Джига проволочных человечков
Пируэт первый
Прекрасная незнакомка;
неприятности и их последствия;
нельзя жандармов.
Диджей врубил что-то бодрое, современное, рвано-ритмичное, и три десятка вассалов тут же пустились в лихой пляс. Из динамиков загрохотал шэдоу-панк, тяжёлые ботинки клабберов принялись отбивать дробь по бетонной глади клубного танцпола. Мягкий потолочный свет сменился чередой коротких разноцветных сполохов, от которых зарябило в глазах.
Горький хмыкнул и отвернулся к полупустой барной стойке.
Тусовщики перед сценой дёргались и подпрыгивали, усиленно подражая танцам, подсмотренным на медиаканалах. Чувством ритма, унаследованным от утеруса, обладал лишь один из десяти, отчего танцплощадка больше напоминала палату перевозбуждённых буйнопомешанных.
Сам Артём плясать не любил. И не умел. И даже не стремился научиться, находя необходимое успокоение в самой музыке, а вовсе не в диких коленцах и развязных подскоках.
А потому только поправил на шее массивные овальные наушники, из которых непрерывно тренькало – несмотря на шумовую завесу ночного клуба, до слуха Горького долетали сочные гитарные запилы урбан-блюза, официально устаревшего ещё лет двадцать назад.
Парень развернул высокий стул, машинально одёрнул на лоб капюшон чёрной толстовки. Взялся за пивной бокал, наклоняя и любуясь пузырьками.
На Горького, как и на всякую другую модель пиноккио, алкоголь в привычном понимании слова не действовал. Разве что перерабатывался в небольшое количество энергии, становясь весьма дорогостоящей заправкой. Однако, как говаривал дядя Рафик, «душа просила и даже настаивала». А потому Артём послушно размазывал по стеклу пену креплёного напитка; пытался если не распробовать, то хотя бы вообразить его подлинный запах и вкус.
Покачивая узкий бокал, он раскрыл свободную ладонь и уставился на её гладкую кожу.
На едва заметное рифление персональных дактилопечатей на кончиках пальцев, на рабочие потёртости и ссадины, у обычных людей считающиеся мозолями. Усмехнулся сам себе, приподнял пиво и рассмотрел на просвет.
За тёмно-янтарной жидкостью продолжали взрываться сверхновые, наполняя «Штопор» вспышками красного, жёлтого и перламутрового. Бармен, жест Горького истолковавший приветствием, улыбнулся с дальнего края стойки и вскинул руку в ответном салюте.
Толпа на танцполе продолжала бесноваться.
Артём продолжал с горечью размышлять, что вассалы, увы, пугаются одиночества отнюдь не меньше своих пращуров, обретая избавление издревле распространённым способом: в оргиях и безудержном веселье…
– Горький, свят-свят!
На соседний справа барный стул взгромоздился мужчина. Лет сорока, тёмные волосы ёжиком. В клетчатой рубахе и неброском практичном комбинезоне á la «колорадский фермер», поверх которого так и просилась форменная строительная куртка.
– Как житуха, старичок?
– Здоро́в, Платоха! – кивнул Артём, неловко изгибаясь и пожимая протянутую ладонь – такую же безликую и гладкую, но крепкую и более широкую. Покосился на бутылку с питательным коктейлем в другой руке Платона, дёрнул вечно-щетинистым подбородком: – Отужинать заскочил?
– Вродь того, – буркнул тот, присасываясь к горлышку. Ополовинил, утёр губы краем рукава, рыгнул и поставил бутылку перед собой. – Здесь ночью на жратву скидки добрые, а я сейчас в режиме подсоса.
Его можно было понять. Несмотря на предписания надзирателей получать питательную массу по месту проживания, многие вассалы упорно не желали избавляться от фантомно-атавистической привычки вкушать пищу в общественных местах и среди себе подобных.
– Сам-то как? – лениво протянул Платон. – Всё на штамповке карлачишь, свят-свят?
– Ага, карлачу. – Горький едва заметно качнул головой.
– Не страшно среди бездушных буратин?
– Тебя послушать, так ни в морг, ни в роддом работать не пойдёшь… – Артём приподнял острое плечо, отчего гитарные переборы в наушниках стали чуть звонче. – Бывают и похуже ремёсла. Сам-то как? Всё канавы копаешь?
– Не совсем… – Платон сделал ещё один глоток питательной смеси, вновь испачкав угол рта белым. – В бетонщики перешёл, старичок. Рычаги те же, хлопот меньше, а платить обещают очень даже прилично…
Знакомый вассал продолжил рассказывать Горькому про новую работу, строя гримасы и активно жестикулируя. Но со следующей секунды его слова стали для Артёма бессмысленной пеной звуков. Потому что в шумный, не самый чистый и благополучный «Штопор» вдруг вошла девушка, которой здесь находиться определённо не полагалось…
Невысокая, фигуристая, она была сложена так славно, что у Горького спутались мысли.
Шёлковый платок пытался спрятать прямые золотистые волосы, но не справлялся с их длинными, до лопаток, густыми прядями. Большие голубые глаза взирали на посетителей клуба с интересом и лёгкой опаской; узкие пальцы сжимали сумочку так, будто ту намеревались вот-вот выхватить.
Одета посетительница была в джинсы и обтягивающую полосатую кофту, на ногах белели модные кроссовки. Ни перстней, ни серёг девушка не носила, обручальное кольцо тоже отсутствовало, а единственным украшением были наручные часики и тонкий браслет под ними.
Поражённый, Артём смотрел на неё, удивляясь и восхищаясь одновременно.
Психологи сломали сотни копий, пытаясь выяснить, что именно чувствуют вассалы при симпатии к условному сородичу или человеку. Чаще всего сходились на проявлениях отцовского или материнского инстинктов, заведомо подавленных у главы тейпа. Но сейчас Горькому стало откровенно наплевать на умозаключения учёных мужей – он просто любовался девушкой, почти не слушая собеседника.
– …так вот, секи по новому «Семицветику»: Сухарь достал несколько пробных доз.
Оказалось, бывший экскаваторщик уже сменил тему, теперь делясь новостями про очередной сорт аудио-визуального наркотика для таких, как они с Артёмом.
– За пару минут уносит так, что крышу три часа найти не можешь, свят-свят… И сюзерен, кстати, в отличие от прежних модификаций, едва ли почувствует, так что за своего Илью можешь быть спо… Ты вообще здесь, старичок?
– Что? – Горький вздрогнул, с неохотой переключая внимание. – А, Платоха, конечно слушаю. Но ты же знаешь, что по наркоте не торчу. И Игнатьев тут совсем ни при чём…
– Зря ты так, Артемка, – тот недовольно покривился. – Чем бабло на бухло переводить, лучше бы попробовал один раз. Реально же релакс, выдохнуть помогает…
И вдруг перехватил взгляд угрюмого парня в толстовке – девушка прошла через клуб, определённо высматривая кого-то, и уселась за одним из дальних столиков. Платон нахмурился, делая очередной глоток густой белой жидкости.
– Знакомая, что ли? – с лёгкой насмешкой поинтересовался он.
– Нет, – просто ответил Артём, опуская голову и пряча глаза под краем широкого капюшона. И зачем-то соврал: – Показалось…
Отвернувшись к стойке, снова взялся за полупустой бокал.
Но вдруг боковым зрением заметил, что в центральный холл «Штопора» прошли ещё двое посетителей. Продолжая кивать Платону, Горький неосознанно устроился так, чтобы видеть парочку. Потому что вдруг насторожился. Походка, взгляды, одежда и манеры новых гостей – определённо не клабберов, – вызвали у Артёма приступ необъяснимой тревоги. Отчего-то связанный с русоволосой девушкой.
К той, тем временем, подошла официантка. Выслушала, убрала не пригодившийся планшет и отправилась к стойке, явно недовольная заказом. Уже через несколько секунд вернулась, ставя перед голубоглазой одинокий стакан воды со льдом.
Сделав крохотный глоток, девушка продолжила осматриваться, выискивая кого-то среди сидящих за столами и пляшущих поодаль. Короткие ногти без маникюра нервно барабанили по исцарапанной столешнице. На красивых губах блуждала рассеянная улыбка, отчего на щеках появлялись ямочки, выдававшие смешливую и жизнерадостную натуру.
Эта открытость девчонки… если не сказать – лёгкая наивность… в сочетании с двумя плечистыми, что устроились за её спиной… она заставила Горького ещё острее ощутить подспудную тревожность происходящего.
Безусловно, посетительница пользовалась интересом мужчин. Причём как обычных людей, так и вассалов – даже сейчас к ней были прикованы взгляды десятков глаз. Но то, как на златовласку смотрели эти двое, было странным.
Настораживающим.
Недобрым.
Оба уселись в самом тёмном углу клуба, жестом отогнав официантку ещё до того, как та успела приблизиться к столику. Фыркнув, девица показала парочке неприличный жест и ретировалась. А мужчины тут же застыли двумя сфинксами.
В главном зале становилось всё более дымно. Курили несколько настоящих, заглянувших в «Штопор» по делам или приглашению; подчиняясь настройкам личности, им вхолостую подражали десятка полтора вассалов.
Девчонка продолжала попивать воду.
Артём покосился на часы над баром – 22:58. По всему выходило, что объект его невольного внимания кого-то ждёт. Кого-то, назначившего ей встречу в одном из самых затрапезных и мутных вассальных баров всего Энска…
Глотнув крепкого пива, парень невпопад кивнул Платону, продолжавшему рассказ о тягостях работы бетонщиком. И в обычное-то время замкнутый и нелюдимый, сейчас Горький как никогда жалел, что его донимают досужими разговорами. Но отмахнуться от старого приятеля не мог, а потому лишь хмыкал и не выпускал сфинксоподобную парочку из виду.
Повествование переключилось на младшего брата Платона – аутичного пацанёнка с фантастическими склонностями к изучению иностранных языков и многоступенчатым математическим вычислениям в уме.
Покачивая опустевшей бутылкой из-под ужина, знакомый Артёма сетовал, что мальчишку вновь уволили с работы за очередной припадок, и теперь тейп вынужден вернуться на государственное пособие. Временно, разумеется, и в ограниченной форме, чтобы совсем уж не позориться, но…
Горький продолжал бурчать и кивать, подчас совершенно не к месту; и всё это время изучал девушку. Та, в свою очередь – тонкие старомодные часики на левом запястье чуть выше изящного витого браслета. В котором искушённый глаз мог распознать универсальный коннектор ко всем существующим компьютерным разъёмам.
Сделав глоток пенной жидкости, ни вкуса, ни настоящего запаха которой, к сожалению, почти не ощущал, Артём вдруг осознал, что насторожило его сильнее прочего.
Несмотря на прохладу сибирского июня, оба увлечённых русовлаской плечистых были одеты не в лёгкие ветровки, а довольно плотные спортивные пиджаки. Украшенные по швам мерцающими декоративными лентами. В которых, к слову, без труда узнавалась экранирующая от жандармских сканеров сетка.
Музыка сменилась на психо-лаунж.
Танцпол почти опустел, и лишь несколько пар подражателей остались кружиться в подобии медленного танца. Часы над барменом сообщали Горькому, что vis-à-vis улыбчивой красавицы опаздывает на четверть часа.
– Может, шары катанем? – Донёсся до сознания Артёма вопрос Платона. – По червонцу за лузу. Что скажешь, старичок?
– Шары? – задумчиво переспросил парень, покосившись в угол «Штопора», где зеленело бильярдное сукно. – Нет, Платоха. Спасибо, но давай в другой раз…
Он снова обернулся к столикам, да тут же и обмер – за это короткое мгновение девчонка успела не только рассчитаться за газировку, но и направиться к выходу. По сторонам не смотрела, уткнувшись в экран комми и шустро набирая сообщение. А за ней, заставив суррогатное сердце Горького заколотиться чуть быстрее, поднималась на ноги парочка в экранируемых фитноблейзерах.
– Знаешь, Платоха, – пробормотал Горький, ещё не до конца уверенный, что поступает верно, – я, пожалуй, пойду… Завтра на смену… Утром к мозгоправу ещё в обяз… Да и утомила меня музыка местная…
– Музыка, говоришь? – тот понимающе хмыкнул, но развивать тему не стал. – Ну, давай, старичок, тогда покедова. Береги себя, свят-свят. Увидимся!
– Конечно, – рассеянно покивал Артём, и бросил на стойку несколько мятых купюр.
Провёл пальцем по сенсорному браслету проигрывателя, выключая любимую музыку. Наклонился, вынимая из-под стула неразлучный рюкзак с выцветшим логотипом «Железных Парусов» – головой бородатого флибустьера в огромной треуголке, под которой перекрещивались две электрогитары; стащил с шеи массивные наушники и спрятал в центральном отделении; набросил на спину, подтянул лямки.
– Родным привет!
И направился к выходу, за занавесом которого только что исчезли двое подозрительных мужчин. Он не знал, что собирается делать. Равно как не знал, на что настроены незнакомцы. Но ни на секунду не верил, что происходящее можно объяснить простым совпадением.
Миновал закрытый гардероб клуба, протолкнулся через стайку фриков, торчащих в дверях. Поднялся по бетонной лестнице и окунулся в летнюю ночь – прохладную и ветреную.
Улица была темна, лишь расползалось полукругом пятно света от вывески «Штопора». Возле припаркованных машин вертелась молодёжь, хлопали отлетающие пивные крышки, нёсся женский смех и музыка из автомобильных динамиков.
В мусорном контейнере у входа, воцарившись на горе пустых бутылок, сигаретных пачек и прочего хлама, лежала повядшая красная роза. Настоящая, крупная, стоившая немалых денег – нестерпимо-острый символ отвергнутой любви из числа тех, что способны приметить лишь такие мечтатели, как Горький…
Затравленно оглядевшись, тот вдруг с ужасом осознал, что не видит светловолосую. И мордоворотов, за ней последовавших, тоже не видит. Но уже через мгновение обнаружил одного из них – расстегнув пиджак, мужчина утекал в подворотню справа.
Вздёрнув молнию толстовки до подбородка, Артём двинулся следом.
Мысли путались, руки непроизвольно нырнули в оттянутые карманы. В одном пальцы нащупали скрученную в кольцо «Паутинку» – небольшой, вдвое меньше пинг-понгового, металлокерамический шарик на длинной прочной струне.
За всё время владения кистенём Горькому лишь раз доводилось пускать оружие в ход. Да и то не воспользовавшись, а только припугнув шайку бритоголовых Серпов, решивших поглумиться над ребёнком-вассалом. Раздумывая, сумеет ли сейчас, он машинально просунул кисть в петлю-темляк, и незаметно для себя прикусил губу.
Он очень не хотел снова подводить Илью. И привлекать внимание жандармов тоже не хотел: ни уголовки, ни сегрегаторов. Но и оставить девчонку, с которой не всё было ладно, он тоже права не имел.
Покинув яркое световое пятно, Горький свернул в переулок и окунулся в полумрак, тускло освещённый из-за спины далёким уличным фонарём.
Все трое были здесь.
Девушка прижалась спиной к пыльной бетонной стене и, словно щит, выставила перед собой дамскую сумочку. Щёки её раскраснелись, делая ещё привлекательнее. Она что-то шептала, от страха лишившись возможности кричать.
Один из мужчин, подступив к жертве вплотную, покачивал раскладным пластиковым ножом, чьё лезвие едва заметно бликовало в потёмках. Второй же, оставаясь к Артёму полубоком… вдруг вынул из-под пиджака пистолет и принялся неспешно накручивать на ствол крохотный конус глушителя.
Рука Горького сама собой выдернула из кармана щуп самодельного кистеня.
В сознании завертелись предупредительные фразы, которыми парень собирался охладить пыл обнаглевших грабителей. Он уже почти придумал, как грозно и мужественно осадит того, что вертел ножом перед самым лицом синеглазки… но тут его заметил бандит с пистолетом.
– Ну, бля… Сгорел отсюда, буратинка! – процедил тот, добавив пару злых матерков. Обернулся, демонстративно поднимая оружие. – Занято, ганд…
Артём раскрутил «Паутинку».
Мужчина с пистолетом прищурился, настраивая линзы и пытаясь разглядеть источник нарастающего гула. Вскинул оружие, угрожающе покачал головой. А затем в его левый висок с сочным щелчком ударил яйцевидный грузик, заставив охнуть и качнуться…
Стрелок завалился, будто внезапно надумал поспать – осел медленно и устало, словно выбирая место почище. Пистолет, так и не наведённый на Горького, выпал из руки и глухо лязгнул об асфальт.
Второй бандит резко обернулся, не сразу сообразив, что происходит на входе в каменную кишку. Девушка вскрикнула, но сдавленно, как если бы её рот зажимали подушкой.
– Ты чего это, болванка?! – рявкнул грабитель с ножом, и Артём услышал в его голосе настоящее удивление. Так бывает, когда ловишь на месте преступления кота, таскающего сметану из твоей тарелки. Вконец обнаглевшего кота. – Берега попутал, сученыш?! Да ты ведь даже не представляешь, как прилипнуть собра…
Он осёкся, глядя в ствол пистолета. Подхватив оружие левой рукой, Горький целился ему прямо в лицо. «Паутинка» безвольно обвисла с правой кисти молодого вассала. Тяжёлый шарик плакал вязкими каплями красного.
С губ Артёма едва не сорвалось грозное: «А ну-ка, отойди от девушки, грязный ублюдок!». Но вместо этого он лишь прищурился. Неловко дотянулся указательным пальцем до предохранителя, опустил рычажок и угрюмо замотал потяжелевшей головой. Рука не дрожала, палец снова лежал на спусковом крючке.
Пользоваться огнестрельным оружием Горькому уже доводилось. Причём даже легально и не принимая в расчёт прошлое, о котором тот не хотел вспоминать.
Примерно раз в год они всем тейпом выезжали на стрельбище, где утерус «выгуливал» любимое охотничье ружьё, предлагая пострелять и самым любопытным родичам. Ещё пару раз друзья сюзерена давали им опробовать мощный револьвер и компактный пистолет самообороны. В таких случаях, чтобы не шокировать родню, Артём Горький старался казаться небрежным и бесталанным, намеренно пряча навыки, обнаруженные ещё в процессе проклёвывания личности.
Но одно дело – целить в глиняные тарелки.
И совсем другое – снова в человека, да ещё и вооружённого. Опасного человека, знающего, с какой стороны браться за нож…
– Опусти волыну, мудила бездушный, – размеренно попросил второй грабитель. В его голосе не было ни заискивания, ни жалости. Он как будто зачитывал скучную инструкцию, единственно-верную в этой непростой ситуации: – Сейчас ты опустишь пушку. Положишь её на землю. И свалишь отсюда со всей возможной скоростью, на которую способны твои буратиновские ноги. И тогда, возможно, я забуду, что ты, разумеется, по нелепому недоразумению, сделал с моим корешком…
И он отступил от девушки, от страха едва не осыпавшейся в обморок.
Сделал шаг вперёд, поигрывая тонким и нереально-острым ножом, и Горький вдруг понял, что сейчас тот метнёт клинок. Тогда, опустив ствол, парень дважды выстрелил бандиту в левое бедро. Не задумавшись, не успев напугаться собственной решимости и безрассудству поступка.
В тишине переулка щелчки затвора прозвучали, словно удары алюминиевой кувалды в пустой мусорный бак. В стену с перестуком ткнулись пластиковые гильзы.
Девушка судорожно охнула. Сдавленно, в несколько попыток, как погибающий пловец. Но не закричала, лишь ещё заметнее побелев.
Не завопил и мужик, одновременно обрадовав и насторожив Горького такой реакцией на пулевое ранение – упал на сухой пыльный асфальт, выронил нож и схватился за ногу. Зашипел, матерясь сквозь зубы, и вдруг взглянул на вассала с такой лютой ненавистью, что Артём чуть не отбросил пистолет.
Ещё несколько секунд парень стоял, оцепенело рассматривая переулок, превратившийся в поле боя: бледное лицо голубоглазки, подвывающего раненого, его неподвижного напарника. Попытался придумать мощную и красивую фразу, ставящую точку во всей этой внезапной и очень опасной истории.
Но вместо этого лишь ещё раз мотнул головой и выдавил из-под капюшона:
– Не бойся… – Голос показался чужим, насквозь синтетическим. – Я выведу, идём…
Бесконечное мгновение девчонка пялилась на него, немыслимо долго соображая, что слова Артёма относились именно к ней. Затем вздрогнула, отлипла от стены и осторожно направилась к спасителю.
Полулежащий на асфальте грабитель попытался ухватить её за кроссовку, но жертва коротко взвизгнула и вовремя выдернула ногу. Встав сбоку от Горького, она с тоской уставилась на неподвижного бандита с окровавленной головой и сжала сумочку с такой силой, что кожзаменитель затрещал под ногтями.
– Иди за мной, – повторил Артём, навсегда сбрасывая с запястья темляк верной «Паутинки».
Пятясь, добрался до выхода, всё ещё испытывая на себе прожигающий взгляд подстреленного. Когда парень-вассал и девушка уже были готовы скрыться из виду, крепыш усмехнулся, причём совершенно естественно и непринуждённо.
– Ох, Ромео, ты даже не представляешь, во что вляпался… – пробормотал раненый, а затем Горький и голубоглазая незнакомка вывалились на улицу.
Словно очнувшись ото сна, Артём поспешно затолкал ещё тёплый пистолет за пояс, прикрыл подолом толстовки. Успев-таки заметить, что с оружия демонтирован государственный идентификационный чип.
Девчонка, словно послушная кукла, оторопело плелась сбоку. Казалось, мышцы её шеи одеревенели, и отныне бедняжка совсем не сможет вертеть головой.
– Нужно вызвать жандармов… – прошептала она, и, даже несмотря на страх и шок, Горький расслышал, какой красивый у неё оказался голос. – Вернёмся в клуб… нужно позвать на помощь…
– Нельзя жандармов, – с неожиданной уверенностью и спокойствием парировал Артём. Покосился на спутницу из-под капюшона. Протянул руку, так и не рискнув прикоснуться к локтю под полосатой кофтой. Раздражённо мотнул головой, будто призывая себя очнуться. – Ты на колёсах?
– А?.. Нет, я на такси приехала…
– Пойдём! Здесь оставаться нельзя…
Он в полной мере отдавал себе отчёт, как выглядит в глазах спасённой.
Рослый, выше её на целую голову; худой и сутулый, одетый в бесформенную чёрную кенгуруху, кожаные штаны и высокие ортопедические ботинки, разработанные специально для вассалов.
Узкое небритое лицо скрыто тенью капюшона, как и длинные светлые волосы. За плечами болтается рюкзак с символом древней рок-группы; из-под обоих рукавов виднеются псевдообъемные цветные татухи. В левом ухе серебрится колечко серьги. А в кармане ещё недавно хранилось самодельное холодное оружие, за которое Игнатьева по головке бы точно не погладили…
Модель его была нестандартной – благо, наследством отца-романиста Илья распоряжался весьма щедро. Что, впрочем, лишь усиливало реалистичную угрюмость, избранную субличностью Артёма.
Тем не менее, девушка послушалась неоконченного жеста.
– Почему нельзя жандармов? – переспросила она.
Уточнила задумчиво, отстранённо, словно на самом деле ответ её не очень-то интересовал. Голос подрагивал, но голубоглазая на удивление умело брала себя в руки. На щёки возвращался румянец. Шёлковый платок разметался, позволив ночному ветру взлохматить русые пряди.
Ускоряя шаг, Артём обернулся – возле «Штопора» продолжал зажигать и веселиться вассальный народ, из подвальных дверей неслась приглушённая музыка, – и не заметил ничего подозрительного.
– Потому что тебя совсем не ограбить хотели, дурёха…
Он тут же проклял себя за снисходительную «дурёху», но девчонка даже не заметила.
– Как это не ограбить? – удивилась она, к облегчению спасителя тоже ускоряясь и подстраиваясь под его скорость. Голос незнакомки продолжал крепнуть. – Что за глупости?! Они же деньги просили… Я тому, что с ножом, даже часы отдать успела, и комми…
Горький кивнул сам себе, лишь укрепляясь в чертовски-неприятных подозрениях. Ещё раз обернувшись на узкую улицу и удаляющийся ночной клуб, сжал губы в узкую полоску. А затем неохотно поделился правдой:
– Не ограбить тебя хотели… – Парень вздохнул, сетуя на жестокость собственных слов. – А выставить всё, как ограбление. Потому что на такое плёвое дело со взломанным пистолетом при глушаке не ходят даже самые тупорылые отморозки. Да и следили за тобой эти двое. Ещё с того момента, как в «Штопор» зашла. А вообще, думаю, сильно раньше. И потому мне кажется, что тебя… тебя хотели убить.
Пируэт второй
Свидание с покушением;
да ведь ты иррит;
прогулка на монорельсе.
Пустой улицей Артём повёл её на север, параллельно Каменской магистрали, с постоянной оглядкой направляясь к станции монорельса. То и дело петлял между припаркованных вдоль домов машин, напрягаясь каждый раз, когда дорогу пересекал случайный прохожий или развесёлая компания.
Обыкновенно вассалу в окрестностях «Штопора» опасаться было нечего – район считался своеобразным «пиноккиевским гетто», но это в обычное время. А сегодня, когда Горький вступился за незнакомую девчонку, разбив голову одному человеку, и прострелив ногу другому…
Беглецов окружали жилые дома – плечистые, приземистые и серолицые, словно рудокопы. С тех пор, как в тридцатых годах до Новосибирска докатилось эхо Большого Кузбасского Набата, мегаполис лишился 12% зданий, торопливо и неумело построенных в начале века. Под суд пошли десятки семейств и кланов, в своё время нажившихся на точечной застройке. Со времён колоссального землетрясения, заживо похоронившего тысячи людей, скорбящий город стал строить чуть надёжнее – с оглядкой на меняющийся климат, но с ещё большей потерей индивидуальности и без архитектурных излишеств…
Дождавшись, когда улица совсем опустеет, Артём жестом попросил спутницу обождать.
Скинул рюкзак и перепрятал пистолет. Длинный, да ещё и с глушителем, тот мешал ходить и давил во внутреннюю поверхность бедра, ограничивая скорость. Потяжелевший мешок с рокерской эмблемой перекочевал на левое плечо, замками вперёд и поближе к груди. Так, чтобы было удобно сорвать, выхватывая изнутри трофейное оружие.
Прежде чем запихнуть ствол к потёртому планшету, пачке жёлтых нотных листов, наушникам, паре аэрозольных баллонов с краской, электронной отмычке, измятой сигаретной пачке и зажигалке, простенькому перочинному ножу и груде подобного полезного хлама, Горький успел бегло осмотреть модель.
Ею оказалась ТТ2, машинка удобная и практичная; двенадцатизарядная, мощная, среди спецназовцев и частных контрактников известная, как «Тетерев». Дактилоблокираторы были уничтожены – когда-то вполне легальный и персонифицированный, после хакерского взлома ТТ2 превратился в многопользовательского слугу порочных человеческих страстей.
Скрыв удивление, парень наконец спрятал оружие и застегнул клапан, оставив щель, в которую свободно проходила кисть…
Златовласка к тому времени окончательно пришла в себя. Только дышала излишне часто, да покусывала нижнюю губу, чуть более полную и припухшую, чем верхняя. На своего спасителя старалась не смотреть, всецело погрузившись в невесёлые мысли. После того, как Артём озвучил фатальные опасения, прошло уже несколько минут, проведённых в обоюдном молчании.
Наконец девчонка нахмурилась. Задумчиво, вовсе не собираясь обидеть или остановить, дотронулась до его плеча. Заметив жест, Горький мысленно содрогнулся.
– То, что ты сказал… – проговорила она, всё ещё морща высокий лоб. – Это похоже на бред… Кому это нужно вообще, устраивать на меня такое таинственное покушение?
– Бред? – Сдвинув капюшон так, чтобы увеличить боковой обзор, Артём невесело усмехнулся. – В целом-то, конечно, да. Не каждый вечер происходит.
– Кому это могло понадобиться? – упрямо прошептала девушка, и Горький вдруг представил её на рабочем месте: например, в офисе или за графическим планшетом модельера, сосредоточенную, очаровательно сморщившую носик, задумчивую и беззащитную.
– Может, это тебя нужно спросить?! – вдруг огрызнулся он, надеясь хоть так избавиться от прилипчивых и неуместных образов. – Вроде как добровольно в «Штопор» на свидание пришла? Вот и подключи мозги…
Она угрожающе замерла, словно остановиться задумала. Но всё же продолжила шагать. Щёки вспыхнули, губы изогнулись, а затем девушка шумно и глубоко вздохнула.
– Это, полагаю, совсем не ваше дело, – проговорила негромко и раздельно, глядя ровно перед собой.
Горький обернулся. Прищурился, захотел срезать зазнайку колко и злобно, но в последний миг передумал. Покачал головой, будто призывая к перемирию.
– Ладно. Как хочешь. Дело-то и правда совсем не моё… – Он вдруг вспомнил пронзительный свист «Паутинки» и липкий щелчок, с которым кистень вырубил первого бандита. – Просто я наблюдал. Подмечал. И вообще… Раз ты уже догадываешься, откуда тянет горелым, почему заявилась без своего тейпа?
На этот раз девчонка всё-таки остановилась.
Монорельсовая станция «Тихий пруд» уже виднелась меж новеньких многоэтажек, переливаясь огнями посадочной платформы и подсветкой рекламных щитов. Гудела автомобильная магистраль. Ветер шевелил искусственные живые изгороди, высаженные вокруг детских площадок. Из окна соседнего дома неслась разнузданная музыка и хлёсткие звуки компьютерной игры.
Артём покривился, собираясь поторопить спутницу и открытым тестом заявить, что времени на красивые позы у них совершенно нет. Но вдруг осёкся. Обернулся с пониманием в глазах.
– Ох ты, свят-свят! – прошептал он, даже не заметив, что повторил присказку Платона. – Да ведь ты иррит[1]…
Скулы девчонки окаменели. Взгляд стал холодным и твёрдым, держащим окружающих, даже самых близких, на безопасной дистанции. Затем она аккуратно поправила сумку на левом плече, и вздёрнула подбородок.
– Вам-то какое дело?! – Интонацией недавней жертвы «ограбления», словно химическим реагентом, можно было охлаждать реакторы. – Или вы из Синих Колпаков?
Горького чуть не передёрнуло.
Сравнение с расистами, не признающими бесплодных за полноценных людей, оказалось на редкость оскорбительным и жгучим. Особенно, из уст этой конкретной девушки. Но парень лишь вздохнул и удержал обиду в себе. В конце концов, его реакцию тоже особенно корректной назвать было нельзя.
– Нет, я не Колпак, – как можно спокойнее ответил Артём. – Но если считаешь, что мне дела до этого нет, так тому и быть. Я просто заметил… – он сделал многозначительную паузу, и тут же уловил в глазах собеседницы интерес, – что ирриту назначили встречу в полузакрытом клубе для вассалов. Затем туда явились два вооружённых мордоворота. Вместо ухажёра, да. Попытались грохнуть иррита. Обставить всё банальным грабежом. Я этого иррита спас. А теперь, выходит, это совсем не моё дело.
Девушка покраснела. Тут же побледнела, ответно уязвлённая прохладцей услышанных слов. Но когда спаситель зашагал к станции, послушно поплелась за ним.
– Может, объяснишь, что понадобилось в гетто? – через плечо буркнул Горький.
При этом внезапно успокаиваясь – голубоглазка и не подумала послать его к чёрту, сбежать или отказаться от помощи. Правда, и на вопрос не ответила, вместо этого твёрдо отчеканив:
– Мне нужно попасть домой.
Горький хмыкнул. Постарался, чтобы прозвучало необидно, но вышло не очень-то:
– Ребёнок ждёт?
– Нет… причём тут вообще дети?
– Тогда нельзя тебе домой, – торопливо произнёс он, стараясь загладить неловкость.
«Тихий пруд» приближался, сверкая стёклами безлюдной платформы. С севера прибыл состав, шумный и дребезжащий. На противоположную сторону ветки с моста теперь спускались несколько ночных пассажиров.
– Это ещё почему? – Девушка изогнула бровь.
– Ох… – вассал покачал головой, едва не добавив «дура». Втянул безвкусный июньский воздух, изо всех сил сохраняя спокойствие. – Хорошо. Объясню ещё раз. Даже в условиях нехватки информации.
Он замолчал, надеясь, что теперь его спутница расскажет хоть немного; но русая голова опустилась, пряди скрыли лицо, и Артём продолжил:
– Итак, тобой кто-то заинтересован. Он заманил тебя в «Штопор». Неудачно. Уверен, что при таком раскладе теперь ждут дома. Уж не знаю, кому ты перебежала дорожку и в какой криминал впуталась, но…
– Ни в какой криминал я не впутывалась! – фыркнула девчонка, отбрасывая волосы с лица и поправляя платок. Теперь они поднимались по широкой бетонной лестнице на посадочную платформу. – Я законопослушный гражданин, и работаю в очень солидной фирме…
На Артёма она не смотрела. Вынула персональную платёжную карточку, собираясь провести ей по датчикам турникета… но парень мягко перехватил кисть. Девушка вздрогнула всем телом, хотела отшатнуться, но вассал держал крепко.
– Не вздумай, – тихо предупредил он. – Я оплачу…
И, не успела голубоглазая возразить или поступить по-своему, дважды провёл по сканеру собственным платёжным чипом. Турникет разблокировался, Горький сделал приглашающий жест. По его личному пониманию, предельно галантный. Девчонка поджала губы, спрятала карту и прошла на станцию. Артём последовал за ней.
Часы над перроном сообщали, что до прибытия следующего монорельса осталось почти четыре минуты. Нахохлившись, златовласка сцепила на груди руки и сердито уставилась в ночь за пыльными стеклянными стенами, оклеенными незаконной бумажной рекламой.
К своему удивлению, Горький едва не рассмеялся.
Даже вассалы, проклюнувшиеся в возрасте пятилетки, хорошо знали, насколько в современном мире легко выпасть из системы и тут же оказаться в беспощадном прицеле Управления Стабильности…
Радовало одно – нападавшие определённо не работали на федералов, иначе зачем было перепрошивать пистолет? Однако в том, что девчонку будут искать и дальше, у Артёма почему-то сомнений не оставалось. Значит, он обязан пресекать любые её попытки оставить свой след в цифровом пространстве города…
– Я Артём… – как можно дружелюбнее представился вассал в попытке развеять сгустившееся напряжение. – Из семьи утеруса Ильи Игнатьева. Но вообще-то предпочитаю имя Горький.
– Катя, – не очень охотно, после секундной задержки ответила девушка; протянула узкую ладонь. – И лучше Катя, Катрин, Катюха, но не Екатерина, хорошо?
– Замётано.
Он пожал её пальцы. И пусть почувствовал лишь отчасти, но в красках представил, какой приятно-прохладной оказалась рука спасённой красавицы. Мысли спутались, чётко-выстроенный план едва не пошёл трещинами, но Катя не заметила его замешательства.
– Так куда мы всё-таки едем, Артём-Горький Игнатьев? – спросила она, высматривая поезд со стороны Оби. – В жандармерию нельзя, домой тоже. Видимо, у вас немалый опыт заметать следы…
Артём пожал плечами. Он мог бы указать Екатерине, как мало та знает о вассалах и особенностях их эрудиционного багажа, но посчитал это лишней тратой времени. Будет достаточно того, что девчонка не запаникует и оставит попытки засветиться в сателкарпе[2].
– Для начала – к нам домой, – так же просто, как представлял себе дальнейшее развитие событий, ответил вассал. – Придёшь в себя, отдохнёшь, почистишь пёрышки. Какое-то время там будет безопасно. А мои… они гостеприимны. Утерус вообще мировой мужик. Будешь как дома…
Последние слова парень бормотал едва различимо, надеясь, что враньё не покажется излишне откровенным. О том, как появление чужачки встретит остальной тейп, он пока предпочитал не думать.
Но Катя совершенно точно не заметила. Едва услышав про чистку одежды, она мгновенно отвлеклась и нахмурилась. Принялась вертеться и растягивать на себе кофту, тут же обнаружив грязные пятна на спине и боку, а ещё – засохшую багряную корку на белой подошве, где та коснулась кровавой лужи.
Вдруг спохватилась, словно прослушала сказанное в мозговой записи и только сейчас расшифровала смысл.
– Домой?! – Глаза её распахнулись. – Ой, Артём… это, наверное, лишнее… У меня совсем ничтожный опыт общения с ва… с вассалами и их хозяевами… простите, если сказала что-то не то… Но я точно не хочу никого обременять. Я очень-очень благодарна за то, что вы сделали в этой подворо…
У перрона застыл серебристый монорельс, протяжно распахнул двустворчатые двери. Екатерина осеклась, а Горький усмехнулся и мягко оттеснил девушку в пустоту второго вагона. Свет внутри оказался таким тусклым, что заставил Катю сощуриться, чтобы не наступить во влажное пятно за порогом.
Кроме них двоих, лишь ещё один сонный пассажир виднелся в первом вагоне, трое – в соседнем к хвосту. Стены, поручни, а местами даже жёсткие сидушки были покрыты разноцветными напылениями граффитистов.
– Сейчас ничего не будет лишним, – ответил Артём, только когда поезд тронулся, а голос диспетчера в хрипучих динамиках смолк. – И не нужно отказываться от помощи… только потому, что я родился вассалом…
– Ну что вы! – Катя зарделась, непроизвольно тиская сумку. – Я совсем не это имела в виду…
И замялась, уставившись на трещины в оконном стекле.
– Комми у тебя отобрали, – Горький тактично сменил тему, надеясь свести смущение на нет, – значит какое-то время местоположение не вычислят… Даже если имеют возможности. Сейчас на «Ниве» пересядем на метро. Вернёмся в центр. Там пешком недалеко. Если захочешь совета, поболтаешь с нашими. В тейпе есть умные. Они подскажут, что делать дальше… Не знаю, насколько правильно сейчас запутать твой след. Но чутьё подсказывает, что так лучше.
При очередном упоминании семьи Екатерина подняла на него взгляд. Артём не знал, в каких таких комнатных условиях вырастили девчонку, но её вопросы откровенно забавляли. Например, заданный следом:
– Значит, Артём Игнатьев, вы спасли девушку из беды, потому что вам приказал ваш утрэус?
– Утерус, – осторожно поправил Горький. – Это от латинского слова uterus. Означает чрево, матку насекомых или материнскую утробу. Впрочем, в народе предпочитают термин «сюзерен»…
Катя отстранилась и подняла брови. По всему выходило, что ей откровенно неприятен смысл расшифровки, но она вовремя подавила гримасу. Она нахмурилась, раздумывая, а Горький дружелюбно, как ему казалось, улыбнулся.
– А ты и правда немного знаешь о нас, да?
Этот вопрос девушка предпочла оставить без комментариев.
Монорельс катил на северо-восток города, покачиваясь и гудя. Словно вор, пробирающийся в чужую квартиру по натянутому канату, он полз вдоль Фрунзе, лавируя между высотными постройками. Ночной Новосибирск за окнами сверкал подсветкой зданий и миллионами рекламных поверхностей.
Каждые три-четыре минуты поезд останавливался, распахивая двери на полупустые перроны. За несколько перегонов его «добычей» стали от силы полдюжины человек – несмотря на круглосуточный режим работы, популярность монорельса падала из года в год, то ли из-за завышенной цены, то ли из-за недостатка ремонта и безопасности.
– Ваш… утерус, – Катрин выговорила термин едва ли не по буквам, – сейчас может нас слышать?
– Нет, – вновь поражаясь наивности вопроса, ответил Горький. – Но может уловить моё настроение. Или эйфорию, стоит принять аувиз… это аудио-визуальный наркотик, разработанный специально для вассалов…
Девушка невесело кивнула, подтверждая, что кое-что знает про аувизы.
– Ещё тоску или радость способен почувствовать. Её ощущают до 60% держателей тейпов… Захочешь больше узнать, спросишь Агнессу. Она тебе про это целую лекцию прочитает.
Катя уставилась под ноги и решила не уточнять. Но вместо этого вдруг задала вопрос, от которого обычного человека наверняка бы бросило в дрожь.
– Если вы не получали приказа, – произнесла она, снизу вверх заглядывая под капюшон со смесью любопытства и опаски, – тогда почему решили вмешаться?
Горький опешил.
Он почти не мог потеть. И сердце его забиться чаще не умело. Но сейчас парню показалось, что ноги перестали слушаться, а в животе потяжелело. Неприятная иллюзия, доступная лишь самым чувствительным буратинкам…
– Не твоё дело! – буркнул он, не успев задуматься, до чего грубым и неуместным оказался ответ. – Идём, наша станция…
Екатерина на резкость не отреагировала, куснула нижнюю губу и послушно направилась к дверям монорельса. Диспетчер объявил «Путинскую» и переход на станцию метро «Золотая нива».
Осмотревшись волком, Горький поправил на плече рюкзак и тоже шагнул к выходу.
[1]Термин образован от латинского слова «irritum» (пустота).
[2]Глобальная компьютерная сеть нового поколения (от satellite (спутник, англ.) и carpet (ковер, англ.)), унитарная база данных, цифровое хранилище инструментария и фундамент для работы операционных систем нового поколения. В современном мире наиболее близким аналогом (с совершенно иным функционалом) являются частные «облачные сервисы».
Пируэт третий
Ночной стрелок;
экстренный вызов;
bella parantur.
Бетонный осколок больно впивался в локоть.
Колол, желая проткнуть плотное брезентовое покрывало, на котором залёг мужчина. Но Лазарь мужественно терпел, позу менять не спешил. Словно хотел переиграть ненавистный камешек, заставить того ослабить давление, раствориться или раскрошиться под его весом.
Боль приводила душу охотника в смятение, выплёскивалась импульсами злости, перетекающими в объективы мощного электронного бинокля и дальше – на ночные улицы, окружающие брошенную стройку.
На людей, одного за другим возникавших в поле его зрения.
Ветер-растяпа, давно растерявший дневное тепло, рассеянно прилизывал верхушку недостроенной высотки. Играл с почерневшим обрывком газеты, раскачивал жёлтые пластиковые щиты, пестрящие предупредительными надписями. Осторожно, словно опасался навлечь гнев мужчины, прикасался к длинным чёрным волосам, схваченным в «конский хвост». Звуки улиц – гудение машин, писк клаксонов, музыка уличной рекламы и рёв монорельса – почти не долетали до двадцать девятого этажа, на котором расположился стрелок.
Наконец Лазарь отложил бинокль. Аккуратно отложил, будто прибор был изготовлен из тончайшего хрусталя. Он выбрал цель, и был готов к реализации следующей части плана.
Подумать только, на ночную охоту Лазарь не выходил уже больше года. Если точнее – четырнадцать месяцев минуло с тех пор, как он вынул из сейфа любимую винтовку и отправился рыскать по ночному мегаполису в поисках новой жертвы.
И вот он снова на вершине.
Над суетой, повседневными заботами, тщетными надеждами и условной безопасностью тех, кто даже не подозревает об угрозе. Желание силилось, крепло, вспухало в сознании волнами сладкого багрового крема, заставляло член каменеть.
Улыбнувшись, Лазарь сдвинулся вправо и приник к «Канарейке». Боль в левом локте тут же ослабла, но мужчина уже успел забыть о молчаливом противостоянии с осколком бетонной плиты. Протянув руку за спину, он нащупал край счастливого стетсона и привычным движением вернул шляпу на затылок.
В то же мгновение ветер стих. Будто обидевшись, что его лишили возможности и дальше играть с пучком чёрных волос.
Одними губами нашёптывая любимое стихотворение, Лазарь приник к мощному оптическому прицелу; без труда отыскал цель, выбранную считанными секундами раньше.
Сегодня его жертвой станет женщина.
Рыхлая девчонка лет двадцати пяти, отъевшая бёдра, живот и бока куда быстрее, чем смогла осознать, что короткий топ и прозрачная юбка отныне обязаны покинуть её привычный гардероб. Одинокая на пороге бара, угрюмая и обиженная на весь мир. Определённо не вассал – это Лазарь мог сказать наверняка, искренне гордясь умением отличить человеческое тело от буратинки даже с расстояния в пару километров.
Пальцы правой руки потянули винтовочный затвор, ответивший мягким металлическим шелестом. Нащупали длинный патрон, лежащий на брезенте поодаль. С необъяснимой нежностью опустили заряд в патронник. Так же плавно и неспешно закрыли камеру, щёлкнув изогнутой рукоятью.
Девушка на пороге ночного бара переминалась с ноги на ногу, всем своим видом демонстрируя, что внутрь возвращаться не намерена.
Лазарю было её жаль.
Отвергнутую, одинокую, погружённую в тоску и депрессию. А потому сегодня он поможет толстушке забыть печаль. Не позволит опустошить холодильник, вымещая обиду на банке с мороженным или куске торта. Хотя бы на время, но избавит от повседневной тягости, мешающей жить полноценно и свободно.
Потому что через несколько секунд длинный, оснащённый глушителем ствол «Канарейки» сплюнет на улицу, вонзая в обнажённое бедро пышки крохотный игольчатый заряд. И тогда под рыхлой бледной кожей засядет крохотный чип слежения, любовно разработанный самим Лазарем. А ещё – микроскопическая доза препарата, над составом которого охотник трудился ещё со времён института.
Девчонка вскрикнет. Может быть, даже подскочит от неожиданности. Станет потирать место укола, проклиная комаров, слепней и прочую крововосущую дрянь, даже не задумавшись, что ночью крылатым тварям не до еды…
Она натянет на лицо модный светящийся респиратор, сейчас болтавшийся на шее. Ругаясь и почёсываясь, сядет в такси. Отправится домой, уже предвкушая плотный поздний перекус. К тому часу, как жертва доберётся до жилья, Лазарь уже будет знать её имя, фамилию и номер официально-зарегистрированного комми. Выждет положенные тридцать минут, пока наркотик не наберёт мощь.
А затем позвонит.
И начнёт говорить.
Образы, порождаемые его фантазией, даже отчасти не сравнятся с иллюзией безысходности, якобы опутавшей жизнь бедняжки. Одурманенное сознание безымянной посетительницы второсортного бара впитает эти образы. Переварит, постигнет их реальность и острейшую угрозу. И совершенно точно заставит жертву забыть об отсутствии любовника, низкой зарплате, невыплаченных кредитах, подступающем ожирении и проблемах на работе.
Возможно, толстуха будет кричать и сопротивляться. Может быть, захочет разорвать связь – некоторые и вправду пытались, наивно полагая, что ещё способны соскочить с крючка, – но Лазарь не позволит. Для этого у него есть несколько отточенных фраз, которым его научил профессиональный гипнотизёр. А ещё волшебный состав зелья, на разработку которого он потратил больше тридцати месяцев.
Игра будет продолжаться пять часов, почти до самого рассвета…
Когда препарат начнёт терять силу, Лазарь повесит трубку.
Выбросит палёный комми и отправится домой. Счастливый, возбуждённый, преисполненный сил и энергии. Помолодевший лет до сорока. Обновлённый, ликующий и напевающий под нос. Вымоет свои шикарные чёрные волосы, припорошенные бетонной пылью; и мирно ляжет спать, навсегда забыв о пухлой девчушке, найденной им возле затрапезного кабака на окраине мегаполиса.
Стрелок никогда не интересовался судьбой собеседников, над сознанием которых измывался в самых изощрённых вербальных экспериментах. Но всей душой верил, что подобные ночные беседы идут тем исключительно на пользу. Заставляют задуматься, что в жизни действительно важно, а что – наносное, выдуманное, пустое и бесполезное…
– Но что это там? Между гаеров пёстрых какая-то красная форма ползёт, – прошептал Лазарь, сотрясаясь от ликования. – Оттуда, где сцена окутана мраком! То червь, – скоморохам он гибель несёт…[1]
Улыбнувшись, он потянул спусковой крючок.
И в то же самое мгновение заметил, что его рабочий комми, выставленный в беззвучный режим и отложенный слева от «Канарейки», вспыхнул экраном. Одновременно завибрировала мочка правого уха, куда был вшит динамик.
Злость молнией прострелила голову мужчины, и он до боли поджал губы.
Заметив, от кого именно поступает вызов, с неохотой отлип от прицела.
Теперь охотник глядел на коммуникатор так, словно хотел испепелить. Стеклянная пластинка продолжала сотрясаться в потоках вибрации, мигая тёмно-синим. Боковым зрением Лазарь заметил, что на цифровом экране его прицела девчонка с отвисшими боками направляется к подъехавшему такси.
Стиснув зубы, снайпер аккуратно прикрыл объективы «Канарейки». Сдвинул серый стетсон на спину, рывком поднялся на оба колена. Несколько раз глубоко вздохнув, подобрал с покрывала рабочий комми и ответил на вызов.
– Ты ведь знаешь, у меня выходной, – вместо приветствия процедил он, всматриваясь в ночь, под покровом которой безнадёжно ускользала его сегодняшняя жертва. – А мои выходные священны…
Безусловно, он рисковал навлечь на себя гнев звонившего. Одновременно упиваясь, что далеко не каждый смертный может позволить себе не то чтобы столь дерзкий тон, но и вообще разговор с этим человеком.
К его удивлению, шеф на бестактность не отреагировал. Бросил несколько коротких фраз, скупых и высохших, как старый осиный улей. И положил трубку до того, как Лазарь успел осознать серьёзность происходящего.
Несколько секунд мужчина неподвижно стоял на коленях – словно верующий, забравшийся помолиться на верхний этаж законсервированной стройки, чтобы стать как можно ближе к небесам. Оттянул респиратор, украшенный рисунком разъярённой кобры, потёр уголок рта, куда был имплантирован крохотный микрофон.
Затем, не меняя позы, набрал на комми новый номер.
– Лиза, – прошелестел он, даже не отдавая себе отчёта, что невольно подражает стилю собственного начальника. – Найди Стёпу, это срочно. Через двадцать минут в «Огре». Подробности позже…
И не успела девушка ответить или задать уточняющие вопросы, оборвал связь.
Задумчиво, всё ещё глядя за край бетонной плиты, принялся разбирать винтовку. Бережно уложил керамопластиковые детали в чёрную спортивную сумку. И попытался вспомнить, когда задание шефа было столь же срочным, экстренным и посягавшим на личную жизнь одного из лучших внештатных сотрудников корпорации.
Не сумел.
Спрятал бинокль, туда же убрал перепрошитый комми. Аккуратно, словно исполнял ритуал, свернул плотную брезентовую подстилку – неизменную спутницу ночных рейдов. Осмотревшись и убедившись, что ни один след не выдаёт его присутствия, направился к лестнице.
Уже через шесть минут Лазарь сидел на переднем сиденье своего «Атласа», двигаясь в центр города в режиме автопилота с втянутым в приборную панель рулём. А ещё через тринадцать миновал здание старинного цирка, похожего на гигантскую офицерскую фуражку.
Свернул в подземные гаражи делового центра «Нарымский», более известного среди обывателей, как «Огр». Без труда прошёл идентификацию и получил доступ в недра бетонного великана. Съехал на минус второй уровень.
Парковка была почти пуста. Лишь виднелись в дальнем углу пара автомобилей службы доставки. А в центре открытого пространства стоял ещё тёплый пикап «Тойота Шершень», габаритами всецело отражавший непростой характер Елизаветы.
Стрелок вышел из джипа, привычным движением оправил волосы и надвинул серый стетсон на лоб. Осмотрелся, не заметив необычного или угрожающего. И зашагал к лифтам, один из которых должен был вознести его на тридцать второй уровень. В святая святых «Огра», на этаж управляющих и директоров корпорации «Диагональ», где заседали сильные мира сего. Где ждал человек, так некстати прервавший его охоту…
Из лифта Лазарь попал в знакомую шлюзовую кабину.
Покорно вынул из подмышечной кобуры верную пятнадцатизарядную «Ласку», вместе с коммуникатором вложил в узкое окно приёмника. Когда псы за пультами сканеров убедились, что охотник безоружен, двустворчатые двери бронированного шлюза распахнулись.
Личной секретарши Чуйкова – молоденького смазливого вассала, – на привычном месте не оказалось. Впрочем, это было вполне объяснимо: Лазарь прибыл в небоскрёб не с дружественным визитом вежливости – по срочному делу, а стрелки часов уже давно перебрались за полночь.
Осмотрев непривычно пустой холл, мужчина прошёл к узким дверям хозяйского кабинета. Толкнул без стука, вошёл. Вошёл, в который раз окунаясь в царство минималистичной роскоши и впустую потраченных пространств.
Первым, что бросалось в глаза посетителю кабинета Чуйкова, был парящий двадцатиметровый скелет синего кита. Подлинный, это внештатник знал точно, он занимал почти всё подпотолочное пространство, ужасая мощью и габаритами.
Вторым предметом, приковывавшим взгляд, была здоровенная картина «Раннее утро в саду, где почти созрели яблоки», висящая на восточной стене. Полотно было написано в стиле кубизма, и, с точки зрения самого Лазаря, представляло собой безвкусное нагромождение цветных многогранников. Однако стоила аляповатая поделка поистине бешеных денег, необъяснимо нравилась генеральному директору «Диагонали», а потому в свой первый визит охотник вежливо, с видом знатока и ценителя, поцокал языком.
Третьим ярким пятном являлся рабочий стол, больше напоминающий палубу небольшого авианосца. Зеркальный, напичканный электроникой, он возвышался в северо-западном углу, обе стены которого были стеклянными.
Кроме этого, в огромном кабинете не обнаруживалось ничего примечательного – скромные удобные кресла, как хозяйское, так и пяток гостевых; неприметная дверь под картиной, шкаф с баром, и крохотный диван, на котором в полный рост не уместилась бы и миниатюрная Лиза.
Которая, к слову, уже была здесь.
Анкер развалилась в кресле, умудряясь выглядеть так, словно возлежала на пуховой перине. Появление утеруса отметила мелким кивком, вернувшись к изучению обкусанных ногтей. Когда она поворачивала ладонь, виднелась густая вязь охряных татуировок.
На девчонке были надеты фиолетовые кожаные штаны, эффектно подчёркивавшие зад, тонкая зелёная майка на бретельках и тяжёлая джинсовая куртка с противопульным подбоем, с которой Елизавета расставалась крайне редко.
По-мужски короткие каштановые волосы казались всколоченными, но отнюдь не по недосмотру – Лазарь знал, что это является частью образа. Сбросив с левой ноги высокий ботинок на массивной подошве, охотница подвернула под себя босую ступню и демонстративно игнорировала брезгливые взгляды Чуйкова.
Заметив Лазаря, тот поднялся из-за стола.
Высокий, худой, излишне моложавый для своего запенсионного возраста, с зачёсанными назад редкими светлыми волосами, охотнику он отчего-то напоминал сварливого голландца из забытой книжки.
На спинку кресла хозяина «Диагонали» был наброшен чёрный фрак, отчего сердце вошедшего тревожно вздрогнуло. Распущенный галстук-бабочка, мёртвой змеёй болтавшийся на груди богача, только подтверждал опасения, что для встречи с гончим тейпом Чуйкову пришлось оставить долгожданный светский бал…
А ещё Аристарх Владимирович Чуйков был взволнован.
Или даже взвинчен, так точнее.
И это не понравилось Лазарю куда сильнее, чем ночной звонок, необходимость немедленно собрать стаю или развязанная бабочка шефа. Обогнув стол, директор взмахнул рукой в небрежном приветствии:
– Где громила? – Голос его, обыкновенно спокойный и вкрадчивый, звенел, как перетянутая гитарная струна. – Я полагал, вы прибудете вместе…
– Понятия не имею, где его носит… – Лазарь пересёк огромное помещение, метко бросил счастливую шляпу на свободное кресло. По-хозяйски подступил к барному шкафу, открыл, придирчиво уставился на ряды бутылок. – Лизонька, ты звонила брату?
– Конечно, папочка, я ему звонила… – Бархатный, чуть грубоватый голос Елизаветы заставлял трепетать мужские сердца, словно те были слеплены из желе. – Ты же сам мне приказал.
Выбрав початую бутылку «Лафройга», Лазарь обернулся к Чуйкову. Пожал плечами, словно призывая шефа в свидетели.
– Если дело горит, – добавил он, бережно наливая виски в снифтер, – давайте начнём без него.
Лиза хмыкнула, одной краткой эмоцией выразив единодушное мнение их небольшой семьи: благодаря лёгкому скудоумию последнего члена тейпа, личное присутствие Главного Калибра на совещании абсолютно ничего не решало.
– Горит… – пробормотал Чуйков и с неожиданным замешательством потёр ладони.
Лазарь и Анкер переглянулись – таким подавленным хозяина они видели едва ли.
– Тогда мы обращаемся в слух, – серьёзно ответил вожак тейпа, усаживаясь в соседнее от Елизаветы кресло.
Аристарх Владимирович прошёлся вдоль стола. Поскрёб подбородок, уставился на богатый перстень на среднем пальце так, будто видел драгоценность впервые. И совершенно внезапно и непонятно зачем произнёс:
– У меня есть для вас срочная работа.
Охотники предпочли промолчать. Было очевидно, что Чуйков не станет поднимать семью по тревоге, если бы для троицы не нашлось задания. Срочного, как всегда…
– Сегодня ночью… – произнёс директор «Диагонали», словно не зная, с чего начать, – двое недоносков из нашей службы безопасности провалили очень важное задание.
И замолчал, глядя в пустоту. Лазарь, глотнув обжигающего виски, приподнял бокал.
– Хотелось бы немного подробностей, – с плохо скрываемым сарказмом попросил он.
– Да, конечно. – Его шеф, пропустив колкость мимо ушей, снова потёр гладкий подбородок. – Дело в том, что один из наших сотрудников… скажем так, нарушила несколько параграфов корпоративной этики.
Услышав, что речь идёт о девушке, Лиза подобралась и перестала грызть ноготь. Лазарь скрыл эмоцию за разглядыванием выпивки на просвет. Он не осуждал предпочтений напарницы, но и одобрять не спешил. Особенно, когда это мешало делу.
– Задание было поручено Тонапетяну, – продолжил глава совета директоров, заставив охотников угрюмо переглянуться – они хорошо знали методы работы начальника внутренней СБ, а потому заведомо не ожидали ничего хорошего. – Но этот мудила-живодёр, действуя в свойственной ему манере, отчего-то решил, что нет человека – нет проблемы…
– И прокололся, – издали предположил Лазарь, смакуя богатый вкус «шотландца».
– И прокололся, – послушно согласился Чуйков, но на этот раз со злостью сжал кулак. – Его костоломы выследили девчонку и попытались убрать. А час назад мне перезвонили. Один из них в реанимации «Горки». Кома. Черепно-мозговая без позитивных прогнозов. Второй сейчас в жандармерии с двумя пулевыми в ногу. Задачу, сколь бы некорректной та ни была, они не выполнили. Тонапетян уже стянул адвокатов, бойца вытащат к утру.
– И вы хотите, чтобы теперь девчонкой занялись мы? – с заметным урчанием в голосе поинтересовалась Анкер.
– И теперь девчонкой должны заняться мы, – одновременно с ней утвердительно произнёс Лазарь. – Досье?
– Конечно… вся информация тут. – По столу мягко проскользил немаркированный jj-кластер. – Изучайте… Банковские счета, личная переписка… за исключением засекреченной. Учитывая специализацию Усьминской, она умела защищать личную жизнь. Но, разумеется, не всю. На брикетте адреса, данные о родственниках и бывшем муже, предпочтения в голосованиях на федеральных и муниципальных выборах, список наиболее часто скачиваемых фильмов и песен, заказы еды, покупки бытовой техники и одежды, данные о билетах, визах и гостиницах, гимназический аттестат, оценки из университета и медицинская карта с отчётами о болезнях и операциях.
Лазарь лениво покинул насиженное место, забрал информационный носитель и угнездился вновь. Чуйков же вернулся к рабочему креслу и активировал встроенный компьютер.
Из столешницы выдвинулись две параллельные стеклянные пластины, между которыми прорезалось пространство голографического дисплея. Объёмный логотип «Диагонали» померк, в воздухе материализовались таблицы и фотографии. С них на мужчин и женщину смотрела русоволосая девчонка, улыбчивая и спокойно-красивая.
– Екатерина Дмитриевна Усьминская, – со странной обидой прокомментировал Аристарх Владимирович. Сел. – Руководитель основной визофармакологической лаборатории, программист класса В, доступ уровня «Ладья».
– Выходит, Екатерина Дмитриевна изучает наркоту для буратинок? – весьма дерзко перебил глава охотничьего тейпа. – Или, может, даже клепает её?
– 32 года, разведена тринадцать лет назад, – намеренно проигнорировав ремарку, продолжил владелец кабинета и всего огромного здания. – Можно сказать, затворница и трудоголик. Никаких личных контактов с подчинёнными. Живёт одна, дома нет даже кошки или комнатных растений. Друзей обоих полов тоже не замечено. Увлекается бальными танцами, но в зал последний раз ходила года три назад… Иррит, полный ноль по шкале Миллигана, диагноз поставлен в десять лет, попыток нейропсихологической коррекции не предпринимала. Ни в каких сектах, религиозных или общественных организациях, политических партиях или радикальных движениях замечена не была. Уровень корпоративной лояльности высокий, исполнительна и трудолюбива.
– И вот эта вот мышка сумела нарушить внутренний кодекс так, что Тонапетян решил наградить её пулей в голову? – с недоброй улыбкой переспросил Лазарь, и пригладил волосы.
– Вас это не касается. – Скулы Чуйкова будто сковало. Он отвернулся от монитора, внимательно осмотрел обоих посетителей. – Считайте, что это засекреченная информация. Не имеющая отношения к вашему заданию.
Старший охотник пожал плечами, признавая закономерность ответа, и смочил губы виски.
– Значит, – вклинилась в разговор Лиза, недобро щурясь на фото, – эта голубоглазая фифа сумела отправить в нокаут двух эсбэшников «Диагонали»? Как?! Тюбиком губной помады, шпилькой, пачкой тампонов?
– По этому вопросу у меня пока наблюдается дефицит данных, – с деликатной честностью сознался Чуйков. Устало выбирался из хозяйского кресла и обошёл стол. – Но Тонапетян успел перекинуться парой слов со своим подстреленным архаровцем. По всему выходит, что сегодня ночью Усьминскую прикрывали.
Анкер и Лазарь снова переглянулись. На этот раз – с интересом и оттенками азарта.
– В деле могут быть замешаны конкурирующие корпорации? – уточнил последний. – Промышленный шпионаж? Подготовка к диверсии? Инсайдерский рейд? Академовские? Москвичи? Федералы?
– Сомневаюсь. – Аристарх Владимирович покачал головой и потеребил кончики развязанного галстука. – Мы держим сотрудников под прочными колпаками, и подобный контакт давно бы отследили. Однако призываю рассматривать все варианты. В том числе, и озвученные.
Лазарь легко поднялся на ноги. Прошёл к стене с картиной, поставил пустой бокал на полку шкафа. Раздражение от сорванной охоты и запланированного задушевного звонка начинало испаряться. Ему на смену приходила знакомая лихорадка предстоящей ловли.
Нечто подобное испытывала и Анкер. Поглаживала тату на кистях рук и задумчиво глядела в окно, в самое сердце ночного города, где сейчас пряталась их новая жертва. Когда-то на месте «Огра» был разбит уютный сквер, много лет сопротивлявшийся попыткам отгрохать на его месте деловую высотку, с которой весь мегаполис виднелся, как на ладони. И сколь бы неэтичным не оказался итоговый поступок строителей, панорама из чуйковских окон открывалась просто потрясающая…
– Что от нас требуется? – выждав минуту, проведённую в тишине, наконец уточнил Лазарь.
– Найти, – просто ответил Аристарх Владимирович, внимательно посмотрев на охотника. – Найти, схватить и доставить в «Диагональ». Без шума, разумеется. И до того, как это, в перспективе, может сделать жандармерия.
– Задача ясна, – улыбнулся старший охотничьего тейпа и поднял с кресла серую шляпу.
– О ликвидации речи больше не идёт? – зачем-то уточнила Лиза, и её сюзерен остался недоволен знакомыми нотками, прозвучавшими в прозрачном, казалось бы, вопросе. – Работаем чисто?
– Именно! – Указательный палец Чуйкова уткнулся вверх, прямёхонько в подбородок синего кита. – Запомни, Лазарь, и я хочу обратить на это отдельное внимание. Екатерина Усьминская нужна мне живой. И в здравом уме. Ты меня услышал?
Лазарь кивнул и скривился, вовремя отвернувшись, чтобы не нервировать начальника.
Можно подумать, у него были проблемы со слухом?
Действительно, ни для кого в тейпе – да и во всей «Диагонали», – не было секретом, что Чуйков держит охотника за настоящего психопата. Но! Матерь божья, сам-то Аристарх Владимирович точно психически-здоров?
Строить себе яремницу для регулярных занятий с ней сексом, это вообще нормально? И не просто трахать часть собственного сознания в чужой буратиновой оболочке, но и появляться с девкой на людях, представляя, как постоянную спутницу жизни! И после такого престарелый ментальный онанист будет винить Лазаря за его крохотные слабости, помогающие справляться с рабочими стрессами?!
Анкер, заметив раздражение утеруса, криво усмехнулась. Поджала губы, взъерошила короткую каштановую чёлку и взялась натягивать ботинок.
Казалось, последнее предупреждение Чуйкова её откровенно забавляет, равно как и ответная реакция сюзерена. Лазарь, оправив стетсон и дождавшись, когда директор «Диагонали» снова уткнётся в объёмный монитор, украдкой показал девушке средний палец.
– Утром Усьминская будет у вас, – пообещал он, предчувствуя бессонную ночь. – Не нужно лишних слов, – добавил охотник, когда его шеф вскинул голову, – доставлю тихо, чёрным ходом, никто не узнает…
– Хорошо… – пробормотал Аристарх Владимирович. – Очень хорошо. Я надеюсь на вас, Лазарь. И на вас, Елизавета, тоже…
Анкер молча кивнула, поднялась из кресла и неторопливо застегнула частые пуговицы джинсухи. Холодно улыбнувшись директору, последовала за сюзереном к дверям. Тут-то они и столкнулись с третьим членом тейпа, безнадёжно опоздавшим на брифинг.
– Уже уходим? – пробасил Главный Калибр, объявившийся на пороге. – Я что-то пропустил?
– Да ты смерть собственную проспишь, – язвительно скривилась Лиза. – Пошли, здоровяк, расскажу по дороге…
– Ла-адно, – понуро согласился силач. И добавил, вежливо и мелко закивав: – Добрый вечер, Аристарх Владимирович.
Но тот уже не слушал – уткнулся в монитор, одновременно набирая текст на клавиатуре комми. Лазарь взглянул на вассала снизу вверх, мягко, но с усилием выдвигая в коридор. Створки за ними закрывала Лиза.
Степан, кажется, расстроился.
Высокий, угловатый, он напоминал персонажа из мультфильма про рестлеров. Одет был скромно, в самую удобную, бесформенную и бесцветную куртку из всех, что только можно найти в магазинах; лицом, повадками и всем телом его модель пиноккио напоминала матёрого заключённого со стажем, едва покинувшего стены примо-американской тюрьмы.
Впрочем, почти таковым Калибр и являлся – личность Стёпы считала себя талантливым автомехаником и по совместительству первоклассным угонщиком, и даже какое-то время настаивала, чтобы её называли Стефан…
– Прости, батя… – пробубнил тот, шагая за утерусом к лифту. – Я в Бердске был, сам понимаешь…
– Ничего, сынок, – с искренней лаской успокоил его Лазарь, останавливаясь и похлопывая по широкому плечу. – Лизка введёт тебя в курс дела. А потом мы немного поработаем.
– Белла парантюр? – радостно изумился тот, коверкая личный девиз тейпа неточным произношением.
– Bella parantur[2], – подтвердил утерус.
– Ух-ты! – Стёпа обаятельно улыбнулся, дёргая себя за манжету обремканного рукава. – А что нужно делать?!
– В большом ночном городе потерялась одна хорошая девочка. – Лазарь хищно улыбнулся и поправил счастливую шляпу. – Мы должны найти её до того, как она попадёт в беду…
[1]Здесь и далее Лазарь цитирует стихотворение «Червь-победитель», Э.А. По, перевод К. Бальмонта.
[2]Это война (лат.)
Пируэт четвёртый
Нет места совпадениям;
осторожней с ярлыками;
новые горизонты познаний.
От метро и вправду добираться оказалось недалеко.
Не успела она устать или занервничать, как персональный небритый Ланселот пробурчал что-то вроде: «вон тот кирпичный на углу…», и бодро зашагал к старенькому семиэтажному домику на пересечении Сибревкома и Серебренниковской.
Катя опасливо осмотрелась из-под капюшона мужской толстовки и последовала за ним, машинально восхитившись «элитарностью» места. Центрее, как говорится, не бывает – рукой подать до Старого Города или, например, Оперного. И пустынно, что сейчас представлялось как нельзя более удачным.
За время, проведённое в вагонах монорельса и метро, Катрин успела привести нервы в порядок. И пусть мысли ещё скакали – перепрыгивая с Логинова на приглашение в «Штопор», от жутких вооружённых грабителей к результатам кропотливой полуофициальной работы, – дышать и соображать стало легче.
Однако демонстрировать Горькому, что её внутренняя гармония вновь почти в ладу сама с собой казалось преждевременным. Как минимум, потому что Усьминская до сих пор не решила, насколько неживому спасителю вообще можно верить. И пока полагала наиболее разумным потрясённо молчать, изображать безвольную жертву страшного преступления, послушно выполнять инструкции и даже не пытаться сделать по-своему…
Она никогда не считала себя глупой.
Даже несмотря на цвет волос и весьма правдоподобный взгляд «офицер, мы ведь способны забыть об этом недоразумении?», которым при необходимости умела пользоваться. Более того, она считала себя умной. Осторожной, и, особенно в последние месяцы разработок, крайне предусмотрительной.
Разумеется, была готова к определённым неприятностям. Но не к таким. И до сих пор отказывалась верить, что виной происходящему стало именно её последнее письмо Логинову.
Этого просто не могло быть. Потому что… По причине того, что…
Вся её жизнь состояла из понятных и просчитываемых причин и следствий, из житейских программ, фактов, социальных кодов и их последовательностей. В ней не находилось места случайностям, совпадениям и незапланированным событиям.
Весь склад ума Кати вступал в противоречие с произошедшим, отметая саму возможность появления нелепых случайностей. Но и умысел, суть которого Усьминская проанализировать не могла, он тоже отметал. Ставил собственные расчёты во главу угла, не подвергая сомнению их незыблемость и крепость. Однако аргументированных объяснений пока не находилось, и Екатерина предпочла оставить самокопание до более спокойной минуты.
Пока же, оставаясь настороже, девушка присматривалась к спутнику. Пыталась разгадать настроение, почувствовать исходящие от того эмоции, расшифровать реакцию и предсказать дальнейшие действия.
К слову, когда тот стянул верхнюю одежду, по-рыцарски отдав даме, то позволил обнаружить весьма симпатичное, хоть и излишне угловатое лицо, вовсе не такое страшное и угрюмое, как ей представилось поначалу. Модель оказалась не из дешёвых, выполненной по индивидуальному шаблону, максимально отражавшему потребности заказчиков.
Однако, несмотря на повысившуюся собранность, до конца шок ещё не отпустил. А потому, размышляя о драке и ноже у горла, она всё чаще ловила себя на мысли, что шагает по ночному городу в искренней надежде на помощь и защиту.
Думы не радовали, перспективы не грели.
И программистка уже почти упала духом, когда путешествие завершилось…
Чиркнув по воротному замку электронным ключом, Горький пропустил её во двор, густо заставленный дорогими машинами. Сработали датчики движения, подъездная аллея озарилась мягким жёлтым светом. Мотнув головой, вассал поманил гостью к нужному подъезду и галантно придержал дверь.
– Полагаю, в этом уже нет необходимости? – как можно вежливее поинтересовалась Катя.
Повесила сумочку на лестничные перила и стянула толстовку.
Несмотря на капюшон, обеспечивший сносную защиту от уличных сканеров и камер наблюдения, девушку переполняло желание как можно скорее избавиться от чужой одежды. И даже не потому, что в флисовой толстовке, неожиданно тяжёлой и плотной, было жарко или та превращала Усьминскую в ретроградного гика.
Главной причиной являлся специфический запах. Точнее, его отсутствие – вассалы почти не потели, а потому куртка пахла не как чья-то ношеная одёжка, а упаковкой от бэушного компьютерного терминала или автомобильным салоном.
Избавившись от маскировки, Катрин сняла респиратор телесного цвета и спрятала в сумку.
– Спасибо, – искренне поблагодарила она и натянуто улыбнулась.
Артём зажал рюкзак между ног. С долей смущения заправил за ворот путаные светлые волосы, делавшие его похожим на кельтского барда, и натянул кенгуруху. Наблюдая за ним, Катя поймала себя на мысли, что действительно благодарна парню за проявленное благородство. А ещё задумалась, что же на самом деле двигает такими, как Горький?..
Тот покосился на неё через плечо. С любопытством, как показалось. Но ничего не сказал, и двинулся на второй этаж. Погремел ключами, отпирая дверь, и первым прошёл в квартиру, небрежно поманив за собой.
Внутренний голос в последний раз возопил, запрещая Кате переступать порог. Но она ещё раз вспомнила глаза Горького, подхваченный пистолет и решимость, с которой вассал вступился за незнакомую девушку… и вошла.
– Здесь тебе бояться нечего… – пробурчал Артём, щёлкая выключателем. – Проходи.
И если бы Усьминская не знала о его сути, обязательно предположила бы, что в голосе звучат смущение и лёгкая неуверенность в себе. Как у первокурсника, заговорившего с красивой молодой преподавательницей.
Осмотрелась, тиская сумку в руках. Потопталась на месте, не спеша разуваться.
Квартира оказалась старой – построенной ещё в начале века, но вполне уютной и весьма просторной. Высокие потолки, интересная планировка. Из узкой прихожей виднелась большая гостиная с диваном и мягкими набивными шарами-креслами в центре, а также несколько дверей, сейчас прикрытых.
Судя по звуку и бликам на потолке, работала медиапанель, но единственным источником тёплого света оставалось настенное бра. Деревянные часы с гирьками и кукушечной дверкой, заколоченной снаружи крохотными игрушечными досками, с фатальной методичностью отщёлкивали секунды.
– Я дома, – негромко отчитался Горький, сбрасывая тяжёлые башмаки и проходя в комнату. – И не один…
– Те-ёмка! – По прихожей разлетелся звонкий детский голос.
На шею парню зверьком сиганула рыжеволосая девчушка лет восьми. Одета она была в застиранный красный сарафан с рисунком кота из старинного мультфильма про Бременских музыкантов. Тараторила малявка с мягким, но хорошо уловимым восточнославянским акцентом, забавно расставляя ударения.
– Где тебя носило, шалопая? Опять по барам шлялся? Да ещё и не один заявился… Ой! А это кто? Вы ведь без собаки? Это хорошо, я их боюсь. А это твоя девушка, да, Темка? Ой, как же здорово теперь будет!
Освободившись от объятий, рыжая почемучка прошлёпала до прихожей, заглянула и в упор уставилась на Катю здоровенными серыми глазищами. От прямоты и неуместности последнего вопроса та лишь растянула губы в защитной улыбке.
А Горький, вмиг посерьёзнев, грубовато потянул пигалицу за плечо и оторвал от дверного косяка.
– Вот ещё удумала! Почему не в постели до сих пор? А ну, брысь в свою комнату!
– Это не моя комната! – важно заявила девочка, громко шлёпая босыми ногами и обиженно вертя подбородком. – Это наша с Агнюшой комната. Потому что вы жадные и не хотите дать мне личное пространство!
Но всё же приоткрыла одну из боковых дверей, исчезла из гостиной. Этот крохотный performance, разыгранный в невероятном сходстве с настоящими человеческими эмоциями, ударил Катю будто бы тяжёлым ментальным молотом, окончательно вышибая почву из-под ног.
Осознав, что уже минуту стоит бездушным столбом, девушка всё же решилась сбросить кроссовки. Озираясь, робко прошла вперёд.
Под ногами оказался паркет, чуть скрипучий, старенький, но весьма приятный на ощупь. Ещё она заметила антикварный деревянный шкаф, раскладной столик с лампой у окна, и портрет над изогнутой интерактивной медиапанелью – на фото, сделанном в стиле XIX века, был изображён мужчина лет пятидесяти. Видный, с окладистой светлой бородкой и усами; зачёсанными назад длинными волосами и в шарфе, он сразу представился Усьминской то ли художником, то ли поэтом.
У северного окна на полу разместился раритетный ламповый усилитель, к которому уютно прислонилась вполне современная ярко-красная электрогитара. В углу, не совсем вписываясь в антураж, памятником hi-tech технологиям высился хромированный шкаф навороченной СиМПоКо – системы многомерного послойного конструирования.
– Это младшенькая наша, – с оттенком вины пробормотал Горький, и для убедительности кивнул в сторону комнаты, где скрылась девочка. Даже находясь в помещении и среди своих, плотного капюшона он не откинул. – А это Агнесса, знакомьтесь…
С дивана, к входу повёрнутого спинкой, вдруг приподнялась девушка, до этого момента скрытая от взглядов – миловидная, юная, лет на десять-двенадцать моложе самой Кати; с длинными светло-оранжевыми волосами, схваченными в два безалаберных хвостика; одетая в синюю майку италоевропейской футбольной команды и жёлтые спортивные штаны. Поправила изящные очки, сам факт существования которых на вассале казался Кате неуместным. Отложила книгу – старинную, бумажную и истрёпанную, и вежливо поздоровалась.
– Катя, – ответила Усьминская, пожимая тёплую, неестественно реальную ладонь.
Рассмотрела обложку, на которой значилось: «Психология мышления. Карл Дункер».
– Просто Катя, – торопливо прокомментировал Артём, – не Екатерина, пожалуйста… Она… она в беде и ей нужна наша помощь…
Выслушав ремарку и пояснения, Агнесса одарила гостью взглядом, в котором читались любопытство и едва заметное веселье. Встала с дивана, движением пальца выключая медиапанель и сбрасывая с запястья браслет пульта, улыбнулась и кивнула:
– Добро пожаловать, Катя. – И без промедления поинтересовалась с лёгкой прохладцей, за которой сквозил профессиональный интерес: – Вы действительно девушка Артёма?
И не успела добавить хоть что-то ещё, как Горький бросил в «сестру» диванной подушкой. Та ловко увернулась. Рассмеялась чисто и заразительно, после чего приветливо подмигнула оторопелой Усьминской.
– Чайку́? – запросто осведомилась Агнесса.
Не дождавшись ответа, исчезла в кухне, обустроенной на просторной утеплённой лоджии. Тут же зашумел чайник, хлопнул холодильник, звякнула тарелка.
– Или кто-то пришёл, или я снова изнемогаю от слуховых галлюцинаций, – раздался вдруг ещё один голос – мужской, немолодой, наполненный демонстративной сварливостью. – В такой-то час? Однако должен отметить, что помню дни, когда в этом доме не были рады гостям, только если весь тейп спал без задних ног, а вы решили забраться и вынести фамильное серебро…
Вторая дверь слева приоткрылась, и в гостиную вошёл мужчина – лет семидесяти на вид, большеносый, толстогубый, с курчавыми каштановыми волосами, заметно поредевшими на макушке.
Катя попыталась лихорадочно вспомнить всё, что знала о вассалах; задумалась, умеют ли пиноккио лысеть. Впрочем, в ответе не было необходимости – происходящее вообще туговато укладывалось в её рамки нормальности…
Как и Агнесса, мужчина носил очки, тяжёлые, в роговой оправе, которую постоянно поправлял. Несмотря на поздний час, он был одет в тёмные брюки, светлую сорочку и коричневый твидовый жилет.
Через приоткрытую дверь Катя успела заметить небольшую комнату с продавленной тахтой, над которой висел брезентовый гамак. Самый настоящий корабельный гамак, в котором – и у Усьминской на этот счёт не возникло никаких сомнений, – наверняка ночевал Горький.
Насколько ей было известно, вассалам тоже требовался отдых. Не сон в привычном понимании этого слова, но горизонтальное положение, тишина и удобство, позволявшие собраться с силами и провести подзарядку в благополучных условиях.
А ещё Катя задумалась, как сильно они всё-таки подражают людям. Во всём, начиная от курения и заканчивая обустройством личного пространства. Словно… словно сами были людьми. Или всё-таки были?
– Добрейшей ночи, барышня, – с лёгким поклоном поздоровался большеносый, вырывая её из раздумий. Близоруко сощурившись, пробрался вдоль стены, наконец-то включая верхний свет. И тут же представился, не дав Артёму открыть рта: – Позвольте отрапортовать: Рафаэль Ильич Игнатьев. Можно, со всем нашим уважением, просто дядя Рафик.
Старичок тоже пожал Катерине руку, накрыв сверху левой ладонью и несколько раз деликатно встряхнув. Улыбнулся, многозначительно косясь на парня, и переместился к угловому окну, под которым хранилась гитара.
Усьминская молча осматривалась, не торопясь что-либо говорить.
Коммунальность квартиры, в которую Горький привёл девушку, просто поражала, как и разнообразие населявших её жильцов. Настолько, что в какой-то момент программистка вообще забыла, что имеет дело с вассалами. Всё казалось настолько естественным, настолько человечным, что Катя почти растерялась…
Горький сбросил с плеча рюкзак. Хотел привычно прислонить к дивану, но затем вспомнил важное, и бережно спрятал на широком подоконнике. Вероятно, подальше от любопытной девчушки. Дядя Рафик, стоявший рядом, что-то негромко спросил, и между родичами завязалась беседа.
– Чего застыла-то? – с доброй улыбкой поинтересовалась Агнесса, выглядывая из кухни. – Уж не знаю, из какой беды тебя выдернул Темка, но здесь ты в безопасности, так что перестань трястись. И заходи: чай готов, печеньки тоже. Перекуси, а то лица на тебе нет. А мужчины пусть поболтают…
Запоздало кивнув, Усьминская только сейчас заметила, что стоит навытяжку, будто на военном посту, и теребит платок на шее. Неловко размотала, возвращаясь в прихожую и набрасывая на полупустую вешалку, вернулась в гостиную. Уже хотела отправиться к Агнессе, как тут в общей комнате, чуть не запнувшись о кресло-мешок, появился хозяин тейпа…
Илья Игнатьев, о котором она уже была вскользь наслышана и чью фамилию носили все живущие в квартире вассалы, оказался мужчиной трёх с половиной десятков лет. Высокий, широкоплечий, он определённо имел склонность к полноте, что уже начинало отражаться на фигуре.
Короткие пшеничные волосы были растрёпаны, щетина казалась нарочито-небрежной и даже вызывающей. В отличие от вассалов, в любое время суток способных выглядеть бодро и подтянуто, Илью разговоры в общей комнате определённо разбудили – он казался удивлённым и растрёпанным.
Одет старший Игнатьев был в длинные шорты и домашнюю майку, поверх которых накинул потрёпанный зелёный халат. Заметив Катю, он замер, а подготовленный вопрос так и остался висеть на губах, не воплотившись в слова.
– Добрый вечер, – наконец пробормотал утерус, и Усьминская вдруг осознала, насколько смущение Горького напоминает эмоции его сюзерена. – Простите, что в таком виде, я не был готов к ночным визитам… Илья.
Он подошёл, склоняя голову и неуклюже запахивая полы халата. Протянул руку, настоящую, живую, горячую, и Катя вежливо пожала. Взгляд Ильи не отлипал от лица гостьи, и боковым зрением девушка заметила, как настороженно следит за ними Артём.
– Катя, – ответила та. – Простите, если доставляю неудобства…
– Что вы, какие неудобства?! – Илья не всерьёз насупился, разом подчёркивая своё сходство с мужчиной на портрете. – Пустяки, право слово, не выдумывайте лишнего. Мы рады гостям. Верно, Агнесса?
Та не ответила, с загадочной улыбкой исчезая за матово-стеклянной кухонной дверью.
Усьминская привыкла, как на неё смотрят мужчины. И пусть писаной красавицей себя не считала, к вниманию и даже почитанию притерпеться успела, причём как до раннего дурного замужества, так и после.
Взгляд, которым её одарил хозяин квартиры, можно было положить в копилку знакомых: «Матерь Божья, вот это высший класс!». Однако глава тейпа оперативно взял себя в руки, и уже через секунду рассматривал гостью с приглушённой вежливостью.
Катя ещё обдумывала, что бы сказать для поддержания разговора, но тут выручил Артём. Отвернулся от дяди Рафика, беспрерывно морщившегося и оправлявшего очки, и негромко, но твёрдо попросил утеруса:
– Илья… Можно тебя? Поговорить надо.
И спрятал глаза под капюшоном, не позволив Кате зацепиться взглядом. Всё ещё испытывая скованность, страх и неловкость, та прошмыгнула в кухню. Агнесса приветливо улыбнулась, кивком указывая на чайник, стеклянный заварочный пресс и горсть печенья на тарелке.
Поблагодарив, Усьминская устроилась на мягком табурете. Осмотрела уютную современную кухню, недешёвую бытовую технику, два холодильника и крохотный стол. Девушка-вассал уселась напротив, наливая в кружку комковатую белую жидкость, по виду напоминавшую перемороженный кефир.
Запахло аскорбиновой кислотой и ванилью. Закрыв бутылку с яркими маркировками продуктовых корпораций, Агнесса убрала её в один из морозильников. Внутри Катя успела заметить ещё несколько аналогичных упаковок.
– Пусть дядечки поболтают, – миролюбиво предложила обладательница оранжевых волос, – это надолго. А мы тут с тобой пока посплетничаем. Чай сладкий пьёшь?
– Одну таблетку, – кивнула Екатерина, невольно ощущая странное спокойствие.
Движения, голос и тембр, поступки и взгляды студентки из Игнатьевского тейпа вызывали у неё… Катя замешкалась, подбирая в уме нужный термин… В итоге сошлась на том, что читательница Дункера откровенно располагает к себе. И позволяет хоть на время забыть ужас недавних событий, чуть не стоивших Усьминской жизни.
Агнесса придвинула к ней полную дымящуюся чашку, от которой исходил стойкий запах земляники. Сама пригубила молочной субстанции, перехватив недоверчивый взгляд гостьи.
– Питательная смесь. Топливо для внутренних биореакторов, – пояснила она, изумлённо изгибая тонкую бровь. – Никогда не слышала про «йогурт»?
– Я не очень много знаю о… – Катя замешкалась, вспоминая неловкий разговор в монорельсовом поезде. – О вассалах и их привычках. Признаться откровенно, вообще ничего не знаю.
– М-м-м… – протянула Агнесса. – Так ты иррит? Мои соболезнования…
– Спасибо, не сто́ит, – холодно парировала Катя, размешивая сублимированный сахар. – Жить это не мешает.
– Как знаешь, – не стала спорить вассал, поднимая раскрытую ладонь, на которой жутковато не обнаружилось ни одной линии, лишь бугорки индивидуальных дактилопечатей на кончиках пальцев. И тут же уточнила, словно невзначай: – И как же вы познакомились с Артемкой?
– Долгая история. – Катя почувствовала, что её снова начинает потряхивать. – Пусть сам расскажет, можно?
На какое-то время обе замолчали, беззвучно прихлёбывая.
Из большой комнаты слышались приглушённые голоса – басок Горького, короткие реплики Ильи, вопросительные интонации старого кучерявого Рафаэля. Они то затихали, то звучали чуть громче, и Катрин подспудно догадалась, что разговор выходит не из числа приятных. Прикусила губу.
Есть совершенно не хотелось, но Усьминская заставила себя отломить и прожевать кусочек печенья. И уже начала придумывать предлог, под которым сможет как можно скорее покинуть квартиру. Как вдруг Агнесса спросила, непринуждённо и искренне, словно старую подругу:
– Рассказать тебе о нас?
Вместо ответа Катя лишь кивнула, стараясь уловить хоть слово, долетавшее из большой комнаты. Разобрала только «быки», «не было выбора» и «безопасность». Её собеседница же придвинулась ближе, поправляя очки совершенно естественным человеческим жестом, и пояснила:
– Допустим, Артёма ты уже узнать успела, – она дёрнула подбородком, словно могла сквозь стену указать на «брата». – Дядя Рафик из нас самый старший. По его собственным ощущениям, ему больше ста. По национальности Рафаэль – польско-украинский еврей. Представляешь, он уверяет, что прошёл фашистский концлагерь. Хотя я лично уверена, что большую часть информации его личность почерпнула из книг и фильмов. Дядя Рафик у нас очень умный, но ворчливый и склонный к истеро-ипохондрии. Несмотря на то, что все модели Игнатьевых уникальны и выполнены по спецзаказам, он вечно «находит» у себя то одну, то другую болячку.
Она глотнула «йогурта», подтянула под себя ноги и уселась на табурет по-турецки. Разговор в гостиной опустился ещё на полтона. Теперь слышалось лишь бормотание на уровне тихого гула, да тиканье настенных часов.
– Михаэла, наша любимица, сейчас отдыхает, – продолжила Агнесса. – Она из Болгарии. Славная девочка, почти не капризная и сообразительная. По ощущениям ей восемь, но вообще-то она – один из первых вассалов семьи…
Девушка замолчала и нахмурилась, словно вспомнив что-то не очень приятное. Но Катя не спешила уточнять или мешать рассказу, и та, наконец, мотнула головой.
– Дядя Рафик работает специалистом по вскрытию сломавшихся замков, Мишку взяли в удалённый суппорт фирмы по производству компьютерных игр. Темка пашет на муниципальном заводе по производству пиноккио, а я учусь в НГУ. На психолога, если тебе интересно. Сейчас работаю над дипломом. После защиты буду практиковать в консультировании – ты не поверишь, но количество людей, способных довериться вассалу в решении психологических проблем, растёт с каждым годом. Да и наш собрат по статистике больше доверяет сородичам… Илья – утерус тейпа, – он писатель. Ну, или пытается таковым стать. Его отца, кстати, ты могла знать: в своё время Андрей Петрович слыл весьма популярным романистом.
Агнесса покачала кружку, поигрывая белой жижей, и в этот момент Катя заметила, что обитатели квартиры имеют малозаметные, но характерные черты лиц, общие для всех. Словно и вправду были родственниками, пусть даже дальними, но принадлежащими к одной фамилии.
– Илья молодец, пытается идти по отцовским стопам, – подытожила оранжевоволосая, не заметив молчаливого открытия Усьминской. – Но в достижении цели ему мешают боязнь публичного поражения, лень и постоянное сравнение опусов с творениями Игнатьева-старшего. Причём не в пользу сына, как ты можешь догадаться…
Она улыбнулась и посмотрела Екатерине прямо в глаза. Открыто, внезапно, будто хотела подловить. И подловила, заставив Катю поперхнуться чаем и смущённо улыбнуться в ответ.
– Ведь для тебя это всё одна большая нелепица, да? Настоящий шок? – спросила Агнесса, кивая сама себе. – Будто встретить в лесу говорящие камни или зелёных человечков?
Усьминская хотела запротестовать, и даже отстранилась. Открыла рот, набирая воздуха, но вдруг поняла, что сил для споров у неё не осталось, и лишь вздохнула. То, с какой простотой её изучала будущая выпускница НГУ, заставляло чувствовать себя лабораторным микробом.
Только что главной задачей Кати представлялось сообразить, каким образом старик-взломщик, заводчанин, кроха-девчонка, горе-писатель и будущий психолог способны помочь ей решить навалившиеся проблемы. И вот уже мысли снова неслись вскачь, и она впервые за долгое время посетовала, что так мало знает о расщеплённых людях…
– Мне очень не хочется тебя задеть, поверь… – ответила Катрин, заставив-таки себя посмотреть Агнессе в серые глаза. – И никого из вас не хочется. Просто я росла в изоляции, если так можно сказать. Родители илотов тоже не имели. Так вышло, что само ваше существование прошло мимо меня…
– Это не страшно. Хотя озвученный тобой термин большинству наших представляется обидным. – Студентка с оранжевыми хвостиками подмигнула. – Людям вообще свойственно многое не знать об окружающей действительности. Например, об истинных причинах политических решений. Или о масштабах нелегальной иммиграции, или об очередном возрождении неофашизма. Главное, не скатываться в суеверия и предубеждения. В основе которых, как показала практика, лежит всего лишь низкая образованность.
– Это тоже звучит обидно, – не собираясь обижаться, Усьминская, тем не менее, взглянула на собеседницу исподлобья.
– Прости, Кэт, меня временами заносит, – признала Агнесса. Встала, опуская пустую кружку в отсек посудомоечной машины. – Но пока джигиты заняты, у тебя есть уникальная возможность заполнить пробелы. Спрашивай!
От неожиданности Катя даже отставила недопитый чай. Побарабанила ногтями по столу, обратив внимание, что вернулась к застарелой привычке. Склонила голову, раздумывая, а затем всё же решилась:
– Что с вами происходит, когда утерус умирает? – спросила она, невольно вспоминая неподвижное тело в подворотне. – Вы продолжаете жить без него?
Казалось, такого вопроса Агнесса не ожидала. Хмыкнула, оправила очки и важно кивнула, будто признавая – раз сама предложила carte blanche, то необходимо следовать.
– Вассалы тоже гибнут, – честно созналась она, хотя заданная тема определённо вызывала у неё печаль. – Угасают. Самые сильные, это зависит от глубины отпечатка и отцовских показателей шкалы Миллигана[1], какое-то время ещё функционируют, но совсем недолго. Впрочем, в нашей среде ходят мифы о тех, кто остался цел после потери сюзерена и живёт до сих пор. Но это лишь слухи… Кстати, именно по указанной выше причине многие утерусы предпочитают перед началом создания полноценного тейпа обзавестись личным телохранителем-вассалом. Если, разумеется, проклёвывается подходящая личность. Для защиты, так сказать, инвестиций.
Она вернулась за стол, теперь вертя в пальцах баночку с таблетками сахарина. Катя, дополняя обрывки собственных знаний исповедью самого настоящего вассала, пыталась справиться с потрясением от обилия новых данных.
– К счастью, – продолжила Агнесса, – обратной силы процесс не имеет. Когда погибает кто-то из наших… а своей смертью мы умираем крайне редко… так вот, в этот момент сознание утеруса корёжит, но без летальных последствий. Сознание погибшего при этом засыпает навсегда. Хотя зафиксированы единичные случаи возвращения тени в «чрево». При таком итоге повторного заселения в буратинку не происходит, но сеансы психотерапии позволяют связаться со сбежавшей личностью. Вызвать тень, будто призрака…
И она снова помрачнела, вспомнив о чём-то сугубо личном. Пытаясь наивностью вопроса сбить сгустившееся напряжение, Усьминская поспешила спросить ещё:
– До сих пор не понимаю, как всё это устроено… – Искренность в её словах заставила студентку поднять голову и избавиться от тревожных воспоминаний. – Вы сами выбираете, кем быть? Или это определяет утерус, программируя своих вассалов?
– Никто за нас не решает, Кэт, – ровным голосом произнесла Агнесса. – Мы живые. Рождаемся, хоть и не имея собственных тел. И, как ты сама или твои родители, не выбираем, кем быть. Чаще всего это происходит в пубертатном возрасте сюзерена, на стадии полового созревания. Известны уникумы, создававшие вассалов в раннем детстве. Но почти не известно случаев, когда утерусы рожали вассалов после 30.
Она подняла стеклянную колбу, подливая гостье душистого чаю.
– После того, как потенциальный утерус проходит тестирование, на поверхность выходят личности, наиболее готовые к проклёвыванию. Способные к диалогу в режиме гипноза или погружения в нейросеть. Затем в дело вступают стереотип-базы, сейчас таких несколько, а разработки ведут сразу четверо производителей софта с мировыми именами. И эго-тесты, позволяющие определить невербализованные предпочтения будущих вассалов. Создаётся некий условный образ. Подбирается типаж, выращиваются тело и искусственный мозг – пиноккио, как их окрестила толпа, болванка. Чуть позже в него имплантируют так называемый «палантир», наше главное средство синхронизации с сюзереном. Инсталлируют и калибруют семиотические базисы. После этого проклюнувшаяся личность с помощью «Харизмы» окончательно переносится в тело, и voila!, я перед тобой…
Агнесса улыбнулась. Но, как показалось Усьминской, не без грусти. Щёлкнула дозатором, выбивая на стол белоснежную пилюлю сахарина, и принялась указательным пальцем катать её по пластику. Затем положила в рот, посасывая и задумчиво глядя в пустоту над холодильником.
– Дешевле всего стандартизированные модели, предлагаемые в рамках государственных программ, – прокомментировала она, но теперь чуть тише и без прежнего оптимизма. – Но обеспеченные утерусы могут позволить себе уникальные модели, как это произошло с Ильёй. Некоторые из нас крепче, некоторые слабее, всё зависит от предпочтений вассала. Существуют даже специальные образцы из разряда боевых или охранных, изготовленные с применением армейских имплантатов. Но Конвенция Совета Единой Европы от сорок шестого года вводит очень строгие ограничения на военные применения нашего вида. В армии, кстати, мы тоже служим лишь на побегушках – в подавляющем большинстве случаев личности вассалов нестабильны, склонны к асоциальным поступкам, криминогенны, а ещё ограничены радиусом синхронизации, что бесит генералов…
Студентка рассмеялась собственной шутке, и Катя была вынуждена вежливо улыбнуться вслед за ней. Упоминание о асоциальности вассалов заставило её вспомнить лёгкость, с которой Горький бил и стрелял грабителей.
Теперь ей становилось ещё сложнее понять мотивы, побудившие парня вмешаться и даже лезть под пули…
– Выходит, вы – фактически клоны? – осторожно уточнила она, когда Агнесса выщелкнула на стол ещё одну таблетку.
Та подняла взгляд, изучая девушку из-под оранжевой чёлки.
– Подобная казуистика может быть опасной. Осторожнее с ярлыками, Кэт, многие наши этого не любят… Если же разбираться в сути, то совсем не клоны. Да, при штамповке буратинок применяется ряд технологий клонирования. Но если упростить ситуацию, то мы, скорее, напечатаны на здоровенной медицинской СиМПоКо. Захочешь узнать подробнее, спроси у Темы – он как раз работает на фабрике по производству оболочек…
– Фабрике? – уточнила Катя, в который раз оценив горизонты собственного невежества. – Пинокк… Тела для проклюнувшихся личностей настолько выгодно производить?
– Даже не представляешь, насколько, – теперь в голосе Агнессы не слышалось ни капли иронии. – Мы ведь целая прослойка потребителей специальной еды, неутомимые рабочие, послушные налогоплательщики. При этом неприхотливы, не болеем в привычном понимании термина, потребляем куда меньше кислорода, чем люди – в общем, идеальная прислуга. Что психи в большинстве, это досадно… но с этим Большой Брат тоже научился ладить. Скажу тебе больше, Кэт: уже не первый год правительства субсидируют приобретение буратинок малообеспеченными слоями населения. Эдакая ипотека, если угодно. Человек покупает льготных вассалов, а затем полжизни расплачивается за них вычетами из своей и их зарплаты.
– Это же эксплуатация! – удивилась Катя.
И тут же вздрогнула, когда в соседней комнате Артём вдруг повысил голос. Звякнули струны – кто-то задел гитару.
– Ты, подруга, вообще с какой планеты? – криво ухмыльнулась Агнесса, когда разговор в гостиной вернулся на прежний уровень громкости. – Мы уже почти двести лет живём в обществе потребления. Да, покупка тел для вассалов вынуждает гражданина больше трудиться. Но это же идеальная западня! Кроме того, СМИ давно вдолбили нам идею, что вассалы укрепляют материальное положение не только корпораций-производителей, но и самого сюзерена. Ведь тейп работает на утеруса, настоящего собственника, бригадира и, фактически, плантатора. Если, конечно, никто из субличностей не ленится…
– Значит, в основе лежит бизнес? – осторожно уточнила Екатерина, чувствуя себя всё более оторванной от реального мира.
А ведь Логинов не раз говорил ей об этом. Правда, в устах коллеги подобное звучало комплиментом работоспособности. За что теперь и приходилось расплачиваться…
– Бизнес лежит в основе человеческих отношений с тех пор, как первую палку-копалку обменяли на красивую ракушку для любимой самки, – задорно фыркнула Агнесса, в глазах Усьминской выглядевшая вовсе не вассалом, а самой обыкновенной и жизнелюбивой студенткой-хохотушкой. – Ты бы удивилась, если бы узнала истинные масштабы. Люди с высокими показателями по Миллигану и ярко-выраженными расщеплениями делают на этом немалые деньги – инвестируют в собственные эго-состояния, заставляя их зарабатывать, чтобы порождать новых и новых слуг. Слышала, кое-кто на этом истощился до полной отключки сознания…
Несколько минут Катя обдумывала услышанное. Раскладывала по полочкам, восполняя пробелы познания Вселенной, где до сей поры гнездились очень опасные и крайне неприятные домыслы и стереотипы. Впрочем, половина правды, каковой она предстала перед Усьминской, оказалась ничуть не привлекательней…
– Ты что-то упомянула про радиус? – переспросила она, невольно прислушиваясь к разговорам за матовой дверью.
Мужские голоса стихли, щёлкнула дверная задвижка – кто-то из собеседников исчез в своей комнате. Скрипнули металлические пружины дивана, по паркету зашаркали тапки дяди Рафика. Агнесса, догадавшись, что происходит, подмигнула гостье:
– Всё в порядке, Катерина, военный совет почти окончен. А про радиус? Увы, или к счастью, но вассал не может удаляться от утеруса на больши́е расстояния. Считается, что оптимальным радиусом приёма «палантира» являются сто километров. Хотя я слышала «правдивые истории», как наиболее свободолюбивые личности бросали тейп и уходили в пешие странствия по Юго-Восточной Азии.
Сначала Катя задумалась, каково это, быть привязанной к одному месту без возможности уехать подальше. Но затем вспомнила, что сама всего дважды покидала Новосибирск – в детстве, когда семья ездила на отдых в Крым, и лет шесть назад во время командировки в Санкт-Петербург. И вдруг смутилась, словно Агнесса могла прочитать её мысли.
– Выходит, – пробормотала она, делая глоток остывшего напитка, – вы все Игнатьевы?
– Ага! – Оранжевая чёлка подпрыгнула, когда её обладательница бодро мотнула головой. – Имена вассалы выбирают себе в зависимости от проклевывающейся личности. Но фамилию, пусть даже на правах второй, обязаны взять от сюзерена. Это закон.
– Закон… – Катя покатала слово на языке. Оно оказалось горьким и холодным, словно выдохшийся зелёный чай. – И как давно всё это началось?
Усьминская не уточнила, но студентка поняла и так. Казалось, беседа доставляет ей определённое удовольствие, а потому она охотно пояснила:
– Всё началось с тотальной невротизации общества. Ещё в начале века. Политическая нестабильность, угроза военных и экономических кризисов, пандемия, множественность личностей в реале и сателкарпе, шизофренность государственной политики, дегуманизация и одиночество в толпе – всё это вызвало у общества массовый перманентный стресс. Под которым мир в итоге прогнулся… Угроза Третьей Мировой, Великая Арабская война, техногенные катастрофы в Японии и России, испытания тектонического оружия, доказательство форм жизни на астероидах и Марсе, повседневность терроризма и непрерывный контроль со стороны Большого Стабильного Брата – всё это стало совокупностью триггеров. Фундаментом болезни стран первого мира. И тогда, если быть точнее – в 2036 году, – шарахнула эпидемия Миллигана.
Она сделала паузу, пытаясь определить, скажет ли собеседнице хоть о чём-то знаменитая фамилия. Но быстро убедилась, что нет, а потому лишь кивнула сама себе:
– Как ни крути, но первые диджи-гики – поколения цифровой молодёжи, – тоже залетали и рожали. Хотя бы иногда. Они-то и породили стартовую волну пандемии расщеплений. Популяцию малышей, воспитанных в условиях равновеликих изоляции и давления, помноженных на социальную депривацию. В итоге началось повальное рождение детей с диссоциативным расстройством идентичности. Чтобы остановить бедствие, в сороковых годах учёные ведущих стран разработали кучу сдерживающих препаратов и прототипы «палантиров», позволяющих вычленять субличности, чтобы они не мешали жить, мыслить и социально адаптироваться.
Агнесса пожала плечами, словно рассуждала о субстанциях отстранённых и её никак не касавшихся. Катя, наблюдая за девушкой, невольно поразилась, до сих пор гадая – намеренное ли это игнорирование ужасности фактов, или осознанное смирение с действительностью.
– Постепенно общество сжилось с тотальным характером расщеплений, – подвела итог студентка, задумчиво водя по столу оранжевым ногтем. – А ещё позже, уже в пятидесятых, когда тебя или планировали, или уже вытужили на свет, кто-то решил извлечь из этого выгоду. И сдул пыль с заброшенных космических проектов.
Она щёлкнула ногтем по пластику, сбивая на пол невидимую пылинку.
– Лично я считаю, в природе человека изначально заложено желание создавать себе подобных. Поэтому конструировать качественные андроидные болванки он научился ещё в первой половине XXI века. Научился клепать органы. Строить из них систему. Но сознание? Безграничный мозг со всеми его тайнами? Невозможность его воспроизводства… конечно, мы не говорим про горизонтальное танго и его последствия… – она лукаво подмигнула собеседнице, – так вот, доказанная невозможность искусственного созидания полноценного мозга зашвырнула проекты вроде «Пиноккио» на полку. А затем припёрлась эпидемия…
Агнесса сдвинула ладони, одними губами изобразила затяжной «бу-ух!», и медленно развела руки, словно показывала большой взрыв.
– Подкрепляя практику стройными теориями о Перерождении, ушлые дельцы сделали вассалитет модным и обыденным. Внедрили культ Ид. И влияние массовой культуры на сознание людей стало столь сильным, что теперь уже никто не представляет себе жизни без сателлитов, какой она была в каменном веке или диком Средневековье.
И тут же уточнила, многозначительно покосившись на Катерину из-под солнечной чёлки:
– Ну, или почти никто…
– И как к этому отнеслись мировые религии? – поразилась та, испытав болезненный укол застарелой ненависти к церквям и их иррациональному диктату. – Я слышала, первых вассалов на юге Примо-Америки сжигали на крестах…
– Было и такое… – с неохотой признала студентка. – Раскола избежать не удалось, хоть корпорации и масс-медиа шустро выровняли лодку. В итоге буддисты и синтоисты отвергли идею расщепление сознания, уверовав, что в вассалов вселяются души их родственников и предков. Но это, дескать, отвратительно, потому что нарушается кармический круг… Ортодоксальные христиане, как католики, так и православные, до сих пор считают вассалитет страшным грехом, а вассалов – демонами, которым открыли врата. Что б ты знала, нам запрещена тайна исповеди, причастие, вход в храмы, ну и так далее. А вот неоязычники считают, что всё вполне естественно. Мол, вассалами и вправду могут быть родичи сюзерена, вернувшиеся с того света. Ну, или какие-то дружественные ему духи-покровители. В целом, идолопоклонникам по сараю…
Она задумалась, припоминая.
– Кто там у нас ещё? Евреи? Эти тоже разделились на два лагеря – ортодоксы не признают вассалов. А вот новое течение големитов уверено, что Яхве послал нас для помощи утерусам в трудную годину. Мусульмане тоже разделились: 80%, как и христиане, не признают нечистых, которых называют мавали. Но 20%, как и часть иудеев, считает их джинами, которых Аллах командировал на Землю, чтобы помочь истребить неверных. При этом в мусульманских странах любой инакомыслящий мавля, не помогающий делу джихада, мигом изолируется или уничтожается…
Агнесса хотела ещё что-то добавить, но тут же перевела взгляд за Катино плечо.
Та обернулась, заметив, что на пороге кухни стоит Горький. Всё ещё в толстовке и капюшоне, мрачный, будто Ангел Смерти. Усьминская побледнела, и черты лица Артёма мгновенно смягчились.
– Не хотел пугать… – виновато пробубнил он, стараясь смотреть на «сестру», а не на гостью. – Я на диване постелил. Кате нужно отдохнуть.
– Не вопрос, – беззаботно отмахнулась девушка-вассал. – Мы уже почаёвничали. Точно печенье не будешь? А то смотри, могу и чего посолиднее разогреть? Ну, как знаешь… А ты, Темка, не поделишься деталями совещания?
– Утром, – коротко и угрюмо ответил тот.
И ушёл, оставив дверь приоткрытой.
– Спасибо, но это точно лишнее… – Катя вдруг осознала, о чём зашла речь, и замахала руками. – Да и спать не хочется совершенно! Я, пожалуй, пойду, спасибо за уго…
– Не глупи, Кэт, – будто старой подруге, бросила ей студентка. Встала с табурета. – Куда ты среди ночи? Марш в ванную, сейчас полотенце и халат дам. А потом ложись спать, мы не помешаем. – И добавила с непонятной многозначительностью, серьёзно глядя в глаза: – Обещаю, всё будет хорошо и тебя никто не потревожит. Особенно, если слово даёт не хозяин тейпа, а сами его члены…
Вздохнув, Усьминская тоже поднялась на ноги. Внезапно ощутив, какими свинцовыми стали бёдра – усталость и страх, наконец, сделали своё дело, превратив тело в… непослушный аналог пиноккио. Пошатываясь, она благодарно улыбнулась девушке-вассалу.
…Уже умывшись и заползая под уютный шерстяной плед, успела подумать, как многое произошло минувшим вечером. Каким немыслимо-удивительным оказался объём полученной информации, на фоне которого даже события в переулке за «Штопором» меркли и становились нереальными…
Из комнат не раздавалось ни звука, и лишь едва слышно посапывал в своей спальне Илья Игнатьев. Мягко тикали настенные часы с заколоченной кукушечьей дверцей.
Подумав, что ещё долго не сможет уснуть на новом и непривычном месте, Екатерина плавно соскользнула в тревожный, но крепкий сон.
[1]Уильям Стэнли Миллиган, 1955-2014 гг., один из наиболее известных пациентов психиатрических лечебниц с диагнозом «множественная личность», предположительно обладал 24 скрытыми полноценными личностями.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге