Дыхание севера

Пролог. Сталь голодного волка

Ветер несëт стремительный, смертоносный скейд по волнам. Холодные брызги рассекаемого могучим кораблëм моря взмывают ввысь, окропляя суровых лидманнов. Тяжëлые вëсла — как соломинки в их сильных руках. Сам хольд-годи, здесь будучи скеппаром, стоит на носу, выглядывая дымы на берегу или чужой жирный кнарр. Дренг его этта безмерен и сегодня он его ещё увеличит так, что соседские эттары будут по большой дуге обходить его остров. И скрываться в ближайших фьëрдах, лишь завидев паруса его скейда с синей полосой, как волна моря.

Хольд-годи по имени Обрир разочарованно с силой приложил огромным кулаком по массивному деревянному столу. И окинул взором убогое убранство своего лангхерта, вздрогнувших лайгов и грязных, голодных детишек, дерущихся за единственную гранбрëд — лепëшку из ячменной муки и мха.

— Мы так все скоро в Ульгдраугр отправимся, Обрир, — проследив за его взглядом, сказал дренгир Эргард, — и зима пройти не успеет.

Хольд-годи с яростью сжал пудовые кулаки. Год оказался для этта тяжëлым — земля совсем не родила ячменя. Муки едва хватало на лепëшки, об эле же уже и не мечтали. Море не дало рыбы, а бóльшую часть коз порезали волки. А зима ещё и не началась. Лëд только-только тронул воду возле берега. А что им делать, когда холода установятся и море станет ледяным камнем?

Этт Храугаров не преминëт воспользоваться случаем, если узнает, что этт Ульгримов ослабел. Это именно из-за соседей, завистливо глядящих через пролив, он отказал летом тому южному послу и не отправил лидманнов в наëм. А ведь южанин обещал расплатиться полновесным серебром. Но как с такими соседями отправить воинов? Это же прямое приглашение для Храугаров. А они долго думать не станут.

— Нужно идти в вейгинг, иначе не выживем.

Эргард засиял:

— Я слышал, что у страндхитеров год выдался удачным и их амбары просто ломятся от припасов!

Обрир покачал головой:

— Нет, эти ничтожества свои припасы прячут в проклятых лесах. И бегут все разом, только наши паруса увидят на горизонте. К ним не пойдëм.

— А куда тогда? Далеко нельзя — вернëмся к пепелищам.

Хольд-годи загадал, что если попадëт над головой лейга, который сейчас резал моржовую кость, то задумка будет удачной, а если убъëт раба, значит одним ртом станет меньше. С коротким замахом метнул топорик.

Раздался гулкий удар в дерево — оружие вонзилось в столб, срезав несколько волосков с головы лейга. Тот вытаращил от ужаса глаза и намочил штаны.

Обрир раскатисто захохотал и радостно хлопнул по плечу Эргарда:

— К Ваар-Ниру твоих страндхитеров! Ты со своим лидом пойдëшь к вантбюэрам! Как, не струсишь?

Дренгир вспыхнул и потянулся к мечу, но потом, поняв, что хольд-годи прав и на радостях неудачно пошутил, разявил пасть в подобие улыбки:

— Чтоб тебя Ваар-Нир прибрал самого, Обрир, я тебе чуть голову не снëс за такие слова! — он с силой ударил собеседника кулаком в челюсть и тоже громко рассмеялся, — я чуть не подумал, что ты всерьёз!

Хольд-годи сплюнул кровь на пол, утëрся грязным рукавом и, как ни в чëм не бывало, продолжил смеяться вместе с соратником, периодически отвешивая друг другу чувствительные оплеухи.

— А между тем, — отсмеявшись, продолжил Обрир, — их женщины, что взяли в прошлый вейгинг, рожают нам неплохих лейгов...

— И достойных сыновей, — дополнил Эргард.

— И достойных сыновей, — согласился хольд-годи.

Глава Первая. Взгляд валькирии

Обрир вышел проводить Эргарда. Вместе с ним вышли и его рослые красавцы сыновья. Все, как на подбор, светловолосые великаны с широченными плечами и могучими руками, что сакс в их лапищах казался детским кинжалом. И орудовать они им могли без устали несколько часов кряду.

Из общей массы выделялся только младший — низенький и щуплый, немного плосколицый с коротким вздёрнутым носом. Он явно выбивался из общей породы и не зря — рождённый от полонянки, женщины скёгфольк, которую Обрир добыл в одном из вейгингов много лет назад. Но ввёл его в этт после рождения, как и его мать, которая стала младшей женой. А после трагической гибели любимой Эргильды и вовсе выбилась на ведущие роли. Она умела очень тонко чувствовать настроение своего властного мужа, и он редко бывал недоволен ею.

Хольд-годи и дренгир обнялись, прощаясь:

— Чтоб тебя по пути Ваар-Нир сожрал! — напутствовал Обрир друга.

Они обменялись мощными ударами, и Эргард, сплюнув кровь, гаркнул:

— Готовь пир получше для нас, когда мои лидманны вернутся с добычей. Мы добудем дренг для нашего этта!

— Попробуй только не добыть! — нехорошо прищурившись, пробасил Обрир.

Они глядели вслед удаляющемуся ферингу с маленьким, почти игрушечным, парусом, и каждый думал о своём. Хольд-годи отчаянно надеялся, что Эргард добудет богатство лесного народа и его хватит, чтобы продержаться до весны, когда треснут льды и море будет делиться рыбой со своими верными сынами. Сыновья сожалели, что не их лид пошёл в вейгинг. Личный дренг пройдёт снова мимо. Но боялись высказать вслух, зная тяжёлую руку отца. Ведь одно дело — пасть в бою, чтобы в зените славы отправиться в Гронхейм к великим предкам, и совсем другое — получить обидную оплеуху при всём народе. Тут и лидманны, и девушки. На смех потом поднимут.

И только младший, сын полонянки, названный великим именем, но не дотягивающий до него в действительности, так как на медведя с мечом Саксбер ну никак не походил, скорее на какое-то недоразумение с длинными, тонкими конечностями и тщедушным тельцем, но зато с цепким взглядом серо-зелёных глаз. И вот только Саксбер обратился к отцу с вопросом:

— Почему идут они, а не мы?

Обрир вскинул свою лапищу, намереваясь отвесить нахалу хороший подзатыльник, но передумал и с хрустом почесал затылок, задумавшись:

— Туда посмотри, — указал он на соседний остров и на поднимающиеся дымы над чужой деревней, — если уйдём мы, сюда придут Храугары, и нам некуда будет возвращаться.

Мальчик посмотрел. Обладая прекрасным зрением, он видел даже копошащихся на берегу людей, которые вытаскивали скейд на сушу, явно готовясь к зимовке.

— Надо что-то с ними сделать, — сказал он, — они нам мешают.

Обрир не ответил. Развернулся и тяжело затопал к дому.

Хёгни надел свою лучшую рубаху, на плечи накинул красивую меховую куртку из волчьей шкуры и приладил к поясу сакс...

Словно молнией ударило при прикосновении к благородному оружию, нахлынули воспоминания...

Совсем ещё юнец, берсерк, ушедший в свой первый вейгинг. Буквально слёзно умолявший отца, старого уважаемого бондра, чтобы тот договорился с дренгиром взять его с собой, и тот уступил.

Их лид тогда, высадившись на сушу, двигался каменистой тропой к селению этта нир-варгов, расположенному высоко на Нир-Хальде. Кажется, даже кораблей у этих существ не было. Но в бою они оказались не менее ярыми, чем дети северного моря, когда из-за валунов и скал, со всех сторон посыпались, как храуги, мохнатые, заросшие враги. Они скалили чёрные рты, ревели, как звери, и бросались прямо на копья.

Идущие впереди старые, опытные лидманны оказались застигнутыми врасплох и не успели построиться. Враги давили нескончаемой численностью. Вместо каждого поверженного появлялись три новых дикаря. Битва быстро развалилась на редкие островки личных схваток с превосходящим противником.

Хёгни, находясь чуть на возвышенности, увидел страшную картину скорого поражения лида. Он заметил, как окружили сеппара и методично теснили его черноволосые воины.

Непонятно, что в нём тогда взыграло — страх всё потерять или он действительно увидел решение, но он заорал во всю мощь лёгких:

— За мной! — крик отразился от скал и заставил врагов обернуться, — стена щитов!

За ним только такие же молодые воины, даже и не воины ещё. Многие, как он, дети простых бондров. Но они послушались: слева, справа вставали юноши. Без шлемов, без кольчуг, без мечей. Кто с копьями, кто с топорами. Но ровно. И поднимали прочные клёпаные щиты.

— Вперёд! — скомандовал Хёгни. И строй молодых, неопытных воинов двинулся на врага, — спасём сеппара!

Насколько же страшно было видеть чёрные лица в обрамлении густых волос с диким рёвом бросающихся прямо на них. Бросались враги прямо телами, норовя как тараном сломать их строй. Но стена держалась. Более того, двигалась вперёд, ощетинившись копьями.

Сеппара тогда спасли. Дошли, закрыли собой. А того времени, пока на их неожиданный манёвр отвлеклись дикари, лидманнам хватило, чтобы перегруппироваться. И битва обернулась совсем другой своей стороной.

Мореходы разбили нир-варгов и потом разграбили их селение, вернувшись с богатой добычей. И именно после этого вейгинга сеппар Эргард вручил ему настоящий сакс и объявил при всех лидманном.

А сейчас Хёгни шёл к старому Ульфрару, знатному лидманну, просить руки его дочери Астрид.

Милая Астрид... Сердце заколотилось быстрее. Самая прекрасная из всех женщин. Он влюбился в неё ещё будучи неопоясанным несмышлёнышем и дрался за неё в кровь даже с сыновьями лидманнов. Часто был нещадно бит. Но не сломлен. Наоборот, неудачи в бою лишь укрепили его решимость и стойкость.

Он начал всегда побеждать в состязаниях своих сверстников из простых семей бондров и открыто бросал вызов на равных сынкам воинов, часто одерживая верх. Именно благодаря своему упорству и несгибаемому характеру... и любви к белокурой красавице Астрид.

Хёгни вспомнил их последнюю встречу — он явился к тайному камню уже будучи лидманном, гордо подвесив сакс на пояс. В прекрасных глазах девушки нежно-небесного цвета он ясно читал восхищение. Он стал для неё героем, тем самым из саг и сказаний, которые преодолевают массу трудностей ловкостью, хитростью и силой добиваются невозможного. Добиваются своего.

Да, сыну бондра крайне сложно выбиться в лидманны. Но он смог. И теперь будет говорить с её отцом, как равный с равным. Воин с воином.

Хёгни подошёл к дому Астрид и кликнул лейга, возившегося перед входом, чтобы тот позвал хозяина. Лейг поклонился и исчез в жилище.

Ждать пришлось недолго. Или долго… Юноша потерял счёт времени, мгновения растянулись в вечность. Руки похолодели, и непонятно — или это из-за лёгкого морозца, или из-за переживаний. Сердце колотилось, как рыба в сетях — отчаянно и сильно. Но осанку он чётко держал — спина, как скамья в скейде — ровная и крепкая; голова вздёрнута ввысь, взгляд прямой и гордый. Не знал только, куда деть руки. Но это продлилось лишь до появления старого лидманна.

Седой ветеран многих вейгингов степенно подошёл к парню и остановил свой твёрдый взгляд на нём.

Поначалу начавший сжиматься Хёгни вдруг распрямился. Всё! Сейчас или уже никогда! Он ощутил прилив какого-то щекочущего задора, сродни тому в скалах, когда шёл спасать сеппара. Он поднял глаза, зафиксировав взгляд где-то на границе седины старого воина, и сказал:

— Ульфрар, сын Бьярни, я, Хёгни, сын Торвальда-бондра, пришёл к тебе, чтобы просить у тебя права посвататься к твоей дочери Астрид. В залог своих намерений я приношу тебе это, — он протянул свинцовую фигурку неведомого, но явно могучего зверя, которую он добыл в своём первом бою. Вещь небогатая, но боевая. Как воин, Ульфрар не мог не оценить жеста. Это ничто иное, как символ первой славы молодого лидманна.

Старик нахмурился. Погнал бы этого наглеца, но он такой же лидманн, да и доблесть свою доказал. Он взял фигурку и ответил:

— Твоя доблесть известна, Хёгни. И твой дар я принимаю. Но моя дочь — не военная добыча. Докажи, что твой род не прервётся на тебе. Слышал, дренгир вернулся? Он вот-вот объявит вейгинг. Так вот иди в этот вейгинг. И вернись не просто с добычей, а с настоящим Дренгом! — его выцветшие глаза вспыхнули молниями, — таким, о котором будут сказывать скальды! Тогда мы поговорим снова. До той поры моя дочь не даст тебе слова.

Крупными хлопьями срывался снег. Ветра не было, что удивительно для этих ветреных краёв. И снежинки оставались лежать, не тая, на светлых, заплетённых с самого утра по традиции в множество мелких косичек, волосах. Такая вот ирония. Все надежды, все старания и всё пошло крахом. И даже погода плюёт в праздничное его убранство мокрым снегом.

Где-то в чужом сарае довольно хрюкали свиньи. Их всё устраивало. И погода, и грязь под брюхом, и всё, что нужно рядом.

Эх, сейчас бы ледяной ветер с солёными брызгами в лицо и с верным саксом в руке да на чужой берег, да, Ваар-Нир их побери, добыть истинный Дренг в лютой сече! Да так, чтобы и через поколения сказывали о его подвиге!

А с площади раздаются мерные удары... Никак дренгир велел бить в щит? Хёгни ускорился. Стоп! Ульфрар же ведь именно так и сказал — дренгир объявит вейгинг. Значит, это не отказ, это условие. Жёсткое — да, но выполнимое. И что ты стоишь, как столб, Хёгни, сын Торвальда-бондра? Бегом на площадь!

И парень буквально полетел, перепрыгивая слегка прихваченные ледком грязные лужи.

На площади действительно собрались лидманны, которые всё прибывали и прибывали, а в центре, гордо отставив ногу и запрокинув голову, стоял сам дренгир Эргард. На его тёмные волосы и меховую волчью оторочку на плечах спокойно укладывались крупные снежинки. Что его нисколько не тревожило. Он ждал. Стоял, наблюдал. Казалось, любовался сам собой — кожаные одежды тонкой выделки с искусным узором — постарались его рукодельники лейги; длинные волосы и роскошная борода — всё заплетено, по обычаю, в множество тонких косичек. Ох, и приложились к этому его жёны. Наверное, с утра начали плести.

Вот он крякнул и заговорил. Громко, так, чтобы всем было слышно. Даже на краю деревни:

— Лидманны Утгарда! Дух Ворона коснулся моего слуха! На южных берегах, в озёрных краях вантбюэр, амбары ломятся от припасов! Их боги — слабы, их воины — трусливы, а их женщины — прекрасны! Я, Эргард, зову вас в вейгинг! Кто жаждет дренга, а не сытой спячки — займёт место на скамье моего скейда «Ильд-Сакс»! Мы выпьем их пиво и унесём их металл! Славная смерть в бою ждёт достойных, а позор — тех, кто останется!

Он замолчал, оглядывая окружившую его толпу. Воины загомонили. Кто-то уже начал подходить к дренгиру и произносить слова согласия.

Хёгни понял — это тот самый шанс. Будто что-то толкнуло его, не он сам пошёл. Юноша ломанулся сквозь толпу здоровенных лидманнов, активно оттесняя даже ветеранов, и одним из первых вышел из строя, ударив кулаком правой руки по груди. Взгляд его горел пламенем. Губы тряслись, когда он заговорил, голос предательски дрогнул, но молодого воина это не остановило и не смутило:

— Я, Хёгни, буду на твоём скейде, дренгир! — прокричал он.

Глава Вторая. Стальная стена

Утром следующего дня Утгард было не узнать. Вместо тихого и мирного течения жизни, вялого копошения в своих дворах и домах на залитых слякотью улицах кипела бурная активность.

Бондры-плотники вместе с опытными лидманнами осматривали скейд. Ни единый дюйм его не проскользнул мимо их наблюдательных очей — изучали всё хищное тело корабля. Нет ли гнили, слабых досок, балок. Жгли костры, плавили смолу — конопатили и смолили заново. Перебирали уключины для вёсел, мачту, такелаж, принесли огромный парус с синей волнистой полосой — гордость корабля.

Сносили к скейду провизию — хаукур (вяленое мясо), сушёную рыбу, твёрдые лепёшки. Бочки с пресной водой.

Последним этапом было погрузить оружие и снаряжение, но это позже. А пока воины готовились сами — тоже собирали свои сумы — лечебные травы, целебные мази, обереги, харчи для себя лично — резерв. Инструменты для починки снаряжения. Огниво и трут. Всё, что может понадобиться в дальнем опасном походе.

В скибе сегодня не было шуток и весёлых подначиваний друг друга. Лидманны сосредоточенно занимались своими делами. Кто-то ремонтировал кольчугу, сплетая стальные узоры в непробиваемое полотно, кто-то проверял или чинил верный щит, кто-то точил оружие.

Свой меч Хёгни и так шлифовал каждый день, так что теперь в нём можно было увидеть собственное отражение. Юноша взглянул в стальные глаза парня, глянувшего на него из этого зеркала. Отметил ровный тонкий нос, нервно поджатые губы, светлые косички, упавшие на лицо, и понял, что сделает невозможное, но добудет Великий Дренг в этом вейгинге!

Небольшой метательный топорик. Вот его неплохо бы заточить. Уже и зарубки на острие появились. Нужно править.

Оружие последнего шанса — длинный нож. Заточен так, что урони на него волос, и на землю упадут два.

Щит. Хороший, крепкий щит. Выдержал много ударов, покрылся зарубками, но доски прочные и заклёпки держат хорошо. После возвращения из вейгинга нужно будет добавить металла по контуру. Да, щит из-за этого станет тяжелее, но и надёжнее. Будет увереннее держать рубящие удары в кромку.

Кольчуги нет. Пока нет. Есть прочная стёганая куртка. Не весть что, конечно, но... После вейгинга неплохо бы наклепать металлических пластин на неё.

Вместо шлема — плотная меховая шапка.

Что поделать, такова тяжёлая судьба молодого лидманна. Добром ещё только предстоит обрасти.

Днём Хёгни предстал перед Священным Камнем. Поклонился предкам. Поставил заготовленную виру — чашу с пивом. И вслух сказал:

— Среди вас не было воинов, благородные пращуры, но я прошу вашего благословения! Не покиньте меня в жаре сечи, направьте мой сакс, вложите силу в мой удар, помогите заработать Великий Дренг! — он ударил кулаком в грудь, — а я клянусь не запятнать вашу честь! Примите же мой дар! — он опрокинул чашу, и пиво, шипя, разлилось по Священному Камню.

Проходя мимо дома Астрид, Хёгни почувствовал на себе её взгляд. Девушка выглядывала из-за плетня, тревожно покусывая губы. Но юноша даже не обернулся. Не время. Вот вернётся героем, тогда и наглядится на возлюбленную. А сейчас он шёл к дому Сага-мади, к скальду, слушать его истории о великих вейгингах и могучих лидманнах прошлого.

Весь следующий день воины провели на берегу моря. Горел огромный костёр. Лидманны рассказывали свои истории, слушали дренгира и сага-мади. Потом дренгир, уже скеппар, воззвал к Духу Моря с просьбой о попутном ветре и удаче.

Воины бросали в огонь что-то лучшее из своего имущества — наконечник копья, металлический браслет, лучший кусок мяса, в конце концов. И многие давали личный обет. Кто-то обещал первым сразить врага, кто-то не пить пива, пока не возьмёт трофей.

Хёгни шёпотом сам себе пообещал добыть Великий Дренг и вернуться в зените славы.

А вечером был прощальный пир.

На стол выставили всё и всё лучшее. И даже редкое в этом году пиво. Ели много, усердно, без обычных шуток и прибауток. Сосредоточенно. Есть цель, путь к ней тяжёл и опасен, каждый думал только об этом.

Ночь провели с родными. Кто-то с жёнами и детьми, кто женат не был — с родителями, братьями, сёстрами.

Поутру уходили не прощаясь. Без слёз и долгих разговоров.

Последнее построение прямо на берегу, последний осмотр своего лида сеппаром. Короткий взгляд в толпу провожающих, который невольно, но цеплялся за милые локоны, быстрое, деловое напоминание дренгиром о ждущей всех славе, и лидманны без лишних слов занимают места на скамьях.

Скейд с шумом и плеском сходит на воду. Вёсла в руках. А впереди долгий путь и битва. И дренг! Слава! Они не машут на прощание, они уже там, в бою. Они уже не мужья, не отцы и не сыновья. Они — Остриё Севера, и путь их лежит через волны к славе. Или к Чертогу Предков.

Синее море оказалось благосклонным. Знаки, что читал сеппар, говорили лишь о большом успехе вейгинга. Попутный ветер подгонял корабль весь путь. Волнение водной глади было минимальным. И скейд летел, как хищная птица, уже навострившая когти на зазевавшуюся добычу.

В устье реки вошли в сумерках. Ночевали близко к берегу, спрятавшись в зарослях осоки вперемешку с ветвями огромной ивы. Да, листья с дерева облетели, оставив голые пруты, но всё обошлось, и корабль остался незамеченным.

Весь следующий день осторожно крались по речкам, то впадающим, то вытекающим одни из других, пока не достигли большого лесного озера. Здесь снова максимально замаскировались и провели бóльшую часть ночи, чтобы до рассвета выдвинуться на позицию.

Скейд вытянули на берег, оставили двоих молодых воинов для охраны и пешим ходом отправились к селению.

Рассвет встретили на открытом пространстве, где деревня уже была в зоне прямой видимости.

— Ворота открыты! — радостно заорал один из лидманнов. — Они сами зовут нас!

Воины заголосили и бегом бросились к такой лёгкой добыче.

Хёгни воодушевился вместе со всеми. Оказалось, что и знаки сеппар расшифровал верно, и достанется всё очень просто. Омрачало лишь, что про Великий Дренг в таком случае придётся забыть.

Значит, нужно захватить что-то ценное. Он вынул сакс и побежал за всеми, стремясь не отстать, а опередить товарищей. Только так можно урвать нечто лучшее. Может быть, голову их вождя? Или его дочь? И принести её в дар Ульфрару, который в этот вейгинг не пошёл, оставшись перед тёплым очагом. Но так даже и лучше!

И тут что-то, пронзительно свистнув, ударило в его щит. Так, что кромкой он попал себе по челюсти, на мгновение увидев всполохи ярких вспышек перед глазами. Аж опустился на колено, чтобы не упасть. Ярко запахло железом. Обтёрся рукавом — кровь. Рассёк щитом лицо.

Быстро взглянул — стрела. Длинная, тяжёлая. Охотничья. Это хорошо ещё, что щит как раз поднял, иначе стёганая куртка стрелу бы не остановила. Значит, не спят... Но останавливаться нельзя — вперёд!

Бежавший впереди лидманн вдруг крутанулся на месте, как от сильного удара, и полетел кубарем. Хёгни едва успел подпрыгнуть, чуть не споткнувшись о него. Оборачиваться не стал, но замедлился, подняв щит до лица. Начали замедляться и остальные воины, пока вовсе не остановились, сбиваясь в кучу.

А стрелы теперь летели постоянно. Попадая в щиты, рикошетя от металлических шлемов. Кому-то попали в незащищённую ногу. Закричал от боли, упал. Ещё кто-то поймал собой оперённую. Кто-то попятился назад. Это не честный бой. Это бойня. После такого точно в Гронхейм не попадёшь.

— Щиты в круг! — закричал Эргард. Его шлем с полумаской мелькнул справа и устремился вперёд. — К воротам! Вейггардары, за мной!

Лидманны спешно выстроились и, закрывшись своими круглыми щитами, пошли к воротам.

А стрелы продолжали сыпаться градом. Но как так? Ведь всё говорило о большой удаче! И знаки, и обращения к пращурам, и даже само Море благоприятствовало. А вантбюэры, оказывается, не спали? Более того, Хёгни ощутил поднимающиеся волосы на загривке: они их ждали? Осознание этого его малость поколебало, но рядом шли боевые товарищи — опытные, проверенные воины. Что могут сделать эти охотники и рыболовы, даже если ждали их? Ну будут стрелять, пока лид не дойдёт до ворот. А потом? А потом лидманны возьмут своё. Возьмут всё. Всё, что захотят!

Ворота уже близко. Первые ряды, устрашающе заревев, бросаются бегом, размахивая оружием. И тут... Что это?!

С обеих сторон проёма слишком чётко, слишком слаженно, просто невероятно для простых смертных людей, идеально двигаясь и занимая места в плотном сплошном строю, перекрыли проход, словно закупорив узкое горлышко кувшина пробкой, неизвестные воины в сплошных сверкающих доспехах. Не в металлических пластинах, не в кольчугах, а полностью закованные в сталь! Такого Хёгни никогда не видел. Да, скорее всего, и никто из их лида.

Мгновение, и одновременно поднятые большие прямоугольные щиты стали сплошной непроницаемой стеной. Ещё мгновение, и опустились длинные копья.

Первый бегущий ряд опешил и затормозил. И только огромный Грондар, наоборот, ревя медведем, бросился на лес пик. Отбил щитом одну, вторую отвёл мечом, пробиваясь к строю врагов. Но копьё слева выцелило его в движении и накололо, как букашку на иглу. Грондар ещё пытался отбиваться, но всё новые острия пронзали его.

Лидманны, обезумев от вида растерзанного своего товарища, бросились разом в проём. Потеряв ещё троих, откатились назад. Только Виндар не успел — раздался сухой щелчок, и нечто, что-то невероятное по мощи, пробило и его щит, и кольчугу, и поразило воина в грудь. Он так и упал, глядя в небо и захлёбываясь обильной кровью, хлынувшей изо рта.

— Стена щитов! — закричал Эргард. — Вперёд, вейггардары!

Хёгни понял, что только так можно пробить эту, казалось, неуязвимую крепость.

Лидманны единым строем пошли на противника, быстро сократив дистанцию. Длинные копья неизвестных воинов стали им только мешать, но они их бросили и достали короткие мечи. Враги несокрушимо держали единый строй. И ничто не могло их сломить.

Лидманны давили, превосходя числом. Противники упирались. Щиты в щиты, стена в стену. Давка в проёме ворот стала адской. Пространства не было даже, чтобы замахнуться топором. Лидманны давили грудью на щиты, пытаясь сдвинуть их грубой силой, но стальная стена лишь подавалась на пару дюймов и снова становилась на место. Они увязали в этой ловушке, как мухи в смоле...

Хёгни видел, как Эргард рубящим ударом сверху попал врагу по шлему. И ничего не произошло. Он даже не покачнулся, оставшись в строю.

Вдруг раздался отрывистый, чёткий возглас — не крик, а команда, похожая на лай. И стена ожила: щиты врагов на мгновение дрогнули, открыв щели, и оттуда, будто жалящие змеи, метнулись короткие клинки. Они били не в лоб, а по касательной, уходя остриём под щиты лидманнов. Хёгни понял это немного позже, а пока увидел, как весь первый ряд вдруг ни с того ни с сего осел и завалился, как пустые куклы.

Нет, так их не взять! Юноша выхватил свой топорик и, размахнувшись, метнул его в стену щитов врага над головами товарищей.

И... ничего. Топорик отскочил и где-то потерялся навечно.

Но надо что-то делать! Лид так не победит.

Враги вновь, по своей собачьей команде, положили ещё один ряд лидманнов.

— Назад! — скомандовал сеппар. — Назад!

— Нет! — сокрушённо воскликнул Хёгни.

Молодой воин снял с пояса верёвку с крюком — приспособление для абордажа, здесь планировалось забрасывать на стены — и, с коротким замахом, бросил. Удачно! Зацепил щит, потянул на себя.

Но враг не стал упираться. Он отпустил щит и сделал шаг назад, а его место тут же занял другой, закрыв брешь.

А товарищи начали падать по бокам и в тылу. Оказалось, в горячке боя никто не заметил, как воины вантбюэров, вооружённые луками, покинули свою защищённую деревню через какие-то другие выходы и начали отстрел лидманнов с флангов почти в упор.

Это не бой, это уже резня.

Неизвестные воины давят спереди, сминая северян шеренгу за шеренгой, вантбюэры в тесноте орудуют своими длинными ножами, с которыми они ходят на медведя, и бьют стрелами на флангах. Лидманны отмахиваются и пятятся, теряя людей.

Мелькающая где-то в середине полумаска Эргарда издаёт самый страшный, самый горький приказ в своей жизни:

— Круг! Щиты! — надрывно кричит он. — Назад, к берегу! Отход!

— Бежим! — сдали нервы у кого-то рядом.

Часть лидманнов поддаётся панике и бросается бежать, роняя щиты.

Вторая часть пытается держать строй и отступать организованно.

Хёгни оказался в центре второй группы. Снаружи его прикрывали товарищи, шаг за шагом отходя к кораблю. Свой щит ему пришлось бросить, так как он взвалил себе на плечи раненого Стенгрима. Уже отворачиваясь, сквозь оборонительный строй лидманнов, мельком увидел, как один из воинов врага поднял стальное забрало. И, как показалось юноше, даже встретился с ним взглядом. Врагом оказался совсем ещё желторотый юнец, безусый, почти ещё ребёнок... Неужели их, матёрых воителей, победили дети?!

Пот и кровь заливали глаза, стрелы всё ещё били в щиты, но уже не так интенсивно.

Вейгинг завершился.

Глава Третья. Рана чести

Морозный ветер с силой бил в лицо, бросал колючие льдинки, рвал растрёпанные волосы. И продувал так, что, казалось, выдует сам дух из тела. Но Хёгни не чувствовал холода.

Он ушёл из деревни и поднялся на ближайшую скалу. Сидел один. Только он и его сакс на коленях. И солнце, что мечтало коснуться моря вдали, да всё никак не могло дотянуться до горизонта. Отчего злилось и красило небосвод в злобно-кровавые цвета.

Тело начало бить мерную, ритмичную дрожь. Но от этого накатывала лишь ярость. Дикая, неистовая ярость. Есть вещи много и много страшнее холода.

Например, вернуться из вейгинга с позором. Растерять свой эрг... Не выполнить обет... Не сдержать слово, не добыть дренг. Вообще дренг. Это уже без упоминания о Великом Дренге.

Не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями, Хёгни вскочил на ноги, вытряхнул сакс из ножен, рубанул несколько раз воздух и громко, дико закричал. Кричал долго, ревел, как медведь, как буйвол, плакал, стирая слёзы грязными руками, пока не ощутил прохладные ладошки на своей шее и тёплую меховую накидку на плечах.

Отмахнулся. Накидка упала на камни. Отпрыгнул в сторону.

Лицо горело. Сейчас он совсем не хотел, чтобы хоть кто-то его видел. А тем более она...

Стыд, жуткий стыд. Такой, что аж дыхание сбивалось и не мог нормально вдохнуть. Разевал рот, как рыба на берегу. И чувствовал, что задыхается.

— Уходи! — в сердцах крикнул он. — Не хочу тебя видеть!

Но Астрид не ушла. Она, наоборот, шла ему навстречу, совсем ничего не боясь. Хотя он отмахивался от неё своими руками, способными перебить весло. Она тянула узкие продрогшие ладошки к его лицу. И он затих. Тихо всхлипывая. Опустился на колени. И изо всех сил боролся с диким желанием разрыдаться прямо здесь.

— Я искала тебя, — шепнула она. — Я бы не нашла тебя, если бы ты не стал кричать...

Она гладила его по растрёпанным волосам:

— Я думала, ты будешь возле нашего камня...

Хёгни не справился с чувствами и всё-таки разрыдался. Громко, в голос подвывая и вздрагивая.

— Ты сделал, что мог, — голос девушки обволакивал, как морская пена, звучал, как шум прибоя, как крики чаек. — Ты не сдался, ты не отступил. Это Эргард отступил, а не ты.

Она подняла его голову, так что их лица оказались напротив друг друга, и сказала, глядя в его заплаканные глаза:

— Ты — мой герой...

Немыслимое тепло зажглось где-то в глубине тела, разливаясь по конечностям. Бросило в жар. Вот это то, ради чего стоит жить. И добывать свой Дренг. Пусть пока и не великий. Благодарность и нежность захлестнули с головой, и Хёгни неосознанно потянулся к девушке губами.

Она не отстранилась, не закричала. Она замерла. И их губы встретились. Тёплые, нежные, шершавые от мороза. Они вложили все свои чувства, все надежды и неудачи в этот первый, неумелый поцелуй. Время замерло, и стихия затихла, боясь нарушить хрупкий миг. Лишь солнце наконец коснулось линии горизонта и стало медленно погружаться в море. Где-то далеко-далеко отсюда.

А как всё начиналось. Воодушевлённые лидманны шли за лёгкой добычей. Никто не считал народ вантбюэр за серьёзных противников. Да и какими могут быть противниками люди, которые дальше своей лужи, что для них — Великое Озеро, не уплывали? Единственным препятствием была стена их деревни. И то это не помеха.

Но кто ж знал, что у них окажутся настоящие бойцы? Да ещё и такие, о которых могучие воины севера обломают свои зубы!

Цель каждого лидманна — продолжить жить в Гронхейме после гибели в бою. Попасть в Гронхейм можно только на вспышке, на пике славы, погибнув героически с оружием в руках. Время смерти каждого определено уже при его рождении. А вот то, как он завершит свой жизненный путь, это уже зависит от самого воина.

Это вёрд — неотвратимость судьбы. Нити сплетены в узор. Узор нерушим. Но как именно оборвётся нить и куда потом будет путь лидманна — в Чертоги Предков (Гронхейм) или в мрачный, сырой Ульгдраугр — это важный выбор воина.

Умереть тихо в своей постели и попасть в Ульгдраугр, совершить немыслимое, как пятёрка лидманнов, и позорно сбежать с поля боя, чтобы потом окончательно сгинуть в Утробе Тьмы, Скёгхель, или вспыхнуть Дренгом и полным Эрга, сияя войти в Гронхейм, сесть за один стол с великими предками для вечного пира?

Их выжило десять человек. Десять лидманнов, включая дренгира, из тридцати двух ушедших в поход. И Эргард остался единственным опытным из них. Весь цвет их Утгарда полёг возле той злополучной деревни.

В проходе скейда стонали четверо раненых, кого удалось вынести. Остальных добили вантбюэр. Как и незавидная судьба ждала побежавших. За ними прямо там устроили охоту. И даже привлекли к этому свой молодняк.

Всё это Хёгни видел сам. И ему показалось, что их решили отпустить. Неотступно за ними следовали, даже постреливали иногда, но не добивали. Дали погрузиться на корабль и не мешали отплытию.

На обратном пути море волновалось. Шёл холодный дождь. Скейд покрылся прозрачной ледяной коркой. Грести на высокой волне неполным составом измотанных гребцов оказалось крайне тяжело.

Да ещё и Эргард сбился с пути. И они возвращались домой не три дня, а все шесть.

Лучше бы не возвращались...

Вся деревня высыпала на берег встречать их.

Встречали девятерых. Раненые умерли в пути, а молодой Стёрг не выдержал груза эмоций и сиганул прямо в пучину ещё на марше.

Разочарование, гнев, отчаяние.

Хёгни не мог поднять глаза, боясь увидеть обращённые на него осуждающие взгляды. Он не видел встревоженные небесно-голубые глаза, искавшие его среди гребцов. И он не видел, как грузный седой воин громко отчитывает дочь, а потом грубо толкает её в сторону деревни. Не видел, как она, сгорбившись и пряча рыдания в ладонях, идёт к своему дому.

Глядя под ноги, Хёгни, сам того не ожидая, упёрся в Ульфрара. Поднял на него взгляд. И увидел в его глазах пустоту. Просто ничего. Он смотрел сквозь юношу, для него Хёгни здесь не было. Пустое место. Старик не стал ничего говорить, не сделал ни единого жеста, даже не сплюнул презрительно. Просто смотрел сквозь молодого лидманна. Потом сделал шаг вперёд к Эргарду, не замечая Хёгни, и сильно ударил его плечом.

— Здесь что-то было? — пробурчал удивлённо и обратился к дренгиру. — Сказывай, сеппар.

Но тот устало и обречённо махнул рукой — после.

А по деревне уже расползлись подробности того боя. И семьи ниддингов, струсивших и побежавших лидманнов, начали открыто проклинать. Плевать в них при встрече, а в их дома полетели булыжники и комья грязи.

На следующий день прибыл хольд-годи. Его никто не встречал, и он сразу вломился в дом к Эргарду.

— Сидишь, трус? — уставился на дренгира Обрир глазами, налитыми кровью.

Он сходу пнул Эргарда. Тот упал со скамьи с грохотом, до смерти перепугав домочадцев.

— Вставай, Ваар-Нир тебя сожри!

Дренгир встал. Хольд-годи сильнейшим ударом в челюсть вновь отправил его на пол. Он упал и вновь встал, и вновь рухнул после очередного сокрушительного удара.

— Остановись, Обрир, — легла на плечо хольд-годи тяжёлая ладонь дренгира третьей деревни их этта Эйвинда. — Пусть скажет.

Обрир, чёрный от ярости, казалось, что из его ноздрей сейчас повалит густой дым, тяжело дышал, и было видно, что он сейчас сражается. Сам с собой.

— Говори, — прорычал он.

Эргард выплюнул осколки зубов, размазал кровь по лицу и махнул рукой, приглашая за стол.

Сразу засуетились жёны, выставляя кушания и огромные кружки пива.

Но Обрир отодвинул угощения, тяжело уставившись на друга. И тот начал рассказывать. Всё, как было. Без утайки. Как готовились, как шли, как встретились с неизвестными воинами, как его закрывали собой и гибли его лучшие лидманны, как побежали позорные ниддинги, как отступали, чтобы сохранить хоть часть людей, и как возвращались.

Обрир мрачно дослушал. Засопел. Поднялся, прошёлся по дому, как тигр в клетке, рыча и сверкая глазами. Изо всей силы ударил кулаком в столб. Да так, что аж кровля содрогнулась. Повернулся к Эргарду и яростно заорал, брызжа слюной:

— Знаешь, кого я встретил по пути сюда? — глаза его извергали молнии. — Знаешь?!

Дренгир мотнул головой.

— Я встретил хольд-годи Храугаров Хальдора! И знаешь, что он сказал? Знаешь?!

Эргард опустил голову, догадываясь.

Обрир распрямился:

— Да, ты прав, — продолжил глава этта. — Он сказал, что мы должны приползти к ним на коленях и целовать им ступни, чтобы они сжалились и взяли нас к себе лейгами. Что у нашего этта нет больше эрга и дренг нас покинул, и что мы должны им сами отдать наши земли и наших женщин, так как мы больше никто.

Эргард, красный до ушей, мечтал лишь об одном — провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. Не поднимая головы, тихо произнёс:

— У нас лишь один путь...

— Что?! — не расслышал и заорал Обрир.

— У нас лишь один путь, — громче повторил дренгир, подняв голову. — Смыть позор кровью врагов!

— Или своей... — добавил Эйвинд.

Глава Четвёртая. Цена доверия

По лесу шли тихо. Всё привычно, листья хрустят под ногами, тронутые первым морозцем. Следы ушастого, крик зимней птицы — вороны. Дом.

Тойве немного удивился, но Койла настоял, чтобы он шёл впереди вместе с людьми отца. «Ты, как самый надёжный, — сказал Койла, — иди с ними». А сам с Веймой и со своими верными охотниками двигался позади. Не совсем понятно, для чего это, но пусть, успокаивал себя юноша. С Веймой ещё наглядятся друг на друга — вся, почитай, жизнь впереди.

На стоянках не пересекались. Лишь иногда прибегал посыльный, спрашивал про маршрут и убегал обратно. Наказывал, в случае опасности немедленно извещать основной отряд.

Только почему основной отряд — всего десять человек, вместе с Ливием, Койлой и Веймой, а их, разведывательный, — семнадцать?

Наверное, так должно быть по военной науке, думал Тойве. Насмотрелся чудес в виланском отряде. Многого не понимал поначалу, но потом, когда разобрался, наоборот, удивлялся — как иначе? Ведь так всё продумано и работает чётко, идеально. Вот, в империи, где учился Койла, видимо, тоже так, по уму. А он просто пока ещё не понимает.

До деревни добрались без приключений. А вот в деревне уже начались странности.

Первое, что насторожило, — это то, что весь их отряд разделили по одному и не давали возможности увидеться с родными.

Тойве встретил того самого посыльного и обратился к нему:

— Ялкка, что происходит? Почему я не могу увидеть мать и отца?

Тот уклонился от прямого ответа, спрятав глаза под низко опущенной шапкой:

— Тебе следует набраться терпения, охотник, и дожидаться покшпурта здесь. — Он сделал жест в сторону маленького кудо Койлы.

Недоумение нарастало. Что за странные игры?

В кудо было холодно и сыро. Не топили давно. Видимо, Койла перебрался в дом погибшего отца и здесь не появлялся.

Так и не спросил, как погиб их отец. Ведь это важно. Для Веймы, для всего племени.

Тойве отыскал огниво и занялся разведением огня.

Так, хорошо. А где его отец? Мать? Где дед опять же? Почему они не вышли их встречать? Вдвойне странно, что отец Урхе не пришёл к своему отряду. И люди какие-то молчаливые. Лица прячут, отворачиваются... Что здесь случилось? И как Ялкка обогнал отряд?

Молодой охотник снял шапку, любуясь пляшущими языками пламени и тенями, которые они отбрасывали на стены. Почесал голову, задумался. Взъерошил волосы и поднялся. Не мешало бы съесть хоть что-то. Последние сутки шли без еды, только на воде.

А ведь Ялкка неспроста спрашивал про маршрут каждый раз. Он, скорее всего, — Тойве хлопнул себя по лбу, — после последнего своего визита к их отряду не вернулся к Койле, а убежал вперёд и опередил их. Первым прибыл в деревню и здесь организовал всё это безобразие. Интересно, а Койла в курсе его самоуправства?

Шкура, закрывающая вход, отодвинулась, и девица положила перед входом лепёшку и поставила кувшин.

Уже хоть что-то. Тойве набросился на чёрствую лепёшку, как на самый изысканный деликатес. Запил водой и ощутил, как с непреодолимой силой его потянуло в сон. Не в силах противостоять, растянулся возле огня.

Вейма глядела себе под ноги. Просто делала шаг за шагом и смотрела, куда ступить в следующий раз. Рядом шёл и что-то бубнил Койла. Он уже стал для неё чем-то вроде фона. Как пение птиц летом... хотя нет, как звон комаров — раздражает, но ничего не поделаешь.

А в начале путешествия он её знатно бесил, просто до отвращения. Постепенно девушка осознала неизбежность и смирилась, а затем и привыкла. А сейчас даже не слышит того, что он говорит. Просто шум, который не фиксируется сознанием.

Тойве так верит ему... А она сразу увидела его подлую натуру. Ещё до всех событий, в их первую встречу, когда он вернулся из империи с Ливием. Как был рад ему отец! И мама...

И чем всё закончилось?

Как там Тойве?

Радует, что он идёт с охотниками своего отца. Они его в обиду не дадут. Но глупо было бы что-то делать в лесу — это так очевидно. А вот по возвращении в деревню... Её словно кипятком ошпарило.

Она замерла. И посмотрела перед собой расширившимися глазами.

— Где Ялкка? — спросила она.

Койла что-то увлечённо рассказывал про правильное мироустройство с отцом-императором во главе, замолчал. Недоумённо посмотрел на сестру:

— Что?!

Вейма сделала встревоженный вид и заозиралась по сторонам:

— Куда Ялкка подевался? Он в порядке? Давно его нет.

Койла закашлялся в кулак:

— А, Ялкка? Да, в порядке. Он догонит нас.

Девушка посмотрела на него с недоверием:

— Может, ему нужна помощь?

Койла раздражённо махнул рукой:

— Не о том думаешь, сестрица. Что тебе до этого простолюдина? Он в порядке, выполняет моё поручение, скоро вернётся. То есть не вернётся, — Вейма испуганно вскрикнула, и он поспешил пояснить, — он в порядке, уже в деревне, скоро мы его увидим.

— В деревне? Точно? Почему он не с нами?

Ливий подошёл близко и незаметно ткнул Койлу в бок:

— Из соображений безопасности проверяет, всё ли готово к вашему возвращению.

Вейма увидела тычок, но не подала вида, притворившись, что удовлетворена ответом. На самом деле тревога вцепилась в сердце и сжала со всей силы, мешая дышать.

В деревню заходили где-то около полудня. Небольшая группа встречающих и улыбающийся Ялкка во главе.

— Так вот, дорогая сестрица, — продолжал свою лекцию Койла, — тяжело быть покшпуртом, да и, вообще, любым лидером. — Он окинул взором связанного охотника из группы Урхе: тот явно был сильно избит и стоял между двумя людьми Койлы, Вейма побледнела. — Что натворил этот человек?

Подскочил Ялкка, поклонился, что несвойственно лесному народу, и ответил:

— Этот человек обвиняется в пособничестве государственным преступникам. Он во всём сознался.

Ливий скривился в усмешке. Ещё бы не сознался! Кто умел делать так, чтобы люди говорили то, что нужно, даже оговаривая себя?

Койла же сделал милостивое выражение лица и обратился к связанному:

— Осознаёшь ли ты степень своей вины?

Тот помялся, но кивнул.

— Раскаиваешься ли ты?

Связанный вновь с готовностью кивнул.

— Готов ли ты после наказания присягнуть мне, как своему покшпурту, служить мне верой и правдой?

— Готов! — с надеждой воскликнул охотник.

Койла сделал осеняющий жест:

— Что ж, не будем калечить судьбу человеку, тем более он всё осознал. Сорок палок ему возле Священного Камня, и пусть идёт к семье. Если сможет...

Связанный хватанул воздуха, едва не задохнувшись, и начал оседать. Его подхватили под руки и потащили исполнять наказание.

— Вот так, сестрица, — повернулся Койла к Вейме. — Лидеру приходится принимать сложные решения. Но иногда и мы можем снизойти до милости. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я? Что мы обсуждали всю дорогу домой?

У Веймы всё похолодело внутри. Но она максимально постаралась сохранить внешнюю невозмутимость.

— Тяжёлую долю вождя? — хлопая ресницами, спросила она.

Койла посмотрел на неё и покачал головой:

— Глупая ты женщина. Ты всё ещё не понимаешь, сестрица? Личная привязанность — роскошь, которую вождь не может себе позволить. Как и его сестра. Мы обсуждали, что зачастую нам приходится где-то жертвовать собой ради своего народа. Мне, например, принимать сложные или непопулярные решения. Тебе придётся ради будущего нашего племени стать хорошей женой для Вакиры...

Вейма опешила:

— Что?!

Койла остановился и развернул её к себе:

— Нам нужно укреплять племя. А Вакира — самый уважаемый человек людей Щуки. Ваш союз ук...

— Но он старик! — девушка всплеснула руками и отступила на шаг назад. — И я... Я не люблю... Я люблю...

— Брось! — грубо прервал её брат. — Эти «люблю-не люблю» в государственных отношениях не имеют никакого значения. Есть то, что нужно. Для племени. Всё остальное — суета и ребячество.

На её глазах выступили слёзы:

— Ты так не поступишь!

Койла вздохнул:

— Конечно, нет. Я хочу, чтобы ты сама пришла к такому решению. Моё дело — лишь немного тебе помочь.

— Нет! Этому не бывать! — топнула ногой в отчаянии девушка.

— Хорошо, — пожал плечами Койла и громко добавил: — Ведите!

Вейма с ужасом увидела, как двое охотников привели связанного и тоже избитого Тойве. Она вскрикнула и бросилась было к нему. Но, выросшие из ниоткуда, мужи удержали её. Теперь она могла лишь стоять и смотреть.

— В чём обвиняется этот человек? — как ни в чём не бывало, спросил молодой вождь.

Ялкка оскалился во все тридцать два зуба:

— О, это ближайший сподвижник государственных преступников. Он тоже во всём сознался.

Теперь ехидная ухмылка коснулась лица Койлы:

— Спроси его, — обратился он к Ялкке, — раскаивается ли он?

Тойве упрямо мотнул головой и ответил:

— Мне не в чем раскаиваться. А ты, ты обманул меня...

Ялкка, недолго думая, нанёс ему сильнейший удар в живот. Молодой человек сложился пополам, но его выпрямили сопровождающие. Охнула Вейма. Две слезинки скатились из её глаз.

Койла сделал повелительный жест и остановил Ялкку:

— Спроси его, в чём я его обманул. Я отвечу при всём народе. Я готов к открытому диалогу со своими людьми.

— Ты обещал отменить древние обычаи, — морщась от боли, произнёс Тойве.

Койла сделал шаг вперёд, обошёл молодого охотника и за его спиной воздел руки в стороны, обратился к толпе, которая окружила место суда:

— Я их отменил. Ведь так, люди?

Его слова подтвердили возгласы. Он вернулся на своё место:

— Я выполнил обещание. В чём я обманул его?

Тойве захлебнулся от возмущения:

— А Вейма? Вейма? Я и Вейма...

Койла улыбнулся:

— Вот он о чём... Обычаи я отменил, а вот сестра вождя — это слишком ценный политический ресурс, чтобы отдавать его простому охотнику. Тем более родственнику предателей. Да-да, предателей. Его дед убил старого покшпурта, а его отец ему помогал в этом. Деда потом убили и забрали злые духи, которым он служил, а отец раскаялся, но не выдержал наказания в пятьдесят палок и отправился к предкам. Жаль, конечно, — он повернулся к тихо плачущей Вейме. — Но я дам шанс исправиться этому человеку, да, сестра? — Но она отвернулась. — Хорошо, тогда, согласно традициям, этот человек должен провести трое суток подле духа своего отца, дабы пройти очищение и осознать ущербность своего пути предателя. Повелеваю запереть его в калма-кудо его отца!

Он сделал повелительный жест, означающий призыв к началу выполнения приказа.

— Я устал, — сказал он спутникам. — Сопроводите нас с сестрой домой и проследите, чтобы нам никто не мешал.

Охотники потащили рыдающую Вейму в кудо вождя. Бросили внутрь и остались стоять стражами возле входа.

Койла спокойно прошествовал вглубь жилища. Налил себе вина, отпил:

— Как я соскучился по хорошему вину в этом вашем диком лесу.

Он наполнил ещё один кубок и преподнёс его Вейме. Но она отмахнулась. Кубок упал, вино разлилось кроваво-красной лужей, быстро впитываясь в земляной пол.

Вождь покачал головой:

— Зря ты так, сестрица. Он там ещё до утра сойдёт с ума. Так что думай о благе племени. И побыстрее.

Холодный, скользкий, липкий ужас. Он окутывал, он поглощал, он готовился просто заглотить. Но не торопился. Он играл с жертвой, он наслаждался её мучениями.

Завывание ветра в щелях... А ветра ли? Пляшущие тени, холод. Мороз, пробирающий до костей. Настоящий мороз или другой? Жуть до оторопения.

Руки, связанные за столбом, онемели и не ощущались.

Когда его привязали, был ещё день. Охотники торопились. Им было неуютно самим находиться в домике смерти, да ещё и рядом с разлагающимся мёртвым телом.

«Не уходите!» — хотел было крикнуть им юноша, когда они спешно покидали негостеприимное место. И вот узкий лаз затворили крышкой, пристроив её в пазы. И остался лишь мрак, да редкие лучи, пробивающиеся через щели в неплотной деревянной постройке.

Запах. Мощный запах трав, старого сырого дерева и смерти.

Тойве хотелось взвыть, но он боялся даже дышать.

Каждый шорох, каждая тень, трение ветки о крышу — всё холодило кровь. А потом показалось, что мёртвое тело отца начало шевелиться... Или не показалось?!

Волчий вой. Совсем рядом!

Или даже здесь? Тёмное пятно тела сместилось! Оно же было дальше!

Тойве тихо заскулил, теряя рассудок. И увидел, как перед ним уплотняется сама тьма...

Взошла луна. Мёртвый свет озарил спящую деревню.

Вейма поднялась с колен, стёрла слёзы и пошла к брату.

Тот мирно спал. По имперской привычке, он переоделся в одежду для сна.

В кудо темно, хоть глаз выколи. Только редкие лучики ночного светила хоть немного оживляют скудный интерьер.

Девушка встала перед постелью Койлы. Позади бесшумно вырос Ливий. Этот никогда не спит.

— Я согласна, — громко произнесла девушка.

Молодой вождь спросонья не понял, что происходит. Он сел и потёр глаза:

— Что?! — спросил.

— Отпусти Тойве, — сказала Вейма. — Я стану женой Вакиры ради племени.

Койла улыбнулся. Мысленно он аплодировал себе:

— Я не сомневался в тебе, сестрица.

— Отпусти Тойве, — повторила Вейма.

— Хорошо, — зевнул вождь. — Утром же и отпущу. По ночам духов тревожить, сама понимаешь — так себе затея...

— Отпусти! — закричала девушка. — Или я...

Койла остановил её, махнув Ливию. Имперец схватил её, зажав рот:

— Не делай глупостей, милая, иначе придётся тебя связать.

Сама тьма уплотнилась и вспыхнула светом. Не ярким, просто обозначающим контуры.

— Ача-ача?! — опешил Тойве. — Ты?

Свет продолжил трансформацию и стал похож на того призрака, в виде которого его спасла Вейма.

— Да, внук, это я, — ответил призрак. — Видишь, кому-то, чтобы стать Духом Луны, нужно умереть. А твоя Вейма — очень сильная девочка. Только не знает пока об этом.

— Прости меня, дед, — горестно произнёс молодой охотник. — Я глупец.

Призрак покачал головой:

— Нет, внук, глупец — это я. И это я должен молить вас с отцом о прощении, что втянул в это всё. Я был слеп.

— А отец... — Тойве с опаской покосился на тёмное пятно.

— Он спит. Не бойся, внук, здесь ты в безопасности.

Тойве поверил. Волна спокойствия разошлась по телу.

— Я был слеп и неправ, — продолжил дед. — Ваш союз с Веймой был заготовлен самими предками. Ваши потомки станут шаманами такой силы, какую ещё не знал этот мир! Это моя вина, что не распознал, и я прошу меня простить.

Тойве сглотнул.

— Ача-ача, я очень люблю тебя! Я не смог уберечь тебя, отца...

— Забудь. Сейчас твоя главная задача — жить! Ты должен выжить, спасти Вейму и продолжить род с ней. Ваша любовь положит начало чему-то великому. И, да, я тоже люблю тебя, внук.

Вновь волчий вой. Совсем близко. Какое-то бормотание, похожее на лепетание младенца, снаружи.

Призрак улыбнулся:

— Запомни: ты должен жить! А мы тебе поможем.

Какой-то скрежет по дереву.

— За тобой скоро придут. Следуй за силой и прощай, внук!

Призрак исчез, как не было его. Может, и не было?

Вновь скрежет, и с грохотом падает крышка лаза. А на фоне звёздного неба два горящих глаза-уголька... И что-то горячее на лице.

Тойве открыл глаза, ощущая жаркое дыхание и поскуливание.

— Огненный! — радостно воскликнул юноша. — Как ты меня нашёл?

А пёс уже рвал его верёвки.

Пора выбираться.

Тойве поклонился телу отца, извинился, что потревожил его сон, и выбрался на площадку перед лазом. Внизу, обезумев от сверхъестественного ужаса, сидел и боялся пошевелиться охранник — молодой охотник Аско. Бледный, как луна. А перед ним, довольно улыбаясь клыкастой пастью, сидела Тощий Хвост.

Умные звери смогли толкнуть лестницу, по которой взобрался Огненный, и вытолкнул крышку. А волчица в это время нейтрализовала стража, который и так был на грани паники.

Аско потерял сознание, когда увидел, как из домика мёртвых вылез Тойве с чёрными, как тьма, глазами и взглянул на него.

— Что ж, Койла, — голосом, не предвещающим ничего хорошего, произнёс Тойве. — Посмотрим, кто из нас предатель. Время до рассвета ещё есть.

Глава Пятая. Искорка и сталь

Она давно поняла, что с ней. Все эти изменения её тела... Она сначала не знала, почему они происходят. И старшие ей не рассказывали. Когда она спрашивала, они или отворачивались, или резко меняли тему разговора.

Её освободили от тяжёлых работ, в отличие от других девочек, и рядом постоянно был кто-то из лекарей. Брунхиль либо Ласлава.

У Брунхиль уже округлился животик. А Тару и Заряну она не видела очень давно. Будто их нарочно разводят, чтобы не встречались.

Но это не важно. Важно, что она не могла спать. Как только засыпала, сразу появлялись они. Их мерзкие щербатые рты растягивались в зловещих похотливых улыбках. А зловонное дыхание касалось лица, и её выворачивало. Она порой не успевала добежать до выхода из землянки.

А потом она вновь засыпала и ощущала на себе их тяжесть, что не давала дышать. Просыпалась от ужаса и в холодном поту.

А недавно начала ощущать шевеление где-то внутри себя... Она понимала, что не должна этого чувствовать, особенно сейчас. Ещё слишком рано.

Да, она поняла, ЧТО с ней. И такое она уже видела. Это происходило там, в другой жизни, с мамой, старшими сёстрами. Но там всё было по-другому, иначе. Это была любовь, воплощение света, новая жизнь...

Здесь же каждое движение в утробе порождало воспоминание омерзительных перекошенных рож. Звериных морд. И боль. Постоянная боль. Много боли. И страданий...

Нет!

Вы все мертвы! И вы будете мертвы! Не надейтесь, не со мной!

Её снова стошнило. Босые ноги чувствовали твёрдую корку льда, но больше не боялись холода. Они больше не боялись ничего...

Тусклая лучина давала мало света, как и плохо протопленный очаг — тепла. Тем не менее сержанты заходили сюда греться и передохнуть в перерывах между работами по ремонту кораблей. Здесь их и поймал Рамир.

Он наседал, а Леон вяло от него отбивался:

— Марцелл! Ну что ты молчишь? — взмолился седой сержант. — Скажи ты ему!

Марцелл лишь наблюдал, грея руки у очага. В глазах он прятал хитрый огонёк, а ухмылку маскировал роскошными седыми усами.

— Да что ж ты за дуб-то такой неуступчивый! — не выдержал Риккардо. — Разреши ты ему, да и всё.

Рамир с благодарностью взглянул на своего учителя. Слегка кивнул.

Леон вздохнул:

— Да рано им ещё. Как вы не поймёте?

— Почему рано? — возмутился Риккардо. — Они обучены, я могу ручаться головой за каждого из них и за всех вместе. Тем более Рамир уже был в настоящем бою — успешно отразил в составе выделенного десятка нападение морских разбойников...

— Ох и влетит же за это Геленсо, — беззлобно пробурчал сержант. — Поэтому он и не появляется в лагере... Ладно, — махнул ветеран рукой. — Будь по-твоему. Но Вечные Полководцы мне в свидетели — я был против.

Рамир аж подпрыгнул от избытка радостных чувств и даже закричал. Но, ощутив на себе взгляды трёх пар глаз, стушевался и ответил уже по-военному чётко и сухо:

— Рад стараться! Не подведём!

Леон грозно насупил брови:

— Свободен.

И когда подростка как ветром сдуло, три глотки не удержались и разошлись в дружном хохоте.

Зря били щиты и мостили плац — вся грязь замёрзла, и он стал пригоден для занятий вновь. Но восторг переполнял, поэтому Рамир снисходительно отнёсся к такому бессмысленному приказу наставника их юного отряда.

Ветерок мчался во весь опор и едва не сбил с ног Брунхиль. Женщина выглядела потерянной. Тепло одетая, она шла маленькими шажочками, как будто боясь поскользнуться. Голову её покрывал пушистый платок редкой работы. Такие делали только в одной единственной деревне древичей из шерсти особой породы коз. Платки получались лёгкие и, при этом, невероятно тёплые. Тут явно расстарался Русолав, укомплектовав любимую жену по полной, чтобы не мёрзла холодной зимой.

Немного блуждающий взгляд голубых глаз. Очень похожих на глаза приёмной дочери Лаславы. Округлившийся, выпирающий животик — радость и гордость сотника. Здоровяк ждёт сына, но Ветерок абсолютно уверен, что и дочь сделает его самым счастливым отцом на свете.

Брунхиль прижимала к себе небольшой кувшинчик, заботливо замотанный в несколько слоёв шерстяной ткани. Чтобы содержимое оставалось горячим. Ну или хотя бы тёплым.

Лекарка испуганно вскрикнула, когда перед ней внезапно вырос, как из-под земли, Рамир.

Юноша извинился и постарался шмыгнуть мимо неё, когда она спросила:

— Искорка не попадалась? — она ласково погладила кувшинчик и пожаловалась. — С утра не могу её найти... Я приготовила ей питьё, а её нигде нет... Тревожусь.

— Найдём, — пообещал Рамир и исчез.

Когда Ветерок ввалился в землянку, его тут же окружили юные воины.

— Готовь лошадей, Воислав! — радостно крикнул он. — Конными пойдём.

— Погоди, кан, — остановил его молодой воин. — Давай сперва сказывай, как разбойников били.

Рамир прошёл в центр землянки и приступил к повествованию. Как расставили посты, как обнаружили длинный, узкий корабль, вошедший в устье реки; как готовились к бою, обсуждали, спорили, как решили в итоге оставить ворота открытыми и встречать врага в створе. Иначе, карабкаясь на стены, враг мог растянуть десяток, и сил бы не хватило. На местных охотников всерьёз не положишься — не для того их нанимали. К тому же, в стычках на стенах виланцы теряют своё главное преимущество — сплочённый строй. Ведущую роль играло бы индивидуальное мастерство. В фехтовании виланцы также сильны, но разбойников было больше, и они вполне могли растянуть силы обороняющихся и задавить числом.

— Какие потери? — по-деловому осведомились юные воины.

— В нашем десятке потерь нет, — ответил Ветерок. — У местных двоих убили, когда они пошли с флангов атаковать. А разбойничьих тел насчитали аж восемнадцать.

— А остальные? Их сколько было? — раздался выкрик из толпы.

Рамиру стало жарко. Он снял шапку и расстегнул телогрейку:

— Их было три десятка. Но мы не стали добивать. Пусть идут, другим расскажут, что сюда ходить не стоит.

— А если вернутся?

— Так, а мы на что? — удивился Ветерок. — Для того и беру своих конных, для усиления.

Откуда-то возник Корвин. Что он забыл в воинской землянке изначально — это осталось неведомым. Но степняк подошёл и хлопнул Рамира по плечу:

— Я с вами пойду.

Воислав рассмеялся:

— Ты-то нам на что? Ты ж науку воинскую не изучал? Толку от тебя?

Степняк обиделся, но постарался виду не подать. Хотя и опустил глаза:

— Да я-то в другую деревню...

Рамир понимающе кивнул:

— Боишься, что наших девушек местные сосватают?

Корвин покраснел. А вся землянка разразилась весёлым смехом. Парня поддерживающе хлопали по спине, жали руки.

— Не переживай, — подмигнул юный кан. — Возьмём, сопроводим, куда скажешь.

А когда молодые конники ушли, в лагере появился посыльный с тревожной вестью: в устье реки вошли аж три разбойничьих корабля.

— Три корабля, по три десятка воинов. Пришла сотня, — заметил Марцелл.

Леон оторвался от изучения карты:

— Труби общий сбор. Пойдём всей третьей чентурой. — Он посмотрел на Русолава: — И твоей вспомогательной сотней, дружище.

Сотник довольно крякнул.

— У нас есть свободная тяжёлая экипировка, — продолжил сержант. — Подбери своим людям латы и щиты. Нужно нанести этим разбойникам такой удар, чтобы они уяснили, что с нами лучше не связываться и здесь добычу они не найдут, а только бесславную смерть!

Глава Шестая. Слава и пепелища

Он неистово рубился с чёрными медведями. Бил их яростно, с хрустом перерубаемых костей, с брызгами и фонтанами горячей крови. Сам уже как посланец смерти, с горящими глазами. И тут услышал крик. Где-то вдалеке, глухо, почти неслышно. А чёрные твари всё прибывали и прибывали. Он рубил и рубил. Совсем не боялся, что меч затупится от такой работы мясника. Просто бил и бил. Всю свою злость вкладывал в каждый удар.

Снова крик. Как будто ближе. Что-то знакомое...

Он ощутил, как сам воздух густеет и не даёт ему больше рубить. Начало охватывать отчаяние от своей беспомощности.

Крик.

Он открыл глаза. Он мгновенно всё понял. Кричал наблюдатель с вышки. Это началось. Они таки решились.

А ведь до последнего Обрир надеялся, что пронесёт. Не пойдут Храугары... Но...

А он даже спал в кольчуге.

Это начало. Это конец.

Обрир заорал во всю мощь. Разбудил всех домочадцев, толкнул спящих сыновей и вылетел из дома.

Его лангхерт стоял в самом центре деревни. Рядом Родовой Столб на площади. Хольд-годи принялся колотить в щит бронзовым навершием боевого топора.

Сигнал тревоги.

Но нет верных лидманнов. Только несколько старых и покалеченных, да бондры.

— Враг у ворот! — закричал Обрир.

Бондры, кто с копьями, кто с топорами, спешно занимали позиции на стенах. Но не в стенах сила Гарстада. Сила в его защитниках, которые ушли в вейгинг.

Два средних сына — Хальдор и Рагнар — рядом. Старший Торбьёрн возглавил лид их корабля, с ним же отправился и младший Саксбер. Набираться опыта.

Ничего, вернутся — умоются Храугары кровью. Камня на камне от селений не оставит Торбьёрн!

А в берег уже ткнулись аж четыре вражеских скейда. Лидманны прыгали на сушу и сотрясали оружием с дикими воплями.

Уверены в своей победе. И штурмовые лестницы с собой привезли.

Туман над проливом рассеивался. Поднималось солнце. День будет хорошим, тёплым. Славно будет после такого денька, да такой доброй битвы встретиться с предками в славном Гронхейме.

Обрир надел шлем. Хороший, дорогой, крепкий шлем с наносником. Но седые волосы остались развеваться из-под стали, как знамя.

— Сегодня все встретимся на пиру в Гронхейме! — крикнул он. — Отправьте побольше этих мерзавцев в Глотку Тьмы, чтобы нашим воинам дренга поменьше осталось! — гоготнул хольд-годи.

— Гронхейм! — заорали лидманны и бондры.

Храугары полезли на стены с трёх сторон.

Обрир вспомнил свой сон, как рубил чёрных медведей. Так рубил и сейчас чужих воинов под чёрными знамёнами.

С яростным рыком он метался по стене. Там, где появлялся его алый плащ, там заканчивались враги. Могучими ударами своего топора он в щепки разносил их щиты и пробивал черепа вместе со шлемами. Запросто отрубал конечности. Как тот посланец самой Смерти, весь в крови, с горящими яростью глазами. Он стал настоящим кошмаром для врагов.

Рядом первым пал Хальдор. Предательски, но метко брошенный дротик попал парню в шею и почти отсёк голову. Сразу за ним погиб и Рагнар. Увидел, как падает брат, бросился на выручку, отвлёкся на какое-то мгновение — и топор храугара отправил его в Гронхейм.

Врагов было слишком много. Даже над воротами, где остались хольд-годи и три таких же седых лидманна, противники уже захватили стены и поднимались по лестницам нескончаемой вереницей. А позади, в других местах, тем более, ощущали себя хозяевами и уверенно теснили бондров. Которые падали, как скошенные колосья, но не отступали.

Обрир скинул с себя шлем, нанося удары направо и налево. Заревел медведем:

— Воины Гарстада! К моему дому! К Родовому Столбу! Сомкнём там щиты в последний круг!

Спрыгнул со стены и устремился в центр деревни.

И вот они на площади. Последний рубеж, последние защитники. Всего восемь человек.

— Щиты в круг!

Стоят, прикрывая спины друг друга. Все уже мысленно в залах Гронхейма рассказывают славным предкам о своей жизни и о славном её завершении.

Храугары окружили плотным кольцом. Они не торопятся. Они уже победили.

Вся деревня — их добыча. Да что там, весь этт Ульгримов — их. Осталось последнее препятствие.

Позади вражьих воинов появился высокий черноволосый человек с хищным изогнутым носом, в чёрном плаще с нашитым серебром вороном — хольд-годи Храугаров. Он с улыбкой посмотрел на защитников и махнул рукой — атакуйте.

Враги с дикими воплями бросаются в последний бой.

Обрир сражается в самой гуще. Седые волосы и алый плащ развеваются. И он похож на старого льва, загнанного в угол стаей гиен. Он уже не слышит криков, не слышит шума битвы. Только глухой звон в ушах и стук собственного сердца. Его топор порхает, как смертоносная бабочка, разя Храугаров одного за другим.

Краем глаза он видит, как падают его последние лидманны. И вот он остался один.

Кто-то из врагов ударил сзади копьём в ногу. Обрир отмахнулся, попал — поражённый враг взвыл. Но и сам не устоял, упал на колено. И тут чей-то меч глубоко вошёл в бок, минуя кольчужную безрукавку. Топор выпал из руки.

Обрир глядел перед собой мутным взглядом. Он уже видел Чертоги Предков, а не эту, заваленную телами, площадь.

Начались первые пожары. Враги шныряли по домам, грабя и насилуя. Убивали оставшихся мужчин, которые не успели на стены и теперь пытались защитить свои дома. Тащили за волосы упирающихся женщин.

К Обриру неспешно подошёл хольд-годи Храугаров. Поцокал языком, покачал головой, глядя, как тот бессмысленно зажимает рану, как сквозь пальцы сочится кровь, и сказал:

— Обрир, сын Ульфрика, а ведь я предлагал твоему народу жизнь. Пусть и в цепях. Вы же предпочли славу. Где теперь ваша слава? Ни славы, ни жизни. Твой дом в огне, твои сыновья мертвы, а остатки твоего народа станут нашими лейгами. Последний шанс ты упустил сегодня утром.

Обрир с трудом поднял голову. Спиной он опирался о Родовой Столб, иначе бы завалился. И мутными, но горящими пламенем глазами посмотрел на врага. Медленно собрал слюну вперемешку с кровью и смачно, презрительно сплюнул ему на сапог. Его хриплый шёпот отчётливо был слышен в шуме грабежей и пожаров:

— Мои сыновья... Ждут меня... В Гронхейме! А твои сгинут в Скёгхель!

Последние силы покинули могучего хольд-годи славного этта. Взгляд его замер, глядя куда-то поверх и сквозь вражеских воинов, выше крыш горящих домов и незащитившей их стены, куда-то вдаль, в море.

И лишь несколько воинов увидели, в чём будут клясться позже, как на какие-то мгновения его тело окутал столб ледяного инея и лёгкий леденящий ветерок пронёсся по площади, заставив пламя колыхнуться.

— Нир-Вальгир приняли его, — суеверно пробормотал старый лидманн Храугаров. — Он ушёл домой, к предкам.

Леон с Марцеллом со стены наблюдали, как идут морские разбойники. Неорганизованно, толпой. Впереди бронные воины — в кольчугах и шлемах, за ними — одетые кто во что горазд. Преимущественно в стёганки. Многие без шлемов, просто в шапках. Но все с большими круглыми щитами.

До деревни они не дошли. Остановились в отдалении. Так, чтобы стрелы не били наверняка. И начали строиться. Резким, грубым, лающим языком переговариваясь между собой и отдавая команды. В первом ряду опять бронные. Видимо, знатные воины. Далее — остальные.

Подняли страшный шум — орали всей толпой, били оружием по щитам. Потом от строя отошёл один разбойник в шлеме-полумаске. Он заранее положил щит и показал пустые руки. Подошёл ближе и что-то прокричал.

Леон с Марцеллом переглянулись:

— Что он хочет?

Бойцы, которые прожили в этой деревне уже какое-то время и научились более или менее изъясняться с местными, спросили у главы селения. Тот ответил:

— Он зовёт на честный бой.

— Кого?

Седой рыболов с удивлением покосился на сержантов:

— Вас. Он говорит: пусть те псы, которым он проиграл в прошлый раз, выйдут на честный бой, и тогда они не сожгут деревню.

— Заманчивое предложение, — скривился Леон. — Что говорит разведка?

— Все волки здесь. Свои корабли они оставили там же, где и тогда. При кораблях три пацанёнка с оружием. Охраняют. Все остальные пришли сюда. Никаких хитростей. Пришли биться.

Леон потёр бритый подбородок, задумался. Он не стремился к славе, героизму. Ему не нужно было кому-то что-то доказывать. И терять своих людей в пустой свалке, изображая благородство, он не собирался. У него была одна цель — довести отряд до Торении и желательно в целости и сохранности. Но, с другой стороны, проиграть у виланцев здесь нет шансов, а устроить показательную порку разбойникам, которые не поняли с первого раза, возможно, что и стоило. Может после этого, как они говорят, «честного боя», вопрос с набегами снимется.

— Что ж, — задумчиво произнёс он, — а мы примем вызов.

Над деревней взвилось знамя Великого Дома Аргент — волк на небесно-голубом фоне. Загудел горн, и из ворот идеально ровными шеренгами, чеканя шаг, начали выходить закованные в сталь воины с большими прямоугольными щитами. И из леса неподалёку. В лесу оставили только один небольшой отряд. Все остальные строились напротив разбойников.

Вытянулись в шеренгу, выровняли строй, подняли щиты. Единая монолитная несокрушимая стена. Команда — и опустили копья.

Центр заняла третья чентура — сорок латников и позади десяток арбалетчиков. По флангам распределилась часть вспомогательной сотни Русолава — по двадцать человек с каждого фланга. Ратников усилили — одели в тяжёлые доспехи и частично раздали прямоугольные виланские щиты. Два воинства замерли друг напротив друга.

Глава Седьмая. Ледяной ветер

Ветер наполнял паруса, подгоняя могучие скейды вперёд, к славе. Корабли взлетали над волнами и бросались в пучину, окатывая холодными брызгами гребцов. А на третий день на мачту сел одинокий ворон, а потом улетел по направлению движения северной дружины.

Эргард посчитал это добрым знаком. В этот вейгинг пошли все его лидманны, даже старики, включая и старого Ульфрара, отца Астрид. А также лид доукомплектовывали молодыми воинами и крепкими бондрами.

В сундуке, среди вещей Хёгни, лежала его гордость — стальной шлем. Такой подарок сделал ему Эргард в последний день перед новым вейгингом. Заметил, значит, оценил. Ну и Хёгни не подведёт в этот раз.

А вот Астрид не пришла провожать, что несказанно юношу расстроило. В последний раз, когда он видел её, она была заплаканная, и на неё очень сильно кричал отец. Возможно, это он ей и запретил.

Хёгни покосился на седого лидманна. Тот размеренно грёб и никакого внимания на него не обращал. Как стал Хёгни пустым местом для него, так и оставался до сих пор. Хотя теперь шли вместе на одном корабле, в один вейгинг. Будут стоять в одном строю. И, возможно, вместе делить радость победы... Или вместе возноситься в Гронхейм.

В этот раз по рекам шли не таясь. В этом не было никакого смысла, всё равно увидят. Да и цель была иная — воздать по заслугам зарвавшимся наглецам, невесть откуда появившимся в этих краях. Для этого полного, соборного лида всего этта было более чем достаточно. Даже если к противнику местные вантбюэр присоединятся. Да и даже если подойдут из соседних деревень. Не жить им больше. И тем слаще будет победа, и внушительнее дренг. Тут как раз и стоит задуматься о Великом Дренге.

Ночевали на берегу реки. Развели костры, не таились. А поутру пошли в озеро.

Корабли вытащили на берег и оставили с ними самых молодых. Младшего сына хольд-годи Обрира — Саксбера — в том числе. Хотя тот чуть было в драку не полез на Эргарда, так хотел в битве поучаствовать. Но получил добрую затрещину от старшего брата Торбьёрна и замолчал. Только что сопел обиженно.

Близко к деревне подходить не стали. Помнили, как в прошлый раз их встречали стрелами. Остановились загодя. Построились.

Эргард стал призывать врагов на бой, называя их псами. Дружина поддержала — гам поднялся до небес. Каждый норовил крикнуть что-то пообиднее. Изголялись, как могли, звали выйти на бой, а не прятаться за стенами. Били в щиты, орали.

Хёгни тоже орал. Помнил все свои чувства, что пришлось пережить благодаря этим... псам. И сколько потеряли хороших лидманнов, а сколько позора перенесли...

Потом Эргард положил щит и пошёл ближе, чтобы предъявить ультиматум.

Удивительно, но враги приняли вызов.

После речи сеппара очень долго ничего не происходило. Было видно, что ему надоело ждать и стоять, переминаясь с ноги на ногу. А потом раздался горн, и над селением вантбюэр вознеслось голубое знамя с волком. А из ворот и из леса начали выходить ряды воинов и строиться напротив них. Слишком ровно, слишком слаженно. Так невозможно! Шли нога в ногу, не сбиваясь. Построились. Одновременно подняли свои большие щиты, одновременно опустили копья.

Новая команда — и монолитный строй дрогнул, начав движение. Так может двигаться стена. Ровно, чётко, без разрывов. Никто не отставал, никто не вырывался вперёд.

Лидманны поражённо замолчали. Тоже подняли свои щиты. Глядели поверх молча, напряжённо. Врагов-то оказалось больше, чем они думали. Рассчитывали на десятка два-три, а оказалось их столько же, сколько и северян. Значит, в той битве участвовали не все.

— Торбьёрн! — закричал Эргард. — Бей левый фланг! Эйвинд! Ты — правый! Вейггардары, вперёд!

Лидманны, дико заорав, бросились в бой. Прямо на монолитный строй.

Вдруг — команда врага!

Они остановились, и их центр опустился на колено. Раздались сухие щелчки, что-то засвистело, и первые воины северян попадали, словно врезавшись в невидимую стену. Неведомое оружие посылало короткие стрелы, для которых ни щиты, ни кольчуги препятствия не представляли.

Так погибли одни из лучших.

Враги успели сделать ещё один залп, пока лидманны добежали до их строя, чтобы быть встреченными лесом копий. И вновь первыми погибли лучшие. Пал и Эргард, пронзённый остриём.

Следующие ряды уже смогли пробиться к щитоносцам, когда их копья стали бесполезными.

С диким рёвом Хёгни с разбега ударил во вражеский щит. И не стал рубить — это бессмысленно, а ткнул мечом куда-то поверх щита, сверху вниз.

Убил! Убил врага!

Обрадовался, продолжил давить, но на место поверженного встал другой, а потом — команда, и монолитный строй сам ударил своими щитами. И в моменте весь строй нанёс слитный удар короткими мечами.

Хёгни откинуло ударом назад, и он увидел, как падают его соратники слева и справа, да и вся первая шеренга.

Почему он остался стоять и жить? За те мгновения, пока он недоумевал, его оттеснили назад жаждущие дренга. И ему осталось давить массой, поддерживать товарищей.

В горячке боя он не заметил, как оказался в последней шеренге, в тылу.

Нет, нет! Так не пойдёт. Он постарался пробиться, протолкнуться вперёд.

Но лидманны уже сами пятились. Теряя товарищей, не в силах пробить эту нерушимую стену.

Боковым зрением Хёгни увидел то, что заставило его развернуться влево: они хотели опрокинуть фланги врага и окружить его, но получилось наоборот — это враги смяли их фланги. И это они уже пытались окружить отряд северян. Ещё и мерзкие вантбюэры появились со своими нечестными луками и били в незащищённые спины лидманнов. Но особенно впечатлила его гибель Торбьёрна. Тот схватился один на один с огромным воином. Медведеподобная туша оказалась не только всесокрушающе сильна, но и ловка, как рысь. Огромный враг разбил щит сына хольд-годи и следующим ударом снёс тому голову. Хёгни даже запечатлел в памяти её полёт, а потом фонтан крови, ударивший из шеи обезглавленного тела.

И понял, что он уже в единственной шеренге. Последней оставшейся из всего войска.

Рядом бился Ульфрар.

Команда! Удар врагов щитами, и Хёгни, уже зная, чего ждать, постарался извернуться и прикрыть своим щитом старого лидманна.

Не смог. Сам увернулся, а Ульфрара не спас.

Старик опустился на колени.

Хёгни подхватил его подмышки и потащил назад, в тыл.

Звук горна.

Ульфрар слабеет с каждым мгновением, взгляд затуманивается. Он заваливается на спину, не в силах держаться.

Хёгни поднимает взор и видит над полем боя странное свечение — не солнце, не огонь, а скорее холод, мороз, иней. Он осознал: это поражение. И не просто поражение. Это конец этта, конец эпохи. И души их лучших воинов прямо сейчас забирают ледяные духи, Нир-Вальгир. Их время истекло.

Ульфрар захрипел. Хёгни наклонился. Старик сжал его руку и еле слышно выдохнул:

— Лидманн...

Юноша ощутил веяние ледяного ветра и понял, что старый воин уже ушёл. В Гронхейм.

Рядом падали товарищи. Поражённые стрелами или мечами врагов. Их осталось совсем мало, горстка. Которую неумолимо зажимали в тиски. А тут ещё какой-то непонятный грохот сзади. Или топот.

Хёгни обернулся, готовый ко всему. Но не к этому. Прямо на него мчались во весь опор пять всадников. Все — как наездники, так и лошади — закованы в сталь. И идут также ровно, как и пешие до них. Нога в ногу. Ровно и неумолимо.

Что ж...

— Гронхейм! — закричал Хёгни, намереваясь забрать хотя бы одного с собой.

Он постарался увернуться от конского корпуса и даже взмахнул мечом, бессмысленно лязгнувшим о тяжёлые доспехи.

Всадник свесился из седла, мелькнувший яркий блик солнца на отполированном клинке — и темнота.

Хёгни открыл глаза. Синее небо. И ни облачка. Солнце близится к зениту... И жутко болит голова.

Он застонал и потянулся рукой к месту боли. Уткнулся в огромную болезненную гематому. Снова застонал. Посмотрел в сторону. Рядом лежал его шлем. Взял в руки, положил на грудь. Решил немного передохнуть.

Отдышался. И вспомнил, что произошло.

Последним был удар всадника.

Он в Гронхейме?

Поднёс шлем к глазам. Неплохая такая вмятина на нём.

Застонал. Обхватил голову руками, с трудом сел.

Голова болела и кружилась. Тошнило.

Собрался с силами и огляделся. Поле сплошь усеяно телами. Между ними ходят вражьи воины с длинными мечами и добивают раненых.

Интересно, если так добьют сейчас, попаду в Гронхейм? Или в Ульгдраугр?

Какое-то равнодушие охватывает. Хотят добить? Пусть. Всё равно.

Куда попаду? Не важно. Только бы всё закончилось уже.

Набежала небольшая тучка, закрыв солнце. И сыпанула снежными хлопьями. Хёгни сидел, держась за голову и слегка раскачивался. Смотрел, как ложатся снежинки на нежные ростки трав, на тела. И не тают. Как к нему подошёл воин и замахнулся мечом. Как раздался окрик на незнакомом языке, и воин опустил оружие.

А к Хёгни склонился другой. С поднятым забралом. Совсем-совсем ещё юный. Как Саксбер, наверное. Мальчишка. Он что-то говорил. Что-то рассказывал. Даже поднял меч Хёгни и передал ему.

Ох! Хёгни вспомнил — так это же тот самый юнец, которому они проиграли в прошлый вейгинг! Он тогда тоже поднял забрало, стоя в створе ворот.

Зачем он даёт меч? Неужели мы для них настолько жалкие, что они даже добить нас не удосужатся?

Он попытался встать. Голова пошла кругом, его повело, и он бы рухнул, но ему подставил плечо этот юнец...

Хёгни тяжело дышал, ждал, когда пройдёт головокружение. Странный он.

Или это из жалости? Они не считают нас за достойных противников?

Хёгни отстранился. Пусть лучше упаду, но от этой помощи больше не приму, решил он.

А юноша всучил ему его сакс и указал рукой, где сидели ещё выжившие под охраной воинов вантбюэр.

Пока шёл, насчитал одиннадцать парней. Ну и он двенадцатый. И те мальчуганы, что остались охранять корабли. Итого пятнадцать. Пятнадцать! И все молодые, только-только вставшие на путь воина. Ни одного опытного лидманна.

— Что, добьют нас? — подошёл он к своим. И только сейчас заметил глубокие порезы на своём гамбезоне. Буквально чуть не хватило, пары пальцев, чтобы в Гронхейм отправиться.

Ближайший к нему молча пожал плечами.

Все оказались так или иначе помяты. Кто-то нянчил руку, кто-то делал перевязку себе или товарищу. Значит, никто не сдался, никто в этот раз не побежал. Бились до конца. Уже славно.

— Вы можете уходить, — сказал один из воинов вантбюэр на их языке.

— Нам некуда идти, — ответил кто-то из лидманнов.

Вантбюэр ухмыльнулся:

— Нам это неважно. Просто уходите и не возвращайтесь. Наши друзья даруют вам жизнь, хотя мы были против.

— Так и добейте нас.

— Уходите, — мотнул головой воин.

До кораблей шли в сопровождении вантбюэр и латников. Тот юнец с открытым забралом тоже увязался за ними.

А возле кораблей им закатил истерику Саксбер:

— Где Торбьёрн? Вы трусы! — вопил он.

Набросился с кулаками на потрёпанных лидманнов. От него отмахнулись, как от мухи, но он не унимался. Тогда ему прилетела затрещина. Мальчик пришёл в ярость, выхватил меч и, замахнувшись, помчался мстить обидчикам.

Ближайшим, волею случая, оказался Хёгни.

Пришлось пропустить его удар мимо себя, шагнуть вперёд, отобрать меч и далее, когда Саксбер, провалившись, летел дальше по инерции, добавить ему ускорения, приложив плоскостью по мягкому месту.

Саксбер упал. Но никто не стал смеяться над ним. Не до смеха. А он затаил обиду. Сопя, представлял, как расправится с неугодными. Ничего, ничего, вернёмся — отец с них три шкуры спустит. Живьём.

Юнец с забралом что-то сказал, воин вантбюэр перевёл:

— Одного корабля вам, чтобы вернуться, достаточно. Эти два мы забираем, как трофеи. Вы не против?

Как будто у них был выбор. А если и против, то что? Сжечь бы их, конечно. Но уже не получится.

Грузились молча. Осталось самое простое — найти дорогу домой, которую никто из молодых лидманнов не знал.

Глава Восьмая. Клятва на ветру

Пятнадцать потрёпанных гребцов, чтобы управлять боевым кораблём, — это оказалось не так просто.

По рекам-то прошли с горем пополам. Даже не заблудились, а вот в море ощутили на себе всё коварство стихии. И, как в прошлый раз, когда шли вдевятером, так и сейчас полностью вкусили все прелести борьбы за выживание. Но и это оказалось не самым страшным. Самым страшным оказалось выбрать направление движения. А как его здесь определить? Куда ни глянь — везде море. Море одинаковое, волны одинаковые...

Хёгни знал, что родной остров находится на севере, а точнее на северо-востоке. Он настоял идти два дня на восток вдоль берега, а потом уходить ровно на север.

На следующий день попали в туман. Да такой плотный, что не то чтобы берег стало не видно, а сосед на ближайшей скамье просматривался не чётко.

Ползли на ощупь. Потом и вовсе остановились. Скейд встал, как вкопанный, — ни ветерка, ни волны.

Все были подавлены.

— Зачем мы вообще туда идём? — нарушил тишину Хльялмар. Молодой, но крепкий сын бондра, впервые отправившийся в вейгинг.

— Мы проиграли из-за вас! — с вызовом бросил Саксбер. — Потому что вы трусы!

За время обратного пути его уже перестали воспринимать. Если вначале ещё нет-нет да и прилетала ему воспитательная оплеуха, то сейчас его держали уже как фон. Издаёт какие-то звуки, да и пусть издаёт, главное, что гребёт со всеми наравне.

Но сейчас не выдержал Гриммар:

— Ты весь вейгинг проявил храбрость, схоронившись возле кораблей?

Подросток запыхтел, но остался доволен — добился-таки реакции:

— Это всё глупец Эргард, это он меня оставил сторожить, иначе я бы...

— Летел из сечи на позорном ветре! — завершил за него сын бондра.

Саксбер вскочил, сжал кулаки, грозно засопел и сделал шаг по направлению к обидчику. Но тяжёлый подзатыльник от Стенвига вернул его на скамью:

— Угомонись, позор рода! Ты правда думаешь, что Эргард не взял тебя в битву, потому что побоялся, что ты весь дренг один себе заберёшь? — он хмуро уставился на подростка. А сам хоть и молод, но выглядит более чем внушительно, как великан, вырубленный из цельного куска скалы. Сын лидманна, внук лидманна. Весь его род был всегда воинами. — Просто ты, щенок, недоносок и лейг по рождению! Не понимаю, зачем Обрир тебя признал. Будь я на его месте, ты бы со свиньями из одной лохани хлебал!

Саксбер захлопал глазами, у него задрожал подбородок, он всхлипнул и дрогнувшим голосом, сорвавшимся на визг, ответил:

— Отец всё узнает про вас, трусливые псы! Не жить вам больше!

— Доберись ещё до своего отца. Ты, может, знаешь, где он?

— Давайте за борт его выкинем. Надоел, — предложил Гриммар.

Саксбер перепугался абсолютно не на шутку. Вцепился обоими руками в скамью, на глазах выступили слёзы:

— Вы чего, браты?

— И пойдёт он у нас в Ульгдраугр... — смачно протянул Ивард, молодой воин с травмированной рукой.

— Не надо! — по-девчачьи завизжал Саксбер, отодвигаясь от всех.

— Пусть живёт, — рассудил Хёгни. — Может, пригодится ещё.

На скейде повисла тишина. Только плескалась вода за бортом, да всхлипывал Саксбер.

— Нужно звать к нам лидманнов, — сказал в пустоту Хльялмар. — Иначе мы до весны не дотянем.

Вновь повисла тишина.

— Обрир что-нибудь придумает, — спустя время произнёс Стенвиг.

Туман, между тем, немного рассеялся. Даже очертания скал на берегу уже стали проглядывать.

— Двинем, браты? — предложил Хёгни.

— Двинули... — последовал неуверенный ответ.

— Не хочу туда возвращаться, — глядя перед собой стеклянными глазами, пробормотал Гриммар.

Хёгни тоже всё ещё ярко помнил своё прошлое возвращение. Но тогда они вернулись просто как проигравшие, не добившиеся успеха. А сейчас... Он подумал о родителях, вспомнил Астрид... Что-то защемило в груди. Накатила нежность и слёзы на глаза. Хорошо, что итак здесь влажно, сырость висит в воздухе и никто не увидел мгновение его слабости.

— Гриммар, мы — последние лидманны нашего этта, — глухо сказал Хёгни. — Если мы не вернёмся, что будет с нашими родными, домами? Со всем, что мы любим?

Повисшую тишину нарушил близкий всплеск. Как если бы кит хвостом ударил по воде.

— Если мы уже не вернёмся к пепелищам, — мрачно произнёс Хльялмар так, что все вздрогнули.

— Проглоти свой язык! — испуганно, словно боясь, что молодой лидманн навлечёт беду, крикнул Хёгни. — За вёсла, браты, идём домой!

Они шли вдоль берега. И даже увидели наблюдательную вышку страндхитеров, после чего повернули строго на север от берега. Гребли до самой поздней ночи. И в ночи, ориентируясь на свет Северной звезды. Потом взошла луна, и ориентир стало слабо видно.

Спать было очень холодно. Выспаться толком не удалось. Кутались во всё, что можно. Но не так много на корабле было тёплых вещей. А ещё больше Хёгни переживал, что за ночь течением скейд унесёт куда-нибудь и они заблудятся окончательно.

Утром движение продолжили наугад. Предположительно и надеясь только на удачу.

С радостью заметили, что вода за бортом стала светлее. Более зелёной что ли, а не тёмной, как ранее, и одновременно с этим увидели дымы на горизонте.

— Надо ускориться, братцы! — с заметной тревогой в голосе сказал Хёгни. — Мы рядом! Быстрее!

И они ускорились.

Тревога охватила всех. Такие густые дымы явно не от печей в домах. Оставалась надежда, что они ошиблись с курсом и идут к чужому острову. Но чем ближе подходили, тем больше понимали, что курс верен. Вот они родные, с детства знакомые очертания. Скалы, пляжики, цепь холмов вдали, что звали горами. И густой дым где-то восточнее, примерно там, где был Сандвик. А из места Гарстада дым более лёгкий. Неужели мерзким своим языком Хльялмар беду таки навлёк?

Вглядываясь в горизонт, всхлипнул Саксбер.

— Они пожгли? Пожгли всё? — спросил он надрывно. И не удержался. Расплакался.

— В Утгард идём! — скомандовал Хёгни. — Может, ещё не поздно. Может, спасём кого?

— Это вёрт, други, — изрёк Стенвиг. — На проклятом озере Нир-Вальгир нас оставили, чтобы мы ушли в Гронхейм из дома.

— Готовьтесь к бою!

— Удача покинула нас. Нет больше дренга у нашего этта.

— Просто дренг врагов оказался больше нашего. А чтобы отстоять свой эрг и достойно уйти в Гронхейм, нам нужен только верный сакс. Вперёд! Гронхейм зовёт!

Чем ближе подходили, тем меньше оставалось сомнений — Сандвик горел. Горел во всю. От Гарстада явно остались пепелища. Не спас селение Обрир. И весь этт не спас. Нет больше этта Ульгримов. Сегодня или завтра закончится весь. А все, кто выживет, станут лейгами у захватчиков. Так лучше смерть в бою, чем такая жизнь, как у свиньи!

Утгард тревожно молчал. Ворота затворены, встречать одинокий скейд никто не вышел.

Молодые лидманны спрыгнули на холодный песок.

— Мы вернулись!

Гриммар тревожно косился в сторону дымов Сандвика:

— Я... Мы должны быть там, — обречённо, но твёрдо сказал он. — Эрвинд, ты идёшь?

Эрвинд выглядел крайне неуверенно. Сглотнул. Но кивнул:

— Идём.

— Там никому уже не помочь... — попытался остановить их Стенвиг.

— Не важно. Это наш дом, мы должны быть там, — повторил Гриммар.

Хёгни с грустью смотрел вслед удаляющимся двум фигурам, пока его не хлопнул по плечу Стенвиг:

— Ворота нам отворили.

В деревне висело напряжение. На входе их встретили хмурые мужи. Бондры и отец Хёгни.

— Это Храугары, — вместо приветствия сказал отец. — Из Сандвика пришли две семьи. Успели уйти. Поведали.

Он помолчал, словно собираясь с силами что-то сказать. И, глядя в землю, продолжил:

— Хорошо, что вы пришли. У нас не было ни одного лидманна. Теперь... тринадцать.

Но Хёгни уже не слышал его. Всё его внимание обратилось за спину отца. Пришла...

Астрид стояла, прижимая руки к груди. В небесно-голубых глазах читалась вся боль её маленького мира, радость, надежда...

Хёгни шагнул к ней. Едва не утонул в её огромных глазах:

— Астрид... Твой отец...

Она не дала ему договорить, не таясь и не стесняясь, прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо и тихо всхлипнула:

— Спасибо, что вернулся. Мне теперь ничего не страшно...

И тут Хёгни словно перевернуло. Его бросило в жар, потом в холод. Он вспотел, хотя мороз на дворе, и он осознал одну простую истину: они с воинами уйдут пировать в Гронхейм, а что будет с ними? С теми, кто останется?

Он мгновенно понял ошибочность своего пути. Собственно, двойное поражение их воинства кричало об этом во всё горло: остановись, Хёгни, сын Торвальда! Одумайся! Ты не один живёшь и будут дальше жить твои потомки? И как будут жить? Если, вообще, они будут? Кем они будут, лейгами? Или свободными людьми? Что для них сделал ты?

Хёгни отстранился от Астрид. Какие-то мгновения ещё размышлял и лишь утвердился в верности своего выбора.

— Астрид! Собирайся! Мы уходим!

Вернулся к бондрам:

— Отец, мне нужна твоя помощь.

Далее деревня закипела. Началась деловая суета.

— Грузите кнарр! — командовал Хёгни. — Припасы, семена, воду, инструменты, готовьте к погрузке коз! И кнарр — к спуску!

С ним пытался спорить плотник, но молодой воин отрезал:

— Нет времени его проверять. Пойдём так. — Он повернулся к отцу: — Нужно определить всех, кто пойдёт на кнарре. Сага-мади, мастера, дети, молодые женщины. Да, понимаю, что все не поместятся, вот и определи, кто именно пойдёт с нами. Да, жестоко, но выбора нет. И ко мне в скейд — желающих, кто готов собой прикрыть будущее этта! Нужны крепкие мужи, кто сможет держать оружие в руках.

Удивительно, но его идею об эвакуации поддержали все, включая вернувшихся лидманнов. Кроме самого смелого воина. Саксбер опять начал ныть и обвинять в трусости всю деревню, пока не получил увесистую оплеуху от отца Хёгни. Да такую, что на ногах не удержался.

— Пшёл прочь, щен! — Торвальд повернулся к сыну, спросил: — Этого тоже с собой возьмёшь?

Хёгни пожал плечами:

— Не бросать же его, он — кровь Обрира. Но пусть идёт на кнарре, иначе со скейда его в море вышвырнут.

До ночи всё собрали и подготовили. Оружие, доспехи — в скейд. Определились с новым составом лида. Всё остальное, необходимое для выживания общины, — в вместительный кнарр.

Уходить решили рано поутру.

Когда на небе зажглись первые звёзды, Хёгни отыскал Астрид.

— Астрид! — сказал он. — Завтра мы уходим. У нас не будет ни рода, ни очага. Но у меня есть клятва твоему отцу и моя честь. Я не могу дать тебе пир. Но я дам тебе место в кнарре и могу дать моё имя. Пойдёшь со мной, как моя жена?

Она выронила корзинку и опустила глаза:

— Пойду...

Вышла луна, осветив Утгард, и посеребрила дорожку на море, как новый путь в неведомое.

Хёгни привёл Астрид к сага-мади, как к хранителю памяти народа, и попросил быть свидетелем:

— Я, Хёгни, сын Торвальда, беру в жёны Астрид, дочь Ульфрара, павшего с честью. Перед тобой и перед лицом наших предков!

Старец склонился в поклоне, благословляя их союз. Теперь осталось принести клятвы друг другу.

Поднялся ветер, тревожа море. Зашлись волны. Они свирепо атаковали берег, поднимая тучи ледяных брызг. Но холод не отвлекал молодых людей, стоявших на фоне волнующегося моря.

Хёгни достал свой меч, блеснувший в лунном свете, и они возложили на него руки. Юноша начал первым, глядя в глаза девушки:

— Клянусь быть твоим щитом в пути и твоим мечом в битве. Наш очаг будет там, где мы разожжём его. Наш род начнётся с нас!

— Клянусь быть твоей тенью и твоим огнём! — поддержала его Астрид. — Нести твоё имя и растить твоих сыновей! Наш род начнётся с нас!

Хёгни достал из-за пазухи свой свадебный дар — запасную портянку. Астрид приняла и сняла свою косынку, одаривая в ответ. Они взялись за руки и вместе обратились к предкам с просьбой благословить их союз.

Домой вернулись поздно ночью. Вошли в дом родителей Хёгни. Они не спали.

Отец, суровый крепкий мужчина, привычный к тяжёлому труду, точил топор на точильном камне. Увидел сына с молодой женой, кивнул. Отложил топор, провёл своей мощной рукой, приглашая в дом. Откуда-то появилась заплаканная мама. Подошла к обоим, притянула высокую Астрид к себе и поцеловала её в лоб. Махнула на уголок, отгороженный занавесью:

— Сын, как ушёл в скиб, так мы там ничего и не трогали.

Хёгни с Астрид благодарно поклонились.

В уголке правда ничего не изменилось. Лавка, сундук, его ещё детский лук на стене. Висит, как сувенир, память.

И всё здесь помнит его. Пропитано им. Здесь он рос, взрослел, мечтал о ней... И теперь привёл её сюда. И здесь будет их первая ночь. И последняя в этом доме. На этом берегу.

Она подошла к нему. Они не говорили. Слова, клятвы — всё осталось там, в прошлом. Сейчас их языком стали жесты, дыхание, дрожащие прикосновения.

Он с трепетом касался её, словно боясь спугнуть. Она слегка дрожала под его ладонями. Грубая, пропахшая дымом и пропитанная солью одежда падала на пол.

Это не была страсть, это был обет, молчаливый договор. Не порыв, а утверждение жизни. В каждом прерывистом вздохе словно звучало: «Я — жив, ты — жива, мы — есть, мы вместе!».

Он прижимал её к себе, словно пытаясь согреть её хрупкое тело своим теплом, впитать её дрожь, стать для неё щитом от нависшего над миром ужаса. А её пальцы впивались в его спину, как в спасительную скалу над обрывом.

За занавесью слышались приглушённые голоса, тяжёлые шаги. Они не обращали внимания. Они были в центре своего урагана, в последнем оплоте исчезающего мира. Они не искали наслаждения, они искали доказательств, что они ещё есть. Есть друг у друга.

Когда лучина догорела и настала кромешная тьма, они лежали под грубой шкурой. Голова Астрид покоилась на его груди, и он чувствовал, как бьётся её сердце — учащённо, но уже ровнее.

— Завтра... — начала она шёпотом, но голос сорвался.

— Завтра будет море, — также тихо, но твёрдо закончил он.

Он не сказал «я тебя люблю». Эти слова для мирной жизни возле тёплого очага. Сейчас время других слов и, прежде, дел. Его рука лежала на её животе, где, возможно, уже теплилась искра их будущего. И в этом жесте было больше, чем во всех признаниях.

Глава Девятая. Причал у Чужих Богов

Уходили ещё затемно. Луна ушла, оставив тускло светить одни звёзды. Но небосвод уже был не таким чернильно-чёрным, начинал светлеть помаленьку.

Корабли загружены. Короткие прощания на берегу.

Хёгни ждал, что родители проследуют в кнарр, но они стояли на берегу, обнявшись.

— Мама, отец! Вы чего не идёте?

Отец положил ему тяжёлую ладонь на плечо и, глядя в глаза, сказал:

— Ты же знаешь, сын, в кнарре не так много места...

— Для вас найдём! — перебил его Хёгни.

Старый бондр покачал головой:

— Нет, пусть лучше с вами идут молодые и мастеровые. На новых берегах будет польза. — Хёгни вновь хотел возразить, но отец опередил его: — Не переживай, мы сейчас погоним скот в горы, там перезимуем. А по весне вернёмся, глядишь, тут уже никого не будет. Не тревожься! Думай о себе и об Астрид. Вы — будущее нашего этта!

Слёзы навернулись на глаза, он крепко сжал родителей в объятиях.

— Представь, что мы с матерью пошли в свой вейгинг, — с наигранной весёлостью подмигнул ему седой Торвальд. — Всё, иди. И помни, не дренг важен сейчас, а жизнь!

Корабли с хрустом проломили лёд. Кнарр распахнул огромное полотно с синей полосой, скейд выпустил ряды вёсел. Путь решили держать на юго-восток. Обойти острова Храугаров и потом двигаться на восток, желательно вдоль берега.

Скорее всего, лучше вообще не появляться вблизи северных островов. Они все населены агрессивными жителями, для которых медленный и загруженный кнарр — желанная добыча, а одинокий скейд — не угроза, а досадная помеха.

Поэтому придётся потом уходить куда-то вглубь суши и селиться подобно скёгфолькам в лесной глуши. Только так у жалкого осколка некогда могучего народа будет шанс выжить. И, возможно, возродиться в будущем.

Небо стало светлым и алым на востоке. Родной остров уже совсем небольшой за кормой. Гребцы гребли медленно, чтобы не догонять тихоходный кнарр, что шёл впереди.

И тут крик. Кричали с кнарра и указывали руками. Хёгни взглянул и ощутил мороз вдоль хребта — от острова им наперерез шли три скейда под чёрными парусами. Храугары.

Враги шли морем к оставшейся последней деревне и увидели уплывающие корабли. Бросились в погоню.

— Надевайте брони! — коротко скомандовал Хёгни.

— Как скажешь, сеппар! — отозвались гребцы. Бросили вёсла, начали облачаться. Кольчуг не было. Только плотные куртки. У некоторых усиленные и простёганные. Несколько простых шлемов.

— Готовьте дротики!

У Хёгни созрел план. Кнарр не уйдёт от скейдов. Просто никак. Расчёт проскочить не оправдался. Хоть и отчалили очень рано. Храугары пошли морем, и их увидели.

Принимать бой? У них нет шансов. У них только двенадцать молодых, совсем ещё зелёных лидманнов, остальные девятнадцать — сыновья бондров, которые топоры держали только, чтобы дров нарубить. Против них хватит и одного корабля с матёрыми головорезами Храугаров. А потом они догонят кнарр...

— Поможешь мне, — обратился Хёгни к Стенвигу. — Нужно донести сейчас до каждого, что нужно делать по команде. Они не лидманны, выполнять будут плохо и медленно. Объясни им, что, если не справятся, их поглотит Скёгхель.

Стенвиг выслушал, кивнул и пошёл по рядам, втолковывая почти каждому, что ему делать.

А чёрные паруса приближались. Перехватить корабли Утгарда им не удалось — те взяли курс значительно южнее, уходя к берегам материка, и Храугарам пришлось начинать преследование.

Солнце поднялось в зенит. Море было подозрительно тихим, а погода хорошей. Ветер гнал кнарр, а скейд начал опережать его и уходить немного в сторону.

Преследователей уже можно было рассмотреть. Вперёд вырвался один из трёх скейдов. Видимо, самый жадный. Тот, кому хотелось больше дренга. И, по сути, он мог его с лёгкостью получить, если бы догнал утгардцев. Два его товарища шли тоже быстро, но отставали. Возможно, специально давали фору.

Ещё через час-два враг достиг кнарра на расстояние полёта стрелы и стремительно сокращал дистанцию. Уже было слышно улюлюканье и обещания хорошего обращения с новыми рабами.

Скейд Хёгни шёл поодаль и правее кнарра.

— Туши парус! — скомандовал он. — Разворот!

Лидманны сноровисто убрали парус, чтобы не мешал, а левый борт поднял вёсла, в то время как правый сделал несколько мощных гребков. Потом, по команде, левый опустил вёсла, гася инерцию вращения, и скейд прыгнул в волнах, рассекая белые хребты мощным форштевнем. Подобно хищной птице, что узрела добычу и пикирует на неё камнем. Только острые когти распахнуты и жаждут сомкнуться на тёплом, беззащитном тельце.

— Вперёд, вейггардары! — подражая Эргарду, крикнул Хёгни.

Несмотря на неслаженность и неопытность экипажа, манёвр выполнили неплохо. Очень хорошо командовал этой кучей юнцов Стенвиг. И предварительно это он доходчиво объяснил каждому его действия и последствия ошибки. Что ж, урождённый лидманн в Нир-Ваар знает котором поколении.

Хёгни интуитивно верно всё рассчитал, и сейчас его скейд двигался наперерез скейду врага. Они заметили это, но не остановились. Их дренгир поздно понял, что утгардцы задумали таран. Вероятно, рассчитывал на морской бой борт к борту. К их сожалению, Хёгни не мог позволить себе такую роскошь.

Храугары экстренно приступили к выполнению манёвра уклонения, резко завалив корабль на левый борт.

— Вёсла! — закричал новоиспечённый сеппар нового народа.

Левый борт его скейда спешно, но неуклюже поднимал и убирал вёсла. Слишком медленно, слишком неуклюже... Кто-то уже схлопотал веслом по макушке, кого-то едва не выбросило за борт. С горем пополам успели. Едва-едва. Последнее весло закидывали уже в паре метров от Храугаров. Те тоже начали убирать вёсла, но запоздали. И, хоть делали это значительно сноровистее, но скейд Утгарда широкой грудью пошёл сшибать, как спички, весь их правый борт. Навёл страшный хаос на вражеском корабле — вёсла работали, как рычаги, в обратную сторону. Прежде чем переломиться, подобно соломинкам, они ломали вражеских воинов прямо там, между скамей.

— Дротики! — скомандовал Хёгни, замечая (или просто показалось) пару встревоженных голубых глаз на корме кнарра. И сам с силой метнул короткое копьё. Он чётко увидел разинутую в яростном вопле чёрную пасть врага и как именно в неё влетает его оружие.

Сам Хёгни успел метнуть ещё два раза, пока корабли не разошлись.

На его скейде раздались радостные победные крики, а вражий скейд шёл по инерции, уходя севернее. И только что кровь с его бортов не текла.

— Победа, сеппар! Победа! — кричали на скейде, пристраиваясь в кильватер кнарра.

Враги достигли своего побитого корабля и остановились возле него. Утгардцы воодушевились. Появилась надежда, что Храугары бросят погоню. Но нет. Через некоторое время два скейда легли на прежний курс. Сокращая дистанцию.

Вечер опустился на уставшую деревню. Весь остаток дня собирали трофеи и сносили тела погибших морских волков в болото.

Трофеями частично поделились с местными. Они ведь тоже участвовали в битве и тоже храбро и умело. И даже тоже понесли потери.

Им достался один из двух кораблей, две кольчуги, пяток шлемов, несколько мечей, топоров и все щиты. Круглые щиты не укладывались в военную концепцию виланцев. Подошли бы ратникам Русолава, но те не испытывали в них недостатка, своих хватало.

Загрузили свой корабль, и половина отряда ушла по рекам в лагерь. Путь предстоял непростой и небыстрый. Извилистый и, местами, корабль придётся волочь по суше. Но виланцы — большие умельцы, их этим не напугать. Глядишь, и седмица миновать не успеет, уже у ворот будут.

Рамир, облокотившись о деревянную стену сарая, наблюдал, как Воислав и Миролав поят лошадей. Здесь его нашёл Сорат — местный мальчонка примерно его возраста, с которым они уже успели подружиться. Очень светлая кожа, светлые глаза и вздёрнутый кончик носа — распространённая здесь форма. Одет он был уже в добротные меховые одежды, чтобы не мёрзнуть зазря.

— О! — воскликнул мальчик. — Ищу тебя! — он избегал обращаться к Рамиру по имени, считая его слишком сложным для произношения. — Ты, говорят, покшпурт у своих людей?

Ветерок степенно кивнул.

— А возьми меня с собой, — попросил Сорат. — Прими вот мой дар. — Он протянул длинный охотничий нож. — Я хочу биться, как вы. Научи! Я сильный и быстрый, я даже одного врага уже убил!

Рамир принял дар и сделал вид, что задумался. Хотя чего тут, на самом деле, думать? Он-то только за. Чем больше будет у него верных людей, тем сильнее будет его род. А что других кровей, так и ничего. Эти люди смелые и довольно умелые во всём. Особенно в охоте. Так что только польза от них.

— Сорат, сын Састая, — важно ответил Ветерок, — я приму тебя. Но, если твои батька да мамка против не будут. Иначе не нужно мне, чтобы они тебя из строя за уши вытягивали, мы такому не обучены.

Сорат радостно вскрикнул.

— Да не, я договорюсь! Батька точно отпустит, а мамка... Ну а что мамка? Вернусь потом весь в железе — она и ахнет!

Рамир улыбнулся.

— Побегу Пельго и Койану расскажу, они тоже хотели! — мальчонку как ветром сдуло.

А к колодцу подошёл Леон. Перекинулся парой фраз с Воиславом, тот указал рукой на Ветерка. Сержант жестом подозвал юношу.

Рамир подошёл, вытянулся.

— Пойдёшь в лагерь, — ткнул пальцем его в грудь сержант, — со своими ребятами верхом. Так передашь Риккардо и... — он хотел добавить «и капитану», но передумал, — скажешь, что мы победили. И продолжайте тренировки, занятия никто не отменял!

— Будет сделано! — чётко ответил юноша. — Когда выдвигаться?

Леон похлопал лошадь по крупу:

— Здорово у вас всё-таки получилось, не зря я согласился, — улыбнулся он. — А пойдёте завтра утром. Сегодня — отдыхать!

— Будет выполнено — отдыхать!

Сержант не переставал по-доброму улыбаться:

— Ах да, и передашь там, что и мы тоже скоро подойдём. Через несколько денечков. Убедимся только, что разбойники ещё раз не вернутся.

Солнце опускалось к горизонту, а впереди замаячила полоска суши. Как и настигающие скейды позади. С каждым мгновением они становились всё ближе и ближе.

— Не уйдём, — горестно заметил Стенвиг.

Хёгни до боли в пальцах сжал рукоять сакса — не уйдём. Но как остановить два скейда? Один они могли бы связать боем и ценой своих жизней выиграть время для кнарра. Но опять же, надолго ли? Расправились бы с ними и снова догнали тихоходный корабль. Хотя, это смотря какие потери они понесут... Но у врагов, в любом случае, два скейда, а не один. Если учесть, что они оба отвлекутся на бой, то грузовое судно получит хотя бы призрачный шанс...

Это всё не то. Всё это ведёт к их общей гибели. Нужно что-то придумать.

— Впереди река, сеппар, — вглядываясь вдаль из-под козырька руки, заметил Стенвиг.

Решение пришло в голову мгновенно. Да, кнарру придётся сложно — двигаться против течения. Но он вспомнил, как плутали по рекам по пути к вантбюэрам. Здесь, скорее всего, также. А в этих бесчисленных протоках, рукавах, впадающих и вытекающих рек и речушек с их обилием островов и зарослей осоки есть реальный шанс затеряться. Даже громоздкому кнарру. Только бы успеть. Тем более приближается ночь. Во тьме Храугары не решатся ходить по неизведанным местам, понадеялся Хёгни.

— К реке!

Когда солнце коснулось моря на западе, корабли вошли в устье реки. По правую руку заметили наблюдательную вышку. Наверное, страндхитеров. Больше тут некому такие сооружения возводить. Но делать нечего, враги настигали, поэтому нырнули под сень голых деревьев, ломая корпусами тонкий, неустоявшийся лёд.

Пролетели стремительно и не заметили, как на берегу вспыхнул сигнальный костёр. Появление кораблей не осталось незамеченным для людей Скалы.

Кнарр начал замедляться. И Хёгни с ужасом осознал, что корабли, теряя скорость, оставляют за собой след — проломленную ледяную корку.

Видимо, всё-таки придётся где-то принимать смертный бой.

— Передай на кнарр: как увидят притоку, пусть уходят в неё сразу!

Хёгни решил, что если кнарр увести в сторону, а самим продолжить движение прямо, есть шанс, что Храугары пойдут за ними и потеряют ценный грузовик.

Но план не сработал. Кнарр начал поворот, но и чёрные паруса появились в зоне прямой видимости. Враги заметили их. Обрадовались, закричали, начали махать руками. Так что разделиться не получилось, пришлось идти следом в протоку.

Сумерки опустились на лес. А беглецы выплыли в довольно обширное озеро. Пошли вдоль берега. И обнаружили бухту, скрытую скалами. Едва успели в неё схорониться, как резко наступила кромешная тьма.

Скейд поставили поперёк и изготовились к последнему бою. Но враги преследовать в темноте не стали. Они зажгли факелы и ушли на середину озера. Там и остались.

Хёгни с дружиной всю ночь не смыкали глаз. Уже который подряд сутки толком не спали. То вейгинг, то возвращение, то подготовка к побегу, то вот теперь опять не спать. В отличие от Храугаров, которые справедливо решили, что теперь-то добыча от них никуда не денется и можно спокойно взять своё с утра, выспавшись в безопасности.

Всю ночь Хёгни казалось, что на него, на них на всех, кто-то смотрит из темноты. Откуда-то ото всюду. Со всех сторон. Так может и правда — местные духи не жаловали чужаков и враждебно следили за ними, чтобы не сотворили никакого кощунства. Хёгни решил поделить с ними свою скудную трапезу.

— Не гневайтесь на нас, великие духи, — разломил он чёрствую лепёшку пополам. — Мы не несём зла. Мы лишь беглецы без рода, без очага. Пустите нас через свои земли. Скройте наш след от ворогов или помогите нам в битве! А мы в благодарность возожжём жертвенный костёр!

Он бросил поллепёшки в воду. Его примеру последовала и вся его дружина. Странно, но после этого ощущение взгляда осталось, но теперь оно не было враждебным. А просто чувствовалось, что есть. И всё. Духи приняли подношение.

А где-то во тьме, среди деревьев, напряжённая рука сняла тяжёлую стрелу с тетивы. Люди Скалы знали язык морских волков и всё поняли.

Как только небо посветлело и стало видно, куда вести корабли, они вышли из бухты и пошли вдоль берега в надежде, что всё-таки удастся затеряться. Тонкий лёд ломался под тяжёлыми вёслами, и вначале даже показалось, что оторваться удалось, но это только вначале. Очень скоро стало слышно позади всплески и человеческие голоса. Враги вновь настигали.

В отчаянии кнарр нырнул в небольшую речушку, рискуя сесть брюхом на мель. За ним устремился и скейд.

— Готовьтесь к бою, братья! — призвал Хёгни. — Мы попытались. Но теперь наш удел — встать стеной и отправить как можно больше врагов в Скёгхель. Чтобы мало кому осталось среди них радоваться победе!

Лидманны, а они уже все лидманны и не иначе, остались мрачными. Это полный и безоговорочный конец их этта. Кто бы что ни говорил про Гронхейм, но без потомков, живущих на земле, Чертоги Предков теряют свой смысл и становятся ничем не лучше мрачного Ульгдраугра, если не Скёгхеля.

— Впереди селение? — раздался чей-то неуверенный голос.

— Или это крепость?

Лидманны заозирались. На лицах отразились смешанные чувства. От родившейся надежды до тяжёлого отчаяния.

А, действительно, немного впереди и по правую руку, среди широкой вырубки, вырисовывалось нечто с высоким деревянным частоколом поверх высокого земляного вала с наблюдательными вышками.

— Это деревня скёгфольков?

Стенвиг хлопнул себя по лбу и обречённо махнул рукой:

— Это они...

Хёгни увидел голубое знамя с волком, и его словно молнией поразило:

— К берегу! — закричал он, чтобы услышали и на кнарре. — К берегу! Причаливай!

— Что? Зачем?! — удивился Стенвиг.

— Это шанс! Духи услышали и даровали нам шанс! — горячо заговорил Хёгни. — Их дренг выше нашего! Они дважды разбили нас! Я сам пойду к ним! Я буду просить о помощи, я скажу, чтобы приняли нас в свой этт, мы присягнём им. Их эрг, их дренг станет нашим эргом и дренгом! Мы спасёмся сами и спасём наш род. И потомков и предков! — Он повернулся в сторону, откуда вот-вот должны были появиться чёрные паруса, и произнёс: — И не дренг сейчас важен, а жизнь.

Лицо Стенвига разгладилось. Недоумение сменилось пониманием, а затем радостью, но тут же омрачилось:

— Зачем мы им? Мы в их глазах недостойные ничтожества...

— Я сам пойду говорить с ними. Я докажу, что будем полезны! Они благородны, и я верю, что мы не зря их встретили. Это местные духи привели нас к ним! А значит, есть шанс!

Стенвиг помолчал, вздохнул, как будто не верил. Но и он не видел другого выхода.

— Я с тобой, сеппар, — сказал он. — Будь что будет. Терять нам уже нечего.

Глава Десятая. И не только снег

Тишина. Такая, что кажется, слышно, как падают пушистые снежинки. Они, медленно кружа, опускались на бледное лицо Аске и мгновенно таяли.

Тьма. Густая, плотная. Луна ушла, а свет звёзд едва-едва достигал земли даже сквозь голые ветви деревьев.

Тойве надоело ждать, и он плеснул охраннику в лицо ледяной водой из его же фляги.

Аске резко глубоко вдохнул. Раскинул руки, словно собираясь схватиться хоть за что-то. Широко распахнул глаза. Увидел перед собой Тойве. Всё вспомнил, вскрикнул, забормотал что-то непонятное и попытался отползти, отталкиваясь ногами и смешивая пушистый снег с землёй и опавшими листьями. Но он сидел, облокотившись о дерево, поэтому успеха не добился. Глядел только, не моргая, широко распахнутыми глазами и беззвучно что-то бормотал, шевеля губами.

Тойве поднялся, выпрямился во весь рост и посмотрел на парня сверху вниз:

— Ты видел, откуда я вышел?

Аске закивал. Быстро-быстро, и в бормотаниях перешёл на повизгивания. Особенно когда Тощий Хвост подошла ближе и села рядом с Тойве. Обвила лапы роскошным пушистым хвостом и хищно облизнулась.

— Мои предки со мной, — продолжил молодой охотник. — Они помогли мне. Они рядом со мной сейчас. — Он обернулся направо, налево, заглянул себе за спину. — Видишь, да?

Аске едва опять не отключился.

— Не видишь, — сделал заключение Тойве, плеснув ещё водой. — Это не важно. За твоей спиной они тоже стоят.

На парня уже было не взглянуть без жалости. Он сжался в комок, боясь смотреть по сторонам, а то никак ещё увидит духов предков, и только скулил тихо-тихо, как боялся нарушить тишину.

— Ты будешь делать то, что я скажу.

Охранник вновь затряс головой с закрытыми глазами.

— От меня ты, может, и уйдёшь. От духов — нет. — Тойве сел на корточки, заглянул в глаза Аске. — Где мужи, с которыми я пришёл?

Охранник бормотал нечленораздельно, переходя на повизгивания. Понять его было невозможно.

— Хочешь жить — говори понятно.

— Да-да, — немыслимым усилием воли собрался Аске, и хоть голос дрожал и срывался, но он смог говорить. — В старом амбаре.

— Кто охраняет?

— Перко. Должен быть...

— Пошли, — Тойве поднялся на ноги.

Охранявший старый амбар Перко спал. Тихо, мирно посапывал и смотрел интересные сны. Спал сидя. Деревянная крышка была закрыта на распор толстой веткой. Но не такое это и препятствие, при желании можно выбить изнутри. Но это при желании. А оно, очевидно, у запертых отсутствовало. Потому что когда Тойве отворил вход и убрал крышку, что хоть немного света проникало внутрь, он увидел пятнадцать взрослых сильных охотников. Они просто сидели или лежали прямо на дощатом полу и просто спали. Их не удосужились даже связать. Они и так не собирались бороться за свои жизни.

— Можете уходить, — сказал им Тойве.

Охотники просыпались.

— Куда уходить? — удивился кто-то из них. — Покшпурт велел здесь ждать.

— Никакой он не покшпурт. Он чужак и предатель, — возразил юноша. — Он убил деда, отца и старого покшпурта — своего отца. Убьёт и вас. Где Ниило?

Он спросил про того охотника, которого привели к Койле перед ним. И он слышал весь разговор.

Мужи переглянулись.

— Покшпурт отпустил его домой. Он и нас отпустит после нашего раскаяния...

— В чём вы должны раскаяться?

— Помогали твоему отцу...

— Койла назначил Ниило наказание в сорок палок, — перебив, тихо, но отчётливо произнёс Тойве. — Отец умер после пятидесяти.

На какое-то время в амбаре повисла тишина. А потом тот же голос ответил:

— Да нет, не может быть. Наверное, он виноват поболее нашего. С нами — нет, так не будет.

Тойве пожал плечами:

— Затворять вас не стану. Перко связан. Коль надумаете — уходите.

Возможно, это и хорошо, что луна ушла и сейчас так темно. В какой-то степени так будет сподручнее.

Тойве выбросил охотников из головы — каждый сам свой лук делает и за своё будущее отвечает. Для него и для его Веймы здесь будущего нет.

Жаль. Но их мир разрушен. Разрушен до основания. И на его руинах начало произрастать нечто уродливое, взращиваемое мерзкой рукой Койлы и его имперца. Хотя и Койла — такой же имперец, как и Ливий. Не по крови, по духу. Для него лес — не дом, а что-то чуждое. А народ ппеланчле — не родичи, а просто толпа, которую нужно впечатлять и держать в узде. Подачками, обещаниями, страхами. Наказывать за провинности.

Как они перезимуют? Тойве понял, что люди Филина не подготовились толком к зиме — амбары пусты. Всё занимались то подготовкой к войне с «демонами», то между собой выясняли.

Так, Вейму он освободит. Пока ещё не решил как, но мысли есть. А как быть с остальными? Надо мать вывести отсюда. Сёстры все замужем в селении людей Щуки, есть надежда, что там такого бардака нет и у них всё хорошо. В любом случае, у них есть их мужья, пусть сами заботятся о своих женщинах. А вот у мамы он остался один мужчина.

И как быть?

Тощий Хвост в селение не пошла. Осталась в лесу. И это правильно, нечего собак будоражить. А Огненный бежал рядом.

— Тойве, стой! — вдруг услышал он приглушённый голос позади и еле слышные шаги.

Он обернулся, положив руку на рукоять ножа. Его догоняли пятеро охотников из освобождённых.

— Стой, Тойве, — повторили они. — Мы с тобой пойдём. Ты ведь туда вернёшься, к «демонам»?

Юноша кивнул.

— Только мы с семьями. Здесь жизни не будет. Возьмёшь нас?

Тойве опять кивнул.

— Поднимайте своих, встретимся возле Корявого дуба. Матушку мою тоже возьмите. Я за Веймой и подойду. Если что, друг друга не ждём, уходим к виланцам. Лучше не шуметь и поторопиться — я не знаю, на что сейчас способен Койла...

— Он способен на всё.

— Мы уж думали, нам конец. Но тут ты пришёл...

Странные люди. Думали, что конец, но ничего не делали. Тойве отвернулся — нет времени разглагольствовать. Охотники бесшумно растворились во тьме. Теперь придётся немного выждать, чтобы они успели вывести семьи, и лишь потом действовать.

Он затаился возле старого кудо Койлы. Отсюда был прекрасно виден кудо покшпурта. Перед его входом тоже сидел и дремал один охранник. Хорошо, что они не такие, как виланцы. Те на посту никогда не спали.

Возможно, получится вывести Вейму с минимальными потерями. Ощутил, как начинают подрагивать пальцы на руках.

— Подожги этот кудо изнутри, — не оборачиваясь, приказал Тойве.

Но Аске съёжился, кивнул, хоть никто его и не видел, и скользнул под шкуру внутрь дома.

Тойве надеялся, что получится сделать всё без шума, но если что-то вдруг пойдёт не так, то пожар отвлечёт внимание подельников Койлы.

Сам он, тем временем, используя все свои навыки, начал красться к дому вождя. Шаг за шагом. Умный Огненный остался на месте, готовый к рывку. Ни один раз с ним подобное воплощали на охоте. Тойве подкрадывался, а Огненный страховал и добивал, если сразу добыча ускользала.

И тут, внезапно, ночную тишину прорезали дикие вопли. Раздавались они откуда-то со стороны амбара с пленниками. Что там случилось? Кто кричит? Как не вовремя.

Вопли, как и источник, приближались.

— Беда! Беда! Сбежали!

Охранник возле входа поднял голову, сонно фокусируясь перед собой.

— Сбежали! — Тойве узнал голос — Сари, один из охотников отца, томившийся в амбаре. Тот самый, кто отвечал ему недавно.

Получается, что он уснул, пятёрка пленников ускользнула. Он проснулся и поднял тревогу. Глупец!

Охранник зафиксировал взгляд на Тойве. Даже в темноте было видно, как расширяются его глаза и медленно, но неуклонно ползут на лоб.

— Ты?! — захрипел он и засеменил ногами, как Аске ранее. — Нет! Не подходи!

Его голос сорвался на визг.

Как некрасиво, подумал Тойве: огромный, взрослый муж, а так перепугался! Хотя... Он притормозил на мгновение, сам не так давно едва с ума не сошёл в домике мёртвых. Но теперь он духов не боялся. Никаких. Ни злых, ни добрых. Теперь он больше боялся людей. Живых. Особенно тех, кому доверял и верил когда-то.

Тойве выпрямился. Резко. Пристально посмотрел на охранника ставшими чёрными глазами:

— Не за тобой я пришёл, Иил. — Тот сидел, закрываясь руками. — Беги!

Второго предложения ему не потребовалось. Он вскочил и рванул во тьму, топая, как сохатый.

Юноша шмыгнул в дом вождя. Где там, что и как расположено, он не знал. И откуда знать, если не был внутри ни разу?

А ведь Вейма здесь не одна. Здесь ещё Койла и этот мерзкий имперец.

А вопли снаружи приближались. Уже подключились собаки. Сопровождали лаем неугомонного.

Койлу увидел сразу — тот спал и в ус не дул. Не тревожили его никакие звуки. А Ливия нигде не было. Более того, не нашлось даже его спального места. Неужели он и вправду никогда не спит? И куда делся? До ветру вышел?

Вейму Тойве обнаружил в самом углу. Куда она забилась и свернулась там калачиком.

Юноша бросился к ней, приподнял за плечи. Её глаза оказались закрыты, голова безвольно болталась. Тойве встряхнул её:

— Вейма! Вейма! Проснись, это я!

Никакой реакции. Неужели опять? Не важно! Нужно выбираться, пока этот недоумок всю деревню не поднял.

Молодой охотник подхватил девушку на руки и рванул к выходу. Едва не споткнулся о камни потухшего очага, но удержался с ценной ношей на руках. Когда поднимал, Вейма показалась пушинкой, сейчас же, спустя несколько шагов, бессонную ночь, жестокие побои и страшные вести, понял, что нет, не пушинка. Ну и пусть! Всё равно он будет нести её столько, сколько потребуется.

Слегка одёрнутая шкура выхода, через щель пробивается свет звёзд, и прямо напротив словно материализуется из тьмы фигура.

Ливий.

— Ты меня удивил, — усмехнулся имперец. Лица его видно не было, но по интонациям голоса понятно. В тусклом свете сверкнула сталь — кинжал. Имперец крутанул его в руке так, что показалось — клинок живой, гибкий и сам скользит меж его пальцев. — Твой дед, да и отец, мне таких сюрпризов не преподносили.

— Кто там? — проснулся сзади и протирал глаза Койла.

— Положи девчонку и, возможно, будешь жить, — сказал Ливий. — Если вынесешь следующее наказание.

— Как по-вашему сказать: чтобы тебя Керемет прибрал? — хмуро спросил Тойве.

Имперец шевельнулся. Полоска звёздного света упала на его перекошенное лицо. Он сделал шаг вперёд.

А из-за шкуры уже слышались вопли Сари. Потом крики внезапно стихли, началась какая-то возня, топанье ног, бескомпромиссное звериное рычание, звук падения чего-то похожего на мешок со свиным навозом. Шкура распахнулась, и влетел тёмный силуэт. Набросился на Ливия сзади, повис у того на спине и пронзительно завизжал голосом Аске:

— Беги!

Сзади шорох. Койла поднялся со своей кровати, вглядываясь в темноту, спросил:

— Кто здесь? Здесь Тойве?!

А Тойве не стал дожидаться, чем закончится борьба Ливия и Аске, бросился к выходу. Выбегая из кудо, заметил, как имперец сбросил охотника каким-то хитрым движением. Но тот тут же подскочил и вцепился в него снова. То ли в одежду, то ли в руку — не успел разобрать. Заметил только боковым зрением мелькнувшую сталь, и Аске захрипел и забулькал.

Какие-то мгновения. Тойве с Веймой на руках уже выскочил из кудо, но и Ливий в два прыжка уже здесь.

Между ног, едва не сбив, пронеслась серая в свете звёзд тень. Огненный! Хвост прямой, уши прижаты, шерсть на загривке встопорщена.

Пёс прыгнул навстречу убийце, и страшные челюсти сомкнулись на руке с кинжалом.

Ливий вскрикнул. От боли или от неожиданности. Выронил оружие, а умный зверь дёрнул его, и они вместе скатились кубарем вниз по земляным ступеням.

Пока имперец отходил от падения, соображал, где верх, а где низ, Огненный стремительно вылетел из дома и помчался догонять друга.

Позади вовсю полыхал старый дом Койлы и гудела разбуженная деревня. К Корявому дубу не пройти, это на другой стороне. Значит, нужно уходить самим, с надеждой, что у охотников всё получилось и они успели вывести родных.

Плохо, что нет с собой ни оружия, кроме ножа, ни припасов, ни воды. А путь предстоит неблизкий.

Не важно. Главное, что удалось вырваться. И надеяться, что не будет погони. А до лагеря они доберутся, это точно. А там уж не бросят. Рамир сам сказал, чтобы приходили, если что. Вот это «если что» и настало. Придём.

Срывался снежок. Нежный и пушистый. Ложился на ветви деревьев, на их следы, скрывая от возможных преследователей. Тойве почувствовал, что вот-вот и упадёт. Остановился, тяжело дыша. Осторожно опустился на колени. И ощутил тёплую ладошку на своей щеке. Посмотрел вниз — Вейма пришла в себя и смотрела на него. И столько нежности было в этом взгляде!

— Тойве, мой Тойве, — шепнула она. — Пришёл за мной... живой...

Он с облегчением выдохнул:

— Ты очнулась. Я боялся, что ты опять...

Девушка потянулась к нему. Уткнулась в плечо и заплакала. Юноша не знал, что делать. Просто гладил её по спине и молчал. А она, немного успокоившись, сказала:

— Я видела твоего деда.

Тойве удивился. Но она продолжила:

— Да-да. И он называл меня внучкой и извинялся за что-то, я не поняла за что...

— Зато я понял.

— Это Койла убил их всех.

Юноша поправил рыжую, мокрую от слёз прядку, прилипшую к щеке девушки.

— Я знаю.

Она расплакалась вновь. А Тойве думал, что им нужно найти убежище, потому что ему жизненно необходим отдых. Иначе далеко они не уйдут.

Кроме как то старое волчье логово, которое они использовали ещё когда были маленькие для своих игр, в голову ничего не шло. И это не самый плохой вариант, тем более идёт снег. Он скроет следы. И они смогут передохнуть и выспаться там. В логове относительно тепло. И Тойве решил идти туда.

Небо было уже светлым, когда протискивались в узкий лаз.

Тойве уснул мгновенно. Просто отключился, оказавшись внутри. Он уже не видел и даже не чувствовал, как рядом легла Вейма, обняла, пытаясь согреть своим теплом, как с другого бока прижался Огненный и как их нашла Тощий Хвост, заглянувшая в логово своей острой мордой.

Проснулся Тойве, когда солнце уже клонилось к закату. Было тепло и пахло дымом и едой. Он сел.

Оказалось, что Вейма развела костёр прямо здесь и жарила зайца. Дыму было некуда деваться, он поднимался к низкому потолку, скапливался там и тонкой струйкой вытекал в узкий проход.

— Тощий Хвост принесла, — кивнула на добычу девушка.

Юноша хотел встать, но ткнулся макушкой в свод логова, рухнул обратно, потирая ушибленное место. Вейма весело и беззаботно рассмеялась. Будто и не было жуткого плена, мерзких планов её братца, всех потерь... Она смеялась так звонко и так заразительно, что у Тойве невольно губы сами растянулись в улыбку, а потом засмеялся и он сам.

Всё хорошо, они живы, они вырвались, всё наладится. Так или иначе.

Потом они ели зайца. Рвали плохо прожаренное мясо крепкими зубами и заедали снегом.

А снег действительно лёг сплошным ковром и основательно скрыл их следы. Остались только волчьи. Тощий Хвост периодически исчезала и позже возвращалась. Как тогда, когда принесла зайца.

Снаружи опустилась тьма.

Молодые люди хорошенько протопили костёр. Ночью выходить на поиски дров уже не получится. Придётся ждать утра. А утром нужно будет идти.

Спать не хотелось. Они просто сидели рядом и смотрели друг на друга. Так хорошо, так уютно. Даже в старом волчьем логове. Они ничего не говорили. Да слова уже были и не нужны. Только взгляды, которые красноречивее любых слов.

Вейма чётко видела в его глазах всё — и боль, и страх, и просьбу простить, и обещание, что отныне его жизнь принадлежит ей.

Тойве протянул руку к её лицу и дрожащими пальцами попытался стереть дорожки высохших слёз. Она прижала его ладонь к щеке. Коснулась губами. Он вздрогнул и отвернулся, но через мгновение потянулся к ней.

Они обнялись. Он чувствовал её мягкость, её запах. Лёгкое дрожание. Щека к щеке, ощущая дыхание друг друга, ставшее прерывистым. Губы слились в первом поцелуе. Неумелом и наполненном нежностью и надеждой.

Она прижалась к нему, как к единственному источнику тепла в этой заснеженной пустоте.

Она первая потянула завязки на своих одеждах. Он покраснел, но не отвёл взгляд. Тени от пляшущих языков огня играли на её точёном силуэте, отражаясь в глубоких и огромных глазах.

Он вопросительно посмотрел на неё и увидел её решимость. Она попыталась развязать шнурки на его куртке, но те не поддавались. Тойве накрыл её руку своей, и они вместе справились с этой неловкой проблемой, не отводя глаз друг от друга.

Мир сузился до треска веток в огне, до запаха её кожи и волос, едкого ощущения дыма, робких касаний, тающих, как первый снег.

Сердце бешено билось, словно желало вырваться из своей клети.

Она вскрикнула от резкой боли, он замер. Она лишь сильнее обвила его руками и ногами.

— Продолжай... — шепнула на ухо.

И боль отступила, сменившись странной, всепоглощающей нежностью.

В её тихом стоне Тойве услышал своё имя, и это стало единственным, что имело для него значение.

Потом они лежали, закутавшись в свои же одежды, как в одеяла. И ощущали лишь неистовую нежность, что даже мешала им дышать. Вейма лежала на нём, раскидав свои огненные локоны. Он сжимал её в объятиях, мечтая защитить от всего мира.

— Моя жена...

Она ответила, не поднимая головы, слушая его сердце:

— Мой муж...

Возле входа в логово Огненный лизнул Тощий Хвост в морду. Та обычно скалилась после такого, но не в этот раз...

Глава Одиннадцатая. Последний рубеж

Звук тревожного горна разрезал размеренный ритм жизни лагеря. Женщины, побросав бельё на берегу, спешили укрыться за крепкими стенами.

Рамир влетел на частокол — по речушке плыли два корабля. Один пузатый, закруглённый и довольно массивный. Даже странно, как он до сих пор не сел на мель. А второй узкий, хищный, точь-в-точь корабль морских разбойников, как они недавно били возле деревни морале. Совсем спасения от них нигде нет.

Рядом встал Риккардо. В центре лагеря зычно командовал Горазд. Из боеспособных сил в расположении имелся только его десяток ратников да три арбалетчика. Остальные ещё не вернулись. Часть шла по рекам на трофейном корабле, часть ждала возможного возвращения разбойников в деревне, остальных распределили по другим селениям морале. Включая выздоровевших воинов первой сотни. Итого в лагере только небоеспособные остатки второй сотни, недолеченные бойцы первой, десяток Горазда и юные бойцы Рамира. Вот и всё воинство.

Ну не ожидал никто, что враги найдут их в этой глуши! Да и местные, морале, говорили, что северяне боятся лесов и никогда не заходят глубоко.

Не в этот раз.

Пузатый корабль поравнялся с крепостью. Было видно, что на нём отчаянно пытаются затормозить тяжёлое судно. Но сила инерции игнорировала желание мореходов, и его несло дальше.

Сверху со стены было видно, как он забит людьми. Казалось, что если кому-то станет плохо в этой толпе, то он не сможет упасть, потому как просто некуда.

Пузатый сел на мель ниже лагеря, не дотянув до берега.

А длинный, хищный, видно, боевой ткнулся в подмороженную глину как раз в том месте, где женщины полоскали бельё. И с него сразу спрыгнул человек. Высокий светловолосый юноша. Он обернулся и что-то крикнул. Ему передали белый щит, который он тут же вознёс над головой. За ним следом врезался в грунт второй. Тоже молодой, но огромный и какой-то, как небрежно вырубленный из камня. Тот просто поднял руки, демонстрируя, что не вооружён.

— Даже не думай... — процедил сквозь зубы Риккардо.

Молодняк весёлой вереницей лез на стены — посмотреть, что происходит. Для них всё это — просто какое-то приключение. Жутко интересное и разбавляющее стабильное, а возможно, и даже унылое течение военного быта. Тренировки, муштра, снова тренировки...

— Что там, Кан? — задорно спросил Воислав.

— Пустите! — протиснулся Сорат и воскликнул на своём языке: — О! Так это же морские волки! Как они здесь?

— Бегом в казарму! — не выдержал Риккардо. — Каждому наряд пропишу! Нужники чистить будете!

Юные воины погрустнели, но потянулись к своей землянке.

Тем временем двое северян дошли до крепости. Увидели наверху Рамира и Риккардо. Светловолосый что-то крикнул. Поставил щит перед собой, оперев о ноги.

Ветерок переглянулся с сержантом. Оба ничего не поняли. Рядом, щёлкнув арбалетами, заняли позиции стрелки. Рамир попытался жестами показать, что они не понимают.

Северяне коротко посовещались между собой, и с пузатого корабля сбежал по веслу тоненький мальчишка.

— Стоп! — озарило Рамира. — Так это же те самые, с которыми мы бились. Я помню этого худого, он возле кораблей на своих с мечом бросался. И этого помню, ему я по шлему зарядил тогда!

Риккардо пожевал губами, сжал холодное дерево нервными пальцами:

— И чего им теперь надо? Не похоже, что они мстить собрались. Они выглядят скорее, как... как беженцы?

А мальчишка заговорил. На чистейшем языке лесного народа, очень похожем на тот, на котором говорили морале и ппеланчле.

— Это трусы! — громко заявил он. — Они вместо того чтобы достойно сражаться и с эргом войти в Гронхейм, собрались преклониться перед вами, подлецами, что нечестно сражались и уничтожили наш этт...

Остальные северяне начали переглядываться, что-то говорить, потом мальчишке прилетела тяжелейшая оплеуха, сбившая его с ног, и вперёд вышел светловолосый. Вещал он медленно, подбирая слова. Было видно, что язык он знает через пень колоду, а потому часто переходил на жесты и срывался на родную речь, но, тем не менее, понять его уже можно было.

— Что он говорит? — спросил сержант.

Рамир побарабанил пальцами по бревну, собираясь с мыслями:

— Ну, если коротко, он просит помощи. Просит принять их к нам. Тут немного непонятно — то ли в род, то ли в отряд. В какой-то «этт». Обещает, что они принесут клятву верности и будут полезны. Положат жизни ради нового «этта». Их дома сожжены, и это все, кто остался жив. И, самое главное, их преследуют враги.

Седой сержант задумался. Думал долго. Напряжение нарастало.

— Сам-то как считаешь, Кан? — вдруг спросил он, обратившись к Рамиру по титулу. — С этими всё ясно — положили зазря всех своих воинов и стали добычей для таких же, как сами. Успели ещё сбежать как-то... Нам зачем эта заноза в заднице? И если их преследуют, то скоро их враги будут под стенами. А кем мы будем обороняться? Твоими желторотиками?

Рамир ответил сразу:

— Я бы взял. Я видел их в бою. Смелы, решительны, яры. А эти ещё и молоды, можно их воинской науке обучить — прок будет. А на их большом корабле, посмотри, молодых девок видимо-невидимо, и мужей зрелых, явно мастеровых, да и вон, козы даже есть. Собирались, ясно видно, основательно, хотели, наверное, селение где-то основать от ворогов подальше. А те, кто их преследует, да их, явно немало. Уж поболе, чем один корабль. С одним они бы худо-бедно справились. Значит, против нас будет от пяти десятков до сотни, если решатся на бой. Могут ведь и уйти — слава о нашей доблести растёт и крепнет! А не уйдут, так на стенах мы с ними совладаем. Ты же этих самых беглых-то тоже не забывай. Они будут биться, ручаюсь!

Риккардо вздохнул, собираясь возразить, но на плечо Рамира легла тяжёлая ладонь:

— Верно мыслишь, мой юный друг, — услышали до боли знакомый голос.

— Жон?! — удивился Ветерок.

— Алаберто? — округлились глаза сержанта.

— Капитан! — закричал внизу Горазд. — Капитан с нами!

Страж Великого Дома Аргент собственной персоной возвышался несокрушимой башней на стене. При полном параде — в доспехах, на поясе длинный меч. Тонко выкованный волк на грудной пластине его кирасы, казалось, улыбался, а не скалился. А холодный ветер развевал, как знамя, его знаменитый голубой плащ. Местами прожжённый и аккуратно залатанный. Рядом, неотступной тенью, следовала за отцом Алисана. Такой же решительный взгляд стальных глаз, тоже в доспехах — лёгкую кольчугу на её тонкой девичьей талии перехватывал широкий кожаный ремень с металлическими бляшками, а кинжал в узкой ладони выглядел мечом.

— Помнишь, Рамир, ты как-то сказал, что прикроешь меня? — спросила она. Юноша кивнул. — Командуй, Кан, а мы с папой прикроем, если что!

Ветерок посмотрел на неё, заглянул в глаза капитана, улыбнулся. Склонил голову. Потом распрямился. Как бы даже в плечах вширь разошёлся. Громогласно скомандовал:

— Открыть ворота! Принять беженцев!

Резкая, отрывистая команда, произнесённая молодым голосом, и заскрипевшие створки ворот стали самым сладким звуком для ушей за последнее время. Хёгни постоянно оглядывался, не появятся ли хищные силуэты скейдов Храугаров на фоне расколотого льда реки.

Всё решило появление высокого, статного лидманна с благородной сединой в богатом доспехе и сопровождавшей его совсем юной девицы. Кстати, очень на него похожей. Возможно, его родственница или даже дочь.

Молодой дренгир, тот самый, что подставил ему плечо после битвы и вернул сакс (Хёгни узнал его), был за то, чтобы их принять, а вот второй, уже в возрасте, — скорее против. Между ними произошёл спор, и неясно, кто одержал бы верх, но тут появился он. Это точно их хольд-годи. Под руку такого, не задумываясь, пошёл бы и сам Обрир! И он поддержал молодого.

Хёгни радостно воскликнул и тут же засуетился:

— Давайте быстрее! Разгружайте оба корабля! Стенвиг, возьми лидманнов — за мной!

Сам юный сеппар без колебаний вошёл в ледяную воду, чтобы принимать людей с кнарра. Женщины, да и почти все дети, не умели ходить по веслу, а погружение в зимнюю реку здоровья им явно не прибавит. Их нужно принимать и переносить на сушу.

Мужчины с грузового корабля сами попрыгали в реку и приняли участие в разгрузке — переносили коз, инструменты, семена, провизию, но в первую очередь — людей. Будущее этта — женщин и детей.

И когда на кнарре осталась одна Астрид, а она, как истинная жена вождя, пропустила всех вперёд, показались Храугары.

Скейды шли ровно, мощно. Один за другим. Враги увидели Ульгримов, начали улюлюкать и свистеть.

— Прыгай, родная! — крикнул Хёгни.

И Астрид шагнула в бездну, полностью доверившись ему.

Хёгни слегка присел, но удержал и даже не намочил драгоценную ношу. Она обвила его шею руками, уткнулась лицом в плечо.

— Быстрее! Быстрее! В крепость! — рассекая водные массы, скомандовал сеппар. — Стенвиг, строй лидманнов, прикройте людей!

Скейды врагов сделали вёслами обратное движение, гася инерцию, и двинули к берегу. А речушка-то узкая! Утгардцы и моргнуть не успели, как хищные носы кораблей уже влетели на заснеженную глину и с них посыпались воины.

Хёгни опустил Астрид:

— Заводи людей в крепость, там помогут!

Она взглянула на него, хотела что-то сказать, но передумала и решительно включилась в руководство людским потоком, так как в воротах уже образовалась давка.

Хёгни туда больше не смотрел — Астрид справится. Он вытянул сакс и встал в общий строй.

А храугаров оказалось много. Больше, чем они рассчитывали. Неужели они взяли бойцов с третьего корабля? Их почти сотня! Восемь десятков отъявленных головорезов! И против них горстка его молодых лидманнов, которые ещё и не лидманны даже на самом деле. В большинстве своём вчерашние бондры.

— Всё, братцы! — обратился к ним Хёгни. — Мы сделали, что могли, мы спасли будущее этта. Теперь можно и в Гронхейм.

— Гронхейм! — заорал строй, ударив в щиты.

Кружась, падали снежинки.

В крепости раздался горн, а от строя храугаров отделился и вышел немного вперёд высокий темноволосый человек в чёрном плаще с вороном — их хольд-годи Хальдор.

— Решили стать лейгами этих псов? — насмешливо бросил он. — Только от нас не уйти, сосунки! Их лагерь пуст. Все их воины остались в селениях скёгфольков после того, как наваляли вам. — Он заправил большие пальцы за ремень и бросил презрительный взгляд на воинство Хёгни. — Поэтому сейчас мы убьём вас и будем развлекаться с вашими жёнами!

Он отошёл назад и махнул рукой — в атаку!

Страшные, перекошенные бородатые морды, лицами не назовёшь, дико заорав, огромными прыжками помчались на строй утгардцев.

Ласлава, Лила и Янаса встречали людей и распределяли их. Кому нужна была помощь — к лекарям, остальных по землянкам. Лила руководила хозяйственной частью — куда деть коз, куда сложить инструменты. И всё равно в воротах возникла давка. Все спешили. Понимали, что их жизнь висит на волоске и единственный шанс её спасти — укрыться в крепости.

Но вскоре с другой стороны стен взялась за организацию движения высокая светловолосая девушка, и дело двинулось.

А враги уже выстроились перед их северянами и переругивались с ними. Точнее, их северяне молчали, только закрывались своими щитами, а те, другие, отпускали в их сторону обидные комментарии.

— Не успеют... — с горечью произнёс Риккардо. — Надо закрывать ворота, спасём кого можем.

И тут горн где-то позади, в центре лагеря. И тяжёлая слитная поступь десятков ног.

— Что там? — сержант обернулся и замер с отвисшей челюстью.

В полной экипировке маршировала вторая сотня. Латы сверкали, забрала шлемов опущены, большие щиты, копья — всё, как положено. Знаменосец с небесно-голубым полотнищем с цифрой «2». А за ними с мокрыми глазами, ломая руки, их жёны.

Они понимали всё — вторая чентура шла умирать. Шла неумолимо, неостановимо, чётко чеканя шаг.

Люди в воротах расступились, пропуская воинов. Они достигли северян, подвинули их в стороны. Предложили уйти в крепость, но те отказались и остались на флангах. Подняли щиты, опустили копья.

Риккардо почесал затылок, нахлобучил шлем, произнёс виновато:

— Я к ним. Негоже мне тут...

А над рекой разнеслось:

— Вейра!

И им вторили голоса:

— Гронхейм!

Храугары обрушили всю свою ярость и мощь на защитников лагеря. Фланги из неопытных лидманнов Хёгни дрогнули, но не побежали. Падали один за другим, как скошенные колосья. Окровавленные враги стали похожи на мясников. Все в кровавых ошмётках и с бешенством в глазах. Только родные за спинами не позволяли вчерашним бондрам прийти в ужас от такого зрелища.

Вторая же чентура стояла непоколебимо. Даже когда стали бесполезны их копья, они держали строй, не сдвигаясь ни на дюйм. Храугары отчаянно рубили их щиты, шлемы — они падали, но не отступали. Стояли стеной. Умирали, но не двигались.

Горазд со стены закричал:

— Братцы! Что делается? — засунул два пальца в рот, и окрестности огласил пронзительный разбойничий свист. — За мной!

Он спрыгнул со стены. К нему мчались его ратники. Все сплошь кольчужные, в шлемах, со щитами.

— Бар-ра! — с криком они устремились на помощь, сходу врубившись в левый фланг, где от утгардцев уже осталось всего пять человек. Эх, и понеслись крушить своими топорами храугардские черепушки!

Рамир в это время влетел в землянку, скомандовал:

— К бою! Брони вздеть! Строимся!

На правом фланге Хёгни, чувствуя спиной монолитный строй новых союзников, молча рубился рядом со Стенвигом. Пот заливал глаза, щит уже превратился в труху, не в силах держать мощнейшие, полные звериной ярости удары Храугаров. Лидманны прикрывали друг друга, пытались контратаковать, но только видели, как падали рядом боевые товарищи. В ушах гулко била кровь, других звуков как не было больше. Они не видели, как позади открылись ворота и из них ровным строем, также чеканя шаг, вышел новый отряд латников с большими прямоугольными щитами. Они только увидели опешивших врагов, которые ослабили немного натиск.

Юные воины действовали не задумываясь, как вбил в них на бесконечных тренировках Риккардо. Вышли, построились, сомкнули щиты, опустили копья.

— Вперёд! — скомандовал Рамир, и строй неуклонно двинулся на перепачканных кровью лидманнов. — В сторону! — крикнул Ветерок Хёгни, и тот понял, потянул своих оставшихся воинов с пути.

На какое-то мгновение Рамиру показалось, что он увидел глаза старого сержанта в узкой прорези забрала.

Храугары опешили. Не ожидали появления свежего отряда тяжёлой пехоты, не уступающей в выучке центру, который они всё никак не могли проломить.

— Наши дети с нами! — узнал Рамир голос старого сержанта. — Вторая чентура, щиты!

Воины синхронно ударили щитами, нанеся затем и колющие удары.

— Вейра!

Сделали шаг вперёд. Ещё удар, снова укол, ещё шаг. Опять удар...

Теперь уже пятился центр Храугаров, не в силах противостоять этой машине смерти. На левом фланге вовсю резвились ратники Горазда — такие же яростные, как и их противники, но лучше вооружённые и обученные. Теперь и левый их фланг не наступал, грозя охватить вторую чентуру, а также пятился.

Как и правый фланг бросался в бессмысленные атаки на копья отряда Рамира. Но юноши чётко держали строй, не хуже старших товарищей.

— Щиты! — голос Ветерка услышали, наверное, и на том берегу речушки. Там завыл волк.

Сил у парней было меньше, чем у матёрых лидманнов, контратаковать, как вторая чентура, они не могли, но сдерживали ревущую массу вполне успешно. Уроки Риккардо даром не прошли.

Вдруг со стороны леса полетели стрелы, и из-за деревьев выскочил отряд воинов-охотников морале, людей Скалы.

Храугары, получая стрелы в незащищённые спины и бока, завертелись ужами, пытаясь укрыться от новой напасти. Между молотом и наковальней. С одной стороны жалящие стрелы, с другой — дикие, озверевшие ратники во главе с Гораздом.

— Рамир! Мы вернулись! — знакомый голос из-за реки.

И тяжёлые охотничьи стрелы полетели ещё и по правому флангу.

— Удар! — скомандовал Ветерок. И его парни воспользовались замешательством врага. Сдвинули щиты и нанесли колющие удары в эту ревущую массу. — Удар!

Теперь давила вся линия — и центр, и оба фланга. Храугары пятились.

Совсем немного — и они побежали. Позорно, бросая щиты и пытаясь спастись от этой несокрушимой мощи.

Им вслед разряжали арбалеты стрелки и пускали стрелы охотники морале и ппеланчле.

— Ни один не должен уйти! — снял шлем, стирая пот, Рамир.

— И не уйдёт, Кан! — опустился рядом на колено арбалетчик, выцеливая мелькающую спину.

Рамир посмотрел на другой берег. Там, вдоль кромки воды, бежал Тойве, натягивая свой длинный лук. А где-то чуть поодаль, ему показалось или правда, мелькнули огненно-рыжие локоны.

Эпилог. Под одним небом

Костры взвились до небес. Порхающие, подобно ярким бабочкам, искры взлетали ввысь, как души павших воинов.

Провожали всем лагерем и вернувшейся частью третьей сотни, совсем чуть не успевшей к битве.

Воины выстроились в идеально ровные шеренги и вскинули копья в торжественном салюте.

Рамир смотрел на догорающие костры. По поверьям степичей, теперь они станут ветрами и будут сопровождать потомков в вечном скитании по Вечной Великой Степи.

Но эти люди не были степичами. Виланцы, древичи. И затесавшиеся северяне — все пали в одном строю, плечом к плечу.

Терять друзей тяжело. Он вспомнил свои сны с горящей степью — похолодел затылок. А ведь думал, что забыл.

И погибли они из-за него. Это он настоял принять беженцев.

Смешливый Дром... Вечно обижающийся, но очень быстро забывающий любые обиды Рафель... Сочинявший очень красивые баллады Крамир...

Нет их больше. Не засмеётся Дром. Не станет всем мешать после отбоя, чтобы слушали его новое произведение, Крамир...

— Наши ушли в Гронхейм, — тихо сказал рядом кто-то на очень плохом языке лесного народа. — А ваши?

Рамир понял, кто это, не оборачиваясь. Это Хёгни, молодой лидер северян, который и привёл их под стены лагеря. Юноша вздохнул. А что он мог сделать? Не пускать и молча смотреть, как на их глазах уничтожают целый народ?

Сразу в памяти замелькали картины того самого утра и разбудивший их грохот копыт атакующей тяжёлой конницы... Как гибли безоружные сородичи, сминаемые бронированными всадниками.

Нет! Он поступил верно. Просто немного не повезло, что они не успели укрыться за воротами. И потом он поступил правильно, когда вывел своих мальчишек на помощь гибнущей второй сотне.

— Здесь разные народы, — ответил Ветерок. — Древичи произрастут ветвями Родового Дуба, а виланцы займут место в строю Генералессы Вейры.

Незаметно смахнул слезинку. Хорошо, что уже темно.

Хёгни ушёл. Ему тоже досталось, как и его воинам. Из тридцати пяти, что заняли оборону, выжило лишь двенадцать.

Рамир остался один перед тлеющими угольями. Небо осыпали звёзды, и поднялся лёгкий ветерок.

От мрачных дум его отвлекло воспоминание, как уходили воины морале, что так вовремя вмешались в бой. Оказалось, что они вели северян с того самого момента, как те вошли в реку. Хотели перебить их ещё ночью, но услышали, как те просили духов леса о помощи и приносили дары, разделяя трапезу.

Морале не прощались. Просто погрузили в один из скейдов врагов свою часть трофеев и заняли места на вёслах. Оказалось, что они прекрасно могут управлять кораблём. Даже двумя десятками гребцов.

Их лидер, седой охотник, подарил Рамиру длинный нож с красивой резной рукоятью и лук — Тойве. Хлопнул их обоих по плечам, развернулся и прыгнул в скейд.

А Тойве пришёл не один и даже не с Веймой. С ним пришла едва ли не половина их племени.

Рамир поёжился, когда вспомнил рассказ друга, как тот ночевал в домике мёртвых и говорил с духом деда. Бывшие ранее зелёными его глаза теперь стали тёмными, почти чёрными. Как вызволял Вейму. И что потом устроили Койла с Ливием.

Они искали предателей в племени. Это стало сущим адом. Их пособники, словно обезумев, били и убивали всех, на кого только указывали их лидеры. Нещадно, с какой-то особой жестокостью. Тех, с кем росли вместе, к кому входили в кудо, с кем прикрывали друг друга на охоте.

И люди побежали. Бежали, бросая всё. В чём были. Брали детей в охапку и уходили в заснеженный лес.

А прихвостни Койлы гонялись за ними, как за зверьём, загоняя и выслеживая.

Следы на снегу было видно хорошо. И Тойве с Веймой наткнулись не на одно место расправы. Вейма плакала. Тойве в ярости скрежетал зубами. Переставшие быть людьми не щадили ни женщин, ни детей.

Тогда они три дня собирали выживших по окрестностям. А потом все пошли к лагерю виланцев. По пути дав бой преследователям. И подошли как раз к завершению битвы под стенами.

— Пойдём, малец, — возвысился рядом скалой Русолав, закрыв собой луну. — Там столы. Помянем ребят.

Рамир сжал кулаки. Как так? Ведь он сделал всё правильно! Тогда почему же так больно? Он не выдержал — слёзы брызнули из глаз. Развернулся и уткнулся в могучую грудь богатыря.

Тот молчал. Только думал о том, какую тяжёлую ношу он на себя взвалил. Тяжёлую не по годам. Зачерствеет когда-нибудь, но пока... Он осторожно погладил парня по спине.

— Пойдём, — повторил.

Утром следующего дня собрались вокруг небесно-голубого знамени с цифрой «2».

Полтора десятка выживших ветеранов второй чентуры словно ожили. Со слезами на глазах они обнимали мальчишек, касающихся знамени губами.

Жон стоял на плацу. Рядом с ним Алисана.

— Мы правильно поступаем, доченька? — спросил седой капитан.

— Да, только... — она кивнула на Риккардо, идущего к ним. Его перебитая рука болталась на повязке.

Сержант поморщился от боли, отстёгивая кинжал:

— Капитан, прошу освободить меня от командования второй чентурой! — склонил он голову.

Юнцы, тем временем, выстроились в линию и синхронно ударили в щиты.

— Будь по-твоему, — ответил Алаберто. — А кого же вместо тебя назначить?

Седой, уже бывший, сержант обернулся через плечо, хитро прищурился и сказал:

— Помнишь, Жон, как мы уходили из Виланы? Сколько годков назад это было? А ведь мы тогда почти все были не намного старше, чем они сейчас.

Ветераны невольно погрузились в воспоминания. Солёный ветер, бьющий в родные скалистые берега, и стройные ряды мальчишек на площади замка Великого Дома Аргент. Развевающееся над ними то самое небесно-голубое знамя с изображением волка и клятва Стойкости Вейре.

Самый старший из них — Страж Великого Дома Жон Алаберто — казался немыслимо умудрённым опытом. Хотя был таким же мальчишкой, чуть старше, чем они сами. Хоть и имел уже двоих младенцев сыновей и умершую родами жену.

Уходило четыре полные сотни. На трёх бригаттах. Сейчас тех самых бывших мальчишек, ставших ветеранами, осталось от силы десятка три. Остальные — сыновья и прибившиеся к отряду инородцы. В основном, древичи.

И все считаются виланцами. Почитают Вечных Полководцев и их Генералессу Вейру.

— Думаешь, справится? — еле слышно спросил Жон.

— Уверен, — твёрдо ответил Риккардо. — А я буду рядом, пособлю, если что.

— Будет так, — кивнул Страж.

Вечером развели огромный костёр — северяне попросили принять их всех в род.

Тётя Мора обходила круг со своей чашей, а круг всё не заканчивался. Наоборот, количество только росло. Тойве с Веймой сделали шаг к огню, капнув своей кровью. За ними последовали и остальные ппеланчле. К ним присоединились и несколько мальчишек-морале. Шагнули в круг юные воины Рамира, не остались в стороне ветераны второй сотни. И даже Тереза.

— А ты зачем? — удивился Корвин.

Девушка смутилась:

— Мой отец погиб, мама умерла ещё давно. Я считаюсь виланкой, но ни разу не была в Торении... Что мне там делать?

Чаша пошла по кругу. Каждый делал глоток и передавал следующему. Тётя Мора запела древнюю приветственную песнь.

В этот раз не было искр в костре — грянул гром. Гулкие раскаты зимой! Полыхнула молния, и на какие-то мгновения все узрели лик в небесах. Он посмотрел вниз на своих новых сородичей и по-доброму улыбнулся.

У Рамира под одеждой мгновенно нагрелся Коготь, а в голове послышались странные непонятные слова:

«Интеллектуальная Разумная Система «СВАР» приветствует новых членов экипажа!».

Корвин толкнул Терезу в бок:

— А могла бы не вступать, а просто стать моей женой!

Она толкнула его в ответ, но что-то в её взгляде изменилось после его слов.

Глоссаррий

Скейд — боевой корабль северян (сев.)

Лид — боевая дружина корабля (сев.)

Лидманн — дружинник, профессиональный воин (сев.)

Холь-годи — глава северного клана (племени)

Скеппар — военный вождь (сев.)

Кнарр — торговое судно северян (сев.)

Этт — клан (племя) северян

Лангхерт — длинный дом северян

Лейг — раб (сев.)

Гранбрёд — простая лепёшка из ячменной муки и мха

Дренгир — глава рода, владелец корабля (сев.)

Вейгинг — набег (сев.)

Дренг — слава (сев.)

Эрг — честь (сев.)

Бондры — простолюдины ( крестьяне, ремёсленники)

Феринг — лодка (сев.)

Этт Ульгримов и этт Храугаров — два соседних враждебных племени северян

Хольд-Эйяр — Северный Архипелаг

Нïр-Хальд — Северная гряда

Гардстад — столица этта Ульгримов

Ульг-Варг — бурное море

Рёст-вик — тихая гавань

Сага-мади —Хранитель эрг Рода, скальд

Хаукур — вяленое мясо

Гронхейм — Каменный двор — Чертог предков, место для славного посмертного местопребывания, вечный пир с предками

Ульгдраугр — сумрак моря — мрачный, холодный мир вечного тумана и скитаний для посмертного существования умерших бесславной смертью.

Скёгхель — Лесная пасть, Утроба Тьмы — жуткое посмертное место пребывания для погибших трусов, предателей, убийц.

Вёрд — неотвратимость судьбы (сев.). Северяне верят, что судьба предрешена и время смерти человека известно уже при его рождении. Но то как он проживёт жизнь, и как погибнет зависит от него.

Вейггардары — легендарное братство лидманнов, славящихся своей яростью в бою и стойкостью. Презрением к смерти. Очень дорогие наёмники о которых слагают саги скальды.

Скиб — длинный дом дружины (сев.)

Скёгфольк — лесной народ (сев.)

Страндхитер — сидящие на берегу (приморские народы)

Вантбюэр — озерные жители (сев.)

Ваар-Нир — злой дух моря (сев.)

Сакс — меч (сев.)

Нир-Вальгир — ледяные духи. Предвестники поражения и перемен. Забирают лучших воинов и помогают им подняться в Гронхейм

Калма-кудо — дом смерти. Деревянное строение лесного на рода на сваях, в котором «хоронили» мёртвых.