Джинн Ваня

Глава 1

1.

Зовут меня Алексей Остриков. Недавно я развелся. С телефонной станции меня шуганули. Живу бобылем на Таганке, вместе с верным, хотя и беспородным, псом Шариком.

Поначалу перебивался старыми пищевыми запасами. Потом, порыскав по шкафам и ящикам, обнаружил лишь горсть посеревшего риса, да пучок макарон.

— Ну, что ж, Шарик, — обратился я к своему верному псу, — пора браться за ум.

Пес заскулил, предвкушая колбасные очистки.

С этого дня стал я живой рекламой.

Повесили на меня щит с надписью: «Отведайте нашей пиццы. Кетчуп «Триумф» бесплатно!»

Принялся бродить я с этим незатейливым плакатом по проспекту Мира, туда-сюда. Жизнь моя постепенно налаживалась.

Хавку закупал в дешевых магазинах. Одежду на оптовых рынках. Щелкал семечки да орехи фундук.

Живи да радуйся!

Все же я стал призадумываться.

«Для чего копчу небо? Вот, если бы лимон баксов срубить, тогда ясно!»

И чем сильнее задумывался, тем круче запивал. Портвейн, водка, пиво.

Заметили это хозяева пиццерии, мол, «живой щит», подобно мыслящему тростнику, еле стоит на ногах, ветром колеблем, поперли.

Жрать опять нечего. Молния на куртке сломалась. Разбитыми кедами по лужам шваркаю, вдруг слышу:

— Тяв! Тяв!..

Что такое?

Вижу, Шарик отчаянно машет хвостом, а сам что-то в зубах держит.

Разжал псинке пасть, а там колечко белого металла.

«Вдруг серебро? Или платина?» — осенило.

Побежал к ювелиру.

Тот колечко поколупал ногтем, соляной кислотой взбрызнул и говорит:

— Колечко — сущая гадость! Нержавейка!

Вернулся домой, сварил горсть серого риса с пучком макарон, вода в кастрюльке булькает, мукой тянет, смотрю я на все это действо, а сам колечко истерично тру пальцами.

Тут полыхнуло в кухне огнем, задрожали полки-шкафчики, и передо мной, нежданно-негаданно, предстал неказистый мужичонка в треухе.

Шарик заворчал.

Заволновался и я.

— Ты кто? — спрашиваю.

— Я, — откашлялся гость, — Ваня… Джинн Ваня.

— Из лампы?

— Какой еще лампы? Из кольца! Приказывай, о, господин, чего угодно.

— Лимон баксов! — тут же я брякнул.

Иван сплюнул под ноги:

— Веселей не придумаешь?

— Веселей?! Издеваешься? Я мамонта бы сожрал… Даже двух!

— С нашим удовольствием, — засиял Ваня, крутнулся на левом кирзаче, комната озарилась инфернальными всполохами, а на столе появился огромный кусок жареного мяса, ароматно пахнущий, явно с пылу с жару.

— Чего это? — оторопел я.

— Чего приказывал, — удивился Ваня. — Жареный мамонт. Целиком он в чмошную хрущобу твою, увы, не вместился.

Делать нечего, живот-то сводит, сел я за стол, навалился на мамонтинку.

Отменный шмат мяска кинул Шарику, пущай псинка порадуется.

Шарик впился в истекающее соком мясо.

«Может, — думаю, — это я меня белая горячка? Да нет же! Неделю не пью. Не на что… Тогда что же?»

2.

Джинн обладал скверным характером, делал не то, что попросят, а как-то так, по касательной.

Например, попрошу я у него рубликов или баксов, а он мне — турецкие лиры да монгольские тугрики. Побегаешь потом с ними по меняльным конторам.

Красотку потребую, позабористей, с косой до попы, а он мне девяностолетнюю старушенцию накручивает, непременно зачем-то дворянского сословия.

Намучился!

Попросил его как-то посуду помыть, так джинн, подлец эдакий, вместо привычной родной, китайский императорский сервиз навертел, от самого Хурахито.

Как с такой посудины есть? Боязно прикоснуться.

Одно смиряло. Работать не надо, мы с Шариком, хоть шматом мамонта, всегда сыты.

А Ваня еще с ленцой оказался. Сотворит какую-нибудь хреновину, а потом шмяк в кирзачах на кровать, «Беломор» шмалит, жигулевское пиво посасывает.

— Что же так и будем жить? — вопрошаю его. — Где же, Ванюшка, твое озорство? Где русский залихватский размах?

— Ты в патриоты меня не ряди. Не сканает…

— Чудес, понимаешь, хочу! Таких, чтобы ахнуть.

— Жениться, что ли? — скосил нахальные очи.

— А хоть бы жениться! — остервенел я. — На дочке президента РФ. Не меньше!

— Ноу проблем… — осклабился чародей.

Встал с кушетки, потрусил затекшими от лежания чреслами, да как крутнется на левом каблуке, всё так и завертелось.

Когда я разверз очи, им не поверил.

Стою я в раззолоченном Георгиевском зале во фраке с перламутровой бабочкой, на поводке у меня напомаженный, в аккуратных кожаных штанах с карманчиками, пёс Шарик. А прямо навстречу энергичной походкой прёт г-н президент, мускулистые ладошки потирает:

— Так вот ты каков, — говорит, сощурившись, — Леша Остриков.

3.

— Чего хочешь? — спрашивает, лукаво сощурившись. — Небось, взять в жены мою единственную дочурку, Машеньку?

Увы, я лично не знал вертикаль.

Если тот бодр и энергичен, так это еще ничего не значит. Точнее, это знак скверный.

На самом же деле, президент был мрачнее тучи.

На военных учениях под Комсомольском-на-Амуре доблестные противовоздушные войска свой флагманский дирижабль сбили, да и ракету по ошибке пустили в Китай, хорошо еще обошлось без жертв, лишь добрый кусок Великой Китайской Стены отломили.

А тут я еще припёр со своей внезапной женитьбой.

— Да, — говорю я. — Бракосочетаться хочу. Все по-честному.

— А зачем? — еще сильнее щурится президент.

— Как зачем? Во-первых, потомство продлить. Во-вторых, с вашим замечательным кланом породниться. Клан-то славный. Козырный!

— Тяв-тяв, — затявкал Шарик и, видимо, предчувствуя лихой поворот судьбы, цапнул вертикаль за мускулистую щиколотку.

— В Матросскую Тишину подлецов, — сухо приказал Президент. — В кандалы. На ржавую цепь.

4.

Сидим с Шариком на нарах.

Я вшей вычесываю, Шарик — блох.

«Вот так подкузьмил», — дивлюсь про себя.

— Тяв-тяв! — тявкает Шарик и рычит на мой палец со стальным колечком.

Я глянул на кольцо без особой симпатии.

Сколько я тер его, Иван явился лишь раз, да и то, угрюмо скосившись на зарешеченное помещение, заявил, что в таких аномальных условиях он функционировать не привык, со свистом всосался в узкую форточку.

Мы с Шариком даже онемели от вопиющего жлобства.

Сидим мы, значит, с псинкой, баланду хлебаем, зыпаем ч/б телевизор «Витязь».

Вдруг — объява.

В честь годовщины взятия Белого дома РФ объявляется тотальное помилование, вплоть до матерых рецидивистов.

Час-другой, очутились мы с Шариком на залитой солнцем улочке.

Дыхание от вольницы сперло.

Иди куда хочешь…

Хотя идти особенно некуда.

Возвратились на Таганку, джинна нет, пошарили по пищевым отсекам — пусто.

А жрать, между прочим, хочется зверски.

Хоть и не хотел я унижаться перед джинном, всё же кольцо потёр.

Ваня материализовался сразу. Морда в табаке, рыжие усишки веером.

— Чё прикажешь? — спрашивает. — Свет моих очей, Алексий Остриков!

— Где же ты раньше был? — заиграл я желваками.

— Известно где, — нагло почесывает пивное брюхо. — В отпуске без содержания. Отдохнул малехо. Узилища категорически не приветствую. Вляпаетесь туда еще разок, сразу предупреждаю, ко мне не обращайтесь.

— Пошамать бы чего… — насупился я.

— Из какого ресторана?

— Да ты, небось, опять какую-нибудь гадость подсунешь. Мамонта залежалого. Тухлого хамелеона.

— Обижаешь... Я в настроении.

— Тогда из «Праги».

— Слушаю и повинуюсь…

Ваня совершил магический пируэт. И тотчас в квартиру ворвались лощеные официанты нагруженные подносами, во главе с зеркально лысым метрдотелем.

На подносах покоились серебряные судки, из оных же шло загадочное благоухание.

На стол опустились, все по порядку, жареный гусь в антоновских яблоках, белорыбица тушенная в ананасах, крабы дальневосточные по-монгольски, паштеты из всяческой летучей дичи и много другой снеди, название коей вспоминать недосуг.

5.

Стали вкушать.

Я белорыбицу приговариваю, а Шарик, истекая слюной, гложет мозговую кость.

Ваня же на кушетке покоится, кривым пальцем в мохнатой ноздре ведет расследование.

Тут экстренное сообщение по зомбоящику.

Арабские террористы «Тигры освобождения Палестины» похитили дочь президента в Селезневских банях. Маша увезена в неизвестном направлении.

Потом на экране замерцал сам дорогой президент.

— Россияне! — вскрикнул он. — Поиски ФСБ и ГРУ моей дочурки Машеньки пока результатов не дали. Тот, кто найдет мою дщерь, получит приз — целый лям баксов.

Вертикаль показала фото Машеньки — ослепительная красавица с русой косой и густыми сросшимися бровями.

— Вот мой лимон! — подскочил я на стуле. — Ты, джинн, не дал, так получу из рук самого президента.

— С бабами связываться — себе дороже, — зевнул джинн. — По тюряге соскучился?

— Я же твой господин! — не унимался я.

Ваня, кряхтя, встал с кушетки, достал из кармана, весь в хлебных крошках, миниатюрный глобус, крутанул его. Ткнул кривым пальцем:

— Она в Гаване!

— Вороти сюда.

— Увы… Арабские террористы со своими джиннами в преступном сговоре.

— Тогда в путь?

— В путь! В путь!.. — подхватил Шарик.

— Постой, приятель. Ты — говорящий? — охолонуло меня.

— Пусть балакает, — Ваня поддернул мотню. — А то все тяв да тяв. Надоел. Набил оскомину! Хотя сказать ему, подозреваю, особенно нечего.

— Рррр! Укушу! — зарычал Шарик.

— Вот она черная неблагодарность, — обиделся Ваня. — Я ему жало мудрыя змеи в уста вложил, а он…

— В аэропорт? — перебил я.

— Зачем? — почесал джинн под мышкой. — Садитесь на этот прикроватный коврик.

6.

Как добирались, сидючи на рогожке, расскажу в другой раз.

Тошнило. Трясло. Не хочу!..

Гавана встретила обалденной жарой. Просто валило с ног.

На телеграфных столбах, там и сям, угрюмо нахохлились ястребы, что у нас воронье.

Розовые фламинго поминутно взлетали из тенистых заводей.

Ваня нахмурился:

— Пальмы… Кактусы… Тьфу! То ли дело, наши родные осинки-березки?!

Действительно, в кирзовых сапогах, замурзанном ватнике и треухе Ваня выглядел довольно-таки экзотично.

— И где же Маша? — скрючился я от боли, наколов ногу о кактус.

— А я почем знаю, — джинн огрызнулся. — Где-то здесь. Надо шукать.

— Во дворце Кастро она! — рявкнул Шарик, широко раздувая ноздри. — Я в Кремле ее туфельку успел обнюхать. Носом чую.

— Тогда во дворец… — оживился Иван. — Давненько я хотел подискутировать на политико-экономические темы с самим Фиделем.

7.

Кастро принял нас настороженно.

Видимо, Ваня в треухе и кирзачах напомнил ему о зловещей сети ФСБ.

Не понравился владыке острова и дворовый Шарик.

— Надеюсь, — воткнул Фидель тяжкий взгляд в пса, беззастенчиво опорожняющего мочевой пузырь у вазы с лотосами, — псинке прививки сделаны? Она, кажется, бешеная?

— Сам ты бешеный! — парировал Шарик. — У меня справка имеется.

— Ну, тогда какой разговор?! — хмыкнул Кастро. — Так вы, по какому делу, товарищи?

— Мы ищем Машеньку, дочь президента РФ, — сделал я шаг.

— Ищите здесь?

— Брось, дядя, трепаться — зарычал Шаруся. — Она здесь... Чую!

— Друзья, — обдал нас сигарным дымком Кастро Рус, — сами посудите, зачем мне ссориться с Рашей? А для плотских утех я староват. Моща не та…

— Сигаркой не угостите? — почесал под мышкой кудесник.

Кастро протянул Ване коробку, оклеенную тисненой золотой бумагой.

Ваня алчными пальцами сцапал с десяток сигар, сунул себе за пазуху.

— Последняя коробка, между прочим, — обиженно прошептал Фидель.

Джинн достал из-за пазухи нечаянный презент:

— Извиняйте!

— Ладно, оставьте себе. Знаете, я, кажется, могу вам помочь. Тут ко мне заходил американский писатель… Хемингуэй. А с ним была красотка. Русая коса, густые сросшиеся брови. Ваша ментальность.

— Как представил её? — Шарик от дыма чихнул.

— В качестве дочери.

— И где мы можем найти этого, с позволения сказать, прозаика? — мозг мой озарился долларовым сиянием.

— Тут неподалеку, — махнул Кастро в сторону океана. — Сразу за тем перелеском из кактусов. В рыбацкой деревеньке. Эрнест день и ночь кропает новеллу «Старик и море». Если не брешут досужие языки, идёт на Нобелевку.

— Вперед! — скомандовал я.

— Ни пуха, ни пера! — Кастро на прощание перекрестил наши спины рукой с гаванской сигарой.

— К черту! — пес сплюнул сквозь зубы.

8.

Эрнест сидел на просмоленной перевернутой лодке. Рядком с ним стоял оборвыш-старик, смуглый афрокубинец, дубленой океанской солью рукой показывал на остов исполинской рыбы.

— Значит, пока ты дотянул до деревни, — Хэм скосился на скелет, — ее объели акулы? Так?

— Именно так, мачо-гринго.

Джинн тащил смрадные кирзачи под мышкой. Шарик выкусывал блох.

— Где Маша! — с ходу огорошил я классика.

— Где дочь президента РФ? — Ванек почесал сапогом шею.

— Я не понимайт по-рюськи! — ответил маэстро.

Тут престарелый афрокубинец стал фертом:

— Я отлично понимайт по-русски. Закончил школу «Гагарина», в Сан-Фуэгосе, с золотой медалью.

Дедушка на безупречном испанском перевел наш вопрос.

Хемингуэй вдруг заплакал.

Слезы побежали по его бронзовому лицу, водопадом обрушились на раскаленный песок.

Что-то стал говорить по-испански, мы ушли в непонятку, пока в дело не вступил смуглый толмач.

— Она сбежала с американским наркобароном, — произнес дедушка. — На яхте… С алыми, мать их, парусами.

— Как же здесь она оказалась? — возопили мы.

— Втюхалась в меня в Москве, когда мне вручали премию Солженицына. Спряталась в трюме моей одномоторной шаланды «Старина Хэм», — Эрнест задумался, внезапно перешел на чистейший русский. — Ты, моя зараза! Курва! Какой звучный язык…

Мы ошалело переглянулись.

— Значит, в США? — вопросил кудесник.

— В страну Желтого Дьявола? — метафорически уточнил Шарик.

— Амиго! — опять через переводчика обратился к нам Хэм. — Я не поеду в Америку. Увольте… Мне надо закончить «Старик и море».

Смуглый дедуля закашлялся:

— Идет, блин, на Нобелевку. Деньги хорошие. Хотя могли бы быть и побольше.

Джинн достал из кармана телогрейки полетную рогожку, расстелил на песке.

Мы с Шариком на ней примостились.

Ваня натянул кирзачи, крутнулся.

Импровизированный летательный аппарат, распугивая глупых фламинго, взвился и понесся на север, в страну небоскребов, политических фигляров и похотливых проституток.

9.

Америка нам приглянулась.

Шарик успел скорешиваться с рыженькой нью-йоркской собачкой, юркнул с ней в подвал небоскреба, вернулся в мажоре.

Мы с джинном всматривались в лица прохожих, никто из них не походил на дочь президента РФ или на подлеца-наркобарона.

Срулили с Бродвея. И тут на нас вывернул сам Квентин Тарантино.

Лапидарно представились.

— Ребята из Москвы? — ласково заулыбался неподражаемый мастер жесткого пародийного триллера. — Извините, не смог попасть на ваш московский кинофестиваль. Продюсеры душат! Каждая минута расписана.

— Насчет дочки президента РФ интересуемся, — джинн закурил гаванскую сигару. — Ничего не слышали?

— Машенькой, что ли? — подмигнул Квентин.

— Р-р-р! — Шарик вцепился в лодыжку виртуоза монтажа.

— Тубо! — приказал я.

— Так она с Бо-Бо, — потирал уязвленную ногу Квентин. — С козырным наркобароном Гарлема. Я проведу вас. Обожаю русских. Только контролируйте злобного песика.

10.

Гарлем соответствовал самым худшим легендам.

Развешенное на веревках просанное белье, чумазые негритята на роликовых досках, подозрительно черный продавец мороженого и, что самое поразительное, в этом районе водились исключительно черные коты. Вели же котофеи себя беспардонно. Хамски, с американским прононсом, шипели на Шарика.

Тарантино в брюках с серебристой искрой передвигался стремительно, мы еле за ним поспевали.

Остановился Квентин перед массивным, прокопченным домом с медной табличкой: «Гарлем, 666».

«Число зверя!» — сверкнуло в моей голове.

Тарантино тринадцать раз ударил в дубовую дверь тяжелым чугунным кольцом.

Видеокамера слежения, чуть потрескивая от напряжения, так в нас и впилась.

А когда дверь отворилась, мы никого не увидели.

Шарик трусливо, с шакальим прононсом заскулил:

— Мне жутко…

Что такое?

Снизу раздался писк:

— Привет, Квентин!

Мы глянули вниз и увидели карлика. Причем не простого карлика, а карлика-горбуна.

— Хэлло, Бо-Бо! — на безукоризненном английском бросил Квентин.

— Я уже с тобой поздоровался, — пискнул карлик, ткнул пальцем, с плещущими бриллиантами перстнем, в Шарусю. — Скот не кусается?

— Еще как кусается, — оскалился Квентин.

— Это не простая собака, — вступился я за своего друга. — А говорящая!

— Голос! — приказал горбун.

— Гав-гав! — рявкнул Шарик.

Хозяин недоуменно на меня покосился.

— Он придуряется, — смутился я. — Ну, же, Шаруся!

— Хэлло, Бо-Бо! — почти на чистейшем английском произнес Шарик.

Глава 2

11.

В огромном готическом зале, обставленном ультрасовременной мебелью из пластика и стекла, повсюду сидели, лежали, слонялись черные коты с мерцающими ошейниками.

— Вы мои кисоньки, — ощерился Бо-Бо, шаркая через зал. — Мои работнички!

— Где же, Маша, черт подери?! — наконец не выдержал я.

— Веду вас к ней, — огрызнулся гномик.

Маша сидела в крохотной комнатке, сплошь обклеенной плакатами эстрадных мега-звезд, курила кальян и методически покачивалась в такт психоделической музыки.

— Мария! — радостно вскричал я.

Барышня слепо повернулась к нам, продолжая раскачиваться в такт негритянским напевам.

— Вы обкурили ее! — джинн, согнувшись, схватил карлика за грудки.

— Не забывайтесь! В моем доме вы в почетном статусе гостя.

Джинн отпустил грудки.

Бо-Бо поправил курточку:

— Я сам не могу вытащить ее из наркотранса. Еще в кремлевской школе приохотилась к зелью. У меня, тут на днях, случились московские каникулы. Так она мне сама навязалась.

Я присмотрелся к беглянке.

Белая кожа, русые галки бровей, безупречная талия...

Амур пронзил меня стрелой. Я буду не я, если не возьму ее в жены.

— Хали-гали! — вскрикнула дева, продолжая раскачиваться.

— Бесполезняк, — фыркнул Шарик. — Она в крутой нирване.

Бо-Бо глянул на пса:

— Оставайтесь на ночь у меня. К утру из транса она выйдет.

— Бо-Бо, я не могу, — всполохнулся Тарантино. — У меня съемки.

Я скосился на карлика:

— Вы отдаете Машу без всяких условий?

— Даже представить себе не можете, как она достала, — потупился Бо-Бо. — То курит кальян с гашишем, а то разъезжает по замку на мотоцикле «Харлей-Дэвидсон». Давит котов.

— Маэстро! — встрял в беседу джинн Ваня. — Зачем вам столько котов?

— Вы не догнали? Они безотказные наркодиллеры. Доставляют гашиш по гарлемским точкам. Людям в наше время доверять нельзя. Только котам… — скосился на Шарика: — Да, разве что, говорящим псам.

12.

Когда мы проснулись, Мария исчезла.

К рекламному плакату Элвиса Пресли была приколота записка: «Уезжаю в Саудовскую Аравию гаремной девушкой султана Ибн Бея. Не поминайте лихом, целую Маша».

— Почему именно к султану?! — всплеснул я руками.

— Я же вам говорил, — пискнул горбун. — За ней глаз да глаз.

— Ваня, — Шарик вздыбил загривок, — в путь?

Джинн поддернул мотню:

— Там, в Аравии, джиннов, как у Шарика блох. Конкуренция, блин. Боязно…

— Я дам вам пистолеты и бабки, — сощурился карлик. — Нельзя бросать целомудренную девушку на произвол судьбы.

Через пару минут, вооруженные до зубов, с мешком, туго набитым хрустящими баксами, мы сидели на дырявой рогожке, держа курс на восток.

13.

В Саудовской Аравии перекатывались зыбучие пески. Скелетообразные верблюды уныло жевали сухой саксаул.

Маруси же, увы, не было.

— Джинн, где Маша? — оторопел я.

— Потерпи, дражайший. До дворца султана рукой подать.

Шарик на этих словах словил гремучую змею, придушил ее и сожрал целиком.

Питаться одними змеями?

Нет, увольте!..

Тут я вспомнил, что Бо-Бо снабдил нас кругом краковской колбасы и мехом грузинского вина.

Вскоре мы услышали заунывные завывания муэдзина. Ослепительно блеснули золотые полумесяцы минаретов.

— Добрались! — тявкнул Шарик, дожевывая жилистый хвост змеи.

14.

Когда вошли во дворец, к нам тут же подскочили дядьки в шароварах, обнажили кривые сабли да как заорут:

— Смерть басурманам!

Джинн крутнулся на кирзаче, шахиды исчезли.

— А прием здесь не очень, — я брезгливо поморщился.

Загремели трубы, грянули какие-то цимбалы, и пред нашими светлыми очами предстал сам султан, со своею лизоблюдской, мать её так, свитой.

Челядь ехала на верблюдах, слонах и даже на пустынных горбатых оленях.

Смущенно кутаясь в черные одежды, прикрытый паранджей, гирляндой вился гарем.

— Машенька! Ау! — тихонько позвал я.

Гарем немотствовал.

Султан поднял указательный палец, унизанный ослепительными бриллиантами. Спешился с ослика.

— Кто есть такой? — на ломанном русском вопросил он.

В его произношении чувствовалась школа прославленного университета им. Патриса Лумумбы.

— Шайтаны? — подхватил вопросительный посыл первый визирь.

— Мы есть ваши друзья! — на ломанном русском гавкнул Шаруся.

— Кто есть говорящий пёсик? — обалдел султан. — Почему не аф-аф?!

— Аф-аф! — отчетливо, с московским великосветским прононсом, произнес Шарик.

— Ай-ай! — погрозил султан мизинцем, унизанным изумрудами. — Не есть хорошо пугать моих лизоблюдов и юных дев!

Я сделал шаг вперед:

— Лучезарный султан! По нашим данным в гареме находится гражданка РФ, Мария.

— Фамилия? — вскрикнул султан.

— Она дочь президента РФ, — носком кирзача ковырнул зыбучий песок джинн Ваня.

Вождь пустынников повернулся к огненно-рыжему человеку, восседавшему на длинноухом олене:

— Где, блин, Маша? Ты же, как-никак, первый визирь! За слова отвечаешь?

15.

Визирь прямо с оленя пал на колени. Обнял государевы ноги.

— Не вели казнить! В моем гареме она. В моем!

— Ну, в твоем, так в твоем… Чего убиваться?

— Да что толку?! Живет-то она, живет. Лепешки медовые трескает за обе щеки. А до себя не допускает. Эмансипе! Феминистка! Гаремных девчонок подначивает паранджу не носить. Аллаха на нее нет!

— Вот так девка! — подкрутил султан златой ус. — Может, мне ее в свой гарем экстрадировать?

— Возьми, возьми, батюшка-пустынник, — вскричал визирь. — Она ведь, стервь такая, еще моим оленям-верблюдам хвосты крутит. Нежные верблюды от смущения исходят поносом. Олени пока держатся.

— Зачем она мне? — смутился султан. — Так чья, говорите, она гражданка?

— ЭРЭФ! — рявкнул Шарик.

— Не знаю такой страны… — погрустнел султан. — Ну, да ладно… Повелеваю отдать вертихвостку сим просителям.

Кинулись младшие евнухи к гарему первого визиря, паранджи задирают, визг, горючие слезы, бабьи проклятия по матушке, а Машеньки нет.

— Где оная? — рассвирепел весь унизанный брюликами и жемчугами султан.

Тут из сераля главного визиря выступает тонкая девушка.

Глаза, как у серны, талия точенная, ножки… Ай, что говорить?!

Однако не Маша. Нет сросшихся бровей. И взгляд какой-то мутный, арабский.

Я даже задумался, мол, а ну ее к шайтану, эту баламутную Марию. Сколько часов на нее извел. Сойдусь-ка лучше браком с красоткой Востока. Хотя у нее глаза мутноваты.

Меж тем, та, что вышла, говорит:

— Машенька нонче вплела алые ленты в гриву самого быстроходного верблюда и ускакала в страну Ухоходов.

— В какую страну?! Ик-к!— обморочно икнул я.

— Ухоходов, — сурово скосился на меня первый визирь.— Там все ходят сплошь на ушах. Неужели не слышали? Козырное, но, увы, гиблое место.

— А из оной страны нет возврата… — сухо заметил султан. — Кто ушел туда, почитай, лучше бы и не родился.

— Мы добудем ее! — взбеленился Шаруся.

— Вольному воля…

Джинн почесал зад:

— Может на пару-тройку деньков здесь потусим? Отдышимся... Оклемаемся… Оазис все-таки...

— Конечно! — обрадовался султан. — Я вам вип-наложниц выпишу. Они мне, ой как, надоели. Или евнухов дам, если вы перпендикулярной ориентации.

— Мы лучше пойдем… — в поклоне ткнулся я в горячий песок лбом.

Пара гаремных девиц визгливо зарыдала, будто, уж отпевая наши окаянные души.

— За отчизну можно сложить и башку, — отчаянно прорычал Шаруся.

Мы с Ваней зорко глянули на отощавшее на сухопарых змеях существо, не зная, согласиться ли с ним или же обругать его за вопиющую глупость.

Пошли восвояси.

16.

Час топаем, два. Неизвестно куда.

Кругом зыбучий песок. Дежавю.

Но судьбе было угодно испытать нас на прочность.

Пришлось нам сразиться с полчищем песочных бурундуков.

Песочные бурундуки — это гномы, вроде хоббитов, только, не в пример хоббитам, злые, с клочкастыми рыжими бородами. Из наших, кстати, подвид хомо сапиенсов. Не грызуны семейства беличьих и т.д. и т.п.

— Гляди-ка, вот и ухоходы! — поначалу ошибся я.

— Не ухоходы, а песочные бурундуки, — помрачнел Ваня.

Шарик принялся рыть песок задней ногой.

— Пришло время подвигов!

Орда злобных бурундуков, восседая на боевых страусах, с гиканьем и воинственным визгом, приблизилась к нам вплотную.

Мы явственно стали ощущать щекочущую ноздри песчаную пыль из-под копыт страусов.

Показался коренной бурундук.

Глаза налиты черной кровью, губы изрыгали проклятья, а мохнатая, узловатая лапа натягивала тетиву лука с горящей стрелой.

— Сейчас они увидят, какой я герой! — Шарик и клацнул зубами.

— Боюсь, не увидят, — Ваня вертанулся на кирзаче, и вся бессчетная орда в одночасье исчезла.

— Где рать?! Я хочу биться?! — ерепенился пес.

— Ты, Шарик, по природе своей мещанин, — растолковал свой поступок Ваня. — Тебе — мозговую кость, да собачку Пальму под бок, вот и доволен. Нечего в герои соваться! Пропадешь ни за грош.

— Верни песочных бурундуков, — зарычал Шаруся, кинулся на кудесника.

Я еле разнял сладкую парочку.

— Подожди ты с подвигами, — успокаивал я своего четвероногого кореша. — Представится еще тысяча случаев.

Шепнул на ухо Ване:

— Уж и не знаю, как бы мы без тебя сладили.

— Пришлось позабыть о своей лени. Я ведь джинн исключительно национальный. Еще Николай Бердяев писал о «вечной бабе в русской душе».

— Ну, ты нам про Бердяева не заливай! — заворчал Шарик. — Сократ недоделанный…

17.

И тут я увидал ухохода.

Шел он, как и положено ему, на ушах.

От долгой ходьбы они у него затвердели и напоминали верблюжьи копытца.

Чумазая седая борода ухохода волочилась по земле, дыбилась, закрывая глаза хозяину.

Это, кстати, как близорукость у носорогов, ахиллесова пята аборигенов.

Кое-как разглядев нас, ухоход заверещал:

— Ногоходы! Хватай, ногоходов!

На нас налетела целая ватага ухоходов. И откуда они только взялись! Махонькие и здоровенные, горбатенькие и без горбов, пучеглазые и с вдавленными глазницами.

К вящему изумлению, мы увидали и Машеньку.

Но в каком виде?!

Наряженная в китайский спортивный костюм с лампасами, она шла на ушах (они стали у нее больше и на первый взгляд тверже), ничуть не стесняясь своего подлого положения, она собирала васильки да лютики. Тут случился небольшой земляной оазис.

— Вя-яжи, стервецов! — истерично завизжал самый пучеглазый ухоход.

— Ваня, — обратился я к джинну, — сотвори чудо. Не дай погибнуть от ушастой нечисти.

— Не могу, — смущенно развел джинн руками. — Сегодня я уже совершал геройство. Песочных бурундуков разогнал. Устал… Куражу нет. Аккумулятор души сдох. По нулям.

Я повернулся к Шарику:

— Настало время для подвигов, мой отчаянный пес. Вперед! Если надо — погибни. Память о тебе навсегда останется в наших сердцах.

Шарик панически заскулил, по-сыновьи прижался к моей ноге.

Проклятый кагал ушастых тварей накинулся на нас, зверски скрутил нейлоновой сетью.

18.

Мы оказались в узилище.

Рукомойник, телевизор ч/б, банные замурзанные халаты.

Даже собачий халатик, для Шарика.

Тут послышался писк.

Из норки в углу камеры вышла дружная стайка мышей.

А шествовали они, как легко догадаться, на ушах.

Впереди отмерял шаги папа-мышь, солидно болтая в воздухе задними лапками. Чуть позади, держалась мама-мышь, по повадкам — кокетка. А замыкали цепь — девочка-мышь и мальчик-мышонок.

— Пи-пи! — произнес папа-мышь. — Приветствую вас в обители скорби.

— Пи-пи-пи! — истошно заверещало семейство.

— Гав! — оторопел Шарик.

— Зачем на ушах? — вопросил я. — Вы же, младенцы в курсе, мыши?!

— Страна такая! — всхлипнула мать-мышь. — Родину не выбирают… К тому же, дети наши привыкли. Им даже нравится.

— Любо! Любо!.. — запищали братишка с сестренкой.

— Что слышно в городе? Как народ? — в проброс спросил джинн.

— О! — воскликнул отец-мышь. — Потрясные новости!

— Завтра, — подхватила мама-мышь, — король ухоходов берет в жены дочь президента РФ.

— Этому не бывать! — я так стукнул себя кулаком по коленке, что на миг потерял дар речи. Чудом вернул его: — Как вызволить из цепких лап ухоходов глупую президентскую дщерь?

19.

— Так становитесь на уши, — порекомендовала матушка.

— Позвольте, — искренне возмутился я. — Мне 28 лет! Я служил Отчизне на боевом корабле «Москва». И теперь, как какой-то подонок, буду ходить на ушах? Что за фантазия! Дичь!

Мыши выстроились в рядок и, скоро перебирая ушками, улепетнули в норку.

— Я думаю, — вклинился джинн, — в словах грызунов есть суровый резон.

— Давай, Леша, хотя бы попробуем, — поддержал джинна Шарик.

Что говорить, с непривычки ходить на ушах было весьма неудобно. Да и, как ни крути, зазорно.

Час-другой упорной тренировки, и вот мы уже ловко пересекали тюремное пространство… По диагонали. И по периметру.

Кстати, на досуге попробуйте. Рекомендую! Занятие стимулирующее (прочитал в медицинском журнале) половую потенцию. У мужчин, у женщин.

В каталажке, вот незадача, начался обход.

Впереди всех гребла старенькая монашка, ловко перебирающая ушами.

Возле каждой камеры она останавливалась и спрашивала:

— Виновны?

— Виновны, матушка! — дружно горланили заключенные, монашка семенила далее.

Остановилась возле нас:

— Виновны, злодеюки?

— Не виновны! — рявкнули мы с джинном, а Шарик заворчал от возмущения.

— Освободить! — веселым голоском вскричала монашка.

Клацнули тюремные запоры.

Гулкое эхо загуляло под сводчатым потолком.

Мы очутились на воле.

Можно по-разному относиться к ухоходам, но нельзя не подивиться отменной простоте их юриспруденции.

20.

Чтобы нас не вычислили, шли, само собой, на ушах. Приноровились. Не так уж трудно. Даже приятно.

Город гудел от предстоящего торжества.

Меж столбов развешены живые гирлянды цветов. Тротуары посыпаны лепестками роз, мяты и лотоса. На ушах по лепесткам ходить одно удовольствие, мягко и нежно.

Повсюду выставлены портреты мордастого ухохода в золотых одеждах и нашей русской непутевой дурищи, ногами кверху.

— Леша, — повернулся ко мне джинн, — раз девке так неймется, пусть и выскакивает за этого ушастика. Достала своим выпендрежем.

Ввязался Шарик:

— Надо только узнать, согласна ли она под венец. Вдруг в эту авантюру ее насильно втравливают.

Слова Шарика показались нам справедливыми.

И вот грянули тысячи медных труб. Какие-то цимбалы. Даже арабские бубенцы.

Малиновым перезвоном зашлись многотонные колокола.

Появились брачующиеся.

Король казался довольным. На лице же Машеньки застыл смертный ужас.

Толпы ухоходов заполонили храм. Образа в коем висели вниз головами. Точно так же, огнем к низу, горели и свечи.

— Согласен ли ты взять в жены девицу Марию? — пророкотал дьякон.

— Согласен! — приятным баском откликнулся король.

— Согласна ли ты, девица Мария, выйти замуж за Его Величество короля Ухоходов, страны Обетованной и Единственно Правильной?

— Не согласна! — выкрикнула Машенька и акробатическим прыжком перевернулась на ноги.

Ой, какой же тут поднялся переполох!

— Чужая! — массово возроптал народ. — Ногоходка… Ублюдок… Выродок…

Монарх с нескрываемым упреком скосился на Машу.

— Встань правильно, деточка! — по-отечески попросил. — Встань на свои чудесные ушки. Не позорь себя.

— Ни за что…

Я вздрогнул.

Вот он наш русский характер!

— Последний раз прошу, — посуровел король. — Не томи душу. Ведь помазанник божий просит. Не шваль какая-нибудь.

— Не о чем тут говорить, — бросила Машенька и, цокая каблучками, чуть покручивая ягодицами, отправилась к выходу.

— Инородка… Бестия… На дыбу ее! — возроптал честной люд.

— В бочку и в море! — визгливо выкрикнул какой-то ушастый юродивый.

— Верно! — загудели ухоходы.

И вот нашу волевую Машеньку, посадили в дубовую бочку, заколотили крышку, засмолили, да и швырнули в море-океан.

— Пропадет, девка… — горестно взвыл Шарик.

— Джинн, сделай же что-нибудь! — схватил я Ваню за плечи.

Джинн перевернулся на ноги, крутнулся на левом кирзаче, и в единый миг мы оказались на берегу тропического острова, к коему и причалила бочка с Марией.

Я мускулистой ногой высадил крышку, выпустил туристку.

Маруся грациозно вышла из дубовой емкости, глянула на нас, и расхохоталась.

— Какие же вы прикольные! — вскрикнула она.

— Вы бы поблагодарили за освобождение… — оскорблено брехнул Шарик.

— Мария, — посуровел я, — не хочу откладывать дело в долгий ящик. Хочу сразу взять быка за рога.

— Какого быка? Какие рога? Вы о чем? Быка не вижу.

— Будь моею!

— Вы в своем ли уме? Вы, собственно, кто?

— Леша Остриков! — представился я. — Спасший тебя, посредством друзей, от ухоходной нечисти.

Глава 3

21.

Ваня крутнулся…

И тотчас мы оказались на Красной площади, напротив усыпальницы В.И. Ленина, и на нас, с ордой мускулистых телохранителей, прет сам президент.

— Доченька! Милая! — кинулся к Марии ближайший титулованный родственник. — Вот ты где…

— Привет, папан! — хмыкнула Маша. — Как дела на Руси? Бережешь Отчизну?

— Как зеницу ока.

Телохранители стальными плечами оттеснили нас. А какой-то здоровый дядя в черных очках и с фиолетовым чирьем на лбу приставил мне дуло пистолета под лопатку.

— Не трогайте их! — приказала Машенька. — Это мои спасители.

Президент РФ кинулся к нам. Обнял джинна, облобызал меня в лоб и даже потрепал мозолистое (страна ухоходов!) ухо Шарика.

— Россияне! Дамы и господа! Медам и мсье! — патетически обратился он. — Хотите, чистоганом отвалю обещанный лимон. Или до конца ваших дней гарантировать полный пансион. Квартиру хорошую дам… Да, что квартиру?! Три квартиры! Квартирищи! А миленькая собачонка пусть живет в одной из в них приватно. С московской, заметьте, пропиской.

— Мне бы только дочку вашу. Машеньку! — насупился я.

— Ой, этого не проси! — испугался президент. — Её обещал сыну президента США. Иначе программа глобального разоружения пойдет наперекосяк. Да что там наперекосяк, полетит к чёрту.

— Отказываюсь от всего… — гордо заявил я. — Жилплощадью обеспечен. Да и к деньгам не привязан. Нет зацепки.

— Хозяин — барин. Тогда не держу. Прошу немедля покинуть Красную площадь.

Мы ошалело повернулись и пошли прочь.

— Леха, не переживай! — крикнула Машенька. — Чуток поживу с сыном президента США — сбегу к тебе. Типа Настасьи Филипповны Достоевского.

Секьюрити зашипели гусаками.

Вертикаль смущенно ковырнула носком ботинка подвернувшийся окурок.

— Финита ля комедиа! — констатировал Шарик. — Зря ты, Леха, от лимона отказался.

— Глупо! — сплюнул джинн. — Ладно, проехали. Хозяин — барин. Человек имеет право на глупость. Даже махровую.

22.

Ваня закурил «Беломор», пыхнул едким дымком:

— Может, Лешик, у тебя какие мечты есть? Бутерброд с краковской колбаской? Агавы, например? Младые девы?

— Дщерь президентскую жаждет, вот он чего! — брякнул Шарик и зарычал на элегантно фланирующую по забору кошку. — Единственная у него зацепка.

Я немотствовал.

— Расклад ясен, — кудесник поскреб под телогрейкой пивное брюшко. — Чего, спрашивается, сопли жевать?

— А никто не жует! — вспылил я.

— Она собирается за сынка президента США, — продолжал рассуждать джинн. — Так? Разве мы не можем переплюнуть заокеанского отпрыска?

— Как переплюнуть?! — Шарик слегка цапнул джинна за щиколотку.

Ваня схватился за ногу:

— Уймись, зараза! А то в помоечного кота превращу!

— Прости, погорячился… — склонил пес повинную голову.

— Есть несколько вариантов, — Иван вприщурку глянул на нас. — Вариант «А». Стать олигархом. Вариант «В». Стать самим президентом РФ. Вариант «С». Соединить оба варианта в одном флаконе.

— Какой из меня президент? — испугался я. — Я еще не прочитал всего Достоевского. Застрял на Донцовой и Барто.

— Тогда будь олигархом, — зарычал Шарик.

— А вот это, пожалуй, можно попробовать.

— Попытка не пытка! — джинн усмехнулся.

23.

И крутнулся.

Очухались мы на яхте. Под, мамой клянусь, алыми парусами.

— Что, я уже олигарх? — спросил подельников.

— Леха, не гони лошадей! — ухмыльнулся джинн. — Пока мы только на яхте Романа Аграновича.

— Это зачем? — брехнул пес.

— Прежде, чем самому стать олигархом, надо приглядеться к самому козырному. О нем все СМИ трубят иерихонской трубой.

— Пожрать бы чего… — вставил ремарку Шарик и яростно принюхался. Шерсть на его загривке встала дыбом. — Чужой! Чую, чужой!

К нам на палубу, держась за медные поручни, молодо взбежал какой-то плотный мужчина. Как поточнее описать его? Семитский профиль. Карие трагические глаза. Губы сложены в суровую нитку. Лысина. Седой венчик остатка волос.

— Кто такие? — строго глянул. — Как проникли?

Я укоризненно поднял на джинна левую бровь.

Тот вертанулся.

Лицо олигарха вмиг просияло.

— Я уж заждался...— протянул мне широкую ладонь. — Давайте знакомиться. Вы?

— Леша Остриков, — по-военному щелкнул я каблуками штиблет.

— Иван Магов, — чародей изворотливо придумал себе фамилию.

— Шарик! Гав! — не удержался от лая песик.

— Говорящий? Чего не бывает… А я — Роман Агранович.

Мы дрогнули.

Рыжий образ владельца бразильской футбольной команды мы знали назубок.

Зачем этот дядя назвался чужим именем?

Самозванец? Шутник? Крейзанутый?

— Вы обескуражены? — горько усмехнулся лже-Агранович. — Пройдемте в кают-компанию. Я все объясню.

24.

Представьте себе, полумрак, иллюминаторы задраены намертво, лишь сноп витых свечей полыхает подле огромного… иконостаса.

Да, да! Фронтальная стена кают-компании сплошь из икон. Приглядевшись, кого только не увидел? И Спаситель, и Николай Угодник, и святитель Пантелеймон… Божья Матерь, конечно... Как без Мамы?

Из динамиков раздавалось монашеское пение. Пахло ладаном, смолистой хвоей. Накатила зевота.

На подступах к иконостасу лже-Агранович широко перекрестился, рухнул на колени, гулко ударился лысой башкой о пол.

Эхо гулко прогулялось под сводами кают-компании.

Тут дверь алтаря отворилась. Из нее в канареечном хитоне вышел священник. Лицо круглое, злые глазки сощурены.

Он повернулся к нам задом. На спине был выткан огромный серебряный крест. Как во времена мушкетеров у гвардейцев кардинала.

Батюшка невнятно прочитал молитву, покачивая головой.

Потом повернулся к нам и смачным басом произнес:

— Отпускаю грехи вам, дети мои!

— Гав! — голосисто залаял Шарик. — Спасибо!

Лже-Агранович погрозил псу длинным пальцем, унизанным несказанными брюликами, подошел к священнику. Поцеловал золотой крест, затем руку батюшки. Взял со стола, убранного камчатым бархатом, маленький кусочек хлеба с фаянсового блюда. С аппетитом сжевал.

— Ну вот, теперь можно и поговорить, — повернулся к нам. — К ручке иерея не подойдете? Атеисты? Буддисты? Поклонники небесного Дао? Впрочем, как вам угодно…

25.

Мы сели за резной, с православными виньетками, стол. Скорее всего, он был исполнен из мореного дуба. Или из мореного ясеня. Я не спец!

— Чем же вас потчевать, гости дорогие? — спросил судовладелец.

— Что себе, то и нам, — рявкнул пес.

— Отлично!

Хозяин хлопнул в ладони.

Боковая дверь, вся в сквозных крестах, отворилась. Из нее вышмыгнул монах-карлик.

— Все как всегда, Гришутка! — приказал Агранович.

— И собачке? — изумился монах.

— Кыш!

Гном удалился.

Недоброе предчувствие сжало мне сердце.

— И где же сам миллиардер? — не мог ни спросить я.

— Он перед вами…

— Вы — не он! Тот сухой, рыжий. Его каждый пёс знает.

Шарик угрюмо заворчал.

— На свободе гуляет подставное лицо, — усмехнулся яхтсмен.

— Зачем? — выдохнули мы с джинном.

— А затем, — пояснил хозяин, — что устал я всюду шляться с телохранителями. Даже в сортир за мной. Я ж деликатный… Прилюдно справлять потребности несподручно.

— Почему же вы не сделали себе клона? Двойника?

— А смысл? Стоит пару недель не появляться на обложках глянца, как тебя забыли. Пусть теперь обсуждают подставу. Какой он огненно-рыжий… Как трахает Глашу Жучкову… Как покупает очередную яхту…

— Ловко! — джинн тихо присвистнул.

— Пожалуйста, не свистите, — попросил Агранович. — Мы же в храме. Пусть и мобильном. Под алыми парусами.

— Первый раз вижу такую богомольную яхту, — опять не удержался я.

— Мне бы заморить червячка, — прокашлялся Шарик.

— Обожаю говорящих собак! Сам хочу такую завести, — приложил руку к груди Агранович. — Ага, вот и наш пир горой!

26.

Монах-дюймовочка притаранил поднос. На нем высилась гора поджаренных золотистых сухариков.

Второй монах, саженого роста, весь в черном, внес глиняный кувшин и пузатые бокалы.

— Оттрапезничаем всласть! — потер ладони матерый олигарх.

Мы замерли. Если это была шутка, то низкого пошиба. После всех передряг мы жутко оголодали. Мамонта б слопали. На худой конец, курицу, модификации русский бройлер.

Я потянулся к кувшину. Может, там что-то стоящее? Вишневый сок? Или церковный «Кагор»?

Глотнул.

— Простая вода?! — ошеломленно воскликнул я.

— Неправда! — возразил Агранович. — Это не простая вода, а с хлоркой. Антисептик. Излечивает ревматизм. Даже застарелый триппер. Не говоря о запоре.

Ванек нервно закурил «Беломор», хрипло прокашлялся.

— О, я попросил бы вас здесь не шмалить! — миллиардер взял Ваню за локоть. — На моей яхте «Надежда» тотально отсутствует грех. Здесь никто не курит, не пьет, ни прелюбодействует…

Монахи с упреком скосились на кудесника.

Ваня затушил цигарку о каблук.

— А для собачки мясо найдется? — упадочным голосом спросил я. — Пусть даже кошерное?

— Увы, мне, увы! — Агранович опустил лысую голову.

27.

Как только мы закончили сиротскую трапезу, Агранович упал на колени и пополз к алтарю.

Из динамиков тут же раздалось заунывное, наводящее жуткую тоску, пение. Опять девичьи голоса. Хотя женщин на яхте категорически не было.

— Теперь будет молиться шесть кряду часов, — уведомил нас монах-дюймовочка.

— Шесть?! — Шарик запрял ушами

— Ни минутой меньше! Грехов страсть как много.

Джинн иронически подмигнул мне:

— Сподручно тебе стать олигархом?

— Как-то не очень…

— Богатство без лихоимства встречается редко. Может, хочешь веселья? Фиесту?

— Жратвы от брюха? Сексапильных женщин? — пытливо сощурился я.

— Мозговую косточку! — тявкнул пес.

— Уверен, лучше всего тебе стать рок-звездой.

— Типа, Элвиса Пресли?

— Почему бы и нет?

— Разве против?

— Господа, уточните, рок-звездам выдают мозговые косточки? — зарычал Шарик. — У меня, сучка, так тянет брюхо.

— Будет тебе косточка! — Ванек крутнулся.

Церковное пение ускорилось, будто на промотке. Отчетливо прозвучали лихие опереточные нотки. Что-то из «Цыганского барона». Или из «Сильвы». Мы закружились столбом, всосались через задраенный иллюминатор.

28.

Я очутился в глубоком кожаном кресле гримерной. Сидел перед исполинским зеркалом. Джинн выдергивал из моих ноздрей волоски.

— Ай, больно! — истово орал я.

— Терпи… — охладил меня Ваня. — В Кремлевском дворце нельзя облажаться. Певцов с мохнатыми ноздрями здесь не приветствуют.

— Мы в Кремле?

— Ага. Ты, повторяю, суперзвезда!

Сердце мое заныло:

— Меня Мария полюбит?

— Вне всякого сомнения… — джинн мастерски сплюнул через расщелину передних зубов. — У девок от рок-звезд крышу вмиг сносит.

— А передок слабеет, — рявкнул пес.

— Петь-то мне что?

— Вот текст! — Шарик в зубах подал мне роскошную золоченую папку.

Раскрыл. Читаю:

Милая Роза!

Я с мороза.

Кипит моя кровь.

Это любо-о-овь!

Судорога перехватила горло:

— Бред сивой кобылы в лунную ночь?

— Не спорю… — кудесник яростно зашмалил. — Шлягер!

— А музыка?

— Будь спок, — Ваня с наслаждением выдул терпкий дымок. — Нешуточный триумф гарантирую.

29.

Софиты ослепили. Тысячеголовая гидра публики поначалу вызвала панический ужас. Я словно проваливался в бездонную пустоту.

Ударили первые трубные аккорды, я подскочил молодым козлом и на диво поставленным баритональным басом заорал:

Милая Роза!

Я с мороза.

Оргазменный гул восторга прокатился по Кремлевскому залу.

Я раздухарился. Плясал как Киркоров. Томно стонал подобно Элвису Пресли. А сексапилен будто Анжелина Джоли, только мужского пола.

Дьявольский аплодисмент потряс зал.

Кого тут только не видели? И Диму Баклана, и Берию, и Маню Пугач!

В партере мелькнуло лицо принцессы Маруси.

— Любовь моя! — крикнул я и метнул ей алую (всю в росе!) розу.

Ваня умоляющими знаками заманивал меня за кулисы.

— Немедленно зови ее в «Метрополь»!

— Пошамать желаю… — предсмертно хрипел Шарик.

Я кинулся в портер, да след Марии простыл.

Увидел лишь спины орангутангов-секьюрити.

— И чего? — обратился я к Ване.

Цокнув языком, джинн завертелся.

30.

Столы «Метрополя» ломились от яств. Поросята с пучком сельдерея в ухмыляющейся пасти. Фаршированные сиги какие-то. Истекающие соком перламутровые ломтики осетрины. Дерзкий отряд тонкогорлых вин.

— Где Роза, тьфу, Маша?! — гневно спросил я.

— Пудрит носик, — Ваня успокоительно похлопал меня по плечу.

— То есть?

— Увидишь…

— Осетрина с душком! — по-барски заворчал под столом Шарик. — Второй, сучка, свежести. Как у Булгакова.

В окружении охранников показалась Мария. Шальная улыбка гуляла на ее дивном лице. Правда, васильковые глаза, кажется, слегка остекленели.

Я кинулся к ней.

Охранники ощупали рифленые рукоятки потайных пистолетов.

Маша, кивнув мне, опустилась за наш стол.

— Поросятинки? Осетринки? — эдаким джентльменом взвился джинн.

— Портвейн! — вскрикнула Маша. — А еще лучше — водки. У вас есть водяра?

— Только «Бургундское». Высших сортов, — панически взвыл под столом Шаруся.

— Какая жалость… — Машенька скорчила мордочку. — После кокса всегда хорошо идет ледяная водка. Пусть даже палёная.

— Машенька! Что с тобой? — губы мои затряслись.

— Алкашка она! — тявкнул из-под стола Шарик. — И торчок.

Маруся рывком опустошила бокал «Бургундского».

— Вот теперь можно что-нибудь поклевать, — тыкнула вилкой в салат. — «Оливье», что ли? Какая прелесть!

С тревогой наблюдал я за Марией. В мозг как будто вонзилась стальная игла.

Девушка глянула на меня. Чуток протрезвела.

— Ой, Леха, сегодня на сцене ты был просто король! Крышу снесло… Близко к оргазму. Хотя сама песня — шняга.

Глава 4

31.

— Нюхнула кокс? — я поморщился.

Маша схватила пузырь «Мадеры», хватила из горла:

— Меня уж и в Кащенко клали. К знахаркам возили. Результат — ноль!

— Разве тебе чего-то не хватает? — пронзительно посмотрел на нее Ваня.

— Жратвы в Кремле, к бабке не ходи, валом! — прошептал Шарик.

— Разве дело в жратве? Душа просит бездны. Сладостной нирваны.

Опустошив бутылку, Маша вздрогнула, зазывно подмигнула:

— Лешик, желаешь удалиться со мной? Я готова!

— К чему?

— К секс-ристалищу.

И тут же упала чудным ликом в салат «Оливье».

Охранники бросились к Марусе, схватили под белы рученьки, повели на воздух.

— Ужасно жаль! — гавкнул Шаруся. — Я хотел произнести отменный витиеватый тост.

— Какой? — приподнял я бровь.

— За прекрасных дам.

— Экий губошлеп! — ругнулся кудесник. — Что делать будем?

Я сжал кулаки:

— Теперь понятно, почему она оказалась в стране Ухоходов. У нее весь мир на ушах.

— Надо девку спасать! — взвыл Шарик.

32.

Ваня поведал нам историю, как в стародавние времена, когда он был еще не русским джинном, а персидским, спас молодую шахиню, по имени Шахрияр.

— От кого спас-то?

— Не от кого, а от чего… От порока!

— Как? — зарычал Шарик.

— Не гони, окаянный! — сплюнул Ваня. — Говорю вам, надо добыть спецсредство. Называется — цуцарача.

— Где добыть-то? — возопил я.

— В том-то и дело, что где?.. — сокрушенно развел руками Ваня. — Стар я уже… Двести двадцать пятая реинкарнация. Чай, не мальчик?

— Ну, и название! — прошептал пес. — Цуца… Цацу… Рача… Мача… Я на дачу ехал, плача. Возвращаюсь, хохоча.

— Обыкновенное слово. Не глупее, чем Шарик, — отбрил джинн. — Вы спросите, из чего она? Вытяжка из инжира. Плюс еще эликсир. Эксклюзивный.

— Так где же оная? — я впился в бараний бок, мясной сок тек по щеке.

Ваня принялся загибать волосатые пальцы:

— Ухоходия отпадает… Есть еще государство спиногрызов. Захребетников. Нагрудников. Пяточников. Ягодичников. Бедровиков. Держава Носонюхия, сограждане, понятно, нюхачи. Да мало ли еще заповедных сторон?

— Обрящем цуцарачу! — тявкнул Шарик. — Как пить дать, обрящем.

— Дайте доесть оливье… — хищно нагнулся над тарелкой джинн.

33.

Я предвкушал, что окажемся где-нибудь в экзотических Носонюхии или Спиногрызии… Ан обмишурился.

Мы очутились среди высоких и унылых зданий. Мимо нас шествовали скорбные серые люди. Где-то предсмертно выла собака. Шарик ей подвыл, да, глянув на нас, тут же осекся.

— Ваня, куда нас занесло? — резко спросил я.

— Страна Стратегия, — Ваня ловко закурил беломорину, пыхнул ядовитым дымком.

— Цуцарача здесь? — рыкнул пес.

— Знаю одно, эти люди уж сорок лет ищут стратегию увеличения добра и уменьшения зла.

— Нашли? — я подобрался.

Джинн сплюнул янтарной от никотина слюной:

— Иногда им кажется, что нашли. Иной раз — нет.

— К кому сейчас?

— Ага, на ловца и зверь бежит! — Ваня затушил папироску о сбитый каблук.

И верно...

Раздался трубный глас. Мы увидели диковинное шествие на слонах, верблюдах, ишаках. Никакой праздничной раскраски скотов и людей. Серые люди на серых слонах, серых ишаках и серых верблюдах. Лишь один коротышка на огромном слоне с алой боевой раскраской.

— Кто это? — толкнул я Ваню.

— Верховный правитель, о, господин! — с персидской ужимкой ответил кудесник. — Со своей свитой.

— К чему этот выезд?

— Сейчас он задаст своим подданным вопрос: нашли ли они стратегию увеличения добра и уменьшения зла.

— Если не нашли?

— Увидишь…

— Где сам-то народ?

— Разуй глаза.

34.

Из серых улиц на нас надвигались орды серых скучных людей. Все в одинаковых серых костюмах. Мужчин от фемин не отличить. На всех лицах написана тошная скука и гибельная тоска.

Горны зычно протрубили еще раз.

С расписного слона по веревочной лестнице спустился коротышка.

— Верховный правитель, — локтем ткнул меня джинн. — Паша ХХ.

О том, что этот человек обличен высшей властью можно было судить только по бриллиантовой кокарде на каске шахтера.

Лакеи живо разостлали серую ковровую дорожку до трибуны, собирающейся вроде конструктора «Лего».

— Уважаемые сограждане Стратегии! Кхе-кхе… — пискляво откашлялся коротышка. — Начинаем наше еженедельное вече. Я вам задам всего лишь один вопрос. Вы мне задавайте любые.

— У вас есть цуцарача! — отменно поставленным фальцетом тявкнул Шарик.

Правитель поморщился.

— Вижу этот вопрос задает гость из дальней стороны. Я, так и быть, отвечу на него… Однако сначала задам и свой.

Я оглянулся на окружающую нас молчаливую массу. Оживление на лицах не появилось. Скорее наоборот. Ни один лицевой мускул ни дрогнул. Некоторые спали с открытыми глазами. Казалось, это био-манекены. Причем дизайнерской фирмы с крайне скромным бюджетом.

Горны истерично протрубили опять.

— Итак, мой вопрос, — сурово зыркнул из-под лохматых бровей Верховный правитель. — Придумал ли кто универсальную стратегию увеличения добра и уменьшения зла?

Гробовое молчание.

— Если не ответят, — шепнул мне джинн, — Паша ХХ прикажет казнить дюжину подданных. Причем «счастливчиков» выберет по методу случайных чисел на карманном компе.

— Святые угодники… — зарычал Шаруся. — Какие все-таки хомо сапиенсы мерзкие.

35.

— Ну?! — карлик заиграл желваками.

Безликая толпа угрюмо молчала.

Коротышка дал энергичную отмашку и горны вновь протрубили.

— В последний раз спрашиваю!

Толпа не издавала ни звука.

— Сейчас начнется лютое душегубство… — помрачнел джинн.

— Я придумал стратегию! — гавкнул Шарик.

— Неужели? — изумился вип-коротышка. — Говори, чужеземец.

— Надо делать добро, — сокровенно взвыл пес. — И остерегаться зла.

— Ответ неправильный, — коварно усмехнулся карлик. — Хотя, должен вам заметить, четвероногий друг был, как никто, близок к решению стратагемы.

— Зачем доказывать, что черное — это черное? Круглое — это круглое? — от раздражения у меня заколотило в груди.

— Спокойно, мой господин! — одернул меня джинн. — Страна Стратегия существует уже тысячу лет. Похоже, ответ тут никому и не нужен.

— Больше нет вопросов? — зло взглянул на меня Паша ХХ.

Народ сжал губы.

— О цуцараче… — напомнил Шарик.

— Это потом. Загон! — кратко приказал спешившимся вертухаям верховный карлик. — Живо…

36.

Тут же, как по мановению колдовской палочки, были установлены трехметровые стены из какого-то нового композитного материала. С острыми шипами по верхнему краю. Тюремные стены. С одной лишь узенькой дверью.

Карлик достал из атласных штанов карманный комп, яро застучал по клаве.

Через миг чело его просветлело.

— Будьте добры, пройдите в загон граждане 12845, 765848, 5748… — он назвал дюжину номеров.

Названные сограждане покорно приказ исполнили.

— Мама дорогая… — прошептал джинн.

В загон на слоне с алой раскраской въехал сам Паша ХХ.

Исполинская животина стала методично давить стратигемцев. Увертывающихся бедолаг ловила хоботом, размазывала о стены.

Поражало то, что обреченные не издавали ни единого звука. А безликая толпа, стоящая вокруг Лобного места, не выказывала никаких чувств и не пыталась прийти бедолагам на помощь.

Шарик в смятении скулил. По моему хребту катился ледяной пот. Джинн мрачно плевал себе под кирзачи.

— Может, пора убираться? — спросил я.

— А как же цуцарача?

— Да ну ее на фиг! Жутко!

— Ты, что, Леха?! Маша же гибнет…

Через десять минут в загоне все было закончено. Бурые потоки крови лужами расползались из-под стен.

— Надеюсь, это шоу придаст вам нужный импульс, — карлик выкрикнул петушиным голосом. Повернулся к нам: — А теперь, чужеземцы, задавайте вопрос.

37.

— Есть ли у вас цуцарача? — Шарик злобно, с оттенком обреченности, зарычал.

— А что это такое? — ошалел Паша.

— Напрягите куриные мозги! — с внезапной грубостью выкрикнул я.

— Раздавить вас, что ли? — задумался карлик.

— Раздавить! Раздавить… — эхом пронеслось по рядам сограждан Стратегии. Серые их лица были, как серые стены давильного загона.

— Джинн, нам пора валить! — схватил я Ваню за рукав телогрейки.

— Впрочем, у меня сегодня расчудесное настроение, — Паша ХХ поправил серый тюрбан на голове. — Дерзость вашу прощаю. А всем, пока еще живым, напоминаю, следующий сбор на Дворцовой площади ровно через неделю. Думайте, напряженно размышляйте, как увеличить количество добра и уменьшить зла.

— Подальше отсюда! — дернул я Ваню за рукав.

— Слушаю и повинуюсь.

38.

Обрел я себя в прибрежном кафе какого-то города. На плетеном столе дымились чашки с ароматным кофе. Горделиво стояло хрустальное блюдо с пирожными «безе». Под столешницей Шарик обгладывал мосластую кость.

— Ваня, где мы? — обвел я глазами бухту с пестрыми яхтами.

— О, это чудное место! — джинн впился в пирожное.

— И все-таки?

— Хорошо ведь, да? — кудесник юродствовал.

Я огляделся-принюхался.

Над лазурной водой гортанно орали острокрылые чайки.

Пахло йодом и немного пряным птичьим помётом.

Глотнул кофе. Обжегся. Спешно заел «безе».

— Сеута, — смилостивился кудесник. Ковырнул пожелтевшим ногтем в зубах. — Испанское Марокко. Когда-то здесь я крутил роман с обаятельной ведьмой.

— Рассказывай! — Шарик вскочил на плетеное кресло.

Иван поправил барашковый треух:

— Вы бы видели мою Бругильду! Все рядовые мегеры — отстой и шушера.

— Подробности? — оживился я.

— Ноги от ушей. До ушей, блин, улыбка.

Кофе сказочно взбодрило меня. От калорийного пирожного по телу разлилась животворная благость.

— Давай решим, — сощурился джинн, — так ли нужна нам пресловутая цуцарача?

— Ты можешь кирзачом вытащить Машу из сетей порока?

— Увы… Может, подыщем другую? Баб до чёрта. На земле хомо сапиансов миллиарды.

— А если я влюбился?

39.

Ваня вскинул косматые брови:

— Ты серьезно?

— Прикипел как-то. Будто Амур пронзил любовной стрелой в Ухоходии. Когда она ногами кверху.

— Тогда будем шукать.

— Угости папироской.

— «Беломор» не рекомендую. Слишком ядреные.

— Хочу!

Ваня протянул мне помятую пачку.

Я закурил. От дыма прояснило мозги, ан заломило грудину. Закашлялся. Цвикнул через расщелину зубов:

— Забирает, сволочь!

— А то! Так куда теперь, Лёх?

— В страну тотальной свободы, может быть?

— Алексей, — заскулил Шарик, — может, тебе кобелем стать. Сука на каждом углу.

— Предложение не так уж и глупо, — пыхнул папиросой джинн.

— Хватит болтать! — заиграл я желваками. — В страну тотальной свободы.

— Эх, не дал ты мне понастальгировать по Бругильде. Где моя грудастенькая?— джинн встал, крутнулся.

Бухта с яхтами вспыхнула, сгинула без следа.

40.

То, что я следом увидел, привело в ужас. Дымились пожарища. По свалкам, разбросанным там и сям, бродили бомжи. Кое-кто из них на железных прутьях жарил сосиски. Огонь пожирал пласты картонных упаковок. Маргиналы из горла сосали водяру «Черная Смерть», запивая пивом, горланили похабные песни.

Мимо нас пронесся ржавый автомобиль с черным флагом. На оном изображен Веселый Роджер. Проскакала плешивая собака на трех ногах.

— Где, чёрт подери, мы находимся? — схватил я Ваню за локоть.

— В стране, мать ее, тотальной свободы.

— Как называется?

— Название несколько диковатое. «Радость моя». Это я не к тебе обращаюсь. Имя такое.

Рыжая крыса вышмыгнула из свалки, перепрыгнула через хвост Шарика.

— Адский сатана! — пес выругался.

— Вот-вот, — Ваня сбил набок барашковым треухом. — Бесы в этом краю творят всё что угодно.

— Ладно, джинн, веди нас к главному, — я нахмурился. — Наша цель — цуцарача. Тотальная свобода и разгул крыс, видимо, ее лишь побочный продукт.

Мы брели по широким улицам. Под ногами хрустели пластиковые шприцы. Дребезжали пустые банки из-под крепкого пива.

— Откуда шприцы? — спросил я. — Ограблена больница?

— Ага! — захохотал Ваня. — Шприцы для ширянья. Недаром же страна называется Радость Моя.

Вдруг я наступил на что-то мягкое. Вздрогнул. Прямо на тротуаре, заваленная мелким сором, лежала дама с синюшным лицом. В руке она, как великую драгоценность, держала бутылку «Балтика-9».

Наклонился над ней.

— Только без рук! — взвизгнула женщина.

Тут я увидев нечто невообразимое.

Здоровенный татуированный парень засаживал девицу, раком стоящую у бетонной стены.

— Экий разврат! — рявкнул Шарик.

Девица повернулась, увидела четвероногого друга.

— Ой! Хочу собачку!

— Где же главный? — ошалело прошептал я.

— Видишь, наискосок? — Ваня указал на круглое здание с пятнистыми колоннами.

— Кто всем правит?

— Королева Мадонна, — джинн подобрался. — До коронации звалась Мариной Жуленко.

Глава 5

41.

Мы поднимались по изрядно загаженной лестнице. В проемах стояли вазоны с засохшими цветами, будто с могилы. Под лепным потолком, сплошь в пыльных амурах, головой вниз свисали летучие мыши. Остро разило мочой, гнильем.

На третьем этаже заблеванная дверь резко отворилась. Явилась худенькая женщина с истерзанным лицом. На плечах янтарная накидка. За барышней шествовали два рослых ублюдка с бутылками шнапса.

— Зачем пожаловали? — вопросила дева.

— А ты, собственно, кто? — зарычал Шарик.

— Я королева царства Радость Моя, Мадонна. Хотите водочки, господа? Чай, промерзли?

— Или ширнуться? — перекатил желваки охранник.

— В завязке! — яро брехнул Шарик.

Мадонна достала из накидки шприц. Надломила ампулу. Со сладострастным предвкушением набрала жидкость. Ввела иглу в локтевую вену.

— Ну, вот теперь хорошо, — провела рукой по коротким рыжим волосам. — Так что вы хотите?

— Цуцарача! — подмигнул джинн.

— Средство тотального избавления от страстей, — пояснил я.

— А зачем избавляться? — оторопела Мадонна. — Только страсти и делают нашу жизнь мало-мальски сносной.

— Невеста хозяина, Мария, к шаману не ходи, пропадает, — заскулил пес.

— Тогда другое дело… — Мадонна повернулась к секьюрити. — У нас есть цуцарача?

— Сколько угодно! — верзила с трехбуквенной татуировкой на лбу, сунул руку в карман. Протянул на ладони ампулу.

— Цуцарача? — сощурился джинн.

— А что же еще? — нахмурилась королева и села на пол.

Я спрятал ампулу ближе к сердцу.

— Мне надо догнаться, — заявила Мадонна. — Васенька, дай-ка водяры.

Детина с фиксой сунул ей початую бутыль.

Королева опустошила ее с такой легкостью, словно пила ключевую воду.

— Джинн, нам пора! — дернул я Ваню за рукав.

— Ага. Солидарен.

Он выплюнул изжеванную беломорину, вертанулся.

42.

Быстрее, чем взмах ресниц, мы оказались у Кремля. Точнее, возле Дома на Набережной. Я сунул руку в карман. Ампула с цуцарачей цела.

— Фу ты! — облегченно выдохнул.

Рубиновые звезды Кремля ласкали глаза. Воздух настоян осенней прелой листвой. С тяжкой внушительностью ударили куранты.

— Теперь к Маруське, — залаял Шарик. — И поведем брачующихся к алтарю.

— Жизнь-то налаживается, — джинн мускулисто повел плечами, совершил привычный кульбит.

— Здравствуй, миленький! — из воздуха соткалась Мария.

— Салют, родная! У нас для тебя подарок.

— Да ну?

Я поцеловал Машеньку в ее роскошные русые волосы. Пахла она яблоками. Если не ошибаюсь, антоновкой.

— Держи! — протянул ампулу.

Маруся облизнула губы:

— Шприц у меня всегда с собой. Я прямо сейчас.

— Вперед, детка!

— Вот и сказке конец, — нервно зевнул Шарик.

43.

Блаженно осклабляясь, мы наблюдали, как Маша вводит в локтевой сгиб инъекцию панацеи.

Лицо президентской дочурки прояснилось и сокровенно вспыхнуло.

— Ага, действует! — джинн пыхнул «Беломором».

— Свадьбу можно назначить прямо на завтра, — подхватил я.

Шарик радостно мотал хвостом.

— Свадьбы не будет! — внезапно вскрикнула Маша и сорвала с себя шерстяную жакетку. — Трахаться будем прямо здесь и сейчас!

Я обомлел.

Шарик поднял с асфальта жакетку и обескуражено держал ее в зубах.

— Ничего не понимаю… — джинн заиграл желваками.

— Цуцарача должна действовать именно так? — ледяной пот катился по моему лбу.

— Какие вы болтуны! — Маруся сделала попытку сорвать с себя блузку.

Я крепко схватил ее за пылкие руки.

Джинн рассматривал пустую ампулу от цуцарачи. Понюхал:

— Это героин. Марина Жуленко, сучка, загнула поганку.

— Предлагаю идти к вертикали РФ, — взвыл Шарик. — Там супермегаврачи. Элитная клиника для вип-торчков.

— А есть ли у вас еще презентик? — томно заводя глазки, осведомилась Маша.

44.

В покои президента РФ нас пропустили. Ведь с нами была Мария.

— Ошибочка вышла, — доложил вертикали Иван. — Хотели, как лучше.

— То есть? — президент с хрустом потер ладони.

— Папочка, мои кореша привезли героин. Я ширнулась, — озорно захохотала Маруся. — А вот соития под Кремлевскими звездами Лёха не захотел.

— На Лубянку их блядей! В подвал! — багровыми пятнами пошел президент.

Орангутанги-охранники подскочили. На наших запястьях защелкнулись стальные наручники. Шарусе надели ножные кандалы.

— Маша, объясни ему! — вскричал я. — Мы сами не знали об этой подставе.

— Не переживай, — улыбнулась принцесса. — Я буду тебя навещать. Трахаться в подвале Лубянки так романтично!

— Живыми сгною, — вертикаль, молодцевато играя ягодицами, удалилась из тронного зала.

От безысходности Шарик, гремя кандалами, обильно помочился под кадкой с фикусом.

— В кипятке сварю, — обернулся на звон духовитой мочи президент.

Я зорко глянул на обезумевшее лицо Марии. Нет, даже под героиновым кайфом она мне желанна. Вот беда-то какая! С какого бодуна я так втюхался?

45.

В подвалах Лубянки мне не понравилось. Хотя цивилизация снизошла и до этого места. Весь день из невидимых динамиков играла легкая инструментальная музыка «Виртуозов Москвы». Даже гальюн музифицирован. К тому же, он благоухал резедой, отделан кроваво-рдяным кафелем. Топчан набит упругим конским волосом. На обед подавалась наваристая овсянка с китайской тушенкой «Дружба».

К тому же нас не пытали. Пока.

На третьи сутки мне все опротивело. Даже овсянка с тушенкой и, особенно, музыка Петра Чайковского. Я предпочитаю Элвиса Пресли и Мадонну.

А джинн-то, как воды в рот набрал.

— Ваня, вызволи нас отсюда! Немедля… — приказал чародею.

— Попробую… — Ваня с потерянным лицом вертанулся.

Увы, ничего не изменилось.

— В чем дело? — панически зарычал Шарик.

— Куражу нет… Достали вы меня своими сучьими поисками. Я, блин, узник совести! Готов завершить грешную жизнь в легендарных подвалах. Может быть, на месте бывшего памятника Дзержинскому воссияет и мой монумент.

— Алексей Остриков, на свидание! — с простуженной хрипотцой крикнул вертухай из гулкого коридора.

Десятком железных засовов защелкала дверь.

Пахнуло наваристым борщом, махоркой, ядреным зековским потом.

46.

Она вошла в комнату для свиданий вся в черном плате, скромно потупив глаза. Как монашка.

— Леха, я так пред тобой виновата, — крепко обняла, поцеловала в губы. Тонкое ее тельце источало миндаль.

— Взаимообразно…

— Это все героин. Зачем ты принес?

Крыть было нечем. Я почесал свалявшиеся лохмы.

— И почему джинн не вызволит вас из этой обители скорби? Как-никак, он чародей.

— Талдычит, что нет куражу…

— Жесть! — Машенька горько вздохнула, потом глянула на вертухая. — Оставьте нас тет-а-тет.

Караульный, козырнув, строевым шагом вышел.

Единым движением Машенька сбросила с себя черный плат.

Белое ее тельце, с пушистым золотым треугольником на ладонь пониже пупка, было безупречно.

— Возьми же меня! Я — твоя!

Вы когда-нибудь занимались любовью в подвалах Лубянки? Нет?! Тогда вы ровным счетом ничего не смыслите в науке страсти.

Заводило чувство обреченности и, одновременно, какой-то нешуточной неги. Накручивал контраст интерьера. Клеенчатый топчан, фикус с затушенными бычками. Истовые вопли в пыточной. И сильное, желанное, упругое тело.

Не верите? Попроситесь в Лубянку.

47.

— Свидание окончено! — вертухай вернулся.

Он во все свои глупые зенки пялился на оголенную дщерь президента.

Я кинул возлюбленной плат.

— Отвернись, негодяй! — приказала караульному Маша.

— Да я, ничего… — промямли тот. — Нам бром дают. Мы почти кастраты.

Все-таки отвернулся.

— Я постараюсь исправиться, Леха, — накинув на себя аскетичный прикид, молвила Маша. — Лягу в славную клинику Кащенко. Там вылечили от алкоголизма Высоцкого и Мао Цзэдуна.

— Вспомни, как они закончили?

— Со мной будет иначе… Может быть, мне и не надобна цуцарача. Да, и есть ли она?

— Джинн не врет!

Чмокнув Машеньку в губы, я прошествовал в камеру.

Кудесника там не оказалось.

Шарик, задрав лохматую башку, выл на луну.

— Елики-палики, где Иван? — вопросил я. — Ушел на допрос?

— Молвил, что мы его достали, — люто прорычал пес. — Крутнулся на своем сапоге и… адью.

— Подлец!

И тут взгляд мой упал на кольцо из нержавейки на своем пальце. О нем совсем позабыл. Джинн и так был под боком.

Истово потер его. Ваня не объявился.

— Кирзачный выродок! — гавкнул Шарик.

Камера наполнилась жемчужными всполохами.

Пред нами предстал ушмыгнувший. Но в каком виде!

Из кармана ватника торчала початая бутылка «Агдама». Кирзачи почему-то в конском навозе. Ваня вдребезги пьян.

— Приказывай, о, мой повелитель… — выговорил заплетающимся языком.

— Иван, ты напился как зюзя! — не мог ни воскликнуть я.

— Лешик, ик! — икнул Ваня. — Отдай мне стальное кольцо. Отпусти на волю. Обрыдло мне шляться миру. Да и в узилищах я сидеть не привык. Не личит статусу джинна.

— Сначала вызволи, потом поговорим! — грозно свел я дуги бровей.

— Делов-то…

Ваня выхватил из кармана телогрейки портвейн, повертел его, лихо опустошил до дна. Заголосил:

— Бывали дни веселые!

— Ваня! — заорал я.

Кудесник молитвенно сложил ладони. Крутнулся.

Лубянка пошла каруселью. Замерцала огнями. Провалилась во тьму.

48.

Мы оказались в Кусковском парке, у пруда с лебедями.

Джинн уже протрезвел. Глядел виновато, робко. Шарик ожесточенно выкусывал из пуза тюремных блох.

— Почему здесь? — спросил я.

— А где же еще? — Ваня выкинул прочь порожнюю бутылку «Агдама». — Отличное место для медитации.

— То есть?

— Мне надо погрузиться в состоянье нирваны.

— Зачем? — тявкнул Шарик.

— Выйти на след цуцарачи.

Я обнял Ваню:

— Друг, все-таки решил нам помочь?

— А то!

— Пожрать бы чего! — пес с зазыванием зевнул.

Джинн протянул мне несколько радужных ассигнаций:

— Завалялись в кармане. В той березовой роще есть приличная шашлычная «Шрэк». Перекусите. А я пару часов застыну с улыбкой Будды. Не удивляйтесь.

Ваня сел на корточки. Крестообразно поджал ноги.

Мы же с Шариком бодро потопали на ароматный дымок. Жрать хотелось до судорог. До галлюцинаций. Лубянковская еда обрыдла. Свиная китайская тушенка была паленой.

— Обещай, — крикнул нам вдогонку джинн, — когда найдем цуцарачу, отпустишь меня.

— Заметано!..

— Тогда полечу к своей ведьме Бругильде, в Марокко. Оттрахаюсь всласть.

— Экий блудодей, — басово заворчал Шаруся. — А ведь косит под Будду. Нирвану ему подавай, старый козел.

49.

Бараньи шашлыки были ароматными и сочными. Мы с Шариком ухайдакали по пять шампуров. Я запил все это великолепие огромным бокалом сухого грузинского вина «Киндзмараули». Пёс, дрожа от наслаждения, вылакал целую миску топленого молока «Кремлевская Буренка».

Часок-другой пошатались с Шариком по дубовой роще. Нашли с десяток белых грибов. Пес шуганул престарелого ежа. Я с ладони покормил огненно-рыжую белку.

Когда вернулись, наш друг, блистательный Ваня, был, как никогда, весел и бодр.

— Ситуация проясняется, — по-гурмански пыхнул «Беломором». — Нирвана поставила мои мозги на место.

— Ну? — в едином порыве воскликнули мы с Шариком.

— VIPы! — лукаво сощурился на нас джинн. — Только они в силах подсказать, где находится цуцарача.

— Опять за моря-океаны? — я меланхолично нахмурился.

— Необязательно. Первая крутая персона обитает неподалеку.

— Не томи! — своей неспешностью Ваня словно тянул из меня жилы.

— Добрыня Михалкович. Матёрый режиссерище… Провидец человеческих сердец. Русский мессия.

50.

Неподалеку от подмосковного городка Томилино, в еловых лесах, Добрыня Никитич завершал свою грандиозную эпопею «Утомленные солнцем». Сотая или трехсотая серия. Точно не помню.

В костюме комбрига, весь окровавленный (краска!), вылез из танка. Оттер пороховую гарь шлемофоном с небритых щек, с легендарных сивых усов.

— Где цуцарача? — сразу решил брать быка за рога хваткий Шарик.

— О чем вы? — мэтр пошевелил моржовыми усищами.

— Гибнет дочь вертикали, — пояснил я. — А цуцарача — средство избавления от страстей.

— Ага! Вы пришли по точно адресу, — несмотря на свой преклонный возраст, Михалкович молодцевато спрыгнул с гусеницы Т-34.

— Мы вас так уважаем… — гавкнул Шаруся.

— А песик-то говорящий! — обрадовался Добрыня Никитич. — Хочешь, братишка сниматься в моем эпосе? Мне до зарезу нужен именно такой пес. Можно, конечно, обойтись мультипликацией. Но это не мой стиль. Мне нужна одна кондовая правда. Сермяга.

— Гонорар?! — расчетливо тявкнул Шарик.

— Царский…

— Не тридцать серебряников? — сардонически усмехнулся четвероногий.

— Ну-ну, — обиделся мастер. — На всякий случай черкни, братишка, мне свой мобильник.

— Шарику писать не с руки, — вступил я в диалог. — Записывайте… 333-555-777.

— А номер-то золотой! — хохотнул Добрыня Никитич. — Тогда уж возьмите и мою визитную карточку. С золотым обрезом.

Карточка, вся в старославянских виньетках, ангелах и православных крестах, действительно, была хороша. Спрятал ее в нагрудный карман. Как еще всё повернется?

Михалкович сел на замшелый пенек, достал обтянутую брезентом фляжку, сделал два добрых глотка. Облущил крутое яйцо.

— Чертовски устал… Походные сто грамм прояснят мозги. Извините, вам не предлагаю. Самому мало. Яичко, правда, за разговорчивость могу презентовать псу.

Шарик проглотил слюну:

— Спасибо, я сыт.

— Впрочем, как хочешь… Апломбу, брат, в тебе многовато. Скопытишься, зуб даю, под забором.

Шарик хватил Михалковича за лодыжку.

— Кусачий, зараза! — откинул Добрынюшка пса. — С характером… Самое то! Снимешься у меня, отхватишь золотой «Оскар».

Глава 6

51.

Михалкович ловко ошелушил очередное яичко. Посолил из газетного обрывка. С наслаждением глотнул из стальной фляжки. Вытер рукавом танкистской куртки моржовые усы.

— Так помогите дочурке вертикали, – напомнил я классику суть дела. — Она, бляха-муха, ширяется, пьет… Пропадает ни за грош деваха.

— А почему? — Добрыня Никитич вознес к небесам мохнатый, что шмель, палец.

— Почему? — охолонуло нас.

— А потому, что из-под всех нас уплыли три кита.

Мы, вытараща глаза, глядели на гуру.

— Какие еще киты? — заворчал Шарик.

— Самодержавие! Православие! Народность! — Михалкович дрожащими от волнения руками закурил «Парламент». — Три китища! А они уплыли… Вильнули хвостом… Народу остается только нюхать кокаин, ширяться герычем.

— Как быть? — закашлялся махоркой джинн.

— Грядет, мать ее так, контрреволюция! — Добрыня Никитич покрутил фляжку и со свистом допил остатки спирта. — Вертикаль становится самодержцем. Я оказываюсь при дворе. Михалковичи всегда при дворе. Не заметили?

— А вы сейчас где? — я сощурился.

— На задворках… Кстати, мы не познакомились. Про песика я, кажется, знаю все. Он говорящий… А вы? — Михалкович скосился на меня.

— Тоже говорящий.

— Не в этом смысле.

— Жених дочки президента.

— Ого! Вы?

— Джинн. Русский джинн Ваня, — щелкнул каблуками кирзачей мой друг.

— Джинн мне не помешал бы. Впрочем, это может подождать. Лучше наворожите в России контрреволюцию. Переверните все с ног на голову.

— Вы меня в Че Гевару не рядите, — обиделся Ваня. — Я по своей природе аполитичен.

— В наше время никто не может оставаться над схваткой! — строго произнес Михалкович. — Замки из слоновой кости не спасут. Взгляды у вас есть. Какие?

— Скорее всего, — ответил я за друга, — он анархо-синдикалист.

— Неужели? — Ваня отшатнулся.

— Точно! — рявкнул Шарик. — Он нас заставлял тухлого мамонта жрать. С тюрьмы свалил в одиночку. Анархист хренов…

— Превращу в лягушку. В пупырчатую жабу! — цыкнул через расщелину зубов Иван.

52.

— Вот что, товарищи, — прервал нашу дискуссию маэстро, — если контрреволюция не выгорит, то и тьфу на нее… Мне и так недурно.

— А как же нам спасти Машу? — одурел я от поворота.

— Православие и народность! — мэтр хищно зашевелил усами.

— Православие? — джинн ернически поправил мотню. — Я больше придерживаюсь восточных религий.

— Великолепно! В православие я и сам не очень… Напялят крестище на грудь, дымят паникадилом и, думают, все на мази. Фраера!

— Во что же вы верите? — захрипел Шарик.

— В небесный Путь! В Дао! Взгляните на небо. Звезды за меня. Бабло… Любовницы… Чада… «Оскаров» не счесть, — Михалкович яростно потряс фляжку. — Жаль горючего не осталось.

— Цвай момент! — усмехнулся джинн, вертанулся на кирзаче и преподнес режиссеру (на мельхиоровом блюде, sic!) запотевший графинчик спирта и нарезанную розовыми ломтиками свежайшую ветчину. Отдельно, в фаянсовой чашке, плавали в крутом рассоле упругие грузди. На крахмальной салфетке серебряная вилка.

— Вот это по-нашему! По-русски! — возликовал Михалкович. — Зря не хотите у меня сниматься. Мы бы спелись.

— Спились бы… — хрюкнул в рукав джинн.

— Может быть… — Михалкович с жадностью налил полную рюмку. Перекрестился, махом опустошил. Сладострастно прищурившись, подцепил вилочкой кусок ветчины. Проглотил груздь.

— Во Христа не верите, а креститесь, — упрекнул я его.

— Мал ты, братишка, меня учить. Подрасти чуток.

— В общем, о цуцараче вы не в курсе? — подытожил джинн.

Михалкович еще махнул. Крякнул. Оттер танкистским шлемофоном сивые усы. Глаза его затуманились, поумнели.

— А вы к Маньке сходите. К Пугач, — посоветовал он. — Она тут за глухим забором живет. В красном доме.

— Зачем нам Пугач? — захрипел Шарик.

— Ну, как же? Она же она и нюхала и ширялась. Сейчас, если не врет, в завязке, — прищурился мэтр. — Вот только петь разучилась. Жаль, конечно… А может и не жаль. Всех своими песнями достала.

— Думаете, цуцарача у нее? — Иван пыхнул «Беломором».

— Как знать. Пошукайте.

— Может, проводите нас.

— Не… Не могу… Я ей «тридцать четверкой» давеча повалил забор. Так она грозится судом. Ангажировала, зараза, самых дорогих адвокатов. Вы уж как-нибудь сами.

Михалкович глянул на часы «Офицерские» с зеленым фосфорическим циферблатом.

— Все! Заболтался я с вами. Сейчас у меня будет сцена купания в деревенском пруду. С грудастыми девками. А я еще в роль не вошел. Нет, бляха-муха, эрекции.

Комбриг чёртом ввинтился в «Т-34», обдав нас бензиновым смрадом, сгинул.

53.

— Маня Пугач, действительно, vip? — толкнул я Ивана локтем.

— Вроде того, — чародей во все легкие затянулся. — Так сказать, уходящая натура. Уже долго уходящая. Очень долго. Очень.

— Года два? — уточнил Шарик.

— Лет пятьдесят, — отреагировал джинн. — Глядите, вот след танка и заваленный забор. Пугач обитает именно здесь. Ага! Я слышу ее божественный голос…

— А!.. О!.. У!.. — доносилось из мозаичного окошка.

— Нас пропустят? — трухнул я.

— Обижаешь, о, господин? — Иван послюнил пальцы, затушил окурок, с балетной грациозностью крутнулся.

Дворецкий мегазвезды принял нас с распростертыми объятиями.

— Приветствую вас, поклонники звездной Мани, — кинулся нам на грудь.

— Короче, старина! — тявкнул Шарик.

— Да еще с говорящей собачкой! Милости просим! Легенда и кумир миллионов примет вас с превеликим блаженством.

Пугач распевалась в дубовой зале. В витых канделябрах трещали ароматические свечи. На белом рояле стоял бюст Шаляпина и корзинка гусиных яиц. Певица разбивала о нос Федорова Ивановича сырое яичко, разом, как водку, выпивала его и, широко разевая рот, пела:

— А! О! У!

— Маня Борисовна, мы к вам на минутку, — почтительно произнес я, Леша Остриков.

— Что за дела? — повернулась к нам примадонна.

— Это ваши поклонники, — испуганно залебезил дворецкий.

— Тогда, конечно… Тем более, от сотни выпитых яиц у меня уже сводит живот. Метеоризм жуткий.

Выглядела Пугач ужасно. Черные мешки под глазами. Красные волосы подымались дыбом. К тому же, весьма и весьма мордаста.

— Нам бы цуцарачу… — тревожно принюхался Шарик.

— Вижу, разговорчивый песик что-то учуял, — усмехнулась звезда. — Это духи с лейблом «Маня Пугач». Рекомендую! Отменный запах. Попутно изгоняет тараканов и блох.

— Амбре не волнует, — закашлялся джинн. — Исключительно цуцарача!

— Средство тотального избавления от страстей, — уточнил я.

— Обед подан! — в залу торжественно вошел лакей. Он был в изумрудно зеленом камзоле и белых атласных чулках.

Пугач гулко проглотила слюну.

54.

Мы вкушали голландскую куропатку под соусом «Чили». Бок африканского носорога. Вяленные сингапурские груши. Свежайшую икру с брегов Аляски. Вологодское маслице (82 %). Армянский коньячок (5 звездочек).

— Всего добилась сама! — Маня перещелкивала клыками нежные косточки куропатки. — Расскажите-ка подробнее о, как ее, цуцараче?

— Аннигилирует страсти, — вприщурку глянул Ванек. — Как духи вашего имени злых насекомых.

— Зачем? — изумилась Маня. — Страсти — это единственное ради чего стоит жить.

— Так есть цуцарача у вас или нет? — воинственно тявкнул Шарик. Видимо, голландская куропатка ему пришлась не по вкусу.

— Увы! Зато я знаю, как вам помочь, — оскалилась Пугач. — Ступайте на «Фабрику звезд». Там гнобят всё живое. Кромешная аннигиляция страстей.

— А что? Это мысль, — джинн ковырнул в зубе мудрости балабановской спичкой.

— Цацурача там! — Маня Пугач с гусарской лихостью опрокинула в себя фужер перцовки.

— Цуцарача, — поправил я певунью.

— Тем более… — кокетливо подмигнула примадонна.

55.

Ваня крутнулся, протянул мне изящный мобильник с золотистым экраном.

— Держи! Звони Марии.

— Я не знаю номер.

— Он в списке контактов.

Я нащелкал по клавишам и услышал нежный голос:

— «Фабрика звезд»? Ой, как интересно! Сама Маня?.. Давайте, попробуем. Кстати, мне даже не надо ехать. Фабрика находится на территории Кремля.

Через пару минут, на дерюжке ковра-самолета, мы были уже в сердце России.

Маша, надо сказать, телом заметно отощала, лицом осунулась.

— Где «Фабрика звезд»? — прошептал Шарик.

Мария указала на здание наискосок:

— Да вот же!

И, правда, прямо неподалеку от Спасской башни возведены хоромины из тонированного стекла, в старорусском стиле. Резные наличники, пёстрые витражи, медные вертушки флюгеров. Контраст с кирпичными стенами Кремля придавал стеклянному зданию шарм особый. Эдакий азиатский модерн. Архитектурная синкопа.

Дюжие охранники с рациями в ухе не хотели нас пускать в храм эстрады, но когда рассмотрели своими выпученными гляделками дочь самого президента, резные двери радостно распахнули.

56.

Вместо святилища роста младых талантов, мы оказались на птицефабрике.

И какой!

На зловонном слое опилок возлежали огромные, горазд крупней страусиных, яйца. А на них голыми задами сидел весь цвет российской эстрады.

Кого тут только не было!

Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, Алена Апина, Максим Галкин, группа «Блестящие», Жанна Агузарова, Леонид Агутин, Коля Басков…

Все звезды мудро дремали.

— Черт подери, что происходит? — джинн звучно харкнул.

— Рота, подъем! — хлопнул я в ладоши.

Звезды сомнамбулически открыли вежды.

— Вы нас застали врасплох, — Лев Лещенко элегантно поддернул застежку ширинки.

— Они должны вот-вот проклюнуться! — оправила клетчатую юбку Жанна Агузарова.

— Я слышал постукивание и писк… — тревожно произнес Леонид Агутин.

— Голожопики, мать ети! — забрехал Шаруся.

— Зачем вы прервали созидательный процесс? — с металлом в голосе вопросил Иосиф Кобзон. — Вот-вот должны явиться на свет новые звездочки.

— Я привел вам свежую фабрикантку! — ринулся я в клинч. — Она дочь самой вертикали!

— Брешет… — зашептали вокруг.

Николай Басков вежливо взял меня под локоток:

— Живые люди нам не нужны. Звезд мы клонируем. Берем яйцо нильского крокодила или страуса, вводим в него ген звезды, потом высиживающей.

— Опять непруха! — всплеснула руками Маруся.

Она достала из сумочки сто евриков, свернула ее тонкой трубочкой. Из перламутровой пудреницы заправила ноздри коксом.

57.

— Машенька, тубо! — крикнул я, ан уже было поздно.

Глаза барышни подернулись туманом, в лице отпечатался хулиганский кураж.

— Я люблю тебя жизнь! — загорланила она. — И, надеюсь, что это взаимно…

— Наврала Пугач! Страсти только сильней разгорелись, — помертвел я.

— А теперь уходите, — сказал Максим Галкин, снимая штаны. — Яйца могут охладиться. Без новых звезд Русь обречена.

— Я — инопланетянка! — озорно крикнула Жанна Агузарова. Щелкнула пальцами и, напевая «Король Оранжевое Лето», принялась отжигать твист.

— Больше нам тут делать нечего… — Ваня потянул меня за рукав к выходу.

Я же потащил за собой упирающуюся Марию.

Шарик пошел сам. Точнее, потащился угрюмо.

— Хочу глазунью из яиц нильского крокодила! — напоследок крикнула Маша. — Или страуса.

Я закрыл ей рот поцелуем.

— Манька — фуфел, — рассуждал сам с собой джинн. — Не ту выбрали vip-бабу.

— Альтернатива? — тявкнул Шаруся.

— Билл Гейтс! — исподлобья зыркнул Иван. — Богатейший человек. Компьютерный гуру. Неужели он не подскажет — где цуцарача.

Маша на прощание подошла к Покровской башне Кремля. Наверху умиротворяюще светилось лишь одно окошко. Там день и ночь трудился сам президент. Думая за всю страну.

— Тогда в путь? — сощурился я.

Маша смахнула дочернюю слезу:

— Я не поеду… Останусь с батей. Он такой одинокий.

На моих губах осталась горечь кокаина. Грустно до слез.

— Чую с гибельным восторгом — пропадаю, пропадаю! — загорланила потенциально суженая.

Джинн крутнулся.

Нас всосало в радужную воронку. А выкинуло уже...

58.

...в Новом Свете.

Мелькнула статуя Свободы, хрустальные громады небоскребов…

В один из них мы и влетели.

Билл Гейтс выглядел, что греха таить, неважнецки.

Только что все желтые СМИ облетела новость: на первое место по богатству вышел какой-то афроалбанец. Бывший погонщик оскопленных мулов.

Билл плачевно плелся в этом списке только вторым.

— Ну, что вам угодно? — хмуро вопросил нас компьютерный гуру, маниакально щелкая по клаве.

— Цу-цуцарачу... — заикаясь от пиетета перед миллиардером, произнес я. К тому же, не каждый день приходится лицезреть живую легенду.

— Что за хрень? — изумился Билл. — Сейчас наберу в своем навороченном поисковике.

Он бешено застрекотал.

— Это средство... — решил поставить все точки над «i» четвероногий Шаруся.

— Ша! — оборвал его Гейтс. — Еще не хватало, чтобы какой-то пёс принялся меня поучать.

— А он не особенно гостеприимен, — смущенно пробормотал Шарик.

— Давайте, я превращу его в болотную жабу, — пошутил джинн. — В зловонную ехидну.

— Погоди… — прошептал я в ответ. — Может, нам повезет.

— Эврика! — потер ладони отец «Майкрософта». — Цуцарача — средство тотального избавления от страстей. А будет оно изобретено? Так-так... Только в 2154 году.

— То есть? — обомлел я. — Нам до него не дожить?

— Почему? — хохотнул Билл. — Имею засекреченную машину времени, с ней, родимой, возможно всё. Сотня-другая лет, туда-сюда... Делов-то!

— У кого же в будущем окажется цуцарача? — Иван нервно закурил беломорину.

— Один сек! — Билл сызнова яростно заколошматил по клавиатуре, потом смущенно глянул на нас. — Этого мой поисковик, увы, не дает.

— Ну вот, так всегда! — погребально вздохнул я.

— О, русский пессимизм! Достоевщина! — рассердился Билл. — Так и быть, я дам вам для испытания машину времени. ФБР и ЦРУ слезно просили. Я отказал. А вам — пожальте! Это мое извинение за грубость с почему-то говорящей собачкой.

59.

Билл Гейтс нырнул под стол и достал хрустящие серебристые свертки:

— Надевайте!

— Да что же это такое? — я лихорадочно облизнулся.

— Ноу-хау. Машина времени в виде куртки. Все гениальное — просто… Микрочип управления вмонтирован в воротник. А с внутренней стороны куртки, прямо напротив сердца, гибкий монитор.

Я взял изделие. Невесомое. Симпатичное. Практичное. Почему-то хрустящее.

— Где, извините, клавиатура? — джинн свел к переносью рыжие брови.

— Ха! Я так и знал, вы зададите этот кондовый вопрос. Включается и выключается всё автоматически. Лишь стоить надеть. Питается инфракрасным излучением нашего тела. А клавиатуры, вы уж поверьте мне, радикально нет. Без надобности. Управляется голосом.

— Он издевается… — угрюмо заворчал Шарик. — Дайте, я цапну этого матерого заокеанского гуру.

— Уберите скотинку! — смертельно побледнел Билл. — Вдруг она бешеная.

— Тубо, Шарик! Сидеть! — приказал я.

— Мог бы попросить по-человечески, — обиделся на меня Шарик.

60.

Билл набросил куртку на себя:

— Вы успокоились? Хорошо. Тогда объясняю. Кладете руки за спину. Представляете мысленно вектор времени. Называете голосом дату. И — вперед!.. Куда, например?

— Например, во времена Калигулы, — брякнул песик.

— Хозяин — барин.

Билл завел руки назад. Закрыл глаза.

— Во времена Калигулы. Готово!..

Распахнул куртку.

И на алом ее подбое мы увидели коренастого римлянина, в золотой тоге, спаривающейся в позе собаки с младой рабыней.

— Хотите туда? — Гейтс подмигнул.

— Берд собачий! — насупился джинн. — Нам необходим 2154-й.

— Ноу проблем, — от волнения, переходя на родной английский, произнес Билл. — Заводим руки за спину. Концентрируемся... В год 2154 от Рождества Христова!

На алом подбое куртки замерцал экран. Мы увидели долговязые пальмы. Стаю радужных фламинго пикирующих к тенистому пруду. И (внезапно!) летучих рыб, пунктиром прорезающих пространство над мощным океаном.

— Чего это? — перекатил я желваки.

— Гавана.

— Мы там были.

— В 2154 году? — парировал Билл. — Именно в это лето Гавана будет провозглашена столицей мира.

— Это шутка? — прохрипел четвероногий.

— Какие утки! — рассвирепел Гейтс. — Документ будущего.

— И как же нам туда попасть совокупно? — сжал я кулаки.

— Система поджопников…

— То есть? — похолодел я.

— Врубаете машину времени. Настраиваетесь на точное время или на одного героя. Произносите голосом. И даете друг другу поджопники. Все предельно просто.

— Нет, я все-таки его укушу! — шерсть на загривке Шарика встала дыбом.

— Но-но! — покраснел Билл. — Поджопники потребны, чтобы активизировать машину времени. Вы, Леша, даете поджопник Шарику. Тот джинну...

— А кто дает его мне? — диву дался я.

— Вы уж как-нибудь напрягитесь и дайте себе поджопник сами. На ментальном уровне. Метафизический. Внутренний.

Глава 7

61.

Что делать? Выбора, увы, не было.

Я дал под зад слегка загрустившему кудеснику. Потом угрюмо заворчавшему Шарику. Затем, представив бесконечное звездное небо, впендюрил себе под зад, так сказать, трансцендентально, точнее, ментально.

Мир завертелся волчком, брызнул алмазными искрами...

Очнулся в зарослях кактусов.

Никого! Гулкая, какая-то даже гибельная, тишина…

— Аф-аф! — где-то, в рощице из агав и душистых ирисов, забрехал Шарик.

Ваня сидел позади меня на пеньке баобаба, перематывал смрадные портянки.

— Прекрасное далёко не будь ко мне жестоко, — пропел пес. И добавил: — Эх, пожрать бы…

— Могу предложить борщ по-харьковски. Прямо из ресторана «Пекин», — усмехнулся джинн.

— Погоди, Ваня! Дай очухаться! — вытащил я из правой ягодицы кактусовую колючку.

— А в куртке Билла, ей-ей, жарковато, — Шарик с треском почесал ногой за ухом.

— Как бы ни расплавилась машина времени, — проворчал джинн. — А то ведь останемся здесь навсегда. Оно нам надо?

Я обвел взглядом знойный край. В небе парили розовые фламинго. На телеграфных столбах, подобно воронью в России, восседали грифоны. В бушующем неподалеку Атлантическом океане мелькали там и сям треугольные плавники акул. Деревья, пока не опознанной породы, меланхолично шумели побуревшей на лютой жаре листвой.

— Джинн, куда мы теперь? — спросил я Ваню, наконец-таки управившегося с портянками и водрузившего на себя кирзачи.

— Все дороги ведут в Рим. То бишь, как её там, в Гавану.

62.

Улицы кубинской столицы сразили сиротской заброшенностью. Всюду горы мусора, какие-то бесконечные канавы, линялые полуразрушенные хибарки.

Такой, правда, она выглядела и на нашей памяти.

Все только стало хуже. Гораздо…

Обвалившиеся фасады, построенных еще при американцах, монументальных зданий. Когда-то в них оттягивались чикагские гангстеры. Тлеющие зловонным дымком свалки. Разбитые стекла магазинных витрин. И, главное, люди! Все сплошь в застиранных серых робах. В расчавканных рабочих ботах. Лица воспаленные, худые, с огромными голодными глазами.

— Ой, братцы, не любо мне здесь! — Шарик понюхал раздавленную, уже начавшую разлагаться, крысу.

— А мне каково? — скривился кудесник. — Я маг высшей квалификации, а вечно попадаю с вами в несусветную гнусь.

— Вань, глянь на плакаты! — обомлел я. Только в этот миг обратив внимание, что среди разрухи и хаоса единственно прекрасными, даже завораживающими (как Рублевские иконы в Третьяковке), выглядели дорожные транспаранты.

Радужные надписи на них были на разных языках.

В том числе, и на русском:

«Приветствуем вас в городе Солнца!», «Вместе с великим Че XVIII — к великим победам!», «Победи или сдохни!», «Коммунизм — будущее всего человечества», «Че XVIII — гений планеты», «Изобилие для капиталистов или справедливость для народа». И т.д. и т.п.

— Похоже, эти ребятки уже построили свой город Солнца, — Ваня щелчком отправил окурок в ближайшую кучу бытового хлама.

— Неужели коммунизм победил? — заскулил Шарик.

— Какая разница? — скосился я на пса. — Ты же тяготеешь к анархизму.

— Леха, укушу!

— Харе пререкаться, — заиграл джинн желваками. — Надо раскинуть мозгами, как нам попасть на аудиенцию к Че XVIII.

— Наворожи...

— Не так все просто.

— Что воду мутишь? — забрехал Шарик. — Наколдуй!

— Куриная голова! — выругался Ваня. — Тебе все — два притопа, три прихлопа. Впрочем... Попробую.

И джинн зачем-то смачно поплевал на грубые ладони, свершил пируэт.

63.

Мы очутились в огромном захламленном дворце. С потолка на ржавых цепях свисали бронзовые, все в пыли, канделябры. Электричество на Кубе будущего, видимо, отсутствовало. Лишь сумрачно трещали восковые свечи.

Оказались же мы здесь довольно шумно.

Брякнулись в центре зала на мозаичный пол.

На грохот выбежали охранники-мулаты. Десяток широкоплечих парней, под два метра. По искривленным носам и перебитым бровям чувствовалось, что эти ребята в молодости занимались профессиональным боксом. Теперь же их головы были седы, а лица испиты.

— Кто такие?! — загорланили дяди.

Я с удивлением заметил, как алчно они облизнулись на Шарика.

— Джинн… Русский джинн, — галантно щелкнул каблуками Иван. — Русский джинн Ваня.

— Леша Остриков.

— Аф-аф!

— Эмигранты из Японии? США? Гонолулу?

— Из РФ, — заплетающимся от волнения языком пролепетал я. — Раша! Самовар. Медведи. Водка. Сапоги всмятку. Путин.

— Из России! — просветлели мордовороты. — Родина революции... Ленин, коммунизм, комсомол... Товари-ищ!

— Нам бы к Че XVIII, — оборвал разболтавшихся охранников Шарик. — И пожрать бы чего.

Мулат с выбитым передним зубом широко осклабился:

— Великий Че сегодня не принимает... Однако для гостей из России, уверен, сделает исключение.

Вынув из кармана потрепанной авиаторской крутки золотой колокольчик, заливисто позвонил.

Сверху донеслось гулкое старческое кашлянье:

— Кха-кха! Кому я тут понадобился?

— Визитеры из Москвы! Из Златоглавой!

Через минуту мы лицезрели саженого седого метиса в алом боксерском халате и в голубых кроссовках «Adidas».

— Разве в России еще кто-то остался? — недоверчиво разглядывал нас Че. — Ведь там не только медведей, но, почитай, и людей-то почти всех скушали.

— Не правда! — во всю мощь легких забрехал Шарик.

64.

— Ну-ка, ну-ка... — Че взметнул густые брови. — Расскажите подробно. Средства коммуникации все разрушены. Живем в непонятке.

За дружеской беседой мы прояснили сегодняшний статус-кво.

Революция победила не только на Кубе, а и во всем мире. Победила окончательно и бесповоротно.

Люди на всех континентах почти истребили друг друга.

Из самых, понятно, светлых, добрых идейных побуждений.

Москву просто смыло человеческой кровью.

Столица нового мира плавно переместилась в Гавану.

Это был единственный город на планете, где хоть что-то сохранилось живое.

Здесь впервые в человеческой истории отменены деньги, а из чистого золота отлиты тысячи и тысячи унитазов общественных нужников.

Еда и одежда практически исчезли.

Народ кормился рыбой, ловил силками розовых фламинго, не брезговал и малюсенькими низкокалорийными колибри.

Кошки и собаки почитались за деликатес. Поэтому кубинцы так и облизывались на Шарусю. Сам всемогущий Че XVIII обильно уронил слюну.

— Мой далекий пращур, Че Гевара, сказал: «Победи или сдохни!» Похоже, мы победили и дохнем, — закончил свой мрачный рассказ Че XVIII.

Далее выяснилось следующие прискорбные обстоятельства. Телевизоры и компьютеры в мире победившего коммунизма были объявлены буржуазным измышлением и... уничтожены. Дотла! Начисто! После исчезновения компов и TV, пропало электричество, со сбоями стали функционировать канализация и водопровод.

— Коммунизм восторжествовал, — подытожил свой рассказ Че XVIII. — Дальнейшее видится нам, так сказать, в голубом тумане. Эмигранты из Японии и США совсем одолели нас. Доедают наших последних фламинго и колибри. А у вас, в России, судя по вашей жирной собачке, еще кое-что осталось. НЗ!

Че с посвистом облизнулся.

Шарик угрюмо заворчал.

— О, да ты, братец, как погляжу, контрреволюционер? — заиграл желваками Че. — Давайте же себе устроим день превосходной корейской кухни. Песик, пойми, умереть за революцию — великая честь. Тем более, на пиршественном столе собратьев.

Шаруся втянул хвост меж задними лапами, задрожал осиновым листком.

— Ваня, сделай что-нибудь! — приказал я кудеснику.

Тот крутнулся.

— И сейчас же в зале (до самого потолка!) выросла гора консервов.

— Неприкосновенный запас министерства Обороны СССР, — пояснил джинн.

Чего тут только ни было!

Говяжья и свиная тушенка... Перловая каша с капустой и свеклой... Сгущенка... Вишневый компот и яблочный джем...

— Святые угодники! — охранники к небесам воздели руки. — Как своевременно… Все-таки бог есть!

— Революция бессмертна! — выкрикнул Че XVIII и бросился к банкам. Халат его взметнулся, обнаружив жилистые волосатые ноги. — Где, блин, открывалка?

65.

Кубинцы лопали с яростью лютой. Великий Че, уминая пятую банку тушенки, подавился вишневым компотом. Не вовремя запил, вошло не в то горло.

— Так что же вы хотите? — масляными глазами глянул на нас кубинский вождь.

— Цуцарачу! — тявкнул Шарик. — Средство тотального избавления от страстей.

— Зачем?

— Дочка президента РФ сошла с круга. Герыч, анаша, кокс... Пропадает девка.

— Небольшое уточнение, — пыхнул джинн «Беломором», — мы гости из прошлого,

— Билл Гейтс, — подхватил я. — Слышали это имя? Нет? Не важно! Он заявил, что цуцарача изобретена именно у вас.

— Товарищи, — повернулся Че к взахлеб чавкающим секьюрити, — слыхали вы что-нибудь о цуцараче?

— Нет, команданте, — рявкнули чревоугодничающие вертухаи. — О революции слышали. О смерти слыхали ни раз. А об этом... Уволь…

— Видите? — расстроился Че. — Обманул вас гринго! А еще Билл Гейтс называется…

— Набрехал собака! — сыто загоготали охранники.

Шарин зло заворчал.

— А, может быть, цуцарача действительно у нас выдумана… — почесал репу Че. — Да мы о ней сведениями не располагаем. Средства информационной коммуникации, повторюсь, вдребезги пополам разрушены.

— Что, джинн, — повернулся я к Ване, — пора, не солоно хлебавши, сваливать?

66.

— Погодите, товарищи! — просветлел Че. — Не нашу ли революцию имел в виду ваш буржуазный прихвостень?

— То есть? — я глянул на вождя.

— Она уничтожила всё! — после компота Че вновь уплетал свиную тушенку «Борька». Так сказать, a la десерт. — Ни еды, ни одежды, ни собак с кошками... Самогонки из сахарного тростника и той осталось всего пять ведер.

— Куда клоните? — Ваня пыхнул русским дымком.

— Какой дивный запах! — воскликнул Че. — Угости, дружище…

— Извольте, — джинн протянул измятую пачку. — А как же ваши гаванские хваленые сигары?

— Всё в прошлом, — махнул Че престарелой рукой. — Последняя гаванская сигара была выкурена моим далеким пращуром. Че V.

— Вы что-то говорили о цуцараче? — ребяческим дискантом гавкнул Шарик.

— Вот-вот! — воодушевился вождь, открывая штык-ножом (открывалка сломалась, sic!) банку сгущенки. — Везите Машу сюда. Революция её тут же вылечит.

— Не уверен... — замялся я.

— Или погибнет, — сощурился Че. — Погибнет, как солдат революции... Как Матросов на дзоте... Как бравый капитан «Титаника»… Как даже пресловутый капитан Немо…

— Прекрасная смерть! Всем на зависть! — рявкнули головорезы.

— Этот вариант нам не подходит, — обморочная волна обдала мне мозг.

— Домой! Срочно домой! — прошептал Шаруся.

— Ну как хотите… — обиделся Че. — Только эти жестянки забирайте с собой.

— Вы же сгинете? — обалдел Ваня.

— Иначе революция захлебнутся в изобилии, — глаза великого Че сверкнули стальным блеском.

— Победить или сдохнуть! — гаркнули охранники, сыто отрыгивая.

Джинн с изяществом балерины крутнулся.

Мы инфернально ретировались.

Сгущенку и тушенку мы с собой не забрали.

Видимо, мировая революция обречена.

67.

Очухались мы на песчаной площади. Песок исключительно красный. Пахло жареным миндалем. В небе плавились жемчужные облака. Зной фантастический.

— Ваня, где мы? — ошалело спросил я.

— О, господин, — джинн недвусмысленно сморкнулся, — мы в Древней Греции.

— Что за блядские шутки? — заворчал Шаруся. — Ненавижу пекло! Блохи активизируются.

— В полете я слегка порулил машиной времени, — цокнул джинн языком. — Прибыли в гости к Сократу. К мудрейшему из хомо сапиенсов.

— И где же он? — Шарик ожесточенно выкусывал из паха оживившихся блох.

Ваня ткнул влево грязным ногтем:

— Там! В глинобитной сакле.

Когда приблизились к скромности строению, из него опрометью выскочил кривоногий плешивый старик с огромным, истинно сократовским, лбом. За ним бежала растрепанная лахудра со скалкой в руках.

— Убью, идиот! — орала гарпия. — Насосался моей крови! Всю молодость отдала... Мудрец недоделанный.

Тетка метнула скалку. Старик увернулся с кошачьей сноровкой. Видимо, у него в этой части был завидный опыт.

— Это мудрец? — обернулся я к Ване.

— Он!

Изрыгая проклятия, престарелая женщина удалилась в древнеримский вигвам.

Мы же приспели к философу.

— Товарищ Сократ, — Шарик сразу решил брать быка за рога, — нам бы, блин, цуцарачу.

— Сама такая! — крикнул вслед исчезнувшей бабе мудрец. Улыбнулся Шарику. — Говорящая собачка?! Обожаю феномены…

— Шакал! Собака! — высунулась из сакли шальная гречанка.

— Нет, почему собака? — обиделся Шарик. — Чуть что, сразу собака. Почему это слово имеет бранные коннотации?

— Песик предпочитает вопросы! — обрадовался мудрец. — Ноу-хау! Мой метод! Друзья, удалимся под ту развесистую оливу. Она дает благодатную тень. Поговорим по душам.

— И здесь неплохо, — джинн раскурил смрадную беломорину.

— Да что вы? — обомлел Сократ. — Вдруг эта горгона обдаст нас помоями или, храни Зевс, крутым кипятком. Ведь баба... Что с нее взять? Дура дурой. Мозг как у курицы. Даже, я бы сказал, значительно меньше.

68.

Отошли под оливу.

— Как вам моя половинка? — лукаво сощурился Сократ.

— Так это ваша супруга! — зарычал Шарик.

— Она ужасна… — скосил я очи.

— Вот-вот! — Сократ с треском почесал лысый череп. — Потешный бабец!

— Сука должна знать свое место… — взвыл пес.

— Дело в том, — мудрец погладил четвероногого, — если вам повезет с женой, вы становитесь обывателем. Если нет, а это дар небес, философом.

— Даже, если суженая — завзятая наркоманка? — я задумался.

— Есть ли у вас цуцарача? — вопросительно сплюнул Ваня.

— Все новое — хорошо забытое старое, — снисходительно усмехнулся Сократ. — Может быть, я и знаю где оная.

— Говорите! — джинн пыхнул горьким дымком.

— Прежде чем вам сказать, — мыслитель отмахнулся от дыма, — я должен уточнить, что вы называете столь диковинным именем.

— Средство избавления от страстей, — заиграл я желваками.

— Так-так! — обрадовался Сократ. — Тогда ответьте мне, цуцарача — кислая?

— Не думаю...

— Сладкая?

— Вряд ли...

— Квадратная или круглая?

— Кто ее знает...

— Пушистая или шершавая?

— Ну, и вопросики! — истошно залаял Шарик.

— Выткана ли она по шерстяной ткани, вырезана на эбонитовом дереве? Или же высечена из афинского гранита?

— Да какая разница? — джинн с ноткой истеризма поддернул мотню.

— Вы спрашиваете меня о том, о чем сами не ведаете! — подпрыгнул Сократ.

— Пойми, старик, — решил я расставить все точки над «i»,— дочь вертикали власти подвержена страстям. Нужно ее излечить. Все предельно просто...

— Как любопытно! А скажите, она заливает за воротник или пудрит носик?

— То есть, квасит и ширяется? — уточнил пёс.

— Цуцарача — мощный наркотик? — вприщурку глянул на нас плешивый дед. — Вы хотите дочке президента вернуть утраченное блаженство?

— Ну, ё-моё! — джинн утер нос рукавом ватника. — Мы хотим ее вернуть в состояние нормы.

— Норма! — заиграл несчетными лучиками морщин мудрец. — Вот оно золотое словечко.

Шарик с надеждой дал отмашку хвостом.

— А что вы называете нормой? Когда человек тонкий или толстый? Недужный или здоровой? Курносый или с орлиным румпелем?

69.

— Баста! — зарычал Шарик. — Похоже, он над нами глумится.

— Постойте! — в свою очередь вспылил Сократ. — Если под кайфом ей хорошо, значит, это ее норма.

— Ей и без кайфа недурно, — до боли сжал я кулаки.

— Откуда вы знаете? — иронично скосился философ.

— После кайфа — ломка. Похмелье.

— Короче, пращур, — шерсть на загривке Шарика по-волчьи поднялась дыбом, — у тебя есть цуцарача или нет? Хватит воду в ступе толочь. Тень на плетень.

— Все зависит от смысла, которое вы вкладываете в это слово.

— Нет, я его сейчас цапну! — взревел пес.

— Тубо, приятель! Не сметь! — загасил я звериный порыв.

Сократ с усмешкой избранного обвел нас очами:

— Моя жена, хвала Гераклу, такая стерва. Она приучила меня относиться ко всему безмятежно. Умоляю, уточняйте слова.

— Цуцарача! Я же сказал — цуцарача! — сдерживая нешуточное бешенство, ответил я.

— Давайте проанализируем фонетику слова.

Шарик опять заворчал.

Сократ мажорно оскалился:

— Как вы мне нравитесь… Молодые! Горячие! Кровь с молоком.

— Между прочим, — вставил джинн, — мне уже три тысячи лет. Или пять. Возраст предпенсионный.

— И всё же... Вернемся к нашему диалогу. Итак — цу-ца-ра-ча! «Цу» напоминает мне цикуту, нечто ядовитое. «Ца» — цацки, что-то детское, в цацки играть. «Ра» — бог Солнца, нечто солнечное, горячее. «Ча» — танец «Ча-ча-ча», значит, весьма шаловливое. Получается, цуцарача — это нечто детское, шаловливое, солнечное и, увы, ядовитое.

— О, всеблагой Зевс! — воскликнул я.

— Друзья, не надо отчаиваться, — Сократ взмахнул руками. — Давайте, прочтем это слово задом наперед. Получается — ачарацуц. Понимаете?

— Он меня сводит с ума! Джинн, валим отсюда, — дернул я Ваню за рукав.

— Куда?

— Да куда угодно! Хоть к черту на рога! Хоть, скажем, к королю Артуру!

— Почему к Артуру?

— А почему не к нему?

— По-валийски Артур — это могучий медведь, — внезапно обрадовался Сократ. — Давайте проанализируем сию вербальность.

— Медведь — символ России! — патриотично зарычал Шарик.

Джинн решил не ждать ответа всемудрейшего балабола. Он настраивал на курточке Билла Гейтса образ короля бриттов, собирателя английских земель.

— К королю Артуру! — произнес с убедительной левитановской дикцией.

70.

Мы плюхнулись под развесистыми липами на Патриарших прудах.

— Ваня, что за дела? — разгневался я. — Где Артур?

— Билл не доделал машину! — Ваня завернул трехэтажным матом, с упоминаньем шелудивых псов.

— Опять собаки? — мрачно заворчал Шарик.

— Прости, друг! — чародей погладил его по боку ногой в кирзаче.

Шаруся предупреждающе цапнул его за штанину.

— Ой-ой, напугал! — ухмыльнулся кудесник. — Будешь выпендриваться, превращу в склизкую жабу... В ехидну... В лешака... Наконец, в вампира...

— Не ссорьтесь, други! — растерянно глянул я на соратников. — Давайте, лучше подумаем, как нам быть?

— Раз уж мы сюда угодили, — брехнул Шарик, — следует посетить Машу. Вдруг она нечаянно вылечилась.

— Здравая мысль! — подхватил джинн.

И крутнулся.

Свет померк и яростно вспыхнул.

Мы оказались в белокаменных чертогах славной кремлевской больницы имени Кащенко. Мудрый полумрак настраивал на мысли о радости смерти. Тускло светились лишь фиолетовые ночные лампионы. Изредка раздавались приглушенные вопли из отделения буйных.

Маша сидела на кровати с панцирной сеткой. Тощая как зубочистка. С огромными, по-кошачьи мерцающими, глазами. Не портила ее даже теплая байковая рубашка… Смирительная.

— Машенька! Как ты? — кинулся я к ней со всех ног и всех рук.

— Чую с гибельным восторгом, пропадаю, пропадаю! Шутка… Развяжи-ка рубаху.

Я развязал двухметровые рукава.

— Все нормалёк? — с надеждой оскалился чародей.

Маша потерла онемевшие пальцы.

И вдруг схватила джинна за горло:

— Кокаина! Герыча! Морфий!

— Нет, так мы не договаривались, — Ваня с легкостью отвел ее руки. Прытко завязал рукава смирительной.

— О, горе нам! — по-шакальи истошно взвыл пёс.

— Мне бы носик попудрить, — заплакала Маша. — Разве много прошу? Всего щепоточку кокса!

Джинн, меж тем, судорожно вызывал на куртке Билла образ короля Артура.

Глава 8

71.

Миг… и мы оказались за круглым столом.

«Рыцари Круглого Стола!» — пронеслось в бедовой моей голове.

Они восседали все в стальных доспехах, с саблями, в сапогах со шпорами.

Три дубовых кресла оставались вакантны. И прямо на наших глазах на оных (креслах) проступили наши достославные имена: Иван, Алексей, Шарик.

— Садитесь, славные рыцари! — приветствовал нас могучий, косая сажень в плечах, Артур. Своими размерами он напоминал забайкальского мишку.

— Рыцари? — обомлели мы.

— А кто же еще? — в свою очередь изумился Артур. — Ваши имена проступили на спинках дубовых кресел. Знак небес! Вы — рыцари.

Вальяжно умастились на креслах. Шарик запрыгнул. И принялся тут же, по своей плебейской привычке, гонять в паху обнаглевших блох.

— У нас еще никогда не было пса-рыцаря! — обескуражено поднял латунное забрало неведомый рыцарь.

— Прекратить базар, Ланселот! — пресек дискурс король. — Не было, так будет. А некоторые мои рыцари ведут себя хуже псов.

— Артур, что ты имеешь в виду? — помертвел Ланселот.

— Злые языки поговаривают, что ты делишь брачное ложе с моей женой, с Гвиньеврой.

— Что вы?! Я же скопец!

— Да ну?

— Мы только пару раз поцеловались у чаши Святого Грааля. Случайно…

— У чаши?! — взревел медведем Артур. — Так она же не найдена!

— Это я в метафорическом смысле, — смешался Ланселот. — Тем более, лобзание было исключительно братское. Не по-французски.

— Ладно, проехали… — Артур обернулся к нам. — Знатные рыцари, откуда вы и зачем?

— Из Раши! — оскалился Шарик.

— Что за земля?

— Гости из будущего, — уточнил я.

— А прибыли за цуцарачей! — расставил все точки над «i» джинн.

— Храбрые рыцари Круглого Стола! — Артур грозно глянул на храбрых рыцарей. — Что вам известно о цуцараче?

72.

— Ну, как же! — осклабился Ланселот. — Цуцарача — это священная чаша Грааля. Раз ее так ищут. Что же еще?

— Выходит, нам по пути? — Артур перекатил желваки.

— По пути, — Иван от радости сплюнул на каменный пол.

— Не харкать при короле! — вскричал Ланселот.

— Ничего. Все равно грязно… — царственно разрешил Артур.

Джинн харкнул вторично.

— Как кличут тебя, плевучий рыцарь? — обратился Артур к Ване.

— Иван Шайтанович я.

Артур уважительно глянул на него:

— Отправитесь с нами за чашей Святого Грааля?

— За чашей? А что это?

— Чаша Христа... Иисус пил из нее перед казнью... Потом последователи собрали в нее кровь Христа… Она источник блаженства.

— Машенька и так под кайфом! — на весь сводчатый зал рявкнул Шарик.

— Грааль — это нечто иное, — встрял Ланселот. — Не путайте его с плебейским кайфом.

73.

— Тогда вперед, друзья! — с грохотом поднялся из-за стола могучий король. — Обрящем чашу Святого Грааля. Обретем долгожданный покой. Эх, вы бы знали, как я устал совершать подвиги!

— А нам чуток из чаши дадите? Хоть пару глотков, — заскулил Шарик.

— За мзду, — облизнулся Ланселот. — За десять фунтов стерлингов, почему бы галлон не отлить?

— Что за скупердяйство? — Артур выхватил из серебряных ножен исполинский меч. — Отдадим безвозмездно…

— В казне мало наличности… — позеленел Ланселот. — Я же только о бриттах радею.

— Аф! — гавкнул Шарик.

— Выдать и песику меч! — пророкотал Артур. — Мы выходим…

Ваня трясущимися руками раскурил беломорину. Окутался клубами смолистого дыма.

Я же надевал, блистающие медью, доспехи.

Шарик меч привязали на спину.

74.

Усталые, до нитки промокшие на внезапном дожде, мы вышли к гроту, заросшему колючим шиповником.

— Чую, она в этом гроте, — провозгласил Артур. — Но там живет злой стражник. Пришел час, вызвать его на бой.

— Мне бы пожрать, — пропищал Шарик.

— Мужайся, доблестный рыцарь! — подбодрил его король. — Завалим чудище, будет тебе мозговая кость.

— М-м-м-м! — раздалось из заповедного грота. — Кто посмел тревожить меня? Хранителя чаши Грааля?

Ланселот крикнул в зев пещеры:

— Выходи, мерзкий козел!

— Кто посмел обозвать меня мерзким козлом? — взревел монстр.

И тут же из грота высунулась грандиозная морда.

Причем — морда белки!

Однако, размер…

— Вот, оказывается, какие орешки стережет наша домовитая белочка! — усмехнулся Артур. — Сокрушите ее!

Белка-гигант выскочила из норы. Порвала не меньше сотни артуровских рыцарей. Мне она поцарапала левую ягодицу. Я истекал кровью. Чудом не угодил в зловонную пасть белочки и Шаруся. Он сам мог легко стать вожделенной мозговой косточкой.

Тут Артур вознес свой бритвенно острый меч и отрубил супостату поганую голову.

— Умрем за короля! — крикнул Ланселот и ударил ногой беличью башку.

Увы, зря он торжествовал викторию.

У белки оказалась… и вторая голова. Она попросту вынула ее из-под мышки.

Ею, то есть зубами, она и схватила Ланселота за шкирку.

— Мне это изрядно прискучило! — джинн вертанулся.

75.

Двухголовое чудище рухнуло замертво.

Ланселот был спасен.

Путь к чаше Грааля открыт.

Однако случилась и досадная неприятность. Взмах в смертной агонии хвоста белки-монстра забросил горемычного Шарика за сотню ярдов.

— Вот тебе и мозговая косточка! — Артур выплюнул кровь с выбитым зубом. — Постойте, а как это произошло? Был ли подвиг? Или в дело вмешались потусторонние силы?

Джинн скромно потупился.

— В грот! К чаше Грааля! — закричал Ланселот.

Он кинулся в земляной проем. Остатки недобитого воинства устремились за ним.

Артур лишь устало махнул рукой и сел на мшистый пенёк.

Я отправился искать катапультированного пса.

Нашел его, почти бездыханного, в зарослях то ли лопуха, то ли чертополоха. В ботанике я, увы, не силен.

— Победа или смерть! — в воинственном бреду проворчал пёс.

— Вставай, бродяга… — активизировал я его.

Когда мы вернулись, чаша Святого Грааля уже предстала на суд общественности.

Это был довольно-таки мелкий, плотно закупоренный сосуд, где-то полутора литров, кажется, из нержавейки.

А сколько шума!

Сотни рыцарей поплатились за эту жестянку своим животом.

Артур подметил на моем челе следы разочарования.

— Спокойствие, друже! — взял он меня под локоть. — Никогда не делайте скоропалительных выводов. Видимость обманчива.

— Надо бы испить? — подмигнул Ланселот.

— Слуги! Тьфу… Рыцари! Откупорьте эту Священную чашу, — пробасил Артур.

76.

И чаша Святого Грааля была откупорена.

Артур понюхал мерцающее содержимое. Поднял косматые брови:

— Кажется, шотландские виски? Или бренди?

— Дайте испить! — жалобно протянул Ланселот.

— Пей! Грааль поставит твои похотливые мозги на место.

И как только блудодей глотнул, так сразу же ангельски просветлел.

— Ну? — глянул на него король-медведь.

Ланселот зарыдал.

— Славный Артур! — упал он перед порфироносцем на колени. Доспехи его скорбно громыхнули. — Вели рубить мне голову. Я совратил твою заблудшую овечку, жену Гвиньевру.

— Ты же кастрат?

— Ложь!

Артур поднял свой блистательный меч.

Ланселот молитвенно сложил руки:

— Опусти свой блистательный меч. Это соитие с чужой женой отравило мне душу.

— Значит, выбираешь смерть? Или чего-то еще? — опешил Артур.

— Я хочу спать с тобой, мой король. Как в Римской армии.

— Ты гей?

— Очень хочу… Только с тобой!

Артур обескуражено засунул меч в ножны:

— Пей еще!

Ланселот пригубил.

— Ну?! — заиграл желваками Артур.

Ланселот рухнул сызнова:

— Вели меня казнить, мой король!

— За что же?

— Я не желаю спать с тобой…

— Час от часу не легче. Встань, просветленный рыцарь! Ты прощен.

Мы были просто сметены этой оглушающей сценой. Рыцари рыдали навзрыд и сморкались под ноги. Шарик по-шакальи завыл. Джинн зашмалил сразу два «Беломора».

— Мой король! — бросился я перед Артуром на одно колено. — Отольешь чуток? Для суженной.

— Да! Но сосуд не дам. Вдруг дело именно в нем? Без чаши Святого Грааля мне бриттов не объединить.

— Нам только на пару дней! — жалобно заскулил Шарик.

— Держите! Только на пару дней.

Ваня взял из рук короля Пресветлую чашу.

— Может, Ланселота с собой заберете? — скосился Артур. — Мне он так надоел!

— Увы, король бриттов, у нас только три машины времени, — обескуражено прошептал я.

77.

Обнаружил себя на лавочке, на Чистых прудах.

Шарик по-весеннему бодро гонял воробьев. Джинн шмалил махорку. На скамейке же, на расстеленной газете «Из рук в руки», на яростном солнце блестела чаша Святого Грааля.

— Ваня, какого фига мы здесь, а не у Маши? — обиделся я.

— О, господин, — сощурился джинн, — давай сначала раскинем мозгами, что будем делать с просветленной?

— Сразу в загс!

— Так-то оно так, — джинн озадаченно покачал башкой в бараньем треухе. — А вдруг Грааль не сработает? Или сработает как-то не так? Вкривь да вкось?

— Инсинуации… — брехнул Шарик.

— Ты в Бога веришь? — посуровел я лицом. — Это же чаша Христа?

— Как тебе сказать? — смешался Ваня. — С одной стороны — распахнутая бездна времени и пространства. С другой стороны — токсичное скотство мелких людей.

— А я — воинствующий атеист! — проворчал Шаруся.

— Так да или нет? — схватил я джинн за лацкан телогрейки.

— Верю… — потупился Ваню. — Иначе откуда бы взяться моим паранормальным способностям?

— А в чашу?

— Зачем нам судить априори? Увидим де-факто.

78.

Маша обитала все в той же славной клинике Кащенко. Всё в той же уютной байковой рубашонке… Смирительной.

— Родной! — потянулась ко мне тощим тельцем. — Кокс притащил?

Вместо кокаина мы ей преподнесли чашу Святого Грааля.

Странные дела творятся на свете!

Когда мы раскупорили сосуд, содержимого в нем оказалось ровно столько же, как после сражения с белкой. Будто Ланселот не отпивал вовсе.

Маша недоверчиво понюхала, сделала три крупных глотка. Запах-то был то ли виски, то ли бренди. Чего не испить?

Испила. Попросила тихо:

— Развяжите меня!

Развязали…

— Ну? — подался я к ней.

— Леша, не прикасайся ко мне! — отшатнулась она. — Я ухожу в Оптину пустынь. Срочно!

— Нет, это просто выходит за всякие рамки! — пёс погребально завыл.

В моей голове все смешалось, как в доме Облонских. Даже хуже. Прав Лев Толстой! Ах, как прав!

— Мария, что за дела? — кусал я губы.

— Только ключевая вода и акриды, — потупившись, произнесла моя невеста. — До конца жизни не замолить все грехи.

Тут ужаснулся и Ваня. Он уж почуял запах свободы. Хотел удрать восвояси, в Марокко, к Бругильде. А тут — здрасьте! Сбрендившая монашка…

— И с этой минуты до могильной доски налагаю на себя обет молчания, — добила нас Маша.

И бросилась вон из клиники.

Удивительно, санитары и не думали ее задерживать. Лишь ласково глядели ей вслед.

— Выручай, браток! — схватил я за грудки Ваню.

79.

Джинн закурил «Беломор»:

— Из состояния грогги мы ввели ее в тотальное просветление. Видимо, переборщили. Теперь ее мозги нужно поставить на место.

— На как? — схватился я за виски.

— Угостить ее напитком возбуждающим низменные инстинкты.

— Пиво-водка?

Кудесник впал в мыслительный ступор. Потом радостно потер, побуревшие от махорки, пальцы:

— Калигула!

— Что Калигула?

— Иными словами, Гай Юлий Цезарь Германик.

— Кто?! — ощетинился пес.

— Он же — Калигула. Прозванный так за пристрастие к армейским сапогам. Сапоги по-латински так и зовутся — калигула.

— Подробности? — я подобрался.

— Столь изуверского разврата, как во времена Калигулы история человечества не знала. Одну из переспавших с ним сестер, а именно Юлию, он объявил божественной. Это провозглашение произошло после ее загадочной смерти.

— Что еще? — насупился я.

— Своего коня он назначил сенатором. Это вызвало у римлян небывалый ропот. Уверен, у него есть зелье разврата.

— До путешествия в Рим неплохо бы было вернуть чашу королю Артуру.

— Будь спок, — ухмыльнулся джинн. — Чаша долетит к Артуру сама.

Джинн вертанулся на левом кирзаче.

И чаши, как ни бывало.

— Настраиваем машину времени, — облизнул я губы.

80.

Мы курсировали по колоссальному и раскатисто гулкому дворцу.

Под ногами — гранитный пол. К потолку взлетели мраморные колонны. А потолок, сплошь мозаичный, как станция метро «Комсомольская», изображал забавы языческих богов: ягодицы, разъятые вагины, восставшие фаллосы…

Навстречу нам шел короткошеий кряжистый человек в белой тоге. На голове его покоился выкованный из червленого золота лавровый венок. Голые икры под тогой изрядно волосаты.

— Все время одно и то же, — раздраженно бормотал лавроносец. — Хлеба и зрелищ… Сколько еще я должен колесовать уголовников? Кормить косолапых рабами? Устраивать поединки гладиаторов? Нет, им, стервецам, все мало! Ну, и народ! Плебс, одно слово. Пипл.

Почуяв агрессию в голосе, Шарик заворчал.

— А кто вы такие, собственно? — спросил нас римлянин.

Он скинул сандалию и почесал пяткой лодыжку.

— Остриков! — щелкнул я босоножками.

— Ваня! Русский джинн Ваня! — клацнул кирзачами кудесник.

— Аф-аф! Шарик… — щелкнул зубами пес.

Римлянин вонзил в нас зрачки. Вдел босую стопу в сандалию, представился:

— Император Вечного Рима, Калигула.

— И вовсе не вечного… — оскалился в сторону Шарик.

— Никогда еще не видел говорящей скотинки. Сейчас будут колесовать беглых рабов. Желаете взглянуть?

— Мы гуманисты! — набычился джинн.

— Пацифисты, — зарычал Шарик.

— Ну, бог вам судья… Так чего хотите?

— До нас дошел слух, — издалека начал я, — что вы отличаетесь дивным развратом.

— Ёбарь-перехватчик, — уточнил джинн.

— Слухи несколько преувеличены, — смутился Калигула. — Однако муды мои стабильно звенят.

— Говорят, вы оригинальны, — продолжал я. — Ввели в сенат лошадь?

— Инцитата? — обрадовался Калигула. — Конечно… Где ему еще и быть, как не в сенате? Ведь там сплошь жеребцы.

— Инцитат по-латински — быстроногий? — сощурился Иван.

— Зачем говорить? Лучше увидеть, — и Калигула крикнул в гулкую от эха мраморную анфиладу: — Инцитат, ко мне!

Глава 9

81.

Раздалось цоканье копыт.

Миг — и пред нами предстал вороной конь. В яблоках. Антоновских? Может быть.

— Говорящий? — спросил Шаруся.

— Только ржет, — изумился Калигула.

— Поправим… — Иван крутнулся.

— Раньше меня звали Порцелом, — загоготал парнокопытный сенатор. — Поросенок, по-римски. Что, согласитесь, нелепо… Ведь я сенатор. Хотя и в яблоках! С виду, антоновских. Точно не знаю.

— Инцитат, родимый? — обомлел император. — Теперь будешь в сенате спикером.

— С моим удовольствием! — от избытка сил загорцевал Быстроногий.

— Брат мой по разуму, — уважительно обратился к нему Шаруся. — Не знаешь ли ты зелье, приводящее к сугубому разврату?

— Как ни знать! Но это потом… — заволновался конь. — Сейчас мне не терпится рассказать о своей жизни. О судьбе. Не все же ржать да ржать? Так вот…. Слушайте и завидуйте! У меня есть свой дом со слугами. Спальня из малахита. Я почиваю на тюфяке из засушенных лотосов. Кормушка моя из слоновьей кости. Золотая бадья для питья. На стенах картины художников-авангардистов. Типа, вашего Никоса Сафронова.

— Везет же некоторым! — присвистнул Ванек. — Однако нас интересует именно зелье разврата.

Калигула зарыдал. Слезы ручьисто текли по его подлому лицу.

— Что такое? — обескуражено взвыл Шарик.

— Мой господин?! — заржал Инцитат.

— Проклятый имидж, — трясущимися губами молвил Калигула. — Друзья мои, должен сознаться, я импотент. Почти… Каждый раз, чтобы доказать свою мужскую силу, поддержать свое реноме, я пью настойку из мухоморов. А потом сразу противоядие. На полчаса мой нефритовый жезл встает.

— Пьем вместе, — заржал Инцитат. — Только я не употребляю противоядие. И жезл мой торчком всегда. Вы, чай, заметили?

Мы глянули под конское брюхо. Жезл — статен и упруг, вроде полицейской дубинки.

— Мухоморы вызывают феноменальную похоть? — испытующе сощурился джинн.

— Без мухоморов я, увы, пустышка и жупел, — смахнула слезу вертикаль римской империи.

— Рецепт? — прокурорским баском брехнул русский пес.

82.

Калигула нелицеприятно высморкался. Резко запахнул тогу. Принял горделивую позу, как и подобает императору Вечного Рима:

— В августе, на солнечной сосновой опушке, собираете кило мухоморов. Выбирайте пострашней и посморщенней. Высушивайте на раскаленной плите. Потом настаиваете на чистом спирте с добавлением пинты мочи зрелого осла.

— Моча-то зачем? — мотнул Шарик хвостом.

— Именно она и придает зелью силу. Смотрите не перепутайте… Кило грибов. Литр спирта. И пинта ослиной мочи. Настаивать в подвале. Не менее суток.

— Противоядие? — пыхнул джинн «Беломором».

— Угостите папироской? — потянулся к Ване Калигула. — Таких никогда не курил.

— Сделайте одолжение…

Император всеми легкими втянул в себя солдатский дымок. Густопсово закашлялся. Блаженно осклабился:

— Забирает, зараза!

— Противоядие? — напомнил я.

— Ах, да! Возьмите немного… — Калигула извлек из глубокого кармана тоги золотую табакерку. — Достаточно одной щепотки.

Джинн тут же выудил из кармана ватника точно такую же табакерку. Отличалась она лишь монограммой с залихватским вензелем: «Джинн Ваня». Пересыпал в нее часть зеленоватого порошка.

— Можно еще папироску? — император сглотнул слюну. — Так сказать, про запас?

— Пожальте… — нахмурился Ваня.

— В качестве компенсации, — Калигула сунул презент за пазуху, — давайте, я именно для вас устрою грандиозную оргию. Римских шалав назовем… Педиков. Как без них?

— Это недурно, — джинн с предвкушением потер бурые ладони.

Я подскочил как ужаленный.

— Нет! И еще раз нет! У меня невеста.

Джинн поправился:

— Избавьте от гомиков.

Калигула зорко поглядел на нас:

— Хорошо… Могу предложить эксклюзивные экземпляры арабок, индусок, китаянок. Есть даже парочка русских и эскимосок…

— Да, еще Русь не возникла! — поразился пес.

— А парочка, все-таки есть, — ухмыльнулся Калигула.

— Проехали… Мне бы суку попроще, — мечтательно заворчал Шарик. — Позадастей… Понятно, с хвостом…

Я потер колечко.

Ваня исподлобья глянул на меня:

— И нечего кольцо теребить. У нас же машина времени, от Билла Гейтса. Ладно, обойдемся без римского разврата.

83.

Обрели себя в Оптиной пустыни. Среди колючих кустов. То там, то сям возвышались замшелые землянки. В них (как потом выяснилось) коротали век святые старцы.

Шарик обильно помочился на полыхающий фиолетовыми цветами куст репейника.

— Кажется, Мария в той землянке, — Ваня махнул на зюйд зюйд-вест.

Строение это отличалось от прочих. Причем, в лучшую сторону. Всё в душистой сирени.

Легкая дощатая дверь с медным бубенчиком.

Позвонили…

Пес лягнул дверь задней лапой.

Открыл нам ветхий дедушка со сквозящей бородой. Глаза его угрюмо блуждали.

— Машу можно?! — рявкнул Шарик.

— Да, подожди ты… — отпихнул я кореша. — Джинн, мы точно по адресу?

— Несомненно.

— Она молится, — сурово ответствовал старец. Испытующе глянул на пса. — Собачка, надеюсь, воцерквленная? Вид у нее слегка бесноватый…

— Она просветленная буддистка, — ответствовал Ваня.

— Все равно… Пусть сидит за порогом, — дед длинными пальцами, как гребнем, провел по лохмам бороды.

Ваня стал нервничать. Выхватил «Беломор». Чиркнул спичкой.

— Табу! — гаркнул старец. — Здесь вам не сортир! А приют мудрой скорби!

Затоптав папиросину, джинн стальным плечом отодвинул старца.

Внутри было чисто. Камышовый пол тщательно выметен. Пред многочисленными иконами в темных окладах коптили свечи. Смолисто разило ладаном.

Маша молилась во второй комнатке сего чертога. Была в сером рубище. Волосы гладко расчесаны, точнее, прилизаны лампадным маслом. Стояла на коленях перед иконой с затуманенным ликом.

— Еже еси… — истово шептала и бухала лбом о камышовый пол.

— Любовь моя! — рванулся я к Маше.

84.

Маша повернула ко мне прозрачный до потусторонности взгляд.

Губы ее чуть слышно прошелестели:

— Зачем вы?

— Джинн, — схватил я Ваню за локоть, — где пойло Калигулы? Погибает девка! Превращается в сущность!

— Пойло надо готовить, — окрысился Ваня. — Собирать мухоморы.

— А наколдовать можешь? — захрипел Шарик.

Ваня просветлел:

— Рецепт-то знаю…

По балетному крутнулся и протянул мне стеклянную мензурку.

— Вот!

— Машенька, хлебни чуток, — попросил я. — Тебе полегчает.

— Что это?

— Святая вода.

Мария, как сомнамбула, взяла сосуд и вылила всю жидкость в ротовую полость.

В единый миг взор девы прояснел.

Джинн тотчас на сотке евро протянул ей белый порошок.

— Ваня, что это? — помертвел я.

— Проверка! — подмигнул кудесник. — Пусть припудрит носик.

Маша с той же охотой, как бутылку с мухоморной настойкой, схватила сотку, жадно заправилась коксом.

— Дойду до самого Патриарха! — вскипел вдруг старец, а до этого молчал и стоял соляным столбом. — До Папы, елы-палы, самого Римского!

— Молчи, ветхий старичок! — оскалился Шарик.

— В ООН обращусь! В Лигу Наций! — ерепенился дед. — Даже в Страсбург!

— Господи, как хорошо… — вскрикнула Маша и тотчас схватилась за живот. — Что это со мной? Помираю!

85.

— Джинн, противоядие! — заорал я на Ваню.

Ваня, словно браунинг из кобуры, выхватил жестянку с залихватской монограммой:

— Я не забыл!

Машенька отправила зеленую щепотку в свои сахарные уста. Кровь разом прилила к ее лицу.

— Вот теперь точно хорошо! — ухмыльнулась. — Где я нахожусь, черт подери?!

— В келье не выражаться! — гибельно помрачнел отшельник.

Маша посмотрела на старца.

— Уж кто бы говорил? — криво оскалилась. — Кто каждую ночь мастурбировал у моей лежанки? Все одеяло в пятнах.

Анахорет смутился:

— Это так… Но! Грехом царя Онана я отгонял бесов. Мой наставник, старец Пафнутий, учил меня — дрочи, чтобы ничто не мешало мыслям о Боге.

— О, я этого типа знаю! — воскликнул джинн. — Не ты ли, благообразный, в девяностых годах построил финансовую пирамиду «Тибет-Золото»? Нагрел на лимоны бабла рядовых сограждан? Народ от отчаяния стрелялся, вешался.

— Не согрешишь, не покаешься! — монах глядел на нас с лютой злобой.

— Как этот старикан меня достал! — Маша развязала узел тяжелых волос. — Заставлял молиться двадцать часов кряду. Я чуть не сбрендила.

— Окаянная, не беснуй! — губы праотца дрожали.

— Чем сильнее человек старается походить на ангела, тем быстрее превращается в чёрта, — резюмировал Ваня.

— От церкви отлучу! — возопил зажатый в угол старец.

— Пойдем отсюда… — пихнул я Ваню. — Маша на акридах, видишь, как исхудала? Надо её откормить. Да и на этого молитвенного долбоёба смотреть тошно.

86.

Мы оказались на Малой Дмитровке, в уютном кабачке «Старина Мюллер».

Девушки-официантки в коротеньких клетчатых юбках. Мальчики-лакеи в отутюженной гестаповской форме. Звучали заздравные фашистские марши. Такая здесь фишка. Бренд-тренд. Над головами столующихся летали подносы с литровыми кружками баварского пива. Где-то на кухне мажорно скворчали свиные шпикачки.

— Мило! — кокетливо повела плечами Мария. — Обожаю сосиски!

— Человек! — подозвал джинн гарсона. — Принеси-ка нам жбан пива и сарделек «по-мюнхенски». Четыре порции.

— Пять! — зарычал из-под стола Шарик.

— Шесть пошло! — подхватила Маша.

— Восемь тащи! — загнул волосатые пальцы Ваня. — А пива неси такого, знаешь ли, посвежей, позабористей.

— Нажремся всласть! — звучно облизнулся Шаруся. — И мне дайте хлебнуть пивка.

К шесту на подиуме выскочила стройная девчушка в гестаповской форме. Кружась и поцокивая армейскими сапогами с подковками, стала неторопливо раздеваться. Сначала сняла кобуру и ремень. Затем расстегнула у гимнастерки верхнюю пуговку с изображением свастики.

Машенька сделала добрый глоток и встала:

— Мне в туалет. Пи-пи.

— Иди, миленькая! — нежно напутствовал я ее.

Когда же гестаповка принялась снимать черные стринги со свастикой на причинном месте, Мария вернулась из уборной с косыми глазами. Походка, как у боцмана тральщика, в раскоряку.

— В гальюне мне милая девушка дала курнуть травки из секретных запасов Гитлера, — пояснила. — Друзья, вы не поверите, как забирает! Фашистская, айн-цвай, травка!

— Мы пропали! — повернулся я к Ване.

— Вижу…

— Прежде, чем куда-то лететь, — Шарик заскулил из-под стола, — дайте сардельку дохавать. И пивка мне плеснуть обещали…

Джинн закурил «Беломорину». Пальцы его дрожали:

— И куда прикажите двигать теперь? К Гитлеру? В Третий рейх?

— Почему к Адольфу?

— Может, у него надыбается цуцарача круче, чем Святой Грааль.

87.

Вместо Третьего рейха мы упали в какой-то курятник.

Петух с кроваво-лиловым гребнем гневно рассматривал нас.

— Ваня, где мы? — опешил я. Солома торчала из моей башки.

Шарик, разъяренно забрехав, погнался за петухом.

— А фиг его знает, — смущенно ответил кудесник. — Видимо, машина времени дала сбой. Плохо вызвали образ фюрера.

— Шарик, брось петуха! — приказал я псу. — Подь сюда… Попробуем еще разок.

О, чудеса человеческого разума! Через минуту мы уже гордо шествовали по разрушенным, дымным берлинским улицам. Мимо нас враздробь промаршировала колонна сопливых мальчишек «Гитлерюгенд».

Видимо, мы попали в прискорбное для фюрера время. В исход войны.

— Где мы отыщем отца нации? — прошептал я.

— В бункере. По моим прикидкам, именно сегодня он должен жениться на Еве Браун. А вместо «медового» месяца — отравиться дуплетом.

— Как это грустно… Может быть отмотать на парочку лет назад?

Джинн философически сплюнул:

— Чует мое вещее сердце, мы прибыли в самый раз.

— Как мы попадем в бункер к Гитлеру? Охрана, небось, на каждом углу?

— Вот тут-то нам и поможет мой кирзачок.

С чарующей грацией, как фигурист на арене ледового дворца, джинн крутнулся.

В глазах метнулась солнечная карусель…

88.

Адольф нас принял прохладно. Еще бы! Германия содрогалась в конвульсиях. Да и сам он с невестой вряд ли хотел помирать.

Прознав, что мы из России, он тут же выхватил свой именной браунинг.

— Застрелю, как бешеных псов! — прохрипел он.

— У-у-у! — обиженно взвыл Шарик. — Не поминайте псов всуе!

— Мы странники по времени, — угомонил фюрера джинн. — Прибыли из третьего тысячелетия. Не надо так горячиться…

— Ах, третье тысячелетие… Тогда ничего, — Адольф спрятал оружие. — Чего хотите?

— Нам бы цуцарачу, — заикаясь от волнения, молвил я.

— Тотальное средство избавления от страстей, — вставил ремарку пёс.

— Как выглядит? — оживился Гитлер.

— Не в курсе, — Иван развел руками.

— Вот она ущербность славянской крови! Хотят того, чего сами не знают. Ни ухом, ни рылом…

— Р-р-р! — зарычал Шаруся, обнажая желтые клыки.

Фюрер не испугался. Ведь именно ему принадлежал блистательный афоризм: «Чем лучше узнаю людей, тем сильнее люблю собак».

— Ваше счастье, — ухмыльнулся Адольф, — я — истинный ариец. Характер нордический. Отличный семьянин и спортсмен. Я помогу!

— Не томи, брат! — тявкнул пёс.

— Цуцарача — это яд, который мы хотим на пару принять с Евой Браун.

— Гениально! — воскликнул джинн.

— Ополоумел? — толкнул я подельника.

Фюрер пожевал губами:

— Именно смерть является тотальным средством избавления от страстей. Я, например, освободил от страстей пол Европы. Япония угомонила Китай. Десятки миллионов людей в могилах теперь безмятежны. И, даст Бог, счастливы.

— Есть еще вариант! — ликующе залаял Шаруся. — Завет великого Авиценны. Яд в больших дозах — отрава. В малых — врачевание. Змеиный яд, например, излечивает геморрой. Даже у нас, собак.

89.

— Ну что, берем яд и летим? — спросил я Ванюшу.

— Небось не барыня… Пусть явится сама …

И Ваня крутнулся.

Миг и пред нами выросла Маша. Оказывается, когда Ваня в настроении, можно обойтись и без курток Гейтса.

О, какое жалкое зрелище она представляла!

Обнюханная, обкуренная, спитая…

— Адольф, где яд? — сощурился я Гитлера.

— О, славянская нетерпеливость! — возмутился фюрер. — Прощальный погребальный ритуал должен быть обставлен соответственно. Сейчас я позову Еву Браун. Включу триумфальный фашистский гимн.

Резко повернулся и гаркнул в коридор:

— Евочка, пора!

Под бравурные звуки вошла маленькая женщина еврейского вида. Очи ее гибельно черны.

— Кто эти люди? — прошептала.

— Вояжеры по времени. Туристы. Не обращай внимания.

Гитлер открыл на своем платиновом перстне крышечку. Высыпал на полировку стола горсть синеватых крупинок:

— Яд!

— Три крупинки — смертельно, — пояснила Ева.

— Значит, Машеньки надо дать одну крупинку, — свел седоватые брови джинн.

— А я хочу попудрить носик! — Маша покачнулась, чуть не рухнула на пол.

— Как все запущено, — брезгливо сморщился фюрер. — Развратная славянская душа… Из анархии в блядство. Что ж… Приступим?

— Аф-аф! — во всю силу легких гавкнул Шарик.

90.

Гитлер скрести руки:

— Прежде чем мы отойдем в мир иной, я хочу сделать официальное заявление. Предайте его в свое третье тысячелетие.

Я уважительно склонил голову.

— Итак! Не я развязал эту войну. Всему виной всемирный еврейский заговор. Я просто хотел спасти мир от жидов.

— Не получилось… — тряхнула еврейской челкой Ева Браун.

— Ша! Дело мое не умрет! — зычно продолжил Адольф. — Родятся миллионы новых отважных борцов с арийской кровью. Бастионы жидовства падут. Справедливость восторжествует. Человечество, наконец, обретет долгожданное счастье.

Стены бункера сотряслись. Дробно посыпалась штукатурка. Со стены оглушительно рухнула огромная стальная свастика.

— Русские бомбы, — Ева испуганно замигала. — Надо спешить…

— И, напоследок, — Адольф принял позу, как на параде, сложив ладони на гульфике. — Геринг и Гиммлер меня предали. Я их снимаю со всех постов.

Очередная бомба сотрясла стены бункера. Закачалась хрустальная люстра. Упал мраморный бюст Адольфа. Отлетел изваянный скульптором правильный арийский нос…

— Пора! — позеленел Гитлер.

Вместе с суженной они положили на язык по три крупинки.

Машенька, под нашими требовательными взглядами, кинула в рот одну.

Гитлер оскалился и сел на пол.

— Хай, Гитлер! — почему-то гаркнул Шарик. В фашистском салюте он вытянул вперед переднюю лапу.

Джинн укоризненно пнул пса сапогом.

Ева грустно глянула на отходящего фюрера:

— Какой нелепый выбор! Я же еврейка…

Она опустилась в кожаное кресло и, казалось, мирно заснула.

Машенька же от одной крупинки чуток просветлела, румянец прилил к ее впалым щекам.

— Леха! Куда мы попали? И кто эти? На Гитлера смахивает. Из старой киношки.

— И противоядие не нужно! — прошептал Шарик.

Джинн для проверки излечения Машеньки, налил из литрового графина стопку шнапса. Протянул Маше.

— Пробуй!

Маша понюхала. Брезгливо скривилась:

— Фу!..

Глава 10

91.

Свадьбу устроили в ресторане «Прага», всё по высшему разряду. К нам съехалась и Рублевка и Куршевель. Президент РФ лихо плясал гопак и прочие экзотические танцы народов почившего СССР. Машенька, раздухарясь, хотела показать стриптиз, да я ее вкрадчиво стопорнул.

— Ты мне теперь, как сын! — сказал мне отец народов и смахнула скупую слезу. — Хочешь, становись в любом регионе РФ губернатором? Или назначу тебя послом в теплую страну? В Уругвай, а?

— Какой из него посол? — рыкнул из-под стола Шаруся. — Глаза распиздяйские!

Я вынес за скобки на хамскую реплику.

Пес выбрался из-под столешницы:

— От губернаторского кресла и я бы не отказался.

Президент огорчился:

— Псов-губернаторов и так выше крыши!

— Я подумаю… — тактично сказал я.

Грянули крики «горько», накатила череда подарков.

Фальшивый олигарх Роман Агранович презентовал нам яхту. Правда, игрушечную, 1:500.

Потанин, неизвестно какой, поддельный или всамделишный, отвалил нам металлургический завод в Новом Уренгое (детский конструктор, типа, «Лего»).

Тесть лично надел мне на запястье стрелочные часы «Победа», из нержавейки.

Даже ресторанной обслуге перепало объедков. И каких! Черная зернистая икра… Фазаньи гузки… Расстегаи… Черепаший суп… Балтийская килька…

Рог изобилия!

Не каждый же день выходит замуж дочь президента РФ!

Да и я, не каждый…

92.

Парочку месяцев мы с Машенькой кувыркались в Кремлевских палатах. Собаку съели (я не о Шарике!), изучая азы Камасутры. Пару раз так спутались руками-ногами, что на выручку пришлось вызывать скорую помощь.

Выскочить из вакханалии заставили нас президентские выборы.

Под Спасской башней Кремля с какими-то алыми хоругвями ходили коммунисты. Ярился у памятника А.С. Пушкину златоуст Вальдемар Жирик-Пырик. Прочая политическая шелупонь важно раздувала щеки.

Машенькин папа был непоколебимо уверен в своей победе. Рейтинг у него зашкаливал. 92 %! Чего волноваться?

Тут, как цунами, накатил китайский экономический кризис. Китайцы потребовали у США обменять свои доллары на реальное золото. У Америки же одних долгов, как шелков… Триллионы! Причем, именно Китаю.

Заваленная грудой ничем не обеспеченных зеленых бумажек, китайская экономика, как поезд шла под откос. Остановились фабрики и заводы. Бомжами стали миллионы прославленных программистов и еще более именитых хакеров.

И, соответственно, русские магазины одежды и оргтехники тотчас опустели. Орды россиян ехали на работу просто в голом виде. Нет шмоток! Хорошо еще — теплое время. Множились, понятно, шведские семьи. Рождаемость взлетела под облака, но это только усугубило экономическую обстановку. Не только исчезла одежда, за нею пропала еда. А первыми закончились презервативы, с шипами и без.

Во всем происходящем обвинили, понятно, действующего президента. Рейтинг его шмякнулся в зловонную грязь.

Когда я однажды вернулся с прогулки по городу, то застал Машу предсмертно бухой. Она вылакала литр голландского спирта «Роял».

— Машенька, что за дела?! — со всех ног-рук кинулся я к своей благоверной.

— Пропадет папка! Алес капут… Трындец…

93.

Мы вызывали кремлевского нарколога.

Эскулап Маше поставил капельницу. Прочистил кровь. Ввел глюкозу с комплексом витаминов. Потом кольнул ее бесценным снадобьем в зад. Козырный укол! Такой делали Ельцину, когда тот бузил в Вашингтоне, бегал в Белом доме в семейных старых трусах.

— Гарантия на год, — заверил нас медик.

— А дальше? — заскулил Шаруся.

— Дальше — это лекарство уже не действует. Надо будет искать что-то круче.

Из Кремля нам, похоже, нужно было выметаться. Орды людей горланили у Лобного места: «Вертикаль долой!»

И тогда я решил идти ва-банк.

— Позвольте полюбопытствовать, — спросил я президента, — а где у вас хранится Стабилизационный золотой фонд?

— В США, конечно…

— Срочно переводите в Китай!

— Зятек, зачем?

— А вот увидите…

Миллиарды полновесных рублей хлынули за Китайскую стену.

И тут произошло невообразимое! В Шанхае и Пекине ожили фабрики и заводы. Стремглав побежали конвейеры компьютерной и одежной сборки в китайских медвежьих углах.

Через пару недель Россия была наводнена одеждой. Фантастически дешевой. Потрясающе качественной. Эшелоны со свиной тушенкой «Китайская стена» стучали стальными колесами день и ночь.

РФ поднялась с колен. Беззаботна, весела и нос в табаке.

А тут как раз подгадал и день Выборов.

Что говорить, отец Машеньки, как спаситель нации, набрал целых 97 %. Вальдемар Жирик-Пырик сделал себе харакири палехским ножиком. Коммунист Зюганчик оказался на Канатчиковой даче, так сказать, в «жёлтом» доме. Эсер Гришка Яблонский, посыпав голову пеплом, ушел в схиму, питается червивыми яблоками.

— Зятек ненаглядный! — кинулся ко мне венценосный президент. — Дай-ка я тебя, по русскому обычаю, трижды облобызаю.

Обнял как спрут. Позвонки мои хрустнули.

Шарик тревожно заворчал.

— Хочешь, Алексеюшка, я тебя назначу первым своим советником по экономической безопасности? Или вице-президентом? Только скажи!

— Не-а! — протянул я. — Засиделись мы у вас. Пора пришла прогуляться по свету. Размять, так сказать, косточки.

— Да, папа, — плотоядно усмехнулась Мария, — у нас, с Лехой, еще не было свадебного турне.

Президент пригорюнился:

— А куда вы хотите отправиться, дети мои?

— Лично я — в США! — брехнул Шарик. — Там первоклассные сучки. И еда в честь горячих сексуальных собак прозвана «Хот-догом».

— Согласен с Шарусей, — усмехнулся я.

Джинн ковырялся балабановской спичкой в мохнатом ухе. Молчал.

— В Америку, так в Америку, — без особого энтузиазма поддержала Маша.

— Да что вы, чада мои?! — вертикаль чуть не упала перед нами на колени. — В США сейчас, после вброса нашего Стабфонда в Китай, нищета и разруха. Голь поднебесная… Страна переходит в разряд держав третьего мира. Если вам хочется действительно оттянуться, понюхать запах свободы, летите, если не в Китай, так на Кубу.

94.

— Ковер-самолет? — скосился джинн.

— Ноу, — Маша вытянула губы трубочкой. — Высококлассный лайнер. «Аэрофлот». На ковре я могу застудить младенца.

— Какого еще младенца? — я напрягся.

— Потенциального…

— Ах, конечно!

— Значит, на Кубу? — Ваня со смаком раскурил «Беломор». — К старику Хэму? Ловить пресловутую царь-рыбу?

— Так Хэм же помер?! — насупилась Маша. — Кстати, мой любимый писатель.

— А как же машина времени от Билла Гейтса? Тут линия «Аэрофлот» не поможет, — тявкнул Шаруся.

Мария ощупала мою серебристую куртку:

— У меня такой нет?

Джинн затоптал недокуренную папиросу:

— Айн! Цвай! Драй! — крутнулся на левом кирзаче. — Как я об этом раньше не догадался? Получите!

Протянул Марусе презент.

95.

Старину Хэма мы застали в судьбоносный момент. Наклюкавшись граппы, он снял ботинок и вдел палец в спусковой крючок охотничьего ружья. Дуло вложил себе в рот…

Ах, как вовремя мы появились…

— Хэм! Мистер Хемингуэй, — кинулся я к матерому беллетристу. — Одумайтесь… Ведь писательство — это праздник, который всегда с тобой!

— Я так обожаю вашу энергичную и внезапную прозу… — поддержала Машенька. — Когда-то обожала и вас. Как мужчину. Мачо. Но это в другой жизни.

— Гав-гав! — лапидарно присовокупил Шарик.

Хэм нерешительно достал изо рта оружие. Нахмурился:

— Мои русские друзья? Опять ко мне?

— Что с вами, мистер? — сурово вопросил джинн.

Беллетрист надел на голую ступню носок в желтый горошек, затем натянул ботинок:

— Кризис у меня, браточки. Творческий, бля, кризис… Да и пью много.

— А вы завяжите! — тряхнула золотистыми волосами Мария.

— Не могу! Как вспомню свою парижскую молодость, так пью и пью… Запутался в жизни, в бабах, как мальчик в соплях. А тут еще литературные критики стали меня травить как старого волка.

— Мудаки! — Ваня злобно закурил беломорину. — Ваш стиль, маэстро, сверкает, как дамасская сталь.

— Нежен как шелк, — огладило шелковое платье на груди Маруся.

— А сколько в нем животворной агрессии! Страсти!.. Уважаю… — изо всех сил брехнул пес.

— Вы мой кумир, — смущенно опустил голову я, Леха Остриков.

— Спасибо, други! — сдержал благодарственный всхлип старина Хэм. — Вытащили меня из петли. Из пасти смрадной могилы… Теперь же давайте веселиться. Блин, фиеста!

96.

— Кстати, русичи! — продолжал великий прозаик. — Сегодня Кастро пригласил меня на званый обед. В честь юбилейной годовщины гибели Че Гевары. Будет запеченная царь-рыба в пряном соусе из сахарного тростника. Забористый кубинский ром «Нон стоп революшн». Ох, и напьюсь же я нынче! В честь второй своей жизни. Второго дыхания.

— Вот для кого нужна цуцарача… — потупилась Машенька.

— Или ширнуть старика кремлевским уколом, — с видом знатока вставил Шарик.

— Всего пару рюмочек? Неужели нельзя? — испугался Хэм. — В трезвом виде я фарисейского вечера не осилю.

— Только парочку… — резюмировал джинн. — В другой раз, если вы опять окажитесь со стволом во рту, вряд ли мы окажемся где-то поблизости.

— В одну воронку снаряд дважды не падает, — угрюмо пробасил пес.

— Ну, лады! — задвигал седыми бровями старина Хэм. — Парнишка, — обратился он к Ване. — Угости папироской.

— Сочту за высокую честь! — джинн с быстротой фокусника выхватил из кармана телогрейки початую пачку. — Между прочим, мне уже 857 лет. А, может, и больше.

— Ну, да?! — изумился Хэм. — А с виду на пару лет моложе.

97.

Фидель Кастро Рус выглядел одряхлевшим. Руки тряслись. Колени ревматически подгибались. Под глазами набрякли лиловые мешки. А ведь всего сороковник.

— Это мои русские друзья, — представил нас Хэм.

— Как же, как же! — закудахтал Кастро. — Я их помню… Они еще дочурку президента шукали.

— Вот и она! — указал на Марусю Мастер. — Честно говоря, я даже позабыл, как в стародавние времена она была влюблена в меня. Да и я, пожалуй, немного увлекся. Время, увы, стирает всю память… Все суета сует и погоня за ветром. Прав Экклезиаст. Ах, как прав!

Фидель Кастро Рус осклабился:

— Прошу к нашему шалашу. Отведайте настоящей революционной пищи. Лакеев, извините, не будет. Все-таки, у меня коммунизм. Каждый приглядывает сам за собой. Приступим, товарищи!

— Делов-то! — тявкнул Шарик. — Была бы жратва. Разберемся…

Десятиметровый стол из досок баобаба ошеломил изобилием и, в тоже время, феерической простотой. Свешиваясь с краев глиняного блюда, возлежала жареная на шкаре царь-рыба. Эмалированное ведро соуса из сахарного тростника. Пудовая баклажка кубинского рома «Нон стоп революшн». Сбоку укромно теснились пластиковые стаканчики, вилочки и ножи.

Старина Хэм предвкушающе поточил пластмассовый нож о пластмассовую же вилку.

Шарик бурно сглотнул слюну.

Вкушали презентабельно молча. Пёс трещал под столом мозговой костью. Джинн махом оприходовал жестяной кубок рома. Хэм деликатно выпил две обещанные рюмочки и стопорнул. Угостился у Кастро толстенной, фаллического вида, сигарой. Блаженно, сощурив лукавые глазки, затянулся.

Алкоголь разом подействовал на Хэма. Он тронул Машеньку за плечо, щелкнул языком:

— Может, Машусь, опять маханем в Париж? Полакомимся печеными каштанами? Выпьем по бокалу бургундского? Да и кинемся с бедовой головой в пучину разврата?

Мария пошла багровыми пятнами:

— Вообще-то, я замужем. А вы лучше сочините еще один шлягер. «Старик и море» принес вам Нобелевку. Теперь наваяйте «Старик и горы», отхватите Букер.

— На фига? — насупился Хэм.

— А слава? — поразилась Маша.

— Славы как грязи! — гавкнул Шарик. Мозговую косточку он одолел и слегка захмелел от еды. — Ему блядки нужны. Седина в бороду…

Хемингуэй задумался:

— Действительно, стар я уже. Айда, лучше со мной рыбу удить? Или в Африку? В Килиманджаро? Охотиться на снежного барса.

— У нас дела… — джинн ответил за всех.

— И я не могу, — Фидель Кастро Рус почесал пегую бороду. — Мне надо на городской площади речугу толкнуть. Без пастыря народ потеряется, что баранье стадо.

— Я бы отправился снежного барса добывать, — тявкнул Шарик. — Давненько я не брал след звериный.

98.

Мы удили серебристую стерлядь. Охотились на розовых фламинго.

Потом, на пару с Машей, в кают-компании яхты, под компасом и высокоточным барометром, предавались нежным лобзаниям. Опять тянули граппу и ром. И совсем не ждали напасти. А та надвигалась со скоростью космического метеорита.

В одно знойное утро, когда задребезжал будильник «Заря» (сделанный еще в доисторическом СССР), обнаружилось странное обстоятельство — джинн сгинул. Словно, корова слизнула.

— Я без кудесника буду скучать, — посуровела Мария.

Без Вани и я оказался, как без собственных рук. Куртка от Билла Гейтса — утешение хилое.

— Найду его по запаху! — Шарик стал обнюхивать ножки кровати джинна. Рысью побежал за порог.

Мы с Машей ринулись за ним.

Четвероногий друг привел нас на пляж. И там, на горячем песке, лежал Ванин (последняя обновка!) матросский бушлат, ватные штаны и кирзачи с по-восточному загнутыми носками.

— Он утопился! — схватилась за голову Машенька. — Бедненький!..

— С какой стати? Что за глупости? — рявкнул Шаруся.

— Ваня в последнее время заливал за воротник, — припомнила Маша. — Три бутылки граппы за день. Вот крыша и поехала. Как у Хэма.

— Куда ж мы теперь? — обвел я блуждающими глазами своих друганов. Точнее, четвероногого пса и супругу Марию. — Придется самим возвращаться в Москву?

— Чую, на поминках джинна я снова сорвусь, — прошептала Маша.

И тут над бирюзовой волной показалась лохматая башка чародея Ивана.

99.

Причем, не одна голова! Целых две! Одна из них женская.

Мы окоченели.

Они вышли на брег Гаваны нагие и прекрасные, как Адам и Ева, как Ромео и Джульетта, как Герасим и Му-Му… Впрочем, это другое.

Впервые джинна я видел голым. Он, несмотря на свои жилистые, по-кавалеристски кривые ноги, был сложен, как Аполлон.

И вот этот Адам-Аполлон-Ромео-Иван-Герасим и еще непроясненная Ева-Джульетта-Му-Му шествовали к нам. Шли весело, с какой-то даже в дурацкой бравадой.

Шарик заворчал.

Машенька вскрикнула и закрыла ладонью глаза.

Причинное место старика было просто жеребячьих размеров. Да и какой он старик?! Поразительно молод! Эдакий мачо. Генофонд Руси…

Я же, во все зенки, пялился на золотистый мысок меж ног молодой бестии, на ее от холодной воды приподнявшиеся соски.

— Безобразники! — гавкнул пес. — Вы бы прикрылись… Или шли бы к нам задом…

Парочка послушно обернулась на 180 градусов, двинулась на нас кормой.

И тут выяснилось следующее обстоятельство. Ягодицы Евы оказались выше всяких похвал. Молодые, упругие, безупречной формы.

Повисло молчание. Пролетел тихий ангел.

Озорная парочка, не спеша, оделась.

Магический старик выглядел чуть смущенным.

Морская дева посматривала на нас с нагловатым вызовом.

— Позвольте представить, — наконец-таки, заговорил джинн. — Бругильда. Моя любовь… Ненаглядная пассия. И, по совместительству, ведьма. Именно с ней, помните, я вам рассказывал, гулял в испанской Сеуте.

— Ведьма? — нахмурилась Маша.

Бругильда усмехнулась:

— А то!..

— Не сомневайтесь, товарищи! — спохватился Ваня. — Любого из нас она может превратить в мерзкую жабу. Или в тупорылого утконоса. Способна на многие, зуб даю, оголтелые подвиги.

— Из собачки бы вышла прелестная жаба! — расхохоталась Бругильда, поправляя тяжелую, натянувшую белую майку, грудь.

Шарик панически попятился.

100.

Фурия подсыпала Ване какой-то порошок из пенисов шимпанзе (узнал по лейблу). Секс с Бругильдой продолжался нон-стоп трое суток.

Нашему милому другу это пошло на пользу. Морщины его разгладились. Седина исчезла. Очи заблистали каким-то несказанным светом.

— Так что же, — тявкнул Шаруся, — Бругильда будет путешествовать вместе с нами?

— Ты против? — джинн настороженно приподнял дуги бровей.

— Нет, Ванёк, давай я все-таки превращу этого пацана в жабу?! — Бругильда щелкнула смуглыми пальцами.

— А почему бы и нет?

— Ваня, дьявол тебя раздери! — вскрикнул я. — Кто твой повелитель? Я или она? Я вызволил тебя посредством стального кольца из запредельных миров, а эта дамочка лишь трясет сиськами-письками!

— Ты полегче… — сплюнул джинн под ноги.

— Укороти пассию. Нам Шарик нужен в нормальном, а не в жабьем виде.

— И что ты его слушаешь? — вскрикнула Бругильда. — Ты?! Почитаемый на всех континентах джинн!

— Поясняю для недогнавших… — Ваня нервозно закурил беломорину. Обжег пальцы. Заморгал от едкого дыма. — У него волшебное кольцо из нержавейки. Да, и вообще, мы друзья. Столько соли съедено вместе… Больше пуда.

Бругильда наколола на вилку и разом проглотила маринованный груздь. Тряхнув золотистой челкой, внимательно на меня посмотрела.

Глава 11

101.

Каждый день на яхте Хэма мы выплывали промышлять серебристую стерлядь и всё срывающуюся с крючка царь-рыбу. Дико загорели. Выглядели, типа, мулатов. К Бругильде почти привыкли. Немного, конечно, раздражало, что они с джинном каждые полчаса уединялись в кают-компании. А потом из-за стен оной раздавались стоны, смех и разудалый эротический визг.

Причем Ваня все молодел и молодел. Бругильда в стрингах выглядела дьявольски соблазнительной. Бедра-ягодицы-груди — так и пели. Так сказать, триумф доброй воли.

Пару раз я ловил на себе испуганные взгляды Маши. Похоже, она ревновала меня к мегере. Зря, конечно… Хотя Бругильда выглядела как звезда с обложки порноглянца. А Маша после наркоты отощала. Видок, ей же ей, отпугивающий.

Хэм почти не бражничал. Каждое утро, после рюмочки граппы, сочинял «Старик и горы». По давней парижской привычке садился возле трещащего дубовыми поленьями камина и выдавливал корку мандарина в ярящиеся языки. Огонь вспыхивал лиловыми гроздьями. Придумывал одну настоящую фразу. И начинал писать. Тонко отточенным простым карандашом, в дешевеньком блокноте в клетку.

Так продолжалось больше месяца.

В одно прекрасное утро мы вновь обнаружили, что джинн сгинул. Теперь уж вместе со своей чертовкой, Бругильдой.

Самое занятное, я не расстроился. Чудес он не совершал. Я уж стал задумываться, кудесник ли он вообще? Или так… придуривался.

Что говорить, с каждым днем джинн все более отдалялся от меня. Поэтому, когда он с Бругильдой исчез, мы разом вздохнули. Пес замотал хвостом. Мария порозовела. У меня даже перестал саднить коренной зуб. Зуб мудрости.

102.

По утрам мы удили стерлядь, вытащили наконец-то царь-рыбу, да по пути ее обглодала стая шальных акул. Вечером охотились на розовых фламинго. Эрнест ваял повесть. Маша предложила ему сочинить финальную третью часть — «Старик и небо».

Шарик слегка страдал от морской болезни. Словно подражая ему, стала недужить и Машенька. Я забеспокоился, уж не беременна ли? Тест дал отрицательный результат. Ах, как жаль…

Идиллия длилась.

Но мы забыли, что Куба находится рядом с Бермудским треугольником.

Грянула буря, когда мы промышляли надоевшую стерлядь. Жирные пингвины уж точно попрятались, случись они, где поблизости. Не оказалось. Они в Антарктиде. Прятаться пришлось нам.

Первым тревогу забил старина Хэм. Он вышел из кают-компании весь облитый чернилами. При падении на пол (первый порыв урагана) он раздавил в нагрудном кармане несколько перьевых авторучек «Паркер».

— Друзья мои! — пафосно произнес он. — При шторме в девять баллов я категорически не могу сочинить и строки.

Захлестнувшая океанская волна чуть не смыла мэтра за борт. Чудом он зацепился за леера. Причем, зубами.

— Крепкий штормяга! — зло прорычал Шарик.

— Хочу на берег… — заплакала Маша. — К папе! В родной Кремль!

Следующий коварный удар стихии обрушил мачту. Она, истово затрещав, спичкой улетела в океанскую бездну. Атлантика, подобно акуле, раззявила ненасытную пасть.

— Мы пропали, — вышел из моторного отделения Хэм. Он уже успел отцепиться от лееров и выглядел почти молодцом. — Двигатель, подлец, отказал.

— Что значит пропали? — взвизгнул Шарик. — Я, например, еще только начал свою трудовую биографию. У меня и потомства-то нет. И завещание, увы, не написано.

Хэм усмехнулся:

— Жаль человечество не увидит мою гениальную книгу.

— Леша, да сделай же что-нибудь! — обняла меня Маша. Слезы ее мешались с соленой океанской водой.

— А что я могу? — тут мой блуждающий взгляд упал на кольцо из нержавейки, нанизанное на мой же указательный палец.

103.

Я, что было силы, потёр его.

Грозовое небо разодрал ослепительный свет. И на палубе гибнущей посудины явился всемогущий Иван. И не один. С тяжелогрудой Бругильдой.

Ваня был радикально гол. Правда, в заповедном левом кирзаче.

На нем он и крутнулся, споро оценив сугубый трагизм ситуации.

На океан опустилась тишь и блажь. По штилевой поверхности запрыгали солнечные зайцы. А на горизонте, вширь всего неба, поднялась на могучих лапах двойная радуга.

Бругильда погладила свои груди с торчащими коричневыми сосками:

— Еще секунда, какой оргазм потряс бы меня!

— А мы бы оказались на дне, — рыкнул Шарик.

— Ты хоть прикрылся бы, что ли? — укоризненно глянул я на джинна. Инструмент его торчал, как жезл патрульного на перекрестке. Только без полосок.

— Разве тут все не свои? — хохотнула Бругильда.

Иван смутился и завертелся.

Парочка оказалась одетой. В шорты-бермуды и свободные футболки. На стопах Бругильды — плетеные туфли. На ногах джинна — кирзачи в полном комплекте.

— Теперь я обязательно получу вторую Нобелевку, — нахмурился Хэм. — Или, на худой конец, бляха-муха, русский Букер.

Джинн потер руки:

— Дело сделано!

— Неужели опять удерешь? — Шарик зарычал.

Ваня задумался:

— Лодыжки Бругильды были у меня на плечах. Я тараном входил в ее золотистое лоно. И тут ты меня кликнул… Даже не знаю.

— Избавьте нас от скабрезных подробностей, — покраснела Мария.

— Проводишь нас только до берега, — я перекатил желваки. — Вдруг опять налетит ураган. А там поступай, как знаешь… Вольному воля.

— Слушаю и повинуюсь!

104.

Мы благополучно продрейфовали до Гаваны. Беспокоил нас только старина Хэм. Пластом лежал на капитанской шконке, пил только куриный бульон. О своем очередном шедевре, «Старик и горы», тем более трилогии и не поминал.

В порту столицы острова Свободы темнокожие докеры вынесли Хемингуэя на носилках.

— Ну, нам пора, — потупился джинн и ковырнул заплеванную пристань носком кирзача.

Бругильда погладила свой плоский, изумительной лепки, живот. Рука ее скользнула Ване под пах. Очи пошли враскось:

— Пора делать дзынь-дзынь, шоколадный!

— Да, ну вас к чёрту! — я выругался. Руки мои заметно дрожали.

Сладкая парочка удалилась.

— Ваня может понадобится, — тявкнул Шаруся.

Маша нахмурилась:

— Я могу запить… Прыгнуть на иглу… Сесть на колеса.

— Супруга дражайшая! Шарик! — вскричал я. — Для этого у меня есть кольцо. Из нержавейки…

Я триумфально поднял левую руку, ан кольца на оной не оказалось.

— Тысяча чертей! — ругнулся Шарик.

Раздался выстрел.

— Хемингуэй застрелился! — подбежал к нам чернокожий слуга. — Выпил в баре рюмку граппы. Вышел в уборную. И пустил пулю в лоб.

— Этого только не хватало! — схватился я за виски.

— Теперь мы обречены до конца своих дней куковать на Кубе? — глаза Машеньки покраснели. — Нас похоронят на одном кладбище со стариком Хэмом?

— Я предпочитаю хорониться на кладбище домашних животных, — заворчал Шарик.

От волнения он, видимо, слегонца спятил.

Я задумался:

— Нас зароют где-нибудь на пустыре. Под зарослью диких кактусов. Ибо даже баобабов мы недостойны.

— Россияне! — Шарик взял себя в руки (лапы). — А как же куртки от самого Билла Гейтса? Мы можем отправиться в любой временной континуум. Я уж умалчиваю о географии.

— Русаки! — раздался хрипловатый голос за нашими спинами. И матерое покашливание курильщика.

105.

Телогрейка, барашковый треух, ватные штаны и замызганные кирзачи.

И как ему только не жарко под тропическим солнцем?

— На! Держи! — джинн протянул мне колечко из нержавейки.

Я поднял брови.

— Бругильда меня разочаровала, — пояснил Ваня. — Блядуй-то блядуй, но зачем кольцо тырить?

Ликующий Шарик вскочил на задние лапы, передними оперся о Ваню. Исполнил зазывный сексуальный танец «Джаги-джаги».

Маша облобызала джинна в небритую щеку.

— Все бабы — суки! — брякнул Иван. Заметив смущение Марии, поправился: — Я не о присутствующих, а о ведьмах. О мегерах… Гарпиях… Ладно! Натрахался на двести лет вперед. Что у нас на повестке?

— Похороны Хэма! — рявкнул Шарик.

— Застрелился из охотничьего ружья, — заиграл я желваками. — Пропал что заяц.

— Можно поправить, — хмыкнул джинн.

— Как?! — вскричала Маша.

— Воскрешу как Лазаря! — джинн сбил треух набок и лихо крутнулся. — Пусть настрочит еще пару-тройку шедевров. Делов-то!

106.

— Вы с ума сошли! Зачем? Хотя… — выбежал из своего писательского бунгало маэстро Хемингуэй. — Хотя, должен заметить, воскресать приятно. Только слегка ломает, будто с похмелья.

Мы купно зааплодировали джинну.

Иван поклонился.

— Сделай так, чтобы Хэм никогда не испытывал суицидальных порывов, — шепнул я напарнику.

— Не могу, — шепнул мне в ответ. — Это у него генетическое. Отец его в этом же возрасте, под шестьдесят лет, наложил на себя руки.

— Друзья, куда мы теперь? — спросил нас Хэм, прихлебывая из серебряной фляжки кубинский ром. — Предлагаю в Мадрид. На испанскую фиесту. К моему корешу, тореадору Родригесу. Ах, какими золотыми розами расшит его алый камзол!

— Европа обрыдла! — гавкнул Шаруся. — Даешь иную цивилизацию! Желаю отправиться в США.

— Солидарна… — Мария летуче поправила золотистый локон.

— Для этого и курточки Билла Гейтса не надобны, — отреагировал Ваня. — Доставлю вас в страну Желтого Дьявола с полным комфортом.

Мы обнялись с Хэмом. Лицо мастера сверкало от слез.

Ваня по-балетному крутнулся.

Кубинское солнце мигом рассыпалось на мириады искр.

107.

Конечно, я думал увидеть привычные хрустальные глыбы небоскребов, широкий язык океанского залива, позеленевшую статую Свободы. А узрел бревенчатый трактир и отель с покосившейся вывеской. Мужчины сплошь в брезентовых ковбойских костюмах и в шляпах с гнутыми полями.

— Ваня, где мы? — нервно сглотнул я.

— Ошибочка вышла с долготой-широтой, — джинн нервно закурил «Беломорину». — С, блин, азимутом. Попали в Техас.

— В столицу ковбоев? — тявкнул Шаруся.

— Ага…

Тут небо разодрала фосфоресцирующая молния. Обрушился обломный дождь.

Мы, будто суслики, промокли до нитки.

Ворвались в створчатые деревянные двери ближайшего шалмана. Очутились в тесном прокуренном помещении. Ковбои пили стаканами ядреный виски и шмалили «Мальборо».

— Мне бы сейчас горячего цельного молочка… — потерла ладошки Маруся. — И бараньего жаркого.

К нам бочком, через заслоны матерых ковбоев, подошел толстопузый хозяин трактира. На нем был резиновый передник, глаза его зловеще светились.

— Баксы есть? — мрачно спросил нас. Видимо, мы смахивали на русских нищебродов.

— Сколько угодно! — лукаво оскалился Ваня. Вертанулся.

Джинн сунул кисть в глубокий карман телогрейки, ан там, увы, ничего. Нигил!

— Ну, и где же? — заиграл жирными щеками трактирщик. Казалось, он готов разорвать нас на части. Пиндос хренов. — Так вы голытьба, лузеры?!

Мы вытаращились на нашего спасителя.

Шарик от ужаса поджал меж лапами хвост.

Ваня гулко высморкался. Глаза его смотрели жалостно. По вискам, из-под барашкового треуха, струился обильный пот.

— Занемог я… — виновато глянул на нас. — Сказался длительный перелет. Короче, когда я недужу, кирзач не работает.

— Убирайтесь! — во всю глотку рявкнул трактирщик.

108.

— Мы отработаем! — шагнула из нашего строя Машенька. Глаза ее по-кошачьи блеснули.

Губы мои затряслись:

— Ты бросишь на алтарь свое прекрасное тело?

— Зачем? Покажу им стриптиз.

— Не сметь! — схватил я Марусю за руку. — В начальной школе я посещал кружок художественного свиста. Я посвищу, а Шарик станцует.

Шаруся согласно кивнул кудлатой башкой:

— Могу Камаринского… Танец с саблями… Летку-еньку…

И я засвистал. Как соловей… Как иволга… Да что там говорить, как Соловей-разбойник…

Я свистал и «Во поле березка стояла», и «Кукарачу», и «Румбу», и гимн казанской полиции… Да мало ли еще что?

Шарик же на задних лапах лихо отщелкивал чечетку. Он был вдохновенен, как юный Моцарт. В собачьем только, понятно, хвостатом обличье.

Ковбои со стаканами виски образовали тесный круг. Лица их враз отрезвели. А когда через четверть часа Маша пошла по кругу с барашковым треухом, в него посыпалась щедрая мзда.

— Гуд раша! Вери вел! — ковбои предложили нам выпить на брудершафт и расцеловаться.

Шарик, этот ярый сторонник трезвости (иногда!), ярый сторонник мясной диеты (всегда!), отказался наотрез. А я — ничего, облобызался. С меня не убудет.

А вот Марию попросил от лобзаний воздержаться.

Трактирщик, сияя как техасский самовар, на подносе притаранил скворчащие сосиски, забористое мичиганское пиво, жареную картошку фри. А лично для занемогшего джинна кувшин горячего молока и пару таблеток североамериканского аспирина.

Ваня разжевал таблетки:

— Я обязательно выздоровею. Обещаю…

— Можешь не спешить, — оборвал его Шарик. — Я сейчас под Лешин художественный свист исполню частушки собственного сочинения.

— Стоит ли нам раскрывать твой голосистый талант? — нахмурилась Машенька.

— Одново живем! — истово гавкнул пес и заскочил на дубовый стол. — Лёха, свисти!

И я засвистал. А Шарик, бродяга, загорланил, подлец, в три горла:

Я приехал в США,

Денег нету ни хрена.

Опа! Опа!!!

Америка-Европа.

Захотелось очень жрать,

Стал в трактире я плясать.

Опа! Опа!!!

Америка не жопа!

109.

Шквал нешуточных аплодисментов потряс жалкий трактир. Ковбои от восторга рыдали и шляпами с гнутыми краями вытирали красные морды.

Сам г-н трактирщик подошел к нам. По бурому его лицу струился американский пот.

— Дру-дру-друзья, — заикаясь от смущения, произнес он, — простите старого балду, то есть меня, что сразу не разгадал ваш могучий дар. Вид у вас, действительно, неважнецкий. Типа, русских бомжей… Это не важно! Главное — вы звёзды! Почти випы!

— Чего хотите? — зарычал Шарик.

— Контракт! Годовой контракт… — всплеснул руками трактирщик. — Я буду песику-солисту и свистуну, извините, не знаю вашего имени-отчества, платить по пять тысяч баксов в месяц. Харч и жилье — за мой счет.

— Предложение заманчивое… — задумался я.

— Прозябать в Техасе? — скосилась на меня изумленно Машенька.

Джинн налегал на горячее молоко, переваривал таблетки аспирина и хранил молчание.

— Вы достойны и лучшей участи, — потупился трактирщик. — Можете выступать на Бродвее. Сам маэстро Тарантино взял бы вас в свой очередной блокбастер. У меня, конечно, нет столько бабок. Я беден, как церковная мышь. Почти…

— Трактирщик сказал золотые слова, — воскликнул джинн.

— Насчет церковной мыши? — скосился Шарик.

— Насчет Тарантино, — усмехнулся Иван. — Двинем-ка в Голливуд… К Тарантино. К Квентину, мать его.

— А деньги? Где мы возьмем бабульки на проезд и жратву? — залепетал я.

— Забыл танцевально-свистуновский талант, — джинн поднял лохматые седеющие брови. Смачно сплюнул. Видимо, мокрота у него стала отходить.

— Я попросил бы все-таки, при всем моем к вам уважении, не плевать на пол, — насупился трактирщик. — Пусть здесь и опилки.

— Он больше не будет! — прошептал Шаруся.

— Значит, в Голливуд?! — оживилась Мария.

— Ну, как хотите… — понурился хозяин вертепа, угрюмо поплелся на кухню.

110.

В Голливуд мы добрались, танцуя и распевая частушки в тавернах. Джинн простудился всерьез. Магический дар к нему пока не вернулся.

Выглядели мы теперь чудовищно. Бабок хватало только на хавок и ночлег. Обновки пришлось позабыть. Машино платьице было сплошь в прорехах. В загривке Шарика завелись стада блох. Подошвы моих башмаков привязаны шнурками. Только джинн выглядел как всегда затрапезно.

Средств на достойную жизнь не хватало. Хорошо в США порядочно относились к бродягам. Приучил Чарли Чаплин.

Немудрено, что маэстро Квентин нас не опознал.

— Джинн из Москвы? — спесиво нахмурился он. — Дочка президента РФ? Что за бред?

— Дядя, не гони пургу! — зарычал Шарик. — Мы же с тобой кореша!

Мастер просиял:

— А!.. Говорящий песик! Как же вы обносились…

Мы кратко изложили историю злоключений.

— Помогите нам, — по-детски вытянула губки Маруся. — Пока наш джинн не окреп…

Маэстро вскочил и энергичными шагами стал курсировать по просторному голливудскому кабинету.

— У меня для вас есть встречное предложение, — кинул он ястребиный взгляд на Марию.

— Только без интима! — заиграл я желваками.

— Ни-ни! — Тарантино порозовел. — Предлагаю вам главную роль в своем новом боевике. Называется «Леди Бомж».

— И кого она будет играть? — гулко закашлялся джинн «Беломором». — Ведь она дочь самого президента РФ! Самой вертикали. Заметьте, блистательной.

Тарантино схватил двухметровую тубу. Достал из нее разрисованный квадратиками ватман. Укрепил на магнитных прищепах на металлическую доску.

— Глядите!

— Что такое?! — рыкнул Шарик и стал выкусывать подмышку. Блохи его, видать, терзали люто. — Не морочьте нам голову!

Глава 12

111.

— Это «Золотое сечение» мироздания! — потер ладони Тарантино. — Чтобы снять великое кинополотно, надо знать, где проходит линия золотого сечения. Я это знаю!

— И где же? — изумленно сглотнул я.

— Горизонталь — это вечность. Вертикаль — Бог. В точке пересечения — я, Квентин.

— А что в квадратиках? — недоуменно фыркнул Шарик.

— Людские пороки. Зависть, ненависть, похоть… Человечество жаждет насилия и отвязного секса, — Квентин сжал кулаки. — Именно здесь проходит излом «золотого сечения». Я сам по натуре — маньяк и садист.

Машенька отшатнулась от маэстро.

Тот усмехнулся:

— Бояться не надо! Я сублимирую свои подспудные желания в творчестве. Чем больший хаос в душе, тем гармоничней выходит опус.

— Какие ваши доказательства? — зарычал Шарик.

— Мою схему видел сам Папа Римский. И одобрил… Сказал: «Где просто — там ангелов со сто. А у тебя…» Сорвал мою схему и разорвал ее в клочья.

— А вы говорите — одобрил.

— Схему разорвал. А в душе — одобрил. Я видел по его мокрым глазам.

— Расскажите о моей роли, — с утонченной светскостью оскалилась Маша. — И о гонораре. Я не готова сниматься даром.

112.

— Вы будете играть заглавную роль, саму Леди Бомж! — ракетой взвился маэстро. — Сценарий таков… Вас преследуют повальные невезухи. Избивает алкаш отец. Насилует директор бальных танцев. Какой-то шальной подросток отстреливает вам из двустволки левую ногу. Вы прыгаете на деревяшке. В итоге, вас насилует стадо взбесившихся обезьян из чикагского зоопарка. Ну, что? Клёво?!

— Лешенька, у тебя есть валидол? — схватила меня за локоть Мария.

— Что валидол?! — Тарантино был великолепен, профиль будто с римской монеты. — По сюжету вы еще алкоголичка, кокаинистка и поклонница галлюциногенных грибов. Ну? Как?!

Квентин плюхнулся в желтое кожаное кресло. На щеках его играл младенческий клубничный румянец.

— Ваня, может к тебе вернулся твой дар? — повернулся я к джинну. Был бы у меня сейчас пистолет, я пристрелил бы матерого маэстро, как бешеную собаку, на месте.

— Сейчас узнаем… — Иван крутнулся. Зевнул. Скорбно развел руками. — Увы и увы. Я еще хвор. Возможно, на Кубе я подхватил тропическую лихоманку.

— Придется принимать мерзотное предложение, — погребально завыл Шарик.

— Гонорар — три ляма! — взметнул брови неподражаемый Квентин.

— Рублей?

— Что вы?! Полновесных баксов.

— Доллар-то падает, — оскалился Шарик.

— Тогда евро, — отреагировал Тарантино. — В Голливуде круче меня платит только Спилберг.

— Может, к Спилбергу? — умоляюще глянула на меня Маша.

— Давай, ввяжемся в драку, а там посмотрим, — шепнул я в ее ушко, изящно обрамленное золотым завитком волос. — Это ведь только кино. Фикция! Иллюзион нон-стоп.

113.

Съемку назначили на ближайшее воскресенье. За несколько оставшихся дней Маруся должна была вызубрить сценарий черного жанра.

Вызубрить-то она вызубрила… Однако проникнуться страстью как-то не удалось. Мы решили, что в творческом угаре это придет. Накатит джаз.

И вот Машенька на земляничной поляне ловит бабочек махаонов. Кормит с руки хлебными крошками огненно-рыжую белку. Любуется строгим полетом серых диких гусей и пегих вальдшнепов.

С помощью всемогущей компьютерной графики и макияжа в кадре ей было лет шесть. От силы — восемь с половиной…

Дальше – круче.

Отец-водопроводчик, испив ящик крепленого пива, заводит бензопилу, бросается на Машину мать. Мария закрывает ее своим тельцем. Все ее существо, маленькое и беззащитное, дрожит от жути.

— Стоп! Снято!.. — заорал Квентин. Вприщурку на нас: — Ну, как вам, мои русские консультанты?

— А нельзя ли подобрее? — позвоночник мой сковало от лютого ужаса. — Я опасаюсь за Машино психическое здоровье.

— Трэш-кино! Мусор! — тоном искушенного эксперта брехнул Шаруся.

— А мне приглянулось, — раскурил беломорину джинн. — Масскульт — это вам не фунт изюма. Жестко… Откровенно… С намеком на брутальную спарку.

Тарантино метнулся к Ване, по-братски облапил его, слезы свои промокнул о русский промасленный ватник:

— Золотые слова! Всё в русле моей концепции о катарсисе мироздания.

— Давайте, что ли, дальше снимать! — прошептала Маша. — Хочу отделаться и принять пенную ванну. С лепестками, бля, лотоса.

— Сейчас, деточка, ты примешь у меня ванну полную крови! — ощерился гуру гремучего триллера.

114.

Сюжет оказался таков… Хмель берет свое. Отец с бензопилой в руках засыпает. Тут в подвальную дверь начинает колотить жуткий монстр в резиновой пупырчатой маске.

Мария с матушкой пытаются укрепить шаткий засов. Резиновый монстр всей своей подлой массой обрушивается на дверь и кубарем вылетает в гостиную.

Теперь он в два счета растерзает тепличную парочку.

От дикого грохота приходит в себя бухой батяня. Врубает бензопилу «Дружба» и разрезает резинового монстра на порционные куски.

— Стоп! Снято!.. — заорал Квентин и вытер жемчужины пота с многодумного лба.

— Ну и помои же у вас в голове… — диву далась Маруся.

— Да! — гордо отреагировал Тарантино. — Это и называется золотым сечением. Знайте, в девятом классе я бросил школу, нанялся билетером в порнокинотеатр. Дюжину фильмов просматривал за день. Причем, отчаянной дряни… Представляете, какое богатое у меня воображение?!

— Еще бы! — зевнул Шарик. — Я чуть не сблевнул…

— Метко! Когда я пересекаю точку золотого сечения, всех тянет блевать.

Вечером Маруся приняла пенную ванну с лепестками лотоса. Была необычайно грустна. Мы же с джинном и Шариком закатились в казино, метнуть банчок. Для нервной разрядки. К тому же, как новичку, в игре мне везло. Возвратились в голливудский отель с десяткой косарей, хоть и обесцененных, ан все-таки долларов.

— Что с магической силой? — вопросил я подельника.

Ваня озадаченно развел руками:

— Увы…

— Ладно! Бабки пока есть. Да и Тарантино обещает золотые горы под золотое сечение.

115.

Наступил второй день съемочного процесса. Теперь половозрелая, шестнадцатилетняя Маша должна была полюбить вурдалака.

— Вот сейчас, деточка, у тебя будет секса выше крыши, — облизнул тонкие губы Квентин. — Ниагара спермы!

И, правда, несмотря на клыки, вурдалак Фрэнк оказался хорош собой. Тем более, по сценарию шлягера он служил в Госдепартаменте США и выглядел отчаянным денди.

Эротическая сцена происходит в комфортабельном лифте небоскреба. Мария, не выдержав сладкой агрессии мужских чар, кидается на грудь вампиру. Тот задирает ей клетчатую юбку. Сдергивает стринги. Соитие вершится быстро и грубо. Лифт торчит между 99-м и 100-м этажом, с нажатой клавишей «стоп».

Фрэнк хочет прокусить трогательно белую шейку Маруси. Однако… раздумывает. Он по уши увлекся. И не желает объект свой страсти превратить в упыря.

Потом парочка направляется в ресторан «Глубокая глотка». Фрэнк хлещет галлонами «кровавую Мэри». Не отстает от него и подруга. Налегает на двойной бурбон.

— Не снято! — заорал Квентин. Желваки его так и ходили. Нос заострился.

— Что такое? — джинн с досадой заплевал беломорину.

— Не верю! — Тарантино артистически всплеснул руками. — По сценарию Маша должна быть мертвецки пьяна. Она же сейчас, как генпрокурор США, ни в одном глазу. Принесите ей настоящий двойной бурбон. Прочь лимонад! Мизансцена должна выглядеть живей, чем в жизни…

— Маша не пьет! — яростно забрехал Шаруся. — В завязке! Вы что, маэстро?!

— Именно за реалистичность я заплачу ей три лимона. Евро, заметьте, — режиссер мрачно скосился на четвероногого.

— Мастер, — обнял я за плечи Тарантино, — Маруся запойная. Мы вытащили ее клещами с того света. Помог кремлевский нарколог. Ну и еще разные штуки… Зачем вы опять толкаете барышню в бездну?

— Господа! — чуть в голос не зарыдал Тарантино. — Мое кино — это срез ужасов бытия. В конце концов, вам нужны мои реальные бабки?

116.

Что делать? Джинн жестоко простужен. Денег наплакал кот.

И Маша испила двойной бурбон. Испила конфузливо, исподлобья на нас поглядывая.

Взор ее затуманился. На щечках проступил вишневый румянец. Губы припухли.

— Другое дело! — повеселел Тарантино. — Мотор, сукины дети, мотор!

Что говорить, через неделю Мария вновь стала законченным алконавтом. Она нюхала перуанский кокаин, ширялась албанским герычем, объедалась галлюциногенными грибами (по рецепту Вити Пелевина), нюхала клей «Момент» (по примеру тамбовских подростков).

В конце же всех киношных перипетий вурдалак Фрэнк все-таки прокусил ее юную шею, добрался до кровушки. И она превратилась в заурядного упыря.

— Верю! Снято! — заорал Тарантино и ручкой «Паркер» с золотым пером сразу же выписал нам чек на три… тысячи баксов.

— Обещал три лимона! — икнула Машенька.

— Прости, сестренка, экономический кризис! Да и актриса ты так себе. Из массовки.

Ваня не находил себе места.

— Ах ты, япона-мать! — бормотал он. — Денег наколотили с гулькин хрен, а девку изувечили! Ничего! Прибегнем к кирзачу!

Джинн крутнулся.

Застыл, стал шарить по карманам.

— Работает, Леха, — достал сотку баксов. — Я выздоровел!

— Волшебная сила искусства. Будь она проклята! — угрюмо зарычал Шаруся. — Опять отправляться на поиски цуцарачи.

— Господа, — томно вздохнула Машенька, — мне нужно опохмелиться стаканчиком граппы. Или, куда ни шло, виски «Белая лошадь». Трубы горят.

— В Москву? В сердце России? — вприщурку бросил взгляд я на Ваню. — К эскулапам Кремлевки?

— Давай, попробуем, — Ваня почесал ягодицу.

— Виски давай! — грянула Маша. — Или хоть жидкость для снятия лака «Серебристый ландыш».

Джинн сплюнул и ожесточенно растер слюну сапогом.

Тарантино же, краем уха прослушав наш диалог, что-то застрочил в блокноте. Бормотал:

— Отличный диалог! Отличный!

Каков мерзавец?! Вампирюга киношный!

117.

Президент РФ встретил нас холодно. Он-то, наивный чудак, надеялся, что передает дочурку в верные руки. А вон как всё обернулось! Маша была просто в слякоть. Назюзилась, нахрюкалась, обожралась...

— Господа! Разве так можно?! — закудахтал нацпапа. — Во что вы превратили мою единоутробную дщерь?

— Срочно лекаря… — простонал я сквозь зубы.

— Хватит сопли жевать! — рыкнул Шарик.

— Есть в это стране здравоохранение или нет? — обезумело подхватил джинн.

Президент изо всех сил зазвонил в золотой колокольчик. По высокому его лбу табунами ходили морщины.

Срочно привели дворцового эскулапа. Тот виртуозно сделал какой-то новейший укол. Разработанный по программе нанотехнологий. Дал краткие наставления. Дважды пересчитал полученный гонорар.

На щеках Машеньки проступил легкий румянец.

— Ну, вот что, — хрипловатым баском произнес президент, — развода я, конечно, не требую. Я человек православный. Выйти замуж, словно броситься в прорубь или головой с небоскреба.

Папа во второй раз зазвонил в свой золотой колокольчик. Зазвонил с каким-то меланхолическим вызовом.

Изо всех сумеречных углов тронной залы выползли секретные агенты в черных очках. Их было не меньше полста. Широта плеч и узость их лбов нагоняли тоску и жуть.

— Они будут сопровождать вас повсюду, — закончил свой спич президент. — Ни на секунду не спустят с вас глаз. И старайтесь быть ближе к Кремлю.

— И в Кремле жизнь есть! — внезапно взбрехнул Шарик. — Харч отменный. Лежанка, типа, персидского пуфика.

— Друзья! Я просто поражаюсь вам… — воскликнул джинн. — А сапог мой на что? Тужурки от самого Билла Гейтса? Куда двинем?

Охранники надвигались на нас, хмуря кустистые брови.

Машенька по-детски выдохнула:

— Да, куда угодно! Подальше от этого вип-узилища.

— Слушаю и повинуюсь, — Иван крутнулся.

Московское солнце померкло. И... ослепительно вспыхнуло.

Но где оно вспыхнуло? Где?

118.

Над нами высились могучие баобабы. В их ветвях беззаботно прыгали и распевали заздравные песенки птички колибри, мельчайшие птахи. Где-то трубил в свой хобот амурную песню слон. С ближайшего древа на плечо мне скакнула краснозадая макака. Отчаянно скорчила рожу.

— Ваня, где мы? — прошептал я сипло.

— В Индии, друг мой, — искушенно оскалился джинн. — В этих райских местах сокрыт источник вечного блаженства. Здесь не принято пить водку из горла и нюхать кокс соткой евро. Надеюсь, именно эта местность излечит Марусю.

Тут раздался шорох можжевеловых кустов. К нам вышел стройный юноша. На голом торсе — гирлянда из лотосов. Ноги в золотых шароварах. Голова — в золотой короне. Глаза его сияли, как самые яркие золотые звезды. А руки сильны и нежны, любая женщина пленялась бы такими руками.

— Здравствуйте, чужеземцы! — приветствовал он нас голосом столь сладкоречивым, что по спине побежали мурашки.

— Аф-аф! — перешел на собачий Шаруся.

— Собачка не кусается, — взметнула собольи брови Маша. По просветленному ее лицу было заметно, как она пленилась юношей.

Я ощутил приступ ревности.

— А вы, собственно, кто? — строго спросил я. Херувимы и серафимы во плоти меня раздражали. Тем более, в благоухающих гирляндах из лотоса.

Юноша поправил цветы, подмигнул:

— Аз есмь Аллах-Будда-Иегова-Рама. То есть, Кришна. Единый и неделимый Бог. Верховная личность, исполненная блаженства и знания.

— Ух-ты! Как повезло! — присвистнул Ваня. — На самого Бога вышли.

— Да… Я такой… — усмехнулся Кришна. — Могу исполнить любое ваше желание. Главное, чтобы оно увеличивало количество добра.

— Правда?! — всплеснула руками Машенька.

Кришна склонил дивную голову:

— Только оно не должно противоречить воле Единосущного. То есть, извините за некоторый пафос, моей воле.

— Ребята, у нас есть шанс! — джинн с размаху шмякнул свой треух оземь.

— Я так из буддистов в кришнаиты перепишусь! — Шаруся истово замотал кудлатым хвостом.

119.

— Мне бы избавиться от страстей, — испуганно произнесла Машенька. — Это не противоречит воле Бога? То есть, вашей?

— Ничуть, дитя мое, — склонил голову Кришна. — И вот вам в награду моя цитата: «Достигнув полного самообладания и свободы от материальной скверны, человек обретает величайшее, совершенное счастье. Чистейшую радость соприкосновения с высшим сознанием». Харе Кришна! Харе-Харе! Аминь!

— Ах, как красиво! — Машенька по-детски сморщила носик.

Кришна снял с себя венок из душистых лотосов и надел его на шею Маруси.

— Поцелуй меня, дитя мое, разрешаю. И ты забудешь свои земные гибельные страсти.

Я схватил Машу за руку:

— Не сметь! Чужой!..

— Да ты, Леха, чего?! — серной выскочила из моей мертвой хватки. — Это же Верховный Бог! А ты со своей пошлой человеческой ревностью...

Маша потянулась посиневшими от наркотиков губами к Кришне.

Тут истерично заверещали кусты бамбука, агав и авокадо.

На поляну перед нами выскочило злобное трехметровое чудище, с бородавчатой щетинистой башкой.

Кришна помрачнел:

— Ага! Вот и демон Шамбара. Зачем пожаловал, смрадный монстр?

— Я не дам тебе спасти иноземную девушку, дочь Московитского царя, — проревел Шамбара. — Мы будем биться!

— У меня были иные планы... — закатал несуществующие рукава Кришна.

— Биться! — провыл Шамбара. Весь его костяной и липучий покров пошел малиновыми пятнами.

— Дай напоследок чмокнуть Машу, — нахмурился Кришна. — Или дай, она меня сама поцелует?

— Нет, Кришна-харя!

— Ну почему?

— А вдруг после лобзания этой девы ты одолеешь меня? Может, она владеет чародейскими силами?

120.

Демон выхватил из-за пазухи, точнее, из кожаной складки, типа кармана, ржавую и весьма увесистую палицу. Издав громогласный рык, ошеломил Кришну.

Бог, в свою очередь, выдернул из золотых шаровар блистающую булаву и сокрушил Шамбару. Удар его был могуч, как молния бьющая в скалу. Стремителен, как прыжок дикой кошки. Как... Впрочем, довольно сравнений!

— Ах, так? — ревмя заревел Шамбара и достал из потайной кобуры, пристегнутой к мерзкому брюху, морской кортик с символикой ВМФ США. — Так умри же Кришна! Жалкая потуга на Бога!

Кортик по рукоятку скользнул в дивное сердце Кришны.

— Все пропало… — помертвела Машенька.

— Зарою этого урода! — с пеной на губах залаял Шарик. — Плевать, что он демон Шамбара. Не таких уделывал.

Бог умер. (На это еще намекал несчастный Ницше.)

Кришна упал на земляничную поляну.

Кусты агав закрыли ему чело.

— Маша, повторяй за мной, — вдруг повелел джинн. — Харе Кришна. Харе Кришна. Кришна Кришна. Харе Харе. Харе Рама. Харе Рама. Рама Рама. Харе Харе.

— Что за бред? — испугалась Маруся. Ей показалось, что Иван обезумел.

Джинн побагровел:

— Хочешь его спасти, повторяй!

Маша старательно зашевелила губами.

Кришна поднялся из мертвых. Смертью поправ смерть.

Шамбара же стоял, распахнув от изумления поганый свой рот.

И Кришна вознес свою блистающую булаву и резко опустил ее на кумпол Шамбары.

Черепок демона разломилась вдребезги пополам.

Круша кусты младого баобаба, он рухнул навзничь.

— Ну вот, одним ангелом смерти стало меньше, — летуче оскалился Кришна.

Тут, не произнося ни слова, Мария кинулась к Харе Раме и запечатлела на его божественных устах ударный поцелуй.

Мы с джинном бурно зааплодировали.

Шарик, отведя передние лапы за спину, артистически поклонился.

Глава 13

121.

— Цуцарача теперь без надобности? — спросила Маруся Кришну.

— Именно так… — тихо ответил Харе Харе.

— Рама, навсегда?

— Да. Этот юноша твой муж? — подозрительно скосился на меня Кришна.

Маша кивнула.

— Так люби же его! Но если ты пойдешь по пути оголтелого разврата...

— А могу пойти? — клубнично покраснела Мария.

— Как только ты изменишь ему, чары моего поцелуя исчезнут. Напрочь!

— Маша, неужели ты хочешь изменить мне? — голос мой задрожал.

— Заболтался я с вами… — Кришна быстро сплел венок из вечноцветущих лотосов, надел себе на загорелую шею.

— И мы никогда больше не увидимся? — жалостливо заскулил Шарик. За краткое время он успел уже привязаться к Раме.

Кришна потрепал пса по загривку:

— Почему? Хором произнесите все мои священные имена, и я приду к вам на помощь. Вы же спасли меня от смерти. И, значит, Бог не умер, как утверждал ваш городской дурачок Ницше.

— Можно, я вас еще разок поцелую? — Мэри кинулась к Раме.

Я вновь напрягся…

— Это излишне, — нахмурился Кришна. — Люби, Маша, Лешу. Прилепись к нему на всю жизнь и не отлепляйся. Обещаешь?

— Да, Рама Рама! — прошептала Мария.

Кришна сложил руки на своей чудесной груди и вознесся на райские планеты.

Мы же оторопело побрели сквозь чащу агав, раздвигая плечом шероховатые могучие стебли. Прямо перед лицом, как радужные комары, порхали колибри.

Смеркалось...

112.

— Где же мы остановимся на ночлег? — спросил я Ванютку. — Тут нас запросто могут растерзать тропические шакалы. Иногда лютость проявляют даже голодные коалы.

— А зачем нам здесь оставаться? — приосанился джинн. — Приказывайте, и мы перенесемся в любую точку шарика.

— Туда, где поменьше хомо сапиенсов… — выдохнула Маруся.

— Слушаю и повинуюсь!

Джинн зашелся волчком.

После тропической жары мы ощутили зловещий холод. Вместо вечнозеленых баобабов, лотосов и агав вокруг расстилалась ледяная пустыня.

— Чёрт подери, — до гробового ужаса ополоумел я. — Куда ты нас задербанил?

— Где поменьше людей, — от въедливой стужи джинн подпрыгивал и скрипуче давил снег кирзовыми сапогами. — Антарктида!

— Нельзя же все воспринимать так буквально? — брехнул Шаруся.

— Прощайте, ребятушки! — посиневшими губами произнесла Маша. — Я категорически не выношу холод. Короче, я умираю.

Мария упала на искристый лед.

— Ваня, сделай же что-нибудь! — схватил я джинна за ледяное горло.

— Куртки от Билла Гейтса! — пророчески взвыл Шарик. — В них есть функция искусственного подогрева. Нужно нажать пуговицу левого нагрудного кармашка.

Забыв о стылом сквозняке, позабыв о себе, я нажал сенсорную пуговицу куртки Маши, взял свою богиню на руки.

Маруся открыла очи:

— Где я?..

Ваня уже отогрелся в курточке Гейтса, залихватски прикурил «Беломор». На обмерзлых его губах играла задорная улыбка.

— На Южном полюсе.

Шарик, видимо, тоже уже отошел:

— Хорошо еще южный! Был бы северный, верный кирдык!.. Однако зачем мы здесь?

Джинн вкусно пыхнул дымком:

— Спасать королевских пингвинов! Должны же мы после встречи с Богом свершить хоть одно благое дело?

123.

— Ни разу еще не видел пингвинов, — Шарик завилял хвостом. — Нет, в ресторане «Прага» на Арбате лицезрел чучело. Да был ли то пингвин? Скорее, бобер... Или королевский хомяк.

— Как же мне теперь клёво! Я согрелась! — Машенька спрыгнула с моих рук. — Я бы с превеликим удовольствием спасла пингвина. Но как? Где они?

Шарик кувыркнулся в снегу:

— Машу это отвлечет от ширянья, занюхиванья, заливания за воротник. Отменная трудотерапия.

Маша потрепала псинку по ершистой холке:

— После обалденного поцелуя Кришны искусственные стимуляторы мне не нужны. Я в нирване.

Джинн заиграл желваками:

— Пингвины мрут от голода. Холод сковал поверхность океана.

— Подожди! Где же эти пингвины? — взорвался я. — Тем более, королевские? Они же, насколько мне известно, исполинского роста? Я их не вижу!

— Разуй глазки! Видишь на горизонте черные пятна?

124.

Когда мы приблизились к горизонту, увидели обширное стойбище. Десятки тысяч голов. Святые угодники! Какое жалкое зрелище они представляли… Свернувшиеся в комочек, запорошенные ледяной крошкой они более походили на кладбище домашних животных, чем на живой гурт.

— Какая насмешка судьбы, что они прозваны королевскими! — вскрикнула Мария.

Джинн трясущимися руками раскурил беломорину:

— Три месяца кряду не жрать. Я б на вас посмотрел…

— Ты лучше озвучь алгоритм спасения! — истово брехнул Шаруся.

— А вот как… — Иван крутнулся.

После пируэта пингвины сразу же поднялись и обступили нас тесным, взволнованным стадом.

Самый крупный пингвин, видимо, вожак, просяще взял меня за руку:

— Леха, спаси нас! Наши пингвинята без еды обречены на голодную смерть. Сотни особей из моего стада сошли крейзанулись. Это для нас насущная проблема. На Южном полюсе, как известно, нет клиники Кащенко. Нет теплых смертельных рубашек. Мне остается сказать лишь одно: SOS! Help!

Я исступленно глянул на кудесника:

— Он объясняется на русском. Типа, профессора МГУ...

— А на что мой кирзач? — подмигнул мне Ваня. — Пусть балакает. Он здесь козырный. Зовут его, кстати, Мафусаил.

— Так он еврей? — изрыгая клубы молочного пара, рыкнул Шаруся, тайный антисемит. — Можно ли ему верить?

— Как мне самому, — джинн склонил седеющую голову. — Ты что, Шарик, не любишь евреев?

— У меня к ним претензии. Зачем распяли Христа? Кому он мешал? Какого хрена?

— Бред! — вскрикнула Машенька. — Надо дело делать.

— Через неделю, по моим подсчетам, мы все сгинем, — мрачно произнес Мафусаил. Повернулся к Ване: — Браточек, закурить не найдется?

Джинн жестом фокусника выхватил из ватника пачку:

— Угощайся, батя!

— Хоть изнутри немного согреюсь, — ловко раскурил цигарку Мафусаил.

— Help! — загоготало вокруг нас всё стадо. Ледяная крошка веером слетала с их высохших крыльев.

— Ваня, чего же ты медлишь? — Машенька чувствительно ткнула чародея кулачком в бок.

— Ага!

125.

Совершил магический пируэт. Откуда-то с неба упал огромный целлофановый пакет. А в нем, похожий на кубики хозяйственного мыла, лежал динамит с элегантными хвостиками бикфордовых шнуров.

— Раскладывайте чуть в стороне. По кругу, — деловито командовал Ваня. — Взрыв должен образовать прорубь.

Злой мороз щипал наши щеки. Колючие снежинки забивались за шиворот.

Но!

Через полчаса стратегический взрыв потряс Южный полюс.

Окаймленный алмазным сколом появился лазурный проем воды.

— Братья, за мной! — боднул головой Мафусаил. — Наедимся, блин, вволю.

Пингвины с присвистом, с гоготом и циничными шутками кинулись в прорубь. А выпрыгивали на льдину уже с серебристой стерлядью в клюве.

— Мамки, кормите пингвинят! — велел Мафусаил.

И пингвинихи, громко отрыгивая, стали питать высококалорийной жижицей своих питомцев. Счастливое чавканье разнеслось под звездным небом Южного полюса. В этот миг он показался действительно южным. Потянуло теплом, изобилием, неизбывным покоем.

— Спаситель! — блаженно зевая, подошел к кудеснику Мафусаил. — Дай еще папироску. После стерляди по кайфу затянуться солдатским дымком.

— Угощайся, альфа-самец, — ласково усмехнувшись, протянул ему пачку Иван. — Кури! Только, пожалуйста, помни мрачное предупреждение Минздрава.

Внезапно меня осенило. Я цепко схватил джинна за плечо:

— Ваня, какого фига мы, как угорелые, бегали с динамитом? Ты же мог наколдовать любую прорубь.

— Разве вам не хотелось оказаться в роли спасителей?

— Мне стерлядь по вкусу, — залихватски облизнулся Шаруся. Кто-то из пингвинов поделился с ним внезапной трапезой.

— Когда будем убираться отсюда, — джинн смачно сплюнул через расщелину зубов, — я вообще растоплю весь этот лед. К чертям собачьим!

— Опять моих собратьев оскорбляют! — нервно зарычал Шаруся.

— Не стоит растоплять весь лед, — нахмурилась Машенька. — Это вызовет глобальную экологическую катастрофу.

— Ну, как хотите… — насупился Ваня.

126.

Пингвины, меж тем, наелись и внутренне отогрелись.

Самцы стали дарить своим избранницам круглые камешки, в виде сердечек, призывая пингвиних создать семейный очаг.

— Если малыши будут опять замерзать, — пообещала вожаку Маша, — мы вернемся.

— Аф-аф! Джинн доставит! — забрехал Шарик.

Машенька возвела очи к ясному небу:

— А теперь туда, где тепло… Даже жарко. Опротивела ледяная пустыня. Куда-нибудь, где кроме пингвинов полно людей. Где изобилье еды, веселья, музыки, смеха...

— Фиеста? — сощурился джинн.

— Не без этого…. — испуганно икнул я.

— Барселона? Коррида? Бурдюки с вином? — уточнил Иван.

— Там жарко? — Шарик принялся яростно выкусывать в паху заледенелых блох.

— Тогда — фиеста! — Маруся сделала ножками согревающие рок-н-ролльные движения.

— Только без бурдюков с вином, — заиграл я желваками. — Зачем искушать Марию?

— Леха, не боись… — Мария легкими пальчиками погладила мою небритую щеку. — После медового поцелуя Кришны мне ничего не грозит.

— Скатертью дорога, спасители! — замахали нам пингвины пожирневшими лапками.

Сам Мафусаил отвесил земной (ледяной?) поклон.

— Слушаю и повинуюсь, — скрипнув молодым снежком, Иван крутнулся.

Вселенная вспыхнула стылыми брызгами и налилась тут же ослепительным тропическим светом.

127.

После ледяной пустыни и лицезрения голодарей, Барселона порадовала нас феерическим изобилием.

Буйно цвели каштаны и олеандры. Хрустально звенели фонтаны. Все здания отменно оштукатурены и выкрашены в нежные акварельные цвета. Публика одета в пестрые праздничные платья. Остро разило жареным миндалем, женским молодым телом.

Шарик вертелся мелким бесом, с сексуальной надеждой принюхиваясь по всем сторонам.

— Суку ищешь? — с издевкой вопросил его джинн. — Накопил либидо?

— Тебе какое дело?

— И где же эта самая хваленая фиеста? — скосился я на Ваню.

— Обрати взор на афишные тумбы! — Иван зашевелил бровями.

И точно! На них — вспененная морда быка и увернувшийся от гибельных рогов тореадор. Куртка тореро прошита золотой ниткой, штаны в павлиньих узорах.

Тут появились и сами быки.

Точнее — один. Тупогубый и тупомордый бычок.

Мне сразу вспомнилась скороговорка для телевизионных дикторов: «Бык тупогуб, тупогубенький бычок».

И этот пресловутый бычок мчался по тесной улочке, вынужденно терся боком о штукатурку строений. А за ним, щеголяя золотыми узорами штанов, с заздравным гиканьем неслись сотни тореро, ощерившись окровавленными пиками.

— Что за хрень? — захлебнулся лаем Шаруся.

— Новая забава, — джинн сплюнул через расщелину зубов. — Теперь не от быка бегут, а за быком.

— Почему?! — Маруся закусила губу.

Ваня по-отечески скосился на нее:

— Один на один сражаться с быком — самоубийство. Тореро гибнут, как мухи. А тут целая сотня пикадоров за одним рогатым. Риск сведен к минимуму.

— Экая гнусность! — сморщилась Машенька.

— Традиционная коррида осталась? — я сощурился.

— Куда она денется? — джинн с солдатской сноровкой зашмалил «Беломор». — И царит там маэстро Карлос Санчес Родригес. Если бы вы только видели, как он элегантно дразнит алой тряпкой парнокопытное.

128.

Испанки блистали брюликами. Испанцы, под своими испанскими усами, сверкали улыбками. Арена блистала... Впрочем, если честно, она ничем не блистала, а была усыпана желтыми и довольно-таки грязными опилками.

Ристалище, вот-вот, начнется.

Грянет битва!

Карлос Санчес Родригес оказался тоненьким миниатюрным юношей. Щетина над верхней губой только пробилась. Курточка, само собой, золотая. Штаны из зеленой парчи. Весь тореадорский прикид в павлиньих узорах. Ручное шитье!

— Любопытно! — Маруся потерла ладошки. — Отличный повод отвлечься от пингвинов.

— Пингвинов заменили быки… — Шарик молодцевато дал отмашку хвостом.

Показался бык. Здоровый, как бегемот. Хотя и гораздо более мускулистый. С тупым сонным взглядом. Копыта его проваливались в опилки по щиколотку.

Барселонская публика вскочила, истово загорланила:

— Санчес! Санчес!..

Карлос Родригес отвесил сдержанный поклон, а потом выхватил откуда-то из-за пазухи красное полотнище. Помотал им перед очумелой мордой быка.

Депрессивное животное, казалось, в упор не замечало тореро.

Тут Карлос Санчес Родригес сделал элегантную веронику, потом полуверонику и щелкнул материей быка по носу.

Парнокопытное наклонило могучую голову со штыками рогов и с тяжкой внушительностью двинулось на обидчика.

Санчес еще раз махнул материей, ловко увернулся.

Лезвия рогов прошли в нескольких сантиметрах от его торса.

Гром аплодисментов потряс стадион.

Карлос поклонился.

Тупогубенький бычок вновь бросился на тореро, тот сделал шаг в сторону, и животное пронеслось за его спину, плотно увязнув копытами в толще опилок.

— Карлос… Санчес… Родригес! — завизжала Маша.

Я зорко поглядел на нее.

129.

Ристалище продолжалось более двух часов. Опилки арены обагрены бычьей кровью. Тореадор Карлос оставался (хвала небесам!) жив и здоров. Входил во все больший кураж.

Признаться, всё это надоело. Я не ждал кровавой развязки. Катарсиса по-испански… Мне захотелось где-нибудь в тихом местечке выпить бутылочку пива. Студеного! На стадионе — жарко, накурено и мерзко.

Ваня шмалил одну беломорину за другой. Очи Машеньки горели всё безумней. Упругая ее грудь под футболкой с надписью «Спартак» высоко поднимались. Соски раздирали ткань.

Зрители вскочили и заорали в едином порыве:

— Убей же его!

Карлос танцующей походкой подошел к запыхавшемуся врагу. Ноги парнокопытного от изнеможения разъезжались. На расщепленном левом роге висел кусок дощатой ограды.

Тореадор достал из изящных ножен серебряную шпагу. И по самый эфес вогнал ее в предплечье быка.

Могучее животное рухнуло. Всхрапнуло с рдяной пеной на губах. Вздрогнуло всем телом. Затихло.

По морде его текли багряные слезы.

Каков катарсис?! У меня гулко забилось сердце, подступила тошнота.

Публика свирепствовала как оглашенная. Солидные испанские дамы срывали с себя кружевные лифчики и швыряли на арену. Мужчины хватались за причинное место и совершали сексуальное движение, типа, джаги-джаги.

Шарик продолжал методично выкусывать в паху блох. Ему было явно не до местного катарсиса. Джинн докурил последнюю папиросу и смял пачку. Он втайне обожал животных и с жалостью глядел на павшего быка. Машенька же, вслед за барселонскими дамами, тоже попыталась сорвать с себя бюстгальтер и метнуть его на опилки. Но она не носила лифчик. Ни бежевый, ни лиловый, ни даже красный. Ни, тем более, кружевной.

130.

После корриды, на выходе со стадиона, Мария пропала. Она попросилась в дамскую комнату. Перед женским ватерклозетом торчала длиннющая очередь. Барышням, как известно, справлять нужду гораздо сложнее, чем нам, господам. Одних одежек сколько! Да и поза более интимна, требующая временных и моральных затрат.

Короче, пропала…

Мы ждали ее четверть часа, полчаса, час.

Маши нет.

— Что делать? — повернулся я к джинну. От усиленного курения «Беломора» лицо моего магического сотоварища трупозно позеленело.

— Будь спок! Пошукаем… На что же мой левый сапог?!

— Я тоже хочу сходить до ветра, — взревел Шаруся. — Где здесь ближайшее дерево?

Стволистой растительности рядом не оказалось. С натяжкой за нее могли сойти причаленные на стоянке респектабельные автомобили.

— Потерпи, малыш! — с состраданием глянул я на четвероногого кореша.

Ваня, меж тем, настраивался совершить свой пируэт.

Щелчок. Вспышка… И мы оказались в узеньком дощатом коридорчике какой-то таверны.

— Маша здесь! — джинн ткнул пальцем в дверь с нумером «13».

— Чертова дюжина! — обомлел я.

Не раздумывая, я выбил поганую дверь мускулистой ногой.

Комнатка была обставлена с какой-то провинциальной вычурной роскошью. Алый плюш портьер. Пыльный ломберный столик. Ваза из мадридского дуба. Живая картина, которую я здесь узрел, ввела меня в состояние грогги.

Обнаженная Мария, с литыми грудями, опять же без лифчика, скакала на триумфально литом фаллическом жезле Карлоса Санчеса Родригеса. Или Санчеса Карлоса Родригеса. Или Родригеса... Да, какая, к лешему, разница?

Словом, скакала…

Да-да! Лихой наездницей она галопировала на пресловутом жезле. И мало того, что скакала, так еще и орала во все горло от райских предоргазменных мук.

Шарик ощетинился и злобно заворчал.

Джинн в сердцах сплюнул.

Земля обморочно поплыла из-под моих ног.

Глава 14

131.

Разборка оказалась недолгой.

Я схватил Карлоса Санчеса Родригеса. Или Санчеса Карлоса Родригеса. Короче... сцапал подонка за горло и вытряс его с пружинной кровати.

Джинн звучно шваркнул перед ним на пол золотые шмотки, расшитые похотливыми павлиньими узорами. Накладной, бляха-муха, гульфик.

Прикрывая одной рукой причинное место, другой придерживая блядские тряпки, тореро поспешно покинул арену любовного поединка.

Мне хотелось все-таки верить, что до оргазма этот подлец так и не добрался.

— Машка, в чем, собственно, дело? — гневно вращал я глазами на благоверную.

— Я... Мы... — залепетала Маруся. Звучно икнула. А потом вдруг схватила увесистый бурдюк с молодым вином, и не успели мы глазом моргнуть, опустошила дна.

— Теперь будет в зюзю, — резюмировал Ваня.

— Пропал ни за грош поцелуй Кришны, — брехнул Шарик.

— Все кончено? — ополоумев и захрипев, схватил я себя за жилистую шею.

Ваня отвел мои руки. Глянул прямо в зрачки:

— Разве ты позабыл слова Кришны?

— Какие слова?..

— Если я ошибаюсь, поправь… Харе Кришна. Харе Кришна. Кришна Кришна. Харе Харе. Харе Рама. Харе Рама. Рама Рама. Харе Харе?

— Да нет же... После измены поцелуй теряет силу.

— Хочу кокса и герыча! — залепетала Машутка. — Ну, что вам стоит?.. Мальчики!

— А я бы не отказался от миски вареной говядины, — ни с того, ни сего ляпнул Шарик.

— Без ножа режут! — я пошатнулся.

Джинн обнял меня за плечи:

— Сейчас доставим Марусю в Кремлевку. На какое-то время укола ей хватит... Или вызовем Кришну.

— Перед Рамой стыдно, — с грустью задумался я. — Надо искать цуцарачу!

— Ну, дайте, что ли, курнуть дешевой анаши! — Маруся капризно надула красные губки. — Чё, гниды, зажали?!

Представьте себя на моем месте. Представили? Так вот, я, т.е. Леша Остриков, продолжал любить эту деву. Такова Фортуна. Любовь зла. Полюбишь и козу. Даже под кайфом.

— Даешь героин! — вскрикнула Маша и грянула на пол.

— Мне ваша пресловутая коррида совсем не по вкусу, — иронически фыркнул Шарик.

132.

Пред светлы очи государя мы предстать не посмели. Не прельщала перспектива оказаться хоть и в легендарных, но все-таки подвалах Лубянки. Поэтому кремлевского эскулапа, посредством верчения, джинн вызвал напрямую к нам.

Щеки Машеньки уже провалились, глаза померкли.

Врачеватель тщательно пересчитал радужные бумажки евро и стремительно сделал пресловутый укол.

— Через пару дней она будет как малосольный огурчик, — заверил нас клятвенно.

— Каковы гарантии? — захрипел Шарик.

— Уберите собачку! У нее взгляд нехороший… — эскулап ретировался в коридор. Поспешно снял с оленьих рогов свою бобровую шапку. — Укол делается уже третий раз. Может хватить на год. Может, и на пять. Не исключено, всего лишь на сутки. Никаких гарантий. Не обессудьте...

— Вот она хваленая бесплатная медицина! — опять с излишней горячностью вступил в полемику Шарик. — Замордовали простой народ. А сами с блядями катаются на яхтах!

— Не такая уж она бесплатная, — возмутился нарколог. — Я же с вас срубил немерено бабок. Окститесь!

— Ребятушки, а не отправиться ли нам в провинциальную глушь? — предложил вдруг Иванко. — Там из наркотиков только палёная водка. Причем, из дубовых опилок. А воздух какой!

— Думаешь? — я мрачно скосился на Ваню.

— В Валдай! Срочно! — облизнул свои губы джинн. — К бабке Наталье. Я там был пару раз, по делам. Бабка почему-то считает меня своим сыном. Пенсионерка. Отшибло память. Деменция. Обычное дело.

— В глушь! В Саратов! — села Машенька, призывно хлопнув в ладоши.

— В Валдай, дорогуша, в Валдай… — поправил Иван.

133.

Русский городок предстал в сказочном великолепии.

Гулко плыл малиновый звон колоколов храма «Святой Троицы». Стояли волшебные рождественские морозы. Косо секли алмазные снежинки. Над деревянными избами курился терпкий дымок. Резные наличники поражали затейливыми узорами. С горки на финских санках неслись детишки. Щеки пунцовы, что райские яблочки.

— Кстати, Валдай вошел в историю, — голосом экскурсовода пояснял джинн, — вкуснейшими баранками и развратными бараночницами. А так же, звонкими поддужными колокольчиками. Об этом даже Пушкин писал. Как там? «И колокольчик «Дар Валдая» звенит уныло под дугой». У Пушкина здесь и потомки остались.

— Клёво! — морозным парком закашлял Шаруся. — Чую, здесь и сучки без московского снобизма. Уламывать не нужно. Я тут сканаю за космополита, московского мачо.

— Ты, Бобик, все об одном, — горько усмехнулась Мария. — Только бы потрахаться, да пожрать. Примитив!

— Во-первых, я вовсе не Бобик, а Шарик, — поправил ее пес. — А, во-вторых, я герычем, как некоторые, не ширяюсь. Себя уважаю!

— Какой обидчивый… — усмехнулась Маруся.

По хрупкому снегу добрели до цели.

Двухэтажный дом по улице Февральской оказался семнадцатым. Обшит серыми столетними досками. С серым забором. В углу сада огромный, под снежной шапкой, дуб.

Джинн, отвалив лавину искристого снега, открыл калитку. Постучал кулаком вымороженное тропическими узорами окно.

Через миг к нам кинулась маленькая старушка, с кустистыми, как у филина, бровями.

— Сыночек приехал… Ванютка!

И вот мы, сложившись пополам (кроме Шарика, sic!), вошли в низенькую клеенчатую дверь, на кухоньку. Половину пространства в оной занимала русская печь. Жарко трещали березовые дрова, наполняя комнату густым ароматом смолы. На стене, над рукомойником, ярились рыжие вязанки лука. На столе медным господином высился самовар. Из-под его расписной крышки уютно валил пар.

— Какими судьбами? — бабулька опять троекратно расцеловала джинна, Марусю, меня. Приласкала за ухом и Шарика.

— Пожрать бы чего! — взвыл пес.

— Кулебяки с бараньим фаршем. Растягайчики подвернутые. Творожные пирожки. Маковые баранки. Ванильные слойки. Чай с гречишным медом, — затарахтела старушка.

— Что-нибудь мясное! — мажорно замахал хвостом Шаруся. — С мороза, знаете ли... Вегетарианское пусть дураки-зайцы лопают.

134.

Пирожки, баранки и слойки оказались дивно лакомыми.

Пёс пожирал мозговую кость, выловленную из густых щей, так, что за ушами трещало.

Старуха вышла во двор за свежей партией дров, а я, воспользовавшись ее отлучкой, шепнул Ване:

— С какой балды она тебя сыном-то кличет?

— Долгая история, — джинн с хрустом разломил в кулаке баранок, прихлебнул липовый чай с гречишным медом. — Если коротко, мы здесь с ведьмой Бругильдой решили как-то заняться подледным ловом. Плотва, окуньки, то сё... Мест в гостинице не оказалось. Бругильде весьма приглянулся именно этот домишко. Да бабка Наталья не хотела пускать на постой. Пришлось мне прибегнуть к магическому кирзачу. Теперь она считает меня своим сыном, вернувшимся с поля брани.

— Какой такой брани? — брехнул Шаруся.

— Афганской... У нее сын там пропал. Звали, кстати, тоже Иваном.

— Просто мексиканский сериал, — грустно усмехнулась Маша.

— Нехорошо, конечно, — насупился Ваня. — Я думал у старухи это пройдет. А она запала...

— Пытался расколдовать? — сощурился я.

Джинн сокрушенно развел руками.

Старуха вернулась с охапкой дров. С треском свалила их на жестяной приступок. Села на самодельный табурет, открыла чугунную дверцу печи. Жаркие языки пламени озарили мрачноватый угол. Рыжие вязанки на стене вспыхнули шутовским убранством.

— Что, сынок, намереваешься делать в глуши? — лохматые брови бабки Натальи вопросительно зашевелились. — Дело какое? Или так, развеяться?

— Оттянуться, маман... Можно я здесь закурю? Не хочется переться на мороз?

— Кури, Ванюшка!.. Ну, надо же, сынок приехал!

135.

День наш теперь строился по такой схеме. С утра, нарядившись в бараньи тулупы и огромные валенки, мы удили на мормышку красноперых окуней. Затем плотно обедали пшенной кашей с медком и наваристыми щами с кусками говядины. Наевшись и отогревшись, мы отправлялись на Образцовую горку, кататься на финских санках.

О, как счастлива была вся наша крепко сбитая бандочка!

Из развлечений в городе только махонький кинотеатрик «Мечта», да казино «Надежда». Народ покорно пил паленую водку из дубовых опилок, да пялился в ящик на Маню Пугач и Филю Кроликова.

Простая жизнь отлично сказывалась на Машином морально-этическом облике. Она научилась умиляться мельчайшим радостям быта. Из характера напрочь испарился душевный надрыв.

Маше-то хорошо, а мне — не очень...

Привык я шляться по морям-океанам за цуцарачей. Валдайская жизнь своей примитивностью стала угнетать. Раздражала эта псевдо-матушка джинна, ее вечное веселье и кустистые седые брови. Бесил смрадный тулуп из овчины и громадные валенки. Жаль даже стало красноперых и полосатых окуньков, выдернутых из ледяной дырки. Они сначала подпрыгивали, а потом застывали, свернутые лютым морозом в дугу.

136.

Однажды, когда мы насквозь заледененные пришли с Образцовой горки, я остался с Машенькой наедине.

Достал из саквояжа бутылку брусничной настойки.

— Вздрогнем? — подмигнул женушке.

— Глупая шутка.

— От одной рюмочки не убудет? С мороза-то хорошо!

— Зачем, бес, искушаешь?

Я с наслаждением опрокинул рюмку.

Занюхал ломтиком ананаса:

— Эх, хорошо легла! После настойки врачи советуют заниматься тантрическим сексом. Продляет молодость. Просветляет.

— Тантрический? Это как?

— Выпей рюмочку, расскажу.

— Разве только одну....

Мы с Машей мигом приговорили пузырь.

Следом другой.

Маруся демонстрировала стриптиз на столе под буги-вуги. Звала нагишом искупнуться в проруби. Какой тут тантрический секс? Русский безудержный трах!

Ночью Мария выскочила из дома. Купила где-то у пожарной части паленую водку из опилок. Утром видок у нее был еще тот. Восставшие из ада отдыхают.

— Как это случилось? — джинн гневно смотрел на меня. — Твоя работа?

— Что говорить?.. — оборвал я возможные пересуды. — Цуцарача нужна. Кремлевские уколы не помогают.

— Он сам меня споил! — вскрикнула Машенька, судорога передернула ее красивое личико.

— Недалеко до белочки, — заскулил Шарик.

— Я знаю, что произошло, — мрачно заявил джинн.

— И что же?

— Ты мстишь ей за Карлоса Санчеса Родригеса. Или Санчеса Карлоса Родригеса. Или Родригеса... Да, какая, к дьяволу, разница?

— Бред! Измену давно ей простил.

— Отомстил по полной... Сволочь ты, Леша! Дрянной человек.

— Отзынь!

— Ты обещал, что как только Мария избавится от страстей, отпустить меня на все четыре стороны. Помнишь?

Я рассвирепел:

— Хочешь — вали!

— Эх, Леха, Леха... — Ваня дрожащими пальцами выбил беломорину. — Тебе бы самому цуцарача не помешала.

137.

Жили привычно. Катались на финских санках с горы. Машенька в три горла хлестала крепкое пиво. Бабка Наталья пекла масленичные блины и каждое утро провожала на озеро, удить горемычную красноперую рыбу.

Я делал вид, что ничего не случилось.

Ваня со мной почти не говорили.

Как-то Шарик вздохнул:

— И зачем ты, Алексей, вверг Машу в пучину страстей?

— А ему наплевать, — смачно сплюнул кудесник.

— Да вы что, сказились? — взорвался я. — Какой-то захудалый джинн и шелудивый пёс меня учат. Здрасьте!

Впервые в жизни мой верный друг, мой любимый Шарик, зарычал и оскалил на меня желтые зубы.

Джинн весь окутался клубами едкого дыма, с угрозой глядел на меня из-под совиных бровей.

— Значит, меня отпускаешь? — ловко перебросил он папироску с одного угла рта в другой.

— Я же говорил — катись… — отреагировал я.

Шарик заворчал и повернулся к кудеснику:

— Неужели нашим путешествиям приходит конец?

— Я из западла не уйду, — Ваня о каблук затушил окурок. — Но не из-за тебя, Леха. Ты потерял лицо… Жалко девку. Она мне, как единоутробная дочь. Даже ближе.

— Солидарен! — пес энергично дал отмашку хвостом.

— Пивка бы мне! — зевнула Маша. — Трубы горят. «Ерша» хочу. Спирт-то есть... Где взять пиво?

— Ну что ж, — мрачно задумался я. — Цуцарачу, к шаману не ходи, надо искать.

— Может, и я с вами пойду? — сощурилась бабка Наталья, подкидывая на сковородке поджаристый блин.

— Баба с возу — кобыле легче! — гавкнул Шаруся.

Пес иногда, ни с того ни сего, крайне лют на язык.

138.

Парочку дней мы еще пробыли в Валдае. Несколько раз сходили на рыбалку. Десяток раз скатились на санях с горки.

— Когда же вы отправитесь за цуцарачей? — сжала жилистые кулаки бабка Наталья. — Девка от пьянки аж почернела.

— Надо собраться. Душевно, — нахмурился я.

— Я уж собрался! — тявкнул пёс.

— Ну так летите! — ершистые брови бабушки Натальи сошлись клином.

— Только куда? — с горькой усмешкой скосился на нее чародей. — Вот кто, мамаша, по-вашему самый умный правитель на земле?

— Это из нынешних или из прошлых? — отряхивая с подола березовую шелуху, спросила старуха.

— В глобальном смысле…

— Иван Грозный, — ответила бабка Наталья. — Рассеюшку с коленок поднял. Усмирил страсти.

— Какая махровая чушь! — распахнул я рот.

— А кто Казань взял? Он! Астрахань кто взял? Опять он! Сибирь кто покорил? Архангельск построил? Кто Новгород усмирил? Он! Сталин да Грозный — два козырных правителя.

— Дикое толкование истории Отечества… — заворчал Шаруся.

— Деменция… — покачал головой джинн.

Старуха поджала губы гузком:

— Россию надо держать в ежовых рукавицах. А то ведь она, матушка, чуть что, сразу в кровавый бунт. По Пушкину А.С., бессмысленный и беспощадный.

139.

— Да была ли в те седые времена цуцарача? — задумался джинн. — Есть, впрочем, у меня одна идейка.

— Не томи! — заскулил Шаруся.

— Эх, пивка бы… — застонала Машка.

— А что если соединить куртку Билла Гейтса с верчением на кирзовом сапоге! — Иван взметнул в воздух указательный перст.

— Не вышло бы худо, — посмурнел я.

Ваня сощурил левый глаз, сказал с проникновенной хрипотцой:

— Куртки доставят нас в заказанную историческую точку. А сапог закодирует появление там цуцарачи.

Я схватил Ваню за костистое плечо:

— Давай, браток! И ты меня извини за Марию. Был не прав. Действительно, отомстил ей за этого сраного тореадора.

Джинн уже заиграл желваками, набираясь недюжинной силы для ритуального верчения. Мы же на полах курток Билла Гейтса вызывали время Грозного.

Кухонька бабки Натальи, тесная и узенькая, с золотистыми вязанками лука над рукомойником, с раздутой, будто на сносях, русской печкой, завертелась волчком, рассыпалась вдребезги.

Очнулись мы в светлой и просторной горнице. Из настежь распахнутого пестрого витражного окна виднелась мраморная башенка мавзолея.

— Джинн, ошибочка вышла! — возопил я. — Здесь Ленин… Бляха муха, Владимир Ильич!

— Не боись, Леха! — побледнел Иван. — Сенсорика старика Билла не могла подвести.

И точно!

Прямо на нас, в арочный проем двери, перло какое-то карнавальное общество. Собольи высокие шапки. Горностаевые и лисьи шубы. Позади, позванивая бубенчиком на колпаке, плелся компактный и верткий шут.

— Кто вы такие, чужеземцы? — строго вопросил высокий старик с козлиной бородой.

— Мы из РФ… — хором замычали.

— Живьем в кипяток! — заверещал пучеглазый шут. — Или голой жопой на кол!

— А ты кто такой?! — панически взвизгнул Шарик.

Я же во все глаза пялился на козлобородого, тщась найти хоть малейшее сходство с полотном Ильи Репина, где монарший батя безжалостно мочит своего дражайшего сына.

140.

— Аз есмь великий царь всея белыя и черные, всея пегия и бурыя, всея... — запнулся хозяин. — Да, тьфу на регалии! Тьфу на хоругви! Короче, я царь. Иоанн Грозный. Прошу любить и жаловать.

Мы оцепенели. Согласитесь, не каждый день пред ваши светлы очи предстает всамделишный царь. Тем более, сам Грозный.

— А где твой сынуля? Тот, с картинки? — брякнул эрудит Шаруся.

— Угробил он его! — ликующе загремел бубенчиками шут и схватил Шарусю за хвост. Слегонца, как бы в шутку.

Пёс зло огрызнулся.

— Не обижайтесь на дурня, — басовым речитативом произнес Иоанн. — Сам не ведает, что творит… Это ведь мой легендарный шут. Васька Блаженный. Вот дострою церквушку с затейливыми башенками подле Кремля, именем его назову. Долбаков у нас любят.

— Еще как любят! — по-лакейски зашуршали бояре. — Умных не очень.

Что-то меня смущало. Пока же я еще не мог отдать отчета — что именно?

Ах, да вот же!

Из-под длиннополой лисьей шубы Грозного мелькали кроссовки «Adidas».

У одного же из бояр распахнулся тулуп, а под ним обнаружилась футболка с портретом Че Гевары.

Что за крутой микс времен?

— Так кто вы такие? — упрямо пророкотал Иоанн.

Джинн взял бразды беседы в свои волосатые руки:

— Мы, батюшка-государь, посланцы из параллельного мира. А прибыли за цуцарачей.

— Не посланцы ли они самого Вельзевула? — заволновались бояре.

— Измена? На дыбу их! Травить медведями! — взвизгнул ополоумевший шут.

— Цуцарача — средство тотального избавления от страстей, — резко вступил в беседу Шарик, на всякий случай оскалив шафранные зубы. — Машенька, царева дочка, под бременем хмеля и наркоты загибается. Избавления просит.

— А собачка-то и впрямь говорящая! — захохотал Грозный. — Ух, ты! — повернулся к боярам. — Запишите песика на мой монарший баланс. Будут на пару с Васькой Блаженным меня тешить.

Бояре что-то раболепно зачирикали в свои сафьяновые книжки с золотым обрезом.

— Собачка не продается! — взвыл Шарик.

— Не нужна мне конкурентка! — окрысился шут. — Я ее, подлую, звоном бубенцов с ума сведу. Отравлю мышьяком. Павлиньим пером защекочу до смертной икоты.

Шаруся поджал уши и хвост, попятился. Спрятался за мою широкую спину.

— Ну, по рукам? — заключил Московский государь. — Говорящая собачка мне, ой, как потребна. Россия-матушка на говорящих собачках от века стоит. На них и… на этих вот подлецах, на толстопузых боярах.

— Именно, именно, — угодливо зашумели бояре. — Жирное брюхо нам заменяет мозги. А зачем нам мозги? Умный человек на Руси — не жилец. Примета такая…

— Молчать, лизоблюды! — гаркнул Грозный. Повернулся к нам: — Ну, так что, с собачкой?

Глава 15

141.

— Да, я лучше сам себя на кол посажу! — заверещал Шаруся. — Не желаю служить у царя в буффонах!

Я же согнулся в три погибели. Шепнул приятелю в его лохматое ухо:

— Погоди паниковать, браток! Сейчас все перетрём…

Шарик облизнулся. Свернул хвост крендельком.

Грозный густопсово откашлялся:

— Гонористый песик! Таких приветствую. Значит, нужна цуцарача? Бояре, есть ли у меня такова? О покупке собачки мы потом перетрем.

— Думу надо собирать, — зашумели бояре. — С кондачка не решишь.

— Им бы только, подлецам, думать, — обескуражено повернулся к нам Иоанн. — Так что вы говорите, запила девка? Крышу снесло?

— Ой, батюшка, пью! — впервые подала голос Машенька. — И кокс нюхаю. И ширяюсь герычем...

— Тут я вам помогу… — Иоанн широко улыбнулся. — Ну-ка, гляньте в окно. Видите, какой уровень технологий?

Мы подошли к распахнутому витражу и… обалдели.

Москва поразила сказочным и, одновременно, издевательски пародийным великолепием.

Повсюду громоздились небоскребы, исполненные в древнерусском стиле, с резными наличниками и флюгерами-петушками. По небу, туда-сюда, сновали легкие вертолеты с изображением красного солнышка на бортах и песьими головами. А внизу, вовсю ширь набережной, шествовали блаженные москвичи, в лисьих шубах и кроссовках «Adidas».

— Ну? Как вам? — ощерился Иоанн.

— Клёво! — испуганно брехнул Шаруся.

— Господа, а какой нынче год? — Маша нахмурила лоб.

— Две тысячи сто тридцать второй, — заволновались бояре.

— Во куда нас занесло! — ломая спички, закурил джинн. — В параллельный, блин, мир. Ну что ж, посмотрим…

142.

Тут в кармане Иоанна что-то мелодично прозвонило. Он выхватил, как револьвер из кобуры, маленький серебристый мобильник. Глянул на него. Бухнулся на колени. Осенил себя широким троекратным крестом. Просветлел челом.

Толстобрюхие бояре последовали его примеру. Тоже грянулись на колени и тоже диковинно прояснели.

Потом вскочили, достали по маленькой книжечке с синтетической обложкой. И принялись что-то воодушевленно шептать. Размашисто осеняя себя крестом.

— Что, собственно, происходит? — Маша выпучила небесно-голубые очи.

— Государь вам потом сам все объяснит, — дернул ее за рукав Василий Блаженный и ласково звякнул бубенцами.

Через пять минут загадочное действо было закончено. Все отряхнулись. Будто бы помолодели. Иоанн вдохновенно сверкнул царственными зеницами:

— Вот так каждые полчаса…

— То есть? — Шарик нервически стал выкусывать блох.

— Каждые полчаса отбивает куранты мой мобила. И я читаю ровно три страницы из Псалмов Давида. Так поступают и бояре. Попов я, к чёрту, разогнал. Софисты хреновы! мозгоплёты!

— Что-то вы нас совсем запутали, — шумно сглотнул я. — Какие-то псалмы… Софисты…

— Эх, робяты, робяты, — Иоанн щелкнул пальцем по бубенчику шута. — Васька, изобрази стул!

Юродивый упал на четвереньки. Грозный державной задницей на него взгромоздился.

Василий лишь слегка взвизгнул и пустил газы.

Бояре блаженно загоготали.

— Чего только не было в моем царстве-государстве, — подмигнул Иоанн.

— Да уж, полютовал ты, батюшка, — заволновались бояре. — Новгород испепелил… А сколько перепортил девок! Россиян-нимфеток!

— Мачо! Уважаю! — подобострастно брехнул ошалевший от ужаса Шарик.

143.

— Живьем варил людишек, — сквозь усы усмехнулся Иоанн. — Да-да! Было-было! На кол сажал. И это! Ах, молодость, молодость! Вспомнишь — вздрогнешь! Опять же опричников с собачьими головами на бояр науськивал.

— Было-было! — заволновались бояре. — Разорял дотла, начисто.

— А потом что? — с судорогой вопросила Маруся.

— Видение мне было… Чудное! — поудобней уселся на шуте Иоанн. Васька Блаженный издал под ним стон. Валдайский колокольчик на колпаке страдальчески звякнул.

— Ну же? К-какое? — от волнения я стал заикаться.

— Матушка Смерть стала являться ко мне, — почернел Иоанн. — Да, такая хорошенькая. В юбочке-мини. Ноженьки от ушей. А личиком — чистый херувим. В руке же, между прочим, стальная коса. Садится ко мне на кровать. Медово улыбается. Целует в губы. И говорит: «Заберу я тебя с собой, Иоанушка! Со мной веселей… Ты же смертушку любишь? Вон сколько людей перекосил. Так ведь, радость моя?!»

— И?! — сощурился джинн.

— Кинулся я к старцу Пафнутию, а тот говорит: «Хочешь еще чуток пожить, программируй мобильник. Звонить каждые полчаса. Падать на колени. И молиться, молиться, молиться... А уж потом лютовать».

— Помогло? — заскулил Шаруся.

— Четыре лишних года живет лиходей! — из-под царственного зада завопил Васька.

— Ан государство стало расцветать! — забурлили бояре. — Золотые запасы увеличились втрое. Нефть взлетела в цене. Построено 666 атомных авианосца.

Иоанн с вызовом подкрутил свои усики:

— Заметьте, никого живьем не варю. Не сажаю на кол. Девок не порчу. Про мальчиков совсем забыл. Экономика, сучка, пошла вверх. Казань со Стокгольмом сами сдались. На последнем заседании ООН Америка с Японией в Рассеюшку просятся.

— Ни фига себе! — вскрикнул я.

— Вот она ваша цуцарача! — показал мне Иоанн псалмы Давида. — По три текста каждые полчаса. И о страстях забудете. А за добрый совет, даруйте мне безвозмездно говорящую сучку.

— Кобель я, кобель… — обморочно застонал Шарик.

144.

— Папа, дай передохнуть! — из-под царя благим матом заверещал Блаженный. — Я чуть живой!

— Какой я тебе папа, шут гороховый? — расхохотался Иоанн. Однако спину покинул. Одернул именитую шубу. — Ну, что с собачкой?

Я рухнул перед Грозным на колени:

— Не вели казнить, великий государь! Вели слово молвить!

— Ну? — заиграл желваками.

— Эта собачка мне как сын, как дочь, как отец. Как деверь, наконец… Не побоюсь этого дикого слова. Мы с ней прошли огонь, воду и медные трубы. Лаптем хлебали щи! Вели лучше меня сварить в кипятке! Не отбирай Шарусю.

Грозный смахнул слезу:

— Добрый ты, я гляжу, человек… Чту… Будь по-твоему , — протянул мне псалмы Давида. — Лучший мой толмач перевел. Через неделю девка будет, что малосольный огурчик.

— Спасибо, государь! — порывисто чмокнул я Грозному руку.

— Встань с колен. Ты же путешественник по вектору времени, а не холоп, — упрекнул меня великий и, как оказалась, сострадательный государь.

— Ну, и куда мы теперь? — запихивая псалмы за пазуху, скосился я на кудесника.

— Может, все же отпустишь меня? — будто паровоз, пыхнул «Беломором» Иван. — Цуцарача найдена. Чего же еще?

— Экий ты ловкий! — взвыл Шарик. — А если псалмы не подействуют? Может они — фуфел и кромешная лажа?!

Блаженный со всей дури дернул Иоанна за рукав:

— Батюшка царь, пришельцы в тебе сомневаются. Вели их казнить! Публично… Народ это любит. Али дегтем облить и в курином пухе обвалять.

Послышались одобрительно подначивающие возгласы.

Шарик поджал хвост:

— Валить надо! Срочно!

— Не гоношись, изрекающий пес, — усмехнулся государь. — Мы же в век гуманизма живем. Не за каждое же словцо на лобное место тащить? Шут, щучий сын, погорячился.

— В прежние времена веселее было, — пробурчал Блаженный. Колокольчик его прогудел с минорной шопеновской нотой.

— Лады! Отправляйтесь к себе, — напутствовал нас Иоанн. — Откуда вы там?.. Из России прошлого?.. И помните, строго по три псалма в день. Зуб даю, девка преобразится. Царский зуб-то! Не простой, не молочный.

Теперь мы все трио, т.е. я, Шарик и Маруся с требовательной надеждой глянули на джинна:

— Давай!

Тот звучно проглотил горькую махорочную слюну. Затушил окурок в вазоне с вологодским фикусом, крутнулся.

145.

Мы оказались на Таганке, в родной обшарпанной квартире, на Факельной улице.

За время годичного нашего с Шариком отсутствия берлога обросла паутиной, с игривой асимметрией на потолке сидели пауки-крестоносцы. Остро разило плесенью. За грязным окном болтала голыми ветвями корявая липа.

— Как все уныло… — пробормотал я.

— Нормалёк! — лукаво подмигнул Иван. — Пусть Маша читает Давидовы псалмы, а ты возвращайся к привычной жизни.

— Какой привычной?

Джинн ковырнул ногтем в ухе. Снял треух. Утер им вспотевшее от перемещения в пространственно-временном континууме чело:

— Превращайся, Леха, опять в человека-вывеску. Зарабатывай на хлеб-соль. А на чудеса мои, пока Маша не излечится, не надейся.

— Пожрать бы чего… — кашлянул Шаруся.

Ваня неторопливо закурил, пыхнул ядовитым дымком:

— В последний раз ворожу, ребятки! Иначе вы меня никогда не отпустите.

Он крутнулся и поставил на стол облезлый поднос, словно из заплеванной столовой общепита. На подносе парило сомнительного вида мясо.

— Что это? — изумленно выдохнули мы.

— Жареная мамонтинка. Палеолит… Или Мезозой… Уточнить надо.

— Опять?

— На работу, Лешенька, на работу!

— Ай да, джинн! Не ожидал! Сдал меня из-за бабы...

— Ты о ком?

— О Бругильде. О ком же еще?

— Потом мне еще спасибо скажешь.

146.

Что делать? Я вновь устроился человеком-рекламой в ближайшую пиццерию «Русский хоббит». В расчавканных кроссовках стал месить мерзлую грязь, поражаясь зигзагам оборзевшей судьбы.

На жратву хватало. К тому же, домой я забирал остатки нереализованных пицц.

Ваня, аки пес смердящий, сутками валялся в кирзачах на панцирной кровати. Шмалил «Беломор». Потягивал крепкое пивко, которое, для себя любимого, не забывал ворожить. Ждал результатов молений.

— Ванечка, миленький, дай хоть пивка хлебнуть! — моляще глядела на него Маруся.

— Псалмы читай! — нагло лыбился джинн. — Страсти из души изгоняй, как глистов поганых.

Через недельку Маша о пиве забыла. Больше не просила ни портвейн, ни водку, ни понюшку кокса. Ничего! О галлюциногенных грибах даже не заикалась.

День и ночь она простаивала в красном углу пред образом святителя Пантелеймона. Отмеряла земные поклоны. Осунулась лицом. Отощала дико. Казалось, просвечивает. Мы с Шариком уже стали побаиваться, не тронулась бы девка рассудком.

Да и сам Шаруся выглядел неважнецки. Довольствие человека-щита оскорбительное. Тем более, его спутника. Бока пса ввалились. Красные глаза старчески слезились.

Веселей всех из нас выглядел, конечно, Иван. Всегда под шафе. Нос в табаке. Душа в эротических поисках.

В упор не замечал наши скорбные лики. Валяясь в сапогах на панцирной кровати, почесывал жирное брюшко, заздравно витийствовал.

— Друзья мои, — делал он богатырский глоток крепленого пива, — вы и представить себе не можете, сколь сладостна ведьма Бругильда. В каких изысканных позах она, стервь, мне отдается! Хомо, блин, сапиенс отдыхает! Тем более, гуманоиды.

Шаруся, от нечего делать, выкусывал из отощавшего хвоста отощавших блох.

Я же возмущенно шарахал кулаком по столу:

— Ты что, Иван, обалдел! Маша хочет от страстей избавиться, а ты льешь масло в огонь…

— Что делать? Лета к разврату клонят…

— Позволь напомнить, ты же с Бругильдой повздорил!

Джинн залпом допивал ядреное пивцо. Жадно затягивался «Беломором». Роняя на пузо в тельняшке столбик пепла, вальяжно отбивал атаку:

— Милые бранятся — только тешатся. Словарь Владимира Даля. Том четвертый… Или пятый. Это так… Для справки.

147.

Скорбная, полудохлая жизнь продолжалась около месяца. Хуже всего стало, когда я промерз на Таганке, подхватил бронхит. Несколько дней сидели почти без корма. Джинн расщедрился только на пяток банок солдатской тушенки, да на пачку сорного грузинского чая.

Теперь мы с Шариком глядели на хмельного джинна с лютой ненавистью.

Мария день и ночь яростно молилась. Осунулась как Освенцимский ребенок. Колени ее от слабости мелко дрожали.

— Машенька, — звал я ее. — Дорогая!

— И открой нам тайное знание сокровенных глубин, — продолжала молиться супруга.

— У нас секса с тобой уже не было месяц, — чуть не рыдал я.

— И обрадуй нас чистотой своей неземной, пением ангельским, — напористо талдычила Маша.

— Как все запущено! — эдаким джигитом джинн вскочил с кровати. Натянул, по самое не могу, драный треух.

Шарик с надеждой заскулил.

А я отвернулся…

Ничего хорошего я уж не ждал от Вани. Нет, кое-что ждал, да только дурное. С подлецой оказался заповедный мужичок. Сволочь!

Джинн крутнулся, и в комнате явился согбенный монах, в черной рясе.

— Старец Паисий! — отрекомендовался служитель небес.

Мы с Шариком ахнули.

То есть, ахнул Шарик, а я чуть не задохнулся от гнева:

— Что за хрень?

— Это отец Паисий, — обиженно нахмурился джинн.

— Зачем?

Кудесник подошел к Паисию, приобнял за плечи, спросил:

— Видишь, девку на коленях в углу?

— Ну?.. Лицезрею!

— Впала эта барышня в религиозную истерию. В молитвенном углу проводит целые сутки, мужа до своего тела не допускает.

— Муж и жена прилепитесь друг к дружке навеки, — с горловым клекотом изрек старичина.

— С завтрашнего дня накладываю на себя обряд безмолвия, — дерзко отреагировала богомолка. — А через недельку уйду глухой монастырь. На Соловки отчалю.

— Останови ее, божий человек, — испросил монаха Иван. — Пусть молится, но излишний пыл сбей.

— Что ж… Попробую…

Я выскочил на улицу. Кувырком в ломбард «Золотой скарабей». Закладывать обручальное кольцо. Надо же отметить отрадный факт возвращение (пусть только на вечер!) супруги в лоно жизни.

148.

Короче, еще на улице я съел килограмм докторской колбасы, выпил из горла портвешок «777».

Помню какие-то поганые гаражи. Собутыльника с потрепанной мордой. Курил сначала дорогущий «Парламент». Потом, осознав денежный упадок, как джинн, шмалил «Беломор».

На последние гроши купил литровую бутыль водяры «Богородская», да и сам ее, покрутив, оприходовал в единый заход из горла.

Домой пришел на бровях…

Точнее, меня внесли.

Какие-то сердобольные таджики. Или татаро-монголы. Я уж не помню.

Три дня я был не в себе.

Блевал над унитазом, собирался наложить на себя руки. Повеситься, сделать харакири мясным ножом.

Шарик горестно выл. Сердобольный джинн отпаивал меня крепленым пивом. Давал из личных запасов курнуть «Беломор».

В эти минуты скорби небо мне казалось с овчинку.

— Старец Паисий не помог, — как-то увидел я в минуты редкого просветления над собою лик Маши. — Он мне не нужен… Ты мой муж. Я твоя жена. Должна прилепиться к тебе и… спасти.

— Где же Паисий? Где согбенный старец? — вопросил я обугленными от похмелья губами.

— Прогнали к черту! — брехнул Шаруся.

— Что так?

— Наслушался он, Леха, наших историй, — мрачно ответил Иван, — стоптал свою рясу. «Теперь, говорит, я стал ярым атеистом. Точнее, агностиком. Разочаровался в вере. Начисто! Нет Бога, нет!» И сгинул…

— Куда?

— Хочет баллотироваться в Госдуму. Или поедет спецназовцем в «горячую» точку. В общем, решил сделать крутой поворот судьбы.

— Впереди крутой поворот! — фальшиво пропел Шарик, ярый почитатель творчества «Машины Времени».

— Я во всем виновата, — Машенька смахнула со щеки горючую слезу. — Даже у святых людей от соприкосновения со мной крышу сносит.

— Да причем тут ты? — захрипел я изблеванным ртом. — Это я! Гламурный подонок! — Вдруг добавил: — Эх, ширнуться бы сейчас герычем. Ни разу не пробовал… Ведь по кайфу? Правда, Маша?

149.

— Именно ему надобна цуцарача, — нахмурилась Мария. — Все-таки, отец Паисий меня из религиозного омута вытащил. Самим фактом своим превращения в атеисты. Или агностика? А Леху надо спасать. Срочно!

— К Пелевичу надо! К Велимиру Олеговичу! — проницательно тявкнул Шарик.

— Кто таков Пелевич? — насупился джинн.

— Самый умный человек в РФ, — самозабвенно заскулил песик. — Я о нем на каждом углу слышу. Даже адресок его знаю. Чертановская, дом нумер 3. 16-й этаж. Вот только какая квартира забыл. Сыщу по запаху.

— Так чем же этот Пелевич прославлен? — напрягся джинн. — Найдем мы его, кстати, и не прибегая к твоему нюху.

— Книжки фигачит... Высокоталантливые. В России он вроде местечкового Будды.

— Тогда, конечно, — Ваня надул щеки, приготовившись к ритуальному верчению.

— Дайте только еще разок проблеваться! — захрипел я. — Где мой эмалированный тазик с изображением райского сада?

Не успел я сделать привычный моцион, как Ваня крутнулся.

Мы оказались в типовой московской квартире. Полутемной. С низким потолком. Признаков жизни пока не было, лишь сомнабулически трещали огнем длинные витые свечи.

Наконец-таки, мы разглядели хозяина. Маленький, лысый, в каплевидных черных очках, в кимоно. Он сидел в темном углу на персидском ковре. В позе Будды, с ухмылкой на тонких устах.

— Кхе-кхе! — откашлялся джинн. — Велимир Олегович! Мы к вам. Не обессудьте.

Пелевич молчал.

Лишь ненасытно трещали свечи.

— Аф-аф! — от смущения переходя на собачий, забрехал Шарик. — Господин Пелевич, вы ли это? Гуру российской прозы?

Машенька шмыгнула носом.

Я, как боевой конь, перебрал ногами.

И тут хозяин этой магической берлоги повернул к нам голову.

За черными его очками глаз не видно.

— Пустота! Великая Пустота! — напевным голосом произнес он. — Зачем ты искушаешь опять меня, Пустота? Зачем посылаешь ко мне очередных фантомов? Кто они? Сущности? Симулякры? Мара?

— Мы не фантомы! — Машенька одернула платье на отощавшей от монашеских подвигов груди.

— Гуманоиды! — поддержал ее Шарик.

Пелевич встряхнулся.

Поднялся во весь свой нежданно-негаданно богатырский рост.

150.

— Будете грибы-то? — зорко ощупывал нас глазами.

О, сразу чувствовалось, это великий писатель!

Вся его осанка, модуляции голоса, форма очков…

— Белые? Опята? Грузди? — потребовал уточнения джинн.

Пелевич рассмеялся.

Мы с Машей с тревогой переглянулись.

— Галлюциногенные, — уточнил Пелевич. — Прибыли сегодня утречком из Амстердама. Так забирают! Полный улёт!

— Мне бы водочки хлебнуть. Или, на худой конец, «Балтики-9». Она вроде «ерша». С похмелюги башка раскалывается, — высказал я свое пожелание, качнувшись на ослабших конечностях.

— Водка и пиво — томление плоти, — Пелевич бодро, эдаким гоголем-моголем зашастал по комнате. — Высший кайф — это когда ведешь достойную жизнь. Вволю спишь. Не жрешь мяса. Не пьешь ни водяры, ни пива. Тут душу охватывает такой восторг! Такой пафос! Фуга, блин, самого Баха…

— Зачем же тогда амстердамские грибы? — заскулил Шарик.

— Зачем? — усмехнулся Пелевич. Профессорским жестом поправил черные очки. — Затем, что, если человек уже попал в крысиный капкан Пустоты, вытащить его оттуда способны только грибочки.

— Их жарят? Томят под паром с закрытой крышкой? — искушенно, по-гурмански прищурился я. — С лучком-с? С чесночком? С красным перцем?

Велимир Олегович насквозь прострелил меня взглядом:

— А ты, братишка, попал! Какой день запоя?

— Десятый, — ответила Маша.

— Помогут только грибы, — Пелевич резко сунул руку в карман кимоно. — Потребляют сухими.

Глава 16

151.

И достал ее (руку, sic!) с пакетиком из газеты «Правда».

Протянул мне. Заметив немой вопрос в глазах, пояснил:

— Грибы внутри.

Я развернул бумагу с революционными лозунгами и спаренными портретами Ленина и Че Гевары. Увидел грубо измельченный бурый порошок.

— Высыпайте в рот. И жуйте! — подбодрил меня Велимир.

— А не сделаем ли мы из Лёхи торчка? — зыркнул на беллетриста джинн.

— Клин клином вышибают, — напевно ответил тот и нервно поправил дужки каплевидных очков.

— Да, снимите вы эти дурацкие очки! — взорвалась Машенька. — Тоже мне, Джеймс Бонд недоделанный!

Пелевич оскалился:

— А вы, барышня, снимите трусики!

— Мы с вами еще не настолько знакомы… — блестящим фехтовальным приемом парировала Маруся и густо покраснела.

— Успокойтесь, — хохотнул Пелевич, — белобрысые барышни совершенно не в моем вкусе. Я предпочитаю японок. На худой конец, башкирок. Буддистской веры.

Меж тем, я стряхнул содержимое в «правдинском» клочке себе в рот. Что-то жесткое. Терпкое. Отдающее гнилью.

— Жуйте не спеша, проникновенно, — сурово посоветовал Велимир Олегович. — И размышляйте о разъятой бездне Времени и Космоса. Попытайтесь поймать за хвост огненную комету Нирваны.

Я тщательно жевал.

Шарик сопереживающе скулил.

Джинн трясущимися пальцами раскурил ядреный «Беломор».

Машенька троекратно перекрестилась на бронзовую фигурку Будды в «красном» углу.

Сознание мое вдруг ослепительно вспыхнуло. И… померкло.

152.

Нет, я кое-что слышал об этих грибках. Не совсем темный. Как, впрочем, и джинн… Когда тот спрашивал о рыжиках-опятах, явно лукавил.

Предвосхищение мое вот-вот обретет реальные очертания.

Я стану блуждать по лабиринтам своего подсознания. Испытаю запредельный восторг и ледяной ужас.

Ничего этого я не изведал!

Что такое?..

Я находился всё в той же полутемной совдеповской комнатке. Курились черные витые свечи. Матово отсвечивал бронзовый, слегка заплесневелый Будда.

А рядом на персидском ковре сидели пестрой гирляндой друзья. Шарик, Ваня, лихая супруга Маруся и культовый летописец Велимир Пелевич.

Так что же, грибы подделка?

Нет, все-таки, сознание мое трансформировалось. Медленно и верно.

Внезапно ощутил к своим друзьям жгучую жалость.

Маленькие… Вечно хворающие… Ангина, геморрой, зубы… Обреченные на смерть и забвение… Ничтожные! И я сам такой же…

Исключением тут, конечно, смотрелся джинн. Все-таки, он из паранормального мира. Однако и тот вызывал сострадание драным треухом, забрызганными грязью кирзачами, цигаркой «Беломора» в уголке глумливого рта.

— Дорогие мои! Хорошие… — зарыдал я по-бабьи ручьисто.

— Что, милый, стряслось? — Машенька обняла меня исхудавшей рукой.

— Аф-аф! — взвыл Шарик.

Джинн сорвал с себя треух и шмякнул им оземь.

— Какие вы все… временные… — бился в рыданиях я.

— Круто завернуло! — Пелевич спружинил с ковра, сдернул очки. Голубые глаза его сияли, как путеводные звезды. — Ништяк! Супер!

— И ты называешь себя беллетристом? — просто захлебывался я в своей жалости. — Бедненький Велимир… Пустота превратит всех нас в зыбучий песок, в забвение… Какое уж тут, к черту, писательство?

Пелевич гулко сглотнул.

Обвел нас голубым прожекторным взглядом.

153.

От красоты и глубины его глаз мы ошалели.

Слезы на моем челе вмиг просохли.

Первым решил разорвать путы молчания джинн.

— Маэстро, — вкрадчиво обратился он к Велимиру Олеговичу, — что же за грибки? Что они произвели с Алексом?

— Шампиньоны это…

— Как?! — изумились мы хором. — Простые шампиньоны?!

— Из универмага «Дикси». Тут во дворе, сразу направо, — тонко усмехнулся метр. — Там где у помойки грудой свалены разбитые ящики.

— Меня же забрало? — сокрушился я сердцем.

— Да воздастся по вере! — Пелевич процитировал Библию и опять напялил на себя уродские очки. — Теперь попрошу вас, господа, очистить помещение. Подошел час «х». Время ваять свой очередной шлягер. Потребно тотальное одиночество! Мышь не пробежит. Комар не свистнет. То есть, пискнет.

Мы переглянулись…

— Вы обещали излечить Леху от алкоголизма? — коршуном взвилась Машенька.

— А зачем ему бросать?

— Шутки в сторону… — зарычал Шаруся.

Пелевич благоразумно отодвинулся от беспородного пса.

— Спокуха! Отведав моих грибков, он больше пить не захочет. Пусть это были и простые шампиньоны, зато рядом со мной. Вот, смотрите!

Пелевич вынул из внутреннего кармана кимоно бутылку «Столичной», пластиковый стаканчик. Напузырил доверху.

Завидев «беленькую» я чуть не сблевал. Судорожно схватился за горло.

— А вдруг сорвется? — насупилась Маша.

— Тогда, друзья мои, отправляйтесь прямой наводкой к Добрыне Никитичу... К, мать его ети, Михалковичу. Он сейчас очередных «Утомленных» лабает. В предвкушении сто тридцать пятого «Оскара».

— Были! — джинн пыхнул цигаркой.

— А вы придите еще, — ухмыльнулся Пелевич. — Подробно расспросите о Дао.

— Дао уважаю… — метафизически тявкнул Шаруся.

Пелевич хлопнул в ладоши:

— Вы еще здесь? Наступает фиеста моего духа. Попрошу убраться!

Перекрестившись на фигурку бронзового Будды, мы задом попятились из полутемной квартирки.

154.

— Значит, к Добрыне Никитичу? — облизнулся Шарик.

— К нему, ненаглядному, — нахмурился джинн, внутренне приготовившись стартовать на левом кирзаче.

— Пожалуйста, подпишите книжку… — напоследок попросила у маэстро Маруся.

Но магическая квартира, на Чертановской, уже завертелась Чертовым колесом.

Добрыню Никитича мы опять застали вылезающим из люка танка, гордости отечественного машиностроения, «Т-34».

Теперь, в отличие от нашей предыдущей встречи, блистательный режиссер, продюсер, актер, весь был в густой крови. Его шлемофон просто хлюпал.

Маша по-бабьи ахнула.

Шарик заворчал. Потом, раздув ноздри, нас успокоил:

— Это сплошь бутафория. Обыкновенная краска, смешенная со скипидаром.

— А, говорящий песик и его кореша! — блеснул молодыми (вставными) зубами Добрыня Никитич. — С чем пожаловали?

— Мы от Пелевича… Он излечил. От алкоголизма. Лёху, — рублеными фразами заговорил джинн. — И делегировал к вам.

— Поведайте нам. О Небесном. Пути. Дао, — в тиле Ивана добавила Машенька.

Михалкович с размаху вытер кровавым шлемофоном кровавое лицо.

— Вот что, дамочка, — заиграл желваками. — Я — избранный! И рассказываю только то, что хочу.

— На ушки на гвозде внимания, — усмехнулся кудесник. — Ах, кстати…

155.

Крутнулся, протянул гению хрустальную флягу.

— Что сие? — подмигнул Михалкович.

— Грузинская чача. По-нашему, самогон. Выдержанная на березовых Тифлисских почках.

— О, это я уважаю! — осклабился Добрыня. Взял флягу и оприходовал разом.

— Вы бы умылись! — гавкнул Шарик. — Весь в кровищи… Пусть и бутафорской.

— И то верно…

Михалкович прошел за кусты дикого вереска, к бочажку с родниковой водой. Ополоснулся, заржав как добрая лошадь.

Когда вернулся, на щеках его горел молодецкий румянец. Глаза умаслились.

— Может, надумали у меня сниматься? — ласково усмехнулся. — В новой серии «Утомленных». Именно таких персонажей, как вы, мне не хватает. Люблю инфернальщинку.

— Нам бы о Дао, — потупилась Машенька.

— Дао… Значит, о Дао? — Михалкович вальяжно сел на внезапно подвернувшийся пенек.

— О нем, родимом, — заскулил Шаруся.

— Я вам уже рассказывал, — мелодичным голосом повел рассказ легендарный Добрыня, — как я отношусь православию?.. По касательной. Дао же забирает всю душу. С кровавыми потрохами.

— И что же это? — ошалел джинн.

— Взгляните ночью на звездное небо, — сощурился Добрыня. — Вы пробовали когда-нибудь подсчитать, сколько там астероидов, комет, черных дыр, белых карликов и заурядных, типа нашей, планет?

— Много? — насторожился я.

— Верно, Леша! — возликовал Михалкович. — Вот это и есть Небесная Река. В простонародье, Путь Дао.

— Ну, а нам-то какая с этого радость? — брехнул четвероногий.

— Радость в том, — Добрыня пронзительно посмотрел на пса, — чтобы раствориться в этом Пути. Допустить его в самые заповедные уголки своего горемычного сердца.

— Не понимаю… — Иван длинно харкнул.

— Да, что тут понимать! — взвился Добрыня. — Соответствуйте и всё. Отдайтесь течению. Блин, не бузите!

— Попробую последовать совету, — закрыл я глаза и мысленно растворился в небесной реке.

— Полегчало? — джинн толкнул меня в бок.

— Не гони… — опешил я.

— А мне полегчало… — Машенька взглянула на вечеряющее небо с кометой первой зажегшейся звезды, нахмурилась. — Душа будто раскрылась… Выросли белоснежные крылья.

— Женщины, они завсегда чутче сердцем, — Михалкович гулко хлопнул себя ладонью по груди. — Робяты! Фляжки самогонки у вас еще не найдется?

— Я бы тоже выпил, — смущенно подхватил я. — За благословенное Дао…

— О, небеса! О проклятый путь Дао! — оскалился джинн. — Опять к Пелевичу?

156.

Повисла гнетущая пауза. Таких пауз не было даже в прославленном театре Станиславского.

— Значит, сниматься у меня не хотите? На нет и суда нет! — Михалкович грянул шлемофон оземь. — Однако вы меня угостили, а я доброе помню. Айда со мной в ночное? Ловить бреднем саженых щук. А там и грудасто-жопастые девки! На сеновале… Молоденькие артистки. ГИТИС, Щука… Даже вашему кобельку, извини, запамятовал имя, борзая сука найдется. Тоже, кстати, подающая надежды артистка.

Я скосился на Ваню.

Тот угрюмо молчал, перекатывая желваки.

— Джинн, я выпью чуток!

Ваня затоптал папиросу:

— Валандайся с вами! Да делайте, что хотите. А я, как говаривал Иуда, умываю руки.

— Надеюсь, борзая сучка чистых кровей? — заинтересованно гавкнул Шарик. — Меня на бомжих с помойки что-то не тянет. Возраст предстарческий. Эрекция не та. Женьшень для потенции не пью. Бабок мизер.

— Сука благородных кровей! — раскатисто хохотнул Добрыня. — Так сказать, элитная. Доставлена из королевской Голландии. С квартала Красных Фонарей. Маркиза! По собачьей, конечно, родословной. Бумага с водяными знаками и гербовой печатью в наличии.

— Господи, да что же это творится? — повесила голову Машенька. — Опять шабаш? Разврат? С поползновениями в садо-мазо?

— Фиеста, дорогуша! Моя фиеста! — заливисто гавкнул пес. — Давайте-ка побыстрее. А то у меня заныл живот. Эрекция — штука тонкая! Чуть заминочка, поминай, как звали. Женьшень же, повторюсь, дорог.

— Вот блядское семя! — удрученный джинн схватил себя за сивые кудри, со всей дури дернул.

157.

И грянуло ночное! Затрещало, взвихрилось сигнальной ракетой! Мозги (серое вещество, sic) от нешуточного ликования пошли ходуном-шатуном.

Бреднем наловили с чертову дюжину мордастых щук. Парочку некудышних окуньков. Какого-то агрессивно растопыренного ерша.

В цинковом ведре кашеварили наваристую уху. Вкушали засоленную щучью икру. Жареную молоку.

Затем озорной кавалькадой (из общего ряда своими постными физиономиями выбивались только Иван да Мария) отправились к душистому сеновалу.

А там — миленькие, молоденькие, начинающие, грудастенькие лицедейки.

И борзая сука, доставленная из Амстердама лично под Михалковича. Если не врет классик.

Глянув на обнаженную натуру, я страшно возбудился.

Маруся побагровела и сжала кулачки:

— Иди, благоверный! Оттрахайся на здоровье. Отомсти мне за тореадора в золотом павлиньем камзоле.

— А смертный грех прелюбодеяния? А чувство вины? — возразил я. — Ась?.. Уж и не помню что-то еще…

— Иди-иди! — весьма осязаемо толкнула Мария. — Встань и иди!

Я пошел.

Монашеское воздержание наполнило меня лютой силой. Сексуальная энергия распирала, как молодого жеребца. Казалось, я могу осеменить целый мир. Что мир? Вселенную! Ни эскимоскам, ни бедуинкам, ни даже марсианкам от меня не спрятаться, не отвертеться.

Я пил из трехлитрового ковша медовую брагу. Выбирал очередную жертву, кидался в любовное ристалище. И выходил, зуб даю, триумфатором.

К утру мой жезл поник долу, загрустил, сам же я был пьян в дымину.

Выбрался из сеновала, упал под пегую березу, прислонился щекой к её шершавому стволу. Гляжу, Шарик, мощно вибрируя задом, отхаживает юную голландскую суку… Джинн с монументальным жезлом, от души хохоча, ловит двух оголенных жопастых комедианток.

Почти с выключенным сознанием заметил Машу, коя достает из кармашка газетный обрывок, разворачивает его и жадно вбирает алмазно-белый порошок ноздрями.

Кокаин? Грибки Пелевича? Что, наконец?!

Не успев додумать от всего пережитого, я вырубился.

158.

Очнулся к вечеру, еще бухой, беспамятный и пока счастливый.

Рядом сидела Маруся, в глубоком наркотическом трансе.

Тут же и пресловутый Шарик методично выкусывал из паха стада пилигримов-блох.

Джинн, в одних армейских черных трусах, валялся под развесистым дубом и богатырски храпел.

— Это же поле Бородино! — подошел к нам свеженький, вроде малосольного огурчика, Михалкович. А ведь выпил вчера не меньше нашего. Ведро браги. Лично! Ни на глоток меньше.

— Шумел камыш! Деревья гнулись! — хмельно затянул джинн. — А ночка темная была-а-а.

Михалкович усмехнулся, поправил густо убеленные сединами усы:

— Опять-таки, настойчиво приглашаю вас сниматься в «Утомленных». У вас на диво сбитая бандочка. Просто виртуозы Москвы, блин! Оратория Шнитке!

— Пожрать бы чего! — гавкнул Шаруся. — Эта голландская сука меня, как лимон, выжала. Наверно, и вправду — маркиза… Породистая прошмандовка.

— Изобразим! — обрадовался Михалкович. — Имеется в наличии чудно опохмеляющий брусничный квасок. Жареный поросенок «а-натюрель». Наваристые щи с домашним сальцом. Опять же брага, из деревенского погреба.

— Истинно русский стиль… Долой похмелье! Прочь всяческий стыд! — Машенька встала, странно ухмыльнулась, через голову сбросила свой х/б сарафан.

Под сарафаном у нее ничего не было…

Точнее — было. Только трусики и лифчик.

— Что такое? — утробно заскулил Шаруся.

— Маша, дорогая, — жалобно загундосил я, — тебе что, жарковато?

— Стриптиз! — горлово вскрикнула дочь президента. Схватилась за пятнистый ствол березки, принялась вкруг него, вихляя задком, кружиться.

— Обнюхалась девка! — джинн скорбно понурился.

Михалкович заиграл глазами:

— А мне сие любо. Стриптиз в березовом лесу… Ноу-хау. Обязательно надо включить эту мизансцену в «Утомленных».

— Хэппи бёздей ту ю! Хэппи бёздей ту ю!!! Хэппи бёздей, мистер Михалкович! Хэппи бёздей ту ю! — Маруся сорвала с себя ажурный лифчик и швырнула его маэстро Добрыне Никитичу прямо в лицо.

Михалкович запунцовел:

— У меня день рождения, уж извини, будет не скоро… Почти год ждать.

— Ну, ё-моё! — крякнул джинн. — Какие наши годы!

159.

Девушку нужно было спасать.

Никуда не денешься от цуцарачи…

И хотя Михалкович предлагал нам бешеные бабки за то, чтобы Мария снялась в эпизоде лесного стриптиза, а самим выступить его сопродюсерами, мы, чуть придя в себя, решили двинуть в путь.

— И кто же теперь Машутке действительно может помочь? — до кровянки кусал я себе губы.

— Чёрт его знает! — меланхолично брехнул Шарик.

— Перестань Бога гневить! — прикрикнул я на него.

— Шарика обидеть может каждый… — проворчал пес. — Понять трудно.

— Леха, постой! — обнял меня Ваня. — В словах этого песьего младенца и скрывается зерно истины. — Как спасти барышню знает лишь чёрт.

— Бред!

— В моих словах всегда кроется сокровенная истина! — брехнул Шаруся.

— Водочки бы… — жалобно протянула Маша.

Я с тревогой скосился на благоверную:

— Тогда к Вельзевулу. А как мы к нему попадем?

— А мой кирзачок?

— Ребятушки… Козлятушки… — загундосила Маша. — Ну, дайте мне самую малюсенькую понюшку кокса! Хотите, паду на колени.

— Скорей! — стальной хваткой сграбастал я джинна за грудки.

Иван же пред колдовским верчением уже брал внутренний разгон.

Отвел мои длани.

Лицо его помертвело, а очи (довольно-таки наглые очи) ушли в сферы иные.

160.

Нашли мы себя в Донецке, на улице Металлургов. Бетонные серые высотки. Снующие, как в Москве, шестисотые «мерины». Бутики. Жутчайший мусор. Рестораны с неоном. Распластавшийся вдоль тротуара бомж-хохол. Японские пиццерии. Человек с перевязанным глазом. Пятизвездочные отели. И на всем, даже на движущихся прохожих, лежала тонкая угольная пыль.

Шарик закашлялся:

— Ёханный бабай! В горле першит.

— Еще бы, — пояснил джинн. — Тут один из крупнейших в мире угольных разрезов. А заправляет им Вальдемар Квашня. Президент фирмы «Наш уголек». И… по совместительству — чёрт.

— Кокса хочу! — крикнула Маша. — Сейчас же! Ну?!

— Будет тебе белка, будет и свисток… — уныло пробормотал я что-то из Некрасова.

— В этом угольном Клондайке слово кокс звучит особенно актуально, — съёрничал Шарик.

— Как же мы явимся без звонка? — взял я за локоть кудесника.

— Придем с деловым предложением.

— Это шутка?

— Зачем? Разработка алмазного разреза в Гренландии. Черти брюлики обожают. Только помани. А там и про цуцарачу подсуетимся, спросим.

— Запах черта… — усмехнулась Маруся.

Ваня крутнулся.

Дюжие охранники с рациями в ухе у дворянского особняка встретили нас как родных. Хотели облобызать. Мы еле увернулись.

— Проходите, дорогие москали! — медведеобразный дядька со стесанным затылком распахнул перед нами титановую дверь, расписанную в хохлацком озорном стиле — петушки, жирные поросята, зобастые гуси. — Господин Квашня уж заждался. Секретарша о вас доложила.

Кабинет Вальдемара Квашни сразил космическими размерами. В половину футбольного поля. Сводчатый, что в церкви, потолок. И повсюду иконы с распятым Христом, с Богоматерью, со святым лекарем Пантелеймоном… На липовом кресте (метров пять высотой!) был пригвожден деревянный Иисус.

— А вот и ребятушки! Здрасьте! — из-за стола поднялся саженный широкоплечий дядька. Черные глаза его антрацитно блистали. Густые с проседью волосы на затылке собраны в косичку. — Ваше предложение меня заинтриговало. Алмазы в Гренландии? А почему бы и нет?

— Откуда он знает? — шепнул я джинну.

— Кирзач! — лаконично ответствовал Ваня. — Москальский сапог!

Глава 17

161.

— Условимся о процентах! — полемически гавкнул Шаруся.

Вальдемар Квашня загрустил.

— Все думают только о бабле, — произнес он нарочито тоненьким юродивым голосом. — А я лишь уповаю на Бога. На его высочайшую волю. Что я есмь? Червь! Черная плесень!

Г-н Квашня единым махом кинулся к распятому Христу. Упал, как подкошенный, на колени. Облобызал лодыжки Создателя. Стал истово молиться. В одном поклоне так грохнулся лбом о паркетный пол, что гулкое эхо еще долго гуляло под мозаичным потолком.

Тут я вспомнил не в меру богомольного Аграновича и внутренне сплюнул.

— Чёрт? — подозрительно скосился я на Ваню.

— Клейма негде ставить!

— Черти Бога боятся… — посерела Машенька. Видимо, после кайфа у нее начиналась ломка.

Прилежно отмолившись, Вальдемар Квашня приспел к нам. Очи его на диво ясны и полны надежды.

— Могу предложить вам только восемь процентов от выработки алмазов, — исподлобья зыркнул.

— Двенадцать даешь! — рявкнул Шаруся.

— Восемь… — заиграл желваками Квашня. В голосе звучал металл.

Машенька закрыла глаза и прикорнула в соломенном кресле.

Я, не зная как реагировать, энтропийно безмолвствовал.

Пес тоже не нашел, что ответить. Лишь угрюмо зарычал. Шерсть на его загривке поднялась дыбом.

— Охолони, браток, — джинн почесал его за ухом. Повернулся к черту: — Ну, восемь так восемь. Уговорили… Только у меня к вам личная просьба.

— Все, что в Божьей и, отчасти, в моей власти, — склонил седеющую голову г-н Квашня. — Только для начала, так сказать, для разгона, подпишем контракт.

Вальдемар позвонил в серебряный колокольчик.

162.

Тут же вбежали, выпрыгнули, как бесы из табакерки, три лощеных лакея в костюмах от Кардена. Подали жемчужную шкатулку с ручкой «Паркер». Изумительной тонкости и белизны японскую бумагу из длиннозернистого риса.

На скрупулезное оформление ушло часа два.

Я чуть не заснул.

Маша по предложению господина Квашни вытянулась на желтом сафьяновом диване. Тихонько засопела.

Наконец, контракт был скреплен витиеватой подписью Квашни. И короткой, энергичной закорючкой Вани.

— Ну, так о чем вы хотели меня попросить? — Квашня скосил черный глаз.

— Слушайте, а вы действительно бес? — брякнул Шаруся.

— Увы, да… — хозяин склонил лобастую голову.

— Почему же у вас повсюду иконы? — с ненасытностью папарацци продолжал расспрашивать четвероногий.

— Чёрт тоже ангел. Только падший. Я был у Бога любимым учеником. Возомнил умнее его. Зазнался… Гордыня! И вот вам результат… Трое поросят… Заправляю шахтами в Донецке. А шахты — что? Та же преисподняя!

— Просто у вас получается, — прошептал Шарик.

— Где просто — там ангелов со ста, — подмигнул Вальдемар.

163.

— Все к лучшему! — вдруг крикнула с сафьянового дивана Маша. — Я, например, Квашне верю.

— Так что же вы хотели у меня попросить?

— Цуцарачу. Средство тотального избавления от страстей, — жадно закурив «Беломор», джинн откликнулся.

Чёрт оживился. Хлопнул в ладоши.

В зал вбежала стая лакеев. Теперь уже в костюмах не от Кардена, а от Хуго Босс. Они несли какой-то огромный стеллаж.

— Цуцарача — это КПД Мироздания! — возопил Вальдемар. И приказал: — Разверните, плиз.

Стеллаж с перламутровыми перемычками разъехался. И в шестиметровую ширину показался экран.

Разом погас свет. В кромешной темноте на экране явилось множество квадратиков с аккуратно вписанными словами.

— Даже спать расхотелось! — вскочила Маша, подошла к экрану.

— Аф-аф! — нервически переходя на родовой псовый, загундосил Шарик.

Я же пялился на квадратики, пытаясь разобраться, что в оных сокрыто.

Джинн, несмотря на возраст, веждами был острее меня. Он изумленно присвистнул. Хотел было сплюнуть, ан сдержался.

— Что сие? — спросил я чёрта.

— Коэффициент полезного действия Мироздания! — г-н Квашня выхватил из кармана раздвижную серебряную указку. Стал тыкать в чертеж. — Это КПД человека. Это домашних животных. Утки, свиньи, куры и так далее. Скот, так сказать, мелкий. Это КПД растений. Анютины глазки, брюква, дубы... Так сказать, фауна.

— Что с этого? — Маруся открыла рот.

— Квадратиков много… — нервно зевнул Шарик.

— Вот-вот, — обрадовался Вальдемар. — Здесь изображен весь космос. А стрелками указаны направления молитв. Помолились по всем стрелкам и… Мироздание спасено. Разве это не цуцарача?

— Опять цыганить у небес? — помертвела Мария.

— Мы это, увы, проходили… — пыхнул джинн беломориной.

— Да я вам, как бес говорю, это и есть ваша цуцарача, — в голосе Вальдемара Квашни зазвучала обида. — Эту схему я зову «Поэмой Экстаза». Только в созидательном смысле.

— Замах о-го-го! — проворчал Шарик.

— И замах и удар! — черные зеницы сверкнули фосфорическим блеском.

164.

— Зачем было огород городить? — недоумевал я. — Открыл православный справочник, да и — вперед, молись всему подряд.

Вальдемар, как ошпаренный, забегал по кабинету:

— В этой схеме визуально и вербально проявлен весь замысел Бога. Осязаемо представлена стратегия его поведения. Сюда логично вписываются и зверства Гитлера и душевные подвиги матери Терезы. Всё!

— Вам-то зачем? — закашлялся джинн дымом. — Разве в зверствах Гитлера, Калигулы, Грозного не ваша вина?

— «Поэмой Экстаза» я хочу у Бога испросить прощения. Жажду возвращения в ангельский чин.

— Каковы шансы? — прошептал Шарик.

Квашня потер сердце:

— Фифти-фифти. Словом, жду — не дождусь! С колен не встаю шесть часов кряду. Я уже научился понимать высшую волю Отца. Он простит меня. Заберет прочь от этих проклятых шахт. На небе так хорошо! — у Квашни от волнения перехватило горло. — Стану вновь лучезарным... С белоснежными крыльями... А какой там воздух! Хрусталь!

Чёрт вновь хлопнул в ладоши.

Зажегся ослепительный свет.

Маша рыдала.

— Что за дела? — помертвел я.

— Чёрта жалко! — откомментировала.

Вальдемар подошел к Марии.

— Успокойся, девочка моя! — сказал и крепко поцеловал ее в губы.

Я сжал кулаки.

Джинн скрипнул зубами.

Шарик утробно заворчал.

Маруся же мгновенно затихла.

— К чему лобзание! — кусал я губы.

— Этот поцелуй, — галантно оскалился чёрт, — подкрепит моления по схеме КПД Мироздания.

— Поцелуй сатаны, — гавкнул Шарик.

— О поцелуе Создателя слышал, — джинн снял треух, почесал седую башку. — А вот об оном...

Хозяин осклабился:

— Бог поцеловал Моцарта и Пушкина. А чем это кончилось? Один сгинул в чумной могиле. Другой подстрелен, что заяц, жалким французом.

— Ну и что? — взметнул я бровь.

— А мной отмечены Агранович, Дерибаска и Билл Гейтс. О судьбе их, небось, слыхали?

— Окаяшка прав, — со всхлипом вздохнула Машенька.

165.

Мы старательно упаковали огромную схему КПД Мироздания. Простились с чёртом.

— Куда теперь? — толкнул я Ивана.

— Даже не знаю, — замялся джинн. — В Москву, наверно… Проверить поцелуй Вельзевула на деле. И пусть Маша хотя бы слегка помолится по стрелкам схемы КПД Мироздания. Хуже не будет.

— Мне хочется прошвырнуться по Арбатским переулкам! — заскулил Шаруся. — Сейчас там апрель! Как, впрочем, и здесь...

— Что ж... Слушаю и повинуюсь, — джинн взял разбег (внутренний!) и энергично крутнулся.

Донецк вспыхнул хирургическим светом и сгинул.

Очнулись мы в вымечтанных Шариком Арбатских переулках.

Неунывающие воробьи столовались навозом фотографической пони. На ветках лип набухали и готовы были вот-вот лопнуть почки. Небо, иссеченное квадратами многоэтажек, сияло мажорной голубизной. Солнце, натерпевшись за зиму, ярилось вовсю.

— Хорошо! — подвел итог наблюдениям джинн.

Шарик радостно заскулил, замотал кренделем хвоста.

— Вы так думаете? — Маша скосила на нас ледяные глазки.

Я взял супругу под руку:

— Похмелье? Ломка?

— Чувствую себя восхитительно. Мне и без кокса теперь нормалек. Спасибо Квашне!

— Мне бы пожрать! — пробормотал пес. — Грежу, братцы мои, о мозговой косточке…

— Запросто! — оскалился Ваня. — Вон через дорожку кафе «Му-Му». Чудеса мои вовсе необязательны. Цены приемлемые. К тому же, мой левый каблук совсем износился. Надо бы подправить, да подковку набить.

— Желаю трахаться с мужем! — выпалила Маша и нежно погладила свои вздернутые (дивно весенние!) груди.

166.

После поцелуя чёрта с Машенькой стряслось что-то неладное. Весь ее душевный огонь переместился меж ног. Вагинальный пожар… Везувий! Безумной похотливой рыбиной она шла на нерест. Точнее, на спарку.

Джинн снял нам президентский номер в «Метрополе», с плюшевым сексодромом. Мы рьяно исполняли супружеский долг день и ночь.

Вначале меня это умиляло. Дарило сладость и негу. После сеновала Михалковича с лицедейками я уже успел поднабраться брутальных сил.

По нашему заказу гостиничный бой в красной шапке принес нам изящно отпечатанную в Бомбее «Камасутру». Мы каждый день овладевали десятком новейших поз. Попробуйте на досуге! Рекомендую… Укрепляет поясничные мышцы и таз. И т.д. и т.п.

Господа, но ведь и гвоздь когда-то ломается... Даже стальной.

Хотя я объедался молоками щук, икрой сёмги, вкушал жареные яички молодой шимпанзе, силы мои были на исходе.

Маша заставляла меня пить энергетические напитки. Микс дюжины свежих яиц, мясо молодого барашка, грейпфрутовый сок.

Я плевался и… пил.

Все эти могучие средства на время вернули меня в строй. Однако жезл любви мой посинел и распух. Маша от растертой промежности двигалась в матросскую раскоряку.

— Милая, давай передохнем! — умоляюще просил я.

— Жажду секса…

— И думать-то тошно.

— Давай, я вызову молодого негра?

— Зачем?

— Оттрахайте меня вдвоем. Это тебя заведет.

Я закатил Маше звучную оплеуху.

— Ой, пощечина так возбуждает! — Маруся единым махом сорвала с себя халатик-мини. — Отшлепай меня хорошенько по ягодицам. Ну, пожалуйста, дорогой! Любимый!

«Поцелуй дьявола!» — вспомнил я.

— Вот именно! — гортанно произнес с гостиничного кресла Вальдемар Квашня.

— Вы здесь? А как же Донецк?

Чёрт закинул ногу на ногу, закурил толстую гавану, гнусно оскалился.

167.

От вида глумливой морды пришельца Маша смутилась.

Накинула драконистый халатик.

— Почищу зубки! — горной ланью (или быстроногой монашкой) выскочила в ванную.

— Вы расстроены? — пыхнул в меня ароматным дымком г-н Квашня. Протянул коробку сигар. — Угощайтесь!

Квадратная коробка оклеена тисненой золотой бумагой и остро благоухала на всю комнату.

Я спешно закурил. С жадностью затянулся. Гулко, мучительно закашлялся.

Странные дела творятся на свете?

В этот раз, глянув на беса сквозь пелену гаванского дыма, я увидел его совершенно иным. Родным, что ли?

— Чувствую себя привокзальной шлюхой, — я сел на персидский ковер подле сатаны.

— Что так?

— Умотали Сивку крутые горки.

— Завидую! — Квашня пустил безукоризненное колечко дыма.

— Да лучше бы она нюхала кокс. Это же не человек, а секс-агрегат.

— Вот попробуй-ка, угоди людям, — покатился чёрт.

Я, как на пружинках, вскочил с ковра, забегал по диагонали гостиничного vip-номера. Ноги утопали в густом персидском ковре. Сердце разрывало грудную клетку.

— Вы когда-нибудь спаривались по тридцать раз кряду? — резко, наотмашь, спросил я Квашню.

— Я — импотент, — тот мрачно потупился.

— Ах, извините! Но мошонка моя пуста. Оглушительно!

— Чего ж вы хотите?

— Тишины. Умиротворения. Нежности.

168.

Чёрт хлопнул в ладоши.

Из стены тотчас вышагнули пять лакеев в костюмах от Юдашкина, в лайковых лилейных перчатках.

— Свет! — приказал Квашня.

Лампочки в комнате налились сочным светом.

А из потолка выполз огромный экран.

— Чего это? — я опешил.

— Как это что? КПД Мироздания! — с мрачной величавостью произнес чёрт.

Экран был из чудесной веленевой бумаги. Схема выполнена с потрясающей пунктуальностью.

— В одном квадратике — подвиг Богоматери, — тоном экскурсовода пояснял чёрт. — В другом — Еженачальная Троица. В третьем — мерзостное предательство Иуды…

От квадрата к квадратику были энергично прорисованы красные, словно огненные, стрелки.

— Поэма Экстаза! — голосом высокооплачиваемого декламатора произнес сатана.

— Ну, а мне какой толк? — продолжал недоумевать я, Леха Остриков. — Тем более, у нас есть дубликат.

В залу вернулась Машенька. Ослепительный дьявольский свет выгодно подчеркнул ее лепную и, увы, зазывную фигурку.

Желание вновь шевельнулось во мне.

— Вальдемар, уж извините, не знаю вашего отчества, — горловым голосом воскликнула Маруся. — Как хорошо, что вы к нам заглянули. Я всегда мечтала за раз переспать с двумя мужиками. Особенно, если один из них сатана.

— Видите?! — сокрушенно развел я руками.

— Схему я вам оставляю, — ответил Вальдемар. — В ней некоторая правка. Изменены направления стрелок. Молитесь! До мозолей на лбу и коленях.

Маша погладила ладошкой веленевую бумагу:

— Красные векторы — словно эрегированные пенисы.

Супруга единым движением сорвала с себя пеньюар.

— Да… — смущенно почесал за ухом чёрт. — Ничего другого не могу посоветовать. Молитесь сутками нон-стоп!

Встал. Затушил сигару. Подошел к Маше и облобызал ее в губы.

Коленки у Маруси подогнулись.

— Я удаляюсь… — проговорил сатана. — Надеюсь, именно моя цуцарача вам поможет. И… мой второй поцелуй.

Чёрт вместе со своими лакеями шагнул в бетонную стену.

Маша тряхнула русой головой:

— Ой, сейчас кокса бы! Или ширнуться!

169.

На этих словах в зал ввалили джинн и Шарик.

— Ну, ё-моё! — рявкнул Шарик. — Всё вернулось на круги своя... Статус-кво. Дежавю.

Иван промолчал, лишь играл желваками.

— Давайте веселиться… — вскрикнула Машенька. — Я жажду разврата Древнего Рима. Да здравствует Гибель Помпеи! Виват доктор Фрейд, с его зонтиками и грибами!

— Значит, опять цуцарача? — горестно скосился на меня кудесник.

— Давайте устроим шведскую семью! — валдайским колокольчиком залилась Маша.

На улицу мы вышли похоронной процессией.

Лишь Маша что-то напевала, да озорно приплясывала.

Со стороны Кремля к нам мчался исполинский мерс, не менее десяти метров длинной. На фюзеляже развивался триколор российского флага.

Автомобиль тормознул.

Из него выскочила примадонна в соболиной шубе до земли.

Сама (клянусь Создателем) Маня Пугач!

— Ну что, вечные странники, отыскали цуцарачу? — ярко напомаженные губы Мани лукаво изогнулись.

— Вам-то чего? — растерялся я.

— Аф-аф! — заверещал Шарик.

— Жажду кокса! — гаркнула в лицо Мани дочь вертикали.

— Господи, помилуй! — опечалилось «наше всё».

Что-то в нынешнем облике Мани Пугач меня настораживало.

Что именно?

Движения ее были исполнены юношеской энергией. В ней явственно ощущалась лихость балерины Большого академического театра. Кураж мексиканского боксера профессионала. Осторожность румынского шахматиста. Да мало ли еще что?

Словом, изменилась в корне.

И, резонно напрашивался вопрос, могли ли молодящуюся старушку так поднять пластические хирурги, тайские массажисты и двадцатилетний хахаль?

170.

Из дверцы авто показалась умопомрачительной красоты лаковая штиблета. А вслед за ней вырос двухметровый красавец с алым чувственным ртом.

— Знакомьтесь, — представила нам его Маня, — восходящая звезда, певец из Мозамбика, хотя он родился в Монголии, русский негр, Филя Кроликов. Мой ученик и, желтая пресса на сей раз не врет, любовник.

— Я вам спою еще на бис! Ведь я артист, я повторю! — с обалденной полифонической гаммой пропел Филя.

— Две звезды! Две светлых радости! — чистым, на редкость даровитым голосом, подхватила Маня.

Только по молодости она пела столь же искрометно свой шлягер «Шут гороховый».

— Как? — ошалели мы. — Ведь у вас уже лет двадцать, как нет ни внешности, ни голоса, ни слуха?

— Прыгайте в тачку, — приказала Маня. Щеки ее от наших искренних восклицаний покрылись клубничным румянцем.

За тонированными окнами пролетел Дом на Набережной. Мелькнул обанкроченный «Арбат-Престиж». Одноногий инвалид бойко перебежал дорогу пред нашим бампером.

— Григорий… — обратилась Маня к водителю-монголу. — Угощайте гостей!

Узкоглазый водила нажал золотую кнопку на приборной доске. Из стенок кресел выросли малахитовые столики. А на них будто скатерть-самобранка. Коньяк… Буженина… Кружками нашинкованный ананас… Тяжелые квадратики горького шоколада… В хрустальных мини-корытцах горки красной и черной икры.

— Кушайте, дорогие мои! — ухмыльнулась Маня.

Огромный Филя воровато схватил бутерброд с семгой и махом влился в себя рюмку коньяку.

Маня Пугач ударила его по руке:

— А ты, дружок, не гони лошадей! И так уж наел мамон. Брюхатая звезда — моветон.

Филя смутился. Ковырнул черенком вилки в носу. Резко отвернулся к окну.

— Давно я не пила коньячок! — ликующе воскликнула Машенька, схватила бутылку и принялась лакать прямо из горла.

— Да, девку надо спасать, — зорко глянула на нее примадонна. — Похоже, на этот раз я помогу вам… Как помогла себе.

— Детали?! — подавившись бужениной, во всю глотку гавкнул Шаруся.

— Культ Вуду! — вприщурку скосилась на нас Пугач.

— Что за хрень? — панически зарычал Шаруся.

— А я знаю! — радостно захлопала в ладоши Маша. — Это когда кукол булавками протыкают.

— О, примитив! — оскалилась Маня.

Глава 18

171.

— Филя, — толкнула примадонна бой-френда, — просвети-ка товарищей.

— Культ Вуду родился на Кубе, — блеснул белоснежными зубами Филимон. — Я по нему в «кульке», то есть в институте Культуры, кандидатский минимум защитил. Это целая философия, поэзия, наука жить. Культ включает в себя жертвоприношение, умывание кровью, поедание потрохов жертвы…

— Эти Вуду только кукол портят! — с хмельной бесшабашностью вскрикнула Маша. — Булавками тыкать — не от большого ума.

— Девочка моя, — оборвала ее Пугач, — не беги впереди паровоза. Приедем сейчас в потайную квартиру, я познакомлю вас с Петром Петровичем. С шаманом Вуду. Вам всё станет ясно.

— Он хорошенький? Как у него с либидо? — пьяно захохотала Маруся и одернула кофточку на торчащей груди.

— К Петру Петровичу. Срочно!

— Надо на Птичий рынок завернуть, — закостенев лицом, молвил Филя Кроликов.

— Это зачем? — брехнул Шарик.

— Ну, как же?! Купить белого петуха. Трехлетку.

— Не понимаю! — вытаращил я свои два глаза.

Маня Пугач постучала наманикюренными пальчиками по могучей спине водителя-монгола:

— Гришутка, сворачивайте на Птичий рынок.

— Хозяйка, всё будет нормалек! — осклабился Григорий и развернул машину на полном ходу на оживленной трассе. С лихостью пересек две запретных сплошных маркировочных линии. — Только уж белого петушка позвольте выбрать мне.

— Хотя Гриша появился на свет в Монголии, — прокомментировала слова водилы Пугач, — папа и мама его родом из Кубы, родины культа Вуду. Сам Фидель Кастро ярый поклонник этой веры. А вот Че Гевара не верил в Вуду… Закончилось это для него грустно.

172.

Выбранный петух-трехлетка оказался на диво толстым. Малиновый гребень его сиял, что монаршья корона. Бусинки глаз гордо на нас позыркивали.

Квартира шамана Петра Петровича Жмых располагалась на Сивцевом Вражке. Пятиэтажный рыжий домик с обваливающейся штукатуркой. Ковыряющиеся в песочнице мелкие дети. Греющийся на канализационном люке черный кот. Или кошка. Мне было недосуг проверять.

В квартиру №44 мы звонили около часа. Развернулись восвояси. Тут дверь резко распахнулась и на пороге, словно из чудо-сундука, вырос квадратный низенький человечек в черном халате и гнутых турецких туфлях. Он сонно мигал щелочками глаз.

— О, Манечка! — вскинулся хозяин. Рукава халата ниспали и обнаружили волосатые мускулистые руки. — А я тут прикорнул. После церемонии Вуду чудовищная потеря энергии. Превращаюсь в труп. Хотя и живой. Вашего звонка не слышал.

— Каждая моя минута стоит десять косарей евро… — криво усмехнулась Маня. — Но, Петр Петрович, именно сегодня вы прощены. У меня после вашего обряда началась другая жизнь. Да и у Фили тоже. Я вам привезла новоиспеченного пациента. Точнее, пациентку. Будьте так добреньки, помогите...

— Вот и чудно! — шаман пропустил нас в комнату, погруженную в таинственный полумрак. — Петушка, надеюсь, прикупили?

— Ку-ка-ре-ку! — заорал петух, завернутый в холстяной мешок.

Ритуальную жертву Филя Кроликов держал под мышкой.

Петр Петрович дернул за золотой шнурок бра. Зал залил яркий янтарный свет.

— Уповаю, что все как положено? Петух-трехлетка? Белый?

— Трехлетка, трехлетка… — фыркнул Шарик. — Белый!

— Тогда за результат ручаюсь головой…

Мы судорожно мигали от прожекторного света. Приглядывались…

Комната оказалась огромной. По стенам в художественном беспорядке висели африканские маски. Потолок оклеен белыми перьями. Видимо, безвременно погибших петухов. На круглом стеклянном столике стояла черная миниатюрная гильотина. Остро разило имбирем и, кажется, птичьим пометом.

— У кого проблема? — Петр Петрович свел к переносью искристо седые брови. Глаза его перед трансом наполнялись лютым восторгом. — Где, блин, пациентка?

Я вытолкнул на авансцену Марусю.

— Суть? — зрачки шамана, словно два чеченских клинка, вонзились в дочь вертикали.

— Наркоманка… Алкоголичка… Охотница до галлюциногенных грибов, — забубнил Шаруся.

— Благодарствую, говорящая собачка! — ответил Петр Петрович.

Похоже, он вовсе не подивился песьему дару. Матерый человек. Всё видел.

— Точно смогёте? — почему-то переходя на простонародный язык, осведомился джинн.

— Работы много. Но и не таких из пучины разврата вытаскивал.

— Только взгляните экое диво он сотворил с нами! — дуплетом воскликнули Филя и Маня.

— От меня месяц назад начисто ушло вдохновение и… голос, — уточнила Пугач. — А теперь я — молодая богиня!

— Я раньше вообще был женщиной, — потупился Филя.

— Верю, как святому угоднику, верю… — вскрикнула Машенька. — Избавьте меня от страстей! Заставьте за вас по гроб жизни Бога молить.

Шаман скрестил руки:

— Выпустите петуха. Пусть глотнет кислород напоследок.

Филя послушно вытряхнул из полотняного мешка крылатого пленника.

Петушок суматошно бросился на диван, спрыгнул, металлически цокая коготками, ринулся к коридору.

Петр Петрович прикоснулся к локтю Маши:

— Какие вас терзают страсти?

173.

Маша завела очи в сторону:

— Обожаю колоться и трахаться.

— Изнасилования в детстве случались? — резко спросил шаман. — Издевательства над домашними животными? Отрывания мухам крыльев и лап? Изнурительная мастурбация?

— Окститесь!

— Желание поменять пол? Улететь на Венеру? На Марс?

— Ни-ни!

— Кукол обожаете?

— Мне 23 года!

— Та-ак… Всё ясно…

Шаман увесистой мышью шмыгнул в низенькую дверь соседней комнаты. А выскочил оттуда весь в радужных индейских перьях. С боевой многоцветной раскраской на толстой физиономии.

— Наряд вождя индейского племени Сиу, — пояснил Петр Петрович. — Помните его по фильму производства ГДР, «Чингачгук Большой Змей»?

— Как же! — отреагировал Шарик. — Любимое кино.

— Умница!

В волосатых руках шаман держал коробку с надписью «Глина».

— Глина-то зачем? — поразился джинн, «Беломор» приклеенный к его нижней губе нервически дрогнул.

— Сейчас мы из нее вылепим три фигурки, — пояснил Петр Петрович. — Из черной глины — куклу наркоманку. Из розовой — алкоголичку. Из голубой — похотливую амбивалентную сучку.

— Лесбийскими делами не увлекаюсь, — возмутилась Машенька. — Я — натуралка.

— Ну, надо же?! — изумился шаман. — Поздравляю, у вас всё еще впереди… Впрочем, прошу не мешать!

174.

С мастерством, заслуживающим неподдельного уважения, Петр Петрович вылепил три куклы. Точь-в-точь Маша. Даже выражение мордочки такое же — сексуальная озабоченность, желание немедленно выпить или ширнуться. Да, маэстро мог бы поспорить в искусстве лепки с самим божественным Зурабом Церетели, Глазуновым и Шиловым вместе взятыми.

— Теперь петушок, — шаман перекатил желваки.

— Не извольте беспокоиться! — Шарик оскалился, заворчал, кинулся в коридор, в едином прыжке поймал петуха за загривок.

— Попрошу очистить помещение… — Петр Петрович обвел всех сумрачным взглядом. — Обряд Вуду не терпит свидетелей.

Я замялся.

Филя осклабился.

Шаман, меж тем, нежно поглаживал петушка по алому гребню. Горлан, как завороженный, затих.

— Пусть Леша останется, — попросила Маруся. — Он мой законный супруг.

Петр Петрович на минуту задумался, затем милостиво свел лохматые брови:

— Что ж… Законным мужьям не возбраняется присутствовать даже при родах. А ритуал Вуду — это что-то вроде… Остальные — прочь!

— Позвольте? — возопил Филя. — Я мегазвезда! Что за слова? Хамство!

— Шаману не до субординации, — угомонила бой-френда г-жа Пугач. — К тому же, что тебе здесь-то? Всё уж видел.

— Подышим свежим воздухом! — брехнул Шарик. — Погодка-то клёвая…

— Срочно курнуть! — джинн достал из внутреннего кармана ватника мятую пачку.

Топая, как добрый табун лошадей, подельники кубарем скатились по лестнице.

Я же сел на бархатный пуфик и приготовился созерцать редкое действо.

И оно, это самое действо, ждать не заставило.

175.

С лихорадочно подрагивающим петухом шаман подошел к гильотине, возвышающейся на стеклянном столе.

Взвел рычаг пружинного ножа.

Подсунул на лобное место голову горемычной пичуги.

Мгновение… и обезглавленный петух уже судорожно мотался по комнате, сметая напольные вазы, шмякаясь о стену, путаясь когтистыми ногами в телефонном проводе.

— Ужас… — побелевшими губами прошелестела Машенька.

— Спокойствие! — шаман взял петушиную голову и выдавил ее, как лимон, на три глиняных куклы.

— У вас есть булавки? — спросил Петр Петрович у Маши.

— Только шпильки для волос.

— Оно и лучше! Шпильки контактировали с вашими волосами и несут уникальный генетический код.

— Шпильки — лучше! — тупо повторил я. Вдруг помертвел: «А что бы гуру шаманизма делал, если бы у Маруси не оказалось шпилек?»

Взяв витые шпильки со вставленными в головку жемчужными шариками, шаман одной из них насквозь пронзил черную куклу-наркоманку.

Машенька схватилась за горло. Ее словно кто-то душил.

Затем Петр Петрович проткнул розовую куклу-алкоголичку.

Маша присела. У нее скрутило живот.

В завершение, шаман проколол голубую куклу-нимфоманку.

Руки его были уже все в ярко-красной юшке.

Маруся схватилась за причинное место и грянула на пол.

— Финита ля комедия, — криво усмехнулся шаман.

Вытер батистовым платком с царственной монограммой багровые руки.

Я дернул кадыком:

— Она почила?

— Ну, что вы? Я профессионал! Летальные исходы только у дилетантов.

— Так что же с ней, говори, чернокнижник?

176.

Шаман усмехнулся:

— Ваша женушка, уважаемый, теперь лишена трех диких напастей. С этого дня она будет светиться аки ангел.

Я бросился к Маше.

Она чуть дышала…

Петр Петрович отодвинул меня в сторону, взял голову петуха и выдавил остатки крови Марии на лоб.

Любимая вздрогнула и поднялась.

Повернулась направо, налево:

— Где это я?

— Живехонька и здоровехонька! — хохотнул шаман.

Петр Петрович протянул новообращенной свежий батистовый платок с монограммой «V». Видимо, это значок кровавого Вуду. Посоветовал:

— Кровь сотрите со лба.

— И что теперь? — спросил я.

Шаман устало упал на соломенное африканское кресло. Пригладил лысеющую голову пурпурными пальцами.

— Теперь, — скосился на меня снизу вверх, — без душевного содрогания она не сможет и подумать о наркоте и бухле.

— А похоть? Какие метаморфозы претерпит ее похоть?

— Отрежет начисто!

— То есть?

— Не сможет глядеть ни на один мужской причиндал.

— Превратилась в лесби?

— Ни-ни! К женскому органу такое же отвращение… Стоит только взглянуть и — хлоп! — припадок падучей.

— Старый идиот! — схватил я шамана за грудки. — Идиот в перьях!

Петр Петрович с легкостью необыкновенной вырвался.

— Только без рук… — как кукол шпилькой, пронзил он меня зрачками. — Ухаживайте за Марусей… Она ведь ребенок. Окружите отческой заботой. Рано или поздно женское либидо проснется.

— Срок?

— Через год. Через два… А может, — вдруг по-иезуитски осклабился, — никогда не проснется. От вас зависит. В конце концов, что заказывали, то и получили. Какой товар, такой и покупатель. И все из почтения к феерической Мане Пугач. А так нафиг вы мне нужны?!

— А деньги? Неужели вы откажитесь от бабла?

— Принципиально не возьму. Ни копейки! В отместку за ваши оскорбления. Абсолютно, кстати, беспочвенные.

177.

Попрощавшись с Маней и Филей, уныло брели по золотой Москве. От Сивцева Вражка дошкандыбали до Чистых прудов. До Страстного бульвара.

— Нет, какую поганку завернул Петруха! — наконец-таки не выдержал я.

— Все устаканится, — джинн медитативно шмалил беломорину.

— Погуляй, босс, под паром, — посоветовал Шарик. — Нарасти жирок. Набери животворного семени…

— Да вы, чай, сказились?! — рассвирепел я. — Разве могу я сосуществовать с женой, которая только от мыслей о моем пенисе грохается в падучей?

— Я теперь как князь Мышкин! Нервная! — икнула Мария.

— Знавал я как-то по прошлому лету одну сучку, — резонерски брехнул Шарик, — с Сущевского вала... Звали Марухой...

— Заткнись! — пнул я его.

Пес огрызнулся.

Маруся шла спотыкаясь. Будто во сне, эдакий ёжик в тумане... Очи ее по-детски чисты.

— Чего молчишь? — дернул ее за рукав.

— В цирк хочу! — улыбнулась Маруся. — Жажду зрелищ…

— Ну, надо же! — закашлялся джинн дымом.

Я взял Ваню под локоток:

— Шаман сказал, что я должен окружить Машеньку отцовской заботой. Выполнять все ее желания. Только тогда в ней взыграет здоровое либидо.

— Конгениально! В цирк! — гаркнул Шаруся. — Там дрессированных сучек показывают. Некоторые из них типа нимфеток!

— Обожаю дрессированных зайцев, — с какой-т младенческой усмешкой произнесла Мария. — Как они барабанят на тамтамах!

— На Цветной? На Вернадского? — покосился я на впавшую в младенчество супругу.

— На Цветной, конечно! Он рядом! — Маруся, будто первоклашка, запрыгала на одной ножке.

Шарик с праздничным лаем наяривал вкруг нее джигу.

— Елы-палы, эта цуцарача с каким-то бесовским оттенком! — заметил джинн.

— Зайчиков хочу! Белочек! Барсуков и енотов! — заливалась Маша.

— Молоденьких сучек! — подхватил Шарик.

— Дай закурить… — попросил я джинна.

До рези в легких глубоко затянулся.

Будущее представлялось, словно сквозь сито.

А тут еще цирк! С зычными клоунами... Жирным конферансье… Со всяким четвероногим, работающим за кормежку, сбродом…

178.

Маша приобрела себе в цирке пристяжные уши зайца. Напялила их. Купила огромный пакет попкорна с красным жгучим перцем.

Грянули фанфары.

На опилочный помост выскочил паяц и стал корчить гнусные рожи. Потом тяжеловесные морские львы перекидывались красным мячом. Сорокалетняя грудастая женщина ловко скакала по пеньковому канату. Станцевали ламбаду и дрессированные йоркширские собачки. Шарик от них пришел в лютый восторг. А вот Машенька заскучала, поглощая хрустящие перцовые чипсы. Следом взялась за вишневое мороженое.

Мороженое проглотила, посинела лицом, затряслась от стужи. В глазах у нее засветилась тоска, почти отчаяние. Прошептала:

— Мне так скучно…

— Сделай же что-нибудь, — повернулся я к Ване.

— Что, например? — тот криво улыбнулся.

— Ну, удиви ее... Типа, Хоттабыча. Или Воланда!

— Слушаюсь и повинуюсь, о, мой господин, — джинн иронично склонил голову в рваном треухе. И даже не встал. Не крутнулся.

В единый миг в цирке что-то, пока еще не осознанно что именно, изменилось. Стало как будто просторнее и светлее. А потом будто всю предыдущую визуалку поставили на ускоренную промотку.

Акробаты скакали с фантастической скоростью.

Медведи колесили на велосипедах километров под двести.

Казалось, в час «х», отменено земное притяжение…

Атлеты совершали прыжки в шесть метров высотой.

Дама на канате иногда шла просто по воздуху.

Шимпанзе прыгали, отталкиваясь хвостом.

Машенька пламенно зааплодировала. На щечках ее проступил клубничный румянец.

— Так-так! — одобрительно кивнул я кудеснику.

А тот, почувствовав кураж, развернулся вширь своей азиатской души.

Фигляры теперь запросто ходили на ушах. (Ване, наверняка, пригодилось воспоминание о стране Ухоходов!)

Кровожадные тигры ласкались к зрителям, мурлыкая как котята.

Фокусник изо рта вместо огня выпустил целую пургу радужных € (евро).

Последнее действие вызвало у публики восторг особый. Чудовищные аплодисменты потрясли до основания здание цирка.

Ваня в игровом азарте потер руки.

179.

— И как это тебе удалось без кирзача? — тявкнул Шарик.

— Главное, Шаруся, это ментальный сапог. Внутренний… — джинн почесал пса за ухом. — Под хорошее настроение.

— У тебя такое?

— Ага! Чую, с Машей будет все нормалек. Значит, скоро я встречусь с Бругильдой.

Тут на золотые опилки арены иноходью выскочил конферансье. В черном фраке, с жемчужной бабочкой, лаковые штиблеты отбрасывали солнечные блики.

— А сейчас перед вами выступит... — отменно поставленным голосом выкликнул он.

Выступать никому не пришлось.

Губа джинна лишь дрогнула, и конферансье остался в неглиже. Тотально! С жемчужной бабочкой на жилистой шее.

Жестом футболиста, стоящего в штрафной «стенке», он закрыл гениталии.

Сие пикантное происшествие вызвало бешеный экстаз публики. Басовый крик «браво» донесся даже из-за пыльных кулис.

— Ловко, Ваня! — выдохнул я.

— Уважаю кудесников, — заворчал Шаруся.

— Это только цветочки… — Ваня запунцовел от похвалы. У него дрогнула левая бровь.

И вся публика оказалась голой. Исключая лишь меня, Марусю, да и самого кудесника. Шаруся же, как всегда в шубе, попробуй сдерни.

Послышались женские взвизги и крики «бесстыдник». Мужчины, понятно, глазели на дам. Одуряющий дух похоти пронесся под куполом цирка.

Маша ошалелым взглядом обвела стадо взметнувшихся пенисов, согнулась в три погибели, сдерживая рвотный позыв.

— Что ты наделал?! — сцапал я Ваню за глотку.

—Увлекся, блин! Каюсь! — прохрипел подельник. — Сейчас поправим... То есть, пора рвать когти!

180.

Видимо, джинн опять вертанулся на внутреннем своем кирзаче. Мы мигом оказались на Красной площади. Почему-то в жалкой очереди к Мавзолею. Вместе с озлобленными орденоносными пенсионерами, поклонниками идеи равенства нищеты.

— Почему здесь? — я изумился.

— Дай очухаться, — джинн смущенно потупился. — После всего пережитого — мозги набекрень.

— А цуцарачу шукать! — рыкнул пес.

— Зачем, дуралей? — закашлялся Ваня. — Машенька и так уже до рвоты лишена всех страстей.

— Мне бы всхрапнуть, — вытирая рот кружевным платочком, заметила Маруся.

— Цуцарача нам точно не нужна, — с испугом глядел я на свою благоверную. — А вот средство от фригидности искать надо.

— К Фрейду бы ее сводить, — тявкнул Шарик. — Как его, бляха-муха, зовут. К Зигмунду Батьковичу.

— К Фрейду? К Зигмунду? — загорланили пенсионеры. — Сталина на вас нет!

Мы тотчас принялись вызывать образ знакового психоаналитика на внутренней стороне курток Гейтса. Результат нулевой. Австрийский шарлатан оказался вне сетевой зоны.

— Промокли, видимо, наношмотки Билла, — заворчал Шарик. — Или продуло на космическом сквозняке. Надо переть к Гейтсу. Пусть поправит. Или же даст куртки новые.

— С какого бодуна мы еще здесь? Ты еще не очухался? — толкнул я Ваню. — Хочешь повидать отставного кровопийцу Ленина?

Пенсионеры глянули на меня стадом голодных койотов. Зенки их плотоядно блеснули.

Глава 19

181.

Билла мы застали момент неловкий. Пару недель назад все телеграфные агентства мира отстучали сообщение: «Напарник Билла Гейтса по «Майкрософту» отсудил половину фирмы. Хотя решение еще не окончательное и обжалованию подлежит, стало очевидно, что отец «Майкрософта» с первого места богачей скатился на 147-ю позицию. По рейтингу его обогнали даже отвязные русаки Дерибаска и Агранович.

— Ой, сегодня мне совершенно не до гостей, — вместо приветствия бросил нам Гейтс. — Такая подстава! Я теперь нищий!

Билл напузырил граненый стакан виски «Белая лошадь». Выпил по-матросски, единым чохом.

— Аф-аф! — от внутреннего потрясения, перейдя на псовый, залаял Шаруся.

Виски благотворно подействовали на Гейтса. Взгляд его просветлел. Казалось, он впервые нас заметил.

— А! Друзья из снежной Руси! — вскрикнул он. — Ну что, добыли свою панацею? Свой философский камень?

— Уважаемый Билли... — еле сдерживая волнение, обратился я к главе «Майкрософта». — Вы уж извините, не знаю, как вас по батюшке. Цуцарача нам теперь без особой надобности. Маша, вот уж какой день, ни пьет, ни курит, ни колется... И никаких сексуальных поползновений. Как отрезало!

— Так вы прибыли просто меня навестить? — по-американски широко осклабился Гейтс. — Оч-чень приятно!

— Машенька стала фригидна, — брякнул джинн. — Причем, агрессивно фригидна.

— Ах, вот оно что... — Билл незамедлительно налил себе стакан вискаря.

— Куртки ваши ни к чёрту, — насупилась Машенька. — Хотели к Фрейду... Ан, накось, выкуси!

— Так что же вы хотите от меня?

— Как это что? — заворчал Шарик. — Почините машины времени! Всего-то делов. Или выдайте справные.

Гейтс перекрестился и разом оприходовал стопарь. Пустую бутылку швырнул под компьютерный столик. Раздался осколочный звон. Под столом валялась груда посуды.

— Видите, в каком я состоянии? — Гейтс развел сокрушенно руками. — Как еще только держат ноги?

— Вы бы хоть закусили, — с состраданием глянула на гуру Маруся. — Соленый огурчик... Маринованный рыжик…

— Добрая душа! — громогласно отрыгнул Билл. — А я добро помню. Починю ваши куртки. Или же выделю из собственных запасов новьё. Дайте мне только накатить. Трубы горят... Мозги, сука, плавятся. Прямо, как ежик в тумане...

182.

Пошатываясь, Гейтс подошел к зеркальному бару. Взял очередной литровый пузырь.

— Вторую неделю квашу, — пояснил нам. — Как это будет по-русски? Заливаю за воротник? Слетел с тормозов?

— Вам нужна цуцарача… — влез Шаруся.

— Вот-вот, — обрадовался Билл, — добудете мне цуцарачу — награжу по-царски... Впрочем, — он зорко вгляделся в нас, — вам-то чего? Извините, запамятовал! Пьян аки скот…

— Повторяю, машина времени забарахлила, — джинн выпустил огромный клуб терпкого дыма. — Хотим Зигмунда Фрейда навестить... Да ничего не выходит.

— А моя система поджопников? — оживился Билл. — Вы ей неукоснительно следуете?

— Последнее время мы научились обходиться внутренними, так сказать, ментальными поджопниками, — сведя брови к переносью, ответил я на вопрос гуру. — Как-то западло дербанить друзей под зад...

— Зря! — Билл покрутил бутылку, опустошил из горла. — Система поджопников — это мое ноу-хау. Надежная защита системы от вражьего взлома. А ментальными поджопниками может пользоваться лишь один из группы. Ведущий! Козырной товарищ… Не побоюсь этого слова, альфа-самец! Пренебрегли моим наставлением, вот куртки и того, забарахлили.

Шарик заворчал.

Джинн смачно сплюнул.

Маша же, как младенец, уставилась в окно, подсчитывая нью-йоркских ворон.

Гейтса так качнуло, что он чуть не полетел через компьютерный стол. Чудом удержался, мертвой хваткой вцепившись в столешницу:

— Есть у меня последний комплект. Как раз на вас… Четыре штуки… Привезите мне цуцарачу. На коленях молю! Хочу наказать своего бывшего компаньона, грязного Джима Голдберга.

— Не дрейфь, маэстро! — залаял Шаруся.

— И последнее… Ведущий, то есть вы, Алексей Остриков, даете все поджопники исключительно сами.

Губы мои затряслись:

— Даже супруге? Прекрасной даме? В какой-то степени, Незнакомке?

— Ей в первую очередь, — Билл из компьютерной тумбы достал четыре куртки. — Только так моя чудо-программа будет защищена от досадного сбоя.

На последних словах Билл ногами вперед съехал под стол. Раздался звон разбитой посуды.

Маруся нырнула под стол. Прислонила гуру к стенке. Горько усмехнулась:

— Мой коллега по лиху... Добудем тебе цуцарачу! Добудем, гринго…

183.

Конечно, давать поджопники друзьям, особенно своей дражайшей супруге, не совсем сподручно, точнее — сподножно. Однако назвался груздем — полезай в кузов. Вызвали нужный год, образ легендарного Фрейда и я произвел подлые манипуляции.

Все померкло, потом вспыхнуло праздничным фейерверком. Ну, как обычно…

Комната австрийского мага от психиатрии оказалась пустынной и хмурой. Лишь огромный письменный стол да черная кожаная кушетка. Тускло горел под колпаком ночник.

— Какие еще друзья из России? — строго справился Зигмунд. — Никого не жду…

— Погибает красная девица… Дочь вертикали… Самой огромной страны! — возопил я.

— Что с ней?

— Она фригидна.

При слове фригидна Фрейд оживился:

— О, это по моей части… Помогу вам.

— В ножки поклонимся! — рявкнул Шарик.

Психоаналитик с крайним изумлением поглядел на собачку:

— Ты что-то сказала? Или почудилось?

— Довольно лясы точить! — зарычал пес. — Показывайте свой чудодейственный метод!

— Любопытно… Весьма любопытно, — Зигмунд усмехнулся в бороду. — От говорящей собачки у меня прошла голова. Трещала по швам. Благотворность стресса… Шоковая терапия… Что ж, я вас приму. Причем, бесплатно.

— Бабло не проблема! — джинн мастерски раскурил зловонный «Беломор».

— Кстати, — обрадовался Зигмунд, вглядываясь в Ваню, — знаете ли вы, что в моей системе толкования сновидений означает папироса?

— Увы, — смущенно сглотнула Маруся.

— Эрегированный фаллос! — до последних пределов взбодрился психоаналитик. Он выскочил из-за стола и рысью закурсировал по пустынному залу. Когда вы сосете папиросу, вы на самом деле отсасываете воображаемый половой член.

— Бэ-э-э! — Маша согнулась в три погибели, выблевала на паркет.

Чего она только ни ела? И чипсы, и картошку-фри, и вишневое мороженое…

В общем, нехорошо получилось.

184.

Фрейд растерянно хлопал зеницами.

— Вообще-то, я педант! Немец… Гигиенист… Приверженец абсолютной чистоты… Что вы себе позволяете? Это же не сортир, а творческая лаборатория!

Джинн с лютостью ярой затоптал окурок:

— Именно поэтому мы к вам и прибыли с кратким рабочим визитом.

— Я дико извиняюсь, — Машенька вытерла рот кружевным платком с президентской монограммой.

— Ну, хорошо… Ну, допустим… — слегка успокоился Фрейд. Вставил в правый глаз золотой монокль. — Упреков лично к вам, мадам, у меня нет. Мы все находимся в тисках подсознания. Не забалуешь! Уточните, какой детородный орган у вас вызывает патологический стресс?

— Любой! — Маруся схватилась за горло.

— Отлично… — испуганно замахал руками Фрейд. — И так уж нагадили. Не отмыть за неделю. Ложитесь, барышня, на кушетку. Начинаю сеанс.

— Может, маэстро, глянете и меня? — рявкнул Шарик. — Мне уже 14 лет, а на сук реагирую, как молодой. Промежность с мудами звенит малиновыми колоколами.

— Это нормально… — отделался от песика Зигмунд. — Тем более, я лечу исключительно гуманоидов. Не буду же уродоваться с каждой скотинкой?

— Ну, как хотите… — разобиделся Шарик.

— Мария, чего же вы медлите? На кушетку!

Отведя в сторону рыжую прядь, Маша легла на диванчик, обтянутый черной кожей.

185.

Зигмунд снял с шеи цепочку серебряных часов, выполненных в виде элегантной луковицы. Замотал у Машеньки перед глазами.

— Внимание только на часы! — загробным голосом произнес он. — Честно отвечайте на все вопросы.

— Угу…

— Говорю — гриб… Что представляете?

— Мухомор.

— Еще?

— Опенок… Сыроежку… Груздь…

— Как странно! Я говорю — зонтик. Что видите?

— Китайскую распродажу.

— Еще?

— Зонтик в мусорке.

— Редчайший случай! Вы и вправду фригидны.

— Так врачуйте… — гавкнул Шаруся.

— Абсолютная тишина, — разозлился Фрейд.

— Мастер, извините, мы умолкаем, — прокашлялся джинн, гулко сглотнул.

Зигмунд подышал на стеклышко монокля и тщательно протер его рукавом бархатной куртки.

— Итак, продолжим, — произнес он завораживающим голосом. — Не хотели ли вы, Машенька, в детстве переспать со своим отцом?

— Сбрендили, маэстро?

— Вопросы задаю только я! А с матерью?

Машенька вскочила с кушетки.

— Лежать! — голосом прапорщика стройбата заревел аналитик. — Вы встанете, когда я разрешу.

Маруся покорно легла.

— Не завидовали ли вы пенису своего родного брата? — продолжал научный допрос Фрейд.

— У меня брата нет…

— Вагине сестры?

— И сестры нет!

Зигмунд перестал мотать луковицей часов перед Машей. Глубоко вздохнул. Вытер со лба пот:

— Вставайте, родная…

Обескуражено мигая, Машенька встала.

— Способ излечения от фригидности есть лишь один, — продолжал Фрейд. Щелкнул пред лицом моей благоверной пальцами.

— Какой? — дрожмя дрожа от волнения, прошептал Шарик.

— Вы слишком зафиксированы на удовольствии, доставляемом половым актом, — заговорил мудрый старик. Лик его просветлел. Стало понятно, почему его обожают миллионы. Ведь популярностью он сравнялся с шустрым Микки Маусом.

— Разве зафиксирована? — простонала Мария.

— До отвращения. До судорог. До рвоты. И выход один…

— И какой же? — старым лисом сощурился джинн.

— Во всем видеть акт деторождения, — Фрейд пригладил кудрявые волосы Марии. — Вы же, надеюсь, детей любите?

— Гипотетически, да.

— Так вот! Пенис вам надо приравнять в своем сознании к трубке по доставки семени. Если это слово раздражает, перейдем на язык ботаников. По доставке семечек.

— Здесь есть логика…

— А женский половой орган, лоно, представляйте, как цветочный горшок, из которого растет дивная роза.

— Роза! Обожаю розы…

— И что, маэстро, — вступил в диалог я, — когда она начнет представлять розу в горшке, фригидность исчезнет?

— Несомненно!

— Чую, скоро Бругильда окажется в моих объятиях, — потер мускулистые ладони Иван.

— Мажорить еще рановато… — помрачнел Фрейд.

— Почему? — выпучила очи Машенька.

— Раздевайтесь! — Фрейд вонзил в меня свой безжалостный взгляд, что клинок.

— Что вы имеете в виду?

— Живо! Я должен убедиться, что Маша точно избавилась от фригидности.

186.

Я обнажился…

Причем абсолютно!

Фрейд схватил Маша за руку:

— Смотрите на мужа! Что испытываете?

— Вижу трубку для доставки семечек.

— Чудненько... А зачем она?

— Чтобы выросла дивная роза.

— Вот! — Зигмунд Фрейд лихо присел и станцевал несколько па гопака. — Сударыня, вы абсолютно здоровы! Леша, одевайтесь... Не больно-то приятно лицезреть ваше естество.

Я от испуга сунул две ноги в одну штанину. Рухнул.

— Скорее, — помрачнел Фрейд. — А то все семечки отморозите. Дивной розе не из чего будет расти.

— А я не ношу портки! — весело залаял пес. — И ничего пока не отморозил.

— Ко мне сейчас придет Карл Юнг, — Фрейд сунул руки под мышки. — Мы должны обсудить тему фрустрации и гиперсексуальности монашек. Это станет прорывом в психоаналитике 20-го века. Так сказать, иду на Нобелевку. Прицепом, и Карл, мой молодой Юнг, отхватит что-нибудь. Так что, пора прощаться.

— Спасибо, Зигмунд, — зарумянилась Маша.

— Чего там... Я всем помогаю... — вдруг помрачнел: — А кто поможет мне? Зонтики, грибы, кустистые гроты... Символы сводят с ума! У меня уже семь лет не было женщины. Не говоря о мужчинах... И кто мне поможет? Кто? Может, Юнг?

На цыпочках мы покидали чертоги австрийского мага.

— Док, может, дать вам немного бабла? — спросил напоследок джинн. — На изыскания?

— Пустое… — махнул рукой Фрейд. — Впрочем, давайте!

— У вас есть цуцарача? — напоследок спросил я.

— Что это такое?

— Тотальное средство избавления от страстей.

— Чушь! Такого средства быть не может. Человек живет лишь до тех пор, пока в нем бушуют страсти.

187.

— Куда теперь? — спросил я Ваню.

— За цуцарачей, конечно! — брехнул Шарик. — Выручать Билла.

— И где же она, цуцарача? — ошеломленно захлопала ресницами Машенька. — Даже Фрейд не помог.

— Тогда отправляемся к Гейтсу, — Ваня почесал под треухом. — Пусть уточнит час «х». И даст, наконец-таки, верную географическую привязку.

— Значит, мне опять давать вам поджопники? — озадачился я.

— Прошу нанести мне удар с максимальной деликатностью, — заскулил Шарик.

— Поджопники — это так эротично! — серебряным колокольчиком хохотнула Машенька.

Я вздрогнул.

Похоже, Маруся встала на путь излечения. Весь облик ее излучал лукавство и беглую похоть. Хотя может быть рецидив. Кто его знает?

Свой первый ударный поджопник я выписал именно супруге. Потом, с некоторым смущением, саданул престарелого джинна. Напоследок заворчавшего Шарусю.

Машина времени действовала!

Микрочипы защелкали и загудели.

Да здравствует, «Майкрософт»!

Пьянчужка Билл Гейтс, мы на всех парусах летим к тебе.

— Аф-аф! — пронзая пространство и время, заливисто лаял пес.

Бойким колокольчиком зашлась в полете Маруся. Видать, в этом перемещении находила нечто фривольное, почти оргазменное.

Едкий дым «Беломора» обдал меня с головы до ног.

Я гулко закашлялся.

Джинн, мать его так, умудрялся курить, даже на перекрестке континуума.

188.

Билла мы застукали за сборкой вещей. Он был, как стеклышко, трезв. Тщательно выбрит. Подтянут почти атлетически.

— Принесли цуцарачу? — строго спросил он, завидев нашу кавалькаду.

— Увы, Билл, увы! — пролаял Шарик.

— Что так?

— Вы, мастер, в прошлый раз нам дали ложный адресок, — я зорко глянул на гуру. — В Гаване будущего цуцарачи решительно нет. Впрочем, возможно, она теперь там и без надобности. Вы как?

— Держусь на антиалкогольных таблетках.

— В Гаване будущего псов всех сожрали, — заскулив от ужаса, брякнул Шарик.

— Ошибочка вышла! — джинн во все легкие затянулся.

— Быть того не может… — словно пронзенный насквозь стрелой вскинулся Билл, стремглав кинулся к компу.

Персты его летали по «клаве» как пальцы самого Паганини.

Через пять минут он отбросился в модернистском хай-тек кресле. Губы его дрожали. Взор гениально блуждал:

— И точно! Это ваш соотечественник, Касперский напакостил. В России вирусы ловит, а мне, гад, засылает.

— И где же цуцарача? — перекатил я желваки.

— Айн момент!

Кувырком к клавиатуре.

— Ну?! — Шарик яростно выкусывал из предплечья блох.

Билл, сощурившись, вглядывался в монитор.

— Владимир Набоков… 1953 год… — он энергично откинулся на кресле, салфеткой для протирки экрана компа стер бисер пота с многодумного лба.

— Признаться, я не очень-то и уважаю эстетскую прозу, — брехнул Шаруся. — Сплошные прилагательные… А время сейчас смс!

— Мне его стиль по душе, — поправила золотую прядь Маруся. — Каждое лыко в строку. И деток симпатичных, ой как, любит.

189.

— Нельзя ли поточнее? — заволновался джинн. — Тот ли это Набоков, о коем мы думаем?

— Владим Владимыч! — в свою очередь заволновался Билл. — Творец легендарной «Лолиты». Кто же еще?

— Лолиту он зря завернул! — тявкнул Шарик. — Сучка должна созреть перед тем, как ее тянуть на брачное ложе.

— Вы дадите договорить? — рассвирепел Гейтс. — Или заставите слушать ваши псиные реплики?

— Вещайте, маэстро! — вытянув губы трубочкой, разрешил я.

— Год я вам указал. 1953-й, — Билл обвел нас прожекторным взглядом. — В этом году, летом, г-н Набоков, вместе со своей супругой Верой, охотился на бабочек махаонов в Приморских Альпах. Ловил огромным сачком. И весьма успешно.

— Он знает секрет цуцарачи? — заскулил Шаруся.

— А то!

— Значит, в путь?! — джинн смачно затушил «Беломор» о каблук кирзача.

— Друзья, со мной произошла странная история, — с внезапной проникновенностью стал рассказывать Билл. — Вместо антиалкогольных таблеток я на самом деле принимал аспирин. Перепутал облатки. Виски глушить перестал. Может, это только сила внушения. Не ведаю. Сокровенная тайна!

— Ваша судьба, Билл, сплошная загадка, — Маруся игриво поправила бретельку лифа.

— Братишка, угости «Беломором», — Гейтс стукнул Ваню по плечу. — Никогда еще не шмалил русских вонючих цигарок.

— Извольте…

Билл прикурил из платиновой зажигалки. Оглушительно закашлялся. Протер обожженные дымом глаза:

— Название «Беломор» — это в честь канала, который рыли обреченные на счастье рабы?

— Он самый…

— Сильна же у вас в России любовь к кнуту.

— Достопочтимый Билл, — Машенька облизнула сочные губки, — неужели только аспирин спас вас от лютой пагубы?

— А дело было так… — попривыкнув к ядовитому русскому дыму, Гейтс уже с извращенным наслаждением затянулся беломориной. — Однажды…

190.

…вдребодан бухой, я задумался — а на хрена мне, спрашивается, такая куча бабла? Ну, стал я беднее Аграновича… Ну, и чего?

— И?.. — прохрипел Шаруся.

— Слоны! — выпустил клуб молочного дыма Билли.

— Какие слоны?! — выдохнули все мы в едином порыве.

— Они гибнут! — с мрачной значительностью произнес отец «Майкрософта». — Пропадают в Африке... А я тут, как скот, жирую. Упиваюсь элитным вискарем.

— Не понимаю! — всплеснул я руками. — Причем тут слоны?

— Как же? — словно на глупую малютку, глянул на меня Гейтс. — Все свои средства после смерти я завещал слонам.

— А родственники? — нахмурилась Машенька. — Ушли в обидку?

— Теперь уж пьют запоем они. Принцип сообщающихся сосудов. Но это, как говорится, уже их проблемы.

— Леха, а нам цуцарача нужна? — брякнул Иван. — Может, Маруся пришла уже в состояние нормы?

— А вдруг сорвусь? — капризным голоском вскрикнула Маша. — Причем, в любую секунду?

Гейтс гулко высморкался в салфетку для протирки монитора и мудро заметил:

— Да, господа-товарищи, цуцарача вам не помешала бы для подстраховки.

Мы вздохнули.

Особенно джинн. Рассчитывал, бедолага, улепетнуть к своей похотливой Бругильде.

Билл спохватился:

— Если вас смущают поджопники, то я с радостью готов прийти к вам на помощь.

— Как?! Поджопники от самого Билла Гейтса? — в едином порыве изумились мы.

— А то!

Глава 20

191.

Через минуту диспозиция определилась.

Мы повернулись задами к мускулистому Биллу.

— Настраивайтесь на Набокова… Вызывайте на внутренней стороне курток его образ, — чеканно инструктировал Гейтс.

Указания гения были выполнены неукоснительно. И через минуту, с легким жжением на ягодицах, мы оказались на земляничной поляне, в Приморских Альпах.

Навстречу нам шел пожилой мужчина в шортах цвета хаки, в американской университетской майке и бейсболке напяленной задом наперед. В руках господин торжественно держал огромный сачок.

— Господин Набоков! Мистер! — радостно загавкал Шаруся. — Здравствуйте!

Владим Владимыч нахмурился. Желваки так и играли на его мясистом лице.

— Адский сатана! — на чистейшем русском выругался он. — Никуда ни спрятаться от соотечественников. Даже от ихних собак. Треклятая Совдепия!

— Мы не из Совдепии! — джинн сбил набок треух. — Мы гости из будущего… Из русского капитализма.

Набоков отложил сачок. С размаху сел на дубовый пенек. Щеки его пошли лучистыми складками.

— Впрочем, говорящая собачка для моей писательской лаборатории — находка знатная. Говорите, что вам от меня нужно. Автографы? Пропади они пропадом! На эту херню я извел столько чернил, что смог бы написать о батальоне нимфеток.

— Автограф не помешал бы… — запунцовела Маруся.

— И вовсе не нужна нам ваша пресловутая роспись! — брехнул анархист Шаруся. — Гениев на Руси хоть жопой ешь!

— Пес-циник?! — усмехнулся Набоков. — Занятно…

— Надобна цуцарача! — Ваня резко сплюнул.

192.

Владим Владимыч по-грузински защелкал языком:

— Цу-ца-ра-ча… Какое звонкое, весеннее слово! Будто в березовой роще коростель прозвенел! Господа-товарищи, я крайне заинтригован. Что вы называете этим чеканным словом?

— Похоже, цуцарачи у него нет… — золотые волосы Машеньки повисли, как у блудницы в храме.

— Не торопитесь с выводами, — лукаво глянул на нас инженер человеческих душ. — Быть может, мы одно и то же зовем разными именами?

— Маэстро, — я по-военному сделал шаг вперед, — цуцарача — это средство тотального избавления от страстей. У нас тут гибнет Маша. Да у Билла Гейтса проблемы. Я уж умолчу о себе.

По челу Набоков пробежала череда многопозиционных складок:

— Вы будете смеяться, но я действительно знаю, что это такое.

— И что же? — джинн прутиком вербены отгонял комаров от лица. Тучи подлых кровососов вились вокруг. Лес с водоемами, что вы хотите? Чай, не Сахара с раскаленным песком…

Набоков протянул Маше сачок с эбонитовой ручкой:

— Держите! Если пожелаете, на древке могу оставить автограф.

— Похоже, он над нами издевается! — сквозь рыжие зубы зарычал Шарик.

— Бабочек я ловила только в детстве, — усмехнулась Маша. — Это так трогательно…

193.

— Так вот же, — Владим Владимыч потер ладони элегантных рук, — задумайтесь, пожалуйста, о чем хомо сапиенс мечтает всегда?

— О мозговой кости! — Шарик смачно, с перехлестом на шею, облизнулся.

— Помолчи, собачка, — усмехнулся Набоков. — Говорю о людях…

— Грезят о любви? — предположила Маруся.

— Тепло! О какой?

— К похотливой ведьме? — джинн поправил мотню.

— Давайте, не будем касаться инфернальных вещей, — попросил маэстро. — Я — агностик… Ладно, так и быть, не буду томить. Каждый человек грезит о страсти к непорочному объекту.

— Точнее?! — Иван чиркнул балабановской спичкой.

— Возьмем мою Лолиту, — лукаво глянул на нас текстовый виртуоз. — Почему Лолой, этой двенадцатилетней девчонкой с жвачкой во рту хочет обладать наш Гумберт Гумберт?

— Вот именно? — вскрикнула Маша.

— Да потому, что она непорочна! — оскалился мастер. — Ло-ли-та! Цу-ца-ра-ча! Разительное сходство? Не так ли?

— К чему клоните? — разволновался я. — Призываете растлевать малолетних?

— Ни-ни! Это подсудно… Небо в клетку… Нары с клопами... Баланда с трухой…

— Вы что-то темните… — Шарик с истерическим энтузиазмом стал выкусывать блох.

— Бабочки махаоны! — расхохотался Набоков. — Именно они — непорочные нимфетки. Их можно насиловать сколько угодно. Протыкать вместо фаллоса булавкой. И даже присваивать незнакомым видам свое имя.

— В этом есть какое-то потаенное изуверство, — закашлялся едким дымом джинн.

Шарик заворчал:

— Укушу… извращенца!

Владимирович от пса отодвинулся:

— Нет, вы подумайте… Не стоит переходить сразу на личность. Жлобство выносим за скобки.

194.

— Мне кажется, — надула губки Маруся, — я присутствую на сеансе коллективного бреда. Насиловать бабочек — что-то особенное!

— Все проще простого, — Набоков с нежностью погладил Машину руку. — Протыкание бабочки булавкой — не криминал. Все это только для пользы науки. А подспудно, в подсознанке, вы испытываете настоящий оргазм.

— Дичь! — джинн рвотно поморщился.

Владимыч поджал губы:

— Читайте старика Зигмунда. Я хоть и не особо чествую этого венского шарлатана, но в данном случае с ним солидарен. Бабочка выступает в роли непорочной матери. Каждый мужчина, если верить Фрейду, грезит переспать с ней. Так что, — Набоков вдруг разозлился, — забирайте мой сачок и валите в свою Совдепию. Или в капиталистическое будущее… Не ведаю, какой ералаш у вас в голове и в стране!

— Маэстро, — мелодичным голосом произнесла Маруся, — допустим, мужики, насилуя бабочку, обретут свою мечту, избавятся от страстей. А как быть нам? Феминам?

— Об этом не думал, — опечалился Набоков и отнял у Марии сачок.

Владим Владимыч достал из кармана шорт хрустальный монокль. Протер бархатным рукавом. Вставил в мудрый глаз. Правый. Поправил золотой шнурок.

— А знаете, господа, — с отеческой лаской на нас зыркнул, — отправляйтесь-ка вы в свою отчизну. К легендарному, не побоюсь этого слова, культовому писателю Велимиру Пелевичу. Он с самим тибетским ламой на короткой ноге. Чует мое вещее сердце, разгадка ца-ца-ра-чи, — с наслаждением произнес он это слово по слогам, — находится у него.

— Были уже… Толк нулевой! — нахмурилась Маруся.

— Значит, не так говорили. Сказочного дарования гуманоид!

195.

— Во как! — фыркнул Шаруся.

— Хотя любая громкая слава ничто перед радужным взмахом крыла бабочки…Особенно — махаона.

Я повернулся к Ивану:

— Ну что? Поверим? Не в бабочку махаона, а опять в Пелевича?

— Если не поможет, — сверкнул моноклем Набоков, — возвращайтесь ко мне… Ловить чешуйчатокрылых.

Вынырнули мы из континуума на такой же земляничной поляне, ан уже без Набокова.

У празднично полыхающего костра сидели двое. Знакомый сорокалетний мужчина в черных каплевидных очках и усач в смокинге с бабочкой, в накинутой на плечи кавалеристской бурке.

— Василий Иванович, — сказал очкарик, он зачем-то по-актерски слегка шепелявил, — я ведь опять стал видеть сущности.

— Обожди, Петька, — ответил ему рыжеусый. — Чует моя душа — это гости из Внутренней Монголии.

На этих словах он оглянулся.

— Мы не из Монголии, — угрюмо проворчал джинн. — Из России! Раша… Самовар, матрешки, сапоги всмятку…

— Мы ваши современники. Неужели забыли? — зарычал Шаруся.

— А собачка-то изрекающая… — умудрено качнул головой очкарик. — Точно — сущности!

— Имею честь говорить с господином Пелевичем? — джинн по-военному щелкнул каблуками сбитых сапог. — Или с его клоном?

— В одном мире меня называют Велимиром Пелевичем. В другом — Петькой, ординарцем Чапая. Кстати, вот он и сам! — Пелевич указал на рыжеусого, — Знакомьтесь, Василий Иванович.

Мы крепко, по-мужски, пожали руки.

Точнее, все не так!

Пожатие Чапая было жестким, мужским.

Пожатие Пелевича — женственно сокровенным. К тому же, он поцеловал Маше ручку.

Чапай расправил золотые, с зернистой проседью, усы:

— Так что же, уважаемые товарищи, вам угодно?

196.

— Нас к вам отправил герр Набоков, — вступил в беседу я, Леша Остриков.

— Владим Владимыч? — вскинулся Велимир. Повернулся к нам в фас. Лицо его оказалось на редкость широким, щедро обветренное степными ветрами.

— Он самый! — тявкнул Шаруся.

— Недурной писатель, — усмехнулся Пелевич. — Впрочем, его ловля бабочек — идиотизм.

— Согласна… — кокетливо потупилась Маша. Она, видимо, хотела повыпендриваться перед Пелевичем, да тот, сукин сын, не повелся.

— Ты погоди, Петька, не перебивай, — тормознул подельника Чапай. — Тень на плетень будешь потом наводить. Дай сначала товарищам выговориться. Распознать все про все, под сурдинку.

— Есть такое средство, цуцарача, — Маруся облизнула свои надутые губки. — Средство тотального избавления от страстей. Набоков нас адресовал именно к вам.

— Может, оно у меня и есть, — во всю силу своего огромного мозга задумался Пелевич. — А может, и нету… Всё в этом мире амбивалентно. Тянешь — натягивается. А вытащишь — пусто!

— Во завернул! — брехнул Шаруся. — Постмодернист хренов!

Маша же напротив, рассердилась:

— Нельзя ли объясняться яснее? И снимите эти мудацкие очки! Глаз не видать!

— В таком случае, сударыня, снимите свои трусы, — Пелевич, как бицепсами-трицепцами, заиграл желваками.

— Хам! — Мария отвесила звучную пощечину классику.

— Что это было? — повернулся к Чапаеву Пелевич. — Мне почудилось?

— Нет, Петька! Это ты сам себе по мордасам заработал, — Чапай с фантастической скоростью свернул козью ножку из марихуаны. — То бишь, с тобой в непосредственный контакт вошла верховная сущность. Типа, Будды…

— Чего она хочет? — смертельно побледнел Пелевич. Артистические его пальцы зримо дрожали.

Чапаев жадно пыхнул. По челу его пронеслась поэтическая волна:

— Она хочет, чтобы ты обращался с гостями повежливей. Как знать, может их миссия самая важная в этом дребанном мире.

— Ах, да! — вскочил с корточек Пелевич и элегантным движением сорвал себя кротовьи очки.

О, лучше б он этого не делал…

Казалось, в них отражается вся Большая Медведица. И даже Малая. Они переливались как созвездие Альфа Центавры. Они мигали как каирский морской маяк. Как светлячки… Как болотные гнилушки… Как крылья бабочки махаона… Да мало ли еще что?.. Довольно!

197.

Кинулся к нам:

— Пожалуйста, угощайтесь. Имеются галлюциногенные грибки. В Битцевском парке сам собирал… Есть амстердамский кокс. Высшей очистки. Забирает, сволочь! Можно ширнуться герычем. Убойная дрянь! Водится таджикская марихуанка… Да что угодно! Лишь бы нам соборно узреть Будду.

— В завязке! — отрезала Маша.

— А я, — галантно оскалился Пелевич, — дабы поправить силы, нюхну кокса.

— Не отказался бы от галлюциногенных грибков, — брехнул Шаруся. — Вдруг я первым из вас узрю Будду?

Мы все, будто впервые, пристально глянули на четвероногого.

— Пас! — сурово нахмурился я. — Будем на трезвую крышевать ситуацию, на пару с Марусей.

Что ж, каждый занялся своим делом…

Джинн нюхнул с мятой десятки евриков кокс. Чапай с Пелевичем затянулись таджикской марихуаной. Шарик оптимистично захрустел сухими галлюциногенными грибами. Мы же с Машей во все свои ноздри тянули упоительный, настоянный на ландышах и настурциях, лесной воздух.

Грянули коллективные поиски Будды!

Балдеж у всех оказался совершенно разный…

Чапай остался, как стеклышко, трезв.

Джинн, как паяц, широко осклабился, да так и застыл в стоп-кадре.

Пелевич с Шариком после невнятного обоюдного разговора, просто свернулись клубочком и крепко заснули. Пес во сне блаженно пустил слюну. Велимир — нет. Спал насухую.

Мы с Машенькой от прилива супружеских чувств — крепко расцеловались.

198.

Раздалось громкое шуршание можжевеловых кустов.

Волк? Енот? Медведь-шатун? Ополоумевший мартовский заяц?

Подтверждая наши худшие предчувствия, Шарик проснулся, агрессивно зарычал. Глаза его налились лютой кровью.

Чапай, отодвинув полу смокинга, достал из деревянной кобуры (из черного эбонита!) маузер.

Всех внезапнее повел себя Велимир.

Размахивая руками, как пеликан крыльями, стал оглашено горланить:

— Это Будда! Будда!

— Эх, Петька, Петька… — Чапай перекатил желваки. — Я так тебя ничему и не научил.

Мы с Машей инстинктивно взялись за руки.

Треск можжевеловых кустов усиливался по нарастающей. Ужас шевелил волосы на наших головах. Сивые и каштановые, густые и редкие, с блохами (Шарик – sic!) и без.

Этот апокалипсический кошмар нельзя уже было терпеть. Сердце, казалось, вот-вот, вырвется вон, оттолкнувшись от ребер.

И тут к костру подошла девушка невиданной красы с лошадиной челюстью.

— А! Это ты, Ксюха! — Чапаев умиротворенно вложил маузер в эбонитовую кобуру.

Пелевич схватил крупный засушенный мухомор и стал методично жевать. В таком состоянии он стал немного напоминать безумного зайца Кэрролла.

Шарик подкатил к девчушке, обнюхал ей ноги. Крепко чихнул.

— Знаешь, Ксюха, — проглатывая мухомор, сказал Пелевич, — меня от грибков так заколбасило, что я принял тебя за самого Будду.

— Ага! Лучше гляньте, что я вам принесла. Десяточек ядреных мухоморов.

199.

— Кстати, надо, наконец-таки, представить гостям отчаянного грибника, — расправил пшеничные усы Василий Иванович.

— Да, — Пелевич протер тыльной стороной ладони лазоревые свои глаза. — Это звезда экрана. В одной сущности — телеведущая и актриса. Ксюша Собак.

Мы очумели…

Такой супермегазвезды мы еще никогда не видали.

Сама Ксюша Собак!

Ты только подумай?

Сама!..

О, небеса, как же плачевно она выглядела без макияжа!

Маленькие подслеповатые глазки. Лицо сплошь в ржавых веснушках. Острые ушки оттопырены, как у первоклашки. Ноги, обстреканные крапивой, в красных язвах.

А ведь именно по этой деве сходили с ума миллионы мужчин. В России и в СНГ, в Ближнем и Дальнем Зарубежье. Из-за неразделенной любви травились, стрелялись, вешались…

Да, ее лошадиная мордочка стала образцом красоты. Брендом «Красной Москвы». Почти иконописным ликом…

И вот, на тебе!

Госпожа Собак!

Лично!

— Что, напугала? — заметив наши ошарашенные взгляды, хмыкнула Ксюшок. — Ничего, всего десять минут макияжа, и вы все будете от меня без ума.

— Да, конечно, — хмыкнул Пелевич. — Наша Ксюша — мега!

— Меня-то представили, — Собак бросила у костра лукошко плотно набитое ядреными мухоморами. — А это кто? Журналюги?

— Странники по временному континууму, Анка, — нахмурился Чапай.

— Анка? — взметнулись брови Мария. — Только что она была Ксюшей?!

— Анка-пулеметчица, — сурово пояснил Пелевич. — В другой своей ипостаси. В параллельном мире.

— Как же у вас все амбивалентно… — Шарик, задрав ногу, бурно помочился.

200.

Ксюха-Анка всласть затянулась марихуаной. Пелевич с Шариком налегли на грибки. Чапай с Ваней заправились щедрой понюшкой кокса. Мы же с Марусей, как изгои и трезвенники, подбросили в костер дубовые сучья.

Пелевич буквально в трех словах объяснил Ксюхе зачем мы здесь.

— Ребятушкам надобна цуцарача, — Чапай, послюнив пальцы, расправил золотые усы. — Хотят прогнать поганые страсти.

— Именно! — смачно пережевывая мухомор, отозвался Шарик.

— Тут только Будда поможет… — вгрызаясь в галлюциноген, заметил Пелевич.

— Не знаю, что и сказать, — закусила губу Ксюха.

В глубоком раздумье сидели мы час кряду. Или два... Или три... Я не засекал по секундомеру. У меня его попросту нет. Начисто! В общем, сидели долго.

— Ну, что ж… — Чапай резво встал, одернул бурку из черного завитого барана. — Пора собираться. Тушить костер.

— Это мы мигом! — ответила Ксюша Собак.

Она подошла к огнищу, присев, раздвинула ноги, и обдала его могучей струей. Дубовые сучья, панически зашипев от урины, вмиг погасли.

Маруся чудовищным образом покраснела.

А зря!

Ведь именно своей бесшабашностью, отчаянной смелостью, постоянным желанием пойти на самый дикий экспромт Ксюша Собак и завоевала всенародную славу и, сопутствующую лаврам, любовь.

— Это Будда, Будда! — Чапай запрыгал на своих, наверное, волосатых ногах.

— Кто Будда? — Пелевич единым махом сорвал с себя кротовьи очки.

— Она! Ксюха Собак! — ликующе (почти по-лошадиному, sic!) заржал Чапай. — Только Будда обладает такой ребяческой святой простой.

Глава 21

201.

Пелевич упал перед Ксюхой на колени и возвел очи к небу:

— О, великий Будда! Князь Пустоты!

Мы с Марусей тревожно переглянулись.

Шарик угрюмо заворчал.

Джинн трясущимися руками скрутил папироску из листа можжевельника.

— Ну, Будда я, Будда! — обронила Ксюша. — Как это вы, дураки, раньше не догадались?

— Я это чуял! Сердцем чуял, — заплетающимся от мухоморов языком, произнес Пелевич, — а умом… нет! Ум отказывался.

— Похоже, вы все крейзанулись, — Машенька, по-восточному скрестив под собой ножки, села. На лице ее заиграла хамоватая улыбка.

Чапай толкнул меня в бок:

— Образумь девку! Ведь Будда рядом…

— Мария! — вскричал я.

— Уже двадцать три года Мария!

— Ты тово!

— Что тово?

— Не очень! Перед тобой сам Будда!

Супруга отвернулась:

— Похоже и ты, Леша, туда же… Отзынь, а?

Пелевич по-братски меня обнял:

— Напоминаю, товарищи, госпожа Будда сейчас с вами рядом. Просите у нее, что хотите.

— Госпожа Собак, — дико волнуясь, сказал я, — то есть, Будда. Нам бы цуцарачу. Средство тотального избавления от страстей.

На этих словах Шарик утробно завыл.

— Помолчи, Шаруся, — зашипел на него джинн гусаком.

— Откройте свое сердце великой Пустоте, — медитативно, заунывно тантрически произнесла Будда-Собак. — Пустота — она и есть цуцарача.

— Хорошенькое дельце… — в сторону усмехнулась Маруся. — А мы-то искали-искали…

— Я это говорил! — пробасил Чапай. — Существует лишь одна Пустота. Только она источник вечной благодати.

— Вот она истина! — Пелевич лицом упал на землю и принялся яростно целовать ближайший к Собак бугорок, чахло поросший осокой и порыжевшими лопухами. — Следующая моя книга будет именно о Пустоте.

— Так забирай же свою цуцарачу! — разрешила Будда-Собак.

— Что за чушь?! — Машенька вскочила. Топнула ножкой. — Помогли, понимаешь…

— Похоже, джинн, нам пора рвать когти, — повернулся я к Ване. — Какой нам толк в Пустоте? Пустое!

— Пора, Леха, пора!

202.

Треща можжевеловыми кустами, мы уходили вдаль, подальше от свежеиспеченного Будды и Петьки с Чапаем.

— Ерунда какая-то… — проворчал я.

— Порождение ехидны! — выругался джинн.

— Аф-аф! — яростно подхватил Шаруся.

Я с крайним раздражением взглянул на четвероногого друга:

— Чего юродствуешь? То говоришь по-русски… То лаешь… Ты уж раз и навсегда определись со своей доминантой.

— Аф-аф! — весь трясясь от волнения, забрехал Шарик.

Ваня присел на корточки. Пронзительно глянул псу в глаза. Сокрушенно почесал у себя за ухом:

— Похоже, наш Шарик переел мухоморов. Начисто лишился божественного дара человеческой речи.

— Так наколдуй же!

Иван покорно крутнулся.

— Аф-аф! — ужасно стесняясь внезапного косноязычия, пробрехал пес.

В глазоньках его стояли хрустальные слезы. Собачьи, детские слезы…

— Шарика надо спасать! — гортанно вскрикнула Маша.

Чародей сорвал драный треух, почесал седеющую башку, с показательной филигранностью сплюнул:

— Даже не знаю… Случай-то уникальный. Не каждый день собаки теряют дар человеческой речи.

— Тут нам поможет Гейтс! — тряхнула золотой челкой Маруся.

— Опять надежды на компьютерного гуру? — пожелтевшими от махорки пальцами джинн почесал себе нос. — А мы ведь обещали привезти ему цуцарачу. Что привезем? Пустоту? Пламенный привет от госпожи Собак?

— Расскажем ему о Пелевиче, о Чапае, о Будде? — сощурилась Маша. — Хотя на хрен это ему нужно?

— Потом перетрем… — уронил я.

Ваня же свился в энергетический узел, чтобы совершить безжалостный и бесповоротный прокол континуума.

203.

Билла на своем заднем дворе раздавал афроамериканским детям куриные крылышки-фри и бутылки замороженной кока-колы.

— Да, не занимаюсь я больше компьютерами! Тьфу, на них! Пустое! — Гейтс стал реально плеваться. — Мое призвание — благотворительность.

— Аф-аф! — с погребальной тоской брехнул Шаруся.

Гейтс глянул на пса с предельной зоркостью. Вытянул губы трубочкой. Взлохматил рыжие баки:

— Онемел, бедолага?.. Айда в дом.

Пересекли изумрудную лужайку. Оставили позади чавкающих негритянских детей. Вошли в хоромины Билла. Некогда самого зажиточного человека. А теперь плетущегося где-то в хвосте богачей.

Внутренняя обстановка поразила скромностью. Обои серпантином свисали со стен. Какие-то раздолбанные некрашеные табуретки. Рысью проскакал жирный клоп. Похоже, отец «Майкрософта» взялся за ум, всерьез отрекся от подлости сребролюбия.

Прошли в комнатку заставленную пыльными компьютерами.

Билл дернул покрытый паутиной рубильник.

Вспыхнул ослепительный свет.

— Есть тут у меня одна последняя разработка… — пояснил Гейтс. — Ноу-хау позволяет вернуть речь внезапно онемевшим скотам.

— Какой молодец! — возликовала Маруся.

— Экспериментировал я только на барсуках. Уверен, Шарик по эволюционной лестнице ушел от них недалеко.

На этих словах Шарик завыл.

— Так что, может сработать… — завершил свой пламенный спич Билл. — Попытка — не пытка!

204.

— Прыгай, песик, сюда… — указал он на стол из пластика. — Сейчас мы тебе в мозг вживим золотые нити. Сорок штук!

— Ему не будет больно? — Ваня скрутил можжевеловую козью ножку.

— Будет клёво… Обещаю. Нанобур настолько тонкий, что можно обойтись без наркоза.

Отец «Майкрософта» врубил медитативную буддистскую музыку. Гулко откашлялся. Утер утиный нос шотландским пледом. И принялся миниатюрным буром сверлить в башке Шаруси сорок дырок.

И, правда, пес почти не скулил. Лишь застыл в собачьей тантрической ухмылке.

Гейтс, меж тем, с ловкостью фокусника вживил сорок золотых нитей. Затем всю эту косу ввел в какой-то диковинный электронный зажим и подключил к компу.

Обнадеживающе, ласково замерцал экран монитора.

Шарик быстро заморгал. Из пасти его полезла кипенно белая пена. Потом вдруг встал на дыбы, загривок его ощетинился.

— Иа-иа! — истово заголосил.

Мы оторопело скосились на гуру.

— Спокойствие! — тот бешено забарабанил по «клаве».

— Бе-бе! Мяу-мяу! Гав-гав! — продолжал изощряться в зоологических звуках Шарик. Наконец, он по-человечьи сказал: — Ай глэд ту си ю! Хендэ Хох! Аривидерчи, коста маньяна! Ахтунг! Фак ю!

И в завершение:

— Спасибо, Билл! Ты, брат, угодил!

Гейтс обессилено откинулся в раздолбанном хай-тек кресле. Мокрые пряди седых волос свисали сосульками. Смахивал на одержавшего последнюю викторию престарелого гладиатора.

Мы вытянулись во фрунт и оглушительно зааплодировали.

— Браво, маэстро! — крикнула Машенька.

— Обожаю, мать ее так, науку! — щербатым ртом ухмыльнулся джинн.

Я же смахнул со щеки скупую мужскую слезу.

205.

Билл Гейтс широко улыбнулся:

— Эксперимент удался. Есть еще порох в пороховницах. Может быть, зря я дистанцировался от компов.

— Мне бы сейчас задастую суку! — ликующе забрехал Шарик. — Я б показал ей любви науку.

Мы переглянулись.

— Маэстро, — первой решилась высказать недоумение Маша, — почему пес объясняется исключительно в рифму? В поэтических поползновениях он никогда не был замечен.

Гуру напрягся, заиграл желваками:

— Шарик, родной, скажи еще что-нибудь. Только без этих треклятых рифм.

— Если в миске лежит кость, я — хозяин, а не гость! — бойко отрапортовал Шаруся.

— Ё-моё! — Ваня на дальность харкнул. — Второй, бляха-муха, Есенин!

— Я — веселый, умный пес, — продолжал упражняться в рифмоплетстве Шарик. — У меня есть нос и хвост.

— Попали! — всплеснула руками Маруся.

— Глубокоуважаемый Билл, — нахмурился я изо всех бровей, — нельзя ли нашему четвероногому вернуть нормальную речь, вместо этих хамских частушек?

Щеки Гейтса втянулись и посерели:

— Даже и не знаю… Конечно, можно попробовать…

— Обожаю ямб-хорей, — самоупоенно брехал четвероногий. — Тащусь анапеста и дактиля. Позвольте кобельку в рифму тявкать.

Мы уж в который раз переглянулись.

Билл сгорбился, опустил саженые плечи:

— Похоже, у вашего кореша от рождения гипертрофирована поэтическая жилка. На генетическом уровне.

От радости, что его наконец-таки поняли, Шарик вскочил на задние лапы и принялся танцевать разудалую джигу. Или «яблочко». Я плохо разбираюсь в танцах.

— Давайте, оставим все как есть, — резюмировал я.

— В семье не без урода, — проворчал Ваня.

206.

— Ну что, господа, — с повинной прищуркой оглядел нас Билл, — больше вопросов ко мне не имеете?

— А как же цуцарача? — всполохнулась Маруся. — Есть она все-таки или нет?

— Как же вас заклинило! Вы же сами обещали мне ее привезти.

— Увы, нам, увы... — вздохнул я. — Попадаются только какие-то буддистские мудаки, поклоняющиеся Пустоте. Ни одного нормального человека.

— Господа, увы, я страшно занят, — Билл морской волной перекатил желваки. — Забудем о цуцараче. Мне пора принимать сероводородную ванну. Поваляться с «Пентхаусом»… Да и придумать какую-нибудь свежую компьютерную фишку.

— Неужели цуцарача — непосильная задача? — рыкнул Шарик.

Гуру потер лоб длинными пальцами:

— Я знаю, что вам нужно. Точно! Сейчас в Чикаго проходит съезд всех мировых випов.

— И что? — поджала губы Маша. — К чему, блин, клоните?

— В Чикаго стекутся все лучшие мозги. Кто-то из них должен непременно знать секрет цуцарачи.

— Какие випы-то? Науки, техники, культуры?— сглотнул я.

— Все! Живые и мертвые…

— Как это мертвые? — Ваня дрожащей рукой поддернул мотню. — Вы предлагаете нам общаться с мертвыми зомби?

— И все-то вам нужно знать сразу…

— Эй, чувак, не томи! А всю правду говори! — бурно залаял пес.

207.

Билл с бульканьем налил стакан жирного молока, отломил кусок желтой козьей брынзы:

— Каждый год сливки гуманоидов собираются в городе гангстеров.

— С какой целью? — пыхнул в сторону джинн. Ни одна молекула никотина не долетела до отца «Майкрософта», не отравила заоблачный взмыв его мысли.

— Дабы увековечить свою харизму, — Гейтс глянул на Ваню с благодарностью. — А также с целью поиска путей защиты от гиен желтой прессы.

— А причем тут покойники? — напомнила Маша.

— Да, — сурово скосился на мою супругу Гейтс. — Симпозиум, или съезд, проходит в четвертом измерении. Невидимом для обычных человеческих глаз. И находящимся вне понятий «живой» и «мертвый».

— Но ведь наши глаза вполне ординарны? — диву дался я. — Мы будем, как кроты, слепы.

Гейтс выхватил из нагрудного кармана красную жестяную баночку с золотой стрелой на крышке:

— Квантовая мазь! Моя последняя наработка…

— Как мы туда попадем? — Маруся послюнявила пальчик и достала из глаза ресницу.

— А я на что? — оскорбился Гейтс. — Именно я назначен председательствовать на этом съезде. Я буду вашим сталкером, проводником, наставником… Скидывайте с себя одежу!

— Шутите? — зарделась Маруся.

— Для прекрасных дам установлена ширма, — махнул в сторону Билл. — Мажьтесь квантовой мазью ровным слоем. По всему телу.

— Похоже, о моем магическом сапоге все забыли, — Ваня в сердцах затушил бычок о каблук.

— Там будет видно, — насупился Билл. — Любая, даже самая контролируемая ситуация, может быть чревата анархией. Так что, приберегите свой сапожок на крайний случай, коллега.

208.

Ободренный джинн скинул с себя ватник, стоптал кирзу, принялся разматывать зловонно-дырявые портянки.

Я же с Машенькой прошел за китайскую ширмочку, с перекладинами из золотистого бамбука.

Когда Марусенька скинула легкое платье, я просто обалдел. Стройное худенькое ее тельце, крепко торчащие грудки с коричневыми сосками, казалось, излучали свет и… неземную негу.

Неделя воздержания от наркотиков, алкоголя и траха сделали из нее сущего ангела.

Естество мое монументально воспряло.

— Ты что, дурачок?! — усмехнулась супруга. — Разве время?

И я, скрепя сердце и, буквально, скрипя зубами, растер мазью Машу, потом себя.

Ноу-хау Билла подействовало успокаивающе. Сознание охватил зов в иные сферы. Не до банального соития. Пусть и с секс-богиней!

Когда мы оделись и вышли из-за шелковой ширмы, оказалось, что все к перелету в четвертое измерение уже готовы.

Джинн медитативно шмалил «Беломор». Шарик с немецким педантизмом выкусывал в паху блох. Гейтс же зачем-то напялил на себя лондонский смокинг и бабочку с жемчужными блестками.

— В путь? — спросил нас компьютерный гуру.

— Каким образом? — преломил я бровь.

— Система поджопников остается в силе! — пронзительно глянул на меня Билли. — Метод консервативный и проверенный… Только поджопники буду наносить исключительно я. В качестве, так сказать, сисадмина и сталкера этого проекта.

— И прекрасной даме? — вспыхнула Машенька.

— Увы! — Гейтс сокрушенно развел рукастые длани. — Тут уж не до деликатности, не до великосветских ужимок. Дело есть дело.

209.

Вам когда-нибудь наносил поджопник козырный Билл Гейтс?

Нет?..

Тогда вы ничегошеньки не понимаете в этом Подлунном мире.

После термоядерного удара по моим ягодицам галактика вспыхнула сочной радугой и завертелась волчком. Душу пронзил космический сквозняк. Щеки обдало звездной пылью.

Очнулся я в колоссальном черно-белом зале. Посредине его стоял фантастических размеров эллиптический стол. А за этим столом кого только не было...

Был тут и Гришка Распутин, с пудовым золотым крестом на груди. И истощенная постом мать Тереза. И мудрый Сократ. Писучий Тургенев с плясуньей Полиной Виардо. Воинственные кубинцы, Кастро с Че Геварой. Чапаев с Буддой-Собак… Словом, випы, тузы, масть в масть, белая косточка…

Я оглянулся на ближайших соседей. Рядом восседала раскрасневшаяся от полета Маруся. Иван в чумазом треухе. Шарик, с вываленным поэтическим языком. Билл Гейтс элегантно сморкнулся.

В зале послышалось нетерпеливое покашливание, ёрзанье ягодиц.

Тут во весь свой гренадерский рост поднялся Билл Гейтс.

— Товарищи випы… — произнес он бархатным голосом. — Мадам и месье! Други! Соратники! Витязи! Честь председательствовать на этом высоком собрании предоставлена вашему покорному слуге. То есть, мне. Благодарю вас!

Все сдержанно зааплодировали.

— К делу переходи, — Михаил Горбачев нервно потер свое родимое пятно. — Нам, главное, к консенсусу прийти. Узнать, где собака порылась.

Шарик при этих словах заворчал. Однако от поэтических бредней сдержался.

— Нечего сопли жевать! — с ноткой гангстерского истеризма взвизгнул В.В. Путин.

— Спасибо, Михаил Сергеевич, — Билл Гейтс слегка поклонился. — К консенсусу мы придем всенепременно.

Шварценеггер закурил гаванскую сигару:

— Билл, харе базарить? Скажи лучше, как ты намерен защитить нас от нападок желтушной прессы?

— Про меня уже анекдоты сочиняют! — вскрикнула мать Тереза. — А ведь о мертвых нельзя. Только хорошее.

— А про меня написали, — удивительно тонким голосом пожаловался Иван Тургенев, — что я зоофил. Мол, сплю с Муму. Хотя эта Муму лишь плод моего разгоряченного разума.

— Безобразия пора прекратить! — шарахнул по столу пудовым кулаком Гришка Распутин. — Бога на них нет! Охальники!

Раздались истовый крик, матросский свист и даже, увы, похабная ругань.

210.

Тут Гейтс, на правах председательствующего, решительно позвонил в колокольчик. Серебряный! Стер платком с иероглифом «Майкрософта» бусины пота. С явным укором вздохнул.

— Призываю вас к хладнокровию, — ровным, матовым голосом обратился к собравшимся. — Критика должна быть конструктивной. Иначе мы не достигнем консенсус.

— Аф-аф! — подхватил Шаруся. — Прекратить истошный лай! Всяк по делу отвечай!

Рифмованный слоган всех привел в чувство.

Глаза вмиг просветлели. Колени от гнева перестали дрожать.

Тем более, Чапаев уже пару раз выстрелил из именного маузера по хрустальной люстре. И сдунув с дула пороховой дымок, возвратил грозное оружие в деревянную кобуру из черного эбонита.

— Итак, слово предоставляется… мне, — сокровенно произнес Гейтс. — Человеку, который свои жутчайшие поражения сумел превратить в триумфальные победы.

На зал опустилась оглушительная тишина. Слышно было, как бурно дышит Шарик, высунув атласный язык.

— Я завязал с компьютерным бизнесом, — продолжал Билл. — Завязал с пьянством. Я переключился на кормление афроамериканских детей и аквариумных рыбок, типа, пираний. Для желтой прессы теперь представляю интерес нулевой. Даже если на моей ляжке появится целлюлит, вряд ли это заинтересует хоть одного папарацци.

— Откуда же вы взяли силы для такого шага? — вскочил Шварценеггер. — Меня достают день и ночь. Пытаются, сволочуги, нырнуть даже в мою супружескую постель. Утверждают, что я импотент! Какая махровая ложь! Клевета!

— О, господи! — шумно вздохнула мать Тереза. — Опять о трахе!

— Так как же это произошло, уважаемый Билл Гейтс? — ощерилась Будда-Собак. — Как вы сделали этот судьбоносный шаг, перевернувший жизнь?

— Действительно, как? И, главное, когда? — гавкнула Муму. Она оказалась, как и Шаруся, говорящей.

Глава 22

211.

— Когда? Как? — задумался блистательный Билл. — Знаете, я, кажется, вспомнил! Это совпало с посещением русских ребят, разыскивающих, так называемую, цуцарачу. Кстати, они за нашим столом.

— Что есть цуцарача? — заволновались випы и козыри.

— Средство тотального избавления от страстей! — рявкнул Шарик. И добавил в рифму: — Зуб даю, ей-ей!

— Так вот, где собака порылась! — вскрикнул Горбачев и высоко подтянул штаны от Ле Монти.

— Нечего сопли жевать, — упрямо пробубнил В.В. Путин. Подошел белому роялю, виртуозно заиграл и запел дивным голосом: «Как здорово, что все мы здесь, сегодня собрались!»

— Продолжайте, Билли, — попросил Шварц.

Билл обвел всех голубыми, по-детски ясными глазами:

— А дальше — я разочаровался в чумовых бабках. Разочаровался в своем «Майкрософте». Да пропади он пропадом! Занялся самым простым. Кормлю голодарей, нищебродов…

Раздался бурный аплодисмент.

— Пожалуйста, тишина! — попросил Гейтс. — Список выступающих внушителен. Следующим на трибуну вызывается… Квентин Тарантино.

— Дамы и господа, — со скоростью пулемета начал спич эпатажный Квентин. — Прежде всего, хочу извиниться за все те безделки, коими я кормил столько лет. «Криминальное чтиво», «Убить Билла» и т.д. Фак, фак и фак!

Зал нервно зашевелился.

Да, прежнего Квентина было не узнать… Куда делся его прежний прикид? В какой-то монашеской черной рясе... Татуировка матерного слова со лба аккуратно вытравлена. Движения сдержанны и элегантны.

— Квентин, мы тебя не узнаем! — гаркнул Чапай.

— Аф-аф! — эротическим фальцетом тявкнула Му-Му.

Шаруся, чуя что-то неладное, взвыл.

112.

— Люди доброй воли, — продолжал Тарантино, — разрешите озвучить самое значимое. Папарацци меня доставать перестали. Как отрезало!

— Причина? — с похотливыми модуляциями спросил Распутин.

Квентин усмехнулся:

— Я отказался снимать кровожадные боевики и перешел исключительно на сентиментальное «мыло». Некоторые рецензенты теперь об меня вытирают ноги. Говорят, что я предал свой искрометный талант.

— Нечего сопли жевать! — гортанно крикнул Путин.

Квентин поморщился:

— Пожалуйста, без хамства. Метаморфоза произошла после посещения меня русскими друзьями. Разыскивающими цуцарачу.

Все козыри замерли с распахнутыми ртами.

Цуцарача, как призрак, как недовоплощенная сущность, стала витать над эллиптическим столом.

И в самое краткое время выяснилось следующее…

После встречи с нами в жизни знаковых персон произошли судьбоносные перемены.

Так, Фрейд перестал видеть кошмарные сны, зацикленные на инцесте и зубастой вагине.

Сократ отказался от своей лукавой полемики и занялся изучением поведения паука-плавунца в период половой течки.

Иоанн Грозный вместо того, чтобы варить в кипятке сограждан живьем и сажать на кол, стал вязать домашние носки из энергоемкой бараньей шерсти.

Маня Пугач оставила мучить русаков пакостным пением и лущит краснодарские семечки со старушками у подъезда.

Фидель Кастро забыл о мировой революции и трогательно ухаживает за цветущими кактусами.

Чапаев бросил нюхать кокаин.

Будда-Собак ушла с зомбоящика, устроилась лифтером психбольницы в Бирюлево.

Десятки, сотни благостных перемен...

А в основе всего — цуцарача! Точнее, ее розыски.

213.

Слово взял высоколобый Сократ.

— Клянусь Зевсом, — начал свое энергичное выступление, — именно цуцарача кардинально переменила нашу судьбу. Самое поразительное то, что мы даже не ведаем природы этого чуда.

— Бог помог! — Распутин поправил на груди крест червонного золота.

— Упоминание Бога — уход от проблемы, — сощурился грек. — Давайте, все спокойно проанализируем.

— Нечего сопли жевать, — прошептал Путин. Опять было попытался подойти к белому роялю, но его вовремя остановили.

— Что ты, старец, юлишь? — Шварц перекатил бицепсы.

— Давайте придем, наконец, к консенсусу! — взвизгнул Михаил Горбачев.

— Какие вы горячие… — иронично усмехнулся Сократ. — Знаете мой центровой тезис? Познай самого себя! Так вот, Маша искала цуцарачу где-то вне себя, а та была в ее сердцевине.

Григорий Распутин взбил свои сивые лохмы:

— Она и есть… цуцарача?

— Ну, конечно! — ласково засмеялся Сократ.

— Получилась незадача, — заливисто брехнул Шарик. — Сама Маша — цуцарача!

— Верно, песик, — мысленно потрепал его по холке могучий грек.

— Так, значит, стоит нам прикоснуться к Маше, и жизнь наша сказочно преобразится?! — французским контральто воскликнула Полина Виардо.

— Аф-аф! — глупо залилась Му-Му.

— Именно… — склонил лысину Сократ. — Думаю, дотрагиваться необязательно. Достаточно с ней пообщаться.

Последнюю реплику випы отказались услышать.

Родимое пятно Горбачева налилось лютой кровью.

Вампирские клыки Г. Распутина заклацали.

Собачку Му-Му по-шакальи взвыла.

Маня Пугач вздыбила рыжие космы.

214.

Все ринулись к Маше.

Они хватали ее за руки и за стройные мускулистые ноги. За подол ее ситцевого платьица в горошек. Целовали ее красные (с узорными дырочками) сандалеты. Поднялся хай несусветный. Содом и Гоморра отдыхают…

Шаруся с яростью цапал випарей за лодыжки. Мы на пару с кудесником крушили их чугунными кулаками.

Ой, что же происходит с народом, когда тот вдруг безумно возжаждет поворота судьбы!

Распутин, например, скинув свои шелковые портки и, потрясая чудовищного размера фаллосом, хотел изнасиловать Му-Му.

Хорошо джинн Ваня обладал черным поясом каратиста. Свалил поганого старца хуком слева.

Через полчаса все пришли в себя.

Руки перестали трястись. Кровь возбуждения отлила от физий. Носы побелели.

Встав вкруг стола и взявшись за плечи, Шварценеггер и Мадонна, Полина Виардо и Му-Му, Гришка Распутин и Горбачев, Марина Жуленко (Мадонна) и Калигула, В.В. Набоков и Лолита из одноименного романа, Чапай и Будда-Собак, я, Шарик, В.В. Путин, Маруся и джинн Иван запели:

— Как здорово… что все мы здесь... сегодня... собрались!

215.

Потом к нам подошел надменный, что гусь, В.В. Набоков. В руках держал потрясающей красоты фолиант.

— Друзья, — сказал своим чуть картавым голосом, — после встречи с Марусей, то бишь, с цуцарачей, я всем сердцем осознал, что убивать чешуйчатокрылых бабочек тяжкий грех. Протыкать эти нежные, девственные, как Лола, создания — вопиющее свинство. Я отказываюсь от этих криминальных поползновений. И в знак раскаяния, позвольте вам преподнести эту, мою самую любимую, коллекцию бабочек махаонов.

Каждый из нас, по русскому обычаю, троекратно расцеловался с Владим Владимычем (не путать с Путиным, sic!).

Попахивало от классика почему-то горным козлом.

— Уважаемый Набоков! — рявкнул Шарик. — Набрались ли вы уроков?

— Очевидно! — густо покраснел классик. — В старости я стану благостным юродивым, типа Льва Толстого. Буду ходить босиком по росистой траве. Пить кобылий кумыс. Слушать пение деревенских кукушек. А похоть? Ну, ее!.. Оставим вожделение беспородным псам!

Шарик и Муму угрюмо заворчали.

Випы потихоньку стали разбредаться из зала.

К нам подошел Гейтс.

— Московиты! — обратился он к нам несколько театрально. — Я хотел бы вас попросить о маленьком одолжении.

Маша нахмурилась:

— Неужели мы для вас мало сделали?

Гейтс всплеснул руками:

— Отдайте мне, плиз, куртки машины времени. Я хочу их использовать для спасения голодных моржей.

— Моржей?..

— И это не все! Сквозь временную щель я хочу проникнуть к источнику бесконечной бесплатной баланды. И накормить весь мир.

— Вот так Билл! Всех изумил! — гавкнул рифмоплет Шаруся.

Мы сняли куртки.

По русскому обычаю троекратно расцеловались с батькой «Майкрософта».

Пахло от него полевыми ландышами и компьютерным пластиком.

216.

— Куда? — джинн лихо затушил бычок о каблук.

— На Таганку… К истокам, — свел я к переносью шелковистые брови. — Там обмозгуем, как быть дальше.

— Слушаю и повинуюсь, — джинн вертанулся, однако ничего радикального не случилось.

Эту мизансцену, скрупулезно упаковывая машины времени, наблюдал Гейтс.

— Господа! — во все горло расхохотался он. — Тут магический кирзач вам не подмога… Только квантовый гель! Хорошо, я с резервом. Иначе вам бы пришлось застрять в четвертом измерении.

Маэстро софтовых технологий выхватил красную банку (на крышке — масонские глаз и циркуль), милостиво протянул:

— Вперед!

— Где ширма? — вспыхнула Машенька.

— Сударыня, — скривился Билл, — в этом инфернальном здании полно пустых комнат. Пройдите в любую.

— Леха — за мной! — кратко приказала супруга. Скулы ее затвердели.

Через четверть часа мы все, включая незадачливого рифмача Шарика, были намазаны квантовым гелем.

Но кто даст нам поджопники?

Где гениальный балабол Гейтс?..

Раздался шум слива ватерклозета, Билл появился. От квантового геля, оказывается, его всегда разбирал ужасный понос.

— Маэстро! Последняя услуга! — схватил я его за покатое плечо.

— Как не помочь корешам? — Гейтс замахнулся пудовой ногой.

Мир померк и вспыхнул.

Мы приземлились…

217.

…на Таганке.

Иван ковырнул в побуревших от дыма зубах спичкой:

— Приключения кончились. Пора, Леха, мне дать волю. Ведьма Бругильда, как пить дать, в половой истоме.

Шарик разволновался:

— Нас на бабу променял, джинн недоделанный!

— Балакает без рифмы! — Маша ошеломленно облизнулась.

— Видимо, пребывание в четвертом измерении его излечило, — констатировал кудесник, решив не реагировать на реплику четвероногого.

Я замялся:

— Чуть погоди, Ванек… Дай оглядеться.

— Пару деньков еще потерплю, — джинн зашмалил «Беломор». — А потом — не обессудь… Может, у тебя напоследок просьба какая? Бабок? Или клёвую тёлку?

Маруся со всего размаха залепила Ване звучную пощечину.

Кудесник опустил голову:

— Ах, да… Увлекся… Тогда златом завалю? Сниму бытовые вопросы.

Я гордо оскалился:

— Протянем как-нибудь на подножном корме. Типа, буддистских монахов.

— Не хочу на подножном! — взвыл Шарик. — Даешь стабильность!

— Шаруся, — Мария огладила пса, — разве ты забыл, что я дочь президента РФ? Значит, подножный корм будем кремлевским. Так сказать, топ-подножный.

218.

Вынырнувшие из четвертого измерения випы разнесли по Москве благую весть о Маше-цуцараче, новоиспеченной святыне.

Толпы страждущих выстраивались к нам в километровую очередь. Всем хотелось прикоснуться к нечаянной радости.

Мы с Шариком составили смету и стали драть с тузов по самой драконовской таксе, правда, с системой гибкой скидок для малолеток и пенсионеров.

Деньги потекли рекой…

О своей дальнейшей судьбе можно было не беспокоиться. Только Маруся нагуляла три кило чистого веса.

— Ну что, Ваня, — обратился я к джинну, — похоже, можно прощаться?

Ваня блаженно втянул ядовитый дымок:

— Горько мне вас покидать…

— А у меня подарок! — Мария презентовала кудеснику носки из шерсти кудрявого барана.

Шарик лизнул Ване руку и подарил мозговую кость, до поры припрятанную в книжном шкафу, между Достоевским и Ницше.

Я же по-мужски крепко обнял старика, похлопал по его сгорбленной спине, плотно обтянутой прожженным папиросой ватником, преподнес ему новый треух фабрики «Большевичка».

219.

Жизнь текла по обычному руслу. Каждое утро неспешный подъем. Крепкий бразильский кофе «Карнавал». Тосты с черной икрой. Шарику, утром и вечером, мозговая кость чеченского барана.

Прием випов происходил оперативно. Маруся никаких разговоров не вела. Звезды просто касались Машиного простенького ситцевого платьица в горошек, оставляли бабло, трусливо и благодарно пятились.

Филантропия после этих прикосновений расцвела в столице и провинции махровым цветом. Почти каждый день открывались храмы, малиновым звоном, то и дело, заливались колокола. Нищие, бомжи, сироты исчезли начисто.

Словом, щедрые пожертвования нуворишей в корне изменили страну.

— Если все будет расцветать подобными темпами, что же будет? — сыто зевнул Шарик.

Тут в нашу квартиру раздался истошный звонок.

Я прильнул к «глазку».

На пороге стоял чародей. Мама дорогая, в каком расхристанном виде!

Ватник изодран. Точнее, оторван левый рукав. Треух в грязи. Кирзачи всмятку. На щеках рыжая в проседь щетина. Очи дико блуждают, зажатые лиловыми подглазными мешками.

— Ванечка, что за дела?! — гостеприимно распахнул я дерматиновые врата.

— О, господин! — воскликнул джинн. — Плесни-ка мне водки! До мениска… Трубы, мать его так, горят!

220.

Налил полный фужер.

Гость шмякнув о пол треух, выпил, занюхал оставшимся рукавом. Прошептал сокровенно:

— Завяз я, братки, в пучине порока. После траха с Бругильдой, меня потянуло к водке и анаше. А там подоспели и героин с коксом. Короче, все бабы — суки!

— Поделикатней, плиз, — потупилась Маруся.

— Исключая присутствующих, — покаялся Иван. — Короче, мне нужна цуцарача.

— Так вот она я, — усмехнулась Маша. — Коснись.

Ваня дрожащей дланью прикоснулся к платью.

Лицо его просветлело:

— Вроде работает…

— А то! — гавкнул пес.

В квартиру раздался еще один истошный звонок.

На пороге Билл Гейтс.

Мы хором выдохнули:

— Вам-то чего?

— Друзья! — возопил экс-глава «Майкрософта». — Я дико разочаровался в благотворительности. Больше не хочу кормить баландой нищих и лежебок… Я возненавидел моржей!

— Так что вы хотите? — рявкнул Шарик.

— Яхту… Под алыми парусами.

Маша подошла к бесноватому Биллу, крепко обняла его.

— Ой, отпустило! — прошептал гуру. — Я снова хочу крышевать моржей и королевских пингвинов.

— Цуцарача действует лишь на какой-то срок, — грустно резюмировала Маруся.

— Это так! — блаженно расхохотался Гейтс. — Всё в нашей жизни временно.

Мы соборно выпили крепкое бразильское кофе с маковыми вологодскими крендельками.

Билл заказал по мобиле обратный билет в Нью-Йорк.

Я же допечатываю эту поучительную историю и скачиваю ее на флешку, презентованную Биллом Гейтсом.

Что будет дальше? Увидим!

FIN

Начало книги опубликовано в газете "Колесо смеха" (СПб), 2002 -2003 гг.