Джокер Чернобога. Книга третья

Глава 1

У ЭТОЙ КНИГИ ЕСТЬ АУДИОВЕРСИЯ https://author.today/audiobook/535628

Изба была не такой уж и беззащитной. При ближайшем рассмотрении её окна оказались забраны коваными решётками, а дверь снаружи усилена железными полосами. Хотя во дворе никого не было, вокруг стояла настороженная тишина.

Стучать в эту дверь, мы, конечно же, не стали. Мы ведь не гости! Ко входу тихо подобрались трое наших. Один боец немного повозился отмычками в замке и она с неприятным скрежетом отворилась внутрь. Двое воинов с саблями наизготовку сразу бросились в открывшийся тёмный проём.

И тут же из сумрака на нас обрушился стальной ураган, как будто только нас и ждали. Эти шестеро постояльцев оказались совсем не пьяными забулдыгами, которыми хотели показаться, скорее это были матёрые волки, загнанные в угол и готовые драться насмерть. Они встретили нас в полной боевой готовности — в стёганых доспехах, с широкими саблями и даже с небольшими щитами. Что удивительно, обычно разбойники ими не пользуются, полагаясь на свою бандитскую удачу и разухабистую удаль.

Первый же удар едва не раскроил череп моему бойцу, но тот успел подставить клинок. Яростно зазвенела сталь. В тесном пространстве горницы завязалось неистовое рубилово. Свет от опрокинутой лампы выхватывал из мрака оскаленные лица, блеск клинков, брызги пота и крови.

Один из бандитов, коренастый детина с боевым топором, рванулся ко мне, пробиваясь к выходу. Я парировал этот удар на свою катану и клинки со скрежетом сошлись. Он был силён, но слишком груб. Используя инерцию нападающего, сделал шаг в сторону и собственный вес пронёс его вперёд. Мой боец справа коротким, точным ударом рукояти в висок осадил неприятеля на грязный пол.

Слева двое наших парней, методично забивали ещё двоих разбойников в грязный угол. Те отчаянно рубились, но против техничной слаженности им было нечего противопоставить. Один, попытавшись прорваться, получил удар в горло и захлёбываясь рухнул. Второго добили, когда тот споткнулся о тело своего товарища.

Последний, самый ловкий, с двумя кинжалами, пока его подельники сражались, пытался вылезти через маленькое окошко под потолком. И ему бы это наверняка удалось, если бы арбалетчик, оставшийся снаружи, промахнулся. Но болт с глухим стуком вонзился бандиту между лопаток. Он замер, а потом медленно сполз по стене, перекатился через завалинку и затих на земле.

Тишина, наступившая после боя, казалась оглушительной. Воздух был густым от запаха крови, пота и пыли. Я внимательно осмотрелся. Шестеро бандитов были мертвы. Мои ребята, тяжело дыша, осматривали свои лёгкие царапины, но потерь не было.

Эта вылазка вообще не была запланированной. Разведчики Валемира, никогда не прекращавшие прочёсывать Северград на предмет странностей, наткнулись на ещё одно разбойничье гнездо: одинокую, крепкую избу на самой окраине, у старой заброшенной мельницы и сразу сообщили нашему ближайшему патрулю.

Даже сейчас мне было не очень понятно: то ли это пришлые лиходеи, почуявшие свободное пространство и решившие его занять, то ли местные, особо хитрые твари, что смогли переждать наш прошлый показательный штурм в других норах.

Медлить было нельзя. Я взял с собой шестерых проверенных бойцов дежурной группы. Мы двинулись когда уже немного стемнело и длинные тени идеально маскировали передвижение. Но изба, как оказалось, была с сюрпризом. Враги были хорошо вооружены и они слишком активно сопротивлялись. Жаль, что теперь уже не удастся выяснить откуда взялись эти тати. Возможно, нужно показать их кому-то из опытных разведчиков, может быть, удастся опознать кого-нибудь.

Я вышел на порог и вдохнул ночной воздух. Отдал стоящему рядом бойцу распоряжения по тщательному обыску избы и опознанию, а сам отправился домой.

***

Густой и терпкий воздух в приёмной горнице лекаря Богдана был пропитан сушёным донником, варёными кореньями лопуха и едва уловимой ноткой ладана, которым он всегда окуривал помещение для очищения. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окошко, пылил в потоках света, ложась на простой деревянный стол, заваленный связками трав и глиняными горшочками с мазями.

Перед ним на табурете сидел плотник Миролюб, смущённо потирая живот своей мозолистой ладонью.

— Всё колет тут, лекарь, после вчерашнего. На правом боку вообще лежать не могу. Сватья именины справляла, ну, ты сам понимаешь, как оно бывает в таких случаях.

Богдан кивнул и указал на деревянную лавку. Плотник улёгся на спину. Лекарь жестом показал ему подтянуть рубаху повыше. Его тёплые, жилистые пальцы начали аккуратно исследовать живот болящего.

— Похоже, печень у тебя пошаливает, Миролюб. Не трави её больше дешёвой сивухой. Будешь неделю пить отвар из бессмертника, я скажу твоей жене, как заваривать.

В этот момент из сеней, где ожидала своей очереди ещё пара пациентов, донёсся приглушённый разговор. Сперва Богдан не обращал на него внимания, сосредоточившись на работе, но потом слова стали проступать сквозь общий шум и он невольно прислушался.

— Видел сам, клянусь! На тайном лесном капище у них теперь народу тьма! И не какие-то там юродивые собираются, а вполне солидные люди, из купцов даже!

— Тише ты, — шикнул другой голос, старческий и хриплый. — Стены-то тоже имеют уши.

— А чего бояться-то? — первый голос звучал настойчиво и дерзко. — Силу ведь не спрячешь. Чувствуется, что Стрибог-то, похоже, сдаёт позиции. А Чернобог, он, кажись, нынче могуч стал. Чувствуют все, тебе говорю. Скоро, гляди, все эти родовичи в своей высокой башне, — голос снизился до зловещего шёпота, но Богдан всё равно разобрал слова, — умоются кровавыми слезами. Новые времена настают, точно тебе говорю. Скоро что-то будет!

Богдан, не отрывая пальцев от живота Миролюба, на мгновение замер. Ему показалось, что в этих словах сквозила уверенность, может быть, даже почти злорадное ожидание. Это был тревожный признак, куда более опасный, чем начинающееся воспаление печени у плотника.

Он глубоко вздохнул и его плечи слегка опустились. Затем он коротко и беззлобно, с оттенком усталой иронии хмыкнул, будто услышал старый, как мир, диагноз: «глупость человеческая».

— Ну вот, Миролюб, — сказал он громко, возвращаясь к своему делу и снова начиная водить пальцами по животу пациента, будто и не слышал ничего. — Понимаю теперь, чем ты болен. Если хочешь жить долго и внуков нянчить, бросай пить брагу и переходи на квасок хороший.

— Так нет у меня никаких внуков пока! — пациент, видимо, решил бороться до конца.

— А будешь на брагу налегать, никогда и не будет! — в тон ему ответил лекарь.

— Почему это, Богдан! У меня сын справный, уже на девок давно засматривается!

— У него-то дети будут. Только ты до их рождения не доживёшь, если брагой и сивухой баловаться будешь! — лекарь сказал, как отрезал.

Потом вытер руки о чистую тряпицу, сделал знак пациенту собираться и отвернулся к полкам с травами.

***

Василёк Хмурый неспешно брёл по новому рынку. Как же здорово, что его открыли! По старому торжищу теперь даже ходить неинтересно: там было всё так же тесно, грязно и уныло. А тут просторно и светло. Нет, ему не кажется: торговцы рассказывают, что здесь покупателей действительно больше.

Парнишка делал вид, что разглядывал товары: вот резные деревянные игрушки, вот блестящие на солнце медные котлы, вот груды яблок, а вот сушёные фрукты. Но его тёмные, быстрые глаза скользили не по вещам, а по лицам и фигурам. Он высматривал чужаков, прислушивался к обрывкам разговоров, и в душе его распирала гордость. Он перестал чувствовать себя сиротой и беспризорником, он был членом Братства, слугой Чернобога, в каком-то смысле его Оком и эта мысль согревала сильнее самого яркого солнца.

Вот он замер у прилавка с ремнями и сбруей, делая вид, что внимательно рассматривает товар. А сам аккуратно вслушивался в разговор двух купцов, стоявших по соседству. Первый, рыхлый и краснолицый, с нечёсаной бородищей до пояса был местным, его Василёк знал давно. А второй поджарый, с бородкой клинышком и хитрыми глазками, был одет в дорожный плащ новоградского покроя.

— Да нет же, я тебе говорю, Богуслав, дело тут нечисто! — тихим голосом говорил новоградец своему знакомцу. — Дорога-то знакомая, езжу по ней десять лет, каждую кочку на ней своим задом изучил. А тут, представь, за день до вашего Северграда, ветер с ума сошёл.

Василёк чуть нахмурился, не отрывая взгляда от узорного ремня и навострил уши.

— Ну, ветер он и есть ветер, — отмахнулся местный купец. — Эка невидаль! Дует себе и дует.

— Вот то-то и оно, что нет! — новоградец понизил голос ещё сильнее и Василёк едва не подался вперёд. — Представь: едем мы лесом, день ясный, солнце, пыль столбом. И вдруг — раз! — ветер начинает дуть строго вдоль дороги. Не в бок, не в лицо, а ровно-ровно по колеям тракта, спереди назад. Словно невидимая река течёт. Пыль так и стелется ручьём, а листья на деревьях по сторонам не колышутся! Странно, думаю.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание собеседника.

— А потом, ближе к вечеру, ещё чудеса были. Въезжаем в лощину, а там полный штиль, мошкара столбом стоит. И вдруг откуда ни возьмись налетает вихрь! Но не обычный, который кружит, мусор поднимает. Этот был каким-то плоским, что ли. Как стена невидимая. Прошёл по траве от края леса и до края, ровной полосой, всю мошкару сдул, и исчез. Представляешь? И опять тишина. Словно кто-то проводил невидимую линию. Или измерял землю.

Местный купец фыркнул, но в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Показалось тебе, друже. Устал в дороге, глаза замылились.

— Одному, может и показалось бы! — горячо прошептал новоградец. — А мы с племянником оба видели! И возница мой, как сейчас помню, три раза через левое плечо сплюнул. Говорит, словно кто-то незримый дорогу нашу ощупывает, пробует, какая она. Жутковато, брат. У вас тут под Северградом и правда что-то неладно.

Василёк медленно отошёл от прилавка, делая вид, что ремень ему не приглянулся. Сердце его часто билось от ликования. В этот раз ему удалось уловить не просто слух, а настоящую ниточку. Надо же: странный ветер, ощупывающий дорогу. Могла ли это быть работа Стрибога, повелителя бурь? Но обычно его ветра были яростными, а не такими причудливыми. С чего бы ему так забавляться?

Василёк гордо выпрямил спину. Его маленькое будничное задание — слушать да смотреть — внезапно обрело новый смысл. Он понимал, что собирал лишь крупицы, из которых старшие товарищи по братству Чернобога сложат общую картину. Как там говорил дядька Лютояр, какое-то заковыристое слово? Головоломка? Да, возможно, это как раз будет она.

***

Лето развернулось над нашим тайным лагерем во всю свою щедрую, почти нахальную мощь. Солнце стояло в зените и его свет, не смягчённый ни единым облачком, заливал большую ухоженную поляну, огороженную высоким, глухим частоколом. Раскалённый воздух над тренировочным полем дрожал, густо пахло нагретой смолой на брёвнах препятствий и лесом.

Пространство за оградой сейчас напоминало хорошо отлаженный муравейник, где каждый знал своё дело. Прямо передо мной, на грунтовой беговой дорожке, уже прилично утоптанной от постоянной беготни, дюжина мальчишек устроила забег на выносливость. Их лица, ещё месяц назад осунувшиеся от голода, теперь были румяны от усилий, а в глазах горел азарт. Они бежали, выкладываясь по-взрослому, зная, что в конце дистанции их ждёт кружка прохладного кваса и одобрительный кивок инструктора.

Справа, на силовом городке, кипела своя работа. Мальчишки постарше, сбросив рубахи и обнажив жилистые, уже наливающиеся силой спины, соревновались в переноске набитых песком мешков. Другие взбирались по канату, натёртому почти до блеска множеством ладоней, к самой перекладине, прочно закреплённой между двумя соснами. Третьи, лежа на спине, с выпученными от натуги глазами, поднимали тяжёлые, окованные железом дубовые колоды, развивая мышцы плечевого пояса и груди. Глухие удары, тяжёлое дыхание и сдавленные возгласы — всё сливалось в единую симфонию физического труда.

Но самым зрелищным местом была, конечно, полоса препятствий. Это было настоящее детище Казимира из десятка диверсантов. Сам он с голым торсом молча стоял в стороне, наблюдая за своими подопечными. Тело его казалось сплетённым из стальных пружин.

Полоса эта представляла собой череду хитроумных испытаний. Сперва шёл участок «паутины»: низко натянутые между кольями верёвки, через которые нужно было проползти на животе, не задев ни одной. Потом стена в две сажени из грубо отёсанных брёвен с редкими зацепами. Один из парней, рыжий и веснушчатый, уже почти добрался до верха, отчаянно цепляясь пальцами за щель между брёвнами, но сорвался и мягко, как учили, сгруппировавшись, упал на плотно утоптанный песок и перекатился. Тут же вскочил, отряхнулся и с новой яростью ринулся на штурм непокорного препятствия.

Далее следовал комплекс баланса — узкое, качающееся бревно, перекинутое над неглубоким, но грязным рвом, а сразу за ним «рукоход»: ряд перекладин, по которым нужно было перемещаться, повиснув на руках. Ребята двигались по этому маршруту с сосредоточенными лицами, их мышцы напрягались, демонстрируя уже обретённую ловкость и силу. Казимир временами вставлял короткие, лаконичные замечания: «Корпус прямее!», «Не смотри под ноги, смотри вперёд!», «Дыши ровнее!».

На небольшом ристалище, посыпанном опилками, другая группа отрабатывала приемы рукопашного боя. Под присмотром ещё одного дружинника - штурмовика они, разбившись на пары, учились мягко падать, делать подсечки и освобождаться от захватов. Звучали сдавленные возгласы, шлепки тел о мягкий грунт, прерывистое дыхание. Это была не яростная драка, а оттачиваемый до автоматизма танец, где каждое движение было выверено и имело свою цель.

Я стоял в тени деревьев у входа, смотрел на эту кипящую жизнью кузницу будущих бойцов с редким чувством глубокого, почти отцовского удовлетворения. Здесь, в этом месте, мне виделся не просто тренировочный лагерь, а наш небольшой огород (ну ладно, пусть сад) новой силы, которую мы взращивали своими руками.

Мой взгляд скользнул к небольшой бревенчатой избе, где в прохладной тени, на широкой лавке, сидел Мудровед. Перед ним, уставившись на разложенные на столе деревянные палочки, сидели три девочки, самые младшие из нашей школы. Их лица, совсем детские, были искажены гримасой предельной серьёзности и сосредоточенности.

Я подошёл ближе и тихо, чтобы не спугнуть, поздоровался.

— Какой премудрости сегодня обучаешь?

Мудровед поднял на меня свой спокойный взгляд и кивнул, указав рукой на бурлящий лагерь.

— Один десяток это ещё не дружина. Не зная счёта не выставишь дозор, без грамоты не прочтёшь донесение. Садись к нашему столу.

Я опустился на лавку. Оказалось, они уже проходили десятки. Мудровед раскладывал палочки аккуратными кучками по десять.

— Вот один десяток, — объяснял он мягко, но чётко. — А вот к нему прибавим еще три палочки. Сколько будет?

— Тринадцать! — хором, не задумываясь, выпалили девочки, и их глаза сияли от гордости за свои знания, не меньшей, чем у мальчишек, взобравшихся на стену.

Я смотрел, как их маленькие, ещё неумелые пальчики аккуратно пересчитывают палочки, и на душе у меня было светло и спокойно. В этом простом, тихом уроке было больше настоящей магии, чем в иных огненных заклинаниях.

Идиллию нарушил быстрый, неровный топот, резко контрастирующий с ритмичным гулом тренировок. Оказалось, что к лагерю из города прискакал боец дежурного десятка. Увидев меня, он резко осадил взмыленного коня, соскочил с него и запыхавшись, выпалил, срываясь на хрип:

— Командир! Тебя срочно зовут! К дому! Там ждут!

Я медленно, будто против собственной воли, поднялся с лавки. Моя расслабленная умиротворённая поза сменилась на собранную, как у зверя, учуявшего опасность. Почувствовал, как вся умиротворённость мгновенно испарилась с моего лица, уступив место привычной непроницаемой маске.

— Кого ещё нелёгкая туда занесла? Почему домой? И зачем такая спешка среди бела дня? — мой голос прозвучал тихо, но с той металлической ноткой, от которой у посыльного вытянулось лицо.

Боец, всё ещё переводя дух, коротко ответил:

— Люди из Башни Ворона. В полном облачении, с саблями. Сказали, что нужен ты лично и дело их не терпит отлагательства. Выглядели сильно озабоченными. Но ведут себя спокойно.

Тишина, наступившая после этих слов, была красноречивее любого крика. Девочки перестали перебирать палочки и уставились на меня широко раскрытыми испуганными глазами. На ристалище и полосе препятствий на мгновение стихли все звуки: даже там услышали необычную весть. Мудровед тяжело вздохнул и закрыл глаза, словно предвидя бурю.

— Понятно. Передай, что уже в пути.

Я бросил последний, тоскливый взгляд на солнечный, наполненный жизнью лагерь, на потные, сияющие лица детей, на Мудроведа, на этот свой хрупкий островок спокойствия в бушующем море северградских интриг. Кажется, ясный мирный день, пахнущий потом, хвоей и надеждой, только что закончился. Начиналась новая игра. Похоже, что кто-то из Башни Ворона уже начал свою партию и сделал ход. Мне только осталось узнать, какой именно.

Глава 2

Сегодняшний день мне показался особенно жарким. Затрудняюсь сказать, действительно это так или ощущение появилось от тягучего ожидания, которым я буквально томился в предвкушении встречи. В город из леса вошёл через задние ворота, которые уже пару недель назад братство забрало для своих нужд. Но тут надо признать, что городскую дружину они давно не интересовали, да и кажется, что до сих пор не заметили смены замка.

Солнце стояло в зените, раскаляя булыжники мостовой до такой степени, что от них плыло лёгкое марево. После свежего лесного воздуха Северград встречал меня привычной городской духотой. Я не спешил, давая себе время остыть и перестроиться с одного мира на другой. С того, где ценятся ловкость, сила и преданность, на тот, где в ходу лесть, коварство и интриги.

«Интересно, почему сегодня? — вертелось у меня в голове, пока я кивал знакомому торговцу с возка, гружённого свежей капустой. — Почему родовичи решили нанести визит именно сейчас?»

В целом, этого следовало ждать. После всей той сумятицы, что я устроил в их уютном болоте, после истории с лешим, после отказа проследовать в Башню с их десятником, после публичного двойного убийства сотников на ристалище, чего-то подобного нужно было ожидать. Они же не могут просто так это оставить. Но они медлили. Почти неделю. История с Кощунником и Владом отвлекла? Но ведь не настолько же, чтобы забросить все дела в городе, который их кормит? Это и было самым странным. Что их сдерживало? Ещё какие-то внутренние дрязги? Боязнь открытого конфликта? Это исключено, слишком самоуверенные. Или они что-то замышляли, и этот сегодняшний визит лишь часть плана?

Я почти свернул на свою улицу, уже предвкушая прохладу домашних стен и кружку холодного кваса, но вдруг замер, прежде чем полностью выйти из-за угла.

Прямо напротив моей калитки, в самом центре переулка, выстроилась целая делегация. Пятеро человек, трое из которых были стражниками. Но не те замызганные дружинники, что несут будничный дозор на главных воротах. Эти были облачены в парадные, отлично выделанные кожаные доспехи, начищенные до чёрного матового блеска. Сабли в богато украшенных ножнах, кинжалы с рукоятями из рога, всё сияло, словно только что с полки оружейника. Могу предположить, что вот так и выглядит Стража Рода, о которой я много слышал, но увидел впервые.

Рядом с ними ещё два человека. Не родовичи, судя по внешнему виду, у этих не было врожденной спеси в осанке, но и не простые слуги. Одеты очень хорошо: дорогое сукно, аккуратные, не рабочего вида руки. Один из них, постарше, с умным хитроватым лицом, держал в руках свиток, аккуратно скрученный и перевязанный шелковым шнурком. Концы шнурка были скреплены крупной печатью из тёмно-красного сургуча. Я издали не мог разглядеть оттиск, но вариантов было немного. Надо же, вот я и дождался первой официальной бумаги в этом мире!

Но самым интересным явлением были не они. Самое интересное ждало их.

Прямо спиной к моей калитке, буквально в двух шагах от «парадного караула», стояли наши ребята, пятеро дружинников братства. Они не выстроились в линию, это выглядело бы слишком вызывающе. Они просто расположились так, как им было удобно. Один прислонился к опорному столбу калитки, двое других о чем-то тихо беседовали, ещё двое просто стояли, наблюдая. Но это была только видимость небрежности.

Их броня была не парадной, а боевой, безо всяких следов полировки. Сабли на поясах, у каждого средний кинжал, висящий на ремне. А у двоих, тех, что стояли чуть поодаль, в руках были самострелы. И не просто арбалеты как декорация: тетивы были натянуты, а в желобах лежали болты с тяжёлыми, гранёными наконечниками. Они пока не целились. Они просто держали оружие наготове. И этого было достаточно.

Две группы людей, разделённые парой шагов, молча изучали друг друга. Не было ни угроз, ни выкриков. Только напряжённая, натянутая, как струна, тишина. Даже соседские дети не шумели, притихнув где-то во дворах.

И все они, и стражники, и мои парни, ждали моего появления.

Сделав последний шаг, окончательно показался из-за угла. Десять пар глаз уставились на меня. Взгляд старшего из слуг, того, что со свитком, изменился, стал более торжественным что ли, стражники выпрямились ещё больше, а мои ребята лишь слегка изменились в позах, давая понять, что видят меня и готовы ко всему.

Не ускоряя шаг, шёл вперёд. Смотрел на лица этих людей, на их позы, на отсутствие боевого задора у стражников и на холодную готовность у своих.

С первого же взгляда на делегацию стало понятно, что они пришли не драться. Никто не наряжается так торжественно и не берет с собой каких-то писцов или клерков для кровавой резни. Они всего лишь принесли какую-то весть.

«Интересно, — подумал я, и уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки. — Очень интересно, что же такого важного они могут мне сказать».

Я подошел, остановившись примерно посередине между своими воинами и посланниками Башни Ворона.

— Ищете кого-то? — спросил спокойно, глядя на непрошенных гостей.

Человек постарше, тот, что со свитком, сделал небольшой шаг вперёд. Его движение было выверенным и церемонным. Он не кланялся, но его осанка демонстрировала почтительную учтивость.

— Лютояр, сударь. — его голос был ровным, поставленным, без суеты и подобострастия. Он протянул мне свиток. — Мне было велено вручить вам это и, после того как вы ознакомитесь, сопроводить вас в Башню рода Ворона.

Он сделал небольшую, но значимую паузу.

— Вас ожидает беседа с членами малого Совета Рода.

Тишина, последовавшая за его словами, стала абсолютной. Даже привычный городской шум где-то вдали словно выключили. Не слышалось ни шёпота, ни шелеста: мои парни замерли, как изваяния, но я кожей чувствовал их взгляды, впившиеся в фигуры прибывшей делегации. Потом за спиной послышался едва уловимый шорох. Судя по всему, дружинники братства изменили хват на оружии.

Не сводя с него глаз, я медленно взял свиток. Шелковый шнурок был туго затянут, а большая тёмно-красная сургучная печать с глубоким оттиском, изображавшим птичью голову, была цела. Я сломал ее пальцем. Человек, вручивший свиток, нервно моргнул и сглотнул слюну.

Развернув пергамент, всмотрелся в текст. Кто-то явно постарался, выводя буквы каллиграфическим почерком с затейливыми завитушками. Строчек было всего две, но лежали они идеально ровно, первые буквы в начале каждого слова были выведены ярко-красной киноварью. Жаль, здесь не украшают стены ничем таким рукописным. Может быть, ввести такую моду? Ведь редко кто может похвастать получением такого вот послания!

Среди всей этой изысканной вязи, в самом центре листа, гордо и одиноко красовалась одна-единственная фраза: «ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ НЕМЕДЛЕННО ПРИБЫТЬ В БАШНЮ ВОРОНА!»

Ни конкретного обращения, ни подписи, ни печати, только та, что была на шнурке. Просто безликий приказ, оформленный с художественным изяществом и не оставляющий сомнений в своей сути. Ультиматум, облаченный в кружева и скреплённый печатью.

Я поднял взгляд на человека, вручившего послание. Его лицо продолжало оставаться вежливо - непроницаемым.

— И кто же прислал столь лаконичную записку? — спросил я, слегка помахивая свитком в воздухе.

— Члены малого Совета сочли излишним указывать имена, сударь, — ответил он, ни на йоту не изменившись в лице. — Они ожидают, что их авторитета будет достаточно для исполнения воли.

Ещё раз посмотрев на бумагу, я медленно, с насмешливой театральностью, свернул свиток и посмотрел на посланника.

— Сударь, — обратился я к нему. — А вы уверены, что доставили это послание по адресу?

На его лице отразилось лёгкое недоумение.

— Ошибки быть не может, сударь. Мне велено доставить это послание именно вам.

— А вот я не уверен. Вот, смотрите, снаружи свитка не указан получатель данного послания. Внутри тоже нет именования того, к кому обращается некто, написавший письмо. Что интересно, нет и подписи отправителя. Секунду, я не договорил. — я сделал жест рукой, увидев, как мужчина начинает открывать рот. — Эти факты я перечислил для того, чтобы вы поняли, что совершенно ничего в этом послании не указывает на то, что оно адресовано мне. Да, я помню, что это сказали вы. Но прошу вас учесть ещё такой факт, что я вижу вас впервые и у меня нет никаких оснований верить вам на слово.

Вся прибывшая делегация смотрела на меня со слегка приоткрытыми ртами.

— Но это не самое важное. Предположим на секунду, что я вам почему-то поверил и это послание адресовано действительно мне. Но ознакомившись с ним, могу сообщить, что назад вы точно отправляетесь одни.

— Сударь, могу я узнать причину вашего нежелания исполнить приказ? — мужчина стал слегка бледным.

— Конечно, можете. Я, Лютояр, свободный человек, и никто не вправе мне ничего приказывать. Ни устно, ни, — я с отвращением потыкал пальцем в свиток, — вот в этой обезличенной бумажке.

Медленно, не сводя глаз с побледневшего посланника, начал сминать пергамент. Скомкав его в тугой шар, я не бросил, а уронил его к своим ногам, как выбрасывают ненужный мусор.

— Унесите это обратно. И передайте: со мной разговаривают, глядя в глаза. А не шлют анонимки.

Я пнул бумажный шарик в сторону гостей. Посланник проследил за ним взглядом, через несколько секунд отмер и тихим голосом сказал:

— Вы же понимаете, что у вашего поступка будут последствия?

— Поверь, дружище, очень на это надеюсь! — ответил, сделав свирепую гримасу.

Делегация молча развернулась и направилась обратно. Внезапно от неё отделился один из стражников, сделал несколько нервных шагов назад и подняв с земли мятый свиток, заторопился обратно, не глядя на нас. Некоторое время я смотрел им вслед.

— Они ведь наверняка вернутся. — сказал кто-то из парней за моей спиной.

— На то и расчёт! — усмехнулся я и толкнул калитку. — Они боятся подписываться, а это уже кое-что.

***

Долго ответа ждать не пришлось. Двадцать пять воинов стражи Башни в полном боевом облачении почти заполнили плотным строем в колонну по три улицу. Впереди шагал десятник со сверкающим боевым топором. Они шли не крадучись, а с громким, нарочито мерным топотом, в ногу, демонстрируя свою уверенность.

Я стоял у окна, отодвинув тяжёлую штору ровно настолько, чтобы видеть происходящее. Прислушался к себе: не было ни страха, ни удивления, лишь удовольствие от того, что не пришлось долго ждать развития событий.

— Ну что же, Космач, — тихо произнёс, не оборачиваясь. — Похоже, на сегодня твой выходной закончился.

Из угла, где стояло его любимое кресло, донёсся радостный, похожий на шелест сухих листьев смешок.

— Им захотелось поиграть, хозяин? Ох, давненько ко мне такая орава не наведывалась!

Тем временем передовой отряд из пяти стражников, не сбавляя шага, ринулся к калитке, а другие трое к воротам. Они были уверены в себе, как слоны в посудной лавке. И это стало их первой ошибкой.

Самый крупный из них, разбежавшись, собирался ударить плечом в калитку, как вдруг поскользнулся на идеально сухом и ровном камне мостовой. Его ноги сами собой проехали вперёд, а тело, по инерции, с размаху грохнулось о правую створку ворот. Дерево с глухим треском поддалось, но не там, где можно было этого ожидать: верхняя петля вырвалась из косяка и тяжёлая воротина, словно живая, с разворота ударила его товарищей, собравшихся было её удержать. Двое рухнули наземь со сдавленными криками и повреждёнными конечностями.

Тех, что бросились к воротам, встретил не менее странный приём. Один, занёсший саблю, чтобы разрубить калитку в районе засова, вдруг запрокинул голову и громко чихнул. Его рука внезапно дёрнулась, и клинок, прошедший мимо со звоном угодил в мостовую, высекая сноп искр. Второй, пытавшийся поддеть створку ломом, невесть откуда взявшимся, вдруг обнаружил, что лом намертво прилип к воротам, а его самого стало неудержимо крутить, как волчок. Он, покачиваясь и мыча, отлетел в сторону, сшибая с ног ещё одного стражника.

Десятник, стоявший сзади, скомандовал что-то нечленораздельное. Его стройный ряд начал расползаться. Несколько человек попытались вскарабкаться на невысокий забор. Один из них, уже почти перебравшись, вдруг вскрикнул – кованый шип на вершине, казалось, сам изогнулся и зацепил его за штанину. Стражник, отчаянно забарахтавшись, с грохотом свалился назад, на своих же товарищей.

Двое других, которым удалось преодолеть забор, добравшись до окон, попытались их высадить. Первый ударил по ставне рукоятью сабли, но она внезапно отскочила, с силой ударив его же по лицу. Второй, занёсший ногу, чтобы разбежаться и прыгнуть в окно, вдруг поскользнулся и описав в воздухе нелепую дугу, шлёпнулся в куст колючего шиповника, откуда тут же раздались его душераздирающие вопли.

Двор превратился в абсурдный театр одного актёра, где стражники были марионетками, а Космач — опытным кукловодом. Они спотыкались на ровном месте, бились головами о косяки, роняли оружие, которое тут же куда-то закатывалось и путались в собственных ногах. Воздух наполнился не боевыми кличами, а руганью, стонами и недоумёнными возгласами. Они сражались не с врагом, а с искажённой реальностью, которая стала враждебной и непредсказуемой для них.

Я наблюдал за этим, не двигаясь с места. Кажется, сегодняшние незваные гости были готовы ко многому, но не к такому бытовому унизительному колдовству.

Но даже хаос имеет свои пределы. Десятник, окончательно взбешённый, выхватил топор и с диким рёвом рванулся вперёд, расталкивая своих же спотыкающихся людей.

— Это ворожба! Ломайте всё! — заорал он, пробиваясь через творящийся вокруг хаос.

Он был силён, яростен и в отличие от своих подчинённых, судя по всему, обладал защитным амулетом, наделяющим его достаточной волей, чтобы частично сопротивляться проказам домового. Он перепрыгнул через валяющегося на земле стражника, увернулся от внезапно упавшей с крыши черепицы и как берсерк, устремился к крыльцу, куда я вышел, чтобы не пропустить подробностей нападения.

Спустившись, встретил этого бодрого служивого в центре двора. Тот, не раздумывая, нанёс сокрушительный удар топором сверху. Парировать я не стал, сделал полшага в сторону, и тяжёлое лезвие со свистом рассекло воздух в сантиметре от моего плеча, вонзившись в землю.

Используя мгновение, пока противник пытался вытащить оружие, нанёс короткий резкий удар ребром ладони по его запястью. Кости хрустнули, десятник застонал, его блестящий топор остался в земле. Следующим движением нанёс ему стремительный апперкот. Удар вышел точным и пришёлся ровно в центр подбородка. Десятник захрипел, закатил глаза и рухнул на землю без сознания.

Увидев падение своего командира, оставшиеся на ногах стражники дрогнули. Их боевой дух, и так подточенный необъяснимыми неудачами, был окончательно сломлен.

— Хватит играть с ними, Космач! — громко сказал, обращаясь к дому. — Давай выносить мусор.

Домовой понял мой посыл. Ворота, которые до этого никак не поддавались, сами со скрипом распахнулись. А из двора пошёл такой густой, невидимый поток почти осязаемой ненависти, что оставшиеся стражники, хватая своих раненых и поднимая поверженного десятника, бросились прочь, давя друг друга в узком проёме. Они не бежали, их буквально выталкивало.

Через мгновение во дворе воцарилась тишина. Лишь неровно висящая калитка, следы сабель на воротах и несколько потерянных предметов экипировки напоминали о недавнем побоище.

Я подошёл к крыльцу и сел на ступеньку.

— Это было очень здорово, Космач. — тихо сказал в пустоту. — Отличное зрелище.

Из-за моей спины донеслось довольное бормотание:

— Ох, хозяин, да я только разогрелся! Гости попались слишком шустрые – сами убежать успели!

Я смотрел на захламлённый двор. Кое-где валялись обломки сабель, растерянные стражники в панике побросали кинжалы и дубинки. Воздух медленно остывал, но в нем все ещё витал запах пота и едкого, животного, чужого страха.

Тишина после шума битвы всегда особенная. Она не пустая, а густая, налитая отзвуками только что отгремевшей бури. В ушах всё ещё стоял грохот падающих тел, их недоумённые крики, хруст костей в запястье десятника. Приятная усталость растекалась по мышцам, но ум был остёр и холоден, как лезвие моего танто.

«Двадцать пять человек, — крутилась в голове мысль. — Прислали двадцать пять. Не десяток головорезов, не пару наёмных убийц. Среди белого дня. Это уже не намёк. Это натуральное объявление войны».

Я прикрыл глаза, пропуская перед внутренним взором картину сегодняшнего позора Башни. Они шли не таясь, но бежали, поджав хвосты, побитые не столько мной, сколько насмешкой судьбы в лице моего домового. И это было для них в тысячу раз унизительнее.

И теперь главный вопрос был не «почему», а «когда».

Малый Совет не простит этого. Униженная гордыня — самый ядовитый из всех стимулов. Они будут копить злобу и готовить новый удар. Но какой? И когда?

Следующей ночью? Слишком просто и слишком очевидно. Они теперь убедились, что мой дом это не просто стены, а неприступная для обычных воинов крепость. Штурмовать снова? Возможно. Но теперь уже с участием магов? Силой ветра, дарованной их покровителем? Или измором: осадой, блокадой? Или пойдут другим путём? Удар по тем, кто слабее? По Вике? По лагерю в лесу, если узнают о нём? Ударят в спину, пока я здесь, за своей волшебной оградой?

В голове роились планы и возможные ходы. Нужно обязательно укрепить лесной лагерь. Усилить посты в столовой, в школе и в ресторации. Нужно быть готовым ко всему.

Я открыл глаза. Солнце уже касалось верхушек дальних домов, отливая кровью в стёклах соседских окон. Длинные вечерние тени ложились на двор, превращая его в черно-белую гравюру. Скоро ночь. А ночь всегда принадлежит тем, у кого острее клыки и меньше совести.

Поднялся со ступеней так резко, что чуть хрустнули колени. Пора было поставить на место калитку и убрать этот хлам во дворе. Космач, конечно, справится и сам, но мне хотелось сделать что-то своими руками.

Они придут снова, я был в этом уверен. Вопрос лишь в том, какой новый ход они сделают. И что им отвечу я.

Пусть готовятся. У меня тоже кое-что припасено.

Глава 3

Ход снова был за Сварогом. Он склонился над доской, его длинные пальцы кружили над фигурой белого коня, но взгляд был расфокусированным, будто он читал не позицию на доске, а тайные узоры мироздания. Внезапно тишину нарушила лёгкая мелодичная вибрация. Из внутреннего кармана своего летнего пиджака он извлёк тонкий полупрозрачный артефакт, напоминающий отполированный речной камень. На его поверхности загорелся незнакомый рунический знак.

— Прошу прощения, старина, — Сварог поднялся и отошёл к высокому арочному окну, за которым клубились лёгкие вечерние облачка. Перун, нахмурившись, посмотрел ему вслед и сделал вид, что изучает расстановку сил, но всё его внимание было направлено в сторону собеседника. Уловить, к сожалению, удавалось лишь обрывки разговора, будто голос доносился сквозь толщу воды или из другой реальности.

— Да, я видел. — донёсся тихий, ровный голос Сварога.

Пауза.

— Это неожиданно.

Еще пауза, немного длиннее.

— Принято. Потом — возможно.

Больше он не произнёс ни слова, лишь пару раз задумчиво кивнул, хотя собеседник, по понятным причинам, этого видеть не мог. Через минуту он щелчком пальца погасил светящиеся руны на артефакте и вернулся к столу. Лицо его выглядело задумчивым, но не встревоженным. Он опустился в кресло, положил тонкий телефон на столик с шахматами и, не говоря ни слова, наполнил оба хрустальных бокала темно-рубиновым вином.

Перун не выдержал.

— Есть какие-то свежие новости из игры? — спросил он, с притворной небрежностью беря свой бокал.

Сварог усмехнулся и в его глазах заплясали смешливые искорки.

— Не делай вид, Громовержец, будто не ведаешь. Твои осведомители наверняка держат тебя в курсе всех дел.

Перун неопределённо махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки.

— Не совсем так, но ладно. До меня доходят только обрывочные слухи, чёткой общей картины нет. А у тебя, насколько я знаю, есть прямая связь. Так что, давай, повесели старика занятными известиями.

Сварог сделал небольшой глоток, задумчиво покручивая бокал.

— Ситуация обостряется, — произнёс он наконец, ставя бокал на стол с тихим стуком. — Стрибог, конечно же, не слепец. Он наконец почуял, что почва уходит у него из-под ног. И теперь, как загнанный зверь, начинает метаться, пытаясь переломить ход событий. Теперь ожидаем бурь. Во всех смыслах этого слова.

— А у него получится? — Перун откровенно уставился на собеседника, отложив в сторону свою обычную иронию.

Сварог надолго задумался, его взгляд уставился в пустоту за спиной Перуна.

— Теперь даже и не знаю, — признался он с редкой для себя неуверенностью. — Игровая площадка становится всё более сложной. Вмешались факторы, которых не было в прошлых играх. Однако, — он снова взял в руки бокал, — всё может быть. Отчаянная атака порой приносит плоды.

Перун наклонился вперед, его массивная тень накрыла шахматную доску. — Так может, пора? Пора уже сделать ставки?

Сварог вздохнул. Не устало, а с чувством глубокой ответственности, будто взвешивая на незримых весах судьбы миров. Он поднял свой бокал, и рубиновое вино в нем вспыхнуло в последних лучах солнца, словно капля крови.

— Давай, — тихо сказал он. — Но помни, на этот раз мы ставим не просто на исход. Мы испытываем на прочность саму ткань реальности. И проигрыш может оказаться куда страшнее, чем просто потеря части небесных владений.

***

Воздух в кабинете патриарха был тяжёлым и спёртым, словно его не проветривали со времени последнего визита. Те же тени ползали по стенам, тот же холодный магический светильник тускло мерцал под потолком. И снова Ключник стоял перед массивным столом, впиваясь взглядом в знакомую трещину в полированном дубе. Но на этот раз Рододержец не сидел в своём кресле-троне, обрамлённом перьями. Он метался по кабинету, как раненый зверь в клетке, его тень, причудливо изломанная, прыгала по стенам, умножая хаос.

— Двадцать пять! Двадцать пять бойцов Стражи Рода! — его голос сорвался на визгливый фальцет. — И они вернулись униженные и посрамлённые! Их расшвыряли как котят! Что за бред мне доложили? Говорят, калитка сама их била, земля из-под ног уходила! Ворожба, говорят они! И никто ничего не смог поделать! У нас раньше служили лучшие из лучших! Что произошло? Когда всё изменилось? Откуда в нашей башне взялись эти трусливые отбросы?

Он резко остановился перед Ключником, тыча в него дрожащим пальцем.

— Я же тебе говорил! Я предлагал ещё тогда, в самом начале! Нужно было тихо удавить этого чужака где-нибудь в тёмном углу! А теперь что? Теперь этот выскочка, этот чернобожий прихвостень, стал неуязвим? В чём проблема, объясни мне? Он бессмертен? У Рода Ворона нет сил, чтобы справиться с одним чужаком - выскочкой?

Ключник стоял, опустив голову, но его разум был холоден и ясен. Он не слышал криков. Он слышал громкий треск рушащейся власти.

«Все эти попытки уже были, — бесстрастно констатировал он про себя. — Забыл, Рододержец? И одиночные наёмники, и группами, и целый отряд лесных разбойников. И где они теперь? Наверное, их кости уже сгнили в сырой земле. Ещё из-за него разорвана связь с лешим. А трое младших родовичей, которых порвали на части? Сила Рода действительно тает, как весенний снег. Скоро не то что родовичи, последний нищий на базаре будет указывать на нас пальцем и смеяться в голосину».

Мысли заместителя патриарха сменяли одна другую с немыслимой скоростью. Каждая новая авантюра главы Рода, кажется, лишь приближала крах. Он, как плохой игрок, пытался отыграться, ставя больше, больше, больше, и проигрывал всё без остатка.

— И никто не слышит меня! — истошно завопил патриарх, выдёргивая Ключника из его размышлений. — Никто не видит очевидного! Пока мы тут церемонимся, он укрепляет свою власть над городом!

Патриарх снова приблизился, подойдя вплотную к Ключнику.

— Хватит. Слышишь? Хватит выжидать! — он ударил кулаком по столу, заставив чернильницу подскочить и перевернуться. По столу медленно начала растекаться густая чёрная лужа. — Я приказываю! Отправь туда нескольких родовичей, неважно кого, на твоё усмотрение. Но не этих жалких стражников, а настоящих, крови Ворона! Пусть как следует подготовятся, возьмут нужные артефакты! И пусть притащат этого чужака сюда, волоком, по мостовой! Пусть весь город видит, с кем они имеют дело! Пусть все видят, что род Ворона не шутит и не терпит неуважения! Понял?

В его глазах горела ярость, приправленная истеричной решимостью человека, готового утянуть за собой всех в пропасть.

Ключник медленно поднял голову. Его лицо было маской почтительного внимания.

— Понял, Рододержец. Будет исполнено.

Он не стал ничего уточнять, не задал ни одного вопроса. Он лишь склонился в безупречном почтительном поклоне, развернулся и вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась, не заглушая доносившихся из-за неё приглушённых, бессильных криков. Рододержец продолжал общаться сам с собой.

В тихом, каменном коридоре Ключник на мгновение остановился, прислушиваясь к звенящей в ушах тишине. А затем медленно, без всякой спешки, пошёл прочь. У него было задание. Скорее всего безнадёжное, как и все идеи, исходившие в последнее время от патриарха. Но теперь, удаляясь, слушая эхо затихающих криков, он думал уже не о том, как его выполнить. Он думал о том, что пора, наконец, выбирать сторону. И эта сторона явно была не за тем, кто остался в том кабинете, бьющийся в предсмертной агонии собственного бессилия. Нужно что-то решать в ближайшее время. Или Род Ворона просто перестанет существовать.

***

Когда я подошёл к новому рынку, там уже затихала странная суета. Кажется, несколько минут назад здесь происходили какие-то активные действия, которые закончились прямо перед моим приходом. На это указывали оживлённые разговоры расходящихся с места события людей, порванный пояс на земле и трое наших дружинников, что патрулировали торг, а сейчас задумчиво смотрели вслед удаляющимся городским стражникам. Заметив меня, они приложили кулаки к груди. Ответил им тем жестом и увидел выходящих из ворот Доброгнева и Вику.

— Почему у меня такое ощущение, что я пропустил что-то интересное? — спросил у них, подойдя ближе.

— Командир, если я не нужен, то пойду в лес, к ребятишкам. — главный диверсант братства сразу нашёл хороший повод удалиться.

— Пойдём, покажу тебе новую чайную. — Вика указала на симпатичную просторную беседку, находящуюся рядом со входом в рынок. Внутри неё лавки были расположены по периметру, а перед ними стояло несколько узких столов. В центре, на отдельном низком столике расположился реально огромный самовар, навскидку — литров на тридцать. Когда мы подошли ближе, улыбчивая девушка в оранжевом сарафане со сложной орнаментальной вышивкой чуть поклонилась и сделала приглашающий жест рукой внутрь.

— Неужели я так редко здесь бываю, что пропустил открытие такого забавного заведения? — спросил я у Вики, рассаживаясь на лавке.

— Да ты вообще сюда дорогу забыл. Всё на мне. Тружусь как пчёлка с утра до вечера. Как ещё не согнулись мои хрупкие плечи! — ответила девушка, махнула рукой, подзывая подавальщицу и обернулась ко мне. — Ты какой будешь чай: чёрный, ягодный, настой лесных трав или зелёный, из богдойского ханства?

— Попробую зелёный. Вкус остальных хорошо себе представляю. — ответил я и поинтересовался. — Так чьё же это заведение такое оригинальное?

— Наше. В смысле братства. Второй день только, как открыли. — Вика проследила за манипуляциями девушки с самоваром. — Потом, когда новые посетители зайдут, нажми на выемку. Да, как я показывала. — сказала она ей.

Через минуту перед нами стоял фарфоровый чайник в виде слоника с затейливыми синими узорами по бокам.

— И чья идея с чайной? — спросил я, рассматривая двух вошедших в беседку купцов в белых просторных одеждах с длиннющими бородами, которые сели в противоположном от нас углу.

— Моя. Тут подвернулся купец, который взял место на нашем рынке сразу на год. Откуда-то издалека ездит. Он торгует как раз чаем и специями. За небольшую скидку с арендной платы он обязался поставлять нам несколько сортов чая по совершенно смешной цене, причём взаимозачётом. В смысле он уже заплатил за свой прилавок частично деньгами, частично чаем. Беседку артельщики сколотили за три дня. Остались какие-то недоделки на крыше, но они всё там приколотят сегодня ночью, чтобы никому не отпугивать стуком на рынке днём. — Вика заглянула под крышку заварного чайника. — Вроде бы заварился, листья раскрылись.

Она разлила напиток в небольшие чашки. Небольшой кусочек мягкого листочка насыщенно зелёного цвета сделал небольшой круг по моей чашке и опустился на дно. Я, глядя на него, вспомнил, как мой армейский приятель Стас Каримов, попробовав впервые Те Гуань Инь описал его двумя словами: «радостно — горький». Усмехнулся и сделал маленький глоток, почувствовав лёгкую сладость травянистых ноток. Что ж, очень неплохо.

— Ты отлично здесь управляешься, Вика. Даже немного завидую твоим умениям. Я вот совсем не такой хозяйственный. — поднял глаза на девушку. — А что случилось перед моим приходом?

— Приходили люди из городской стражи, человек пятнадцать, с десятником, я его не знаю, какой-то новый. Сказали, что сейчас закроют рынок, потому, что мы не платим им за охрану.

— Почему мне сразу не сообщили? — удивился я, ставя чашку на стол.

— Совершенно не было повода. Сначала сама хотела ответить, куда им нужно пойти, но тут случайно на рынке оказался Доброгнев. Он сказал, что разберётся и попросил ему не мешать.

Купцы, сидящие напротив, разлили себе напиток чёрного цвета и что-то тихо обсуждали. Я смотрел на Вику, ожидая продолжения.

— Если вкратце: Доброгнев сразу сказал, что денег здесь они никаких не получат. Десятник ответил, что тогда закроет рынок. Наш десятник посоветовал свалить и людей своих прихватить, иначе глаза он ему навсегда прикроет, если ещё раз это услышит. Тот схватился за дубинку. Ну и всё.

— В каком смысле всё? — я опять взялся за свою чашку. — Не просто же так они разошлись?

— Ты прав, не разошлись. Они разлетелись. Доброгнев ворвался в их центр и просто разметал их. Знаешь, Лютояр, я вроде бы тоже в кулачный бой немного могу, но такой красоты ещё ни разу не видела. У него были короткие, отточенные движения, примерно как у тебя, помнишь, когда в «Гнилом клыке» потасовка была? Ну там я могла следить только краем глаза, а сейчас ничего не мешало. Так вот, десятник действительно глаза больше не открыл, так и унесли его бессознательного. Пару свёрнутых челюстей видела, три ноги увечных, руки, кажется ещё поломанные. В пыли повалялись все. Те, кто смог встать, утащили остальных. Люди с рынка собрались, хлопали, радовались, благодарили за интересное зрелище. А потом ты пришёл. Где был, кстати? Опять Радмиле глазки строил?

— Нет, не успел. — я коротко пересказал Вике подробности получения послания из башни Ворона. Та застыла с чашкой в руке, забыв поставить её на стол.

— Как я понимаю, скоро будет продолжение? — она сделала глоток. — Может нужно бойцов собрать? Дежурную группу увеличить?

— Не имеет смысла. — я помотал головой. — Теперь пришлют кого-то более серьёзного. Но давай сначала о приятном. Какие-то доходы с рынка уже есть?

— Отличный вопрос! Кажется, это называется, как ты говорил, «переводить стрелки»? Ну ладно. Да, есть, и вроде бы неплохой. Ты собирался какого-то счетовода для братства найти, помнишь? Так вот, самое время. Сейчас все записи ведёт Ярослава, родственница Людмилы, которая занимается учётом в ресторации и столовой. Старушка бойкая и дельная, но конкретного разговора о том, что она будет вести учёт не было. Подумайте на своём мужском совете, как время будет и закройте вопрос.

— Хорошо, так и сделаем. А на какую выемку нужно нажать девице и зачем? И главный вопрос — как такой огромный самовар нагрели?

— Это два вопроса в одном, Лютояр. — Вика допила свой чай и плеснула себе ещё немного. — Тебе добавить? Он греется от бытового артефакта для кипячения воды. Взяла его из тех, что в сундуках разбойников были. Занятная штука, довольно мощная. Заряжать часто не нужно. Вот этот вот самовар нагревает за пару минут до кипения. А выемка — это на нём там есть небольшое углубление, куда нужно палец вложить и подержать, чтобы активировать.

— Любой человек может его использовать? — уточнил я. — Или это девица с даром тут работает? Где ты её нашла?

— Вот всё тебе девицы покоя не дают! — картинно вздохнула Вика. — Конечно, любой. Это же бытовой артефакт, там владение силой не нужно. Марьяна — сестра одного из парней, что здесь в патруле сегодня. Кажется серьёзно настроенной на работу.

— Много там ещё интересных артефактов? Ты же, кажется, все их перебрала?

— Там было десятка полтора защитных, они все в дежурной группе. Потом несколько интересных охранных артефактов, они реально дельные, но пока отдельно лежат. Возможно нужно здесь их закрепить по периметру, чтобы по ночам охранять не только людьми. Потом подумаю, куда лучше их пристроить и как. Ещё несколько слабеньких одноразовых амулетов магии огня, но они бестолковые, отдала их Валемиру для продажи.

— А на лесную базу охранных не хватит? Тоже было бы неплохо. — заметил я.

— А что там-то охранять? Дрова эти ваши на полосе препятствий? — Вика громко фыркнула. Купцы на секунду прервали свой разговор и посмотрели на неё. Потом снова вернулись к тихой беседе. — Так ещё частокол нужно как-то перелезть, да в яму не угодить. Ты вообще видел, какие ловушки там Доброгнев со своими парнями соорудили вокруг лагеря?

— Нет, если честно. Только слышал, что-то делали.

— Ну так я тебе скажу, что туда просто так не проникнешь. А ночью наверное вообще бесполезно, даже до забора живым вряд ли доберёшься. Из того, что я видела сама: там замаскированные капканы, поворотные доски с шипами, растяжки очень хитрые, подвешивающие ловушки. Причём по нескольку видов сразу. Это не считая волчьих ям и натянутых арбалетов. — заметив мои круглые глаза, Вика засмеялась и задорно подмигнула. — Очень не рекомендую бродить по лесу вокруг лагеря без меня.

— Как-то опять всё интересное мимо меня проходит! — пробурчал я. — Вдруг мне надо будет ночью к лагерю по короткой дороге пробраться?

— С Радмилой, наверное, собираешься ночных фиалок в лесу поискать? — Вика засмеялась. — Ты же должен ловушки видеть?

— Я магические вижу. А про обычные не знаю, надо пробовать. Может и получится.

— Ну давай вечером сходим, посмотришь. — Вика смешливо посмотрела на меня, откинув чёлку. — Если ничего важного не произойдёт. А то если с Радмилой пойдёшь, обо всём забудешь и собирай тебя потом по всему лесу.

В этот вечер попасть в лес нам было не суждено.

Глава 4

Воздух в покоях Шепталы, насколько помнил Ключник, всегда был густым и сладковатым, но не от дорогих благовоний, а от запахов сушёных трав, вонючих мазей и приторных настоек, что пропитали каждую щель каменной кладки этой большой комнаты в левом крыле Башни. Полки, заваленные склянками и свитками, казалось, вросли в стены. Сам главный лекарь рода Ворона и член малого Совета, сидел в глубоком кресле у камина, в котором тлело корявое полено, не давая тепла, но отбрасывая тревожные блики на его морщинистое лицо, похожее на печёное яблоко. Он что-то методично растирал в ступке, и мерный, скрежещущий звук был единственным, что нарушало тишину.

Ключник вошёл без стука. Члены малого Совета Рода давно отменили между собой эти ненужные формальности. Он постоял у окна, ожидая, пока Шептала поднимет на него свои мутные, словно затянутые дымкой, глаза.

— Что ветер принёс в мою старую нору в этот раз, хранитель ключей? — голос Шепталы был тихим, шелестящим, точно шёпот сухих листьев. — Или опять палец порезал о бумагу?

— Не палец, — так же тихо ответил Ключник, подходя ближе. — Болезнь меня привела к тебе в этот раз. Кажется, тяжёлая. И она поразила уже не одного человека.

Шептала перестал растирать, но не отложил ступку. Его бледные тонкие пальцы, цепкие, как корни, продолжали сжимать пестик.

— Болезни — моё ремесло. Давай, говори симптомы. Может, найдём нужную целебную настойку.

Ключник медленно прошёлся по комнате, его взгляд скользнул по корешкам старых фолиантов.

— Симптомы? Головокружение от собственного величия. Приступы внезапной ярости, сменяющиеся полным безволием. Потеря связи с реальностью. И, могу предположить, что это заразно. Такая болезнь передаётся всем вокруг, кто общается с болящим, поражая их разум и волю.

— М-м-м, — промычал Шептала, снова принявшись за свою работу. — Этот признак мне знаком. У старших родовичей такое часто бывает. Лечится кровопусканием, холодными примочками и красным вином. Но лучше всего помогает длительное путешествие в далёкие края. Желательно, в очень далёкие.

— Это не лечится компрессами, — резковато, теряя терпение, сказал Ключник. — Потому что болезнь живёт прямо в голове. И имя ей Рододержец.

Ступка в руках Шепталы замерла на мгновение, а затем скрежет возобновился с прежней монотонностью.

— Сильные слова, хранитель ключей. Сильные и опасные. Голова патриарха это совсем не то место, куда стоит совать свой нос без крайней нужды. Вполне вероятно, что там можно его и потерять.

— Мы уже потеряли гораздо больше! — Ключник упёрся руками в стол, наклонясь к старику. — Напомнить тебе, Шептала? Наёмный отряд лесных бандитов, связь с лешим, золото пропавших караванов — где теперь это всё? Трое младших родовичей мертвы. Ведун изгнан. Влад сошёл с ума и убил отца. Кощунник — не хочу даже говорить о нём! Но род Ворона, после того, как он обернулся неведомой тварью, остался без династии артефакторщиков и запаса дорогущих амулетов! Городская стража посрамлена и разгромлена. Наш авторитет трещит по швам! Каждый его приказ, каждая его гениальная идея ведёт род к пропасти! Ты же видишь это!

Шептала поднял на него взгляд, и в мутной глубине его глаз на мгновение мелькнула острая, как игла, мысль. Но тут же погасла.

— Ты просто говоришь о пожилом усталом человеке, у которого от возраста и бремени власти сдают нервы. Это вполне поправимо. Настойка из валерианы и корня пустырника легко помогут в этом случае.

— Не притворяйся глухим и слепым, старик! — прошипел Ключник. — Ты член малого Совета! Ты отвечаешь за род так же, как и я! Мы тонем, а он, вместо того чтобы выбрасывать балласт за борт, уже рубит саму палубу! Долго мы будем ждать, пока он не приведёт под стены Башни разгневанную толпу или не накличет на нас гнев всех богов разом?

Он выпрямился, пытаясь взять себя в руки.

— Нужны перемены, Шептала. Пока не поздно. Пока наш корабль еще на плаву. Малый Совет имеет право предложить и провести смену кормчего. Для блага всего Рода.

Шептун наконец отложил ступку. Он медленно, с хрустом, потёр свои узловатые пальцы.

— Предложить! — тягуче протянул он. — Это слишком нежное слово для такого острого дела. Оно пахнет не целебными травами, а железом и пеплом. Ты говоришь, будто предлагаешь сменить ковёр в зале. А не голову на плечах у патриарха.

Он тяжело вздохнул и уставился в тлеющие угли.

— Я старый человек, Ключник. Мои кости просят покоя. А то, о чем ты говоришь это буря, похожая на ту, что любит затевать наш покровитель. А в бурю ломаются и старые, и молодые деревья. И кто знает, какое дерево упадёт на голову именно тебе.

— А кто знает, что будет с нами всеми, если мы останемся сидеть сложа руки? — парировал Ключник. — Ты готов разделить участь этого тяжело больного человека?

Шептала покачал головой, и на его губах дрогнула едва заметная, хитрая улыбка.

— О чём ты? Я всего лишь лекарь. Очень старый и немного глуховатый лекарь, который плохо понимает, о чём вокруг говорят. Когда я увижу признаки болезни патриарха, то обязательно буду лечить его так, как умею. Травками, кореньями, заговорами. А о смене власти, — он развёл руками, изображая полное недоумение, — я, пожалуй, ничего не слышал. Уши, знаешь ли, давно меня подводят. Совсем не разобрал, в чём ты тут так горячо меня убеждал.

Ключник смотрел в его выцветшие хитрые глаза и холодная злость подступала к горлу. Старый лис всё понял, взвесил и принял решение — остаться в тени, сохраняя видимость нейтралитета, чтобы примкнуть к победителю, когда пыль осядет.

— Я тебя понял, — ледяным тоном сказал Ключник. — Прости, что отвлёк от важных дел. Продолжай тереть свои вонючие травы. Надеюсь, их хватит, чтобы посыпать раны, которые он нам всем ещё нанесёт.

Он развернулся и вышел, оставив Шепталу в его кресле, в комнате, пахнущей тленом и ложью. Дверь закрылась, а в воздухе повис невысказанный договор: Шептун не будет мешать, но и помогать не станет. Он будет ждать. Или сдаст при малейшей возможности, почуяв выгоду. Теперь Ключник понял, что в этой игре ему придётся полагаться только на себя. И, возможно, теперь ещё и чаще оглядываться по сторонам.

Так, стоп! Ключник даже замедлил шаг. А что он имел в виду, когда говорил, что в этих случаях иногда помогает путешествие в очень далёкие края? О чём это? Это же не про последнее путешествие? Которое закончится в стране предков? И как теперь это расценивать? Старик действительно рекомендовал отправить патриарха на тот свет или ему показалось?

***

Ранний летний вечер ещё не растерял дневное тепло, а солнце, клонясь к закату, заливало Северград густым медовым светом. Воздух всего квартала был напоён ароматными запахами из столовой. Василёк Хмурый, сытно поел, после того, как все посетители разошлись и с беззаботным видом выскочил на улицу, облизывая пальцы. И замер, будто врезавшись в невидимую стену.

По центру улицы, рассекая толпу, как ладья водную гладь, шла группа родовичей. Их было четверо, они двигались с такой неспешной уверенностью, что люди инстинктивно шарахались в стороны от них и затихали, глядя вслед. Первый шёл шага на три впереди. Седой, лет за пятьдесят, с лицом, изборождённым шрамом от виска до упрямого подбородка. Аристократическая надменность была вбита в каждую его черту. Он был облачён в дорогой, отлично выделанный кожаный камзол, туго перетянутый такими же кожаными шнурами. Сапоги отличной выделки отбивали по пыльной мостовой чёткий, зловещий ритм. В его руке была трость из тёмного дерева, увенчанная серебряной головой ворона с безмолвно разинутой пастью. Но главным был тяжёлый серебряный знак на массивной цепи на его груди — такая же голова ворона, только крупнее. Символ власти, которую в этом городе не оспаривали.

Чуть позади него следовали трое других. Более молодые, но не менее высокомерные. Самому старшему из них было чуть за тридцать, двоим другим примерно лет по двадцать пять. На их широких поясах висели кинжалы в изысканных ножнах. Они шли, глядя поверх голов горожан, а их общая аура была почти осязаемой — сгусток холодной угрозы, заставляющий замолкать детей и отводить взгляды взрослых.

Василёк, прижавшись спиной к шершавому дереву забора, почувствовал, как у него похолодело внутри. Он проследил направление их взглядов и понял, куда они держат путь. Прямо к дому дядьки Лютояра.

«Что-то сейчас будет! — пронеслось в голове у мальчишки, и сердце заколотилось как сумасшедшее. — Надо бежать! Надо его предупредить!»

Но ноги словно приросли к земле. Он озирался по сторонам, ища кого-то из своих, но улица, мгновенно опустевшая перед этой процессией, была безлюдна. Он ничего не успевал.

И в этот момент из-за угла, как будто просто вышел прогуляться, появился сам дядька Лютояр. В своей привычной тёмной, без каких-либо украшений куртке и таких же штанах. Он шёл неспешно, руки были спрятаны в карманах штанов. Его взгляд скользнул по идущим навстречу родовичам, но на лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени удивления, ни намёка на тревогу. Лишь холодная, почти отстранённая внимательность, с какой смотрят на внезапно набежавшую тучу.

Василёк, затаив дыхание, вжался в забор, стараясь стать невидимкой. Две силы, два непримиримых мира сходились на пыльной улице в летнем вечернем воздухе, и от этой встречи пахло грозой.

Хмурый стоял у забора, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на всю улицу. А вокруг мёртвая тишина, будто все затаили дыхание, так же, как он.

Седой родович со шрамом, ухмыльнулся, увидев дядьку Лютояра. Гримаса у него была кривая, злая, прямо как у кота, который увидел мышонка. Василёк ждал, что он сейчас что-то скажет или начнёт грозить. Но тот не стал тратить слова.

Он резко поднял руку вверх, высоко - высоко, ладонью к небу, а потом — раз! — так же резко опустил её вниз, словно рубил что-то невидимое. И тут же вокруг дядьки Лютояра, прямо на обочине, взметнулась пыль. Она поднялась ровным кругом, будто кто-то невидимый ударил сверху по земле гигантским молотом. Парнишка даже почувствовал, как воздух дрогнул и ударил по ушам. Это была самая настоящая магия! Его же должно было раздавить, вбить в землю по колено!

Мальчишка зажмурился от ужаса, а когда открыл — дядька Лютояр стоял на том же месте совершенно невредимый. И на его лице играла спокойная, чуть насмешливая улыбка. Он даже не пошатнулся.

Седой родович перестал ухмыляться. Его лицо стало злым и сосредоточенным. Он нахмурился, сжал кулак и резко, словно толкая что-то тяжёлое, ткнул им в сторону дядьки Лютояра. Василёк снова ждал, что сейчас его снесёт невидимой силой, как пушинку.

Но он только чуть шевельнулся, будто от лёгкого ветерка, слегка дёрнув плечом. И всё. Улыбка с его лица не пропала. Даже показалось, что она стала ещё шире.

И тут седой, кажется, совсем рассвирепел. Лицо его покраснело. Он вытянул вперёд обе руки в своих дорогих кожаных перчатках и начал медленно, с напряжением, сводить их, не отрывая взгляда от дядьки Лютояра. Он злобно вглядывался в него так, будто пытался сжать, раздавить между своими ладонями. Жилы на его шее надулись, а на лбу, под седыми волосами, выступил пот, блестя на закатном солнце.

Но дядька Лютояр просто стоял и спокойно смотрел на него. Смотрел, как тот напрягается, как старается применить какое-то сильное плетение. И в наступившей тишине его голос прозвучал громко и чётко, без злости, с какой-то лёгкой усталостью, будто он спрашивал заигравшегося ребёнка:

— Ну что, всё? Ты наигрался?

После этих слов седой родович аж попятился, глаза у него стали совершенно круглые, полные непонимания и дикого ужаса. Но, нужно признать, не растерялся, а сменил тактику — перестал пытаться давить на дядьку Лютояра в одиночку.

Отступил на шаг и его лицо, ещё секунду назад пылавшее злобным усилием, стало холодным и сосредоточенным. Он что-то резко бросил через плечо, какое-то одно слово, похожее на скрип ржавой петли. И трое его спутников, будто отработанным движением, тут же схватились за руки, развернувшись к нему спинами и окружив плотным кольцом. Получилась странная картина: три фигуры в коже, стоящие стеной, а в центре — седой, словно камень в оправе.

Он схватил обеими руками свой серебряный амулет, голову ворона на тяжёлой цепи. Пальцы в перчатках сжали её так, что, казалось, металл вот-вот погнётся. Закрыл глаза, его губы зашевелились, беззвучно выговаривая древние страшные слова на незнакомом языке. От этой тихой, напряжённой позы стало ещё жутче, чем от всех предыдущих яростных атак.

И тут вокруг дядьки Лютояра, саженях в четырёх от него, воздух задрожал словно раскалённое марево над углями. Задрожал и сгустился, вытянувшись в идеальную полупрозрачную сферу. Она была похожа на мыльный пузырь, но огромный и мутный. Сквозь неё дядька Лютояр и всё вокруг виднелось, как сквозь запотевшее стекло. А по внутренней поверхности этой сферы тут же побежали грязно-лиловые сполохи, словно миниатюрные молнии, не издавая ни звука.

Дядька Лютояр перестал улыбаться. Его лицо выразило живое любопытство. Он подошёл к самому краю этой сферы и медленно, будто проверяя температуру воды, протянул руку, пытаясь просунуть её наружу. Но его пальцы упёрлись в невидимую упругую преграду. Он надавил сильнее — ничего не произошло. Ладонь лишь слегка вогнула эластичную поверхность, но не прорвала её. На его лице мелькнуло искреннее удивление. Тогда он отшатнулся и нанёс по сфере короткий, хлёсткий удар кулаком. Раздался глухой, негромкий звук, будто ударили по натянутой коже огромного барабана. Сфера чуть прогнулась, но выдержала, а мутные сполохи на её поверхности вспыхнули ярче и злее.

И тогда Василёк заметил самое страшное. Сфера начала медленно, почти незаметно, сжиматься. Это было видно по тому, как край её, бывший в четырёх саженях от дядьки, теперь стал чуть ближе. Она неумолимо сокращалась, сжимая пространство вокруг него, как удав, обвивающий свою жертву. Сквозь дрожащую пелену было видно, как дядька Лютояр поворачивается, осматривая свой внезапно ставший тесным мир, и его взгляд стал серьёзным и сосредоточенным. Видимо, он понял, что эта ловушка не просто его удерживала: она медленно, но верно намеревалась его раздавить.

От ужаса у Василька дыхание спёрло. Он видел, как эта прозрачная тюрьма, неумолимо сжимается, а дядька Лютояр внутри неё уже не улыбался, а с серьёзным лицом постукивал по стенам руками, так, как будто искал слабое место. Седой родович в центре своего круга стоял, не шелохнувшись, лишь губы его шептали что-то беззвучное, а на лбу крупными каплями блестел пот. Казалось, ещё немного и всё будет кончено.

Вдруг из-за ближайшего угла появилась тётка Вика. Она шла так спокойно, как на вечернюю прогулку. Её взгляд скользнул по оцепеневшим от злости и усилия родовичам, по сфере с запертым внутри Лютояром, и на её губах появилась та самая, чуть насмешливая улыбка, что всегда одновременно и восхищала, и пугала Василька.

Она не торопясь, подошла прямо к краю сферы, посмотрела на седого родовича, который, казалось, даже не заметил её появления, целиком погружённый в свой ритуал. Потом тётка Вика наклонилась и вытянула из голенища своего сапожка маленький кинжал. Держа его за кончик лезвия, демонстративно показала родовичам, словно говоря: «Смотрите, что у меня есть!»

Движения её были плавными, театральными. Потом она так же неспешно достала из-за пояса маленькую походную фляжку, снова показав её всем присутствующим. Васильку Хмурому это вдруг дико напомнило того кудесника - иллюзиониста, что приезжал прошлым летом: весь такой же показушный, такой же загадочный, и всем показывал пустую шляпу, перед тем, как вытащить из неё живого голубя.

Тётка Вика медленно, с наслаждением, открутила крышечку фляги, капнула немного густой красноватой жидкости на кончик своего кинжала, аккуратно растёрла её пальцем по лезвию, и оно на мгновение тускло вспыхнуло, вобрав её в себя.

И тут же, не давая никому опомниться, тётка Вика сделала резкое, короткое движение — воткнула кончик кинжала в полупрозрачную стену сферы.

Раздался звук, похожий на шипение раскалённого железа, опущенного в воду. В том месте, где лезвие вошло в сферу, возникло маленькое алое пятнышко, которое вдруг начало расти. Словно капля чернил в стакане, оно расползалось по невидимой поверхности, пожирая её, оставляя за собой рваные, дымящиеся края. Грязно-лиловые сполохи на сфере вспыхнули и погасли, не в силах противостоять этому алому пятну.

Через пару секунд вся сфера была охвачена багровым свечением. Она больше не была прозрачной, а напоминала шар из расплавленного рубина.

А потом она лопнула.

Это был не грохот, а какой-то жуткий, многослойный звук: звон бьющегося стекла, смешанный с глухим хлопком и треском рвущейся ткани. От него Василёк на несколько секунд оглох, а у троих молодых родовичей, державших круг, лица исказились гримасой боли. Они схватились за уши и с громким стоном рухнули на колени.

Седой родович в центре ахнул, словно получил удар под дых. Его глаза широко раскрылись, полные непонимания и шока. Из его длинного носа хлынула алая струйка крови, заливая камзол. Маг попытался сделать шаг, но ноги подкосились, и он тяжело рухнул на землю, не выпуская из рук своего серебряного амулета.

Сфера исчезла. Дядька Лютояр, стоявший в центре, лишь отряхнул плечо, посмотрел на тётку Вику, и она ему подмигнула.

А на улице воцарилась тишина, нарушаемая лишь сдавленными стонами троих ошеломлённых родовичей. И в этой тишине дядька Лютояр сделал несколько шагов вперёд, подойдя вплотную к поверженным противникам. Носком своего сапога он легонько толкнул седого и когда тот приоткрыл мутные глаза, сказал:

— Передай своему главному, что если не успокоится, я сам скоро за ним приду. Ты меня слышишь? Повтори, что я сказал.

Седой, с трудом фокусируя взгляд, хрипло и покорно пробормотал услышанное.

— Хорошо. Теперь валите отсюда.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, а тётка Вика, убрав кинжал обратно, пошла рядом, будто они просто закончили неспешную вечернюю прогулку. Василёк, всё ещё стоявший у забора, смотрел им вслед, а потом перевёл взгляд на родовичей, которые, спотыкаясь и поддерживая друг друга, потащили своего предводителя прочь. Он понял, что скоро всё в этом городе изменится. И, судя по всему, никто из рода Ворона этому не будет рад.

Глава 5

Опять ко мне пришёл этот странный сон. Всё тот же зыбкий, затянутый маревом, берег, та же гнетущая вязкая тишина. И снова он появился из тумана — тот же усталый воин в помятых доспехах, с тем же бездонным изнеможением в глазах цвета серого железа. Увидев меня, он не стал тратить время на бесплодные попытки заговорить. Его взгляд, полный отчаяния и решимости, скользнул по моему лицу и упал на влажный песок у наших ног.

Воин медленно, видимо, преодолевая боль в теле, опустился на одно колено и вытянул указательный палец. Песок был плотным, мокрым, поэтому первая буква чётко легла на него. Потом вторая. Я, затаив дыхание, следил за движением руки, стараясь запомнить каждый завиток. Но чем больше знаков появлялось на песке, тем сильнее росло во мне странное, тревожное чувство. Я отчётливо видел буквы. Узнавал их очертания. Но они не складывались в слова. Это был не просто незнакомый язык, это было непонимание другого уровня. Будто мой разум отказывался воспринимать их смысл, скользя по поверхности, как по льду, не в силах пробить толщу.

Я потряс головой, пытаясь поймать взгляд мужчины, и жестами попробовал показать, что не понимаю, что эти знаки для меня — всего лишь узоры, что его послание снова не доходит.

Воин, увидев мою растерянную гримасу, сжал кулаки. В его глазах вспыхнула ярость бессилия. Он с силой провёл ладонью по песку, сметая бессмысленные для меня письмена, и снова ткнул пальцем в землю, чтобы начать заново.

И в этот момент всё вокруг дрогнуло.

Это была не метафора. Весь мрачный мир сна: стелящийся туман, странная река, сероватый песок, всё содрогнулось, как холст на ветру. Воздух завибрировал низким, нарастающим гулом, от которого заложило уши уже по-настоящему. Измождённое лицо воина поплыло, исказилось, будто его отразили в треснувшем зеркале.

Меня что-то с силой рвануло назад, выдернуло из этой реальности, как нитку из ткани. Я не просто проснулся, меня выбросила из сна какая-то неведомая сила.

Я вскочил на кровати, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Грудь вздымалась, лоб был влажным. Рядом, под одеялом, пошевелилась Вика, но не проснулась. За окном, в щели между ставнями, стоял тот же серый, предрассветный сумрак.

Отбросив одеяло, коснулся босыми ногами прохладного пола. Тишина комнаты после того гула резала уши. Не оглядываясь, вышел в гостиную, оставив за спиной тепло постели и ровное дыхание спящей девушки. Надо бы обдумать всё это хорошенько. Пока память не стёрла дрожь того мира, пока в ушах не отзвучало эхо безмолвного крика.

Прикрыл дверь и сел за стол. Краем глаза увидел, как в своём любимом кресле материализуется домовой.

— Доброго утра, Космач! — поприветствовал я его.

— Чаю, Лютояр? Или чего покрепче? — хозяин дома перешёл сразу к делу.

— Чаркой утренней медовухи прельщаешь, искуситель? — хмыкнул я. — Вроде бы нет у нас такого напитка в домашнем меню.

— Я про кавию вообще-то. Но если у тебя мысли в такую сторону развернулись, то мы это самое домашнее меню быстро поправим. — несколько удивлённо посмотрел на меня Космач. — Кстати, что такое меню?

Я посмотрел в окно. Первые лучи солнца уже подсвечивали розовым небольшие облачка. Сзади послышался шорох и знакомый голос сказал:

— Меню — это список доступных блюд. Меня и Людмилу Лютояр уже просветил. Две кавии, Космач, принеси, пожалуйста. И себе что-нибудь не забудь.

— Приятно удивлён твоей заботой, красна девица! — шевельнулся он в кресле и исчез.

— Опять не спится, Лютояр? — спросила у меня Вика, садясь рядом. — Мысли какие-то одолевают или вчерашние события в голове гоняешь?

— Ты про явление родовичей народу? Нет, вообще не заморачивался по этому поводу. Прошло и прошло. Единственное, что забыл спросить вчера, когда ты этой алхимической бодяги успела раздобыть?

— Не поверишь, но вчера на наш рынок заходил Любомысл. Он сказал, что замутил пробную порцию вещества, которую вы с ним и провидцем обсуждали, но ему не на чем или не на ком её проверить. Просил передать тебе и отдал фляжку. Я спросила, что за тема, он загадочно приложил палец к губам и сказал, что ты в курсе. — на этом месте девушка хихикнула. — Зато, когда Мудровед проходил, рассказал мне всё по секрету. Или по наивности своей. Тоже начал думать, как проверить. Предложил вечером надеть ему защитный амулет и стрельнуть из самострела.

— Ничего себе он азартный! — удивился я. — Хотя почти все учёные такие.

— То есть мы не будем в него стрелять? — с улыбкой уточнила Вика, потягиваясь и зевая.

— Нет, не будем. Да и можно сказать, что первые тесты пройдены положительно. — я повернул голову в ту сторону, откуда должен был сейчас появиться Космач. И действительно, через десять секунд он поставил на стол пару дымящихся чашек кофе и снова исчез.

— Тесты это что? — спросила девушка, уже давно не напоминавшая о моих оговорках.

— Испытания. — подобрал я нужное слово и она кивнула.

— Я скоро так твой любшанский выучу. Будем с тобой вдвоём на нем разговаривать.

Появившийся Космач выставил перед нами тарелку со свежими крендельками и через мгновение оказался в своём кресле с большой кружкой чего-то горячего.

— Поделись с нами, Лютояр, причиной своей бессоницы! — домовому, кажется, хотелось новых впечатлений. Хотя, казалось бы, куда уж больше — вчера весь вечер выспрашивал подробности схватки с родовичами и даже немного утомил массой уточняющих вопросов.

— Помнишь, я тебе рассказывал про сон, в котором мне являлся помятый рыцарь?

— Кто? Рыцарь? Тевтон ливонский, что ли? — захихикал Космач.

— Ладно, не рыцарь. Воин славянской наружности, сильно побитый, слегка прихрамывает. Хотел мне что-то сказать в прошлый раз, но до меня не дошло. Не потому, что тугой, а что-то мешало. В этот раз он понял, что я его не слышу, поэтому начал писать на песке какие-то буквы. Я их хорошо видел, но ничего не понял. А откуда, кстати, ты тевтонов знаешь?

— Это одна из тех долгих историй, которые рассказывают только зимой у тёплой печки. А вот про буквы, что он тебе писал, ответь-ка мне, будь добр. — живо заинтересовался домовой. — Они нашенские были? Или какие? Может, руны? А повторить хоть одну сможешь?

— В том-то всё и дело! Нет, не смогу. Вот когда смотрел на них, знал, что это буквы. Но когда попытался сложить их вместе — ничего не получилось. — ответил я так, как понимал. — А почему только зимой-то твою историю можно услышать?

— Сейчас он скажет, что зимой скучно и делать нечего, только длинные истории рассказывать. А потом добавит, что до зимы ещё дожить нужно. — Вика легко ввинтилась в разговор. Космач удивлённо на неё посмотрел, но промолчал. Закралось подозрение, что девушка права по всем пунктам. — Но хочу заметить, что стрелять в кого-то с амулетом защиты всё равно придётся. Вчера испытание было неполным. Из него мы только выяснили, что эта ваша бодяга разрушает какие-то магические структуры. Как она будет воздействовать на защиту — совершенно непонятно.

— А обязательно в человека болты пускать? Активируйте амулет и пробуйте на чём хотите. Он же область пространства защищает, а не конкретного родовича. — домовой, отхлебнув из своей кружки высказал мнение. — Наверняка есть и именные артефакты, но стоить должны сумасшедших денег.

— Неплохой вариант, — заметил я. — Мудровед от этого целее будет.

Вика вздохнула и забросила в рот кренделёк, потом посмотрела на меня и спросила:

— И что? Ни одной буквы повторить не можешь? Даже приблизительно?

— Ты о чём? — я не сразу вписался в поворот разговора. — А, на берегу, во сне которые? Нет, не могу. Понимаешь, даже не знаю с чего начать. Всё как в тумане.

— Кто-то мешает вам общаться. Но ты очень нужен этому человеку, если он пришёл к тебе ещё раз. — задумчиво проговорил домовой. — Он изменил способ общения, это интересно. А не понимаешь ты его, возможно из-за того, что он находится где-то очень далеко.

— На другом материке? — хмыкнул я. — В другом мире?

— Или в другом времени. — добавил Космач, серьёзно на меня глядя.

***

Сознание возвращалось к нему медленным, тягучим подъёмом со дна чёрной бездонной трясины. Первым пришло ощущение холода. Не внешнего, ночь была летней и тёплой, а внутреннего, ледяного, исходящего из самой сердцевины того, что когда-то было его душой. Он лежал на спине, уставившись в ночное небо, усыпанное холодными бриллиантами звезд. Полная, почти круглая луна висела прямо над ним, заливая поляну мертвенным серебристым светом.

Он попытался сесть. Движение было странным, непривычно лёгким, но при этом сопровождалось тихим, сухим скрипом, словно двигались, касаясь друг друга, старые, высохшие кости. Он поднял руки перед лицом. В лунном свете они казались чужими, обтянутыми бледной, словно пергамент, кожей, сквозь которую проступали только бугорки и впадины суставов. Его пальцы, длинные и цепкие, были украшены перстнями, но теперь это было не украшение — металл и камни вросли в плоть, слились с фалангами, стали их частью.

В голове стоял полный кавардак. Обрывки мыслей, воспоминаний, чужих и своих, сплетались в один большой клубок. Что он помнил? Каменные своды Башни Ворона. Помнил свой кабинет, заваленный свитками и ретортами, тайную лабораторию. Помнил власть, интриги и тайные знания, которые добывал с большим трудом. Он был старейшиной рода! Кощунник — это имя отзывалось эхом в его памяти. Но оно было тесным, маленьким, как старая одежда, из которой он уже вырос. Оно больше не вмещало того, чем он стал.

Он был кем-то другим. Чем-то другим.

То, что раньше было Кощунником, решило встать. Тело слушалось его с пугающей лёгкостью, будто лишённое привычной земной тяжести. Оглядел поляну быстрым цепким взглядом. Мир вокруг был прежним: те же деревья, те же травы, тот же лунный свет. И в то же время совершенно иным. Он видел не просто ночь. Он видел течение жизненных соков этого мира: холодные, серебристые жилки на коре деревьев, тусклое свечение спящих под землёй камней, лёгкое сияние росы на траве, вобравшей в себя лунный свет. Он слышал не просто ночную тишину, а целую симфонию жизни — шёпот листьев, ползущий по ветру, далёкий писк мыши за полверсты, мерное дыхание какого-то спящего зверя в норе. Услышал журчание: тихое, настойчивое и зовущее.

Ноги сами понесли его на этот звук. Он шёл, не чувствуя под ступнями ни колючек, ни камней, лишь лёгкое сопротивление земли. На краю поляны, в зарослях папоротника, из-под корней старого дуба бил родник, образуя маленький, чистый ручей.

Кащей (он уже интуитивно знал, что это теперь его имя, единственно верное, рождённое в горниле его трансформации) остановился на берегу и наклонился над тёмной, зеркальной поверхностью воды.

Луна отражалась в ней идеально круглым диском. А из центра этого диска на него смотрело лицо. Вернее, то, что от него осталось.

Череп, обтянутый серой, иссохшей кожей, плотно прилегающей к скулам и подбородку. Узкие сухие губы, кривящиеся в страшную ухмылку. На макушке клочья коротких тёмных волос. Клочок такой же бороды торчал на подбородке, как сухая трава на пустыре. А глаза...его глаза! Они были двумя угольками холодного, синеватого пламени, горящими в бездонных глазницах. В них не было ни жизни, ни смерти. В них была только бесконечная леденящая вечность.

Он протянул руку и дотронулся до своего отражения. Пальцы лишь слегка взволновали воду, исказив жутковатый лик.

Так вот кем он стал! Он больше не был жалким человечишкой, пусть даже старейшиной. Он не был живым, но не был и мёртвым. Он был Кащеем. Хозяином этой ночи, этой тьмы, этого холода, что жил в его груди вместо сердца. Всё, что было до этого — интриги, служение роду, стремление к власти в Башне — казалось теперь детской игрой, мелочной и бессмысленной.

Он выпрямился, и его рыскающий взгляд скользнул по лесу, видя в нем уже не угрозу или укрытие, а свои будущие владения. Он начал чувствовать свою силу.

Правильнее было бы назвать это мощью. Он ощущал, как она пульсирует в каждой частице его нового существа, холодная, безграничная, абсолютная. Он был ею пропитан насквозь, как губка водой. И понимал, что это только начало, отправная точка. Внутри него дремали способности к любым видам магии, известным и давно забытым. Оставалось только разбудить их, расправить как крылья и ощутить полное великолепие своего величия.

Он вернулся на середину поляны, где лунный свет падал ярче всего. Его костлявые ступни не оставляли следов на траве. Он опять прислушался к новым ощущениям: к лёгкости движений, к остроте восприятия, к леденящему покою, заменившему суетные человеческие эмоции. И они ему нравились. Это была свобода, свобода от слабости, от страха, от глупых условностей и человеческих ограничений.

Его горящий синим огнём взгляд упал на две потрепанных дорожных сумки, валявшихся неподалёку. Память, чёткая и безжалостная, вернула ему картины последних часов. Он вспомнил, как поднявшись из тайной лаборатории после жуткой боли, первым делом зашёл в свою бывшую комнату и выгреб из тайников все накопленные золотые монеты и самые сильные амулеты. Потом был визит к Реликтору. Он хотел... чего же он хотел? Сказать ему что-то? Показать себя? Но старый артефактор, увидев, не узнал его. В его глазах был лишь животный ужас. И он, не раздумывая, бросился ему навстречу с каким-то магическим кристаллом в руке. Ответ был мгновенным и жестоким. Реликтор и его никчёмный сын перестали существовать. А он забрал все готовые изделия из мастерской. Потом была комната Ключника. Жаль, что пустая. Словно сама судьба уберегла этого паскудника от расплаты. Повезло. Но везение не будет вечным!

Но что именно он забрал? Нужно осмотреть добычу внимательнее!

Наклонился и лёгким движением распахнул первую сумку. Золотые монеты тускло блеснули в свете луны, но его это не заинтересовало. Чуть тряхнув, увидел нечто выпирающее. Рука ушла глубже и вытащила то, от чего воздух вокруг задрожал. Это была корона. Похоже, именно та, что Реликтор с таким тщанием готовил более года для Рододержца. На платиновый обод был наплетён какой-то более тёмный металл, по цвету напоминающий обсидиан. Она была усеяна камнями, которые даже в темноте излучали собственное, зловещее сияние. Она была тяжёлой, не столько физически, сколько магически, и обещала невероятную мощь. По внутренней стороне обода шли рунические надписи. Кащей некоторое время всматривался в них, пытаясь понять смысл. Потом хмыкнул.

Медленно, с чувством, поднял корону, показал луне и возложил себе на голову, поверх высохшей кожи черепа. На секунду мир замер, исчез.

Волна чистой, необузданной силы ударила, затопила его, смыла последние остатки сомнений и прошлого. Он ощутил себя центром мироздания, повелителем тьмы, для которого не было никаких преград. Корона вибрировала, вливая в него чужеродную мощь, идеально резонирующую с его собственной, новой сущностью.

Из его иссохшей груди вырвался звук, который нельзя было назвать ни смехом, ни криком. Это был победный рёв существа, сбросившего последние оковы. Звук, от которого в лесу резко наступила мертвящая тишина, смолкли даже сверчки.

Теперь он будет делать только то, что захочет сам! Строить свою империю из тьмы и костей. И никто, ни жалкий род Ворона, ни весь этот мир, не сможет ему помешать!

Второй мешок был набит доверху. Кащей, опьянённый волной силы, исходившей от короны, с безразличием стал выгребать его содержимое. Там были странные кристаллы, металлические диски с рунами, украшения, испещрённые рунами и геомантическими символами. Похоже, все это наследие Реликтора, с которым нужно будет разобраться, но чуть позже. И под всем этим, завёрнутое в грубый холст, лежало нечто тяжёлое и круглое.

Он развернул ткань и увидел аккуратно отрезанную человеческую голову. Усмехнулся, подумав, как мало он знал о Реликторе. Кожа головы была восковой и неестественно гладкой, волосы аккуратно зачёсаны назад. Веки сомкнуты. Вид у неё был такой, будто владелец головы просто крепко спал, а не был отделен от туловища.

Первым порывом Кащея было выбросить её в кусты. Зачем ему этот трофей? Кто этот жалкий человек? И зачем ему знать это?

Но рука, уже занесённая для броска, замерла. Что-то удержало её в последний момент. Не сентиментальность, от неё в ледяной груди не осталось и следа, скорее любопытство. Холодный, отстранённый интерес алхимика и чернокнижника, которым когда-то был Кощунник.

Он не выбросил голову. Вместо этого он медленно, почти нежно, постучал костяным пальцем по её лбу. Звук был глухим, как по высохшему дереву.

Вдруг веки дрогнули и плавно распахнулись.

Из-под них медленно выплыли глаза. Белёсые, мутные, как у давно утонувшего человека. В них не было ни мысли, ни эмоций, лишь пустота забвения. Они медленно, механически обвели поляну, скользнули по силуэтам деревьев, по серебряному диску луны и, наконец, остановились на Кащее, на его иссохшем лице и на синеватых огнях, пылающих в глазницах.

Рот головы приоткрылся, показался коричневатый длинный язык, который облизал сухие и потрескавшиеся губы. Раздался тихий, безжизненный голос, лишенный какого-либо тона или выражения, точь-в-точь как и глаза мёртвой головы.

— Чем я могу служить тебе, Хозяин? — произнесла она.

Кащей смотрел на неё, и холодное пламя в его глазах вспыхнуло чуть ярче. Это было не просто оживление трупа. Это было нечто иное. В этой голове, похоже, сохранилось какое-то знание и оно может пригодиться. Уголки его безгубого рта дрогнули в подобии улыбки. Похоже сегодня все боги этого мира на его стороне, ведь он только что нашёл ещё один интересный артефакт, который потребует внимания.

Кащей стоял, неподвижный, как изваяние, венчанный короной, что источала едва слышное магическое гудение. Сила, пьянящая и безграничная, требовала действия. Немедленного, яростного и всесокрушающего. Ему виделись тучи воронов, несущих мор, армии оживших мертвецов, рушащиеся под тяжестью его воли города.

Но холодный, безжалостный разум, выкованный в горниле предательства, алхимии и смерти, взял верх над первобытным порывом. Он мысленно окинул взором незримые просторы мира. И увидел не добычу, а охотников. Тех, кто сидел в своих небесных чертогах и с высоты наблюдал за игрой смертных. Стрибог, Перун, Морана и другие. Они могли позволять себе буйство стихий и кровавые требы, ибо это была часть установленного ими же порядка. Но как они отнесутся к появлению новой, независимой силы, чужеродного вируса в их мироздании? Они заметят это мгновенно. И могут стереть в порошок, пока он основательно не окреп.

Нет, так нельзя. Открытый бой с богами он сейчас не потянет. Гордыня Кощунника была сожжена в чёрной слизи, оставив лишь прагматичные безграничные амбиции Кащея.

Порабощать мир нужно не огнём и сталью. Его нужно было отравить, желательно изнутри. Медленно, как корень дерева, что десятилетиями подтачивает фундамент могучего дворца, оставаясь незамеченным.

Он начнёт с малого. И пока боги будут следить за шумными битвами и громкими именами, он, Кащей, будет незримо прорастать в самых тёмных, самых забытых уголках мира, накапливая силу, обрастая союзниками и рабами.

Он станет тенью, болезнью, мифом. А когда они, наконец, очнутся и поймут, что происходит, будет уже слишком поздно. Его корни оплетут мир так плотно, что никакая божественная молния не сможет выжечь их, не уничтожив заодно всё живое! Решено: этот торт он будет есть маленькими кусочками.

Он повернул своё лицо с горящими глазами к лесу, за которым лежал спящий, ничего не подозревающий мир.

— Начинаем прямо сейчас, — проскрипел он. И, нет, это было не громкое заявление, а тихий приговор, произнесённый в ночи. Первый день его вечного правления начнётся не с раскатистого грома, а с беззвучного шага в грядущую тьму.

Глава 6

Новый день только собирался вступать в свои права. Ещё не рассвело, но в центре, на торгу, уже вовсю царила суета. Купцы неспешно отпирали лабазы и раскладывали свои товары на прилавках. Ближе к окраине, где город за стеной переходил в поле, а поле — в тёмную опушку леса, не было слышно шума, характерного для центра Северграда. В этом тихом месте одиноко стоял Храм всех богов.

Это было неказистое, одноэтажное здание из старого, потемневшего от времени и дождей бруса, поставленное на мощный, поросший зеленоватым мхом каменный фундамент. Ходили слухи, что само основание — остатки древнего капища, что было ещё задолго до того, как князь Гремыслав основал здесь город.

Храм никогда не был очень популярен. Сюда не шли за помощью в житейских делах, здесь не приносили щедрых треб. Это было место тихое, ритуальное, почти забытое.

Внутри, в полумраке, пахнущем воском, ладаном и старой пылью, стояли вдоль стены в ряд с небольшим промежутком в пару аршин между собой грубо вырезанные из дерева идолы богов славянского пантеона — Сварог с молотом, Перун с топором в форме молнии, Велес с бычьими рогами, Даждьбог с солнечным диском, улыбающийся Ярило, как бы смотрящий на стоящую рядом Ладу и другие, уходящие во тьму слабо освещённого зала.

Ряд этот имел чёткий порядок и смысл, но в самом конце, где по логике должен был стоять Чернобог, зияла пустота. Там виднелся лишь постамент, на котором не было ничего, кроме толстого слоя пыли. Хранители говорили, что место пустует не из-за забвения, а по замыслу: Нави не место среди установленного Порядка Прави, она всегда где-то за дверью, там, за стенами.

Жрецов тут было всего трое. Двое молодых, Световид и Зорегляд, жили в тесной каморке, прилепившейся к задней стене храма. Их дни проходили в размеренном ритме: поддержание чистоты, зажигание лампад, редкие, скромные обряды в положенные праздники. Они не стремились к славе, довольствуясь тишиной и скудными, но достаточными подношениями от прихожан и некоторых родовичей. А третьим был старый служитель, Вещемудр, древний, как сам фундамент храма, человек с седой бородой до пояса и глазами, казалось, видевшими сквозь время. Он почти не выходил из храма, проводя дни и ночи в тихой молитве или за изучением потрескавшихся свитков, что хранились в дубовом ларце его комнаты.

День начался как обычно. Высокий и молчаливый Световид вышел первым, чтобы отпереть тяжёлые дубовые двери храма для редких посетителей. Воздух был свежим, пахнущим росой и полынью. Он вставил большой железный ключ в замок, но дверь не поддалась. Она была не просто заперта — тяжёлый засов с внутренней стороны был задвинут. Это было очень странно. Старый Вещемудр никогда не закрывал его на ночь, говоря, что храм должен дышать, а боги и так хорошо за ним присмотрят.

Зорегляд, коренастый и более живой, с пытливым взглядом, подошёл, услышав возню товарища.

— Что-то не так? — Заперто изнутри, — удивлённо бросил Световид.

Они переглянулись, лёгкая тень беспокойства скользнула по их лицам. Обойдя здание, убедились, что ставни на единственном узком окне в алтарной части плотно закрыты изнутри. Вещемудр был там один, и он не отвечал на их тихие оклики.

Пришло время действовать решительно. Зорегляд принёс из сарая тяжёлый лом, и они вдвоём, упёршись, начали поддевать створки дверей у самого косяка. Дерево, старое и сухое, с треском поддалось. Когда щель стала достаточной, Световид просунул руку внутрь и с силой отодвинул скрипящий засов.

Дверь распахнулась, впустив в густой полумрак храма поток утреннего света. Воздух, который хлынул им навстречу, был спёртым, холодным и пахнул не привычными благовониями, а чем-то тяжёлым, металлическим и сладковато-приторным. Их взгляды одновременно упали на пол в центре зала.

Там лежало тело старого Вещемудра. Но это не было плотью спокойно усопшего старца. Оно было скрючено в немыслимой позе: спина выгнута дугой, словно его пытались свернуть в кольцо, ноги и руки были вывернуты в суставах под неестественными пугающими углами. Лицо, обычно спокойное и умиротворённое, было искажено гримасой беззвучного крика, застывшего в последнем миге нечеловеческой агонии. Его седые волосы и борода были растрёпаны и прилипли к полу, словно он бился в конвульсиях.

Но самым жутким элементом была правая рука. Рукава его простой льняной рубахи задрались, и чуть выше запястья зияло странное пятно. Кожа и плоть вокруг были обуглены, почернели и отступили, обнажив белую, гладкую кость. Но это не было следом от огня или кислоты. Это выглядело так, словно жар шёл изнутри, прожигая себе путь наружу, оставляя после себя этот идеальный, неестественный круг оголившейся выжженной кости.

Световид замер на пороге, его лицо побелело. Зорегляд, сделав шаг вперёд, закашлялся от удушливого запаха и поднёс руку ко рту, глаза его были полны ужаса. Они молча смотрели на своего старшего брата, на пустующее место Чернобога в конце ряда идолов, и на тишину храма, которая теперь казалась не мирной, а зловещей, полной невысказанного ужаса. Смерть пришла сюда не как избавительница от старости. В этот раз она пришла как палач, да ещё и оставила свой непонятный знак.

Тишина в храме прерывалась лишь дыханием двух жрецов. Они стояли, не в силах оторвать взгляд от искорёженного тела Вещемудра и от ужасающего знака на его запястье: белой, обнажённой кости, выглядывающей из чёрного ожога.

Зорегляд первым нарушил тишину.

— Я, кажется, где-то видел описание вот такого. — он сглотнул, не в силах подобрать слова, и просто ткнул пальцем в сторону запястья лежащего тела. — Когда кость прожигает плоть изнутри. Не огнём, а чем-то иным. Я читал, но вот только не могу сейчас припомнить, где.

Он умолк, ум его лихорадочно рылся в памяти, среди обрывков древних текстов, которые они изучали под тихие наставления Вещемудра. Обстановка не располагала к размышлениям, его слегка потряхивало, по телу бегали мурашки. Картинка не складывалась.

Световид, не отводя взгляда от тела, медленно кивнул. Движение было тяжёлым, будто его голова была отлита из свинца.

— Подумал о том же, — голос жреца, обычно ровный и спокойный, был глухим и безжизненным. — И я помню этот источник.

Он наконец повернул голову, и его глаза, полные скорби и первобытного страха, встретились со взглядом Зорегляда.

— «Сказание о Чёрных Веках». Свиток, что хранится в железном ларце в подвале. Тот, к которому старец запрещал нам прикасаться без своего присутствия. Там, где описаны знамения, признаки прихода большого Зла. Когда миры истончаются и тени из-за грани начинают проступать в наш мир. И одним из таких знамений, — его голос сорвался на шёпот, — будет «кость, освещённая изнутри навьим пламенем забвения, знак отвержения самой плоти миром, что её породил».

Слова повисли в воздухе, отягощая окружающую обстановку ещё больше. «Приход большого Зла». Это были не просто слова из страшной сказки. Для них, людей, прикоснувшихся к древнему знанию, это был конкретный, апокалиптический термин, описывавший не войну или эпидемию, а нечто фундаментальное, что ломало сами правила бытия.

Зорегляд отступил на шаг, наткнувшись на скамью. Его лицо стало землистым.

— Я всё время думал, что это только легенды. Мифы, которые сам старик называл «предупреждениями для неразумных»!

— Вещемудр лежит теперь на полу с вывернутыми суставами и знаком из этих «мифов» на руке, — безжалостно, словно обрубая последнюю надежду, закончил Световид. — Он точно что-то знал. Или что-то увидел. А теперь это его нашло. Здесь, в храме, запертом изнутри.

Он посмотрел на пустующее место Чернобога в конце ряда. Пустой постамент теперь казался не символом отвержения Тьмы, а дверью. Дверью, которая, возможно, в каком-то страшном смысле, оказалась приоткрыта и через которую что-то вошло.

— Мы, наверное, должны сообщить, — пробормотал Зорегляд, но в его голосе не было уверенности. Но кому? Городской страже? Они лишь пожмут плечами, увидев странную смерть старого чудака. Кому-то из старейшин рода Ворона? Их даже не пустят в Башню. Жрецам в других городах? Их храм был самым древним и самым забытым. Другие служители храмов никогда не удостаивали их своим вниманием.

Световид молчал, его взгляд блуждал между телом наставника, зловещим знаком и дверью в подвал, где хранились свитки в железном ларце, которые теперь казались не архивом, а завещанием. Пугало его не просто убийство. Пугало то, что знание, хранимое в этих стенах, вдруг оказалось не мёртвой буквой, а страшной живой правдой. И первый же её урок был написан кровью и огнём на кости их собрата.

— Мы не можем никому говорить, — прошептал Световид. — Горожане, они ведь не поймут. Они увидят лишь страшную смерть. Начнутся пересуды, паника, возможно, обвинения в ворожбе. Сюда придут стражники в грязных сапогах, будут греметь саблями, рыться в наших вещах. Они осквернят это место, обязательно что-то украдут. И не узнают ничего. А этот знак, — его взгляд снова скользнул к обугленному запястью, — этот знак могут счесть чем угодно, даже делом рук жрецов, нас самих.

Зорегляд кивнул, его лицо было пепельно-серым. Он понимал, что рассказать — значило обречь храм на гибель от людского страха и невежества, не принеся никакой пользы. Но и молчать, когда в самом сердце их тихого пристанища случилось такое происшествие, тоже было для него очень тяжело.

— Что же делать? — голос служителя сорвался. — Оставить прямо здесь, на полу?

— Нет, — Световид покачал головой, и в его глазах вспыхнула решимость, граничащая с отчаянием. — Вот как раз так и нельзя делать. И отправить дорогой предков по обычаю, с этим навьим знаком, тоже будет неправильно. Это может привлечь внимание того, кто или что это сделало. Или осквернить обряд.

Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом.

— Мы вынесем его. В нашу пристройку. А потом, ночью, проведём тихий обряд и предадим тело огню. Там, у реки, за каменным мысом, где поворот. Огонь не будет виден из города.

Мысль о том, что нужно сжечь тело своего собрата тайком, под покровом ночи, ужасала. Но в данной ситуации она казалась им обоим единственно верной. Огонь не только очищал, но и уничтожал следы.

Не говоря больше ни слова, они принялись за свою работу. Касаться холодного, скрюченного тело было невыносимо, каждое прикосновение к вывернутым конечностям заставляло их содрогаться. Они обмотали его старым, грубым полотнищем, которое использовали для уборки, скрывая от самих себя ужасную гримасу и жуткий символ на запястье. Несмотря на худобу старца, тело казалось невероятно тяжёлым, будто наполненным свинцом или холодной застывшей тьмой.

Они выволокли его из помещения, стараясь не смотреть на безмолвных идолов, которые наблюдали за ними с каменным равнодушием. Протащили через порог, задев обугленным краем двери и втащили в свою тесную, пропахшую дымом и травами каморку. Уложили в самый тёмный угол, прикрыв сверху ещё одним куском холста.

Стоя над этим бесформенным свёртком, перевели дух. В маленьком оконце уже ярче светило утро, но внутри пока было темно и холодно.

— Подожди до темноты, Вещемудр. — сказал Зорегляд дрогнувшим голосом.

— До темноты, — тихо повторил Световид.

Они вышли, заперли дверь в каморку на ключ, а затем вернулись в храм. Им предстояло ещё одно сложное дело: убрать следы. Стереть с гладких, отполированных поколениями ног плит следы случившегося. Смыть чёрные, крошечные пятна, что были похожи на пепел от сгоревшей плоти, убрать запах сладковато-металлической вони. Работали молча, с ожесточением, пытаясь физическим трудом заглушить леденящий ужас в душе и жуткое знание, что теперь они не просто жрецы забытого храма. Они — хранители страшной тайны. И первый шаг к тому, чтобы с ней справиться, уже сделали.

***

Радомир шёл по знакомым, узким улочкам, шаг воина был быстрым и деловым. На его плечах теперь лежала ответственность за всю дружину братства! Сегодня утром он решил проверить посты у нового торга и у малых ворот из города. По пути обменялся парой слов с патрульными, заглянул к дежурной группе. Всё было спокойно. Возможно, слишком спокойно, после вчерашней истории с родовичами и Лютояром, но Радомир не жаловался.

Желудок после часовой прогулки ненавязчиво напомнил о себе. Решив, что основные утренние задачи выполнены, он решил заскочить домой и плотно позавтракать.

И тут его взгляд, привыкший выхватывать детали, зацепился за несоответствие. Среди потрёпанных зипунов и простых платьев горожан мелькнула фигура в дорогом тёмно-зелёном суконном кафтане. Одежда была не местного покроя, более строгая, без лишней вышивки. Человек шёл не спеша, но в тоже время как-то слишком уж осторожно, его плечи были слегка подняты, а взгляд скользил по сторонам не с размеренным любопытством приезжего, а с подозрительно оценивающей быстротой разведчика или иного злоумышленника. Он не выглядел заблудившимся, скорее старался быть незаметным и от этого выделялся ещё сильнее.

Радомир чуть замедлил шаг. Чужаки в городе не были редкостью, но этот совершенно не походил на торговца. От него разило тайной, или, скорее угрозой.

Мысленно отложив завтрак, Радомир мягко сменил курс. Идти прямо за незнакомцем было нельзя — слишком очевидно, поэтому он сделал вид, что разглядывает витрину лавки с глиняной посудой. Сам же краем глаза внимательно отслеживал движение зелёного кафтана в толпе. Тот свернул в переулок, ведущий от рынка вглубь жилых кварталов.

Выждав пару секунд, Радомир двинулся следом. Он шёл легко, почти бесшумно, сливаясь с утренней суетой, поворот за поворотом. Странный человек шагал уверенно, не оглядываясь, но его маршрут был пока лишён явной цели: он не заходил в дома, не останавливался ни с кем поговорить или уточнить дорогу. Он просто петлял.

И вот свернув в очередной раз за угол за ним, Радомир остановился. Узкая улочка была пуста: с одной стороны глухая стена сарая, с другой — забор с навесным замком. В конце улочки был тупик, упирающийся в каменную стену чьего-то подворья. Ни незнакомца в зелёном кафтане, ни кого другого здесь не было. Мужчина исчез, словно растворился в утреннем воздухе.

Обратно Радомир шёл медленнее, чем сюда. Мысли его лихорадочно работали, прокручивая увиденное: странную осанку незнакомца, его исчезновение в тупике, слишком хорошее для случайного гостя знание города. Он почти не обращал внимания на дорогу, свернув в короткий, тесный переулок, из которого был кратчайший путь к дому Лютояра. И это стало его ошибкой.

Тени у стены, которые он сначала принял за кучи мусора, внезапно ожили. Двое мужчин в тёмных, простых одеждах бросились на него с двух сторон. Молча, без криков, как делают только настоящие профессионалы. В их руках тускло блеснули клинки, но не привычные прямые кинжалы или чуть кривые новоградские «косы». Эти были со странным изгибом, похожие на небольшие серпы, с односторонней заточкой по внутренней дуге. Незнакомое оружие, чужой почерк, необычный стиль боя.

Инстинкт и годы тренировок сработали быстрее мысли. Радомир рванулся не назад, а вперёд, на того, что был ближе, уходя с линии атаки второго. Его собственный, широкий боевой кинжал уже был в руке. Короткий, сильный удар мощным кулаком в солнечное сплетение оглушил первого нападавшего, тот ахнул, согнувшись и Радомир, не останавливаясь, отшвырнул его плечом в стену.

Второй уже заносил свой изогнутый клинок. Радомир взял удар на плоскость своего кинжала, металл звякнул, и в ту же долю секунды сделал резкое движение запястьем. Его кинжал, скользнув по чужаку, рассёк предплечье нападавшего от кисти до локтя. Тот взвыл от боли, и его оружие с лязгом упало на булыжник. Но Радомир не успел почувствовать даже мига облегчения. Всё это время третий противник был вне поля его зрения.

Он стоял чуть поодаль, у выхода из переулка, и его руки уже совершали быстрые, круговые движения в воздухе. Радомир лишь мельком заметил это, собираясь добить раненого, когда на него обрушилось нечто мокрое, тяжёлое и неумолимое.

Это был не поток воды, а сгусток, кулак, слепленный из влаги воздуха и грязи под ногами. Он ударил Радомира в грудь с такой силой, что у того вырвался хриплый выдох, а все рёбра затрещали от этого удара. Его вдруг оторвало от земли и со страшной силой впечатало в стену сарая. Голова с силой ударилась о бревно, ясное сознание погрузилось в чёрную, беззвучную пустоту.

Радомир лежал в луже грязной воды, его могучий корпус безвольно распластался на булыжниках. Кровь из рассечённого виска медленно растекалась тёмной лентой по лицу и смешивалась с грязью. Его кинжал валялся в полуаршине от разжатых пальцев.

Двое нападавших поднялись с трудом. Тот, что получил удар в солнечное сплетение, давился кашлем, держась за живот. Второй, с рассечённой рукой и лицом, белым от боли и ярости, слегка стонал, зажимая рану окровавленным обрывком рубахи. Его глаза, полные животной злобы, уставились на лежащее тело Радомира.

— Добью тварь, — прохрипел он, с трудом поднимая упавший изогнутый клинок здоровой левой рукой. Он сделал пару шагов и занёс оружие, намереваясь вонзить его в незащищённую шею или в глаз поверженного врага.

Но тут раздался тихий, властный голос. Маг, третий из них, стоявший в тени, отрицательно покачал головой. Его лицо, было трудно различимо, но в этом жесте была такая непререкаемая уверенность, что рука с клинком замерла в воздухе.

— Не здесь и не сейчас. — прозвучал спокойный голос мужчины в зелёном кафтане. — Его смерть сейчас поднимет ненужный шум. У тебя будет время поквитаться.

Раненый негодующе зарычал, но опустил руку. Ярость в его глазах уступила место покорности и страху перед тем, кто стоял в тени. Маг сделал лёгкий зовущий жест рукой.

Через мгновение переулок опустел. Лишь лежащий без сознания Радомир, да несколько пятен крови на камнях свидетельствовали о том, что здесь что-то произошло. Трое незнакомцев растворились в утреннем городе, как тени с первыми лучами солнца, оставив за собой вопросы, холодный страх и тишину, в которой уже слышался нарастающий гул пробуждающегося Северграда.