Дым под масками

Титры. Трель над палубой

Визг умирающего мотора заглушал разъяренное шипение волн, вгрызающихся в палубу. Тонкий экран паруса с погасшим мороком бессильно висел вдоль мачты и слабо трещал утекающей в окровавленную воду энергией.

Других звуков Штефан не слышал. Сознание заглушило крики умирающих, скрип механизмов и оглушительные всплески, которые раздавались, когда разъяренный левиафан бил хвостом по воде.

Чувств тоже не было, ни одного.

Ни ужаса потери – он был достаточно взрослым, чтобы понять, что родители, запертые смятой металлической дверью в каюте, обречены.

Ни страха за собственную жизнь, ни злости на тех, кто повел корабль в море, несмотря на брачный сезон левиафанов.

Понадеялись на бортового чародея, герра Виндлишгреца. Еще два дня назад этот полный мужчина с волосами цвета ржавчины обходил корабль, презрительно морщась. Это он заставил вывести на экраны на носу изображение оскаленной пасти, как на морлисских пароходах. Сказал, что левиафан – животное, к тому же тупое, и его просто напугать.

Штефан пытался сказать герру Виндлишгрецу, что левиафана еще проще спровоцировать, и об этом им рассказывали на уроках естествознания в школе. Конечно, чародей не послушал. Кого волнует мнение десятилетнего сопляка.

Кого он вообще волнует – спустя несколько минут от корабля останутся только обломки, уносящиеся в бездну, а огромный змей с пастью, полной игл-зубов, частых и желтых, поплывет в глухую черную глубину праздновать победу.

Штефан попытался вытереть кровь из разбитого носа мокрым рукавом, но только еще больше размазал. Несколько секунд он разглядывал испачканный рукав, с мазохистским удовольствием думая о том, что мама обязательно заругает.

«Мама будет недовольна» – привычная мысль, кажущаяся теплой в ледяном ревущем безумии. «Мама умерла» – пощечина, обжигающая сознание, которое никак не хотело чувствовать горе. Или страх.

Почему надо бояться? Мама будет ругать.

Мертвая мама за искореженной дверью.

Будет ругать за испачканный кровью рукав.

Слишком много крови, надо найти место, где суше. Чтобы мама не ругала. Мертвая, мертвая мама.

Шатаясь, Штефан поднялся с палубы, с удивлением обнаружив, что все это время сидел, вцепившись в труп одного из матросов. Перед смертью он схватился за скобу, да так и не разжал пальцы. Заляпанная густым и рыжим куртка пахла солью и чем-то химически-едким – видимо, кровью левиафана.

Штефан обвел взглядом качающуюся палубу. Прямо под ногами взорвалась фонтаном щепок одна из досок, и в разломе появился гребень обнаженного механизма.

«Как открытый перелом», – отстраненно подумал Штефан, все еще не в силах поверить в близкую смерть.

Мимо пронесся мужчина в черном мундире, держащий что-то вроде гарпуна. Мир покачнулся и дернулся в сторону – Штефан не сразу понял, что мужчина оттолкнул его. Он видел, как мужчина целится, замахивается и швыряет гарпун, бесполезно скользнувший по колючей чешуе левиафана. Змей обернулся и раскрыл пасть – между желтых зубов заплясал красный раздвоенный язык.

Он видел, как мужчина вдруг упал и дернул какой-то рычаг. Слышал раздавшийся выстрел – будто издалека, чувствовал, как вздрагивает палуба. А потом весь мир на долю секунды затопил стерильно-белый свет, уничтоживший очертания. Когда мир вернулся, мужчина уже лежал на палубе лицом вниз, змея нигде не было, а вокруг стояла какая-то особая, оглушающая тишина.

Выжившие открывали рты, но вместо слов выпускали неестественно красную кровь. Штефан видел, что остался на корабле, полном мертвецов – те, кто еще корчился на скользких досках, скоро навсегда затихнут. Мачта бесполезно выплевывала в низкие серые тучи красные спицы сигнала о помощи.

Он знал, что ни один корабль к ним не пойдет. Что будет большой удачей, если в порту сжалятся и пошлют дирижабль. И что, увидев мертвецов на палубе, капитан дирижабля скажет разворачиваться и лететь обратно. На корабле нет ничего ценного – мама сказала, он вез почту и заказы из каталогов – мебель, занавески, ткани, книги и табак. С бешеной наценкой, потому что когда у левиафанов брачный сезон, почти никто в море не выходит. Барахло втридорога для тех, кто не хотел ждать аэропочту из удаленных регионов. Вот и цена жизней всех членов экипажа «Пересмешника» и десятка пассажиров, которым так срочно надо было попасть в Поштевицу.

Все это значило, что и груз дирижабль не станет спасать.

Может, заметив на палубе ребенка, они все же рискнут спуститься?

Если он доживет до дирижабля. Если не потеряет сознание, не сойдет за очередного мертвеца.

Он обвел палубу беспомощным взглядом. Отчаяние проклевывалось через панцирь отупения и вот-вот должно было прорваться наружу, но сознание упорно сдерживало его. Чтобы детский разум не погасили яркие, режущие образы, один за другим врывающиеся в глаза. Вот разметанная куча внутренностей – яркие акценты, красный, черный, сизый и скучно-серый цвета. Вот человек, у которого между плеч зияет черная улыбка пустоты – левиафан откусил ему голову вместе с половиной грудины. Вот раздавленный матрос, а может, и капитан – не поймешь в месиве ткани, костей и мяса, какие нашивки были на мундире.

Штефан, шатаясь, побрел к носу корабля. Там лежал кто-то, сохранявший человеческие очертания. Рядом с неизуродованными трупами было спокойнее. Они были похожи на людей, они позволяли обманывать себя иллюзией, что мир не сошел с ума и не закончился прямо здесь.

Лежащим оказался герр Виндлишгрец. Его лицо обрело странный, зеленовато-желтый оттенок. Он бесполезно зажимал рваную рану на боку набрякшим водой и кровью кителем.

Губы чародея шевельнулись, но Штефан по-прежнему не слышал слов. Тогда герр Виндлишгрец поманил его пальцем. Он послушно подошел и опустился на колени. Чародей неожиданно проворным движением схватил его за воротник и положил ему на лицо мягкую липкую ладонь.

В переносицу словно ударила молния. Магическая энергия электрической вспышкой пробежала по венам, облизала лицо и руки, а потом пульсирующим клубком свернулась у сердца, распуская колючие искорки.

Мир вернулся – четкость очертаний, ощущений, а главное – звуков. Теперь люди не бессильно распахивали рты – они кричали. Конвульсивно сучили по доскам ногами, скребли окровавленными пальцами с сорванными ногтями, катались по палубе и выли, страшно, вибрирующе, будто захлебываясь забившей горло болью.

– Вы зачем?! – крикнул он, стряхивая руку чародея. – Я тоже умру! Зачем вы… разбудили?!

Мир снова покрылся туманом, и он успел обрадоваться, что возвращается благословенная отстраненность, но в следующее мгновение он понял, что это слезы застят глаза.

– Потому что ты можешь выжить. Ты сын Вайба Надоши?

– Да, – прошептал он, с ужасом глядя, как безногий матрос пытается перебраться через борт.

– Не смотри туда, – осадил его чародей и, взяв двумя пальцами за подбородок, развернул к себе. Глаза у него были спокойные, и это спокойствие будто передалось и Штефану. – Смотри на меня. Как тебя зовут?

– Штефан, – с трудом вспомнил он.

– Отлично, Штефан. Я сейчас дам тебе одну вещь. И ты пообещаешь ее сохранить, хорошо?

– Какую вещь?

Предложение герра Виндлишгреца казалось абсурдным. Ему показалось, что он сейчас достанет какую-нибудь игрушку, из тех, которыми взрослые вечно пытались отвлекать его, когда мир рушился.

– Сначала пообещай, – чародей смотрел без улыбки, и в глазах его все отчетливее читалась тоска. – Это очень важно, Штефан. Не знаю, выживет ли кто-то кроме тебя, но ты должен выжить. И сохранить то, что я тебе дам. Это… очень важно.

Ему пришлось почти прижаться к чародею, потому что его тихие слова сносило то ветром, то криками, то воем мотора.

– Обещаю.

– Тогда выпей вот это. И забудь, что я тебе это давал, а ты это пил.

Он протягивал небольшую ампулу из темного стекла. Чародей сам, скользкими от крови пальцами открыл ее и требовательно сунул Штефану под нос.

В ампуле была какая-то вязкая кислая дрянь. Герр Виндишгрец что-то бормотал о макете корабля, или о том, что корабль может быть макетом, но Штефан не слушал. Он боролся с желанием отплеваться, а еще подойти и подтолкнуть матроса, который все срывался с борта и никак не мог перегнуться. Штефан не понимал, зачем безногому матросу за борт, и почему он так страшно воет, но все пытается попасть в воду. Но наблюдать за его попытками, несмотря на запрет чародея, было страшно и неприятно. Он ведь легко может помочь. Может, матрос надеется доплыть до берега?

–… Штефан? – донесся настойчивый голос чародея.

– Да? – он наконец отвернулся от матроса.

– Ты слышал, что я тебе сказал?

Герр Виндлишгрец держал что-то вроде небольшого черного рюкзака и очки с двумя длинными съемными окулярами.

– Нет, простите… нет.

– Ты наденешь эти очки и будешь сидеть рядом со мной. Когда за тобой придут… не говори никому о том, что увидишь. Там, в рюкзаке… ты слышишь меня, Штефан?!

– Да, – тихо ответил он, отворачиваясь от упавшего с мачты экрана.

– В рюкзаке черная пластина. Как для фотокамеры. Никому не отдавай ни рюкзак, ни очки. Попробуй проявить запись, у меня в каюте была инструкция, но туда сейчас… неважно. Это очень, очень ценная вещь, Штефан, ты понял? Не пытайся ее продать и Спящим заклинаю, не потеряй. Ты когда-нибудь поймешь, что это и насколько… пожалуйста, – невпопад беспомощно закончил он.

– И что это такое? – угрюмо спросил Штефан.

– Это? Искусство, – слабо улыбнулся чародей.

А потом он надел на него очки и долго возился с ремешком, чтобы они не соскальзывали у Штефана с головы. Мир потемнел и сузился до двух дымчато-золотых линз, но остался таким же уродливым, мокрым и окровавленным. Что-то едва заметно кольнуло над локтем. Штефан ждал, что чародей еще что-нибудь скажет, он молчал.

Несколько минут Штефан стоял, глядя на матроса, который наконец-то смог подтянуться и теперь с трудом переваливался за борт. Раздался облегченный стон, за ним шорох и глухой всплеск, с которым что-то тяжелое уходит под воду.

В воздухе стоял настолько густой металлический запах, что казалось, он царапает ноздри. Запахи крови, раскаленных механизмов и соли сливались в один, тошнотворно-ржавый и приторный.

Наконец, Штефан повернулся к чародею. Он сидел, мечтательно уставившись куда-то вдаль и улыбался. Лицо у него было застывшим, а взгляд медленно гас под затягивающим глаза стеклом.

– Герр Виндлишгрец? Герр Виндлишгрец?.. – тихо позвал Штефан.

Чародей не отзывался.

Хаос вокруг постепенно утихал. Никто уже не кричал, только несколько человек тихо стонали. Снизу никто не стучал – видимо, оставшиеся в каютах умерли. Двигатель затих, из разломов на палубе валил дым. Экраны больше не искрили.

Было очень холодно. Штефан чувствовал нехороший, злой озноб отступающего шока. Мысль о том, что родители погибли и сам он тоже может умереть, все еще не доходила, несмотря на последнюю помощь герра Виндлишгреца. Шмыгнув носом, Штефан сел на холодную мокрую палубу и прижался к мертвому чародею. Стало немного теплее. Дурацкие очки мешали, но он почему-то не решался их снять.

Штефан сидел, медленно согреваясь крадеными у остывающего тела остатками тепла и смотрел на палубу. Понемногу становилось светлее – наверное, показалось солнце.

Свет становился все ярче. Штефан ошеломленно наблюдал, как с палубы исчезают кровь и вода, как затягиваются разломы. Он видел, как медленно встают люди – живые, в чистых мундирах. Они улыбались друг другу и весело переговаривались. Море из свинцово-серого сделалось тепло-голубым, укрылось белыми гребешками волн.

А потом на палубу вышли родители – мама в своей любимой зеленой шляпке и отец, близоруко щурящийся, потому что опять забыл в каюте очки. Штефан хотел закричать, броситься к ним, но что-то не давало. Родители были живы, улыбались ему, и мама махала рукой, звала к себе.

Штефан смотрел на них, позволяя этому неясно откуда взявшемуся волшебству себя обмануть.

А потом наконец-то заплакал.

Глава 1. Голоса над городом, флаги над крышами

За час до того, как в Солоухайм прозвучал первый выстрел, флюгера на всех крышах сошли с ума. Глубокой ночью ожили птицы, стрелки, лисы и рыбы. В полном безветрии они вертелись, визжали, тревожно принюхивались, свистели, бились и пытались встать на крыло.

В Морлиссе верили, что флюгера приносят удачу, и в ту ночь с каждой крыши раздавался шорох и скрип, предупреждающий о грядущем безумии.

Крутился, словно бежал от чего-то, медно-рыжий лис на шпиле ратгауза, обнимающего городскую площадь, и лунный свет серебрился в зеленом стекле его глаз. Качалась на крыше театра Эркель Холл почти невидимая в темноте черная чайка. Целая стая птиц – сорок, синиц и грачей – стрекотала на стеклянном куполе крытого городского рынка.

И изогнувшийся в прыжке лосось над крышей адмиралтейства сверкал серебристой чешуей, будто подхваченный бурным потоком.

Все, к кому не пришел сон этой ночью, смотрели на крыши. Или вовсе не выглядывали на улицу – все шло, как должно было идти. Утром о происшествии должны были писать все газеты. Статьи были утверждены и выпуски сверстаны. Никто не должен был вспоминать о вчерашнем самоубийстве на городской площади, и уж точно никто не должен был говорить о мужчине, сошедшем с прибывшего двенадцать часов назад поезда. Он прождал эти двенадцать часов в закрытом вагоне и был очень недоволен этой мерой предосторожности.

Херр Варнау, придворный чародей, которого вызвали с переговоров во Флер, предпочел бы продолжить дипломатическую миссию. К дипломатической миссии прилагались вино, женщины и золотистые кристаллы, которые так славно растворялись в вине. На родине его ждал холод, мокрый снег, толпы демонстрантов и простаивающие из-за забастовок заводы.

Херр Варнау был сильным чародеем, но пост при дворе получил благодаря тому, что был умным чародеем. И он точно знал, как очистить улицы, заставить работать заводы и через три дня вернуться во Флер. Пусть к концу переговоров – их исход все равно его не заботил.

На том, что с поезда херр Варнау должен сойти с двенадцатичасовым опозданием, настоял новый руководитель Сторожевой – отдела безопасности при Стеринготте. Херр Варнау уважал преданного короне Бернарда Берга, поэтому согласился на этот план, казавшийся ему параноидальным.

Первый выстрел раздался, едва он ступил на перрон.

Сын Бернарда Берга, Бенджамин, никогда не дорожил доверием отца.

…

Штефан Надоши собирался спать. Последние полчаса он полулежал на рассохшемся столе и пытался посчитать, сколько цветочков на обоях в комнате, если обои полосатые, в каждой полоске тридцать четыре цветка, а полосок… а вот посчитать полоски почему-то никак не выходило.

Грязно-красный свет газового фонаря мешался с серым рассветным и ужасно раздражал, но у Штефана не было сил встать и погасить его.

Бессонная ночь изрядно его вымотала – аккуратные столбики счетов, казалось, отпечатались под веками, и стоило закрыть глаза, как в темноте зажигались бесконечные цифры. Ползли, словно змеи, куда-то вниз, ехидно скалились и складывались в долги и неизбежное разорение. Штефан до утра пытался найти компромисс между потерей реквизита, еще большими долгами и риском застрять в Морлиссе.

Когда на улице раздался надрывный вой аэрофона, Штефан малодушно понадеялся, что это очередной экзальтированный дурачок выстрелил себе в голову под городской виселицей. Вчера утром таких нашлось целых трое.

Но вчера вслед за воем наступила гробовая тишина. А сегодня за сиреной пришел ритмичный, нарастающий стук.

– Нет-нет-нет… – пробормотал Штефан, по-прежнему не вставая. – Нет. Не может того быть.

Стук нарастал. Становился из далекого, нарастающего шума слаженным топотом тысяч сапог и расходящимся от центра гулом.

Штефан медленно досчитал про себя до десяти.

Нужно будить Хезер. Видит Спящий, он не хотел этого делать.

– Херр Надоши! Хер-р-р Надо-о-оши! – раздался крик.

Штефан, вздохнув, встал из-за стола и выглянул в окно. Марк, мальчишка-газетчик, которому он всегда давал лишнюю монетку, бежал к его дому с другого конца улицы, звонко ударяя подошвами о мостовую. Шнурки он не завязал и до сих пор не упал только чудом. Вместо газет у него в руках было что-то вроде темно-синего полотенца, которым он размахивал над головой.

– В чем дело? – крикнул Штефан.

– Ре-во-люц-ц-ция! – крикнул в ответ мальчишка. Он подпрыгивал, и слова вибрировали, разбиваясь в такт прыжкам. – Восстание! Херр Надоши, слышите?!

Штефан прекрасно слышал. Теперь ритм марша стал ритмом гимна «Голоса над площадью, флаги над крышами».

– Беги домой, Марк, скажи матери закрыть окна и не выходите на улицу! – крикнул Штефан, перегнувшись через подоконник.

– Шутите?! Идемте с нами, херр Надоши! Вы кр-р-расиво гово-ри-те! Идемте скор-р-рее!

Штефан ждал, что Марк остановится под окном, но он пробежал дальше, на ходу завязывая полотенце вокруг шеи.

– Вставайте! Вста-а-авайте! Про-с-сыпай-тесь! Люди вышли на улицы! Люди вышли! – звучал его удаляющийся голос.

– Да чтоб тебя, – тоскливо пробормотал Штефан, провожая его взглядом.

По крайней мере расчеты потеряли всякий смысл – все, что не успели упаковать, придется бросить.

Штефан захлопнул бухгалтерский журнал – он только начал новый – и не глядя швырнул в холодный камин.

Над утренним мраком, над полусонным городом Солоухайм, собирался белесый туман. Сегодня он был чище, чем обычно – фабрики простаивали и не выдыхали клубы черного дыма в сырое серое небо. Штефан задернул занавеску, взял с комода кувшин с водой и вышел в коридор.

Пытаться разбудить Хезер стуком в дверь никакого смысла – она спала так, будто каждую ночь стреляла себе в висок, и пробуждение ее больше напоминало воскрешение.

Он как раз собирался совершить это чудо. Переступил порог спальни и медленно двинулся к белеющему в темноте пятну одеяла. Единственная работающая газовая лампа была как раз над кроватью, а ходить в темноте по спальне попросту опасно – можно было раздавить чашку, поскользнуться на очередной драгоценной книге Хезер или, что хуже всего – наступить на одну из проклятых крыс.

– Пожар! – рявкнул он, наклонившись над спящей. Хезер спала лицом вниз и он видел только заворачивающуюся в кудри темноту, разметавшуюся по подушке и блестящие бусинки глаз – три крысы уютно устроились у нее на спине. – Горим! Смерть, холера, передушили крыс, сперли весь реквизит, птичек сожрали, артистов расстреляли!

Хезер даже не пошевелилась. Штефан, вздохнув, стряхнул крыс, перевернул ее на спину и наклонил кувшин над ее лицом.

– С-у-у-ука… – простонала она, не открывая глаза. – Я только легла…

– Там революция, кедвешем, – сообщил он, выдергивая из-под ее головы мокрую подушку. – Народ озверел, повыбегал на улицы и стреляет.

– Уже? – пробормотала Хезер, перевернувшись на бок и пытаясь засунуть под щеку край одеяла. – Ну хорошо, зайди тогда через часик…

– Вставай! – не выдержал он, срывая с нее одеяло. – Давай, нам надо срочно бросать вещички в экипаж и валить отсюда!

– И много мы бросим в экипаж? – резонно заметила она, садясь на кровати и слепо вытягивая перед собой руки. – Водички бы…

– На, выжми, – посоветовал Штефан, бросая ей подушку. – А что ты предлагаешь?

– Ничего. В любом случае поздно дергаться, все уже случилось.

– Это была твоя идея тут задержаться, – раздраженно бросил он и сделал шаг от кровати. Под каблуком что-то хрустнуло.

– Моя, – согласилась Хезер, зажигая лампу. Комнату залил красноватый дрожащий свет. – Пина больна, помнишь?

Штефан поморщился. Гимнастка действительно подхватила легочную гниль и лежала в переполненном госпитале. Вито, ее брат, сказал, что она лежит на лестнице с другими больными, и на нее уже надели маску.

– Пины уже нет, да приснится она Спящему в следующем Сне, – отрезал он. – И Вито тоже скоро придется сниться как-нибудь в другой раз, если он будет постоянно ошиваться у госпиталя. У нас есть приглашение в Гардарику, нас выпустят. И мы под знаком Спящего, помнишь? В артистов, пока на баррикады не лезут, не стреляют.

– Ага, а я до сих пор девка, – проворчала Хезер, стягивая сорочку. – Дай воды, а?

Штефан поискал взглядом кувшин или бутылку. Найти что-то в комнате, где жила Хезер было практически невозможно. Он видел книги, реквизит, элементы декораций, старый занавес, завернутый в рваный пергамент, косметику и духи, наваленные в коробки вперемешку с гримом и десяток клеток с крысами и птицами. Кувшина не было.

– За шкафом.

Она бродила по комнате, наугад выдергивая из наваленных на стулья тряпок белье и одежду. Штефан, наконец отыскав кувшин, снял с него миску, налил в нее воды и сунул Хезер под нос.

– Спасибо. Что там на улице?

– Когда в окно выглядывал – стреляли и очень воодушевленные куда-то неслись, наверное на главную площадь, – пожал плечами Штефан, наблюдая как она застегивает жилет.

– Ну вот и хорошо, всем же весело. Нет, надо было меня разбудить… Вито знает?

– Понятия не имею. Хезер, я как раз хотел о нем поговорить…

У Вито было два безусловных достоинства, и они же были его главными недостатками – ему было девятнадцать и он родился в Де Исте. Это значило, что он всегда следовал наитию, ходил по женщинам, встревал в истории и не видел повода в чем-то из этого себе отказывать.

– Я ходила к госпиталю днем. Он сидит на ступеньках и отказывается уходить, – развела руками она. – А до этого он с тобой не пошел. Ну и что нам делать, бросить его?

– А если мы с тобой здесь сдохнем – что остальная труппа будет в Гардарике делать?

– Выступать, – пожала плечами Хезер. – Люди иногда умирают, ничего не поделаешь.

Штефан пошарил рукой под кроватью. Пальцы коснулись сначала холодной металлической миски, а потом – деревянной резной поверхности шкатулки, где Хезер хранила папиросы. Миска была из тех, в которых матери больших семейств замешивают тесто. Окурками она была заполнена на две трети.

Месяц назад Штефан понял, что зарплаты рабочим не выплатят. Он всегда чувствовал опасность чуть раньше остальных. У нее был особый запах – она пахла горелым машинным маслом, морской водой и кровью. В Солоухайм этот запах появился почти сразу после их приезда, и вскоре мерещился Штефану повсюду.

Неделю назад, после того, как был упакован почти весь реквизит, разобрано все оборудование и собраны вещи, Штефан купил билеты на дирижабль труппе и выкупил грузовой отсек на корабле, потратив последние деньги.

Хезер была против. Хезер хотела уезжать как обычно – в фургоне, а габаритный груз отправить по частям. Хотела дать обещанные представления, а не возвращать билеты. И, конечно, наотрез отказывалась продавать фургон и экипаж. Называла Штефана параноиком, плакала и пила абрикосовый шнапс.

Вчера они проводили труппу. У Штефана остались приглашения в Гардарику, подписанные одним из столичных театров, и он хотел отбыть как можно быстрее. Как назло, врачи не давали четкого ответа, будет ли жить Пина, да и вообще никаких ответов не давали, занятые другими пациентами. Поэтому Вито пропадал у госпиталя, Хезер продолжала пить шнапс, а Штефан все больше раздражался и бросал в камин бухгалтерские книги.

Хезер, наконец справившись с платьем, открыла окно. Аэрофон отдавал короткие злые приказы разойтись. Песен и выстрелов не было слышно, только зловещую, шершавую тишину, в которую проваливался город между плевками усиленного механического голоса.

– Может, обойдется? – с надеждой спросила она.

Штефан только закатил глаза. Запах гари и морской воды стал почти невыносим.

– Хезер, восстание только началось. Если мы соберемся прямо сейчас – можем успеть на поезд, пока не закрыли вокзал, а где-нибудь подальше от столицы сядем на дирижабль. Можем рискнуть выехать на экипаже, правда я не уверен, что он не заглохнет по дороге. Но если будем ждать…

– Поплывем на пароходе, из порта в любом случае кто-то выйдет, – легкомысленно пожала плечами Хезер.

– О, правда? – оскалился Штефан. – Ты мне предлагаешь спонтанные морские путешествия? А ты не хочешь подумать, что случится, если кто-нибудь узнает про Томаса и про то, что у нас в грузовом отсеке кроме реквизита?

– Нас повесят, – сладко потянулась Хезер. – Здорово, правда? Мне понадобятся две подставочки, чтобы дотянутся до петли. А ты, если на цыпочки встанешь, и одной обойдешься, в любом случае люди посмеются.

Штефан раздраженно фыркнул и отвернулся.

С Хезер он познакомился, когда ей было четырнадцать, а ему – шестнадцать. Он с тех пор стал выше на ладонь, но все еще оставался невысоким, а Хезер едва доставала ему до подбородка. Она своим ростом почему-то гордилась, а Штефан предпочитал делать вид, что его такие мелочи не волнуют.

В их первую встречу Хезер, которую тогда звали Джейн Доу, как и всех выпускниц кайзерстатских приютов, сидела на мраморных перилах набережной и ела огромный персик. Сначала Штефан подумал, что только видел эти персики на рынке, и у девчонки в сиротском платье точно не было денег его купить. Потом – что она выглядит слишком умиротворенной для обладательницы такого роскошного, черно-багрового синяка в пол-лица. Затем – что капли сока пачкают юбку, девчонку это не тревожит, а ему это нравится.

И наконец – что они точно подружатся.

В тот день Хезер выставили из приюта. Она рассказывала, что для «тихонь» был какой-то другой приют, который называли «Гнездом». Рассказывали, что там дают образование, кормят каждый день, а потом находят хорошую работу. Но для таких, как Хезер не было ни образования, ни работы. Она не попала в «Гнездо» в десять лет, а через четыре года ей выдали удостоверение, зеленую банкноту в пять тайров и пожелали счастливого пути.

Штефан из своего приюта сбежал. Хаайргат был аграрной страной, сельским придатком Кайзерстата. Штефану могли сколько угодно рассказывать о прелестях копания в огороде – гордиться тем, что его страна снабжает Райх картошкой он так и не научился.

В день, когда он познакомился с Хезер, Штефан как раз устроился в небольшую контору коммивояжером. У него была форменная, битая молью каракулевая шапка, украденная в кабаке куртка с вышивкой на воротнике, а еще он умел плясать чардак. О последнем он, слегка растягивая гласные, и сообщил нанимателю. Ему выдали демонстрационный набор – чемодан с крошечным сервизом, репликой Альд-лазури из альбионских каталогов. Он звал женщин «хольгем», а мужчин – «ур», на него смотрели с жалостливым презрением и ничего не покупали. Штефан плелся в контору сдавать набор, надеясь, что ему выплатят хотя бы пару монет за отработанный день.

Сейчас, когда Штефан мог продать даже воздух в бутылке, а Хезер не выходила из комнаты, не замазав еле заметные синяки под глазами, вспоминать об этом было смешно.

Он смирился с ее легкомысленностью, а она – с его бесцеремонностью. Она отрастила волосы и раз в месяц пропитывала каким-то составом, чтобы сильнее вились. Он, наоборот, волосы сбрил, отпустил бородку-якорь и усы, которые подкручивал перед переговорами и когда нервничал, и забывал об этом в остальное время. Зрителям нравилась и маленькая наглая Хезер и импозантный Штефан. Прошлое скрывалось под прожитыми годами, костюмами и гримом, но в такие моменты он всегда вспоминал перепачканную юбку и синяк Хезер.

...

Солоухайм затих на следующие сутки. По улицам ходили вооруженные люди в черных масках и с серебряными аксельбантами в виде змей, а из аэрофонов непрерывно звучал гимн Морлисса. Иногда раздавались выстрелы. Один, предупредительный, был в раму их окна – Штефан приоткрыл занавеску, а по улице как раз шли несколько десятков солдат.

Штефан с Хезер не выходили из квартиры и больше не открывали окна. Вито не появлялся, Штефан нервничал, Хезер, трезвая и злая, металась по комнате, пытаясь упаковать одежду, потом выбрасывала одежду, начинала паковать реквизит, а потом вытряхивала все на пол, ругалась и пинала коробки.

Штефан, чтобы отвлечься, достал из камина журнал, смел золу и снова попытался вывести из цифр хоть малейшую надежду.

Проблемы начались, когда их покинул шталмейстер, иллюзионист Томас Даверс. Антрепренер Штефан пытался удержать его, но без особого энтузиазма – Томас сочувствовал повстанцам и уже давно в их фургоне появлялись пассажиры или груз, о которых нельзя было спрашивать, а в счетах то появлялась максимально лаконичная графа «на расходы», суммы в которой иногда превышали их заработок, то, наоборот, скромно чернела приписка «прочие доходы». Впрочем, «прочие доходы» исчезали так же таинственно, как появлялись.

Но главная проблема, конечно, была не в потере ведущего. Хезер уже давно вела представления, и у нее прекрасно получалось. Главная проблема была в устаревшем оборудовании, изношенном реквизите и не обновляющемся репертуаре. К тому недавно, подавившись одной из крыс Хезер, сдохла змея заклинательницы Лоры, и Лора со скандалом ушла, укоротив представление еще на один номер.

Теперь умирала Пина, Вито не было видно уже несколько дней. В Гардарику уехало больше персонала, чем артистов. Штефан рисовал размашистые спирали поверх расчетов и думал, что скоро придется вспоминать, как копать картошку, или, что еще хуже – плясать чардак.

Из-за подпольной деятельности Томаса Штефану никак не удавалось накопить на экраны и проекторы, а запретить Томасу тратить деньги он не мог. Хотя бы потому, что когда-то именно Томас привел их с Хезер в цирк. Хезер как раз научилась гадать, а Штефан зазывал народ и следил, чтобы ей больше не ставили синяков. Огненно-рыжую шевелюру и мечтательный синий взгляд Томаса он заметил в толпе безошибочно, вцепился в обшлаг его сюртука и уговорил зайти в палатку.

Томас тогда был моложе. Тесс Даверс, его мать, еще не пересела в инвалидное кресло и была лучшим униформистом Кайзерстата. Это они собрали артистов, придумали номера и костюмы, они сделали труппу успешной. Антреприза «Вереск» была Томасом и Тесс Даверс, а Штефан с Хезер, взявшей ее имя – наследниками, и, видимо, не слишком достойными.

Все это ясно читалось в исчерканных спиралями числах.

Он просматривал кредитные сводки, печатавшиеся в газетах. Самые выгодные условия были, как всегда, во Флер, но чтобы поехать во Флер и взять там кредит требовалось сначала не умереть в Морлиссе и подбить все счета, чтобы было, что показать банку.

Он подсчитывал убытки от потери оставшихся костюмов и оборудования. Впрочем, осталось одно старье, и везти его в Гардарику выходило дороже, чем купить новое.

Он вполголоса, на родном языке, материл владельцев морлисского завода, не плативших зарплату рабочим, морлисское правительство и совсем немного – Томаса, который с чего-то взялся им сочувствовать.

И еще, очень тихо, припоминал Пине что означало ее имя на его языке. Он сразу сказал ей, что тот офицер с грустными глазами такой грустный потому что уже одной ногой в могиле, а не от тонкой душевной организации, но разве темпераментная, черноглазая Пина когда-то кого-то слушала.

Ночь прошла спокойно, и Штефан успел понадеяться, что все и вправду обойдется.

Взрыв раздался когда начала тускнеть непроницаемая предрассветная тьма.

Грохот был такой, что проснулась даже Хезер. Штефан выпутался из одеяла и ее объятий, медленно встал и отодвинул занавеску. Стекло уцелело, но пошло трещинами.

– Ну что, кедвешем, может все-таки поезд? – вкрадчиво спросил он.

Канарейки бестолково метались в проволочных клетках. С улицы слышались частые хлопки открывающихся окон, а потом – одно протяжное, грозное «у-у-у». Над крышами виднелось зарево пожара, качающееся где-то у порта.

Второй взрыв был слабее и раздался со стороны ратгауза.

– Штефан… – пробормотала Хезер, уже успевшая одеться. – Что происходит?

– Я тебе еще вчера сказал – революция, – огрызнулся он. – Стрельба, взрывы, массовые казни, дурачки с флагами, про которых потом во Флер будут книжки слезливые писать. Ну что, мы едем?!

– Надо забрать Вито из госпиталя… но он же не пойдет…

Она стояла посреди комнаты, переступая каблуками по скрипучим доскам и растерянно смотрела на полку с крысиными клетками.

– Схожу, – решился Штефан. Вытащил из кармана конверт, положил на стол и постучал по нему кончиком пальца. – Приглашение в Гардарику. Твое. Половина денег у тебя. Если что – бросай все, выпускай птиц и крыс, не надевай ничего синего, иди сразу на вокзал, показывай удостоверение… да ты сама все знаешь.

Хезер согласно кивнула, но сказала совсем другое:

– Я тебя буду ждать.

– До вечера. К шести не вернусь – значит, встретимся в Гардарике. Или следующем Сне, – усмехнулся он.

– Переоденься, – вместо ответа поморщилась Хезер. – Меня учит, а сам чуть не поперся в синей рубашке. И кепочку надень, чтобы кто-нибудь не принял сияние твоей лысины за блики взрыва.

– Голо-са над гор-р-родом! Флаги! Над крышами! – донеслось из открытого окна. На этот раз пел кто-то один, кажется, мужчина, и скорее всего с какой-то крыши. Срывающийся голос несся над городом, а внизу нарастал шум толпы.

Штефан закрыл глаза. Это была не его страна, не его восстание и единственным чувством, которое вызывало происходящее, было раздражение.

Впрочем, если бы революция произошла в Хаайргат, он бы испытывал еще и удивление. Знать Хаайргат дорожила миром и дотациями Кайзерстата, которому вовсе не хотелось постоянно подавлять бунты. Люди в Хаайргат были почти сыты, почти довольны и слишком заняты работой, чтобы думать о том, почему «почти» никогда не заканчивается.

– Мы держим в руках! Солнце, которое! Зажжется! Завтра!..

Раздалась очередь выстрелов и голос затих.

Штефан накинул на черную рубашку пиджак, застегнул безликое бурое пальто, замотал лицо шарфом и выскользнул на улицу.

Глава 2. Черный лепесток

Когда Штефан только сбежал из приюта – маленького двухэтажного домика в маленьком двухэтажном городе – он совершенно не умел ходить по улицам. Может, умел в детстве, но память о первых десяти годах жизни была рыхлой, как подтаявший снег – сверкала красиво, но рассыпалась, стоило притронуться.

Штефан помнил, как метался по Кельгефурту, уворачиваясь от паровых экипажей и наступая прохожим на ноги. Ему все время казалось, что огромные кирпичные здания в центре города вот-вот обрушатся ему на голову. Сейчас он понимал, как ему тогда повезло, что он решил бежать в соседний, благополучный и сытый Кайзерстат, где на него только огрызались. В Морлиссе или на Альбионе могли и выстрелить.

Но это было давно. Теперь Штефан не просто запоминал улицы любого города, где приходилось жить – он искал закономерности, особенности расположения домов. Это помогало ориентироваться даже в незнакомых частях города.

Солоухайм был закручен спиралью от центра. Если смотреть с дирижабля, было видно, что спираль щерится на прибывающих черными пиками крыш и дома лепятся почти вплотную. Но между четкими черными линиями было множество подворотен, пожарных лестниц, сквозных подъездов и ходов, позволяющих не плутать в лабиринтах дворов.

Их Штефан и старался держаться. С улиц раздавались крики, выстрелы и частое шипение электрических разрядов. Мимо то и дело пробегали люди с синими нашивками на рукавах или в синих же, кое-как намотанных шарфах. Он только провожал их удивленным взглядом. Солоухайм был серым городом с черными крышами. Серые стены, серые окна и много серого снега, который то растекался в водянистую грязь, то застывал ледяной коркой, по которой скользили любые ботинки. На фоне серого яркие, синие пятна становились идеальными мишенями.

– Идем! – вдруг схватила его за руку какая-то женщина в длинном синем пальто. – Идем, все уже там, чего ты ждешь!

Она потянула его от черного провала перехода на беспощадный мутный зимний свет. Прямо у них над головой разбилось окно, и Штефан отшатнулся под козырек ближайшего крыльца.

Женщина его так и не отпустила. Глаза у нее были дурные, и казалось, что она не слышит и не видит, что происходит вокруг.

– Подожди, мне надо забрать Вито! – проникновенно ответил он, пытаясь забрать руку.

– Кого?! Идем скорее!

– Вито! – терпеливо повторил Штефан, будто для женщины это имя хоть что-то значило. – Нельзя без Вито на площадь, никак нельзя.

Уверенный голос подействовал – женщина разжала пальцы, отвернулась и, кажется, тут же забыла о существовании Штефана.

Он зло сплюнул в сырой снег и поспешил скрыться в черном тоннеле перехода. За спиной раздался грохот и крик – кажется, из окна выбросили что-то тяжелое.

Уже в конце перехода он запнулся о что-то мягкое и упал, едва успев выставить руки. Снег зло оцарапал ладони, а что-то мягкое оказалось еще и чем-то мокрым. Штефан не стал разглядывать, о чей труп споткнулся, только выругался, когда вышел на свет и обнаружил, что пальто пересекает широкая черная полоса.

Теперь запах гари существовал не только в воображении Штефана – он намертво вплелся в ледяную сырость и усиливался с каждым шагом. Голоса становились все отчетливее. Когда пришлось идти мимо рынка, низко пригнув голову и стараясь стать как можно незаметнее, он разглядел, как десяток молодых людей избивают ногами лежащих ничком жандармов, а толпа рабочих вокруг что-то одобрительно скандирует. Но, приглядевшись, понял, что ошибся – это жандармы вбивали в снежное крошево сброшенные мундиры.

Проскользнуть в следующий двор не удалось – он был перегорожен наспех собранной баррикадой, угрюмо ощерившейся дулами винтовок и повисшими синими знаменами. Под разбитым экипажем в основании баррикады Штефан разглядел труп – белая жандармская лошадь, шерсть в бурых пятнах, голову изуродовало выстрелом дроби.

– Инсталляция, – уважительно протянул он, поднимая повыше воротник.

Он шел вдоль стен, часто поднимая глаза, чтобы следить за окнами. Следующий переход, узкий и почти незаметный за фонарным столбом, уже чернел впереди, когда Штефан увидел мертвого санитара.

Ему наверняка еще не исполнилось и двадцати. Мальчишка лежал, раскинув руки, весь обсыпанный поблескивающим розовым, как клубничный сорбет, снегом. Смотрел застывшими, забитыми снегом глазами на нависающие черные крыши.

– Пусть следующий Сон о тебе получше будет, приятель, – пробормотал Штефан, торопливо творя над мертвецом знак Спящего, а потом наклонился, перевернул его на спину и стянул с него широкую форменную куртку.

Штефан был не суеверен – да, прошлому владельцу не помогла медицинская неприкосновенность, но это не значило, что не поможет ему. Для артистов, конечно, тоже существовала закрепленная различными конвенциями защита, но Штефан справедливо полагал, что если бегать по улицам загримированным и в сценическом костюме – в него выстрелят еще быстрее.

– Чтоб тебе, Вито, тоже присниться, только кривым и с импотенцией, – прошипел он, выглядывая из-за угла.

Он и не подозревал, что в Солоухайм столько людей. Они наполняли улицы, высовывались из окон и размахивали флагами на крышах. То тут, то там мелькали черные мундиры и раздавались выстрелы – далекие хлопки и близкий, пахнущий порохом грохот.

Штефан заметил, что на него смотрит с крыши какой-то мужчина с винтовкой. Решив не проверять, чем привлек его внимание, Штефан нырнул в подворотню и замер.

У стены, спиной к нему, на коленях, заложив руки за голову, стоял светловолосый парень в студенческом сюртуке, подпоясанном обрывком синего знамени. Жандарм в сером мундире приставил револьвер к его затылку.

Штефан успел удивиться. Ему казалось, они стоят так бесконечно долго, замерев в тянущемся мгновении. Между эполетов жандарма по спине тянулась форменная вышивка в виде левиафана. На нее-то Штефан и смотрел, завороженный игрой неверного зимнего света на серебристых нитях.

Потом он успел подумать, что надо убираться, потому что жандарму нужно лишь нажать на спусковой крючок, а потом он обязательно обернется, и может быть, выстрелит и в него.

Но сбежать Штефан не успел – выстрел раздался раньше. Странный выстрел, ударивший отдачей в запястье.

Пару секунд он с недоумением разглядывал револьвер, который держал в руке, а потом поднял глаза. Чешуя левиафана потускнела, залитая кровью. Жандарм лежал на снегу, лицом вниз, а студент, по-прежнему стоявший на коленях, деловито обшаривал его карманы.

– Спасибо! – салютовал он свободной рукой, второй вытаскивая из-за пазухи жандарма револьвер и срывая с мундира аксельбант. – Как вас… чтоб меня, Штефан!

Он с трудом заставил себя сосредоточиться на лице парня. Кажется, это кто-то из тех, кому помогал Томас, Бен… Бенджамин Берг, точно, Бен Берг.

Да какое это имело значение.

Они прожили в Морлиссе больше двух месяцев. Штефан каждый день смотрел на проклятых змей на мундирах жандармов, каждый день носил с собой револьвер. Почему же именно сейчас?

Может, дело в том, что именно сейчас левиафан собирался кого-то сожрать?

– Буду должен, Штефан, – улыбнулся Бен. – Лен-н-нге лив-в-ве!..

Спустя секунду его уже не было – скрылся в переходе. Штефан растерянно посмотрел ему вслед, а потом мотнул головой, стряхивая оцепенение и последовал за ним.

Площадь он видел издалека. На виселице перед ратгаузом не осталось свободных петель. Штефан разглядел государственные мундиры казненных. Судя по тому, что шитье блестело медью, а не золотом, до высших чинов повстанцы еще не добрались.

Несколько раз его хватали за полы пальто раненные, но ему приходилось вырываться и бежать дальше – он все равно понятия не имел, что делать. Даже Колыбельных по Уходящим не знал.

Недалеко от взорванной башни ратгауза он заметил мальчика лет двенадцати. Он сидел, привалившись к стене, и зачерпывал дрожащими руками мокрый снег, чтобы оттереть заливающую глаза кровь. На лбу виднелась глубокая царапина. Наверняка ранило при взрыве.

Госпиталь находился рядом с ратгаузом, и Штефан видел его высокий кованый забор.

Можно было попробовать обойти площадь, но это заняло бы слишком много времени, к тому же во дворах все чаще встречались солдаты, которые не знали, что у него есть знак Спящего.

И еще мальчик.

– Ну-ка идем, приятель, – сказал Штефан, подхватывая его под локоть.

– Не пойду! – оскалился мальчик, попытавшись вырваться. – Пустите!

– Я санитар, – соврал он. – В госпиталь тебя отведу, не дергайся. Навоевался уже.

– Я-а-а… – протянул мальчик, немного расслабившись. – Я-а-а…

Штефан быстро оглядел толпу перед ратгаузом.

Здание раскинуло искалеченные взрывом кремовые крылья, словно пытаясь обнять людей на площади.

Одновременно кольнуло раздражение от опасности, которой приходилось подвергаться из-за упрямства Вито и легкое чувство стыда – скорее всего, ребенка никто спасать не будет.

– Р-р-рас-с-ступись! – рявкнул Штефан, проталкиваясь через толпу. – Разойдитесь! Дорогу!

Мальчик, к его удивлению, шел сам, только часто спотыкался. Люди еще не вошли в раж и пропускали санитара с ребенком, кто-то из женщин даже жалостливо охал. Штефану было не до того – позади раздавались выстрелы, слаженные и ритмичные. Так палят не озверевшие от ударившей в голову свободы повстанцы. И ему совсем не хотелось встречаться с теми, кто умеет так стрелять.

Он пытался найти в толпе темные кудри и желтый шарф Вито, но попадались другие цвета – синие, серые, красные. Перекошенные рты, мрачные, злые лица, прищуренные глаза. И оружие, повсюду оружие – винтовки, ружья, какие-то обломки и обрезки металла. Один раз даже мелькнули грабли.

Штефан начинал звереть. Он ненавидел ходить в толпе, тыкаясь носом людям в плечи, а сейчас тыкаться в плечи злым и вооруженным людям хотелось еще меньше. К тому же они загораживали госпиталь, и он никак не мог разглядеть, что там происходит. Мальчишка спотыкался все чаще, и Штефану очень хотелось его бросить. Но тогда протиснуться к госпиталю точно бы не вышло, к тому же протестовали остатки совести.

– Дорогу, пропустите! – рычал он, продираясь туда, где виднелся просвет и черная ограда госпиталя.

А потом завыла сирена и на город опустилась тьма.

…

Сначала Штефан думал, что потерял сознание. Потом – что ослеп. Но когда раздался первый выстрел, и короткая вспышка осветила лицо стоящего на крыше солдата с закрытым черной маской лицом, Штефан понял, что все гораздо хуже.

Мальчик выпустил его руку, и еще мгновение Штефан мог удержать его, но в следующую секунду раздался дружный вздох и толпа пришла в движение. Его толкнули вперед, и он проехался щекой по чьему-то колючему шерстяному пальто.

Сзади раздалась еще одна очередь выстрелов.

Дома окружали площадь полукругом. Судя по звуку стреляли от домов и с крыши ратгауза. От мысли о том, что случилось бы, не уберись он от ратгауза, Штефана затошнило.

Людей перед госпиталем было меньше, но они постепенно прибывали.

Когда толпа сметет забор? Что они станут делать дальше, укрываться с кашляющими кровью пациентами? Сверху раздался мерный шум винтов. Штефан знал, что так шумит – опускающийся дирижабль.

«Люди не посмеются, Хезер, – подумал он, пытаясь урвать глоток теплого, пропахшего потом и снегом воздуха в напирающей толпе. – Сейчас вообще не останется никаких людей».

Он по-прежнему ничего не видел – площадь укрывала неестественная, непроницаемая чернота. Только чувствовал – руки, ставшие неожиданно грузными и жесткими тела, пальто и куртки, то проскальзывающие мимо, то шершаво вжимающиеся в кожу.

Слышал хриплое, панически учащающееся дыхание, а еще запахи – пота, парфюма, пороха и гари, едкой, ядовитой гари, валящей из вздыбленного механизма под хрупкой палубой.

Люди не могли бестолково метаться – было попросту некуда. И они почти организованно, почти послушно, шли вперед, подгоняемые выстрелами с крыш. Они кричали, иногда кто-то падал. Штефан узнавал об этом, наступая на что-то мягкое и стонущее, лишающее равновесия. Все, о чем он думал в эти моменты – если упадет – наступят и на него. В полном хаосе звуков и текстур чувствовалась организованная обреченность движения.

Бежать было некуда. Может, если бы люди развернулись и бросились под пули – большинство бы выжили. Укрылись во дворах, растеклись по городу и поблагодарили бы Спящего за хороший Сон.

Может, если бы это произошло завтра или через пару дней – люди бы так и поступили. Достаточно озверев, ощутив достаточно свободы, кто-то обязательно нашел бы в себе силы расстаться ради нее с жизнью и повести за собой остальных. Но это случилось сегодня, когда люди, воодушевленные взрывами и песнями, впервые вышли на улицы.

Как жаль, что Томас так и не раскрыл ему секрет фокуса с исчезновением.

Шорох винтов над головой становился все отчетливее. Еще немного – и маленький патрульный дирижабль опустится достаточно низко, чтобы люди в гондоле могли начать стрелять. Интересно, кто помогал дирижаблю спуститься?

Это была правильная мысль, но сосредоточиться на ней он не успел.

Штефана с размаха приложили лицом о ледяные прутья ограды. Он не почувствовал боли – только холод, не заглушенный истерическим стуком шестеренок в голове.

Люди напирали, и ему под ребра уперся кованый лепесток. Если бы не толстое пальто и куртка… Кто-то оттолкнул его, и толпа – скованные движения плеч, недовольно переступающие ботинки – сомкнулась, отделив его от ограды. В плечо ударила жесткая подошва – люди начали перелезать забор.

Носок сапога – на этот раз узкого, злого – ударил по носу. По лицу хлестнул мокрый подол.

Сверху раздался вибрирующий тонкий крик и отчетливый влажный хруст – кто-то сорвался в темноте и напоролся на пики.

Следом послышалось несколько глухих ударов, брань, а затем – снова крики. Штефан решил, что кто-то сорвался с забора и упал назад, на людей. Возможно, на штыки. Или на, чтоб их, грабли.

Люди замерли. Давка усиливалась, но на забор больше никто не лез.

Пока.

Штефан сделал шаг назад и начал раздеваться. Сделать это в нарастающей давке было нелегко, рукава путались, а пуговицы постоянно выскальзывали из пальцев. Проклятые пуговицы, кто придумал эту дрянь. И пришиты накрепко – не оторвать.

Скинув куртку, пальто и пиджак, он с трудом выпутался из свитера, а потом, позволив толпе снова прижать себя к забору, начал медленно сползать вниз.

Там, под забором, не было фундамента. Был зазор, пролезть в который мог только весьма субтильный человек. Хезер бы точно смогла.

Если бы ее раньше не затоптали, как того ослепшего мальчишку.

Первый удар пришелся под ребра. Если сейчас люди все-таки бросятся перелезать забор, и он просядет – ему конец.

Сдирая кожу, он медленно, изо всех сил стараясь не делать губительных резких движений, двигался туда, в восхитительную снежную пустоту двора перед госпиталем.

За первым ударом последовал второй, третий, а потом кто-то тяжелый, в ботинках с ребристой подошвой, наступил на его плечо, намертво пригвоздив к истоптанной грязи.

– Ты!.. – выдохнул Штефан, наконец дернувшись. Потом еще и еще, уже не обращая внимание на кровь, растекающуюся по исцарапанной груди и густую нарастающую боль в местах ударов.

Так и должно было быть – люди помогали ему пролезть под проклятым забором, просто пытаясь освободить лишний волосок пустого пространства. Только очень уж злой получалась их помощь.

Все заняло не больше тридцати секунд, хотя Штефану и казалось, что прошло не меньше часа. Новая очередь выстрелов, с крыш и дирижабля, раздалась как раз когда он выскользнул на ту сторону и, загребая исцарапанными ладонями снег, откатился от щели.

И люди все-таки полезли на забор.

…

Воздух из терпкого и прелого внезапно сделался морозным и колючим. Штефан бросился от забора, слепо вытянув перед собой руку. С облегчением почувствовал, как ладонь разом оцарапали сотни иголок. Двор перед госпиталем был усажен елями, считалось, что они делают воздух целебным. Штефану всегда было плевать, но теперь он искренне ненавидел тех, кому пришла в голову светлая мысль посадить именно эти деревья – он еще больше изодрал руки, пока выламывал ветку. Зато теперь он мог бежать, нащупывая дорогу и не бояться во что-нибудь врезаться.

Во дворе постепенно появлялись люди – сзади доносились глухие удары, стоны и все ближе звучавшие выстрелы, освещающие редкими вспышками повисший над толпой дирижабль.

Почти секунду Штефан всерьез рассматривал дурную мысль залезть на елку и сидеть там, пока тьма не рассеется. Но он почти тут же отмел эту идею и бросился к госпиталю.

Нужно было только обежать это длинное, старомодное здание, не упасть в декоративный пруд, не врезаться ни в одну из елей и статуй, которыми был украшен двор, не сломать ногу, перепрыгивая бордюры дорожек и клумбы.

Штефан бежал, нащупывая путь скользкой от крови палкой и изредка уворачиваясь от проносящихся мимо людей. Споткнулся о небольшой заборчик, упал лицом в клумбу, успел порадоваться, что там нет цветов. Зато был снег – все такой же недружелюбный и шершавый.

«Когда найду Вито. Если найду Вито. Когда я, чтоб-его-обязательно-найду-мелкого-паршивца», – думал он, чувствуя, как очередной прыжок выбивает воздух из легких.

Что он будет делать, Штефан пока не решил, но палку хотелось сохранить. Она присутствовала в большинстве злых, раздраженных фантазий, которые нужны были только для того, чтобы направить на кого-то все прибывающую злость.

Он бежал и дышал совсем бестолково – то ртом, то носом, инстинктивно впуская в легкие как можно больше воздуха. Любой, любой ценой.

В газетах писали, что изоляция госпиталя не требуется. Но врачи и Утешительницы в госпитале носят золотистые птичьи маски.

Потому что воздух ядовит?

Внезапно все стало опасным – изменивший утренний свет, воздух, припорошенные снегом ели и невидимые пошлые статуи в виде полуголых женщин, томно таращивших в темноту мраморные глаза. И люди, еще вчера бывшие рабочими, лавочниками, а может и зрителями его представлений, вдруг превратились в безымянную, обезумевшую опасность, вырывающуюся из темноты.

«Чтоб тебя, Вито. Чтоб тебя, Вито. И туда тоже».

Палка, видимо, проскользнула сквозь прутья, потому что в ограду он опять врезался, взвыв от боли. Упал лицом в снег и пролежал так целых несколько секунд, слушая приближающиеся шаги тех, кто тоже решил попытаться выскочить с другой стороны и чувствуя, как раскаленный свинец, прилипший к коже от удара, постепенно застывает.

А потом он услышал чьи-то тяжелые шаги, пыхтение и частый скрип забора – какой-то мужчина тоже успел обежать госпиталь и теперь молча перелезал ограду.

Штефан не шевелился. Слушал. Вот шуршит его куртка где-то наверху, мужчина осторожно ощупывает пики. А потом грузно спрыгивает и бежит туда, в непроницаемую черноту, только снег скрипит под ботинками.

Штефан уже дернулся к забору, когда раздался выстрел – звездочка зажглась в темноте, большая и злая звездочка пороховой вспышки. Но солдат не попал, мужчина продолжал бежать. Второй выстрел донесся с другой стороны. Третий, четвертый. И наконец раздался протяжный стон и звук падения.

Умирать было обидно. Вот так, в дрянной колдовской темноте, со сломанным носом, лежа на снегу в одной рубашке, в чужой стране, из-за чужой глупости. Страха не было, и почти не осталось холода и боли, только едкая досада.

Он еще раз растер лицо снегом. Крупные прохладные капли затекали под воротник, мокрая рубашка липла к груди.

– Знаешь, а я раньше плохо спал, – неожиданно для себя обратился к непроницаемой темноте Штефан. – Дрянь всякая снилась постоянно, просыпался злой, засыпал долго. Сходил к врачу, он посоветовал поменьше мяса на ночь жрать и капли прописал, с тех пор если что и снится – то яблони, бабы… У Богов такого нет? Капелек, а?

Взрыв раздался словно в ответ на его мысли. Сначала хлопок, мгновение тишины, а потом предсмертный крик умирающего здания – скрежет металла, частый сыпучий грохот разметавшихся камней.

И тьма спала.

Штефан увидел серое небо над головой и медленно опускающийся, неестественный, мирный снег. Такие пушистые снежинки.

Вместе с тьмой спало оцепенение. Он вскочил, огляделся. Вокруг – десятки замерших, растерянных людей, успевших перелезть забор. Там, на другом конце, у ратгауза толпа, растекающаяся по истоптанному снегу кровь и мертвецы, под забором, на заборе и за ним тоже. Солдаты с ружьями, стоящие почти вплотную к людям.

А над толпой…

Штефан впервые за весь сегодняшний, кроваво-снежный, безумный день, почувствовал настоящий ужас. Такого он не испытывал наверное с тех пор, как пришел в себя на корабле.

Тогда над палубой тоже завис маленький дирижабль, вылетевший из кайзерстатского порта, золотистая надежда в голубом небе.

Этот был похож на тот, что прилетел тогда за Штефаном. Старый, дешевый патрульный дирижабль, по которому растекались черно-красные пятна, оставляющие за собой задымленную серую пустоту и хрупкие треугольники шпангоутов.

«А если бы продолжали водородом наполнять… или гелием?.. Или чем они там наполняют, да какая разница, Спящ-щ-щий, что же тебе никак не спится спокойно…» – ошеломленно думал Штефан, глядя, как стремительно сгорает дирижабль – маленькая золотистая надежда – над толпой, которую, казалось, ратгауз уже не обнимал – зажимал в тиски.

Как кружат над головами почему-то молчащих людей черные хлопья горящей обивки. Как сминается хрупкий каркас, теряет форму и лепестком опускается.

Опускается.

Укрывает.

И наконец Штефан услышал первый захлебывающийся крик.

Глава 3. Белая петля

Штефан очнулся в полной темноте. Он не мог ни открыть глаза, ни разлепить ссохшиеся губы. Только чувствовал, как мир мерно качается вокруг и как горло забивает жажда, острая, колючая, как ветви ели.

– Штефан? – голос Хезер звучал совсем рядом, и он неожиданно для себя смог совершить невозможное – дернуться и вытолкнуть из пересохшего горла слова, показавшиеся главными.

– Беги, дура!

Потому что над толпой горит дирижабль. Потому что солдаты стреляют с крыш, и с земли тоже стреляют, потому что в Солоухайм есть чародей, умеющий насылать непроницаемую черноту, которая не страшна солдатам в черным масках, они видят, видят каждого, и как дирижабль горит над толпой, и Хезер не должно быть там, где…

– Все хорошо. – Ледяная рука легла ему на лоб, оборвав потревоженный лихорадочный ворох мыслей. – Тебя вытащили. Даже домой привели…

Хезер убрала руку, и там, где она прикасалась еще целую восхитительную секунду оставался прохладный след, медленно затягивающийся сухой коркой боли.

– Не нашел, – коротко бросил Штефан, по-прежнему не открывая глаз.

– Его уже вряд ли кто-нибудь… – тихо ответила Хезер, помогая ему приподняться и прислоняя к его губам прохладное стекло стакана. – Тебя мальчик привел, рыженький такой. Очень торопился от тебя избавиться, но ему Бен сказал довести «херра циркача» до дома.

Он почти не слышал, что она говорит, и его это мало волновало. Потому что в стакане была вода, и когда она кончалась, Хезер наливала еще. А в воде, судя по привкусу, были капли, постепенно рассеивающие головную боль. Вот это имело значение. А все остальное, если у них над головой не горит дирижабль – нет.

– Я что, сам шел? – все-таки спросил он, в тягостное мгновение, что она наполняла стакан.

– Шел, даже ругался, – вздохнула она.

– Отлично, – Штефан вылил на ладонь остатки воды и попытался промыть глаза.

– Нет, не надо! Я тебя мазью от отеков намазала, ты бы рожу свою видел…

– Я не могу увидеть свою рожу, Хезер, потому что ты просишь меня не открывать глаза, – проворчал он, ощупывая лицо кончиками пальцев. Кожу действительно покрывал слой подсохшей мази, а на носу обнаружилась странная проволочная конструкция.

– Судовой врач сказал сломали, – подтвердила она. – Ты теперь будешь кривоносый и храпеть.

Он хотел огрызнуться на ее неловкие попытки шутить, но потом осознал весь смысл сказанного и почувствовал, как ужас спазматически сжался в животе.

– Какой врач?!

Мир продолжал качаться. Штефан несколько секунд убеждал себя, что его просто мутит, и что это просто невозможно. Что он слышит, как мечутся в клетках канарейки, и что если открыть глаза – увидит те глупые обои в цветочек в их спальне.

Но долго обманывать себя не получилось – мир действительно качался.

– Судовой, – безжалостно подтвердила Хезер. – Там, на улице началось... Все стреляют, вопли, трупы, пожары, взрывы, соседка сказала, что уже началось мародерство. На дереве у нас перед домом мужика повесили, так он наверное до сих пор там висит… Ты без сознания валялся, жрать нечего, из лекарств дома микстурка от головной боли и успокоительное, я тебе их на всякий случай и дала. Наверное, надо было поменьше, вдруг ты из-за них не просыпался…

Она говорила спокойно, не оправдываясь и не торопясь. Штефан очень старался на нее не злиться, в конце концов умница Хезер иногда выключала голову в самый неподходящий момент, но на этот раз почти сделала все правильно, разве что с перепуга напоила его всеми лекарствами, какие нашла.

Правда, он не представлял, как она дотащила его и канареек до порта, и как договаривалась с капитаном.

– Мне помогли, – отозвалась она на его мысли. – Потом пришел еще один мальчик. Бен где-то бегал, но сказал, что нас нужно доставить в порт. Договорился с капитаном парохода, что он нас возьмет на борт… Мальчик, как там его… в общем, помог добраться.

– И мы на пароходе, – вздохнул Штефан.

– Да. Так получилось.

Теперь, когда пропала необходимость убеждать себя, что звуки тоже рождает больное сознание, Штефану пришлось признаться – мир не просто качался. Он гремел и выл.

Впрочем, пока фабрики не стали, Солоухайм тоже выл и гремел.

– Дай воды, – попросил он.

В каюте явно было светло, потому что полумрак под веками был вполне уютным, но после колдовской темноты на площади Штефану меньше всего хотелось дальше оставаться слепым, чтобы там ни было с его рожей.

Глаза пришлось промывать тщательно – охлаждающая мазь немилосердно жгла. Хезер помогала уголком мокрого платка, и в конце концов он смог открыть глаза и оглядеться.

Он ошибся. Это была не каюта – он лежал на наваленных друг на друга мешках. Вокруг – ящики, бочки, другие мешки. Единственная лампа была в руках Хезер – свернутая и засунутая в банку светящаяся лента.

– Мы что, в трюме? В… трюме?!

– А в каютах мест не было. Нигде не было, капитан какие-то запчасти везет огромной партией, – пожала плечами Хезер. – Да ты не переживай, Кайзерстат скоро, там в порту сойдем, купим билет на поезд… или дирижабль. И до Гардарики.

Штефан почувствовал, как при слове «дирижабль» снова подступает тошнота. Впрочем, говорить Хезер, что еще немного и им придется ходить исключительно пешком, он не стал.

– Мы потеряли экипаж, – продолжила она, расправляя юбку. – И все барахло, конечно, но я забрала самое важное. Ну и твою сумку, не переживай.

Ему даже не понадобилось спрашивать, что именно Хезер считала «важным». Походная клетка с канарейками стояла неподалеку.

– А где… крысы?

– Капитан сказал, что с крысами не пустит, – печально ответила она, и в ее голосе было куда больше скорби, чем когда она рассказывала об умерших людях. – Пришлось отпустить.

Где бы они ни останавливались, Хезер всегда кормила крыс. И из каждого города забирала по одной, особо привязавшейся. Если бы крысы не дохли и не сбегали – для клеток приходилось бы покупать отдельный фургон.

– Ты не знаешь… много людей погибли? – спросил Штефан, глядя в низкую темноту.

– Очень, – ответила Хезер. – Очень много… Мальчик по пути рассказал, что им удалось убить чародея, который вас ослепил. Что они с друзьями помогали людям, что тебя нашли… такой увлеченный. Глаза горели.

– Это из-за них загорелся дирижабль?

– Да. Думаю, солдаты специально спустили дирижабль, зная, что по нему побоятся стрелять... А они с Беном что-то взорвали…

– Нет, Хезер, – пробормотал Штефан, глядя на кольца светящейся ленты за мутным стеклом. – Люди ничего не видели. Люди были в панике, они вряд ли могли думать, куда можно стрелять, а куда нет… Думаю, дирижабль специально послали, зная, что он упадет.

– Если это герр Варнау придумал – я была о нем лучшего мнения… А знаешь, что мальчик еще сказал?

– Что же?

– Что это большая удача. Что они не могли на такую даже рассчитывать. Что людей можно было запугать, что в первый день одними патрулями и морлисским гимном удалось заставить всех сидеть по домам, но теперь… теперь народ разозлится, сказал мальчик. Молоденький, рыжий-рыжий, как белка, и глаза светлые. Красивые мальчики в Морлиссе. Только злые.

…

Штефан заставил себя выйти на палубу только на следующий день. Его мутило, казалось, что в местах ударов под кожу вшили по свинцовой пластине, и стоило ему встать, как из носа начинала течь кровь. Густая, застывающая на усах, сколько ни вытирай. И Штефан позволял себе побыть в трюме еще час. И еще. И еще восемь, в безопасном полумраке, позволяющем обманывать себя. Даже к гальюну был выход по низу, и причин выходить на воздух Штефан не видел.

Хезер не лезла к нему с вопросами, не позволяла себе сочувствующих взглядов и вообще делала вид, что все в порядке. Только один раз, когда думала, что он спит, поднялась на палубу. Вернулась с двумя ломтями хлеба, плошкой густого, остро пахнущего темного соуса и двумя кружками чая.

– Штефан? Поесть надо, ты так хрипишь, что слушать страшно.

– Я не сплю, – проворчал он. – Слышу, как хриплю, и мне тоже страшно.

– Ни секунды не сомневаюсь. Ты же думаешь, что подхватил легочную гниль, пока бегал вокруг госпиталя, а не простыл, валяясь в сугробе в одной рубашке.

– Ты знаешь, как распространяется легочная гниль? – спросил Штефан, забирая у нее кружку. Чай напоминал кипяченный сироп и при этом умудрялся горчить. – Врачи ходят в масках. Подумай сама – если признать, что она опасна, то придется изолировать пациентов, а их полгорода…

– Поэтому все знают, что она опасна и позволяют людям ее разносить, – поморщилась Хезер. – Перестань, я же тебе гадала – ты не умрешь от болезни, ты утонешь.

– Ты выбрала лучший момент чтобы об этом напомнить, – проворчал Штефан, недоверчиво принюхиваясь к соусу.

Он знал, что морлисские мореходы очень любят смесь масла, уксуса, патоки и пряностей, которую возили с собой с тех времен, когда на кораблях болели цингой. Но как можно получать удовольствие от этой дряни, так и не понял. Впрочем, перебирать не приходилось.

С тех самых пор, как затонул «Пересмешник», Штефан не выходил в море. Он не находил никакого смысла постоянно ждать нападения змей и пиратов. Кто-то видел в морских путешествиях приключение, кто-то смирялся с риском, но Штефан предпочитал переплачивать за пересадки и тратить лишнее время. Сколько угодно времени, лишь бы снова не доверять жизнь неверной серости накатывающих волн.

Пока Хезер не спала и можно было курить, отвлекаться разговорами и чаем, Штефан еще надеялся, что легко дотянет до порта. Что можно не признаваться себе, что они на корабле, и тогда не будет никакого корабля. Но стоило Хезер уснуть, погасив успокаивающий поток слов, как реальность сделалась едкой и беспощадной.

Реальность медленно плыла вместе с пароходом. Она цеплялась за хлопья ржавчины и чешуйки отошедшей краски на его бортах, проваливалась в оскаленную пасть, нарисованную на носу и мешалась с просыпающимся простудным жаром.

Сначала особенно отчетливым стал звук погружающихся в воду и вырывающихся на поверхность весел. Он не видел, как выглядят весла на этом пароходе, но это и не требовалось – все они были почти одинаковыми, искривленные паучьи лапы, задирающиеся, словно у мертвого насекомого, когда пароход стоит, и визгливо взбивающие в пену морскую воду, когда пароход идет. Пароходы всегда напоминали Штефану противоестественный гибрид таракана и носорога. И, стоит признать, вызвали куда больше симпатии, чем сентиментальные скорлупки механических парусников.

Но теперь места для симпатий не осталось. Потому что суставы весел визжали, а море оскорбленно шипело. И Штефан чувствовал, как странно тянет плечи, локти, запястья и фаланги пальцев. Словно это он загребает густую холодную воду, толкая вперед неповоротливую машину.

«Ы-ы-ыф-ф-ф-а-а» – выдыхает где-то сверху жирный черный дым труба. Пачкает им голубое небо? Или добавляет живой темноты в повисшие над водой вечерние облака?

Какая разница. Это Штефан выталкивает дым из легких. Дым копится, вырывается хлопьями, на него налипает воздух, и Штефан сам не замечает, как заходится в приступе режущего кашля одновременно с очередным стоном трубы.

А там, под животом – потому что сама мысль о том, чтобы лечь на спину, подставив ее морю, вызывает неконтролируемый ужас, – под порошим ракушками, бронированным брюхом парохода, стелется ледяная жадная тьма.

Хотелось разбудить Хезер. Попросить ее рассказать какую-нибудь чушь, послушать про крыс, подумать, что делать, оставшись без обоих гимнастов, иллюзиониста и заклинательницы змей.

Несколько раз он протягивал руку, но тут же опускал. Еще ни разу дозволенная слабость ничем хорошим не заканчивалась.

Штефан плохо помнил первые десять лет жизни. Чуть лучше помнил первые годы в приюте. И не хотел вспоминать. Точно не потому, что там, под днищем парохода – под тонкой, похолодевшей кожей – билась бесконечная чернота. Ученые говорили, что неба на самом деле нет, что там, за облаками ледяная тьма, и никто не знает, что за этой тьмой.

Но почему-то они ничего не говорили о море. О том, что оно тоже бывает черным, ледяным и бесконечным. Что на человека, по глупости вышедшего в море, давят сразу две темноты – сверху и снизу, зажимают в тиски, как крылья ратгауза, расползаются хлопьями, как обшивка дирижабля над головами людей, а интересно, есть ли в небе свои левиафаны?..

Стоило подумать об этом, все остальные мысли куда-то делись. Штефан зажмурился.

Прямо под ним. Прямо сейчас, из густой черной воды к поверхности медленно всплывал огромный змей.

Штефан чувствовал его, словно действительно касался прижатыми ко дну – когда он успел скатиться на пол? – ладонями шершавой холодной чешуи.

Кажется, пароход действительно завибрировал.

«И-и-иф-ф-ф», – жалобно взвизгнула труба и закрылась с хлопком, как окно, отсекающее жильца от ужаса на улице.

«Ф-ф-ф-ш-ш-ша-а-а», – вторили ей весла, и морская вода скатывалась с них тяжелыми, ленивыми каплями.

Змей, там, под днищем парохода, открывал рассеченные напополам черточкой зрачка серебристые глаза. Штефан не выдержал. Вскочил с пола, поискал взглядом пальто – им укрывалась спящая Хезер – и, выругавшись, натянул свитер и поднялся на палубу.

Торопливо, почти унизительно торопливо, чтобы не успеть передумать.

Море действительно было черным и отражало черноту ночного неба. Весла мерно шуршали, разбивая блики на воде, а небо сияло брызгами звезд, которые словно расшитая бисером сетка, не давали темноте пролиться людям на головы.

Палуба была пуста. Пару дозорных можно было считать нарисованными силуэтами. Над водой стелилась дымка, пахнущая солью, сыростью и ржавчиной. Никакой гари.

Штефан постоял несколько секунд, а потом вернулся в трюм. Вытащил из кармана пальто портсигар и спички, выдернул из-под ворота шарф и снова поднялся на палубу.

Хорошие папиросы делали в Морлиссе. Терпкие, крепкие, ни разу не попалось пересушенной или отсыревшей. Попытался вспомнить, какой табак в Гардарике – и не смог. Что в Кайзерстате любят липкий, вишневый – помнил, а что курят в Гардарике – нет.

Помнил дома из красного кирпича. Помнил, что там больше, чем в любой другой стране любят рельсовый транспорт, а еще ажурные решетки, черные, медные, белые. Кружевные города, искрящийся снег, мороз, в котором вечно звенит цитрусовая колкость, терпкий красный напиток из кипрея вместо чая. Скоро Штефан там будет. И пускай в Гардарике холоднее, чем в Морлиссе, там нет революций, горящих дирижаблей и мало выходов к морю, а это в глазах Штефана искупало любые грехи.

Мысли становились все плавней и благодушнее. Успокаивал шорох весел, плотный, но мягкий дым, наполняющий легкие, мысли о стране, которая в воспоминаниях почему-то напоминала усыпанный сахарной пудрой печатный пряник. Штефан понимал, что в Гардарике был последний раз в двадцать лет, с Томасом, и он говорил, что каждый город там не похож на другой. И что сейчас ему вряд ли покажется похожей на пряник хоть одна страна, ведь взахлеб восторгаться крылечками и крышами он давно разучился, зато научился смотреть под ноги.

Но думать о крылечках, крышах и чае было куда приятнее, чем о змеях в черной воде.

– Курите?

Штефан растерянно обернулся. Хрупкая иллюзия разбилась сухим голосом, задавшим глупый вопрос. Впрочем, на него по крайней мере существовал правильный ответ.

Он разглядывал собеседника уже протягивая открытый портсигар. И жалел, что не остался в трюме. В Морлиссе он видел много таких мужчин – их словно подбирали похожими друг на друга, сероволосых, жилистых, со злыми тонкогубыми лицами.

Вера в Белого была совсем молодой. Ее адепты не верили, что мир снится Спящему, и что все закончится, когда Он проснется. Носили белые шарфы, завязывая их висельной петлей, для проповедей снимали театральные и концертные залы и редко говорили что-то обнадеживающее.

– Спасибо, – поблагодарил мужчина, прикуривая от пляшущего над ладонью огонька. – Это вас привела маленькая женщина с крысиной клеткой?

«Маленькая женщина с крысиной клеткой, – ошеломленно подумал Штефан, на которого эти слова произвели куда большее впечатление, чем обычное чародейское позерство с огоньком. – Да кто вообще так разговаривает?»

– Да, – вслух ответил он. Дым внезапно показался горьким и запершил в горле подступающим кашлем.

– Это вы были на площади у ратгауза, когда загорелся дирижабль?

– Да.

Штефан затянулся, но, как назло, оставалась еще половина папиросы, а выкидывать недокуренную было жалко.

– Знаете, почему он загорелся?

Он с трудом сдержался, чтобы не сказать «да».

– Потому что дети не очень хорошо устраивают перевороты и взрывают башни, – с плохо скрываемым раздражением ответил Штефан. Лицо собеседника оставалось непроницаемым, а папироса в сухих губах выглядела неуместной.

– Потому что Спящий проснулся, – равнодушно ответил чародей. – Меня зовут Готфрид Рэнди.

Эти реплики сочетались между собой еще меньше, чем имя и фамилия Готфрида Рэнди.

– Спящий… что? Послушайте, я не религиозен и не стану менять веру…

Ледяной ветер дернул белый шелк шарфа у Готфрида на шее, оставив в полумраке светлый росчерк.

– Проснулся. Как быстро вы понимаете, что сон закончился и наступила реальность, герр?..

– Надоши. Штефан Надоши. Я не понимаю, о чем вы говорите.

На самом деле он прекрасно понимал. Половина нищих в Морлиссе наматывали на шеи грязные светлые тряпки и рассказывали всем желающим (и нежелающим тоже) о грядущем конце света.

– Вы открываете глаза, герр Надоши, когда вам приснился особенно яркий сон, и несколько секунд не понимаете, где вы и кто. Вы еще видите обрывки своего видения, но оно тускнеет, рассыпается, и вы понимаете, что сон закончился. Ваш Спящий уже открыл глаза.

Штефан сильно сомневался, что люди предпочтут сменить многовековую религию на новую, чтобы не верить, что Спящий открыл глаза, а патетические речи, подстерегающие даже у продуктовых палаток, успели надоесть. В такие моменты он жалел, что знает морлисский язык.

Папироса обожгла пальцы. Штефан щелчком отправил ее за борт и улыбнулся.

– А вы, герр Рэнди, всем рассказываете эту чушь?

– Только тем, кто готов слушать, – ответил Готфрид, и Штефан различил в его светлых глазах ехидные искорки.

– Я антрепренер. Разбираюсь в клоунах. И шоу. Ваше я бы смотреть не стал, но на работу бы вас нанял.

– Надо же, мы почти коллеги, – сказал Готфрид, словно не заметив колкости. – Я тоже собираю людей и устраиваю шоу.

– Проповеди о конце света и вечных муках – плохое шоу, – скривился Штефан. – Я думал, вы корабельный чародей.

– Вы просто не видели хороших проповедей, герр Надоши. – Готфрид прислонился к борту, повернувшись к морю спиной. – Я корабельный чародей, но мне платят за плавание, могу сойти в любом порту и не продлевать контракт. Вы служили в армии?

– В армии… нет, не служил, – соврал он.

Штефан закурил еще одну папиросу и протянул портсигар Готфриду. Возвращение в трюм уже не казалось хорошей идеей, а на палубе хоть и было прохладно, но зато нашелся собеседник, готовый рассказывать отвлекающую чушь, пусть и не слишком жизнеутверждающую. К тому же свежий воздух растворил подступающую простудную муть и очистил сознание.

– Но сертификацию вы проходили?

– Вы об этом, – поморщился Штефан. – Да, у меня в порядке все документы. У меня нет никаких сил, я ничего не умею, никогда не учился и не собираюсь.

О своих чародейских способностях Штефан не вспоминал уже лет пятнадцать. Сначала в его комнате трескались стекла газовых светильников, потом под его окнами стали появляться кротовые норы и мертвые птицы. Тогда Штефан испугался. Решил, что герр Виндлишгрец пробудил в нем какие-то темные силы, что ему придется становиться военным и придумал еще много какой-то чепухи.

Его свозили в город. Обследование проходило в госпитале, а не сыром подвале, который он успел нафантазировать. Улыбчивая женщина в белом бархатном сюртуке сказала, что у него нет никаких способностей, и этот короткий всплеск пройдет сам через пару лет, а пока ему стоит полгода попить специальную микстуру и ни о чем не волноваться.

«Молодые люди часто сталкиваются с неконтролируемыми вспышками, – подмигнула она. – С колдовством так же. Считайте это гормональным сбоем».

С тех пор о мертвых птицах и разбитых светильниках напоминала только отметка в удостоверении. И вот такие люди, чувствовавшие в нем способности. Обычно это звали «изъян».

– Вы, наверное, были очень разочарованы?

– Чем? Тем, что у меня не нашли способностей? Я в первый же выходной поехал с наставником в Колыбель и оставил там все сбережения в благодарственное пожертвование.

– Все хотят уметь колдовать, – заметил Готфрид.

– Нет, герр Рэнди. Все чародеи думают, что остальные хотят колдовать. Я видел слишком много чародейского… бессилия.

Герр Виндлишгрец зажимает рану полой набрякшего кровью мундира. Нор Гелоф, мастер мороков и иллюзий, путешествовавший с их труппой три года, корчится на земле, пытаясь выцарапать себе глаза. Его рвет кровью, прямо на мягкую весеннюю траву. Штефан так и не узнал, какой морок заставил его отравиться. И не хотел знать.

А вот совсем юная Хезер рыдает, вытирая слезы пестрой шалью. Ее предсказания начали сбываться и она боится, что это пробуждается сила, которая поглотит ее разум.

Штефан не знал человека, которому чародейская сила принесла бы счастье. И подозревал, что Готфрид не просто так надел белую шелковую петлю.

– Значит, вы не видели ни хороших проповедей, ни хороших чародеев. Может, мне удастся это исправить, – улыбнулся Готфрид. – В море опасно, герр Надоши.

– Надеюсь, вы имеете ввиду проповедь, – проворчал Штефан, потушив окурок о борт. – Спокойной ночи, герр Рэнди.

В трюм он спускался уже без всякого страха. Когда он лег, Хезер, не просыпаясь, попыталась накинуть на него пальто.

«Маленькая женщина с пустой крысиной клеткой, ну надо же», – с усмешкой подумал он, закрывая глаза.

Глава 4. Портреты, которые мы выбираем

Канареек Хезер выпускала полетать по одной. Штефан не представлял, как она их различает, но верил, что вылетают не одни и те же птички.

Он лежал на все тех же мешках, смотрел, как мечется в полутьме желтое пятнышко, и старался не думать о воде и некстати разыгравшейся морской болезни.

– Они меня почти не слушаются, – пожаловалась Хезер, в третий раз постучав пальцем по дверце клетки, чтобы загнать канарейку.

– В Гардарике должен быть чародей, который этим занимается. Либо снова зачарует этих, либо новых купим… если будет на что.

– Я к этим привыкла, – вздохнула она. Канарейка наконец вернулась в клетку.

– Это птицы, Хезер. У них мозгов ровно столько, чтобы в деревья не врезаться.

– Много ты видел людей умнее моих канареечек?

Штефан, усмехнувшись, поднял руки. Возразить было нечего.

– Ты по-гардарски хорошо говоришь? – сменила она тему.

Поманила единственную красную канарейку и быстро захлопнула дверцу, чтобы не вылетели остальные.

– Вообще не говорю. Ну так, дорогу могу спросить. Томас говорил. Он тебя разве не научил?

– Нет… то есть научил, я… дорогу могу спросить. И текст выступления помню, но как мы будем новых гимнастов искать? Как это у тебя делается?

– Вижу кого-то, кто может стоя ухо почесать пяткой, показываю ему сначала деньги, потом – антрепренерский значок, – задумчиво сказал он, провожая взглядом скрывшуюся в темноте птичку.

– Удивительно, как цирк вообще выжил, – фыркнула Хезер, садясь рядом. – Плохо тебе?

– Нормально, – соврал Штефан, чувствуя присохшую к гортани горечь выпитого утром кофе. – На берегу будет совсем замечательно.

– Завтра должны приплыть, – сочувственно отозвалась Хезер. Штефан только прикрыл глаза.

Они слишком долго были вместе, заменяя друг другу братьев и сестер, родителей, любовников и друзей. У него было немало других женщин, у нее – других мужчин (женщины, насколько он знал, тоже бывали), но они всегда были друг у друга. И он только ей прощал эти жалостливые интонации.

– Если никакой дряни до конца пути не случится – съем свой значок и гимнастам будет нечего показывать, – мрачно предрек Штефан.

– Ну, тогда тебя будут ждать не лучшие несколько дней, полных раздумий и покаяния.

Канарейка села на юбку Хезер, прямо в центр красной клетки. Красная птичка раскинула крылья в красном квадрате – мгновенный кадр, идеально симметричный и неуловимый. В следующую секунду канарейка исчезла в полумраке.

В такие моменты Штефан жалел, что так и не научился рисовать или фотографировать. Томас умел воспроизводить такие моменты иным способом.

Хоть Томас и звал себя фокусником, Штефан всегда считал его художником. Бедным, непризнанным, с вечным недостатком красок и холстов. «Вереск» приносил прибыль, тут же тратившуюся на костюмы, оборудование и зарплаты артистам, но этого всегда было недостаточно. Таланту Томаса было тесно в этих прибылях.

Пять лет назад, в Рингбурге, Штефан впервые выбил им место в официальной программе большого государственного праздника. Несмотря на то, что представление начиналось с череды неудобств и унижений, Штефан считал его лучшим в истории «Вереска».

Началось с того, что ему так и не удалось получить разрешение выступать перед кайзером, праздновавшим десятилетие правления.

Потом ему выделили для выступления зал в Ан дер Мархальф, втором по величине столичном театре. Штефан целых десять секунд радовался, хотя разница между театральной сценой и цирковой ареной сулила неудобства. А потом вспомнил, что первый по величине столичный театр сгорел неделю назад. Главный зал загорелся прямо посреди спектакля. Рабочие только повесили новый занавес, их торопили, чтобы успеть к началу празднеств. Занавес не успели пропитать составом от возгорания. Конечно, газовый фонарь упал именно в этот раз, и именно на край занавеса.

Театры по всему Кайзерстату стали закрывать на реконструкции и инспекции. Ан дер Мархальф еще не прошел проверок, но им разрешили выступать. Но люди боялись не прошедших сертификацию зданий, и на полный зал можно было не рассчитывать. Штефан тогда носился по городу с охапками бумаг, охрип от бесконечных переговоров и скандалов, дважды сам себе делал уколы снотворного, после того как простоял в очереди почти пятнадцать часов. Стоило начать засыпать, как ему казалось, что он потерял место.

А Томас в это время придумывал, как расположить снаряды для гимнастов, как сделать так, чтобы в местном освещении не блестели лески, испытывал светящиеся составы и требовал у полуживого Штефана нового костюмера.

Новый мастер мороков, чародей Ник Блау, страдал больше всех. Мальчишка так радовался, что смог получить лицензию, хоть и оказался непригодным к армейской службе. Томас быстро доказал, что цирк бывает хуже любой казармы.

И все же главным в его представлениях всегда были именно моменты, обыденные и доведенные до абсурда. Томас рассказывал, что однажды в темном зале увидел девушку в белом платье и черной ленточкой на шее. Ему показалось, что ее голова парит в паре сантиметров от шеи. Кто угодно бы забыл.

Но спустя месяцы Хезер вышла на сцену Ан дер Мархальф в белоснежном сюртуке, таком же, как носили палачи, в белых перчатках и черном воротнике. Обезглавленная женщина, сама Смерть, прирученная смехом, вела представление и позволяла смеяться над собой. Томас был уверен, что это возможно. Что в этом и есть смысл искусства.

Ник Блау был слабым чародеем, и не смог бы заставить даже небольшой зал видеть что-то, недоступное другим. Томас умел использовать все, что есть – Нику достаточно заставить гимнастов видеть снаряды, скрытые от других темнотой и черной краской. Именно «Вереск» первым превратил выступление гимнастов в ничем не скованный полет. Томас лгал непосредственно, почти по-детски – подсвечивал одно, прятал другое, добавлял совсем немного колдовства. Играл с пространством, светом и пунктирными линиями, заставляя арену становиться на дыбы, а потом течь ртутью прямо к носкам ботинок зрителей в первом ряду.

А когда не было денег и помещений, Томас мог сесть на край полутемной сцены или вовсе площадных подмостков – почти всегда это был городской эшафот – свести запястья и раскрыть ладони. Иногда между ними вырастал цветок. Иногда – птица. Зависело от того, что оставалось в реквизите.

Это был его любимый фокус.

– Ты долго на юбку мою будешь пялиться?

– Я на канарейку... Томаса вспоминал, – признался Штефан. – Как думаешь, он вернется?

– Нет, – покачала головой Хезер. – Не вернется. Я гадала. И без карт… мы же все знаем, что операция его матери не поможет.

– Но ведь это значит, что он сможет вернуться! – упрямо повторил он.

– Ах, Штефан, – Хезер смотрела с укором. Она всегда смотрела с укором, когда разговор заходил о родителях. – Это мне можно быть такой циничной, ты-то куда?

Штефан фыркнул. Хезер была одной из немногих детей в приюте, кого подкинули на порог, но о чьих родителях было известно. Молодая дочь владельца парфюмерной лавки сбежала из дома с Идущими. Через полгода ее вернули, еще через полгода она родила, и, по настоянию отца, оставила ребенка у приюта. Она ходила навещать Хезер в первые четыре года, и, кажется, даже давала ей какое-то имя. Его Хезер так и не смогла вспомнить. Но была уверена, что мать вот-вот заберет ее. Научившись говорить, изводила ее разговорами о том, как им будет чудесно жить вместе.

Однажды мать не пришла в назначенный день. Наставница сообщила, что она повесилась прямо на складе.

«Чего они добивались? Чтобы мы перестали чувствовать? Почему нельзя было соврать?!» – каждый раз возмущалась Хезер.

Как только Штефан собрался предложить загнать птицу в клетку и выйти на палубу отвлечься, сверху раздался скрип открытого люка, и канарейка метнулась к свету.

– Вот дерьмо! – расстроенно воскликнула Хезер, бросаясь к лестнице.

И тут же сделала шаг назад. Люк закрылся с таким же скрипом, и трюм снова погрузился в полумрак.

Готфрид стоял на лестнице, одной рукой прижимая к себе что-то завернутое в ткань, а другую протягивая Хезер. Канарейка повисла над его ладонью, медленно опуская крылья, будто увязнув в густом киселе.

– Ваша потеря, фрекен?..

Она только настороженно кивнула.

Штефан усмехнулся и не стал вмешиваться. Хезер любила притворяться, пряча злой крысиный взгляд в тени густо подведенных ресниц.

– Это птичка, герр чародей, – наконец улыбнулась она. – Только птичка. Спасибо вам.

Готфрид придержал канарейку за лапки и отдал Хезер, словно красный, бьющийся цветок. Перевел взгляд на Штефана и широко улыбнулся.

– Герр Надоши! Знаете, почему морлисские моряки считаются лучшими на континенте, но при этом смертность на их кораблях такая же, как на других?

– Нет.

– Люди с ними со скуки дохнут, – сообщил Готфрид, садясь на соседний мешок и срывая тряпку с большой глиняной бутыли, которую принес с собой.

При мысли о выпивке Штефана замутило еще сильнее.

– Это мой шталмейстер, – представил он Хезер. – Шпехшталмейстер, Хезер Доу, – раздраженно уточнил он. Как и в большинстве языков, по-морлисски «шталмейстером» звался и ведущий представления, и главный конюх.

Хезер неодобрительно хмыкнула и изобразила кривой реверанс. Потом бесцеремонно выдернула пробку из бутыли и принюхалась. Пахло черной смородиной и мокрой травой.

– Это черное вино? Штефан, это черное вино! Если чиркнешь рядом спичкой – корабль взорвется.

– А вы курите в трюме? – заинтересовался Готфрид. – Знаете, что капитан, герр Рауль, обещал немедленно высадить того, кто будет курить в помещении?

– Герр Рауль меня своим присутствием не почтил, – процедил Штефан. Ему не хотелось пить с чародеем. Ему даже видеть чародея не хотелось, он Хезер-то с трудом терпел.

Готфрида, впрочем, это кажется не волновало. Он достал из кармана пальто складной стакан, придвинул две алюминиевые кружки, в которые трижды в день наливали пассажирам чай.

– Меня зовут Готфрид Рэнди, я бортовой чародей, – запоздало представился он Хезер, наливая густое темное вино, похожее на отработанное машинное масло.

– И как же вы колдуете? – игриво улыбнулась она, забирая кружку.

– Специфически, – в тон ей ответил Готфрид. – Пока никто не жаловался.

– Потому что некому становилось? – скривился Штефан, все же взяв вино. Вместо ответа Готфрид сделал резкий выпад вперед и щелкнул пальцами перед его лицом.

Штефан не сразу понял, что дурнота отступила. Это было совсем не похоже на то, что делал герр Виндлишгрец. И на лучший морок Нора Гелофа – он заставлял поверить, что человек не чувствует похмелья. Готфрид же просто забрал тошноту, растер между пальцами, и она осыпалась золотистыми искрами на его колени.

Обычное чародейское позерство.

– А у вас петелька красивая, – кокетливо прищурилась Хезер, дергая Готфрида за кончик шарфа. – Это правда, что вы такие носите, потому что вашего Бога повесили, когда он жил на земле?

– Правда, что у людей живое воображение. – Казалось, Готфрид нисколько не обиделся. Он закинул ноги на соседний мешок и сделал большой глоток вина. – Подумайте сами, какая глупость – таскать на шее напоминание о том, что люди дурно обошлись с тем, кому молятся? К тому же все знают, что Его отравили.

– Герр Рэнди обещал мне вчера проповедь и хорошее колдовство. Не провоцируй его, Хезер, сначала он будет до ночи полоскать нам про своего Бога, а потом ведь ему колдовать придется, – предрек Штефан. Смотрел, как мутные блики желтой лампы растекаются в черном вине, которое он так и не попробовал, и все сильнее хотел, чтобы чародей ушел.

– Давайте я не буду звать вас герром Надоши, а вы меня, ради всего святого, герром Рэнди, – предложил Готфрид.

Штефан пожал плечами. Он умел нравиться людям и даже любил нравиться. После шести лет в приюте, с общими спальнями, униформой и политикой уравнивания, ему хотелось выделяться из толпы любыми способами.

Но нравиться Готфриду Рэнди почему-то не хотелось. Штефан не испытывал к нему неприязни, он даже не раздражал – в конце концов того, что чародей избавил его от тошноты, и скорее всего помогал лечить, когда Штефана заволокли на корабль, и этого уже было достаточно, чтобы смириться с его существованием. Пожалуй, нравиться Готфриду казалось скучным.

– А мне можно не звать вас герром Рэнди?

А еще с Готфридом кокетничала Хезер. Штефан совершенно не ревновал, этот этап они давно прошли. Скорее, склонялся к тому, чтобы предупредить Готфрида, что у него есть все шансы уподобится своему Богу.

– Конечно, фрекен Доу… Хезер. Правильно ли я понимаю, что вы получили воспитание в кайзерстатском пансионе?

– В пансион меня не взяли. Я росла в птичьем приюте. Хорошее у вас вино, Готфрид, дорогое. Проповедники много зарабатывают?

– Проповедники – единственные люди, которые запивают дорогим вином сухие хлебные корки. Нам запрещено брать деньги за помощь людям, беру натурой. Вечно тащат бутылки, хоть бы кто догадался принести колбасу.

– А бортовые чародеи тоже грызут корки? – не удержался Штефан.

– Нет. Видите ли, я считаю, что ничего хорошего в корках нет. Представьте, если бы я притащил вам вместо хорошего вина ведро с хлебными корками. Вы бы стали со мной разговаривать?

– Эксцентричные дураки – моя специальность, – Штефан все-таки попробовал вино и прикрыл глаза. Оно растекалось на языке вязкой травяной горечью, а потом раскрывалось долгим, ягодно-медовым акцентом. Раньше он пробовал черное вино только разбавленным, и теперь понимал, какое это было кощунство.

– А правда, что вы своего Бога рисуете? – вмешалась Хезер, привычно стараясь сгладить грубость Штефана.

– У нас есть Его изображения. У всех разные, каждый адепт должен заказать портрет у художника. Описать, каким видит Его.

– Ваши художники хорошо устроились, – Хезер улыбнулась и потерла кончик носа.

– Отменно. Но мы считаем, что все эти рассказы о том, как Он жил среди людей – упрощение. Первая ступенька для тех, кто не в состоянии понять истинной Его сущности.

– И какова же Его сущность?

– Вы хотите без первой ступеньки, Хезер? Знаете о Его темном, женском начале?

– Да, у вас вроде есть злая богиня.

– Нет, – непонятно чему обрадовался Готфрид и снова наполнил кружки. – Нет никакой Богини. И Бога, если уж на то пошло, нет. То есть в том понимании, в котором вы себе сейчас представляете. Ночь и Белый представляют собой два естественных начала, которые есть в любом человеке. Дуализм.

– И почему у вас женское начало злое?

– Оно не злое, это для второй ступеньки, где нужно разделять хорошее и плохое. Ночь в своей… персонификации – Мать. Да, Ночью называется еще и ледяное посмертие для тех, кто много грешил, но никто не говорит, что Мать, наказывающая ребенка, получает от этого удовольствие. Она плачет. Поэтому там всегда идет дождь.

– Вы выбрали не тех слушателей для своих метафор, – вмешался Штефан, заметив, как зло блеснули глаза Хезер. – Мы выросли в приютах. Скажите-ка лучше, а что будет, если вы сейчас хорошенько окосеете, а на нас нападут?

Готфрид усмехнулся и поправил петлю на шее. Штефану жест не понравился – чародей-фаталист, от которого зависит их безопасность, был одним из худших его ночных кошмаров.

– Наколдую себе трезвость, – патетически взмахнул рукой Готфрид. – Скажите, Штефан, вы собираетесь остаться в Лигеплаце?

– Нет, мы отправляемся в Гардарику, там ждет наша труппа… то, что осталось от труппы.

– Что случилось?

Штефану понравилось, что в его словах не было наигранного сочувствия, скорее наоборот – живой, хищный интерес. Поэтому он не стал ничего скрывать. Рассказал о Пине и Вито. О давке у госпиталя и заборе. Неожиданно Штефан увлекся. Он шутил и смеялся над собой – привычно, как научил Томас.

Над собственной смертью, прошедшей совсем рядом, оставившей на память синяки на ребрах и длинные царапины на груди, он смог посмеяться. Над дирижаблем над толпой – нет. Томас, наверное, тоже не смог бы. Нарядить Хезер маленькой смертью, личной, поддающейся осмыслению – это одно. Но когда смерть становилась общей, превращаясь в бойню, власть смеха заканчивалась.

Готфрид слушал, кивал, и в его глазах, хоть и все еще не было сочувствия, почти сразу погас интерес сплетника.

Штефан, который как раз начал косеть, почувствовал прилив благодарности.

– Все чародеи с лицензией выше пятого уровня военнообязанные, как вы знаете, – начал Готфрид.

Штефан кивнул. Когда началась война в Гунхэго, ему пришлось запирать Нора Гелофа в сарае и несколько дней сидеть у входа с ружьем, вяло отмахиваясь от иллюзий, которые он насылал. Лицензия у Нора была шестого уровня, стрелять он не умел, фехтовал плохо, а еще у него была язва желудка, которую он сам себе зачаровывал. Штефан был уверен, что мальчишка умер бы еще по пути на фронт.

– Поэтому мне пришлось воевать в Гунхэго. Формально Морлисс в конфликте не участвовал, но у нас с Альбионом давний договор. Уверен, Альбион уже послал миротворческие отряды для подавления восстания, а Морлисс тогда отправил в Гунхэго сотню чародеев. Я видел, как дирижабли горят над людьми. – Взгляд у него вдруг сделался дурной, горящий ледяным весельем. – Там было ущелье, остатки альбионского гарнизона и огромный вражеский отряд. В воздух подняли три дирижабля, сказали для эвакуации. Я сказал, что это глупость – как они будут забирать людей из узкого ущелья, тем более сражение уже шло? Потом понял, что глупость сказал я. Мы подожгли все три. Я ничего не поджигал, это вообще-то сделал один человек, Вилло Мафф. Но всегда считал и буду считать, что это сделали мы – Морлисская сотня, чародеи страны, где много лишних людей и дирижаблей.

Штефан увидел, как Хезер скорчила жалостливую гримасу и открыла рот. Он почти услышал, как она говорит: «Ох, страх-то какой, Готфрид, нарочно не выдумаешь», или тому подобную чушь, которой она очень любила прикрываться. Но она промолчала, закрыла рот, стряхнула с лица наигранные эмоции, салютовала кружкой и залпом допила вино.

– А скажите-ка честно, Готфрид, давно ли вы стали бортовым чародеем? – пораженный внезапной догадкой спросил Штефан.

– Я долго жил на берегу и путешествовал по Морлиссу. У нашего корабля, чтобы вы знали, не было разрешения покидать порт, – усмехнулся он.

– Вы сбежали, – констатировал Штефан. – И вы теперь государственный преступник, держу пари, вы должны сейчас поджигать какой-нибудь дирижабль.

Готфрид развел руками и разлил остатки вина.

– Готфрид? – подала голос Хезер. – А вам можно показывать портрет?

– Какой портрет?

– Ну вашего Бога. Как вы его видите.

– Конечно. Я всем показываю, кто спросит. Считаю это изображение лучшим, впрочем, так все думают о своих портретах.

Он достал из внутреннего кармана небольшой кожаный футляр и протянул Хезер. Она вытряхнула на руку темную пластинку и несколько секунд ошеломленно ее разглядывала. Потом подняла растерянный взгляд на улыбающегося Готфрида и протянула пластинку Штефану.

На его ладони лежало маленькое, затемненное зеркальце.

Глава 5. О морских змеях и пирожках с яблоками

Штефан спал крепко и не почувствовал, как пароход качнуло, словно о борт ударилась особо злая волна. И когда хрустнуло весло на правом борту, он сказал себе, что сны абсурдны и чего только не случается. Потянул темное беспамятство, как нагретое одеяло – нет. Это плавание мешало его разум с морской водой, а из морской воды никогда ничего хорошего не появлялось.

А потом над палубой завыла пульсирующая, визгливая сирена, и Штефан больше не смог себя обманывать.

– Штефан!

На этот раз Хезер проснулась сама.

– Ну… я же говорил, на кораблях нечего делать, – с трудом улыбнулся он, доставая из сумки бесполезный револьвер. Можно подумать левиафан хотя бы заметит эту пулю.

– Может, это пираты, – обнадеживающе соврала Хезер.

– Когда пираты – сирена другая, – отрезал он.

Штефан не знал, как правильно – оставить Хезер в трюме, закрыть в одной из кают или взять с собой?

Женщине на палубе делать нечего, тем более такой, как Хезер. Ей нечего делать в трюме или каюте – его родители умерли, замурованные искореженной дверью. Он попытался вспомнить, как расположены каюты на пароходе и понять, безопасно ли будет все же закрыть ее, но не смог. Страха не было, и вообще не было никаких чувств, только какое-то звенящее, холодное безвременье. Умирать у госпиталя было не страшно. Тогда он даже не поверил в собственную смерть. Но сейчас она будто уже наступила.

– Идем, – сдался он.

Первым, кого Штефан увидел, когда вышел на палубу, был капитан. Огромный мужчина в черном кителе неподвижно стоял, сложив руки на груди и не говорил ни слова. Матросы, против ожиданий Штефана, не суетились и не метались по палубе, как на «Пересмешнике». Каждый был занят делом – они выносили оружие, разбирали оружие, строились правого борта, тихо переговаривались, указывая на серебристую рябь на волнах, и Штефану казалось, что капитан пугает их гораздо больше.

Готфрид был самым спокойным из этих отвратительно спокойных людей. Он стоял у левого борта и растирал руки черной шерстяной тряпкой. Взгляд его был совершенно безмятежен.

«Нам конец», – обреченно подумал Штефан. У Виндлишгреца перед боем был точно такой же взгляд. И перед смертью тоже, «это – искусство», ну надо же!

Чародеев нанимали на корабли, чтобы сражаться со змеями. И с пиратами, но в первую очередь со змеями. Не чтобы мечтательно смотреть на волны.

Говорить об этом, Штефан, естественно, не стал. Подошел к матросу, раскладывающему на палубе оружие.

– Смотри, кедвешем, у них хорошее чувство юмора, – ядовито заметил он, указывая на парные изогнутые сабли с золоченными эфесами. Матрос казался совершенно невозмутимым.

– Думаю, мальчику велели принести оружие – он и принес какое есть, – благодушно отозвалась Хезер, садясь на корточки. – Смотри, вон тот симпатичный.

Она указывала на гарпун с узким четырехгранным наконечником. Штефан вспомнил, сколько таких остались в чешуе левиафана, напавшего на «Пересмешник», и почувствовал, как застучало в висках.

Страха все еще не было, вместо него пришла злость.

Где-то там, под бронированным днищем корабля – под похолодевшей кожей, – разворачивал тугие серебристые кольца левиафан. Может, он не нападет, и Штефану не придется заглядывать в его ртутно переливающиеся глаза.

Он поднял гарпун и встал к трубе, закрыв собой Хезер. Подальше от бортов. И от змея, где бы он ни вынырнул.

Над волнами виднелся рисующий причудливые узоры серый гребень.

– Вам это не понадобится, Штефан, – раздался спокойный голос чародея.

– Вы так в себе уверены, – огрызнулся он, не оборачиваясь. – Почему же корабли вообще тонут, если чародеи все могут?

– Очевидно же, они тонут, потому что на них нет меня.

Корабль тряхнуло от удара по днищу. Не сильного, скорее всего левиафан просто задел хвостом, но Штефан упал на колени, выставив свободную руку. Вставая, он обернулся всего на мгновение, чтобы посмотреть, как там Хезер, и за спиной раздался шорох расходящихся волн.

Левиафан явно был сыт и, скорее всего, немолод. Обычно они атаковали сразу, не разглядывая корабль.

– Не стреляйте, – пронесся над палубой бесстрастный голос Готфрида. – И всем молчать.

Штефану очень хотелось высказать все, что он думает о том, чем занималась с левиафаном матушка чародея, а потом воткнуть в Готфрида гарпун.

Но он не мог, потому что левиафан замер, нависнув над палубой, и чешуя на его треугольной тупоносой морде приподнималась и ложилась в такт волнам.

Штефан почувствовал, как Хезер проводит теплыми пальцами по тыльной стороне его ладони. Он сжал ее руку и сразу отпустил, по-прежнему не отводя взгляда от змея.

Штефан ждал. Герр Виндлишгрец швырял левиафану в морду черные огненные шары. Другой чародей, которого Штефан видел когда-то совсем в далеком детстве, умел призывать светящуюся серебристую сеть, правда не помнил, что чародей с ней делал.

Но из-за спины не доносилось никаких звуков, левиафан все так же неподвижно смотрел на палубу, и его серебрящиеся глаза то и дело подергивались мутной пленкой. И вовсе не было похоже, чтобы он замер от страха – сизый язык из приоткрытой пасти плясал перед его мордой, и Штефан слышал нарастающий угрожающий свист.

«И когда я открываю глаза, и прервано подобие Твое – я должен каяться. – Штефан неожиданно для себя вспомнил старую Колыбельную, которой учила мать. – Ибо нет доли лучше, чем спать и видеть Сны…»

А потом чародей зарычал. Он рычал низко, на одной ноте, а потом топнул ногой, сломав ритм. Потом снова, и Штефан с ужасом понял, что Готфрид поет. Наверное, что-то такое пели его предки, отправляясь в бой на жутких деревянных кораблях. Только пели они скорее перед боем, а не вместо него.

«Но человек слаб и страшится неизведанного. Ты прощаешь мне слабость мою, и страх мой, и даруешь утро, которое я вижу, и день, который я вижу, чтобы ночью я мог не видеть и снова становиться подобным Тебе…»

Штефан наконец оторвал взгляд от по-прежнему неподвижного змея и уставился на Готфрида. Казалось, он получал от происходящего искреннее удовольствие. Он стоял на четвереньках и пел, бил в такт ладонями по палубе, и не сводил глаз с левиафана.

«Нам конец. Вот теперь точно конец, – тоскливо подумал Штефан, обнимая замершую Хезер и прикидывая, успеет ли все-таки проткнуть чародея гарпуном. – Почему этих отыметых во все места чародеев не держат в сумасшедших домах, и меня вместе с ними, как я позволил затащить себя на этот отыметый во все места корабль…»

На мгновение исчезли все границы. Между ледяными мокрыми ладонями и гарпуном, подошвами ботинок и палубой, между сознанием Штефана, Хезер, матросов, капитана, Готфрида и замершего змея. Границы попросту смыло вибрирующей песней чародея, перемешало, завертело – и Штефан вдруг почувствовал нечто, совершенно ему незнакомое. Было любопытство – забытое, детское, но скорее то, что заставляет задуматься, что внутри у кошки и как бы узнать это, не спрашивая взрослых. А еще голод – приглушенный, но ощутимый.

Штефан подался вперед и жадно втянул воздух. Пахло гарью, почти невыносимо, и к любопытству и голоду примешалось раздражение. И тут же погасло – скучно. Пахнет теплой водой. Не на что смотреть, не с чем играть и нечего есть.

Скучно. Нечего есть.

Наваждение разбилось так же внезапно, как появилось. Хезер отстранилась и часто, по-крысиному принюхивалась. Подняла на него темные, осоловелые глаза:

– Ты тоже?..

Он кивнул. И только потом заметил, что левиафана рядом с кораблем нет. Будто и не было вовсе, даже ряби на воде не осталось.

Матросы стояли неподвижно. Капитан, казалось, не шелохнулся с тех пор, как Штефан его впервые увидел. Готфрид больше не пел. Он стоял у палубы, растирая руки черной шерстяной тряпкой, и довольно щурил красные глаза, словно пробитые светлым пятном радужки.

Справа раздался шум. Люди ожили, заговорили – словно с поля спугнули стаю ворон.

Штефан разжал мокрую ладонь и гарпун упал на палубу с глухим стуком, тут же потонувшим в общем гомоне.

– Не показывайте, что что-то почувствовали, Штефан, – раздался за спиной голос Готфрида. – Остальные просто ощутили… короткое головокружение. Они думают, я прогнал змея песней.

– Вы – менталист, – прошептал он, не надеясь, что его услышат. – Как вас вообще пустили на корабль?!

– Я же говорил – на этом корабле нет ничего легального.

– Кобт бэ…

Готфрид стоял рядом, бледный, с полосой размазанной крови под носом, красными от полопавшихся сосудов белками и испачканным красными кляксами шарфом. Совсем не казался опасным, но сама мысль о природе его колдовства вызывала панику. Если он смог внушить левиафану, что перед ним нет огромного парохода, полного людей, значит, Готфрид легко может сделать все, что угодно. Заставить всю команду утопиться. Взорвать корабль. Или… Штефану начала отказывать фантазия, но ничего хорошего от такого человека ждать точно не стоило.

Штефан оглянулся в поисках поддержки. Матросы и капитан только что видели, как чародей заставил левиафана мирно уйти под воду. Они не могут не понимать, что это значит. Они должны бояться.

Но люди вокруг были заняты своими делами, словно статисты в представлении. Они сдавали оружие, кто-то ушел с палубы, а мальчишка в огромной куртке с закатанными рукавами угрюмо оттирал фальшборт.

– Я лучше обращаюсь со зверушками, чем с людьми – примирительно произнес Готфрид.

– А что вы внушаете людям на проповедях?

– Я не пользуюсь даром на проповедях.

– Почему?

– Когда вам нравится женщина, вы оглушаете ее и тащите в кровать?

– Так, – между ними вклинилась Хезер и помахала руками над головой. – Готфрид, по-моему вам нужно положить на глаза что-нибудь холодное. И знаете, меня совершенно не слушаются канарейки.

…

В Лигеплаце Штефан с большим трудом сдержался, чтобы сойти с корабля, а не позорно сбежать. В этом городе он бывал раньше, но никогда не замечал в нем ничего особенного – обычный маленький город в Кайзерстате. Похожий на игрушечный городок из снежного шара – пока смотришь через стекло гротескно-милый, кажущийся ненастоящим. А стоит уронить шар на пол – видно швы от клея, грубую работу, непрокрашенные участки, не говоря о том, что вокруг разливается дурно пахнущая лужа маслянистой дряни, в которой плавал снег.

Таким Штефану казался весь Кайзерстат. Вполне сносная страна, но очаровываться особо нечем.

Но сейчас.

Сейчас Штефан был готов упасть лицом вниз на подгнившие доски и раскинуть руки, чтобы обнять весь этот чудесный город, где мостовая не качается под ногами, из переулков не выныривают змеи, а люди настолько довольны жизнью, что о революциях знают только из газет и анекдотов.

Ему казались очаровательными девушки-подавальщицы с хитрыми лицами. Они таскали на причал корзины сезонных фруктов и цветов, улыбались всяким осоловевшим от долгого путешествия дуракам, пихали им цветы в карманы и петлицы, и зазывали в свои гостиницы.

Очаровательными казались и другие – в желтых кружевных шарфах. Штефан раньше никогда не задумывался, но теперь вдруг понял, что у кайзерстатских проституток платья были всего на ладонь выше приличной длины. Шарфы заменяли им вульгарные наряды и макияжи, делали их естественной частью городского пейзажа. В Кайзерстате любили слово «гезамткунстверк» – гармония разных видов искусства в одном пространстве. Кайзерстату не пошли бы китчевые девушки с улиц Морлисса – пышные короткие юбки, пустые ржавые клетки турнюров и нелепо раскрашенные лица.

И даже старые доски из темного дерева, которыми был выстелен причал, казались ему восхитительно прекрасными.

– Яблочко, герр? – девушка с огромной корзиной желто-розовых яблок улыбалась ему и протягивала почему-то еловую веточку в поблескивающем искусственном снеге.

Штефан понял, что тоже выглядит осоловевшим от долгого путешествия дураком. Попытался напустить суровый вид, но ничего не получилось.

– Нет, спасибо, – выдавил он и обернулся, ища взглядом Хезер.

Она стояла чуть поодаль и беседовала с Готфридом. Клетка с канарейками и сумка стояли у ее ног, а в руках она что-то держала и с восторгом показывала чародею.

– О Спящий, – пробормотал Штефан и подошел ближе.

Конечно, не успела Хезер сойти с корабля, как тут же нашла себе очередную крысу. Штефан почти привык к этим огромным, лишайным чудищам с пятнистыми хвостами, которых она вечно подбирала куда бы они ни пошли, но все равно не мог отделаться от отвращения.

– Это твой новый друг? – спросил он, разглядывая крысу. Крыса в ответ уставилась на него черными поблескивающими глазами и показала длинные желтые зубы.

– Ага, я его с парохода увела. Его тошнило, – убежденно заявила она. – От качки и хлеба.

– Крыс тошнит? – засомневался Штефан. – Тем более от качки?

– Смотри, какой он бледненький.

Он запоздало сообразил, что Хезер просто строит дурочку перед Готфридом и усмехнулся.

– Что же, видимо нам надо прощаться, – начал было Штефан.

– Готфрид согласился быть нашим чародеем, – перебила его Хезер.

– Как это любезно со стороны Готфрида, идем-ка в сторонку, кедвешем. – Он хотел взять ее за руку, встретился в угрюмым крысиным взглядом и просто прихватил ее за воротник, как котенка за шкирку. Если Хезер вздумалось строить из себя миленькую идиотку – пусть играет до конца.

– Штефан, у нас половины труппы нет. Мы приедем в Гардарику – и что? Они звали «Вереск». Они вообще-то Томаса приглашали, а мы им что будем показывать? Ник давно порывается уйти и просит расчет, да и без Томаса он со своими иллюзиями просто пустое место!

– Может я буду делать свою работу, а ты – свою? У нас есть отработанная программа, нам в любом случае поздно что-то менять. Ты хочешь потащить с собой государственного преступника? Фанатика? Потому что он умеет разговаривать со зверушками?

– Он не только со зверушками умеет, – насупилась Хезер, пересаживая неожиданно покладистую крысу в поясную сумку. – Мы же так и не купили экраны.

– Тот, разбитый можно починить…

– «Тот, разбитый» в Морлиссе остался, хочешь за ним вернуться? Штефан, Готфрид нормальный мужик. Ему незачем высовываться, ему нужно оказаться как можно дальше от Морлисса, а еще ему пригодятся бумаги и пристойное занятие.

– С каких пор в цирке выступать пристойно? А если он проповеди начнет читать посреди представления?

– Ну тогда мы посчитаем, что это было неудачное представление. Ты где сейчас найдешь сильного иллюзиониста, который согласится показывать фокусы?!

– Хезер, не бывает таких совпадений, ты сама знаешь. Там же обязательно будет какая-нибудь гниль, которая нам потом боком выйдет. Шли его подальше, или я пошлю. И пойдем искать гостиницу.

– Нам нужен чародей. Ты всегда сначала ворчишь, а потом думаешь. Вот ты поворчал, теперь подумай – что будем в Гардарике делать?

И Штефан подумал. Подумал о том, что Гардарика – не Альбион, где можно отделаться минимумом декораций и одним харизматичным артистом. В Гардарике любят пышные представления, яркие. Даже слишком пышные – вспомнить хотя бы казус, который произошел когда лучший столичный театр Флер не смог разместить весь оркестр и балетную труппу из Гардарики на самой большой сцене.

– Мы можем не давать представление…

– А аванс из чего будем возвращать?

Штефан только скрипнул зубами. Можно было вернуть потраченный аванс. Если продать разбитые экраны, реквизит, фургон и экипаж. Все, что пришлось бросить в распроклятом Морлиссе с его паршивыми революциями.

– Мы дадим обещанные представления и избавимся от него в тот же день. Нам не нужны его проблемы, согласна?

Хезер кивнула и кончиками пальцев погладила сумку с крысой.

– И если у него есть больная сестричка – учти, я за ними не побегу.

…

Гостиницу они нашли только к вечеру. Оказалось, в городе устраивалась большая ярмарка, и все номера были заказаны заранее. Можно было вернуться и взять яблочко у подавальщицы, но Штефан точно знал, что она поведет в ближайшую к порту гостиницу, где они оставят половину сбережений за три кровати в общем номере.

Они пообедали в паршивой забегаловке в подвале недалеко от порта, оставили вещи в портовом хранилище и весь день кружили по городу, почти не разговаривая друг с другом. Готфрид, казалось, был несколько смущен тем, что ему приходится таскаться за двумя незнакомыми людьми, словно подростку, вывезенному в город, Хезер изредка пыталась начать разговор, указывая на необычную вывеску или особо затейливую решетку на окнах, но слова так и оставались подвешенными в воздухе.

Ближе к центру вовсю готовились к ярмарке – ставили подмостки, разворачивали стенды, расставляли оборудование.

Штефан смотрел на приготовления профессионально-циничным взглядом. Видел, что подмостки расположены неудачно, но их хотя бы устроили не на эшафоте. Слышал, как ругаются торговцы и рабочие. Что-то не завезли, что-то неправильно поставили, кто-то прожег дыру и как прикажете продавать из прожженной палатки?

Город полнился красками и звуками, радостным предвкушением, запахами и электрически искрящими ожиданиями. Штефан чувствовал это в воздухе, но замечал только прожженные палатки, кривые каркасы и неудачно расположенную низкую сцену. Если бы он попытался вспомнить, когда потерял способность ждать хорошего вместе со всеми, наверное, не смог бы. Уже в шестнадцать, заметив Хезер с ее персиком на набережной, он безошибочно почувствовал в ней родственную душу – не сломанную, но вымотанную, чувствующую в воздухе чужую радость и разучившуюся примерять ее на себя.

Впрочем, Штефан совершенно об этом не жалел. Так было проще, так было удобнее. Такое отношение позволило им выжить, сделало их полезными мечтателю-Томасу, единственному человеку, кроме Хезер, которому Штефан был искренне благодарен и предан.

Хорошо бы еще это отношение помогло им найти проклятую гостиницу.

Гостиницу нашли на самом краю города, ближе к рабочему кварталу. Это был небольшой домик с плоской крышей, на которой, судя по перилам, летом устраивали обеденную зону. Окна были большими, даже слишком большими, и Штефана это не радовало – топили там паршиво, и в комнатах было холодно. За лишние одеяла нужно было доплачивать. Штефан хотел поторговаться, но не смог.

К тому времени он чувствовал себя настолько вымотанным, что отказался от ужина, да и хозяйка особо не настаивала – ей явно было лень открывать ради поздних посетителей кухню. Хезер и Готфрид от еды тоже отказались, но потребовали чая с ромом. Хезер заставила с ними выпить, и Штефан после двух кружек еле дотащился до комнаты, оставив спутников допивать. Наощупь, не включая свет, открыл окно и замер. Сон отступил, и Штефан с сожалением подумал, что с возрастом это происходит все чаще.

Пахло карамелью и машинным маслом. Нехорошо, тревожно и почему-то тоскливо.

Штефан помнил, как Томас экспериментировал с запахами. Перед выступлениями разливал под сидениями эссенцию, которую заказывал парфюмеру во Флер.

Томас рассказывал, что раньше у цирков был особый запах. В выступлениях использовали крупных животных, на входе продавали дешевые лакричные конфеты, каленые орехи, яблоки в карамели, а главное – жарили в огромном чане кипящего масла все подряд. Опускали туда яблочные и картофельные пирожки, нанизанные на шпажки куски ветчины, курицы или твердого сыра, которые макали в огромный таз с кляром, стоящий прямо на земле, а иногда просто мелко резанную картошку в проволочных лотках. Рядом обычно стоял другой чан. В нем кипела смесь расплавленного сыра, специй и белого вина. Туда опускали полоски теста, то, что недавно пожарили во фритюре, а за пару монет можно было налить смесь в бумажный стаканчик.

Все это пахло – землей, звериной шерстью, канифолью, маслом и сыром, лакрицей и жженным сахаром. Сейчас цирк стал совсем другим – в новый век никого уже не удивишь слоном или тигром, а значит, незачем их заводить. Теперь упражнялись в эффектном использовании магии, в оригинальном использовании транслирующих экранов и, конечно, постановке номеров.

Есть во время представления стало немодным, по крайней мере что-то горячее и способное испачкать жиром костюм. И уж точно никто не хотел бы видеть перед шатром чан с кипящим маслом – новый век был веком паранойи. Люди боялись болезней, войн, других людей и, конечно, пожаров. Газовых фонарей, падающих на занавесы, новых электрических ламп, которые, говорят, взрывались и горели особым огнем, который не погасить водой. Чанов с маслом и жаровен под ними. Упадет, шатер займется, будет «как тогда». Даже если никакого «тогда» не было, люди с удовольствием выдумывали его или вспоминали похожий случай, пытаясь упорядочить свои страхи, сделать их понятнее.

Но Томас все же лучше понимал, чего хотят люди. Штефан умел считать, а Томас – чувствовать настроение. Во Флер он долго ходил по парфюмерным лавкам, с баснословной для их антрепризы суммой и несвязной просьбой «сделать запах как в старых цирках». И наконец нашелся человек, который понял, чего хочет этот сумасшедший рыжий мужчина с эгбертским акцентом.

Штефан, который умел считать, говорил Томасу, что тот дурак, собирается потратить деньги на совершенную чушь, и не лучше ли обновить костюмы, а если ему так приспичило, можно жарить пирожки за ареной прямо во время выступления. Или давать людям на входе понюхать мокрого кота. Томас только отмахивался.

А потом Штефан считал прибыли и не мог отделаться от назойливого чувства зависти. Конечно, цифры вовсе не были астрономическими. Эссенция, которая пахла землей, горячим маслом и медвежьей шерстью, не могла решить всех их проблем. Более того, с первого же представления нашлись люди, неожиданно посчитавшие выступление вульгарным и плебейским. Один критик даже опубликовал статью о посещении их цирка. Больше всего Штефану запомнились слова «дурновкусие», «китч», «поразительное убожество». Но на следующие представления пришло больше людей, а Штефан начал узнавать знакомые лица.

Респектабельные мужчины в душных шерстяных тройках и молодые женщины со строгими лицами приводили детей и сохраняли ледяное спокойствие, пока не гас свет. Штефан ходил между рядами с лотком напитков и сувениров, всматриваясь в лица. Ему не глядя совали мятые купюры и монеты, брали из его рук все, что он давал, завороженные происходящим. Люди смеялись, замирали, открыв рты – обведенные красной помадой женские губы, образующие аккуратные «о», скрытые бородами и усами мужские. Штефан знал, что люди часто стесняются пережитых эмоций, стараются не возвращаться туда, где показали свое настоящее лицо. Но их зрители приходили снова.

«Атмосфера, Штефан, – устало объяснял Томас. – Людей теперь трудно удивить, трудно докричаться до ребенка, который визжал от восторга на старых представлениях. Ты не сделаешь ничего, что вызовет такие же эмоции у взрослого. Но дай зрителям почувствовать, что «сейчас» может быть «как раньше». Ты даже не обманешь, просто напомнишь, как было здорово ни о чем не думать, есть жирные липкие яблочные пирожки и верить в чудеса. Они придут поверить в них снова, и приведут детей, чтобы поверили».

«Разве мы не для детей работаем?» – спросил тогда еще молодой и наивный Штефан.

«Разве нам платят дети?»

Взрослый и циничный Штефан, снова впавший в хмельную сентиментальность, со вздохом закрыл окно, разделся и лег в кровать. Он уснул, не успев согреть прохладную ткань наволочки.

Проснулся от того, что Хезер легла рядом, вытащив из-под его головы вторую подушку. Обдавала горячим запахом хмеля и корицы, уткнулась ему под ключицу теплым острым плечом и затихла.

Штефан уснул снова и во сне видел, как разворачивается черная спираль города Соллоухайм. От окраин к центру, к крылатому ратгаузу с медными лисом на шпиле. Разворачивается, превращаясь в черного змея с нелепо-кремовой треугольной головой и красными глазами. А потом медленно опускается в ледяное море, оставив только раненую землю под вывороченными фундаментами и черные хлопья, кружащиеся над ней.

Глава 6. О позерствующих и позирующих

Проснулся Штефан от ритмичного визгливого скрипа, раздающегося из угла. Почти минуту выпутывался из теплого одеяла, пытаясь сообразить, когда в Кайзерстате их стали шить пятиметровыми. Одеяло никак не кончалось, а еще оно будто забилось под веки и в горло. Между тем скрип не прекращался и раздражал все сильнее.

– Какого хрена?!

Пол был холодным и шершавым. Штефан, щурясь и ругаясь, распахнул ставни и зашипел, прикрыв ладонью глаза.

Лигеплац уже проснулся – оделся в яркий, отфильтрованный сияющим лазурным небом свет, загалдел, завыл пароходными и заводскими трубами.

Штефан криво улыбнулся загаженной голубями крыше соседнего дома, почти целиком закрывающей обзор и обернулся.

Крыса сидела в деревянном ящике и сосредоточенно грызла его угол. Дыра была достаточно большой, чтобы крыса могла выбраться, купить на ярмарке двухместную крысиную кровать и затащить ее в ящик, не ставя на ребро.

Он никак не мог понять, что Хезер находит в этих тварях.

Разумеется, ни открытое окно, ни какая-то там крыса Хезер не разбудили. Она спала, прижавшись к стене. Одну руку она, кажется, просунула в щель между стеной и матрасом, а другу запрокинула за голову. Казалось, что она обнимает стену.

– Вечно ты обнимаешься со всякой дрянью. Посмотри на эти обои, Хезер, ну как ты можешь, – вяло пошутил Штефан, пристегивая подтяжки.

Готфрид уже сидел внизу, заняв столик у окна. Хозяйка – дородная женщина с ужасающего размера бюстом – расставляла перед ним тарелки, и ее недовольное пыхтение Штефан слышал с лестницы. Вид у чародея был такой же, как перед левиафаном – глаза полны покоя, на тонких губах блуждает полуулыбка. Казалось, еще чуть-чуть – и он запоет.

– Доброе утро, – сказал Штефан, больше желая нарушить эту сюрреалистичную картину, чем проявить вежливость.

Готфрид улыбнулся ему как только что обретенному брату.

– Штефан! Я заказал нам завтрак, а где ваша прекрасная подруга?

– Дрыхнет, – пожал плечам он, усаживаясь за тот же столик, и спросил уже на морлисском: – Что творится?

– Ее раздражает мой шарф, – голос у Готфрида был почти виноватым. – Думает, я сейчас начну убеждать ее отринуть веру, и Спящий проснется.

– Это вы мысли ее прочитали?

– У нее на лице все написано. Я не умею читать мысли, – укоризненно сказал Готфрид, заправляя за воротник ручное полотенце и прикрывая им петлю.

Штефан только пожал плечами.

Яйца жарили на сале – в белоснежной глазунье тут и там попадались темные пятна шкварок. Сало было старое, пересоленное и, судя по привкусу, брюшное. Хлеб подогрели, но внутри он оставался черствым, а зачем им с утра подали перекрученный с солью чеснок Штефан так и не понял. Это был не самый паршивый завтрак в его жизни, но настроения он не улучшил.

Единственное, что оправдывало эту трапезу – чай. По мнению Штефана, в Кайзерстате заваривали лучший чай – смесь местной ферментированной травы, пыли с мешков, в которых возили чай из Гунхэго и кусочков сезонных фруктов. В чайнике, правда, обнаружилась полусваренная спираль яблочной кожуры, но Штефана это нисколько не расстроило.

– Видели газеты? – начал Готфрид, кончиками пальцев отодвинув почти полную тарелку.

– Нет, – Штефан подобрал коркой остатки желтка.

– Недавно убили Хагана Хампельмана, владельца борделей с механическими девушками. А сегодня – Сатердика Шатта, одного из их инженеров.

– Наверное, это очень волнующая новость и интригующая история, – равнодушно бросил Штефан.

Меньше, чем механические женщины его интересовали только их производители. Он ничего не знал и не хотел знать об этой отрасли экономики Кайзерстата. Знал только, что здесь умеют делать механических людей, неотличимых от настоящих – "пташек" для борделей и "соловьев" для безутешных скорбящих. О копиях умерших он как-то читал пару забавных романов – один сентиментальный, взятый у Пины, а второй – ужасы про сошедшего с ума механического мальчика. Этим его знания ограничивались.

– Мне всегда казалась странной эта… практика. Вы были в борделях «Механических Пташек»?

– Знаете, Готфрид, если мне когда-нибудь нестерпимо захочется присунуть механизму я, пожалуй, пристроюсь за выхлопной трубой экипажа.

Готфрид зевнул и сменил тему:

– Итак, вы собираетесь в Гардарику.

– Угу.

– Расскажите о вашем представлении. Какого рода у вас номера?

– Вообще-то наш прошлый шталмейстер был фокусником. Он ставил большинство номеров, у нас… перформативное представление, – ввернул он модное слово. – Пять лет назад мы заполучили Инмара и Несс Вольфериц, – Штефан сделал паузу, чтобы посмотреть на реакцию собеседника, но для Готфрида имена явно ничего не значили. – Есть такой город, Рингбург, столица некого Кайзерстата, и там есть охрененно большой театр, а в нем – охрененно известные комедийные актеры.

– Вот как. И что же они делают в вашем представлении? Устраивают буффонаду? Колотят друг друга по голове бутафорскими молотками?

– Когда вы в последний раз были в цирке, Готфрид? – ласково спросил Штефан, с трудом справившись с желанием сломать чародею нос.

Он поводил в воздухе рукой, и взгляд у него стал совсем отсутствующим.

– Что вы собираетесь делать в Гардарике? Вы заставили Хезер согласиться взять вас в труппу, верно?

Штефан не хотел себе признаваться, но Готфрид его пугал. Он прятал от себя этот страх, так же, как страх перед змеями и морем. Мог контролировать, мог осознавать, но никак не мог перестать чувствовать. Рядом с Готфридом он чувствовал особую уязвимость – этот человек мог заставить его сделать все, что угодно. От его влияния не защититься и не отмахнуться, как от иллюзий Нора Гелофа.

К тому же ему все меньше нравилась идея брать его в труппу. Готфрид будто и не прятался – носил выделяющую его из толпы петлю, не прятал лицо и не скрывал морлисского акцента. С другой стороны – брезгливо отодвигал тарелки и позволял себе шуточки о будущей работе. У него была дорогая одежда, хорошее оружие и явная привычка к комфорту, но он покорно глотал приторный лигеплацкий чай и собирался ехать выступать с разоряющимся цирком.

Сейчас в Морлиссе заняты восстанием, но что будет, когда власть его подавит – а в этом Штефан не сомневался – и займется преступниками и дезертирами?

Ему не хотелось проверять.

– Давайте проясним, Штефан, – в голосе Готфрида звучала обреченная усталость. – Колдовство не берется… из ничего. Мы все платим. После каждого серьезного… внушения мне желательно сутки даже искры пальцами не высекать, кстати, я надеюсь, вы знаете, как выглядит человек, у которого случился инсульт и что в этой ситуации делать. Во-вторых – это попросту больно. И я не стану никому ничего внушать просто так. И, наконец, я помимо силы обременен еще понятиями об этике.

– У вас странные понятия…

– Вы выглядите довольно сильным человеком. Вы много конфликтов решаете силой?

Штефан решал силой очень много конфликтов, но говорить об этом Готфриду не стал. Вместо этого он еще раз перебрал его последние слова и нашел те, что вызывали опасения.

– Я знаю, почему чародеям больно колдовать. – Штефан заметил мелькнувшее в его глазах удивление и усмехнулся: – Я антрепренер. Разбираюсь… в людях. И чародеях. Вам ставят блоки, вы проходите регистрацию и должны регулярно ходить на осмотры, чтобы блоки не мешали. Если вам больно колдовать, значит, кто-то ваши блоки ослабил, но не снял, а отмечаться вы не ходите. К тому же я вчера ничего не сказал, но рассказывайте про горящие дирижабли кому-нибудь другому. Никогда не поверю, что чародей на войне пришел в ужас от вида боя. Даже бойни. Нет, Готфрид, вы не мальчишка-рекрут. Вам насрать было бы на какой-то там дирижабль. А на три дирижабля трижды насрать.

Штефан достал пачку папирос, закурил и откинулся на стуле, чувствуя, как первая затяжка полощет легкие.

Потом поднял взгляд на Готфрида.

Томас так и не получил «общее гражданство». Чаще всего этим правом пользовались артисты и Идущие, и им выдавали такие документы охотнее всего. Они освобождались от воинской службы и ряда гражданских обязанностей, но лишались защиты своей страны, и судили их только по законам страны, где они находились. У Штефана и Хезер давно были такие удостоверения, а Томас хранил верность Эгберту, чьи жители славились рыжими волосами и непроходимым упрямством.

Штефан все это сказал, когда Томас собрался на фронт. Говорил, что запрет его в сарае вместе с Нором Гелофом, а если потребуется – прострелит ему колено, что Томас уже не молод, что ему незачем лезть под пули, и вся эта война – одна большая, жестокая глупость. Томас что-то говорил про долг, про тех, у кого выбора нет, и прочую чушь. Штефан злился, говорил, что проще заставить барана плясать канкан, чем переубедить в чем-то жителя Эгберта.

А потом записался добровольцем, оставив антрепризу Хезер и матери Томаса.

Войну Штефан вспоминать не любил. Густую черную грязь и мертвецов – белых, раздувшихся, тянущих руки из каждой канавы. В Гунхэго бросали мертвых солдат в канавах и колодцах, оставляя врагов без питьевой воды.

Альбионские солдаты оставляли трупы пленных приколоченными к косым крестам на полях, чтобы сторожили ворота взятых городов.

Это почти все, что Штефан помнил о войне. Трупы, грязь, а еще удушающая жара, рвущая легкие на части. И Томас, который смотрел на это с каким-то тупым равнодушием, а по вечерам вместо того, чтобы отдыхать, помогал санитарам в госпитале и даже ассистировал молодому альбионскому хирургу, которого вроде недавно повесили за какие-то убийства. Штефан плевал в грязь и шел спать.

Он хорошо понимал, почему мальчишка начал убивать еще и дома.

– Вы не совсем правы, – тихо начал Готфрид. – Я действительно был на войне. Действительно выполнял там… самые разные приказы. Убивал людей, сам и очень много. Я был немного моложе, намного злее, и действительно не мучился совестью.

– А потом?

Готфрид достал короткую морлисскую трубку с металлической крышкой. Потряс кисетом, сгоняя в угол остатки табака и начал забивать трубку, сосредоточенно, будто в первый раз.

– А потом дирижабли. Я их действительно не поджигал. Все выглядело логичным – дирижабли было действительно проще сжечь, у одного была утечка, второму надо ремонтировать двигатель, а третий… впрочем, вам это не интересно. Наш командир, Отто Риц, сказал, что пятеро из нас, кто управлял воздушными потоками, должны расположить дирижабли над ущельем, Вилло должен поджечь, а я, как всегда, должен стоять рядом и следить, чтобы все выполняли приказы. Мне ни разу не приходилось применять силу к своим.

Готфрид закурил. Табак у него был странный – пах сырыми осенними листьями. Помолчав, чародей продолжил:

– Вы понимаете, как все выглядело? Хороший же план. Мне, честно сказать, наплевать было даже на альбионских солдат в ущелье.

– Вы думали, что дирижабли пустые, – догадался Штефан. – Что ими управляют чародеи.

Готфрид кивнул. Он молчал, видимо посчитав, что рассказал все, что должен был. Но Штефану так не казалось.

– Кто там был? Кто управлял одним из дирижаблей? Не верю, что вам и на сослуживцев было не наплевать.

– Мой… друг. Вечно рвался геройствовать, пробрался на дирижабль тайно, вперед человека, который должен был его поднять.

– Врете.

– Вру, – улыбнулся чародей и стряхнул пепел прямо на остывшую яичницу. – Так расскажите, кто кроме охрененно известных комедийных актеров у вас в труппе? – снова сменил он тему, и Штефан понял, что больше ничего не добьется. Решение избавиться от чародея с его паршивыми секретами окрепло.

– Сетна Мольеф, факир… – миролюбиво ответил Штефан, про себя не переставая лихорадочно считать. Чтобы раздать долги и выплатить жалование нужно семнадцать представлений, если залы будут заполнены на две трети, как обычно...

Чтобы покрыть убытки от потери фургона, экипажа и срочного отъезда…

Революция в Морлиссе кончится, скорее всего, через…

А кроме выплат жалований надо еще...

Ничего не сходилось. А если избавиться от чародея сейчас и попытаться нанять кого-нибудь в Гардарике?..

– Правда из Сигхи? – безмятежно спросил Готфрид, наверняка не подозревающий, почему собеседник так нервно стучит согнутым пальцем по краешку стола.

– Нет, из Флер, – усмехнулся Штефан, вспомнив бледного черноволосого юношу, перед каждым выступлением затемнявшего гримом все открытые участки кожи и обводившего золотом глаза. – Он еще одна наша гордость. Может с помощью пои нарисовать огненную бабочку…

– И как он выступает в театрах? – заинтересовался Готфрид.

– Никак. В некоторых странах и в шатрах никак, только на улицах. Выпустим пиротехника в зале – нас в большинстве стран лишат лицензии, а в некоторых еще и арестуют.

– Хорошо, и кто же еще у вас есть?

– Метатель ножей, – нехотя признался Штефан. – И его ассистентка.

Эжен Ланг был ровесником Томаса, а Энни Лаффет недавно исполнилось девятнадцать, и их роман был головной болью всего «Вереска». Штефан был уверен, что однажды Эжен все-таки метнет нож аккуратно между глаз Энни. Того же мнения придерживалась вся труппа, включая самих Эжена и Энни. Штефан давно хотел дать им расчет, но теперь не мог себя заставить лишить труппу еще двух артистов.

– Кто-то еще использует метателей ножей?

– У нас красивый номер. Все представление – символическое преодоление смерти, было бы глупо обойтись без метателя ножей, – огрызнулся Штефан.

– Хорошо, кто еще?

– Осветитель, механик, костюмерша…

– Погодите, Штефан, я спрашиваю об артистах. Вы же не хотите сказать, что у вас есть ведущая, помощница, метатель ножей, пара клоунов и мальчик, которому нельзя выступать в помещениях?

– Двое умерли, трое ушли вместе с иллюзионистом, одна… просто ушла. – Штефану не хотелось признавать, что «парой клоунов» в этой ситуации выглядят они с Хезер. – Да, у нас кризис. Можно сказать, неразрешимый.

«И ты его не решишь, нет, хренов ты колдун, ты нас всех похоронишь», – обреченно подумал Штефан. Цифры говорили обратное. Хорошие, гладкие, холодные цифры. Если только революция продлится подольше.

– А нет у вас… ну знаете, карликов? Бородатых женщин, мужчин, поросших шерстью?

– Есть, – мрачно кивнул Штефан. – Механик. Я же объяснил вам, мы не как тот мужик с Континента, который возил с собой толпу уродцев и оперную певицу. У нас… искусство. Было.

– Зачем же вы едете в Гардарику?

– Мы взяли аванс. До вашей проклятой революции, которая оставила нас без фургона, гимнастов и… – Штефан осекся. – А еще в Гардарике много ценителей прекрасного.

– Меценатов, – подсказал Готфрид.

– Да, меценатов. Так чем вы можете быть полезны? Не очень хочется выволакивать из-под арены ваш труп.

– Не волнуйтесь, на иллюзии у меня вполне хватит сил. Правда я не вижу в этом смысла, – признался чародей. – У вас нет труппы. Представление не делается из трех артистов, девочки-шталмейстера и мороков, даже если вы представите механика медведем, дадите ему балалайку и он будет петь «Ой ты быстра реченька».

– Об этом мы подумаем на месте. Главное – добраться до Гардарики, дать выступление по имеющейся программе… исключив некоторые номера. А потом мы подумаем, что делать дальше.

«Мы с Хезер. И труппой», – уточнил про себя Штефан.

– Надо же, день только начался, а ты уже изворчался!

Штефан не заметил, как Хезер спустилась. Она села за стол и кончиком пальца потыкала в край тарелки Готфрида. Укоризненно посмотрела на чародея:

– В цирке, между прочим, готовят еще хуже.

– Я как раз пытался объяснить Готфриду, чем мы собираемся заинтересовать меценатов в Гардарике.

– И чем же? Фройляйн, принесите кофе, еще хлеба и масла. Как нет масла? Ну тогда сыра.

Хозяйка куда-то ушла, вместо нее осталась подавальщица – дочь, судя по лицу. И бюсту.

– Мне бы кто объяснил, – фыркнул Штефан. – Но если мы в Гардарике не найдем заказчика – можно будет расходиться.

– А гонорар? Мы ведь взяли только аванс, нам должны будут заплатить за выступления…

Штефан с облегчением вздохнул. Ему было тяжело рассуждать об актерах и символической победе над смертью, зато о деньгах он мог говорить сколько угодно. Он вытащил из нагрудного кармана жилета огрызок карандаша и записную книжку, и вдохновенно начал описывать, почему они обязательно разорятся. Половина расчетов уже была, и он почти с удовольствием дополнял их все новыми деталями. В графе «мороки» он, несколько секунд поколебавшись, обозначил будущий гонорар Готфрида – вдвое больше того, что они платили Нику Блау.

– Вы же не рассчитывали с нами разбогатеть, – криво усмехнулся он.

На самом деле он надеялся, что Готфрид оскорбится и уйдет. Или подумает и вежливо откажется. Или начнет торговаться, и его можно будет послать. Но унизить его, предложив ставку молодого и неопытного чародея, не позволила гордость.

– И посему, господа, лучше нам всем повеситься прямо сейчас – спасибо, фройляйн! – и не длить своих мучений и скорбей, – скривилась Хезер, когда он закончил. Штефан фыркнул и сунул подавальщице чайник, сделав жест «повторить». Хезер говорила что-нибудь такое каждый раз, когда речь заходила о бухгалтерии.

– А еще в честь ярмарки они задерут цены на билеты. И вообще на все, – добавил он.

– Будем ждать, пока подешевеет – больше переплатим за гостиницу и жратву.

– На корабль билет будет гораздо дешевле, особенно если мы со Штефаном согласимся его защищать в случае нападения, – заметил Готфрид.

Штефан метнул на него ненавидящий взгляд.

Он терпеть не мог говорить о своих слабостях. Каждый раз приходилось буквально вырывать из себя признание, и среди многих вещей, за которые он был безмерно благодарен Томасу и Хезер было то, как тактично они обходили острые углы и заставляли других делать так же. Их труппа никогда не путешествовала по воде. Почему? Потому что мать Томаса стара, и у нее ноют кости, у Томаса от корабельной еды приступы меланхолии, Хезер укачивает, канарейки дохнут, и вообще «потому что». Всех устраивал такой расклад, но новички вечно влезали с такими предложениями, и сейчас на Готфрида некому было шикнуть.

– Мы не путешествуем на кораблях, – как можно дружелюбнее ответил Штефан.

– Мне показалось мы познакомились именно на корабле, – Готфрид намеков явно не понимал.

– Да, и меня туда затащили в бессознательном состоянии.

К счастью, Готфрид не стал больше ни о чем спрашивать, но его взгляд Штефану не понравился – заинтересованный, цепкий. Он представил, как чародей делает пометку в воображаемом блокноте.

…

За билетами Штефан пошел один. Хезер захотела в порт, Готфрид сослался на какие-то дела, впрочем, его никто с собой и не звал. Он сунул Штефану несколько купюр, пробормотав что-то вроде «надеюсь, этого хватит», а потом еще что-то про то, что ему нужно обменять морлисские деньги. Штефан хотел объяснить ему, почему это плохая идея, но потом решил промолчать. В конце концов, если бы чародей вообще не вернулся – Штефану было только легче.

Башевую станцию он нашел почти сразу – маленькое здание, опутанное припорошенными утренним снегом рельсами. Вот только ни одного рогатого вагончика он так и не дождался.

Штефан сидел на небольшой лавочке под навесом, курил третью папиросу, и у него мерз кончик сломанного носа. Шерстяную шайкачу, которую он обычно залихватски сдвигал на бок, пришлось натянуть чуть ли не до ушей. Удивительно, когда это Кайзерстат успел стать таким холодным.

В конце концов ждать надоело, и Штефан медленно побрел вдоль рельс к центру.

Окраина рабочего квартала, с его безрадостными серыми домами, кончилась быстро. Лигеплац был городом с картинки, и Штефан, сколько бы ни фыркал, все же поддался его очарованию. Дома были разными, казалось, во всем городе не найти двух одинаковых – они различались цветом, ставнями, формой крыш и окон, затейливыми украшениями, трубами и флюгерами. Какие-то дома были неправдоподобно-белыми, словно обсыпанными сахарной пудрой. Другие, из простого красного кирпича, приветливо мерцали окнами из желтого дымчатого стекла. А в одном доме, совсем обычном, даже без странного крыльца, все окна были круглыми.

Штефан знал, что Кайзерстат претендует на звание культурного центра, соревнуясь с Флер. Это было удивительно, потому что более занудных и консервативных людей, чем в столице, в Рингбурге, Штефан не встречал даже на Альбионе. И все же в Кайзерстат съезжались как люди искусства, так и ремесленники. Казалось, каждый дом проектировал другой архитектор, и каждую решетку ковали в другой мастерской.

Лигеплац, при всей своей пестроте, сохранял уютную гармоничность. Словно одеяло, сшитое из разноцветных лоскутков.

А еще местные жители питали какую-то нездоровую любовь к цветам. Они стояли на каждом подоконнике, на улицах повсюду были разбиты клумбы – сейчас припорошенные снегом – а некоторые вешали на двери искусственные венки, почему-то не похожие на кладбищенские.

– Купите кофе, герр, – раздался рядом мрачный голос.

Штефан отвернулся от очередного затейливого позолоченного венка, висевшего на зеленой двери, и встретился взглядом с угрюмой женщиной в черном платье. На ее рукаве серебрилась вышивка – солнце в волнистых лучах.

Женщина стояла у обочины, рядом с расписной тележкой, на которой был установлен огромный термос. Судя по надписи, она торговала местными фруктовыми пирожками, и Штефан удивился, что не почувствовал запах. Потом вспомнил про ему совсем недавно сломали нос, и удивительно, что он вообще чувствует запахи. Век механических людей и чародеев, а какой-то сломанный нос до сих пор не зажил!

– Далеко ли пешком до центра, фрау? – спросил он, протягивая женщине монетку. Кофе ему не хотелось, но на улице было зябко. – Добавьте перец.

– Часа два, – безжалостно сказала она, выливая на дно стакана густой перечный концентрат. – Вы из Хаайргат? Там любят такую дрянь.

Штефан ненавидел, когда кто-то заглядывал в его тарелку, осуждал его привычки и напоминал, откуда он родом. Кофе окончательно расхотелось.

– Будет он дрянью или нет зависит от того, кто его готовит, фрау, – сказал он. Криво улыбнулся, поставил нетронутый стаканчик на край тележки и развернулся, чтобы уйти.

– Расплатился моими же деньгами и рад, – прошипела она ему в спину. – Можно подумать, в вашей паршивой стране есть свои!

Штефан хотел обернуться и ответить грубостью. Потом ему захотелось снять шапку и спрятать в карман. Он не сделал ни того, ни другого, только поднял выше воротник пальто и пошел дальше. Дома и венки он больше не разглядывал.

…

Штефан понял, что произошло непоправимое, когда наконец-то увидел баш. Он походил к станции, звеня замершими колесами по рельсам. Красный вагончик, сияющий свежей краской, с чисто вымытыми стеклами можно было фотографировать для рекламы общественного транспорта.

Штефан замерз, у него ныли ребра и болел нос.

Штефан решил, что нужно будет поблагодарить Готфрида, который явно помогал лечить перелом.

А еще подумал, что гулять полезно.

Лигеплац очень красивый город, а Хезер нужно купить на ярмарке платок.

Штефан стоял на станции и думал о какой-то чепухе, пытаясь отогнать очевидную мысль. И только когда баш отошел, и он не смог подавить облегченный вздох, мысль проскользнула через успокаивающую чушь и впилась в сознание.

Он не смог заставить себя зайти в баш, полный людей. Когда двери закрылись, Штефан почувствовал легкую тошноту от облегчения и стыда.

Не удержавшись, он опустился на скамейку и спрятал лицо в ладонях. Шерстяная темнота вязаных перчаток, закрывшая мир, была спокойной и уютной, но он заставил себя опустить руки и уставился на рельсы.

На время ярмарок закрывались все магазины и кассы. Работали только аптеки. Билеты он сможет купить только на ярмарке – кассы обычно ставили недалеко от входа, и все же там будут люди. Очень много людей.

В порту тоже было многолюдно, но тогда он слишком радовался ощущению земли под ногами. А еще тогда они уходили от толпы.

– Нельзя, – пробормотал Штефан, вытирая нос. С удивлением посмотрел на перчатку.

Стянул ее, еще раз притронулся к носу кончиками пальцев – действительно, опять потекла кровь. Выругавшись, он достал из кармана платок, завернул в него комок рыхлого снега и прижал к переносице. Хорошо, что Хезер не пошла с ним. Хотя ее он бы потерпел, а вот Готфриду делать рядом точно было нечего.

Штефан перевернул платок чистым углом. Отчаянно хотелось напиться. От усталости, ощущения беспомощности, одолевающих страхов. Пожалуй, вместе с платком он купит Хезер бутылку абрикосового шнапса. А себе пылинки, к которой вообще-то был равнодушен, но после слов женщины с солнцем на рукаве был просто обязан купить именно ее.

– Если подумать, – пробормотал он, разглядывая испачканную перчатку, – что может быть более жалким, чем циркач-социофоб?

К счастью станция была пуста – все уехали, добавив к толпе на ярмарке столько людей, сколько поместилось в баш. На другой стороне улицы то и дело мелькали прохожие, не обращавшие на него внимания, да мальчик в шерстяном костюме бросал в стену мяч.

Штефан опустил глаза.

Встречу с левиафаном он представлял с того самого дня, как затонул «Пересмешник». Начал представлять, глядя с дирижабля, как волны слизывают кровь с палубы, и с тех пор делал это почти каждый день. Хоть на секунду, но мысль мелькала, иногда в самые неожиданные моменты – когда дежурил на кухне, мыл полы в общей спальне, копался в огороде и даже когда впервые поцеловал девушку. Настойчивая, раздражающая мысль, словно кто-то ходил за ним и иногда бросал в затылок мелкие камушки – а что будет, когда в следующий раз?..

И когда следующий раз настал, он думал о Хезер. И что надо обязательно воткнуть в Готфрида гарпун. Да, он боялся, но совсем не так, как представлял все эти годы.

И когда почти через полчаса к станции подошел следующий баш, Штефан вошел и позволил дверям закрыться.

...

Первую палатку с алкоголем Штефан заметил у самой станции. Мир мгновенно сузился до желто-красного пятна и дружелюбно поблескивающего стеклом прилавка. Штефан несколько секунд постоял, пытаясь держать спину прямо и спрятать глубже в карманы дрожащие руки. Сердце бешено колотилось, ладони пришлось незаметно вытереть о пальто, но все же поездка оказалась менее ужасной, чем он предполагал.

Он предполагал, что сердце у него просто остановится.

Как только Штефан почувствовал себя в состоянии говорить не заикаясь, он подошел к палатке, и с нежностью выдохнул пожилой Идущей за прилавком:

– Шнапса!

Вообще-то он хотел выпить пару рюмок, расслабиться, купить билеты и уйти. Но на ярмарке уже собралась толпа.

Оживленная, галдящая, празднично одетая. От женщин густо пахло средствами для укладки и парфюмом, от палаток – специями, выпечкой, кожей и деревом. Все это чувствовалось ярко, несмотря на залеченный перелом. Раньше Штефана радовала подобная атмосфера – обычно она означала представление, деньги и близкий отдых. Но теперь он не мог думать ни о чем, кроме давки у забора и черного лепестка дирижабля, опускающегося на толпу.

– Еще, – прохрипел он, ставя на прилавок пятую рюмку.

Мужчина, купивший стакан пива, опасливо покосился на Штефана и торопливо отошел.

– Э, золотой, а ты неспокойный, – заметила Идущая.

– Что, правда? – заинтересовался Штефан.

Шнапс пился как вода и не приносил облегчения. Сердце по-прежнему колотилось, и он никак не мог себя заставить пройти дальше и купить проклятые билеты. Можно вернуться и попросить Хезер, но это было бы совсем унизительно.

– Правда, – кивнула женщина и воровато оглянулась – больше покупателей пока не было. – Хочешь, э?

Она быстро показала ему раскрытую ладонь – на смуглой исчерканной черным коже блестел маленький кристалл неправильной формы. Штефан мотнул головой и отвел глаза – он хотел.

Но если он сейчас согласится – билеты точно не купит. И в гостиницу, пожалуй, не вернется.

Вместо этого он попросил большую порцию глинтвейна с бренди, и когда показалась лежащая на дне распухшая звездочка бадьяна, Штефан, наконец, почувствовал силы зайти на ярмарку.

Люди превратились в пятна, голоса слились в монотонный гул, а запах больше не распадался на отдельные ароматы, и Штефана это устраивало.

У кассы стоял вальяжно улыбающийся русоволосый парень в серой шинели, а за его рукав цеплялась насмерть перепуганная девчонка в черных очках и сползающем с лица шарфе. Штефан только вздохнул, услышав, как парень расспрашивает о комфортабельности кают. У него был легкий, едва заметный альбионский акцент и заметно альбионские манеры. Впрочем, Штефана больше интересовала девочка – худенькая, в каких-то жутких обносках и так нарочито закрытым лицом, что ему хотелось сказать парнишке, чтобы он снял с подруги шарф и не позорился такой неумелой конспирацией.

Следующее ее движение он успел заметить только потому, что привык следить за Томасом. Да и движения почти не было, просто часы проходящего мимо мужчины скрылись в кармане ее юбки, прощально блеснув платиновой цепочкой.

Штефан смотрел на девчонку в упор. Когда она подняла на него глаза – за очками было не видно, но он догадался по наклону головы, что она смотрит именно на него, – он укоризненно покачал головой и постучал по своему карману кончиком пальца. Она поспешно отвернулась.

Парень купил билеты и спрятал во внутренний карман. Что-то сказал подруге и подал ей руку. Штефан сделал шаг вперед, почти столкнувшись с девочкой, и склонился над окошечком кассы.

– Три билета на ближайший дирижабль в Кродград… что значит война?!

– Да вы не переживайте, у них просто небольшие разногласия с соседним городом, это называется войной, – ласково, как ребенку, проворковала кассир. – Но аэродром закрыт. Можете взять билеты до Светлого, а оттуда поездом до Кродграда, это всего на три тайра дороже…

В другое время Штефан бы заплатил, тем более за ним собиралась очередь, и его это раздражало. Но сейчас в нем сидели шесть рюмок шнапса, большая порция разбавленного бренди горячего вина и проглоченное оскорбление. Поэтому он просунул в окошко руку и сорвал висящую на уровне глаз кассира памятку.

– Всем пассажирам, отправляющимся в Гардарику, предлагать соседний от места назначения город и дополнительный билет на поезд, – прочитал он выделенный пункт. – Это у вас вместо кренделька к заказу?

– В Гардарике постоянно конфликты, – прошипела женщина, сохраняя дружелюбный оскал. – Наверное, я ошиблась.

Штефан молча забрал билеты и сунул в карман, позволив себе пропустить между пальцев теплую платиновую цепочку часов.

Настроение немного улучшилось. Алкоголь запоздало согрел, люди на ярмарке совсем не походили на мрачных повстанцев с граблями, а еще Штефан выяснил, что если смотреть на детей – паника отступает. На той площади не было ни одного ребенка. Разве что тот мальчишка, которого он с собой потащил, но о нем Штефан думать не хотел.

Он медленно пошел вдоль палаток, скользя равнодушным взглядом по прилавкам. Посмотрел не меньше полусотни платков, прежде чем нашел тот, что точно понравится Хезер – черный, с золотым шитьем и густой шелковистой бахромой. Заметил тяжелые старые серьги и долго за них торговался – скорее инстинктивно, стараясь убить время и заново привыкнуть к людям. Наконец купил их и спрятал в карман к часам. Серьги были серебряные, с черненными узорами, ужасно громоздкие и неподходящие треугольному лицу Хезер. Но она такие любила, не иначе играла кровь Идущих, и Штефан не видел причин их не покупать. Труппе эти десять монет все равно не помогут.

Наконец он нашел прилавок, надолго приковавший его взгляд. Оружие, разложенное на прилавке, поражало разнообразием, скорее даже небрежной разносортностью. Холодное вперемежку с огнестрельным, старое с новым, женские отравленные шпильки и маленькие карманные револьверы художественно обрамляли единственное ружье – неуклюжее, пятизарядное.

За прилавком стоял мужчина с козлиной бородкой, щуплый и угодливый, но с внимательным цепким взглядом. Штефан не сомневался, что он знает каждую вещь в этой куче, и у него нельзя украсть даже шпильку размером с зубочистку. Впрочем, делать этого Штефан и не собирался. Нашел что-то затейливо украшенное, похожее на двухклинковую глефу, и стал озадаченно разглядывать.

– Это что такое, уважаемый? – спросил он, проводя кончиком пальца вдоль тонкого серебристого лезвия.

Холодное оружие использовали на дуэлях и в узких коридорах на дирижаблях и кораблях. Штефан представил, как какой-нибудь надменный альбионский паренек отмахивается этим экспонатом от ошалевшего противника с рапирой, или как он сам пытается замахнуться глефой в коридоре. Решил, что нужно сообщить Инмару Вольферицу идею для нового номера.

– Положите, герр, это не для вас. – Продавец с сомнением оглядел его, а потом неуверенно сказал на родном языке Штефана: – Это для маленький мужчина, любить который… трясти членом?..

Штефан улыбнулся. Слово, которое пытался вспомнить продавец, означало «позер», но дословно переводилось именно так, как сказал торговец.

– Странное оружие, – миролюбиво сказал он по-кайзерстатски и положил глефу на прилавок. – Может, кому-то подходит.

– Ай! – Продавец махнул рукой. – Что хочешь? Красиво любишь драться или чтобы толк был?

– В красивой драке тоже есть толк, – усмехнулся он. – Если красиво драться – бабы охотнее дают. Меняешь старое оружие?

Револьвер, который Штефан носил с собой, ему не нравился. Прошлый, удобный и пристрелянный, он потерял и до сих пор не знал, как. Даже думал, что украли. Нынешний был тяжелым и со слишком длинным стволом, по мнению Штефана больше подходившим упомянутым «маленьким мужчинам».

Сначала они долго и с удовольствием выбирали новый. Продавец совал ему в руки несколько штук и отвлекался на других покупателей, а Штефан, жалея, что они не находятся в лавке, где на заднем дворе обычно можно было пострелять, целился в слякоть под ногами и слушал щелчки.

Потом они так же долго торговались. У револьвера Штефана на рукоятке была позолота, и продавец так посмотрел на него, что пришлось объяснять, что он в спешке купил первый попавшийся, а потом не было времени поменять.

– Зато ты этот толкнешь какому-нибудь мальчишке, который будет трясти им перед друзьями. Чтобы член не доставать, смотри, какой длинный, – Штефан перевернул револьвер так, чтобы позолота блеснула на солнце.

– Такому мальчишке я продам то недоразумение, что ты первым смотрел, знаешь, сколько я ее с собой вожу?! Слушай, мужик, а купи лучше глефу? Красивый клинок, будешь им красиво махать, и бабы тебе, красивому, всегда будут давать.

– Бабы мне и так дают, а глефой сам маши сколько влезет.

Через десять минут они уже для собственного удовольствия ругались, мешая хаайргатский с кайзерстатским.

– А это слово что означает? – заинтересовался продавец, когда Штефан многозначительным голосом рассказывал, что думает о лавочнике, пытавшемся продать ему нож для бумаги как стилет.

– Мужика, который сам себя удовлетворяет ртом, – лениво объяснил он, некстати вспомнив, сколько раз назвал Вито этим словом, пока метался у госпиталя.

– Надо же, а в Морлиссе похоже змею называют, которая кусает себя за хвост.

– Зачем кусает?

– Да кто их в Морлиссе знает, они вечно сами себя за что-нибудь кусают, недавно вон вообще революцию устроили. Хорошее слово. Вот такому дураку свой револьвер бы и продал.

– У нас в Хаайргат это называется «самодостаточная личность», а револьвер я продам тебе.

И в конце концов продал. Вспомнил про часы и приложил к револьверу цепочку, оставив часы себе. В подарок получил коробку патронов, отравленную шпильку для Хезер и «чтоб тебя твоя краля ею во сне пырнула».

Темнеть только начинало, но ярмарка уже зажгла все свои огни – вывески, гирлянды, светильники, уличные фонари и жаровни утопили ее в красно-золотом свете, разбавленном синими и зелеными искрами. Особенно ярко светились подмостки. Многие предпочитали покупать только при дневном свете, и как только на город опускались сумерки, торговлю можно было считать законченной. Начиналась развлекательная часть. В толпе замелькали мальчишки с лотками выпечки и огромными термосами за спиной. На подмостки вышел невысокий мужчина в расшитом пайетками пиджаке. Обвел толпу мрачным взглядом, а в следующую секунду на его лице зажглась улыбка – такая широкая и белозубая, что казалось, засияла еще одна лампочка.

Штефан проверил револьвер, деньги и билеты, и начал медленно проталкиваться к выходу. Не то алкоголь и пребывание в толпе, не то близость подмостков погасили панику, и теперь Штефан чувствовал себя так же, как раньше ощущал себя среди людей – слегка раздраженным.

На подмостки вышли музыканты из Эгберта. Высокий рыжий парень без словесных прелюдий взял первые аккорды скрипичным переливом. Остальные подхватили, а двое – парень и девушка в зеленом манерно подали друг другу руки и закружились в танце, стуча каблуками по самому краю подмостков. Штефан бросил на них быстрый взгляд и подумал, что музыканты-то с ними не едут, и в Гардарике придется нанимать еще и их. Поднял воротник пальто, словно пытаясь удержать эту мысль – нудную, ворчливую и уютную. Ее можно будет думать, пока не выберется на пустую улицу.

А потом пришла другая мысль – слишком нарочито танцоры балансировали на самом краю. Конечно, этот номер мог поставить кто угодно. Но девчонка постоянно находилась на грани падения, а весь танец парня сводился к тому, чтобы ее удерживать. Штефан замер. Белое кружево ее нижней юбки словно рисовало в темноте свой узор. У мальчика были белоснежные манжеты на зеленой куртке – в Эгберте так не носили. В Эгберте вообще терпеть не могли белые рукава, как и все, что было в моде на Альбионе.

Штефан знал только одного человека, который любил такие шутки. Он молча начал пробираться к небольшому фургончику, стоящему за подмостками.

Когда рядом с фургоном мелькнул синий камзол, Штефан еще позволял себе сомневаться, потому что так не бывает. Такого не может быть. Даже когда узнал серебряное шитье на камзоле – раньше, чем человека, который его носил – продолжал убеждать себя, что ошибся. А потом увидел рыжие кудри над синим воротником, и больше сомневаться не смог.

– Томас! – крикнул он, пытаясь оттолкнуть толстяка в твидовом костюме. – Томас!

Фокусник обернулся. Скользнул растерянным синим взглядом по толпе и развернулся к подмосткам. Штефан наконец смог прорваться к фургону и схватил Томаса за обшлаг. Как тогда, в первый раз, когда собирался отвести к Хезер.

– Какого ты хрена здесь делаешь?! – выдохнул Штефан, пытаясь унять нарастающую злость. – Ты разве не…

Томас поднял руку, останавливая его. Закрыл глаза, уставшие и воспаленные, а потом открыл снова. Во взгляде лучилась радость встречи, а улыбка, в искренности которой невозможно было усомниться распустила узор морщин под тонким слоем грима.

– Штефан, как я рад тебя видеть!

Ему хотелось зажать в кулаке тяжелую монету в два тайра и ударить Томаса в лицо. Потому что он мог простить что угодно – выступление с чужой труппой, когда он так нужен был своей, все долги, которые Томас им оставил, контракт на двадцать представлений в Морлиссе. Но только не эту лживую радушную гримасу.

– Что ты за... – выдохнул он, подавившись всеми следующими словами.

– Мне скоро выходить, – Томас говорил громко, чтобы перекрыть музыку и гул толпы. – Можем поговорить потом?

– Можем вообще не разговаривать, тебе кажется не особо это нужно! – бросил Штефан и тут же прикусил язык. Ему стало стыдно – говорит, как обиженный подросток.

Томас только вздохнул и кивнул на фургон.

За фургоном был натянут тент. На земле лежали сложенные декорации, за бутафорским деревом, нисколько не стесняясь, переодевалась миловидная пухлая блондинка, у ног которой лежал грустный дог с львиной гривой из желтой бумаги.

– А она не мерзнет? – неловко спросил Штефан, пытаясь сгладить впечатление от прошлой реплики.

– Не знаю, – слабо улыбнулся Томас. – Я знаком с этими людьми всего неделю и, если честно, почти ни с кем не общался. Только с их шталмейстером и теми ребятами, что сейчас танцуют… Давай сюда, здесь изоляция.

Они зашли в фургон и Томас захлопнул дверь. Внутри действительно было тихо, но темно, пыльно и почти не было места. Томас сел на высокую катушку, пошуршал чем-то в темноте, и в его ладонях зажегся тусклый желтый шар-светильник. Штефан остался стоять.

Он хотел спросить, зачем в фургоне звукоизоляция, потом вспомнил, что такие любят покупать музыканты, а потом решил, что ему это совершенно безразлично.

– Я заметил. Увидел танец и сразу понял, кто ставил, – ответил он, проводя ладонью по лицу. Потом вытер ее о штаны. – Как Тесс?

– Ей не помогут в Кайзерстате, – равнодушно ответил Томас. – Через несколько часов мы отправляемся на аэродром. Полетим на Альбион.

– Думаешь, там врачи лучше?

– Надеюсь. А что ты… вы бежали из Морлисса?..

– Ты знал? – Штефан чувствовал, как слова налипают горечью на корень языка. – Ты общался с повстанцами, они потом якобы от тебя передали письма и ящик, в который нельзя заглядывать. Ты знал, когда начнется восстание?

Томас смотрел на светильник широко раскрытыми глазами, и Штефан не мог ничего прочитать по его лицу.

– Нет, – ответил он. – Клянусь, не знал. Это должно было случиться позже, намного… Но они вызвали из Флер Дайка Варнау. Думаю, это Бен его убил. А потом начал… все это.

– Пина умерла, – выплюнул Штефан. А потом почему-то начал оправдываться: – И Вито. Она так и не поправилась, а он торчал у госпиталя, и когда началось я… я пытался туда добраться, найти его, но…

– Когда была… давка у госпиталя… ты был там? – глухо спросил Томас.

– Откуда ты знаешь про давку? Я думал, лигеплацкие газеты трезвонят об убийстве владельца борделей с механическими девочками.

Томас покачал головой и отвернулся. Штефан молчал, наматывая на ладонь подобранный с пола золотистый шнурок.

– Так ты был там? Ты пошел за Вито, да?

– Да, – не стал отпираться Штефан. – Да, я был там. У госпиталя, не у ратгауза. Поэтому я жив.

– Прости, – глухо ответил Томас. – Я не знал. Я все не проверил… клянусь, я устраивал вам этот контракт просто потому что это двадцать выступлений, а вам нужны были деньги…

– Не за тем, чтобы мы переправили тот ящик и письма?

Томас покачал головой. Он выглядел усталым, виноватым. И постаревшим. Штефан растер ладонями лицо, словно пытаясь втереть в кожу всю злость, что у него была. Только бы держать ее при себе.

– Томас? Я тут с Хезер и новым чародеем… у нас новый чародей, сильный, бывший боевой менталист… его зовут Готфрид Рэнди…

Штефан плохо помнил родителей. То время словно стерло, утопило в окровавленной воде. Помнил, что любил их, помнил, какая шляпка была на матери перед смертью и еще какие-то глупости, ничего не говорившие о его семье. Хорошо помнил приют и что было потом. С Томасом они встретились, когда Штефан был почти взрослым. Сейчас у самого Штефана в бороде мелькала седина, но с Томасом он все равно чувствовал себя подростком. Иногда он думал, должно ли ему быть стыдно за то, что любит Томаса сильнее, чем почти забытого отца, но не мог ответить себе на этот вопрос.

И сейчас вся злость куда-то делась. Он не заметил, как начал оправдываться, что не уберег Пину и Вито, а потом собрался звать Томаса обратно. Потому что без него осиротевшая труппа не жила. Потому что без него вновь осиротевшему Штефану было плохо.

– Я не могу, вернуться, Штефан, – прошептал Томас. – Я очень хотел бы. Но не могу. Пока я помогал повстанцам, проблемы начались у труппы, а пока я метался между повстанцами и труппой, заболела мать. Нет, теперь я буду делать что-то одно. И до конца, каким бы он ни оказался.

Штефану хотелось сказать что-нибудь правильное и хорошее. Вспомнить подходящие чувства, а к ним подобрать подходящие слова. Но Томас говорил о бессилии перед надвигающейся смертью. Он старел, его мать больше не могла встать с кресла. Он возил ее по клиникам, пытаясь заставить врачей биться с неизбежным, а мать Штефана погибла молодой.

Но глядя на осунувшееся лицо и рыжие волосы, тусклые в полумраке, Штефан понял, о каких чувствах говорит Томас.

– Я не знаю, умерли ли Пина и Вито, – тихо начал Штефан. – Я не видел их мертвыми. У нас есть приглашение в Гардарику, мы летим туда, в Кродград. Я нанял сильного чародея, я найду еще артистов, а Хезер такая умница, она… не просто ведет представление, она понимает, как ты его ставил… У нас все будет хорошо. Все, что мы делаем – это твое, и будет твоим, чтобы ни случилось…

Штефан хорошо врал, но когда нужно было говорить правду часто становился косноязычным. Когда он впервые пытался объясниться в нежных чувствах Хезер – она очень удивилась. Сказала, что ждала от него большего красноречия, а он, перенервничав, начал ворчать, что если она хочет красноречия, то он может попробовать продать ей сервиз.

И сейчас слова снова отказывались служить ему. Они с Томасом уже прощались, но тогда Штефан не чувствовал необратимости этого прощания. Ему все казалось, что скоро все будет как раньше. Но теперь он чувствовал, что как раньше уже ничего не будет. «Вереск» менял состав, мать Томаса умирала, Томас смотрел больными глазами и серебряное шитье его камзола больше не сияло.

– Поехали с нами, – выпалил Штефан, хватая его за обшлаги и тут же поспешно отдергивая руки. – В Гардарике отличные врачи, а в Кродграде лучшие врачи Гардарики!

Томас молчал. Штефан видел, что он думает – отчаяние растворилось, кажется, он даже улыбнулся. Погладил светильник, бросив на стены ласковую тень.

– Нет, Штефан, – наконец ответил он. – Я… мы уже купили билеты на Альбион. Сворачивать плохая примета.

Штефан фыркнул. Даже жители какой-нибудь дремучей деревни, которые не знали о газовых фонарях, пожалуй, оказались бы менее суеверными, чем артисты. Он забыл, что Томас не только артист, Томас – артист из Эгберта.

– Ничего не случится, – все же попытался он. – Все будет в порядке.

– В Гардарике холодно, мама плохо переносит… и потом… Штефан, я должен лететь на Альбион, понимаешь?

– Кому должен? Бенджамину Бергу?

Скрипнула дверь и в фургон хлынула музыка.

– Томас-вот-вы-где-вас-вообще-то-ждут! – весело протрещал парень в красном сюртуке. Подмигнул Штефану и захлопнул дверь, снова наполнив фургон полумраком.

– Почему ты вообще с ними выступаешь?

– Я… мне нужно было выступать, – пробормотал Томас. – Пока мама в клинике, я… спать не могу. Есть. Нужно работать. Может, я сегодня в последний раз выйду на подмостки.

– Чушь, – скривился Штефан. – В конце концов в Кайзерстате делают механических людей. Не могут врачи не поставить на ноги старушку. Ты так говоришь, будто умирать собрался.

– Было бы забавно, – усмехнулся Томас. – Но пока мне нужно выступить.

Штефан кивнул и снова открыл дверь. В лицо плеснул холодный воздух и жизнерадостная чушь, которой заливался на подмостках антрепренер. Он часто оглядывался, и Штефан подумал, что хотел бы стоять где-нибудь сбоку, чтобы видеть, как в его глазах восторг сменяется злостью, а злость – восторгом с каждым поворотом головы.

–… Томас Штармвайд! – объявил он, встретившись взглядом с Томасом. Сходя с подмостков, он беззвучно выругался и чиркнул пальцем по горлу.

Штефан заметил в руках Томаса апельсин. Он знал фокус, который Томас собирался показать – у него в рукавах была пара пакетов с летучим порошком, который при контакте с кислотой превращался в черные смолянистые нити. Томас резал апельсин, половину отдавал в зал, а оставшуюся превращал в черную дрянь, на которой растил апельсиновые цветы. Штефан знал, откуда берется вязкая чернота между его ладоней, но не знал, откуда на ней появляются цветы. Томас обещал когда-нибудь рассказать, но, кажется, это так и останется его тайной.

Штефан встал к самому краю подмостков. Он видел, как Томас, на лице которого не осталось и следа усталости и отчаяния, раскидывает руки, будто обнимая толпу.

– Время кажется нам скоротечным. Мы вздыхаем о том, что стареем, и думаем, что наше время уходит безвозвратно… – говорил он, и Штефан чувствовал, как его начинает мутить.

– Время уходит, и нам кажется, что мы уже не те, что раньше. Многим кажется, что мы превращаемся в нечто… ужасное.

Даже самый внимательный зритель не заметил бы в выступлении Томаса надлом. Но Штефан заметил – у этого номера всегда был другой текст. Теперь фокусник словно неуклюже позировал перед толпой, пытаясь прикрыть исповедь метафорами. Штефан не смотрел, что делает Томас, он смотрел на его лицо, пытаясь поймать хоть легкий оттенок лжи. Тогда слова перестанут звучать приговором. Но Томас врал только в движениях – слова имели больше значения, чем фокус, который он показывал.

– Но это неправда. Кем бы ни были, кем бы ни стали – мы всегда тот же белоснежный флердоранж, что и раньше…

Штефан не стал досматривать выступление Томаса. Не смог себя заставить.

Глава 7. Заставить радоваться

Возвращался в гостиницу Штефан уже в темноте, а фонари в рабочем квартале зажигали редко, и чаще по одному в начале и конце улицы. Он был пьян – выходя с ярмарки остановился у знакомой палатки и с горя нарезался. Шнапс к вечеру подешевел, Идущая смотрела на него с умилением мамаши, наблюдающей, как ребенок впервые орудует ложкой.

Пить было плохим решением, Штефан это понимал. Недостойно и попросту глупо. Но он ничего не мог с собой поделать – площадь у ратгауза, левиафан и Томас с пустым синим взглядом смешались в одно черное пятно на душе, которое было необходимо смыть, пока оно не свело с ума. Он знал, что если сорвется где-нибудь на дирижабле или на переговорах в Гардарике – будет гораздо хуже.

Левиафан. Дирижабль. Золотистая надежда, черный лепесток.

Проклятый чародей, который нужен был, нужен, потому что без него не заработать, не раздать долги и не помочь Томасу, который с самоубийственным упорством тратит деньги на лечение матери. Сколько Томас потратил в Кайзерстате? Откуда у него, разоренного повстанцами и цирком в упадке, деньги на альбионских врачей?

«Чтоб тебя, Готфрид, твоя богиня оплакивала пока Спящий не проснется», – думал он, вливая в себя очередную рюмку.

Штефан был почти параноидально осторожен. Но потом все равно приходилось карабкаться под забором, бегать вокруг госпиталя с больными неизвестной болезнью. Плыть на пароходе, лететь на дирижабле. Держать рядом чародея, от которого непонятно, чего ждать, но почти наверняка – ничего хорошего.

Штефан действительно хотел решить все эти проблемы, но вместо этого надрался и перестал думать о чародее и дирижаблях.

Уходил с бутылкой абрикосового шнапса и большой флягой пылинки. Ему казалось, что он звал Идущую выступать в цирке и предлагал ей лучшее место, какое смог вспомнить. Она смеялась и почему-то отказывалась.

Только у башевой станции Штефан вспомнил, что предлагал ей быть центровой канарейкой.

Он не боялся, что его ограбят или убьют. Может, бесстрашным его делал алкоголь, а может Штефан просто так устал бояться, что вместе со страхом потерял благоразумие.

Или уверенности придавал новый револьвер и ядовитая шпилька, впрочем, это было бы совсем глупо – он давно отвык полагаться на оружие и думал, что главное – рука, которая оружие держит.

А еще он знал, что в Кайзерстате была очень низкая преступность. Он слышал, что в борделях «Механических Пташек» можно совершенно легально пытать и даже убивать. Преступлений, за которые здесь полагалась смертная казнь было больше, чем в любой другой стране, а разбирательства были самыми короткими. Если человеку хотелось пырнуть кого-то ножом, и он имел легальную возможность это сделать, то и ответственность за то, что воспользовался нелегальной, наступала почти сразу.

Штефан видел в этой риторике очень много слабых мест, но сейчас такое положение было только на руку.

Когда он нашел гостиницу, хмель немного выветрился, и Штефана это не устраивало. Он вспоминал, как девушка плясала на краю сцены, и как Томас раскидывал руки, и между его ладоней тянулась вязкая чернота. Эти подмостки не были эшафотом, их собирали вчера, у Штефана на глазах, но он не мог отделаться от ощущения, что представление было предзнаменованием близкой беды.

Но что ему было делать? Силой тащить Томаса в Гардарику?

Штефан удивительно быстро привык решать все за других. Заботиться о труппе, как о собственных детях. Но если он что и понял, так это то, что людей, стоящих на краю, нужно отпускать. Упрямого Вито, умирающую Пину. Когда Нор Гелоф отравился, Штефан не знал, что делать – они давали представления в Эгберте и ночевали посреди вересковой пустоши. Ближайший город был в сутках пути – либо вперед, либо назад. Он попытался довезти его на фургоне, бросил труппу и реквизит. Через девять часов Нор умер, и Штефан горько раскаивался, что не застрелил его сразу. Потому, что они опоздали и сорвали представление, и потому что из-за него мальчишка промучился лишние девять часов.

После этого он купил паровой экипаж.

Но отпустить Томаса казалось чем-то невозможным. И чтобы совершить это «невозможное» ему требовалось как можно скорее оказаться в номере и догнаться пылинкой.

Но гостиница была заперта. Штефан стучал, тяжело опершись о косяк. В такт его ударам с двери осыпались чешуйки зеленой краски.

Наконец окно сверху с треском распахнулось и над улицей разнесся долгожданный голос хозяйки:

– А ну пшел, урод!

– Я ваш постоялец! – растерялся Штефан, на всякий случай отшатнувшись от двери.

– С потаскухой своей разговаривай, которая с крысами целуется!

– Куда она пошла? А мужчина?!

Женщина сообщила, потом посоветовала ему идти туда же и с грохотом захлопнула окно.

Штефан сел на ступеньки и задумался. В глаза бил назойливый зеленый свет, видимо, гирлянда на чьей-то двери.

Он не знал, как искать Хезер среди ночи и в подпитии. Можно, конечно, бродить по улицам и звать ее, но тогда его, скорее всего, просто заберут жандармы. Платить штраф и ночевать в камере ему не хотелось.

В этот момент от стены напротив отделилась маленькая хвостатая тень. Крыса бросилась прямо ему под ноги, замерла на несколько секунд, а потом не спеша посеменила по улице вглубь кварталов.

– Тебя Готфрид послал? Э, животное? Хрен с тобой, – пробормотал он, тяжело поднимаясь со ступенек. Крыса удивленно оглянулась, но с дороги не сбилась и не бросилась бежать.

Она заводила его все глубже в рабочие кварталы. Становилось все темнее, из открытых окон доносился смех, брань, музыка, а кое-откуда заливистый храп. Улицы становились все темнее, и в конце концов случилось то, что должно было произойти – Штефан потерял крысу.

– Эй, э-э-э… зверушка?

Крысы нигде не было. Штефан стоял среди каких-то бараков, пьяный, замерзший и злой, а проклятая крыса растворилась в темноте.

– Ты, мудила, не мог на ней крестик светящийся нарисовать? Э, а это вообще была твоя крыса?!

И он сразу решил, что Готфрид – пропащий человек, и зря он не проткнул его гарпуном.

Крыса вернулась, стоило ему пристроиться за углом ближайшего барака. Он показал ей сложенные кольцом пальцы и на всякий случай ласково добавил:

– Курва!

Крыса не обиделась. Она терпеливо дождалась, пока он закончит, застегнет штаны, и только потом неторопливо потрусила обратно к городу. Штефан, фаталистично вздохнув, достал флягу с пылинкой и отправился следом.

…

– Ты хочешь сказать, что всю ночь бегал по городу за крысами, пьяный в говно?!

Штефан был очень рад видеть Хезер. Утро разливалось над городом, серое и туманное. Томас наверное уже улетел на Альбион, Штефан почти допил пылинку и не был уверен, что крысу, за которой он шел теперь, видит кто-то кроме него.

Штефан очень собой гордился. Он не потерял ни деньги, ни билеты, ни оружие. А еще он совершенно перестал чувствовать холод. И страх. И ноги, но это его нисколько не волновало.

Он хотел объяснить все это Хезер, но слова у него, кажется, кончились, и вместо истории получилось благодушное «ы-ы-ы».

– А где твоя дурацкая шапочка? – Хезер держала его под локоть и уверенно вела куда-то по узким улочкам.

– Фосс… этот… – он раздраженно щелкнул пальцами.

– Хрен с ней, – подсказала Хезер. – Жалко, смешная была шапочка. А билеты ты купил?

Штефан похлопал себя по карманам. Наткнулся на часы, несколько секунд недоуменно их разглядывал, а потом попытался выкинуть в снег.

– Эй, погоди! Ух ты, чужие часы, именные… ладно, в Гардарике продадим… а билеты где? Давай помогу… сережки! Ты спер мне сережки, какая прелесть! Купил? Ты мой хороший, а где же билеты, ах твою-то мать, Штефан, у нас дирижабль через четыре часа!

Он удивился. Вчера на билетах была другая дата, и он мог в этом поклясться. А впрочем, может быть и нет – он ведь собирался вернуться в гостиницу, отдать билеты Хезер, проспаться и… точно, он собирался в полдень быть на аэродроме.

– Лыгплац маленький, – виновато развел руками Штефан. Хотел сказать, что они успеют в порт за вещами, а потом на аэродром, но слова не слушались, и он предпочитал их экономить.

Хезер привела его к небольшому гостевому домику, скрытому пушистыми зелеными кустами. Штефан почувствовал прохладный запах хвои, и его замутило.

– Готфрид! – крикнула Хезер. – Готфрид, иди колдовать!

– Что случилось?

Чародей выглядел отвратительно – у него даже воспаление на глазах прошло, одежда была отглажена, а шарф сиял белизной.

– Штефан, на вас напали? – поинтересовался он, подходя ближе.

– Табор Идущих с ящиком бухла. Нам надо на дирижабль, – она победно потрясла билетами. – Прямо сейчас надо.

Хезер попыталась усадить Штефана на скамейку, но Готфрид жестом остановил ее.

– В уборную, на второй этаж.

– Может в экипаже его положим? Пусть себе спит.

Штефан встретился с Готфридом взглядом и покачал головой. Ему действительно нужно было протрезветь.

– Идемте.

Следующие двадцать минут если и не были худшими в жизни Штефана, то по праву боролись за это звание. Ему казалось, что еще немного – его будет рвать собственными внутренностями. После каждого позыва он совал голову в оставленное Готфридом ведро ледяной воды. О том, что можно было пойти в аптеку и купить микстуру, Штефан вспомнил только когда почти пришел в себя. Впрочем, экстренно отрезвляющие средства действовали примерно так же, так что Готфрид просто сэкономил ему несколько монет. Но это не мешало Штефану его искренне ненавидеть.

В общий зал он почти приполз. Тяжело опустился на стул и с трудом выдавил, не глядя на чародея:

– Спасибо.

Хезер сочувственно погладила его по спине и сунула под нос кружку темного травяного отвара. Штефан не нашел сил огрызнуться.

– Вас вчера выгнали?

– Хозяйка нашла крыску, – без малейшего раскаяния призналась Хезер.

– И?..

– И сказала проваливать.

– А вы, Готфрид, почему не пустили в ход свое обаяние?

– Он тогда еще не вернулся, – вступилась за чародея Хезер.

– А записку оставить мне никто не догадался?

– Я оставил вам огромную светящуюся зеленую надпись на стене напротив, – Готфрид улыбнулся, и Штефан в который раз затосковал о гарпуне. Потом вспомнил гирлянду и затосковал еще сильнее.

…

Крысу Хезер выпустила на аэродроме, и Штефан поклялся свернуть шею следующей увиденной им твари.

Аэродром в Лигеплаце был небольшой, с тремя причальными мачтами. К счастью, карабкаться на мачту не пришлось, и после короткого досмотра их пустили на дирижабль с земли. Капитана и бортового чародея им не представляли, и Штефан был рад, что в стоимость билета не включена излишняя вежливость персонала. Им не полагалось ни столовой, ни общего зала – только кровать, уборная и возможность гулять по коридору. Его это вполне устраивало.

Каюта, которую он выкупил, была крошечной, с тремя легкими алюминиевыми кроватями-каркасами с натянутой сеткой. Штефан лег на кровать посередине (потому что она была ближайшей ко входу) и не успел даже подумать, как же она противно скрипит.

…

Он проснулся от приступа тошноты. Невнятно выругался и попытался перевернуться на другой бок.

– А я говорил – не трогайте, – меланхолично сказал Готфрид.

– Сутки дрыхнешь, хоть бы поел, – Хезер погладила его по виску прохладными пальцами. – Обед принесли, я второй раз твою порцию есть не буду.

– Какая еда, Хезер, дай мне умереть, – простонал он, с трудом поднимаясь. – Что-то интересное было?

– Какая-то тетка в каюте в конце коридора всю ночь орала, что в баллоне утечка и шипение газа не дает ей спать, – пожала плечами Хезер. – Человек пять ей поверили и бегали к капитану поочереди.

– Отлично, на борту минимум пять идиотов и одна сумасшедшая.

Вода в уборной была ледяной, текла тонкой струйкой и остро пахла обеззараживающим составом. Штефан не стал там задерживаться, тем более отражение в желтоватом зеркале навевало тоску. Синяки, оставшиеся от наспех залеченного колдовством перелома, опухший нос, потерявшая форму борода – Штефан не так представлял человека, которому нужно нанять половину цирковой труппы.

– Хезер, ты бы пошла ко мне на работу? – спросил он, вернувшись в каюту.

– Ага, по твоей роже сразу видно, что с тобой весело, – утешила она. – Не переживай, я слышала, в Гардарике такое ценят.

– Какое? – Он с отвращением вытерся казенным серым полотенцем в вытертых проплешинах.

– Развеселое и удалое, – подсказал Готфрид. – Рассказывайте почаще, как бегали по охваченному революцией городу, чтобы спасти друга, и вам простят любой вид.

– Вы язык знаете? – поинтересовался Штефан, настороженно принюхиваясь к чаю. Он был сильно разбавлен водой и тоже пах обеззараживающим раствором, но едва заметно.

– Чай и еда тут совершенные помои, – безжалостно резюмировал Готфрид. – А кофе они вообще не варят, представляете? Ах да, еще у них нет курительной комнаты.

– О Спящий, – пробормотал Штефан, пробуя чай. Чародей не обманул.

– Еще сутки. Без кофе, курева и нормальной еды. Мне нравится цирковая жизнь, заставляет задуматься о вечном, – Готфрид поправил шарф. – Да, я знаю язык. Но вы можете не переживать, Гардарика давно в союзе с Кайзерстатом, если вы будете изъясняться на родном языке – вас скорее всего поймут.

– Если я буду изъясняться на родном языке – меня скорее всего пошлют, – скривился Штефан.

Чай был отвратительным и холодным, едой Готфрид назвал засохшие, неровно порезанные куски хлеба и сыра. Штефан вспомнил, что на дирижаблях эконом-класса нет плит, а кипяток везут в термосе, и пожалел, что не догадался вместо алкоголя взять в дорогу нормальной еды.

– Я видел Томаса, – сообщил он Хезер. – Он летит на Альбион лечить мать. Ей не помогли в Кайзерстате.

Он знал, что Хезер была гораздо ближе с Тесс Даверс. Даже хотела стать униформистом, но Тесс так и не смогла научить ее шить.

Хезер сидела в углу, притянув колени к подбородку, и полумрак каюты смывал с ее лица все наигранные эмоции.

– Тесс не любит врачей, – наконец сказала она. – Помнишь, она рассказывала, что работала в той компании, которая потом стала «Механическими соловьями» и «Механическими пташками»? Рисовала лица для искусственных людей? Она мне так и не призналась, почему ушла, но там какая-то… плохая тайна. Не знаю, как Томас убедил ее идти к протезистам.

– Тесс всегда была себе на уме. Приедем на место – напишу Томасу, в усадьбу. Не знаю, правда, когда он прочитает.

Хезер молчала, и ее глаза, казалось, темнели все сильнее.

– Когда мы там были в последний раз – в особняке остались только стены. Томас же все распродал. Растратил на реквизит и своих ненаглядных повстанцев. Не удивлюсь, если он и особняк продал.

– По-моему в Эгберте еще действует закон, запрещающий продавать фамильные поместья. Хезер, я… если все пойдет удачно, я хочу задержаться в Гардарике. Я надеюсь найти меценатов, и…

– И послать Томасу денег? – по-хаайргатски спросила Хезер. – Из заработка?

– Да, – не стал отпираться Штефан.

Она кивнула. Готфрид по-прежнему делал вид, что его разговор не касается.

– Готфрид, а как вы создаете иллюзии? – спросила Хезер, встряхнув рукой. Будто сбрасывала неприятную тему.

– Я умею создавать мороки, – улыбнулся он, протягивая ей руку. Над его ладонью билась красная канарейка, рассыпавшаяся золотыми искрами, когда он сжал пальцы. – И могу влиять на созданное.

– А вы можете заставить людей… чувствовать? – спросил Штефан, вспоминая эссенцию Томаса.

– Вы когда-нибудь подвергались чародейским внушениям? – ответил вопросом чародей. – Боюсь, у вашего цирка не останется посетителей, если я буду внушать что-то целому залу.

– Я подвергался внушениям, – удивленно ответил Штефан. – И слышал, что чародеи, которые умеют влиять на сознание, подрабатывают в игорных домах.

– А вы задумывались, почему не в борделях? Какую хотите эмоцию?

– Радость, – без запинки ответил Штефан. Не то чтобы ему хотелось порадоваться, но именно этой эмоции он хотел добиться от представления.

Готфрид сжал его запястье и закрыл глаза.

Каюта помутнела. Очертания предметов, цвета – все осталось прежним, но обрело совершенно иной смысл. Штефан чувствовал себя так, будто его привязали к кровати и насильно вливают в рот опиумную настойку. И это была не радость – болезненное, истерическое счастье, и он захлебывался в нем, не мог сконцентрироваться ни на одной мысли. Где-то в подсознании росла паника, первобытный ужас загнанного животного, под лапы которого только что ударил выстрел. Но он никак не мог ухватиться за страх – его попросту смывало вбиваемым в мозг счастьем.

– Хватит! – прохрипел он, отдергивая руку.

Зажмурился. Чужая воля схлынула, как волна, не оставив ни радости, ни страха, только ребристую ненависть. Он чувствовал себя униженным. Штефан боялся открыть глаза – ему казалось он непременно вцепится Готфриду в горло и удавит. Ничего не хотелось так сильно.

А потом и это чувство растаяло, оставив, впрочем, легкий отголосок.

Он открыл глаза.

– Поняли? – устало спросил Готфрид. – Эта магия деструктивна и основана на насилии. Я могу обмануть сознание в мелочах, но если попытаюсь внушить сильное и светлое чувство – получится вот так. Поэтому все сильные чародеи состоят на военной службе. Чтобы они ни делали – это всегда разрушение. Поэтому, и потому, что тех, кто не соглашается, расстреливают.

– Когда мне было десять, – неожиданно для себя начал Штефан, – на корабль, на котором мы плыли с родителями, напал левиафан. Все погибли, я один остался. Корабельный чародей, герр Виндлишгрец…

Он осекся. Слова вырвались против его воли. Видимо, мечущееся сознание вытолкнуло на поверхность неожиданную откровенность.

– Не знаю, что он сделал, – мягко сказал Готфрид, – но если вы чувствовали что-то хорошее…

Штефан нехотя кивнул. Ему не хотелось рассказывать о мороке, который не рассеялся даже когда за ним прилетел дирижабль. К тому времени он начал видеть кровь на палубе, но родители, живые и здоровые, сидели рядом. Мать гладила его по голове и что-то говорила, доброе, теплое, целительное.

– Он давал вам что-то пить? Может, что-то колол?

Штефан снова кивнул. Он смотрел на окровавленную палубу с дирижабля. Мать и отец стояли, обнявшись, и махали ему, прощаясь. Тогда он возненавидел такие иллюзии, но все же был благодарен герру Виндлишгрецу за то, что не сошел с ума на корабле, полном мертвецов.

– Тогда думаю дело в этом. Но не станем же мы, в самом деле, примешивать наркотики в напитки зрителям, – улыбнулся Готфрид.

– Эй, мне тоже интересно, чего там нельзя зрителям показывать, – Хезер села рядом. – Штефан вообще-то ужасный ворчун и не очень умеет радоваться.

– Это неприятно, – предупредил Штефан, глядя, как она протягивает Готфриду руку.

– Радоваться?..

Она замолчала, и сознание в ее глазах померкло. Остались пустые темные стекла. Губы растянулись в неестественной улыбке, обнажив зубы. Штефана передернуло – верхняя половина ее лица оставалась неподвижной, а нижняя рисовала улыбкой и морщинками истеричное счастье.

Не выдержав, он отдернул ее руку. Пальцы словно прикусило электрическим разрядом. Хезер всхлипнула и обмякла у него в руках.

– Эй, – позвал он, убирая несколько прядей с ее лица. – Ты как?

– Фу, – коротко резюмировала Хезер, не открывая глаз.

– В юности я попытался удивить подружку. В постели, до того мне уже казалось неэтичным… она умная девчонка. Похватала вещи, хлопнула дверью, но потом написала, что чувствует себя так, будто я над ней жестоко надругался, и ничего с собой сделать не может. Даже извинилась, представляете, – горько усмехнулся он. – В общем, я думаю лучше мне заняться мороками.

– Наш чародей подсвечивает гимнастам снаряды, – вспомнил Штефан. – Они никогда не жаловались…

– Это мелочь. По мелочи – можно, к тому же тут такое дело… они ведь хотят видеть снаряды, верно? А вы радоваться не хотели.

– Люди приходят в цирк радоваться, – заметила Хезер. Она выпрямилась и вытерла мокрое лицо платком.

– Бросьте. Чтобы это сработало, человек должен вприпрыжку нестись на ваше представление, с полностью открытой душой. Много у вас таких зрителей?

Штефан задумался.

Начало нового века было удивительным временем. С одной стороны – паранойя и пресыщенность, с другой – он видел совершенно детский восторг на технологической выставке, когда молодой ученый из Кайзерстата показывал фиолетовые электрические молнии. Или когда открывали новую картину какого-нибудь известного художника. В моде были огромные полотна на исторические темы, со множеством фигур и проработанными деталями. Штефан сам видел, как люди надолго замирали, словно завороженные – они смотрели на совершенно неподвижное изображение, но в их глазах виднелись сполохи живых сцен.

Поэтому толпа и не принимала новых художников из Флер – импульсивных, нарочито примитивных, передающих движение несколькими хирургически точными мазками. Штефану эти картины нравились, но он понимал, чего люди ждут от живописи – долгих эмоций, которые нужно выискивать самим. На этих картинах эмоция была обнаженной, выставленной на обозрение.

А каким художником был Томас? Какой картиной было их представление? И с какими чувствами люди на самом деле шли на их представления?

– Я не знаю, – вслух ответил он на свой вопрос. И на вопрос Готфрида тоже: – Не знаю.

– Томас рассказывал, в Гардарике любят зрелища. Они на представления тратят столько денег, что можно маленькую армию содержать... А Колыбели их видел? – Хезер, казалось, полностью очнулась, но еще не натянула свою обычную маску и говорила тихо и чуть растеряно.

– Видел несколько снимков…

– Тесс мне альбом показывала. Она дружила с их известным антрепренером... не помню имя. Так вот, у них Колыбели все золотые и белые снаружи, и темно-серые внутри. Причем не как на Альбионе, там везде дорогущий мрамор, свечи, холодные лампы и драпировки.

Штефан попытался представить. Получилось что-то несуразное.

– Их Колыбели похожи на облака, подсвеченные солнцем, – подсказала Хезер. – Снаружи. А изнутри… как будто ты внутри облака. Или пещеры, но не сырой и грязной, а… Тесс говорила, как будто ты очень долго взбирался на гору и дошел до вершины, а там эта пещера. Ты устал, измучен, а там темно, тепло, сухо и спокойно. Они так видят Сон.

Готфрид слушал с интересом. Штефан отметил его удивительную тактичность – многие адепты, которых он видел в Морлиссе, были агрессивны и не упускали возможность поднять чужую веру на смех.

– Так вот, я думаю в Гардарике будет благодарная публика. Только нам нужно представление подготовить такое, чтобы… как вы, Готфрид, сказали?

– Удалое и развеселое, – зевнул чародей.

Глава 8. Механический тигр

В тот год Томас попытался ввести в представление механического тигра. Машина была непростительно уродливой, несуразной и совсем не смотрелась на арене.

– Раньше использовали дрессированных животных, – растерянно сказал Томас, задумчиво разглядывая электрический хлыст – светящийся огненный хвост, который только искрил и щелкал. – Но их нерентабельно держать. И люди уже не удивляются – ну прыгает тигр через кольцо, какая невидаль.

– А если машина делает то, зачем ее создали – люди удивляются? – с сомнением спросил Штефан и тут же осекся.

Ему было семнадцать. Перед тем, как попасть к Томасу, они с Хезер ночевали в подвале. Штефан украл с веревки пару одеял, одним он оборачивал раскаленную отопительную трубу, чтобы рядом с ней можно было лежать, другим они с Хезер укрывались. И ему вовсе не хотелось обидеть этого рыжего чудака и снова оказаться на улице. В цирке по крайней мере кормили, можно было спать под крышей и хватало работы.

Но механический тигр был действительно уродливым. С огромными зазорами между медными пластинами, разрисованными черными полосами. С широкой мордой, полной карикатурно-длинных зубов, он и тигра-то напоминал только окрасом. Штефану он казался больше похожим на несуразного броненосца.

Тигр сидел посреди арены, лампочки в его глазах светились желтым, а хвост медленно мотался туда-сюда с пронзительным скрипом.

– Мне его подарили, – будто оправдываясь, сказал Томас. – Я все пытаюсь найти… то, что теперь отличает цирк от театра или карнавального шоу. Когда везде машины – грани стираются.

– И чтобы помочь, вам подарили механического тигра? – неловко ухмыльнулся Штефан, раздраженно сдувая со лба жесткую прядь.

Он стоял, глубоко засунув руки в карманы и жалел, что не может сказать что-нибудь умное. Или смешное. Хоть как-то быть полезным. Конечно, вчера он помогал механику закручивать гайки и натягивать тросы, и даже упал со снаряда на страховочную сетку (никому и никогда он бы не признался, в какой восторг его это привело, и как ему хотелось дождаться, когда в зале никого не будет, и повторить), но этого было мало.

Томас замахнулся хлыстом, и тигр отпрыгнул в противоположную сторону. Пластины глухо лязгнули, и Штефану под ноги выкатилась шестеренка размером с монету.

– А можно достать настоящего тигра? – спросил он, подбирая деталь.

– Зачем? – спросил Томас, опуская хлыст. В его глазах явственно читалось отвращение.

– Мне кажется, людям не нравятся машины, – осторожно начал Штефан. – Люди злятся на машины, ну по крайней мере рабочие, а кто не злится – тех они раздражают. Машины – это грязь, грохот, болезни. Люди просто руками мало работали, – поморщился он, вспомнив, как злила его необходимость с утра до вечера копаться в огороде, когда с этим прекрасно справился бы дешевый механизм.

– И что же?

– Ну знаете, я слышал, что в Рингбурге какие-то люди… дисъе…

– Дисъюнгцион, – подсказал Томас.

– Да, «разделенные», кажется… или «отделенные»?.. В общем, вы знаете, кто это. Которые ложки и стулья руками делают и за бешеные деньги продают.

– И причем тут это чучело?

Штефан зажмурился и прошептал строчку из Колыбельной на родном языке, добавив в конце совершенно богохульное ругательство.

– Представьте себе, прыгает механический тигр… ну за зеркало, или в яму, или как это у вас там делается, – выпалил он, – и в полете превращается в настоящего. Мне кажется, людям… понравится.

– Ты не сказал «будет красиво», – заметил Томас.

Штефан поморщился и отвернулся. Ну конечно, он сказал глупость. Полез учить человека, который и без него прекрасно справлялся.

– Цирк – не музей и не театр, – решив, что терять уже нечего, сказал он. – Это там могут что-нибудь показать, а люди заплатят и похлопают, чтобы за умных сойти. Значит, нужно, чтобы людям нравилось, а потом уже чтобы было красиво. В этом разница. Извините.

Когда он наконец решился посмотреть на Томаса, ожидая злости или, еще хуже, разочарования, Штефан увидел, что фокусник улыбается.

…

Дирижабль приземлился в Кродграде глубокой ночью. Штефан вышел на аэродром, и в его лицо вгрызлась морозная синяя темнота, расцвеченная золотыми огнями причальных мачт. Он торопливо открыл сумку, достал забытый платок, что покупал Хезер, и накинул ей на плечи.

Если бы не проклятая революция, левиафан и встреча с Томасом, он бы сделал все правильно. Позаботился бы об одежде и согревающих эликсирах, обманывающих холод. Но он сорвался, напился, и прилетел в Гардарику даже без шапки.

Хезер торопливо коснулась ледяными губами его щеки и накинула платок на голову.

Готфрид, казалось, вовсе не мерз. Он стоял в тонком шерстяном пальто, сжимал побелевшие пальцы на ручке саквояжа и щурился в колючую синь, тающую снежинками на лице.

– А я слышала, что тут задешево можно даже соболиную шубу купить, – мечтательно сказала Хезер, дуя на пальцы.

– Если бы тут меха не были дешевыми – страна бы обезлюдела, – растерянно пробормотал Штефан.

Снег сухо хрустел под ногами. Совсем не такой, как рыхлая, подмерзшая каша в Морлиссе или тающая слякоть Лигеплаца – здесь снег был безжалостным хищником, кусающим за ноги сквозь тонкую кожу ботинок.

Штефан обычно никого не нанимал рядом с вокзалами и аэродромами, но теперь выбирать не приходилось – ему казалось, что на макушку кто-то тонкой струйкой льет ледяную воду. Поэтому увидев экипаж у выхода, он без лишних церемоний пихнул в бок сонного извозчика и назвал адрес гостевого дома, куда должна была заселиться труппа.

В экипаже было ненамного теплее. Хезер куталась в платок, став похожей на местную расписную куклу, Готфрид молчал, иногда задумчиво поглаживая шарф. Штефану тоже не хотелось разговаривать. Ему и так казалось, что с каждым выдохом из него выходит тепло.

Над воротами дома, у которого остановился экипаж, горел единственный синий фонарь и вывеска, которую Штефан не смог прочитать.

Он приготовился стучать или звонить, но стоило им выйти из экипажа, как к воротам не спеша подошел высокий старик с еще одним фонарем. Что-то сказал, махнул рукой.

– Спрашивает, вы ли будете циркачи, – усмехнулся Готфрид.

– Так ответьте ему, – раздраженно бросил Штефан.

– Он не хочет слушать ваш ответ, он жалуется на мальчишку, от которого пахнет бензином, и на отца, который ругается с дочерью. И говорит, что вы должны ему за посуду.

– Папаша – точно Эжен Ланг, – глухо сказала Хезер из-под платка, которым закрыла лицо. – Удивительно, что этот милый человек до сих пор думает, что Энни дочь Эжена, они же вообще не выбирают места и пялятся, как кролики! Давайте в дом зайдем, или дед нас не пустит, пока не отчитает?

Когда они наконец-то зашли в темный, натопленный обеденный зал, Штефан почувствовал, как оттаяло и звякнуло слово «должен».

– Эй, э-э-э, Готфрид, что этот старый хрен говорил про посуду?!

– Что ваши люди перебили у него половину тарелок. И будьте осторожны, он может вас понимать.

– Класть мне на…

– Штефан! Хе-е-езер! – раздался звонкий женский голос из угла перед камином, и Штефан понял, что пропал.

Энни была трезва, взъерошена и явно очень довольна собой. Странное шерстяное платье, видимо, было подпоясанной рубашкой Эжена и плохо сочеталось с гетрами в помпонах и голыми коленками. Штефану было холодно на нее даже смотреть, поэтому он, буркнув что-то приветственное, увернулся от объятий и сел на пол к камину, не снимая пальто.

– Хозяин? Э-э-э герр? Сударь! – вспомнил он слово, а потом, мучительно напрягая память, попытался объяснить, что ему нужно: – Чай?.. Спирт, нет, алкоголь?..

– Сбитень, – подсказал Готфрид хозяину и сунул ему купюру.

Старик неприязненно посмотрел на чародея, потом на деньги, и ушел, оставив Штефану камин и тараторящую Энни.

– Хезер, машери! Мы думали, вы не приедете, а мы замерзнем, такая ужасная страна, Хезер, тут темно, а снега-то, представляешь сколько здесь снега, а как твои канарейки, ой, живые, славные птички, ты не поверишь, что вчера случилось!..

Шефан встретился глазами с Хезер. Она стояла в полурасстегнутом пальто и одними губами шептала «помогите». Он отвернулся и протянул к камину руки.

Неожиданно стало тепло и спокойно. Вот он и дома.

…

Следующие сутки Штефан спал, ел и решал мелкие проблемы – рассчитал Ника Блау, к огромному его, Ника, счастью, торговался с хозяином за битые тарелки, выслушал примерно треть всех жалоб Энни, помог осветителю починить фонарь, купил себе шапку, отвратительно напоминавшую ту, каракулевую из приюта. Даже успел порепетировать с Готфридом в пустом театре.

Мороки у чародея выходили слишком яркие, почти нарочито фальшивые. Штефан махнул рукой – он не художник, не Томас. Пусть будут такие, все равно другого чародея и времени возиться с этим у него нет.

Эжен метал ножи во вращающееся колесо с нарисованной человеческой фигурой, и на рукоятке каждого вырастал цветок – яркий, искрящийся фальшью, но, как заметил Штефан, гораздо лучше различимый с задних рядов.

Механического тигра они возили с собой, иногда включая номер с ним в программу. Он терял актуальность, машины давно были популярны, но все же каждый раз, когда красота и жизнь побеждала механическое – и уже изрядно ржавое – уродство, по залу проносился восхищенный вздох. Реалистичного тигра у Готфрида создать получилось. Штефан видел, как он побледнел к концу репетиции, и не мог понять, чего испытывает больше – сочувствия или злорадного облегчения.

Ни один нормальный человек не захочет каждый вечер себя пытать, тем более за те деньги, что платил Штефан.Он хотел сказать Готфриду, что нужно репетировать каждый день до выступлений. Потому что все репетируют, и потому что у них не было права на ошибку. Но посмотрев, как чародей на заднем ряду вытирает лицо белым платком, дрожащим у него в руках, Штефан потер переносицу и сказал себе, что не хочет, чтобы Готфрид умер посреди выступления. Это будет очень, очень плохо, сказал себе Штефан, и куда потом девать дезертирский труп?

– Слушайте, Готфрид, ну вы же уверены, что сможете повторить на выступлении?

– Конечно, – весело отозвался он. – Котика-то отчего не наколдовать.

– У вас тут вот кровь пошла, – Штефан пригладил усы кончиком пальца. – Тогда… не надо ходить на репетиции. И очень вас прошу – если Энни, та, с короткой стрижкой, будет вам мурлыкать чего и глазки строить – скажите, что вы мужеложец. А лучше – евнух, чтобы у нее не взыграл азарт.

Готфрид пробормотал что-то одобрительное. Штефан хотел предупредить, что коронный номер Эжена – метать ножи из зала, при мигающем свете, но не стал. Лимит сочувствия он и так исчерпал на год вперед.

На второй день Штефан отправился к владельцу театра договариваться о музыкантах – искать кого-то времени все равно не оставалось, выступления должны были начаться через неделю, о чем кричали в белый мороз все афиши на столбах и стенах – ярко-красные, похожие на пятна крови.

Владелец театра сносно говорил по-кайзерстатски, имел вполне произносимое имя Игорь, к которому прилагалось непроизносимое «Епифанович», а еще Штефану казалось, что собеседника вот-вот хватит удар. Его благодушное, красное лицо с колючими моржовыми усами выражало крайнюю степень озабоченности, говорил он торопливо, иногда путал гардарский с кайзерстатским, и Штефан только с третьего раза понял, что он пытается ему сказать.

– Герр Епифанович, я не понимаю, что вы говорите, – мягко повторял он, стараясь не выглядеть дураком. – Боюсь я не очень разбираюсь в ваших… специалистах, да? Не разбираюсь. Кто собирается на наше выступление? Инспектор? Клирик из Комиссии по Этике?

– Лесей Явлев, коллега! Ваш коллега, сударь! – Игорь Епифанович хлопнул ладонью по столу. В его глазах явственно читалась жалость. – Импресарио! Вы не могли не слышать!..

– Вот как, – процедил Штефан.

Он слышал о герре Явлеве. Слышал только хорошее – прекрасный специалист, тонкий ценитель искусства, спонсирующий артистов и художников по всей Гардарике. Он открывал галереи и театры, подписывал чеки так же легко, как другой человек расписывался в бланке о получении письма. Штефан даже помнил его портрет, который печатали во всех рингбургских газетах перед большой гардарской выставкой. Высокий мужчина с открытым, волевым лицом, в какой-то вызывающе, почти вульгарно дорогой шубе.

Для Штефана его присутствие в зале означало либо решение всех проблем, либо потерю труппы. Инмар и Несс репетировали отдельно и вчера только Несс удостоила их с Хезер сухим приветствием. Еще бы, они шли работать к Томасу, когда труппа процветала. Томас поставил им номера вне рамок привычной клоунады – близнецы, мужчина и женщина, с усиленным гримом сходством, в одинаковых мужских костюмах разыгрывали под музыку нечто среднее между пантомимой и комедией положений. Им даже почти не требовался резонер. Когда-то это было свежо и эпатажно, но потом номер, естественно, украли, добавили вульгарных шуток и милых Готфриду бутафорских молотков.

Если герр Явлев пожелает Инмара и Несс себе в коллекцию – «Вереск» прекратит существование в тот же день.

Но вместе с тем герр Явлев может пожелать устроить им контракт.

– … вы уж постарайтесь, – Игорь Епифанович явно только что закончил какую-то пространную тираду о перспективах антрепризы Штефана. – И да, еще места забронировала баронесса Вижевская.

– Это кто? – как можно вежливее спросил Штефан. Его начинал раздражать этот кабинет, этот восторженный краснолицый человек и свет, неестественно-белый, льющийся из огромных окон.

– Вдова, – с готовностью пояснил он. – Очень редко приезжает в город, живет… впрочем, главное, что приехала, – торопливо закончил он.

– Герр… Епифанович, не поделитесь секретом – почему эти прекрасные люди собрались на представление цирка средней руки?

– Так война, – простодушно ответил он. – Все дороги закрыты, аэродром вчера закрыли. Наши артисты не выступают – запрет. А приезжим можно.

– И как же ваши музыканты будут играть на нашем представлении?

– Наши – никак. Ваши будут, которых вы с собой привезли.

– Мы не… – Штефан осекся. – Но все же знают, что это ваши музыканты?

– Главное по бумагам они ваши, – подмигнул он. – А бумаги-то мы сейчас и оформим, давайте сюда ваши бланки…

– А что, правда война? – с сомнением спросил Штефан, вспомнив мельком рассмотренные улицы – нарядные, многолюдные и заснеженные. Открытые лавки и магазины, женщин в цветных платках, гуляющих с укутанными детьми.

– Одно слово, – махнул рукой Игорь Епифанович. – У нас же каждый город сам себе государство, вроде как. Бургомистр нам и царь, и Спящий, и родной, чтоб ему сдохнуть, батюшка. Потом бургомистры очередной вагон с валенками не поделят и давай друг другу через забор плевать. В общем, не берите в голову. Лучше подумайте о Явлеве – скоро большой тур, «Гардарская явь», он вербует талантливых актеров. А госпожа Вижевская очень уж господина Явлева не любит, всегда ему шпильку вставить рада, – последние слова он произнес совсем отстраненным голосом, будто задумавшись.

Штефан понял намек и благодарно кивнул.

…

Больше всего в Гардарике Штефана удивлял воздух. Не высокие дома, богато украшенные лепниной, не всеобщая любовь к узорам и завитушкам, которые были абсолютно везде, даже газеты тратили половину первой полосы на рамки и вензеля. И не лошади, которых здесь до сих пор запрягали в экипажи, и даже не лошадиная сбруя, на которую зачем-то навешивали бубенцы и ленты. Нет, странным был воздух – искрящийся, белый, пахнущий сыростью и холодным медом.

А еще его поражала особая, всепоглощающая страсть местных к тесту. Ни в одной другой стране он не помнил такого количества булочных, которые, казалось, нисколько не мешали уличной торговле. Мимо то и дело проносились мальчишки с лотками исходящих паром пирожков, тут и там стояли тележки с передвижными жаровнями, на которые разливали ярко-желтое тесто для огромных кружевных блинов.

Он понимал, что это только потому, что в Кродграде не было заводов, и вообще город был туристическим, тщательно оберегаемым и с утрированным национальным колоритом. И ему гораздо больше хотелось бы посетить настоящий город, не очередной муляж из снежного шара.

Штефану не нравился Кродград. Он оглушал его, сбивал с толку. Всего было слишком много, слишком яркого и громкого.

Слишком много башей – совсем как в его далеких воспоминаниях, город полнился звоном и грохотом колес по рельсам и длинными, тоскливыми гудками. С наступлением темноты – ранней и глубокой – баши зажигали золотые огни фар, похожие на глаза голодных котов.

Слишком много завитушек, вывесок и елок.

А еще на улицах было слишком много людей – будто в городе проходили какие-то гуляния, будто никто не сидел дома.

Здесь жили странные люди – высокие, с искусанной морозом кожей и хитрыми глазами, на дне которых таилось что-то хищное. А может, ему мерещилось.

Но было в Кродграде то, ради чего Штефан очень давно хотел съездить в Гардарику – страна славилась фотографами. Здесь относились к фотографии не как к ремеслу, еще одному инструменту, а как к настоящему искусству.

Штефан об искусстве думал мало, зато много думал об очках герра Виндлишгреца.

Когда его забрали в приют, он боялся, что очки отнимут. И отняли бы, если бы нашли. Штефан, сам не понимая, зачем это делает, завернул их в плотную куртку и похоронил в лесу неподалеку от приютской ограды. Пометил дерево красной ниткой на ветке. Примотал намертво, но все равно боялся, что нитка вылиняет или сгниет раньше, чем он придумает другой знак.

Очки были тяжелые, всегда холодные, с дорогими дымчато-золотыми линзами. Позже Штефан украл с кухни ящик и успел спрятать в лесу, прежде чем его и ящика хватились. Его выпороли, и двое суток он сидел без еды, но в тот момент он ни о чем не жалел. Очень уж хороший был ящик – крепкий, надежный, как гроб. Туда-то он и переложил очки, освободив их мягкой подгнившей ткани. А через семь лет перед побегом забрал их. Таскал с собой все эти годы, показывал всем знакомым фотографам. Виндлишгрец сказал «пластинка, как для фотокамеры». Пластинка и правда была – тонкая, матово-черная. Только все знакомые фотографы говорили Штефану выбросить это старье, и что снимки с пластины проявить невозможно. Он даже не знал, что хочет там увидеть – окровавленную палубу, полную трупов? Мертвого чародея?

Но упорно продолжал носить очки к специалистам. И сейчас они лежали у него в саквояже, потому что умница Хезер взяла с собой его сумку, когда волокла его на пароход.

Над мастерской фотографа золотилась подсвеченная вывеска в виде хищного ребристого объектива, нацеленного на вход. Может, это была не первая мастерская, но читать вывески Штефан не мог и звать с собой Готфрида не хотел, а потому понадеялся на удачу.

– Добрый день, – осторожно сказал он, открыв дверь.

Мастерская была темной и пустой, только щерились из углов разобранные декорации для постановочных снимков, да вдоль стены с окнами тянулся длинный стол, за которым сидел светловолосый парень. Перед ним лежала белоснежная салфетка, на которой были разложены несколько линз.

– Добрый, – ответил он, к огромному облегчению Штефана по-кайзерстатски. – Что угодно?

– Вы проявляете снимки со старых носителей?

– Каких… насколько старых? – парень не оборачивался, целиком поглощенный линзами.

– Очень… как на первых камерах.

– Хм. Сядьте. Сейчас посмотрим, что можно сделать.

Он говорил почти без акцента, но отрывисто и напряженно, будто боясь забыть слова. Штефан решил не отвлекать его и огляделся в поисках второго кресла. Оно стояло прямо у дверей. Рядом с подлокотником виднелась табуретка, на которой стопкой лежали книги. Штефан, не желая смотреть фотографу под руку, сел в кресло и взял верхнюю книгу, просто чтобы чем-то занять руки.

К его удивлению, это был каталог акварелей. Он рассмотрел первую – золотую птичку-колибри в окружении ярко-красных цветов, а потом перелистнул страницу и замер в растерянности. На второй странице была изображена точно такая же птичка. И на третьей.

Штефан пролистал книгу до середины и заметил, что каждое следующее изображение неуловимо отличается от прошлого. Догадавшись, он положил книгу на колени, и быстро пролистал страницы, придерживая их большим пальцем. Кадры сменялись и птичка ожила – замахала крыльями, мечась от цветка к цветку, а на последних страницах скрылась, будто вылетев за границы листов. Штефан, не удержавшись, посмотрел в сторону, словно ожидая увидеть птичку, парящую у своих коленей.

Когда-то в детстве они рисовали картинки на углах учебников. За это, конечно, пороли. И оставляли без еды. Зато можно было меняться учебниками. Кто-то, так и оставшийся неизвестным, даже сочинял истории про бесстрашного пирата.

Истории были записаны на полях, а один из моментов всегда был нарисован в углу страниц. Кажется, потом эти учебники изъяли и сожгли.

Во второй книге тоже была акварель – танцующая Идущая. На последних кадрах она протягивала зрителю бубен.

А третья книга неожиданно оказалась вполне реалистичной. Дотошно и детально на плотной белой бумаге были изображены мужчина и женщина перед самым пиком страсти.

– Желаете? – раздался у него над ухом голос фотографа. – Таких я продаю по три в неделю.

– Нет, спасибо, – Штефан закрыл книгу и положил отдельно от стопки. – Вы посмотрите пластину?

Фотограф пожал плечами и протянул руку. Штефан заметил, что на нем чистые белоснежные перчатки. Это был первый фотограф, который надел перчатки, прежде чем прикасаться к старой хрупкой вещи. Уже за это Штефан был ему благодарен.

Фотограф забрал пластину и отошел к столу. Что-то пробормотал, сжал пластину между ладоней. Штефан заметил, что лицо у него расслабилось, словно он уснул стоя.

«Колдует, – ошеломленно подумал Штефан. – Надо же…»

– Я могу попробовать проявить пластину, – глухо сказал он. – У меня есть… оборудование. Но скорее всего я ее уничтожу. С ней что-то не так.

– Мне дал ее хозяин, – соврал Штефан. – Коллекционер из Кайзерстата, с причудами. А он купил ее у чародея.

– Вижу.

Штефан не хотел, чтобы фотограф, в глазах которого уже зажегся хищный интерес, стал просить продать пластину.

– Так мы будем рисковать?

Штефан закрыл глаза. Он столько лет таскал с собой бесполезный груз, о котором вспоминал только оказавшись в новой стране или большом городе перед фотомастерской. Не знал, зачем, и что хотел найти. Может, просто выполнял последнюю волю Виндлишгреца. А может, надеялся, что это мечтательное, полное надежды «это – искусство» и правда таит в себе настоящее искусство, о котором еще никто не знает.

Впрочем, он хорошо понимал, что это скорее детская мечта, а он всю жизнь таскал с собой древний фотоаппарат.

– Да. Хозяин разрешил, – нагло заявил он, видя, что фотограф ему не поверил.

– Что же… Садитесь.

Штефан больше не разглядывал альбомы и не пытался выглядеть тактичным. Он смотрел на фотографа без отрыва. Как он по очереди опускает пластинку в ванночки реагентов, шепчет что-то – не то читает заклинания, не то матерится – и в конце кладет ее в небольшой черный ящик, похожий на духовой шкаф.

Раздался хлопок, и из ящика потянулась струйка белесого пара. В воздухе отчетливо запахло жженной химией.

– Хорошая новость. Плохая новость, – сказал фотограф, доставая пластину. – Хорошая – найдите фотоаппарат, откуда пластина. Может, сможете через объектив увидеть отпечатки с накопителя. Плохая – фотографий не будет. И пластины у вашего хозяина тоже.

Штефан кивнул. Он был разочарован и, пожалуй, расстроен – очки окончательно превратились в громоздкий хлам, так и не поведав никакого секрета.

– Если найти… чародея. Как вы их называете? Душа. Сознание…

– Менталист, – подсказал Штефан, почувствовав, как что-то густое холодное прокатилось по горлу и тяжело ухнуло в желудок.

– Да. Нужен сильный. Опытный. Может, он скажет, что за магия была на пластине. Я не чародей, я – фотограф.

– Я видел, как вы колдовали, – заметил Штефан.

– Я не колдовал, – равнодушно ответил фотограф. – Молился. Я искал такую пластину десять лет. Они редкие. Только тысяча штук. Всегда мечтал проявить.

По его лицу совершенно не было видно, что он только что потерял нечто важное для себя. Но он бережно, словно мертвого зверька, завернул пластину в чистую белую ткань и отдал Штефану.

– Простите.

– А что в этих пластинах такого? – решился спросить он напоследок.

– На них напыление из… запоминающего камня. Можно делать очень много снимков. Не знаю, где чародей достал такую.

– Я показывал многим фотографам эту пластину, – усомнился Штефан.

– О таких знает мало людей. Кто увлекается историей. Для остальных – просто хлам. Простите. Мне нужно работать.

– Сколько я вам должен?

Фотограф только махнул рукой и вернулся к столу.

…

– Угробил? – сочувственно спросила Хезер, разглядывая пошедшую золотыми трещинами пластинку. Они остались вдвоем в крошечной комнате с низкими потолками. Штефан решил не переплачивать за большую.

– Говорит – да, – с сомнением ответил Штефан. – Сказал чародею показать. Менталисту.

– Готфрида позовем?

Хезер положила пластину на стол и склонила голову к плечу.

– Зови, – нехотя согласился он. Услышал, как Хезер стучит каблуками по коридору, долго выбивает дробь о соседнюю дверь, а потом о чем-то вполголоса говорит с Готфридом. У нее голос был просящий, у него – изможденный, едва слышный.

Первое, что бросилось Штефану в глаза – на чародее не было петли. Он был в черной рубашке и сюртуке из плотной шерсти. Бледный, лоб покрыт испариной, зрачки расширены, а губы пересохли и потрескались – Штефан с удивлением подумал, что Готфрид выглядит еще паршивее чем он сам после экстренного отрезвления.

– Вы что, надорвались колдовать нам котика? – изумленно спросил он.

– Я… простыл, – хрипло ответил чародей.

– А где ваш шарф?

– В карты проиграл, – слабо улыбнулся он. – Что вы хотели, Штефан?

– Да, кажется, уже ничего. Вы бы присели? Вы вообще сможете колдовать?

У него мелькнула паническая мысль о скором выступлении и о том, что он понятия не имеет, по каким обрядам хоронят адепты Белого.

– Конечно, смогу, – раздраженно бросил Готфрид. – Что вы хотели? Еще одного кота? Только можно попросить вас закрыть окно и выключить свет? Голова болит…

Хезер торопливо погасила светильники и задернула шторы. Штефан достал из дорожной сумки тусклую светящуюся ленту, которую они использовали в трюме.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели вот эту вещь, – он протянул чародею пластинку.

– Надо же, какая штука… – задумчиво пробормотал Готфрид, погладив ее кончиками пальцев. – Ах, какая вещь, сильная, холодная… очень сильная… а фотоаппарат у вас есть?

Готфрид, казалось, даже передумал умирать. В глазах появился живой, ровный блеск и лицо уже не напоминало цветом проклятые сугробы.

Штефан после секундного колебания отдал ему очки. В рюкзаке, который дал ему герр Виндлишгрец, был брусок из черного дерева с отходящими от него трубками – одна заканчивалась иглой, другая – лампочкой. Для чего нужно это устройство, Штефан так и не понял, а фотографы, кому он его показывал, советовали выбросить. В конце концов он стал показывать только снимающие очки.

– Нет, это не все, – неожиданно сказал Готфрид. – Кто вам это дал?

– Корабельный чародей, – нехотя признался Штефан.

– Помню… вы говорили… Видите ли, эта вещь зачарована на кровь. Она очень изящно сделана, я бы сказал гениально. Не думаю, что ваш чародей хотел поливать кровью линзы. К тому же тут явно не хватает деталей – смотрите, чары вот тут закручиваются, а вот тут… ах, вы же не видите…

Штефан, вслушиваясь в бормотание чародея, достал со дна саквояжа брусок. Бережно расправил трубки и отдал Готфриду.

– Ах, какая вещь! – зачарованно прошептал он. – Как этот человек вообще оказался на корабле?..

– Он был паршивый чародей, – бросил Штефан. – Не спас корабль, не прогнал змею.

– Думаю, он… он вряд ли мог это сделать. Вы же знаете, что чародеям подвластен один вид колдовства, остальные если и даются им, то очень… посредственно. Судя по этой вещи, ваш чародей не был боевым магом. И, наверное, не умел договариваться с животными.

– Я на горбу таскал память об этом человеке больше двадцати лет, – процедил он. – И вы говорите, что он не просто идиот, а убийца?!

– Давайте проверим, – пожал плечами Готфрид. – Закатайте рукав…

– Вы же не думаете, что я дам воткнуть в себя иглу, столько лет пролежавшую в земле?

Чародей молча достал из-за пазухи пакетик с новым шприцем. Хезер хмыкнула из угла:

– А у вас есть секреты, а, Готфрид?

– У всех есть секреты, – он снял со шприца иглу и приладил ее к трубке. – Стерильно. Давайте руку. И, если не трудно, сядьте на пол, не уверен, что могу стоять…

Штефан хотел было сказать Готфриду, что не нужно колдовать, что ему нужен живой чародей, и им еще выступать.

Подумал обо всем этом и промолчал. Потому что Готфрид поманил его тайной, оттуда, из детства, с тонущего «Пересмешника». А перед этой тайной Штефан был бессилен. Он сел на пол, надел очки, закрепил ремни. Позволил игле неожиданно мягко скользнуть в вену, а потом позволил Готфриду положить себе на затылок ледяную ладонь.

Сначала ничего не происходило. Они сидели в темноте, слушали, как тикают часы и ждали какого-то чуда. А потом Штефан почувствовал, как в животе завязывается ледяной узел. Как он распускает щупальца, забивает горло, давит на глаза. Штефан хотел отстраниться, но Готфрид неожиданно удержал его. И до того, как вытащить из руки трубку и рывком встать, Штефан почувствовал, что никуда вставать он не хочет. И не может.

Потому что тело не слушается. Потому что ему очень холодно, глаза жгут никак не проливающиеся слезы, человек, сидящий рядом, уже умер, и скоро не останется тепла во всем этом огромном, свинцовом море. Он беспомощен, напуган и скоро умрет.

А потом комнату медленно затопил особенный свет, какой бывает только в открытом море, ничем не сдержанный, отражающийся от волн. И Штефан увидел, как с пола поднимаются матросы – живые, в чистых мундирах – а из каюты поднимаются родители. Мама в любимой зеленой шляпке. Отец близоруко щурится, потому что опять забыл очки.

«Вы умерли! – билось где-то в глубине взрослое сознание. – Умерли, не может быть, не бывает!»

Волны мерно покачивают корабль, ветер бьет в белоснежные экраны парусов.

Штефан не почувствовал, как ладонь Готфрида соскользнула с его затылка. Просто картинка в один момент погасла, а вместе с ней – детское сознание. Взрослый, насквозь промокший Штефан сидел на полу в темной комнате, очки казались вбитыми в лицо, и никто не говорил ни слова. Он глотал теплый воздух – с привкусом домашней пыли и нагретой чугунной печи, и никак не мог поверить в то, что сейчас произошло.

Наконец он снял очки. Глаза болели, сердце стучало нехорошо – прерывисто и неритмично. Хезер сидела в углу, бледная, заплаканная, с растекшейся по щекам тушью, и беззвучно шевелила губами.

– Что ты видела? – прошептал Штефан. Прокашлялся – слова застряли в горле, как горсть сухих крошек. – Что ты видела?!

– Не видела, – тихо сказала она. – Не видела, я… была, Штефан! Была… это ты? О Спящий, Штефан, это был ты?!

Он мотнул головой, отрицая очевидное. Хезер его знала полжизни. Видела его пьяным, беспомощным, отравившимся. После войны. После двух месяцев ледяной, грязной тюрьмы в Сигхи. Они пережили бродяжничество и без счета болезней и невзгод. Но открыться настолько – пустить кого-то буквально бродить в закоулках своей души Штефан не мог.

«Хезер – мог бы, – вдруг подумал он и понял, что это правда. – Но этому…»

Он обернулся. Готфрид сидел неподвижно и смотрел в центр комнаты застывшими глазами.

– Готфрид? Готфрид?! Твою мать! Хезер, включи свет!

– Я видел… Штефан, это же… – прошептал он.

Хезер решительно отодвинула Штефана, подошла к Готфриду и неожиданно порывисто обняла, запустив руки за лацканы сюртука.

– Парш-ш-шивый колдун! – разъяренно прошипела она, отстранившись. – Бес-с-смертные! Глупые!

Она показала Штефану мокрые красные руки.

Глава 9. О неудобных ремнях и неудобных вопросах

– Помоги мне. Подними его, – командовала Хезер, стягивая с запястья кружевной манжет и завязывая им волосы. – Сам-то стоять можешь?!

Он мог, хоть и не без труда. Готфрид пробормотал, что сам все сделает, и потерял сознание. Штефан, отплевываясь и ругаясь, приподнял его, и Хезер торопливо стянула с чародея сюртук, бросила на пол и кивнула – клади.

Черная рубашка Готфрида глянцево блестела в мутном красноватом свете. Хезер, закатав рукава, принялась торопливо расстегивать пуговицы.

– Снега мне принеси, и внизу, под стойкой корзина, накрытая белой тряпкой – тащи сюда.

Штефан кивнул. Спустился, нашел чистое ведро в кладовке, вышел во двор. Снега было сколько угодно – он валил частыми, крупными хлопьями с черного неба, сглаживал очертания сугробов. Штефан плотно набил снегом ведро, забрал из-за стойки стопку чистых полотенец, немного повозился с корзиной – она была не там, где сказала Хезер, видимо, ее задвинули под шкаф. Подумав, он прихватил с собой кувшин воды и графин водки. Их он сунул в ведро, потому что корзина была тяжелой и с неудобной ручкой.

В комнате Хезер ползала на коленях вокруг не приходящего в себя чародея и бормотала проклятья.

– И что с ним?

– Ножом пырнули, – процедила она, забирая у него полотенца и срывая покрывало с корзины. – Вот таким, – она показала указательный палец. – Тут, говорят, с такими даже дети ходят.

– Помочь тебе?

– Держи его… на всякий случай. У них есть настойка, какое счастье, парш-ш-шивый колдун!.. – бормотала она, сосредоточенно обрабатывая рану.

Штефан положил голову чародея себе на колени и держал его за руки, про себя умоляя не умирать.

Ему нельзя было умирать. Только не сейчас, вместе с приоткрывшейся тайной – где Штефану искать другого чародея? И сможет ли он доверить еще кому-то увидеть свою внезапно ожившую память? Нет уж, пусть живет этот случайный свидетель.

– Утро… или пусть будет… стены… серые стены… – прохрипел Готфрид, отзываясь на его мысли.

Утром, кажется, адепты называли свое посмертие. Те, кто верил в Спящего исчезали бесследно, как оборвавшийся сон, а живые бессильно повторяли «и да приснится он Спящему в следующем Сне». А если Готфрид так боялся смерти, что не хотел исчезать бесследно?

Штефан помнил войну в Гунхэго. С тех пор он тоже не хотел исчезать бесследно.

– Он колол себе антибиотики, – зло бросила Хезер, прерывая поток его мыслей. – Только я не пойму, зачем? Рана свежая.

– Задели что-нибудь?

– Нет, дилетанты, – презрительно фыркнула она. – Ну-ка приподними его, да не так же!

Она методично забинтовала рану – четко, по-военному, как учил Томас. Минимум бинтов, минимум движений, переходить к следующему. Штефан тоже умел обрабатывать раны, но у него была тяжелая рука, к тому же у Хезер всегда получалось лучше.

– Открой ему рот, – попросила она, набирая в пипетку темные капли. – Надеюсь, он тебе не нужен на репетициях, потому что следующие сутки от него не будет толку. Вот молодец, вот умничка, – заворковала она, закапывая настойку. – Сюртук жалко, весь в крови извозили... Сходишь за его тряпками? Давай переоденем, перетащим на кровать, а сами в его комнату пойдем?

Штефан кивнул. Рыться в вещах чародея не хотелось, но оставлять его в залитой кровью рубашке казалось неправильным.

Готфрид сумку тоже не разбирал. Комната выглядела нежилой – постель, застеленная как по линейке, ни чашки на столе, ни брошенного на спинке стула пиджака.

Штефан быстро нашел рубашку, стараясь не приглядываться к содержимому сумки. Заметил только пачку писем, поморщился – наверняка какие-нибудь послания повстанцев. Томас тоже вечно такие возил.

Когда он зашел, Хезер оттирала руки остатками снега.

Он помог ей перетащить чародея на кровать. Готфрид оказался легче, чем Штефан ожидал – видимо, у чародея были птичьи кости. По крайней мере истощенным он не выглядел.

– Да его об колено можно поломать, – недовольно проворчал он.

– Проснется – заставим жрать, – решительно сказала Хезер. – Что же он все норовит окочуриться? Всей работы – котиков показывать и цветочки растить.

– Ему больно, – признался Штефан. – Он нелегально колдует, у него стоят блоки.

– Тогда совсем дурак, – пожала плечами она. – Утром попрошу хозяина врача вызвать, я вроде помню как по-гардарски «врач». Пошли отсюда.

Они погасили свет и перешли в соседнюю комнату. Она была еще меньше и совсем темная, освещенная маленьким фонарем над кроватью.

– Штефан, мне страшно, – вдруг равнодушно сказала Хезер. Она сняла верхнее платье и чулки, и стояла у окна босиком, распуская шнуровку на рубашке. – Это нехорошо, что мы сегодня видели.

– Почему?

Его тошнило от слабости, у него все еще колотилось сердце, но где-то в глубине души рос дурной восторг – то, что случилось, было чудом. Если только это можно повторить. Показывать другие картины…

Но восторг тут же спотыкался о невидимую преграду. Становился разочарованием и отступал шорохом прибоя – Штефан не был готов так обнажаться. К тому же он не был ни художником, ни творцом. Он умел договариваться и вести бухгалтерию. Ему нравился азарт поиска новых людей и жар переговоров, нравилось побеждать. Нравилось чувствовать, как этот красивый и яркий цирковой механизм работает потому что он, Штефан, вовремя заменил износившуюся деталь и заказал правильное масло.

Это ему нравилось. Он не хотел творить, и уж тем более так.

Но все же – что если показывать другие картины?..

– Это… размывает границы. Помнишь, на корабле, с левиафаном? Ты ведь тоже почувствовал себя змеей?

Он кивнул. Вспоминать это было неприятно и искать связь не хотелось.

– Это тоже было… плохо. Но быстро, и так было надо. А это… ты как будто… себя раздаешь. Душу… по кускам.

Сорочка скользнула к ее ногам. Последним она наконец-то сняла манжет с волос.

– Все творцы торгуют душой, – сказал Штефан, вешая рубашку на стул. – Писатели. Музыканты, художники. Режиссеры и актеры в театрах.

– У них есть… границы, – повторила она. – То, что их защищает. То, что отделяет их от тех, кому они показывают… а это почти как радость Готфрида. Фальшивая игрушка, злая. Нет. Не фальшивая, – исправилась Хезер. – Настоящая. Поэтому страшная.

Она села на край кровати, не спеша укрываться. Штефан сел рядом, заглянул ей в глаза – испуганные, звериные. Крысиный взгляд, черный и блестящий.

– Хезер…

– Но какая яркая, – прошептала она, подаваясь вперед.

Холодная, с жадными горячими губами. Он хорошо знал, когда она так целует, так рисует узоры на его спине, так двигается и так дышит – ей действительно страшно.

– Ну что ты, кедвешем, – выдохнул он ей в макушку, нащупывая выключатель. – Все будет хорошо…

– Обещаешь? Обещай мне, Штефан! Что все… будет… хорошо?..

…

Утром Штефану было не до очков и не до чародея. Они с Хезер подсчитали, что представление не удается растянуть дольше, чем на сорок пять минут, даже если Хезер будет рассказывать истории, петь песни и показывать карточные фокусы, а Штефан – плясать чардак и жонглировать картошкой.

– Штефан, мы в жопе, Штефан, точно тебе говорю, – вздыхала она, и через густой запах ее парфюма ощутимо пробивались абрикосовые нотки. – А еще у нас опять прожектор не работает. А еще эти безрукие уроды разбили одно из зеркал Томаса. Давай скажем, что «Вереск» расстреляли, а мы политические беженцы из Морлисса?

– Перестань, у нас такое почти перед каждым выступлением, – резонно заметил он. – Хотя вот если Готфрид помрет – будет совсем не хорошо. Кстати, ты же вызвала ему врача?

– Конечно. Слушай, давай Сетну выпустим, а?

– Мы выступаем в театре. В театрах теперь нельзя с огнем. Когда придет врач?

– Сегодня, – пожала плечами она. – Везде одно и то же – в человеке дырка в палец глубиной, а врач как-нибудь найдет время краем глаза глянуть… Ну ты же сказал хозяин театра – нормальный мужик. Давай Сетна по бумагам будет… ну не знаю, осветитель?

Штефан задумался. У Сетны было много красивых трюков, он вполне мог развлекать зал между номерами. Но согласится ли герр Епифанович?

Томас лучше всего решал такие задачки.

– Не надо осветителем. Надо, чтобы чародей очухался, – решил Штефан. – Выпустим Сетну, а чародей пусть сделает огонь зеленым. У Томаса вроде были какие-то порошки, чтобы красить пламя, но я в них рыться не стану. Ты знаешь, у него химикаты такие, что мы от театра можем кратер оставить, если что-то напутаем… Скажем, что это не огонь, а морок.

– А почему нельзя сразу морок?

– Во-первых у Готфрида получаются… морочные мороки. Во-вторых – нет у нас времени учить Готфрида правильные иллюзии наводить. И потом – что теперь, чародеем всю труппу заменить?

– А если вообще не очухается?

– Тогда как ты в начале сказала, – он развел руками. – Кто нам еще нужен?

– Все… если будут номера Сетны – как-нибудь представление склеим. Теперь расскажи мне, что с гардарским антрепренером.

– С Явлевым? Он придет на наше представление. Понятия не имею, чего от него ждать – может, денег предложит, а может, половину труппы уведет. И думаю, второе вероятнее.

– А женщина? Вижевская?

– Не знаю, кто это. Знаю, что они с Явлевым друг друга не любят. Я собираюсь попробовать встретиться с ней до выступления.

– Я погуляю по городу с Энни. У нее, оказывается, тут есть знакомый… даже вроде не один… – задумчиво пробормотала Хезер, обводя кончиком пальца золотистый цветок на юбке. – А можно сделать так, чтобы Явлев, ну… не приходил?

– Предлагаешь мне встать с граблями на входе и не пускать коллегу в театр? – ухмыльнулся Штефан. – Нет уж, пускай смотрит. Хотя есть у меня пара мыслей, особенно если удастся поговорить с Вижевской… Отменить представление мы все равно не можем, к тому же я все еще надеюсь на прибыль. Нужно помочь Томасу.

– Я люблю Томаса, – прошептала она. – Я люблю Тесс… но мне кажется, мы уже ничем им не поможем. Я думаю, Томас… не хочет, чтобы ему помогали.

– Чушь, – Штефан хлопнул ладонью по столу, убивая мысль как комара. – Томас всю жизнь отдал этой антрепризе. Большинство о детях меньше заботятся. И будет честно, если сейчас антреприза ему поможет.

– Я не против отдавать ему прибыль, – миролюбиво сказала Хезер. – Дело не в деньгах. Дело в тебе – помнишь, ты говорил про деньги и женщин? Что деньги, как и женщины, тем меньше тебя хотят, чем больше ты их хочешь. Ты всегда легко к этому относился. Без фанатизма. Даже когда жрать было нечего говорил, что сегодня потеряли – завтра заработаем. А сейчас у тебя глаза горят.

Штефан остановился. Прижался лбом к холодной стене. Сделал глубокий вдох и признался:

– Горят. Очень нужны деньги, Хезер. Речь уже не о том, что придется голодать. И даже не в том, что мы можем разориться.

– А в чем, Штефан? В чем дело?

Он промолчал. У него не было ответа – на самом деле, Штефан понятия не имел в чем дело, и от чего он так старается откупиться.

…

Врач пришел в обед, когда Готфрид еще не очнулся. Хезер увела всех на репетицию, а Штефан был единственным, кто не участвовал в представлении. Поэтому остался сторожить чародея.

Осмотрев рану, доктор что-то спросил, но Штефан не понял ни слова, зато ему почудились скептические нотки.

– Кайзерстат. Хаайргат. Морлисс. Флер, – перечислил он названия стран, языки которых успел выучить хотя бы на том уровне, чтобы поддерживать диалог.

– Как это случилось? – на чистом морлисском спросил доктор.

– Я не знаю. Мы вчера… – Штефан осекся, а потом решил соврать: – Мы вчера репетировали. Я – хозяин цирка, этот человек – мой чародей. Нанял недавно. Во время репетиции он потерял сознание. Мы осмотрели его и обнаружили рану.

– Если этот человек – ваш чародей, значит, он – иллюзионист? – прищурился доктор. – Тогда скажите своему иллюзионисту, что, если он будет сам себе зачаровывать раны в надежде, что срастется, и что если он будет сам себе снимать болевые синдромы – его скоро повезут на кладбище. Это не в его компетенции.

– Я не понимаю, – признался Штефан.

– Я сказал, что рана старая. Этот человек ходит так уже минимум неделю, накладывая чары, чтобы края не расходились. И наверняка пытался сам лечиться.

Штефан вспомнил, что Хезер говорила об антибиотиках и ошеломленно кивнул.

– А вчера, видимо, вы потребовали от него очень достоверных иллюзий, – теперь скептицизм в голосе доктора был не прикрыт, и Штефан почувствовал, как в душе поднимается злость.

Еще бы, посмотрел на дешевый гостевой дом с крошечными комнатами, на иностранца в старом пиджаке и решил, что говорит с нищим циркачом о его недоучке-чародее.

«А разве это не так? Ну конечно не так, чародей-то нормальный», – пронеслась злая мысль.

– Этот человек недавно меня вылечил. После… драки, – окрысился Штефан.

– Удивительно, что не свалился еще тогда, – пожал плечами доктор. – Впрочем, вылечить синяки или разбитый нос не так трудно, а вот если вам, к примеру, ломали ребра…

Штефан понятия не имел, что именно ему сломали в давке у госпиталя. И с трудом представлял, зачем Готфрид вообще полез помогать судовому врачу – может, был как Томас. Не мог пройти мимо, вечно лез не в свое дело.

– Что вы можете сделать?

– Залечить ему рану колдовством, – с сомнением сказал доктор. – Нормальным колдовством, а не тем уродством, что он сотворил. Если только мои чары и его прошлые не вступят в конфликт. Это дороже, но скорее всего он сразу встанет. Или зашить, обработать и оставить вам лекарства, через три-четыре дня получите своего чародея.

– Три дня?! За три дня механические протезы приживляют!

– Только очень хорошие врачи в дорогих клиниках. И воля ваша – везите его в лучшую кродградскую больницу. Дать адрес? – доктор не улыбался, в глазах не было злорадства, но Штефан явно чувствовал его настроение.

«Мне нужен чародей, чтобы исследовать очки. И подготовиться к выступлению», – сказал себе Штефан.

– Лечите, – процедил он. – Колдовством. Я заплачу.

…

Штефан хотел сходить в театр и проверить, как идут репетиции, но что-то его остановило. Он остался, пообедал внизу, а потом забрал со стола пепельницу и поднялся в номер.

В реквизите нашлось несколько книг Томаса. Он выбрал том с померанцевым цветком на обложке, надеясь, что найдет там разгадку фокуса с черными нитями. Но оказалось, книга совсем о другом. Первые несколько страниц Штефан в изумлении скользил глазами по строчкам, не в силах поверить, что эта книга действительно принадлежала Томасу. Но на форзаце обнаружился безжалостно четкий экслибрис.

Он держал в руках гунхэгский философский трактат. В стихах.

Несколько минут Штефан не мог решиться. Он не испытывал к Гунхэго и его жителям никаких чувств, вернее, старался о них не думать и ничего не испытывать.

Он поехал на войну только ради Томаса, а Томас поехал ради тех, у кого не было выбора. Штефану даже почти не пришлось там стрелять – почти все время они просто таскались с места на место по колено в грязи рядом с маркитанскими обозами. Несколько раз он издалека наблюдал отвратительные сцены – сначала альбионские солдаты измывались над пленниками, потом зачинщиков с чего-то решили повесить, причем непонятно зачем им прострелили колени. Штефан не знал об этом виде альбионской казни, и на нее ему точно было наплевать. Он в это время менял нательный знак Спящего на табак, рассказывая ехидной пожилой маркитантке, что это чистое золото и подарок матери. Разумеется, знак ему дали на сдачу на каком-то базаре много месяцев назад и с тех пор он болтался в кармане, царапая ткань острыми краями.

Иногда, если Штефан отходил от отряда в лес, натыкался на привязанных к деревьям пленных. Некоторые страшно кричали и корчились, некоторые смотрели перед собой пустыми взглядами и не обращали на него внимания. Он понятия не имел, в чем смысл – сам видел, как альбионские солдаты кормили пленных и стряхивали с них насекомых. Ему и на это было, в сущности, наплевать. Сделать он ничего не мог и утешал себя тем, что по доброй воле никогда здесь бы не оказался. А потом их с Томасом перевели в другую часть, и Штефан дослужил спокойно. Даже спал в чистой казарме.

И вот теперь у Томаса в вещах эта книга. Что это, покаяние? Попытка что-то осознать?

Штефан прочитал первую страницу и нахмурился. Их стихи были похожи на Колыбельные, которыми шептали Спящему о своих желаниях.

Что же, если Томасу потребовалось очеловечивать бывших врагов – почему не последовать его примеру.

Штефан честно читал пару часов. Продирался через заковыристые формулировки и странные метафоры, никак не мог уловить ни настроение, ни сюжет, только ритм – чужой и чуждый.

Дойдя до совсем уж невозможного «и протянулся яшмовый мост, укрытый белыми росами, и встретились плети наши – красная моя и твоя золотая, скажи, где очаг, который согревал тебя?» в эротической сцене, Штефан услышал, как за стеной закашлял Готфрид.

Он с облегчением захлопнул книгу, захватил кувшин с водой и обезболивающую настойку со стола, и вышел из комнаты.

– Итак, вы живы, – констатировал он, глядя, как чародей садится на кровати и слепо щурится в полутьме.

– Простите, я…

Штефан сунул ему стакан воды с настойкой.

– Врач сказал, что вас ранили давно.

– Да, еще в Морлиссе. Я вроде говорил, что меня не очень хотели отпускать, – легкомысленно заявил чародей, осматривая место, где раньше была рана. – Хорошо сделал, у меня так не получилось, – пробормотал он.

– Готфрид, вы отдаете себе отчет в том, что делаете? – спросил Штефан, садясь на стул. – Кстати, вы залили кровью свой сюртук, надеюсь, он вам не очень нравился.

– Ерунда, почищу, – отмахнулся чародей. – Вы платили за лечение? Сколько я вам должен?

– Из жалования вычту, – буркнул он. – Так скажите мне, хорошо ли вы понимаете, что делаете?

– Да, я понимаю. Простите, я вчера надорвался с вашими… – в его глазах зажегся и тут же погас фанатичный огонек.

– А нам есть о чем волноваться? Давайте начистоту, Готфрид. У меня в труппе есть несовершеннолетние, женщины и старичок. Если завтра вас прибегут добивать морлисские агенты – что нам всем делать?

Старичком он мстительно назвал Эжена Ланга, но Готфриду об этом было знать не обязательно. Чародей медленно застегнул рубашку. Опустил руки, молчал почти минуту, а потом, наконец, ответил:

– Нет. Клянусь, вам ничто не угрожает. Никто не знает, где меня искать, к тому же я покидал страну… не под своей… – он замялся.

– А вы проповедник, Готфрид? – устало спросил Штефан.

– Да, конечно, да…

– И в чьем… обличье вы проникли на корабль?

Чародей что-то пробормотал, и Штефан не стал спрашивать дальше. Это было не так важно, к тому же он догадывался, что имел в виду Готфрид.

Избавиться от него сейчас все равно стало невозможно, к тому же теперь Штефан этого и не хотел. Читать нотации было не в его правилах – если Готфрид считает, что дырка в боку ему не мешает, значит так и есть.

– Штефан, а что если мы еще раз...

– А вы опять не свалитесь?

– Вроде не должен.

– А очки обязательно надевать мне? – спросил Штефан, вспомнив, как чувствовал себя после первой примерки.

Предлагать больному чародею он бы не стал, но в будущем ему хотелось избавиться от роли проектора.

– Пока – да, – без особой, впрочем, уверенности ответил Готфрид. – Я еще не разобрался, привязана ли эта вещь к владельцу. Давайте пока не будем рисковать.

…

Штефану было тяжело подниматься по лестнице. В живот врезался туго затянутый ремень. С каждой ступенькой Штефан все больше тосковал о подтяжках. Он, с трудом заставляя двигаться грузное, неповоротливое тело, полз по темной отполированной скользкой лестнице туда, где золотисто мерцала полоска света из приоткрытого кабинета. Капли пота стекали по лбу и вискам, рубашка под плотным шерстяным пиджаком промокла насквозь, но в душе его билось предвкушение чего-то светлого, хорошего и праздничного.

Наконец, он преодолел лестницу и зашел в комнату. Она была пуста, только в центре стояло огромное алое кресло. В него он и опустился, тяжело вздохнул и вытер лоб манжетой.

А потом достал из кармана носовой платок, в уголок которого был завернут крошечный кристалл. Не больше кристалла соли. «Должно хватить», – пробормотал он и положил его под язык.

Ничего не происходило бесконечные минуты, только сердце колотилось о ребра, легкие жадно наполнялись сухим воздухом, не дающим облегчения, да слезились глаза.

А потом, наконец, все изменилось.

Сначала растекся пол – дерево паркета стало жидким и широкими ручейками потекло под дверь. На стенах медленно начали распускаться спиралевидные узоры, а потолок устремился куда-то ввысь, в бесконечную, безбрежную высь, которую…

Штефан, не выдержав, сорвал очки. Посмотрел на Готфрида и прочел на его лице почти детскую обиду. У самого наверняка рожа была не лучше.

– Он что, – выдавил Штефан, – изобрел очки, которые умели… вот так, и вместо, чтобы… как он мне там сказал, «это – искусство», и вот вместо искусства он что, сидел в пустой комнате, жрал дурь и пялился на стены?!

– Похоже на то, – разочарованно ответил Готфрид. – Нет, там вообще-то, кажется, много отпечатков, будем надеяться, он успел сделать что-то… интересное. А что вам известно о их создателе?

– Что к тому времени, как мы познакомились, он похудел, – пожал плечами Штефан. – По крайней мере, по палубе бодро скакал.

– А как вышло, что корабль затонул? Обычно чародеи справляются со змеями…

– Был брачный сезон. Мы вышли на корабле с экстренной почтой и заказами, и змей сорвал на нас злость за любовные неудачи.

Говорить об этом было неожиданно легко. Штефан даже подумал, что чародей на него влияет, но потом вспомнил, как ощущается вторжение в сознание и передумал. Признаваться в страхе перед кораблями и его причинах было гораздо труднее, чем потом рассказывать об этом.

– А почему вы вообще оказались на корабле? – Готфрид задал самый неудобный из всех возможных вопросов. – Гон у левиафанов длится примерно месяц, к тому же всегда есть дирижабли… почему ваши родители отважились выйти в море, еще и с десятилетним ребенком?

– Не помню, – честно ответил он. – Честно говоря, я даже почти не помню город, из которого мы вышли. Помню его название, что там было много фонарей, и все были разные. Что родители вроде как нервничали, что мы почти все время сидели дома, а еще что мне почти постоянно таскали игрушки. Больше ничего не помню. И не уверен, что хочу знать, в чем дело.

До сих пор Штефан действительно так и не озаботился расследованием того случая. Ему очень не хотелось узнать, что родители оказались на том корабле потому, что у какой-нибудь тетушки был юбилей, на который срочно нужно было успеть. К тому же ко всем своим родственникам Штефан испытывал только глухую неприязнь – он даже в детстве понимал, почему его два месяца после крушения не определяли ни в какую группу и не выдавали форму.

Потому что писали всем, кто мог забрать его. Если он остался в приюте – значит, все отказались. И копаться в каких-то семейных тайнах ему вовсе не хотелось.

– А как назывался город, из которого вы вышли?

– Хид-Варош, – с трудом вспомнил Штефан. – А шли мы в Морлбург, в Поштевице.

– Хид-Варош, говорите? – глаза Готфрида блеснули знакомым хищным интересом. – Надо же, как интересно…

Что было интересно чародею, Штефан спросить не успел – внизу хлопнула дверь и раздался злой голос Хезер. Слов было не разобрать, ответов хозяина не слышно, но как только Штефан собрался спуститься и вмешаться, они до чего-то договорились и каблуки Хезер звонко застучали по лестнице.

– О, Готфрид, вы живы, – равнодушно сказала она, останавливаясь на пороге. – Я очень рада.

Ее подол и ботинки были густо облеплены снегом. В снегу был и платок, который она держала в руках.

– Дорожки не чистит, старый козел, – пояснила Хезер, скидывая ботинки. – А я по сугробам скачу, как молодая коза. Как молодая коза, не заслужившая чистых, чтоб их, дорожек. Мы с Энни узнали про Вижевскую. Она принимает посетителей по четвергам, с двух часов.

– Сегодня среда, – пробормотал Штефан, ни к кому не обращаясь.

В окно вдруг ударил порыв ветра – единственный, злой, пронесшийся по улице тоскливым волчьим воем.

Глава 10. Сделка

В час дня Штефан уже сидел в кабаке неподалеку от особняка Вижевской. Пил кофе и пытался представить будущий разговор.

Об Иде Вижевской удалось узнать немного. Лет десять назад она овдовела, и по городу будто не ходили слухи о том, что это она прервала Сон о своем муже. Она много путешествовала, но почти всегда носила вуаль и редко выходила из дома, поэтому на улицах ее не узнавали и никто никогда не знал, действительно ли она приехала в то или иное место.

Путешествовала Ида Вижевская с горничной, которая, кажется, была также ее секретарем, и несколькими слугами, которых постоянно меняла. Резиденцию в Кродграде не любила, на родине предпочитала какой-то другой особняк. Хезер сказала, что люди, говоря об этом особняке, делали очень многозначительные лица и переводили тему.

Вот и все. О любой аристократке во Флер слухов за час набралось бы на целую книгу, на Альбионе хоть кто-то сказал бы про яд, а в Кайзерстате обязательно упомянули бы какую-нибудь зловещую семейную тайну. Если бы тайны не было – ее потрудились бы тут же придумать. Оставить семью совсем без нее считалось дурным тоном.

Впрочем, нечто вроде зловещей тайны в рассказах все же сквозило.

Знакомым Энни оказался местный портной. В ателье всегда стекались сплетни – немногие женщины стояли молча, пока снимали мерки, к тому же портной был разговорчив. И он не сказал ничего, только напустил туману: «вроде куда-то ездит, а может и вовсе не она, особняк у нее любимый, ну тот самый особняк, в лесу, ну в том лесу». Остальные, кого Хезер расспрашивала, отвечали примерно так же.

Штефана беспокоила Вижевская. А еще его беспокоил генеральный прогон, о котором он не объявлял никому, кроме труппы и владельца театра, а больше всего его беспокоило начало выступлений. Епифанович утверждал, что все хорошо, и билеты на первые десять выступлений уже распроданы. Обещал полные залы и благодарную публику. Но ни разу за все годы Штефану не приходилось полагаться на такой ненадежный состав, ни разу не было такого неотработанного представления, ни разу…

«Мы еще не научились выступать без Томаса, – признался он себе. – Вот в чем беда. Были выступления, когда мы были на войне, но тогда он оставлял заместителя и Тесс. А теперь вот никого нет».

В другое время он подумал бы о том, чтобы распустить труппу и заняться чем-то другим. В конце концов, теперь-то им с Хезер точно не придется ночевать в подвалах, гадать и продавать сервизы. Более того, Штефан был уверен, что вдвоем они жили бы гораздо лучше, чем сейчас – богаче, спокойнее и стабильнее. И вовсе не обязательно было помогать Томасу. Взрослому мужчине, который сам решил потратить все деньги на революции и бумажные цветы, а теперь ему не на что лечить больную мать. Томас и не просил этой помощи.

Штефан считал, что в семнадцать он тоже был взрослым мужчиной. И тоже не просил о помощи.

Он бросил быстрый взгляд на часы – без десяти два. Оставив на столе пару монет, он вышел на улицу.

Особняк Вижевской ему понравился – небольшой, не помпезный, почти скрытый темной зеленью елей.

В холле его встретила молодая женщина в глухом черном платье. Высокая, с гладко зачесанными темными волосами и узким строгим лицом, она смотрела без единой эмоции, но Штефану показалось, что он не закрыл за собой дверь и по холлу гуляет сквозняк. Он решил, что это и есть горничная-секретарь.

– Принимает ли госпожа Вижевская? – спросил он по-кайзерстатски, из вежливости употребив местное обращение. Он не боялся, что его не поймут – аристократы и доверенные слуги обычно свободно говорили на языках союзников.

– По записи, – ответила женщина.

– Простите, я приезжий, и у меня срочное дело, – Штефан был готов к такому повороту. – Могли бы вы меня представить, возможно, госпожа Вижевская пожелает меня принять?

– Как вас представить?

– Штефан Надоши, владелец цирка «Вереск». Госпожа Вижевская посетит наше представление.

– Госпожа Вижевская купила билеты на ваше представление, – холодно поправила его женщина. – Ждите здесь.

Она двигалась совершенно бесшумно – ее шаги утопали в коврах, которые здесь были повсюду, Штефан не различил ни шелеста юбок, ни звона украшений. Ничего, к чему он успел привыкнуть за несколько дней в этом оглушающем городе, больше похожем на кибитку Идущих.

Ждать пришлось недолго – уже через пару минут горничная вернулась.

– Госпожа Вижевская вас примет. Пойдемте.

Они поднялись на второй этаж, и горничная с видимым усилием открыла двойные, окованные медью двери, ведущие в кабинет. Штефан успел подумать, что здесь даже на дверях столько завитков, что их невозможно открыть, а потом ему стало не до дверей.

Кабинет оказался круглой белой комнатой. Здесь не было ни ковров, ни завитушек – ни одной проклятой завитушки. Только огромные окна, зажженные светильники под потолком, и яркая, как мороки Готфрида, мебель. Штефан никогда не видел ничего подобного – ярко-зеленый, неестественного оттенка диван, кроваво-красное кресло, канареечно-желтый стол и рыжие, как закат, шторы с зелеными подхватами – все выглядело совершенно безумно, и безумие только подчеркивалось белизной стен и пола.

В этом интерьерном кошмаре он не сразу разглядел Иду Вижевскую. Она не выглядела хозяйкой кабинета – в ужасном кресле, за чудовищным столом, сидела женщина в простом голубом платье. Траурная вдовья сетка укрывала ее светлые волосы и только очки хорошо сочетались с интерьером – дымчато-золотые, как на камере Штефана, линзы в черной оправе. В белом, до абсурда ярком свете Вижевская казалась больной – не помогали ни нежный оттенок платья, ни очки скрывающие половину лица, ни белая пудра – на щеках цвел лихорадочный румянец, а тонкие губы под слоем серой помады были не то искусанными, не то потрескавшимися и едва заметно кровоточили. Штефан не мог точно сказать, сколько ей лет, но был готов спорить, что больше сорока.

– Здравствуйте. Благодарю, что приняли, – Штефан поклонился, правда, как было принято в Кайзерстате, а не здесь. Местный поклон напоминал попытку расшибить себе лоб.

– Садитесь, герр Надоши, – ответила она, показывая на диван. Говорила она совсем тихо и хрипло, будто берегла простуженное горло. – Вы пришли поговорить о представлении?

– Да. Я узнал, что вы собираетесь прийти и пришел засвидетельствовать вам…

Она поморщилась и жестом остановила его:

– Не нужно. У меня с утра ужасно болит голова. От политесов она болит сильнее.

Дверь бесшумно открылась. На пороге стояла горничная с огромным подносом, на котором Штефан разглядел кофейник, чашки и две хрустальные креманки.

Она поставила поднос на стол, разлила кофе, одну чашку и креманку поставила перед хозяйкой, вторую – перед Штефаном. Он только сейчас заметил маленький белый столик, стоявший рядом с диваном.

Штефан слегка растерялся. Он видел, что некоторые здесь пьют чай из блюдец, но сомневался, что кофе полагается переливать из чашки.

Вижевская развеяла его сомнения – достала из ящика стола портсигар и длинный серебристый пинцет.

– Давайте без политесов, – сказал Штефан, когда горничная ушла. – Но прежде всего я действительно хотел сказать, что рад что вы меня приняли.

Она рассеянно кивнула.

– А во-вторых я хотел поговорить о герре Явлеве, – прямо сказал он, заметив, что Вижевская скучает.

– Вот как, – она слегка оживилась. – Что же вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы заключили с нами контракт.

Штефан не в первый раз вел такие переговоры. В первый раз с аристократкой, но надеялся, что итог будет тот же. Он видел, что бесполезно начинать издалека, льстить или говорить намеками – Вижевская, видимо, не любила такие игры, а еще судя по тому, как подрагивал пинцет с сигаретой, у нее действительно болела голова. В другое время он бы поклонился и ушел, но сейчас ему оставалось надеяться, что она оценит его прямоту.

Он хотел подписать с ней фиктивный контракт. Объявить о нем артистам и, если повезет, прикрыться от Явлева – в других странах на этот счет существовал определенный этикет.

– Вот как, – повторила она, развеселившись. Даже говорить стала громче, а вот хрипела по-прежнему. – До представления?

– У меня в труппе есть кайзерстатские актеры, возможно вы слышали о Вольферицах…

– Слышала. У вас на афишах они указаны отдельно.

Штефан скрипнул зубами.

– Верно. Герр Епифанович сказал, что скоро начинается некий тур, «Гардарская явь»…

– Скажите, герр Надоши, вы желаете своим актерам хорошей, сытой жизни и постоянной работы?

– Я даю им хорошую, сытую жизнь и постоянную работу, – прищурился он. – «Вереск» – антреприза с именем. Мы выступали в лучшем театре Рингбурга, – приврал Штефан, – и нас знают по всему Кайзерстату.

– Знаете, почему вас пригласили в Гардарику, герр Надоши? – вдруг спросила она. – Знаете, кто устроил ваш контракт?

– Герр Епифанович лично написал мне и оформил приглашения.

– Несс Вольфериц написала письмо Явлеву, с которым давно знакома. Сказала, что от вас ушел создатель антрепризы, что вы едете в Морлисс, а Морлисс нищий и холодный. Просила устроить вам представления, говорила, что в вашей труппе много талантливых людей.

Вижевская говорила, усмехаясь, выдыхала каждое слово облачком тумана.

А Штефан вдруг совершенно неожиданно подумал, что любит Хезер. Мысль была мимолетной, неуместной, и он не стал за нее цепляться.

– В таком случае я тем более вынужден просить вас о контракте, – усмехнулся он, чувствуя, как все, что еще недавно казалось рабочим механизмом распадается на болты и шестеренки, и брызгает в разные стороны. – Заметьте, я не прошу денег. Только контракт. Вы скажете, что нанимаете «Вереск», а потом, если на то будет ваша воля, «Вереск» вас разочарует, и контракт мы разорвем.

Он не стал говорить, что знает об их конфликте с Явлевым, потому что понятия не имел о его истоках. Просто надеялся на то, что она и правда будет рада «вставить шпильку», как сказал герр Епифонович.

– Это не очень-то честно по отношению к вашим артистам, – заметила Вижевская.

Штефан только пожал плечами и все-таки решился осквернить креманку папиросным окурком.

– Чего вы ищете в искусстве? – отвлеченно спросил он, чиркая спичкой. Ему показалось, что под ногами что-то ползет, но он не стал приглядываться. Вряд ли в особняке водились тараканы.

– Это очень сложный вопрос, герр Надоши. И боюсь, что не смогу объяснить, скажу только, что пока не нашла. И вряд ли когда-нибудь найду.

Вижевская приподняла очки и посмотрела ему в глаза. Штефан медленно опустил папиросу в пепельницу.

Глаза у нее были страшные – светло-голубые, мертвые, с матово-черной точкой зрачка из накопительного камня.

Уже давно почти каждый мог позволить себе протез, полностью заменяющий потерянную конечность. Там, где научились делать механических людей, научились и пришивать механические руки. Но удивительнее всего были искусственные глаза. Он не раз видел людей, у которых один глаз был живым, а другой – стекляшкой. И редко встречал тех, у кого стеклянными были оба глаза.

Штефан понятия не имел, каким такие люди видят мир. Но теперь становился понятен и слишком яркий свет, и сумасшедшие оттенки мебели – она просто видит иначе.

Может, ей придутся по вкусу мороки Готфрида.

– Я родилась слепой, – сообщила Вижевская, снимая очки и аккуратно складывая дужки. – И до пятнадцати лет жила в темноте. Такие операции не проводят детям, к тому же тогда протезы были не так… технологичны. Я люблю музыку. И литературу, но больше всего тех авторов, кто не упивается описаниями. Но этого мало. Вы умеете петь, герр Надоши?

– Нет, – честно ответил он. – Я коммерсант, госпожа.

– Жаль. А можете вы и ваш цирк дать мне то, что я ищу?

– Мы постараемся, – пообещал он, все-таки опуская глаза под ее пристальным стеклянным взглядом. И замер, не замечая, как пепел опасно копится на кончике папиросы.

Из-под стола Вижевской что-то тянулось к свету – акварельно-серая тень, словно сотканная из сигаретного дыма, десяток полупрозрачных щупалец, мечущихся под столешницей.

«От чародеев одни беды, – с неприязнью подумал Штефан. – Стоило надеть очки и вот, пожалуйте».

Он был настолько ошеломлен, что даже не нашел сил испугаться.

Разумеется, в следующую секунду никаких щупалец там не оказалось. Штефан несколько раз зажмурился и закурил новую папиросу. Он много знал о тенях – при таком освещении им было неоткуда взяться. Даже если у Вижевской под юбкой кальмар. Просто нужно поменьше пить шнапса и примерять чародейских очков. И выкинуть кристалл из кармана.

– Вы что-то увидели? – поинтересовалась она.

– Нет, – с самым честным видом соврал Штефан. Не хватало еще чтобы она решила, что он сумасшедший. – Я разглядывал резьбу на ножках. Ваши мастера удивительно работают с деревом.

– Мне нравится то, что можно потрогать, – пожала плечами Вижевская. – Как я уже говорила, то, что можно только увидеть, меня не очень-то интересует… Хотя есть картины... у меня есть такие картины... Любите играть, герр Надоши?

Она подалась вперед, и на мгновение Штефану показалось, что в мертвых глазах мелькнул злой огонек. Лицо Вижевской на этот миг стало по-настоящему страшным – выражение хищного азарта, усмехающиеся окровавленные губы – и равнодушные стекляшки в глазах.

– Смотря в какие игры, – осторожно ответил он. – Хотите – разыграем контракт в скат, но нам понадобится третий игрок.

– А вы верите в своих артистов? – спросила она, проигнорировав неуклюжую шутку.

– Безусловно.

– Тогда я подпишу с вами контракт. Объявлю об этом после вашего первого представления. А когда вы отыграете ваши представления, мы его расторгнем. И вы уедете. Я не стану вносить в договор пункт об оплате или ваших будущих представлениях.

Штефан догадался, что она скажет дальше. И ему заранее стало тошно.

– Или я приду на ваше представление, как на любое другое. И, если мне понравится, заключу настоящий контракт. И учтите, я, в отличие от Явлева, не куплю вашу антрепризу, не уведу ваших лучших артистов и не оставлю вас без работы.

– А что помешает Явлеву предложить другой контракт? У вас не принято переманивать артистов? – спросил он, будто забыв, что надеялся именно на это.

– У Явлева не принято переманивать артистов у меня. А я не переманиваю у него – если он уже предложил контракт. Договоренность, если хотите… ну так что, герр Надоши? Сделка?

Если бы Томас был с ними, Штефан не сомневался бы ни секунды. Если бы Томас был с ними, Штефану вовсе не пришлось бы отвечать на подобные вопросы. Но он был один, он соврал Вижевской о вере в артистов, и очень, очень не хотел терять антрепризу.

По улыбке Вижевской Штефан догадался, что она заранее знала его ответ.

…

Вернулся в гостиницу Штефан сразу. Шел, мрачно уставившись под ноги и думал, что ненавидит снег и сумасшедших баб, от которых одни проблемы.

Шум он услышал уже у ограды гостиницы. Через пару шагов шум разделился на грохот, злые мужские голоса и женский визг.

Штефан рванул калитку и бегом бросился к углу дома, едва не столкнувшись с хозяином.

– Эжен, шери, шери, ты же его убьешь! – визжала Энни, почему-то по-кайзерстатски.

Эжен упирался коленом между лопаток лежащему лицом вниз мужчине и, держа его за волосы как щенка за шкирку, бил его лицом о серую наледь на расчищенной дорожке. Штефан по алому, расшитому золотом сюртуку и черным кудрям, узнал Сетну.

– Кур-р-рва мать! – рявкнул Штефан, хватая Эжена за воротник.

Он едва успел увернуться от летящего в лицо кулака и, уже не сдерживаясь, стащил Эжена на землю, пнул под ребра и отпрыгнул в сторону, выигрывая секунду, чтобы выхватить револьвер.

– Совсем охренели?!

В следующую секунду он вдруг почувствовал, как душу словно укутали мягким одеялом. Спокойствие, рыхлое, теплое, наполнило сознание, вытеснив все мысли. Он с недоумением посмотрел на револьвер, направленный благостно улыбающемуся Эжену в лоб и едва не разжал пальцы.

– Поколдушки свои знаешь куда себе засунь? – проворчал Штефан, оборачиваясь. Готфрид сидел на ступеньках с самым независимым видом и делал вид, что спустился покурить. – Сразу так не мог? Нет?

– Как услышал и спустился – так и смог, – пожал плечами Готфрид.

Штефан хотел огрызнуться, а потом вспомнил разговор в трактире, что чародей только что много колдовал на репетиции, на которую все-таки пошел, и подумал что наверняка он не просто так не стоит, а сидит на холодных ступенях. Штефан убрал револьвер, глубоко вздохнул, набирая в легкие колючее морозное бешенство, разлитое в воздухе, и обернулся.

– Вы что устроили?!

Эжен все еще сидел, улыбаясь как юродивый, и Штефан, не удержавшись, снова взял его за воротник и несколько раз окунул головой в снег. Сетна сидел с такой же глупой улыбочкой и тыльной стороной ладони размазывал по лицу перемешанный с кровью снег. Снег таял, капая на воротник розовыми пятнами, и Штефан успел подумать обо всем – о том, что мальчишка пачкает сюртук и выходную рубашку, что у него разбито лицо, и у Эжена тоже, что Энни стоит в крашеной кроличьей шубке и сценическом костюме посреди двора, и что если она завтра простынет – он ее пристрелит.

А потом себя.

Первым опомнился хозяин. Он, насупившись, и пыхтя, как разъяренный бык, двинулся прямиком к Штефану и начал что-то быстро, раздраженно говорить, нимало не заботясь, что собеседник его не понимает.

– Говорит, что вы ему надоели, чтобы выметались немедленно и… – начал переводить Готфрид.

Штефан, ругаясь под нос, вытащил пару купюр и ткнул в сидящего на снегу Сетну. Потом сунул деньги хозяину и из последних сил сделал вежливое лицо. Хозяин что-то буркнул и ушел в дом. Одновременно с хлопком двери раздался перестук каблуков.

Штефан обернулся, чтобы посмотреть, кто вышел, и в этот момент Энни, протяжно всхлипнув, бросилась к открытой калитке.

– Куда, дура?! – Штефан бросился за ней, но Хезер поймала его за рукав.

– Не надо! Пускай, потом найдем!

– Сидеть! – рявкнул Штефан, выдергивая обшлаг из ее пальцев и хватая за воротник дернувшегося Эжена.

Хезер молча раскуривала сигарету. Она казалась спокойной, но Штефан видел, как побелели от ярости ее губы.

– Герр Ланг приревновал девчонку, чему вы удивляетесь, герр Надоши? – раздался с крыльца ледяной голос.

Он обернулся. Несс стояла у Готфрида за спиной, брезгливо сморщив нос. Высокая, сухопарая женщина в сером пальто, лучшая артистка «Вереска», сейчас вызывала у Штефана глухую ненависть.

– Фройляйн Доу устроила им совместный номер, чтобы закрыть окно между нашим номером и выступлением герра Рэнди…

– Сетна поджег Энни, – перебила ее Хезер. – Он достал бутылку «Холодного пламени», ему не терпелось опробовать. Мы купили Энни платье, чтобы оно сгорало, помнишь, Томас что-то такое делал? Ну в общем, у нее корсет тоже обгорел. А Сетна кинулся ее тушить.

Хезер говорила спокойно, так, словно Готфрид держал и ее сознание укутанным в навязанное умиротворение. Но Штефан порадовался, что забыл отдать ей отравленную шпильку.

Он посмотрел сначала на Несс, потом – на Эжена, и почувствовал, как дернулась левая щека. Сделал глубокий вдох и заговорил, медленно, изо всех сил пытаясь оставаться вежливым:

– А можно этот трижды вытраханный балаган не будет окончательно превращаться в дурдом, стоит мне отвернуться? Какого, вообще-то говоря, хрена ты, Несс, за моей спиной строчишь прошения местным спонсорам, почему ты, старый мудак, не можешь держать себя в руках, а свой отросток в штанах, почему эта ссыкуха, от которой требуется только не разжиреть, не может подождать с превращением цирка в вертеп?!

Он замолчал и тут же понял, что с вежливостью у него не очень-то получилось.

– Может быть это все потому, что вам, герр Надоши, стоило устроиться куда-нибудь счетоводом? – процедила Несс. – Не представляю, почему герр Даверс вообще доверил вам антрепризу. Он всегда излишне в вас верил.

«Ах вот оно что, – с ненавистью подумал Штефан. – Вы думали, что Томас оставит управлять вас, как же, старых, опытных артистов с именем. Ты, сука, хорошо понимаешь, что тебе осталось недолго, потом будешь играть вредных старушек в балаганных юморесках. В цирк-то небось сунулась от жажды приключений, ну что, наелась, сука, старая, лживая сука…»

– Господа, – миролюбиво произнес чародей, и Штефан почувствовал, как бешенство на миг утихло, но тут же вернулось, словно Готфрид сунулся его успокоить, но опомнился и отступил. – Насколько я понимаю суть вашего конфликта… вы нашли неудачное время для его решения. Нам нужно отыграть представления, за которые вы, да, вы все, как я понимаю, получили предоплату. Фрау Вольфериц, верно ли то, что вы получали жалованье из аванса?

– Да, – выплюнула она.

– В таком случае не вижу причин для ссор сейчас. Нужно сделать то, за что получены деньги, получить остальную часть, и потом, если захотите, больше друг друга никогда не видеть. Верно?

– Герр Явлев предложит нам контракт, – прошипела Несс. – Я уверена, предложит! И тогда вы все пойдете… а знаете, вы и так все туда пойдете!

Она не договорила. Закрывшаяся за ней дверь хлопнула так, что колокольчик глухо ударился о доски.

– Та-а-к, – протянул Штефан. – Готфрид, скажите, вы сможете привести Эжена и этого юношу в приличный вид? И, наверное, вам стоит его… отпустить?

Правый глаз Эжена начинал медленно заплывать, а над воротником виднелись отпечатки пальцев. Сетна выглядел гораздо хуже.

– Нет. Отпущу сейчас – он побежит за девочкой, сначала заведем его в дом. А лечить… Только с врачом. Синяк я сведу, если Хезер поделится мазью, которой вас лечила, а вот горло…

– Ему разговаривать и не надо, Хезер будет резонером, – устало ответил Штефан.

Отошел к забору, зачерпнул снега и быстро растер лицо и шею, смывая тающей колкостью остатки раздражения.

– Простите, – сказал он, стряхивая снег с бороды, – у меня правда плохие новости, Несс права. Мы… у нас вряд ли будет еще один тур.

– Несс много не договаривает, Штефан, – Сетна обернулся. – И Инмар тоже… никуда они не уйдут. Я недавно, – он воровато обернулся и подошел к Штефану, – подслушал, как они ругались. Оказывается, Томас их не просто переманил – он их от какого-то скандала отмазал, их едва не вешать собирались. И не так уж им и рады. Публика рада, а вот владельцы площадок – не очень.

– Ты мне это только сейчас рассказываешь?

– Я фокусы с огнем показывать нанимался, а не сплетничать, – Сетна так хитро улыбнулся, что Штефану тоже захотелось съездить ему в глаз. – Но раз тут такое дело… Не слушай Несс. Если ее не уведет молодой красивый гардарский антрепренер – мы будем смотреть на ее кислую стареющую рожу еще очень долго.

Сетна тоже зашел в дом, утащив за собой безвольного Эжена, а Штефан рефлекторно потянулся к карману жилета, но тут же опустил руку.

– Я хочу в монастырь, Хезер, – сообщил он, садясь на ледяное крыльцо. – Задрало. Одни клоуны все никак не смирятся с тем, что они клоуны, другие – с тем, что у них скоро стоять перестанет…

– Ничего страшного, – она улыбнулась и села между ним и Готфридом. – Сейчас найдем Энни, потом отыграем выступления и поедем… а вот к Томасу поедем. Будем копать ему огород, а? Ты же любишь копать картошку.

Штефан хотел огрызнуться, но вместо этого почему-то улыбнулся.

Глава 11. Город огней, огни города

Энни нашлась через час, в кабаке на соседней улице. Она играла в покер с молодыми офицерами, делая вид, что ни слова не понимает по-кайзерстатски. Совсем пьяная, несчастная, в промокшей фиолетовой шубе, Энни выглядела до того жалко, что один из мальчишек позволил себе отчитать Штефана, что девочка бегает по улицам и плачет, а за ней никто не следит. Энни, мигом заговорив по-кайзерстатски начала лепетать, что эти чудесные господа напоили ее бульоном и предложили проводить домой. Штефан с трудом удержался от того, чтобы вывести ее из трактира за ухо.

– Энни, ты же взрослая женщина! – горько восклицал он, патетически размахивая руками. Знал, что иначе она его просто не поймет. – Ну все понимаю, даже грызню понимаю, но убегать-то зачем?

– Вы же ругать меня будете, мсье Надоши, – всхлипнула она, и Штефану еще сильнее захотелось вести ее домой за ухо. Удержало его не человеколюбие, а мысль о том, какое нелепое это будет зрелище при их разнице в росте. – Они же из-за меня подрались…

– Они подрались, потому что Эжен – дурак, – вздохнул он, хотя ему очень хотелось считать по-другому. – Но ты бы хвостом поменьше крутила.

– Но мсье Надоши, вы платите мне за то, чтобы я крутила хвостом!

С этим тоже было трудно спорить.

Энни была из тех женщин, кто с детства научился безупречно разыгрывать сложную комбинацию – она была такой нарочитой дурочкой, что многие считали ее коварной притворщицей и опасались с ней связываться. На самом деле Энни была еще большей дурочкой, чем казалась, и сохраняло от многих бед ее только реноме интриганки.

– Скажи, милая, где ты умудрилась намочить шубу?

– Меня из окна какая-то тётень… – Энни подавилась «тётенькой», сообразив, что перед ней уже не подкручивающие усы парни в мундирах. – Сука старая облила.

Штефан, вздохнув, снял пальто и молча отдал ей. Бегать по морозу в свитере становилось доброй традицией.

– А вы не боитесь, что Эжен и к вам приревнует? – слабо улыбнулась она.

– Ко мне не приревнует.

– Почему же…

– Потому что я старый, злой и хорошо стреляю. Хватит, Энни. Давай договоримся. Скажи, тебе нравится эта работа?

– Конечно, мсье Надоши, я…

– Давай тогда ты будешь крутить хвостом только на арене, хотя бы пока у нас выступления?

– Но мсье Надоши…

– Видишь ли, милая, сводить за сутки синяки очень дорого, – доверительно сообщил он. – А синяки теперь у половины труппы, не удивлюсь, если Готфриду придется еще и мороки на лица накладывать, а это очень, очень плохо. Готфрид не всесилен, мази стоят денег, к тому же чем больше магии в выступлении, тем меньше оно впечатляет. Понимаешь? Не нравится зрителям фальшь, магией-то можно что угодно показать, уже приелось. Видишь, я с тобой разговариваю, как со взрослой, умной женщиной. Давай ты, машери, ею и побудешь, а я постараюсь сделать так, чтобы мы все сохранили свою работу, хорошо?

Энни кивнула и взяла его за руку. Рука у нее была теплая, и Штефан с нежностью подумал, какое же хорошее у него пальто.

…

Эжен сидел за столом у окна и пытался есть, едва приоткрывая рот – половина лица у него была скрыта объемной белой повязкой. Его ястребиный нос, который нравился женщинам (главное – зрительницам), голубые глаза, сохраняющие странное, мечтательное выражение, несочетающееся с его злодейской, хищной внешностью – все сейчас отекло, заплыло, перечеркнулось тонкими бинтами. Штефан смотрел на его лицо, и ему казалось, что бинты складываются в слово «расходы».

Он отпустил Энни, махнул хозяину, чтобы принес чай, и сел напротив Эжена.

– Это мазь Хезер? – спросил он, показывая на повязку.

Эжен кивнул.

– Горькая? Мешает? Мне когда рыло так начистили, не до еды было, но помню, что мазь горчит.

Эжен снова кивнул и отложил вилку. Он смотрел настороженно, словно ждал, что Штефан в любой момент снова выхватит револьвер. Ему действительно не хватало револьвера, но он искренне верил, что плох тот руководитель, кто не может без оружия договориться с подчиненными.

– А говорить ты можешь?

– Могу, – невнятно просипел Эжен.

Штефан долго разглядывал его, пытаясь выбрать лучшие слова, и в конце концов нашел самые правильные:

– Тогда скажи мне, ты дурак?

Он никак не мог понять, почему еще недавно слаженная команда рассыпалась в один миг. Ведь он, Штефан, не был пришлым человеком, много лет вел дела антрепризы, руководил всем, что не касалось творчества. С уходом Томаса он пытался не лезть в то, в чем не понимал, но безупречно выполнял административную работу. Себе он жалованья не выписывал уже три месяца, на последние деньги выслал труппу из страны перед революцией, чтобы никому не пришлось карабкаться на заборы и рваться на пароходы. А вместо благодарности артисты начали умирать, строчить кляузы и калечить друг друга.

К его удивлению, во взгляде Эжена он увидел отражение собственных мыслей. И искреннее раскаяние.

– Простите, мсье Надоши, – просипел он. – Я извинюсь перед Энни.

Хозяин поставил перед Штефаном кружку и пузатый чайник, укутанный темно-красным колпаком. Пару минут Штефан молча наливал и пробовал чай, прислушиваясь к ровному теплу, растворяющему поселившийся в легких огонек. Недолеченная морлисская простуда не спешила снова разгораться.

– И перед Сетной, – наконец уточнил Штефан.

Эжен только мотнул головой.

– Знаешь, у нас есть поговорка, – Штефан откинулся на спинку, – на ваш язык переводится примерно «седина в чуб – булавка в задницу». Я не знаю, как ты вообще сидишь, Эжен.

– Она от меня уйдет, – растерянно пробормотал он. – Про нас в газете писали год назад, заметка называлась «Любовь на лезвии ножа».

Штефан хотел огрызнуться, что во Флер, видимо, настолько скучно, что газеты строчат такие заметки, но придержал замечание. Вспомнил, что в публичных домах Флер «любовью на лезвии» иронично называли отношения девушек с престарелыми любовниками – никогда не знаешь, из-за какого неосторожного движения все сорвется, и какой раз может стать последним.

– Слушай, Эжен, вы вроде можете что угодно делать, даже посуду за мой счет в кабаках колотить. – Здесь Штефан слукавил, потому что разбил штраф на несколько частей и вычел из жалования нарушителей. – У вас не хватает… – он проглотил слова «мозгов» и «совести», – чувства такта не устраивать диверсий перед представлением?

– Мсье Надоши…

– Это непростая страна, Эжен. Здесь другие законы, и в каждой деревне свой закон. Для приезжих артистов без имени – плохое место, а одиночка здесь скорее всего будет побираться, а потом в корчах сдохнет от голода и мороза. Понимаешь, о чем я?

– Да, – Эжен опустил взгляд. Штефан даже удивился такой покладистости, без него же ни один скандал не обходился. Не так уж он и сильно по морде получил.

– Говорят, красный перец хорошо помогает, – Штефан потер переносицу, пытаясь задавить разгорающуюся головную боль. – А еще шалфей и молочай. Как отыграем – я тебе отгулы дам, решай свои проблемы, а можешь в запой уйти. Много отгулов дам. Сейчас надо работать.

– Да, мсье Надоши, – так же тускло ответил Эжен.

Штефану хотелось взять его за грудки и хорошенько потрясти. Убедиться, что он действительно понял. Что можно сосредоточиться на представлениях, стерве Вижевской, Явлеве, очках – на том, что действительно имеет значение. А о чужих проблемах с молодой любовницей не думать. Но гордиться своей дипломатичностью ему нравилось больше, поэтому он продолжал сверлить забинтованную переносицу Эжена злым взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли.

– Штефан, можно вас? – позвал с лестницы Готфрид.

Он бросил быстрый взгляд на Эжена и кивнул. Уже поднявшись, Штефан обернулся. Эжен медленно поднял вилку и поднес ко рту. Никакой еды на вилке не было.

– Я как раз хотел к вам зайти, – он обернулся к Готфриду. Тот выглядел паршиво – он все это время был с Эженом, и видимо, был причиной его апатии. – Как вы себя чувствуете? Сможете завтра выступать?

– Хочу почувствовать себя похуже. Я изучал пластину, нашел кое-что интересное. Но решил без вас не трогать.

Хотелось огрызнуться. Отчитать Готфрида за то, что тратит силы на ерунду, а еще пойти и утопить проклятые очки в проруби. Надев их на Несс.

Но Штефан не стал. С самой встречи с Вижевской у него брезжила идея, еще не оформившаяся в полноценный план. И для этого нужно было исследовать очки, Готфрид был прав.

…

Сначала была только боль – рваный ворох черного отчаяния с лезвиями-краями, грызущими сознание. Штефан даже не сразу понял, какая это боль – физическая или душевная, но через несколько секунд стало ясно – Виндлишгрец только узнал какую-то ошеломившую его новость. Он стоял на коленях, посреди пустой темной комнаты, вцепившись в волосы и раскачивался взад-вперед, пытаясь вытолкнуть из горла застрявшие слова.

А потом он поднял глаза и увидел человека, стоявшего у окна.

Виндлишгрец тяжело опирался на подоконник, и по его лицу, напоминающему сейчас комок холодного белого теста, частыми каплями стекал пот.

– Я не знал… не знал, клянусь… – прохрипел он, протягивая к Штефану руку.

Разобрать, на ком очки было почти невозможно – сознание человека напоминало пульсирующий клубок образов и эмоций. Все это путалось, вздрагивало и перемешивалось, не давая разобрать, в чем суть. Человек протянул руку к газете, лежащей на полу между ним и Виндлишгрецем.

– Ты-ы-ы… – просипел он, скребя по холодному шершавому газетному листу.

– Я не хотел… – с сожалением произнес Виндлишгрец. – Не знал, что так будет…

А потом мир вспыхнул красным и погас, оставив только холодную темноту.

…

Штефан медленно снял очки. Голова болела, но как-то непривычно – казалось, что раскаленную изогнутую проволоку прижали к переносице и закрепили на затылке.

– Это что такое? – хрипло спросил он.

– Кажется, ваш чародей застрелил женщину, – тихо ответил Готфрид, закрывая глаза ладонью.

– Женщину?..

– Да, вспомните руку, и еще я видел юбку. Серую, с широкой черной лентой по подолу…

– В Хаайргат такие носят швеи в цехах, – припомнил Штефан. – А газету вы разглядели? Поняли, в чем дело?

– Нет, – с сожалением ответил он. – Что-то настолько ужасное, что ни одной внятной мысли не разобрать.

– Как он вообще заставил женщину в таком состоянии надеть очки?

– Думаю, она надела их до того, как узнать... Ваш фотограф сказал, что повредил пластину – скорее всего, поэтому записи сохранились обрывками. Или Виндлишгрец умел резать что записывал и оставлял только какие-то куски.

– Или пытался уничтожить какие-то записи, – задумчиво предположил Штефан. – Кажется, тут кроме искусства еще и знатная куча дерьма.

– Бросьте, грязь и искусство вообще невозможно разделить, уж вы-то должны знать, – фыркнул Готфрид. – С вашего позволения, я собираюсь в местную библиотеку – нужно узнать, есть ли у них старые подшивки по Хид-Варош. Узнаем, что там было – скорее всего, поймем, что натворил ваш чародей.

Штефан рассеянно кивнул, но сразу спохватился:

– Только сначала прогон!

– Разумеется. Может, вы попытаетесь что-то вспомнить? Все-таки вы там жили.

– Мне было десять лет, когда я уехал, – развел руками Штефан. Поморщился от кольнувшей боли, вытащил иглу. – К тому же… я потом ходил к специалисту, ну знаете, к… в общем, меня Хезер заставила, – нехотя признался он. – В Кайзерстате тогда все с ума сходили по душевным расстройствам. Врач сказал, что дети, пережившие потрясение часто забывают прошлые годы. А вы…

Штефан осекся. Он хотел спросить, может ли Готфрид помочь, но тут же понял, что не позволит чародею касаться своей памяти.

– Нет, – Готфрид понял, что не договорил Штефан. – Менталисты иногда устраиваются в жандармерии и особые отделы, но очень редко. Велик риск свести человека с ума.

– Поэтому людей пытают? – фыркнул он.

Готфрид кивнул:

– Пытки... реже заканчиваются безумием.

– Но если тут как с вашей… радостью, то разве… если человек вам позволит копаться у него в памяти – это же не будет вторжением?

– А вы позволите? – усмехнулся Готфрид.

Штефан поморщился и закрыл глаза. Боль не отступала.

– Мы раньше давали представления для детей, – невпопад сообщил он, уцепившись за ассоциации с навязанной радостью и представлениями, на которые надо идти с открытой душой. – И зарабатывали больше. Но тогда развлечений было меньше.

– Может, имеет смысл сейчас дать ряд детских представлений? – поддержал смену темы Готфрид.

Штефан представил, как Несс с Инмаром раскрашивают лица цветным гримом, надевают яркие хламиды и идут колотить друг друга проклятыми бутафорскими молотками и жонглировать мячиками. А Эжен будет закидывать Энни плюшевыми собачками, благо в реквизите был целый ящик – Штефан даже не помнил, для какого номера они были нужны, только что Томас потом дарил их детям.

– Томас набирал другого рода артистов, – с сожалением сказал он, все еще наслаждаясь фантазией о мячиках и собачках. – Но если хоть что-то пойдет не так – нам с Хезер придется ездить по школам и интернатам, показывать ее канареек и дрессированных крыс. А мне мухлевать в бридж с престарелыми тетушками в клубах.

– А вы умеете? – улыбнулся Готфрид.

– Вы не верите, сколько всего я умею делать с картами.

– Слабых менталистов, негодных к военной службе часто нанимают в игорные дома, они помогают подогреть азарт. Мы втроем можем открыть неплохой бизнес.

Штефан представил Хезер в костюме крупье и Энни, разносящую напитки. Представил постоянные драки, разборки из-за алкоголя и наркотиков, ежевечернюю поножовщину, и мечтательно вздохнул – какая спокойная у него могла быть работа.

Его размышления прервал стук в дверь.

– Я только что отобрала у Эжена водку, – заявила Хезер, заходя в комнату. – Давай его все-таки уволим.

– Готфрид как раз предлагает открыть казино. Хорошо, что ты пришла, хочу кое-что проверить. Выйди в коридор, оставь открытой дверь и стой у стены, ладно? Готфрид, а вы станьте к окну и давайте проявим следующую запись, голова все равно уже болит.

...

Хид-Варош не зря называли «городом фонарей». Штефан метался по улицам, пьяный и растерянный, пытаясь найти хоть одну темную подворотню, спокойную, тихую подворотню, где не будет сотен огней, окружающих его сейчас. Фонари стояли вдоль дороги – старые, газовые, красно-рыжие. Над каждым крыльцом висел фонарь – синие, белые, зеленые и желтые, разных размеров и форм. Фонари устанавливали на крыши, превращая каждый дом в маяк, выставляли их в окна, зажигали под вывесками.

В Хид-Варош редко видели солнце, ночи были ранними и темными, а дни – туманными. Может поэтому, а может, потому что городу нечем было похвастаться, кроме заключенных в разноцветные стеклянные панцири огоньков, в Хид-Варош и не нашлось ни одной проклятой подворотни, где можно было бы собраться с мыслями. Подумать. Понять, что делать дальше.

Фонари гнали его, словно псы. Воздух, холодный и сырой, падал в легкие давящей тяжестью. Штефан мерз и одновременно обливался потом – ему было страшно, тяжело, он отвык столько ходить, а алкоголь уже затихал в крови, короткая передышка заканчивалась и жалящий ворох мыслей снова поднимался, кусал воспаленное сознание.

Под каждым фонарем висели объявления, бросающие ему в лицо слово «эпидемия». Это было бы так странно – улицы, полные людей, света и голосов, и сухие казенные листовки, которыми оклеили весь город, если бы он не знал, что это вовсе не простая эпидемия, что у нее есть совершенно…

…

– Вот засранец! – расстроенно воскликнула Хезер. – Снял очки, даже не додумав, хренов интриган!

Штефан хотел сказать об испорченных записях, но решил объяснить позже.

– В Хид-Варош была эпидемия? – с сомнением спросил Готфрид. – Нет, я помню там что-то другое, кажется, связанное с убийствами…

– Не было там ни эпидемий, ни маньяков, – без особой, впрочем, уверенности, ответил Штефан, вытаскивая иглу.

Он вдруг вспомнил дни перед отъездом, вернее не сами дни, а ощущения – тянущуюся скуку, смутную тревогу, нарушение порядка – кажется, родители действительно сидели дома, причем они целыми днями сидели в комнате, там же ели и спали, хотя в их распоряжении был пустой дом.

– Нет, я точно помню, в Хид-Варош был какой-то скандал, но его быстро замяли. Туда собирались посылать чародеев для расследования, наш преподаватель уже собрал вещи и дал нам огромное задание на тот случай, если его не будет. Но никуда не поехал…

– Очень интересно, а зайти-то мне можно? – недовольно спросила Хезер.

– Да, конечно, – спохватился Штефан. – Ну-ка скажи мне, когда смотришь на расстоянии – есть разница?

– Небольшая… вроде. Надо еще несколько раз попробовать посмотреть вблизи, и потом на разных расстояниях… но кажется, разница есть.

– Паршиво, – вздохнул Штефан. – А еще эта штука не работает сквозь стены, к счастью. Представляешь, что бы началось, если бы в соседней комнате Несс вдруг почувствовала себя старым толстым мужиком, которому не нравятся фонарики?

– Она актриса, ей полезно, – фыркнула Хезер. – Пусть расширяет репертуар. Кстати о Несс – давайте поговорим о завтрашнем прогоне…

…

Прогон начался после обеда. Все утро Штефан перепроверял декорации и снаряды, матерясь и поминутно хватаясь за нагрудный карман. Все-таки в театрах выступать было неудобно. К счастью именно в этом театре нашелся подходящий зал – с овальной сценой и сидениями, расположенными полукругом. Эта полу-арена тоже доставляла много проблем, зато у нее был люк, позволяющий показать вступительный фокус.

Они с Готфридом сели в первый ряд – чародею было удобнее колдовать из зала, а Штефан собирался смотреть глазами зрителя самых дорогих мест. Хезер на входе отобрала у него револьвер.

Зал на мгновение погрузился во тьму, а потом зажглись прожекторы – золотые и красные. Разделили сцену на полосы. В единственном пятне белого света стояла Хезер в белом сюртуке. Она улыбалась пустому залу так, будто он был полон ее старых друзей, с которыми они долго были в разлуке. Штефан решил, что обязательно поверил бы ее искренней улыбке и очаровательным улыбчивым лучикам морщин, если бы не знал, что она читает про себя заупокойную Колыбельную. Хезер была умница, правда он совершенно не понимал, что она говорит – она повторяла текст на гардарском. Готфрид объяснял ей, как ставить ударения, и судя по одобрительному выражению на его лице, ее акцент был не слишком чудовищным.

Пока она говорила, появилась Энни, таща за собой тяжелый стул с высокой резной спинкой. Как только Хезер делала паузы, она останавливалась и, игриво подмигивая залу, прижимала палец к губам.

Ради гардарской публики она сменила любимый черно-белый костюмчик с красным галстуком-бабочкой на изумрудно-зеленый, обшитый стеклярусом. Прошлый Штефану не нравился, потому что она в нем была похожа на халдейку. А новый – потому что в нем она была похожа на елку, а он сильно сомневался, что елки вызывают в жителях Гардарики хоть какие-то теплые чувства. И, раз уж на то пошло, елки ему тоже не нравились.

Стул Энни поставила посреди сцены, прямо над люком, уселась и стала преданно разглядывать спину Хезер, подперев щеку рукой.

Номер, ради которого притащили стул Штефану, конечно, тоже не нравился. Он считал его глупым и устаревшим, его давно украли, и если начистоту – Томас тоже его украл. Но фокус с исчезающей женщиной был одним из немногих, которые Хезер показывала хорошо, поэтому выбирать не приходилось.

Сначала Хезер пыталась прогнать Энни, а она, вцепившись руками в стул, упрашивала позволить ей остаться. Наконец Хезер сдалась, согнала ее со стула и расстелила под ним газету, показав ее залу. Газета была напечатана на куске резины, и Томас всегда говорил, что в том, чтобы выдать резину за газету и заключался главный фокус.

Энни вернулась на стул, и Хезер набросила на нее покрывало, подмигнув залу и прижав палец к губам.

Энни должна была нажать на специальный рычажок на спинке стула. Сидение проваливалось, она сползала под сцену, а как только люк закрывался – возвращалось обратно.

Штефан выбил по подлокотнику нервную дробь – как-то прошлая ассистентка умудрилась застрять в люке, к счастью на репетиции. Ему казалось, что он тогда проявил чудеса сдержанности и дипломатичности, но Хезер сказала, что девочка два дня плакала, ничего не ела и пила слабительное.

Хезер сдернула покрывало и показывала залу пустой стул с расстеленной газетой, картинно вытирая обшлагом лоб. Энни тоже была умница, и Штефан думал, что надо выгнать Эжена, а ее оставить.

Следом шел еще один глупый номер – канарейки, которых наконец выпустили из клетки, должны были повторять мелодии, которые насвистывали выбранные зрители. Подсадку использовать не требовалось, потому что заколдованные птички действительно повторяли что угодно. Номер нужен был чтобы Несс и Инмар успели подготовиться, а единственное его очарование было в милых птичках, которыми управляла милая ведущая. Штефан много раз спрашивал у Томаса, что милого в безголовой женщине, но тот так и не смог объяснить.

Несс с Инмаром показывали номер, который повторяли потом многие цирки. Но для того, чтобы он работал как надо, нужны были талантливые разнополые актеры-близнецы, иначе выходила блеклая подделка. И специальный, многослойный грим, секрет которого Томасу удалось сохранить.

Они выходили на арену в одинаковых мужских костюмах и одинаковом гриме. Оба начинали ухаживать за Энни, а она делала вид, что не замечает, что их двое. Все трое молчали, а Хезер подыгрывала им на пианино – так простая комедия положений превращалась в юмористический перформанс. По крайней мере так говорил Томас, а Штефан говорил, что людям бы попроще.

В один момент Инмар подскочил к Несс и рванул ворот ее сюртука, тут же распавшегося на цветное платье с оборками. Сердце пропустило удар.

– Штефан, вам дурно? Вы как будто сейчас в обморок упадете, – в голосе чародея звучало искренне участие, но Штефан различил издевательские нотки.

– Сюртук… знали бы вы сколько стоит такой костюм…

– Но это ведь часть номера? Там крючки или что-то такое?

– Да, но когда вижу, как он дергает… каждый раз как серпом по яйцам.

Они пропустили момент, когда Несс вслед на сюртуком снимала первый слой грима – одним движением срывала мужское лицо и улыбалась залу искрящимися золотом губами. Дальше начиналась буффонада – незатейливая, основанная на шутках про секс и насилие. Больше всего Штефана удивляло, что эту часть номера тоже ставил Томас – иллюзионист со своим безупречным воспитанием и вкусом, умел поразительно вульгарно шутить.

Сетна выступал перед Эженом, и это был первый раз, когда Готфриду пришлось колдовать. Хезер, объявив номер, спрыгнула со сцены и села рядом. На этот раз – тоже в угоду гардарской любви к роскоши – он покрыл лицо плотным золотым гримом, только глаза и уголки губ подчеркнул черным. Алый сюртук с золотым шитьем был велик ему в плечах – это был костюм шталмейстера, который когда-то носил Штефан. И ему не нравилось, что сюртук не успели подшить.

Сетна ничего не говорил, и Хезер молча стояла в стороне. Он раскидывал руки, распуская над ареной тающих серебристых бабочек, рисовал в воздухе огненные морозные узоры, несколькими взмахами хлыста написал «Кродград» над краем арены.

Судя по тому, что пламя было не только зеленым, но и синим и серебристым – в последний момент на пламя все же решили накладывать морок.

– Слишком много магии, – шепнул Штефан. – Нет ощущения живого пламени.

– Смотри, – улыбнулась Хезер.

Пламя расползлось по тонкому каркасу, на несколько секунд развернув за спиной Сетны огненные крылья, честные, рыжие, не подкрашенные ни магией, ни химией. Он взмахнул руками, и крылья осыпались, оставив дорожки пепла на арене и взвесь дыма в золотых лучах прожектора.

– Как у Томаса, с тигром, – довольно пояснила она. – Настоящее после фальшивого эффектнее смотрится.

– А Епифанович?

– Он видел. Сказал, что номер замечательный, и что в Гардарике знают о запрете, но если номер замечательный можно... он сказал что-то положить, короче, кажется, ему все равно.

Последним выступал Эжен. Штефан заметил, что лицо у него почти в порядке и чуть ли не впервые за прогон был по-настоящему доволен увиденным.

Раньше номер Эжена и Энни был скорее чувственной метафорой, чем адреналиновым аттракционом. Штефану, как и остальным мужчинам в зале нравилось, как извивается на белом круге красивая смуглая девушка, вздрагивая и приподнимая бедра каждый раз, когда нож с тихим стуком вонзался в дерево – сначала у краев, а потом все ближе и ближе к Энни. Последние два попадали в кольца ее сережек. Но этот номер раздражал женщин, к тому же при всем уважении к Томасу, Штефан не всегда был согласен с его эстетством и любовью к метафорам. И так понятно про что номер метателя ножей и молоденькой ассистентки. Поэтому Штефан настоял на том, чтобы вернуть в номер то, что составляло его изначальную суть. Колесо осталось белым, но теперь Хезер вращала его, ускоряя темп с каждым броском. И сейчас он смотрел, как крутится колесо, подсвеченное красными и золотыми лампочками по краю. Они мигали в строгом порядке и темпе, создавая впечатление, что колесо вертится гораздо быстрее, чем на самом деле. Готфрид сидел, откинувшись на спинку кресла и чуть приподняв руку над коленом – легкий морок, размазанная по белому колесу зеленая тень – и вот уже колесо крутится так быстро, что не различить силуэта девушки. А ножи стучат все чаще и, на каждой рукояти распускается иллюзорный алый цветок, разбрызгивающий кровавые искры. Словно каждый бросок – последний.

Штефан знал, что за все время, что они вместе, Эжен лишь несколько раз поцарапал Энни. Знал, что у него не трясутся руки, что он метает ножи почти тридцать лет, но каждый раз, когда вслед за стуком воткнувшегося лезвия, расцветало алое пятно – он забывал, как дышать. Потому что еще он знал, что десять лет назад Эжен убил ассистентку.

Наконец, колесо остановилось. Эжен помог Энни спуститься, Хезер снова завела какую-то бодрую, дружелюбную чушь, а Штефан достал из-за манжеты платок и вытер лоб.

Готфрид вдруг наклонился к нему, странно ухмыляясь.

– А знаете, Штефан, за сюртук-то вы испугались ненамного меньше.

Глава 12. Настоящая сделка

После прогона Готфрид ушел в библиотеку, а остальные разбрелись по ближайшим трактирам – ужинать. Эжен с Энни избегали Сетну, техники всегда были сами по себе, а Несс с Инмаром видеть вообще никто не хотел.

Штефан чувствовал себя так, будто он только что лично показал всю программу. Он устал, ему было холодно и мерзко – впрочем, в этой стране ему постоянно было холодно и мерзко – и никак не удавалось ухватиться за какую-то мысль из целого вороха срочных и важных, серьезных мыслей, которые обязательно нужно было обдумать.

– Ты так и не рассказал, что у тебя с Вижевской, – подсказала Хезер, пока они ждали чай.

– Правда? – рассеянно пробормотал он, разглядывая вышивку на обшлагах. – Мы заключим с ней фиктивный контракт.

– Она не… не согласилась бы на настоящий? – расстроенно спросила она.

– Нет. То есть… она предложила выбирать, – поморщился Штефан.

Он рассказ обо всем, что видел и о чем говорил в особняке Вижевской. Хезер слушала, задумчиво опустив взгляд к плетенной подставке в центре стола. Под конец рассказа начала медленно обводить край пальцем.

– Значит, у нас есть очень богатая, в прошлом слепая женщина, которая любит игры и ищет какого-то нового искусства?..

– Я знаю, о чем ты думаешь. Это плохая идея. Мы ничего толком не знаем об очках – что мы ей покажем, как Виндлишгрец ползал по лестнице?

– У нас есть контракт с Епифановичем, – напомнила Хезер. – И в ближайшее время мы работаем на него. Мы можем изучить очки, возможно даже успеем попробовать что-то снять. И потом сможем показать записи Вижевской – ей должно понравиться. Она заключит с нами нормальный контракт, ты найдешь нам нормальных артистов. Сможем помочь Томасу вылечить мать и поехать дальше. Может, во Флер, ты говорил, там для артистов хорошие кредиты…

– Не знаю, кедвешем, – он, вздохнув, положил ладони на стол. – Не забывай, у нас еще и чародей… с проблемами.

– Брось, им не до Готфрида, – фыркнула она. – Кому нужен какой-то там беглый чародей, который не может наколдовать тигра и не выдохнуться? Слушай, а давай сделаем по-умному – продадим очки Вижевской, и пусть сама с ними разбирается? Оплатим Тесс лечение, может Томас вернется, и все будет…

Ее слова становились все тише, словно с каждым она делала большой шаг назад. Под конец Штефан почти не слышал, что она говорит – в ушах нарастал пульсирующий шорох.

Что она говорит?

Продать очки? Сумасшедшей слепой бабе, у которой в кабинете живут тени щупалец?

О, Вижевская, конечно, найдет лучших чародеев и инженеров. Оформит все документы, запатентует изобретение, сможет изучить его. Потрет все неуклюжие записи Виндлишгреца, и его, Штефана, единственную запись тоже уничтожит. Окончательно убьет тот день, когда он в последний раз видел родителей.

Что она будет делать с очками? Разглядывать свою ужасную мебель? Трахаться в них с молодым любовником? Смотреть, как прибывают поезда?

– Ты соображаешь, что несешь? – ласково спросил он.

Хезер замолчала. Несколько секунд разглядывала его, склонив голову к плечу, а потом откинулась на спинку и достала пачку папирос.

– А ты что предлагаешь? – холодно спросила она.

Штефану вдруг показалось, что он оглох. Словно кто-то приоткрыл дверь, и в проем мгновенно вытянуло все звуки – голоса людей за соседними столиками, стук кружек по стойке, шипение масла и звон посуды с приоткрытой кухни.

А потом в этой тишине раздался резкий шершавый звук, который все тянулся и тянулся – Хезер проводила спичкой по коробку.

«Фз-з-з-ш-ш», – спичка высекает искры, и наконец ее охватывает пламя.

И почему-то ему стало страшно.

– Думаю мы должны сами их изучить… – хрипло ответил он, пытаясь собраться с мыслями.

Хезер только скептически вскинула бровь. Ее лицо размывал сигаретный дым, оседал в волосах, а когда она выдыхала, казалось, что с ее губ льется вода – густая серая вода. Холодная вода, которую взбивают весла парохода.

И почему-то. Почему-то ему впервые в жизни захотелось ее ударить.

– Я сейчас, – просипел он, вставая. Кажется, он опрокинул стул, но не стал оборачиваться.

Впервые Штефан был рад, что эта страна такая темная и холодная. Он легко нашел угол, куда не дотягивался свет окон и гирлянд, развешанных под крышей – и почему всем так нравятся эти проклятые лампочки?

Нагнувшись, он зачерпнул пригоршню снега и стал остервенело растирать лицо. Снег был шершавый и злой, словно песок. Штефан даже посмотрел на руки, чтобы убедиться, что не умывается замерзшей грязью.

– Что за нахрен?.. – прошептал он, глядя, как чистые прозрачные капли срываются с пальцев.

Может, в трактире слишком натоплено? Вообще-то здесь принято топить так, будто дрова бесплатно раздают. Раньше Штефан совсем не был против, потому что на улице все-таки собачий холод, от которого не защищала ни уродливая каракулевая шапка, ни пальто, которым он прекрасно обходился в Морлиссе. Но теперь он думал, что духота никому не идет на пользу.

Вообще-то Хезер сказала правильно – если он хочет помочь Томасу, решить все свои финансовые проблемы и жить в покое и достатке – достаточно просто предложить очки Вижевской. Конечно, есть шанс, что она наймет кого-нибудь, чтобы чиркнули ему по горлу в ближайшей подворотне любимым местными коротким ножом. Но как этого избежать он как раз представлял, да и Вижевская больше напоминала женщину, которая скормит его ручному монстру с щупальцами, а не станет нанимать убийц.

Так откуда эта злость? Видит Спящий, Хезер часто говорила и делала глупости, и иногда он вполне искренне обещал ее застрелить, но то, что он испытал в зале было каким-то совершенно новым чувством.

Штефан отряхнул руки и зачерпнул еще снега. Это было не его чувство. Словно он подчинялся чьей-то воле.

Он слышал про чародейские артефакты, которые порабощали хозяев. Но у него не было зависимости от очков – долгие годы они пролежали в земле, а потом болтались по сумкам и ящикам с реквизитом, да и теперь он вспоминал о них реже, чем стоило. Прикасаясь к ним, он не испытывал удовольствия, а после проявления записей без сожалений снимал. Иногда у него еще и возникало желание глаза с мылом помыть.

Штефан почувствовал, что морок окончательно растаял. Стряхнул воду с лица и глубоко вдохнул черный мороз. Все-таки хорошая страна Гардарика – может, в Лигеплаце он бы еще покурил, предаваясь паранойе и мрачным мыслям, а здесь заниматься такими глупостями было холодно.

Хезер сидела, отодвинув на его половину стола глиняный горшок, тарелку с лепешками и что-то похожее на куклу в платье с оборками. На ее половине стола осталась пепельница, чашка кофе и карты, которые она сосредоточенно раскладывала в четыре ряда.

– Как погодка? – спросила она, не поднимая глаз.

– Охренительно, – буркнул Штефан, садясь на свое место.

Он хотел извиниться, но разглядел куклу и забыл, что собирался говорить. Она смотрела на него пустым туго натянутым лицом, на котором не было ни глаз, ни носа, только махрящийся разрез рта на желтоватой ткани.

– Это что?!

– Чайник, – Хезер двумя пальцами приподняла чудовище за голову.

– Они посадили бабу на раскаленный чайник? Это какая-то местная казнь?

– Может, они так греются? Я после каждой прогулки мечтаю сесть на чайник, – усмехнулась она.

– Что говорят? – спросил он, кивая на карты.

Разлил чай по чашкам, положил куклу лицом вниз. Хезер молчала, сосредоточенно считая что-то в раскладе.

Штефан помнил, как впервые увидел ее карты и решил, что девочка просто шутит. Потрепанная колода состояла из равного количества белых и черных карт с одинаковыми рубашками. Ни рисунков, ни чисел. Но странные пустые карты Хезер говорили правду.

– Не знаю, – нахмурилась она. – Смотри, вот сигнификатор, – она показала ему белую карту, потом поморщилась и пояснила: – Это ты. Вот ты. Вот я, – она показала черную карту, – а вот Готфрид, – белая карта. – А вот твоя Вижевская, – еще одна белая карта. – И знаешь, во что это все складывается? Мы все повторим твою судьбу.

– Надеюсь, мы все разбогатеем и будем очень счастливы?

– Нет, – ядовито усмехнулась Хезер. – Мы все утонем. Сначала ты, потом все остальные.

– Ты, я, Вижевская и Готфрид утонем? Где, в сугробе? В лохани?

– Не смейся. Я ничего не понимаю – где мы можем оказаться вчетвером? На корабле? И когда?.. А вот эта карта, между прочим, говорит, что делать, чтобы этого избежать.

– И в чем проблема?

– Она черная, – безапелляционно заявила Хезер, будто хоть что-то объясняло.

Она всегда говорила, что если человек умеет различать знаки – ему все равно, что нарисовано на картах. А еще что клиентов пугают оскаленные черепа, повешенные люди и Проснувшийся – два открытых глаза, в зрачках которых отражается рассыпающийся размытый мир. Ей не нужны были ни глаза, ни веревки, ни мечи, и если Хезер говорила, что не знает, что означает черная карта, значит дело было вовсе не в том, что на карте ничего не нарисовано.

– Ну хорошо, значит, нам надо хорошо поесть, чтобы не умирать на пустой желудок, – ему даже удалось выдавить кривую улыбку.

Хезер все еще хмурилась, разглядывая расклад. А потом, вздохнув, собрала карты и придвинула к себе пустую тарелку.

– Ладно. И ты не дергайся – никто твою прелесть не заберет. Обниметесь с Готфридом и будете представлять, что вы толстый мужик с одышкой сколько будет угодно.

– Пока не утонем, – уточнил Штефан.

– Пока не утонете, – кивнула Хезер и наконец улыбнулась.

…

На этот раз он не поднимался по лестнице и не стрелял. Он смотрел цирковое выступление, но не видел ни отдельных фигур, не понимал смысла номеров, только видел яркие цветные пятна, слышал голоса и чувствовал – полно, как, может быть, никогда раньше. Даже кристаллы Идущих не давали миру столько красок и не наполняли такими эмоциями, но в этот момент Штефан ничего не знал ни о каких кристаллах. Знал о красных и золотых вспышках на арене, о синих, зеленых и лиловых огоньках и восторге, заставляющем забыть даже о кульке орехов в сиропе, пачкающем липкостью пальцы.

И еще о женщине, которая умела летать – вся в зеленых и золотых искрах, там, под самым куполом, самая красивая женщина из всех, кого он когда-либо видел.

А потом в воздухе запахло звериной шерстью, и арена на несколько секунд погрузилась во мрак. Когда прожекторы зажглись снова, на арене появились четыре алых постамента на которых замерли тигры – на каждом постаменте по черно-рыжему зверю, вытягивающему лапу.

Кулек упал под сидения, но он понял это только по тяжелому шлепку, и тут же забыл – что орехи, что клоуны и акробаты, когда запах шерсти становится все отчетливее, и по залу прокатывается густой, вибрирующий рык?..

…

Штефан снял очки.

– Это что надо было сожрать, чтобы так смотреть?

Готфрид только неопределенно махнул рукой и вытер лицо мокрым клетчатым платком.

Штефан прикрыл глаза, мучительно вспоминая, что только что видел. Получалось плохо – запись была совсем короткой, к тому же эмоции смазывали картинку, ему с трудом удавалось вылавливать детали.

– Это… дешевое представление, – начал он, не открывая глаз. – Какой-то бедный цирк, скорее всего гастролеры из Сигхи. Они раньше были популярны, потому что считались экзотикой… лет пятнадцать назад, не меньше. Тогда и был последний всплеск моды на животных.

– С чего вы взяли? Я на этот раз вообще ничего не разглядел, – с польстившим Штефану восхищением спросил Готфрид.

– Их гимнастка… Там один снаряд, корд де волан. Одна гимнастка, и можно сказать один трюк в разных вариациях. И программа бедная – жонглер с мячиками, фокусник платки из рукавов достает, да дрессировщик заставляет тигров по арене прыгать. В общем, то, что было популярно лет двадцать назад, пока народу не надоело.

– Но ему нравилось, – заметил Готфрид. – Может, какие-то детские воспоминания? Нахлынувшая ностальгия?

– Думаю все куда проще – он надел очки на ребенка, – подала голос Хезер, до этого задумчиво молчавшая в кресле.

– Не думаю, что это возможно, – Готфрид показал ей окровавленный платок. – И посмотрите на Штефана. Взрослым этими очками пользоваться тяжело, а ребенок, скорее всего, погиб бы.

Штефан, подумав, согласился. Чувствовал он себя и правда неважно – следующие записи было смотреть не так мучительно, как первую, но комната расползалась туманными клочками, и головная боль по вискам затекала в глаза и копилась там тяжелой пульсацией.

– На счет «погиб» – удалось вам что-нибудь узнать? – вспомнил он.

– Нет, – поморщился Готфрид. – В библиотеке только местные газеты. Мне, правда, нашли в архиве коробку с зарубежными, но во-первых газеты основательно отцензурили мыши, а во-вторых – из Хаайргат там одна заметка. Угадайте, про что?

– Про картошку, – трагически прошептала Хезер.

– А вот и нет. Про надои. Двадцать лет назад в Хаайргат изобрели очки, которые записывают картинки и чувства, левиафан утопил корабль, убили женщину, была какая-то эпидемия, а еще хорошо доились коровы. И в кайзерстатскую газету попали только коровы.

– Так всегда, – мрачно сообщил Штефан. – Правительство и знать в Хаайргат очень хотят, чтобы Кайзерстат и дальше их спонсировал. Поэтому для всего мира это такая странная страна, где ничего не происходит и все либо доят коров, либо копают картошку, либо выращивают перец.

– А что на самом деле? – в глазах Готфрида зажегся знакомый хищный интерес.

– Давайте еще одну? Последнюю на сегодня, завтра выступать, – вместо ответа предложил Штефан.

Готфрид кивнул и положил ладонь ему на затылок.

Следующая запись была самой неясной из всех, что они видели. Штефан словно сквозь мутную пленку ощущал чужую эйфорию – неестественную, заполнившую сознание чем-то шипящим и пузырящимся. В ней было нечто от наркотического прихода, от восторга первой любви, патриотического экстаза, который горел в глазах революционера Бенджамина Берга – и что-то еще.

Но он не успел сосредоточиться на этом чувстве, распробовать его – запись оборвалась через несколько секунд, и Штефан, фыркнув, потянуться к очкам.

Как вдруг почувствовал, что не может. И не видит смысла этого делать.

Зачем, если жизнь давно закончилась, просто смерть никак не наступает?

Гладкая серая тоска затянула сознание, будто задернув занавеску. Штефан лежал на полу, закрыв глаза и знал, что все кончено. Что «все» и почему – он не задумывался. Да ему и не нужно было. Он вдруг остро ощутил отпечатки, которые оставлял на нем каждый прожитый год, и это имело смысл, а все остальное – нет.

Каждая выкуренная папироса, каждый глоток шнапса и каждая бессонная ночь – все, что уже убило его, привело к этой минуте равнодушного осознания.

В легких неожиданно свернулась клубками царапающая тяжесть, в животе толкнулась режущая боль, а под кожей зашевелились и зачесались следы ударов и падений.

Растеклись, раскалились и вгрызлись в кости – Штефан отчетливо понял, что Хезер ошибалась. Ему не суждено утонуть, потому что он стар и тяжело болен, потому его добивает каждый глоток воздуха, каждый удар сердца. Изнашиваются сосуды и суставы, густеет кровь, и он чувствует каждый миг своего старения, каждый шаг к смерти. Он умрет от легочной гнили, которой заразился еще там, у госпиталя. А если нет – значит, от сердечного приступа или цирроза – какая разница, что сгниет первым в его…

Штефан почувствовал, как в переносицу ударила электрическая вспышка, и мир вдруг потеплел, боль словно стекла на скрипучие доски пола, оставив только колючую легкость.

– Это что за дерьмо?! – прошипел он, сдергивая очки и медленно вытаскивая иглу. – Готфрид?! Да твою мать…

Хезер стояла на четвереньках, уставившись на доски. Вмиг поблекшие спутанные волосы закрывали ее лицо, но Штефан видел, как на пол падают частые слезы. Чародей сидел рядом, положив одну ладонь на ее затылок, а другую – на лоб, и что-то шептал. Лицо и воротник были залиты кровью, и Штефан потянулся к платку – вытереть, но вовремя опустил руку. Во-первых он не знал, можно ли трогать колдующего чародея, а во-вторых пора было избавляться от привычки относиться к сотрудникам, как к детям. Хотя с артистами по-другому было нельзя.

Наконец Готфрид открыл глаза и убрал руки. Хезер, постояв еще несколько минут села и начала тереть лицо манжетами.

– Ух, – с неожиданным восторгом прошептала она. – Это вам не альбионский лауданум!

– Вам лучше? – спросил Готфрид, забирая у Штефана платок.

– Да, спасибо… а вы сами как это?..

– Нас учили противостоять таким вещам, – улыбнулся он. – Только я не совсем понял, что это…

– Отходняк, – пожал плечами Штефан. – Сначала было хорошо, потом стало плохо – нажрался какой-то дури, попустило – он и впал в тоску.

– Нет, – Готфрид нахмурился и сел на край кровати. – Быть того не может. Это была не обычная запись… что вы чувствовали?

– Что я больной, старый дурак, посадил себе печень алкоголем и скоро умру, – легко признался Штефан, обнимая Хезер за плечи. Когда он напивался, заводил такие разговоры безо всяких очков. Хезер фыркала и говорила, что не зря в Хаайргат все песни про алкоголь, еду, секс и то, как грустно умирать, и ласково называла это «ипохондрическими завываниями».

– Я другое видела, – вдруг сказала она. – Вернее, чувствовала… что я никчемная дрянь, которую бросила собственная мать, которую не взяли в нормальный приют, и… в общем, ничего хорошего.

– А я – никчемный чародей, который не спас одних людей, зато убил много других, – усмехнулся Готфрид. – Знаете, что это означает?

Штефан только мотнул головой. Хезер храбрилась, но выглядела грустной и замерзшей. Хотелось отвести ее вниз, отпоить местным грогом, который Готфрид как-то смешно обозвал, отвлечь от мыслей, которые – они оба это знали – были неизбывной тоской брошенных детей, от которой не было настоящего лекарства.

– Значит – это не запись, – Готфрид, казалось не замечал, что никто не хочет думать об очках. – Это какой-то механизм защиты.

– Вы хотите сказать очки э-э-э… наказали нас за что-то? – удивленно спросила Хезер. – Кстати, а кого вы убили, Готфрид?

– Да. И я думаю, это недоработка, которую создатель не успел исправить… помните, что было в начале? – Чародей притворился, что не слышал последнего вопроса.

– Эйфория, – осторожно сказал Штефан. – Только очень короткая и словно… приглушенная.

– Либо это повреждение, либо чародей пытался записать что-то, что нельзя было записывать. Думаю, это как-то связано с предыдущей… где эйфория.

– Кстати, а не расскажете мне, куда девается кровь? – Хезер сняла с крючка платок и накинула на плечи.

– Кровь? – растерянно повторил чародей. – Ах, эта кровь… Там в уголках скапливается, смотрите, – он достал из кармана чистый платок, перевернул очки и протер окуляр изнутри.

На белой ткани остался едва заметный маслянистый ржавый след.

– И все? – удивилась она.

– У основания трубки, вот здесь, контейнеры с реагентом, их нужно будет менять, но очень нескоро. Я еще сам не до конца разобрался, как это все устроено, но вот здесь узел…

Штефан закрыл глаза. Он не хотел слушать, куда девается кровь, выпитая очками. Хезер была права, их лучше продать – от них слишком много проблем и пока никакой пользы. И с каждой проявленной записью проблем становилось только больше, а польза становилась все более призрачной.

Виндлишгрец оставил в записях какую-то тайну. Возможно, разгадав ее, Штефан бы узнал, почему оказался на «Пересмешнике», и почему родители не выходили из дома в последние дни перед отъездом, хотя на улицах было полно людей.

Узнал бы, почему умерла женщина с черной лентой на подоле, а еще – как заставить человека с таким восторгом смотреть дешевое представление.

Только вот Штефан не хотел этого знать. Даже о представлении – Томас учил его обманывать людей, но это был честный обман фокусника, а не колдовская муть вроде той, что умел призывать Готфрид.

Хезер была права.

– Пойдемте-ка выпьем перед сном, – предложил Штефан, отчетливо понимая, что очки продавать не станет.

...

Первое представление начиналось вечером. Штефан пришел в театр рано утром, успел перепроверить с техниками все снаряды и реквизит, после обеда еще раз порепетировать с артистами, еще раз проверить реквизит и снаряды.

В театре пахло пылью, деревом, канифолью и духами, и Штефан тосковал по эссенции Томаса. Их представление в этом краснобархатном зале выглядело чужим. Лучше бы им развернуть шатер где-нибудь в рабочих кварталах. Пусть там было бы холодно, и прибыль была бы меньше, зато они бы не выглядели бедными родственниками, из жалости приглашенными в богатый дом. Почему-то с Томасом в Рингбурге он ни о чем таком не думал.

«Перформативное представление, – напомнил себе Штефан, влезая в блестящий лиловый фрак. – Символическая победа над смертью. У нас умное, красивое представление, да. Томас себя прекрасно чувствовал в любых залах, потому что был уверен в труппе. И в себе. Или просто на представления Томаса не ходили сумасшедшие меценатки и жадные до чужого антрепренеры?»

Он обернулся. Энни с непроницаемо серьезным лицом рисовала на белых щеках красные круги, Эжен затягивал Несс корсет, а девчонка-костюмер с полным ртом булавок заправляла оборки под полы ее сюртука. Хезер сидела перед зеркалом и наматывала платок на шею, широко улыбаясь отражению, но взгляд у нее был сосредоточенный и холодный. Инмар поправлял грим, часто оглядываясь на Несс. Штефан вдруг подумал, что вообще не помнит, какой у Инмара голос – за него всегда говорила сестра.

Фрак застегнулся с трудом.

«Пора заканчивать жрать, а то в следующий раз застряну под забором», – невесело усмехнулся Штефан.

Готфрид обнаружился у служебного входа. Он стоял, опираясь на замерзшие перила и курил, окружая себя неуместным на морозе запахом сырых листьев. Пальто он так и не сменил, даже свитер не надел, и Штефан поймал себя на навязчивом желании его отчитать. Это был плохой знак – значит, он окончательно принял чародея в труппу.

– Замерзнете, – проворчал он, вытаскивая папиросу. – И так чуть не померли недавно.

Готфрид обернулся к нему и неожиданно растерянно улыбнулся. Чародей был бледнее, чем обычно, и Штефану еще сильнее захотелось отобрать у него трубку и загнать в тепло.

– Я не чувствую холода.

– А по вам не скажешь, – заметил Штефан. – Может, вам рану плохо зашили?

– Нет, я… я не привык… к такой работе, – нехотя признался Готфрид.

Теперь растерялся Штефан. Он подумать не мог, что прошедший войну чародей-проповедник может бояться сцены.

– А как же проповеди?!

– Иллюзии – это совсем другое… такие иллюзии… вы не думайте, Штефан, я докурю и наколдую вам кота, цветочки и все остальное.

– В вашем этом… чародейском… где вас там учили, в общем, вы пробовали дурь?

– Какую… какую дурь? – опешил Готфрид, опуская трубку.

– Да любую. Может, вы покуривали, или баловались опиумными каплями? Мы покупали в аптеке, их было проще проносить и прятать, чем алкоголь.

– Вообще-то молодым менталистам нельзя, как вы сказали… дурь, – улыбнулся Готфрид. – Но мы… как вы сказали, покуривали.

– Замечательно! – Штефан потушил окурок в уродливом мраморном вазоне. – Вот представьте, что вам предлагают что-то такое попробовать в первый раз. Сначала страшно, а потом вы без этого не можете. Со сценой так же.

– Вообще-то с покуриванием все плохо кончилось, – Готфрид вытряхнул пепел в темную урну у дверей, и Штефан запоздало сообразил, что вазон для окурков не предназначался.

– На сцене не заканчивается, – заверил он и почти поверил в свои слова. – Кстати, я хотел попросить вас… не могли бы вы помочь мне надеть очки?

– Хотите попробовать снять представление?

Если чем Готфрид и нравился Штефану, так это постоянной готовностью работать. Неважно, нервничает он перед первым представлением, или его пырнули ножом в живот.

– Давайте зайдем в гримерку… знаете, кажется, вам надо осторожнее носить этот фрак.

– Это все проклятые местные пирожки. Здесь же заворачивают в тесто все, до чего дотянутся, я даже видел чудовище, которое они называют кулебякой – клянусь, оно размером с лопату для уборки снега! – и внутри была пшеничная каша, – ворчал Штефан, пока Готфрид крепил трубку к его руке дополнительными пластырями.

Он был рад, что за работой и разговорами о кулебяках чародей забыл про мандраж, зато начал нервничать сам. Единственную запись на пластине он сделал, когда Виндлишгрец был мертв. Значит, для того, чтобы снимать не нужен чародей – достаточно просто приладить трубку и надеть очки. Но он не был уверен, что готов снова, уже осознанно, сделать это. А еще не хотел, чтобы кто-то узнал, что представление ему не нравится. Но сопротивляться искушению не мог, к тому же… если он действительно захочет продать очки – нужно, чтобы на них были какие-то записи, кроме тех странных обрывков, что оставил Виндлишгрец. По крайней мере, так Штефан говорил себе, пытаясь не думать о трубке, змеящейся под рукавом.

Он долго сомневался, стоит ли в этот раз выходить в зал с сувенирами – представлял лицо Вижевской и ему заранее становилось тошно. С другой стороны выручка от открыток и кульков с орехами иногда равнялась двум полным рядам распроданных билетов, к тому же Штефан предпочитал заниматься этим сам, чтобы следить за зрителями. Иногда ему даже доверительно сообщали впечатление о представлении (правда, гораздо чаще сообщали впечатление об Энни, но Штефан не возражал). Вздохнув, он повесил на шею лоток, обернулся к зеркалу, чтобы удостовериться, что вид у него жизнерадостный и добродушный, и вышел в зал, тасуя пачку гладких прохладных открыток, словно колоду карт. И замер у первого ряда, слушая, как открытки с шорохом падают в лоток.

Не было запаха канифоли и духов – пахло кровью и горелым машинным маслом. Опасностью, как на улицах Соллоухайм и палубе умирающего «Пересмешника».

– Я тоже чувствую, – со звенящим в голосе весельем сказала Хезер, сжимая его руку выше локтя.

Он обернулся. Она, улыбаясь, смотрела в зал, и в ее темных глазах блестели золотые искры ламп.

– Смотри, вон, кажется, Явлев, – сказала она, указывая на правую ложу.

Штефан прищурился. Без шубы антрепренер ничем не отличался от остальных зрителей – высокий молодой мужчина в дорогом костюме. Почему-то Штефан ждал, что он будет похож на увешанного драгоценностями барона Идущих.

– Герр Надоши. Продадите мне открытку? – раздался за его спиной голос, и запах масла и крови обрел особую терпкость.

– Конечно, госпожа Вижевская, – сказал он, позволив себе еще несколько секунд не оборачиваться. – А почему вы не в соседней ложе?

– Потому что я люблю смотреть из первого ряда.

Она оказалась выше, чем думал Штефан. А выглядела, даже в милосердном полумраке театрального зала, еще хуже, чем при их первой встрече – на осыпающейся пудре неопрятно лежали темные пятна румян, а губы странно, мутно поблескивали, словно она пила густое масло. Он поймал себя на совершенно безумном желании – хотелось взять мокрую салфетку и стереть с ее лица косметику, а потом отвести в гримерную и накрасить заново. Замазывать гримом следы болезней, усталости и побоев Штефан умел очень хорошо, а синяки у Вижевской под глазами как раз напоминали следы удара в переносицу.

– Прекрасно выглядите, госпожа, – широко улыбнулся он, тасуя и расправляя открытки веером.

Вижевская улыбнулась ему в ответ и не глядя вытащила подкрашенную акварелью фотографию.

– Милые, – она, не переставая улыбаться, подняла открытку повыше, окунув ее в желтый свет прожектора, а потом опустила и повернула к Штефану. – Они будут сегодня выступать?

Ему показалось, что верхнюю пуговицу на воротнике вбили ему в горло. На снимке Вито и Пина замерли в прыжке, протягивая друг другу руки. На трико сияли вышитые пайетками вересковые цветы.

Штефан помнил, когда была сделана эта фотография – это было их первое выступление. Томас смотрел наверх и улыбался, а Штефан страшно гордился собой – ведь это он нашел Пину и Вито.

– Сегодня нет, – спасла его Хезер. – Сегодня они не выступают, госпожа, зато выступит вот этот красавец, смотрите какой. На родине, в Сигхи…

Она безошибочно вытащила фотографию Сетны, босиком пляшущего на углях, и совершенно бесцеремонно оттеснила Вижевскую к ее месту в зале, не переставая говорить.

Штефан со вздохом закрыл глаза и поднес к лицу обшлаг. Ткань заметно пахла канифолью и лавандой – Хезер перекладывала упакованные костюмы саше, чтобы не заводилась моль. Но запах крови и моря никуда не делся.

«Пожар? Теракт? У них все-таки война, и сейчас сюда ворвутся люди из соседнего города и всех расстреляют?» – думал он, продвигаясь между рядами.

– Рады вам… – он, улыбаясь, подобрал оброненный мальчиком из третьего ряда деревянный кораблик.

«Сказать Сетне, чтобы не выходил?..»

– Прекрасный платок, госпожа…

«Сказать всем, чтобы не выходили?..»

– Держи конфетку, славный мальчик, а с вас, сударыня, два литта...

«Что еще может пойти не так? Тигр наконец-то развалится в прыжке, и кого-нибудь покалечит шестеренкой? Давно пора было сдать эту рухлядь на лом…»

– Ленточка на память, госпожа, говорят, вереск приносит удачу…

«Кто-нибудь умрет? Покалечится? Ну точно, обязательно кто-нибудь покалечится, ненавижу театры, о Спящий, да за что мне это все?!»

Он ходил между сидений, улыбался, раскланивался, успевал продавать ленточки и открытки. К счастью, по-кайзерстатски здесь и правда почти все понимали, и никто не вышивал на рукавах серебряное солнце. Он собирал на кончики пальцев прикосновения рук, прохладу шелков, тяжесть монет и шершавую хрусткость купюр, перебирал эти отпечатки, словно клирик четки. Но ничто не успокаивало, даже полный зал, как и обещал Епифанович, даже подсчет выручки, которым Штефан пытался заглушить мысли о том, что все вот-вот умрут.

«Не надо было ехать, – обреченно подумал он, возвращаясь к сцене. – И когда я открываю глаза, и прервано подобие Твое – я должен каяться…»

Взвыл местный, похожий на волынку инструмент, и зал начал погружаться во мрак. Штефан торопливо выбрался в проход, снял с шеи лоток и сел на застеленные мягким ковром ступени.

Хезер бродила по краю сцены, что-то спрашивала у зрителей и показывала на кого-то пальцем. Люди смеялись, и Штефан почувствовал, как тревога немного улеглась – опасность, если действительно была, вряд ли таилась в зале. Не хотелось ждать дурного от людей, которые так легко радуются глупым шуткам.

А сердце все же стучало нехорошо – то и дело сбиваясь с ритма гулким ударом.

Парень из пятого ряда пропел несколько строчек. Судя по раздавшимся смешкам и нескольким щелчкам вееров, песенка больше подходила для кабака. Штефан только тяжело вздохнул. Каждый раз, когда они выступали в театрах, находился вот такой умник, а разбираться с директором приходилось ему. Впрочем, Епифанович вряд ли устроит сцену потому что на представлении кто-то спел что-то неприличное, а канареечки повторили.

Когда Энни вытащила на сцену стул, Штефан тихо вышел из зала, обошел его по коридору и вернулся с другой стороны. Поднялся к последним рядам, сел на ступеньки, ближе к стене, куда не падал свет, и опустил очки.

Зал сжался линзами окуляров, а потом потемнел, но в следующую секунду Штефан с изумлением понял, что видит все так, будто никаких очков на нем нет. Он хотел снять их и проверить, не встроены ли туда линзы для ночного видения, но быстро сообразил, что в таком случае свет обрел бы желтовато-рыжий оттенок.

«А Виндлишгрец хорошо постарался», – подумал он и тут же одернул себя. Незачем засорять запись.

И Штефан, стараясь полностью отрешиться от мыслей и чувств, стал смотреть представление. Он честно пытался заставить себя обрадоваться, посмеяться над номером Несс и Инмара, или хотя бы не показывать раздражения, но у него ничего не получалось. Энни говорила хрипло, Сетна улыбался, как дурачок, и ничего не говорил, а Эжен двигался скованно, словно в первый раз вышел на арену. Запах крови и масла усилился, и Штефан понял, что запись он испортил.

Но когда Сетна показывал номер с крыльями, Штефан поднял глаза к ложе Явлева и понял, что тот его мнения не разделяет – он встал и перегнулся через перила, словно никаких приличий вовсе не существовало. Штефану не требовалось видеть его лицо, чтобы понять, что Явлеву понравился номер.

«А вот хрен тебе, – с удовольствием подумал он. – Зря я что ли с этой слепой нелюдью договаривался».

Колесо для Эжена – белоснежный круг с зубчатым алым краем – спускали на двух черных тросах. Номер закрывал программу, и колесу Штефан искренне обрадовался – впервые за все представление.

– Хорошенькая выйдет запись, – проворчал он, попрощавшись с идеей снять что-нибудь для Вижевской.

Томас использовал специальные красители, поглощающие свет, и Штефан был уверен, что никто, кроме него не смотрит на тросы, которыми колесо крепилось. Смотрел без особой тревоги, потому что все снаряды он лично проверил перед выступлением, но солью пахло все отчетливее, до того резко, что хотелось бросить все и выйти на улицу. Вдыхать с воздухом острые снежинки, пока не выстудится из сознания вся душная параноическая дурь. И когда Штефан почти решился дать себе пару минут передышки, он заметил, как один из четырех карабинов разогнулся и трос едва заметно провис, наклонив колесо на несколько градусов.

Сердце словно замерло, а потом, встрепенувшись застучало снова – ровно и так сильно, что зашумело в ушах. «Сейчас эта дрянь сорвется и полетит в зал. И в театры перестанут пускать цирки. И на всякий случай запретят подвесные снаряды», – обреченно думал Штефан, понимая, что бросаться к техникам или на арену уже бесполезно. Можно остановить представление, выгнать людей и…

«И попрощаться с прибылью. И с антрепризой. И Томасу ты отправишь шапку, чтобы на уши натягивал, когда в особняке без дров будет сидеть», – огрызнулся внутренний голос.

Штефан замер. Колесо уже почти опустилось, и он вдруг заметил, как Сетна подобрался, словно приготовившись к прыжку. Его лицо блестело, будто он и сейчас плясал на углях, а поплывший золотой грим отражал мерцающий свет прожекторов.

«Ты успеешь его поймать? А сможешь ли ты его поймать?» – думал он, неосознанно, крадучись пробираясь к сцене. Словно мог спугнуть карабин, и тот выронит из железного захвата петлю троса.

«Да с чего я вообще решил, что оно в зал полетит – может в бок, или проломит сцену и застрянет», – попытался сам себя успокоить Штефан, но сразу понял, что ничего не вышло.

Колесо опасно покачнулось над самой сценой, и он увидел, как трос волной взметнулся вверх.

– В сторону! – рявкнул он, бросаясь к сцене, но голос потонул в скрипичном визге.

Эжен едва заметно подтолкнул колесо, и оно встало в паз легко и надежно.

Только сейчас Штефан понял, что все это время не кровь стучала у него в ушах, а барабанная дробь градом сыпалась на зал. Слишком естественным получилось музыкальное сопровождение.

Лицо Хезер было белоснежным, словно она успела густо припудриться.

Она сказала, что тоже чувствует приближающуюся опасность. Ей тоже показалось, что колесо сорвется в зал?

Штефан заставил себя сесть на ступеньки. Хезер что-то щебетала, Энни звонко отвечала – сейчас ее должны были привязывать к колесу, но он не мог заставить себя смотреть на сцену. Вытирал о штаны ладони и обреченно матерился про себя. Он был уверен, что нужно остановить представление.

Сколько бы он ни смеялся над Томасом и его суевериями, сам за долгие годы работы в цирке научился прислушиваться к знакам.

Хезер носила под воротником булавку с бусиной от сглаза, и чтобы предотвратить беду прокручивала ее против часовой стрелки, как было принято у Идущих. В Хаайргат был короткий заговор, а в Кайзерстате закрывали глаза, чтобы на миг уподобиться Спящему и получить Его власть.

Штефан сам не заметил, как зажмурился и стал про себя рассказывать Спящему Сон, в котором нет ни запаха гари и соли, ни надвигающейся беды.

Но у него ничего не вышло – сначала его сбил с толка едва слышный скрип колеса, которое начала вращать Хезер, а потом глухой стук первого ножа, воткнувшегося в дерево.

«У Эжена десять ножей. Всего десять. Все плохое, что должно было случиться, уже случилось – порвался трос», – сказал себе Штефан и все-таки открыл глаза.

Костюм Энни ловил мигающий белый свет и разбрасывал его зелеными искрами. Прямо у ее правой ладони еще дрожало узкое серое лезвие, а огненный цветок на рукояти ножа разливал по ее белой коже карминные отблески. Замахиваясь, Эжен улыбался ей почти отечески нежно, а за тяжелой вонью горящего механизма было уже ни разобрать ни соли, ни лакричной кровавой ноты.

Второй цветок распустился на рукояти за несколько секунд до стука.

«Готфрид нервничает», – отрешенно подумал Штефан.

Хезер стояла, сложив руки на груди, и канарейки, неподвижно сидящие на ее плечах, казались золотыми эполетами.

Он спустился еще на пару ступенек и нашел взглядом Вижевскую – она сидела, прикрыв лицо дрожащим кружевом веера. Пока Штефан думал, зачем она в темном зале закрывает лицо, Эжен успел метнуть пять ножей – один за другим, пять глухих ударов.

Энни попыталась потянуться и зевнула. Цветы Готфрида дрожали вокруг нее – размазанные алые пятна, живые лепестки в злом зубчатом контуре. А у Эжена, который занес руку для предпоследнего броска, под ногами растекалась живая, акварельно-серая тень.

«А с осветителем-то что?» – раздраженно подумал Штефан, и в следующую секунду понял, что осветитель тут ни при чем. Только чародей мог заставить тень ожить, почернеть и обвивать щупальцами сцену.

«Готфрид?..»

Штефан хотел остановить бросок, но предупреждение застряло в горле, запертое животным, неконтролируемым страхом – если он закричит – Эжен точно собьет удар.

Краем глаза он заметил движение на первых рядах, но обернуться не успел, потому что тень исчезла, а нож глухо воткнулся прямо над макушкой Энни. Только цветка на рукояти не было.

«Ни тени, ни чародея. Могло быть и хуже», – мрачно подумал Штефан, слушая, как барабанная дробь нагнетает напряжение перед последним броском. Останавливать представление было незачем, даже запах слился в один тревожный, маслянистый акцент.

Лезвие последнего ножа отразило мигающий свет вслед за белым росчерком манжеты Эжена.

Тень вернулась так же неожиданно, как появилась – выросла за колесом, растеклась по сцене густой бликующей тьмой, похожей на отработанное масло из отжившего механизма. Сбоку раздалось несколько восхищенно-испуганных вздохов, и в этот момент запах исчез, и зал наполнила привычная театральная духота.

Штефан так и не смог разобрать, появилась тень до броска или после, но главное случилось – последний, десятый нож, вновь выделенный беспощадным алым цветком, вонзился в колесо.

Хезер должна была закончить представление. Ничего Штефану не хотелось так сильно, как увидеть эту сцену пустой, без колес, сломанных карабинов и теней. Тогда они с механиками обязательно разберутся, почему колесо чуть не упало, и с Готфридом он тоже разберется – пусть объяснит, что за дрянь маячила у Эжена перед лицом, мешая ему...

Мысль оборвалась, потому что в зале стояла тишина, такая же густая и непроницаемая, как недавний кровавый смрад.

Хезер стояла у края сцены, зажмурившись, и что-то шептала, а птицы вились над ее головой, не издавая ни звука. Эжен сидел на сцене, уставившись на колесо, и Штефан понял, что же не так раньше, чем заставил себя посмотреть на Энни.

Не было десятого удара.

Штефан поднял глаза. Удар не затерялся в барабанной дроби. Алые цветы погасли, но серебристая рукоять отчетливо выделялась на зелени костюма – под левой грудью, над золотым шнурком, выделяющим лиф. В мигающем белом свете то вспыхивало, то гасло лицо Энни – белое, с алыми кругами на щеках. Только глаза закрыты, и от уголков губ к подбородку тянутся черные струйки, словно у старых кукол-марионеток.

– Энни, – ошеломленно пробормотал Штефан, поднимая руки к лицу. Чтобы протереть глаза, открыть их снова – и понять, что все это ему привиделось. Но что-то мешало металлическое, ледяное.

«Очки», – вспомнил он.

И встретился взглядом с Вижевской. Она смотрела прямо на него, и на ее лице был написан вопрос, а глаза оставались мертвым стеклом.

«Вы все еще хотите, чтобы я объявила о контракте?» – спрашивали ее вздернутые брови и ломаная полуулыбка.

«А вы можете это сделать?» – отвечала вопросом горькая скептическая усмешка Штефана.

– Я люблю играть, – беззвучно ответили ее губы.

Если ему не показалось, и она действительно предлагала выполнить условия сделки – это был шанс, тонкий и скользкий, но все же пока единственный шанс сохранить «Вереск». Она обещала не платить им денег и не устраивать выступлений, но что если фиктивная протекция поможет им спокойно уехать из страны?

Штефан бросил быстрый взгляд на сцену. Она была пуста, только на белом настиле высыхали серые пятна – следы бутафорских слез, которые проливала Несс Вольфериц в сценке с фальшивыми похоронами Инмара.

Проклятая сука Несс Вольфериц, которая написала Явлеву письмо, потому что когда-то доверилась Томасу, а он не смог сдержать своих обещаний. И Штефан его обещаний сдержать тоже не смог.

А еще был мальчик Сетна, который так долго представлялся этим именем, что почти забыл настоящее. Мальчишка, пропахший бензином и подводящий золотом глаза.

Что он, Штефан, им даст? Даже Несс, которую он ненавидел – что он может для нее сделать?

«Нет», – покачал головой Штефан и беззвучно повторил:

– Нет.

Пусть Несс катится к своему Явлеву, который обещал ей действительно хорошее будущее. Пусть заберет еще мальчишку-факира, который теперь вряд ли станет драться с кем-то из-за женщин.

Пусть их судьба будет счастливее, чем его.

И оцепенение спало.

– Свет! – гаркнул он, сметая оцепенение зала. Арена погрузилась в полумрак, на задних рядах завизжала женщина, а Штефан вдруг отчетливо понял, что теперь точно все потеряно.

Отчаяние укусило переносицу, расползлось по сознанию мазутным пузырем. Настоящее, совсем не похожее на колдовской дурман.

Люди повскакивали с мест и бросились к проходам. Штефан инстинктивно прижался к стене и зажмурился – ничего худшего, чем прорываться через толпу к сцене он даже представить не мог.

«Кто будет отвечать?.. У театра должны дежурить жандармы. Они будут здесь через несколько минут, – лихорадочно соображал он, пытаясь отвлечься. – И найдут в труппе дезертира с ломаными блоками, а если еще узнают про тень? Какое у него гражданство?.. А, да какая теперь разница!»

На сцене раздался грохот, и Штефан даже нашел силы понадеяться, что колесо с трупом не уронили, торопясь убрать от зрителей. А впрочем, если бы и уронили – какая разница. Энни, может, посмеялась бы.

«А я знаю, кто теперь посмеется», – с ненавистью подумал он, открывая глаза и оборачиваясь к первому ряду. Вижевская, голубое платье, черный веер – у седьмого места.

«Я сейчас посмеюсь».

– Хезер! – крикнул он, взмахнув рукой – от блестящего лилового обшлага бросились колючие искры, такие же, как плясали на костюме Энни. – Хезер, постой с Готфридом минутку, не дай ему уйти!

Он не знал, услышала ли она. Но должна, должна была услышать – Спящий крупно задолжал ему в этот вечер. Если Готфрид сейчас исчезнет – им с Хезер останется только вернуться в подвал, к трубе. А чародея, скорее всего, депортируют в Морлисс и казнят.

Люди шли – почти бежали – никак не стихающим потоком. Женщины тащили за собой плачущих детей, за ними торопились мужчины, успевающие бросать жадные взгляды на опустевшую сцену. Штефан стоял у пятого ряда, совсем близко. Кровь стучала в ушах так, что он почти ничего не слышал – и был рад этому, потому что каждую секунду ждал выстрела или взрыва.

Вижевская не успела дойти даже до прохода, и он четко видел ее лицо – белое, с гротескными золотыми линзами очков на месте глаз, и неожиданно несчастное, со страдальчески опущенными уголками губ.

– Госпожа Вижевская! – крикнул он. – Ида Вижевская, стойте!

Она вздрогнула и действительно остановилась, всего на несколько мгновений. Штефан ждал, что она обернется, но Вижевская лишь слегка поворачивала голову.

Прислушивалась. Так и не привыкла полагаться на механические глаза.

Она не обернулась и не подошла к нему. А значит, он должен был преодолеть эти пять рядов.

Перед глазами плясали сотни черных точек – клочки паники, отвлекающие от цели.

Нужно было идти – снова. Ни елей, ни госпиталя, ни взрывов. И даже обезумевшей толпы нет – люди были раздражены, некоторые в бешенстве, кто-то действительно испугался, но никто не ждал, что Эжен, которого уже уволокли со сцены, начнет бросать оставшиеся ножи в зал.

«Хезер. Очки. Томас», – напомнил он себе.

А еще он должен спасти чародея. Потому что ему он тоже кое-что обещал, потому что принял его на работу, и конечно потому что без Готфрида очки можно будет снова закопать в лесу. Поэтому Штефан, сделав глубокий вдох, оторвался от стены и бросился к Вижевской

Женщины – мягкие плечи и руки под мягкой тканью, множество царапающих украшений и оборок. Мужчины – сюртуки из гладкой шерсти и злые искривленные лица. Дети путаются под ногами, кого-то матери подхватывают на руки, и детские лица возникают словно из ниоткуда прямо перед глазами.

Совсем не то, что у госпиталя. Все совсем не так, ведь тогда у него было непростительно, бессовестно много надежд.

Люди дышали ему прямо в лицо – пыльный запах помады, запах лимонного масла, которым отбеливали зубы. Тошнотворная застарелая горечь табака, пот под надушенной тканью – если бы Томас теперь спросил, как должно пахнуть в цирке, Штефан ответил бы без запинки.

Наконец он почувствовал под пальцами шершавое кружево голубой манжеты. Все началось с синего обшлага Томаса, а закончится голубым рукавом Иды Вижевской. И правда, за эти годы слишком много вылиняло и поблекло.

– Хотите настоящую сделку, госпожа? – выдохнул он, сжимая руку.

Глава 13. Джелем, джелем

Били колеса по замерзшим рельсам. Скорее скрипели, чем грохотали, разбрасывая мелкие искры, тут же гаснущие в промерзшей черноте. Штефан видел их в полоске мутного стекла, почему-то еще не покрывшейся изморозью, и думал, как славно им сейчас, этим маленьким искоркам – ничего они в своей короткой жизни не успеют разобрать. Им не нужно ехать в глухое поместье с сумасшедшей слепой аристократкой, дезертиром и очками, которые точно следовало утопить.

Хезер сидела напротив. В вагоне было холодно, но она не надевала черную шубку, чтобы не закрывать ярко-зеленый, в алых цветах жакет, надетый поверх желтого свитера. Шесть ее разноцветных юбок шуршали при каждом движении, а в такт им звенели украшения – все, какие у нее были, все, какие нашлись в реквизите. Браслеты, бусы, гребни и мониста должно быть, весили больше самой Хезер. Только серьгу она надела одну – ту самую, что Штефан купил ей на ярмарке. У Идущих было принято одеваться на похороны ярко, и провожать мертвецов весело. Она нашла в себе силы нацепить пестрые тряпки, но лицо ее оставалось непроницаемым, а губы серыми.

Штефан не раз замечал, что в трудные минуты с Хезер слетает благоразумный кайзерстаткий лоск, и на смену ему приходят дикие привычки народа ее отца, которого она никогда не видела. Но ни разу она не надевала полный наряд Идущей.

Ему было холодно на нее смотреть – сам он сидел во всей верхней одежде, еще и набросив на ноги одеяло, но сквозящая зябкость все равно находила щели в слоях ткани, протекала через них и впитывалась в кожу. И все же Штефан ясно понимал, что Хезер не согласится прервать свой негласный траур.

Готфрид спал на верхней полке, завернувшись в серое пальто. Изредка, когда раздавался гудок, или вагон покачивался особенно резко, он глухо ругался сквозь сон, но так ни разу и не повернулся и не заговорил.

Штефан молчал. Как всегда, слова в нужный момент покинули его, а он и не особенно стремился их искать. Что они могли исправить, кого вернуть?

И Колыбельных по уходящим он не знал. Ни одной отходной Колыбельной до сих пор не выучил. Почему? Томас ведь ходил на службы, и иногда Штефан слышал, как он молится. Язык в Эгберте был текучий, вспыхивающий трескучими согласными. Не похож на альбионский. Он не нашел времени проникнуться его верой и не знал, о чем молился Томас.

А о чем молился бы он сам?

…

– Хотите настоящую сделку, госпожа? – выдохнул Штефан, сжимая руку, и кружево манжеты неожиданно зло впилось в кожу.

– Пустите, – прошептала Вижевская. – Мне идти надо… надо… Ne derzhite menya, nelzya… vstretiv hozyajku nochyu… ne govorite s nej…

– Я ни слова сейчас не понял, – прошипел Штефан, оттесняя ее к опустевшему ряду. – Твоя каракатица сейчас за колесом стояла? Отвечай, госпожа Вижевская, я видел такую тень у тебя в кабинете!

– Какая тень?! – опомнившись, она попыталась вырвать рукав.

– Дрянь с щупальцами, – пояснил он, и, поддавшись наитию, продолжил: – Я слышал несколько вздохов в зале, до того, как Эжен бросил нож! Кто-то тоже ее разглядел, а? Может такие, как я – недочародеи? А на учете ты стоишь?

– Что ты хочешь от меня? – скривилась она. – Шантажировать? Потому что тебе померещилась каракатица? Мне не до этого, я срочно должна… вернуться в поместье. On menya zovet...

– Спаси моего чародея, – выплюнул Штефан, отпуская ее руку. – Нельзя, чтобы его допрашивали. Говорят, у тебя усадьба в глухом лесу, ты ведь туда хочешь, а? Нам нужно отсидеться – Готфриду, мне и моей подруге.

– Это не просто поместье…

На миг ему показалось, что лицо Вижевской ожило, обрело цвета и даже появился невозможный блеск в глазах. Штефан только раздраженно фыркнул – он изначально взял не тот тон, но от обвинений удержаться не смог.

«А что если Энни жива?» – блеснула одуряющая надежда.

«А что, если она жива, а ты сейчас выложишь все про очки, не видя тела? Теперь-то Вижевской легко их получить – обвинить тебя в халатности, особенно если кто-нибудь еще и про трос растреплет», – мурлыкнула та часть сознания, что отвечала за благоразумие и цинизм одновременно.

– Плевать, главное, чтобы далеко. – Штефан встряхнул головой, прогоняя назойливые мысли – он видел, куда вошел нож. Люди не выживают после такого. – Я не хочу вас шантажировать, – он снова перешел на «вы». – Я хочу торговаться. У меня есть то, что вы искали – только у меня, особая, магическая вещь, новое искусство. Вы сможете по-настоящему… примерить чужие глаза. Мгновения чужой жизни.

Он увидел, как на ее лице дрогнула жадность – приподняла уголки губ, сощурила глаза.

– Вы ничего не потеряете. Помогите нам. Остальную труппу пусть забирает Явлев – после такого скандала билеты только лучше будут продаваться, он это сам понимает, – Штефан даже почувствовал легкий укол зависти, но тут же погасил его и продолжил: – А вы получите то, что хотели. Если моего чародея не будут допрашивать, и если у нас будет место и деньги для… исследования этой вещи. Ее отдал мне другой чародей и пользоваться ей могу я один, – блефовал он, надеясь, что такое возможно, а если невозможно – Вижевская об этом не знает.

Если несколько минут назад он думал только о том, что должен спасти Готфрида, то теперь счетная машинка в сознании защелкала, застрекотала привычными тактами.

Если они сейчас останутся без труппы…

Нужно вернуть аванс…

Нужно отправить деньги Томасу – срочно…

Нужно будет где-то жить, что-то есть и проводить тесты, может быть даже платить Готфриду…

А денег осталось…

А заработать их можно, если продать…

– Это не просто поместье, – тихо повторила Вижевская. –Это… особенный дом. И я еду туда… зимовать. Скоро начнутся метели, и мы не сможем уехать до весны.

Единственное, что Штефан по-настоящему услышал – слово «мы». Остальное сейчас не имело никакого значения.

– Значит, вы поможете?

Она только кивнула. Штефан уже пробирался к сцене через опустевшие ряды и не видел, как она сняла очки и мечтательно улыбнулась, приглаживая волосы.

…

Хезер подняла руку к лицу, тяжело звякнув браслетами, и вытерла рукавом катящиеся слезы. Она до сих пор не сказала ни слова.

– Ты знала, что у Эжена были чародейские способности? – хрипло спросил Штефан, и слова увязли в холодном, пахнущем гарью воздухе.

Хезер подняла на него пустой взгляд, а потом покачала головой.

– Ты ведь тоже видела тень? – он все еще надеялся ее разговорить, но Хезер только молча тряхнула черными кудрями.

Штефан замолчал. Никакого значения теперь не имело, были ли у Эжена чародейские способности, потому что нашли его в гримерке в компании пустой бутылки из-под «Холодного пламени» Сетны. Штефан не удивился – чем еще могла кончиться история брошенной создателем труппы «Вереск»? Наверное, Хезер права, и они тоже умрут. Утонут?.. Почему бы и нет.

А выживут ли Томас и его мать?

«Надо было ехать к нему, – зажглась злая, отчетливая мысль. – Не пошли бы эти очки и этот чародей, и деньги ли Томасу нужны? Что если Тесс тоже умрет?»

Мысль была такой яркой, что Штефан физически почувствовал, что совершает ошибку. Ошибка грохотала обледенелыми бронированными боками, лязгала колесами по рельсам, перемалывая хрупкую надежду все исправить.

…

Он говорил Томасу, что не видел мертвыми Пину и Вито, пытаясь оправдаться и убедить себя, что есть надежда.

Теперь надежды никакой не было – Энни лежала рядом с колесом, завернутая в белый шелковый задник для номера с исчезновением. Одну руку она вытянула, словно пытаясь дотянуться до входа. Три свидетельства смерти – белая, будто напудренная кисть с чуть согнутыми пальцами, очертания колючих, как рыбья чешуя, блесток костюма под шелком, да неопрятное алое пятно – несуразная точка в оборвавшейся жизни.

Рядом, завернутый в такую же белую ткань, лежал Эжен. Хезер стояла перед телом на коленях, и скалилась снизу вверх на задумчивого техника Петера.

– Нехорошо это, фройляйн, – бубнил он, почесывая затылок. – Еще и жандармы придут, ругать же станут…

– Руку отгрызу, – хрипло пообещала Хезер, когда он потянулся к Эжену. В петлице ее сюртука серебрилась отравленная шпилька.

Несс сидела в углу, притянув колени к подбородку, и часто отхлебывала из серебристой фляжки.

– Герр Надоши, – скривилась она. – Объясните фройляйн Доу, что нельзя перекладывать трупы до прихода жандармов. И класть убийцу рядом с жертвой.

Штефан встретился взглядом с Хезер. Она смотрела отстраненно, в глазах застыл бездонный черный покой, но он ни секунды не сомневался, что угрозу она исполнит.

– Их уже переложили, – вздохнул он, опускаясь на колени рядом с Хезер.

Откинул ткань с лица Энни. Кто-то попытался стереть струйки крови с ее подбородка, оставив широкие розовые полосы на пудре. Маской застыла обида, последнее чувство, впечатанное под кожу.

Штефан молча вернул ткань и, поколебавшись секунду, отдернул край покрывала Эжена. И тут же опустил обратно – лицо изуродовало страдание, начертило глубокие борозды на холодной серой коже, оскалило зубы и наполнило холодной мутью широко раскрытые голубые глаза.

– Ты знаешь… отходные Колыбельные? – спросил он у Хезер. Сел на пол. Закурил, расстелив сизый дым над белым шелком.

Хезер беспомощно оглянулась. Открыла рот, но смогла только просипеть что-то невнятное. Штефан закрыл глаза. Может, не так важно, какие слова произносить над мертвыми, и все Колыбельные придумали клирики для людей, которые не умеют красиво говорить?

– И когда уйду я в Сон, в котором нет Снов, – вдруг раздался позади сиплый мужской голос, – не будет страха, ибо Ты увидишь новый…

Штефан оглянулся. Инмар стоял рядом с Несс, положив руку ей на плечо и читал, глядя на Эжена и Энни.

– Страшна темнота морского дна, – подхватила Несс, не поднимая взгляда, – страшна темнота за окном в зимнюю ночь. Не страшна смертная темнота Сна, ибо по ней я приду в новый Сон…

– Пусть в новом Сне не привидится тебе прежних горестей, прежней боли и скорбей, ибо новый Сон чист и безбрежен, как небо. Дай мне открыть глаза, и пепел от пепла отгоревшего Сна пусть унесет ветер!

Хезер вдруг вцепилась в руку Энни и протяжно всхлипнула.

– Да приснятся они Спящему в лучшем Сне, – глухо закончил Инмар.

– Да приснятся они Спящему в лучшем Сне, – повторила Несс.

В наступившей тишине хлопнула дверь гримерки. Штефан поднял глаза. На пороге стоял Готфрид, в белоснежной петле, белых перчатках и отглаженном сюртуке.

– По нашему обряду нельзя служить заупокойную не приведя себя в порядок, – пожал плечами он. – Даже на войне нужно хотя бы пригладить волосы и поправить воротник… Вы позволите?

Штефан встал, помог подняться Хезер и они вместе отошли к противоположной стене. Готфрид снял с Эжена покрывало, стал на колени и положил ладони на его лицо.

– Переступая порог – собери горести в горсть, брось через плечо, – начал он на языке Флер. Штефан впервые слышал, чтобы молитвы над мертвецами читали на их языке, будто Готфрид верил, что мертвые услышат и поймут. – Они больше не нужны.

Готфрид читал и кончиками пальцев гладил Эжена по лицу. Сначала Штефан думал, что это просто часть обряда, но потом заметил, что чародей пытается разгладить кожу.

– Переступая порог – собери половину печалей, брось перед собой – не оставляй родным. Половину возьми с собой, ибо память о печалях делает нас людьми. Переступая порог – собери радости и брось их за спину, ибо в счастье твоем найдут утешение те, кто любил тебя…

Слова лились, изредка сбиваясь с ритма – Готфрид явно переводил молитву на ходу, стараясь сохранить звучание стихов. Хезер стояла, прикусив ладонь и дышала тяжело и ровно, в такт словам чародея.

– Переступая порог – не оглядывайся, ибо Утро ничего не помнит о Ночи, и покуда это верно – Утро бессмертно.

Когда Готфрид встал, Штефан увидел, что губы Эжена лишь слегка приоткрыты, как и глаза, а печать агонии исчезла. Лицо было почти спокойным.

Готфрид снял перчатки, убрал в карман. Сходил в гримерку, принес широкий медный таз для умывания и белое полотенце. Поставил рядом с Энни, достал из другого кармана чистые перчатки, надел их и снова встал на колени.

– Переступая порог – собери горести в горсть… – начал он, стирая с ее лица грим вместе с розовыми полосами.

Он положил голову Энни себе на колени. Размокший грим пачкал белым его черные брюки, но Готфрида это, казалось, нисколько не тревожило.

– Ибо в них найдут утешение те, кто любил тебя…

Кто любил Энни? Штефан нанял ее во время поездки во Флер. Она пыталась устроиться в кабаре, Штефан пытался радоваться окончанию очередного тура. Энни ни разу не передавала ему писем для родных, зато успела подружиться с Пиной. И с Лорой, заклинательницей змей, которая ушла от них еще в Морлиссе. А еще ее любил Эжен.

– И пока это верно – Утро бессмертно, – эхом отозвался Готфрид, бережно укладывая Энни на пол.

Потом встал, отряхнул брюки, убрал мокрые перчатки в карман и неожиданно достал третью пару.

– Что вы делаете? – прошептала Хезер.

Чародей молчал. Он поправил петлю, надел перчатки, а потом закрыл глаза и начал новую молитву. В первую секунду Штефану показалось, что он читает по-альбионски, но почти сразу стало ясно, что это эгбертский язык.

– Когда пойдешь через порог – собери в ладони свои печали, выплесни за спину – в них больше нет нужды. Когда пойдешь через порог – возьми половину скорбей, брось перед собой – и не достанутся они твоим близким. Половину перенеси с собой, ибо следы скорбей делают нас людьми…

Штефан почувствовал, как что-то ударилось и замерло в сознании – Готфрид читал отходную Колыбельную их цирку. Антрепризе «Вереск», мертвому ребенку рыжего фокусника Томаса Даверса.

Хезер смотрела на Готфрида, и в ее глазах росло непонятное Штефану чувство – не то ярость, не то ненависть. А может, это было обожание.

– И пока это верно – Утро не умирает, – закончил Готфрид. Он стоял, зажмурившись и опустив руки, словно позволяя маске проповедника стечь, оставив настоящее лицо. Наконец, он открыл глаза и тихо сказал:

– Ваша очередь.

Штефан молчал. Он не видел смысла выдавливать из себя «мне очень жаль», к тому же отзвучавшая панихида по цирку забрала у него последние силы. Хотелось оказаться как можно дальше от театра, мертвецов и проклятой страны, где он нашел только холод и реквиемы.

Вдруг Хезер отстранилась, прижала руки к груди, зажмурилась, как Готфрид минуту назад и тихо запела:

– Джелем, джелем лунгонэ дроме-е-й-я… Малади-лэ-э-м бахталэ мерге-е-н!

Штефан знал эту песню. Ее пели Идущие, каждый табор – по-своему, на свою мелодию и часто меняя слова. Но песня всегда была об одном – о дорогах, которые не кончаются, пока есть люди, которые по ним идут.

Хезер пела почти без акцента, низко и переливчато, что совсем не вязалось с ее хрупким обликом. Она отбивала такт каблуком по скрипучим доскам пола.

– А-а-и мерген, а-а-и чавал-лэ!.. – голос Хезер набирал силу, и на мгновение Штефану почудился запах сухой нагретой солнцем травы.

Некстати вспомнился брошенный в Морлиссе фургон. Расписные борта, сиреневая вересковая пена, которую Штефан сам подкрашивал каждую весну. Краску брал яркую и едкую, она въедалась в кожу и не отстирывалась с ткани. Зато почти не тускнела и не осыпалась.

Славный был фургон. Томас его покупал.

– Кай путайлэ-э лэ ме-е-ерген др-р-рома-а-а…

Хезер не плакала, но ее пение все больше было похоже на вой. Штефан хотел ее остановить, но вспомнил, что это последние строки. Пусть кто-то посчитал бы, что нельзя обрывать молитвы и обряды, а Штефан считал, что не надо себя истязать, особенно ради тех, кому от этого не станет легче.

– Амэ-э-э сутас мишто кай кэра-а-а-с-са, – прошептала она, последний раз ударив каблуком.

В наступившей тишине Штефан слышал, как где-то у входа собираются люди. Раздраженные, в тяжелых сапогах, и толстые ковры не глушат звуков их шагов.

– Вот и хорошо, кедвешем, мы вроде все сказали, а теперь отправляйтесь-ка вы с Готфридом собирать вещи, да побыстрее, – проворчал он, неуклюже сжимая ее ледяную ладонь.

Хезер обернулась. Глаза у нее были сухие и красные. Улыбнувшись, она кивнула, а потом обернулась и поклонилась. Так, как кланялась в конце каждого представления – прижав ладонь к сердцу, а потом сделав вид, что бросает его в зал.

…

В соседнем вагоне было шумно. Кажется, там что-то праздновали, хотя Штефан понятия не имел, что можно праздновать по пути в какие-то выселки. Окончание сытой и спокойной жизни?

Чтобы он ни думал перед представлениями, Штефан ненавидел деревни, села и даже окраины городов. Там никогда не было денег, зато вечно находились какие-то проблемы. А вот Томас души не чаял, чем меньше деревня – тем с большим удовольствием он там останавливался, говорил, что людей удивить легче. И обрадовать. Штефан, который помогал ставить, а потом складывать шатер, благодушно улыбался, а про себя желал очередной деревне нашествия полосатых картофельных жуков.

Кто-то дребезжаще постучал, разбив его мысли.

– Кому какого хрена?.. – буркнул он, и все же встал, неохотно стряхнув с трудом накопленное тепло, и откинул ржавую щеколду.

Сначала ему показалось, что коридор пуст. Но прежде, чем закрыть дверь, он догадался опустить взгляд.

На него смотрел мальчишка из Идущих – издевательски смуглый, с напитавшейся солнцем и грязью кожей. Он чем-то неуловимо напоминал Вито, и Штефан сразу решил послать мальчишку, даже если он пришел сообщить что вагон вот-вот взорвется.

– Чего тебе? – рыкнул он. Хотел закрыть дверь, но заметил, что мальчик подставил ногу. До того, чтобы ломать детям кости он еще не дошел, поэтому решил убедить его искать более дружелюбных пассажиров.

Мальчишка ответил что-то по-гардарски, но с таким каркающим акцентом, что Штефан сомневался, что гардарец бы понял.

Увидев, что его не понимают, мальчик нисколько не расстроился. Он поднял правую руку, а левой показал «два» – два грязных пальца, видимо, означающих две монеты. В руках он держал брошюры и листовки, напечатанные на рыхлой серой бумаге.

– Ничего не куплю, пошел вон, – процедил он, надеясь, что тон отпугнет попрошайку, но живое доказательство упрямства и жизнелюбия Идущих сидело у него за спиной, позвякивая браслетами.

Мальчишка, словно прочитать его мысли, быстро просунул голову в купе прямо из-под руки Штефана, присвистнул и загнул один палец.

– Теперь это дерьмо стоит одну монету, э? – усмехнулся Штефан.

– Купи у него что он хочет, – глухо посоветовала Хезер. – Нам теперь все равно деньги не очень-то нужны…

Она протяжно всхлипнула и торопливо закрыла лицо рукавом. Штефан сунул мальчишке монетку, не глядя схватил листовку и захлопнул дверь.

– Я никогда не видел такой твари, – неожиданно подал голос Готфрид. Он успел спуститься с верхней полки и теперь сидел рядом с Хезер, накинув на плечи одеяло Штефана.

– У Идущих не самые симпатичные дети, – проворчал он, возвращаясь на место. Холод начинал першить в горле и свербеть в носу. До станции, которую назвала Вижевская, предстояло ехать еще двое суток, а там им предстояла пересадка в еще более дешевый вагон.

– Вы ведь не снимали очки? – с жадным интересом спросил чародей, бесцеремонно допивая остатки еще теплого чая из стакана Штефана. – Вы были в них все представление?

– Да… должен был снять все… Готфрид, у нас люди умерли и труппы больше нет, и…

– И вы собираетесь по ним скорбеть? – вкрадчиво спросил он. – Кажется, когда мы познакомились, вы тоже потеряли двух артистов. А меня интересует, что сбило герру Лангу удар.

Штефан хотел сказать, что Пину и Вито наняли недавно, и что он даже трупов не видел, и умерли тогда гимнасты, а не дело всей его жизни, но прикусил язык. Хезер бы не поняла, да и он сам не был уверен, что хочет облечь в слова свое прошлое равнодушие.

К тому же его тоже интересовал последний бросок Эжена.

…

Он поручил Хезер увести Готфрида в гостиницу и срочно собирать вещи – личные, не трогая реквизит – а сам остался с Вижевской договариваться с жандармами.

Штефан был совершенно спокоен, потому что был уверен в Вижевской, а еще потому что успел зайти в уборную, отколоть от кристалла Идущей тонкую чешуйку и положить под язык. Но стоило ему увидеть следователя, как все спокойствие куда-то делось.

Высокий, рыжий худощавый мужчина в темно-синем кителе, на вид чуть моложе Томаса, стоял у колеса на коленях и ощупывал кончиками пальцев жесткие кожаные ремни, которыми пристегивали Энни. Движения у него были плавными и размеренными, как у человека, привыкшего искать новое в привычном. Только этот человек искал улики, а не способ превратить эту неуклюжую конструкцию в искусство.

– Вы владелец? – не оборачиваясь, спросил следователь.

Штефан поблагодарил Спящего за то, что акцент у него был местный, а не эгбертский.

– Да, – хрипло ответил он, не зная, куда девать взгляд. Нашел зачем-то снятые золотистые туфли Энни и стал смотреть на них.

– Что произошло? – так же не оборачиваясь, спросил следователь.

Штефан бросил быстрый взгляд на Вижевскую, и она едва заметно кивнула.

– Несчастный случай, – ответил он. – Метатель ножей, Эжен Ланг, случайно убил девушку и сразу отравился в гримерке. У них был продолжительный роман. С девушкой, не с гримеркой, – зачем-то уточнил он.

– Это ложь! – раздалось разъяренное шипение с края сцены. – Старый ублюдок из ревности ее убил!

– Герр Мольеф, как бы славно вам было помолчать, – пробормотал Штефан, оборачиваясь к Сетне. – Ваши разногласия, кажется, разрешились естественным образом? Чего вы сейчас хотите?

Сетна вышел на свет. Выглядел он ужасно – несмытый золотой грим потек, заляпал жирными пятнами его воротник и манжеты. В этом расплавленном золоте его глаза – красные, с черными провалами радужки и зрачков – казались такими же ненастоящими, как у Вижевской.

– Я хочу, чтобы его посмертно признали виновным, – процедил он.

Следователь слушал с интересом, Вижевская – равнодушно, лишь слегка усмехаясь, а Штефану хотелось взять мальчишку за грудки и хорошенько потрясти.

Потому что он понятия не имел, что Штефан и ради его будущего только что отдал антрепризу, что им всем сейчас лучше кивать и говорить правильные слова, а если этого сделать нельзя – молчать. Иначе неизвестно, чем обернется это расследование, результаты которого ударят не только по ним, но и по Томасу. И было бы неплохо, если бы Томасу еще кто-нибудь, кроме Штефана, был благодарен.

Зато он точно мог сказать, что у Сетны нет ни капли чародейских способностей, и никаких теней он не видел.

– У вас и господина Ланга, кажется, похожие синяки, – заметил следователь, разглядев что-то под гримом.

– Вчера у них вышло небольшое недопонимание, – быстро сказал Штефан. – Герр Ланг ревновал подругу и ему померещилось нечто предосудительное в…

– Мы хотели пожениться! – сорвавшись на фальцет выкрикнул Сетна, и Штефан понял, что гаденыш сейчас тоже умрет. – Он об этом узнал и поэтому убил ее!

– Это она тебе об этом сказала? Вы обо всем договорились? – ласково спросил Штефан, мысленно рассказывая Спящему Сон, в котором Сетна даст правильный ответ, потому что у Энни хватило мозгов послушаться совета про хвост.

– Нет, – признался он. – Я по глазам видел. Она его не любила!

«Я пойду в ближайшую Колыбель, куплю самую дорогую свечу, поставлю на алтарь и четыре раза ударюсь об него башкой – не знаю, нравится ли Тебе, когда люди себя так ведут, но клирики вроде постоянно так делают», – мысленно поблагодарил он Спящего, пользуясь общим замешательством.

Он хотел нарушить молчание, но заговорила Вижевская – по-гардарски, лениво растягивая гласные. Она указывала веером то на колесо, то на туфли, то на Сетну. В ее жестах чувствовалась легкая брезгливость, скука – и больше ничего.

Следователь сначала раздражался, потом успокоился, и голос его стал сухим и строгим. Штефан смотрел себе под ноги и старался не слушать их разговор. И не думать о том, как написать Томасу, что он потерял антрепризу, да не просто потерял, а избавился от нее, когда стали кончаться живые артисты.

«А где же Епифанович? – неожиданно подумал он. – Вот кто должен тут стоять и руки заламывать… и кому мне придется возвращать аванс…»

Мысль вспыхнула, заметалась, собирая на себя остальные.

Аванс. Все оставшиеся у него деньги, реквизит, который больше никому не нужен – все придется отдать, и он еще останется должен. Можно попросить другой аванс – у Вижевской. Наверняка увидев очки она подпишет любой чек.

Реквизит можно продать за честную цену – на это, конечно, нужно время, зато у Вижевской придется просить гораздо меньше.

А можно продать его быстро и вдвое дешевле. Очень быстро – и втрое. Тогда получится ничтожно маленькая для антрепризы «Вереск» сумма, но не все в этом мире измеряется нуждами антрепризы «Вереск».

Штефан, который в жизни не украл у цирка ни тайра, слушал, как Вижевская хрипло говорит что-то следователю, похожему на Томаса, и точно знал, как поступит.

…

Снова раздался стук. Штефан хотел рявкнуть, чтобы его оставили в покое, но Хезер опередила его и открыла дверь. Равнодушно, снизу вверх оглядела женщину в темно-зеленой форме и ее тележку, а потом протянула ей купюру и что-то сказала.

Штефан молча наблюдал, как проводница разливает по опустевшим стаканам чай – темно-красный и сладкий, как мед на его родине. К его легкому удивлению, следом она сняла крышку с большой кастрюли, стоявшей над горелкой на нижнем ярусе тележки. Скоро на столе стояли три миски с рассыпчатой кашей, в которой золотились куски жирной жареной свинины, плошка с красным перцем, перемешанным с травами и солью, и белое полотенце с тремя ломтями хлеба.

Штефан удивлялся все больше. Последнее, о чем он мог сейчас думать – это еда, а уж от Хезер, молча глотавшей слезы всю дорогу, тем более трудно было ожидать хорошего аппетита.

– Надо есть, – мрачно ответила она на немой вопрос. – Здесь собачий холод, а мы сидим, жалеем себя и мерзнем еще сильнее. Энни не воскреснет, Томас не вернется. Надо есть.

Она скинула ботинки, с глухим стуком упавшие на холодный пол, поджала ноги под себя, поставила миску на колени и мрачно воткнула ложку в кашу.

Готфрид пожал плечами и взял свою миску. Он явно не собирался тосковать ни по Энни, ни по потерянной антрепризе, а спал почти сутки, видимо, отдыхая от колдовства на представлении.

Штефан, мрачно хмыкнув, высыпал в кашу большую ложку смеси.

Хезер оказалась права – жирная, острая, горячая еда, сладкий до приторности чай и подогретый хлеб сделали вагон теплее, а мир – приветливее. В такие моменты Штефан мрачно думал, как же мало отличает человека от животного, которое довольно, когда сыто и находится в безопасности. Впрочем, он не видел в этом особой беды, особенно пока был сыт и находился в безопасности.

– Ешьте, – бросила Хезер, заглянув в тарелку Готфрида. – Мы вас когда лечили решили, что вы тощий и скоро окочуритесь, а где нам нового чародея искать?

– В реестре дезертиров, – отшутился он, но Штефан заметил, как забегал его взгляд – Готфрид явно искал, чем отвлечь Хезер и сменить тему. Взгляд остановился на листовке, которую Штефан купил у мальчика. – Вы поглядите-ка, а я думал, это альбионская мода!

Он повернул листовку – на обороте было чуть смазанное изображение какого-то чудовища. Штефан пригляделся – женщина в лохмотьях, оставшихся от дорогого платья по моде прошлого века, стояла на четвереньках и скалилась на зрителя. То, что он сначала принял за скелет, оказалось ивовыми фижмами. Рот женщины был неправдоподобно широко раскрыт, и Штефан мог пересчитать все ее звериные клыки и капельки крови, стекающие с подбородка.

– Это что, дешевые страшилки? – фыркнул он.

Когда-то они с Томасом думали открыть еще небольшой театр ужасов. Точнее, думал Штефан, очарованный очередями у касс таких театров на Альбионе, а Томас отмахивался, и говорил, что это слишком просто. Штефан же был в восторге от того, как из плохих актеров, паршивых декораций и нескольких пузырей с бутафорской кровью получалось представление, собирающее полные залы заходящейся в восторге публики. А на выходах таких театров продавали дешевые листовки с рассказами о монстрах, маньяках и призраках. Штефан на глаз определил выручку от стопки таких листовок и впал в меланхолию.

– Именно. Видимо, развлекать пассажиров в дороге, все-таки темный лес, зима, скоро выключат лампы, – улыбнулся Готфрид.

Второй раз проводница не стала стучать. Она молча собрала пустые тарелки, не стесняясь пересчитала ложки и проверила полотенце, на котором лежал хлеб, потом сказала что-то и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

– А вот сейчас их и выключат, – проворчал Готфрид.

– И что это за тетка на карачках? – спросила Хезер, разглядывая листовку.

Чародей забрал ее, несколько секунд вчитывался, прищурившись и наклонив голову, а потом вернул Хезер.

– Местное чудовище, женщина с собачьей пастью или собака с человеческим ртом. Называют это, кажется, «гавкающей женщиной», по их будет «лай-баба».

– И чем она знаменита? Ест детей?

– Нет, она вроде клирика, – неожиданно ответил чародей. – Она хранит людей, питается кошмарами, которые видит Спящий. Не всеми, правда, а от которых возникает другая, непорядочная нечисть.

– Нихрена себе у них хранители. – Штефан думал, снимать ли на ночь ботинки, и в каком случае он скорее проснется без пальцев.

– Да, а еще иногда она ест детей, – усмехнулся Готфрид.

– Господа, – внезапно хлопнула в ладоши Хезер. – Не пошли бы в задницу женщины с собачьими пастями? Пойдемте-ка лучше в соседний вагон.

…

Штефан продал реквизит не выходя из театра – Явлеву, которого нашел на том самом крыльце, где они курили с Готфридом. Его бывший коллега – Штефан, потеряв труппу, перестал считать себя антрепренером – курил с Несс и Инмаром, и, казалось, эти трое крайне довольны друг другом. Штефан спросил, не хочет ли он в придачу к мешку проблем, который был постоянным приданным Несс, приобрести хоть что-то хорошее и купить у него реквизит и декорации.

Явлев оказался приятным человеком. Он ходил медленно, с какой-то медвежьей вальяжностью, не вязавшейся с его энергичным обликом. Штефан быстро понял, что он просто подстраивается под длину его шага. И почему-то это даже не показалось оскорбительным – у Явлева все выходило спокойно и естественно. Штефан успел порадоваться, что оставляет артистов в хороших руках, и порадовался второй раз, когда Явлев назвал сумму – лишь немного меньше честной цены. Он платил наличными, был вежлив и искренне посочувствовал его утрате.

– Вы ведете какие-то дела с баронессой Вижевской? – спросил он, с усмешкой разглядывая кусок резины с отпечатанной газетой.

– Веду, – не стал отпираться Штефан. – Я хотел заключить с ней контракт.

– Почему не заключили? – Явлев подцепил пальцем ремешки туфель Энни.

– Посчитал, что… в свете случившегося моим артистам будет лучше с вами. Вы ведь возьмете факира? – встревожился Штефан. – Я видел, как вы смотрели его номер.

– Возьму, – кивнул он. – Техников не возьму – я видел карабин. А гримера и униформиста могу устроить. Вы хороший человек, господин Надоши, – между делом заметил он.

Штефан раздраженно мотнул головой. Он не считал себя хорошим человеком. Хорошим управляющим, способным вовремя признать поражение – пожалуй. Хотя можно ли считать хорошим управляющим человека, у которого половина сотрудников умерла, а другая страстно хотела сбежать?

– В Кайзерстате говорят «для хороших людей копают плохие могилы», – наконец ответил он.

– А у нас говорят «бойся стать хорошим другом плохого человека», – усмехнулся Явлев и сел на ближайший сундук. – Ида Вижевская – сложная женщина, а ее экономка – еще сложнее.

Штефан с трудом вспомнил сухопарую женщину, встретившую его в особняке, и пожал плечами. Ничего выдающегося он в ней не заметил.

– Если вам нужен совет в придачу к деньгам: решите иметь какие-то дела с Вижевской – спросите ее, что стало с Татьяной Потоцкой.

– А что стало с Татьяной Потоцкой? – Штефан стоял, глубоко засунув руки в карманы пальто и нервной перекатывал в пальцах монетку с мятым краем.

– Это знают только Ида и ее экономка, с которой мне пришлось вести переписку, – Явлев смотрел серьезно, без тени улыбки. – У нас с Идой была старая договоренность об артистах…

– Я знаю.

– Догадываюсь, откуда. Так вот, однажды я ее нарушил – у Татьяны было просто потрясающее меццо-сопрано, а у меня был тур… сначала я пытался договориться с Идой, но она не уступала. И тогда я пошел к Татьяне.

– Все так делают, – пожал плечами Штефан. Они с Томасом именно так перекупили Вольферицев.

– А все артисты после этого пропадают? – Явлев начал натягивать перчатки, и Штефан заметил, как дрожат его руки. – Татьяна исчезла, герр Надоши. Не сбежала, не бросила нас обоих – исчезла. Уехала в дом Вижевской, в Соболиную усадьбу, и исчезла. Ее нет в Гардарике, ни в одной труппе. Нет во Флер и на Альбионе. И в Кайзерстате тоже. Когда у девушки такой голос и такая внешность – она не останется незамеченной. Спросите у Вижевской, что стало с Татьяной.

Последние слова прозвучали не предостережением, а просьбой. Штефан вдруг ясно понял, что главным в Татьяне Потоцокой было вовсе не меццо-сопрано. А еще – что Вижевская была уверена, что Явлев не станет переманивать у нее артистов вовсе не из-за договоренностей.

…

Выйдя из театра Штефан тут же отправился в банк доказывать, что он вовсе не хороший человек. Все деньги он носил с собой, не рискуя оставлять их в гостинице. Дорогу к банку указал Явлев, и Штефан видел в этом некоторую иронию.

Банк возвышался недалеко от центральной площади – белоснежное здание с острым шпилем, пытающимся вонзиться в низкие серые тучи. Было в нем нечто неумолимое, хищное – и Штефану это нравилось. Словно весь мир подыгрывал его падению, расставляя подходящие декорации.

– Мне нужно отправить перевод в другую страну, – сказал он первому попавшемуся парню в сером костюме клерка.

– Пройдите к пятнадцатому отсеку.

К счастью, он действительно оказался служащим и понимал по-кайзерстатски.

Отсеками здесь называли обычные стойки, тянущиеся вдоль стен, только разделенные тонкими перегородками. Зачем это нужно Штефан понять не мог – разглядеть чужие бумаги от соседней стойки все равно было нельзя, а от желающих послушать, чем занимается сосед, перегородки не защищали. Но думать об этом было некогда – он встал, облокотился о стойку и посмотрел на огромные часы, зависшие под потолком.

Штефан заранее был раздражен – в банках Кайзерстата можно было несколько часов простоять в очереди или прождать какого-нибудь особого специалиста до вечера, на Альбионе бедно одетых иностранцев обслуживали последними, а в Хаайргат ко всем клиентам относились как на Альбионе к бедно одетым иностранцам. Но к его удивлению всего через пару минут к нему подошел другой парень в точно таком же костюме – долговязый, сутулый и носатый, как птица из гунхэгского трактата.

– Мне нужно отправить перевод в Эгберт, – повторил Штефан, не тратя времени на приветствия.

Парень нацепил на самый кончик носа крошечные очки и что-то забормотал, шурша бумагами. Потом поднял взгляд и спросил, не то растягивая, не то пропевая гласные:

– Какова сумма вашего перевода?

Штефан, усмехнувшись, начал выкладывать деньги на стойку. Пачку синих купюр из левого кармана, пачку розовых – из правого. Еще одну, смешанную пачку, полученную от Явлева, из внутреннего кармана. Оставил совсем немного – два жалования чародея и небольшую сумму, чтобы им с Хезер не пришлось спать в подвале, если Вижевская передумает помогать.

Он смотрел на разложенные на стойке деньги, механически отвечал на вопросы, и думал, как здесь оказался. Несколько дней назад он украл часы у девчонки на ярмарке. Украл у воровки, и вовсе не потому, что ему повезло. За недолгую жизнь на улице он научился подрезать кошельки и таскать еду с прилавков. В приюте воровство вообще было чем-то вроде соревнования – кто лучше спрячет, кто быстрее найдет и перепрячет. Но за все годы работы на Томаса, долгие, долгие годы, он не положил в карман ни одной лишней монеты. Наоборот, в тяжелые времена он платил жалования из своего кармана. И даже сейчас он не смог не рассчитать людей, хотя легко мог скрыться со всеми деньгами. Но все же сейчас он крал у цирка, пусть даже уже не существующего. Крал у Томаса, чтобы помочь Томасу.

Если задуматься, это было даже смешно.

– Нужно указать ваши реквизиты, – терпеливо сказал служащий, когда Штефан протянул ему бумаги. – И адрес вашего проживания.

– Зачем? – слегка удивился он.

– Чтобы в экстренном случае мы вернули деньги на ваш счет и прислали вам извещение.

Теперь Штефан по-настоящему удивился. Обычно в «экстренных случаях» нужно было готовиться к долгим скандалам и сражениям с бюрократической машиной, которая почти всегда побеждала. Еще десять лет назад деньги можно было отправить только почтой, в конверте, и механизм переводов, особенно в другие страны, нещадно чадил, гремел, капризничал и норовил рассыпаться.

– Я не знаю, где буду жить в ближайшее время. Я – владелец цирка, – по привычке сообщил он, показывая карточку общего удостоверения.

– Может быть у вас есть кто-то хорошо знакомый здесь? – продолжал настаивать парень, и, видимо разглядев выражение лица Штефана, торопливо затараторил: – Не переживайте, kak tam… kak zhe… доверенное лицо не сможет получить ваш перевод, никто, кроме вас не заберет ваши деньги. Нам просто нужно, чтобы кто-то… известил вас, связался с вами…

– Я понял, – Штефан раздраженно перебил тщательно подбирающего слова служащего. – Дайте секунду…

У него не было знакомых в Гардарике. Ни одного. Он даже не знал, к какому портному ходили Хезер и Энни.

– Никого нет, – буркнул он.

– Это обязательное условие, – развел руками парень. – Что нам потом делать с вашими деньгами?

«Если банк спрашивает, что делать с моими деньгами – значит, Спящий просыпается», – мелькнула злая мысль.

Можно было указать Вижевскую или Явлева. Вот он посмеется, если ему придет извещение о том, как были потрачены его же деньги!

Но Явлев вполне мог сообщить Епифановичу, который скоро поймет, что его обокрали.

– Баронесса Ида Вижевская, – обреченно ответил Штефан.

…

Никакого праздника в соседнем вагоне не было – его просто целиком выкупил табор Идущих. Но Хезер сообщила, что у них похороны – хоронят юную артистку, ее пожилого любовника и целую антрепризу. Штефан хотел ее остановить, но Хезер одной рукой держала за рукав Готфрида, а другой уперлась в косяк, перекрывая выход. Готфрид растерял свое отстраненное благодушие, с ужасом глядя на необъятную Идущую с золотыми зубами, с которой говорила Хезер, и пытался пятиться к выходу. Штефану казалось, что он заранее знает, что сейчас будет, и он просто разглядывал перевитый светящимися лентами потолок. За спиной женщины раздавался шум, звон гитары и вой инструмента, похожего на флейту, а еще отчетливо пахло специями и мокрой звериной шкурой – кажется, Идущие везли с собой каких-то животных.

Словно отозвавшись на его мысли, под ноги Штефану бросились несколько тощих трясущихся собак, похожих на левреток.

– Пёсь-ки, – оскалилась Идущая. – Вам нравятся пёсь-ки?

Одна из собак присела, и, глядя прямо ему в глаза, начала мочиться у его ботинок.

«Ненавижу, чтоб их, Идущих», – тоскливо подумал Штефан, отходя в сторону.

Наконец, женщина отошла, жестом приглашая их в пропахший табаком и зверьем полумрак.

Штефан сжал руку Хезер выше локтя и шагнул вперед, готовясь принять неизбежное.

…

«Неизбежное», завершившее моральное падение Штефана, наступило через сутки, когда поезд сделал остановку.

Штефан, не просыхавший с того самого момента, как они вошли в проклятый вагон, подхватил такую же пьяную Хезер, и они, вместе с тощим медвежонком Идущих, на темном заснеженном перроне, на глазах ошалевшего Готфрида, под такт хлопков и звон бубнов плясали чардак.

Глава 14. Везение и видимые монстры

Спустя три дня Штефану казалось, что если Идущие с их гитарами, горькой травяной настойкой и бубнами и существовали, то где-то в другой реальности. В той же, где мог существовать цирк, городские огни, кружевной город, укрытый снегом. Яркие краски, громкие звуки и запахи, которые не запереть во флаконы даже самому талантливому парфюмеру.

В его новой реальности были только деревья, черное небо и снег. Если в Кродграде Штефан понял, что снег умеет сглаживать очертания и отражать свет, то на маленькой безымянной станции посреди леса ясно осознал, что снег умеет поглощать звуки. Что снег – действительно хищник, голодный и жадный. Он сжирал контуры дома, подбираясь к окнам снизу и заваливая крышу, налипал на еловые лапы, делая их неуклюжими и белыми. Только рельсы почему-то не заносило, и они тянулись в бесформенный белый лес безжалостными черными линиями.

Вижевская велела им отправляться вперед. Купила билеты, дала инструкции и пообещала, что слуги пустят их в поместье. Сказала, что сама прибудет на следующий день, сразу за ними. Тогда Штефан только кивнул и забрал билеты, но теперь ему отчего-то было страшно. Это там, в живом, звенящем Кродграде Вижевская выглядела эксцентричной аристократкой, которая не умеет пудрить лицо. Теперь он оказался в мире, откуда она пришла, и простое обещание зазвучало угрозой.

Им предстояло провести на станции двое суток – потом придет поезд, на котором они доберутся до поместья. Вижевская объяснила, что слухи о том, что дом стоит в лесу – всего лишь домыслы, и вокруг есть вполне жилая деревня. Теперь Штефан ей не верил – никто не может жить в этом белом беззвучии.

Хезер переоделась в мужской костюм. Через полдня надела поверх шерстяную черную юбку и еще пару свитеров. Даже Готфрид откуда-то взял теплые вещи, и белый шелк петли сменил широкий черный шарф. Денег, которые они заплатили станционному смотрителю за чай, сахар и бренди хватило бы на роскошный обед в рингбургском ресторане. Когда они сидели в комнате, вокруг железного ящика с углем, одежда помогала, но, стоило выйти на улицу, становилась бесполезной. Ткань мгновенно выстывала и покрывалась инеем, который таял, стоило зайти в дом. И тогда к холоду прибавлялась еще и сырость.

На этот раз Штефан успел купить согревающий эликсир, но оказалось, что против такого холода он почти бессилен. Они пили по флакону перед сном, и лживого тепла едва хватало на то, чтобы уснуть. На второе утро Хезер даже в шутку предложила им спать втроем, и Штефан, переглянувшись с Готфридом, понял, что они оба несколько секунд всерьез рассматривали эту мысль.

К обеду, за восемь часов до прибытия поезда, Готфрид не выдержал.

– Штефан, я понимаю, что у вас горе, но может нам посмотреть последнюю запись? Я хочу рассмотреть тень, к тому же в театре было тепло.

– Вы же не чувствуете холода, – съехидничала Хезер, пряча руки в шапку Штефана, как в муфту.

– Помните, я говорил, что люди моей веры после смерти попадают в ледяную Ночь? Так вот, до этой чудесной страны я не считал это серьезным наказанием.

– Как вы думаете, в поместье Вижевской тепло? – тоскливо спросила Хезер, быстро прикладывая согревшиеся ладони к щекам и тут же пряча обратно.

– Судя по ее лицу – не очень, – безжалостно заметил Штефан.

– Бросьте, Ида – хрупкая женщина, к тому же весьма болезненного вида. Вряд ли она долго протянула бы в таких условиях, – заступился за Вижевскую Готфрид. – А вот нам бы все-таки очки, а?..

– Когда вы там успели разглядеть, – проворчал Штефан, обводя кончиком пальца золотые линзы. – Хочешь выйти, кедвешем?

Хезер только мотнула головой и сжала шапку так, что под ногтями осталось несколько серых шерстинок. Штефан, вздохнув, надел очки и успел только поморщиться, когда Готфрид положил ему на затылок ледяную ладонь.

И не стало ни холода, ни полутемной каморки с закопченным железным ящиком. Из того, несуществующего мира к нему снова пришел красный бархат сидений, плотный ворс ковра, запахи духов, тающего воска и канифоли. И Энни была жива, и ее костюм дробил свет на зеленые осколки-искры и разбрасывал их по сцене.

Штефан был недоволен. Перебирал теплые гладкие открытки, бросал злые взгляды на Вижевскую и Явлева, а потом начинал разглядывать рукава, позволяя музыке и голосам со сцены течь где-то на периферии сознания.

Это было совершенно новое чувство. Он словно плыл по своей недавней памяти, не сопротивляясь течению и позволяя ей заливать глаза и рот, но все же теперь он ярче ощущал себя-зрителя. И где-то глубоко, под яркими образами, под принесенным из прошлого теплом, кололась досада. Нужно было смотреть представление, а не разглядывать рукава. Сесть рядом с Вижевской, смотреть на Энни, на Эжена, на последнее представление «Вереска». Но он разглядывал рукава, зал, подмечал какие-то детали вроде стершегося каблука Энни или тлеющего эполета Сетны. И не оставил памяти, яркого, живого отпечатка дня, в котором его цирк продолжал жить.

Подвох Штефан заметил на моменте с карабином. Он смотрел, как кренится колесо, но вместо тревоги и раздражения чувствовал нечто странное, смесь любопытства, предвкушения и зарождающейся злой радости. Это чувство вспыхивало яркими огоньками, словно искры с костюма Энни, разгоралось все сильнее, кололо виски и разливалось в горле, словно он пытался залпом выпить стакан шнапса.

Пальцы Готфрида на его затылке дрогнули, и Штефан успел понадеяться, что сейчас все закончится, но чародей только крепче прижал ладонь, и в этот момент сознание окончательно померкло.

Не стало Штефана-зрителя, и Штефана-в-прошлом не стало тоже. Теперь вместо него был кто-то другой – что-то другое – дурное, завороженное, упивающееся моментом.

Первый нож с глухим стуком вонзился в колесо, и жар хлынул от висков к затылку, оглушая и кружа. Теперь это походило на десяток растворившихся в крови дурманных кристаллов, нечто одновременно человеческое, порочное и злое, и вместе с тем – незамутненно-звериное счастье. Штефан, не выдержав, начал опускаться на пол, выставив перед собой руки.

Когда в колесо вонзился второй нож, он лишь вздрогнул от экстатической вспышки, продолжая медленно опускаться на пол.

Чтобы, когда следующие пять ножей подряд ударились о колесо, осветив сознание алыми вспышками лепестков на рукоятях, он мог лежать, прижавшись щекой к прохладным доскам.

Чтобы в мире осталось что-то реальное, тонкая мембрана между ним и цветной, вращающейся бездной там, под этими досками.

Но когда с предпоследним броском вспышка не пришла, Штефан готов был ногтями процарапать путь туда, вниз, только бы упасть, раствориться и замереть в вечном мгновении, когда…

– Бросай же, – просипел он, ударив ладонью по доскам, которые стали неожиданно горячими и шершавыми. – Брос-с-с-са-ай…

Вспышка пришла, когда Штефан увидел черные струйки крови на подбородке Энни. И вместо ужаса, вместо горечи, вместо всего тяжелого, бесполезного, пришло совсем иное.

Он никогда не был творцом. Штефан бы ни за что не смог описать это чувство, но когда оно начало отступать, он предпочел потерять сознание. Хотя, пожалуй, хотел бы умереть.

…

Он очнулся на полу. Очки по-прежнему были на нем, на лице едва начала застывать пошедшая носом кровь.

– Штефан?.. Штефан?!

Голос Хезер звучал словно издалека и казался отвратительным. Отвратительны были доски, запах пыли, дерева и снега, отвратительны пальцы Готфрида на висках.

Он хотел туда, к цветной вращающейся бездне. Он почти растворился в ней, почти потерял свое ничтожное, опостылевшее «я», рассыпав его колкими искрами. И вот он опять здесь.

– Штефан, ну что с тобой? – в голосе Хезер звучало отчаяние. И оно тоже раздражало.

В том мире, откуда он вернулся, не было боли.

– Все в порядке, – прохрипел он, пытаясь перевернуться на живот. Хезер схватила его за плечи, пытаясь помочь, и он с трудом сдержался чтобы не сбросить ее руки.

– У тебя все лицо в крови…

– Ну и что? – рыкнул он, все-таки вырываясь. С трудом сел, потянулся к очкам, и тут же убрал руку. – Готфрид? Готфрид, вы здесь?

– Да, – настороженно ответил чародей.

Штефан с трудом сфокусировал на нем взгляд. Он сидел на краю кровати, подавшись вперед и сцепив руки замком.

– Вы можете… можете…

– Нет, – строго ответил Готфрид. – Не могу. Что вы видели, Штефан?

Хезер встревоженно заглядывала ему в лицо, и Штефан нашел силы встать, только чтобы не видеть ее глаз.

– Представление, – ответил он, тяжело опираясь о стену.

– Врете, – отрезал Готфрид. – Это мы с Хезер видели представление.

– Вот как, – равнодушно сказал Штефан, шаря по карманам в поисках платка. – Вот как. А я, по-вашему, видел что-то другое?

– Вы стонали и обтирали пол лицом, как нанюхавшийся валерианы кот. Какой из номеров вас так впечатлил?

Он хотел огрызнуться, но промолчал. Хезер протянула платок, и Штефан, не глядя, выхватил его из ее рук.

– Хорошо, я ничего не видел, – признался он. – Я… чувствовал. Помните то чувство перед тем, как… блок на очках, помните? Когда вы, Готфрид, вспоминали про какие-то убийства, а Хезер про родителей?

Чародей кивнул.

– Вот это чувство… только… дальше, – выдохнул Штефан. – Дальше…

– А давайте-ка попробуем еще раз, – вдруг вкрадчиво предложил Готфрид, словно забыв о своем «не могу».

– Вы что, ему же плохо! – возмутилась Хезер, встав перед Штефаном, словно пытаясь его загородить. – А если ему станет хуже?!

– Отойди, – просипел он, попытавшись оттолкнуть ее. – Не мешай…

Хезер развернулась и подобралась, словно готовясь к броску.

– А ну-ка руки, – прошипела она. – Совсем сдурел?! А вы, Готфрид, прекратите ему потакать! Нам вечером нужно сесть на поезд. Если этого, – она раздраженно кивнула на Штефана, – удар хватит, нам что делать?

Готфрид попытался что-то сказать, но Хезер остановила его резким взмахом руки и обернулась.

– Тебе нужно умыться, – глухо сказала она. – Слуги Вижевской решат, что мы съели их хозяйку.

Штефан слушал ее и чувствовал, как душу все больше затягивает тупое равнодушие. Какая разница, что делать – умываться, садиться на поезд или выйти из дома, лечь на снег и умереть, если та, новая, лучшая реальность, ускользнула от него. Разбилась искрами о грязные доски, утекла в рассохшиеся щели.

Покинула его.

…

Штефан лежал, замерев на той мерзкой грани реальности и сна, когда реальный мир никак не желает погаснуть, но иногда размывается или рывком проваливается в какой-то мутный абсурд. Клирики говорят, что бессонницей Спящий отмечает грешников. Что же, у Штефана было достаточно грехов.

Хезер ругалась с Готфридом. Их голоса мешались со стуком колес, дробивших предложения на неровные части, но все еще скованное апатией сознание Штефана складывало их, как мозаику.

–… эксперименты свои! Он очень уязвимый человек…

–… что он достаточно стабильный и уравновешенный…

–… и вам неправильно показалось, ясно?.. Штефан не станет ни с кем делиться… ему сейчас очень плохо…

– Зачем же он ввязался в эту…

– … спасал! Он вечно кого-то спасает, то Томаса, то девочку из кабаре, то гимнастов, то еще… ворчит потом, что мимо шел, а оно само пристало…

– … Ида Вижевская…

– … похоронил! Оставьте его в покое, ясно, иначе я ночью вышвырну эти проклятые… доказывайте потом своей Вижевской, что новое искусство…

– … что я должен по-вашему…

– … да помогите же ему!

– … пока не понимаю, что произошло…

Штефан наконец провалился в пустой и тягучий сон.

…

Когда он проснулся, тупое равнодушие никуда не делось, наоборот, оно словно набухло, потяжелело, сжало ребра и забило нос. Приходилось напоминать себе, как и зачем дышать. Мысль о смерти больше не казалась ему привлекательной, ведь в смерти нет чувств, а он ничего не хотел так сильно, как снова научиться чувствовать.

Хезер спала рядом, на узкой трясущейся полке. Жалась к его боку, щекотала лицо пропахшими дымом кудрями, и ее кожа была странно горячей под тонкой тканью рубашки.

Несколько минут он лежал, положив ладонь ей между лопаток. Только прижимал чуть сильнее с каждой секундой, все отчетливее чувствуя острые позвонки. Потом кончиками пальцев отодвинул ткань ворота ее рубашки и коснулся губами обнаженной ключицы.

– Штефан? – сонно пробормотала Хезер, пытаясь отодвинуться.

Он не стал отнимать ладонь. Хезер замерла. Потом снова попыталась отстраниться, а Штефан, все еще скованный обрывками сна и опустошенный колдовством, почувствовал только глухое раздражение. Тепло потекло из-под одеяла в холодный полумрак вагона, а Хезер почему-то никак не желала понять, что ему нужно. Если нет очков – можно найти другой способ испытать нечто подобное. Пусть хоть на несколько мгновений, пусть не так ярко, но ему требовалось хоть чем-то наполнить свое существование, чтобы хотя бы вспомнить, зачем он живет.

Ради того, чтобы снова надеть очки, конечно. Но если нет очков… сейчас ему подошла бы любая женщина. Важен был результат, и чем скорее он к нему придет – тем лучше. Кажется, Хезер пыталась еще что-то сказать, но ее голос казался досадной помехой, шумом, вроде грохота колес.

– Заткнись, – хрипло попросил он, зажимая ей рот, но тут же отдернул руку – она зло, по-крысиному укусила его между большим и указательным пальцем.

– Штефан, ты все-таки совсем охренел, – зло прошептала Хезер. Вырвалась, села на краю полки, поправляя рубашку. – Ну-ка посмотри на меня… идем. Пошли, давай, – она быстро обулась, даже не зашнуровав ботинки, и потянула его за собой.

Он нехотя подчинился, потому что не видел смысла сопротивляться. А еще он не хотел, чтобы проснулся Готфрид и начал задавать вопросы.

Хезер вытащила его в темный коридор.

Поезд вздрагивал и качался. За глухо затянутыми изморозью окнами выла метель. Хезер бросила на него яростный взгляд, а потом схватилась за оконную ручку и рванула на себя.

Воющая тьма ударила ему в лицо, едва не сбив с ног. Грохот обледенелого металла теперь звучал совсем близко, отчетливо и беспощадно.

Ветер выл в такт скрипу пластин и ударам колес о рельсы.

Ветер полнился осколками стекла, которые вонзались в кожу, и по лицу, кажется, уже потекло что-то теплое.

Хезер стояла под окном, в тонкой рубашке и растоптанных ботинках. Качалась на каблуках, обхватив себя руками, и в ее черных волосах оседала снежная пыль.

Штефан, стряхнув оцепенение, бросился к окну. Ледяной металл обжег кожу, осколки стали еще злее. Окно скрипело набившимся в пазы снегом, а ручка визжала, когда он пытался ее повернуть. Когда он почти справился, поезд неожиданно тряхнуло. Хезер упала ему под ноги, а окно с хлопком раскрылось, ударив краем ледяной рамы в переносицу.

– С-с-сука! – прошипел он, рывком возвращая окно на место. – Нос же только сросся! Хезер, кедвешем, что же ты…

Она сидела на полу и рыдала, закрыв лицо руками. Штефан посмотрел на нее и ужаснулся – она была в шерстяных штанах и шелковой рубашке. Он быстро стянул свитер, в котором спал, заставил ее надеть, пока холод не вылизал остатки тепла из шерстяных петель.

– Ну чего ты, кедвешем, все хорошо, – бормотал он, помогая ей подняться и пытаясь сообразить, почему она плачет. Он помнил все случившееся, но воспоминания путались, затянутые странным туманом. Словно это все и не с ним происходило.

– Штефан! – всхлипывала она, обняв его за шею. – Ты такой мудак, Штефан, я когда-нибудь тебя убью!..

– Ну и славно, а теперь пойдем в купе, здесь холодно…

– У тебя рожа была как когда ты купил у Идущих тот порошок и чуть не сдох!

Он только закатил глаза. Когда-то в юности он действительно обнаружил, что растертые в пыль кристаллы можно сжигать на конфорке и вдыхать дым. Правда на счет «сдох» Хезер преувеличивала – он всего лишь спал сутки, а потом его трое суток рвало. И Штефан не хотел думать, в какой из этих моментов у него было лицо как сейчас.

– Я просто…

– Это было красиво, – Хезер села на край полки и протянула ему одеяло. – Это было так красиво, Штефан, я даже думала, что ты правда… ну, проникся…

– Что было красиво, моя рожа? – шепотом спросил он, покосившись на спящего Готфрида.

– Нет, запись… представление… я и не знала, что ты так любишь… цирк, – последнее слово она просипела, словно оно застряло в горле. – И что я такая красивая в гриме…

– Не в гриме, – проворчал он. Больше чтобы утешить, хотя он действительно считал Хезер красивой. Но она, казалось, вовсе не слышала.

– А потом… потом… знаешь, я когда Энни увидела – испугалась. Подумала, как это ужасно, несправедливо, потом – что тебе будет плохо, потом про Томаса… а ты… ты… как будто Энни была твоя дочь… нет, как будто… она несколько мгновений была твоей дочерью!

Штефан хмыкнул и дернул плечом. Он не хотел впадать в сентиментальность. И думать об Энни на самом деле тоже не хотел.

– А что видел ты? – Хезер вцепилась в его запястья так, что ее ногти вонзились под кожу. – У тебя лицо было дурное, ты не говорил почти, и глаза черные-черные! А сейчас… мне показалось, что ты меня убьешь!

– Вообще-то планы были немного другие, – признался он.

– Да поняла я, какие у тебя были планы! Но это словно не ты был…

– И ты решила, что меня приведет в чувство открытая форточка?

– Я вообще-то думала, что надо дать тебе воздухом подышать и Готфрида разбудить чтобы он тебе мозги вправил. Хотя он пытался, но сказал… я не поняла, что он сказал. Так что ты видел?

– Не знаю. Тут вопрос не в том, что я видел, а в том, что чувствовал… Тоска снова вздрогнула в груди. Теперь, когда ветер и грохот сменились монотонной зябкостью темного купе, мир снова стал казаться серым.

– Не надевай их больше.

– Придется, Хезер. Раньше ничего подобного не было… надеюсь, это больше не повторится, – соврал он.

Она молча теребила выбившуюся из рукава нитку. Наконец положила руки на колени и сказала:

– Это добром не кончится.

– Брось, кедвешем, – криво улыбнулся Штефан. – Мы везем колдовские очки в место, которое Спящему не снится, к милой женщине с обостренным чувством прекрасного. Ну что может пойти не так?

…

Поезд прибыл на станцию глубокой ночью. Только ступив на скользкий ледяной перрон, Штефан заметил, что свет горел только в их купе. Остальные скалились чернотой из-под изморози. К тому же Штефан умудрился пропустить момент, когда отцепили остальные вагоны.

Перрон был пуст. Двери станции были закрыты и покрыты инеем, окна тоже были темными, только светились теплым золотом часы под шпилем. Стрелки замерли на отметке «4».

– Нас никто не встречает, – пробормотала Хезер, натягивая перчатки. – И на станции никого…

– Предлагаете ехать обратно? – усмехнулся Готфрид.

– С удовольствием, – зло выдохнула Хезер облачком пара.

– Вон там фонарь. – Штефан заметил дрожащий золотой огонек за углом.

Паровоз с визгом выбросил в воздух клуб черного дыма. Вздрогнул, задрожал, словно и ему не хотелось здесь оставаться.

– Последний шанс, – равнодушно заметил Готфрид, и Штефану на миг почудилась мечтательная улыбка на его лице.

Поезд больше не грохотал – скрежетал по рельсам, будто машинист не снял тормоза, но какая-то сила уже влекла паровоз и единственный вагон дальше.

– Он идет на север, – мрачно заметил Штефан. – Я не хочу забираться еще глубже в эту обледенелую задницу. Пойдемте лучше туда, где фонарь.

Свет едва пробивался через затянутое изморозью стекло, словно канарейка билась в ледяном панцире. Под фонарем с самым благостным видом курил щуплый мужчина в огромном тулупе.

– Вы ждете нас? – с надеждой спросила Хезер.

– А вы кто? – У мужчины была рыжая козлиная бородка, и Штефан сразу решил, что он ему не нравится. – Вы будете гспожа Надоши?

– Штефан Надоши – это я. Это мой компаньон, Хезер Доу и мой чародей, Готфрид Рэнди.

– Ну так вас я в поместье и повезу, гспожа Вижевская мне ясно сказала – встретьте гсподина Надоши и проводите в поместье. А колдунов нам не надо.

– А по-моему, вам очень нравятся колдуны, – флегматично заметил Готфрид.

– Не-а. Не нравятся, – безмятежно ответил мужчина. – Чего, гсподин Надоши, проводить вас в экипаж?

Штефан переглянулся с растерянной Хезер, а потом перевел взгляд на побледневшего чародея.

– Возможно, вы не совсем верно истолковали сказанное госпожой Вижевской, – начал Штефан. – У нас с ней были прямые договоренности…

Он опустил руку в карман и осторожно снял револьвер с предохранителя.

– Ага, у меня тоже – гсподина Надоши проводить. Зима, знаете ли, самим жрать нечего, еще всяких…

– Он шутит, – перебил его Готфрид. – У господина не очень хорошее чувство юмора, теплая шуба и длинная сигарета.

– Ага, – не стал отрицать мужчина, бросив окурок под ноги. – Погодка славная, табак хороший, люди новые, отчего бы не пошутить? Идемте чтоль.

Штефан закрыл глаза и невероятным усилием заставил себя вернуть предохранитель на место.

Экипаж стоял за гостиницей. Он чадил и пыхтел, как полагается всякому экипажу для загородных поездок, только вместо колес у него были широкие полозья.

– Как это едет? – заинтересовался Готфрид, наклоняясь, чтобы рассмотреть крепления.

– Нет, вы правда хотите это знать?! – не выдержал Штефан. – Давайте поразглядываем эту телегу, еще покурим – мы же никуда не торопимся!

– Ты ворчишь и недоволен – значит, вылечился, – довольно заметила Хезер, погладив его рукав.

– Я замерз, – огрызнулся Штефан, забрался на приступку и дернул дверь экипажа на себя.

Она не поддалась. Он сделал глубокий вдох и, не спускаясь с приступки, обернулся к извозчику:

– Это тоже шутка?

– В сторону, – он помахал рукой, показывая, в какую. Когда Штефан, скрипнув зубами, спустился и сделал шаг от экипажа, уточнил: – Дверцу в сторону дергайте, гсподин Надоши.

Прежде, чем Штефан успел потянуться к карману, Хезер легко отодвинула дверь и скрылась в полутьме экипажа. Из дверцы потянуло теплом, и Штефан тут же забыл про револьвер и последовал за ней.

Сидения в экипаже были широкими и обитыми войлоком. Окон не было, на пол постелили коврик, а под сидениями нашлись сложенные стопкой шерстяные пледы – толстые, колючие, прошитые по краям грубой нитью.

– Напоминает палату для душевнобольных, – проворчал Штефан, устраиваясь подальше от двери. – Еще этот хрен со своими шутками… стоило мне потерять антрепризу, как вокруг начали виться какие-то унылые клоуны.

– Зато мы все оценили, каких усилий вам стоило нанимать не унылых, – миролюбиво ответил Готфрид. – Странный мужчина, между прочим. Не поддался внушению… А, впрочем… Лучше расскажите, Штефан, что с вами случилось в поезде?

– Вы слишком резко меняете темы. – Штефан растирал углом одеяла замерзшие руки и думать о поезде не хотел. – Я уже все рассказал.

– Нет, не все. – Готфрид переключался с обычной благожелательной отстраненности на почти учительскую строгость так же легко, как менял темы. – Хорошо, давайте я начну. Я рассмотрел тень на записи. Сначала я думал, что это морок, но теперь почти уверен, что здесь нечто иное. Я видел, как шевельнулся рукав девушки, когда это… существо его задело.

– Вижевская приедет – ее и спросим, что за ней ходит, – нехотя ответил Штефан. Это тогда, в зале, он легко бросил обвинение в том, что нечто, следующее за Вижевской, отвлекло Эжена. Но теперь он сомневался – чародейские очки, алкоголь и нервное напряжение порождали монстров гораздо худших, чем призрачные щупальца.

– Вряд ли она сможет вам ответить, – задумчиво пробормотал Готфрид. – Подумайте, зачем ей выпускать монстра, тем более в театре? К тому же… я много чего видел. Зверей и насекомых, которых нам трудно даже представить… а монстров не видел. Может вы, Штефан, помните, в Гунхэго жили такие мохнатые зверьки, похожие на пауков?

– Помню, гунхэгские солдаты носили их в клетках. Пленные говорили, что они приносят удачу, – усмехнулся Штефан.

– А знаете, что они были ядовиты, и их укус вызывал галлюцинации?

– Нет, меня ни разу не кусала такая тварь, – равнодушно ответил Штефан.

– Вы обязательно запомнили, если бы укусила. Укушенным казалось, что предметы вокруг начинают светиться и менять размеры. Люди начинали паниковать, а зверушка сбегала.

– Занимательно.

– Все монстры – у нас в голове, вот что я хочу сказать, – с легким раздражением подытожил Готфрид.

– Очень свежая мысль. У трети зала были монстры в голове, – фыркнула Хезер. – Если его только Штефан видел – я бы первая сказала, что ему просто надо больше не покупать то, что он последним скурил или выпил. Но я тоже видела. И вы видели, и Эжен Ланг. Я успела с ним поговорить, – призналась она. – Пыталась в чувство привести, а он все спрашивал, видела ли я тварь за колесом… я не была уверена, но сказала, что видела. Он сказал: «Спасибо, машери Хезер», а потом разрыдался. Я сказала, что он ни в чем не виноват, а он снова сказал «спасибо, машери Хезер». И ушел.

– Ну, значит, монстр в голове Эжена Ланга был страшнее остальных монстров, – пожал плечами Готфрид и быстро начертил в воздухе петлю – знак своего Бога. – А теперь вы, Штефан. Что это было?

– Я уже говорил – эйфория, – огрызнулся он. – И откатка.

– Почему раньше такого не было?

– Откуда я знаю?

– Потому что мы не делали хороших записей, – предположила Хезер.

– Отличная запись, Хезер, просто охрененная, – процедил Штефан. – Ты действительно думаешь, что…

– Погодите, – Готфрид поднял ладони и медленно опустил, призывая замолчать. – Это здравая мысль. Как сказал ваш чародей – «это – искусство», верно? С точки зрения искусства – это хорошая запись.

– У нас полная пластина убийств, цирковых представлений, и Спящий знает, чего еще.

– Может, дело в эмоциях? – предположил Готфрид.

– Эмоций тоже полная пластина.

– Тогда давайте проверим, ехать нам все равно долго, – чародей откинулся на спинку сидения.

В этот момент Штефану показалось, что из какой-то щели протянулась нить ледяного сквозняка. Хезер прищурилась и подалась вперед:

– Вот как, Готфрид.

Штефан переглянулся с чародеем. Он не хотел заставлять Хезер еще раз переживать убийство Энни. А еще больше не хотел расстегивать пальто и закатывать рукав.

– Вам же хочется, Штефан, – подначил его Готфрид, не обращая внимания на Хезер. – Либо вам снова станет хорошо, либо вы с нами посмотрите на тень и вдруг разглядите что-то полезное…

Штефан закрыл глаза. Гораздо больше ему хотелось послать чародея.

Он думал об этом, пока снимал пальто, пока закатывал рукав свитера и замерзшими пальцами расстегивал запонки на рубашке. Думал, растирая руку перед тем, как чародей привычно загнал иглу ему в вену, надевая очки и даже – всего несколько секунд – когда он снова оказался в душном театральном зале.

…

– И стоило так дергаться, – проворчал Штефан, снимая очки. Он не пытался скрыть своего разочарования, и Готфрид тоже. Только Хезер злорадно улыбалась, вытирая слезы рукавом.

– Ничего не произошло, а? Мы просто еще раз посмотрели, как погибла Энни. И в следующий раз когда ты впадешь в такой ступор, как в поезде – я дам тебе пачку открыток, раз они тебя так успокаивают. – Она обращалась к Штефану, глядя на Готфрида, а злорадствовала над обоими.

Штефан только хмыкнул и достал из внутреннего кармана пальто плоскую фляжку. Сделал глоток, и прикрыл глаза, надеясь, что крепкий алкоголь хоть немного смоет привкус несбывшегося счастья, и протянул Хезер.

– Киршвассер! – Она быстро сделала второй глоток, проверяя, нет ли ошибки, и протянула фляжку Готфриду. – Где взял? Его в Кайзерстате-то не найдешь!

– У театра купил, – пожал плечами Штефан, не желая признаваться, что купил кайзерстатскую вишневую водку с баснословной наценкой в приступе тоски по стране, которую считал родной. И что сейчас достал флягу не из-за крепости алкоголя, а потому, что хотел напомнить себе о том хорошем, что не было связано с очками.

– Итак, второй раз никаких побочных эффектов мы не наблюдали. – Водку Готфрид взял, но тему менять не стал. – Нужно попробовать сделать еще запись, чтобы точно разобраться…

– Убить кого-нибудь? – фыркнула Хезер. – Кстати, вспомните первую запись, что мы посмотрели – там были и эмоции, и убийства, но это было просто воспоминание.

– Может, у записей есть срок годности? – предположил Штефан.

– Мы это обязательно проверим, – улыбнулся Готфрид, возвращая фляжку.

– Я вас отравлю, – мрачно пообещала Хезер. – И еще…

Не договорив, она упала вперед, не успев выставить запутавшиеся в одеяле руки. Экипаж тряхнуло от резкой остановки, и в ту же секунду прямо рядом с лицом Штефана брызнули щепки. Первое, что он почувствовал – глухую ярость от того, что в экипаже появилась дырка, в которую теперь льется морозный сквозняк.

Снаружи раздалось еще два выстрела – один с места извозчика.

Штефан переглянулся с Готфридом. Хезер выпуталась из одеяла, но вставать не спешила.

– Выходим, – решился Штефан, дергая дверь. В замке что-то хрустнуло, но дверь не поддалась. Он бросил быстрый взгляд на дырку, потом на дверь.

Пуля срикошетила о замок и застряла в пороге.

Выстрелов больше не было слышно. И извозчика тоже.

– Готфрид, вы знаете… – он ударил дверь плечом, – сколько их там? – Дверь поддалась со второго удара, и в лицо ударил ледяной ветер.

– Трое, – чародей продолжал сидеть, растирая руки углом одеяла. – Сейчас все сделаем…

Штефан не слушал. Он выпрыгнул из экипажа и быстро огляделся. Нападавших не было видно, и он жестом позвал Хезер.

Прежде, чем выйти, она стянула верхнюю ярко-красную юбку и швырнула под сидение.

Готфрид вышел последним и растерянно огляделся.

– Я не знаю, где они, – пробормотал он. – Они словно… мигают.

Штефан быстро заглянул на место извозчика. Тот лежал, распластавшись перед экипажем, и перед ним, словно брусника рассыпанная по снегу, алели частые брызги.

– Лезь под экипаж, – бросил он Хезер, делая шаг в сторону. – Почему больше не стреляют?..

Готфрид не ответил. Он стоял, закрыв глаза, и водил перед собой ладонью, гладя ледяной воздух.

Штефан прислушался. Вокруг был лес – заснеженный и враждебный. Не было слышно ни птиц, ни скрипа деревьев, ни голосов. Только вой ветра, размывающий звуки.

– Смотри, – раздался снизу голос Хезер.

Штефан осторожно выглянул из-за экипажа и увидел мужчину с ружьем, сидящего прямо перед поваленной елью. Он сидел спиной к экипажу и целился между веток. Сидел совсем близко, Штефан не сомневался, что достанет его, но целился мужчина не в экипаж.

– Стреляйте, – просипел Готфрид.

Он не стал переспрашивать. Мужчина был в светлой одежде, чтобы теряться на фоне снега, но сейчас позади него были темно-зеленые ветви.

– Где остальные? – спросил Штефан, опуская револьвер.

Прежде, чем чародей успел ответить, справа раздался срывающийся на фальцет крик. Второй мужчина в светло-серой куртке бежал прямо к экипажу, хлопая себя по бокам и лицу, словно сбивая невидимое пламя.

Штефан выстрелил уже не думая, что делает. Мужчина упал в снег, распластавшись в той же позе, что и мертвый извозчик. Оружия у него не было, и Штефан почувствовал укол разочарования – он надеялся забрать у мертвеца ружье.

Он обернулся к Готфриду. Чародей стоял на коленях, закрыв лицо рукавами и запустив в волосы согнутые пальцы. Штефану показалось, что он пытается содрать с себя скальп.

– Он сейчас упадет, – заметила Хезер.

– Где третий? – спросил Штефан, проигнорировав ее.

Готфрид молчал. Вокруг все еще было тихо – больше никто не кричал, не стрелял и никуда не бежал. Только к вою ветра добавился хрип чародея. Штефан видел, как напряглась его шея, и как между пальцев остаются клочки выдранных серых волос.

Он не понимал, кто и зачем на них напал, и чего ждать от этих людей – они появлялись с одной стороны, но третий стрелок вполне мог обойти экипаж. А если чародей ошибся, и нападавших было больше?

Бегать по лесу с револьвером, бросив Хезер и полуобморочного чародея, казалось глупостью, но с каждой секундой бездействия эта перспектива казалась все более привлекательной.

– Готфрид? – не выдержав, снова позвал он.

Совсем рядом хрустнула ветка, и Штефан выстрелил почти вслепую, на звук. Не услышал ни крика, ни стона, только скрип шагов по снегу. Он вышел из-за экипажа и замер с поднятым револьвером. Ему показалось, что под шапкой встали дыбом сбритые волосы.

Третий мужчина, полностью обнаженный, ковылял к экипажу, зажимая рану на впалом животе. Кровь лилась толчками, в такт его шагам, и падала в снег – голодный и белый – тяжелыми красными пятнами. Штефан хотел выстрелить, но не мог отвести взгляда от его лица – худого, серого от холода и боли, но полного неестественной отрешенности, какую можно увидеть только у старых клириков, полностью растворившихся в видениях Спящего.

– Стреляй же! – воскликнула Хезер, и в ее голосе отчетливо слышалась жалость.

Опомнившись, Штефан выстрелил, целясь в переносицу.

Он попал – не мог не попасть. Но мужчина остался стоять, все с тем же безмятежным выражением на изуродованном выстрелом лице. Он стоял несколько бесконечных секунд, в которые Штефан боролся с желанием выстрелить еще раз и бросить револьвер в снег, и больше никогда не брать в руки оружие. Что-то теплое ползло по его лицу, оставляя стынущий след. Штефан знал, что это чужая кровь, но не мог вытереть ее, пока мужчина не упадет.

Он не упал – медленно опустился на колени, а потом лег на бок, притянул колени к подбородку и замер.

Штефан медленно опустил револьвер и огляделся.

Вокруг чернел заснеженный лес. У экипажа лежали четыре трупа, на снегу застывали проплешины пятен крови.

Хезер вылезла из-под экипажа и бросилась к Готфриду. Он лежал лицом вниз, словно пятый мертвец.

– Готфрид? Штефан, я пульс не могу нащупать! Штефан!..

В лесу застрекотала какая-то птица. Штефан стоял, щурясь в синюю мглу, и не думал о чародее. Он думал, что понятия не имеет, куда им ехать и что теперь делать.

А потом подумал, что если Готфрид умер, то ему, пожалуй, повезло.

Глава 15. Соболиная усадьба

Штефан курил, сидя на месте убитого извозчика, и стряхивал пепел прямо на замерзшие педали. На все попытки его завести, экипаж отвечал визгливым скрипом и тонкими струйками черного дыма, сочащегося из-под днища. Штефан нашел два пулевых отверстия со стороны двигателя и трещину на полозе, но до последнего надеялся, что он все-таки заведется.

Докурив, он щелчком отправил окурок в сугроб и нехотя встал. Цепочка следов – частый пунктир капель крови – вела от экипажа в лес.

Одежду третьего нападавшего Штефан нашел аккуратно сложенной под елью у замерзшей реки, вдоль берега которой они ехали. Больше ничего – ни оружия, ни углей костра. И следов больше не было. Может, их размазал по снегу ветер. Может, Штефан просто их не видел – он родился и почти всю жизнь прожил в городе. Даже приют, где он рос, находился недалеко от большого поселка. Он понятия не имел, как ходить по лесу и искать следы.

У экипажа весело трещал зеленым пламенем бездымный костер – Хезер нашла в ящике оставшегося реквизита знакомые реактивы.

– Молодец, – похвалил он, протягивая ей тяжелую серую куртку. – Готфрид как?

– Хрипит страшно и ругается. Рану проверила – не разошлась.

– Хорошо.

Трупы он сложил у обочины, сняв с извозчика почти не испачканный кровью тулуп. Всех мертвецов он обыскал. В карманах извозчика он нашел пачку папирос, несколько монет, коробок спичек, знак Спящего и пустой кошелек. У нападавших не было ни документов, ни денег, ни писем, только два дешевых разряженных ружья, немного патронов и старый топор. И у каждого во внутреннем кармане – черные шелковые шнурки с часто завязанными узлами, в которых Штефан различил какие-то травинки, перья и клочки волос.

– Чушь какая-то, – проворчал он, возвращаясь к костру.

Таскать начавшие коченеть трупы было тяжело, к тому же ему не хотелось дотрагиваться до последнего. Штефан вообще предпочел бы накрыть его чужой курткой и сделать вид, что этого человека, ни живого, ни мертвого, никогда не существовало. Он так и застыл, сжавшись на окровавленном снегу. Может, только ради него Штефан и убрал трупы с дороги. И теперь у него не гнулись пальцы, а рукава были испачканы кровью, оттаявшей и влажно заблестевшей у огня.

– Как ты думаешь, почему на нас напали? Может, это Вижевская не хочет нас видеть?

– Она могла отказаться. К тому же она не знает про очки и как ими пользоваться. Нет, я посмотрел на разбойников – обычный сброд. Одеты плохо, оружие дрянное. Ружья как будто времен Войны Журавлей… если это убийцы от Вижевской – ей должно быть стыдно.

– И кто это по-твоему?

– Какие-нибудь крестьяне. Может, неурожай был, может, дичь из лесов ушла. Знаешь, что это такое? – он протянул ей шнурки и, не сдержавшись, вытер руки снегом.

Хезер разглядывала их без всякой брезгливости, даже вытянула пару листиков и растерла между пальцев.

– Где трупы? – наконец спросила она.

Штефан махнул рукой, показывая, где оставил мертвецов, и сел к костру.

Хезер вернулась через пару минут. Шнурки она несла на раскрытой ладони, поглаживая кончиком пальца, словно спящих зверьков.

– «Чародейкина лестница», – сказала она, садясь рядом. – Или «чародейкин шнур». Оберег, Идущие тоже такие вяжут. Там их волосы, чертополох, можжевельник… и кукушкины перья. Не знаю, зачем им кукушкины перья, а чертополох и можжевельник для защиты. Волосы указывают, кого надо защищать… не очень-то они помогли.

Она криво улыбнулась и бросила шнурки в костер. Пламя вздрогнуло, выплюнув несколько искр.

– А много порошка, говоришь? – задумчиво спросил Штефан. Талисманы его мало интересовали, если только это были не настоящие колдовские артефакты.

– Совсем чуть-чуть. Если к вечеру нас не найдут – придется жечь обычный костер.

– Тогда нас могут заметить другие разбойники.

– А не зажжем – замерзнем, – Хезер поморщилась и плотнее закуталась в куртку.

Он молча смотрел, как зелень пламени бликует в ее волосах, выбившихся из-под капюшона. Она сидела, низко склонив голову, ветер давно стих, но Штефану казалось, что ее пряди шевелятся, отражая отсветы костра.

Пораженный внезапной догадкой, он запустил руку ей под капюшон и тут же отдернул.

– Хезер, серьезно?! А если Вижевская нас выставит?!

– Ты только сейчас заметил? Я ее со станции везу.

Она вытащила из кармана юбки кусочек хлеба и поднесла к щеке. Из-под капюшона показался крысиный нос и серая лапа. Хезер чуть отодвинула пальцы.

– Ну давай, выходи, – позвала она. – Знаешь, Штефан, мне кажется, если у нас когда-нибудь будут дети, ты это обнаружишь, когда они придут просить у тебя денег.

– Гораздо раньше, – мрачно сказал он, наблюдая, как черная крыса с розовыми пятнистыми ушами тянется к корке передними лапками, задними продолжая цепляться за плечо Хезер. – Думаешь, я не замечу такую дыру в бюджете?

– Не говорите ничего о дырах, – простонал Готфрид из экипажа.

Он сидел на пороге, низко опустив голову. Черный шерстяной шарф скрывал верхнюю половину его лица, но Штефан видел искривленные, неестественно белые губы.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Хезер, торопливо сунув крысе хлеб.

– Паршиво, – невесело усмехнулся чародей. – Если на нас еще кто-нибудь нападет – смогу кидаться снежками, и то вслепую.

– Что с глазами? – Штефан смотрел, как Готфрид медленно вытягивает из кармана портсигар и чувствовал, как раздражение ввинчивается в виски.

– Больно на свет смотреть, – он медленно поднес к папиросе раскрытую ладонь и тут же сжал так, что побелели костяшки. – И… видите ли, мне сейчас нельзя колдовать. Даже видеть… некоторые вещи.

Штефан молча поднес к его папиросе зажженную спичку.

Значит, они не просто остались посреди незнакомого леса, где могут быть еще разбойники. Штефан остался с немощным слепым чародеем, Хезер и ее крысой.

Он надеялся, что Готфрид выведет их к поместью. Но теперь ему нельзя даже снять повязку, чтобы ненароком не воспользоваться даром, а Штефану нельзя отойти от экипажа, потому что даже если он оставит Хезер ружье – она не отобьется, если на них снова нападут.

– Штефан, если вас не затруднит – помогите мне подойти к мертвецам, – неожиданно попросил Готфрид.

– Зачем? – поморщился он. Готфрид выглядел так, будто вот-вот ляжет на снег и умрет, а больше всего Штефана раздражало, что злиться, кроме себя, было не на кого – он с самого начала знал, на что чародей способен, а главное – на что не способен. Сомнения, если они и были, развеялись после первой примерки очков.

– Не забывайте, что все-таки принимал Служение, – напомнил Готфрид. – У меня есть некоторые обязательства.

– Вы что, опять молитвы собрались читать?

Глаза всех разбойников, кроме последнего, были широко раскрыты, и на них налип снег, похожий на белую искрящуюся плесень. Штефан был бы не против, чтобы кто-то закрыл мертвым глаза, но был против, чтобы слепой чародей ковылял по сугробам.

– Ваша вера требует только определенных обрядов? – нашелся он.

– Нет, только уважения к мертвецам.

– Я прочитал им отходные, – легко соврал Штефан. Он не собирался тратить на людей, которые хотели их убить больше времени, чем требовалось, чтобы обыскать их и убрать с дороги. Пусть снег забивает им глаза – он это переживет.

– Хорошо, – с плохо скрываемым облегчением ответил Готфрид, а Штефан подумал, что если бы чародей не был слеп и истощен прошлым колдовством – его не удалось бы обмануть. Это была неприятная мысль.

Хезер сосредоточенно зачищала от сырой коры толстую ветку.

– Нас ждут, – уверенно сказала она, не оборачиваясь. – За нами послали экипаж. Если поместье недалеко – они могли даже слышать выстрелы…

– Не могли, – мрачно ответил Штефан, глядя в безмятежно-голубое небо. – Вижевская сказала, что рядом с поместьем деревня. Видишь где-нибудь дым? Вот и я не вижу.

– В любом случае за нами пошлют людей, ты-то должен это понимать.

– Почему это?

– Потому что экипаж очень хороший, – усмехнулась она. – Теплый, с полозьями и стоит явно дорого. Если не нас, то его точно пойдут искать.

– Очень хорошо, Хезер, просто замечательно.

Штефан обошел экипаж и, подвинув Готфрида, открыл грузовой отсек.

В большом черном чемодане, насколько он знал, была одежда. В основном – тряпки Хезер и несколько негабаритных костюмов. Готфрид свои вещи носил в отдельном саквояже, и Штефан сомневался, что у чародея есть запас еды на троих человек и пара медвежьих капканов. Зачем ему капканы Штефан понятия не имел, но в лесу шутки про Гардарику и медведей перестали быть смешными.

Рядом с чемоданом стояли два ящика с реквизитом – в основном хлам, который барахольщице Хезер было жалко бросить. Ящики были заколочены, но Штефан и так знал что внутри – гирлянды, пара наборов для мелких фокусов, остатки реактивов и красителей.

– Если мы тут сдохнем – первый труп обмотаю гирляндой с вечными лампочками, надеюсь Хезер ее забрала, – пробормотал он, отодвигая ящики.

Корзину с провизией почему-то задвинули в самый дальний угол. Штефан поднял ее и несколько секунд стоял, закрыв глаза. Корзина была совсем легкой. Кажется, он просил Хезер собрать ее. А может, она говорила ему что собрала – тогда еще спутанное колдовством сознание не задерживало детали.

– На станции почти ничего не было, – пожала плечами Хезер, увидев корзину. – Я собирала в дорогу… знаешь, даже если бы мы везли с собой свиную тушу – она бы нас не спасла.

На дне корзины лежал завернутый в полотенце хлеб, сверху – полоска сала, покрытого кристаллами соли, картонный стакан с замерзшим медом, несколько яиц и бугристая вареная картофелина.

– Крыску придержи, чтоб не убежала, – попросил Штефан, положив ладонь Хезер на плечо.

…

До вечера Штефан успел выстричь из тулупа весь пропитавшийся кровью мех. Все-таки залезть под экипаж и, провозившись почти час, замерзнув и перемазавшись в отработанном масле, понять, что все было зря. Сходить на разведку, поискать следы, перепроверить ружья, пересчитать патроны и собрать хворост для костра.

Хезер заделала дыру в экипаже, а потом долго раскладывала карты – прямо на снегу, бесконечно пересчитывая расклады. Желтоватые и черные пятна перед ней казались следами, по которым она, судя по лицу, совсем не хотела идти. Наконец ей надоело, и она принялась методично обыскивать экипаж.

– Что вы ищете? – Готфрид сидел, завернувшись в плешивый тулуп, из-под которого виднелись только носки ботинок и кончик носа.

– Да что угодно, – Хезер грохотала чем-то в багажном отсеке. – Воды бы хоть вскипятить…

– Я думал, циркачи могут в любом месте разбить лагерь и жить там хоть десять лет, – в голосе Готфрида не слышалось издевки, но Штефану, который только что сел в экипаж погреться, захотелось ткнуть в чародея прикладом.

– Видели бы наш фургон, – мечтательно отозвалась Хезер. – У нас там все было! И печка, и посуда, и одеяла…

– Хезер просто очень нравилось, что туда в каждом городе крыс набегало, – проворчал Штефан.

– Нашла!

Сначала Штефану показалось, что она держит в руках что-то вроде ржавой каски. Приглядевшись, он понял, что это котелок – мятый, с дырявым днищем.

– Ну и на кой тебе эта гадость? – скривился он. – Я тоже видел, даже не понял что это. На него, наверное, кто-то сел. Лет десять назад.

Хезер только фыркнула. На котелок она смотрела с такой нежностью, что Штефан почти начал ревновать.

Днем ему удавалось не думать о холоде, хищниках и разбойниках – ярко светило солнце, и каждая снежинка словно тоже была солнцем. Мороз затаился где-то под кустами и на берегах застывшей реки, оставив звонкий искрящийся холод. Но чем тусклее становился свет, тем больше этот холод сгущался, становился тяжелым и шершавым. Сумерки опускались на лес плотным серым маревом. Лес менялся – изменился его запах, в чистой хвойно-снежной свежести все отчетливее слышался терпкий акцент смолы и холодной звериной шерсти. Даже дым костра пах иначе, совсем не так, как на мирных стоянках в вересковых полях Эгберта или пролесках Кайзерстата. Штефан убеждал себя, что дело в древесине, и пока солнце не упало за кроны, у него это даже получалось.

Костер горел, разбрызгиваясь искрами и изредка заходясь дымным кашлем, когда пламя вгрызалось в сырую ветку. Штефан только положил рядом ружье – лучше пусть на них нападут в темноте, чем они замерзнут насмерть до этой самой темноты.

Хезер умудрилась отчистить котелок и устроить над огнем так, чтобы вода не вытекала через проржавевшую стенку. Из котелка пахло медом и травяной горечью – Хезер пожертвовала запасами из своей аптечки. И даже этот запах казался диким и враждебным.

Готфрид не вставал и не выходил из экипажа, но Штефан видел, что он тоже тревожится все сильнее – чародей ерзал, вертел головой и принюхивался, словно брошенный на цепи пес.

– Сидите спокойно, – не выдержал Штефан. – Если загнетесь – мы же вас даже похоронить не сможем.

– Что-то не так, – пробормотал чародей. – Вы тоже чувствуете, да?.. Если бы я мог посмотреть… вы видите что-нибудь странное?

– Нет, – отрезал он. – Обычный лес. Темный, пахнет здесь паскудно и зверски холодно.

– Хорошо, – без особой уверенности ответил Готфрид. – Хорошо…

Приторная медовая сладость в чае мешалась с вязкой горечью. Штефан различил листья бузины и какую-то горько-маслянистую дрянь, которую не мог забить мед. Кажется, это была тонизирующая трава, из которой в аптеках делали густой темный сироп, который все равно приходилось запивать водой.

Чародей пил осторожно и медленно, так сжимая стакан, словно тот пытался вырваться.

– Если у вас руки дрожат – давайте я вам помогу, – не выдержала Хезер.

– Не стоит, – улыбнулся он. – Думаю, к завтрашнему дню я смогу снять повязку и все будет в порядке.

– Когда вы сможете колдовать? – прямо спросил Штефан, пытаясь влить в себя еще глоток.

– Я не знаю. Может, завтра, а может, через месяц.

– Зачем вы вообще полезли! Обошлись бы оружием, – Хезер все-таки придержала его за руку, но Готфрид аккуратно забрал у нее рукав.

– Во-первых, оружие я стараюсь не использовать. Из… личных соображений. Во-вторых, позвольте, Хезер, гораздо лучше стрелять наверняка, а не бегать вокруг экипажа по колено в снегу и палить на звук.

Штефан вспомнил последнего разбойника и допил чай залпом. Он до сих пор не мог ответить себе – стал бы он стрелять в одурманенного, обнаженного и безоружного человека, если бы не ранил его случайно?

Впрочем он знал – стал бы. Поэтому его и раздражал этот мертвец.

– Почему они вели себя по-разному? – Штефан решил, что все-таки хочет знать ответ на этот вопрос.

– Если людей не много – проще в каждом нащупать то, что легко сломается, чем давить универсальным приказом, – бесцветно ответил Готфрид, опуская пустой стакан. – Универсальных приказов я тоже… стараюсь не давать.

– Из личных соображений, – криво улыбнулся Штефан. – А говорили, что лучше обращаетесь со зверушками.

– Скажите, на войне… как внимательно вы относились к сплетням? – неожиданно спросил Готфрид.

– Не слушал. Я, знаете ли, занят был – там было много людей, которых приходилось убивать, а еще много трупов и мешков, которые приходилось таскать.

Чай приглушил пробуждающийся голод и разогнал сонную муть, выплетенную холодом и тревогой. Штефан почувствовал, что у него снова появились силы нервничать и раздражаться.

– У вас очень рациональный подход, – попытался перевести все в шутку Готфрид, но Штефан уже решил, на ком выместит недовольство.

– Знаете, у нас в труппе кого только не было в разное время – и проститутки, и убийцы, из воров получаются хорошие гимнасты, а лучшим атлетом был бывший кожевник с пятнами от растворов по всему телу. У него такая рожа была, что мы рассказывали, как спасли его из пожара в доках, где его держали в клетке. И нам все верили. Что бы вы ни устроили – меня это не удивит. Хоть щенков жрите. И волнуют меня не сплетни и не зверушки, меня волнует, что нам придется здесь ночевать, а утром, видимо, искать проклятое поместье.

Он встал, кое-как приладил выбитую дверь экипажа и подошел к костру, от которого остались лишь седые угли.

Готфрид был прав. Что-то было не так – разлитое в воздухе, неуловимо неправильное и тревожное. Поэтому он и срывался на чародея – так на Альбионе не любили рыжих кошек и стрижей, которые показывали на близкую беду, но ничего о ней не говорили. Уж лучше вовсе не знать, что должно случиться, чем изводить себя ожиданием.

Что не так? Еще кто-то нападет? Поблизости волчья стая? Или что еще не так?

Сначала он заметил пятна. Темные, бесформенные, они растекались на сером сумеречном снегу вокруг экипажа и уходили в лес.

Штефан знал, что это за пятна. Все кровавые следы он засыпал несколько часов назад, и вот теперь они снова ожили.

Он подошел поближе, стал на колени рядом с ближайшим пятном. Оно было темно-оранжевым, словно ржавчина. Прикоснулся – на пальцах остался тающий, рыхлый снег. Чистый, ни цвета, ни запаха.

– Что за дрянь…

А потом он увидел другие следы. Они вились вокруг поваленной ели, у которой целился в лес первый разбойник, а потом уходили в лес, к реке. Глубокие отпечатки, превращающиеся в полосы у сугробов, и всего два четких следа у колеи от полозьев экипажа. Штефан не видел разницы между волчьими и собачьими следами. Даже не мог определить, сколько зверей метались вокруг экипажа, почему-то в полной тишине.

– Так не бывает, – пробормотал он, разглядывая хаос следов и пятен на недавно безупречно-глазурном снегу. – Хезер! Хезер, иди сюда! – опомнившись, позвал Штефан.

Она подошла – Штефан слышал ее шаги, и как снег сухо хрустел под ее ногами. Он должен был услышать и зверей, но они появились со стороны реки и исчезли. Вернулись откуда пришли. И скорее всего, они придут снова.

– Видишь ржавчину? – спросил он, указывая на пятна.

– Вижу, – удивленно ответила Хезер, а потом наклонилась и коснулась пятна. Зачерпнула, растерла между ладоней, долго принюхивалась и даже лизнула указательный палец.

– Это снег, – сказал Штефан. – Чистый снег.

– Но тут была кровь… может, она как-то просвечивает?..

– Ржавым? Я ничего не понимаю. И еще эти… – он махнул рукой на следы и вдруг подумал, что стоять им здесь незачем. Холод уже просочился в люверсы ботинок, пропитал несколько слоев ткани и с наслаждением вгрызался в кожу.

«Нужно возвращаться», – подумал он. И остался стоять.

Хезер разглядывала следы и что-то бормотала себе под нос. Крыса, спустившись по ее рукаву, настороженно принюхивалась, трогая снег передними лапками. Штефан усмехнулся – все-таки Хезер набралась повадок у своих зверьков.

– Это не волки, – наконец сказала она. – Кажется…

– Откуда ты знаешь?

– У волков следы в строчку и… компактнее, – она попыталась что-то изобразить, раздвигая и сжимая пальцы.

– Но они огромные.

– Может, большая собака. Понимаешь, что это значит?

– Ты думаешь, где-то недалеко деревня? Или это из поместья нас ищут?

Хезер кивнула. Встала, отряхнула юбку. Крыса быстро забралась к ней на плечо – вдоль узора юбки и линии пуговиц на куртке.

– Перфекционистка, – проворчал Штефан. – А если это разбойничьи собаки?

– Наверное, кинулись бы, пока мы хозяев убивали, – пожала плечами Хезер. – А может, их Готфрид напугал? Пошли у него спросим, были у разбойников собачки или нет.

Готфрида в экипаже не было. Он стоял в стороне, за деревьями, и напряженно вглядывался в сгущающуюся темноту у реки. Шарф змеился у его ног черными петлями.

– Готфрид, вы зачем повязку сняли! – Хезер бросилась к нему, отобрала шарф и принялась отряхивать. – Готфрид! Да вы оба меня в гроб вгоните, наклонитесь, я вам надену…

– Я ничего не вижу, – тихо признался он, словно не хотел, чтобы кто-нибудь кроме Хезер услышал. – Вообще.

– Так зачем выперлись, – прошипела она, повязывая шарф. Прежде, чем Готфрид успел выпрямиться, она быстро погладила его по волосам, а потом дунула на ладонь.

– Вы знаете, были ли с разбойниками собаки? – спросил Штефан.

– Собаки… – эхом повторил Готфрид. – Не было собак. Точно не было… Вы нашли какие-то следы?

Штефан кивнул, а потом раздраженно сказал вслух:

– Да.

– А это точно собачьи следы?

– Да откуда я знаю, – огрызнулся он. – Вокруг экипажа резвилась какая-то зверюга, которую мы непонятно как не заметили, а там, где была кровь теперь…

Последние слова Штефан договаривал уже беззвучно, по инерции, потому что со стороны кустов раздался человеческий вздох – тяжелый, утомленный, слишком отчетливый и громкий.

– Идите в экипаж, – тихо сказал он, снимая с плеча ружье.

Следом за вздохом раздался шорох, ритмичный и далекий. Снег с шипением вытянул из углей мерцающее алое тепло, и от костра неожиданно остался только черный отпечаток.

«А если бы чародей не разменялся на доходяг с паршивыми ружьями…» – раздраженно подумал он, пытаясь разглядеть, что происходит за деревьям, темными и неподвижными, словно декорации.

Неожиданно начал давить подвязанный шарфом ворот. Куртка сделалась тяжелой и неудобной, словно мягкий панцирь, сковывающий движения, но не способный защитить.

Первая собака вышла из-за кустов, как только у Штефана за спиной скрипнула дверь экипажа. Нападать собака будто не собиралась – села на снег и уставилась на ружье. Штефан раньше не видел таких псов – огромных и черных, но со светлыми глазами. На длинную шерсть налипли комочки снега.

– Мне стрелять, или нас ищут твои хозяева? – спросил он скорее у себя, чем у собаки. Но ему показалось, что собака ответила – наклонила лобастую безухую голову и вывалила розовый, в черных пятнах, язык.

Вторая собака появилась так же неслышно, как и первая. Вышла из-за его спины, бесшумно прошла мимо, обдав мускусным запахом теплой шерсти и задев его плечо обрубком хвоста, и села у двери экипажа. Штефан, который уже собирался опускать ружье, отошел на пару шагов так, чтобы под прицелом были обе собаки. Так было спокойнее, хоть он и понимал, что застрелить успеет только одну.

Даже на корабле Штефан так мучительно не нуждался в чародее, который «умеет договариваться со зверушками».

Третья собака появилась рядом с первой так неожиданно, что он даже не успел заметить, откуда она взялась.

Из экипажа не доносилось ни звука. Штефан слышал только приближающийся шорох и тяжелое собачье дыхание.

Почему-то он решил следить за первой собакой, а не за той, что сидела ближе. Потому что она, наверное, вела остальных, а может, потому что ему было в общем-то все равно, какая начнет его жрать, а какая закончит.

Секунды ожидания сплетались в минуты, становились осязаемыми – собирались в тугую тяжесть у затылка, стекали каплями пота по спине.

Сначала онемели пальцы. Холод легко просочился между петлями перчаток, потек по кисти дальше, наполнив колкой легкостью запястья. Словно сам лес, полный замерзшей темноты, пытался забрать у него ружье.

Вот сейчас оно упадет в снег, перед лохматым черным монстром с почти человеческими, тоскливыми голубыми глазами и желтыми звериными клыками. И кровь шумит в ушах все отчетливее, шуршит, шуршит, как прибой, становясь все громче. Отчетливее.

Ближе.

За спиной раздалось ровное пыхтение мотора и вспыхнул грязно-рыжий свет, разлился по синему снегу, потянулся к кустам. Собака встала, прищурила глаза, оказавшиеся серо-голубыми, мотнула головой, словно стряхивая воду, а потом скрылась в темноте.

Штефан опустил ружье и обернулся, чувствуя себя полным идиотом. Экипаж стоял совсем близко, скалясь черной квадратной мордой с оранжевыми фонарями. Штефан успел подумать, что обычно фонари гораздо ярче, а на эти он может смотреть даже не щурясь. А потом все глупые мысли и остатки наваждения сменило чувство облегчения. И пусть он умудрился не услышать экипаж – во всем была виновата проклятая псина.

Он отошел в сторону и махнул извозчику. Тот не ответил – сидел, завернувшись в такой же тулуп, как у их прошлого извозчика, и смотрел прямо перед собой.

Дверца экипажа открылась.

– Господин Надоши? – раздался женский голос, такой грудной и мягкий, что Штефан успел заподозрить, что Вижевская послала за ним оперную певицу.

– Верно, госпожа, – он подошел ближе, щурясь и пытаясь протереть глаза.

Женщина осталась сидеть – он видел только широкую синюю юбку и подол расшитой дубленки.

– Простите, мне будет затруднительно выйти вам навстречу, – с искренним сожалением сказала она и жестом попросила его подойти – взмах руки в белой перчатке, блеснувшее на рукаве серебро. – Вы не приехали вовремя, мы сразу собрались и поехали вас искать. Послали собак…

Она говорила спокойно и уверенно, и это спокойствие словно было заразным – Штефан немедленно поверил, что все в порядке. Из экипажа веяло теплом, будто там стояла натопленная хлебная печь, а в душе дрогнуло неясное, забытое чувство, которое Штефан не успел осознать – рядом раздались шаги и глухое ругательство.

– Штефан?.. Вы за нами приехали? – Хезер, нахмурившись приоткрыла дверь. – Вы одна? Очень смело, на нас вот напали. У нас там слепой мужчина в экипаже и вещи, ваш извозчик нам поможет, верно?

– Ир, помоги… молодым людям, – слегка растерянно приказала женщина. – Садитесь, мы сейчас… все устроим.

– Нет уж, там в ящике с реквизитом есть хрупкие предметы. Штефан, пошли, поможешь с Готфридом, он у нас тоже… хрупкий, – фыркнула она.

Ир таскал вещи молча, зато Хезер лезла ему под руку и отдавала распоряжения с таким видом, будто у них в ящиках был фамильный фарфор и дорогое оборудование, а не куча старых тряпок и хлам, который было стыдно предложить Явлеву даже бесплатно.

– Там четверо мертвецов, один ваш, извозчик, – Штефан махнул рукой в сторону кустов. – Мы с него тулуп сняли, он в экипаже…

Взгляд у извозчика был совершенно пустой, а глаза серо-голубые, как у собак. Он смотрел на Штефана несколько секунд, а потом медленно кивнул.

– Ир немой, – сказала женщина из экипажа. Штефан не знал, как она их услышала и как умудрялась говорить, не повышая голос так, что он слышал на другом конце поляны. – И немного… не в себе.

– Мы что, встретили единственных разбойников на всю округу? – возмутилась Хезер.

– Нет, здесь случаются… досадные происшествия, – расстроенно призналась женщина. – Но на меня никогда не нападают – знаете, бывают люди… с особенностями.

– Готфрид, оставьте в покое повязку! – Хезер уже не слушала. Штефан поморщился – наступил тот самый момент, когда она теряла над собой контроль, начинала суетиться и нести чушь.

– Я помогу. Иди, садись в экипаж, – попросил он, мягко оттеснив ее в сторону. – Давай, кедвешем, если ты отвернешься – лес не загорится и новые разбойники из кустов не выскочат.

Хезер бросила на него ненавидящий взгляд, а потом подобрала юбку, в темноте ставшую темно-бордовой, и пошла к экипажу.

Готфрид уже снял тулуп и расстелил его на соседнем сидении. На его лице, даже наполовину скрытом повязкой, явно читалось облегчение.

– Она беспокоится, – счел нужным сказать Штефан.

– Я тоже, – спокойно сказал чародей, выбираясь из экипажа. – Хотел бы я чувствовать контроль над ситуацией, отчитывая чужих слуг… Хезер – мудрая женщина.

Штефан пожал плечами. Может, ей действительно так было легче – Хезер хотя бы не хваталась за ружье и не целилась в чужих собак.

– Ногу повыше поднимайте, – предупредила Хезер, когда Готфрид садился в экипаж.

Штефан сел последним. Пока устраивался, пытаясь не наступать на широкие складки юбки, он задел что-то металлическое, стоящее между сидений. Наконец, он посмотрел на женщину, которая все это время и не думала, подобрать юбку. И понял, что не знает, что ему говорить.

Женщина, которая приехала за ними, была огромного роста. Это было видно несмотря на то, что она сидела – высокий Готфрид упирался затылком в подголовник, а ей спинка сидения доставала до лопаток. На ее коленях лежала массивная черная трость.

И только после этого Штефан наконец-то посмотрел на ее лицо. Женщина смотрела спокойно, словно ее вовсе не волновало, какое впечатление она производит. Лицо ее, пожалуй, можно было назвать приятным, несмотря на слишком крупные черты – длинный нос, полные губы, мягкие линии скул и подбородка. Штефан боялся увидеть серо-голубые глаза, как у собак и извозчика, и тогда это уже нельзя будет считать совпадением. Но глаза у нее были темно-зелеными, цвета упрямой болотной травы, вырастающей у бочагов. Он не мог сказать, сколько ей лет – сорок или шестьдесят, но почему-то это казалось совершенно несущественным.

– Вы из Кайзерстата, господин Надоши? – наконец спросила она.

– Да, – опомнившись, ответил он. – Это мой компаньон, Хезер Доу и чародей, Готфрид Рэнди.

– Чародей Готфрид Рэнди? – женщина улыбнулась уголком рта. – Вы – Крысолов Рэнди?

– Если вы знаете мое прозвище, фру, значит, должны знать, что я не люблю его, – Готфрид ответил спокойно, не выдав, что обращение его задело ничем, кроме того, что ответил он по-морлисски.

– Крысолов? – растерянно переспросила Хезер.

– Не переживайте, я не убил ни одной крысы, – глухо сказал Готфрид.

– Простите меня, господин Рэнди, – перебила его женщина. – Ида ничего о вас не рассказала, а я должна знать, кого она пригласила в дом. Я – ее экономка, меня зовут… у меня сложное имя и все называют меня Бертой Блой, – она улыбнулась сначала Штефану, а затем Хезер. – Там, куда мы едем, не имеют значения ваши военные подвиги, господин Рэнди, – она снова обернулась к Готфриду, а потом протянула руку и коснулась его рукава. Нахмурилась, сняла перчатку и вернула руку. Готфрид в это время снял шарф, но взгляд его был направлен за спину Берты – он по-прежнему ничего не видел.

– Вы тоже имеете какие-то способности? – миролюбиво спросил он, попытавшись убрать руку, но Берта внезапно вцепилась в его запястье. Штефану показалось, что она вот-вот сломает чародею кость.

– Можно и так сказать, – прохладно ответила она. – По крайней мере, я вижу ваши блоки и вижу, почему вы потеряли зрение.

– Я не делаю из этого большой тайны, – спокойно ответил Готфрид.

– Очень зря, – Берта наконец убрала руку. – Хотя я вас не осуждаю. Итак, Ида написала мне, что у вас есть какое-то оборудование, которое вы представили как… «новое искусство»?

– К сожалению, я не могу показать его без помощи Готфрида, – быстро ответил Штефан. – Но как только он сможет снова мне ассистировать…

– Покажите мне прибор, – потребовала Берта. – Ида легко увлекается. Я не хочу, чтобы в моем доме появилось что-то… запрещенное. Господин Рэнди, я по лицу вижу, что вы понимаете, о чем я говорю. Есть артефакты, вызывающие разные видения у разных людей. А заканчивается все одинаково – помешательством. Вы ведь не хотели попытаться продать Иде такую игрушку?

– Госпожа Вижевская… – начала Хезер, но Берта жестом остановила ее. К удивлению Штефана, Хезер замолчала.

– Покажите, – сказал Готфрид. – Это не такой артефакт.

Штефан нехотя расстегнул саквояж и вытащил очки. Протянул Берте, и она забрала их, коснувшись его ладони неожиданно горячими пальцами. Подвинула трость, положила очки на колени, накрыла руками и закрыла глаза.

Ему осталось только обреченно ждать. Уж ему-то хорошо было известно, что это именно тот артефакт, который может вызвать помешательство, и неуклюжая ложь Готфрида этого точно не спрячет. Если Берта откажется везти их в поместье или потребует выбросить очки – что останется делать? Ждать, пока приедет Вижевская и угомонит свою экономку?

Штефан вспомнил худощавую Иду, ее растерянное лицо и голубые стекляшки глаз, неопрятно наложенную косметику и легкую истеричность, ощущавшуюся во всех ее поступках и словах. Нет, Вижевская им не поможет.

А кто поможет?

Штефан бросил быстрый взгляд на Готфрида. Чародей выглядел спокойным и все еще смотрел перед собой незрячими глазами. Руки он сложил на коленях, точно повторив позу Берты.

«Колдует? Нет, не может быть, не может быть…»

Штефан разглядывал чародея уже не скрываясь. Казалось, он уснул.

«Если бы колдовал – его бы уже корчило, – попытался утешить себя Штефан. – А если помер?!»

Он понятия не имел что делать, если эта чудовищная женщина обнаружит, что они пытались продать ее хозяйке какой-то запрещенный артефакт, да еще и увидит мертвого чародея, не сумевшего внушить ей, что артефакт вовсе не запрещенный. Зато живо представил, что будет делать эта чудовищная женщина. Почему-то револьвер в кармане уже не внушал никакого чувства безопасности.

– Хорошие, – неожиданно сказала Берта и, улыбнувшись, протянула Штефану очки. – Немного недоделанные, но интересные. Вы их создали?

– Нет, – не скрывая облегчения ответил Штефан, возвращая очки в саквояж. – Мне их дал чародей. Во время корабельного крушения, мне было десять лет.

– Надо же, какие подарки иногда делает нам судьба. Ир, едем! – Берта легко ударила тростью по борту экипажа. Мотор заскрипел, натужно набирая обороты. Берта снова положила трость на колени и надела перчатки. К очкам она, кажется, потеряла всякий интерес.

– Я говорил вашему извозчику о мертвецах… – напомнил Штефан, косясь на Готфрида, который все еще сидел в той же позе и до сих пор не открывал глаза.

– С ними ничего не случится, – мягко ответила Берта. – Зимы в Гардарике милосердны к мертвым. Когда будем на месте – я распоряжусь, чтобы их забрали и похоронили.

– Далеко отсюда усадьба? – спросила Хезер, делая вид, что поправляет волосы. Штефан заметил, что она загнала крысу обратно под воротник.

– За рекой, – ответила Берта. – Ида рассказала вам о доме?

– Сказала, что это «не просто поместье» и что у вас тут метели, из-за которых нельзя будет уехать до весны, – Штефан честно вспомнил все, что знал.

– Ида склонна драматизировать, – Берта тепло улыбнулась ему и сразу перестала казаться такой уж чудовищной. – Здесь действительно частые вьюги, но в случае необходимости мы выберем день, когда вы сможете добраться до станции. Усадьба, куда мы едем, называется «Соболиной», потому что река, на которой она стоит, называется Соболиной. В усадьбе большой штат прислуги – повара, горничные, дворовые рабочие. У нас есть достаточно запасов, чтобы не пришлось голодать, даже если зима затянется…

– Зима может затянуться? – быстро спросила Хезер.

– В этом году – вряд ли, – обнадеживающе ответила Берта. – Просто успокаиваю вас на случай, если Ида нарассказывала вам страшных сказок. Хочу заметить, что в усадьбе вам нужно будет соблюдать несколько совершенно необременительных правил. Неподалеку от усадьбы есть деревня, откуда нам привозят свежие продукты. Я уже распорядилась приготовить вам комнаты – Ида не написала, сколько вам нужно спален, и мы приготовили три. Уверяю вас, это теплый и крепкий дом, где вы ни в чем не будете знать нужды, – закончила она с почти материнской гордостью.

От Штефана не укрылось, что Берта звала Вижевскую по имени, и в ее интонациях не было ни следа полагающейся слугам почтительности. Он вдруг подумал, что Вижевская притащила их домой, как бездомных котят, а Берта ведет себя, как строгая, но снисходительная мать девочки-подростка. Даже то, что Штефан сам напросился в это проклятое поместье, не давало отделаться от этого ощущения.

– Я соболезную вашей утрате, – неожиданно сменила тему Берта. – Ида написала, что вы не просто потеряли сотрудников, что там была целая любовная драма…

– Как вы сказали, госпожа Вижевская склонна драматизировать… – начал Штефан, но его неожиданно перебил очнувшийся Готфрид.

– История действительно совершенно ужасная, – начал он. – У метателя ножей был давний роман с ассистенткой…

…

Они ехали не меньше часа, и все это время Готфрид зачем-то в красках описывал последние дни антрепризы «Вереск». Хезер задремала, положив голову Штефану на плечо, и крыса, воспользовавшись моментом, выбралась из капюшона и устроилась у нее на коленях. Если выкидывать очки Штефан не собирался, то расстаться с крысой был готов в любой момент, но Берта, увидев зверька, только покачала головой и обернулась к Готфриду. Слушала она внимательно, изредка сочувственно кивая.

Экипаж замедлил ход, когда они пересекали мост. Берта объяснила, что мост, широкий и крепкий, все же не совсем пригоден для транспорта, но им совершенно не о чем волноваться, потому что лед на реке очень прочный. Штефан хотел спросить, почему тогда нельзя пересечь реку не по мосту, но оставил вопрос при себе.

Первое, что бросилось в глаза, когда они наконец достигли усадьбы – забор. Высокий, вычурной ковки, как в большинстве богатых усадеб, что ему доводилось видеть. Но ни в одной другой богатой усадьбе пики забора не украшали оскаленные звериные черепа. Штефан все-таки решился открыть окно, чтобы осмотреть территорию и уже жалел об этом.

– Что это такое?.. – прошептала Хезер.

– Мои предки вывели особую породу собак-сторожей, – с гордостью пояснила Берта. – Вы их видели. Я не вижу причин, почему мертвые собаки должны переставать сторожить.

Они ехали к дому по длинной аллее, усаженной черными вязами с голыми ветвями. Штефан с тоской подумал о кайзерстатских аристократах, которые любили вишни или яблони. Даже зимой и в темноте вишня не выглядела бы зловещей.

После такой аллеи Штефан ждал, что дом будет построен из потемневшего дерева, что он будет стоять на сваях и в нем не будет окон. Но когда они подъехали, Штефан почти почувствовал разочарование – дом был двухэтажным, белым и совершенно обычным, если не считать того, что он состоял из трех частей, расположенных полукругом, и этим неприятно напоминал ратгауз в Соллоухайм.

Хезер выбралась из экипажа первой, не дожидаясь помощи. Она растерянно рассматривала дом и его слепые зашторенные окна, не оборачиваясь к спутникам.

Штефан сначала помог выбраться Готфриду, а потом, замявшись, подал руку Берте. Он не хотел даже думать, как они будут смотреться рядом, и что ей удобнее было бы опираться о его макушку, но вежливость победила.

Берта выбиралась из экипажа медленно. Только сейчас Штефан понял, обо что запнулся, когда садился, и ему сначала стало неловко, а затем почему-то страшно. Вместо левой ноги у Берты был старомодный механический протез с почти негнущимися суставами. Уродливый медный механизм, не прикрытый имитацией, кажется, заменял ей ногу целиком. Штефан не видел таких моделей даже у стариков. Новые протезы были доступны, и по крайней мере она могла бы сгибать ногу. Но Берта была дорого одета, и она работала у Иды Вижевской – вряд ли она не знала, что может заменить протез или нуждалась в деньгах.

Непостижимым образом у нее даже получалось двигаться изящно. На его руку она оперлась один раз – когда вставала. Она выпрямилась, расправила юбку, и только тогда оперлась на трость.

– Что же, Соболиный дом, – улыбнулась она, широким взмахом указав на вход. – Господа, хочу напомнить, что правила, о которых я говорила, необременительны, но непреложны. Они написаны на всех дверях в доме. Я хочу, чтобы вы внимательно прочли их, прежде, чем войти. И не задавали вопросов об их сути.

Штефан подошел к дверям. Они действительно были украшены затейливым узором, в который были вплетены гардарские буквы.

– Простите, госпожа, нашим переводчиком был Готфрид, – осторожно сказал он.

На самом деле у него не было ни малейшего желания читать какие-то правила, еще и стоя на морозе, после перестрелки, бессонной ночи и полного тревог дня. Он и так прекрасно знал, какие правила устанавливают в таких домах не в меру ретивые экономки – что-нибудь про воровство, что-нибудь про алкоголь, и еще какие-нибудь уточнения вроде «не спать в обуви».

– Встретив хозяйку ночью – не говорите с ней, – размеренно начала Берта. – Не трогайте соль на полу. Ничего не ешьте и не пейте по ночам. По ночам не смотрите в зеркала и не открывайте ставни. Не отвечайте на вопросы, которые заданы ночью. Если заметите предмет, которого не было в комнате раньше – не трогайте его. Не трогайте то, что тянется из стен.

Штефану показалось, что он ослышался. Он оглянулся на растерянную Хезер, потом – на как всегда спокойного Готфрида. Берта стояла с таким видом, будто ничего такого она только что не сказала.

– Не трогать… соль? – наконец переспросил он о самом разумном из того, что услышал.

– Мыши, – улыбнулась Берта, будто это что-то поясняло, и будто мыши когда-то боялись соли. – Кстати, в доме высокие пороги, поднимайте ноги, когда переступаете.

– Мыши, – эхом повторил Готфрид. – Мыши, значит. Ne govorit s hozyajkoj nochyu, a, Berta?

Штефану почудился вызов в его словах, и ему захотелось одернуть чародея – теперь не имел никакого значения рост Берты, ее кошмарный протез и собачьи черепа на заборе. Все их прошлые неприятности были полной чушью по сравнению с тем, что в доме посреди леса что-то тянется из стен.

– Verno, – спокойно ответила она. – Ne uchi menya, koldun. Eto ty syuda prishel.

– Что она сказала? – тихо спросил Штефан по-морлисски.

– Сказала, что у нас проблемы, – фаталистично ответил Готфрид.

Берта толкнула дверь и с улыбкой посторонилась, приглашая их войти.