Джейкоб Райли. Сержант мёртвой армии. Книга первая: Дорога на юг

Пролог. Письмо, которое всё-таки нашли

Хьюстон, Техасская Республика. 15 февраля 2026 года

Старый человек сидел на веранде своего небольшого дома в пригороде Хьюстона и смотрел на закат. Февраль в Техасе — это не февраль в Огайо, где он родился и вырос. Здесь тепло, почти по-весеннему, и только лёгкий ветерок напоминает, что зима ещё не совсем ушла.

Джейкобу Райли было пятьдесят восемь лет. Для кого-то это возраст зрелости, расцвета сил. Для него — возраст воспоминаний. Жизнь потрепала его так, что иные и в семьдесят не знают столько горя. Но она же и дала ему то, о чём он уже не смел мечтать: дочь, внуков, дом.

На столе перед ним лежала стопка потрёпанных тетрадей в клетку. Самые старые из них пожелтели, края обтрепались, некоторые страницы были испачканы — то ли грязью, то ли кровью. Он собирал их тридцать с лишним лет. С того самого дня, как ушёл из дома, чтобы никогда уже не вернуться в прежнюю жизнь.

Рядом с тетрадями стояла жестяная кружка с остывшим кофе и лежал армейский жетон на поношенном шнурке. Жетон был старый, ещё с войны в Ираке. На нём значилось: «Райли, Джейкоб Эдвард, сержант, 3-я пехотная, группа крови 0+, религия — протестант». Джейкоб давно уже не был ни сержантом, ни протестантом. Он вообще не знал, кто он теперь. Просто человек, который выжил.

Из дома донёсся звонкий детский смех. Внуки — семилетний Томми и пятилетняя Сара — носились по гостиной, изображая то ли космонавтов, то ли ковбоев. Эмили, его дочь, что-то говорила им, пытаясь утихомирить перед ужином.

Джейкоб улыбнулся. Этот смех был лучшим лекарством от всех кошмаров, которые до сих пор иногда снились ему по ночам.

Он взял верхнюю тетрадь, открыл её на чистой странице и задумался. Потом медленно, с усилием выводя буквы (гражданской школе его не учили, писал он коряво, как умел), начал:

«Эмили, если ты когда-нибудь это прочитаешь… Хотя нет, ты это прочитаешь. Я хочу, чтобы ты знала. Всё. Не ту красивую историю, которую я рассказывал тебе в детстве, а настоящую. Про то, как мы жили, как всё рухнуло, как я тебя искал. Про твою маму. Про людей, которых я встретил. Про то, что я видел.

Я не герой. Я просто солдат. Солдат мёртвой армии, которой больше нет. Но я твой отец, и я хочу, чтобы ты знала правду.

Может быть, это никому не нужно. Может быть, эти тетради сгорят когда-нибудь в мусоросжигателе. А может быть, их прочитают мои внуки и поймут, почему их дед иногда просыпается по ночам и долго смотрит в темноту.

Я начну с самого начала. С того дня, когда я впервые понял, что мир вокруг нас перестал быть прочным. И с того воскресного обеда, когда всё ещё было хорошо…»

Он отложил ручку, посмотрел на закат. Солнце уже почти село, небо горело оранжевым и розовым. Из-за двери снова донёсся смех внуков.

— Деда! Иди ужинать! — крикнула Сара.

— Иду, малышка, — отозвался Джейкоб.

Он закрыл тетрадь, убрал её в стопку и тяжело поднялся. Завтра он продолжит. А сегодня — ужин с семьёй. Самое главное, что у него есть.

Часть I. Последний призыв (1990–1991) Глава 1. Воскресный обед

Огайо, маленький городок Миллерсберг. Август 1990 года

Солнце в то воскресенье светило как-то особенно ласково. Оно заливало золотом маленькую кухню, где пахло пирогами и свежезаваренным кофе. Мэри хлопотала у плиты, напевая какую-то песенку, которая крутилась по радио. На ней было лёгкое ситцевое платье в цветочек, волосы собраны в небрежный пучок, и Джейкоб, глядя на неё из гостиной, в который раз подумал, что не понимает, как ему так повезло.

Они поженились пять лет назад. Мэри тогда только закончила колледж, он вернулся из первой командировки в Германию. Познакомились на ярмарке, куда он пошёл с друзьями, а она — с подружками. Через три месяца он сделал предложение, через полгода они уже жили вместе в этом маленьком доме, который купили в рассрочку.

Дом был старый, послевоенной постройки, но они привели его в порядок своими руками. Джейкоб сам перестелил полы, покрасил стены, починил крышу. Мэри разбила палисадник и каждую весну сажала там цветы — петунии, бархатцы, астры. Она говорила: «Чтобы было красиво, когда ты возвращаешься домой».

В этом августе было особенно хорошо. Эмили, их трёхлетняя дочь, сидела на полу в гостиной и сосредоточенно пыталась нарисовать что-то цветными мелками на листе бумаги. Язычок высунут от усердия, на лбу морщинка — совсем как у Мэри, когда она что-то высчитывает.

— Папа, смотри! — Эмили подняла рисунок. На нём можно было угадать три фигуры: большую, среднюю и маленькую. — Это мы!

Джейкоб подошёл, присел на корточки, внимательно рассмотрел творение дочери.

— Замечательно, солнышко. А это кто? — он ткнул пальцем в большую фигуру.

— Это ты, папа. Ты самый высокий.

— А это мама?

— Ага. А это я. И ещё у нас есть собака, но я её не нарисовала, потому что у меня кончился коричневый.

Джейкоб рассмеялся и поцеловал дочь в макушку. От неё пахло молоком, детским шампунем и ещё чем-то тёплым, родным, что бывает только у маленьких детей.

— Собаку мы потом дорисуем. Пойдём лучше мыть руки, мама уже скоро позовёт обедать.

— А дядя Майк придёт? — спросила Эмили, поднимаясь и хватая отца за руку.

— Обещал. Ты же знаешь дядю Майка — он без твоих рисунков жить не может.

Майкл, лучший друг Джейкоба, служил на флоте и сейчас был в отпуске. Они дружили с детства — вместе росли на этой улице, вместе ходили в школу, вместе гоняли мяч во дворе. Потом Майкл ушёл на флот, а Джейкоб в армию, но дружба не прервалась. Каждый раз, когда оба оказывались дома, они встречались, пили пиво, вспоминали детство и спорили, у кого служба тяжелее.

— У нас на корабле, — говорил Майкл, — если шторм, то тебя швыряет так, что все внутренности наружу просятся. А вы на земле, у вас твёрдо под ногами.

— Зато у вас горячий душ каждый день и койка персональная, — парировал Джейкоб. — А мы в поле спим, где придётся, и моемся в ручье.

Споры эти были бесконечными и бессмысленными, но они делали встречи ещё теплее.

Звякнул дверной звонок.

— Я открою! — закричала Эмили и, шлёпая босыми пятками, понеслась к двери.

Джейкоб пошёл за ней. На пороге стоял Майкл — высокий, широкоплечий, в джинсах и клетчатой рубашке. В руках он держал большую коробку.

— Дядь Майк! — Эмили повисла у него на ноге.

— Привет, малышка! — Майкл подхватил её на руки, подбросил в воздух. — Я тебе гостинцев привёз. Из самого Сан-Диего!

— А конфеты?

— И конфеты тоже. Но сначала нужно поздороваться с папой и мамой.

Он вошёл в дом, поставил коробку на пол, обнял Джейкоба.

— Здорово, брат. Как оно?

— Держимся. А ты чего такой загорелый? Прям как негр.

— Так океан, солнце, воздух. Красота! — Майкл прошёл на кухню, поцеловал Мэри в щёку. — Мэри, пахнет так, что я чуть слюной не захлебнулся, пока шёл.

— Садись, сейчас всё будет, — Мэри улыбнулась. — Ты надолго?

— Десять дней всего. Потом обратно. Говорят, может, в Персидский залив пошлют. Там эти... как их... иракцы что-то затевают.

Джейкоб на мгновение замер. Потом махнул рукой:

— Да ну, бредни газетчиков. Никто никого не пошлёт. Кувейт далеко, нам там делать нечего.

— А ты откуда знаешь? — Майкл сел за стол, взял кусочек хлеба. — Я вчера в новостях слышал, там уже войска стягивают.

— Стягивают, чтобы пугать. Это политика. Ты же знаешь этих клоунов в Вашингтоне — им лишь бы пыль в глаза пустить.

Мэри поставила на стол большую миску с картофельным пюре, тарелку с котлетами, салат из помидоров и огурцов (своих, с огорода). Эмили забралась на свой стульчик и нетерпеливо стучала ложкой.

— Пап, а давай есть?

— Давай, — Джейкоб сел во главе стола. — Майкл, читай молитву? Ты у нас в семье самый набожный.

Майкл улыбнулся, сложил руки:

— Господи, благослови пищу нашу и дай нам силы и здоровье. Аминь.

— Аминь! — хором ответили остальные, и Эмили громче всех.

За обедом говорили о всякой всячине. О том, что сосед сверху снова залил ванну и теперь у них на потолке пятно. О том, что в супермаркете подорожал хлеб и Мэри пришлось стоять в очереди полчаса. О том, что Эмили научилась считать до двадцати и теперь считает всё подряд — ступеньки, деревья, облака.

— Талант растёт, — смеялся Майкл. — Может, в учёные пойдёт. Или в инженеры.

— В инженеры, — кивнул Джейкоб. — Это надёжно. Не то что у нас с тобой — стрелять да плавать.

— А что плохого? Мы Родину защищаем.

— Защищаем, — Джейкоб отломил кусочек хлеба. — Только непонятно, от кого. Вроде война холодная кончилась, русские теперь наши друзья, а мы всё равно в форме ходим.

Майкл пожал плечами:

— Так положено. Армия всегда нужна. Вдруг кто нападет?

— Кто? Канада?

Они рассмеялись. Мэри покачала головой:

— Мужчины, вы как дети. Лучше скажите, как там твоя невеста, Майкл? Когда свадьба?

Майкл замялся, потупил взгляд.

— Ну... мы пока не решили. Она говорит, давай подождём, пока я с флота не уволюсь. А увольняться мне ещё два года.

— Два года — не срок, — утешил Джейкоб. — Мы с Мэри тоже ждали, пока я из Германии не вернусь. Главное — чтобы любила.

— Любит, — кивнул Майкл. — Я знаю.

После обеда Мэри уложила Эмили спать (та уже клевала носом, наевшись пирогов), а мужчины вышли на крыльцо. Сели на ступеньки, закурили. Солнце уже не пекло, а ласково грело, и откуда-то тянуло скошенной травой.

— Хорошо, — сказал Майкл, затягиваясь. — Тишина, покой. Иногда думаю: бросить всё к чёрту, вернуться сюда, купить домик, завести хозяйство. И жить себе.

— А флот?

— А флот пусть без меня плавает.

Джейкоб посмотрел на друга. Тот говорил это уже не в первый раз. Каждый отпуск одно и то же: «Брошу всё, вернусь». Но проходило время, и Майкл снова уезжал в Сан-Диего, на свою базу, к своим кораблям.

— Не бросишь, — сказал Джейкоб. — Ты моряк до мозга костей. Засохнешь без соли.

— Может, и засохну, — Майкл усмехнулся. — Ладно, пойду я. Завтра к родителям надо съездить, помочь с крышей.

— Заходи ещё. Мэри всегда рада.

— Зайду. Передавай ей спасибо за обед. И Эмили поцелуй.

Они обнялись на прощание, и Майкл пошёл по улице, помахивая пустой коробкой из-под гостинцев. Джейкоб смотрел ему вслед и думал о том, как хорошо, что есть такие друзья. И как хорошо, что есть этот дом, эта улица, этот городок, где всё знакомо до последнего дерева.

Он не знал тогда, что видит Майкла в последний раз. Не знал, что через два года встретит его без ноги, на развалинах Миссури. Не знал, что его спокойная жизнь кончится очень скоро.

Вечером, когда Эмили уже спала, а Мэри читала книгу в кресле, Джейкоб включил телевизор. По всем каналам только и говорили, что об Ираке. Дикторы произносили слово «кризис» так часто, что оно потеряло смысл. Кадры: Саддам Хусейн с автоматом, американские солдаты в пустыне, самолёты на взлётной полосе.

— Выключи, — попросила Мэри. — Глаза устали.

Джейкоб выключил. Подошёл к ней, обнял.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Обещаю.

Мэри прижалась к нему, и они долго сидели молча, слушая, как тикают часы на стене и дышит во сне их маленькая дочь.

Это был последний по-настоящему спокойный вечер в их жизни. Через месяц Джейкоба призовут. Через год начнёт рушиться всё, что казалось незыблемым. Но в тот августовский вечер 1990-го они ещё не знали этого.

Они были просто счастливы. И этого уже никто не мог у них отнять.

Глава 2. Приказ. Ноябрь 1990

Огайо, Миллерсберг. Середина ноября

Осень в тот год выдалась на удивление тёплой и долгой. Листья с деревьев облетели только к началу ноября, и весь городок стоял усыпанный золотом и багрянцем. Джейкоб любил это время — предзимье, когда воздух прозрачен и звонок, когда по утрам уже прихватывает лужи тонким ледком, а днём солнце ещё греет почти по-летнему.

Он успел сделать всё, что планировал на отпуск: перебрал двигатель в старом пикапе, починил протекающий кран на кухне, помог отцу заготовить дрова на зиму. Оставалось ещё несколько дней, и он собирался свозить Мэри и Эмили в соседний городок на ярмарку ремёсел — Мэри любила такие штуки, а Эмили обожала смотреть на гончаров и кузнецов.

Но вместо ярмарки пришёл приказ.

15 ноября 1990 года.

Джейкоб как раз возился во дворе — сгребал опавшие листья в большую кучу, чтобы потом вывезти за огород. Эмили крутилась рядом, помогала таскать маленькие веточки и всё время отвлекалась на белку, которая скакала по забору.

— Пап, а белка спит зимой? — спросила она, проводив глазами рыжий хвост.

— Не спит, малыш. Она запасы делает, орешки прячет. Потом зимой кушает.

— А мы делаем запасы?

— Мы делаем. Вон, мама уже банки с соленьями в подвал перетаскала. Целый склад.

— А я люблю огурчики мамины, — Эмили облизнулась.

В этот момент из дома вышла Мэри. Она была бледнее обычного, и в руках держала конверт — казённый, жёлто-коричневый, с гербом на обороте.

— Джейкоб, — голос её дрогнул. — Это тебе.

Он узнал этот конверт сразу. Такие приходили всем, кто числился в резерве. Он и сам ждал чего-то подобного, когда смотрел новости про Ирак, но всё равно надеялся, что обойдётся.

Джейкоб вытер руки о штаны, взял конверт, вскрыл. Пробежал глазами казённые строки: "сержанту Райли Дж.Э. предписывается явиться... для прохождения службы в связи с... до особого распоряжения..."

— Когда? — спросила Мэри шёпотом.

— Через три дня.

Эмили, не понимая, что происходит, дёргала отца за штанину:

— Пап, ты куда? А ярмарка?

Джейкоб присел перед ней на корточки, взял за плечи.

— Солнышко, папе нужно уехать. Ненадолго. По работе. А ты слушайся маму, хорошо?

— А ты скоро вернёшься?

— Скоро, — он поцеловал её в лоб и поднялся.

В глазах Мэри стояли слёзы, но она сдерживалась, не плакала при дочери. Только губы дрожали.

— Пойдём в дом, — сказала она тихо. — Надо поговорить.

Вечером, уложив Эмили спать, они сидели на кухне при свете одной лампы. Мэри комкала в руках носовой платок, Джейкоб крутил в пальцах пустую кружку.

— Может, ещё не пошлют? — с надеждой спросила Мэри. — Может, просто в резерв призывают, на всякий случай?

— Может, — согласился Джейкоб, хотя оба понимали, что это не так. По всем новостям говорили, что операция будет. Что Саддама надо выбивать из Кувейта. Что Америка не потерпит.

— Я боюсь, Джейк. Я очень боюсь.

Он пересел к ней, обнял.

— Я вернусь. Обещаю. Ты же знаешь — я везучий. Со мной ничего не случится.

— Везение тут ни при чём. Там война.

— Какая война? — он попытался улыбнуться. — Это просто учения. Покажем силу, иракцы испугаются и уйдут. Сами уйдут. Без единого выстрела.

Мэри посмотрела на него долгим взглядом. Она была неглупой женщиной и понимала, что он просто пытается её успокоить. Но спорить не стала.

— Кому сказать, чтобы помог? Может, отцу твоему?

— Отцу скажу завтра. Он поможет, если что. И соседи не бросят.

— А если… если надолго? Если на год?

Джейкоб вздохнул. Этого он не знал. Никто не знал.

— Тогда ты справишься. Ты сильная. И Эмили с тобой.

Мэри уткнулась лицом ему в плечо и заплакала беззвучно, чтобы не разбудить дочь. Джейкоб гладил её по голове и чувствовал, как у самого комок в горле.

Ночью он долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и слушал дыхание жены и дочери. Потом тихо встал, оделся и вышел на крыльцо.

Ночь была холодная, звёздная. Млечный Путь протянулся через всё небо, и звёзды казались такими близкими, что, казалось, протяни руку — и дотронешься. Джейкоб закурил, хотя Мэри не любила, когда он курит на крыльце — запах потом в доме стоит. Но сейчас ему было всё равно.

Он думал об отце. Старик прошёл Вьетнам, вернулся оттуда другим — молчаливым, замкнутым, с ночными кошмарами. Мать рассказывала, что первые годы он кричал по ночам, просыпался в холодном поту. Потом отпустило, но полностью не прошло никогда. Джейкоб помнил, как отец иногда подолгу сидел в гараже, глядя в одну точку. Мать говорила: "Не трогай его, он там, где мы никогда не будем".

Теперь Джейкоб понимал, что, возможно, сам скоро окажется в таком же месте. И не знал, вернётся ли оттуда таким же, как был.

Он затушил сигарету, постоял ещё немного и пошёл в дом. Надо было выспаться. Завтра предстояло много дел.

Следующие два дня пролетели как один миг. Джейкоб съездил к родителям — мать плакала, отец молча пожал руку и сказал только: "Береги себя, сынок. И помни: там, где ты будешь, нет правильных решений. Есть только те, которые позволяют выжить". Соседи, узнав, приносили кто что — кто банку тушёнки, кто тёплые носки, кто просто приходили пожать руку и пожелать удачи.

Прощание было на вокзале. Небольшой городской вокзал в Миллерсберге — одна платформа, деревянное здание с буфетом, где подавали самый вкусный кофе во всём округе. Но сейчас буфет был закрыт, и на платформе дул пронизывающий ветер.

Эмили держалась за мамину руку и не понимала, почему все такие грустные. Она ещё не знала, что такое разлука надолго.

— Пап, а ты мне привезёшь что-нибудь? — спросила она, глядя на отца снизу вверх.

— Обязательно, малыш. Самую красивую ракушку, какую найду.

— А там есть ракушки?

— Там есть море, — соврал Джейкоб. Он не знал, есть ли там море. Пустыня там была. Но Эмили не обязательно знать такие подробности.

Поезд подошёл, пыхтя и лязгая. Пассажиров было немного, и Джейкоб быстро нашёл своё купе. Он поставил вещмешок на полку, повернулся к жене и дочери.

Мэри смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Она только прижалась к нему, и он чувствовал, как она дрожит.

— Я вернусь, — прошептал он ей в ухо. — Я люблю тебя. Береги себя и Эмили.

— Я люблю тебя, — выдохнула она.

Он подхватил Эмили на руки, поцеловал в обе щёки.

— Ты умница, дочка. Слушайся маму. Я скоро приеду.

— С ракушкой?

— С ракушкой.

Кондуктор уже кричал: "Отправляемся!". Джейкоб поцеловал Мэри в последний раз и вскочил на подножку. Поезд тронулся, и он стоял в тамбуре, глядя, как две фигурки — большая и маленькая — становятся всё меньше, пока совсем не исчезли.

Он думал, что вернётся через пару месяцев. Что это просто командировка. Что всё будет хорошо.

Он не знал тогда, что видит их в последний раз.

Глава 3. Пустыня. Январь-февраль 1991

Саудовская Аравия, база ВВС США "Кэмп-5". Январь 1991*

Пустыня оказалась совсем не такой, как он представлял.

Джейкоб думал, что это будут бескрайние пески, барханы, как в кино про Лоуренса Аравийского. На самом деле это была плоская, каменистая равнина, унылая до зевоты. Песок был, но серый, перемешанный с пылью, которая забивалась в лёгкие, в глаза, в уши, в каждую пору кожи. Ветер дул постоянно, и пыль эта висела в воздухе, делая закаты кроваво-красными.

База "Кэмп-5" была огромным палаточным городком посреди этого ничего. Тысячи солдат, десятки самолётов, бесконечные очереди в столовую и к полевым душам. Джейкоб попал в 3-ю пехотную дивизию, в разведывательный взвод. Их задача была выдвигаться вперёд, искать позиции противника, корректировать огонь артиллерии.

Первые недели ушли на адаптацию и тренировки. Жара днём — под сорок, хотя январь считался здесь зимой. Ночью — холод, до плюс десяти. Форма промокала от пота за час, и через день её приходилось стирать в бочках с водой, которая была дороже золота.

Писем от Мэри не было уже две недели. Полевая почта работала с перебоями, и Джейкоб ловил себя на том, что подолгу смотрит на фотографию, которую носил во внутреннем кармане куртки: Мэри и Эмили в день её трёхлетия, обе в нарядных платьях, обе смеются. Иногда он доставал эту фотографию перед сном и разговаривал с ними шёпотом, чтобы соседи по палатке не слышали.

Сосед по койке, молодой парнишка из Алабамы по имени Томми, тоже тосковал по дому. Ему было всего девятнадцать, он впервые уехал так далеко от родных и каждую ночь ворочался, вздыхая.

— Сержант, а вы женаты? — спросил он однажды, когда они сидели у входа в палатку и смотрели на закат.

— Да. Уже пять лет. И дочка есть, трёх лет.

— А как это? — Томми смотрел на горизонт. — Ну, любить кого-то так сильно, что готов на край света?

Джейкоб усмехнулся.

— Это не объяснить словами, парень. Это просто чувствуешь. Когда ты рядом с ней — ты дома. Где бы ни был.

Томми вздохнул.

— У меня девушка осталась. Сара. Мы вместе школу заканчивали. Обещала ждать. Я ей письмо написал вчера, строк двадцать. А что писать? Что здесь пыльно и скучно?

— Пиши, что скучаешь. Этого достаточно.

Ночью объявили тревогу.

17 января 1991 года.

Операция "Буря в пустыне" началась с налёта авиации. Джейкоб не спал, когда завыли сирены. Он выскочил из палатки и увидел, как в сторону севера, туда, где была граница с Ираком, уходят десятки самолётов. Взлётная полоса гудела, истребители взлетали один за другим, и гул этот, казалось, проникал в самую душу.

— Началось, — сказал кто-то рядом.

Через час пришёл приказ их взводу выдвигаться к границе.

Они ехали на бронетранспортёрах всю ночь и весь следующий день. Пустыня тянулась бесконечная, однообразная, иногда попадались сгоревшие иракские машины — первые трофеи авиации. Трупов не было видно, но запах горелой резины и чего-то ещё, сладковатого, тяжёлого, висел в воздухе. Джейкоб знал этот запах по учениям — так пахла горелая плоть.

Он старался не думать об этом.

Первое столкновение случилось на третий день.

Их взвод шёл в разведку, когда наткнулись на иракский патруль. Томми, сидевший за пулемётом, первым заметил движение.

— Сержант, там! — крикнул он.

Джейкоб поднял бинокль. Метрах в пятистах двигалась группа людей в форме цвета хаки. Человек десять.

— Всем приготовиться, — скомандовал он. — Огонь только по команде.

Но иракцы заметили их раньше. Вспышка, свист, и рядом с бронетранспортёром взметнулся фонтан песка.

— Огонь! — заорал Джейкоб.

Томми нажал на спуск. Пулемёт застучал, выплёвывая длинные очереди. Джейкоб стрелял из автоматической винтовки короткими очередями, стараясь целиться, но в пылу боя это было трудно.

Через несколько минут всё кончилось. Иракцы либо были убиты, либо отступили. Тишина навалилась внезапно, оглушительная после грохота.

Джейкоб спрыгнул на песок и пошёл вперёд. Первый убитый лежал лицом вниз, раскинув руки. Он был совсем молодым — может, чуть старше Томми. На вид — обычный парень, какие в любом городе. Только в груди зияла рваная рана.

Джейкоб смотрел на него и думал: "У него тоже, наверное, мать есть. Может, жена. Может, дети". И от этой мысли стало тошно.

Подошёл Томми. Лицо его было белым.

— Сержант, я... я впервые... — голос его дрожал.

— Забудь, — жёстко сказал Джейкоб. — Это война. Они хотели убить нас. Мы их убили. Всё просто.

Он сам не верил в то, что говорил. Но нужно было держать себя в руках, чтобы не развалиться.

Они вернулись к бронетранспортёру и поехали дальше. Впереди была ещё долгая война.

Две недели они шли вглубь Ирака. Иногда были стычки, иногда — долгие переходы без единого выстрела. Однажды они наткнулись на иракский танк, подбитый авиацией. Экипаж сгорел заживо. Запах горелого мяса смешивался с запахом солярки и металла. Томми вырвало прямо на песок.

— Привыкай, парень, — сказал кто-то из старых солдат. — Здесь или ты, или тебя.

Джейкоб вспоминал этот запах потом всю жизнь. Он просыпался по ночам с ощущением, что рядом кто-то горит, и долго не мог прийти в себя.

В конце февраля они вошли в Кувейт. Города были разрушены, нефтяные скважины горели, чёрный дым застилал небо, превращая день в сумерки. Вокруг были беженцы — кувейтцы, иракцы, кто-то ещё. Они брели по дорогам с узлами, с детьми на руках, с потерянными лицами.

Джейкоб смотрел на них и думал о Мэри и Эмили. Что бы он делал, если бы они оказались на месте этих людей? Как бы защищал? И понимал, что не знает ответа.

28 февраля 1991 года.

Объявили прекращение огня. Война кончилась. Кувейт освобождён. Ирак разбит.

На базе был митинг, генералы говорили пафосные речи, солдаты стреляли в воздух от радости. Джейкоб не стрелял. Он сидел в палатке и писал письмо Мэри.

"Дорогая, я жив и здоров. Война кончилась. Скоро вернусь домой. Я так скучаю по вам, что иногда кажется, что сердце разорвётся. Обними за меня Эмили. Скажи ей, что я везу ей самую красивую ракушку, какую только смог найти. Правда, здесь нет моря, одни пески, но я придумаю что-нибудь. Я вас очень люблю. Ждите".

Он отправил письмо и стал ждать отправки домой.

Глава 4. Возвращение. Март 1991

Нью-Йорк, потом Огайо. Март 1991*

Домой он вернулся в середине марта.

Поезд прибыл в Миллерсберг ранним утром, когда солнце только вставало над крышами домов, и птицы уже начали свои концерты. Джейкоб стоял на платформе с вещмешком за плечами и смотрел на знакомую улицу, по которой когда-то бегал мальчишкой. Всё было таким же, и в то же время всё казалось чужим.

Он пошёл пешком. Хотелось пройтись, вдохнуть воздух, в котором не пахло пылью и гарью. Увидеть свой дом.

Вот и знакомый перекрёсток. Вот забор, который они красили с Мэри два года назад. Вот палисадник — Мэри, как всегда, посадила цветы, и уже показались первые зелёные ростки.

А вот и она сама — сидит на крыльце с чашкой кофе. И Эмили рядом, что-то рисует мелками на асфальте.

Джейкоб остановился. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.

Мэри подняла голову. Увидела его. Чашка выпала из рук и разбилась.

Она вскочила и побежала к нему, спотыкаясь, не разбирая дороги. Эмили сначала не поняла, а потом тоже побежала, крича: "Папа! Папа!"

Джейкоб бросил вещмешок и раскрыл руки. Мэри влетела в них, чуть не сбив с ног, и они стояли, обнявшись, посреди улицы, и оба плакали. Потом подбежала Эмили, вцепилась в ногу, и Джейкоб подхватил её на руки, прижал к себе обеих — жену и дочь — и чувствовал, что нет на свете большего счастья, чем это.

— Я вернулся, — сказал он, когда смог говорить. — Я дома.

Весь день они провели вместе. Мэри напекла пирогов, Эмили показывала свои новые рисунки, и Джейкоб смотрел на них и не мог насмотреться. Вечером пришли соседи, поздравить с возвращением. Кто-то принёс пиво, кто-то — домашнее вино. Было шумно, весело, и Джейкоб впервые за долгие месяцы позволил себе расслабиться.

Поздно ночью, когда гости разошлись, а Эмили уснула, они сидели на кухне, пили чай и разговаривали.

— Там было страшно? — спросила Мэри.

— Было, — честно ответил Джейкоб. — Но я старался не думать о страхе. Думал о вас.

— А что ты видел? Ты не рассказывал.

Джейкоб помолчал. Он не знал, стоит ли рассказывать. Стоит ли грузить её тем, что он видел? Тем, что до сих пор стояло перед глазами — обгоревшие танки, убитые солдаты, дети в лагерях беженцев с голодными глазами?

— Не сейчас, — сказал он наконец. — Может, когда-нибудь. Но не сейчас.

Мэри кивнула. Она понимала.

— Ты главное вернулся. Остальное неважно.

Он обнял её, и они долго сидели молча, слушая тишину.

А через неделю был парад в Нью-Йорке.

Они поехали всей семьёй — Джейкоб, Мэри и Эмили. Военных собрали со всей страны, и Джейкобу выдали парадную форму, которую он надевал всего пару раз в жизни. Мэри надела своё лучшее платье, Эмили — нарядный сарафан с рюшками.

Нью-Йорк встретил их морем людей. Бродвей был усыпан конфетти, с балконов свисали ленты, и всюду, куда ни глянь, были флаги. Американские флаги, жёлтые ленточки, плакаты "Добро пожаловать домой, герои!"

Джейкоб шагал в строю вместе с другими солдатами, и люди махали им, кричали, бросали цветы. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке — какие они герои? Они просто делали свою работу. Но Мэри, стоявшая в толпе с Эмили на плечах, светилась от гордости, и ради этого стоило пройти через всё.

— Папа! Папа, смотри! — кричала Эмили, размахивая маленьким флажком.

Джейкоб помахал ей в ответ.

Вечером был салют. Они стояли на набережной, смотрели, как в небе расцветают огненные цветы, и Джейкоб держал Мэри за руку.

— Знаешь, — сказал он, — я ведь тогда, в пустыне, думал, что больше никогда этого не увижу. Ни салюта, ни вас, ни всего этого. Думал, что так и останусь там, в песке.

— Не надо, — Мэри прижалась к нему. — Ты здесь. Ты с нами. И это главное.

Салют отгремел, толпа начала расходиться, а они всё стояли, обнявшись, глядя на догорающие огни.

Джейкоб не знал тогда, что это был последний мирный год в их жизни. Что через несколько месяцев начнут приходить тревожные новости, что Америка начнёт трещать по швам, что его снова призовут — на этот раз не воевать с чужими, а стрелять в своих. Он не знал, что его дом сгорит, что Мэри погибнет, а Эмили исчезнет.

В тот мартовский вечер 1991 года он был просто счастлив. И этого у него никто не мог отнять.

Глава 5. Хорошие новости из России. Сентябрь 1991

Огайо, Миллерсберг. Сентябрь 1991 года

Лето в тот год выдалось на славу. Июнь и июль радовали теплом и дождями ровно в той мере, чтобы в огородах всё росло как на дрожжах. Август подарил череду солнечных дней, когда даже вечером воздух оставался тёплым и ласковым. Джейкоб за эти месяцы успел отдохнуть от войны, отвыкнуть от постоянного напряжения, снова привыкнуть к мирной жизни.

Он устроился на работу в автомастерскую к старому приятелю — чинил двигатели, менял масло, возился с подвесками. Работа была не пыльная, для души, да и платили неплохо. Мэри по-прежнему сидела с Эмили, но поговаривала, что хочет выйти на работу хотя бы на полдня — в городскую библиотеку требовался помощник.

— Там тихо, спокойно, книги, — говорила она. — И Эмили можно будет брать с собой, она у нас любит читать.

Джейкоб не возражал. Ему нравилось, что жена не сидит на месте, что у неё есть свои интересы. Да и деньги в семье лишними не бывают.

Эмили росла не по дням, а по часам. Четыре года — это уже почти взрослая. Она научилась читать по слогам, знала все буквы и каждую свободную минуту таскала книжки с полки, требуя, чтобы ей почитали. По вечерам они втроём сидели в гостиной, Джейкоб читал вслух сказки, а Эмили засыпала у него на коленях. Это были лучшие моменты.

По воскресеньям, как заведено, приходил Майкл. Он вернулся с флота в конце лета — его корабль стоял на ремонте в Норфолке, и Майклу дали отпуск. Они снова сидели на крыльце, пили пиво, курили и разговаривали о всякой всячине.

— Слышал новости? — спросил Майкл в одно из воскресений. — Про Россию?

— А что там? — Джейкоб лениво наблюдал, как Эмили гоняет по двору соседского кота. Кот, старый и ленивый, делал вид, что ему это интересно, но на самом деле просто грелся на солнышке.

— Там Горбачёв с Ельциным договорились. Новый союз создают. Говорят, коммунисты теперь не у власти, но страну не развалили.

Джейкоб пожал плечами:

— Ну и что? Пусть делают что хотят. Нам-то какое дело?

Майкл посмотрел на него внимательно:

— Ты не понимаешь? Если они там всё устаканили, значит, нам больше не надо их бояться. Холодная война реально кончилась. Можно сокращать армию, тратить деньги на что-то другое.

— А мы и так не боимся, — Джейкоб затушил сигарету. — У нас своя жизнь. Работа, семья. До этих русских нам дела нет.

Майкл хмыкнул, но спорить не стал.

А через неделю по телевизору показали репортаж из Москвы. Джейкоб смотрел, как по Красной площади идут люди с флагами, как выступают какие-то политики, и думал о том, что мир действительно меняется. Только вот меняется он как-то странно. Вместо того чтобы стать проще и понятнее, он становился сложнее и тревожнее. Но тогда он не придал этому значения. Джейкоб смотрел на ликующих русских и думал: "Надо же, у них праздник, а у нас всё спокойно". Он не знал тогда, что через год они будут праздновать, а он — хоронить жену».

Глава 6. Первая трещина. Октябрь 1991

Огайо, Миллерсберг. Октябрь 1991

В октябре пришли первые новости о том, что в Вашингтоне что-то не так.

Джейкоб узнал об этом от отца, который каждый день внимательно смотрел новости и читал газеты. Старик позвонил в субботу утром и сказал коротко: "Приезжай, поговорить надо".

Отец жил на другом конце города, в старом доме, где Джейкоб вырос. После смерти матери три года назад старик жил один, но держался молодцом — сам готовил, сам убирал, сам возился в огороде. Джейкоб навещал его каждую неделю, помогал с тяжёлой работой, но в этот раз голос отца звучал как-то особенно тревожно.

Когда Джейкоб приехал, отец сидел на кухне с газетой в руках. На столе стоял уже остывший чай.

— Садись, сынок, — сказал он, не поднимая головы. — Посмотри-ка вот это.

Он протянул газету, ткнув пальцем в заметку на первой полосе. Джейкоб пробежал глазами заголовок: "Конгресс не может принять бюджет. Шатдаун правительства возможен впервые в истории".

— И что? — не понял Джейкоб. — Подумаешь, не договорились. Обычное дело.

— Обычное? — отец поднял на него глаза. В них была тревога. — Ты ничего не понимаешь, сынок. Если правительство останавливается, значит, страна перестаёт работать. Армия не получает денег, полиция не получает денег, пенсии не платят. А если это затянется?

— Не затянется, — отмахнулся Джейкоб. — Договорятся. Всегда договаривались.

Отец покачал головой:

— Раньше договаривались. А теперь... Ты посмотри, что в стране творится. В городах безработица, люди злые, денег нет. А тут ещё эти... сепаратисты в Техасе зашевелились.

— В Техасе всегда кто-то шевелится, — усмехнулся Джейкоб. — У них там традиция такая.

— Традиция, — буркнул отец. — Ладно, иди. Может, я и правда старый дурак, которому везде враги мерещатся.

Джейкоб обнял отца на прощание и уехал. А через неделю случился шатдаун.

11 октября 1991 года.

Правительство США остановилось ровно в полночь. Конгресс не смог принять бюджет, и все федеральные учреждения закрылись. Музеи, национальные парки, паспортные столы — всё перестало работать. Сотни тысяч госслужащих отправились в неоплачиваемые отпуска.

Джейкоб смотрел новости и не верил своим глазам. По телевизору показывали пустые коридоры министерств, закрытые двери, таблички "Closed". Люди стояли у входа с растерянными лицами.

— Ничего себе, — сказала Мэри, заглядывая в телевизор. — Это что, серьёзно?

— Похоже, серьёзно, — Джейкоб почесал затылок. — Но ничего, через пару дней заработает.

Заработало через три дня. Конгресс договорился, бюджет приняли, все вздохнули с облегчением. Джейкоб даже забыл об этом событии — мало ли что в политике бывает.

Но отец не забыл.

— Это только начало, — сказал он при следующей встрече. — Запомни мои слова. Это только начало.

Глава 7. Манифест. Ноябрь 1991

Огайо, Миллерсберг. Ноябрь 1991

В ноябре в городской газете появилась небольшая заметка, перепечатанная из крупного издания. Джейкоб наткнулся на неё случайно, листая страницы в поисках спортивных новостей.

"Группа бизнесменов и политиков Калифорнии опубликовала манифест с требованием независимости. Документ, озаглавленный "Калифорнийская республика: время пришло", подписали более сотни влиятельных лиц штата, включая владельцев технологических компаний и голливудских продюсеров. Авторы манифеста утверждают, что Калифорния платит в федеральный бюджет значительно больше, чем получает обратно, и имеет право самостоятельно распоряжаться своими ресурсами..."

Джейкоб отложил газету и задумался. Калифорния — это же далеко. Там всегда какие-то сумасшедшие живут. Наверное, очередная шутка.

Он показал заметку Мэри.

— Что думаешь?

Мэри прочитала, пожала плечами:

— Чушь какая-то. Кто же всерьёз захочет отделяться? Мы же одна страна.

— Вот и я так думаю.

Они выбросили газету и забыли о манифесте. А зря.

Через месяц, в декабре, случилось то, что изменило всё.

Глава 7. Манифест. Ноябрь 1991

Огайо, Миллерсберг. Ноябрь 1991

В ноябре в городской газете появилась небольшая заметка, перепечатанная из крупного издания. Джейкоб наткнулся на неё случайно, листая страницы в поисках спортивных новостей.

"Группа бизнесменов и политиков Калифорнии опубликовала манифест с требованием независимости. Документ, озаглавленный "Калифорнийская республика: время пришло", подписали более сотни влиятельных лиц штата, включая владельцев технологических компаний и голливудских продюсеров. Авторы манифеста утверждают, что Калифорния платит в федеральный бюджет значительно больше, чем получает обратно, и имеет право самостоятельно распоряжаться своими ресурсами..."

Джейкоб отложил газету и задумался. Калифорния — это же далеко. Там всегда какие-то сумасшедшие живут. Наверное, очередная шутка.

Он показал заметку Мэри.

— Что думаешь?

Мэри прочитала, пожала плечами:

— Чушь какая-то. Кто же всерьёз захочет отделяться? Мы же одна страна.

— Вот и я так думаю.

Они выбросили газету и забыли о манифесте. А зря.

Через месяц, в декабре, случилось то, что изменило всё.

Глава 8. Беловежье по-американски. Декабрь 1991

Огайо, Миллерсберг. Декабрь 1991

Восьмого декабря Джейкоб, как обычно, поехал к отцу помогать с дровами. Зима в тот год выдалась ранняя и снежная, и старик не успел заготовить топливо. Джейкоб с утра пилил и колол, а к обеду так устал, что еле дотащился до кухни.

Отец уже накрыл на стол — простой суп, хлеб, чай. Они ели молча, как иногда едят мужчины, когда слова не нужны.

После обеда отец включил телевизор. По всем каналам только и говорили, что о событиях в Москве. Дикторы произносили слово "Беловежье" с таким видом, будто это конец света.

— Что там опять? — спросил Джейкоб, жуя хлеб.

— Союз создают новый, — ответил отец. — Вместо СССР. Горбачёв с Ельциным договорились. Говорят, теперь будет конфедерация. Россия, Украина, Белоруссия, Казахстан.

— И что, коммунизма больше нет?

— Нет. Вроде как демократия теперь. Но страну сохранили.

Джейкоб пожал плечами:

— Ну и ладно. Пусть живут как хотят.

— Ты не понимаешь, — отец покачал головой. — Если они смогли договориться, значит, они сильнее, чем мы думали. А мы?

— А что мы?

— А мы, похоже, разваливаемся.

В этот момент по телевизору пошли новости из США. И они были совсем не такими, как из Москвы.

"В Вашингтоне продолжается бюджетный кризис, — вещал диктор. — Федеральная резервная система предупреждает о возможном дефолте, если не будут приняты меры. Тем временем в Техасе и Калифорнии усиливаются сепаратистские настроения. Эксперты опасаются, что страна может столкнуться с серьёзными потрясениями в следующем году..."

Джейкоб смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается глухая тревога.

— Пап, а это серьёзно?

Отец долго молчал, потом ответил:

— Не знаю, сынок. Очень надеюсь, что нет. Но сердце у меня не на месте.

Они просидели до вечера, глядя в телевизор, как заворожённые. А на улице падал снег, крупными хлопьями, укрывая землю белым одеялом. Таким же белым, как тот песок, в котором Джейкоб воевал меньше года назад.

Глава 9. Ночь перед Рождеством. 24 декабря 1991

Огайо, Миллерсберг. Канун Рождества

В этом доме любили Рождество. Мэри начинала готовиться за месяц: пекла печенье, украшала комнаты гирляндами, ставила ёлку, которую они с Джейкобом привозили из леса. Эмили помогала маме, развешивала игрушки на нижних ветках и каждый вечер засыпала с мыслью о подарках.

В этом году всё было как всегда. Ёлка стояла в углу гостиной, украшенная старыми игрушками, которые помнили ещё бабушку Мэри. В духовке томилась индейка. На подоконнике остывали имбирные пряники в форме человечков и звёздочек.

Джейкоб сидел в кресле с газетой, но не читал. Мысли были далеко.

За окном падал снег, мягкий и пушистый. Эмили возилась на полу с новым конструктором — подарком от дяди Майкла, который приехал на праздники и сейчас помогал Мэри на кухне.

— Пап, смотри, что я построила! — Эмили показала кривоватую башню из разноцветных кубиков.

— Красиво, дочка. А это что?

— Это дом. Наш дом. А вот здесь мы, — она ткнула пальчиком в два кубика рядом.

Джейкоб улыбнулся. Подошёл, присел рядом.

— А где я?

— Ты здесь, — она поставила ещё один кубик. — Ты самый большой.

Он обнял её, поцеловал в макушку. От неё пахло ёлкой, шоколадом и детством.

— Ты у меня умница.

Из кухни донёсся голос Майкла:

— Эй, мужики, идите помогать! Мэри тут всю посуду перемыла, а мы с вами прохлаждаемся.

Джейкоб подхватил Эмили на руки и пошёл на кухню. Там было жарко, пахло индейкой и корицей. Мэри, раскрасневшаяся от плиты, вытирала руки полотенцем.

— Всё, готово. Можно накрывать на стол.

Они накрыли в гостиной, рядом с ёлкой. Белая скатерть, красивые тарелки, свечи. Эмили торжественно водрузила в центр стола свою башню из кубиков — "чтобы было красиво".

Перед ужином Майкл прочитал молитву. Все закрыли глаза, и даже Эмили сложила ладошки, подражая взрослым.

— Господи, благодарим тебя за этот день, за эту пищу, за то, что мы вместе. Благослови нас и сохрани. Аминь.

— Аминь, — повторили все.

За ужином говорили о разном. О том, как прошёл год, какие планы на следующий. Майкл рассказывал о флоте, о том, что его корабль скоро отправят в Тихий океан. Мэри делилась новостями из библиотеки — её взяли на полставки, и ей очень нравилось.

Джейкоб молчал больше обычного. Мэри заметила, положила руку на его ладонь.

— Ты чего такой задумчивый?

— Да так... Думаю о том, как хорошо, что мы все вместе. И как бы я хотел, чтобы всегда так было.

— Так и будет, — уверенно сказала Мэри. — Мы же семья.

Джейкоб кивнул, хотя в глубине души не был уверен.

После ужина Эмили наконец получила свои подарки. Кукла, книжка, набор цветных карандашей. Она визжала от восторга, носилась по комнате, показывала каждую игрушку по очереди. Потом устала и заснула прямо на ковре, обняв новую куклу.

Джейкоб отнёс её в кроватку, укрыл одеялом. Эмили что-то пробормотала во сне и улыбнулась.

— Спи, малыш, — прошептал он. — Пусть тебе снятся только хорошие сны.

Он вернулся в гостиную. Майкл уже ушёл к себе в гостевую комнату, Мэри мыла посуду на кухне. Джейкоб подошёл к окну, посмотрел на заснеженную улицу. Фонари горели тускло, снежинки кружились в их свете.

— Красиво, — сказала Мэри, подходя сзади и обнимая его. — Прямо как в кино.

— Ага, — ответил он. — Как в кино.

Он не знал тогда, что это последнее Рождество, которое они проводят вместе. Что через год этого дома не будет, что Мэри не будет, что Эмили исчезнет. Он просто стоял и смотрел на снег, чувствуя тепло её рук.

Если бы можно было остановить время, он бы остановил его именно в этот миг. 24 декабря 1991 года. Ночь перед Рождеством. Когда всё ещё было хорошо.

Глава 10. Тридцать первое декабря. Последний день старого мира

Огайо, Миллерсберг. 31 декабря 1991 года

Новый год встречали у отца. Старик настоял, чтобы все собрались у него — в доме, где прошло детство Джейкоба, где каждый угол хранил воспоминания.

Отец встретил их на пороге — в рубашке, при галстуке, хотя обычно ходил в старых свитерах. Видно было, что старается, хочет, чтобы праздник удался.

— Проходите, проходите! — засуетился он. — Мэри, дай я пальто возьму. А это наша внучка? Какая большая стала! Иди к дедушке, обниму.

Эмили, которая немного стеснялась строгого деда, всё же дала себя обнять. Старик был сама доброта в этот вечер.

На столе стояли домашние соленья, пироги с капустой, картошка с мясом и бутылка шампанского, припасённая ещё с прошлого года. Джейкоб принёс свой самогон, который гнал по осени, — отец одобрительно крякнул.

— Настоящий мужской напиток, — сказал он. — Не то что эта газировка.

Майкл пришёл с девушкой — той самой Сарой, которая ждала его два года. Она оказалась симпатичной блондинкой с тихим голосом и добрыми глазами. Мэри сразу взяла её под крыло, усадила рядом, начала расспрашивать о жизни.

До полуночи оставалось полчаса. Все сидели за столом, пили, разговаривали. Телевизор работал фоном — там показывали концерт, какие-то звёзды пели старые песни.

— Включи-ка новости, — попросил отец. — Хочу посмотреть, что в мире творится перед новым годом.

Джейкоб переключил канал. На экране появился диктор:

"...и в эти предпраздничные часы мы получили сообщение из Москвы. Там только что завершились торжества по случаю образования Конфедерации Суверенных Государств. Президент Горбачёв, который остаётся во главе переходного правительства, выступил с обращением к народу. По имеющимся данным, на Красной площади собрались сотни тысяч человек, празднующих мирное завершение политического кризиса. Тем временем в Вашингтоне..."

— Выключи, — махнул рукой отец. — Не хочу про Вашингтон. Хочу про Москву.

Джейкоб оставил. Показали кадры: Красная площадь, залитая огнями, люди с флагами, салют в ночном небе. Люди обнимались, смеялись, кричали "ура!".

— Красиво, — сказала Мэри. — У них там праздник.

— А у нас? — спросил Майкл.

— А у нас тоже праздник, — ответил отец. — Мы дома, с семьёй. Что нам ещё нужно?

Без пяти двенадцать налили шампанского. Эмили дали детского сока в бокале, чтобы чувствовала себя взрослой.

— Давайте тост, — предложил отец. — За нас. За семью. За то, чтобы в новом году всё было хорошо.

— За нас! — подхватили все.

Куранты пробили двенадцать. За окном кто-то запустил фейерверк — красные, зелёные, жёлтые огни рассыпались в ночном небе.

— С новым годом! — закричали все, обнимаясь.

Джейкоб обнял Мэри, поцеловал. Потом подхватил Эмили, подбросил в воздух.

— С новым годом, дочка!

— С новым годом, папа! — она смеялась, хлопая в ладоши.

Потом они вышли на улицу, смотрели на фейерверки. Соседи тоже высыпали, поздравляли друг друга. Где-то играла музыка.

— Смотри, пап, звезда! — Эмили показывала в небо.

Джейкоб посмотрел. Яркая звезда горела прямо над ними, и ему почему-то показалось, что это добрый знак.

Они вернулись в дом, пили чай с пирогами, разговаривали до трёх ночи. Эмили заснула на диване, укрытая пледом. Майкл с Сарой ушли к себе.

А под утро, когда все уже спали, Джейкоб сидел на крыльце, курил и смотрел на заснеженный сад. Мысли были разные. Вспоминалась война, пустыня, те убитые иракские солдаты. Вспоминалось лицо Мэри в день его возвращения. Вспоминалась Эмили, рисующая их дом.

— Пусть всё будет хорошо, — прошептал он в темноту. — Пусть у нас всё будет хорошо.

Он не знал тогда, что это был последний спокойный год. Что через несколько месяцев страна начнёт разваливаться, что его снова призовут, что он потеряет всё.

Он просто сидел на крыльце отцовского дома, смотрел на звёзды и верил в лучшее.

Так закончился 1991 год. Год, который изменил всё.

Часть II. Падение (1992) Глава 11. Январь. Новый год, новые надежды

Огайо, Миллерсберг. Первая неделя января 1992 года

Новый год встретили, старый проводили. В доме отца ещё пахло ёлкой и мандаринами, но праздничное настроение уже улетучилось, сменившись обычными будничными заботами.

Джейкоб сгребал снег во дворе — за ночь намело почти по колено. Лопата мерно взлетала и опускалась, дыхание вырывалось белыми облачками. Рядом крутилась Эмили, пыталась лепить снеговика, но снег был слишком рассыпчатым и не лепился.

— Пап, ну почему он не получается? — капризно тянула она, размазывая снежные крошки по варежкам.

— Потому что холодно, малыш. Вот когда чуть теплее станет, тогда и снеговика слепим.

— А когда теплее станет?

— Скоро. Весной.

Эмили задумалась, потом выдала:

— А долго ждать весну?

— Месяца два. Не так уж долго.

— Для меня долго, — вздохнула она и побежала в дом греться.

Джейкоб улыбнулся и продолжил чистить двор. Работа была привычная, почти медитативная. Лопата, снег, лопата, снег. Мысли текли медленно, как река зимой.

Из дома вышел отец, закутанный в старый тулуп, с кружкой горячего чая в руках.

— Передохни, сынок. Вон как разошелся — пар валит.

Джейкоб остановился, оперся на лопату, принял кружку. Чай был горячий, сладкий, с мятой — отец всегда так заваривал.

— Спасибо.

Они постояли молча, глядя на заснеженный сад. Старые яблони стояли как в сказке — ветви гнулись под тяжестью снега.

— Слышал новости? — спросил отец, не оборачиваясь.

— А что там?

— В Калифорнии опять беспорядки. Того самого парня, которого полицейские избили, оправдали. Люди на улицы выходят.

Джейкоб пожал плечами:

— Ну, выйдут и разойдутся. У нас это умеют.

— Не знаю, сынок. Не нравится мне это. Слишком всё нервное в последнее время. Как будто перед грозой.

Джейкоб допил чай, вернул кружку отцу.

— Пап, ты вечно ищешь проблемы там, где их нет. Всё будет нормально.

— Дай бог, — отец перекрестился и ушёл в дом.

А Джейкоб снова взялся за лопату. Но теперь мысли уже не текли спокойно. В голову лезли всякие глупости — про Калифорнию, про Техас, про то, что правительство едва не закрылось. Он гнал их прочь, но они возвращались.

Вечером они с Мэри укладывали Эмили спать. Дочь, как всегда, требовала сказку.

— Пап, расскажи про войну, — попросила она.

— Про какую войну, малыш?

— Про которую ты воевал. Ты же герой?

Джейкоб замер. Мэри, сидевшая рядом, тоже напряглась.

— Я не герой, дочка, — тихо сказал он. — Я просто делал свою работу.

— А мама говорит, что ты герой. Что ты нас защищал.

Джейкоб посмотрел на Мэри. Та отвела взгляд.

— Мама права, я защищал. Но рассказывать про это не хочется. Давай лучше про колобка?

— Ну па-а-ап! — заныла Эмили. — Про колобка скучно. Я хочу про войну!

— В другой раз, — пообещал Джейкоб и начал: — Жили-были дед и баба...

Эмили заснула на середине сказки. Джейкоб поправил ей одеяло, поцеловал в лоб и вышел из комнаты.

В гостиной Мэри сидела с книгой, но не читала — смотрела в одну точку.

— Зачем ты ей говоришь, что я герой? — спросил Джейкоб, садясь рядом.

— А кто же ты? Ты за страну воевал. Ты рисковал жизнью.

— Я делал то, что должен был. И там нет ничего героического. Там просто... — он запнулся, подбирая слова. — Там просто страшно и грязно. И люди умирают. И ничего красивого в этом нет.

Мэри отложила книгу, взяла его за руку.

— Для нас ты герой. Для меня и для неё. И не спорь.

Джейкоб хотел возразить, но не стал. Он просто обнял её, и они долго сидели молча, слушая, как за окном воет ветер.

Глава 12. Февраль. Холода

Огайо, Миллерсберг. Февраль 1992

Февраль выдался морозным. Столбик термометра опускался до минус двадцати, а по ночам и до тридцати. Городок замер, застыл, закутался в снежные шапки. Люди выходили на улицу только по необходимости — в магазин, на работу, обратно.

Джейкоб работал в мастерской, но заказов стало меньше. Кризис, о котором говорили по телевизору, добрался и до них. Люди экономили, старые машины чинили реже, новые покупать перестали.

— Плохо дело, — вздыхал хозяин мастерской, старый механик Фрэнк. — Если так дальше пойдёт, придётся кого-то сокращать.

Джейкоб молча кивал. Он понимал, что если сократят — найти другую работу будет трудно. Кому нужен автомеханик, если машин почти не осталось?

Но пока держались.

По вечерам они смотрели новости. Там было всё то же: безработица растёт, правительство не может договориться, в Калифорнии опять беспорядки. В Лос-Анджелесе уже несколько дней не стихали протесты. Люди вышли на улицы после того, как суд оправдал полицейских, избивших негра.

— Звереют люди, — качал головой отец, глядя на экран. — Озверели совсем.

— А чего они хотят? — спросил Джейкоб.

— Справедливости хотят. Только справедливости сейчас нигде нет.

Джейкоб смотрел на кадры горящих машин, разбитых витрин, людей с перекошенными от злости лицами — и не узнавал свою страну. Это было похоже на войну, только без чужой армии. Свои били своих.

— Пап, а это далеко от нас? — спросила Эмили, подходя к телевизору.

— Далеко, дочка. Очень далеко.

— А к нам это не придёт?

Джейкоб переглянулся с отцом.

— Нет, малыш. Не придёт. У нас тут тихо.

Но он уже не был уверен в своих словах.

Глава 13. Март. День, когда загорелся Лос-Анджелес

Огайо, Миллерсберг. 3 марта 1992 года

В этот день всё изменилось.

Джейкоб вернулся с работы усталый — заказчиков не было, и они с Фрэнком перебирали старый двигатель, который валялся в углу ещё с прошлого года. Просто чтобы не сидеть без дела.

Дома его встретила Мэри — бледная, с красными глазами.

— Ты чего? — встревожился он. — Что случилось?

— Включи телевизор.

Он включил. И увидел ад.

Лос-Анджелес горел. Не фигурально — буквально. Клубы чёрного дыма поднимались над городом, языки пламени лизали небо. По улицам бежали люди с оружием, гремели выстрелы, витрины магазинов были разбиты, машины перевёрнуты.

Диктор говорил что-то про приговор, про полицейских, про недовольство, про то, что город охвачен бунтом. Но слова не имели значения. Важны были только картинки.

— Господи, — выдохнул Джейкоб. — Что там творится?

— Ввели национальную гвардию, — сказала Мэри. — Но говорят, не справляются.

Эмили не было видно — наверное, играла в своей комнате. И слава богу. Не надо ей это видеть.

Джейкоб просидел у телевизора до поздней ночи. Картинки менялись, но суть оставалась той же: Америка горела. Горела изнутри.

Позвонил отец.

— Видишь? — спросил он без предисловий.

— Вижу.

— Я же говорил. Это только начало.

— Пап, может, обойдётся?

— Не обойдётся, сынок. Теперь уже не обойдётся.

Отец повесил трубку. Джейкоб ещё долго сидел в темноте, глядя на экран, где пожарные пытались потушить очередной горящий квартал. Потом пришла Мэри, села рядом.

— Ложись спать, — сказала она. — Завтра новый день.

— Какой там новый день, — усмехнулся он. — Всё по-старому будет.

Но она была права. Надо было жить дальше. Ради неё. Ради Эмили.

Он лёг, но долго не мог уснуть. Он просидел до утра, не в силах оторваться от экрана. Мэри просыпалась, видела его силуэт в свете телевизора и снова засыпала, прижимаясь к Эмили. Всё думал о том, что будет, если огонь перекинется на другие города. Если начнётся по-настоящему. Что тогда делать? Куда бежать? Как защитить семью?

Ответов не было.

Глава 14. Апрель. Голос из Техаса

Огайо, Миллерсберг. Апрель 1992

Весна пришла неожиданно. Снег растаял за неделю, обнажив почерневшую прошлогоднюю траву. Потекли ручьи, запели птицы, на деревьях набухли почки. Природа жила своей жизнью, не обращая внимания на то, что творилось в мире людей.

Джейкоб сидел на крыльце, грелся на солнышке. Рядом возилась Эмили — пускала кораблики в ручье, который бежал прямо по дороге.

— Пап, смотри, мой кораблик плывёт! — кричала она.

— Молодец, дочка.

Он уже почти забыл о тревогах, когда из дома вышла Мэри с газетой в руках.

— Посмотри-ка, — сказала она, протягивая ему.

Заголовок гласил: "Техас объявил о референдуме о независимости".

Джейкоб пробежал глазами статью. Губернатор Энн Ричардс подписала закон, и теперь 3 июля техасцы будут голосовать — хотят ли они оставаться в составе США или выйти.

— Это серьёзно? — спросил он.

— Пишут, что серьёзно. И в других штатах тоже поговаривают.

Джейкоб отложил газету. Мысли путались. Как это — выйти из состава? Разве так можно? Разве Америка не единая навсегда?

— Что в Вашингтоне говорят?

— Буш говорит, что не позволит. Но что он может сделать? Армия не будет стрелять в своих.

— А ты откуда знаешь?

Мэри пожала плечами:

— Все так говорят.

В этот момент из дома донёсся телефонный звонок. Джейкоб поднялся, пошёл ответить.

— Алло?

— Джейк, это Майкл. — Голос друга звучал напряжённо. — Ты слышал про Техас?

— Слышал. А ты что думаешь?

— Думаю, что это только начало. Мне тут на базе говорят — если начнётся, нас могут послать. Наводить порядок.

— Пошлют? — Джейкоб похолодел. — Против своих?

— Ага. Представляешь? Воевать с техасцами, которые такие же американцы, как мы.

— И что ты будешь делать?

Майкл помолчал, потом ответил:

— Не знаю. Наверное, пойду, если прикажут. Я присягу давал.

— А если они правда хотят свободы?

— Тогда пусть решают сами. Наше дело маленькое — приказы выполнять.

Джейкоб положил трубку и долго стоял, глядя в стену. В голове не укладывалось: воевать со своими. Зачем? Ради чего?

Вечером он поделился с Мэри.

— Если меня призовут, — сказал он, — что мне делать?

— Не знаю, — честно ответила она. — Я только знаю, что без тебя нам будет очень плохо.

Джейкоб обнял её и решил: если призовут — он пойдёт. Потому что солдат не выбирает, за кого воевать. Солдат выполняет приказы.

Но внутри уже росло сомнение.

Глава 15. Май. Разговоры на крыльце

Огайо, Миллерсберг. Май 1992

Май выдался тёплым, почти летним. Сирень цвела так буйно, что запах стоял на всю улицу. Джейкоб с отцом сидели на крыльце, пили чай и смотрели, как Эмили гоняет по двору с соседскими детьми.

— Хорошо, — сказал отец. — Тепло, солнечно. Войны нет. Живи да радуйся.

— Ага, — согласился Джейкоб.

— Только вот, — отец понизил голос, — я тут кое-что слышал. Люди поговаривают, что если Техас уйдёт, то и другие потянутся. Калифорния уже готовит свой референдум. А там и до нас дойдёт.

— До нас? — удивился Джейкоб. — Мы же не Техас. У нас нефти нет.

— Не в нефти дело, сынок. В головах дело. Если люди увидят, что можно жить без Вашингтона, они захотят. А там, глядишь, и Огайо захочет.

Джейкоб покачал головой:

— Не знаю, пап. Мне кажется, всё это временно. Перебесятся и успокоятся.

— Дай бог, — отец перекрестился. — Дай бог.

В этот вечер Джейкоб долго не мог уснуть. Всё думал о словах отца. Что будет, если страна действительно развалится? Как они будут жить? Кто будет платить пенсии? Кто будет защищать?

Ответов не было.

Он повернулся к Мэри, обнял её.

— Ты чего не спишь? — сонно спросила она.

— Думаю.

— О чём?

— О нас. О будущем.

— Не думай, — она погладила его по руке. — Просто живи сегодняшним днём. Завтра само придёт.

— А если придёт что-то плохое?

— Тогда будем разбираться. Вместе.

Он поцеловал её и закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул спокойно.

Глава 16. Июнь. Последний месяц мира

Огайо, Миллерсберг. Июнь 1992

Июнь был похож на тот, прошлогодний, когда Джейкоб только вернулся с войны. Солнце, зелень, детский смех во дворе. Но было и отличие — тревога, которая висела в воздухе, как грозовое облако.

Её чувствовали все. В магазинах люди перешёптывались, обсуждая новости. На работе Фрэнк только и делал, что крутил радио, ловя последние известия.

— В Техасе уже агитацию развернули, — сообщил он как-то. — За независимость. Говорят, явка будет огромная.

— И что, правда уйдут? — спросил Джейкоб.

— Похоже на то. Армия-то не против. Генералы отказываются стрелять.

Джейкоб представил себе, как Техас становится отдельной страной. Как на границе появляются пограничники, таможня, визы. Странно. Очень странно.

В середине июня приехал Майкл. Он был мрачнее тучи.

— На флоте брожение, — рассказал он за пивом на крыльце. — Матросы отказываются подчиняться, если прикажут идти на Техас. Офицеры в растерянности. Не знают, что делать.

— А ты?

— А я думаю, — Майкл затянулся сигаретой. — Может, уволиться к чёрту? Пока не поздно.

— А Сара?

— Сара говорит: делай, как знаешь. Она со мной, куда угодно.

Джейкоб посмотрел на друга. Тот выглядел постаревшим, уставшим.

— Ты чего такой? — спросил Джейкоб.

— Не знаю, брат. Чувствую, что кончилось что-то. Навсегда. Как будто мы на пороге чего-то страшного стоим, а отступить нельзя.

— Может, обойдётся?

— Может, — Майкл усмехнулся. — А может, и нет.

Они просидели до поздней ночи, вспоминая детство, школу, первую любовь. Как будто пытались удержать уходящее время.

А утром Майкл уехал. И Джейкоб снова остался один на один с тревогой.

Глава 17. Канун. 2 июля 1992

Огайо, Миллерсберг. 2 июля 1992 года

Завтра Техас будет голосовать.

Джейкоб не находил себе места. Он переделал всю работу по дому, нарубил дров на зиму, починил забор, хотя до зимы было ещё далеко. Мэри смотрела на него с беспокойством.

— Джейк, сядь, отдохни. Ты как заведённый.

— Не могу, — ответил он. — Руки должны быть заняты.

Она подошла, обняла его со спины.

— Всё будет хорошо, что бы ни случилось. Мы вместе.

— Я знаю.

Вечером они сидели на крыльце, глядя на закат. Небо было розовым, почти фиолетовым, и Джейкоб вспомнил такие же закаты в пустыне. Только там они предвещали холодную ночь, а здесь — неизвестность.

Эмили выбежала во двор с сачком — ловить светлячков. Они уже появились, первые летние огоньки, и дочка носилась за ними с визгом и смехом.

— Смотри, пап, я поймала! — крикнула она, показывая в сачке зелёную точку.

— Молодец, дочка. Только отпусти его потом, а то умрёт.

— А он не умрёт, я его в банку посажу.

— Тогда он точно умрёт. Лучше полюбуйся и отпусти.

Эмили задумалась, потом открыла сачок, и светлячок улетел в темноту.

— Пусть живёт, — сказала она. — Он красивый.

Джейкоб улыбнулся. Вот она, мудрость детей: всё просто и ясно.

Ночью он опять не спал. Лежал, смотрел в потолок и думал. О Техасе, об Америке, о будущем. Рядом тихо дышала Мэри, за стеной посапывала Эмили. Им было всё равно на Техас. Им нужен был он.

— Я вас не брошу, — прошептал он в темноту. — Что бы ни случилось.

Глава 18. 3 июля 1992. День независимости Техаса

Огайо, Миллерсберг. 3 июля 1992 года

Утром Джейкоб включил телевизор сразу, как проснулся. Все каналы только об этом и говорили.

"В Техасе открылись избирательные участки. Ожидается рекордная явка. Экзит-поллы показывают, что большинство проголосовавших поддерживают независимость..."

— Смотришь? — спросила Мэри, входя с чашкой кофе.

— Ага.

— Думаешь, уйдут?

— Похоже на то.

Они смотрели прямые включения из Остина, Далласа, Хьюстона. Люди шли на участки с флагами, с плакатами, с детьми. Многие улыбались, как на празднике.

— Они радуются, — удивилась Мэри. — Как будто свадьба.

— Для них это праздник. Свобода.

— А для нас?

Джейкоб не ответил. Он не знал.

День тянулся бесконечно. Джейкоб пытался работать, но руки не слушались. Он то и дело включал радио, смотрел новости, читал заголовки в газетах.

К вечеру стали известны первые результаты.

— Явка 82 процента, — объявил диктор. — За независимость проголосовало 76 процентов участников.

Джейкоб выдохнул. Свершилось.

Через час показали прямую трансляцию из Остина. На ступенях Капитолия стояла губернатор Энн Ричардс. Вокруг — тысячи людей с флагами, счастливые, плачущие, обнимающиеся.

— Техас, — начала она, и голос её дрогнул, — Техас, мы сделали это! Мы снова стали свободными!

Толпа взорвалась ликованием.

— Мы не враги Америке, — продолжала губернатор. — Мы её дети, которые выросли и должны идти своей дорогой. Да благословит Бог Техас!

Флаг США спустили, и вместо него подняли флаг с одинокой звездой.

Джейкоб смотрел и чувствовал, как по коже бегут мурашки. Не от радости. От ощущения, что мир перевернулся.

Подошла Мэри, села рядом, взяла за руку.

— Страшно, — сказала она тихо.

— Страшно, — согласился он.

Эмили, ничего не понимая, прыгала рядом:

— Пап, мам, смотрите, какой красивый флаг! А почему они поменяли?

— Потому что теперь они будут жить отдельно, дочка.

— А мы тоже будем отдельно?

— Нет, мы останемся здесь.

— А это хорошо?

Джейкоб посмотрел на неё, на Мэри, на экран, где ликовал Техас.

— Не знаю, малыш. Честно — не знаю.

В ту ночь он опять не спал. Смотрел на луну за окном и думал, что будет дальше. Кто следующий? Калифорния? Флорида? А что, если начнётся война? Что тогда делать?

Ответов не было. Была только темнота за окном и тихое дыхание спящей семьи.

Глава 19. Июль. После праздника

Огайо, Миллерсберг. 4 июля 1992 года

На следующее утро Джейкоб проснулся от странной тишины. Обычно 4 июля гремело с раннего утра — соседи запускали петарды, дети носились с хлопушками, в воздухе пахло порохом и шашлыками. День независимости всегда был шумным праздником.

Но в этом году было тихо.

Джейкоб вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось, обещая жаркий день. Соседний дом стоял с закрытыми ставнями. На улице ни души.

— Странно, — пробормотал он.

Из дома вышла Мэри с чашкой кофе.

— Не спится? — спросила она.

— Не празднуется что-то.

— Кому сейчас праздновать, — вздохнула она. — Вчера полстраны отделилось, какие уж тут праздники.

Они сели на крыльце, глядя на пустую улицу. Эмили ещё спала — к счастью, она не понимала, что происходит.

— Что дальше будет? — спросила Мэри.

— Не знаю. Буш сказал, что не признаёт референдум. Говорит, Техас — мятежная территория.

— И что? Воевать с ними будут?

— Не знаю, Мэри. Честно — не знаю.

Они просидели так до обеда. Потом пришёл отец — приковылял, опираясь на палку, хотя обычно ходил бодро.

— Сынок, — сказал он без предисловий, — дело плохо. Я по радио слышал: в Вашингтоне паника. Армия не знает, кому подчиняться. Генералы говорят одно, политики — другое. Если начнётся война с Техасом, это будет бойня.

— Не начнётся, — попытался успокоить его Джейкоб. — Не могут же они стрелять в своих.

— Могут, сынок. Ещё как могут. Когда власть под угрозой, они на всё пойдут.

Отец ушёл, оставив после себя тяжёлое молчание. Джейкоб сидел и смотрел в одну точку. Мысли метались.

Вечером включили телевизор. По всем каналам только и говорили, что о Техасе. Показывали ликующих техасцев, потом — мрачные лица в Вашингтоне. Эксперты спорили, юристы разводили руками, политики обвиняли друг друга.

— Послушай, — вдруг сказала Мэри. — А что, если нам уехать?

— Куда?

— Куда-нибудь. Подальше от всего этого. В Канаду, например. Или в Европу.

Джейкоб посмотрел на неё с удивлением.

— Мэри, у нас дом, работа, семья. Как мы уедем?

— А если здесь начнётся война?

— Не начнётся. Мы далеко от Техаса.

— Война может начаться где угодно, — тихо сказала она. — Ты же сам говорил: когда люди злые, они могут натворить что угодно.

Джейкоб обнял её.

— Не бойся. Я вас защищу.

— А если тебя заберут? Если призовут?

Он замолчал. Этого он не знал.

Глава 20. Июль. Середина месяца. Калифорния просыпается

Огайо, Миллерсберг. 15 июля 1992 года

Новости приходили одна тревожнее другой.

— Калифорния объявила о референдуме, — сказал Фрэнк, когда Джейкоб пришёл на работу. — Седьмого ноября будут голосовать.

Джейкоб присвистнул.

— Техас ушёл, теперь Калифорния. Кто следующий?

— Флорида поговаривает. Аляска. Даже Нью-Йорк хочет особый статус.

— И что будет с Америкой?

Фрэнк пожал плечами:

— Развалится, как Советский Союз. Только мы не Союз, мы Штаты. У нас каждый сам за себя.

Джейкоб молча взялся за работу. Но руки не слушались. Мысли были далеко.

Дома его ждало письмо. Казённый конверт с гербом.

Он вскрыл дрожащими руками. "Уважаемый сержант Райли... в связи с осложнением обстановки... явиться для прохождения переподготовки... с 1 августа..."

— Что там? — спросила Мэри, хотя по лицу уже всё поняла.

— Призыв, — коротко ответил он. — Переподготовка.

— Надолго?

— Не сказано.

Она подошла, обняла его.

— Ты вернёшься?

— Всегда возвращался.

— А если... если пошлют в Техас?

Джейкоб молчал. Он и сам боялся этого.

Глава 21. Август. Переподготовка

Форт-Беннинг, Джорджия. Август 1992 года

Форт-Беннинг встретил его запахом хлорки и казёнщины. Такие же казармы, такие же койки, такие же лица — усталые, растерянные, злые.

— Сержант Райли? — спросил молодой лейтенант, сверяясь со списком. — Третья пехотная, разведка?

— Так точно.

— Вторая рота, четвёртый взвод. Ориентируйтесь по указателям.

Джейкоб нашёл свою казарму. Внутри уже было человек двадцать — кто-то раскладывал вещи, кто-то просто сидел на койках, глядя в стену.

— Привет, — сказал ему сосед, немолодой уже сержант с нашивками за Вьетнам. — Тоже призвали?

— Ага.

— За что воюем, знаешь?

Джейкоб пожал плечами.

— Говорят, за единство страны.

Сосед усмехнулся:

— За единство. А ты сам-то веришь?

— Не знаю. Я солдат, мне приказали — я пошёл.

— Ну-ну, — сосед отвернулся.

Вечером было построение. Командир части, полковник с седыми висками, говорил о долге, чести, родине. Солдаты слушали молча, без энтузиазма.

— Если прикажут, — закончил полковник, — мы выполним свой долг. Неважно, против кого.

После построения Джейкоб подошёл к телефону-автомату, набрал домашний номер.

— Алло? — голос Мэри звучал далеко и тревожно.

— Это я. Добрался.

— Как ты?

— Нормально. Как вы?

— Скучаем. Эмили всё спрашивает, когда ты вернёшься.

— Скоро. Передай ей, что я её люблю.

— Передам. Ты береги себя.

— Постараюсь.

Он повесил трубку и долго стоял, глядя на телефон. Вокруг сновали солдаты, кто-то смеялся, кто-то ругался. Обычная армейская жизнь. Но что-то было не так. Что-то сломалось.

Глава 22. Август-сентябрь. Тревожное ожидание

Форт-Беннинг, Джорджия. Август-сентябрь 1992 года

Дни тянулись однообразно. Подъём, зарядка, занятия, обед, занятия, отбой. Стрельбы, тактика, физподготовка. Всё как всегда. Но в воздухе висело напряжение.

Новости доходили обрывками. Техас окончательно оформил свою независимость, его признали несколько стран — Мексика, Великобритания, даже Россия. Калифорния готовилась к референдуму. Во Флориде и на Аляске тоже шевелились.

— Разваливается Америка, — сказал как-то сосед-вьетнамец. — Как карточный домик.

— А мы?

— А мы будем добивать. Или нас добьют.

В середине сентября пришёл приказ готовиться к отправке. Куда — не говорили. Но все понимали: готовят к подавлению мятежей.

Ночью, перед отбоем, Джейкоб разговорился с соседом. Того звали Сэм, ему было под пятьдесят, он прошёл Вьетнам и теперь снова в строю.

— Сэм, — спросил Джейкоб, — ты в Ветнаме был. Как это — стрелять в людей?

Сэм долго молчал, потом ответил:

— Там были чужие. Вьетконговцы. Они хотели нас убить. А здесь? Здесь такие же американцы. Со своими семьями, со своими домами. Если прикажут стрелять — не знаю, смогу ли.

— А если откажешься? Трибунал.

— Трибунал — это лучше, чем убивать своих. По крайней мере, с чистой совестью.

Джейкоб задумался. А смог бы он? Стрелять в тех, кто ничем не отличается от него самого? В техасцев, калифорнийцев — таких же людей, которые просто хотят жить по-своему?

Ответа не было.

Глава 23. Октябрь. Приказ

Форт-Беннинг, Джорджия. Октябрь 1992 года

Приказ пришёл 15 октября.

Джейкоб как раз чистил оружие, когда прозвучала команда построиться. Полковник был бледен, голос его дрожал.

— Солдаты, получен приказ. Мы направляемся в Вашингтон, округ Колумбия. Там беспорядки, нужна наша помощь. Мы будем поддерживать порядок. Мы будем защищать закон и конституцию.

В строю зашептались.

— Тихо! — рявкнул полковник. — Выполнять приказ!

Через час они грузились в вертолёты. Джейкоб сидел, пристёгнутый ремнями, и смотрел на проплывающие внизу леса и поля. Красиво. Мирно. А впереди — Вашингтон, который горел.

Новости по дороге были страшными. Толпа захватила Белый дом. Президент эвакуирован. Полиция не справляется. Армия — последняя надежда.

— Слышал? — крикнул сосед через гул винтов. — Белый дом захватили! Люди там спят в постелях президента!

— Что творят, — покачал головой другой.

А Джейкоб думал о Мэри и Эмили. Что они сейчас делают? Видят ли это по телевизору? Не страшно ли им?

Вертолёт пошёл на снижение. Внизу открылся Вашингтон — дым, огни, суета. И толпы людей. Много людей.

— Приготовиться! — скомандовал офицер.

Джейкоб передёрнул затвор. Патрон вошёл в патронник.

Он был готов выполнять приказ.

Глава 24. Октябрь. Вашингтон в огне

Вашингтон, округ Колумбия. 15 октября 1992 года

Они высадились на лужайке перед Капитолием. Вокруг уже стояли военные — национальная гвардия, полиция, какие-то люди в штатском. В воздухе пахло дымом и гарью.

— Рота, построиться! — скомандовал капитан.

Джейкоб занял своё место в строю. Впереди, за цепью оцепления, бушевала толпа. Люди кричали, размахивали плакатами, кидали камни. Кое-где вспыхивали драки.

— Наша задача — не допустить прорыва к Капитолию, — объяснял капитан. — Огонь на поражение только в случае прямой угрозы жизни. Всем ясно?

— Так точно! — ответили нестройно.

Джейкоб смотрел на толпу и не видел врагов. Он видел обычных людей — мужчин, женщин, даже детей. Усталых, злых, отчаявшихся. Таких же, как он сам.

— Не стреляй, — шепнул ему Сэм, стоявший рядом. — Если начнёшь, обратной дороги не будет.

— Я знаю.

Толпа напирала. Крики становились громче. Кто-то бросил бутылку с зажигательной смесью — она разбилась о бронетранспортёр, огонь побежал по броне.

— Вперёд! — скомандовал капитан. — Цепь, вперёд!

Солдаты двинулись, сжимая в руках оружие. Толпа отхлынула, но не расходилась.

— Америка — для американцев! — кричали из толпы. — Долой продажное правительство!

— Не стреляйте в своих! — вторили другие.

Джейкоб шёл в первой шеренге. Вдруг прямо перед ним оказалась женщина с ребёнком на руках. Она смотрела ему прямо в глаза.

— Ты будешь стрелять в меня? — спросила она. — В моего ребёнка?

Руки Джейкоба дрогнули. Он опустил винтовку.

— Назад! — крикнул он. — Уходите отсюда!

Женщина исчезла в толпе. А через минуту началось.

Кто-то выстрелил. Пуля просвистела над головой. Толпа взревела, рванула вперёд. Солдаты открыли огонь — сначала в воздух, потом по ногам, потом...

Джейкоб не стрелял. Он стоял как вкопанный и смотрел, как люди падают, как кровь заливает асфальт, как крики становятся предсмертными хрипами.

— Прекратить огонь! — орал капитан. — Прекратить огонь!

Но было поздно.

К утру насчитали сорок семь погибших. Сотни раненых.

Джейкоб сидел на обочине, сжимая голову руками. Рядом плакал молоденький солдатик, который вчера ещё чистил картошку, а сегодня убил человека.

— Я не хотел, — бормотал он. — Я не хотел...

— Никто не хотел, — ответил Джейкоб.

Он помогал выносить раненых, пока не кончились силы. Его руки были в чужой крови, но он не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. В этот день он понял: назад дороги нет. Америка, которую он знал, умерла. На её месте рождалось что-то страшное и незнакомое.

Глава 25. Возвращение. Ноябрь 1992

Огайо, Миллерсберг. Ноябрь 1992 года

Он вернулся домой через месяц.

Поезд прибыл на вокзал глубокой ночью. Джейкоб вышел на пустую платформу, вдохнул холодный воздух. После Вашингтона, после гари и крови, здесь казалось почти раем.

Он пошёл пешком. Ноги сами несли к дому.

Вот знакомая улица. Вот забор. Вот окна — тёмные, все спят. Он подошёл к крыльцу, постучал.

Дверь открыла Мэри. В халате, растрёпанная, счастливая.

— Джейк! — она бросилась ему на шею. — Боже мой, Джейк!

— Тише, — он прижал её к себе. — Всех разбудишь.

— А мне всё равно!

Из комнаты выбежала Эмили, заспанная, с куклой в руках.

— Папа! — закричала она и повисла на ноге.

Он подхватил её на руки, обнял их обеих. И впервые за долгие месяцы почувствовал, что дома.

— Я вернулся, — сказал он. — Я дома.

Но он уже знал: это ненадолго. Потому что за окнами, в темноте, уже собирались новые тучи. И никому не было спасения.

Глава 26. Ноябрь. Тишина перед бурей

Огайо, Миллерсберг. Середина ноября 1992 года

Джейкоб проснулся от того, что за окном звонко стучала капель. Ноябрь выдался на удивление тёплым – снег ещё не лёг, и последние дожди смыли осеннюю грязь, оставив после себя серое небо и мокрые ветки.

Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как в доме тихо потрескивает печка. Рядом спала Мэри – после его возвращения она почти не отпускала его от себя, даже во сне прижималась, словно боялась, что он снова исчезнет. Из детской доносилось ровное дыхание Эмили.

Джейкоб осторожно высвободил руку, сел на кровати. Голова была тяжёлой – каждую ночь снилось одно и то же: Вашингтон, крики, выстрелы, женщина с ребёнком на руках. Он просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в темноту, пока сердце не переставало колотиться.

Мэри чувствовала это, но молчала. Только гладила его по спине, когда думала, что он спит.

Сегодня был особенный день. Седьмое ноября. День, когда Калифорния голосовала за независимость.

Джейкоб встал, накинул халат и прошёл на кухню. Включил маленький телевизор, стоявший на столешнице, убавил звук, чтобы не разбудить семью.

Экран засветился. Диктор говорил приглушённо, но картинки говорили сами за себя: люди у избирательных участков, длинные очереди, флаги – калифорнийский медведь, одинокая звезда, какие-то новые символы.

"— ...явка, по предварительным данным, превышает семьдесят процентов. Экзит-поллы показывают, что большинство проголосовавших поддерживают независимость..."

Джейкоб смотрел и думал о том, что ещё полгода назад это казалось немыслимым. А теперь – обычное дело. Страна разваливалась на глазах, и никто не мог это остановить.

— Не спишь? – тихо спросила Мэри, появляясь на пороге.

— Не хочется.

Она подошла, обняла его со спины, уткнулась носом в плечо. Вместе они смотрели на экран.

— Как думаешь, они уйдут? – спросила она.

— Уйдут. Техас ушёл, теперь Калифорния. Дальше – больше.

— А что будет с нами?

Джейкоб пожал плечами. Он не знал. Никто не знал.

В гостиной зашуршало, и через минуту появилась Эмили, таща за собой одеяло. Она забралась к отцу на колени, прижалась.

— Пап, а почему по телевизору всё время про какие-то штаты говорят?

— Потому что там важные события, малыш.

— А у нас тоже важные?

— У нас – ты. Это самое важное.

Эмили улыбнулась и закрыла глаза, снова засыпая под бормотание телевизора.

К обеду стали известны результаты. Калифорния проголосовала за независимость – шестьдесят восемь процентов. Губернатор объявил о создании Калифорнийской Республики.

Джейкоб сидел перед телевизором, глядя на торжества в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. Люди обнимались, плакали, размахивали флагами. Прямо как в Техасе четыре месяца назад.

— Красиво, – сказала Мэри, выглядывая из кухни. – Прямо как праздник.

— Для них – праздник. А для нас?

Она не ответила.

Вечером пришёл отец. Он был мрачнее тучи.

— Видал? – спросил он, кивая на телевизор.

— Видал.

— Теперь Флорида на очереди. И Аляска. Говорят, там уже опросы проводят.

— Аляска далеко, – заметил Джейкоб. – Им, может, и лучше отделиться.

— Лучше? – отец покачал головой. – Ты думаешь, это кончится мирно? Разбегутся и заживут счастливо? Нет, сынок. Когда империя рушится, начинается драка за куски. Все захотят урвать побольше.

— Кто – все?

— Соседи. Канада, Россия, Китай. Им только дай волю.

Джейкоб молчал. Он понимал, что отец прав, но не хотел в это верить.

— Ладно, – старик поднялся. – Пойду я. Завтра к доктору надо. Сердце пошаливает.

— Проводить?

— Не надо. Сам дойду.

Он ушёл, оставив после себя запах табака и тревоги.

Глава 27. Декабрь. Первый снег

Огайо, Миллерсберг. Декабрь 1992 года

В декабре выпал снег. Обычный, пушистый, как в детстве. Эмили была счастлива – можно было лепить снеговиков, кататься с горки, играть в снежки. Джейкоб смотрел на неё и пытался забыть о том, что творилось в мире.

Но мир напоминал о себе каждый день.

Флорида объявила о референдуме. Аляска проводила опросы, и шестьдесят восемь процентов жителей высказались за воссоединение с Россией. В Вашингтоне (теперь уже Денверском, потому что настоящий Вашингтон был объявлен международной зоной) царила паника. Президент Клинтон, которого Джейкоб видел по телевизору только мельком, выступал с речами, но их уже никто не слушал.

— Пап, а Санта придёт? – спросила Эмили, разрисовывая окно зубной пастой.

— Придёт, конечно. А ты хорошо себя вела?

— Хорошо! – уверенно заявила она. – Я маме помогала, и папу слушалась, и кашу ела.

— Ну раз так – жди подарков.

Мэри, перебиравшая бельё в соседней комнате, улыбнулась. В последнее время она улыбалась редко.

Вечером, когда Эмили уснула, они сидели на кухне и пили чай. За окном тихо падал снег, и на душе было почти спокойно.

— Джейк, – начала Мэри. – Я тут подумала... Может, нам правда уехать?

— Куда?

— Не знаю. В Канаду. Или в Европу. У меня дальние родственники в Германии есть.

Джейкоб вздохнул.

— Мэри, у нас нет денег на переезд. Да и как мы там будем? Языка не знаем, работы нет.

— А здесь есть работа? Фрэнк тебя уже предупредил, что мастерская закроется?

Джейкоб промолчал. Фрэнк действительно сказал на днях: "Джейк, извини, но больше не могу. Заказов нет, платить нечем. Если что-то изменится – позову". Работы не было. Деньги таяли.

— Прорвёмся, – сказал он неуверенно.

Мэри посмотрела на него долгим взглядом и ничего не ответила.

Глава 28. Рождество 1992. Последнее

Огайо, Миллерсберг. 24 декабря 1992 года

Рождество в этом году было каким-то тихим. Никто не запускал фейерверков, соседи не ходили в гости, даже ёлки в окнах горели не у всех.

Джейкоб нарубил ёлку в лесу – небольшую, пушистую. Эмили украшала её старыми игрушками, которые достались от бабушки. Мэри пекла пироги – из последней муки, но с любовью.

За столом собрались все: Джейкоб, Мэри, Эмили, отец. Майкл не приехал – его корабль стоял где-то в Тихом океане, и связи не было.

— За Рождество, – поднял рюмку отец. – За то, чтобы в следующем году всё было хорошо.

Они выпили. Эмили – сок, взрослые – самогон.

— Деда, а почему ты грустный? – спросила Эмили, глядя на старика.

— Я не грустный, внучка. Я старый. Старым иногда грустно просто так.

— А ты не грусти. Хочешь, я тебе стишок расскажу?

— Расскажи.

Эмили встала на стульчик и начала декламировать детский рождественский стишок, путая слова и смешно размахивая руками. Все заулыбались.

После ужина Джейкоб вышел на крыльцо покурить. Ночь была тихая, звёздная. Где-то далеко, за лесом, взлетела ракета – наверное, дети баловались.

— Не замёрзнешь? – Мэри вышла следом, закутавшись в платок.

— Нет. Смотри, как красиво.

Они стояли, обнявшись, и смотрели на звёзды.

— Я люблю тебя, – сказала Мэри.

— Я тебя тоже.

Они вернулись в дом. Эмили уже спала, утомлённая праздником. Отец тоже дремал в кресле.

Джейкоб сидел и смотрел на огоньки ёлки. И вдруг поймал себя на мысли, что этот уют, это тепло, эта семья – всё это может исчезнуть в любой момент. Как тот дом в Вашингтоне, который сгорел дотла. Как те люди, которые погибли на его глазах.

— Не думай о плохом, – словно прочитав его мысли, сказала Мэри.

— Стараюсь.

Он лёг, обнял её и закрыл глаза. Последняя мирная ночь в его жизни.

Глава 29. Январь 1993. Конец иллюзий

Огайо, Миллерсберг. Январь 1993 года

Новый год встретили тихо. Отец приболел, не выходил из дома. Мэри ходила хмурая. Эмили капризничала.

А двадцатого января случилось то, что должно было случиться.

Инаугурация Билла Клинтона прошла не в Вашингтоне, а в Денвере. По телевизору показали жиденькую церемонию, несколько десятков человек на площади, скучающих полицейских и самого Клинтона, который пытался выглядеть бодрым.

— Это всё? – спросила Мэри. – Это наш президент?

— Похоже, да.

Вашингтон был объявлен демилитаризованной зоной под контролем международных сил. Туда вошли европейские наблюдатели, какие-то ооновцы. Американский флаг над Капитолием спустили.

Джейкоб смотрел и не верил своим глазам.

— Пап, а где теперь Америка? – спросила Эмили.

— Она... она везде, дочка.

— А почему по телевизору говорят, что её больше нет?

Джейкоб не знал, что ответить.

В конце января пришло письмо от Майкла. Короткое, на листочке в клетку:

"Джейк, я на Аляске. Корабль наш развалился, команда разбежалась. Я тут с местными, пока живой. Говорят, Аляска уходит к русским. Может, и правильно. Здесь наши уже никому не нужны. Ты держись. Если что – ищи меня через почту, если она ещё работает. Майкл".

Джейкоб перечитал письмо три раза. Аляска уходит к русским. Его друг – неизвестно где. Страна, которой он присягал, – в руинах.

— Что будем делать? – спросила Мэри.

— Жить. Пока можем.

Глава 30. Февраль 1993. Отец

Огайо, Миллерсберг. Февраль 1993 года

Отец умер во сне. Просто не проснулся однажды утром.

Джейкоб нашёл его в кровати – спокойного, с лицом, обращённым к потолку. Рядом на тумбочке лежала Библия и старые армейские фотографии.

Похороны были скромными. Пришло несколько соседей, местный священник прочитал молитву. Гроб опустили в мёрзлую землю рядом с матерью.

Джейкоб стоял и смотрел, как комья земли падают на крышку. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в Вашингтоне.

— Он был хороший человек, – сказала Мэри, взяв его под руку.

— Да. Лучший.

На поминках соседи говорили о политике. О том, что в Чикаго голод, что поезда не ходят, что властей больше нет. Кто-то предлагал создавать отряды самообороны. Кто-то говорил, что надо уезжать на юг, в Техас.

Джейкоб слушал молча. Он не знал, что делать.

Вернувшись домой, он достал отцовский наган – старый, ещё с войны. Проверил патроны. Положил под подушку.

— Зачем это? – испугалась Мэри.

— На всякий случай. Времена сейчас такие.

Она не стала спорить.

Глава 31. Март 1993. Голод

Огайо, Миллерсберг. Март 1993 года

К весне продукты кончились. Магазины не работали – то ли не завозили, то ли грабили. Фермеры за бартер продавали муку и картошку, но цены были бешеными.

Джейкоб обменял отцовские часы на мешок картошки. Хватит на месяц, если экономить.

Мэри плакала по ночам, но при Эмили держалась.

— Мам, я есть хочу, – капризничала дочка.

— Сейчас, милая, сварю кашку.

Кашка была жидкой – крупу экономили.

Джейкоб каждый день уходил на поиски работы или еды. Иногда удавалось наняться грузчиком на станции – платили едой. Иногда просто просил милостыню – унизительно, но что поделать.

Однажды он встретил соседа, мистера Хендерсона, который шёл с пустыми вёдрами.

— Воды нет, – сказал сосед. – Насосы не работают. Электричество отключили за долги.

Джейкоб похолодел. Без воды они не протянут.

Пришлось ходить к речке за три мили, таскать вёдра на коромысле. Эмили помогала, тащила маленькое ведёрко, пыхтела, но не жаловалась.

— Пап, а почему мы не уедем? – спросила она однажды.

— Куда, дочка?

— Туда, где есть еда.

— Я ищу такое место.

Вечером к ним постучали. На пороге стоял незнакомый мужчина в форме – но не армейской, а какой-то странной, с нашивкой "Самооборона".

— Вы Райли? – спросил он.

— Я.

— Собирайтесь. Эвакуация. Через два дня здесь будут банды. Мы увозим женщин и детей на юг, в Техас. Там безопасно.

— А мужчины?

— Мужчины могут остаться и защищать. Или ехать с семьями – но мест мало.

Джейкоб посмотрел на Мэри. Она побледнела.

— Я поеду с семьёй, – сказал он.

— Тогда завтра утром на вокзале. Поезд уходит в Индиану, оттуда автобусами до Техаса. Берите только самое необходимое.

Дверь закрылась. В доме повисла тишина.

— Мы уезжаем? – спросила Эмили.

— Да, дочка. Мы уезжаем.

Ночью Джейкоб не спал. Собирал вещи: документы, фотографии, отцовский наган, немного еды. Мэри упаковывала одежду.

— Всё будет хорошо, – шептала она. – Всё будет хорошо.

Джейкоб молчал. Он уже ни в чём не был уверен.

Глава 32. Утро перед отъездом

Огайо, Миллерсберг. Март 1993 года. Рассвет

Джейкоб проснулся задолго до рассвета. В доме было холодно – печку не топили, экономили дрова. Он лежал, глядя в темноту, и слушал, как дышат Мэри и Эмили. Ровно, спокойно. Они ещё не знали, что этот день изменит всё.

Он тихо встал, накинул куртку и вышел на крыльцо. Небо на востоке только начинало светлеть, звёзды ещё горели ярко. Воздух был холодным и чистым, пахло весной – талым снегом и прелой листвой.

Джейкоб закурил последнюю сигарету. Пачка почти пустая, а новых не купить. Он смотрел на дом, в котором прожил столько лет. На забор, который красил с отцом. На яблони, которые сажала мать. Всё это оставалось здесь. Навсегда.

Из дома вышла Мэри, закутанная в платок.

— Не спится?

— Не спится.

Она встала рядом, взяла его за руку.

— Страшно?

— Страшно.

— Я тоже боюсь. Но мы вместе. Это главное.

Джейкоб обнял её, прижал к себе. Она была тёплой, живой, настоящей. Он вдруг остро почувствовал, что может потерять её. Что всё может рухнуть в любой момент.

— Я люблю тебя, – сказал он.

— Я знаю. И я тебя.

В доме заплакала Эмили – проснулась, звала маму. Мэри ушла к ней, а Джейкоб ещё постоял, глядя на занимающийся рассвет.

Пора было собираться.

Они вышли из дома, когда солнце уже поднялось. У каждого был рюкзак – вещи, документы, немного еды. У Джейкоба за пазухой – отцовский наган и пачка патронов. У Эмили – любимая кукла, которую она отказалась оставлять.

Дом заперли, хотя какой смысл? Всё равно рано или поздно сюда кто-нибудь влезет. Джейкоб обернулся в последний раз, посмотрел на знакомое крыльцо, на заколоченные окна, на старую яблоню, на которой они с отцом повесили качели для Эмили.

— Прощай, дом, – сказал он тихо.

Мэри взяла его за руку.

— Пойдём. Нас ждут.

Они пошли по пустой улице к вокзалу. Городок просыпался – кое-где уже открывались ставни, люди выходили на крыльцо с тревожными лицами. Кто-то тоже собирал вещи, кто-то просто смотрел вслед.

На вокзале уже была толпа. Человек двести, наверное, с детьми, с узлами, с перепуганными лицами. Мужчины в форме самообороны пытались навести порядок, выстраивали очередь.

— Сюда, сюда! – кричали они. – Женщины и дети в первый вагон, мужчины – во второй. Быстро!

Джейкоб протолкался к составу. Вагоны были старые, товарные, но внутри наспех оборудовали скамейки. Мэри с Эмили запихнули в первый вагон, Джейкоб еле успел поцеловать их на прощание.

— Держись там! – крикнула Мэри из двери.

— Вы держитесь! Я скоро буду!

Поезд дёрнулся и медленно пополз по рельсам. Джейкоб побежал ко второму вагону, запрыгнул на подножку. Внутри было тесно, душно, пахло потом и страхом.

— Куда едем? – спросил кто-то.

— В Индиану, – ответил человек в форме. – Там пересадка. Дальше – автобусами до Техаса.

— А в Техасе примут?

— Принимают. У них там порядок.

Джейкоб примостился у окна, смотрел, как проплывает мимо знакомый пейзаж. Вот его улица, вот дом отца, вот школа, где он учился. Всё уходило назад, в прошлое.

Он не знал, что видит это в последний раз.

Глава 33. Крушение

Где-то в Индиане. Тот же день

Поезд шёл медленно — то ли рельсы разбиты, то ли машинист осторожничал, боясь сойти с путей. В щелях товарного вагона свистел ветер, холодный, пронизывающий до костей. Люди жались друг к другу, пытаясь согреться, но тепла не хватало. Кто-то кашлял, кто-то тихо молился, кто-то просто сидел с пустыми глазами, глядя в одну точку.

Джейкоб сидел у стены, прижимая к себе пустой рюкзак. Мысли были далеко — там, в первом вагоне, где Мэри и Эмили. Он представлял, как они войдут в Техас, как найдут хоть какой-то угол, как начнут новую жизнь. Представлял Эмили, бегающую по зелёной траве, смеющуюся, счастливую. Представлял Мэри, которая наконец перестанет бояться.

Он задремал под стук колёс. Приснилась Мэри — молодая, смеющаяся, в том самом ситцевом платье, которое она надевала в их первое лето. Они кружились в каком-то танце посреди поля, и всё было хорошо.

Резкий толчок разбудил его. Поезд дёрнулся так, что Джейкоб ударился головой о стену. Заскрежетали тормоза, где-то закричали люди, вагон накренился и замер.

— Что случилось? — заволновались вокруг. — Почему встали?

Джейкоб вскочил, прильнул к щели в стене. Сердце уже колотилось где-то в горле, хотя разум ещё не понимал, что происходит.

Снаружи было темно, но он разглядел фигуры — много фигур, бегущих к поезду. В руках у них было оружие. Винтовки, автоматы, кто-то с ножом. И крики — не человеческие, а звериные, полные ярости и жажды.

— Нападение! — заорал кто-то снаружи. — Бандиты! Все на пол!

В ту же секунду грохнул выстрел. Потом ещё один, ещё. Пули застучали по обшивке вагона, где-то зазвенело разбитое стекло.

— Мэри! — заорал Джейкоб и рванул к выходу.

Его схватили за руку, дёрнули назад.

— Куда! Там убьют! — кричал чей-то голос.

Джейкоб вырвался, ударил локтем, не глядя — просто чтобы освободиться. Выскочил наружу и побежал вдоль состава. Ноги утопали в грязи, пули свистели над головой, где-то рядом упал человек, закричал и затих. Он не думал. Не чувствовал страха. Там, впереди, был первый вагон. Там была Мэри. Там была Эмили.

Дверь первого вагона была распахнута. Изнутри доносились крики — женские, детские, отчаянные. Джейкоб влетел внутрь и остановился, не в силах поверить своим глазам.

Вагон превратился в ад.

Люди метались между скамьями, пытаясь спрятаться, убежать, закрыть собой детей. Несколько мужчин отбивались голыми руками от бандитов в чёрном. На полу уже лежали тела — кто-то не двигался, кто-то ещё пытался ползти, оставляя за собой кровавый след. Воздух был густым от запаха пороха, крови и страха.

— Мэри! Эмили! — заорал Джейкоб, пробиваясь сквозь толпу.

Он расталкивал людей, перешагивал через тела, не видя ничего, кроме одного — того угла, где они сидели, когда садились в поезд.

Он нашёл их у окна.

Мэри лежала на боку, прикрывая собой маленькое тельце. Лицо её было белым, как мел, глаза закрыты. На боку, на ситцевом платье — том самом, которое она надевала в день их первой встречи, — расплывалось тёмное, страшное пятно. Оно росло прямо на глазах.

— Мэри! — Джейкоб упал рядом на колени, приподнял её голову. Она была тёплой, живой, но такой тяжёлой.

Ресницы дрогнули. Мэри открыла глаза — мутные, невидящие — и посмотрела на него.

— Джейк... — голос был тихим, как шелест листвы. — Ты здесь...

— Я здесь, я здесь, — он гладил её по лицу, вытирая кровь с губ, не замечая, что руки дрожат. — Держись, сейчас, я вытащу тебя, только держись...

— Некогда... — она попыталась улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса. — Эмили... спаси... нашу девочку...

— Я спасу, я вас обеих спасу, только не уходи, Мэри, пожалуйста, не уходи...

— Я люблю тебя, Джейк... — прошептала она. — Всегда любила...

Её глаза закрылись. Голова стала тяжёлой в его руках.

— Мэри? — позвал он. — Мэри!

Тишина. Только крики вокруг, только выстрелы где-то далеко, только собственное сердце, готовое выскочить из груди.

— Мэри!!! — заорал он так, что охрип в ту же секунду.

Из-под матери выползла маленькая фигурка. Эмили, перепачканная кровью, с огромными от ужаса глазами, смотрела на отца и не понимала, почему мама не встаёт.

— Папа... — позвала она тоненько. — Папа, мама спит? Мама, вставай...

Джейкоб прижал её к себе одной рукой, другой всё ещё сжимая холоденощую ладонь Мэри.

— Тише, дочка, тише... — шептал он, не чувствуя, что по лицу текут слёзы. — Тише...

Вокруг продолжался ад, но для него время остановилось. Был только этот миг — он, мёртвая жена и живая дочь в руках.

Очнулся он от того, что кто-то дёргал его за плечо с такой силой, что чуть не свалил на пол.

— Вставай! — орал прямо в ухо мужчина в форме самообороны, тот самый, что говорил про эвакуацию. — Вставай, мать твою! Бандиты уходят! Забирают детей! Быстро!

Джейкоб оглянулся, не понимая. Сквозь пелену слёз и крови увидел: из вагона вытаскивают детей. Маленькие фигурки, кричащие, плачущие, бьющиеся в руках людей в чёрном. Их грузили в кузов грузовика, который стоял рядом с путями.

Среди них была Эмили.

Её тащил за руку верзила в маске, она упиралась, падала, но её волокли по земле, как куклу.

— Эмили!!! — заорал Джейкоб, вскакивая.

Он рванул вперёд, споткнулся о чьё-то тело, упал, поднялся и снова побежал. Он не чувствовал боли, не слышал криков, не видел ничего, кроме маленькой фигурки в голубом платьице, которая исчезала в темноте.

— Стоять! — заорал кто-то сзади.

Удар прикладом в спину сбил его с ног. Джейкоб упал лицом в грязь, захлебнулся вонью прелой листвы и крови. Попытался подняться — ещё удар, по голове. В глазах вспыхнул яркий свет и погас.

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, был детский крик:

— Па-а-а-па!!!

Глава 34. После

Неизвестное место. День спустя

Сознание возвращалось медленно, кусками.

Сначала — боль. Густая, пульсирующая, растекающаяся от затылка по всей голове. Казалось, кто-то бьёт молотом изнутри по черепу.

Потом — запахи. Плесень, сырость, прелое сено и чей-то кислый пот.

Потом — звуки. Кашель, чьё-то тяжёлое дыхание, далёкий стук — то ли дятла, то ли выстрелов.

Джейкоб попытался открыть глаза. Веки не слушались, слипшиеся, тяжёлые. Со второй попытки получилось — и в лицо ударил тусклый свет, пробивающийся сквозь щели в стенах.

Он лежал на куче сена в каком-то сарае. Рядом, на перевёрнутом ящике, сидел мужчина в форме самообороны — тот самый, который кричал про бандитов. Он курил, глядя в стену, и не оборачивался.

— Очухался? — спросил он, не поворачивая головы.

Джейкоб хотел ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык распух, во рту было сухо, как в пустыне.

Мужчина обернулся, посмотрел на него усталыми красными глазами. Протянул флягу.

— Пей.

Джейкоб припал к горлышку жадно, давясь, расплёскивая воду на подбородок. Вода была тёплой, пахла железом, но слаще ничего в жизни он не пил.

Напившись, откинулся на сено, пытаясь собраться с мыслями. Где он? Что случилось? Почему здесь?

И вдруг — накатило.

Мэри. Эмили. Кровь. Крики. Удар прикладом.

Джейкоб рванулся вверх, вскочил, зашатался, едва не упав. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота.

— Тихо, тихо, — мужчина подхватил его под локоть, усадил обратно. — Куда прёшься? Разлёгся тут...

— Где моя дочь? — голос был чужим, хриплым, еле слышным.

Мужчина помолчал, отвёл глаза.

— Увели.

— Куда увели?!

— Откуда я знаю? — он вздохнул, достал новую сигарету, прикурил от окурка. — Эти твари многих детей забрали. Человек двадцать, может, больше. Девчонок, пацанов... Говорят, в рабство продают. Или в притоны. Или на органы. Кто их разберёт.

Джейкоб застонал. Вскочил снова, заметался по сараю, натыкаясь на стены, на какие-то ящики, не чувствуя боли.

— Надо идти! Надо догнать! Они не могли далеко уйти!

— Куда идти? — мужчина даже не пошевелился. — Они на машинах ушли. Часа через два после налёта. У них грузовики, оружие, люди. А у нас — ты, я и пара стволов с десятком патронов. Куда ты пойдёшь?

— Я найду их! — Джейкоб уже рвал с крюка свою куртку, трясущимися руками пытался застегнуть пуговицы. — Я пойду по следам, по спрошу...

— Убьют тебя, — равнодушно сказал мужчина. — Или в рабство возьмут. И толку? Дочь не найдёшь, сам сгинешь.

Джейкоб замер, глядя на него безумными глазами.

— Тогда что мне делать?! — заорал он. — Что?!

Мужчина долго смотрел на него, потом затушил сигарету о подошву.

— Слушай сюда. Я Фрэнк. Был механиком на заводе в Индианаполисе, пока завод не разбомбили. Жена моя... — он запнулся, махнул рукой. — Неважно. Короче, я тут уже неделю трупы собираю. Своих, чужих — всех. И слухи собираю. Говорят, на юге, в Техасе, сейчас порядок. Их власти лагеря для беженцев открыли. Детей туда свозят со всей страны, сирот. Может, и твоя там.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Но других вариантов нет. Здесь, на севере, — смерть. Там, на юге, — может, жизнь. Я сам туда иду. Завтра.

Джейкоб сел на сено, обхватил голову руками. Внутри было пусто. Мысли ворочались медленно, как валуны.

— А Мэри? — спросил он вдруг. — Моя жена. Она... она была в вагоне. Там, где стреляли. Вы её... вы её видели?

Фрэнк помолчал, потом кивнул.

— Видел. Мы потом тела собирали. Ваша... она сразу умерла. Пуля в сердце. Не мучилась.

Джейкоб закрыл глаза. Слёз не было. Внутри была только чёрная, выжженная пустота.

— Похоронили мы её, — продолжил Фрэнк. — Там же, у путей. Вместе с другими. Яму вырыли, закопали, крест поставили из шпал. Если захочешь — найдёшь. Но не сейчас.

Он поднялся, подошёл к двери, посмотрел на серое небо.

— Слушай, я завтра на рассвете ухожу. На юг, в Техас. Хочешь — идём со мной. Вместе веселее. Отобьёмся, если что. А не хочешь — оставайся. Ищи бандитов. Но скорее всего, просто сдохнешь.

Он вышел, оставив дверь открытой.

Джейкоб долго сидел в темноте, глядя в одну точку. Перед глазами стояло лицо Мэри — улыбающееся, живое, в тот последний вечер, когда они смотрели на снег. И лицо Эмили — перепачканное кровью, с криком «Папа!» на губах.

— Я найду тебя, — прошептал он в пустоту. — Я найду тебя, Эмили. Чего бы мне это ни стоило.

Он поднялся, вышел из сарая.

Снаружи моросил мелкий холодный дождь. Небо было серым, тяжёлым, низким. Фрэнк стоял под навесом, курил, глядя на дорогу, уходящую в никуда.

— Я с тобой, — сказал Джейкоб.

Фрэнк кивнул.

— Добро. Тогда спи. Завтра рано вставать. Дорога дальняя.

Джейкоб вернулся в сарай, лёг на сено, закрыл глаза. Мысли метались, не давая покоя, но тело требовало отдыха. Он провалился в тяжёлый, чёрный сон без сновидений.

Ему снилась Мэри. Она стояла на крыльце их дома, в ситцевом платье, и улыбалась. Рядом с ней — маленькая Эмили, машущая рукой. Они звали его, но он не мог подойти. Что-то держало, не пускало.

Он проснулся от собственного крика.

За стеной уже светало. Пора было идти.

Глава 35. Дорога на юг. Весна 1993

Где-то в Индиане. Март 1993 года

Они шли уже третий день, а Джейкоб всё ещё не мог понять, зачем он вообще идёт.

Тело двигалось само — ноги переставлялись, руки висели плетьми, глаза смотрели на разбитую дорогу, уходящую в серую бесконечность. Но внутри была пустота. Такая глубокая, что даже боль утихла, оставив после себя только холодное, тяжёлое ничто.

Он не считал дни. Не замечал, где они ночуют. Не чувствовал голода, хотя Фрэнк каждый вечер совал ему в руку кусок хлеба и заставлял жевать, как маленького. Еда была безвкусной, вода — безвкусной, воздух — безвкусным. Всё, что осталось от мира, было серым и плоским, как старая фотография.

— Ты как, держишься? — спросил Фрэнк, когда они остановились передохнуть у придорожной канавы.

Джейкоб пожал плечами. Он почти не разговаривал эти три дня. Не потому, что злился на Фрэнка или на весь мир. Просто слова потеряли смысл. Зачем говорить, если те, кому ты хотел что-то сказать, — Мэри, Эмили — больше не слышат?

— Держусь, — ответил он коротко, просто чтобы Фрэнк отстал.

Фрэнк понимающе кивнул. Он тоже прошёл через это — жена погибла при налёте на их городок, детей не было. Он знал, что словами тут не поможешь, и не лез. Просто шёл рядом, молчаливый, надёжный, как старый пень, на который можно опереться, когда силы кончаются.

Они двинулись дальше. Дорога была пустынной — ни машин, ни людей. Только изредка попадались брошенные автомобили на обочинах, ржавеющие под мелким, противным дождём. Джейкоб заглянул в один из них просто так, без цели. На заднем сиденье валялись детские игрушки — плюшевый мишка, кукла с оторванной рукой, книжка с яркими картинками. На приборной панели — фотография семьи: улыбающиеся мужчина, женщина, двое детей.

Джейкоб долго смотрел на эту фотографию, потом аккуратно положил её на место и пошёл дальше.

К вечеру дождь усилился. Они нашли полуразрушенный сарай на краю поля и забились внутрь, пытаясь укрыться от воды, которая лилась сквозь дырявую крышу почти так же сильно, как снаружи.

— Завтра будет снег, — сказал Фрэнк, глядя на небо сквозь щель. — Чувствую.

Джейкоб кивнул. Ему было всё равно.

Ночью ему снова приснилась Мэри. Она стояла на крыльце их дома, в том самом ситцевом платье, и махала ему рукой. Рядом с ней — Эмили, смеющаяся, с плюшевым зайцем в руках. Они звали его, но он не мог подойти — между ними была стена, прозрачная, но непреодолимая. Он бил по ней кулаками, кричал, но они не слышали.

Проснулся он от того, что Фрэнк тряс его за плечо.

— Вставай. Рассвело. Пора идти, если хотим до темноты до следующего городка добраться.

Джейкоб поднялся. Снаружи действительно падал снег — крупными хлопьями, красиво, как в детстве. Белый, пушистый, он укрывал грязь, развалины, следы войны, делая мир чистым и невинным.

Красиво, — сказал Фрэнк, закуривая.

— Ага, — ответил Джейкоб.

И они пошли дальше.

Глава 36. Маленькая Мэри

*Где-то в Индиане. Апрель 1993 года*

К вечеру они вышли к небольшому городку. На въезде висел плакат, выцветший и покосившийся: «Добро пожаловать в Сейлем. Население 3200 человек». Город был мёртв. Окна заколочены, двери заперты, на улицах — ни души. Только ветер гонял по мостовой обрывки газет и прошлогодние листья.

— Обойдём? — спросил Фрэнк, озираясь.

— Посмотрим. Может, найдём еду.

Они осторожно двинулись по главной улице, стараясь держаться ближе к стенам. В одном из домов дверь была приоткрыта — чёрный провал в темноту. Джейкоб толкнул её, вошёл.

Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, от чего к горлу подкатывала тошнота. Мебель была перевёрнута, вещи разбросаны, на полу — тёмные пятна, въевшиеся в дерево. Кто-то здесь боролся за жизнь и проиграл.

— Пошли отсюда, — сказал Фрэнк, пятясь к выходу. — Здесь нечего ловить.

Они вышли на улицу, вдохнули полной грудью, отгоняя запах смерти. Уже собрались уходить, когда Джейкоб заметил в соседнем дворе какое-то движение. Маленькая тень метнулась за сарай и замерла.

Он пригнулся, знаком показал Фрэнку: «Жди». Медленно, стараясь не шуметь, двинулся к сараю.

Из-за угла выглянула девочка.

Лет десяти, худая до прозрачности, грязная, в рваном платье, которое когда-то было розовым. Волосы спутались, лицо в саже, но глаза — огромные, испуганные, смотрящие на него как на врага. Она замерла, готовая в любую секунду сорваться и бежать.

Джейкоб остановился, медленно поднял руки, показывая, что не опасен.

— Тихо, тихо, — сказал он как можно мягче. — Мы не сделаем тебе плохо. Ты одна?

Девочка молчала, только смотрела волчонком, готовая укусить или умереть.

— Есть хочешь? — Джейкоб полез в рюкзак, достал последний кусок хлеба, который они берегли на вечер — чёрствый, засохший, но всё ещё хлеб. Протянул на раскрытой ладони, как протягивают лакомство дикому зверьку.

Девочка смотрела на хлеб. Глаза её расширились, в них мелькнуло что-то — недоверие, страх, и вдруг — дикий, звериный голод. Она медленно, шаг за шагом, приблизилась, схватила хлеб и впилась в него зубами, зарычав, как собака, охраняющая добычу.

Джейкоб стоял не двигаясь, пока она жевала, давясь, не жуя, почти глотая целиком.

— Звать тебя как? — спросил подошедший Фрэнк, присаживаясь на корточки поодаль, чтобы не пугать.

Девочка прожевала, сглотнула, посмотрела на них исподлобья.

— Мэри, — прошептала она. Голос был хриплым, простуженным.

У Джейкоба сердце оборвалось. Он закрыл глаза, чтобы не видеть. То же имя. Та же. Как игла в сердце.

— А где твои родители? — спросил он, когда смог говорить.

— Маму убили, — сказала девочка равнодушно, как о чём-то обыденном. — Папа ушёл за водой и не вернулся. Это давно было. Я уже не считала.

— И ты одна здесь?

— Я в подвале пряталась. Там есть банки с огурцами. Я их ем. И вода из-под крана текла, пока не перестала.

Фрэнк переглянулся с Джейкобом.

— Слушай, — сказал он девочке. — Мы идём на юг, в Техас. Там безопасно. Там есть еда, тёплые дома, другие дети. Хочешь с нами? Одной тебе тут не выжить.

Девочка посмотрела на них долгим взглядом. В глазах её боролись недоверие, надежда и страх.

— А вы меня не убьёте? — спросила она прямо.

— Нет, — твёрдо сказал Джейкоб. — Мы своих не убиваем.

— А я своя?

— Теперь — да.

Она подумала ещё секунду, потом кивнула.

— Хочу.

Так у них появился третий спутник.

В ту ночь они ночевали в заброшенном доме на окраине. Фрэнк развёл огонь в камине из обломков мебели, Джейкоб нашёл старую кастрюлю и сварил похлёбку из остатков картошки и найденных в подвале банок.

Маленькая Мэри сидела у огня, прижимая к себе найденную где-то старую тряпичную куклу, и смотрела на пламя. Она не говорила, только иногда вздрагивала и косилась на мужчин, проверяя, не исчезли ли они.

— Давно ты одна? — спросил Джейкоб, помешивая варево.

— Не знаю. Месяц, может. Я календарь не вела.

— А как выживала?

— В подвале. Там банки были. Я по одной таскала, чтоб хватило подольше. Потом вода кончилась, я из луж пила. Потом нашла колодец на краю города, туда ходила с ведром.

Она говорила об этом так обыденно, будто рассказывала, как в школе училась. У Джейкоба внутри всё переворачивалось.

— А страшно было?

— Сначала страшно. Потом привыкла. Звери ночью выли, я забивалась в угол и ждала, пока уйдут. Один раз мужик приходил, пьяный, стучал, кричал. Я в подвал спряталась, он не нашёл.

Фрэнк тихо выругался сквозь зубы.

— Ешь, — сказал Джейкоб, протягивая ей миску с дымящейся похлёбкой. — Завтра пойдём дальше. Много идти придётся.

— А вы меня не бросите? — спросила она, глядя в миску, а не на них.

Джейкоб помолчал. Потом ответил:

— Не бросим. Я обещаю.

Она кивнула и начала есть — быстро, жадно, как будто боялась, что отнимут.

Ночью Джейкоб долго не мог уснуть. Смотрел на спящую девочку, свернувшуюся калачиком у огня, и думал об Эмили. Где она? Может, тоже прячется в каком-нибудь подвале? Может, тоже ест банки и пьёт из луж? А может, уже... Он отогнал эту мысль.

Рядом завозился Фрэнк.

— Не спишь? — спросил он шёпотом.

— Нет.

— Думаешь?

— Ага.

— Я вот что думаю, — Фрэнк говорил тихо, чтобы не разбудить девочку. — Может, это знак.

— Что?

— Ну, что она — Мэри. Как твоя жена. Может, это тебе шанс.

— Какой шанс?

— Искупить, что ли. Не бросить, спасти. Сделать хоть что-то правильно в этом аду.

Джейкоб молчал долго. Потом сказал:

— Может быть.

А утром, когда они вышли на дорогу, маленькая Мэри сама взяла его за руку. Просто подошла и взяла, как будто так и надо. И Джейкоб не отнял руку. Так они и пошли — втроём, на юг, в неизвестность.

Глава 37. Переправа

Река Огайо. Апрель 1993 года

Они вышли к реке на рассвете.

Вода была мутной, быстрой, неспокойной — серая, свинцовая под низким небом. Она неслась мимо с такой силой, что кружилась голова. Мост вдалеке был разрушен — пролёты обрушились, торчали только ржавые фермы, похожие на скелет доисторического чудовища.

— Как переправляться будем? — спросил Фрэнк, щурясь на воду.

— Лодку искать, — ответил Джейкоб.

Они пошли вдоль берега. Маленькая Мэри, которая теперь почти не отпускала руку Джейкоба, семенила рядом, то и дело спотыкаясь о коряги. За три дня, что они шли вместе, она немного оттаяла, начала иногда улыбаться, но говорила всё ещё мало — только по делу.

Через час нашли лодку. Старая плоскодонка, полузатопленная, наполовину вросшая в ил. Но вроде целая.

Джейкоб разулся, закатал штаны и залез в ледяную воду, чтобы вытащить её на берег. Ноги свело от холода, но он не обращал внимания. Вычерпал воду ржавой банкой, нашёл дыру в днище, заткнул её тряпкой, которую оторвал от своей куртки.

— Доплывём, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем было на самом деле.

Фрэнк скептически посмотрел на реку, на лодку, снова на реку.

— Течение сильное. И до того берега далеко. Если перевернёмся — конец.

— А выбор есть?

Выбора не было. Позади оставались мёртвые города, банды и голод. Впереди — Техас. Или смерть.

Они погрузились. Джейкоб на вёслах, Фрэнк на носу, готовый отталкивать коряги, маленькая Мэри посередине, вцепившись в борта побелевшими пальцами.

— Держись крепче, малыш, — сказал Джейкоб. — Не бойся.

— Я не боюсь, — ответила она. Голос её дрожал, но она держалась.

Река подхватила лодку, как щепку, понесла. Вёсла еле слушались — Джейкоб греб изо всех сил, мышцы горели, пот заливал глаза, но лодку крутило, бросало, несло вниз по течению.

— Греби сильнее! — кричал Фрэнк, отталкиваясь веслом от проплывающих мимо коряг.

— Я стараюсь!

Маленькая Мэри сидела тихо, только сжимала борта так, что костяшки побелели, и смотрела на воду, которая кипела вокруг.

Вдруг лодка вздрогнула, накренилась. Под водой мелькнуло что-то тёмное — бревно или обломок моста.

— Держись! — заорал Фрэнк.

Лодку закрутило и понесло на пороги. Вода кипела, пенилась, камни торчали из воды, как зубы. Вёсла вырвало из рук, лодка ударилась о камень, хрустнула, накренилась.

— Прыгаем! — заорал Фрэнк и сиганул в воду.

Джейкоб схватил Мэри, рванул за борт. Вода обожгла холодом, перехватила дыхание, понесла, закрутила в ледяном водовороте. Он барахтался, стараясь удержать девочку над водой, чувствуя, как немеют руки, как камень бьёт по ноге, раздирая кожу.

— Держись! — услышал он крик Фрэнка сквозь шум воды.

Мэри захлёбывалась, кашляла, но держалась за него мёртвой хваткой. Джейкоб греб одной рукой, другой прижимая её к себе. Холод сковывал движения, силы уходили с каждой секундой.

— Не отпускай! — крикнул он ей. — Только не отпускай!

Вдруг его нога нащупала дно. Он рванулся вперёд, поскользнулся, упал, поднялся, снова упал — и наконец выполз на берег, вытаскивая за собой девочку.

Они лежали на песке, мокрые, дрожащие, кашляющие водой. Рядом выполз Фрэнк, тяжело дыша, и растянулся рядом.

— Живы? — спросил он, не открывая глаз.

— Кажется, да, — прохрипел Джейкоб.

Маленькая Мэри вдруг заплакала. Впервые за всё время, что они были вместе. Плакала громко, навзрыд, уткнувшись Джейкобу в плечо, трясясь всем телом.

— Тихо, тихо, — он гладил её по мокрым волосам, прижимал к себе. — Всё хорошо, малыш. Всё хорошо. Мы на месте. Мы живы.

— Я... я думала... я утону... — всхлипывала она.

— Не утонула. Я же рядом.

Фрэнк приподнялся на локте, посмотрел на них, потом на небо, которое начинало светлеть.

— Надо идти, — сказал он. — Здесь оставаться нельзя. Простынем.

Джейкоб кивнул. Поднялся, помог встать девочке. Она дрожала так сильно, что зубы стучали.

— Иди, малыш, — сказал он. — Шевелись, согреешься.

Они побрели вдоль берега, мокрые, измученные, но живые. А за спиной оставалась река — серая, злая, равнодушная. И прошлое, которое уже не вернуть.

Глава 38. Кентукки. Встреча

*Кентукки, окраина какого-то городка. Май 1993 года*

Кентукки встретил их зелёными холмами и тишиной. Здесь было спокойнее, чем в Индиане. Люди попадались редко, но те, кто попадался, не стреляли сразу – смотрели настороженно, но без агрессии.

Однажды они наткнулись на небольшой хутор. Дом, сарай, огород. За забором копошился старик в соломенной шляпе.

— Эй, люди! – окликнул их старик, заметив путников. – Откуда идёте?

— С севера, – ответил Джейкоб. – В Техас.

— Далека дорога. Заходите, отдохните. Есть у меня похлёбка.

Они зашли. Старик оказался один – жена умерла год назад, дети разъехались кто куда, и теперь он жил один, надеясь только на свой огород и ружьё под кроватью.

За столом Джейкоб разговорился. Рассказал про Мэри, про Эмили, про поиски. Старик слушал, кивал.

— Тяжёлая у тебя доля, сынок, – сказал он. – Но ты не отчаивайся. В Техасе сейчас много таких, как ты. Беженцев называют. Детей туда свозят со всей страны, в приюты и семьи. Может, и твоя там.

— А как узнать?

— Спроси в церквях. Там ведут учёт. Или в лагерях – там списки есть.

Джейкоб запомнил.

Они переночевали у старика, а утром пошли дальше. На прощание старик дал им мешок картошки и краюху хлеба.

— Дай бог вам найти, кого ищете, – сказал он.

Маленькая Мэри помахала ему рукой.

Глава 39. Граница Техаса

Граница Техаса и Арканзаса. Июнь 1993 года

Границу они увидели издалека. Не колючую проволоку и бетонные блоки, а обычный шлагбаум на просёлочной дороге и людей в форме с нашивкой "Texas Republic".

— Стой! – скомандовал один из них, когда они приблизились. – Документы есть?

Джейкоб покачал головой. Фрэнк тоже.

— Откуда идёте?

— С севера. Из Огайо, из Индианы.

— Куда?

— В Техас. Работу искать. Жить.

Пограничник оглядел их – грязных, оборванных, с ребёнком. Вздохнул.

— Правила знаете? Въезд разрешён, но сразу в карантин. Проверка здоровья, регистрация. Потом – либо работа, либо выдворение. Согласны?

— Согласны, – ответил Джейкоб.

Их пропустили. Джейкоб перешагнул черту и вдруг почувствовал, что за спиной осталось что-то страшное. А впереди – надежда.

Он оглянулся на север, откуда пришёл. Где-то там осталась Эмили. Живая или нет – он не знал. Но он найдёт её. Обязательно найдёт.

Маленькая Мэри дёрнула его за руку:

— Дядя Джейкоб, пойдём. Там, говорят, мороженое дают.

Он улыбнулся – впервые за долгое время.

— Пойдём, малыш.

Они пошли в новую жизнь.

Глава 40. Лагерь беженцев

Техас, лагерь "Надежда". Июнь 1993 года

Лагерь оказался огромным полем, заставленным армейскими палатками. Тысячи людей – семьи, старики, дети. Все такие же, как они: оборванные, усталые, с потерянными глазами.

Их зарегистрировали, выдали мыло, одеяла, направили в палатку номер 47. В палатке стояли двухъярусные койки, пахло хлоркой и потом.

— Располагайтесь, – сказала женщина в форме Красного Креста. – Завтра медосмотр. Потом – распределение на работу.

Маленькая Мэри смотрела по сторонам широко открытыми глазами. Она никогда не видела столько людей сразу.

— Дядя Джейкоб, а здесь страшно?

— Нет, малыш. Здесь безопасно.

Они нашли свободные койки, разложили вещи. Фрэнк лёг и сразу заснул – дорога вымотала всех.

А Джейкоб сидел на койке и думал. Эмили. Где она? Может, тоже в таком лагере? Может, уже в семье? Может, жива?

Наутро он начал поиски.

Глава 41. Первая зацепка

Лагерь "Надежда". Июнь 1993 года

Он обошёл все палатки, все списки, все канцелярии. Спрашивал, показывал фотографию Эмили – единственную, что уцелела в кармане куртки.

— Не видели такую девочку? Четыре года, светлые волосы, глаза голубые?

Люди смотрели на фотографию, качали головами.

— Нет, не видели.

— Может, в другом лагере?

— Может.

Он не сдавался. Каждый день обходил новые палатки, новые списки. Фрэнк помогал – ходил в соседние сектора, расспрашивал.

Маленькая Мэри тоже пыталась помогать. Она подходила к детям, спрашивала:

— Ты Эмили? Нет? А может, ты знаешь Эмили?

Дети смотрели на неё как на сумасшедшую.

Однажды, через две недели после приезда, Джейкоб разговаривал с пожилой женщиной, которая работала в канцелярии.

— Вы ищете девочку? – спросила она.

— Да. Эмили Райли. Четыре года.

— Райли? – женщина задумалась. – Кажется, была такая. В списках эвакуированных из Индианы.

— Где?! – Джейкоб вскочил.

— Спокойно. Я помню, что девочку с такой фамилией отправили в приют в Далласе. Дальше не знаю.

У Джейкоба замерло сердце.

— Даллас. Где это?

— К югу отсюда, миль триста. Но туда не просто попасть. Нужны документы, разрешение.

— Я достану.

Он вышел из палатки и посмотрел на юг. Где-то там, в трёхстах милях, могла быть его дочь.

Маленькая Мэри подбежала к нему:

— Дядя Джейкоб, ты чего такой?

— Я знаю, где искать Эмили, – сказал он. – Я должен идти.

— А я?

Джейкоб посмотрел на неё. Девочка смотрела на него с надеждой и страхом. Он не мог её бросить. Не мог.

— Ты пойдёшь со мной. Если хочешь.

Она кивнула и улыбнулась.

Глава 42. В пути. Снова

Дорога на Даллас. Июль 1993 года

Они снова шли по дороге. Фрэнк остался в лагере – у него нашлась работа, и он решил осесть.

— Ты как хочешь, – сказал он на прощание. – А мне уже не по возрасту шататься. Удачи тебе, Джейк. Найди свою девочку.

Они обнялись, и Джейкоб с маленькой Мэри отправились дальше.

Дорога была легче, чем та, с севера. В Техасе было спокойно. Иногда их подвозили фермеры на пикапах. Иногда кормили в придорожных кафе – за спасибо или за мелкую работу. Люди здесь были добрее, не такие затравленные.

Маленькая Мэри оживала на глазах. Щебетала без умолку, задавала тысячу вопросов, собирала цветы на обочинах. Джейкоб смотрел на неё и думал, что, может быть, где-то так же идёт его Эмили с каким-нибудь добрым человеком.

— Дядя Джейкоб, – спросила однажды Мэри. – А когда мы найдём твою Эмили, я смогу с ней дружить?

— Сможешь.

— А она хорошая?

— Лучшая.

— Тогда я буду с ней дружить. И мы будем сёстрами.

Джейкоб улыбнулся.

— Хорошо.

Глава 43. Даллас

Даллас, Техас. Август 1993 года

Даллас встретил их жарой и суетой.

После месяцев, проведённых в мёртвых городах, среди развалин и пепла, настоящий живой город казался чудом. Машины сигналили на перекрёстках, люди спешили по тротуарам с пакетами из магазинов, из открытых окон кафе доносилась музыка и запах жареного мяса. Маленькая Мэри таращилась по сторонам, разинув рот, вертела головой, пытаясь увидеть всё сразу.

— Дядя Джейкоб, — дёрнула она его за руку, — а это что за железная штука?

— Трамвай, малыш. По рельсам ездит.

— А на нём можно покататься?

— Можно. Но сначала дело.

Джейкоб остановился посреди улицы, достал из кармана смятую бумажку с адресом, которую дала женщина в лагере. Руки его слегка дрожали. Он не позволял себе надеяться все эти месяцы — надежда была слишком опасной роскошью. Но сейчас, стоя посреди живого города, он вдруг понял, что боится. Боится, что адрес окажется неверным. Что священник скажет: «Нет, такой не значится». Что всё было зря.

— Ты чего застыл? — Фрэнк тронул его за плечо. — Давай уже, не тяни.

Джейкоб кивнул, спросил у прохожего дорогу. Тот объяснил, показал рукой, но предупредил:

— Церковь там старая, на окраине. Район не очень, но вы, ребята, не избалованные, как я погляжу. Дойдёте.

Они пошли через город. Маленькая Мэри крутила головой, показывая пальцем на всё подряд: на воздушные шарики у уличного торговца, на мороженщика с тележкой, на женщину с пуделем, на вывески, на витрины.

— Дядя Джейкоб, смотри, собачка в платье! А там дядя продаёт мороженое! А можно мы потом...

— Потом, малыш. Сначала дело.

Он сам не замечал, как сжимает её ладошку. Ему нужно было за что-то держаться, чтобы не провалиться в тот чёрный страх, который поднимался изнутри.

Церковь оказалась старой, из красного кирпича, с облупившейся краской на двери и покосившимся крестом. Район действительно был небогатым — обшарпанные дома, заколоченные окна, на углу кучковались подозрительные типы. Но внутри церкви было прохладно, тихо и пахло ладаном, воском и ещё чем-то неуловимо спокойным, что Джейкоб не чувствовал уже много месяцев.

Скамейки, алтарь, тусклый свет из высоких окон. И тишина — настоящая, глубокая, не нарушаемая ни выстрелами, ни криками, ни плачем.

Маленькая Мэри притихла, прижалась к Джейкобу.

— Здесь красиво, — прошептала она. — Как в кино.

Джейкоб провёл её к скамье, усадил.

— Посиди тут. Я скоро.

Она кивнула и осталась сидеть, глядя на витраж с изображением ангела.

Джейкоб прошёл вглубь церкви, туда, где в углу за деревянной перегородкой теплился свет. За столиком сидел пожилой священник — седой, сутулый, с добрыми усталыми глазами за очками в тонкой оправе. Он что-то писал в толстой книге, но, услышав шаги, поднял голову.

— Сын мой, — голос у него был тихий, но удивительно тёплый. — Ты не на исповедь? У нас через час.

— Нет, отец. — Джейкоб остановился, не зная, с чего начать. — Я... я ищу дочь.

Священник отложил перо, снял очки, внимательно посмотрел на него. Видно было, что он привык к таким посетителям — измождённым, с затравленными глазами, приходящим с севера.

— Садись, сынок. Рассказывай.

Джейкоб сел на табурет напротив. Рассказал. Коротко, сбивчиво, но рассказал всё: про Мэри, про Эмили, про лагерь в Индиане, про женщину, которая сказала, что девочку отправили в Даллас.

Священник слушал молча, не перебивая. Когда Джейкоб закончил, он тяжело вздохнул, надел очки и потянулся к толстой книге в кожаном переплёте.

— Райли, говоришь? Эмили Райли?

— Да. Четыре года. Светлые волосы, голубые глаза. Была в розовой кофточке, когда... когда её забрали.

Священник медленно листал страницы, исписанные аккуратным почерком. Джейкоб смотрел на его пальцы, на буквы, мелькающие перед глазами, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Каждая секунда длилась вечность.

— Райли... Райли... — бормотал священник. — Есть тут одна... нет, это мальчик. А вот...

Он остановился. Поднял глаза на Джейкоба. В них было что-то такое, от чего у Джейкоба оборвалось сердце.

— Есть, сынок. Эмили Райли. Четыре года. Поступила к нам в марте этого года из Индианы.

Джейкоб не дышал.

— Жива? — выдавил он из себя.

— Жива. Передана в семью в мае.

Джейкоб выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом, голова закружилась, он схватился за край стола, чтобы не упасть. Священник участливо смотрел на него, не говоря ни слова, давая прийти в себя.

— В какую семью? — спросил Джейкоб, когда смог говорить.

— Уилсоны. Джон и Маргарет Уилсон. Живут в Хьюстоне. — Священник заглянул в книгу. — Район Ривер-Оукс, улица Магнолия-драйв, 1245. Хорошие люди, сынок. Состоятельные. Девочка у них как родная. Я сам их знаю, они прихожане нашей церкви, когда в Даллас приезжают.

Джейкоб сидел, пытаясь переварить услышанное. Жива. Эмили жива. Она не погибла, не пропала, не сгинула в том аду. Она жива и живёт в каком-то Ривер-Оуксе, у каких-то Уилсонов.

— Я могу... я могу её увидеть? — спросил он.

Священник покачал головой.

— Не сразу, сынок. Она теперь в семье. Удочерена официально. Если ты появишься без предупреждения, это может её травмировать. И приёмные родители имеют право не пустить тебя. Закон есть закон.

— Но я её отец!

— Биологический, — мягко поправил священник. — Юридически теперь они. Я не говорю, что ты не имеешь прав. Но надо делать всё аккуратно, через разговор. Если хочешь, я могу написать им письмо, объяснить ситуацию. Они люди верующие, может, поймут.

Джейкоб молчал. В голове билась только одна мысль: жива. Жива.

— Пишите, — сказал он наконец. — Я подожду.

Священник кивнул, достал лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— А ты где остановишься, сынок?

Джейкоб оглянулся на маленькую Мэри, которая всё ещё сидела на скамье, задрав голову к витражу.

— Пока нигде. Найдём.

— Есть при церкви ночлежка для беженцев. Место есть. Можешь переночевать, сколько нужно. И девочку пристраивай — она при тебе?

— При мне. Её мать убили, отец пропал. Я... я её взял.

Священник посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Ты хороший человек, Джейкоб Райли. Таких сейчас мало. Оставайся. Утром я напишу письмо Уилсонам. А дальше — как Бог даст.

Они остались в церкви на три дня.

Джейкоб почти не выходил из маленькой комнатки при ночлежке — боялся, что в его отсутствие придёт ответ. Маленькая Мэри освоилась быстро — помогала убирать в церкви, играла с найденным котёнком, который жил при кухне, и даже подружилась с поварихой, толстой негритянкой по имени Бесси, которая подкармливала её пирожками.

— Ты чего такой хмурый? — спросила она Джейкоба на второй день. — Бог даст, всё будет хорошо.

— Я не в Бога верю, — ответил Джейкоб.

— А зря. Он в тебя верит, даже если ты в него нет.

На третий день пришёл ответ.

Священник позвал Джейкоба к себе в кабинет, протянул конверт.

— От миссис Уилсон. Прочитай.

Джейкоб взял конверт дрожащими руками, вскрыл. Бумага была дорогой, с тиснением, пахла духами.

"Уважаемый мистер Райли, — писали миссис Уилсон. — Отец Томас рассказал нам вашу историю. Я не могу представить, через что вам пришлось пройти. Мы с мужем долго обсуждали, как нам поступить. Эмили стала для нас родной за эти месяцы. Мы любим её как собственную дочь. Но мы понимаем, что у неё есть отец, который искал её через всю страну. Если вы готовы приехать в Хьюстон и встретиться с нами для разговора — мы будем рады видеть вас. Приезжайте. Бог вас благослови. Маргарет Уилсон".

Джейкоб перечитал письмо три раза. Потом поднял глаза на священника.

— Она согласна?

— Она приглашает тебя поговорить. Это уже много, сынок. Больше, чем многие получают.

— Я поеду. Прямо сейчас.

— Успеешь. Завтра утром. Сейчас уже поздно, дороги небезопасны.

Джейкоб кивнул, вышел из кабинета. Маленькая Мэри ждала его на паперти, играла с котёнком.

— Ну что? — спросила она, подбегая.

— Завтра едем в Хьюстон. Там Эмили.

— А она нас ждёт?

— Ещё нет. Но будет.

Девочка посмотрела на него серьёзно.

— Дядя Джейкоб, а ты не боишься?

— Боюсь, малыш. Очень боюсь.

— А чего?

— Всего. Что она не захочет меня знать. Что они не отдадут. Что я не смогу...

Она взяла его за руку.

— Не бойся. Я с тобой. Мы вместе. А вместе — мы сила.

Джейкоб улыбнулся. Впервые за долгие дни.

— Ты права, малыш. Вместе мы сила.

Они пошли в ночлежку собирать вещи. Завтра — Хьюстон. Завтра — главная встреча в его жизни.

Глава 44. Дорога на Хьюстон

Техас, дорога на Хьюстон. Август 1993 года

Они шли уже пятый день. Техасское солнце палило нещадно, и даже ранним утром воздух был горячим и тяжёлым. Джейкоб нёс на плече тощий рюкзак с остатками еды, маленькая Мэри семенила рядом, держась за его руку.

— Дядя Джейкоб, — спросила она, когда они остановились передохнуть в тени большого дуба. — А Хьюстон большой?

— Большой, малыш. Очень большой.

— А там есть магазины? С мороженым?

— Должны быть.

— А мы купим мороженое, когда найдём твою Эмили?

Джейкоб улыбнулся. Эта девочка умела находить светлые стороны даже в самой тяжёлой дороге.

— Купим. Целых три порции. Одну тебе, одну Эмили, одну мне.

— А почему мне только одну? — надулась она.

— Потому что одну съешь сразу, а вторую — на ужин. Так дольше радости.

Мэри задумалась, потом кивнула:

— Ладно. Согласна.

Они пошли дальше. Дорога тянулась через бескрайние поля, мимо фермерских домиков и маленьких городков, где жизнь, казалось, текла своим чередом, не обращая внимания на то, что творилось на севере.

Иногда их подвозили. Один раз — фермер на старом пикапе, гружёном тыквами. Он всю дорогу рассказывал о своих внуках, которые живут в Далласе, и о том, как он рад, что Техас теперь сам по себе.

— Правильно сделали, что отделились, — говорил он. — А то Вашингтон только деньги тянул. Теперь сами себе хозяева.

Джейкоб кивал, но в разговоры о политике не вступал. У него была своя цель.

Фермер высадил их на окраине городка под названием Уэйко.

— Дальше по трассе, миль сто, — сказал он, указывая рукой. — Там уже Хьюстон. Бог в помощь.

Они пошли дальше пешком. Ноги гудели, солнце пекло, но Джейкоб не останавливался. Он чувствовал, что с каждым шагом становится ближе к Эмили.

Маленькая Мэри, несмотря на усталость, не жаловалась. Только иногда просила воды, и они останавливались у придорожных колонок, чтобы напиться и наполнить флягу.

На ночлег останавливались прямо в поле, под открытым небом. Звёзды в Техасе были огромными, яркими, они висели так низко, что, казалось, можно дотянуться рукой. Маленькая Мэри засыпала быстро, свернувшись калачиком на куртке Джейкоба, а он долго лежал, глядя в небо, и думал о завтрашнем дне.

Что он скажет, когда увидит Эмили? Узнает ли она его? Ведь прошёл почти год, она была совсем маленькой. Может, уже забыла.

А если не захочет идти? Если приёмные родители не отдадут? Что тогда?

Мысли крутились в голове, не давая уснуть. Но под утро сон всё-таки сморил его.

Глава 45. Хьюстон

Хьюстон, Техас. Конец августа 1993 года

Хьюстон оказался огромным.

Джейкоб думал, что после Далласа его уже ничем не удивить, но этот город был совсем другим. Высотные здания упирались в небо, стеклянные и стальные, отражая солнце так, что слепило глаза. Машины неслись по многополосным трассам, над головой грохотали самолёты, заходящие на посадку. Люди — тысячи, десятки тысяч людей — спешили по своим делам, не замечая друг друга.

Маленькая Мэри таращилась по сторонам, забыв закрывать рот.

— Дядя Джейкоб, — прошептала она, когда они вышли из автобуса, — это что, весь город такой?

— Весь, малыш.

— И здесь всегда так много людей?

— Всегда.

— А они все знают друг друга?

— Нет. Они даже не смотрят друг на друга.

Девочка задумалась, потом выдала:

— Странно. У нас в городке все друг друга знали.

— Здесь не городок. Здесь город.

Они двинулись пешком. У Джейкоба в кармане лежала бумажка с адресом: "Ривер-Оукс, Магнолия-драйв, 1245". Он спросил дорогу у полицейского на углу. Тот объяснил, но предупредил:

— Это богатый район, приятель. Туда просто так не пускают. Охрана у ворот.

— Я по делу, — ответил Джейкоб. — К семье Уилсон.

— А, Уилсоны? — полицейский присвистнул. — Этих знаю. Нефтяной бизнес. Серьёзные люди. Удачи.

Дорога заняла ещё час. Они шли через деловые кварталы, потом через жилые районы с маленькими домиками и палисадниками, потом через парк, где на скамейках сидели старики и кормили голубей.

Маленькая Мэри устала, но не жаловалась. Только иногда просила воды, и они останавливались у фонтанов или уличных автоматов.

Наконец они дошли до Ривер-Оукса.

Это был другой мир.

Широкие, идеально ровные улицы, утопающие в зелени. Пальмы, магнолии, стриженые газоны. Дома — не дома, а настоящие дворцы: с колоннами, бассейнами, дорогими машинами у ворот. Воздух здесь пах иначе — не бензином и гарью, а цветами и свежескошенной травой.

На въезде в район стояла будка с охраной. Здоровенный охранник в тёмно-синей форме вышел, когда они приблизились, и оглядел их с ног до головы. Взгляд его был красноречивее любых слов: такие оборванцы здесь не ходят.

— Вам к кому? — спросил он с лёгким презрением.

— К Уилсонам, — твёрдо сказал Джейкоб. — Магнолия-драйв, 1245.

— Уилсоны? — брови охранника поползли вверх. — А вы кто будете?

— Я... — Джейкоб запнулся. Что сказать? Я отец их приёмной дочери? Я бродяга, который прошёл полстраны, чтобы увидеть ребёнка? — Я дальний родственник. Из Огайо.

Охранник хмыкнул, но пропустил. Видно, фамилия Уилсон открывала любые двери.

Они пошли по улице, где каждый дом был произведением искусства. Маленькая Мэри притихла, только вертела головой, пытаясь запомнить всё сразу.

— Дядя Джейкоб, — прошептала она наконец, — здесь живут короли?

— Не короли, малыш. Просто богатые люди.

— А у королей бывает больше?

— Не знаю. Наверное, нет.

Наконец они дошли до дома 1245.

Двухэтажный особняк из белого камня, с красной черепичной крышей и идеально подстриженным газоном. Перед домом — фонтан с мраморными рыбками, вокруг — пальмы в кадках, у ворот — чёрный "Линкольн", блестящий на солнце так, что больно смотреть.

Джейкоб остановился напротив ворот и замер.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Руки вспотели, в горле пересохло. Он смотрел на дом и не мог сделать ни шагу.

— Это здесь? — спросила маленькая Мэри, дёргая его за руку.

— Здесь, — выдохнул он.

— А почему ты не идёшь?

— Не знаю. Не могу.

Он действительно не мог. Ноги приросли к земле. Страх — липкий, холодный, парализующий — сковал всё тело. Что он скажет? Как посмотрит в глаза дочери, которая его не помнит? Что подумают эти богатые люди, увидев оборванца у своих ворот?

— Дядя Джейкоб, — маленькая Мэри сжала его ладонь. — Ты же шёл через всю страну. Столько месяцев. Ты реку переплывал, под пулями бегал, голодал, мёрз. А теперь боишься просто подойти к двери?

Она посмотрела на него серьёзно, как взрослая.

— Если ты не подойдёшь сейчас, ты будешь жалеть всю жизнь. И Эмили никогда не узнает, что ты её искал.

Джейкоб посмотрел на неё. Грязную, худую, с огромными глазами, в которых светилась мудрость, не по годам. Эта девчонка прошла через ад и не сломалась. А он, взрослый мужик, стоит и трясётся.

— Ты права, — сказал он. — Ты права, малыш.

Он глубоко вздохнул, разжал пальцы, вцепившиеся в прутья забора, и уже собрался идти, когда калитка вдруг открылась.

И выбежала она.

Эмили.

Она была в голубом платьице, с белыми носочками и блестящими чёрными туфельками. Волосы — светлые, пушистые, заплетённые в две косички — подпрыгивали на бегу. В руках она сжимала куклу — новую, красивую, не чета тому обгоревшему зайцу, который лежал у Джейкоба в кармане.

Она смеялась. Оглядывалась на кого-то, кто остался за забором — наверное, приёмную мать. И смеялась так, как умеют смеяться только счастливые дети — звонко, заливисто, на всю улицу.

Джейкоб замер, не в силах отвести взгляд.

Это была она. Его Эмили. Та самая девочка, которую он качал на руках, которой читал сказки, которую в последний раз видел в толпе бандитов, увозимую в неизвестность.

Она была жива. Она была здорова. Она была счастлива.

— Эмили... — прошептал он одними губами.

Девочка пробежала мимо, даже не взглянув на странного мужчину у забора. Она что-то напевала, кружилась, обнимала куклу и скрылась за углом дома.

Джейкоб стоял, вцепившись в прутья, и смотрел ей вслед.

— Дядя Джейкоб, — маленькая Мэри дёргала его за руку, — это она? Твоя дочка?

— Она, — выдохнул он.

— А почему ты не позвал?

— Не знаю. Язык не повернулся.

— А она красивая, — сказала девочка. — Как принцесса.

— Да, — кивнул Джейкоб. — Как принцесса.

Он простоял у забора до вечера. Иногда в окнах мелькали тени. Один раз он увидел Эмили на втором этаже — она сидела на подоконнике и что-то рисовала. Видимо, ту самую семью — большую, среднюю и маленькую.

Сердце разрывалось от желания подойти, позвать, обнять. Но ноги не слушались.

— Пойдём, малыш, — сказал он наконец, когда солнце село и в окнах зажглись огни. — Надо найти, где переночевать.

— А завтра? — спросила маленькая Мэри, устало потирая глаза.

— Завтра... посмотрим.

Они отошли от дома и побрели в сторону центра, где заканчивался рай и начиналась обычная городская жизнь. Там, в районе доков, были дешёвые ночлежки, дешёвая еда и люди, которые не задавали лишних вопросов.

Всю дорогу Джейкоб молчал. Маленькая Мэри тоже не говорила — чувствовала, что сейчас не до разговоров.

Только когда они уже подходили к ночлежке, она спросила:

— Дядя Джейкоб, а ты завтра опять пойдёшь?

— Пойду.

— И будешь стоять?

— Буду.

— А когда войдёшь?

Джейкоб остановился, посмотрел на неё.

— Когда пойму, что могу. Когда перестану бояться.

— А чего ты боишься?

— Что она не захочет меня знать. Что они меня прогонят. Что я останусь один.

Маленькая Мэри взяла его за руку.

— Ты не один, дядя Джейкоб. Я с тобой.

Он сжал её ладошку.

— Спасибо, малыш. Пойдём спать. Завтра новый день.

Ночью он опять не спал. Лежал на жёсткой койке, слушал, как храпят, кашляют, бредят обитатели ночлежки, и думал о ней. О своей дочери, которая выросла без него. Которая не знает, что он существует. Которая счастлива в своём красивом доме, со своей новой куклой, со своей новой мамой.

А он — оборванец без гроша за душой, без крыши над головой, без будущего.

Что он может ей дать? Ничего.

Но сердце кричало: иди. Борись. Не смей сдаваться.

Утром он встал, умылся ледяной водой из-под крана, надел самую чистую рубашку и снова пошёл к дому на Магнолия-драйв.

Маленькая Мэри осталась в ночлежке под присмотром пожилой женщины, которой Джейкоб заплатил последние центы. Девочка не спорила — понимала.

— Ты только вернись, — сказала она на прощание.

— Вернусь. Обязательно.

И он пошёл. Снова стоять у забора. Снова смотреть. Снова ждать.

Не зная, что этот день изменит всё.

Глава 46. Ночлежка

Хьюстон, район доков. Сентябрь 1993 года

Ночлежка называлась "Убежище", но это было слишком громкое название для трёхэтажного здания с облупившейся краской, проржавевшей пожарной лестницей и вечно забитым сортиром на первом этаже.

За доллар здесь давали койку — продавленный матрас, скомканное одеяло и подушку без наволочки, от которой пахло чужим потом. За пятьдесят центов можно было получить миску баланды — мутной жидкости с плавающими кусочками чего-то, отдалённо напоминающего мясо. За двадцать пять — стакан мутного кофе, горького, как сама жизнь.

Джейкоб сидел на своей койке в углу общего зала и смотрел на маленькую Мэри, которая спала на соседней, свернувшись калачиком и прижимая к себе найденную где-то тряпичную куклу. Девочка умудрялась спать даже в этом аду — сказывалась привычка, выработанная за месяцы скитаний.

Вокруг храпели, кашляли, ворочались, бормотали во сне. Кто-то в углу пил дешёвое вино и тихо плакал. Кто-то молился, перебирая чётки. Кто-то просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, как и сам Джейкоб.

Третья неделя пошла с тех пор, как он впервые увидел Эмили.

Три недели он каждое утро вставал, умывался ледяной водой, надевал всё ту же рубашку, которая уже потеряла счёт стиркам, и шёл к дому на Магнолия-драйв. Три недели он стоял за кустами напротив особняка Уилсонов и смотрел, как живёт его дочь.

Он изучил её расписание до мелочей.

В будние дни она выходила около восьми утра — шла к школьному автобусу, который останавливался на углу. С портфелем, в аккуратной форме, с косичками или хвостиками, она бежала, оглядываясь на мать — миссис Уилсон, которая махала ей с крыльца.

В выходные она выходила позже. Иногда играла в саду с подружкой — девочкой из соседнего дома. Иногда садилась с матерью в машину — наверное, ездили по магазинам или в гости. Иногда просто сидела на крыльце и читала книжку, шевеля губами.

Один раз она вышла с отцом — мистером Уилсоном, высоким седеющим мужчиной в дорогом костюме. Они сажали цветы в палисаднике. Эмили копала маленькой лопаткой, пачкалась в земле и смеялась. Мистер Уилсон смотрел на неё с такой нежностью, что у Джейкоба сжималось сердце.

Этот человек дал ей то, чего он дать не мог. Дом, безопасность, будущее. У неё есть комната, игрушки, школа, друзья. У неё есть мать — пусть не та, что родила, но любящая. У неё есть отец, который водит её завтракать по воскресеньям и сажает с ней цветы.

А у него — ничего. Только грязная ночлежка, тощий кошелёк, доходящая до ручки одежда и маленькая девочка, которую он подобрал по дороге.

Кто он такой, чтобы вторгаться в эту идиллию?

— Ты опять не спишь? — голос маленькой Мэри вырвал его из размышлений.

Она приподнялась на локте, смотрела на него в темноте блестящими глазами.

— Не сплю, — ответил он.

— Опять про Эмили думаешь?

— Ага.

— Ты каждый день туда ходишь. А она тебя видела?

— Нет. Я прячусь.

— А зачем прячешься?

Джейкоб помолчал. Как объяснить семилетней девочке то, что он сам не мог объяснить себе?

— Боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь, что если я выйду, всё испорчу. Она там счастлива. А я... я никто.

Маленькая Мэри села, обхватила колени руками.

— Дядя Джейкоб, а ты помнишь, как нашёл меня?

— Помню.

— Ты тогда тоже мог пройти мимо. Я была грязная, страшная, вонючая. Ты мог подумать: зачем мне эта обуза? Но ты не прошёл. Ты взял меня с собой. Кормил, поил, через реку тащил, чуть не утонул. Зачем?

Джейкоб не ответил.

— Потому что ты хороший, — сказала она. — Потому что ты не можешь пройти мимо, если кому-то плохо. А Эмили — твоя дочка. Ей сейчас хорошо, но она не знает, что у неё есть настоящий отец. Что он её искал. Что он её любит. Если ты не скажешь ей — она никогда не узнает.

— А если она не захочет знать?

— А если захочет? Ты узнаешь это, только если спросишь.

Джейкоб долго молчал. Потом вдруг спросил:

— Откуда ты такая умная?

— Я не умная, — она зевнула, снова укладываясь. — Я просто маленькая. А маленькие иногда видят лучше, потому что они ближе к земле.

Она засопела, засыпая. А Джейкоб остался сидеть, глядя в потолок и переваривая её слова.

Ребёнок, который потерял всё, учит его не бояться. Ребёнок, которого он подобрал на дороге, тащит его вперёд.

— Спасибо, малыш, — прошептал он в темноту.

Ответом было только ровное дыхание.

Утром он снова пошёл к дому Уилсонов.

Но в этот раз что-то изменилось. Впервые за три недели он не спрятался за кустами. Он стоял прямо у забора, глядя на дом, и пытался собраться с духом.

Из калитки вышел пожилой мужчина в рабочей одежде — видимо, садовник. Увидев Джейкоба, он остановился, оглядел его с ног до головы и вдруг спросил без злобы, скорее с любопытством:

— Ты чего тут торчишь каждое утро? Я тебя уже неделю вижу.

Джейкоб вздрогнул. Он думал, что его никто не замечает.

— Я... — начал он и запнулся.

Садовник подошёл ближе, прищурился.

— Ты не из этих, не вор, не грабитель. Я таких насквозь вижу. Кто ты?

Джейкоб молчал, не зная, что ответить.

— Ладно, — садовник вздохнул, достал пачку сигарет, протянул. — Закуривай. И рассказывай. Времени у меня до обеда полно.

И Джейкоб рассказал.

Всё. С самого начала. Про Мэри, про Эмили, про войну, про гибель жены, про поиски, про лагерь, про маленькую Мэри, про три недели у забора.

Садовник слушал молча, курил одну за другой, только иногда качал головой.

— Тяжёлая история, парень, — сказал он, когда Джейкоб закончил. — Очень тяжёлая.

— Я знаю.

— А чего не подойдёшь? Чего не поговоришь с хозяевами?

— Боюсь. Она счастлива там. А я... кто я? Бродяга без гроша.

Садовник посмотрел на него долгим взглядом, потом усмехнулся.

— Слушай, я тут двадцать лет работаю. Уилсонов знаю как облупленных. Миссис Уилсон — баба добрая, хоть и богатая. Мистер Уилсон — сухарь, но справедливый. Девочку они любят, это правда. Но любят по-своему. А у девочки, между прочим, глаз иногда грустный бывает. Спросит меня: "Хосе, а у тебя есть дети?" Я говорю: "Есть, внуки". Она вздыхает и молчит.

— Хосе? — переспросил Джейкоб.

— Хосе Рамирес. Можно просто Хосе. — Он протянул руку, Джейкоб пожал. — Так вот, парень. Не всё то золото, что блестит. У девочки, может, и есть всё, а настоящего отца нет. Ты ей нужен. Не сейчас, может, потом. Но когда-нибудь она захочет узнать, кто она и откуда. И если ты не появишься сейчас — потом будет поздно.

— И что мне делать?

— Приходи завтра к чёрному ходу. Я поговорю с миссис Уилсон, расскажу про тебя. Она меня уважает, старика. А там уж как она решит.

Джейкоб смотрел на него и не верил.

— Зачем вы мне помогаете?

Хосе пожал плечами.

— У меня у самого дочь была. Погибла, когда ей было десять. Глупость, несчастный случай. Я бы всё отдал, чтобы ещё раз её увидеть. А ты можешь. Так что не будь дураком. Приходи завтра.

Он хлопнул Джейкоба по плечу и ушёл, оставив его стоять у забора с новой надеждой в сердце.

В ночлежку Джейкоб вернулся поздно. Маленькая Мэри уже не спала, ждала его, сидя на койке и болтая ногами.

— Ну что? — спросила она.

— Познакомился с садовником. Хосе. Он обещал помочь.

— А он хороший?

— Кажется, хороший.

— А ты ему веришь?

Джейкоб задумался.

— Верю, — сказал он. — У него тоже дочь погибла. Он понимает.

Маленькая Мэри кивнула серьёзно.

— Тогда всё будет хорошо. Когда люди понимают — они помогают.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я же говорила — я маленькая. Маленькие всё видят.

Она зевнула и снова улеглась.

Джейкоб лёг рядом, глядя в тёмный потолок. Впервые за долгое время в груди теплилось что-то похожее на надежду.

— Спасибо тебе, малыш, — прошептал он.

— За что? — сонно отозвалась она.

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась во сне и прижалась к нему.

Глава 47. Решение

Хьюстон, ночлежка. Сентябрь 1993 года

Утром Джейкоб проснулся задолго до рассвета.

Он лежал на своей продавленной койке, слушал, как за стеной кашляет какой-то старик, как на первом этаже гремят вёдрами — уборщица начала работу, как где-то далеко, в порту, гудят корабли. Маленькая Мэри спала, свернувшись калачиком, и тихонько посапывала.

Сегодня всё решится.

Он встал, на цыпочках прошёл к умывальнику, умылся ледяной водой, пытаясь согнать остатки сна. Побрился — последним лезвием, которое уже давно просилось на выброс. Надел ту же рубашку, что и всегда — самую чистую из того, что у него было. Попытался пригладить волосы, но они торчали в разные стороны, как у пугала.

— Ты красивый, — сказала маленькая Мэри, проснувшись и наблюдая за ним.

— Я похож на чучело.

— Нет, ты красивый. У тебя глаза добрые. Это главное.

Она подошла, обняла его за ногу.

— Только не бойся, ладно? Я с тобой.

— Ты же здесь остаёшься.

— Я мысленно. Я тут буду сидеть и думать за тебя. Если что — скажу.

Джейкоб улыбнулся, погладил её по голове.

— Ты у меня умница.

— Я знаю, — серьёзно ответила она.

К дому Уилсонов он подошёл ровно в восемь. Хосе уже ждал его у чёрного хода — старой деревянной двери, ведущей в подсобные помещения.

— Волнуешься? — спросил садовник, оглядывая его.

— Как перед боем.

— Это хорошо. Значит, не всё равно. Пошли.

Они прошли через подсобку, мимо ящиков с инструментами, мимо мешков с удобрениями, мимо старого газонокосилки. Хосе провёл его в небольшую комнатку, где пахло табаком и кофе.

— Посиди тут. Я схожу, поговорю с миссис Уилсон. Если позовут — выйдешь.

Он вышел, оставив Джейкоба одного.

Минуты тянулись бесконечно. Джейкоб сидел на краешке стула, сжимая в руках старую кепку, и слушал, как стучит сердце. За стеной раздавались голоса — женский и мужской. Потом стихли. Потом снова зазвучали — уже громче, словно спорили.

Потом дверь открылась.

На пороге стояла миссис Уилсон — та самая женщина, которую он видел с Эмили. Вблизи она оказалась даже красивее, чем издалека. Ухоженная, в светлом платье, с аккуратной стрижкой и дорогими серьгами. Но глаза у неё были добрые — чуть усталые, чуть тревожные, но добрые.

— Мистер Райли? — спросила она. Голос звучал мягко, без осуждения.

— Да, мэм.

— Пройдёмте в гостиную. Там удобнее.

Она провела его через коридор, мимо лестницы, мимо дверей, за которыми угадывалась чужая, богатая жизнь. Гостиная оказалась огромной — с высокими потолками, мягкими креслами, картинами на стенах и большими окнами, выходящими в сад.

— Садитесь, — миссис Уилсон указала на кресло. Сама села напротив, сложила руки на коленях. — Хосе рассказал мне вашу историю. Я хочу услышать её от вас. Всё.

Джейкоб сел на краешек кресла, боясь испачкать дорогую обивку своей одеждой. И начал рассказывать.

Он рассказывал долго, сбивчиво, иногда замолкая, чтобы справиться с голосом. Про войну в Ираке, про возвращение домой, про первые трещины в стране, про второй призыв, про Вашингтон, про то, как дезертировал, чтобы не стрелять в своих. Про гибель Мэри — здесь голос сорвался, и он долго не мог продолжать. Про то, как искал Эмили через всю страну, про Фрэнка, про маленькую Мэри, про лагерь беженцев, про церковь в Далласе, про три недели у забора.

Миссис Уилсон слушала молча. Иногда кивала. Иногда прикрывала глаза. Один раз, когда он рассказывал про гибель жены, она достала платок и промокнула глаза.

Когда он закончил, в комнате повисла тишина.

— Мистер Райли, — сказала она наконец. — Я не знаю, что сказать. То, что вы пережили... это за гранью моего понимания.

Она встала, подошла к окну, посмотрела в сад, где на качелях сидела Эмили и что-то рисовала в альбоме.

— Мы с мужем не могли иметь детей. Долгие годы. Восемь лет лечения, надежд, разочарований. А потом мы решили усыновить. Эмили появилась у нас в мае. Её привезли из лагеря в Далласе — худую, испуганную, молчаливую. Первые две недели она вообще не говорила. Только смотрела на нас огромными глазами и молчала.

Она помолчала.

— А потом вдруг спросила: "А у вас есть папа?" Я говорю: "Я папа". Она покачала головой: "Нет, другой. Который машинное масло пахнет". Мы не поняли тогда. А теперь... теперь понимаю.

Джейкоб сглотнул. Она помнит. Эмили помнит его запах.

— Я не знаю, правильно ли то, что мы делаем, — продолжила миссис Уилсон. — Она привыкла к нам. У неё здесь дом, комната, игрушки. Скоро пойдёт в хорошую школу. Мы можем дать ей всё.

— Я знаю, — тихо сказал Джейкоб. — Я ничего не могу ей дать. У меня нет дома, нет работы, нет денег. Я ночую в ночлежке и ем баланду.

— Но вы её отец.

— Биологический. А вы — мать. Настоящая.

Миссис Уилсон обернулась, посмотрела на него долгим взглядом.

— Что вы хотите, мистер Райли? Честно.

Джейкоб подумал. Слова маленькой Мэри всплыли в памяти.

— Я хочу, чтобы она знала, — сказал он. — Знала, что у неё был другой отец. Что он её искал. Что он её любит. Я не прошу забирать её у вас. Не прошу, чтобы она жила со мной. Я просто хочу быть рядом. Иногда видеть её. Иногда говорить с ней. Чтобы, когда вырастет, она знала правду.

Миссис Уилсон долго молчала. Потом кивнула.

— Я поговорю с мужем. Это должно быть общее решение. Но... я думаю, он согласится. Он хоть и сухарь с виду, но внутри — добрый человек.

Она подошла к двери, остановилась.

— Приходите через неделю. К этому времени мы всё обсудим и решим. И ещё... — она обернулась. — Насчёт работы. Хосе сказал, вы механик?

— Был. В Огайо работал в мастерской.

— У нас есть знакомый, держит автомастерскую на окраине. Джо, старый грек. Ему нужны руки. Я могу поговорить.

Джейкоб почувствовал, как к горлу подступает комок.

— Спасибо, мэм. Я... я не знаю, как благодарить.

— Не благодарите. Просто не исчезайте. Эмили должна знать, что у неё есть отец, который её не бросил.

Джейкоб вышел из дома на ватных ногах.

Солнце слепило глаза, но ему казалось, что мир вокруг светится. Он дошёл до ворот, опёрся о столб, пытаясь отдышаться.

— Ну что? — Хосе подошёл сзади, протянул сигарету. — Как прошло?

— Кажется, хорошо, — выдохнул Джейкоб. — Кажется, она согласна.

— Я же говорил, баба с головой. — Хосе хлопнул его по плечу. — Поздравляю, парень. Ты сделал первый шаг.

— Ещё не всё. Мистер Уилсон должен согласиться.

— Согласится. Куда он денется. Главное — не дёргайся. Жди неделю. А я пока Джо скажу про тебя. Руки-то у тебя правда золотые?

— Правда.

— Ну и отлично.

Джейкоб пошёл обратно в ночлежку. Ноги несли сами, а в голове крутилось только одно: она помнит. Эмили помнит запах машинного масла.

Маленькая Мэри ждала его на крыльце ночлежки, болтая ногами.

— Ну? — спросила она, вскакивая.

— Кажется, получилось.

— Кажется или точно?

— Пока не точно. Но почти.

Она подпрыгнула и захлопала в ладоши.

— Я же говорила! Я же говорила, что всё будет хорошо!

— Ты говорила, — улыбнулся Джейкоб. — Ты у меня умница.

— Я знаю. — Она взяла его за руку. — Пойдём, я тебе котёнка покажу. Он тут под крыльцом живёт, мы с ним подружились. Он серый и пушистый.

— Идём.

Они пошли вокруг ночлежки, туда, где в кустах возилось что-то маленькое и пищащее. Солнце светило, птицы пели, и впервые за долгие месяцы Джейкоб чувствовал, что жить можно.

Глава 48. Ожидание

Хьюстон, ночлежка. Октябрь 1993 года

Неделя тянулась бесконечно. Джейкоб каждый день ходил к дому Уилсонов, но не прятался больше. Садовник махал ему рукой, иногда подзывал, угощал кофе из термоса.

— Держись, парень, — говорил он. — Миссис Уилсон баба с головой. Если обещала, сделает.

Маленькая Мэри тоже ждала. Она уже не спрашивала, когда они найдут Эмили, просто была рядом, держала за руку, смотрела на Джейкоба своими огромными глазами.

— Ты грустишь, дядя Джейкоб, — говорила она. — Не грусти. Всё будет хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Я просто знаю. Меня мама так учила: если веришь, всё сбудется.

Джейкоб улыбался и гладил её по голове.

Через неделю он снова пришёл к чёрному ходу. Садовник провёл его в ту же гостиную.

Миссис Уилсон была не одна. Рядом сидел мужчина — солидный, в дорогом костюме, с усталыми глазами.

— Мистер Райли, — начал он. — Моя жена рассказала мне вашу историю. Это... впечатляет. Я не знаю, что я сделал бы на вашем месте. Но мы должны думать о ребёнке.

— Я понимаю, — кивнул Джейкоб.

— Мы решили так. Вы можете видеть Эмили. Но не сразу. Сначала мы должны подготовить её, объяснить. Потом, может быть, вы сможете встречаться с ней — раз в месяц, под нашим присмотром. Если она захочет. Если нет — мы не будем настаивать.

Джейкоб чувствовал, как слёзы подступают к глазам.

— Спасибо, — только и смог выговорить он. — Спасибо.

— Но есть условие, — жёстко сказал мистер Уилсон. — Вы должны встать на ноги. Найти работу, жильё, перестать ночевать в ночлежках. Вы не можете появляться перед ребёнком в таком виде. Это её травмирует.

— Я найду, — твёрдо сказал Джейкоб. — Обещаю.

— Тогда приходите через месяц. К тому времени мы поговорим с Эмили. И посмотрим, что из этого выйдет.

Джейкоб вышел из дома и впервые за долгое время улыбнулся. Настоящей, широкой улыбкой.

Маленькая Мэри ждала у забора.

— Ну что? — спросила она.

— Получилось, — ответил он. — Почти получилось.

— А что теперь?

— Теперь работа. Надо найти работу и дом.

— А я?

— А ты — со мной. Всегда.

Они взялись за руки и пошли в город. Навстречу новой жизни.

Глава 49. Работа

Хьюстон, автомастерская "Джо и сыновья". Октябрь 1993 года

Мастерская оказалась старой, но крепкой. Два подъёмника, куча запчастей в углу, стойкий запах масла и бензина — родной запах, от которого у Джейкоба потеплело на душе.

Джо оказался невысоким коренастым греком лет шестидесяти, с густыми седыми бровями и руками, покрытыми въевшимся маслом. Говорил он с лёгким акцентом и не тратил слов попусту.

— Работать умеешь? — спросил он, оглядывая Джейкоба.

— Умею.

— Покажи.

Джейкоб подошёл к старому пикапу, стоявшему на подъёмнике. Заглянул под капот, послушал мотор, потрогал ремни.

— Масло менять пора, ремень генератора свистит, свечи старые, — сказал он. — И в карбюраторе, похоже, засор.

Джо хмыкнул.

— Глаз алмаз. Ладно, оставайся. Комната на задах, как Хосе сказал. Платить буду по вечерам. Если не дурак — научишься.

Комната оказалась маленькой, но после ночлежки — дворцом. Койка, стол, шкаф, раковина. Окно выходило во двор, где росли какие-то кусты и стоял старый мотоцикл без колёс.

Маленькая Мэри вбежала первой, огляделась, потрогала стены, заглянула под кровать.

— Дядя Джейкоб, это наш дом? — спросила она с благоговейным ужасом.

— Наш, малыш. Наш собственный дом.

— А здесь жить можно? Совсем-совсем?

— Совсем-совсем.

Она взвизгнула и бросилась ему на шею.

Вечером они сидели на крыльце мастерской, пили чай из жестяных кружек и смотрели на закат. Хьюстонское небо было оранжевым, почти фиолетовым, и где-то далеко гудели машины.

— Дядя Джейкоб, — спросила маленькая Мэри, — а мы теперь всегда тут будем?

— Не знаю, малыш. Может, не всегда. Но пока — да.

— А Эмили к нам в гости придёт?

— Если захочет — придёт.

— Она захочет. Я её уговорю.

Джейкоб улыбнулся и обнял её.

В эту ночь она спала спокойно — впервые за долгое время. У неё был дом. У неё был отец.

Через неделю после разговора с миссис Уилсон, на седьмой день, когда Джейкоб уже почти потерял надежду, у ворот мастерской остановилась знакомая машина. Чёрный "Линкольн" блестел на солнце, как в первый день.

Из машины вышла миссис Уилсон.

Джейкоб вытер руки о тряпку, вышел навстречу. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мистер Райли, — сказала она. — Мы с мужем поговорили. И приняли решение.

Джейкоб замер.

— Мы согласны, чтобы вы виделись с Эмили. Но не сразу. Сначала мы должны подготовить её. Объяснить, кто вы. Это может занять время.

— Сколько? — выдохнул Джейкоб.

— Не знаю. Может, неделю. Может, месяц. Но мы сделаем это аккуратно. Она не должна испугаться.

Джейкоб кивнул, не в силах говорить.

— И ещё, — добавила миссис Уилсон. — Я вижу, вы уже нашли работу. Это хорошо. Вы должны стоять на ногах, когда встретитесь с ней. Она должна видеть, что у её отца есть дом, есть дело, есть будущее.

— Я понял, — сказал Джейкоб. — Спасибо вам.

— Не благодарите. Я делаю это не для вас. Я делаю это для неё.

Она уехала, а Джейкоб стоял посреди двора и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом.

Из мастерской вышла маленькая Мэри.

— Ну что? — спросила она.

— Получилось, — сказал Джейкоб. — Почти получилось.

— А что теперь?

— Теперь ждать. И работать.

— А я?

— А ты — со мной. Всегда.

Она взяла его за руку, и они пошли обратно в мастерскую. Впереди была долгая дорога, но теперь у неё был ориентир.

Глава 50. Первая встреча

Хьюстон, дом Уилсонов. Ноябрь 1993 года

Месяц тянулся бесконечно.

Джейкоб работал от зари до зари, вкладывая в каждую гайку, каждый болт всю свою тоску и надежду. Джо только крякал одобрительно, глядя, как новый механик задерживается в мастерской допоздна.

— Эй, парень, — говорил он, — иди уже отдыхай. Семья у тебя есть.

Семья. Смешное слово. У него была маленькая Мэри, которая каждый вечер ждала его с ужином — простым, но от всего сердца. У него была работа. У него была комната. И где-то там, в богатом районе, была Эмили, которая пока ничего о нём не знала.

Миссис Уилсон звонила раз в неделю. Рассказывала, как идёт подготовка. Что они показали Эмили фотографию. Что она спросила: "А где этот дядя?". Что они сказали: "Это твой настоящий папа, он очень долго тебя искал". Что Эмили молчала долго, а потом заплакала.

— Она плакала? — переспросил Джейкоб, чувствуя, как сердце сжимается.

— Плакала. Но не от страха. Она сказала: "А он меня тоже искал, как в сказке?".

У Джейкоба защипало в глазах.

В последний звонок миссис Уилсон сказала:

— Приходите в субботу. К двум часам. Она хочет вас видеть.

В субботу утром Джейкоб проснулся в пять. Не мог лежать. Встал, умылся, побрился — три раза, до гладкости. Надел новую рубашку, которую купил на последние деньги в дешёвом магазине. Ботинки начистил до блеска. Волосы пригладил водой — и всё равно они торчали, как у мальчишки.

Маленькая Мэри проснулась от его возни. Села на койке, потирая глаза.

— Ты чего так рано?

— Не спится.

— Волнуешься?

— Очень.

Она встала, подошла, обняла его за ногу.

— Не бойся. Всё будет хорошо. Ты её любишь, она тебя вспомнит. Это главное.

— Спасибо, малыш.

— Только подарок не забудь. Ты же ей зайца обещал.

Джейкоб машинально похлопал по карману. Заяц был там — обгоревший, без уха, без глаза, но родной. Единственное, что у него осталось от прошлой жизни.

— Не забуду.

К дому Уилсонов он пришёл за час. Не мог сидеть на месте, ноги сами несли. Стоял у ворот, смотрел на особняк, переминался с ноги на ногу, как нашкодивший мальчишка.

Ровно в два калитка открылась. На пороге стояла миссис Уилсон — в светлом платье, с приветливой, но чуть тревожной улыбкой.

— Заходите, мистер Райли. Она ждёт.

Он вошёл в дом. Внутри было прохладно, пахло цветами и чем-то вкусным — наверное, пекли печенье. Миссис Уилсон провела его в гостиную.

— Посидите минутку. Я её позову.

Она вышла. Джейкоб остался один.

Гостиная была светлой, уютной. На стенах — фотографии. Он подошёл ближе, всмотрелся. Эмили с Уилсонами на пикнике. Эмили с тортом на дне рождения. Эмили в парке, с воздушным шариком. Счастливая, улыбающаяся, живая.

У него перехватило дыхание.

— Привет.

Голос раздался сзади, тихий, чуть хрипловатый. Он обернулся.

Эмили стояла в дверях.

На ней было то самое голубое платьице, которое он видел в первый раз. Волосы заплетены в две косички, в руках — кукла. Она смотрела на него огромными глазами — такими же, как у Мэри, как у неё самой в три года.

Джейкоб замер. Слова застряли в горле.

— Привет, — выдавил он наконец. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Она сделала шаг вперёд. Остановилась. Смотрела внимательно, изучающе.

— Ты мой папа? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Я твой папа.

— А где ты был?

Вопрос прозвучал просто, без осуждения. Просто вопрос.

Джейкоб присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Я тебя искал, — сказал он. — Очень долго искал. Через всю страну.

— А почему?

— Потому что я тебя люблю. Потому что ты моя дочка.

Она задумалась, наморщив лоб — точно как Мэри, когда что-то обдумывала.

— А ты пахнешь... — она принюхалась. — Ты пахнешь машинным маслом. Я помню.

Джейкоб почувствовал, как глаза защипало. Он моргнул, прогоняя слёзы, но они всё равно потекли.

— Да, — сказал он. — Я работаю с машинами. Как раньше.

— А мама говорила, что ты чинил наш старый пикап. И что я любила сидеть у тебя на коленях, когда ты руль крутил.

— Любила. Очень любила.

Эмили подошла ближе. Совсем близко. Теперь она стояла прямо перед ним, и он мог разглядеть каждую веснушку на её носу.

— А ты мне принёс что-нибудь? — спросила она.

Джейкоб полез в карман. Руки дрожали так, что он едва мог пошевелить пальцами. Достал зайца — обгоревшего, страшного, жалкого.

— Вот, — сказал он. — Это твой был. Когда ты маленькая была. Помнишь?

Эмили взяла игрушку, повертела в руках. Заяц был уродливым — без уха, без глаза, с подпалинами на шерсти. Она долго смотрела на него. Потом вдруг прижала к груди.

— Помню, — сказала она. — Это мой заяц. Я думала, он сгорел, когда наш дом...

Она не договорила.

— Не сгорел, — сказал Джейкоб. — Я его спас.

— А маму спас?

Вопрос ударил под дых. Джейкоб открыл рот и закрыл. Не мог говорить.

— Я... я не успел, — выдавил он наконец. — Прости меня.

Эмили посмотрела на него долгим взглядом. Потом шагнула и обняла его за шею.

— Ты хороший, — сказала она. — Правда хороший. Мама говорила, что ты хороший.

Джейкоб обнял её — осторожно, боясь раздавить, боясь, что она исчезнет. Прижал к себе и замер, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

— Я стараюсь, — прошептал он.

Они сидели на полу в гостиной и разговаривали. Час, два, три. Джейкоб рассказывал про Мэри, про их дом, про то, как Эмили в детстве любила рисовать и путала цвета. Эмили слушала, задавала вопросы, иногда смеялась.

Она показала ему свою комнату. Розовые обои, куклы на полках, книжки, альбом с рисунками. Там были домики, деревья, солнце и три фигуры — большая, средняя и маленькая.

— Это мы? — спросил Джейкоб, показывая на рисунок.

— Это я с мамой и папой, — сказала она. — С новыми. А ты будешь на других рисунках. Я ещё нарисую.

— Буду, — кивнул он.

Когда пришло время уходить, Эмили взяла его за руку и проводила до двери.

— Ты ещё придёшь? — спросила она.

— Если ты захочешь.

— Хочу. Приходи. С зайцем. — Она подумала. — И без зайца тоже. Просто приходи.

Джейкоб присел, поцеловал её в лоб.

— Обязательно приду.

Он вышел из дома и вдохнул полной грудью. Небо было ярким, солнце тёплым. Впервые за долгие месяцы он чувствовал, что жить можно. Что есть ради чего.

Маленькая Мэри ждала его на крыльце мастерской. Увидев издалека, вскочила, побежала навстречу.

— Ну что? — крикнула она ещё издали. — Что? Что?

Джейкоб подхватил её на руки, закружил.

— Всё хорошо, малыш. Всё хорошо. Она хочет с нами дружить.

— Ура! — закричала маленькая Мэри. — У меня будет сестра! Я всегда хотела сестру!

— Будет, — сказал Джейкоб, ставя её на землю. — Обязательно будет.

Они пошли в мастерскую, держась за руки. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Где-то в городе гудели машины, где-то смеялись дети, где-то начиналась новая жизнь.

— Дядя Джейкоб, — спросила маленькая Мэри, когда они уже подходили к двери. — А теперь всё будет хорошо?

Джейкоб посмотрел на неё, на закат, на мастерскую, которая стала им домом. Подумал об Эмили, которая ждёт новой встречи. О Мэри, которая смотрит на них откуда-то сверху.

— Не знаю, малыш, — сказал он честно. — Но теперь у нас есть надежда. А это уже много.

Она кивнула, и они вошли внутрь.

За их спинами оставался долгий путь — через войну, через потери, через отчаяние. Впереди была новая дорога. Но теперь они шли по ней не одни.

Эпилог. Письмо, которое всё-таки нашли

Хьюстон, Техасская Республика. 15 февраля 2026 года

...Джейкоб отложил ручку, посмотрел на исписанные страницы. Перед ним лежала целая стопка тетрадей — воспоминания, которые он собирал тридцать лет. История его жизни. История его любви. История его потерь и обретений.

Из дома донёсся звонкий детский смех. Внуки — семилетний Томми и пятилетняя Сара — носились по гостиной, изображая космонавтов. Эмили, его дочь, что-то говорила им, пытаясь утихомирить перед ужином.

Рядом с ним на перилах сидела маленькая Мэри — теперь уже не маленькая, взрослая женщина, инженер в космической программе Техаса. Она приехала на выходные, как делала каждый месяц.

— Дописал? — спросила она, кивая на тетради.

— Почти.

— Дай почитать, когда закончишь.

— Обязательно.

Она улыбнулась, та же улыбка, что и тридцать три года назад, когда он впервые увидел её в мёртвом городе.

— Знаешь, пап, — сказала она. — Я иногда думаю: а что было бы, если бы ты тогда прошёл мимо?

— Не прошёл бы, — ответил он.

— Откуда ты знаешь?

— Знал. Ты была моя.

Она обняла его, поцеловала в щёку.

— Идём ужинать. Там без тебя не садятся.

— Иду.

Он поднялся, забрал тетради, чтобы спрятать в ящик стола. На секунду задержался, перечитал последние строки, написанные сегодня:

"Я начну с самого начала. С того дня, когда я впервые понял, что мир вокруг нас перестал быть прочным. И с того воскресного обеда, когда всё ещё было хорошо..."

Он закрыл тетрадь, убрал в стопку.

— Иду, — крикнул он в сторону дома. — Уже иду.

Закат догорал над Хьюстоном, раскрашивая небо в цвета надежды. Где-то вдалеке взлетала ракета — очередной запуск к звёздам. Где-то смеялись дети. Где-то начиналась новая история.

Но это уже совсем другая книга.