее недоверие, привычный страх и первый, робкий проблеск настоящей, живой надежды. Он явно никогда, ни на секунду, не думал о таком, поистине глубинном, применении своей, как он считал, второстепенной способности.

Я не стал ждать его ответа, благодарности или новых вопросов. Я резко развернулся, чувствуя, как мокрая подошва моей обуви с легким чмоком отлипает от кафеля, и пошел обратно, оставляя его одного в сыром полумраке душевой с его новыми, тревожными мыслями.

Глава 10

Я дошел до своего угла, снова опустился на привычное место, прислонился спиной к прохладной, шершавой стене и закрыл глаза, погружаясь в созерцание двух Истоков.

Слова Эрта о «Разделении» и «отсечении Истока» висели в моем сознании тяжелыми, нерасшифрованными иероглифами. Я пытался просто грубой силой воли, как я до сих пор контролировал саму Аркуну, отгородить Исток Шута от внешнего мира.

Но это было похоже на попытку остановить бушующую реку голыми руками — энергия просачивалась сквозь любые барьеры воли, не ощущая никакого нового, истинного предела, оставляя лишь чувство беспомощности.

Следом я попытался сформировать барьер из Арканы, но он распадался, стоило отвлечься. Ощущение было такое, будто я строю стену из песка в пустыне.

«Эй, тупица! Ты же не каменщик, чего забор вокруг него ставишь?! Ты — Шут! Сделай это игрой! Объяви весь внешний мир… ненастоящим! Игрушкой! Или наоборот, объяви ненастоящей его связь с тобой! Скажи, что это все — просто розыгрыш, и точка!»

Безумный, на первый взгляд, совет Шута, как это часто бывало, содержал в себе крупицу искривленной, но работающей истины. И тут же, как отзвук этому безумию, в сознании всплыл холодный, отточенный афоризм Смерти, давая направление и глубину.

«Чтобы обрести свое истинное я, нужно сначала отринуть и отсечь все, что ты не есть».

И я понял. Внезапно и ясно. Суть была не в том, чтобы построить стену, а в том, чтобы переопределить сами границы.

Весь мир вокруг меня — шутка.

Аркана внутри Истока Шута забурлила и вздыбилась в ответ на столь кощунственное заявление. Но это была только половина.

Я — шутка.

Внезапно все стихло. Бурление и негодование Арканы прекратилось. Ведь если и я, и весь мир — шутка, то ничто не шутка, а значит никакой способности применено не было. Так ведь?

Исток вновь забурлил, но не гневно, а так, будто из его глубины что-то поднималось, готовое во-вот вырваться на свободу. Выплескивающаяся «через край» Истока Аркана при этом не исчезала, а начала собираться в плотный, цельный и непроницаемый контур вокруг самого Истока. Не барьер, не стену, а новую оболочку для того, что вскоре должно было родиться.

Все, что внутри — мое. Все, что снаружи — чужое. Но при этом то, что: «Все, что внутри — мое» — это шутка. А значит все, что внутри — чужое. И также, раз: «Все, что снаружи — чужое» — это тоже шутка, значит все, что снаружи — мое.

Прадокс, ставший моим вдохновением и началом для прорыва. То, что внутри — мое и не мое. И то, что снаружи — мое и не мое. Остается лишь одно место, где может быть что-то — тончайшая граница «между».

Вскоре тонкий, почти невесомый, но невероятно плотный и сияющий изнутри кокон из переплетенной энергии сомкнулся вокруг пульсирующего Истока.

И на мгновение воцарилась полная, оглушительная тишина, как в безвоздушном пространстве. Исток был отрезан.

Но почти сразу же, как бы в ответ на эту искусственную изоляцию, не полную без рождения из Одного Истока Двух Сущностей, в идеально гладкой поверхности кокона, словно паутинки, появились первые трещины.

Мельчайшие, почти невидимые, но многочисленные. Я бросил все свои ментальные силы на то, чтобы залатать их, вливая в тонкую оболочку все новые и новые порции энергии и концентрации, как заделывающий пробоины в тонущем корабле матрос.

Это был титанический, изматывающий труд духа, капля за каплей заполняющий мельчайшие протечки. Но он не требовал много Арканы, поэтому красные жетоны особо не тратили брикеты.

При этом я чувствовал, что, стоит мне убрать последнюю, самую маленькую трещину, и переход на стадию Разделения свершится.

Однако делать этого я не стал. Вместо этого я отпустил вдохновение и кокон, больше не удерживаемый на месте парадоксом, быстро рассеялся на чистую Аркану.

Пока этот кокон существовал он делает Исток, его структуру, недоступными для дальнейшего прямого воздействия и расширения. Мой коронный трюк с объявлением предела «шуткой» требовал прямого, ничем не опосредованного контакта с Истоком, его «физического» ощущения и модификации. С коконом вокруг него это было попросту невозможно.

Мне предлагали быстрый, относительно безопасный путь к автономному росту и силе, но ценой замораживания текущего потенциала, ценой отказа от дальнейшего рывка на этой стадии.

А мой изначальный план, моя кровавая стратегия были иными — выжать из стадии Новичка абсолютный максимум, создать самый большой и прочный фундамент из всех возможных, прежде чем возводить на нем здание своей мощи.

Теперь я знал механизм, я понимал, как совершить этот прорыв. Но сейчас, сию минуту, было не время для прорыва. Сейчас было время для терпеливой, методичной работы.

Когда стражи с привычным лязгом открыли дверь и внесли тусклый металлический таз, полный брикетов, я подошел первым, мои шаги были мерными и не оставляющими пространства для дискуссий.

Гурк, все еще бледный, с темными кругами под глазами, молча, с отрешенным видом человека, выполняющего неприятную повинность, отсчитал и протянул мне пачку из сорока брикетов. Его руки мелко дрожали, но в его глазах, как и в глазах других красных жетонов, стоявших сзади него сбившейся, напряженной группой, я увидел нечто новое, чего не было прежде.

Это был не просто животный страх, а тлеющая, осторожная уверенность, как у щенка, который нашел защиту за спиной большого пса. Они смотрели на меня, а затем их взгляды, быстрые и скользящие, устремлялись в сторону Орса, который спокойно, с царственным видом сидел на своей койке в отдалении, словно наблюдая за спектаклем, в котором был и режиссером, и главным зрителем.

Их позы были чуть более выпрямленными, тени былой подавленности и отчаяния отступили перед очевидной, демонстративной силой их лидера. Прорыв Орса дал им не просто надежду, а конкретную, осязаемую опору, точку приложения сил, противовес моему террору.

«Ой-ой, кажется, наша личная банкоматная стойка задумала забастовку! Смотри, как они на своего золотого мальчика поглядывают, прямо как голодные котята на миску с молоком! Думают, он их спасет от злого, страшного Яна? Мило! Просто умилительно!»

Я забрал брикеты и медленно, не оборачиваясь, пошел к своему углу, чувствуя на спине тяжесть их коллективного взгляда, в котором теперь смешались старый страх и новый вызов.

Мысль о третьем, рискованном расширении Истока Шута тут же возникла в сознании, соблазнительная, как наркотик, и столь же опасная в своей потенциальной цене. Но сейчас, в этой накаленной атмосфере, это было бы чистым безумием.

Рисковать, оставаясь полностью беззащитным после отката, в ситуации, когда баланс сил мог в любой момент качнуться против меня из-за возросшего авторитета Орса? Нет. Сиюминутный выигрыш в объеме не стоил потенциальной потери всего, включая жизнь.

«Благоразумие в час испытаний — это тоже форма силы».

— Ох, куда же я без твоих аффоризмов, — я потер переносицу.

Впрочем, такая «поддержка» Смерти была в чем-то даже приятной. Это правда была не трусость, а стратегия.

Вместо того чтобы поддаться искушению, я уселся поудобнее в своем углу, прислонившись спиной к прохладному металлу, и начал методично, с почти механической точностью, поглощать брикеты, один за другим.

Но на этот раз я направлял весь мощный, упругий поток энергии не в знакомый, колкий и отзывчивый резервуар Шута, а в бездонный, холодный и безмолвный колодец Истока Смерти. Энергия вливалась в него беззвучно, без всплеска, без отклика, как капли черной воды, падающие в черное же озеро на глубине тысячеметровой пещеры.

Я не чувствовал ни роста мощи, ни расширения пределов, ни малейшей вибрации. Лишь безразличное, абсолютное поглощение. Я продолжал, не останавливаясь, пока внутри не возникло то самое, теперь уже знакомое, ощущение наполненного до самого края, напряженного сосуда. Исток Смерти был полон.

Он все так же молчал, не предлагая никаких ключей к пониманию своей природы или доступу к своей силе, не шепча обещаний и не угрожая последствиями. Но теперь он был готов.

И я был готов. Полное насыщение обоих моих Истоков стала некой точкой опоры, после которой уже можно было хоть в воду, хоть в огонь.

Прошло около двух часов после того, как я наполнил до краев безмолвный Исток Смерти. В бараке царило привычное, густое напряженное затишье, нарушаемое лишь приглушенными шепотками, храпом и стонами тех, чьи раны еще не зажили.

Внезапно с другой стороны зала, от сплоченной группы Орса, снова прокатилась знакомая, но от этого не менее впечатляющая волна концентрированной, структурированной Арканы. На этот раз ее источником был Керг, коренастый, широкоплечий парень со способностью к созданию энергетического щита.

Я приоткрыл один глаз, наблюдая за формированием белых квадрата и диска. У Керга они были где-то процентов на двадцать меньше, чем у Орса, и в целом процесс выглядел более грубым, примитивным, но оттого не менее эффектным и пугающим в своей неукротимой силе.

Спустя несколько минут, в течение которых воздух дрожал от напряжения, щиты померкли и растворились, и Керг тяжело встал на ноги, его маленькие глазки сияли чистейшим, ничем не разбавленным триумфом.

Второй Неофит в стане Орса. Их уверенность в себе и в своем лидере росла в геометрической прогрессии, становясь почти осязаемой.

«Та-дам! И вот у нас второй актер выходит на сцену! Теперь у нашего везунчика есть свой личный, непробиваемый телохранитель! Интересно, его этот уродливый щит выдержит, если ты в него врежешься на полной скорости головой? Надо будет обязательно проверить!»

— Для начала проверю кулаками, — мрачно ответил я, уже понимая, что теперь драки уже не избежать.

Почувствовал, как где-то глубоко внутри шевельнулось что-то похожее на азарт, но тут же задавил его холодной логикой.

Когда пришло время следующего распределения ресурсов, я, как обычно, первым подошел к грубому деревянному столу, где стоял, словно прикованный к этому месту позором, Гурк.

Но на этот раз все было иначе. Он не потупил взгляд, его плечи не были сгорблены, а руки, сложенные на груди, не дрожали. Он смотрел на меня с тупой, злобной уверенностью, которую ему, словно доспехи, придавало близкое присутствие двух Неофитов, наблюдавших за происходящим с невозмутимыми лицами.

— Мои сорок, — сказал я ровным, безразличным тоном, не меняя интонации, будто ничего не изменилось.

Гурк громко, демонстративно фыркнул, и его лицо, обычно бледное от страха, расплылось в широкой, наглой ухмылке, обнажающей кривые желтые зубы.

— Твои? Ничего тут твоего нет, выродок. Сегодня для тебя брикетов не заготовили. Проваливай на свое место.

Он выдержал театральную паузу, явно наслаждаясь моментом и поддержкой, которую он чувствовал за своей спиной, затем добавил, впиваясь в меня взглядом, полным ненависти и торжества:

— Вообще ни одного. А в следующий раз вернешь то, что забрал у меня. Понял?!

Я не стал спорить, не стал тратить силы на пустые угрозы. Его слова были лишь эхом, пустым звуком, повторяющим волю тех, кто стоял за его спиной, наблюдая за этой сценой с каменными лицами.

Я ожидал чего-то подобного. Прорыв Орса, а теперь и Керга, дал их группе не только реальную силу, но и ту самую, столь опасную, уверенность, чтобы открыто бросить мне вызов даже после увиденной расправы.

Но что было куда более показательно и поучительно — так это реакция всех остальных обитателей барака. Ни один из обладателей белых жетонов, тех, кого я принципиально не трогал, кто получал свою скудную, но гарантированную долю, не встретился со мной взглядом.

Они смотрели в грязный пол, в стену, куда угодно, только не на меня. В их потупленных взглядах не было ни капли сочувствия. Было отстранение, желание остаться в стороне, а кое-где, в уголках глаз и в сжатых губах — даже злорадное, приторное ожидание падения того, кто вознесся слишком высоко.

Я действовал слишком нагло до сих пор, слишком эгоистично, думая только о своей цели. Я отбирал ресурсы, угрожал, держался особняком, не искал союзников и не создавал своей клики.

В их глазах я был не жертвой жестокой системы, а еще одной ее опасной и непредсказуемой частью, еще одним хищником. Я стал «удобным врагом», козлом отпущения, на котором можно было выместить все накопленные страхи, унижения и собственную беспомощность.

«Смотри-ка, все такие дружные и сплоченные против тебя! Даже эти серые мыши, которым ты не делал ничего плохого, теперь смотрят на тебя как на прокаженного. Ну что, герой-одиночка, доволен своей токсичной популярностью? Теперь у тебя есть целый барак персональных врагов! Весело, а? Прямо праздник какой-то!»

«Да не то слово», — хмыкнул я, почувствовав, как по спине пробегает холодок не от страха, а от странного, извращенного удовлетворения.

Кажется, по мере общения с Шутом я сам заражался его безумием.

Я мысленно, с ледяной скоростью, прикинул свои шансы. По чистой, сырой силе, по грубому объему Арканы, я все еще был на вершине. Мой Исток Шута, расширенный почти вдвое через адскую боль, и полный, до краев наполненный Исток Смерти, откуда я после долгих часов экспериментов научился перекачивать Аркану в Исток Шута, пусть и довольно медленно, давали мне колоссальную фору.

Но против двух Неофитов, даже только что перешедших на стадию Разделения, чьи вторые контрактные способности были для меня неизвестной и потому опасной переменной, и против десятка других красных жетонов, которых они могли воодушевить и направить, у меня не было ни единого шанса.

Они могли не сражаться со мной в честном поединке, а просто закидать меня мясом, измотать, и тогда любая моя мощь оказалась бы бесполезной.

«Один против толпы — это не битва, это жатва. Вопрос лишь в том, кто станет урожаем, а кто — жнецом».

«Ты не помогаешь».

Отступать, смиряться было нельзя. Без брикетов мой рост остановится намертво. Когда среди красных появится еще парочка Неофитов, на меня пойдут даже без какой-либо провокации с моей стороны.

Значит, нужен был не честный и победоносный бой против всех, а демонстрация. Точечная, жестокая, кровавая и максимально эффектная.

Я не удостоил Гурка ни словом, ни взглядом. Его грубая ухмылка и наглое поведение были лишь щепкой, плывущей по мощному течению, которое Орс направил против меня.

Я плавно развернулся и медленно, с преувеличенным спокойствием, пошел к своему углу, чувствуя на спине десятки глаз и слыша за спиной нарастающий гул насмешек и облегченных перешептываний.

До меня доносились обрывки фраз, шипящих, как змеи: «испугался, смотри», «ну конечно, слабак, дрогнул», «понял, наконец, где его настоящее место».

«Слышишь эту музыку, маэстро? Они думают, что ты сдался! Какая трогательная, детская наивность! Скоро они будут вспоминать этот момент с содроганием, как последнюю мирную минуту перед ураганом! А мы и есть ураган!»

Мысль пронеслась с ликующим, почти музыкальным злорадством. Я почувствовал, как в груди что-то откликается на этот безумный энтузиазм — холодный, твердый узел решимости.

— О, да… — прошептал я, широко улыбнувшись.

В своем углу я остановился, повернувшись лицом к залу. Спокойно, с почти ритуальной медлительностью, я снял с себя простую, потрепанную хлопковую рубаху, ощущая прохладу воздуха на коже.

Свернул ее, перекрутил рукава и туго завязал их, чтобы получилась грубая, но функциональная сумка, похожая на барсетку или подсумок, который можно было повесить через плечо, оставив руки свободными.

Затем я достал свой последний, стратегический запас — одиннадцать брикетов, лежавших аккуратной стопкой. Методично, один за другим, я срывал с них грубую, шершавую бумажную обертку с характерным шелестом, оголяя серо-коричневую, плотную массу, пахнущую пылью и статикой.

Каждый голый, готовый к употреблению брикет я ломал на крупные, но подходящие для того, чтобы их можно было целиком закинуть в рот, куски, и клал их в импровизированную сумку. Теперь они были как патроны в обойме, готовые к мгновенному использованию, без лишних, смертельно опасных в бою затрат времени.

«Приготовление к битве — это тоже часть битвы. И часто — решающая».

«Да ну?!»

Повесил сумку через плечо так, чтобы она висела у меня на груди, в зоне мгновенной доступности, и затянул узел, чтобы та не болталась.

За все это время я не произнес ни единого слова. Но воздух в бараке, который секунду назад был наполнен насмешками, снова начал густеть и накаляться. Глупые ухмылки сползли с лиц, уступив место настороженному, непонимающему ожиданию.

Они видели, что я не смирился, не сломлен. Они видели странную, целенаправленную подготовку, но не могли понять ее конечной цели, и это непонимание рождало страх.

И тогда, без предупреждения, без крика, я рванул с места.

Глава 11

Я бросился не к Гурку за столом, не к Орсу, восседающему в отдалении. Моей единственной и мгновенной целью стал Керг, тот самый коренастый парень, что только что достиг стадии Разделения и теперь стоял, расправив плечи, рядом с тазом с брикетами, как живой символ и оплот новой власти.

В тот же миг, делая первый шаг, я мысленно нырнул в бурлящий, хаотичный Исток Шута и с яростной, сфокусированной как лезвие концентрацией объявил все физиологические ограничения моего тела — боль, усталость, инстинктивные предохранители, саму усталость мышц — одной большой, нелепой и не имеющей значения шуткой.

Мир вокруг снова замедлился, краски стали ярче, звуки — приглушеннее. Мое тело взорвалось изнутри нечеловеческой, сокрушительной скоростью, каждый мускул наполнился мощью.

И пока я несся сквозь зал, покрывая расстояние между нами за считанные сердечные удары, моя правая рука уже выхватила из сумки на груди первый кусок брикета и запихала его мне в рот.

Челюсти сомкнулись с силой, достаточной, чтобы раздробить кость, и я начал яростно, почти зверино жевать, чувствуя, как горьковатая, рассыпчатая крошка смешивается со слюной, а первый, долгожданный ручеек чистой энергии устремляется в мои Истоки.

Керг отреагировал почти мгновенно, его тренировки и новая сила дали о себе знать. Увидев мое стремительное движение, он резко, с отработанным движением, выбросил руку вперед, и перед ним, а также перед заветным тазом с брикетами, вспыхнул плотный, полупрозрачный щит, испещренный теми же грубыми геометрическими символами.

Его лицо исказилось гримасой сосредоточенного усилия, мышцы на шее напряглись, но в его глазах читалась непоколебимая уверенность новоиспеченного Неофита — он был абсолютно уверен, что его барьер остановит меня, как каменная стена.

Я уже почти достиг щита, моя рука была занесена для сокрушительного удара, который, казалось бы, должен был обрушиться на энергетическую преграду со всей моей нечеловеческой силой.

Но весь этот разбег, вся эта агрессия — был тщательно продуманным обманом. В последнее возможное мгновение, когда мое тело было уже в считанных сантиметрах от его барьера, я резко, с противным скрипом тормозящей подошвы, изменил траекторию.

Моя стопа с грохотом врезалась в деревянный пол, я крутанулся на месте, используя всю накопленную инерцию, как волчок, и рванул не вперед, а резко вбок. Моей настоящей, первостепенной целью был Гурк.

Он замер в ступоре, его мозг просто не успел перестроиться с пассивного наблюдения за прямой атакой на Керга на стремительное осознание того, что смертельная угроза направлена теперь на него самого. Он даже не успел инстинктивно поднять руки в защиту.

Моя нога, все еще несущая в себе всю мощь отмененных ограничений, описала короткую, молниеносную и резкую дугу и с оглушительным, влажным хрустом, похожим на ломающуюся сухую ветку, обрушилась на его левое колено.

Кость не выдержала, разломившись с тем самым отвратительным, узнаваемым звуком, который я уже не раз слышал прежде. Гурк с оглушительным, пронзительным воплем агонии рухнул на пол, его руки судорожно обхватили неестественно выгнутую в сторону ногу.

Я не стал его добивать, не тратил на это драгоценные секунды. Вместо этого я тут же, как отскакивающий от стены мяч, отпрыгнул назад, на безопасное расстояние, мой взгляд, быстрый и хищный, метнулся по залу, выискивая следующую, неожиданную цель.

Банальная логика подсказывала ударить по другому красному жетону, может, по тому, что стоял ближе всех и выглядел самым уверенным. Но логика была тем, чего они от меня сейчас ждали. Им нужно было показать, что в моих действиях нет никакой логики, никакой системы. Только хаос и неотвратимость.

И я знал кое-кого, у кого с хаосом был полный порядок.

«Кого следующим?» — спросил я Шута.

«Ой, а давай вон того! Черненького, что с краю стоит, возле той швабры! У него такая самодовольная рожа! Давай сделаем ее менее довольной и более… хрустящей! Или нет, погоди, лучше вон ту девчонку, что за ним прячется! Сделаем ей сюрприз, какой она не забудет! Выбор, выбор!»

Мысль Шута пронеслась в голове абсолютно хаотичной, лишенной всякого тактического смысла и направленности. Что в данных условиях делало ее идеальной.

Я рванул туда, куда он бездумно указал — не к конкретному парню, а просто в ту сторону, в самую гущу растерявшихся, перепуганных людей. Моя рука, сжатая в стальной кулак, уже летела в лицо первому попавшемуся человеку, случайному обладателю безобидного белого жетона, который замер в нерешительности, не понимая, что происходит.

Он не ожидал, не мог ожидать, что удар прилетит именно ему. Никто не мог этого ожидать, включая меня.

Следующие пять минут превратились в один сплошной, кровавый и абсолютно хаотичный танец, где я был и ведущим, и дирижером, и главным исполнителем. Я не стоял на месте ни секунды, постоянно перемещаясь короткими, резкими рывками, меняя направление так внезапно, что мои преследователи, пытавшиеся окружить меня, натыкались друг на друга, спотыкались и падали.

Мои удары — кулаки, локти, колени — обрушивались на того, кто в данный миг оказывался ближе, на того, кто на секунду замешкался, на того, кто пытался сгруппироваться с другими для организованного отпора.

Не было никакой логики, не было приоритетов или стратегии — только чистое, нефильтрованное, животное насилие, направленное во все стороны.

Я сломал руку какому-то парню, который попытался метнуть в меня телекинезом целую койку. Я сбил с ног девушку, которая в чистом ужасе отпрянула от моего движения, и она, не удержав равновесия, тяжело рухнула, ударившись виском о металлический угол скамьи с глухим стуком. Еще один, более решительный, получил мой локоть прямо в кадык и, издав хриплый, пугающий звук, захлебнувшийся собственным дыханием, начал падать, хватаясь за горло.

Они не успевали ни думать, ни реагировать. Их мозги были настроены на предсказуемость, на тактику, на следование за лидерами. А я был олицетворением слепого, бессмысленного хаоса.

И все это время, в промежутках между ударами и уворотами, я продолжал, как одержимый, поглощать Аркану. Моя рука то и дело ныряла в сумку на груди, вытаскивая очередной кусок брикета. Я закидывал его в рот, и мои челюсти, напрягаясь до хруста, начинали работать, перемалывая твердую, волокнистую массу.

Но я не глотал ее. Вместо этого, концентрируясь даже в этом аду, я направлял тонкий, но непрерывный поток собственной Арканы из Истока Шута прямо в пережеванную, горькую кашицу у себя во рту. Энергия, заключенная в брикете, резонировала с моей, высвобождаясь мгновенно и мощным потоком вливаясь обратно в меня, как по построенному мосту.

Это был грубый, варварски неэффективный метод, терявший до трети потенциальной силы впустую, но он позволял не перегружать желудок и не тратить драгоценные секунды на глотание и усвоение.

«Жуй быстрее, жуй, как сумасшедший хомяк! Ты как та белка с орехом, только вместо ореха — говно, а вместо зимы — адская бойня! Смотрю на тебя и аппетит пропадает! Весело же, да?» — подбадривал меня Шут, когда меня начинало тошнить от вкуса брикетов.

Как только я чувствовал, что поток Арканы из очередного куска иссякал и превращался в слабый ручеек, я просто, не церемонясь, выплевывал оставшееся безвкусное, сухое месиво на пол, и мои зубы тут же вгрызались в следующий брикет.

На полу вокруг меня, как следы какого-то чудовищного существа, росли серые, отвратительные комки выплюнутой массы, смешиваясь с брызгами крови, каплями пота и пылью.

А потом эффект способности иссяк с той же внезапностью, с какой и начался, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Одна секунда — и я был воплощением неостановимой силы, живым ураганом из плоти и кости, следующая — и вся тяжесть мира, вся накопленная боль и чудовищная усталость, умноженные сокрушительным откатом, обрушились на меня, как лавина.

Я едва удержался на ногах, сделав несколько неуверенных, спотыкающихся шагов назад, пока моя спина не уперлась в шершавую, прохладную поверхность каменной стены.

Я стоял, прислонившись к ней, тяжело и прерывисто дыша, чувствуя, как каждая мышца, каждое сухожилие в моем теле кричит от перенапряжения и микроразрывов, а в висках отдавалась адская, пульсирующая мигрень, застилая зрение темными пятнами.

Те, кто остался на ногах, замерли в ступоре и шоке, не в силах осознать масштаб устроенного мной хаоса. Их мозг, воспитанный на представлениях о честном бою и тактике, отказывался верить, что один-единственный человек может принести столько тотального разрушения так быстро и, что самое главное, так абсолютно бессмысленно, без какой-либо стратегической цели.

Их оцепенение, однако, длилось недолго. Кто-то первый, с более острым зрением или инстинктом, заметил мою внезапную неподвижность, мою очевидную, проступающую сквозь поры слабость.

— Смотрите! Он кончился! Выдохся! — раздался резкий, пробивающий тишину крик, полный надежды.

— Способность закончилась! Добить его, пока не отошел! — тут же подхватил другой голос, уже с нотками злобной жажды мести.

В толпе зашевелилось, зароптало, в глазах, еще секунду назад полных страха, загорелись знакомые огоньки атаки. Они начали медленно, но верно смыкаться вокруг, как стая голодных шакалов, почуявших, что лев получил рану и вот-вот рухнет.

И тогда вперед, сквозь эту толпу, плавно и уверенно вышел Орс. Он выглядел так же спокойно, собранно и даже дружелюбно, как и всегда. На его широком, скуластом лице не было ни капли напряжения, страха или даже гнева. Он поднял руку в умиротворяющем жесте, и это простое, властное движение заставило толпу замереть на месте, отложив самосуд.

— Ян, — его голос был ровным, бархатистым и подчеркнуто вежливым, но прозвучал на удивление громко и четко в наступившей гробовой тишине, нарушаемой лишь хрипами раненых. — Я говорю сейчас от лица всех, кто еще способен стоять на ногах в этом бараке. Прошу тебя, остановись. Ты доказал свою силу, свою… несомненную уникальность. Дальнейшее кровопролитие бессмысленно. Оно никому не нужно.

«О, слушай, какая красивая речь! Прямо тронул за душу! Настоящий лидер, сука! Предлагает тебе сдаться, когда ты уже кучу народу положил и выдохся, пока тебя не разорвали на куски, и выставляет это как милость! Циничный ублюдок! Мне почти нравится!»

Я почувствовал, как в горле поднимается комок ярости, но сил даже на ответную усмешку не было. Я мог только стоять и слушать, переводя дух.

— Если ты продолжишь, — Орс мягко, почти с сожалением развел руками, указывая на десятки пар глаз, полных ненависти и ожидания, которые смотрели на него и на меня, — нам придется объединиться. Со всеми. Со всеми, кто может сжать кулак или палку. И поверь мне, в одиночку, в твоем нынешнем состоянии, ты с такой силой не справишься. Давай закончим это. Сейчас. Мирно.

«Предложение капитуляции, произнесенное с улыбкой, часто опаснее открытой угрозы. Оно разоружает бдительность и крадет волю».

«Как будто я без тебя это не знаю, хватит умничать!»

Боль была всепоглощающей, огненной волной, выжигающей нервные окончания и заставляющей каждый мускул вибрировать от перенапряжения. Каждое волокно в моем теле горело своим отдельным адским пламенем, суставы скрипели, словно ржавые механизмы, а голова раскалывалась на части от гула сражения и собственного истощения.

Где-то на краю восприятия Орс что-то еще говорил, его голос доносился сквозь шум в ушах, вероятно, неся в себе какую-то разумную, взвешенную истину. Но разумность была для тех, кто мог себе ее позволить, кто не был загнан в угол, прижат к стене и не видел иного выхода кроме как проломить ее. Разумность была не для меня.

На этот раз я набросил ярлык «шутки» не только на физические ограничения. Я объявил ненастоящей саму боль, эту всепоглощающую агонию. Я объявил ненастоящим свой слух. И, как вишенку на торте, я объявил ненастоящими все эмоции. Осталась лишь одна кристальная, ледяная, безжалостная цель.

Мир снова замер. Боль исчезла, словно ее и не было. Звуки пропали, уступив место оглушительной тишине. Эмоции испарились, не оставив и следа. Я был просто инструментом. Оружием, заточенным и направленным на одну-единственную точку.

И этой точкой был Орс.

Я не стал бросаться на ближайших солдат. Я не стал метаться, отвлекаясь на второстепенные угрозы. Я просто ринулся вперед, по прямой, самой короткой траектории, сквозь толпу, прямо на него.

«Давай, давай, пробей их, как пулька — консервную банку в тире! Смотри, как они разбегаются, как тараканы!»

Мысль пролетела ярким образом, и я мысленно отметил ее точность, используя этот образ как дополнительный кнут для своей воли.

Мой расчет оправдался. Без четкой команды, которую Орс просто не успел бы отдать, без организованного сопротивления, глядя на это возродившееся воплощение хаоса, которое двигалось прямо на них, обычные контрактники инстинктивно расступались.

Они шарахались в стороны, отпрыгивали прочь, убираясь с пути урагана, их глаза были полены чистого, животного страха. Никто не встал у меня на пути. Никто не бросился защищать своего лидера, когда дело приняло по-настоящему опасный оборот.

Единственным, кто среагировал, был Керг. Он видел мой взгляд, мою неуклонную, как полет стрелы, траекторию. Его лицо, обычно хмурое и невозмутимое, исказилось гримасой усилия и чистой ярости.

Он шагнул вперед, мощным движением поставив свое тело и свою волю между мной и Орсом. Его руки взметнулись, и плотный, испещренный мерцающими рунами энергетический щит вспыхнул в воздухе, преграждая мне дорогу непроницаемой баррикадой. Он встал как скала, единственная реальная преграда между мной и моей целью.

«Один стоящий мужик на всю эту толпу шестерок! Жаль, что придется его сломать!»

Я мчался вперед, все мое существо было сфокусировано на плотном энергетическом щите Керга и ускользающей фигуре Орса за ним. Каждая мышца, освобожденная от ограничений боли и усталости, была напряжена до предела, готовясь выдать чудовищное усилие для прорыва этой последней преграды.

И вдруг мое зрение, обостренное до нечеловеческой остроты после отмены слуха, уловило крошечную, но смертельно опасную деталь на полу прямо на моем пути — небольшой, но острый обломок дерева от разбитого стула, лежащий точно в месте моего следующего шага.

В тот же миг мои гипертрофированные чувства равновесия и осязания пронзительно взвыли тревогой, с математической точностью предсказывая, что, если я наступлю на него под этим углом и с такой скоростью, моя стопа подломится с катастрофическими последствиями для голеностопа.

Это было не просто предчувствие или догадка. Это было абсолютное знание, вбитое в мой мозг перегруженными до предела сенсорами.

И я не думал. Я среакгировал на уровне спинного мозга. Резко перенес вес тела, изменил траекторию стопы прямо в воздухе, пытаясь обойти коварное препятствие.

Мне удалось. Но это резкое, незапланированное и энергозатратное движение заставило меня грузно и неуклюже припасть на ногу, с трудом гася инерцию бега.

Потеря скорости и импульса была мгновенной и совершенно очевидной. Тот идеальный, выстраданный момент для решающей атаки испарился в одно мгновение.

За все время этого хаотичного боя, несмотря на давку, отлетающую мебель и обломки, я ни разу не спотыкался. Мои ноги находили опору даже в самой неудобной ситуации.

И сейчас, в самый критический, пиковый момент, прямо под ногой оказался этот идеально подобранный, почти что нарочно подсунутый обломок? Это не могло быть простой случайностью.

«О, вот оно что! Раскусил, да? Наш мистер Удача не просто везунчик, он еще и порчу наводит! Прелесть! Теперь ты будешь не просто драться, а еще и по яичной скорлупе ходить! Смотри, не поскользнись на собственной слюне!»

Так вот в чем заключалась его вторая способность. На первой стадии он притягивал удачу к себе. На второй, став Неофитом, он получил возможность отнимать ее у других, превращая все вокруг меня в минное поле.

Он не создавал стен или огненных шаров. Он просто слегка, почти незаметно наклонял вероятности, подсовывая под ногу камень или заставляя оружие выскользнуть из руки в решающий момент. И как с таким сражаться?

«Судьба — это не стрела, летящая в цель. Это путь, усыпанный мелкими камнями. Идущий может споткнуться о любой».

Я закатил глаза. Признаться, Смерть уже начинал меня бесить больше Шута. Тот хотя бы был прикольным. Тут вдруг:

«Удача не вырезана в камне. Можно обернуть вспять даже реку невезения, если достаточно пристально наблюдать за руслом судьбы».

Я аж моргнул от удивления. Оказывается, Смерть умел не только говорить высокопарными фразами, совершенно бесполезными по сути, но и давать более-менее нормальные подсказки.

«Что же раньше-то так не делал?»

Смерть был прав. Удача — понятие абстрактное, вероятностное. Она влияла на внешние, случайные обстоятельства, но не отнимала мою силу, мою скорость и, что важнее всего, мою волю. Сейчас я ведь не споткнулся, сумел избежать невезения.

Так что, чтобы противостоять этой способности, мне нужно было просто быть готовым ко всему, абсолютно ко всему. Мне требовалось поднять уровень концентрации до абсолютного максимума и предвосхищать, просчитывать в уме любую, даже самую мелкую неудачу, которую он мог подстроить.

Я плавно выпрямился, вернув полный контроль над равновесием. Мои глаза, лишенные всякой человеческой эмоции, с холодной яростью механизма снова уставились на непроницаемый щит Керга и на спокойное, уверенное лицо Орса за ним.

Для максимального эффекта я отключил обоняние и вкус. Мир замедлился еще больше и будто бы раскрылся передо мной, выдавая всю информацию о себе, какую только мог предоставить.

Собрав волю в единый кулак, я снова ринулся в атаку, но теперь мой разум был настроен не только на противника передо мной, но и на каждый сантиметр пространства вокруг меня, на каждый камушек и пылинку под ногами, на каждый неверный шаг и соскользнувший палец, которые могла подкинуть искаженная вероятность.

Следующие две минуты были не столько боем, сколько извращенной пыткой, изощренным экспериментом по разрушению воли через тысячу мелких помех.

Я атаковал с яростью, пытаясь найти обходной путь вокруг щита Керга, найти неуловимый угол атаки, прорваться сбоку или сверху, используя свою повышенную подвижность. Но каждый раз, когда я был на волосок от успеха, в игру вступала искаженная реальность, подчиняющаяся воле Орса.

Пол под моей опорной ногой внезапно оказывался скользким от пролитой кем-то воды или крови, которую я раньше просто не замечал в пылу схватки. Рука, на которую я опирался для мощного толчка, внезапно соскальзывала с якобы надежной и шероховатой поверхности обломка стола. В самый критический момент для прыжка неожиданный порыв ветра от чьего-то неловкого движения или пролетающего мимо предмета сбивал мой идеально выверенный баланс.

Это были мелочи, крошечные, почти унизительные неудобства, но выстроенные в идеальную, безжалостную цепь, они методично сводили на нет любое мое усилие, превращая каждую атаку в комедийный провал.

Керг, тем временем, лишь стоял как скала, его массивный щит был непробиваемым бастионом, не проявлявшим ни единой трещины. Его роль была чисто оборонительной — быть несокрушимой стеной, пока Орс медленно, но верно истощал меня своим пассивным, вездесущим невезением.

Боже, да это же не бой, а цирк с конями! Ты — клоун на арене, который постоянно падает на банановой кожуре и получает тортом в рожу! А они — дрессировщики, которые просто стоят и смотрят, как ты сам себя изматываешь! До слёз скучно! Надо было взять с собой воздушные шарики и гудок!

Я метался как бешеный зверь в клетке, тратя драгоценные, тающие на глазах остатки Арканы Шута на бессмысленные, бесплодные рывки. Но вот, после очередной унизительной неудачи, когда я едва не врезался головой в столб из-за того, что моя нога вдруг запуталась в чьей-то брошенной на пол пропитанной потом одежде, я мельком, на долю мгновения, увидел лицо Орса.

И на нем, впервые за все время этого изматывающего противостояния, я увидел не спокойную, почти надменную уверенность, а легкую, но отчетливую тень беспокойства. Его идеально уложенные волосы были слегка растрепаны, брови едва заметно сдвинулись, а в уголках его губ залегла тонкая, напряженная складка.

Это мимолетное выражение длилось всего долю секунды, но мне хватило и этого, чтобы сложить два и два. Его способность работала постоянно, без перерыва, все эти две мучительные минуты, создавая вокруг меня постоянное поле неудачи. И теперь он начинал беспокоиться.

Значит, его ресурс подходил к концу. Было логично предположить, что его вторая способность, требовала куда больше затрат Арканы, чем его базовая, личная удача. Он не мог вечно воровать мою удачу. У всего, даже у везения, был свой предел.

Тут я заметил, как губы Орса исказились в беззвучном для меня крике, его горловые мышцы напряглись, словно толстые канаты, лицо покраснело. Похоже, он отчаянно звал подмогу, пытаясь мобилизовать ошеломленную толпу.

Глухота, которую я наложил на себя, была не слишком удобна в такие моменты. Внутри все мое существо сжалось в ледяной, тяжелый комок предчувствия: если эти испуганные овцы, ведомые стадным инстинктом, все же решатся атаковать массово, мне не выстоять против их численности.

«Страх перед смертью сильнее жажды жизни. Обрати их оружие против них».

И снова дельный совет. Ничего себе.

Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как холодный, пыльный воздух распирает мои легкие, и издал оглушительный, хриплый рык, вложив в него всю накопленную ярость, всю невыносимую боль, всю ледяную безнадежность своего положения.

Я не слышал собственного голоса, лишь ощущал, как низкая вибрация сотрясает мою грудную клетку и разрывает изнутри гортань. Но я видел, как вздрогнули и попятились ближайшие заключенные, их глаза округлились от первобытного ужаса, а лица побледнели.

— Первого, кто шагнет к ним на помощь, я вырву кишки и задушу вас ими! — проревел я, переводя свой безумный, лишенный всего человеческого взгляд с Орса на замершую толпу. — У меня ничего не осталось! Но я возьму с собой в могилу всех, кто посмеет мне помешать!

Глава 12

«Вот так! Пусть обосрутся от страха! Посмотрим, полезет ли эта серая масса на верную смерть!»

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Шок, сменившийся чистым животным страхом, парализовал весь барак. Те немногие, кто уже сделал нерешительный, робкий шаг вперед, замерли как вкопанные, а затем начали пятясь отступать, натыкаясь на других и сея еще большую панику.

Вся хаотичная толпа начала отползать, отжиматься к дальним стенам, освобождая все больше и больше пространства вокруг нашей схватки. В считанные секунды образовался широкий, пустой круг, в центре которого остались только мы трое, клубящаяся пыль и разбросанные обломки мебели.

Никто не хотел становиться той самой первой, бессмысленной жертвой в чужой войне.

Я перевел взгляд на Орса и увидел, как его до этого момента уверенная, надменная маска окончательно треснула. В его широко раскрытых глазах мелькнуло чистое, нефильтрованное понимание — он остался один на один с вышедшим из-под контроля существом, которому было абсолютно нечего терять.

Даже Керг, до этого непоколебимо стоявший за своим сияющим барьером, нервно сглотнул, его пальцы слегка подрагивали. Мое демонстративное, искреннее безумие стало самым мощным оружием в данный момент, и оно сработало безотказно.

Причем не только на зрителях. Потому что вскоре мои кулаки, ноги, даже предплечья уже врезались в сияющий барьер Керга с нарастающей, бешеной частотой, словно я превратился в неумолимый град или порыв ураганного ветра.

Каждый удар отдавался в костях глухим гулом, но я не останавливался, и с каждым новым воздействием я замечал крошечные, почти невидимые невооруженным глазом трещинки, расходящиеся по поверхности щита, как паутинка. Он не выдерживал.

Не выдерживал, потому что способность Орса становилась все менее эффективной, его лицо покрылось мелкими каплями пота, а дыхание стало сбивчивым и прерывистым. Он выдыхался.

«Ломай его, ломай! Он трещит по швам, как старый глиняный горшок! Еще немного, и от этого везунчика останется одна мокрая лужица!»

Мысль Шута подстегнула меня, добавив ярости в очередной удар ребром ладони по дрожащей поверхности барьера. Щит Керга погас не со взрывом, а с жалким, затухающим шипением, словно лопнувший мыльный пузырь.

За ним открылось перекошенное от напряжения и чистого страха лицо мужчины, который до последнего верил в свою неуязвимость. У меня не было ни времени, ни малейшего желания его убивать, он был просто шестеркой.

Я рванулся вперед, вложив в удар плечом весь свой вес и последние остатки нечеловеческой силы, дарованной тотальной отменой ограничений. Я врезался в него, ощутив под собой короткий, негромкий, но отвратительно влажный хруст.

Он с хриплым, захлебывающимся звуком отлетел к ближайшей стене и тяжело осел на пол, схватившись за грудь, с лицом, мгновенно побелевшим от шока и боли. Сломанные ребра. Он был надежно выведен из боя.

«Теперь твой путь свободен».

Но в пылу момента я забыл про самого Орса. Пока я методично добивал щит Керга, он нашел в себе последние, отчаянные силы. Его кулак, на первый взгляд ничем не примечательный и не несущий в себе мощи, пришелся мне прямо в солнечное сплетение, чуть левее.

Боль, острая, обжигающая и невероятно точная, пронзила меня насквозь, заставив мир на миг поплыть перед глазами и потемнеть. Воздух с свистом вырвался из моих легких, а следом из горла хлынула теплая, соленая и густая жидкость. Я судорожно откашлялся, и на серый, запыленный пол передо мной брызнула короткая алая струйка.

Я сразу понял — это был не просто сильный или точный удар. Это было нечто иное, более коварное. Я вспомнил ту дикую, хаотичную давку в самые первые минуты боя, когда десятки рук и ног пытались меня остановить, сбить с ног.

Тогда я почувствовал короткий, тупой удар где-то в груди, но боль тут же была объявлена шуткой и отброшена. Теперь же, в этот идеальный, чертовски «удачный» момент, отколовшийся тогда осколок моего ребра, словно заточенный клинок, вонзился в мягкие ткани изнутри.

Орс не пробил мою броню или мышцы — он просто нашел единственную, случайно оставленную трещину, которую подарила мне сама судьба, и ударил точно в нее, приложив минимальные, но идеально выверенные усилия.

«Вот это поворот! Превратил твои же собственные кости в оружие против тебя! Ха-ха-ха! Как тебе такая изощренная шутка, Ян? Нравится?»

Я мысленно скрипнул зубами, игнорируя едкую насмешку. Он действительно использовал мое же тело против меня.

«И смерть приходит через малейший изъян, через незаметную трещину в броне бытия…»

Голос Смерти прозвучал как заключительный аккорд, констатирующий простую и безрадостную истину. Я стоял, согнувшись, чувствуя, как внутреннее кровотечение отравляет меня изнутри, и понимал, что, даже обратив боль в шутку, я не могу отменить физический факт торчащего в моем легком осколка кости.

Поле боя снова замерло, но на этот раз финальная схватка была уже между мной и моим собственным, преданным телом. Внутри все кричало, требуя сдаться, рухнуть и затихнуть, но я видел глаза Орса — в них читалось не просто напряжение, а полная, опустошающая пустота истощения.

Его удача кончилась, иссякла до дна. Последним использованием способности он выжал себя досуха. Теперь он был просто испуганным, уставшим человеком.

«Кончилось везение, пирожочек? Теперь посмотрим, на что ты годишься без своей краденой удачи!»

Я не стал делать сложных, изощренных маневров. На них не было ни времени, ни оставшихся сил.

Только короткий, резкий, как выстрел, выпад вперед, словно пружина, которую сжали до самого предела и наконец отпустили. Мой правый кулак, все еще обладающий остатками нечеловеческой силы, дарованной отменой реальности, описал короткую дугу и обрушился со всей мощью на висок Орса.

Раздался глухой, неприятно влажный звук, от которого по спине непроизвольно пробежали ледяные мурашки. Его голова резко дернулась, глаза на миг потеряли фокус, отразив чистое, животное, почти детское непонимание, а затем он безвольно рухнул на грязный пол, как пустой мешок с костями. Его тело судорожно подергивалось еще несколько секунд, издавая тихие хлюпающие звуки, а затем окончательно замерло.

«Игра закончена. Занавес».

В тот же миг сила, что все это время держала меня на ногах, словно испарилась. Словно невидимую плотину прорвало, и на меня всей своей чудовищной тяжестью обрушился водопад чистой, нефильтрованной агонии.

Каждый мускул, каждое перегруженное сухожилие горело своим отдельным адским огнем, рвалось и кричало изнутри. Я ощутил каждое повреждение, каждое микроскопическое перенапряжение, которое я так старательно игнорировал все это время.

Хуже самой физической боли была та самая оглушительная тишина звуков, запахов и вкусов, которую я сам наложил на себя и которая теперь внезапно взорвалась. Шепотки и перешептывания людей, скрип половиц под их ногами, вонь мочи, вкус своей крови на языке — все это обрушилось на мой слух с такой сокрушительной силой, будто кто-то вогнал мне в уши раскаленные докрасна металлические спицы.

И следом, прорвав все плотины, накатили обратно все эмоции — дикий, неконтролируемый вихрь. Истерический, сумасшедший смех подкатывал к самому горлу, сменяясь леденящим душу страхом, а затем накатывала ярость, такая всепоглощающая, что хотелось разорвать всех, кто был в этом бараке, на мелкие клочья, и тут же ее сменяла бездонная, черная, всепоглощающая усталость, зовущая просто лечь, закрыть глаза и уснуть навеки.

«Ну вот и все, шоу окончено! Артист умирает! Аплодисменты, занавес, и все такое!»

Я рухнул на одно колено, с силой уперешись ладонью в липкий от запекшейся крови, пыли и чьего-то пролитого пота пол. Мир плыл и расплывался перед моими глазами, очертания людей и предметов двоились и троились.

Но где-то в глубине, сквозь эту бурю боли и хаоса, я знал, что еще не закончил. Нужно было сказать что-то. Прямо сейчас. Пока они не опомнились от шока и страх еще держал их в своих цепких лапах.

— Слушайте! — мой голос прозвучал хрипло, тихо и сдавленно, но в гробовой, оглушительной тишине барака его услышал абсолютно каждый. — Раздача… будет иной. Не по жетонам. По нужде. По усилиям. По справедливости…

Слова давались невероятно трудно, каждое слово было похоже на вырванный с мясом из горла гвоздь. Каждый звук отзывался пронзительной болью в разорванных связках, а в висках стучало так яростно, что казалось, вот-вот череп не выдержит и треснет.

— Иначе… я проснусь… и начну… с начала…

Это была последняя, финальная капля моих сил. Темнота, мягкая, густая и неумолимая, нахлынула из-за самого края сознания и поглотила меня с головой.

Моя рука соскользнула с подкошенного колена, и я рухнул лицом в холодную, отвратительную грязь пола, не в силах больше сопротивляться. Последнее, что я успел ощутить, прежде чем окончательно провалиться в небытие, — это десятки пар глаз, пристально, с затаенным дыханием смотрящих на мою бесчувственную форму.

«Отличный спектакль, дружище! Играл как бог! На бис! На бис!» — пронеслось где-то на самом краю угасающего разума.

Но даже на этот едкий, прощальный комментарий у меня уже не осталось ни сил, ни ответа.

###

Сознание вернулось ко мне медленно и нехотя, пробиваясь сквозь густой, тупой волны боли, что разлилась по всему моему телу, словно раскаленный металл.

«О, смотри-ка, вернулся!»

Я с трудом, преодолевая сопротивление собственного тела, приподнялся на локтях, скрипя зубами от пронзительной, острой боли в травмированном плече, и медленно осмотрелся.

Барак замер в неестественной, гнетущей тишине, будто вымер. Прямо рядом со мной, буквально в паре шагов, скрестив ноги и выпрямив спину в медитативной позе, сидел Эрт.

Его глаза были закрыты, лицо выражало отстраненное, невозмутимое спокойствие, но стоило мне лишь пошевелиться, как его веки мгновенно поднялись, и темные, внимательные зрачки уставились на меня.

— Ты очнулся, — его голос был ровным и твердым, без малейшей тени подобострастия или страха. Он смотрел на меня прямо, оценивающе. — Лидер.

Это слово повисло в спертом воздухе тяжелым, чужим и абсолютно нежеланным грузом.

— Мне это не интересно, — я прохрипел, опуская взгляд на свои изорванные, покрытые засохшей бурой кровью руки. — Я сказал то, что сказал, чтобы меня не прикончили, пока я в отрубе. Чистая прагматика. Не более того.

«Титул принимает того, кто несет бремя, а не того, кто его жаждет».

«Ой, не болтай под руку».

Эрт медленно, почти философски покачал головой, его тонкие губы тронула чуть заметная, понимающая улыбка.

— Разницы нет. Они теперь смотрят на тебя именно так. Сильнейший убил сильнейшего. Ты можешь отрицать это, можешь игнорировать, можешь плевать на это, но для них ты теперь либо главный, либо угроза, которую нужно устранить, пока есть малейший шанс. И после позавчерашнего твоего представления… первого варианта боятся неизмеримо больше.

«Хе-хе, слышишь? Ты теперь большой босс! Можешь ходить, задрав нос, и требовать себе лучший кусок и самую толстую бабу!»

Я с раздражением провел ладонью по лицу, ощущая под пальцами грубую щетину и прилипшие засохшие капли чужой — или все-таки большей частью своей? — крови.

— Сколько прошло раздач? — спросил я, уже привыкнув считать время не по суткам, а по пополнениям запасов брикетов.

— Семь, — ответил Эрт. — Но за все эти семь раздач никто не тронул ни брикета. Бывшие прихлебатели Орса, не решившиеся тебя убить и слишком напуганные, чтобы что-то решать самостоятельно, просто складировали их, никого не подпуская.

— Мне нужно несколько… — выдохнул я. — Для восстановления.

Спустя часов пятнадцать и еще три прошедших без меня и в холостую раздачи я, сожрав больше двадцати брикетов, не пустив и капельки Арканы в Истоки, сумел, наконец, подняться на ноги.

Каждый вдох все еще отдавался острой, щемящей болью глубоко в груди, в теле, казалось, не осталось ни единого места, которое бы не болело, но я по крайней мере смог ходить.

Я медленно направился к столу с десятью жестяными тазами, двигаясь осторожно и плавно, стараясь не делать резких вдохов и держа спину максимально прямо, чтобы не усилить давление в груди.

Трое обладателей красных жетонов, стоявших рядом и олицетворявших собой старый порядок, замерли, внимательно и напряженно наблюдая за моим приближением. Их позы, еще недавно полные неприкрытого высокомерия и уверенности, теперь выдавали лишь настороженность и подобострастную готовность. Когда я поравнялся с ними, они в почти идеальной унисон склонили головы, избегая встречаться со мной взглядом.

— Лидер, — произнес один из них. Его голос был неестественно вежлив, почти учтив. — Как вы хотите, чтобы мы организовали раздачу?

Я остановился, переводя неглубокий, осторожный дух и чувствуя, как под ложечкой от слабости сосет и кружится голова. Сейчас, в этот момент предельной уязвимости, устраивать полномасштабную революцию и, к примеру, забирать все себе было бы верхом глупости.

Мне нужно было предложить что-то простое, понятное, что снимет социальную напряженность, но не вызовет немедленного нового бунта или паники.

— Каждый получает по два брикета, — выдохнул я, с силой опираясь ладонью о шероховатый край стола, чтобы скрыть дрожь в ногах. — И сможет получить следующие, когда усвоит эти. Никаких личных запасов. Все накопленные до сего момента брикеты — сдать сейчас же. С этого момента копить — запрещено.

«Ох, какие мы строги стали! Смотри-ка, уже строишь из себя правильного папочку, который знает, что для них лучше!»

— Вы здесь для того, чтобы развивать свою Аркану, а не собирать сухари на черный день, — добавил я, уже уставившись на красные жетоны, стараясь вложить во взгляд как можно больше твердости, несмотря на физическую немощь.

«Дисциплина — основа выживания. Ты даешь им не еду, а структуру».

Они переглянулись между собой, и я ясно увидел, как в их глазах мелькает быстрая, почти паническая нерешительность и подсчет возможных потерь, но никто из них не осмелился возразить или задать уточняющий вопрос.

Мой кровавый урок, судя по всему, был усвоен ими на очень, очень долгое время.

###

Передо мной, аккуратно сложенные в пустом жестяном тазу и аккуратными стопками рядом с ним, лежали целые горы питательных брикетов. Конфискованные запасы старой гвардии. Несколько сотен серых, невзрачных кусков, от которых теперь зависело если не все, то очень и очень многое.

Я устроился в своем углу и начал монотонную, почти механическую работу. Это был настоящий конвейер по переработке: взять холодный, твердый брикет, почувствовать уже до тошноты приевшийся привкус пыли и окисленного железа на языке, а затем — с максимальной сосредоточенностью гнать поток чистой, белой, безликой Арканы прямо в Истоки.

Энергия вливалась внутрь, наполняя резервуары до самых краев, и, когда предел достигался, я обращал его в шутку, снова и снова расширяя свои Истоки. А когда действие способности заканчивалось, я тут же, с почти животной жадностью, забрасывал в себя новые брикеты, спеша заполнить образовавшуюся пустоту, пока этот духовный голод не съел меня целиком.

«Ох, ну и обжора! Да тебя уже разрывает на части от всей этой дряни, а ты все запихиваешь и запихиваешь! Прямо как та толстая свинья на празднике Жатвы, помнишь, которая сдохла, объевшись дохлятиной?»

Я проигнорировал его, с силой выдохнув и продолжая процесс. Всего я повторил это пять раз: два для Истока Шута и три — для Истока Смерти, в результате чего объемы обоих вместилищ Арканы выросли более чем втрое.

И тогда я увидел это. Белая, нейтральная энергия, что была во мне с самого начала, начала стремительно меняться. В Истоке Смерти она густела, темнела, сгущалась, пока не стала чернее самой темной ночи, чернее сажи и угля, чернее бездны. А в Истоке Шута Аркана внезапно заиграла десятками безумных, ядовитых красок — ядовито-зеленой, кричаще-желтой, кроваво-красной, они переливались, сталкивались и смешивались в хаотичном, безумном карнавале, отвергающем любые правила.

Я смотрел на это внутреннее буйство красок и абсолютную тьму и вдруг с холодной, не требующей доказательств ясностью понял: все. Дальше — нельзя.

Эти цвета и эта тьма были не просто украшением или побочным эффектом. Они были безошибочным знаком качественного изменения, точкой невозврата.

Стены Истоков стали абсолютно неподатливыми, обретя свою истинную, конечную форму. Любая, даже самая слабая попытка надавить на них вызывала лишь резкую, отталкивающую вибрацию, грозящую разрушить все, чего я с таким трудом достиг.

Мой фундамент был выстроен. Пришло время возводить стены.

Весь мир — шутка.

Я — шутка.

Глава 13

Парадокс снова вступил в силу, создав вокруг Истока Шута кокон. Он сплелся почти мгновенно, с резким, похожим на хлопок звуком — это была уже не белая, а пестрая, безумно переливающаяся скорлупа, лишь в нескольких местах подернутая паутиной тончайших, светящихся трещин.

Их было куда меньше, чем в прошлый раз, настолько мало, что мне понадобилось всего восемь брикетов, чтобы с помощью их Арканы залатать все дефекты на коконе Истока Шута.

Я отстал от красных жетонов из-за того, что раньше понятия не имел о Разделении, но сейчас стал шестым, кто дошел до этой незримой, но ощутимой черты.

Аркана, всего мгновение назад бушевавшая внутри запечатанных коконов, вдруг затихла, замерла, а затем… переродилась, совершив качественный скачок. Она не просто подчинилась мне — она стала мной, неотъемлемой частью моей сущности.

Ее тонкая, невидимая связь с внешним миром оборвалась начисто, оставив после себя абсолютную, самодостаточную, замкнутую систему.

По моему лбу пробежало волнами то жгучее, почти обжигающее тепло, то пронизывающий, леденящий до костей холод. Я не видел этого собственными глазами, но ощущал каждой клеткой своей кожи: прямо над переносицей, в самом центре лба, загорелась и замерцала сложная, пестрая, безумно вибрирующая печать Арканы Шута.

Она тоже была пестрой, а не белой, как у Орса, и почти вдвое больше, чем у него. Вслед за ней, в пространстве чуть ниже затылка, за моей спиной, возникло плотное, давящее ощущение, и я почувствовал появление второй кгуглой печати. Ее геометрические края были четче, яснее и стабильнее, чем те смутные, прыгающие мерцания, что я видел у Орса и Керга, а сама она была такой большой, что частично уходила в пол.

Мои инвестиции, моя безрассудная расточительность, окупились сполна. Пока другие спешили к сиюминутному результату, я кропотливо строил фундамент, и теперь мой внутренний храм был неизмеримо прочнее и величественнее их хлипких алтарей.

Следом пришло самое странное, почти диссоциирующее ощущение. Я физически сидел в углу барака, видел грязные, испещренные царапинами стены и испуганные, замершие лица других обитателей, но одновременно с этим я наблюдал за самим собой со стороны, как на экране.

Хотя нет, это было не совсем так. Я смотрел на внешний мир изнутри своего Истока Шута, будто сквозь идеально отполированную, многогранную сферу, и в то же время видел пеструю, клубящуюся энергию, бьющуюся внутри энергетического кокона, с позиции своего физического тела.

Эта двойственность восприятия не была раздвоением личности; это было расширенное, стереоскопическое, объемное восприятие реальности. Манипулирование Арканой, еще минуту назад напоминавшее грубую, неточную работу кузнечным молотом, вдруг стало намного проще и естественнее.

Я мысленно, легчайшим усилием воли, коснулся крохотной, точечной частички силы Шута, и она откликнулась мгновенно, точно и без малейшей потери энергии, будто стала прямым, идеально проводящим продолжением моей собственной нервной системы.

«Ты не просто обладаешь силой. Ты стал ею. Разница между желавшим и желанием исчезла».

Мысль, подкрепленная этим спокойным голосом, ударила с такой кристальной ясностью, что у меня на миг перехватило дыхание. Если бы Орс потратил свои брикеты не на быстрый, но поверхностный прорыв, а на такое же фундаментальное расширение… если бы Керг укрепил свой щит…

С их возросшим на второй стадии уровнем контроля над силой, я бы не просто проиграл. Меня бы стерли в порошок, не оставив и воспоминания.

Моя победа была победой терпения над поспешностью, долгосрочной стратегии над сиюминутной выгодой. Я выиграл гонку, которую они даже не знали, что бежали, и о правилах которой не догадывались.

Я сосредоточился на этом новом, странном ощущении — на этой двойственной перспективе, которая теперь позволяла мне видеть и чувствовать энергию не только внутри себя, но и воспринимать ее тонкие вибрации снаружи, в других. И тут же пришло понимание: сейчас я смогу использовать вторую контрактную способность.

Мне срочно требовался практический тест. Я выбрал самого нервного и напряженного из стоявших неподалеку красных жетонов, того, что был постарше, с еще не до конца зажившими желто-зелеными синяками на лице — явные следы недавних разборок.

— Ты. Подойди, — мой голос прозвучал ровно и властно, без открытой угрозы, но и без тени просьбы, оставляя место только для повиновения.

Он нехотя, словно против собственной воли, сделал несколько неуверенных шагов вперед, его глаза бегали по моему лицу, лихорадочно выискивая малейшие признаки гнева или раздражения.

— Что… что лидеру угодно?

«О, начинается! Опыты над людьми! А можно я выберу следующего подопытного? Того, что потолще, с него, может, больше пользы будет!»

Я ухватился за ту самую новую, тонкую нить двойственного восприятия и увидел красного жетона не как человека из плоти и крови, а как сложный, пульсирующий сгусток ощущений и концепций. После чего выделил в этом клубке один-единственный сигнал — боль.

И затем, с легкостью, которая меня самого удивила, я просто объявил ее шуткой.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Его глаза округлились от чистого, немого изумления. Он машинально потрогал свое плечо.

— Боль… прошла? — он прошептал с невероятным облегчением.

Я холодно наблюдал за этой метаморфозой, чувствуя легкое, но нарастающее головокружение. Когда способность подошла к концу, он снова скривился от боли.

Однако не было похоже, что ему больнее, чем было раньше. И вскоре я понял почему. Плечо вспыхнуло яркой агонией, куда более жгучей, чем даже от открытых переломов.

Это подошел к концу эффект способности.

Закончилось все спустя минут десять. Похоже, использовать способность на других, бесконтрольно усугубляя их состояние, у меня не получится.

При этом в остальном способность работала также, как и первая. Когда я отменил зрение своей подопытной свинки, он сообщил, что остальные чувства усилились. А потом я страдал от отходняка и ярких вспышек в глазах.

Определенно вторая контрактная способность была полезным, но при этом и дьявольски опасным инструментом. Атакуя врага такой способностью, можно было ненароком покалечить и самого себя, ослепнуть и оглохнуть в самый неподходящий момент.

Отпустив подопытного, я отвернулся и обратил взгляд внутрь себя. Теперь, после окончательного Разделения, внутренние стены Истока Шута, которые всего несколько минут назад казались абсолютно монолитными, снова ощущались как податливые, готовые к новому, еще более масштабному расширению.

Наполненный до краев пестрой, бурлящей Арканой, он требовал роста, как того требовала любая живая, динамичная сила. Я закинул в рот брикет, попытался направить Аркану в Исток.

Но ровным счетом ничего не произошло. Чистая, неаспектная энергия из брикета уперлась в непроницаемые стенки кокона, как вода в гладкое стекло, и не могла просочиться внутрь ни на йоту.

Мой Исток теперь был аспектным, специализированным. Ему была нужна не просто сила, а сила Шута — такая же безумная, хаотичная и пестрая, как и он сам.

Значит, двигаться дальше можно было лишь по одному из двух путей. Первый — найти какой-то особый, уникальный источник, как те самые брикеты, но уже заранее заряженные нужной мне Арканой, что казалось в условиях этого барака абсолютно маловероятным, почти фантастическим.

Или меня ждал бы долгий, мучительно медленный, кропотливый путь. Вытягивать нужную энергию по крупицам из самого мира, из воздуха, в поисках родных мне по духу вибраций. Месяцы, возможно, годы медитации. Перспектива, от которой у меня внутри все сжималось в холодный, тяжелый комок безысходности.

Что же, ладно. Пролемы стоило решать по мере поступления, и сейчас у меня была еще одна проблема, требующая решения. Исток Смерти.

Чтобы поднять его до второй стадии, я должен был направить острие осознания на черный, недвижимый и бездонный резервуар и… что?

Кокон вокруг Истока Шута сформировался благодаря использованию его способности совершенно невероятным и парадоксальным образом. Без этого, на чистой манипуляции Арканой, я бы никогда не добился желаемого эффекта.

Вот только я не мог применить способность Смерти. Я даже не знал, в чем она состояла.

Несколько часов я просидел, вертя в уме эту головоломку. Но в конце концов стало ясно, что простым сидением я ничего не добьюсь. Похоже, пока не произойдет что-то особенное, что подскажет мне правильный путь, Исток Смерти так и останется лишь запасным резервуаром с Истоком…

Кстати.

Проглотив еще один кусок брикета, я направил Аркану в Исток Смерти, и так как он был полон, из него попытался перевести часть в Аркану Шута. И это сработало.

Шут, перейдя на вторую стадию, больше не мог поглощать чистую Аркану, но Исток Смерти, несмотря на то, что достиг лимита и окрасился в цвета Арканы Смерти, все еще мог усваивать чистую энергию.

По сути я только что нашел лазейку, обходной путь, способ продолжать подпитываться теми же брикетами даже на второй стадии.

Правда, эффективность оставляла желать много лучшего. До прорыва, чтобы наполнить с нуля расширенный до предела Исток Шута, мне было нужно около сотни брикетов. Исток Смерти изначально был больше, так что на него требовалось около ста пятидесяти.

Но теперь, хотя объем Истока Шута почти не вырос после прорыва, для того, чтобы наполнить его с нуля через посредника в виде Истока Смерти, мне бы потребовалось больше тысячи брикетов. «Курс обмена» чистой Арканы на Аркану Шута был по-настоящему грабительским.

Но это все-таки было быстрее, чем просто поглощать энергию из воздуха, так что жаловаться не стоило.

###

Прошло несколько суток, отмерянных бесконечными, монотонными циклами поглощения брикетов в стремлении хотя бы немного расширить Исток Шута, бесплодных попыток разобраться с Истоком Смерти и тяжелого, напряженного молчания, витавшего в воздухе.

Воздух в бараке стал густым и спертым от запаха немытых тел, кислого пота и электрического привкуса постоянно циркулирующей и переливающейся Арканы.

Число тех, кому удалось достичь Разделения, медленно, но верно ползло вверх и в итоге достигло четырнадцати. И вот, наконец, это число пополнил Эрт. Он был последним, но не из-за того, что был бесталанным или ленивым, скорее наоборот.

— Получилось, — сказал он коротко, без лишних церемоний и благодарностей, но я видел искреннюю признательность в его взгляде. — Исток в конце концов изменил цвет!

— Серьезно? — Эрт был хорошим парнем, так что мне было приятно слышать, что он преуспел и тоже достиг лимита лимитов.

К тому же его успех был для меня косвенным, но важным подтверждением правильности выбранного мной пути.

Остальные обитатели барака, послушно следуя моему ультиматуму, тоже в итоге достигли предела насыщения своих Истоков. Некоторые даже придумали, как расширить Истоки сверх этих пределов.

Но, как оказалось, не только у меня расширение пределов сопровождалось адской болью. Так было с каждым. И кроме меня и Эрта больше никто не смог или не захотел проходить этот путь до конца.

После того, как стало понятно, что уже никто не преодолеет барьер стадии Разделения, я решился на рискованный шаг, потенциально способный разозлить наших надзирателей. Но, с другой стороны, если количество Неофитов в бараке станет больше, это может их и обрадовать, так что игра стоила свечь.

Я собрал всех и, под пристальными, ревнивыми взглядами уже прошедших Разделение, раскрыл основной секрет прорыва. Я подробно рассказал о необходимости энергетического кокона, о критической важности отсечь Исток от внешнего мира, о том, что для этого требуется нестандартное использовать способностей.

Но конечный результат оказался удручающим. Из почти восьмидесяти человек, достигших предела насыщения, прорваться через барьер смогли лишь трое новых.

Остальные сидели с покрасневшими от умственного и физического напряжения лицами, вены на висках пульсировали, но их Истоки оставались глухи и немы к всем попыткам прорыва. Они уперлись в невидимый, но непреодолимый барьер, преодолеть который можно было только с помощью чего-то, чего у них не было: возможно, искры одаренности, возможно, готовности к жертве, а возможно, что и простого, но дефицитного времени.

Стало ясно как день: для подавляющего большинства путь на вторую стадию если и не закрыт навсегда, то отложен на долгие дни, месяцы, а то и годы.

«Рост требует не только пищи, но и воли. У многих ее хватило лишь на то, чтобы дойти до порога», — Смерть, как всегда, был тут как тут со своими комментариями.

Впрочем, после того, как он не один, а два раза очень помог мне в бою против Керга и Орса, я стал относиться к его этим бросаемым невпопад аффоризмам с большей снисходительностью.

Все изменилось спустя всего день после того, как восемнадцатый человек прорвался на стадию Неофита. Словно невидимые наблюдатели уловили этот самый момент насыщения, точку, после которой коллективный рост в бараке практически остановился.

Дверь с грохотом распахнулась. Вместо привычных безликих стражников с жестяным тазом брикетов, внутрь уверенной походкой вошел новый, незнакомый человек в сопровождении десятка человек охраны.

Теперь, когда я мог взаимодействовать с Арканой в окружающем пространстве, я мог попытаться ощутить силу этих людей. Стражники были куда сильнее любого из нас, но я мог примерно оценить их Аркану. Вероятно, они находились на третьей стадии Подмастерья.

А вот мужчина, шедший перед ними, походил на бескрайний океан энергии, настолко огромный, что я при всем желании не смог бы прикинуть его мощь даже примерно.

Его мантия была не алой, как у того пренебрежительного контрактника с корабля, а серой, и сидела на нем так хорошо, так подходила к его образу и стилю, будто он родился и вырос в ней.

Он медленно окинул весь барак холодным, сканирующим, оценивающим взглядом, который скользнул по каждому из нас. Воздух в помещении застыл, стал густым и тяжелым.

— Меня зовут Лоркан, — произнес он наконец. Его голос был ровным, низким, без единой эмоции, и от этого казался еще более весомым и властным. — Я — ваш куратор.

В воздухе повисла та самая тяжелая, давящая тишина, что всегда предшествует действительно плохим новостям, не оставляющим места для иллюзий.

— Первый, подготовительный этап завершен, — продолжил он. — Вы достигли потолка для этой… базовой питательной среды.

— Что будет дальше? — робко, почти шепотом, спросил кто-то из толпы, не выдержав давления.

— Нас отпустят домой?

Лоркан проигнорировал вопросы, словно их и не было, словно это были писки несуществующих насекомых. Его лицо оставалось идеальной каменной маской, не выражающей ничего, кроме легкой скуки.

— Руки поднимите те, кто достиг стадии Разделения, — скомандовал он.

Медленно, с разной степенью неуверенности и страха, в спертом воздух поднялось пятнадцать рук. Моя была среди них, поднятая твердо и без колебаний. Я видел боковым зрением, как Эрт, стоявший рядом, тоже поднял свою, сжав кулак так сильно, что костяшки его пальцев моментально побелели.

«О, смотри-ка, элита собралась! Теперь мы все большие и важные! Надеюсь, нам полагаются особые порции и тапочки с монограммой!»

Лоркан коротко кивнул, его глаза, словно сканеры, бегло и точно сосчитали нас.

— Остальные, — он резко повернулся к подавляющей, испуганной части барака, и его голос внезапно наполнился ледяным, не скрываемым презрением, — бесполезные дармоезы. Вы поглотили ценные ресурсы, но не оправдали даже минимальных надежд. Вывести их. Немедленно.

Стражи двинулись вперед единым порывом, их движения были выверены, отточены и абсолютно безжалостны. Среди обреченных поднялся ропот, несколько голосов попытались слабо возражать, другие — униженно умолять, но все это было быстро и грубо заглушено резкими окриками и тупыми, приглушенными звуками ударов. Применять против стражников Аркану не решился никто.

Я стоял и наблюдал, как тех, с кем я делил этот барак последние недели, тех, кто не сумел прорваться, грубо, с применением силы, выталкивали и выволакивали за дверь. Их лица были искажены чистым животным страхом и полным отчаянием.

Внутри у меня что-то холодное и тяжелое сжалось в тугой комок. Это был четкий, беспристрастный и беспощадный отбор, закон джунглей, возведенный в абсолют.

«Путь прогресса усыпан костями тех, кто не успел сделать шаг».

Когда массивная дверь с грохотом захлопнулась, навсегда заглушая последние приглушенные крики и стоны, Лоркан снова медленно повернулся к нам, к оставшимся восемнадцати.

— Поздравляю, — сказал он, и в его ровном, как сталь, голосе впервые прозвучали слабые, но узнаваемые ноты чего-то, отдаленно напоминающего удовлетворение хищника. — Вы доказали свою базовую состоятельность. Теперь у вас есть честь и привилегия служить на благо Альянса Сумерек. Но запомните раз и навсегда: халява закончилась. С этого момента каждая крупица новой силы, каждый шаг вперед будут оплачены вашим трудом. Вашим потом. И вашей кровью.

От намеренно помолчал, изучая наши реакции, вглядываясь в каждое лицо, выискивая слабость.

— И на всякий случай… — было заметно, что он ни на что не надеется, — есть ли среди вас те, чей Исток не просто наполнился силой, но обрел истинный Цвет? Чья энергия изменила свою внутреннюю природу?

Я почувствовал, как взгляд Эрта коротко и тяжело скользнул в мою сторону, спрашивая и предупреждая одновременно. Не раздумывая и ни секунды, я снова поднял руку, встречая прямой взгляд Лоркана. Эрт, после мгновенной, почти незаметной паузы, молча последовал моему примеру.

Лоркан, который до этого момента выглядел абсолютно невозмутимым идиолом, внезапно замер. Его тонкие, темные брови почти незаметно поползли вверх, а губы на мгновение сложились в тонкую, напряженную ниточку, выдав неподдельное, искреннее и глубокое удивление.

— Двое? — произнес он тише, больше для себя, чем для нас, и в его глазах мелькнула быстрая, цепкая искорка интереса. — Интересно. Крайне интересно.

Он подошел ко мне первому, медленно протянул руку, и я ощутил, как от его кончиков пальцев исходит тончайшая, но невероятно плотная вибрация чужой Арканы. Она скользнула по моему энергетическому контуру, устремившись прямиком к моему Истоку Шута.

Пестрая, живая энергия внутри кокона встретила чужое вторжение нервным, готовым к взрывному выходу гулом, едва сдерживаемым за своими стенами. Я видел, как глаза куратора слегка сузились, улавливая эту уникальную, хаотичную и ядовитую вибрацию.

Затем его восприятие, подобно щупальцу, скользнуло дальше, едва не коснувшись инертной массы Истока Смерти. Но там его ждала лишь абсолютно глухая, безэховая тишина. Черная, как бездна, энергия не шелохнулась, не проявила ни малейшего отклика, оставаясь неподвижной и инертной массой, неотличимой от фонового шума моего собственного тела.

Лоркан не заметил ровным счетом ничего. Он так же плавно отвел руку, и на его каменном лице мелькнуло быстрое, сугубо деловое одобрение, лишенное личного интереса.

— Впечатляюще, — произнес он коротко, — Жаль, что ты не из Сумерек. Впрочем, Шуту может найтись место где угодно. Если будешь и дальше таким же усердным, разумеется.

После чего он повернулся к Эрту и повторил ту же процедуру, одобрительно покивав.

Затем он сделал резкий шаг назад, к грубому столу, где лежала его небольшая, потертая кожаная сумка. Одним движением он высыпал из нее на зазубренную поверхность несколько десятков металлических жетонов, которые звякнули, как монеты.

Большинство были простыми, матово-серыми, с вычеканенным символом — стилизованным полумесяцем, частично скрытым за остроконечной горой. За символом виднелась поблескивающая при поворотах жетона цифра “2” - видимо, обозначение второй стадии.

— Это ваш новый статус. Значки Неофитов Альянса Сумерек, — он начал механически раздавать их остальным шестнадцати, которые молча, с жадным и испуганным интересом наблюдали за каждым его движением.

Затем он вновь повернулся ко мне и Эрту. В его ладони засверкали два других жетона. Они тоже были серыми в основе, с тем же символом, но их края были окаймлены тонкой, но яркой и переливающейся полосой, сиявшей семью разными цветами: глубоким индиго, ярким золотом, темным, как хвоя, зеленым, алым, как кровь, коричневым, как земля, ядовито-салатовым и небесно-голубым.

— А вам, достигшим завершенности первой стадии, — он протянул нам по одному, и его голос прозвучал чуть значительнее, — полагается отличительный знак. Носите его. Это отметка о вашем потенциале. И о вашем долге.

«О, смотри-ка, фантик красивый! Настоящая мишура! Теперь мы не просто цирковой клоун, но и павлин расписной! Нацепил бы его прямо на нос, чтоб уж наверняка все видели нашу значимость!»

Я проигнорировал едкий голос, снял с груди белый жетон и прикрепил вместо него новый. Он был на удивление тяжелым для своего размера, оттягивал ткань, не давая забыть о себе. Возможно, в этом и была суть.

Эрт молча последовал моему примеру, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз я уловил быструю вспышку чего-то сложного — то ли гордости, то ли глубокой, спрятанной тревоги.

«Повязка на глазу раба или корона на голове короля — все это оковы».

— Время прощаться с этим гостеприимным углом, — Лоркан резко повернулся к двери, которую уже распахнули ожидающие стражники. — Следуйте за мной. Не отставайте.

Глава 14

Мы двигались за Лорканом по бесконечным, безликим коридорам, наш маленький отряд из восемнадцати человек. Свет здесь был тусклым, исходящим от матовых шаров, закрепленных на потолке, и отбрасывал длинные, искаженные тени, которые плясали за нашими спинами, будто живые существа.

Мы спускались, с одного уровня на другой, воздух становился прохладнее и влажнее с каждым пролетом.

Наконец, мы прошли через массивную арку с закругленным сводом, и перед нами открылось пространство, от которого на мгновение перехватило дух. Огромный внутренний двор, размером с целое поле для игр, не менее двухсот метров в длину и столько же в ширину.

Его окружало со всех сторон одно-единственное гигантское здание, уходящее ввысь на десяток этажей, его стены были из темного, почти черного камня, испещренного рядами одинаковых, словно соты, окон. Под ногами мелко и резко звенел щебень, перемешанный с утоптанной, почти каменной землей, оставляя крошки на подошвах наших сапог.

Двор был кишащим муравейником, полным людей. Они сновали группами, тренировались поодиночке, оттачивая удары по деревянным манекенам, сидели на корточках у стен, чистя оружие или просто безучастно глядя перед собой.

И на груди у многих, хотя и не у всех, поблескивал серый, словно тусклое олово, жетон. У большинства — такой же, как у моих спутников. Тех, у кого на жетонах была разноцветная кайма, было где-то процентов пять от общей массы, не больше.

Но я быстро заметил и других, выделявшихся даже не столько внешне, сколько своей осанкой, взглядом. Их жетоны были чуть больше и на них была вычеканена четкая, жирная цифра «3».

Третья стадия. Их было не так много, может, один на десять-пятнадцать, но их присутствие ощущалось физически — как легкое, но неумолимое давление, исходящее от их тел. Собранность и уверенность, вложенная в каждое движение, во взмах руки, в постановку ноги.

Лоркан обернулся к нашей растерянной группе, и на его губах появилась ехидная, колкая ухмылка.

— Ну, что, новоиспеченные Неофиты? — его голос прозвучал громко, без усилия разносясь по всему двору и заставляя некоторые ближайшие группы обернуться на нас. — Добро пожаловать в Третий Пограничный Форпост, ваш новый дом. Надеюсь, вам здесь понравится. Потому что если нет, то это никого не волнует, — он широко улыбнулся.

«О, слушай, кажется, наш милый проводник решил, что он комик. Надолго, он сказал! Может, ему сразу памятник здесь поставить, с табличкой „Он искренне надеялся“?»

Слова Шута были для меня сейчас не так важны. Пограничный форпост? Но это же было невозможно. Я абсолютно точно помнил, как мы спускались с корабля в недра этого колоссального здания, со всех сторон окруженного городской застройкой.

Мы должны были быть в центре цивилизации, а не на каком-то форпосте, который по самому названию должен находиться на окраине, на самой границе с чем-то враждебным и неизвестным.

«Каждое начало неизбежно ведет к концу».

«Да что же ты так редко говоришь что-то дельное?!»

Лоркан наблюдал за нашими замешательством с явным удовольствием, его глаза медленно скользили по нашим лицам, выискивая признаки страха и непонимания.

— Этот двор — ваша новая жизнь, — начал он спустя несколько секунд. — Ваш новый дом, ваша тренировочная площадка и ваша потенциальная братская могила. Свободная зона. Здесь разрешено все, что не мешает работе Форпоста. Драки, выяснения отношений, тренировки — ваше дело. Выжимайте из друг друга соки, выбивайте дерьмо — всем все равно. Единственное железное правило: убийства запрещены. Убьете — умрете сами и станете удобрением для растений в разломах.

«О, как трогательно! Заботится об экологии. Может, нам еще цветочки тут посадить и вечеринки устраивать? Только без трупов, а то испачкаем лужайку».

Я почувствовал, как скула непроизвольно задрожала от внутреннего напряжения. Этот клоун в моей голове всегда знал, как подобрать самые неуместные, но в то же время попадающие в мои мысли, слова.

Лоркан указал рукой на монолитное, давящее здание, возвышавшееся над нами.

— Первый этаж — ваши жилые комнаты. Входы прямо с двора, выбирайте сами, какая по душе. И запомните: внутри комнат драки запрещены категорически. Это места для сна и восстановления, а не для разборок. Нарушите — проведете неделю в карцере. А повторите — отправитесь кормить аномалии. Считайте, что ваши койки — это священная земля. Цените их.

Его палец переместился чуть выше, на уровень второго этажа, где в темных проемах окон мелькали тени.

— Там общественные зоны: столовая, комнаты отдыха, душевые и уборные. Там тоже нельзя драться. Но и находиться там можно не более трех часов в сутки. Система все учитывает. Не надейтесь отсидеться и переждать. Форпост ненавидит бездельников.

«Каждое убежище — это лишь временная отсрочка перед лицом вечности. Даже эти стены однажды падут».

Лоркан показал на наши жетоны.

— Эти жетоны — ваши личные идентификаторы. К тому же они — маячки, а еще ключи от ваших комнат. Без них вы не войдете, как ни старайтесь. И они — ваши удостоверения, без них вас не пропустит в аномальные зоны, где вы и будете, собственно, работать.

Он сделал паузу, давая нам усвоить информацию. Тишину нарушил негромкий, неуверенный, почти детский голос одного из новичков, парня с обычным серым жетоном, который все это время старался быть как можно незаметнее:

— А… что это за аномальные зоны? Что… что нам там предстоит делать?

Лоркан повернул голову в сторону парня. Ни гнева, ни раздражения на его лице не было. А затем он слегка пошевелил пальцами, будто перебирая невидимые нити.

Парень внезапно ахнул, схватившись за живот, как будто ему вогнали нож в брюхо. Его лицо побелело, приобретя серый оттенок, а из уголка рта выступила тонкая, алая струйка крови, медленно стекающая на подбородок.

Он не упал, не закричал, но по его согбенной позе, впившимся в живот пальцам и подавленному, вырывающемуся сквозь стиснутые зубы стону было ясно — он испытывал острую, выворачивающую наизнанку боль, исходящую из самых глубин его тела.

— Меня не принято перебивать, — голос Лоркана прозвучал ровно, монотонно, будто он просто констатировал погодные условия. — Запомните это. Вы либо слушаете, либо учитесь слушать через боль.

Он отпустил невидимую хватку, и парень, тяжело и прерывисто дыша, с хрипом выпрямился, с животным ужасом в глазах вытирая тыльной дрожащей рукой кровь с губ.

— Как я и сказал, — продолжил куратор, словно ничего не произошло, его взгляд скользнул по остальным, проверяя, усвоен ли урок, — аномальные зоны. Они находятся на третьем этаже. Там, кстати, драться снова можно. Это не просто комнаты или залы. Это разломы, искусственно перемещенные, стабилизированные и заякоренные здесь, в Форпосте. Собственно, поэтому он и называется Форпостом.

«Так мы все-таки в городе! Это хорошая новость! Ну, только если нас будут туда выпускать, а то если нет, то на кой-хрен нам такой город?»

«В кои-то веки я с тобой полностью согласен».

— Разломы — места, где наш мир истекает в кусочки иной рельности. Там может быть опасно все: воздух, который вы дышите, может внезапно стать ядом, земля под ногами способна превратиться в зыбучие пески, тень от вашего плеча может обрести плоть и укусить. Так что, внимательно все изучите, прежде чем туда отправиться.

Он сделал паузу, давая нам осознать весь ужасающий масштаб этого заявления.

— Каждый разлом рассчитан на определенную стадию и помечен соответствующим образом. Вход с жетоном «двойки» в разлом для «троек» — это самый верный и идиотский способ совершить самоубийство, даже не начав жить. И наоборот, «тройкам» путь в зоны для «двоек» заказан — система не пропустит. У каждого разлома на стене будет висеть свой реестр — список того, что в нем ценного, что сочли достойным добычи. Ваша задача — находить эти ресурсы и возвращаться живыми.

«Великий уравнитель ждет каждого за следующим поворотом. Некоторые просто спешат к нему на встречу быстрее прочих».

Лоркан достал из складок своей мантии несколько небольших, идеально круглых и гладких черных дисков. Они были матовыми, не отражающими свет, и, судя по тому, как он их перебирал, имели солидный вес для своего размера.

— То, что вы найдете и сдадите в приемные пункты, можно обменять на это. Монеты Арканы. По сути, это те же самые брикеты, которыми вас кормили в бараке, но спрессованные, очищенные и доведенные до состояния почти что черного дерева. Из одного брикета выходит десять таких монет. Можете подсчитать ради интереса, сколько вы уже денег успели сожрать до сих пор. Это ваша единственная валюта здесь, внутри этих стен.

Он спрятал монеты, и его пальцы снова исчезли в складках ткани.

— На них вы сможете покупать пилюли Арканы — чистые, аспектные концентраты, которые ускорят рост и укрепление ваших Истоков в сотни раз по сравнению с пустой медитацией. А также — руководства по техникам, базовым методам управления энергией, доступным любому, в отличие от ваших личных, уникальных контрактов. Запомните: сила здесь покупается, и стоит довольно дорого.

Он снова обвел нас своим ледяным взглядом.

— И вот теперь… есть ли у кого-нибудь еще вопросы? Готовы ли вы стать добытчиками в этом прекрасном новом мире?

«О, отлично! Монетки! Блестяшки! Черненькие, кругленькие, приятно так лежат в ладошке! Будем как обезьянки в зоопарке собирать их за бананчики-пилюльки! А потом, глядишь, и на новый колпак с бубенцами накопим! Только чур, мой колпак будет с шипами!»

Я молчал, переваривая информацию, отсеивая шелуху сарказма Лоркана и своего собственного разума. Пилюли… техники… Это был путь. Не прямой, не легкий, долгий и опасный, усеянный костями таких же как я, но единственный путь к настоящей, контролируемой силе.

Один из бывших обитателей барака, мужчина лет тридцати, почти шепотом, спросил, подбирая слова:

— А если… если мы найдем что-то в разломе… что-то, что не в реестре, или просто… что может пригодиться лично нам… не для обмена, а… для себя. Можно это оставить себе? Или все без разбора — только на обмен?

Лоркан медленно повернулся к нему, и в его глазах, холодных и непроницаемых, мелькнуло что-то похожее на скучающее, снисходительное одобрение, будто учитель, наконец-то услышавший вопрос от самого тугодумного ученика.

— Можно. То, что не в реестре, можете забрать просто так. То, что в списке, можно забрать, если вы сможете оплатить полную стоимость предмета в монетах Арканы. Попытка скрыть находку, пронести мимо пункта приема… — он не стал продолжать, но и так было понятно, что ждало таких смелых.

Вперед выступил другой, более коренастый и нахальный парень, сжимая свои жилистые кулаки так, что костяшки побелели.

— Значит, раз во дворе можно драться… выходит, можно и отбирать эти самые монеты у других? Просто так, подойти и взять силой?

На лице куратора впервые появилось выражение, отдаленно напоминающее искреннее, почти животное удовольствие, будто он ждал именно этого вопроса.

— Само собой разумеется. Если вы достаточно сильны, быстры и беспощадны, чтобы отнять — это ваше священное право. Если недостаточно сильны, чтобы защитить свое — это исключительно ваша проблема. Считайте это дополнительной мотивацией для роста.

Я слушал, анализируя каждое слово, выискивая лазейки, подводные камни в этих примитивных, но до безобразия эффективных правилах джунглей. Если монеты, эту валюту выживания и силы, можно отнимать, то что еще является законной добычей? Мысль была неприятной, но необходимой.

— А жетоны? — спросил я. — Можно отбирать чужие жетоны? Или это уже переходит ваше «железное правило»?

Лоркан хмыкнул.

— Допустимо. Но не более чем на двадцать четыре часа. Ровно сутки. После этого срока от чужого жетона необходимо избавиться. Однако это не означает, что его нужно любезно возвращать владельцу. Вы можете выбросить его в ближайшую уборную, размолоть в пыль о скалу или подарить кому-то еще. Если жетон утерян, его можно восстановить у дежурного администратора. Стоимость восстановления — две тысячи монет Арканы. Либо… — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь нашим напряженным вниманием, — вы можете погасить этот долг, сдавая добычу из разломов на эквивалентную сумму.

«О, вот это поворот! Значит, можно устроить веселые салочки с отбиранием жетончиков! В переулке двое неизвестных напали на гражданина и порвали паспорт! Представляешь, бегаем за друг за дружкой, как щенки, выхватываем бляшки и сутки можем чувствовать себя королями! Правда, потом две тысячи монет… эх, мелочи!»

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Перспектива быть лишенным жетона была не радужной, мягко говоря.

Лоркан выдержал паузу, его холодный взгляд скользнул по каждому из наших лиц, выискивая последние проблески непонимания или сомнения.

— Еще вопросы?

Новых вопросов не последовало. Мы поняли все, что должны были понять. Игра на выживание началась.

Лоркан кивнул, словно ставя жирную точку в нашем кратком инструктаже.

— Тогда удачи. Искренне надеюсь, что по крайней мере некоторые из вас окажутся не настолько бесполезными, как выглядят. Постарайтесь выжить.

Он развернулся и ушел тем же мерным, неспешным, абсолютно бесшумным шагом, каким и вошел в барак.

Едва спина Лоркана скрылась за темной аркой, как атмосфера во дворе мгновенно переменилась, будто кто-то выключил звук и включил его снова, но уже с искажением. Десятки глаз, до этого лишь скользивших по нам с отстраненным любопытством или уставшим безразличием, теперь уставились на нашу группу с откровенным, неприкрытым хищным голодом.

Со всех уголков двора, из-за тренировочных манекенов, от стен, где они сидели на корточках, к нам начали сходиться люди — поодиночке и небольшими, слаженными группами по двое-трое, их движения были неторопливыми, плавными и уверенными, как у стаи волков, уже почуявших кровь и начавших медленно, не спеша, окружать напуганное стадо.

Я мгновенно, почти на инстинктивном уровне, оценил ситуацию. Их намерения были прозрачны как стекло, и от этого становилось еще страшнее. Они хотели забрать наши жетоны.

Лишить нас с самого начала доступа к комнатам, к разломам, ко всему, что давало хоть какой-то шанс. Сделать нас своими долговыми рабами, которые будут работать на них, чтобы просто вернуть себе право на крышу над головой и кусок хлеба.

Драться? Самоубийство. Не только жетон отберут, но еще и в лазарет отправят. К тому же среди приближающихся я ясно видел мужчину цифрой «3» на жетоне. Его одного, вероятно, хватило бы, чтобы переломать хребты всей нашей растерянной группе, даже если бы мы объединились.

«Ну вот, началось! Наше официальное посвящение в местное общество взаимного выжимания соков! — мысленно взвизгнул Шут, и его голос звучал как назойливая сирена в моей голове. — Приветственный комитет с дубинками и открытыми ртами! Бежим, детка, бежим, пока из тебя не сделали подстилку для ног или, что хуже, личный кошелек для монеток! Веселенький такой прием, ничего не скажешь!»

Мысли пронеслись со скоростью света, анализируя углы, расстояния, выражения лиц. Ждать, пока нас окружат — значит быть сметенным этой организованной волной насилия.

Я резко, почти не думая, развернулся и схватил Эрта за запястье. Его рука под моей ладонью была напряжена как струна, но он не сопротивлялся, его умные глаза метались, оценивая ту же самую нарастающую угрозу, и я видел, что он пришел к тому же безрадостному выводу.

— Бежим! — бросил я ему, коротко и ясно, не тратя драгоценные секунды на пространные объяснения. В его глазах мелькнуло понимание, и он кивнул, устремляясь за мной уже без необходимости тащить его силой.

Я рванул с места, не оглядываясь на остальных, к широкой лестнице, которую приметил еще в тот момент, когда мы проходили мимо, спускаясь по другому пути с верхних этажей здания. За нашими спинами немедленно послышались громкие, издевательские крики, смех и тяжелые, учащенные шаги начавшейся погони.

— Отлично! На второй этаж! — выдохнул Эрт, едва поспевая за мной, его дыхание уже сбивалось от адреналина и быстрого бега. — Там нельзя драться! Переждем, составим план, отдышимся!

Его логика была на поверхности и казалась здрава, но я видел ее фатальную ограниченность. Три часа временной безопасности, а потом что?

Нас снова вышвырнут в этот адский двор, где нас уже будут ждать, зная, где мы прятались. Нам был нужен не временный перерыв, не отсрочка приговора. Нам нужен был выход из этой ловушки.

Я пронесся как вихрь мимо площадки второго этажа, даже не замедляя шага, игнорируя обещающие относительный покой входы в общественные зоны. Мои ноги с глухим, оглушительным грохотом ударили по следующим ступеням, ведущим еще выше, на третий уровень.

— Второй этаж — ловушка! — крикнул я через плечо Эрту, который на мгновение замешкался, вцепившись в перила и с недоумением глядя на меня. — Там тупик! Нам нужен третий! В разломы!

«Бегство к краю пропасти часто является единственным путем, ведущим вперед. Иногда, чтобы выжить, нужно прыгнуть в пасть чудовища».

«А что же тогда „Беги!“ — мне Шут крикнул?!»

Эрт на секунду замер, его лицо отражало внутреннюю борьбу между страхом перед неизвестностью третьего этажа и очевидной угрозой позади. Позади нас уже слышались тяжелое дыхание и ругань наших преследователей, которые уже начали подниматься по лестнице следом.

— Ты сумасшедший! — крикнул он, но его ноги уже двигались, догоняя меня.

— Здесь по-другому не выжить! — отрезал я, уже достигая последних ступеней.

Мы ворвались на третий этаж, и передо мной развернулась узкая каменная галерея. Я рванул направо, буквально таща за собой Эрта, пролетая мимо других контрактников, тоже явившихся сюда, чтобы нырнуть в разлом.

По обеим сторонам каменного прохода с довольно большими интервалами тянулись массивные двери из грубого чёрного камня с сетью мельчайших трещин. На каждой висела блестящая металлическая табличка, на которой были выгравированы тонкие, изящные буквы.

На ходу я читал гравировки, стараясь уловить главное:

«Вулкан огненных душ. Разделение. Не более 50 человек за раз. Требуются: пурпурный обсидиан, трава неупокоенных, незастывшая лава…»

«Хрустальные пещеры забвения. Разделение. Не более 30 человек за раз. Требуются: слеза горного духа, сердцевина поющего кристалла…»

«Сады изобилия. Обретение. Не более 20 человек за раз. Требуются: золотой нектар, плод древа жизни…»

Проблема была в том, что в большинстве разломов ограничение на вход было очень большим. Даже если бы мы туда отправились, преследователи легко могли бы отправиться следом и все равно задавить нас числом, просто не в Форпосте, а в разломе.

— Слишком много людей! — выдохнул я, не сбавляя скорости. — Нам нужно что-то маленькое!

Коридор всё дальше вглубь, мелькали табличке. Все было не то. Пока, наконец:

«Безудержное племя. Разделение. Не более 5 человек за раз. Требуются: маска шамана.»

Эрт, тяжело дыша, пробежал глазами табличку.

— Пять человек, — прохрипел он. — Лучше уже вряд ли найдем.

В целом я был с ним согласен, но название «Безудержное племя» настораживало. Однако выбора у нас уже не было: за нами неслась толпа и «старички» явно не собирались так просто отпускать новобранцев вроде нас.

— Входим! — скомандовал я Эрту, отводя дыхание и толкая массивную дверь.

Она поддалась с глухим скрипом петель, и мы шагнули внутрь.

Помещение развернуло перед нами сюрреалистическую панораму: стены, пол и потолок были выложены чёрным камнем с неглубоким жилами белого кварца, а из каждой трещины торчали кристаллы.

Их были сотни, может тысячи, и они пульсировали мягким светом семи цветов — ровно теми оттенками, что блестели на кайме наших стальных жетонов: глубокий индиго, приглушённо-золотой, темно-зелёный, алый, густо-коричневый, бледно-салатовый и прозрачный голубой.

Я провёл рукой по поверхности одного из кристаллов — шершавый, ломкий, как будто каждый из них мог расколоться от лёгкого прикосновения, выпуская наружу энергию Арканы.

На кончике языка я ощутил лёгкое пощипывание, как если бы кто-то целенаправленно насытил пространство ионами. Густая вибрация вибрировала в ушах, и стены словно отзываясь на каждый вздох, дрожали в такт моему сердцебиению.

В центре зала без всяких опор парил портал. Его границы были неровными, словно разорванный кляксой рисунок, и искры семицветной энергии распадались на мельчайшие фрагменты, взмывая вверх по арке аномалии.

По другую сторону виднелся фантастический пейзаж: синие, как вечернее небо, джунгли. Из коридора за спиной донеслись приближающиеся крики:

— Эй, стой! Новички! Куда это вы собрались?

Секундное колебание показалось вечностью. Я встретился взглядом с Эртом, считывая в его лице ту же решимость: неизвестность за прорехой в реальности или расправа над нами толпы.

— Прыгай! — выдохнул я и сделал решительный шаг вперёд.

Эрт кивнул. Мы бросились к порталу, я перебросил ногу через грань разлома. Холод и вибрация прошили меня насквозь, но удержаться удалось и я нырнул в сияние портала. Эрт прыгнул следом.

Глава 15

Мы вывалились из портала и грубо приземлились на твердую, влажную от сырости землю. Мир вокруг перевернулся с ног на голову в одно мгновение. Вместо каменных стен и мерцающих кристаллов распределительной комнаты нас окружили непроходимые, душные джунгли.

Но это были не обычные джунгли. Это был сюрреалистический кошмар, целиком окрашенный в оттенки синего: от призрачного нежно-голубого до глубокого, почти черного индиго.

Гигантские растения, чьи листья были размером с колесницу, а стебли толщиной с крепостную башню, образовывали сплошную, почти непроглядную стену. И вся эта буйная растительность пульсировала странной, неестественной жизнью, будто дышала, и от нее исходил слабый, фосфоресцирующий голубоватый свет.

Воздух был густым, влажным и тяжелым для дыхания, пах гниющими, переспелыми фруктами с примесью отчетливого, резкого металлического привкуса, словно кто-то разбрызгал в нем медные опилки.

Эрт, с тихим стоном отряхивая прилипшую к одежде грязь, поднялся на ноги. В этот самый момент на его плече, с едва слышным шелестом перепончатых крыльев, приземлилось нечто — существо, отдаленно напоминающее комара, но раздутое до размеров воробья.

Его длинное, тонкое, как игла, хитиновое тело, огромные фасеточные глаза и лапки, заканчивающиеся крошечными, но цепкими коготками, выглядели одновременно отвратительно и смертельно опасно.

Я инстинктивно, почти не думая, резко взмахнул рукой, прогоняя тварь, и она, издав недовольное, высокое жужжание, похожее на звук работающей миниатюрной пилы, скрылась в синей, пульсирующей чаще.

Мы почти синхронно обернулись, чтобы оценить путь к отступлению. Портал все еще висел в воздухе за нашими спинами, словно окно, вырезанное в самой реальности, мерцающая овальная дыра. Сквозь его переливающуюся, словно масляная пленка, пелену мы ясно видели знакомое каменное помещение с торчащими из пола кристаллами на том конце.

И как раз в этот самый момент в это помещение, с громкими, возбужденными криками, ворвалась та самая толпа «старичков», наших преследователей.

Их лица, которые мы видели всего минуту назад искаженными азартом и насмешливыми, голодными ухмылками, теперь были обращены к нам. Их глаза, горевшие предвкушением легкой добычи, уставились на нас, стоящих по эту сторону портала, на фоне фантасмагорических синих джунглей.

Азарт на их лицах сменился сначала полным, немым недоумением, будто они увидели не нас, а призраков. Затем пошла волна разочарования, тяжелого и густого.

Большинство из них просто раздраженно, с досадой выдохнуло, кто-то брезгливо поморщился, словно унюхал падаль, кто-то с отвращением махнул рукой, отворачиваясь. Без единого слова, без попытки что-то крикнуть или угрожать, они стали разворачиваться и уходить обратно в коридор, их спины и опущенные плечи выражали полную и безоговорочную потерю всякого интереса. Мы перестали существовать для них как добыча.

В пустеющем помещении остался лишь один человек. Насмешка исчезла с его лица без следа, уступив место странной, почти отстраненной, но искренней жалости.

Он молча, не сводя с нас глаз, достал из кармана потрепанную, засаленную записную книжку и короткий обломок карандаша. Что-то быстро, почти каллиграфически, нацарапал на пожелтевшем листке, затем медленно подошел вплотную к порталу с той стороны и показал нам написанное.

Мы с Эртом, затаив дыхание, шагнули ближе, вглядываясь в кривые, но разборчивые буквы, складывающиеся в короткое, ёмкое сообщение: «Если хотите выжить, всю неделю сидите у входа. Не уходите вглубь.»

Мужчина с той стороны встретился с нами взглядом, держал записку еще несколько долгих секунд, чтобы мы успели прочесть и осознать, затем оторвал листок, бережно свернул его и сунул обратно в карман.

После этого он, не оборачиваясь, не сказав ни слова, развернулся и вышел из помещения, оставив нас в полном одиночестве перед зыбким порталом, наедине с нависающей, зловещей синей тишиной джунглей.

«Ну вот, квест получен! Сиди у входа, как хорошая собачка, и жди, пока хозяин не соизволит бросить тебе косточку! Может, еще палочку принесут или научат давать лапу? Зачем его слушать, пойдем! Может, тут такие интересные грибочки растут, психоделические, синие-синие!»

Мой взгляд был прикован к тому месту, где только что стоял человек. Его безмолвное предупреждение, переданное без единого звука, было куда красноречивее и страшнее любых насмешек или угроз.

Оно означало одну простую и ужасную вещь: в этих синих, дышащих джунглях есть нечто настолько опасное, что даже эти отпетые, циничные типы, для которых грабеж новичков — развлечение, предпочитали держаться от этого места подальше и сочли нужным проявить кроху жалости.

Эрт стоял, опершись руками о колени, его спина вздымалась и опадала в такт тяжелому, прерывистому дыханию. Это было не просто следствие бега — это была реакция на накатившую, всесокрушающую волну адреналина и осознания полной безысходности.

— Что… что это, черт возьми, значит, Ян? — выдохнул он, смотря на меня растерянным, почти детским взглядом, в котором плескался ужас. — «Сидите у входа… Неделю…» Это что, угроза? Нас здесь хотят запереть? Или это… совет? Предупреждение? Разве мы не можем подождать тут немного, а потом вернуться?

«О, милый, наивный Эрт! Это значит, что тут тебя сожрут, переварят и выставят на посмешище, если ты шагнешь дальше этих трех метров! Проще говоря, нас только что записали в ежедневное меню на неделю вперед! Специальное предложение: „Два дурака по цене одного“!»

«Тот, кто предупреждает путника о грядущей буре, уже протягивает ему руку и указывает на укрытие».

На этот раз слова Смерти звучали даже как-то рационально.

Мой взгляд прилип к мерцающему пятну портала. Я медленно подошел к нему, к этому висящему в воздухе искаженному окну обратно в тот каменный зал с кристаллами. Осторожно протянул руку, надеясь почувствовать то же слабое покалывание, что уже ощутил.

Но вместо этого мои пальцы, а затем и вся ладонь, уперлись во что-то абсолютно твердое, гладкое и совершенно непроницаемое, будто в идеально отполированную, невидимую стену из хладного стекла.

Этот барьер не поддавался ни на миллиметр, не вибрировал, не отзывался на прикосновение. Он просто был. Абсолютный и непреодолимый.

Я резко отдернул руку.

— Мы не можем вернуться, — произнес я, поворачиваясь к бледному, как полотно, Эрту. — Не сейчас. «Всю неделю сидите у входа» — значит, выход… он откроется только через семь дней. Не раньше. Мы в ловушке.

Эрт сглотнул так громко, что этот звук был слышен даже в плотном воздухе джунглей. Его лицо стало еще бледнее, почти синим в отраженном свете флоры.

В этот самый момент, пока мы оба переваривали этот ужас, я почувствовал на своей спине, чуть ниже шеи, внезапную, давящую тяжесть, будто мне на плечи бросили полный мешок с мокрым песком.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я резко рванулся вперед, кувыркнулся через плечо, чтобы сбросить груз, и вскочил на ноги в боевой стойке, развернувшись к угрозе.

На земле, слетев с меня в момент кувырка, неподвижно, как скульптура, сидел жук. Его размер был немыслим — с мою собственную голову!

Его броня, сегментированная и толстая, отливала синеватым металлическим блеском, а мощные, серповидные мандибулы щелкали в воздухе с таким сухим, костлявым звуком, будто ломали одну за другой сухие ветки.

Он не выглядел агрессивным, не бросался в атаку, а просто сидел, методично поворачивая голову и оценивая нас своими огромными, сложными фасеточными глазами, в которых отражались наши перекошенные лица. Но сам его невероятный размер, его спокойная, уверенная мощь делали исходящую от него угрозу более чем очевидной.

«О, смотрите, наш первый местный житель! И какой галантный! Просто решил посидеть у тебя на спинке, отдохнуть! Может, он дружелюбный? Может, он хочет поиграть? Давай погладим его по панцирю… если, конечно, хочешь остаться без пальцев!»

Я отшатнулся еще на несколько шагов, одновременно отталкивая за спину ошеломленного Эрта, который замер, уставившись на насекомое с открытым ртом. Жук, словно действительно потеряв к нам всякий интерес, медленно, невероятно важно, как шествующий монарх, развернулся и пополз в ближайшие заросли синих джунглей.

Его массивное тело бесшумно скользнуло между стеблями и скрылось в их пульсирующей глубине, оставив после себя лишь легкое покачивание гигантских листьев.

— Нет, неделю мы тут не просидим, — я наконец перевел дух, ощущая, как сердце колотится в груди как сумасшедшее. — Даже здесь, прямо у самого выхода, в этой так называемой «безопасной зоне», нас уже пробуют на зуб. Просто сидеть здесь сложа руки всю неделю — это не план, это медленное, но верное самоубийство. Нам нужно укрытие. Настоящее, надежное. И найти его, а возможно, и построить, нужно прямо сейчас, пока еще относительно светло и мы не совсем выбились из сил.

— Хорошо, — обреченно, но и с долей стоицизма, кивнул Эрт.

Мы двинулись вглубь синих джунглей, оставляя за спиной мерцающий, обманчивый огонек портала, наш единственный след к цивилизации. Каждый шаг давался с невероятным трудом — воздух был густым, влажным и тяжелым, как вода, его было трудно вдыхать полной грудью, а под ногами с громким, предательским хрустом ломались какие-то странные, полые внутри ветки и гигантские опавшие листья, издававшие при раздавливании запах гниющих ягод.

Я нашел острый, сколотый обломок камня, похожий на кремень, с неровными, но прочными краями, и начал делать глубокие, хорошо заметные зарубки на стволах деревьев с корой цвета глубокого индиго, которые странно пружинили под камнем.

Эрт шел сзади, внимательно следя за моими метками и постоянно, с опаской оглядываясь через плечо, его уши, казалось, ловили каждый шорох в этой неестественной тишине, нарушаемой лишь редкими, пугающими щелчками и шелестами.

Примерно через час медленного, изматывающего блуждания по этому синему лабиринту, мы почти в лоб наткнулись на поваленное дерево-исполин. Его ствол, лежащий на боку, был толщиной с небольшой дом, а массивные, вывернутые из земли корни, переплетенные словно клубок гигантских змей, образовали просторный, темный грот, частично скрытый свисающими синими лианами и огромными, кожистыми папоротниками.

Внутри было достаточно пространства, чтобы укрыться даже не вдвоем, а впятером, а узкий вход можно было сравнительно легко завалить ветками и хворостом. Это было далеко не идеально, но лучшее, что мы могли найти в этих гибельных зарослях.

— Будем здесь, — сказал я, протирая пот со лба и осматривая убежище, пытаясь оценить его защитные качества. — Расчисти пространство внутри, убери весь этот хлам и обломай торчащие корешки. Я пойду, поищу воду. Без нее мы долго не продержимся, может, дня три-четыре, не больше.

Эрт молча кивнул, его лицо было сосредоточенным и бледным, но в глазах горела решимость. Он без лишних слов сразу принялся за работу.

О, отлично! Наш новый пятизвездочный отель «У Павшего Гиганта»! В номерах: прохлада, сырость и полный антисанитарный комплект! Только посмотри, как наш дорогой Эрт старается, прямо как порядочная горничная!»

Я мысленно послал ему раздраженный сигнал замолчать, но уголок рта все же дрогнул.

Сам я отправился в обратный путь, тщательно следуя своим собственным зарубкам, но теперь, отойдя на некоторое расстояние от укрытия, свернул в сторону, прислушиваясь к звукам и вглядываясь в густую, пульсирующую синеву.

Джунгли были полны жизни, и вся она была откровенно недружелюбной. Дважды на меня, словно истребители, с пронзительным визгом пикировали огромные, с размахом крыльев в локоть, стрекозы с длинными, острыми жалами на кончиках хвостов. И один раз мне пришлось столкнуться с целым роем мохнатых, блестящих муравьев размером с мой большой палец, которые, высыпав из-под корня, дружно попытались облепить мою левую ногу.

Хорошо еще, что тут не было зверей по размерам под стать местным насекомым. Или я их еще просто не встретил.

Спустя пару часов блужданий, продираясь сквозь очередную стену гигантских синих листьев, я наконец услышал долгожданный, живительный звук — тихое, но отчетливое журчание. Я вышел к небольшому, но быстрому ручью, бегущему по каменистому ложу.

Вода в нем была на удивление кристально чистой, но имела стойкий, легкий голубоватый оттенок, словно в ней растворили акварельную краску. Пить ее было страшновато, но выбора у нас не было — жажда рано или поздно даст о себе знать. Главной проблемой была емкость.

Осмотревшись, я заметил растение, напоминающее бамбук, с сегментированным, полым внутри стеблем. Несколько точных и сильных ударов камнем — и у меня в руках оказался прочный, легкий «стакан» длиной в пол-локтя, способный удержать приличное количество воды.

Я аккуратно наполнил его, стараясь не замутить воду и не поднимать со дна ил, и пустился в обратный путь, тщательно сверяясь со своими зарубками, каждая из которых теперь казалась дороже золота.

Мысленно я уже представлял, как мы с Эртом, наконец, скрываемся в относительной безопасности нашего укрытия, строя планы на ближайшие сутки.

Наконец, знакомые, многочисленные метки привели меня к полянке с поваленным деревом-исполином. Я с облегченной, почти счастливой улыбкой отодвинул ветки, которые мы оставили, чтобы прикрыть вход в грот.

— Эрт, я нашел!.. — начал я, но слова застряли у меня в горле.

Укрытие было пусто. Эрта нигде не было видно. Но я был не один. Внутри грота и вокруг него, бесшумно возникнув из синей чащи, словно материализовавшись из самого воздуха, стояли шестеро почти голых людей.

Их кожа, темная и блестящая, была покрыта сложными, геометрическими узорами из синей и желтой глины, идеально маскирующими их под окружающую листву и светотень. В их сильных, жилистых руках были зажаты длинные, грубо обработанные, но смертельно опасные на вид копья с отточенными до бритвенной остроты наконечниками из черного, вулканического обсидиана.

Они стояли неподвижно, как изваяния, и смотрели на меня. В их темных глазах не было ни любопытства, ни злобы, ни даже удивления — лишь холодная, хищная, абсолютная готовность. Готовность к чему-то. И я понимал, что это «что-то» для нас с Эртом ничего хорошего не сулило.

«О, вот и соседи заглянули на огонек! И какие гостеприимные, с подарками! Видимо, это и есть то самое „Безудержное племя“? Ну что ж, добро пожаловать на скромный ужин! Правда, похоже, главным блюдом скорее всего будем мы сами…»

Я метнулся назад, к гуще джунглей, к единственному возможному пути к отступлению. Но из-за гигантских синих стволов, словно тени, бесшумно вышли еще трое туземцев.

Их длинные, темные копья были опущены острием к земле, но их позы — легкий изгиб в коленях, напряженные плечи, взгляд, фиксирующий каждую мою мышцу — говорили о полной, абсолютной готовности к броску. Я оказался в плотном, безмолвном кольце. Девять против одного.

Мысли пронеслись с бешеной скоростью, анализируя, оценивая, отбрасывая. Бежать некуда — любое направление вело на обсидиановое острие. Но сдаваться без боя, позволить себя связать и утащить в неизвестность, я не собирался. Не после всего.

Я активировал способность Шута, обратив в шутку накатывающую усталость и физические ограничения, заставив тело забыть о тяжести в мышцах и учащенном сердцебиении.

Привычный, обманчивый прилив силы ворвался в мои конечности, мир вокруг на мгновение стал чуть более четким, а движения — управляемыми. Я рванул не прямо на туземцев, а по диагонали, пытаясь проскочить в узкий, почти невидимый разрыв между двумя воинами, надеясь подловить их и атаковать.

Их реакция была мгновенной, пугающе точной и абсолютно лишенной суеты. Они не стали пытаться догнать меня в рывке, не закричали. Вместо этого они синхронно, как части одного механизма, шагнули навстречу, сомкнув строй и перекрыв брешь.

Один из них, тот, что был прямо передо мной, даже не поднимая копья для удара, просто подставил под мою ногу на бегу древко. Я попытался перепрыгнуть, оттолкнувшись, но в тот же миг другой воин, движением, больше похожим на отработанный борцовский прием, поймал мою отведенную для баланса руку на замахе и резко потянул на себя, гася весь импульс и выводя меня из равновесия.

Я не упал, умудрившись сохранить вертикальное положение, но мое сопротивление было полностью нейтрализовано с пугающей простотой, и это мне не нравилось. Они не атаковали, не пытались ранить. Они просто… ловили меня, спокойно и беззлобно, как взрослые обходятся с резвым, но непослушным ребенком.

К тому же их физическая сила была шокирующей — даже с отменой моих естественных ограничений хватка на моем запястье была как стальные тиски, а скорость и слаженность реакции превосходила все, что я видел до сих пор в бараках.

«Охренеть! Да они же просто обезьяны с палками! И ты все равно не можешь ничего против них сделать! Шаг влево, шаг вправо — и тебя уже держат за ручки!» — заверещал в голове Шут.

Но сейчас, и это лишь подчеркивало опасность момента, его голос звучал без привычной насмешки, с явным, тревожным осознанием подавляющего превосходства противника.

Вся борьба, если это можно было так назвать, длилась меньше минуты. Они действовали как единый, идеально смазанный организм. Пока двое крепко держали мои руки, прижимая их к телу, третий ловко накинул на мои ноги упругую петлю из какой-то прочной, как проволока, лианы.

Еще один, стоявший сзади, так же ловко и быстро обмотал мои запястья за спиной другой веревкой. Все было сделано быстро, эффективно, без малейшей жестокости или злорадства, словно они выполняли рутинную, повседневную работу.

Сила Шута отступила, иссякла, и накатившая волна настоящей, ничем не сдерживаемой усталости и осознания поражения была особенно горькой и тяжелой.

Меня грубо перевернули, и один из туземцев, самый рослый и мускулистый, без видимого усилия легко взвалил меня на свое мощное, потное плечо, как мешок с провизией. Затем, без единой звуковой команды, лишь по какому-то невидимому сигналу, весь отряд ринулся вглубь джунглей.