Дым чужих костров

Глава 1. Долина у Черной Горы

Впоследствии мне не раз приходилось размышлять о том, почему мы так долго не замечали перемен, происходивших в нашей долине. Теперь, когда я вспоминаю те дни, мне кажется удивительным, что столь многочисленные и, как я полагаю, достаточно очевидные признаки надвигавшегося бедствия не вызвали у нас ничего, кроме кратковременного любопытства. Но было бы несправедливо обвинять моих соплеменников в беспечности. Я и сам, несмотря на некоторую склонность замечать необычное, которой меня часто попрекали, не сумел связать между собой события, представлявшиеся тогда совершенно независимыми.

Первым из них было исчезновение рыбы.

Наша стоянка находилась на невысоком уступе над рекой, которая, спускаясь с северных гор, делала широкую излучину и затем исчезала среди лесистых холмов. Вода здесь была неглубока, и в ясные дни можно было различить каждую крупную гальку на дне. В нескольких местах течение замедлялось настолько, что рыба собиралась там целыми стаями. Мы знали эти места и посещали их достаточно часто, чтобы не испытывать особых затруднений с добычей.

Однако в то утро, о котором я намерен рассказать, рыбы там не оказалось.

Я пришёл к реке вместе с младшим братом, намереваясь проверить ловушки, оставленные накануне. Мы нашли их нетронутыми. Даже мелкая рыба, обычно сновавшая между камнями, куда-то исчезла.

Брат предположил, что ночью прошёл крупный зверь и распугал её.

Это объяснение показалось мне неудовлетворительным.

— Зверь мог распугать рыбу здесь, — возразил я, — но почему тогда её нет ниже по течению?

— Может быть, зверь прошёл и там.

— А потом вернулся сюда?

Он пожал плечами, давая понять, что не видит в этом ничего невозможного.

Я не стал спорить. Брат обладал замечательной способностью довольствоваться первым объяснением, которое не противоречило известным ему обстоятельствам. Я же, напротив, часто продолжал искать причину даже тогда, когда это уже не приносило никакой пользы.

Впрочем, и я вскоре оставил размышления о рыбе, поскольку обнаружил нечто более любопытное.

Вода была теплее обычного.

Не настолько, чтобы это сразу бросалось в глаза, и уж конечно не настолько, чтобы причинять неудобство. Но я хорошо знал эту реку. Даже в самые тёплые дни вода, приходившая с гор, оставалась холодной, особенно по утрам. Теперь же, погрузив руку почти до локтя, я ощутил тепло, которое никак не мог объяснить.

Я попросил брата попробовать воду.

— Тёплая, — сказал он.

— Ты замечал такое прежде?

— Летом бывает теплее.

— Сейчас не лето.

— Значит, сегодня она тёплая не летом.

Он произнёс это с такой невозмутимостью, что я невольно рассмеялся.

Мы вернулись к стоянке без рыбы.

Нас было двадцать восемь человек, если считать детей, и хотя число это представляется мне теперь весьма небольшим, тогда я не находил в нём ничего необычного. Мы знали другие общины, некоторые многочисленнее нашей, и время от времени встречались с ними во время охоты или сезонных переходов. Но большую часть года жили обособленно, занимая долину, которую считали своей не столько по праву владения, сколько по привычке.

Мой отец утверждал, что его отец охотился здесь ещё до его рождения. Возможно, это было правдой. Во всяком случае, никто из старших не помнил времени, когда наша стоянка находилась в другом месте.

Мы жили под широким каменным навесом, обращённым к югу. Скала защищала нас от северного ветра, а открытое пространство перед ней позволяло замечать приближение крупных животных задолго до того, как они подходили на опасное расстояние. В особенно холодные ночи мы закрывали часть входа шкурами, натянутыми между деревянными опорами.

Слева от навеса находилась небольшая площадка, где обрабатывали камень. Там почти всегда можно было найти отщепы, обломанные заготовки и куски кремня, которые по той или иной причине сочли непригодными для работы.

Я любил это место.

Не следует думать, будто я был искуснее остальных в изготовлении орудий. Напротив, отец нередко указывал мне на недостатки моих наконечников и с некоторым раздражением замечал, что я трачу на один камень столько времени, сколько другой человек потратил бы на три. Однако мне доставляло удовольствие само занятие: необходимость заранее представить форму будущего орудия, выбрать подходящее место для удара и затем наблюдать, насколько результат соответствует ожиданию.

Особенно меня занимало то обстоятельство, что два камня, казавшиеся совершенно одинаковыми, могли расколоться по-разному.

Отец объяснял это различиями внутри камня, невидимыми глазу. Я не сомневался в его правоте, хотя и находил такое объяснение малоутешительным: если различие нельзя обнаружить до удара, то знание о его существовании едва ли поможет избежать ошибки.

Однажды я высказал ему это соображение.

— Тогда научись замечать то, чего сейчас не замечаешь, — ответил он.

Этот совет показался мне настолько разумным, что я запомнил его на всю жизнь.

В тот день, вернувшись с реки, я обнаружил отца на привычном месте. Он сидел у плоского камня, держа между коленями большую кремнёвую заготовку, и старательно снимал с неё тонкие отщепы.

Я рассказал ему о рыбе и необычно тёплой воде.

Он выслушал меня, не прекращая работы.

— Сходи завтра выше по реке, — сказал он наконец.

— Думаешь, там что-нибудь изменилось?

— Если вода приходит оттуда, то и причину следует искать там.

Это было очевидно, но до его слов мне почему-то не пришло в голову.

— Я собирался завтра идти с охотниками.

— Значит, сходишь послезавтра.

Он перевернул заготовку и осторожно ударил по краю.

От камня отделилась длинная тонкая пластина.

— А если рыба вернётся? — спросил я.

— Тогда тебе не придётся никуда идти.

На этом разговор закончился.

Вечером к стоянке вернулись охотники.

Они принесли мясо молодого оленя, добытого на западных склонах, и известие, которому первоначально никто не придал особого значения.

В верхнем лесу появились новые трещины.

Первым о них заговорил Тар, старший среди охотников. Это был крепкий человек с широкой грудью и удивительно спокойными движениями. Я никогда не видел, чтобы он торопился без необходимости, и потому его словам обычно доверяли.

Он рассказал, что неподалёку от старого перехода через овраг обнаружил длинный разлом в земле. Трещина пересекала звериную тропу и уходила между деревьями. В некоторых местах она была достаточно широка, чтобы в неё могла провалиться нога.

— Деревья стоят прямо? — спросил отец.

— Не все.

— Земля сползла?

— Я так подумал. Но склон там почти ровный.

Несколько человек предположили, что под землёй образовалась пустота. Другие вспомнили сильные дожди, прошедшие несколькими днями раньше.

Я слушал их, сидя немного поодаль, и пытался представить себе трещину.

Разумеется, земля иногда трескалась. Я видел, как после долгой жары высыхала грязь у берега, и знал, что большие камни могут раскалываться от мороза. Но чтобы разошлась земля среди леса, где она всегда оставалась влажной, — такого я прежде не встречал.

— Откуда она начинается? — спросил я.

Тар посмотрел на меня.

— Не знаю. Мы не пошли вдоль неё.

— Она тянется к горе?

— Возможно.

— К какой?

Он указал рукой на север.

Туда, где за лесом поднималась Чёрная гора.

Я невольно взглянул в ту сторону, хотя из-под навеса её вершина была не видна.

Чёрная гора отличалась от прочих гор нашей долины. Её склоны были крутыми и местами совершенно лишёнными растительности. Даже летом у самой вершины белели полосы нестаявшего снега, а ниже выступал обнажённый камень необычного светлого цвета.

Мы редко ходили туда.

Не потому, что гора внушала нам особенный страх. Просто там было мало животных, почти не росло съедобных растений, а подъём требовал больших усилий. Для человека, занятого поисками пищи, это были достаточно веские причины.

Однако меня Чёрная гора всегда привлекала.

В детстве я полагал, что с её вершины можно увидеть конец всех известных нам земель. Позднее, когда я узнал, насколько обманчивым бывает вид с высоких мест, желание подняться туда не исчезло, а лишь изменилось: теперь мне хотелось узнать, что находится за ней.

— Завтра я пойду посмотреть на трещину, — сказал я.

Отец поднял голову.

— Завтра ты идёшь с охотниками.

— Тогда после охоты.

— После охоты ты будешь усталым.

— Я могу быть усталым и смотреть.

Он некоторое время изучал моё лицо, затем покачал головой.

— Если бы ты с таким же упорством учился делать наконечники, у нас давно было бы больше хорошего оружия.

Я хотел возразить, но не нашёл ничего достаточно убедительного.

Ночью меня разбудил глухой звук.

Поначалу я решил, что кто-то уронил тяжёлый камень. Звук был коротким, но необычайно глубоким, словно удар пришёлся не по поверхности земли, а где-то далеко под ней.

Я приподнялся на локте и прислушался.

Вокруг было тихо.

Несколько человек спали у дальнего края навеса. Возле очага тлели угли. Снаружи ветер шевелил сухие ветви кустарника.

Я уже собирался лечь обратно, когда услышал звук снова.

На этот раз он продолжался дольше.

Не могу сказать, что именно я услышал. Это был не гром, не падение дерева и не рёв какого-либо известного мне зверя. Скорее он напоминал шум большого камня, который медленно волокут по неровной поверхности, только камень этот должен был быть невероятно велик.

Затем всё стихло.

Я вышел из-под навеса.

Небо было ясным. Луна освещала противоположный берег, и я мог различить тёмные верхушки деревьев на склонах. Чёрная гора скрывалась за ними.

У очага сидела старая женщина, которую мы называли Аной. Она плохо спала и часто проводила часть ночи у огня.

Ана не всегда жила с нами. Ещё молодой она пришла из общины, обитавшей далеко за северными холмами, и осталась здесь после того, как стала женой одного из наших охотников. Самого его я почти не помнил, но рассказы Аны о прежней жизни слышал неоднократно. Впрочем, она редко говорила о тех местах без особой причины.

— Ты тоже слышала? — спросил я.

Она кивнула.

— Что это было?

— Гора.

Я ожидал объяснения, но она больше ничего не сказала.

— Какая гора?

— Та, что на севере.

— Почему ты так думаешь?

Ана некоторое время смотрела на угли.

— Когда я была маленькой, земля тоже шумела.

— Здесь?

— Далеко отсюда. Мы тогда жили у другой реки.

— И что произошло?

— Ничего.

Она протянула руку к огню и поправила тлеющую ветку.

— Земля шумела несколько ночей. Потом перестала.

Я почувствовал некоторое разочарование. Рассказ не содержал ничего, что помогло бы мне понять услышанное.

— Значит, это случается?

— Всё случается, если прожить достаточно долго.

Я вернулся к своему месту, но заснуть сумел не сразу.

Меня занимало странное совпадение: исчезновение рыбы, тёплая вода, трещина в лесу и теперь этот ночной шум. Я пытался найти между ними связь, однако всякая мысль казалась мне слишком неопределённой, чтобы на ней остановиться.

В конце концов я решил, что утром непременно отправлюсь вверх по реке, независимо от того, что скажет отец.

Утро выдалось холодным.

Над рекой лежал густой туман, и противоположный берег исчезал за белой пеленой. Я проснулся раньше остальных, взял копьё, кремнёвый нож и небольшой мешок с пищей.

Но уйти незамеченным мне не удалось.

Отец уже сидел возле площадки, где мы обрабатывали камень.

— Куда? — спросил он.

— К реке.

— Охотники собираются на запад.

— Я знаю.

Он посмотрел на мои вещи.

— Ты решил идти один?

— Да.

— Почему?

Я рассказал ему о ночном шуме.

Он слушал внимательно и, к моему удивлению, не стал смеяться над моими предположениями.

— Думаешь, всё это связано?

— Не знаю. Но если несколько необычных вещей происходят почти одновременно, мне кажется разумным выяснить, не вызваны ли они одной причиной.

Отец задумался.

— Иногда дождь размывает землю, — сказал он. — Тогда река мутнеет, рыба уходит, а деревья падают.

— Но дождя не было уже несколько дней.

— Земля не всегда высыхает сразу.

— А почему вода стала тёплой?

Он не ответил.

Некоторое время мы молчали.

— Возьми брата, — сказал он наконец.

— Он не захочет.

— Тогда скажи, что там может быть рыба.

Я невольно рассмеялся.

Мы отправились вскоре после восхода солнца.

Поначалу путь был хорошо знаком. Река текла между низкими берегами, покрытыми кустарником, затем поворачивала на север и сужалась. Здесь приходилось идти по камням, поскольку лес подступал почти к самой воде.

Брат несколько раз спрашивал, далеко ли мы собираемся идти.

Я отвечал, что хочу добраться до места, где река выходит из ущелья.

— Там нет рыбы, — заметил он.

— Возможно.

— Тогда зачем мы идём?

— Чтобы узнать, почему её нет ниже.

— А если и там нет?

— Значит, пойдём ещё выше.

Он остановился.

— Ты собираешься идти до самой горы?

— Нет.

— Хорошо.

Мы прошли ещё немного.

— А если понадобится? — спросил он.

Я не ответил.

К полудню туман окончательно рассеялся. Мы добрались до узкого участка долины, где река текла между двумя высокими каменными стенами. Здесь я впервые заметил, что вода приобрела необычный цвет.

Она оставалась достаточно прозрачной, но на поверхности местами плавала тонкая светлая плёнка. У берега скопилось несколько мёртвых рыб.

Брат поднял одну из них за хвост.

— Можно взять?

Я осмотрел рыбу. На ней не было следов укусов или повреждений, которые я мог бы заметить.

— Не стоит.

— Почему?

— Не знаю, отчего она умерла.

Он бросил рыбу обратно.

Немного выше мы обнаружили небольшое углубление между камнями, наполненное водой. От него поднимался едва заметный пар.

Я присел и осторожно коснулся поверхности пальцами.

Вода была горячей.

Не просто тёплой, как у нашей стоянки, а настолько горячей, что я немедленно отдёрнул руку.

Брат удивлённо присвистнул.

— Кто нагрел её?

Вопрос показался мне странным.

— Никто.

— Вода не бывает горячей сама по себе.

— Бывает, — возразил я. — Ты только что её видел.

Он нахмурился.

— Значит, под камнями огонь.

Я хотел сказать, что это невозможно, но вдруг понял, что не располагаю достаточными основаниями для такого утверждения.

Мы знали, что огонь способен нагревать камни и воду. Мы знали также, что некоторые камни, долго пролежавшие у очага, сохраняют тепло даже после того, как пламя угасает. Почему же тепло не могло находиться под землёй?

Разумеется, это ещё не означало, что там действительно горел огонь. Но предположение брата, которое я сперва счёл нелепым, заслуживало внимания.

— Возможно, — сказал я.

Он посмотрел на меня с явным удовлетворением.

— Я так и подумал.

Меня несколько раздосадовало, что он оказался ближе к объяснению, чем я, хотя сам, по всей видимости, не придавал своему открытию особого значения.

Я осмотрел камни вокруг горячего источника.

На некоторых из них лежал светлый налёт. Он легко крошился под пальцами и обладал неприятным запахом. Я не мог вспомнить ничего подобного среди известных мне камней.

Мы задержались там надолго.

Брат вскоре потерял интерес к источнику и принялся искать удобное место для перехода через реку. Я же продолжал изучать окружающую землю, пока не обнаружил ещё одно обстоятельство.

Неподалёку от источника росло небольшое дерево. Его нижние ветви оставались зелёными, но верхние листья пожелтели и свернулись, хотя соседние деревья выглядели совершенно здоровыми.

Я осмотрел ствол и не нашёл ни повреждений, ни следов насекомых.

Затем заметил, что земля возле корней была покрыта тем же светлым налётом, что и камни.

Я не знал, что это означает.

Однако мне всё сильнее казалось, что происходящее в долине имеет одну причину и что искать её следует не в реке, не в деревьях и даже не в самой горе, а где-то под ними.

На обратном пути мы увидели дым.

Он поднимался над северным склоном Чёрной горы, далеко за тем местом, куда нам доводилось заходить.

Сначала я принял его за облако. Но облако не могло бы сохранять столь узкую форму и подниматься прямо вверх при совершенно ясном небе.

— Там кто-то развёл огонь, — сказал брат.

Я остановился.

Дым был слишком далёк, чтобы можно было определить его размеры, но даже с такого расстояния он казался необычайно густым.

— Не думаю.

— Почему?

— Там нет стоянок.

— Может быть, пришли чужие люди.

Я снова посмотрел на гору.

Это объяснение было возможным. Время от времени в долине появлялись незнакомые охотники, и хотя мы не всегда встречали их дружелюбно, само их присутствие никого не удивляло.

Но почему они выбрали такое неудобное место?

И отчего дым поднимался столь высоко?

Я решил, что при первой возможности расспрошу Тара, не замечал ли он следов людей на северных склонах.

Мы продолжили путь.

К вечеру дым стал заметен даже от нашей стоянки.

Несколько человек вышли из-под навеса, чтобы посмотреть на него. Одни предполагали лесной пожар, другие говорили о чужих охотниках. Отец долго стоял рядом со мной, глядя на гору.

— Ты видел, откуда он идёт? — спросил он.

— С северного склона. Выше леса.

— Значит, деревья не горят.

— Я тоже так думаю.

Он помолчал.

— Ты говорил о горячей воде.

— Да.

— И о рыбе.

— Да.

— А теперь дым.

Я повернулся к нему.

— Ты тоже считаешь, что всё это связано?

Отец не ответил сразу.

— Когда я был молод, — сказал он наконец, — мы однажды нашли в горах большой камень, который был тёплым, хотя вокруг лежал снег. Мой отец сказал, что камень недавно упал с высоты и ещё не успел остыть.

— Ты поверил ему?

— Конечно.

— А теперь?

Он посмотрел на Чёрную гору.

— Теперь я думаю, что он мог ошибаться.

Это признание удивило меня больше, чем всё, что я увидел за день.

Мой отец редко сомневался в собственных суждениях и ещё реже — в словах своего отца. Я уже собирался расспросить его подробнее, когда из глубины долины донёсся звук, заставивший нас обоих замолчать.

Это был тот самый глухой шум, который я слышал ночью.

Но теперь он продолжался гораздо дольше.

Земля под ногами едва заметно дрогнула.

Несколько человек вскрикнули. У самого края навеса с каменного выступа сорвался небольшой обломок и упал на площадку.

Затем шум прекратился.

Никто не двигался.

Я смотрел на Чёрную гору, над которой по-прежнему поднимался густой столб дыма, и впервые почувствовал нечто, чего не испытывал прежде, наблюдая за её склонами.

Не страх — во всяком случае, тогда я ещё не назвал бы это страхом.

Скорее неприятное сознание того, что предмет, который всю мою жизнь казался совершенно неподвижным, способен изменяться без нашего участия и, возможно, совершенно независимо от того, замечаем мы эти изменения или нет.

До той поры я привык думать о горах как о границах нашего мира. Люди приходили и уходили, звери меняли свои тропы, реки разливались и мелели, леса вырастали на местах старых пожарищ. Горы же оставались на своих местах.

Теперь я уже не был в этом уверен.

Отец положил руку мне на плечо.

— Завтра мы пойдём туда вместе, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— К горе?

— Да.

Мне хотелось немедленно согласиться, но я почему-то медлил.

Впервые за всё время, что я мечтал подняться на Чёрную гору, мысль о предстоящем путешествии не доставила мне никакой радости.

И всё же я кивнул.

Тогда я ещё полагал, что нам предстоит узнать причину нескольких необычных явлений, наблюдавшихся в последние дни. Мне не приходило в голову, что уже очень скоро вопрос о том, почему нагрелась река или откуда появился дым, утратит для нас почти всякое значение.

Гораздо позднее, вспоминая этот вечер, я пытался определить, в какой именно момент привычный нам мир начал исчезать.

Я думал о мёртвой рыбе, о трещинах в лесу, о горячей воде и о ночном шуме.

Но всякий раз возвращался к одному воспоминанию.

Когда отец сказал, что мы отправимся к горе, я заметил на противоположном берегу небольшую стаю птиц. Они летели низко над деревьями, направляясь на юг, и двигались так поспешно, словно их что-то преследовало.

Тогда я не придал этому значения.

В конце концов, птицы часто меняют направление полёта.

И лишь впоследствии мне стало ясно, что они покидали долину раньше нас.

Глава 2. О том, что мы обнаружили на Черной Горе

Если бы на следующее утро мне предложили отказаться от путешествия к Чёрной горе, я, вероятно, согласился бы без особенных возражений. Признаюсь, это обстоятельство несколько удивляло меня самого. В течение многих лет я мечтал подняться на её склоны, и теперь, когда представилась такая возможность, испытывал вместо прежнего нетерпения довольно неприятное чувство, напоминавшее то, какое возникает перед охотой на опасного зверя.

Однако я не мог назвать предмет своего беспокойства. В конце концов, гора оставалась той же, какой была всегда. Дым, поднимавшийся над её вершиной, представлял собой явление необычное, но само по себе не угрожавшее нам никакой очевидной опасностью. Что же касается подземного шума, то он прекратился ещё вечером, и за ночь я не слышал ничего подобного.

Отец, по-видимому, разделял мои сомнения, хотя и не обнаруживал этого. Он проснулся задолго до рассвета и занялся приготовлением пищи для дороги. Когда я подошёл к очагу, он уже завернул несколько кусков вяленого мяса в шкуру и проверял крепление каменного наконечника на своём копье.

— Возьми запасной, — сказал он, заметив меня.

Я показал ему своё оружие.

— Этот ещё достаточно хорош.

— Я говорю о запасном.

Мне не хотелось начинать утро с пререканий, и я подчинился.

Вскоре к нам присоединился Тар. Он узнал о нашем намерении ещё накануне и теперь предложил проводить нас до трещины, обнаруженной им в лесу. Отец согласился с заметным облегчением: Тар знал северные склоны лучше любого из нас.

Таким образом, нас оказалось трое.

Мы покинули стоянку, когда небо на востоке только начинало светлеть.

Поначалу наше путешествие мало отличалось от обычной охоты.

Мы шли знакомыми тропами, пересекали небольшие ручьи и время от времени останавливались, чтобы прислушаться к лесу. Тар дважды обнаруживал следы оленей, а однажды указал нам на глубокие отпечатки копыт крупного животного, прошедшего здесь незадолго до нас.

Однако чем дальше мы продвигались на север, тем заметнее становились перемены.

Первым на них обратил внимание отец.

Мы пересекали небольшой ручей, который обычно впадал в реку ниже нашей стоянки. Вода в нём почти исчезла. Между камнями оставались лишь отдельные лужицы, соединённые тонкими струйками.

— Здесь всегда было больше воды, — заметил отец.

Тар присел на корточки и осмотрел русло.

— Несколько дней назад ручей ещё тёк.

— Может быть, выше его перегородило упавшее дерево?

— Тогда вода должна была бы разлиться по берегам.

Отец кивнул.

Я тем временем заметил, что камни в русле покрыты тонким слоем серой пыли. Она была настолько мелкой, что легко поднималась в воздух при малейшем прикосновении.

Я растёр немного между пальцами.

— Ты видел такую прежде? — спросил я Тара.

Он взглянул на мою руку.

— На горе много серого камня.

— Но здесь нет таких камней.

— Значит, её принесло ветром.

Это объяснение казалось разумным, и я не нашёл причин с ним спорить.

Мы продолжили путь.

Примерно к середине утра лес начал редеть. Деревья здесь были ниже, а между ними всё чаще встречались большие обломки тёмной породы. Некоторые из них имели странную поверхность, покрытую множеством мелких отверстий. Мне случалось находить подобные камни и раньше, но я никогда не задумывался об их происхождении.

Отец остановился возле одного из них.

— Посмотри, — сказал он.

Камень был расколот надвое. Его внутренность оказалась столь же пористой, как и поверхность.

— Что ты замечаешь?

Я осмотрел обломок.

— Он лёгкий.

— Для такого размера — да.

— И весь в отверстиях.

— Именно.

Отец взял небольшой кусок и протянул мне.

— Попробуй расколоть.

Я положил его на плоскую поверхность другого камня и ударил.

Обломок рассыпался гораздо легче, чем я ожидал.

— Для наконечника не годится, — заметил я.

— Не годится, — согласился отец. — Но попробуй объяснить, отчего он такой.

Я снова рассмотрел пористую поверхность.

— Возможно, прежде он был мягким, а потом затвердел.

— Почему ты так думаешь?

— Отверстия похожи на те, что остаются в грязи, когда из неё выходят пузырьки воздуха.

Отец ничего не ответил.

Тар, до сих пор наблюдавший за нами с некоторым нетерпением, заметил:

— Если вы намерены разбирать каждый камень на этой горе, нам придётся здесь заночевать.

Мы рассмеялись и двинулись дальше.

Но я сохранил обломок.

Трещину мы обнаружили незадолго до полудня.

Она оказалась значительно больше, чем я представлял по рассказу Тара.

Земля действительно разошлась посреди леса, образовав длинную неровную щель. В некоторых местах её края находились так близко друг к другу, что через неё можно было переступить. В других расстояние между ними превышало длину человеческого шага.

Мы проследовали вдоль трещины на север.

Поначалу она пересекала почти ровную поверхность, затем уходила вверх по склону. Несколько молодых деревьев оказались наклонены в одну сторону, а у самого края разлома виднелись обнажённые корни.

Я бросил в щель небольшой камень.

Он несколько раз ударился о выступы и наконец остановился где-то внизу.

— Глубоко, — сказал я.

— Не подходи слишком близко, — предупредил отец.

Я отошёл.

Тар показал нам место, где трещина пересекала звериную тропу.

— Здесь я нашёл следы, — сказал он.

На мягкой земле действительно отпечатались копыта нескольких оленей. Животные двигались с востока, но, приблизившись к разлому, резко повернули обратно.

— Они не стали переходить, — заметил я.

— Конечно, — ответил Тар. — Олень не станет прыгать туда, где не видит другой стороны.

— Но здесь можно перейти.

Я указал на участок, где края трещины почти соприкасались.

Тар присел и внимательно осмотрел следы.

— Они повернули раньше, чем дошли до этого места.

— Может быть, почувствовали опасность?

— Может быть.

Он поднялся.

— Звери иногда замечают то, чего не замечаем мы.

Я вспомнил птиц, улетавших из долины накануне вечером.

Некоторое время мы стояли молча.

Затем отец предложил идти дальше.

За трещиной лес изменился настолько, что я с трудом узнавал знакомые очертания местности.

Многие деревья здесь потеряли листву. Некоторые стояли совершенно голыми, хотя на соседних склонах ещё сохранялась зелень. На земле лежали сухие ветви, а между камнями местами поднимался слабый пар.

Воздух приобрёл неприятный запах.

Я уже ощущал нечто подобное возле горячего источника, обнаруженного нами с братом, но здесь запах был значительно сильнее.

Тар прикрыл нос рукой.

— Дальше лучше не ходить.

Отец посмотрел на склон.

— Почему?

— Здесь плохо пахнет. И птиц нет.

Я прислушался.

Он был прав.

С самого утра нас сопровождали обычные лесные звуки: пение птиц, шелест листьев, отдалённые крики животных. Теперь же лес казался совершенно безжизненным.

Даже насекомые, обычно собиравшиеся возле влажных мест, исчезли.

— Возможно, они ушли из-за дыма, — предположил я.

— Возможно, — ответил Тар. — Но мне не нравится это место.

Мы остановились возле небольшого углубления, из которого поднимался пар.

Отец осторожно приблизился к нему, но, почувствовав жар, отступил.

— Вода? — спросил он.

— Нет, — ответил я, заглянув внутрь с безопасного расстояния. — Там только камни.

Из щели между ними выходил горячий воздух.

Я протянул руку, но не настолько близко, чтобы обжечься.

— Значит, тепло идёт из земли.

Отец посмотрел на меня.

— Как ты и предполагал.

Я испытал удовлетворение, хотя и понимал, что наше открытие пока ничего не объясняет.

— Если под землёй есть тепло, — сказал я, — оно может нагревать воду. А вода, проходя через камни, приносит это тепло к реке.

— Тогда почему река нагрелась только теперь?

Вопрос застал меня врасплох.

— Возможно, прежде вода не проходила через горячее место.

— А теперь проходит?

— Да.

— Почему?

Я взглянул на трещину, оставшуюся позади.

— Потому что земля изменилась.

Отец задумался.

— Ты хочешь сказать, что вода нашла новый путь?

— Возможно.

— И что земля раскололась сама?

— Этого я пока не понимаю.

Тар, слушавший наш разговор, вдруг указал вверх по склону.

— Посмотрите туда.

Между деревьями виднелось несколько тонких столбов пара. Они поднимались из земли на значительном расстоянии друг от друга.

До сих пор мы видели подобное явление лишь в одном месте.

Теперь же становилось очевидно, что оно охватывает значительную часть склона.

Я начал понимать, почему дым над Чёрной горой казался таким густым.

Но одновременно возникло новое затруднение: если горячий воздух выходил из земли во многих местах, то источник тепла должен был находиться гораздо глубже, чем я предполагал.

Я попытался представить себе огромное пространство под горой, наполненное жаром.

Представление это было настолько необычным, что я невольно усомнился в нём.

И всё же оно объясняло больше, чем любое другое.

Мы уже собирались возвращаться, когда произошло событие, окончательно изменившее наше отношение к Чёрной горе.

Сначала я почувствовал лёгкое колебание под ногами.

Оно было настолько слабым, что я принял его за собственную неустойчивость на каменистой поверхности. Но затем ближайшее дерево заметно качнулось, хотя ветра почти не было.

Тар остановился.

— Земля движется.

Я хотел ответить, но в этот момент раздался глубокий гул.

Он исходил откуда-то снизу и быстро усиливался.

Камни под ногами задрожали.

Отец схватил меня за плечо и потянул в сторону открытого участка, где не было крупных деревьев.

Мы едва успели сделать несколько шагов, когда с ближайшего склона посыпались мелкие обломки.

Тар крикнул что-то, чего я не расслышал.

Земля качнулась снова.

Я потерял равновесие и опустился на одно колено.

Вокруг стоял такой шум, что невозможно было различить отдельные звуки. Казалось, множество тяжёлых камней одновременно катилось по невидимому склону.

Затем всё прекратилось.

Мы остались стоять на открытом участке, не решаясь двигаться.

Я слышал собственное дыхание и отдалённый стук падающих камней.

Отец первым нарушил молчание.

— Все целы?

Тар кивнул.

Я поднялся с земли.

— Да.

Отец осмотрел склон.

— Возвращаемся.

В его голосе не было ни сомнения, ни желания обсуждать принятое решение.

Я посмотрел вверх.

Дым над горой стал заметно гуще. Между деревьями поднимались новые облака пара.

— Подожди, — сказал я.

Отец повернулся ко мне.

— Что?

— Мне кажется, мы почти поняли, что происходит.

— Мы поняли достаточно.

— Но если подняться немного выше…

— Нет.

Я замолчал.

Отец подошёл ближе.

— Послушай меня. Ты хотел узнать, почему вода стала тёплой. Теперь ты знаешь, что тепло приходит из земли. Ты хотел увидеть трещину — ты её увидел. Но мы не знаем, почему земля движется, и не знаем, когда она начнёт двигаться снова.

— Именно поэтому я хочу…

— А я хочу, чтобы ты вернулся домой.

Он произнёс это спокойно, но с такой твёрдостью, что продолжать спор было бессмысленно.

Я уступил.

Обратный путь оказался значительно труднее, чем подъём.

Землетрясение изменило некоторые участки склона. Там, где утром проходила удобная тропа, теперь лежали обломки камней. В одном месте небольшое дерево упало поперёк пути, и нам пришлось обходить его по крутой осыпи.

Тар шёл впереди.

Он почти не разговаривал и время от времени останавливался, прислушиваясь к земле.

Я же продолжал размышлять о случившемся.

До этого дня я считал движение земли чем-то совершенно невозможным. Конечно, я знал, что камни могут падать, склоны осыпаться, а реки менять русло. Но всё это представлялось мне движением отдельных частей неподвижного мира.

Теперь я собственными глазами видел, как двигалась сама поверхность, на которой мы стояли.

И если земля способна двигаться, то что удерживает её на месте в остальное время?

Этот вопрос занимал меня настолько, что я несколько раз спотыкался, не замечая неровностей тропы.

Отец наконец остановился.

— Ты опять думаешь о горе?

— Да.

— Лучше думай о том, куда ставишь ноги.

Я послушно посмотрел под ноги.

Через некоторое время он добавил:

— Ты не ошибся насчёт воды.

Я поднял голову.

— Что?

— Ты говорил, что все эти странности могут иметь одну причину. Теперь я думаю, что ты прав.

Я почувствовал неожиданную радость.

— Значит, ты тоже считаешь, что под горой находится что-то горячее?

— Я считаю, что там происходит нечто, чего мы не понимаем.

— Но ведь…

— Не спеши. Ты нашёл объяснение, которое подходит к тому, что мы видели. Это ещё не значит, что оно верно.

Я задумался.

Отец продолжал:

— Когда охотник видит следы оленя, он может решить, что зверь прошёл здесь недавно. Но если следы оставлены вчера, а ночью не было дождя, он ошибётся.

— Значит, нужно искать другие следы.

— Именно.

Некоторое время мы шли молча.

Затем я спросил:

— А если других следов нет?

— Тогда придётся признать, что ты чего-то не знаешь.

Мне не особенно понравился этот ответ.

Но я понимал его справедливость.

К вечеру мы достигли нижнего леса.

Солнце уже опускалось за западные холмы, когда Тар остановился возле большого поваленного дерева и указал на землю.

— Здесь кто-то проходил.

Мы приблизились.

На мягкой почве виднелись следы нескольких человек. Они двигались с северо-востока в сторону нашей долины.

Тар присел и внимательно осмотрел отпечатки.

— Четверо, — сказал он. — Может быть, пятеро.

— Наши? — спросил отец.

— Нет. Наши ушли на запад.

Я заметил, что один из следов был значительно меньше остальных.

— С ними ребёнок?

— Возможно.

Тар провёл пальцами по краю отпечатка.

— Прошли недавно.

Отец посмотрел в сторону стоянки.

— Тогда они могли уже добраться до наших.

Мы ускорили шаг.

Я не испытывал особенного беспокойства. Встречи с чужими людьми случались, хотя и нечасто, и обычно заканчивались обменом новостями, пищей или орудиями. Иногда возникали ссоры, но большинство из них удавалось разрешить без серьёзных последствий.

Однако следы, ведущие прямо к нашей стоянке, представлялись мне необычными.

Люди редко приходили к нам без предупреждения, особенно с детьми.

Когда мы вернулись, возле очага сидел незнакомый человек.

Он был худ, покрыт дорожной пылью и выглядел настолько утомлённым, что едва держался прямо. Рядом с ним находились ещё двое взрослых и девочка лет восьми или девяти.

Наши окружили их, но не проявляли враждебности.

Ана сидела напротив незнакомца и разговаривала с ним.

Увидев нас, она поднялась.

— Они пришли с севера, — сказала она.

Отец подошёл ближе.

— Откуда именно?

Незнакомец назвал место, которого я не знал.

Ана объяснила, что его община жила за северными холмами, возле большой реки. Когда-то, ещё в молодости, она встречала людей из тех мест.

— Что привело вас сюда? — спросил отец.

Человек некоторое время молчал.

Затем сказал:

— Вода.

Я вспомнил нашу реку.

— Она стала горячей?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Нет. Она пришла туда, где прежде её не было.

— Разлилась?

— Да. Но не как после дождя.

Он говорил медленно, словно каждое слово требовало усилия.

— Сначала земля шумела. Потом вода ушла из реки. Мы видели дно там, где прежде было глубоко. А потом она вернулась.

Отец присел напротив него.

— Сильнее, чем прежде?

Незнакомец кивнул.

— Она несла деревья и камни. Мы ушли на возвышенность. Когда вернулись, нашей стоянки уже не было.

Никто не произнёс ни слова.

Я смотрел на человека, пытаясь представить себе реку, которая сначала исчезает, а затем возвращается с такой силой, что уничтожает всё на своём пути.

— Где остальные? — спросил Тар.

— Часть ушла на восток. Другие остались выше по течению. Мы не знаем, что с ними.

— Почему вы пришли сюда?

— Нам сказали, что в этой долине есть люди.

Он взглянул на Ану.

— Я помню рассказы о вас.

Ана медленно кивнула.

Отец задумался.

— Вы можете остаться на ночь, — сказал он наконец. — Завтра решим, что делать дальше.

Незнакомец опустил голову.

Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но передумал.

В тот вечер у очага собралось больше людей, чем обычно.

Пришельцам дали пищу и место под навесом. Девочка почти сразу уснула, положив голову на колени одной из женщин. Взрослые же долго разговаривали с нашими старшими.

Я сидел рядом с отцом и внимательно слушал.

Из рассказа незнакомца постепенно выяснилось, что бедствие, постигшее их общину, началось несколькими днями раньше. Сначала они заметили необычный шум в горах. Затем вода в реке стала мутной, а некоторые ручьи пересохли.

Никто не придал этому особого значения.

Но однажды ночью земля задрожала, и вскоре после этого река вышла из берегов.

— Был дождь? — спросил Тар.

— Нет.

— Тогда откуда взялась вода?

Незнакомец покачал головой.

— Не знаю.

Я вспомнил горячие источники, трещины и пар, поднимавшийся из земли.

Возможно, всё это действительно было связано.

Но теперь мне приходилось признать, что происходящее значительно превосходит мои первоначальные предположения.

До сих пор я думал о Чёрной горе как о месте, где можно обнаружить необычные камни, горячую воду и, быть может, новые пути через северные склоны.

Теперь же она представлялась мне источником перемен, способных затронуть всю долину.

Я хотел рассказать пришельцу о наших наблюдениях, но отец остановил меня.

— Пусть сначала отдохнёт, — сказал он.

Я согласился.

Позднее, когда большинство людей уже разошлось по своим местам, я снова подошёл к очагу.

Ана сидела там одна.

Она смотрела на угли, как и в ту ночь, когда мы впервые услышали подземный шум.

— Ты говорила, что земля шумела, когда ты была маленькой, — напомнил я.

Она подняла глаза.

— Да.

— Тогда ничего не произошло?

— Ничего, что я помню.

— А может быть, произошло что-то далеко от вас?

Ана задумалась.

— Возможно.

— Ты никогда не спрашивала об этом?

— Нет.

Я сел рядом.

Некоторое время мы молчали.

Затем она сказала:

— Когда я была молодой, мне казалось, что всё необычное обязательно должно что-нибудь означать. Если птицы улетали раньше времени, я ждала холодов. Если звери покидали лес, думала, что придут чужие охотники. Иногда я угадывала правильно.

— А иногда нет?

— Чаще нет.

Она усмехнулась.

— Потом я перестала искать значение во всём подряд.

Я посмотрел на огонь.

— Но ведь иногда необычные вещи действительно связаны.

— Конечно.

— Как узнать, когда?

Ана долго не отвечала.

— Наверное, нужно прожить достаточно долго, — сказала она наконец.

Я рассмеялся.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она протянула руку к углям и поправила ветку.

— Но даже если проживёшь долго, всё равно не узнаешь всего.

Я не нашёл, что ответить.

В ту ночь я долго не мог заснуть.

Перед глазами снова и снова возникали картины нашего путешествия: трещина в лесу, горячий пар, поднимавшийся из камней, дрожащая земля и густой дым над Чёрной горой.

Я думал о реке, которая исчезла, а затем вернулась, уничтожив стоянку незнакомых людей.

И всё же самым тревожным было другое.

Если подобное произошло в соседней долине, почему оно не могло произойти и в нашей?

Я попытался представить, что будет, если река поднимется до самого навеса. Мы могли бы уйти выше по склону, но там не было удобных мест для жилья. К тому же земля двигалась и в горах.

Впервые мне пришло в голову, что привычная безопасность нашей стоянки могла быть лишь следствием того, что за всю мою жизнь здесь не происходило ничего по-настоящему опасного.

Мы считали это место надёжным потому, что оно всегда было надёжным прежде.

Но разве прошлое могло служить доказательством будущего?

Я вспомнил слова отца о следах оленя.

Возможно, мы тоже неправильно читали следы — только оставлены они были не зверем, а самой землёй.

Эта мысль не давала мне покоя.

Наконец я поднялся и вышел из-под навеса.

Небо было тёмным, но ясным. Над северными горами виднелось слабое красноватое свечение, которого я прежде никогда не замечал.

Я долго смотрел на него.

Затем вернулся к спящим.

На этот раз я не стал никого будить.

Мне казалось, что утром мы непременно должны обсудить увиденное и решить, следует ли оставаться в долине.

Однако, как выяснилось впоследствии, не все решения люди принимают сами.

Иногда обстоятельства делают это за них.

Глава 3. Утро, которого мы не дождались

Решение покинуть стоянку созрело на рассвете, когда с неба посыпался мелкий серый пепел. Отец долго смотрел на Чёрную гору, вершина которой скрывалась за тёмной мглой, затем подошёл к очагу и велел собирать вещи. До осенних холодов оставалось немного времени, и оставаться в долине, где оживала земля, становилось слишком опасно.

К полудню вернулся Тар. Ещё до восхода солнца он ушёл на восточный склон, чтобы проверить тропу, по которой наши охотники обычно поднимались к верхним лесам. Он принёс известие, расстроившее наши расчёты.

Тропы больше не существовало.

Ночью на склоне произошёл обвал — значительно больший, чем те, свидетелями которых мы были накануне. Огромная осыпь погребла под собой проход и вывернула с корнями старые деревья. Тар попытался обойти завал с севера, но наткнулся на глубокую трещину в скале; с юга же путь преграждали отвесные каменные стены.

Он пришёл усталый, с расцарапанными руками и порванной шкурой на плече. Положив копьё возле очага, он сказал:

— Прежним путём нам не пройти.

Отец выслушал его с тем особенным спокойствием, какое всегда появлялось у него, когда обстоятельства складывались не так, как он рассчитывал.

— Покажи, где сошли камни, — сказал он.

Они вышли на край террасы и долго рассматривали склон, указывая друг другу на знакомые скальные выступы. В конце концов оба согласились, что придётся искать другую дорогу.

Мне было тяжело смотреть на разрушенный склон. Гора, которую я всю жизнь привык считать неподвижной, с поразительной лёгкостью уничтожила путь, проложенный ещё нашими предками. Ещё вчера я думал о ней как о препятствии, которое можно преодолеть, если проявить достаточно упорства. Теперь приходилось признать, что даже самое точное знание местности теряет всякую цену, когда меняется сама земля.

Весь этот день принёс столько необычного, что люди прислушивались к каждому звуку.

Дым над Чёрной горой сделался гуще и поднялся так высоко, что ветер растянул его по небу широкой серой пеленой. Солнце просвечивало сквозь неё тусклым красноватым кругом. На листьях папоротника и на камнях осела тонкая сухая пыль, которую легко было стереть пальцем. Из глубины гор несколько раз доносился глухой раскатистый звук, похожий на гром при ясном небе.

В полдень каменный потолок над навесом слабо вздрогнул, и на площадку упало несколько мелких осколков. Женщины пересадили детей ближе к выходу, а отец велел никому не складывать вещи возле задней стены скалы.

Но больше всего меня тревожила река.

Вода заметно помутнела и поднялась, хотя дождя не было уже много дней. Течение несло сорванную кору, сучья и светлую пену, которая скапливалась у берегов широкими пятнами. Я спустился к воде и зачерпнул немного этой пены. Она оказалась тёплой, пахла тухлым яйцом и легко растиралась между пальцами, оставляя на коже налёт, похожий на золу.

Тар рассказал, что выше по течению берег во многих местах осел, а деревья наклонились к самой воде. Это напоминало рассказ наших гостей с севера, у которых река сначала обмелела, а затем вернулась и уничтожила всё их жилище. Их река тоже начиналась на склонах Чёрной горы.

Я хотел расспросить их подробнее, но Тар с двумя охотниками уже собирался идти вверх по склону, надеясь отыскать проход в обход обвала. Отец остался на стоянке: три десятка людей, напуганных происходящим, нуждались в его распоряжениях. Мне он велел помочь разобрать запас оружия.

Приготовления к уходу оказались делом более трудным, чем я ожидал.

В нашей общине было двадцать восемь человек, не считая четверых пришельцев. За многие поколения мы привыкли считать каменный навес постоянным пристанищем. Охотники уходили за добычей, женщины отправлялись за растениями, но все знали, что к вечеру можно вернуться к очагу, сухим шкурам и запасам пищи.

Теперь требовалось унести всё необходимое на себе, не зная, сколько дней продлится дорога и найдётся ли в её конце подходящее убежище.

Только тогда я заметил, как много предметов окружает человека на одном месте и как мало он способен взять с собой, когда приходится уходить.

Возле очагов лежали груды шкур, плетёные корзины, пучки сухожилий и деревянные шесты. Женщины делили сушёное мясо и корни, стараясь распределить тяжесть поровну. Дети приносили вещи, с которыми им жалко было расставаться. Один мальчик принёс большой олений рог, служивший ему игрушкой, и заплакал, когда мать велела оставить его.

— Он лёгкий, — повторял он.

— Если собрать много лёгких вещей, они окажутся тяжелее большого камня, — ответила мать.

Мальчик ничего не ответил, но долго стоял рядом, глядя на брошенный рог.

Отец подозвал меня к площадке у навеса. Мы разложили на шкуре ножи, скребки и наконечники копий. Я невольно отбирал изделия, на которые ушло больше всего труда: наконечники с тонкой, ровной ретушью, над которыми отец работал целыми днями.

Однако отец рассудил иначе.

Он отложил в сторону широкие, прекрасно обработанные скребки, потому что они были тяжелы, и выбрал вместо них простые отщепы с острыми краями, которые весили втрое меньше.

— Неужели мы оставим этот наконечник? — спросил я, держа в руке длинную, безупречно обработанную пластину кремня. — Ты делал его целый день.

Отец посмотрел на меня.

— Труд уже потрачен. Это не повод нести лишнюю тяжесть через горы. Если наконечник сломается в пути, мы сколем новый из любого подходящего камня. Лишний груз будет давить на плечи с первого шага.

Я задумался над его словами и вынул из своего мешка несколько гладких цветных голышей, подобранных на речной отмели. Но тёмный пористый камень, найденный на Чёрной горе, оставил. Мне по-прежнему хотелось понять, отчего в твёрдой породе образовалось столько пустых полостей.

Отец заметил это, слегка улыбнулся, но ничего не сказал.

Зато младший брат, связывавший постельные шкуры, тотчас заметил мою уступку:

— Раз у тебя есть место для камней, возьми часть моей ноши.

— Он весит меньше твоей ладони, — возразил я.

— Лишний камень остаётся лишним камнем.

Его рассуждение было справедливо, и мне пришлось взять у него свёрток с костяными иглами и жилами.

За этими делами я несколько раз смотрел на пришельцев.

Мужчина, пришедший накануне самым истощённым, сидел у скалы и бережно перевязывал ремнями небольшую корзину. В ней лежали какие-то скудные припасы, и он обращался с ними так бережно, словно от них зависела его жизнь. Рядом играла девочка. Она уже познакомилась с нашими детьми и казалась совершенно спокойной: набрав у обрыва мелких камней, она показывала их мужчине, а тот молча кивал ей.

Я подошёл к ним.

— Куда вы пойдёте? — спросил я.

— С вами, если позволите, — тихо ответил он. — Но я не смогу идти быстро.

Его спутник, человек постарше, подошёл ближе и посмотрел на север.

— Там, наверху, снег лежит даже в тёплое время года, — сказал он. — Во впадинах между скалами есть озёра, оттуда и текут ручьи в нашу реку.

Я вспомнил белые полосы на вершине, которые мы видели издалека. Отец говорил, что на высоте царит постоянный холод. Теперь мне было трудно примирить этот вечный снег с горячим дыханием земли, которое мы ощущали накануне.

Под вечер вернулся Тар с охотниками. Им удалось найти проход значительно выше разрушенной тропы.

Подняться туда можно было по восточному склону, обогнув старый выступ скалы. Дальше начиналась широкая каменистая площадка, откуда открывался путь к горному перевалу. Но подъём был крут, а склон покрыт мелкой осыпью, по которой легко было соскользнуть.

Тар предложил отправить вперёд самых сильных охотников с грузом, а остальным идти следом.

— Людей делить нельзя, — возразил отец.

Солнце уже садилось за холмы. Вести детей и пожилых людей по незнакомому каменистому склону в темноте было слишком опасно.

После долгого разговора решили выходить на рассвете, как только станет видно тропу под ногами.

— Ждать утра опасно, — заметил я.

— Подниматься ночью по осыпи с детьми опаснее, чем оставаться здесь, — ответил Тар. — Земля шумит, но навес стоял задолго до нас и простоит ещё одну ночь.

Отец посмотрел на темнеющее небо и согласился с Таром.

Двум охотникам поручили не спать и наблюдать за рекой. Всем остальным велели спать одетыми, оставив приготовленные свёртки возле выхода.

Последний вечер под нашим навесом я помню очень отчётливо, хотя ничего особенного тогда не произошло.

Люди ели молча. Несколько детей уснули прямо на приготовленных шкурах. Ана сидела у огня и костяным остриём поправляла затупившийся край иглы.

— Тебе случалось уходить из дома против своей воли? — спросил я, подсев к ней.

Она подняла глаза.

— В молодости я ушла сюда сама, — ответила она. — Это другое дело. Человеку всегда легче идти, когда он знает, куда направляется.

В этот момент к костру подошёл один из дежурных охотников. Он сказал, что река снова несёт обломки деревьев с зелёными листьями. Отец подошёл к краю террасы, долго вглядывался в темноту, затем велел наблюдателям не отходить от тропы и внимательно слушать воду.

Ночь наступила душная. Ветра почти не было, но временами с севера доносился тёплый воздух с неприятным, едким запахом. Над Чёрной горой стояло красноватое свечение. Оно то меркло за тучами дыма, то разгоралось снова, словно над вершиной теплился далёкий огонь.

Я лёг рядом с братом. Отец обошёл стоянку, проверяя, всё ли готово к утреннему переходу, и опустился на землю возле нас.

— Как ты думаешь, гора может разрушить всю долину? — спросил я шепотом.

Он помолчал.

— Я не знаю, на что способна гора. Знаю только, что прежде она ничего подобного не делала.

— Ана говорит, что в её детстве земля тоже гудела, и всё обошлось.

— Одинаковый звук не всегда происходит от одной причины, — отозвался отец. — Охотник видит следы и думает, что прошёл один олень, а по тропе прошло несколько зверей.

— Ты сам учил меня смотреть внимательно.

— Учил. Но иногда человеку приходится принимать решение до того, как он успеет увидеть всё, что хотел бы.

Он тронул меня за плечо.

— Спи. Завтра нам понадобятся силы.

Каменное ложе под моей спиной слабо качнулось.

Я открыл глаза. Вокруг было тихо, лишь в очаге слабо светились угли. Брат ровно дышал рядом. Затем земля вздрогнула снова — коротко и часто. Мелкие камешки возле моей руки едва слышно застучали друг о друга, и со скалы посыпалась сухая пыль.

Затем донёсся звук.

Это был не гром и не подземный удар. Со стороны реки доносился низкий непрерывный гул, глухой и давящий, словно где-то далеко катили по камням сотни тяжёлых брёвен.

Я поднялся и вышел из-под навеса. На востоке небо едва начинало светлеть.

Навстречу мне от обрыва спешил дежурный охотник.

— Слышишь? — спросил он. — Вода шумит не так, как обычно.

Мы подошли к краю террасы. Знакомого плеска перекатов не было слышно. Весь нижний край долины наполнял тяжёлый рокот, в котором временами раздавались глухие удары, будто сталкивались огромные каменные глыбы. Звук нарастал с каждой минутой.

Выше нашей стоянки река огибала лесистый мыс, из-за которого мы не могли видеть русла. Но теперь из-за этого мыса донёсся треск ломающихся деревьев. Земля под ногами заметно дрогнула.

Мы посмотрели друг на друга. Охотник побежал к дальним спящим, а я бросился под навес.

— Вставайте! — крикнул я. — Река идёт сюда!

Отец поднялся сразу. Схватив копьё, он разбудил соседей и велел всем немедленно идти к восточной тропе. Я растолкал брата; он спросонок заморгал, но, услышав рёв со стороны реки, без лишних слов схватил свой свёрток.

Люди выбирались из-под шкур. Женщины подхватывали детей, мужчины помогали старикам. Отец громко повторял, чтобы оставляли тяжёлые вещи и поднимались к скалам. Все знали, кто нуждается в помощи, и это помогло избежать беспорядка, но из-за этого же люди задерживались, дожидаясь отставших.

Возле очага я увидел Ану. Опираясь на свою палку, она безуспешно пыталась поднять тяжёлый мешок.

— Оставь, — сказал я, забирая у неё ремень.

Она посмотрела на меня с досадой, но в этот момент земля дрогнула сильнее прежнего, и со скалы посыпались камни. Старуха поняла всё без слов и взялась за мою руку.

Мы поспешили к восточной тропе.

Позади раздался оглушительный треск. Я оглянулся на бегу.

Берег реки у подножия нашей террасы осел. Заросли ольхи, росшие у самой воды, накренились и исчезли. Следом за ними по руслу двигалась огромная густая масса серо-бурого цвета. Это была не просто вода: она несла пласты земли, древесные стволы и обломки скал. Движение её было странно тяжёлым, словно плыла размякшая земля.

Огромный камень, который несколько человек едва сдвинули бы с места, вывернулся на поверхность грязи, медленно перевернулся и снова ушёл вглубь, оставив после себя всплеск жижи.

На мгновение мне захотелось остановиться, чтобы понять, какая сила способна двигать такую тяжесть. Но Ана потянула меня за рукав шкуры, и мы продолжили подъём.

Подъём оказался трудным.

Тропа круто уходила вверх среди камней и зарослей кустарника. На влажной глине скользили ноги, дети оступались, взрослые с трудом удерживали равновесие. Упавшее ночью дерево перегораживало путь, и возле него собралось несколько человек. Тар стоял на стволе и поочерёдно перетягивал людей через преграду.

Я помог подняться Ане, передал Тару её палку и оглянулся, ища брата.

Брат поднимался следом за отцом, крепко прижимая к груди свой свёрток. Лицо его было бледным от испуга.

— Мы почти поднялись, — сказал я ему, взяв за руку.

— А корзина с мясом? — спросил он тихо.

— Осталась внизу.

Снизу донёсся новый глухой удар. Земля под ногами снова дрогнула.

Отец передал брата мне, а сам повернул обратно:

— Там ещё остались люди.

Тропа ниже упавшего дерева была узкой. Отец спустился на несколько шагов, помог подняться женщине с маленьким ребёнком и подставил плечо отставшему подростку.

В этот момент сквозь пыль я различил внизу, на опустевшей стоянке, две фигуры. Кто-то бросился обратно к навесу: то ли молодой охотник пытался вывести глуховатую старую женщину, помогавшую Ане, то ли пришелец с севера вернулся за своей корзиной.

— Отец! — крикнул я, показывая вниз.

Отец остановился на тропе и посмотрел на стоянку. Он сделал движение, словно намереваясь бежать к навесу, но подоспевший Тар схватил его за плечо.

Они стояли на узком уступе. Отец пытался высвободиться, а Тар указывал копьём в сторону реки.

Оттуда поднималась тёмная масса жижи, уже подступившая к краю нашей террасы. Сверху, со скалы над жилищем, сорвалось несколько крупных камней.

Отец перестал спорить. Он опустил копьё и медленно начал подниматься следом за Таром.

Мы выбрались на верхнюю площадку, когда небо над восточными горами посветлело настолько, что можно было различить лица людей.

Все тяжело дышали, многие сидели на камнях, не в силах говорить. Я усадил брата рядом с Аной и подошёл к самому краю уступа, откуда открывался вид на долину.

Реки больше не было.

Всё пространство между склонами заполняла густая, медленно двигавшаяся масса грязи и камней. По ней плыли вырванные с корнями деревья, временами вздымались и снова опадали бугры земли. Воды почти не было видно, лишь кое-где блестели мутные лужицы. Казалось, сама гора размякла и сползала вниз по течению.

Затем поток достиг террасы под навесом.

Сначала исчез помост, где мы сушили рыбу. Затем осела площадка, на которой отец обрабатывал камень: большой плоский валун накренился и скрылся в грязи.

Раздался треск. Часть скального козырька над жилищем обрушилась прямо на площадку перед входом. Поднялось густое облако пыли.

Когда оно рассеялось, я увидел лишь груду обломков камня, вокруг которых продолжала медленно течь грязь. Места, где стояли двое отставших, больше не существовало.

Отец подошёл ко мне и долго смотрел вниз.

— Ты видел, куда они побежали? — спросил я тихо. — Может быть, они ушли по западному склону?

— Возможно, — ответил он.

Но по его лицу я понял, что он сам не верит в свои слова.

Когда солнце поднялось над горами, отец попросил всех собраться возле большого камня.

Он называл людей по именам, а Тар откладывал по небольшому белому камешку за каждого взрослого и ребёнка. Я помогал пересчитывать детей, которых трудно было различить из-за одинаковых шкур и покрытых пылью лиц.

Камешков оказалось двадцать три.

Некоторое время все молчали, глядя на эту горсть камней.

Затем с западного склона послышался шум, и из перелеска вышли двое охотников. Они успели подняться по верхней тропе, когда низина уже заполнялась грязью.

Тар положил ещё два камешка.

Двадцать пять.

Семеро не вернулись.

Среди них была старая женщина, знавшая все травы в долине; молодой охотник, ещё накануне помогавший Тару; и тот истощённый пришелец с севера.

Его родичи стояли в стороне, опустив головы. Девочка сидела рядом с Аной, держась за край её шкуры, и повторяла:

— Он говорил, что пойдёт с нами...

Ана гладила её по голове, но ничего не отвечала.

Я вспомнил оставленные внизу орудия, скребки и свой ноздреватый камень с Чёрной горы. Теперь всякая мысль о брошенных вещах казалась мне неуместной рядом с именами людей, которых мы больше не надеялись увидеть.

Грязевой поток начал замедлять движение лишь к середине дня.

Отец и Тар осмотрели края уступа, надеясь найти спуск к западному лесу, но все тропы были разрушены, а дно долины покрывал толстый слой жидкой глины, по которой нельзя было сделать и шага.

— Даже если кто-то уцелел на том берегу, мы не сможем к нему подойти, — сказал отец. — А река может подняться снова.

Из имущества у нас осталось два небольших мешка с кремнёвыми наконечниками, несколько копий, немного сушёного мяса и шкуры, которые люди успели набросить на плечи.

Отец разделил мясо: сначала детям, затем женщинам и старикам. Охотникам почти ничего не досталось, но никто не стал возражать.

— Пойдём к верхнему перевалу, — сказал отец. — За горами лежит долина. Я помню её: там есть чистая вода, лес и олени.

— С детьми мы дойдём туда за три дня, — заметил Тар.

— Значит, пойдём три дня.

Перед тем как отправиться в путь, мы долго смотрели на разрушенную стоянку.

Сверху всё казалось невероятным. Скала, под которой спали поколения наших предков, стояла на месте, но всё, что окружало её и составляло нашу жизнь, исчезло за несколько часов. Тропы, рыбные ловушки, удобные спуски к воде — ничто из этого больше не существовало.

Остальной мир вокруг долины оставался прежним. Лес на дальних склонах зеленел, небо было чистым, а на сухую ветку неподалёку от нас села небольшая серая птица и спокойно чистила перья, словно ничего не произошло.

Тар сложил у начала подъёма небольшую каменную кучу — знак для охотников, указывающий направление нашего пути. Если кто-то из пропавших выбрался на склон, он должен был понять, куда мы ушли.

Мы двинулись к перевалу.

К вечеру мы миновали каменистый отрог и остановились возле небольшого горного ручья.

Вода в нём была чистой и холодной, текущей по светлому галечному дну. Я долго стоял на коленях, глядя на своё отражение, и не сразу решился зачерпнуть её: после утреннего бедствия вода в реке казалась мне опасной.

Отец подошёл, выпил несколько глотков из ладоней и сказал:

— Пей. Этот ручей начинается в высоких скалах. Гора далеко отсюда.

Я последовал его примеру. Вода обожгла зубы холодом, и только тогда я почувствовал, как сильно устал за этот долгий день.

Охотники развели костёр. Ана присела под старым кедром, дети уснули прямо на сухой хвое.

Я поднялся на скальный выступ над ручьём.

Чёрная гора отсюда была едва видна за хребтом, но над горизонтом по-прежнему стояла широкая серая полоса дыма, которую ветер медленно относил к югу.

— Иди к огню, — позвал отец снизу.

Он сидел на поваленном дереве и небольшим камнем осторожно выравнивал край одного из уцелевших наконечников.

Я сел рядом и взял инструмент. Привычная работа успокаивала: от камня отделялись тонкие чешуйки, пальцы помнили каждое движение.

— Та долина... она похожа на нашу? — спросил я.

Отец подумал немного.

— Там тоже есть река и скалы. Но деревья растут иначе, и тропы придётся искать заново.

Он взял у меня наконечник, проверил ногтем свежий скол и положил готовое остриё на плоский камень у очага.

— Завтра нужно выйти к перевалу до полудня, — сказал он.

Отец лёг рядом с братом, подтянул шкуру к подбородку и почти сразу уснул.

Я остался сидеть у огня один. Возле костра пахло сырой хвоей и остывающей золой. Руки ещё помнили тяжесть дневного подъёма, а под ногтями чернела сухая пыль нашей разрушенной террасы. В лесу было темно и тихо. Ручей шевелил гальку ровно и монотонно, словно ни нас, ни Чёрной горы не существовало вовсе.

Назавтра нам предстояло идти дальше.

Глава 4. По ту сторону хребта

Тар поднял нас задолго до рассвета.

В горном ущелье стоял сырой, неподвижный холод. Камни возле ручья отсырели, а шкуры, служившие людям постелью, сделались жесткими и неохотно поддавались рукам. Мы поднялись без привычных утренних разговоров; люди двигались медленно, словно только теперь, после краткого забытья, в полной мере ощутили усталость вчерашнего бегства.

Прежде чем тронуться в путь, следовало привести в порядок обувь. На крутых каменистых склонах, по которым нам предстояло подниматься, босые ноги были обречены. Старая Ана сидела под кедром и с молчаливым упорством связывала обрывки своих кожаных обмоток. Ремни на них истерлись о щебень почти до основания.

Отец достал из мешка несколько полос оленьей сыромятины, спасенных при уходе с террасы. Их было немного; большую часть он сразу отдал женщинам и северным чужакам, чьи ноги пострадали сильнее прочих.

— Подкладывай мох, — негромко говорил он брату, показывая, как оборачивать ступню. — Бери сухой мох со стволов, а не тот, что растет у самой воды. Если затянешь ремень слишком слабо, шкура соскользнет на первом же склоне и сомнется; если затянешь слишком туго, нога онемеет и перестанет чувствовать камень.

Брат слушал его рассеянно. Он то и дело поглядывал на маленькую кожаную суму, где хранились остатки вяленого мяса, и наконец спросил, когда нам дадут поесть.

— Когда закончим работу, — ответил отец.

В этот момент возле ручья послышались громкие голоса.

Там стоял молодой охотник, потерявший во время вчерашней катастрофы старшего брата. Он был бледен, покрыт дорожной грязью и сжимал свое копье обеими руками так, что побелели костяшки пальцев. Возле него собралось несколько мужчин. Охотник настаивал на том, чтобы не уходить к перевалу, а вернуться на вчерашнюю скальную террасу над долиной. Он утверждал, что его брат был самым выносливым из всех и вполне мог выбраться из грязи на западный склон.

Отец подошел к спорящим.

— Ты можешь вернуться, — сказал он, выслушав охотника. — Но пойдешь один. Ни одного человека я с тобой не отпущу.

— Мой брат жив, — глухо возразил тот. — Он может ждать нас у подножия скал.

— А может лежать под камнями, как остальные семеро, — спокойно ответил отец. — Мы не знаем, где его искать. Если мы повернем назад, то потратим день на спуск и день на подъем. За это время дети съедят последнее мясо, а гора может тронуться снова.

Охотник долго смотрел отцу в лицо, надеясь найти в нем колебание, но отец стоял прямо, опершись на копье. В его словах не было жестокости; в них было лишь трезвое понимание обстоятельств, спорить с которым было бессмысленно. Парень опустил голову и отошел к деревьям. Я видел, как тяжело ему далось это подчинение, но он понимал справедливость отцовского решения не хуже остальных.

Перед самым выходом отец отделил от общего запаса небольшую полосу сушеного мяса и положил ее на широкий плоский валун у начала тропы, прижав сверху приметным белым голышом.

— Если кто-то сумеет выбраться и пойдет по нашим следам, — сказал он Тару, — он найдет здесь пищу.

Мы тронулись в путь, когда вершины северных скал едва тронуло первым бледным светом.

Подъем вдоль ручья занял всю первую половину дня.

Тар шел впереди, выбирая проходы среди нагромождений гранитных валунов. Отец держался ближе к середине цепочки, помогая женщинам и детям. Двое северных беженцев шли рядом; мужчина нес на плечах легкую плетеную корзину, а женщина вела за руку маленькую девочку. Когда подъем становился крутым, северянин подсаживал ребенка на закорки; их короткие крепкие ноги казались более приспособленными к кручам, чем наши, хотя шли они молча, понурив головы.

Под ногами в кедровнике лежали тяжелые, пахнущие смолой шишки, сбитые ветром. Женщины и дети на ходу подбирали их, разбивали твердые чешуйки плоскими камнями и ссыпали маслянистые орехи в подолы шкур. Это была главная пища нашего перехода: горсть жирных кедровых зерен поддерживала силы детей на крутом подъеме. Взрослые охотники орехов не трогали; Тар соскоблил кремнем с лиственничного ствола несколько наплывов застывшей смолы, и мужчины жевали эту горькую вяжущую массу, чтобы заглушить спазмы в пустых желудках и сберечь припасы для слабых.

Я держался рядом с братом, помогая ему нести связку костяных шил и сухожилий. Ручей петлял, огибая скальные выступы, и брат вскоре начал ворчать, что мы делаем слишком много лишних шагов.

— Почему мы все время поднимаемся вверх, если вода течет вниз? — спросил он наконец с искренним недоумением.

— Потому что мы идем навстречу воде, — ответил я. — Русло всегда пробивает себе путь в самых низких местах склона. Если следовать за ним, не придется лезть на отвесные кручи.

Брат посмотрел на меня с сомнением, словно подозревал подвох, но ничего не сказал и продолжил шагать.

Около полудня ручей разделился надвое.

Один рукав вытекал из узкой темной ложбины между лесистыми отрогами; другой спускался с высокого открытого склона, усыпанного камнями. Оба потока несли почти одинаковое количество воды.

Тар остановился и указал на открытый склон:

— Нужно идти вдоль этого ручья. Подъем там выглядит более пологим.

Отец взобрался на высокий камень и долго вглядывался в оба ущелья.

— Посмотри на дно русла, — сказал он Тару, подозвав его к себе. — Что ты там замечаешь?

Тар посмотрел в воду.

— Камни.

— Какие камни?

Тар пригляделся внимательнее.

— На открытом склоне они крупные, с острыми краями. В ложбине — мелкий окатанный щебень.

— Именно, — подтвердил отец. — Острые глыбы падают сверху недавно. Стены этого ущелья ненадежны, и любое сотрясение горы вызовет обвал прямо нам на головы. Мелкий же камень перетирается водой многие годы. В лесной ложбине обвалов не было очень давно.

Тар не стал спорить. Он лишь молча кивнул, признавая превосходство отцовского глаза, и повернул копьем в сторону лесной ложбины. Мне показалось замечательным, с какой простотой эти двое мужчин находили верное решение там, где менее опытный человек доверился бы первому попавшемуся признаку.

К вечеру лес окончательно изменился.

Высокие кедры уступили место низкорослым, искривленным лиственницам. Ветви их росли только на восток, повинуясь постоянным ледяным ветрам с перевала, а стволы были покрыты хрустящим лишайником. Еще выше начался пояс ползучего стланика; жесткие сосновые лапы стелились по земле сплошной колючей сеткой, цепляясь за ноги и заставляя поминутно высоко поднимать колени.

Мы остановились на ночлег у самой верхней границы деревьев, под защитой скального выступа.

Здесь еще можно было собрать сухого лиственничного сушняка. Костер получился небольшим, едким и почти не давал тепла, но сам вид огня немного успокоил людей. Женщины разделили между детьми скудную горсть сушеных корней; взрослым не досталось ничего, кроме теплой воды из ручья.

Ночью я долго не мог уснуть. С севера, из-за каменного гребня, доносился знакомый низкий гул Чёрной горы; он стал глуше, но земля под нашими телами продолжала едва заметно вздрагивать, напоминая о том, что покинутый нами мир еще не закончил своего разрушения.

На второй день пути мы вышли в пояс мертвых скал.

Деревья и кустарники исчезли вовсе. Вокруг расстилались лишь бесконечные россыпи темно-серого сланца, перемежавшиеся пятнами старого, слежавшегося снега. Воздух здесь был сухим, разреженным и холодным; при каждом глубоком вдохе в груди возникало неприятное ощущение пустоты, а в висках начинало глухо пульсировать.

Община двигалась медленно. Тот самый молодой охотник, споривший накануне с отцом, шел позади всех. Он нес тяжелый тюк с постельными шкурами, отказывался от помощи и ступал неуверенно, понурив голову. Было видно, что бессонная ночь и душевное горе лишили его обычной для охотника бдительности; он поминутно спотыкался о камни и тяжело дышал открытым ртом.

Около полудня Тар внезапно поднял раскрытую ладонь, приказывая всем присесть за каменными глыбами.

Впереди, на пологом сланцевом ребре, кормилась стайка белых куропаток. Птицы почти сливались с серым щебнем, выискивая семена трав, застрявшие в щелях. Тар не стал доставать копье, чтобы не расколоть кремневый наконечник о скалу. Он опустился на колени, выбрал из-под ног два тяжелых окатанных голыша и жестом подозвал двух молодых охотников. Двигаясь против ледяного верхового ветра, они бесшумно обошли птиц с флангов.

Метнув голыши с колена, охотники сбили двух куропаток прежде, чем стая успела подняться на крыло.

Огня развести здесь было не из чего: вокруг лежал только камень и снег. Птиц ошкурили пальцами прямо с перьями, и теплое сырое мясо разделили по крошечным долям между детьми и старой Аной. Моему брату достался кусочек грудки величиной с орех; северная девочка жадно проглотила птичью печень. Эта добыча была ничтожна, но она дала детям тепло и каплю сил, без которых они едва ли выдержали бы дальнейший путь.

Вскоре тропа уперлась в препятствие, обойти которое не представлялось возможным: путь нам преградил глубокий сланцевый кулуар, рассекавший склон сверху донизу.

Это был крутой осыпной желоб, засыпанный мелким пластинчатым щебнем. Такой щебень охотники называют «живым камнем»: он лежит под предельным уклоном, и достаточно потревожить нижний слой, чтобы вся осыпь пришла в движение. Сверху желоб уходил к недоступным скальным пикам, а снизу, шагах в сорока под тропой, обрывался отвесным каменным сбросом прямо в черную щель ущелья. Обойти его не было никакой возможности.

Тар велел всем оставаться на месте, снял тяжелую ношу и первым ступил на осыпь.

Он двигался боком, мягко и осторожно вбивая ребра ступней в подвижные плитки сланца, чтобы вытоптать цепочку следов. Камни под его ногами шуршали и сползали на несколько пальцев вниз, но он не делал резких движений и благополучно перебрался на противоположную сторону, ступив на надежный гранитный уступ.

— По одному! — крикнул он оттуда. — Ступайте след в след, не прыгайте и не останавливайтесь!

Отец остался на ближнем краю желоба. Он лично отправлял каждого человека, удерживая за плечо и дожидаясь, пока впереди идущий достигнет середины пути. Женщин и детей переправляли в первую очередь; северянин перенес свою дочь на руках, ступая широко и плавно. Тар принимал каждого на той стороне и отводил за скальный выступ.

Люди перебирались долго, замирая от страха при каждом шорохе оползающего щебня. Наконец почти вся община оказалась в безопасности на дальнем уступе.

На ближней стороне оставались только двое: молодой охотник с тяжелым тюком постельных шкур и отец, замыкавший шествие.

Охотник шагнул на осыпь первым.

С самого утра он шел понурив голову, оглушенный горем и бессонницей. Теперь же, оказавшись на зыбком склоне, где тропа была уже разбита десятками ног, он заметно заколебался. Вместо того чтобы двигаться плавно, он делал слишком широкие, судорожные шаги. Под тяжестью тюка его ноги глубоко вязли в крошеве.

На самой середине кулуара он оступился.

Его правая нога соскользнула, сланцевая плитка с хрустом лопнула под весом тела, и он резко дернулся, теряя опору. Высокий, намокший тюк шкур за его плечами мгновенно качнулся назад, увлекая за собой корпус.

— Бросай ношу! — крикнул отец.

Но охотник не успел сбросить ремни. В слепом испуге он попытался опереться на древко копья, ткнув им в склон за спиной, чтобы удержаться. Кремневый наконечник со звонким скрежетом чиркнул по гладкой плите, скрытой под дресвой, и сорвался, выбив сноп каменных искр.

Охотник навзничь рухнул на склон.

Тяжелый тюк под его лопатками сработал как ледянка. Под его спиной щебень брызнул в стороны, и человека потащило вниз. Тонкие пластины сланца под его телом загремели с сухим, дробным звоном, похожим на стук сотен раскалывающихся черепков.

Охотник пытался тормозить: он судорожно вбивал пятки в склон, загребал руками, но кожаные обмотки скользили по гладким чешуйкам камня, а пальцы лишь сдирали ногти о подвижную щебенку, не находя опоры. Он падал спиной вперед, взбивая перед собой вал серой пыли, и с каждой секундой скорость только росла.

Сорок шагов крутого уклона кончились страшно быстро.

Мы даже не успели крикнуть. Человек просто вылетел на край обрыва, на долю секунды мелькнули в воздухе подошвы его обмоток, и он исчез за перегибом вместе с хвостом гремящего сланца.

Через мгновение снизу, из глухого провала, донесся короткий костяной треск удара, затем второй, глуше, и тяжелый стук ссыпавшихся следом камней.

Потом наступила тишина.

Осыпь замерла. В воздухе медленно оседала едкая серая пыль, пахнущая растертым кремнем.

Никто из нас не издал ни звука. Женщины на дальнем уступе прижали детей к скале, закрывая им глаза ладонями. Тар подошел к самому краю скального мыса, нависавшего над обрывом, лег на живот и осторожно заглянул вниз. Он смотрел в глубину долго, не шевелясь. Когда он поднялся и повернулся к нам, на его лице не было ничего, кроме сухого, окаменевшего бессилия.

— Там сотни локтей отвеса, — сказал он негромко. — На дне только разбитые камни.

Отец все еще стоял на ближней стороне кулуара, один на опустевшей тропе.

Он смотрел на рваный серый след, оставленный оползнем. Сошедший щебень обнажил в центре желоба наклонную коренную плиту, а выше по склону все еще ненадежно висели потревоженные пласты сланца. Лицо отца, всегда бывшее для нас воплощением уверенности и силы, казалось постаревшим на много лет. Плечи его тяжело опустились, словно на них внезапно легла непомерная ноша.

Но он оставался вожаком, а вожак замыкает шествие своей общины.

Отец некоторое время стоял неподвижно, разглядывая обнажившуюся скалу. Затем он сделал несколько шагов вверх по склону, к самому основанию верхней стены, где сланец еще лежал тонким, нетронутым слоем.

Он переходил кулуар медленно. Перед каждым шагом он выставлял копье вперед, пробуя острием породу, и переносил вес тела только тогда, когда камень под ногой оставался неподвижным. Корпус он держал наклонно к склону, прижимаясь к нему левым плечом. С нашего уступа было видно, как тяжело сгибались его колени и как на худой шее натягивались жилы, когда нога нащупывала опору.

Камни под его ступнями почти не двигались; сорвалось лишь несколько мелких чешуек, но пласт удержался.

Когда отец перешагнул край желоба и опустил копье на наш уступ, пальцы его побелели от долгого сжатия древка.

Тар молча подошел и взял из его ослабевших рук связку тяжелых копий. Отец не стал спорить. Он лишь коротко кивнул и повернулся спиной к пропасти.

— Идем, — глухо произнес он. — Здесь нельзя задерживаться.

Мы тронулись дальше. В мире, где каждый шаг дается ценой жизни, на оплакивание мертвых не остается времени. Но цепочка людей теперь двигалась с удвоенной осторожностью, и никто больше не оглядывался назад.

К середине второго дня мы наконец выбрались на седловину перевала.

Это была широкая каменистая щель между двумя темными вершинами, продуваемая яростным верховым ветром. Здесь не росло ни единой травинки; в глубоких трещинах между скалами лежал зернистый, старый снег, серый от пепельной пыли.

Здесь мы остановились для краткого отдыха и повернулись лицом на север.

Чёрная гора отсюда предстала перед нами во всем своем грозном величии. Ее конус почти целиком тонул в колоссальном столбе пепла, который поднимался вертикально вверх и на огромной высоте расплывался в стороны, закрывая темным навесом половину небосвода. В глубине этой черной массы непрерывно и беззвучно вспыхивали бледные ветвистые молнии, озаряя клубы пыли мертвенным светом.

А внизу, там, где лежала наша родная долина, не осталось ничего, что можно было бы узнать. Все русло реки, леса и наш скальный навес превратились в сплошное серое полотно застывшей грязи. Ни одного дерева, ни одного ручья; казалось, сама жизнь была вычеркнута из этих мест навсегда.

Брат подошел ко мне и тихо спросил, не отрывая глаз от дымного столба:

— Как ты думаешь, она перестанет дымить?

— Когда-нибудь перестанет, — ответил я.

— А другие горы могут сделать то же самое?

Я посмотрел на молчаливые каменные пики вокруг нас. Еще недавно я считал горы вечными и неподвижными пределами нашего мира. Теперь я понимал, что их спокойствие было лишь иллюзией, порожденной краткостью человеческой жизни.

— Не знаю, — сказал я честно. — Надеюсь, что нет.

Тар тронул отца за локоть:

— Смотреть больше не на что. Назад дороги нет.

Отец молча перевел дыхание и первым перешагнул через скалистый гребень.

Буквально в нескольких шагах к югу от седловины, под защитой высокого уступа, из-под пласта вечного снега сочилась тонкая струя талой воды. Она собиралась в мелкую гравийную промоину и бежала вниз.

Но текла она не на север. Ручей уходил на юг, в неизвестный нам распадок.

Сколько я помнил себя, вся вода в знакомом мире текла в одну сторону; казалось незыблемым законом, чтобы все реки стремились к северным равнинам. Теперь же склон вел воду прочь от всего, что составляло нашу прежнюю жизнь. Переступив через этот маленький поток, я почувствовал, что мы окончательно покинули прежний мир.

Спуск по южному склону оказался несравненно легче подъема.

Северный хребет надежно закрыл нас от ядовитого дыхания Чёрной горы и ледяного ветра. По мере спуска воздух становился мягче и теплее. Сначала каменистая осыпь сменилась полосой горных трав, затем потянулись лиственницы, а к исходу дня мы вошли под сень густого широколиственного леса.

Деревья здесь были совсем иными, чем в нашей долине. Могучие дубы с раскидистыми кронами роняли на землю желтые и бурые листья; под ногами пружинил толстый слой прели, пахнущий сыростью и грибами. В подлеске густо разросся орешник и кустарники, усыпанные мелкими темными ягодами.

Дети потянулись к незнакомым плодам, но старая Ана резко окрикнула их:

— Не трогайте!

Она сорвала одну ветку, поднесла к глазам, потерла лист между пальцами и понюхала.

— Эти похожи на сладкие ягоды из нашей долины, но косточка у них круглая, а не плоская. От таких плодов у людей раздувает живот и сводит суставы. Не прикасайтесь ни к чему, пока я сама не попробую.

Женщины покорно отогнали детей. Опыт стариков в чужом лесу снова становился единственным мерилом безопасности.

Зато под густыми зарослями орешника земля была усыпана палой листвой, среди которой темнели спелые, выпавшие из плюсок орехи. Дети и женщины принялись торопливо собирать их в подолы шкур, раскалывая твердую скорлупу речными голышами. Тар же спустился к самой воде и широким кремневым отщепом выкопал из влажного ила десяток толстых корневищ рогоза.

Сумерки застали нас возле чистой речки, текущей по светлому галечному дну среди дубовых зарослей.

Здесь мы устроили ночлег. Мужчины принесли сухого дубового валежника; огонь занялся легко, выбрасывая высокое светлое пламя почти без копоти. В белых дубовых углях запекли выкопанные коренья: их черная кожура обуглилась, но под ней оказалась горячая крахмалистая мякоть со сладковатым привкусом. Вместе с пригоршнями маслянистых орехов это была первая настоящая пища за два долгих дня пути. Поев, дети уснули прямо на сухих листьях, согретые жаром костра.

Отец сидел у костра на поваленном древесном стволе. Он взял плоский речной камень и принялся выкладывать на него небольшие белые голыши, пересчитывая уцелевших людей общины.

Тар сидел напротив, молча наблюдая за его руками.

Когда отец закончил, на камне лежало ровно двадцать четыре камешка.

Семеро остались на дне долины под оползнем; один навсегда остался лежать в сланцевом ущелье перевала.

Отец долго смотрел на эти белые камни в свете костра, затем сгреб их в ладонь и опустил в траву. Пристроив под голову связку шкур, он лег на бок, вытянул к углям натруженные ноги и закрыл глаза.

Брат уснул первым, прижавшись плечом к моему боку.

Я подбросил в огонь несколько толстых дубовых сучьев. Это дерево горело совсем иначе, чем наш привычный смолистый кедр: пламя поднималось чистое, белое, почти без дыма, а угли остывали долго, наливаясь тяжелым жаром.

В темноте за ручьем шумел лес. Это был непривычный звук: широкие сухие листья шуршали жестче и глуше, чем хвоя северных склонов. Сзади, заслоняя половину неба, чернела немая стена хребта. Оттуда больше не доносился гул Чёрной горы; заваленная долина, разрушенный навес и восемь оставшихся позади соплеменников были навсегда отрезаны от нас камнем и льдом.

Сбитые на кручах ноги гудели от усталости, а содранная о сланец кожа на пальцах ныла от тепла костра. Мы перешли горы, но у нас не было ни крыши от близких холодов, ни надежных запасов пищи на завтрашний день. Впереди лежала чужая, огромная земля, и нам только предстояло узнать, как на ней выжить.