Дьявол Пустыни: Том первый

Глава 1. Светлый Путь

Дверь бара я открыл пинком. Створка отлетела к стене, я шагнул через порог и первым делом содрал с морды противогаз. Фильтры свой ресурс выработали ещё к полудню: каждый вдох через них шёл с натугой, как сквозь мокрую тряпку, и в висках от кислородного голода уже постукивало. Менять надо было неделю назад, но свежие фильтры в этих краях идут по цене полпачки патронов, а патроны я ценю выше собственных лёгких. Привычка спорная, зато живучая.

Следом я стянул с плеча холщовый мешок и опустил у стойки. Тяжёлый, угловатый, набитый железом и платами, он осел на доски с глухим звяком и привалился к моей ноге, как усталый пёс. Плечо отозвалось тупой ноющей болью — полдня я пёр эту дрянь по руинам и каждый час уговаривал себя её бросить. Жадность победила. Она вообще у меня спортсменка.

Поверх мешка я глянул на стойку. Калина стоял на своём вечном месте и тёр тряпкой кружку. На грохот двери у него шевельнулась разве что бровь — та самая, рассечённая старым шрамом до белизны. Лысина с венчиком седых волос отливала жёлтым под лампой, серые глаза прошлись по мне, по мешку и вернулись обратно. За пятнадцать лет я ни разу его в суете не ловил; сдаётся мне, он и под миномётами тёр бы эту самую кружку.

— Оно? — спросил он.

— Оно.

Калина наклонил голову на сантиметр. Больше он и президенту бы кланяться постеснялся.

— Сейчас принесу расчёт. Пожрать?

— Мясо.

Он скрылся в подсобке, дверца за ним проскрипела и закачалась на петлях. Я остался у стойки и дал себе три секунды просто постоять — а заодно, по привычке, въевшейся глубже любого устава, прошёлся взглядом по залу. Входы, стволы, лица. Порядок именно такой.

Зал «Светлого Пути» я знал до последней щербины на досках. Потолок низкий, на чёрных от копоти балках — об одну из них я в первый свой визит приложился затылком и с тех пор пригибался уже на автомате. Столов пять штук, сборная солянка: вагонная доска, лист железа на козлах, а в углу вовсе кабельная катушка, поставленная торчком. Над катушкой ставни прикрыты неплотно, и сквозь щели резали косые рыжие полосы, в которых густо плавала пыль. Тянуло жареным мясом, дымом и сивушной кислятиной перегонного спирта — после суток в маске эта смесь шла как духи. Брюхо на неё отозвалось урчанием: с утра во мне плескалась только фильтрованная вода.

За дальним столом ужинали двое в потёртом сером камуфляже, на груди у каждого тускло серебрился череп. ЧВК «Черепа», караванная охрана, местная сила. Хавали молча, по-рабочему, ложка-тарелка-ложка. Ближний поднял на меня глаза, узнал, качнул подбородком — ровно, по-соседски: вижу, вопросов нет. Я ответил тем же. С «Черепами» у нас давний негласный уговор — дорогу друг другу уступаем, чужие дела обходим стороной. Пятнадцать лет работает, чего трогать.

У стойки, через пару табуретов, горбился над пустой кружкой мужик — серый, мятый, башка в плечи. Пьянь как пьянь, по штуке такой в каждом баре пустоши. Я уже было списал его со счёта, но глаз зацепился и вернулся: дышал он ровно, мелко, экономно. Упитые в хлам так дышать ленятся — они сопят, присвистывают, булькают. Этот тянул воздух как часовой на посту. Я отложил наблюдение в дальний ящик. Может, совпадение. А может, у Калины в зале сидит штатная страховка, и тогда я его уважаю ещё на пункт больше.

И в углу, лицом к двери, сидели чужие. Молодая девка и пацан при ней. Чистые лица, ни ожогов, ни обветренной коросты — такая кожа растёт под крышей, пустошь её съедает за первый же год. Девка держала спину прямо и пялилась на меня в открытую, ровно, спокойно — взвешивала. Пацан, лохматый, как степной пёс по весне, глазел восторженно, забыв закрыть рот. Я скользнул по ним и отвернулся: одёжка бункерная, добротная, убитая дорогой; стволов на виду ноль; села грамотно, дверь в секторе. Клиенты или проблема. В «Светлом Пути» третьего сорта посетителей завозят редко.

Калина вернулся и выложил на стойку расчёт за прошлый заказ. Две пачки 5.45×39 — заводская обжимка, родная упаковка, по нынешним временам почти валюта высшей пробы. Четыре ампулы «Цезита-3» в мятой картонке: антирад нынче на вес золота, фон по региону гуляет, как пьяный по бару. Три блистера антибиотиков. Рулон тактического жгута. Пачка обезболов.

Я молча разложил всё по ячейкам разгрузки: патроны налево, медицина направо, чтобы ночью брать на ощупь и без раздумий. Пересчёт я пропустил — Калина в расчётах честен до скуки, на этой честности его заведение и стоит. Бармен, обувший наёмника, живёт ярко, громко и недолго, а Калина целит помереть от старости.

Он подтянул мешок к себе, распустил горловину, сунул руку, пошуровал.

— Электроника?

— Вся. Платы, два аккумулятора, блок с дохлого ретранслятора. По списку.

— Годно.

Мешок уехал под стойку, а взамен передо мной встала тарелка с жареным мясом — кусок и кусок, ни специй, ни гарнира — и кружка чая, бледного, едва заваренного. Спирт мне Калина и предлагать перестал году на третьем знакомства: на работе я трезвый, а что я на работе, читалось по мешку. Греться сюда с грузом электроники ходят разве что покойники.

Я уселся на табурет и принялся жрать. Мясо оказалось жилистое — верблюд, и верблюд пожилой, — но горячее, и после трёх суток сухпая заходило, как стейк в довоенном ресторане. На третьем куске отпустило спину, на пятом я понял, до чего вымотался за эту ходку. Ничего. Ночёвка под крышей лечит и хуже.

— Заказы есть? — спросил я, не отрываясь от тарелки и на Калину так и не обернувшись.

Он дотёр кружку, взял следующую. Кружка у него, по-моему, одна и та же, вечная — держит руки занятыми, пока башка работает.

— Есть один. Противоречивый.

— То есть?

— Двух гражданских довезти до одной точки. Награда жирная. Даже для тебя жирная. — Он повёл лысиной в сторону угла. — Обсуждать с ними. Вон сидят.

Ну ясно. Я дожевал, прикидывая. «Противоречивый» на языке Калины означает: в заказе что-то хромает, а что — выясняй сам, информатор торгует фактами и в чужие догадки своих денег вкладывает ровно ноль. Спутники — это всегда поганая работа: лишний шум, лишний след, лишние трупы, за которые потом спрашивают с тебя. Девятнадцать лет пустоши приучили меня брать одиночные контракты — груз молчит, груз слушается, груз по ночам в истерику ходит редко. Но Калина дрянь мне сроду не подсовывал: самоубийственные авантюры он сплавляет безымянной шушере, а мою репутацию бережёт почти как свою. Раз предложил — посчитал, что вывезу.

Я доел, допил чай — тёплый, пустой, ну и хрен с ним — и встал.

К угловому столу я подошёл напрямую, выдернул свободный стул и сел напротив, разрешения у этих двоих спрашивать смысла ноль: разговор нужен им. Гюрзу из кобуры выложил на стол рукоятью к себе — кобура справа упирается в столешницу, сидеть мешает, а ствол под ладонью я люблю в любой беседе, которая начинается со слова «противоречивый».

Девка проводила пистолет взглядом и даже бровью повела едва-едва. Потом глаза её прошлись по мне — по разгрузке, по шрамам на кистях, которых там за годы накопилось на отдельный музей, — и зацепились за тонкий рубец у виска. Там, под кожей, сидит штука, о которой ей знать рановато.

Штука как раз и проснулась. Я ей позволил: бар Калины стоит под крылом РОСы, на мачте над крышей торчит их ретранслятор, и пока я в зоне сигнала, имплант жирует — сосёт онлайн-базу напрямую, всей своей холодной душой. В пустоши-то он молчун, на кэше перебивается. В углу зрения поползли строки — ровные, аккуратные, как ценники на витрине.

[Анализ субъекта]

[Возраст: 18]

[Здоровье: удовлетворительное]

[Категория: гражданская, не комбатант]

[Подключение к сети РОСа: установлено (узел: ретранслятор «Светлый Путь»)]

[Поиск в базе персонала... Присутствует]

[Доступ: заблокирован!]

[Поиск обхода... Путь найден!]

[Досье: Софья Орлова, 18]

[Отец: Орлов А.С., глава Объекта Восток-12 — погиб 6 мес. назад]

[Мать: Орлова М.В., медицинский отдел Восток-12 — погибла 6 мес. назад]

[Место рождения: Объект Восток-12]

[Особое: имплант с базой бункерных кодов]

[Раскрыть полностью?]

Я качнул головой на миллиметр — хватит. Сирота из малого бункера, родители полгода как в земле, в голове карта. Я уже знал о ней больше, чем она собиралась выложить за весь вечер. Что ж, послушаем, что расскажет сама и в каком месте начнёт юлить.

— У вас заказ? — спросил я.

Она выдержала секунду — собиралась. Пацан рядом застыл так, будто к ним за стол подсел экспонат из бункерного учебника. Сзади неслышно подошёл Калина и опёрся на спинку соседнего стула.

— Доверять можно, — сказал он этим двоим. — Пятнадцать лет работы. Репутация чистая.

Пятнадцать лет. Парнишка беззвучно шевельнул губами, повторяя цифру, девка сглотнула — дёрнулось горло, единственное, что её выдало. Дети. Живого наёмника видели впервые, это читалось по обоим, как по букварю. И славно: меньше иллюзий — проще дорога.

— Софья, — представилась она. — Это Кирилл, брат.

— Михаил. Слушаю.

— У нас был бункер. Объект Восток-12. Полгода назад на него напали, и…

Я поднял ладонь, и она осеклась.

— Стоп. Куда. Кто враги. Что важно знать. Чем оплата. Остальное мне без надобности.

Софья открыла рот, закрыла. По лицу видно было, как сыплется заготовленная речь, репетированная, поди, всю дорогу: гибель родителей, месяцы в бегах, слёзы и подробности. Вся эта история в пути весит лишние килограммы, а лишнего веса я с собой вожу мало. Кирилл заёрзал, сунулся было вперёд, но сестра прижала ладонь к его колену, и пацан заглох. Сама она перестроилась секунды за три — это я ей молча записал в плюс.

— Куда — Комплекс Саян-2.

Знакомый адрес. Здоровенный бункер РОСы в Саянах, закрытый, как сейф, и дорога к нему — отдельная песня, причём матерная.

— Враги — банда из нашего бункера. Бывшие армейцы плюс заключённые. Они захватили Восток-12 и идут за нами. Всего их голов восемьдесят, может, сто. Вышлют малую группу. По следу.

— Что важно знать?

Она помедлила. Потом сказала прямо, глаза в глаза:

— У меня в голове имплант. Карта местных бункеров РОСы, с кодами доступа. Открывается моим пульсом. Если я погибну — имплант шифруется намертво.

Сошлось с досье, слово в слово. А в голове у меня лязгнуло и встало на место, как затвор: пульс — значит, живой она нужна всем без исключения. Корпам, банде, любому, кто в теме. Преследователи будут брать, стрелять на поражение остерегутся — а противник со связанными руками против моих развязанных это, считай, фора. Уже теплее.

— Чем оплата?

— Половину Калина уже получил, она у него. Вторую — после доставки. — Софья выдержала мой взгляд. — Карта бункеров. Целиком. Тебе.

Я промолчал. Долго промолчал — за такую паузу кружку чая выпить можно.

Карта бункеров РОСы за одну ходку. Девятнадцать лет я топчу эту пустошь, и за такой куш люди здесь режут друг друга семьями. Это годы безбедной работы, это схроны, к которым иначе подбираешься десятилетием и кровью. За двух подростков столько платить никто в здравом уме и близко не станет. Стало быть, сами подростки тут упаковка, а товар едет у девчонки в башке, и цена выставлена за него. Вслух я ронять это поостерёгся — пусть считают наёмника жадным и недалёким, мне с этого сплошная выгода.

— Маршрут, — сказал я вместо всего.

Софья вытащила из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и развернула на столе. Карта региона, рисованная от руки, но по уму: масштаб, высоты, условные значки. Отцовская школа, военная — самопал так аккуратно линуют редко. Она ткнула пальцем в южные горы:

— Саян-2 здесь.

Я придвинул лист, повёл пальцем по знакомым ниткам трактов, прикинул время, воду, заряд батарей.

— Два варианта. Через Багровое ущелье — пять-шесть дней. Через Северный Обход — двенадцать-тринадцать.

— А почему сразу по более безопасному нельзя? — спросила она.

— Смысл? Крюк вдвое, а выигрыш в безопасности на бумаге. Твари везде, банды везде, и каждая лишняя неделя в пустоши — лишняя неделя, за которую тебя успеют сожрать. — Я вернул палец к ущелью. — По-быстрому — тут. В ущелье сидят бандосы Серого, они мне должны. Есть шанс, что пропустят. Зависит от того, кто у них нынче главный — за год там могло и трое смениться.

Софья глянула на брата, тот пожал плечами — решай, мол. Правильное распределение ролей, само сложилось, без моего участия.

— Через ущелье, — подвёл я. — Выход завтра на рассвете. Моцик у меня трёхместный. Кирилл — на верхнее седло, держишься за грузовую раму двумя руками, и упаси тебя бог разжать их на ходу. Софья — за мной. Стволы едут на мне, ваше дело — держаться и выполнять команды. Полезут твари — работаю я. Выйдут бандиты — рты на замок и делать что сказано, сразу и молча. Геройство в пустоши лечится один раз и навсегда.

— Согласны, — сказала Софья. Кирилл закивал следом так, что лохмы заходили ходуном.

Я встал, вернул Гюрзу в кобуру и потопал к стойке. Калина уже ждал — тряпка отложена, значит, разговор деловой.

— Договор?

— Знаешь, как обычно. Половина авансом мне, вторая после подтверждения от Саян-2.

— Принял.

— Они со мной до утра. Подсобка под ночёвку готова?

— Готова. Вода, паёк, два спальника — занёс уже.

Толковый мужик. В чужое не лезет, нужное готовит заранее, вопросов задаёт ровно столько, сколько надо для дела. Я иногда прикидывал, кем он был до этой стойки: наколки старые, выцветшие, движения скупые, экономные — такую пластику я видал у людей, привыкших убивать руками. Спросишь — соврёт, причём красиво. Его право.

Я двинул обратно в угол. Эти двое глядели на меня снизу вверх, как первогодки на старшину.

— Спать, — сказал я. — Пять часов. Подсобка за стойкой. Кто проспит подъём — поднимаю пинком, как ту дверь.

Они начали подниматься, Кирилл громыхнул стулом — и тут с улицы, сквозь стены, докатился низкий гул моторов. Несколько машин, обороты малые. И тишина: заглохли. Разом, в один такт, словно по отмашке.

По хребту продрало холодом, ладонь уже лежала на рукояти Гюрзы — пальцы сомкнулись раньше, чем башка дожевала услышанное. А дожевав, выдала простое: так глушат по команде. Бандосы глушат кто во что горазд — с перегазовкой, с раскатом, с гоготом на всю округу, у них вечно найдётся один долбоёб, который газанёт напоследок. В один такт, накатом, у самого порога встают обученные. И дозорный на вышке молчал, хотя ему за каждый чужой мотор платят жратвой и крышей.

— Калина, — бросил я вполголоса, глаз от дверного проёма уже отрывая. — Ты гостей ждёшь?

Он подобрался мгновенно, тряпка легла на стойку, и в лице проступило то самое, старое, что он обычно держит под замком.

— Кто?

— Машины у порога, заглохли по команде. Дозорный твой молчит, а должен был свистеть. Корпы или залётные. Может, секта — но сект в этом районе отродясь водилось пусто.

— Что происходит? — шёпотом спросила Софья.

— За стойку. Оба. Калина прикроет. Бегом.

Она схватила брата за рукав и поволокла — низко, на полусогнутых, опять же по уму. Калина шагнул следом, и из-под бара в его руках вырос обрез двенадцатого калибра, короткий и страшный: на расстоянии пять метров такой разрывает человека в клочья.

Я стянул со спины чехол и выдернул «Вал». В тесном зале первую скрипку играет пистолет, дистанции тут плевые, но «Вал» держал дальний край — дверной проём, метров пятнадцать, для девятки 9×39 это в упор. Гюрза в правой, «Вал» в левой, локоть на стол. Один ствол работает, второй ждёт очереди; палить из двух разом прицельно умеют только герои довоенного кино, а я предпочитаю переключаться — на это у меня уходит полсекунды, и эти полсекунды не раз окупали всё остальное.

«Черепа» за дальним столом уже сидели по-боевому — сообразили раньше, чем я открыл рот. Ближний беззвучно повёл рукой под столом, до меня долетел тонкий щелчок предохранителя. Поймал мой взгляд, едва заметно кивнул: прикроем. Я кивнул в ответ. Фланг закрыт — жить стало процентов на двадцать веселее.

Горбатый у стойки распрямился, и хмельная муть слетела с него, как плащ с гвоздя: глаза ясные, плечи развёрнуты, рука под стойкой — и к гадалке ходить незачем, что там у него. Выходит, дыхание меня и впрямь куда надо вывело. Штатная страховка. Калина, жучара, держит зал плотнее, чем я думал.

Удар.

Дверь сорвало с петель вместе с куском косяка, она грохнулась внутрь, и в косых лучах вспух столб пыли. Через лежащую створку в зал пошли люди в багровых плащах — один, три, пять, — лица замотаны тканевыми масками с белой полосой поперёк глаз, стволы наготове, сектора разобрали веером ещё на пороге. Следом вполз воздух с улицы, тяжёлый, с привкусом гари и горячего железа остывающих движков.

[Цели: 6 видимых]

[Вооружение: 4× обрез 12 кал., 2× АКС-74У 5.45×39]

[Внешние сигнатуры: второй рубеж — 1-2 цели вне сектора обзора (дверной проём, угол справа)]

[Полное опознание невозможно]

[Атрибутика: багровые плащи, маски с белой полосой, серебряный знак восходящего солнца — головная цель]

Багровый Восход. Слышал про них много, вживую пересекаться до сегодняшнего вечера бог миловал. Головной выделялся сразу: на полголовы выше остальных, плащ до пола, на груди серебром отливало солнце, лезущее из-за горизонта. Я повёл мушку ему под белую полосу, и имплант вцепился в то, что было под маской.

[Сканирование лицевой структуры...]

[Сопоставление с базой розыска РОСа...]

[Совпадение: 94%]

[Досье: Прокл, фамилия неизвестна]

[Возраст: ~42]

[Статус: иерарх секты «Багровый Восход»]

[Приоритет розыска: высокий]

[Категория угрозы: высокая]

[Награда за устранение: 200 кг патронов 5.45 + допуск к Комплексу Заря-7]

Двести кило патронов и допуск к Заре-7. Я на секунду залип на этой строке — за такие цифры в пустоши творят редкостные глупости. Но поверх цифр всплыло злое и простое: какого хрена иерарх припёрся лично? Иерархи в первую цепь ходить брезгуют, иерархи командуют из тёплого тыла. Раз пришёл сам — дело для него стоит дорого. Дороже шести своих людей. Хуже расклада и придумать сложно.

Прокл повёл рукой, и от его плеча в середину зала полетело тяжёлое. Шлёпнулось о доски мокро, плотно — этот звук я отличу из тысячи. Тело. Молодой парень в куртке дозорного, башка свёрнута на угол, под которым живые головы держаться отказываются. Вот и весь ответ, почему вышка молчала.

— РОСа вам этого не простит! — рявкнул Калина из-за стойки, и в крике у него лязгнуло старое железо. — Бар под их защитой!

— А РОСы тут нет. — Прокл говорил ровно, лениво, с усмешкой, спрятанной под маской. — И когда мы уйдём, они опоздают. Они всегда опаздывают, в этом весь их путь.

Я уже стоял с упором: левый бок вдоль стены, приклад влит в плечо, мушка под маской иерарха. Триста грамм давления на спуск — и секта осиротеет.

— Я Пустынный Дьявол, — я поднял голос ровно настолько, чтобы достало до дверного проёма и людей за ним. — Вы мешаете моему контракту. Ещё шаг — и Багровый Восход ищет себе нового иерарха.

Имя сработало: крайний слева повёл обрезом вниз, второй покосился на главного. Прокл плавно поднял раскрытую ладонь к своим — спокойно. Пятеро застыли разом, ни один не покосился на соседа, и вот это меня насторожило: слушаются мгновенно, выучка на месте.

— Воу-воу, полегче, ковбой. — Маска наклонилась, и я бы поставил пачку патронов на то, что под ней улыбка. — К чему лишние трупы, у нас и так один на полу. Нам нужна девка, только девка. У неё с собой кое-что наше. Отдай — и мы уходим. Тихо. Сразу. Остальные доживут до завтрака.

— Считаю до трёх, — ствол я держал там же, под полосой. — Вышли из бара. Свалили на три весёлые буквы.

Прокл помолчал секунду. Потом наклонил голову набок, и ленца с него слетела — заговорил с живым человеческим раздражением:

— Ты ж… взял её контракт? Гадство…

По багровой шеренге прошло шевеление. Двое правофланговых качнулись назад — на полшага, на ладонь, но я срисовал: умирать за чужой приказ им хотелось заметно меньше, чем иерарху верилось. Единственная трещина в строю. Я её запомнил.

— Раз, — процедил я.

Прокл стоял. Гробовая тишина легла на зал. В ней жила только лампа под потолком да частое, рваное дыхание Кирилла за стойкой. Калина перевёл обрез на правофлангового. «Черепа» развели стволы по флангам. «Пьяница» взял дверной проём.

Расклад я перебрал холодно, как патроны в темноте. Огонь — Прокл уходит первым, это решено, мушка с него уже не сойдёт. Двое слева — забота «Черепов», выучки у них хватит. Тот, что сзади в проёме, — мой, вторым тактом, с разворота. Шансы — полста на полста. Софья выживает при любом раскладе: Калина накроет её собой раньше, чем сам успеет подумать. Такой уж он человек, хоть и врёт красиво.

— Два.

Глава 2. Багровый отлив

— Три.

Слово ещё висело в воздухе, а Прокл уже двигался. За долю секунды до того, как я дожал спуск, он рванул влево — низко, на полусогнутых, вбок, под линию моего ствола, в открытое, куда новичка инстинкт никогда не пустит. Ушёл по рефлексу, раньше, чем сработала башка. Тренированный, сволочь.

Грамм триста на спуск ушли, «Вал» дёрнул мне плечо приглушённым хлопком — будто кто-то от души захлопнул толстую книгу. Мушку я держал под белой полосой на маске, но за это мгновение маска ушла из-под неё. Пуля прошла мимо плеча Прокла и нашла того, кто стоял позади, — сектанта с обрезом. Голову ему развернуло, плеснуло тёмным на багровый плащ за его спиной, и тело сложилось назад, цепляя стволом косяк.

В углу зрения дёрнулись строки.

[Цель основная: промах]

[Цель вторичная: устранена]

Бой пошёл.

Я уже свалился с табурета вбок и перекатился к стойке, под её защиту, ещё до того, как первый из них выстрелил в ответ. Доски встретили лопатку жёстко, в спину впилась брошенная кем-то лавка. «Вал» в левой, Гюрзу я тянул из кобуры правой — наполовину выхватил, ладонь легла на рукоять сама, как ключ в знакомый замок.

Сектанты справа открыли огонь. Дробь прошлась по стойке над моей головой, выбила из доски щепу, одна картечина чиркнула по чьей-то бутылке — и зал затянуло сивушной вонью пополам с пороховой гарью. Я вжался ниже.

Из-за стойки грохнул обрез — Калина, кучно, в сторону входа, без претензии на точность, просто чтобы прижать их к полу и дать всем выдохнуть полсекунды. Те, что у двери, шарахнулись.

С дальнего стола ударил «Череп» — тот, что узнал меня раньше. Стрелял с колена, экономно, двойками, прижимая правый фланг сектантов. Его коллега работал с пола у дальней стены — я засёк его только по вспышкам, лёжа за перевёрнутым столом, по уму, под минимальный силуэт. Фланг они закрыли чисто, как будто репетировали.

А потом от стойки распрямился «пьяница».

Он вскочил от стойки, сжимая в руке здоровенный револьвер, и первым делом всадил пулю в потолок. Лампа на калининой солярке лопнула, плеснула искрой, и заорал он при этом так, что перекрыл стрельбу:

— Свой! Свой, бля, не клади!

Умный. В темноте и пороховом дыму своих от чужих хрен разберёшь, а калинина команда могла положить его на рефлексе. Я бы и сам срезал. Что ж, мужик соображал быстрее, чем хотел казаться весь вечер.

Прокл за эту секунду, похоже, уже всё посчитал.

Я его не видел, он ушёл за спины своих, в дым, но услышал, как он рявкнул, резко и коротко, по-командному, ничего общего с той ленивой усмешкой, которой он минуту назад вешал лапшу про «тихо уйдём»:

— Откатываемся! Прикрой!

И они подались назад. Попятились грамотно, парами: один отступает, другой держит ствол на нас, потом меняются. Банда бы бросилась врассыпную или попёрла дуром вперёд. Эти откатывались выучкой, прикрывая раненого командира, — додавливать нас им было уже не с руки.

Двое из них на ходу швырнули под ноги что-то цилиндрическое. Зашипело, и зал заволокло — густо, плотно, коричнево-серой пеленой, которая сожрала остатки видимости разом. Дым полез в глотку, защипал глаза, отдал металлическим привкусом, цинковым. Дымовые шашки заводские, никакой не самопал. Ещё одна вещь, которой у банд не бывает.

Имплант лез в сеть через ретранслятор Калины, пока тот ещё работал, и строки выползли поверх серой мути — холодные, ровные. Глаза в этом зале сдохли, а имплант продолжал считать.

[Дымовая завеса: оксид цинка с присадкой]

[Видимость в оптическом диапазоне: 0]

[Тепловые сигнатуры (4):]

[Прокл — ранение в бедро, кровопотеря низкая, подвижен. Вектор: запад]

[Сектант — отход за Проклом]

[Снаружи — 2 цели у транспорта (гусеничный вездеход)]

Видеть я их не видел, но имплант рисовал их мне силуэтами тепла в серой каше. Я приподнялся над стойкой ровно настолько, чтобы вывести ствол, и дважды нажал на спуск Гюрзы по той метке, что шла последней, замыкающей.

Первый выстрел — глухой удар тела о доски, мягкий, тяжёлый. Попал. Метка осела и погасла.

Второй — мимо, в пустоту, пуля канула в дверной проём. Прокл уже выбрался наружу, его сигнатура мазнула по краю поля зрения и сползла за стену, туда, где тепловизор её не держал.

Я не стал ломиться следом в дым. Лезть вслепую на их выученный отход — верный способ сдохнуть, а умирать я не нанимался.

Топот по двору. Потом донёсся низкий, набирающий обороты гул мотора, лязг гусениц по щебню. Вездеход пошёл на запад, в ночь.

Я выждал секунд десять, не больше. Дым редел у самого пола, тянулся к выбитой двери. Перешагнул через тело первого сектанта — того, которому снёс голову первым выстрелом, — и вышел наружу, держа Гюрзу стволом вниз.

Двор. Холодный воздух после дымной духоты бара ударил по лёгким резко, остро, и я закашлялся — дым из зала я притащил с собой, в лёгких и на одежде. Пыль ещё оседала там, где провернулись гусеницы, а самого вездехода уже не было видно: только две красные точки задних огней, которые сжимались к горизонту и гасли за гребнем.

Догонять смысла ноль. Гусеничный медленнее моего электро-моцика, но у него фора, темнота и трое стволов на борту, а у меня двое штатских на руках. Прикинул на глаз — и имплант подтвердил цифрой:

[Дистанция расхождения: ~35-40 км за 1 час хода]

Уйдут. Что ж, пусть уходят. Иерарх с дыркой в бедре и без двух бойцов — это уже не тот переговорщик, который заходил в бар. Я постоял ещё секунду, дал глазам привыкнуть к степной тьме, проверил гребень и кусты — пусто, второго рубежа больше нет, всех увезли. Развернулся и пошёл обратно.

В зале дым уже редел — Калина запустил вытяжку, под потолком захрипел вентилятор, и серая муть тянулась в него рваными лентами. Лампа сдохла, но из подсобки бил жёлтый свет, и в нём проступило то, что осталось.

Два тела сектантов на досках, в багровых тряпках, которые час назад ещё сходили за плащи. И третье, в углу, в куртке дозорного, — то, что Прокл швырнул нам под ноги в начале, ещё до счёта.

Калина стоял над этим третьим. Обрез висел в опущенной руке, и сам он не двигался, просто смотрел вниз, на свёрнутую набок голову мальчишки. Я остановился в паре шагов и ждал. Лезть сюда — не моё. Мальчишку хоронить ему, не мне.

— Костик, — выговорил Калина наконец, и в самом низу у него дребезжало железо. — Восемнадцать. Третий месяц у меня.

И всё. Больше ничего. Кто он, откуда, как попал в дозор — об этом ни слова. Калина покойника словами не заливал, никогда. Я качнул головой — принял к сведению, не утешая, потому что утешать его было бы оскорблением, — и отвернулся к телам сектантов.

Присел на корточки у первого. Имплант ещё держал сеть, и я дал ему доступ к телу — пусть пробьёт по базе РОСы, раз уж есть кого спросить.

[Подключение к сети РОСа: активно]

[Сканирование... совпадение по биометрии]

[Тело 1: Каверин А. П.]

[Бывший контрактник, 3-я мотострелковая]

[Статус: дезертир с 2042]

Перешёл ко второму. Маска при падении сползла, открыла лицо — женское. Молодая, лет тридцать, и по обеим щекам шли ровные параллельные рубцы, нанесённые специально, не от драки. Ритуальные. Багровый Восход метил своих.

[Тело 2: Орлова-Ким Ю.]

[Бывший медик, Бийск]

[Статус: пропала без вести, 2043]

Медик. Я задержал на строке взгляд на секунду — ровно на секунду, не дольше. Потом закрыл файл движением подбородка. Куда они идут, откуда приходят, как медик из Бийска оказалась с резаными щеками в багровом плаще — не мой вопрос. Живые они или мёртвые, для меня они стволы в проёме, а стволы я отработал. Их проблемы. Я встал и отряхнул колени.

Калина уже отошёл от тела Костика и встал у стойки, и в нём опять затвердело рабочее, то, что глушит остальное.

— Эй, — бросил он вполголоса в сторону подсобки. — Вылезайте. Кончилось.

Софья вышла первой. Лицо белое, до синевы у губ, но не дрожала, держала спину прямо, как держала весь вечер за угловым столом. За ней, вцепившись обеими руками в её рукав, выбрался пацан. Этот трясся, и зубы у него мелко стучали, но шёл сам.

Софья остановилась посреди зала, лицом к телам. Не отвернулась, рта ладонью не зажала. Просто прошлась взглядом — по сектантам, по резаным щекам женщины, по Костику в углу, — и не отводила глаз долго, будто запоминала. Подходить не стала.

Потом развернула брата за плечи лицом к подсобке, заслонила ему обзор собой и повела обратно. Молча. Ни слова мне, ни Калине. Я отметил это и отложил, как откладывал всё про неё. Бункерная девка не отворачивается от трупов. Любопытно. Узнаю по дороге.

Калина поставил обрез на стойку и навалился на неё ладонями.

— Уходить тебе надо. Сейчас.

— Знаю. — Я уже думал об этом, ещё во дворе. — На рассвете и собирался.

— Не на рассвете. Сейчас. — Он мотнул лысиной на потолок, в сторону крыши, где торчал ретранслятор. — Ретранслятор тревогу уже передал. Бар под защитой РОСы, нападение на охраняемую точку — они вышлют группу. Тридцать минут, может, час. Тебе тут к их приезду быть нельзя.

Я молчал, перебирая. Калина был прав, и прав вдвойне. РОСа меня ни в чём не заподозрит, я тут чист, защищался. Беда в логах. Приедет группа, перепишут всех, кто был в зале, прогонят по базе, занесут в журнал: Дьявол Пустыни, такого-то числа, бар «Светлый Путь», сопровождает двух гражданских, маршрут — на юг. И этот лог ляжет в сеть РОСы. А у Багрового Восхода, который точно знал, где и когда сидит Софья, явно есть кто-то внутри РОСы, кто это нашептал. Один лог — и они получат подтверждённый маршрут с именем проводника.

Враги в лицо — это я отработаю. А вот мой маршрут в чьём-то журнале достанет меня и за сто километров.

— Псы у них есть? — спросил я.

— Следоводы. — Калина не уточнял, откуда знает; он вообще много знал и редко говорил откуда. — У Багрового Восхода — точно. Натасканные. По следу пойдут — нагонят за сутки-двое, если двинешь медленно.

Значит, выходить надо сейчас, быстро и грязно — рвать дистанцию, пока у них раненый командир и собаки ещё не на следу. Я прикинул график: Прокл уходит на запад к своим, докладывает, высылают группу с псами, те берут след у бара — сутки форы, не больше. Кисло.

Калина сунул руку под стойку и положил передо мной маленький металлический пенал — размером с патрон. Я знал, что это, ещё до того, как открыл. Военный стимулятор, армейская ампула. Таких у Калины — по пальцам, штук пять на всё заведение, и достаются они дороже золота.

— От себя, — сказал он, опередив мой вопрос. — Не в счёт оплаты. Сутки на ногах без сна вытащит. Понадобится.

Я не стал благодарить словами: Калина этого не любил, для него «спасибо» звучит как недоверие к сделке. Просто взял пенал, холодный и гладкий, и сунул его во внутренний нагрудный карман, к сердцу, где не потеряется и не раздавится. Коротко мотнул головой. Этого хватило.

— Собираемся, — бросил я и пошёл в подсобку.

Калина и тут оказался впереди — будто знал, что выезд сорвётся раньше срока. На столе под единственной лампочкой уже лежало разложенное: пайки в вакуумной упаковке, на глаз дней на десять; цинк с патронами; два спальника и стопка термоодеял, тонких, фольгированных; запасные фильтры в брикетах; пара канистр воды. Всё сухое, всё годное, ничего лишнего. Толковый он мужик, Калина. Я ему за это пятнадцать лет и таскаю железо.

Софья сидела на ящике, обняв брата за плечи, и смотрела, как я раскидываю груз по рукам. Делил я просто, по правилу «у каждого только то, что он сможет нести и не потеряет голову».

— Тебе — это. — Я сунул Софье медицинскую укладку: бинты, жгуты, «Цезит», обезболы, антибиотик. — Аптечка. Если кого зацепит — работаешь по моей команде, не раньше. Сама не лезь.

Она взяла, прижала к груди обеими руками. Кивнула.

— Тебе — термос и спальник, — это пацану. — Несёшь, не роняешь. Уронишь термос — пьём из луж, а в лужах тут не вода, сплошь отрава с радиацией.

Пацан моргнул, и в первый раз за вечер у него на лице мелькнуло живое, помимо страха, — нервный полусмешок. Взял термос, прижал так же, как сестра аптечку.

Себе я забрал то, что забираю всегда: оружие, цинк, воду, карты схронов в непромокаемом чехле. Разгрузку перебрал заново, патроны налево, медицина направо, чтобы в темноте не шарить. Гюрзу зарядил свежим магазином, отстрелянный сунул в карман — потом снаряжу.

— А я где поеду? — вполголоса спросил пацан. Первый вопрос, который он мне задал напрямую.

— Верхнее седло. Как договаривались. Грузовая рама, ремни. Пристегну так, что не свалишься, даже если уснёшь. — Я затянул горловину мешка. — А ты постарайся не уснуть.

Во дворе бара взял за горло холод, луна пряталась за облаками, а степь под ней лежала чёрная, ровная, без единого огня до самого горизонта. На фоне этой темноты под навесом у стены ждал моцик — приземистый, трёхместный, на толстых грязевых катках. Я отстегнул его от зарядной клеммы, и он отозвался мягким электрическим шипением, почти живым.

Пацана я усадил наверх, на грузовое седло, протянул ремни крест-накрест через грудь и затянул. Подёргал — держится. Софья села за мной, и я почувствовал, как её руки сомкнулись у меня на поясе — крепко, чисто за опору, будто за поручень в кузове на ходу. По делу. Так и надо.

Калина стоял в дверях, чёрным силуэтом на жёлтом фоне подсобки. Не сказал ничего. Просто коротко наклонил голову — раз. Я качнул подбородком в ответ. За пятнадцать лет мы научились прощаться без слов. В пустоши на новую встречу никто не закладывается, да и трепаться он не любил.

На крыльце, прислонившись плечом к косяку, стоял «Череп» — тот, что держал фланг. Сухой, я слышал, как кто-то звал его так в зале. Ничего не сказал, только вскинул два пальца к виску, скупо, по-военному. Я снял правую руку с руля и ответил тем же. Свои.

Моцик тронулся с тихим шипением, почти беззвучно, и «Светлый Путь» поплыл назад — жёлтое пятно двери, чёрный силуэт Калины, выбитый проём, из которого ещё тянуло дымом. За поворотом дороги бар скрылся, и нас обступила степь.

Я опустил на глаза ИК-визор с руля, в шлеме ожил тепловизор — степь развернулась передо мной в зеленовато-серых тонах, плоская, мёртвая, без единой тёплой точки. Свет держал на минимуме, почти выключенным: фара в ночной степи видна за версту, а нам сейчас лучше быть дыркой в темноте, чем огоньком. Взял курс на северо-восток, к холмам. В обход, к гряде, где складки местности глушат тепловые сигнатуры и сбивают собак. На запад я не пошёл, туда ушёл Прокл; строго на юг — тоже, там они меня ждут.

Имплант вышел из зоны ретрансляторов почти сразу — строки про сеть погасли, остался голый тепловизор и базовая аналитика, та, что крутится в самом импланте без связи. Негусто, но зверьё в радиусе он показывал, и радиус был чист.

[Сеть РОСа: вне зоны]

[Локальный анализ: активен]

[Тепловые сигнатуры в радиусе 300 м: отсутствуют]

Софья молчала всю первую дорогу — ни слова, ни всхлипа, только руки на поясе да дыхание за спиной, которое выровнялось через полчаса. Держалась. Пацан сверху терпел хуже — ёрзал, дёргался на ухабах, но за час осмелел и задал три вопроса, тихих, в спину, под гул катков.

— Это холмы? Темно же. — Я ответил, что холмы, чую по уклону. — А там твари водятся? — Сказал, что везде водятся, но мы тихие, нас не слышно. — Долго ещё? — Сказал, что до привала часа три.

Односложно, и не от злости. Болтать в ночной степи на ходу значит глушить себе слух, а слух мне сейчас дороже разговора.

Сам же я катал в голове другую цифру. Прокл ранен — значит, уходит к своим, на запад, зализывать бедро, иначе истечёт по дороге. Доберётся за полдня. Доложит. Соберут группу с псами, дадут им мой след у бара — это плюс сутки. Псы возьмут запах, пойдут — ещё сутки до контакта, если я буду тащиться как обычный караван. Двое суток до погони в лучшем случае. Значит, тащиться нельзя. Значит, идти быстрее, чем планировал, и спать меньше, чем хотелось бы. На то и калинина ампула в нагрудном.

К полуночи холмы вытолкнули из темноты развалины. Первую плановую точку, что я отметил Софье на карте ещё в баре, я обошёл стороной: её Секта могла знать, раз знала всё остальное. Эти были другие, мельче, в стороне от тропы. Бывший совхоз «Степной»: три стены коробкой, четвёртая обвалилась, крыша провисла наполовину, но половина держалась. Внутри по щебню торчала ржавая арматура, а в дальнем углу осел на брюхо остов какой-то техники без колёс — за ним же было удобно держать сектор. Для краткого привала годится: стены глушат тепло, один заход.

Я загнал моцик в тень под уцелевшую стену, заглушил. Прежде чем пустить кого-то внутрь, прошёл по периметру и выставил растяжки — две на единственном подходе, проволока к чеке, делал это на ощупь и на автомате, как чистят зубы. Имплант добил картинку локальным сканом.

[Тепловые сигнатуры в радиусе 200 м: отсутствуют]

[Следы биологические: волк обыкновенный (зверь, не мутант), стая 4-5 особей]

[Давность следа: ~6 часов]

[Оценка угрозы: низкая. Привал допустим]

Звери, не твари. Волки на твоё тепло ночью не полезут, если ты сам не дурак и не разляжешься на открытом. Шесть часов давности — стая ушла, не вернётся. Можно дышать.

— Четыре часа, — сказал я, заводя их под крышу. — По очереди. Я первый, до двух. Потом ты. — Это Софье. — Разбужу. Винтовку не трогать, только смотреть и слушать; если что — будишь меня, не геройствуешь.

Она кивнула — вторая смена, приняла без вопросов. Пацан к этому моменту уже спал стоя, мотался на ногах, как пьяный, цеплялся за сестру. Софья усадила его, расстелила спальник у самой стены, в сухом углу, и уложила. Он вырубился раньше, чем голова коснулась свёртка. Молодой. В его годы я тоже валился спать на ходу, правда вырубали меня тогда бои, а дорога так, мелочь, но кому какая разница, сон есть сон.

Я сел у пролома, спиной к стене, винтовку положил на колени, стволом на единственный подход, к растяжкам. Снял шлем, дал ушам послушать степь напрямую, без тепловизора. И впервые за сутки вокруг было по-настоящему тихо.

Степная тишина легла пустая и ровная, безо всякой натяжки бара перед дверью, когда внутри всё ждёт выстрела. Стрекот ночной твари в траве, ветер в обвалившейся стене, дыхание двух спящих за спиной. Я повернул голову на запад, туда, где за чёрной грядой холмов сейчас Прокл зализывал дырку в бедре и думал, как меня нагнать. Думай, иерарх. У меня фора и две головы на руках, и я их доведу.

Что ж, до Саян-2 было ходу с неделю. Псы скоро пойдут по следу. Серый со своими ждал в ущелье, и хрен знает, пустит ли. Калинин стимулятор грелся у меня под сердцем на чёрный день, который точно настанет.

Но эту ночь мы пережили. По крайней мере, начало есть.

Глава 3. Звери, не твари

Я встал первым, как всегда.

Поднялся сам, за полчаса до света, по старой пружине внутри, которую не сбросишь даже когда очень хочется поспать. Я сидел у северной стены ровно так же, как сел вечером, Вал на коленях, и переждал последний час дежурства, слушая, как степь снаружи меняет голос: ночные шорохи стихли, рассветные ещё не проснулись. Между ними тянется глухая полоса, минут двадцать, когда не движется вообще ничего. Самое тихое время суток, и самое опасное, если кто умный решит подойти.

Никто не подошёл.

Я поднялся, размял колени — затекли, как у деда, — и вышел из-под крыши на воздух. Над степью висела пыль. Мелкая сухая взвесь, которую тянет с земли любым движением воздуха и держит до первого нормального ветра. Солнце ещё не вылезло, но восток уже наливался красным понизу, грязным, как разбавленная кровь, и эта пыль в красном смотрелась так, будто степь сама сочится. Я втянул носом, проверил. Сухая трава и та же пыль, кисловато, землисто. Гарью не тянет, псиной тоже, соляркой и подавно. Норма.

Двадцать минут я разбирал Вала.

Сел на корточки у стены, расстелил кусок брезента на колени, чтобы детали в песок не уронить, и пошёл по порядку, как тело помнило само. Ствольную коробку — насухо, бойком грязь не любит. Затворную группу — ветошью, потом капля масла, тонко, без жадности; в холод лишнее масло густеет и клинит хуже сухого. Глушитель свинтил, продул, поставил назад. Дело знакомое до того, что руки работали сами.

Магазины. Четыре полных по двадцать, плюс один в приёмнике. Сто патронов девять-на-тридцать-девять. На дороге, если без серьёзной заварухи, хватит за глаза; если с серьёзной — не хватит ничего, сколько ни бери. Гюрза — два магазина по восемнадцать, плюс снаряжённый. Нож на бедре. Две Ф-1 и одна РГД в боковом подсумке, замотаны так, чтобы не звякали при тряске на моцике. Ампула Калины в нагрудном, под ремнём разгрузки, между запасным магазином и кисетом с обезболами. На месте. Всё на месте.

Теперь бы ещё дорогу пройти без приключений, но это уже как повезёт.

Софья проснулась минут через двадцать. Без рывка, без «где я», просто открыла глаза, полежала пару секунд, привыкая, и села. Глянула на меня у стены, на Кирилла рядом — спит, — и кивнула сама себе, мол, всё на местах. Хороший навык — не дёргаться спросонья.

Она вытащила из бокового кармана рюкзака маленький котелок и сухую таблетку горючего, поставила на камень в нише, подальше от проёма, чтобы огонёк со стороны не словили. Залила воды из канистры, чиркнула спичкой. Огонёк горел с ноготь, дыма почти не давал.

— Чай будешь? — спросила тихо.

— Буду.

Пока грелось, она достала бутылку, налила Кириллу в кружку воды на полпальца выше, чем себе, и поставила рядом с его головой, чтобы проснулся — сразу под рукой. Мелочь, но я отметил: парню налила первому, себе после.

Чай вышел жидкий, на половине нормы заварки — экономила, правильно, — но горячий, и на пустой степной рассвет в самый раз. Я взял кружку обеими ладонями, грел пальцы. Металл жёг чуть-чуть, приятно. Софья своё пила маленькими глотками, молча, глядя в красноту на востоке. Не лезла с разговорами. За это я уже почти зауважал девку.

Кирилл проснулся последним. Зевнул во всю пасть, сел, повозил кулаком в глазах, и пару секунд смотрел в пространство стеклянным взглядом — во сне забыл, что вокруг апокалипсис, а проснулся и вспомнил. Потом увидел воду у головы, выпил. Спасибо не сказал, но и не разлил. Тихий с утра. Так даже лучше.

— Выходим через полчаса, — сказал я. — Жуйте паёк на ходу. Долго не рассиживаемся.

Через полчаса мы тронулись.

Я выкатил моцик из-за стены, проверил заряд — семьдесят один процент, на день хватает с запасом, — и взял на северо-восток, к холмам, тёмной зубчатой полосе на горизонте. Можно было идти прямее, по остаткам старого тракта, по песку и битому асфальту. Быстрее на полдня. Но прямую дорогу в пустоши знают все, и звери, и люди, и засады на ней ставят там, где удобно засаде. К холмам шла тропа в скалы, в распадки, где не разгуляешься на технике и где сверху всё видно на километр. Дольше, зато спокойнее, и я выбрал спокойнее: в этом деле я живу, геройство пускай останется молодым да дурным.

Софья села позади, обхватила меня за пояс, крепко и буднично, как наловчилась за ночь. Кирилла я пристегнул сверху, два ремня крест-накрест, дёрнул пряжки на проверку.

— Ремни не трогать. Спать можно, отстёгивать нельзя.

— Принял, — буркнул он.

Степь раскрывалась под колёсами однообразная и пустая. Песок, плешины серой травы, кое-где торчат остовы — то столб без проводов, то ржавый каркас от чего-то, что когда-то ездило. ИК-визор я держал на правом глазу, но смотреть особо было не на что. Тепла на горизонте — ноль. Только мелочь по кустам шныряла, лисы, зайцы-мутанты, на них модуль даже метку не вешал, отсеивал сам.

[Переключение: автономный режим]

[Базы РОСы: недоступны]

[Ближайший ретранслятор: за горизонтом, связи нет]

[Локальная аналитика: активна]

Связи не было со вчерашнего вечера. Модуль работал сам по себе, на своей коробке, тянул что мог с датчиков и тепловизора, в базу не лез: некуда лезть. Меня это устраивало. Когда модуль молчит про людей, значит, людей рядом нет. А связь в пустоши и так роскошь.

Кирилл часа через полтора осмелел и начал спрашивать. Я этого ждал. Парень из бункера, мир для него за стеной — большая страшная неизвестность, а она давит, и проще разгонять её вопросами.

— Дьявол, а куда мы вообще?

— Сначала к холмам. Потом руслами на юго-восток. Три дня до Багрового ущелья.

— А там что?

— Там перевал. Держит человек по имени Серый. Главарь местной банды. Через ущелье — единственный нормальный проход к Саянам, остальное в обход на неделю.

Он помолчал, переваривая.

— А он нас пропустит?

— Должен. Он мне должен. Старая история. — Я не стал расписывать. — С долгом, может, и пропустит.

— А если нет?

Хороший вопрос на самом деле. Я и сам его себе задавал.

— Тогда по обстановке.

— Это ты на всё так отвечаешь, — пробормотал Кирилл с тоской, беззлобно.

— Потому что планировать в пустоши дальше чем на день — это себя смешить. Доедем — увидим.

Он замолк. Софья за спиной не лезла вообще, только раз чуть сжала пальцы на моём поясе, когда колесо подбросило на камне, — выправилась и дальше держалась ровно.

К полудню солнце встало в зенит, и степь сделалась плоской, выжженной, без единой тени. Я сбавил ход на каменистом участке, и в этот момент модуль наконец дал метку.

[Тепловые сигнатуры: 5]

[Дистанция: 600 м, по обочине справа]

[Движение: параллельное, в нашу сторону подстраивается]

[Координация: 0.3 (стандартная стая)]

[Намерение: разведка]

Я скосил вправо глаз с визором. По гребню низкого увала тянулось тепло — ровной цепочкой, низко к земле, плавно. Пять. Шли пятном, дистанцию не сокращали. Координация ноль-три. Для одиночек много, для лютых мало. Звери. Обычная волчья стая, мутировавшая, крупная, голодная. Лютые держат построение туже, идут с разрывом, обходят с двух сторон сразу, у них в голове работает что-то похожее на тактику. Эти просто шли вдоль, нюхали воздух и решали, стоим ли мы того, чтобы рискнуть.

Стоим мы того или нет, они прикинут через двадцать минут. А я пока подготовлюсь.

Я сбросил ход почти до пешего и левой рукой полез в левый подсумок. Достал ПМ. Не люблю его за слабый патрон, но для того, кто стреляет первый раз в жизни, лучше нет: отдача мягкая, механика простая, заклинит — разберёшь не думая.

— Софья. — Я протянул ствол назад через плечо, не оборачиваясь. — Бери.

Она взяла. Не дёрнулась, не пискнула, перехватила за рукоять, и я почувствовал по тому, как лёг вес, что держит правильно: рукоять в ладони, палец вдоль скобы.

— Восемь в магазине, девятый дослать. Предохранитель — вот этот флажок, большим пальцем вниз. Целишь в туловище. Не в голову, в туловище, центр. Голова мелкая, движется, промажешь. Стреляешь только если идёт прямо на тебя и близко. Не геройствуй.

— Поняла. — Она проверила магазин на ощупь, утопила обратно, передёрнула затвор. Без дрожи. Щелчок вышел чистый, с первого раза. Кто-то её учил. Или просто руки не трясутся, что в её годы редкость.

— Дьявол, мне тоже дай, — подал голос Кирилл сверху. — Я тоже могу...

— Нет.

— Я же не...

— Нет. — Я даже не повернул головы. — Ты пристёгнут, ты сверху, у тебя за спиной сестра и я. Стрельнёшь — попадёшь в одного из нас. Сиди и держись.

Он засопел, но спорить не стал. Правильно сделал.

Стая решилась через двадцать минут, как я и прикинул.

Я услышал их раньше модуля.

Шорох справа, низкий, частый — мягкие лапы по сухой траве, в галоп. Шли уже кучей, не цепочкой. Звериное ухо в башке у меня давно ловит такое прежде всякой электроники, и в этот раз сработало первым: руки уже выкручивали руль, тормоз — в пол, пятка — в землю, прежде чем я успел подумать слово «атака».

— Падайте!

Моцик ушёл на бок юзом, я бросил его контролируемо, как учил их вчера на привале раз пять. Софья скатилась вправо на песок, сгруппировалась. Кирилл свалился вместе с рамой, ремни держали, орал в голос, но цел. Я оказался на колене за упавшей машиной с Валом у плеча ещё до того, как осела пыль.

Первый шёл прямо на меня. Серая туша, низкая, мощная, в полтора обычного волка, морда сплющенная, в наростах, глаза затянуты бельмом — мутант, но звериный, без хитрости в движении. Двадцать пять метров. Я повёл стволом, поймал грудь, дал одиночный. Девять-на-тридцать-девять вошёл под лопатку, тушу развернуло в прыжке, она грохнулась в песок и проехала по инерции метра три, дёргая лапами.

Второй уходил влево, на обход. Восемнадцать метров. Доворот, выдох, спуск. Поймал в бок, ниже хребта — зверь кувыркнулся, заскулил тонко, попробовал встать на передние, я добавил вторую в загривок, и он лёг.

Третий ушёл от меня. Метнулся вправо, мимо ствола, низом — на Софью.

Я не успевал довернуть, между нами был моцик.

— В туловище! — рявкнул я.

Она выстрелила.

ПМ хлопнул сухо, по-плебейски, после баса Вала почти игрушечно. Зверь был метрах в шести, в прыжке. Пуля вошла ему в грудь — я видел, как дёрнулась шкура, — но девять-на-восемнадцать это не девять-на-тридцать-девять, такую тушу с одного не свалить. Волк сбился с прыжка, приземлился криво, на бок, забил лапами в полуметре от её ног, разевая пасть. Падал не сразу, дёргался ещё.

Софья не отшатнулась. Подняла ствол выше, на дёргающуюся тушу, но я уже выдернул Гюрзу левой и со своих пяти метров вогнал ему две в башку. Зверь обмяк.

— Хорошо, — бросил я ей. — Не дострелила бы — добил. Но попала. Хорошо.

Четвёртый и пятый отвернули, не доходя.

Они затормозили метрах в сорока, оба сразу, как по команде, — учуяли кровь сородичей и поняли арифметику. Постояли, водя сплющенными мордами, и потрусили обратно к увалу, не оглядываясь. Звери. Зверь мстить не станет, у зверя в башке один желудок, а сегодня желудок проголосовал «дорого». Я держал их на стволе, пока не ушли за гребень, но патроны тратить на отступающих не стал.

Девяносто секунд. Я прошёлся взглядом по сторонам, посчитал. Трое наших, двое ушли. Вал — минус три патрона, Гюрза — минус два, ПМ у Софьи — минус один. Девять на восемнадцать в магазине осталось семь. Запомнил. Норма.

Пахло порохом и кровью. Кровь зверя — тяжёлая, медная, с какой-то прелой звериной кислятиной поверх, не как человечья. Я этот запах знаю наизусть, он мне ничего не делает. Запах работы.

Кирилл сидел на песке, где упал, всё ещё пристёгнутый к раме завалившегося моцика. Белый, не двигался, и от этой его неподвижности глаза казались ещё круглее: рот приоткрыт, дышал часто и мелко, как тогда в баре. Я скользнул по нему взглядом, проверил — не ранен, целый. Просто перепугался до столбняка. Бывает с непривычки.

Софья встала. Пистолет ещё в руке, ствол в землю. Постояла секунду, выровняла дыхание — я видел, как у неё ходит грудь, раз, два, и встало в ровный ритм, — и пошла к убитому ею зверю. К нему, мимо меня и Кирилла.

Остановилась над тушей. Глядела молча. Без слёз. И не хорохорилась, мол, видали мы виды. Просто оглядела сделанную работу, прикидывая, всё ли вышло как надо. Зверь лежал на боку, грудь в крови от её пули, череп разнесло в распыл от моих двух.

— Это я первого попала, — сказала она, не мне, себе вроде. — Не уложила, правда.

— Насмерть бы и не вышло с ПМ по такой туше, — отозвался я. — Ты сделала, что надо. Остановила ему прыжок. Этого хватило.

Она кивнула. Постояла ещё пару секунд и развернулась ко мне. Протянула пистолет рукоятью вперёд.

— Держи.

Я взял, проверил предохранитель, сунул назад в левый подсумок. Свой подсумок. Я ей вчера ствола в личное пользование не давал и сегодня не дам. Пока что. Пушка живёт у меня, я её выдаю под задачу и забираю после. Так спокойнее, и ей, и мне.

— Соф, дай мне, — Кирилл наконец отлип от рамы, дёргал ремень. — Дай пистолет, ну. Я же тоже...

— Нет, — сказала Софья прежде меня, не повышая голоса, как старшая. — Тебе нельзя пока.

— Почему ей можно, а мне...

— Потому что я не дёргаюсь, — сказала она. И отвернулась.

Я промолчал. Незачем добавлять. Девочка работает, парень пока буксует. Не приговор ему, просто так оно сложилось на сегодня. Я поднял моцик, осмотрел — целый, краска ободралась о камень, не страшно, — и стал отвязывать раму, чтобы пристегнуть Кирилла заново.

Через десять минут мы снова шли на северо-восток.

Дальше ехали без происшествий. Холмы росли впереди медленно, как всегда растёт то, к чему едешь по плоскому. Модуль молчал — пусто на тепловизоре, ни звука. Я этому не доверял до конца, тишина в пустоши всегда временная, но и нагружать себя зря не стал. К закату вышел старый хутор у подножия первого увала: четыре хибары, частью без крыш, колодезный сруб, изгородь повалена. Ладное место для ночёвки. Слишком ладное. Открытое со всех сторон, видно с километра, и любой, кто тут шёл до нас, первым делом сунется в эти стены. А где удобно мне ночевать, там удобно и непрошеному гостю дождаться меня в темноте.

Я прошёл мимо.

Кирилл оглянулся на хибары с тоской, явно мечтал о крыше и стенах, но смолчал. Учится. Мы тащились ещё час, в сумерках, по поднимающейся тропе, пока я не вывел к тому, что искал: скальная ниша в боку увала, выщербленная ветром и временем, с одной стороны прикрыта плитой нависающего камня, с другой — каменной осыпью. Внутрь два прохода, оба узкие, оба простреливаются с места, где я постелюсь. Дым отсюда не виден снизу. Огонь и не нужен.

— Тут, — сказал я. — Костра не будет. Сухой паёк.

Никто не возразил. Костёр в сумерках в пустоши — это маяк для всякого на десять километров, а звать гостей я не собирался.

Размотали пайки. Концентрат, твёрдый, как мел, размачивать нечем — жевали так, запивали водой из канистры. Жрачка дерьмовая, но калорий в ней навалом, а вкус в пустоши последнее, о чём думаешь. Кирилл грыз молча. Софья — тоже, аккуратно, собирая крошки в ладонь и ссыпая в рот, ничего не роняя на камень. Привычка человека, который знал голод и не хочет знать снова.

Я ел и краем глаза наблюдал за парнем.

Он, дожевав, взялся за свой угол спальника. Расправил, разгладил руками складки, подвернул край ровно, подоткнул под себя так, чтобы холод от камня снизу не тянул. Сделал это аккуратно, не торопясь, по какой-то отработанной схеме, будто десять тысяч раз так делал. Я смотрел и отмечал. В дороге парень балласт, паникёр, столбенеет в опасности. А вот тут руки работали иначе — приученные к порядку, к тому, что от порядка зависит, замёрзнешь ты ночью или нет.

— Где научился? — спросил я. Просто так, без подвода.

Кирилл поднял голову, не сразу понял. Потом дошло.

— А. Спальник. — Он пожал плечами. — Мама. В бункере. У нас отсек был маленький, шесть на четыре, на четверых. Если каждый свой угол не уберёт, спать негде. Мама строго была. Каждое утро проверяла.

Сказал — и замолчал. Тишина у него вышла такая, что я не стал лезть дальше. Мамы, видать, больше нет. Иначе сидела бы она в этом бункере, а не дети тряслись по пустоши с чужим мужиком за рулём.

Я не стал ничего на это говорить. Не моё дело, и слов красивых у меня нет, да и не нужны они. Просто отметил про себя: у парня есть навык порядка, въевшийся под кожу. Сейчас от него толку ноль — спальник красиво подоткнуть в бою не поможет. Но навык — штука такая, всплывает, когда надо.

— Спать, — сказал я вслух. — Я в первую смену. Софья во вторую. Кирилл обе.

Они улеглись. Софья — спиной к Кириллу, машинально, рукой ближе к подсумку с аптечкой. Кирилл свернулся в своём ровном спальнике и затих. Уснули оба быстро, как умеют уставшие и молодые.

Я сел у прохода. Вал на колени, тепловизор под правую руку, дыхание — вниз, в живот, медленно. И слушал.

Степь внизу остывала. Камень подо мной уже отдал дневное тепло и тянул холодом сквозь штаны — настоящий ночной холод пустоши, сухой, пробирающий до кости, не тот сырой, что в очаге у реки. Я подтянул колени, грел руки в рукавах. Луна то выходила, то ныряла в рваные облака, и тени осыпи внизу ползали туда-сюда.

Сначала степь молчала. Ровно, пусто, как и должно.

Потом я услышал стук.

Камень о камень. Далеко, на грани слышимости, с запада, оттуда, где днём село солнце. Один стук. Я замер, перестал даже дышать в полную грудь. Через пару секунд — ещё. Потом ещё.

Обвал? В пустоши камни сыплются постоянно, осыпи живые, особенно ночью, когда остывают и трещат. Но обвал даёт россыпь — хрусь, и сразу куча мелких, вразнобой, затихает. А это шло иначе. Один. Пауза. Один. Пауза. Ровные. Как будто кто-то идёт по сыпучему склону, и под каждым шагом срывается камень, и шаги размеренные.

Я поднял к глазу тепловизор, повёл на запад. Гребни, осыпи, чернота. Тепла не видно: далеко или за камнем. Но звук шёл.

[Звуковые сигналы: направление 270°]

[Частота стука: 0.4 Гц, регулярная]

[Естественные обвалы: частота нерегулярная]

[Гипотеза: координированное движение]

[Возможно: стая. Численность выше предыдущей]

Я смотрел на метку и слушал.

Ноль-четыре герца. Стук каждые две с половиной секунды, ровно, как метроном. Так камни не падают, они сыплются как им вздумается, у природы ритма нет. А это шло в ритм. Шаг — камень. Шаг — камень. Идут по склону, цепочкой, и держат темп.

Звериный шаг другой. Эти держат строй, идут с интервалом, темп ровный. На западе. На том самом западе, куда вечером ушёл гусеничный движок Прокла, а я от него свернул к холмам.

Лютые.

И много их, и вышли не на разведку: идут по следу, ровно, упорно, не теряя направления.

За спиной зашуршал спальник. Софья. Села, не до конца проснувшись, но глаза уже ясные — почуяла, что я не двигаюсь, что сижу слишком неподвижно, и проснулась на это. Скользнула взглядом по мне, по тепловизору у меня в руке, по тому, как я повёрнут на запад. Прочла по мне. Спросила тихо, одним словом:

— Звери?

Я не ответил сразу. Послушал ещё. Стук. Пауза. Стук.

— Нет, — сказал я. — Не звери. Спи. Разбужу.

Она задержала на мне взгляд ещё секунду — поняла, что «не звери» это хуже, чем «звери», но переспрашивать не стала. Легла обратно. Я слышал, как она не уснула, лежит с закрытыми глазами в темноте. Умная девка. Лучше бы спала.

Сам я больше не двигался до утра. Вал на коленях, тепловизор в руке: по очереди, пять минут в трубу, потом по слуху. Стук не утих. Шёл всю ночь, ровный, каждые две с половиной секунды, иногда смещался по дуге. Обходили. Изучали.

К рассвету стук стих. Не оборвался, медленно сошёл на нет, по мере того как они уходили обратно за хребет.

Что ж. По крайней мере, в этот раз посмотрели и не сунулись. В следующий сунутся, само собой, тут вопрос времени. Желания им не занимать. До утра я так и не лёг.

Глава 4. Стая на хвосте

Я снова уложил моцик на бок и сполз с седла прежде, чем осела пыль из-под колеса.

Остановился не от нужды, на нас никто не лез. Просто увидел у пересохшего русла полосу слежавшегося песка, чистую, без нашего следа, и сбросил ход не думая, потому что на такой песок всё, что прошло за ночь, ложится как на бумагу. Я опустил машину набок аккуратно, чтобы не побить, и пошёл к воде пешком, оставив детей у моцика.

Воды не было. Ручей пересох давно, дно растрескалось на сухие чешуи, по серёдке тянулась тёмная жила, где влага держалась чуть дольше, и вот по этой жиле, в полуметре от моих ботинок, шли отпечатки.

Сутки до этого прошли никакие.

Степь, тонкая полоса дохлого леса — кривые сосны на солончаке, обглоданные ветром, — потом снова степь. Моцик тянул ровно, заряд я берёг, шли на двух третях хода. Кирилл к полудню перестал озираться и начал клевать носом мне в спину, Софья молчала и глядела вперёд через моё плечо. Скучный, хороший день — для всех, кроме меня. Потому что весь этот день, краем тепловизора, я держал их.

Они шли справа и сзади, на дистанции восемьсот, иногда до тысячи. Держали дистанцию ровно — ни ближе, ни дальше. Держали нас, как держат на привязи, отпуская ровно столько верёвки, чтоб не сорвался. К вечеру я перестал проверять каждые десять минут — толку, метка стояла на месте, как прибитая. Те же самые, что ночью стучали камнями по склону и к рассвету ушли за хребет. Ушли — и вышли снова, едва мы тронулись. Никуда не делись, просто сменили манеру.

Теперь, у русла, я смотрел на их работу вблизи.

Отпечаток был длиннее моей ладони. Четыре пальца, широко расставленные, между ними перепонка, тяжелее и площе звериной лапы, под когтем глубокая лунка от посадки. Я присел на корточки, провёл над следом рукой, не касаясь. Камень рядом уже взялся дневным теплом — я ощутил его ладонью снизу, — а сам отпечаток лежал в тени растрескавшегося борта, держался чётко.

Я смотрел, и модуль в виске потеплел сам — поймал картинку по визуальному каналу и пошёл считать.

[Следы давностью 6-8 часов]

[Стая: 6-8 особей. Размер крупный]

[Координация походки: 0.7 (высокая, не звериная)]

[Сопоставление с локальным кэшем: лютые твари 2-го поколения]

[Намерение: преследование с выжиданием]

Ноль-семь. Я задержал взгляд на этой цифре дольше всего.

Координация походки — это про то, как стая ставит ноги относительно друг друга. У зверя она низкая, три-четыре десятых: каждый идёт сам по себе, по нюху, по желудку. Утренние волки шли на ноль-три, кучей, решали на ходу и так же на ходу решили уйти. А ноль-семь — это когда шесть туш держат строй, интервал, темп. Голод так не ходит. Это загон.

Песок под ладонью тянул теплом снизу, полынью с него несло сухой, нагретой — единственный нормальный запах за весь день. Я выпрямился, обтёр руку о штанину.

Сзади хрустнул гравий. Шаги ровные, нарочно ровные, чтобы я слышал издали и не обернулся резко. По лёгкости понял — Софья. Учится. Она встала чуть сбоку, в край моего поля зрения, не загораживая мне русло, и опустила взгляд на отпечатки.

— Большие, — сказала она.

— Лютые. — Я кивнул на след. — Шесть. Может, восемь. Те, что ночью камнями стучали. Идут с тех холмов.

Она присела у крайнего отпечатка, как присел до неё я. Не трогала, только разглядывала, и я отметил, что взгляд у неё пошёл правильно: размер она пропустила, смотрела, как ровно они легли в линию.

— Они близко?

— Восемьсот метров. Весь день так держат.

Софья подняла голову. Страха в лице не было, она просто прикидывала в уме.

— Тогда почему не нападают?

— Ждут. — Я обвёл глазами горизонт за руслом, где между сухой травой и небом дрожало марево, и где-то в этом мареве сидели они, шесть тёплых пятен, которые я сейчас не видел глазом. — Усталости ждут. Чтоб кто из нас оступился. Чтоб рана открылась, или заряд сел, или я ошибся. Звери так не умеют. Эти умеют. Они терпеливые, Софья. Голод бы давно сорвался.

Она помолчала, глядя в ту же сторону, что и я. Потом встала, отряхнула колено.

— Это хуже, чем голодные.

— Да.

Больше она ничего не спросила. И это я тоже отметил.

Я достал из бокового кармана разгрузки карту.

Бумажную — потёртую на сгибах до белизны, склеенную скотчем по двум рубцам. Электронику я берёг, заряд у модуля общий с тепловизором, а тепловизор мне сейчас был дороже любых красивых карт на экране. Расстелил на горячем плоском камне, придавил углы — два камешком, два ладонью, — и повёл пальцем от нашей точки.

Прямой ход на северо-восток вёл по открытой степи ещё дня на два. По такой степи стая, что держит дистанцию, ходит как у себя дома: ровно, видно далеко, обходи как хочешь, заходи с любого боку. На таком грунте я их не стряхну, хоть тресни.

Палец ушёл вниз, к югу.

Километрах в тридцати лента степи упиралась в скальный кряж — длинный, ломаный, на карте помеченный двойной штриховкой. Камень. Голый камень держит след плохо, на камне нюх стае без толку. И ставить ровную ногу на осыпи, где плита ходит под весом, тяжело и зверю, и человеку. Мне на моцике тоже не сахар, но мне нужно протащить три центнера живого веса, а им — догнать. Разница в мою пользу.

— Пойдём через кряж, — сказал я, не поднимая головы от карты. — Тридцать вёрст крюк к югу. Прибавит день. Зато на камне они нас потеряют, или хоть отстанут.

Софья глядела через моё плечо. Карту она пропустила, изучала меня, проверяя, твёрдо ли я это решил. Увидела, что твёрдо.

— Ладно, — сказала она. И всё.

Ни «а если», ни «а нельзя ли быстрее». Приняла моё решение, раз я в этом понимал больше неё. Я свернул карту по старым сгибам и убрал.

Кирилл сидел у моцика, где я его оставил, обнимал колени. Слышал всё — мы не шептались. Он перевёл взгляд с меня на сестру, открыл было рот, прикинул и закрыл. Молодец. Учится держать вопрос при себе, пока вопрос никому не нужен.

К кряжу мы шли остаток дня.

Степь садилась под колёса всё суше, трава мельчала, пошла солончаковая корка, потом первые камни — сперва редкая щебёнка, по которой моцик пошёл вприскок, гравий стрелял из-под колеса с сухим шорохом. Я сбросил ход. Тряска тут была ни при чём, берёг заряд: на камне колесо буксует, мотор жрёт вдвое, а зарядных станций в этой степи нет со времён, когда тут вообще было электричество. Шли бережно, я вёл моцик, как ведут гружёную лошадь по льду — не дёргая, не газуя, читая грунт под передним колесом на три метра вперёд.

Каждые десять минут я останавливался, глушил мотор и поднимал к глазу бинокль с тепловизором. Назад, на пройденную степь.

Первые два раза стая стояла в мареве — три пятна ясно, ещё два угадывались за ними. Держали дистанцию. На третий раз пятна сместились вправо и вниз, под уклон.

[Цель сместилась с азимута преследования]

[Новый вектор: обход с востока]

[Гипотеза: огибают каменный участок по низине]

Обходили. Не лезли на камень за нами — спускались в долину справа, чтобы пройти низом, по травянистому дну, где их лапа держит, и снова поднять след там, где кряж выполаживается. Умно. Дороже им, чем по прямой, но ровнее под ногу. Я опустил бинокль. На камне я их с хвоста сбросил — на время. Времени мне это давало немного.

— Отстали? — спросил Кирилл сзади, тихо.

— Обходят, — обронил я. — Это не «отстали».

К закату я нашёл, что искал.

Каменная плита, отколовшаяся от тела кряжа и привалившаяся к нему боком, образовала под собой карниз — навес из цельного камня, под который не натечёт сверху и который держит небо над головой не хуже крыши. С двух сторон от этого навеса поднимались стены, а с третьей оставался узкий лаз, и его я закрывал собой, сев у входа. Сверху всё прикрывала та же плита: ни тепла нашего сверху не считать, ни сунуться. Я загнал моцик под навес, в тень, отрубил питание, проверил заряд — оставалось на дорогу с запасом, если не дурить с газом.

— Тут, — бросил я. — Огня нет.

Третью ночь без костра. Никто не возразил.

Размотали сухой паёк — тот же мел-концентрат, что вчера, что позавчера, — жевали молча, запивали из канистры. Камень навеса ещё держал дневное тепло и отдавал его в спину, и грело это лучше любого костра: тепло без дыма и без маяка на десять километров. К этому камню я и сел спиной, лицом к лазу, Вал на коленях. Степь внизу гасла, синела, тянулась до горизонта без единого огня.

Кирилл уснул, не дожевав толком. Свернулся в своём ровно подоткнутом спальнике — руки у него и в этот раз сами сложили постель по бункерной выучке, — подложил кулак под щёку и провалился сразу, до дна, — весь день боялся, а к ночи вымотался вконец, в семнадцать так и валит с ног. Дыхание выровнялось через минуту. Хорошо ему.

Софья не легла.

Села у стены, в полуметре от меня, подтянула колени и вынула из подсумка ПМ — свой, бункерный, тот, с которым пришла к Калине. Я ей его при себе держать не запрещал, пока он в подсумке, а не в руке. Достала ветошь, масло в крохотном флаконе и принялась чистить.

Я следил краем глаза, не поворачивая головы.

Разобрала грамотно. Затвор сняла с рамки одним движением, не путаясь в защёлке, отвела возвратную пружину, выложила детали на чистую тряпку по порядку — слева направо, чтобы собрать потом в темноте на ощупь. Прошлась ветошью по каналу ствола, глянула на свет — луна как раз вышла из облака, легла на металл. Капнула масла тонко, по-скупому. Её этому учили, и учили всерьёз. Мать-врач так не учит: руку ставил человек с другой выучкой.

— Сколько ты в пустоши? — спросила она, не отрываясь от затвора.

— Девятнадцать лет.

Она кивнула этой цифре, прикидывая её на себя. Девятнадцать. Ей самой столько не было.

— В армии был?

— Был.

Софья не стала тянуть из меня дальше. Поняла по длине ответа, что дверь приоткрыта на палец и шире не пойдёт, и давить не стала. Собрала ПМ, защёлкнула затвор, проверила ход — мягко, сухо, чисто. Поставила на предохранитель, убрала в подсумок. И вот тогда, через минуту тишины, заговорила сама.

Не мне. Себе вроде, как тогда над убитым зверем. В темноту перед собой.

Родилась в бункере. Восток-12. Неба не видела до того, как они с Кириллом вышли наверх через служебный туннель — лампы вместо солнца, вентиляция вместо ветра, и так все годы под землёй. Проговорила это ровно, без жалобы, просто факт.

Мать — врач. Учила её медицине с шести лет: анатомия, швы, как остановить кровь, как читать пульс под пальцами. «Думала, пригодится внутри, — сказала Софья. — Пригодилось снаружи.» Сказала ровно, не дрогнув.

Отец — глава. Бункера. Бывший офицер, она сказала, и в этом «бывший офицер» я услышал, откуда у неё ровная рука с ПМ. Не мать учила выкладывать детали слева направо.

Имплант поставил он. Отец. В двенадцать ей было.

Тут она впервые сделала паузу — короткую, в один вдох.

— «На всякий случай», — сказала она. — Так он сказал. Я не спрашивала, что за случай. Двенадцать лет. Подумала — лекарство какое-то, прививка. Согласилась. — Она помолчала. — Меня не спрашивали по правде. Спросили, чтобы я согласилась.

Я слушал и не перебивал.

В голове сложилась простая картинка, без жалости — жалости у меня к чужим бедам давно нет, выгорела. Просто картинка. Девчонка, что родилась под землёй и неба не видела, в двенадцать ей вшили в череп карту чужих кодов, не объяснив толком зачем, и теперь она везёт эту карту через пустошь на продажу, чтобы вытащить брата. Она не выбирала ничего из этого. Ни бункера, ни импланта в черепе. А дорогу через пустошь ей оставили как единственный ход. Ей просто раздали карты, и она играет тем, что есть, и играет хорошо.

Скучает по детству, которого у неё не было, и по выбору, что ей не дали ни разу.

Я это понял и оставил при себе. Утешать не стал. Слов у меня для такого нет, а те, что есть, дешёвые, она их слыхала и без меня. Утешение ей рану не закроет и дорогу не укоротит. Я молчал и смотрел на лаз.

Через минуту она спросила другое.

— В Саян-2. Меня заберут?

— Да. — Тут врать смысла не было, и я не стал. — Имплант извлекут. Карта им нужна, не голова. Тебя оставят в бункере, под крышей. Кирилла — рядом. Будете жить, как живут там все.

— Как все, — повторила она, взвешивая эти слова, проверяя, есть ли в них что для неё.

Замолчала надолго. Я думал, всё, разговор кончился. Но она заговорила ещё раз, тише.

— Когда папу убили, я не плакала. — Сказала и сама будто прислушалась, как это звучит со стороны. — Кирилл плакал. А я — нет. Времени не было. Они шли по коридору, я тащила Кирилла к вентиляции, считала повороты, думала, где решётка отойдёт, а где приварена. Плакать — потом. Потом не пришло.

Я молчал.

— Иногда думаю — со мной что-то не так. Брат плачет, а я считаю шахты.

— Хорошо, — сказал я.

Одно слово. Без «ты молодец» и «ты сильная», без той ваты, которую сыплют на такое. Просто «хорошо».

И про себя добавил то, чего вслух не сказал. Что она в ту минуту сделала ровно то, что делает профи, когда вокруг рушится мир: вместо слёз считает повороты, помнит, где решётка приварена. Тащить брата, а слёзы оставить на «потом», которое может и не прийти. С ней всё так. Слишком так для восемнадцати. Но это её и держит на ногах, а не ломает, и переучивать её на нормального человека, который плачет вовремя, — последнее, что ей сейчас нужно от меня или от кого.

Она поняла моё «хорошо» правильно. Не ждала большего. Кивнула, легла, спиной к спящему брату, рукой ближе к подсумку с аптечкой — машинально, как вчера. Я слышал, как выровнялось её дыхание. Уснула. Наконец-то уснула.

Я остался у лаза.

Степь под кряжем остыла, камень за спиной отдал последнее тепло и потянул холодом. Я подтянул колени, согнал руки в рукава. Над скалами вышли звёзды — здесь, без огня и без пыли, их было непривычно много, мелкая холодная крупа от края до края, и ни одного человеческого света под ними на всю видимую землю. Модуль молчал. Тепловизор в правой руке держал пустоту — стая ушла в обход, в долину, за гребень, её отсюда не достать ни глазом, ни трубой.

Тишина стояла такая, что слышно было, как остывает камень — еле различимый сухой треск, и далеко внизу, в долине, один раз вякнула лиса и заткнулась.

Девятнадцать лет в пустоши.

Я сидел и пробовал вспомнить, как это — спать без оружия в руке. Не вспомнил. Была армия, до неё — кровать, окно, утро без дежурства, но это лежало так далеко за катастрофой, за всеми этими годами, что не доставалось памятью, как не достаёшь дна в чёрной воде. Девятнадцать лет рука засыпает на цевье. Сегодня тоже заснёт там. Я перестал об этом думать — думать тут не о чем, так живут, и я живой, значит, способ рабочий.

Ночь шла ровно. Я сменял слух на трубу, трубу на слух, пятиминутками, как привык. Стая не показывалась, обходила долиной, и я держал в уме, что под утро она опять подберёт наш след у выхода с камня, так уж они работали, упорно.

Перед самым рассветом, в ту глухую полосу, когда ночь уже сдохла, а утро ещё не родилось, модуль ожил.

Я как раз отнял трубу от глаза. По коже прошло раньше мысли — холодок по хребту, тот, что у меня срабатывает прежде всякой электроники, от девятнадцати лет, а не от импланта. Я не понял ещё, на что он сработал. Поднял трубу обратно, повёл по долине справа, где всю ночь грелись шесть пятен.

Пятен не было.

[Тепловые сигнатуры стаи лютых: НЕ ОБНАРУЖЕНЫ]

[Последний контакт: 4 часа назад. Расстояние было ~2 км]

[Возможные причины: ушли из радиуса / зашли в укрытие / температурная маскировка]

Я провёл трубой по долине вдоль и поперёк. Дважды. Прогрел глаз о холодный окуляр, прищурился, прошёл ещё раз, медленно, метр за метром, от гребня до гребня.

Пусто. Голая остывшая степь, ни одного тёплого пятна крупнее лисы.

Четыре часа. Последний раз модуль их держал за два километра — и за эти четыре часа они не подошли ни на шаг ближе, как держали бы, если б шли по следу. Сгинули.

Я сидел и смотрел в пустой окуляр, и холодок по хребту садился всё глубже.

Стая, которая двое суток висела у нас на хвосте на восьмистах метрах, которая ночами стучала камнями, держала ноль-семь координации и обходила камень долиной, лишь бы не потерять след, — такая стая не уходит. Голод не отпускает добычу, которую вёл двое суток, в одну ночь, тихо, не попробовав ни разу. У них не сменился план. План у них был хороший, терпеливый, по их меркам — почти выигранный.

Никуда они не ушли. Затаились от кого-то покрупнее.

А лютые второго поколения, которые держат строй и не боятся ни моего Вала, ни голой осыпи под лапой, скрываются только от того, что крупнее их самих. Затаились, прижались к камню, погасили тепло и легли тихо. Впереди по нашей дороге.

Я нехотя опустил трубу. Небо на востоке только-только наливалось грязным красным понизу, тем самым цветом разбавленной крови, и в этом свете пустая долина выглядела хуже, чем выглядела бы со всей стаей на виду.

Со стаей я знал, что делать. Стаю я понимал, считал, водил за нос на камне — знакомая работа.

А то, что согнало стаю с нашего следа, я ещё даже не видел. И оно лежало там, впереди, между нами и Саян-2.

Глава 5. Ущелье

К утру дорога упёрлась в скалы, и я наконец понял, от кого пряталась стая.

Пятый день пути, и стая лютых так и не вернулась. Сутки назад, ещё на прошлом рассвете, она растворилась в долине, не оставив ни лёжки, ни остаточного тепла, — и весь день я ждал, что пятна снова влезут в тепловизор у нас на хвосте. Не влезли. Зверь, который сутки держал нас на привязи, не уходит просто так. Затаивается он только от того, кто крупнее. А крупнее тут сидели вот эти красные стены, что вырастали впереди из песка, — и тот, кто за ними держал горло.

Порода шла краснокоричневая, ржавая, будто её полили кровью и дали запечься на солнце. Дорога — старая грунтовка, сточенная колёсами в плотный песок, — втягивалась в узкое горло между двумя отвесными скалами и пропадала в тени. Багровое ущелье. Единственный сквозной проход через гряду на полсотни вёрст в обе стороны, и держал его уже одиннадцать лет один человек. Лютые знали тут хозяина лучше меня. Сунься они на эту территорию — и положили бы их с уступов раньше, чем они учуяли бы первую нашу пятку. Вот стая и осела на дистанции, на нейтральной земле, ждать, пока мы выйдем обратно. Если выйдем.

Я сбросил скорость метров за триста. И в тот же миг в виске зашевелилось то, что молчало пятый день.

[Подключение к локальной сети: установлено]

[Сигнатура: «РОСа, узел Багровое»]

[Статус узла: захваченный (2041)]

[Антенна: сторонняя, нештатная]

[База лиц локально доступна]

Краденый ретранслятор. РОСа потеряла этот узел ещё в сорок первом — банда взяла станцию, вырвала росовскую антенну и поставила свою, а сеть-то осталась, и мой модуль цеплялся за неё, как за родную, не разбирая, кто хозяин. Пять дней в глухой степи он сидел впотьмах, на одной автономной аналитике, экономя заряд. Теперь ожил. Что ж, и на том спасибо.

— Слушайте сюда. — Я не оборачивался, бросил через плечо, перекрикивая ветер. — Сейчас будет пост. Молчите. Не дёргаетесь. Что бы ни услышали — руки на виду, и ни шага без меня. Это не звери. С этими договариваются.

Кирилл за спиной засопел, придвинулся ближе. Софья промолчала, но я почувствовал, как она подобралась, — спина выпрямилась, ладонь легла поближе к поясу, где под курткой ходил ПМ. Соображала, как всегда. Я повёл моцик шагом, на самом малом, к чёрной щели между скал.

Выстрел хлестнул, когда переднее колесо вошло в тень.

Пуля цокнула о камень метрах в трёх слева, выбила красную крошку и ушла с визгом в гряду. Кирилл дёрнулся, Софья прижала его ладонью к раме. Я придавил тормоз, заглушил мотор и не торопясь поднял руки, ладонями вперёд, чтоб видели пустые. Предупредительный. По правилам. Тут сперва спрашивают, потом валят.

У самого входа качнулась тень за валуном, и оттуда вышел человек. Я повёл по нему взглядом, считал сверху вниз, как всегда считаю незнакомца.

Немолодой, лет за сорок, в потёртом бушлате и вязаной шапке, надвинутой на брови. В руках держал старый автомат, ствол смотрел в землю передо мной, мимо меня, что уже кое-что говорило. Без угрозы. Шёл вразвалку, спокойно, по-хозяйски — давно тут стоял и стрелять не любил.

[Субъект: мужской, ~42 года]

[Сопоставление с базой узла: Хмель, зам. главаря]

[Маркер угрозы: низкий]

[Статус: дежурный блок-поста]

Хмель. Зам Серого, тот, что держит горло. Я знал имя, хоть лица и не помнил: давно тут не был.

— Дальше нельзя, — проговорил он негромко и ровно, остановившись шагах в десяти. — Слезай. Железо — на землю, по одной штуке. Медленно.

Я слез. Снял Вал через голову, положил в песок стволом от себя. Достал Гюрзу, опустил рядом. Нож трогать не стал: нож не считается, и он это знал.

Хмель сощурился, разглядывая меня против света. Брови у него дрогнули вверх — узнал.

— Дьявол, что ли?

— Он.

— Ишь ты. — Он сплюнул в сторону, опустил автомат стволом совсем вниз. — Думал, ты давно сдох. К Серому?

— К нему.

Хмель смерил взглядом моцик, девку с пацаном на седлах, мою разгрузку. Прикидывал по-хозяйски — кто, сколько, с чем. Видать, ничего опасного не насчитал.

— Железо забери, оно тебе там пригодится. — Он мотнул головой в темноту горла. — Веди свой цирк. Только медленно. У нас наверху нервные.

Я подобрал стволы, повесил Вал обратно, сунул Гюрзу в кобуру. Завёл моцик на самом тихом ходу и покатил за Хмелем в тень, между красных стен.

Горло оказалось длиннее, чем виделось снаружи. Скалы вставали по обе стороны метров на шестьдесят, местами на все восемьдесят, отвесные, рыжие, в трещинах. Я вёл моцик и машинально, без всякого приказа от башки, считывал верх. Глаз сам цеплял то, что на этих уступах быть не должно.

[Огневая точка: уступ левый, ~40 м]

[Огневая точка: уступ правый, ~55 м]

[Огневая точка: расщелина, фронт]

[Огневая точка: гребень, тыл прохода]

Четыре. Я их вычислил раньше, чем модуль дорисовал, — по выложенным брустверам из камня, по тому, как лежал на одном уступе ствол, по тёмному пятну стрелка в тени расщелины. Четыре точки на узкое горло. Перекрёстный, замкнутый огонь. Сюда влезть силой — это надо взвод положить и не факт что пройдёшь. Одиннадцать лет он тут сидит не зря.

А потом горло раздалось вширь, и я выехал в саму чашу ущелья.

И вот тут меня слегка повело. Я ждал лагерь рейдеров — кострища, рвань, мародёрку, злые рожи. А передо мной открылась почти община. Дно ущелья растягивалось гектара на три, в красных стенах с обоих краёв чернели входы в выработанные штольни, приспособленные под жильё. Под скалой стояли три грузовика — старые, тяжёлые, с самодельной бронёй из листового железа, наваренной поверх кабин. Рядом темнел загон, и в нём топтались козы, штук десять, драные, но живые. У дальней стены дымили костры под навесами, и возле них возились бабы — кто стирал в корыте, кто помешивал в закопчённом котле. И дети. Трое или четверо, мелкие, гоняли по утоптанному пятаку какую-то тряпку на верёвке, орали, и крик их отскакивал от стен и множился.

Запахло костром и козьим навозом разом, плотно, по-житейски, — так пахнет любое место, где люди живут оседло и помногу.

— Дети, — выдохнул Кирилл сзади, шёпотом, будто увидел чудо. — Тут дети…

— Опасные, — обрезала Софья, не поворачивая головы. — Тише.

Я не вмешался. Оба были по-своему правы, и я придержал моцик, пропуская через дорогу мелкого пацанёнка, который вылетел из-за козлятника прямо под колесо и замер, разглядывая нас круглыми глазами. Баба у костра окрикнула его, он сорвался и убежал. Никто на нас особо не пялился. Прошёл чужой с конвоем за Хмелем — значит, к Серому, значит, не их забота. Дисциплина. У этих было что терять, оттого и порядок.

Хмель довёл нас до большого шатра у глубокой штольни и встал.

— Тут. Сам зайдёшь. Эти, — он кивнул на детей, — пусть у входа постоят. Серый чужих в шатёр толпой не пускает.

Шатёр стоял армейский, Б-300, выцветший до песочного, латаный брезентом в трёх местах. Я заглушил моцик, слез. Бросил Софье коротко:

— У входа. Молча. Руки на виду.

Она кивнула, спешилась, придержала Кирилла. Я откинул полог и шагнул внутрь.

Внутри было сумрачно и тепло. Посреди стоял стол — длинный, сбитый из досок, с потёртой до белизны столешницей. На нём лежала карта под куском мутного оргстекла, придавленная по углам гильзами. В дальнем углу гудела печь-буржуйка, выводя жестяную трубу в прорезь брезента, и от неё тянуло сухим теплом. А в самом дальнем углу, у стенки, я зацепил взглядом спальное место — несколько одеял, сложенных стопкой, и поверх них, брошенный набок, тряпичный заяц. Детский. Сшитый чьими-то руками, с одним пуговичным глазом. Я отметил его и отвёл взгляд.

Глаза притёрлись к полумраку, и я разобрал за столом хозяина.

Крупный мужик, в плечах вдвое шире меня, в распахнутом ватнике поверх свитера; седеющая борода лезла на щёки и не прятала главного. А главное у него шло через горло, поверх кадыка, — старый рубец, белый, гладкий, давно заживший шрам, который явно когда-то едва не стоил ему жизни. От этого рубца взгляд сам полз выше, к тяжёлому обветренному лицу и тёмным глазам под низким лбом — спокойным глазам человека, который многих похоронил. Серый. Сергей Глухов. Под сорок пять, и сидел он на этом горле, по слухам, лет десять с лишним.

Он поднял на меня глаза, посмотрел долго, без удивления, и кивнул на табурет напротив.

— Садись.

Я сел. Стол под ладонью пошёл шероховатой занозистой доской — сколько рук его тёрло за эти годы. Серый не спешил. Достал из-под стола глиняную бутылку, заткнутую тряпкой, и две щербатые чашки. Налил в обе — мутное, домашнее, крепкое; от него потянуло сивухой даже сквозь печной дух. Одну чашку подвинул мне по столу.

Я взял. Чашка легла в ладонь тёплым глиняным боком. Пить не стал, просто держал.

— Кузбасс, — сказал Серый. Не спросил. Говорил он сипло, тёрто, проталкивая слова через тот шрам с трудом, оттого медленно. — Сорок второй. Очаг под Прокопьевском.

— Помню.

— Андрюха. — Он смотрел в свою чашку. — Сын мой. Ты его из того очага вынес. Я тогда сам полез бы, да меня двое держали, чтоб не сдох рядом с ним. А ты влез. И вынес.

Я молчал. Я и правда влез — пацан лежал ближе всех к краю поля, и вытащить его выходило быстрее, чем спорить с теми, кто его бросал. Так оно тогда сложилось. Геройства в этом не было ни на грош.

Серый сделал глоток, поморщился, поставил чашку.

— Год он ещё прожил. — Сказал ровно, не дрогнув. — Лёгкие ему тот очаг сжёг. Кашлял кровью, под конец вовсе не дышал. Через год схоронил. — Он поднял на меня тяжёлые глаза. — Так что долга на тебе больше нет. Ты вынес — я не уберёг. Счёт ровный.

— Ровный, — согласился я.

И не соврал. Долг тут — счёт, графа в тетради, и благодарностью там не пахнет. Я вытащил, он не сберёг, клетка закрылась, баланс сошёлся в ноль. Сын мёртв, и вместе с ним мёртв должок. Серый не плакал мне в чашку и не требовал, чтоб я каялся. Просто закрывал графу. Я уважал это больше, чем если б он кинулся меня обнимать.

— Но я тебя выпущу, — сказал он после паузы. — С налогом.

Вот оно. Я медленно опустил чашку на стол. Торговля мне всегда была поперёк горла, с такими вдвойне тяжело: каждое моё слово они кладут на весы. Серый знал это и не стал тянуть переговоры. Сказал прямо, и теперь смотрел на меня ровно, ждал, что я выложу.

Я не торговался. Расстегнул клапан разгрузки, вынул из медицинской ячейки одну из трёх ампул. «Цезит-3», в мятом блистере, аванс от Калины за эту самую работу. Антирад РОСы военного образца, штука редкая до невозможности, за такую тут режут. Положил ампулу на стол перед Серым и убрал руку.

Он взял её толстыми пальцами, поднял к свету буржуйки, повертел. Прочёл маркировку, прищурился. Лицо не изменилось, но я уловил, как он чуть качнул головой — оценил, признал. Сунул ампулу во внутренний карман ватника, застегнул.

— Прошёл, — сказал он коротко.

Я не сказал спасибо. Он и не ждал. Спасибо тут читают как слабость.

Серый помолчал, повёл плечом, повёл глазами на полог шатра — туда, где снаружи стояли Софья с Кириллом. На пацана глянул прямо. А на девку — нет. Скользнул было и отвёл, будто на неё смотреть не хотелось, и сделал это не случайно, я просёк. Старый волк чуял неладное и от чутья своего отворачивался.

— Куда везёшь? — спросил он, снова уставившись в свою чашку.

— Корпы выкупили. На Саян-два.

Он покивал, тяжело, как своим мыслям.

— Саян-два, — повторил. И добавил, между делом, будто говорил о погоде: — За эту неделю ты второй, кто туда идёт.

Я насторожился, но виду не дал. Молчал, ждал. Серый умел держать паузу.

— Багровый Восход тут стоял, — обронил он наконец. — Неделю. Главарь ихний, Прокл, вот за этим самым столом сидел, где ты сейчас. Раненый, в бедро, ногу подволакивал. — Серый поднял на меня глаза, и в них мелькнуло понимание: знал, кто Проклу ту ногу прострелил. — Платил за проход полтонны патронов. Полтонны, слышь. За один проход. Я такой платы лет пять не видал.

Полтонны патронов. За проход. Так сыплет ресурсом армия, что прёт к большой цели и расхода уже не считает. Караван столько не отвалит, караван бы давно повернул и пошёл в обход. Я держал лицо, но внутри сложилось холодно и нехорошо.

— И вот что я тебе скажу. — Серый понизил сиплый голос. — На Саян-2 они идут не за девкой. Не за людьми вообще. Прокл пьяный обмолвился — там у корпов какие-то опытные штуки. Экспериментальное. Такое, ради чего секта готова полтонны выложить и людей в горы класть пачками. За двух подростков столько не платят. Ты понял меня.

Я понял. И мне это не понравилось ни на копейку. Багровый Восход пёр на тот же бункер, что и я, и тянуло его туда куда покрупнее моего груза. Значит, и я бежал в ту же точку, куда сходились секта, корпы и хрен знает кто ещё. Калина дал мне заказ на Саян-два аккурат когда туда же тянулась вся эта свора. Случайно совпало? Или старый лысый бармен знал больше, чем выложил на стойку? Я отложил вопрос в дальний ящик. Не здесь его решать.

— Принял, — сказал я вслух.

Серый встал — грузно, опираясь о стол. Я поднялся следом.

— Заходи на обратке, — бросил он. — Если выйдешь. Пропущу без налога. — Уголком рта дёрнул, не улыбка, тень её. — За Андрюху графа закрыта, а добрым словом я ещё распоряжаюсь.

— Принято.

Он не подал руки: у таких это не в ходу. Я повернулся к пологу, но Серый меня окликнул, негромко, и сказал это тяжелее прежнего.

— Дьявол.

Я обернулся.

— На девку свою долго не смотри. — Он смотрел мне в глаза тяжело, серьёзно. — Не знаю, что у неё в башке. Не вижу. Но чую — есть. Сидит чего-то и ждёт своего часа. Не моё это дело, кого ты везёшь и зачем. Просто запомни, что я тебе сказал.

Я молча кивнул и вышел.

Старый волк. Одиннадцать лет на этом горле, тысячи прошли через его стол, и он чуял в людях то, чего глазом не возьмёшь. Имплант в голове у Софьи он, понятно, не видел, лиц в базе не читал, как мой модуль. Но чужое в ней сидело, и звериное чутьё его засекло и встало дыбом. Я и сам это знал. Просто теперь знал, что не один я.

Хмель ждал у шатра и повёл нас обратно через лагерь, без церемоний, тем же путём. Бабы у костров, козы, дети с тряпкой на верёвке — всё текло, как текло, будто нас и не было. У горла он молча мотнул головой — мол, дальше сами — и отвалил обратно к своему валуну.

Я навешивал Вал, проверял крепления, когда Кирилл за спиной не выдержал.

— А они нормальные, — сказал он тихо, оглядываясь на лагерь. — Бандиты, а нормальные. Дети там, козы… Они же не злые.

— Опасные, — поправила Софья ровно, садясь в седло.

— Это не одно и то же, — сказал я, заводя моцик. — Можно быть и не злым, и опасным разом. Чаще всего так и бывает. Запомни, парень: злоба дурная, её видно издали, она орёт. А опасность молчит и кормит коз. Серый коз кормит. И горло держит одиннадцать лет. Подумай, чем.

Кирилл заткнулся. Софья за его спиной едва заметно кивнула — мне, что ли. Я выкатил моцик из горла на свет, и красные стены остались позади.

Дорога повернула на восток, к перевалу. Краснокоричневая порода под колёсами тянулась ещё с версту, ржавая, кровяная, а потом стала выцветать — пошли серые проплешины, осыпь сменилась другим камнем, и скоро под колёсами лежал уже голый серый гранит. Впереди, за грядой, поднимался в дымке перевал, и туда нам было лезть.

Я гнал моцик на восток и катал в башке одно. Багровый Восход прёт на Саян-два за чем-то крупнее, ради чего сектанты сыплют патронами тоннами, а двое подростков им сдались разве что попутно. А Софья платит мне за дорогу картой бункерных кодов через Калину как посредника, и карта эта стоит десятка заказов, не двух подростков по степи. Перекошен заказ. Не сходится он в ноль, как ни складывай, и я этого не люблю. Калина знал или не знал, спрошу с него после. А что там у корпов на Саян-два, ради чего идёт вся свора, — разберусь на месте.

Глава 6. Перевал

Утро на перевале начиналось с того, что воздух становился тоньше, ещё до рассвета. Я заметил это раньше, чем солнце вылезло из-за восточного хребта: вдох стал короче, отдача в груди суше. Моцик тянул вверх по серпантину на малом, гусеничная резина грызла обледенелый щебень, и каждый виток дороги отдавал в зубы вибрацией.

Кирилл за спиной дышал ртом. Я слышал это даже сквозь ветер — частые, рваные вдохи, как у рыбы на берегу. Парень с равнины, бункерный ребёнок, две тысячи метров для него были стеной. Софья сидела позади, на верхнем седле, держала его за капюшон, когда моцик кренило на поворотах.

Снег шёл редкий, колючий, и ветер с северо-востока нёс его в лицо, резал щёки даже сквозь поднятый воротник. Слева тянулась скальная стена, голый красно-серый камень в наледи, и от неё я старался не отлипать колесом, потому что справа дорога обрывалась склоном, метров шестьдесят вниз, где на дне синел снежный язык. Ограждений между мной и этим языком не было: сгнили или сорвало давно, ещё до меня.

[ИИ-модуль на базе]

[Сеть РОСа: ретранслятор не обнаружен]

[Режим: автономная аналитика]

[Высота: 2080 м]

[Температура: -16°C]

[Стая лютых: 6 особей]

[Дистанция: 600 м, ниже по склону, параллельный курс]

[Координация: высокая]

[Намерение: выжидание]

Вот оно. Я зыркнул вправо и вниз, на белое поле под обрывом. Тёмные точки. Шестеро. Шли ровно, держали дистанцию, не приближаясь и не отставая. Так пасут добычу, гонят её к нужной точке. Те ли, что упустили нас за грядой у Серого, или местные перевальные — не разобрать, да и без разницы. Лютые не дураки. Знали, что на перевале мы поползём медленнее: открытая площадка наверху, тяжёлый воздух, ни одного укрытия. Ждали верхней точки.

— Твари справа, — кинул я через плечо. — Не дёргайтесь. На вершине узко.

Софья промолчала. Кирилл буркнул что-то невнятное и сжался плотнее.

Серпантин кончился разом, как обрезанный. Дорога вывалила нас на широкую плоскую площадку. Двести метров в длину, сотня в ширину. Снег тут лежал плотными надувами, и ветер гнал по ним змейки позёмки. На дальнем краю торчала единственная стена — остатки советского метеопоста, бетонная плита с пустыми глазницами окон. Рядом громоздились каменные туры, выложенные руками прежних ходоков. На удачу. Удача в этих краях — товар недешёвый.

И крест.

Я придержал моцик. Большой каменный крест стоял чуть в стороне от дороги, врытый в осыпь, тёмный от времени и наледи. Прямой, латинский, с короткой перекладиной, без православного навершия. На основании темнели выбитые буквы. Старые, но чёткие. Кто-то рубил их не наспех.

[Анализ надписи... латиница]

[Язык: латынь]

[Перевод: «Memento. Stella futura. Mortis hora veniet.»]

[«Помни. Будущая звезда. Час смерти придёт.»]

[Источник идентификации: НЕ ОПРЕДЕЛЁН (нет онлайн-доступа к базе)]

Я пялился на него секунды три, не больше. Латынь в горах Тувы. Какие-то старые церковники, метили знаками места, где люди мрут. Час смерти придёт — спасибо, в курсе. Не моё дело.

— Что это? — Кирилл вытянул шею.

— Камень. Едем.

Я тронул моцик, объехал крест по дуге и выкатил к началу спуска на восточной стороне. Дорога снова сваливалась серпантином, теперь вниз, в долину. Я выдохнул. По крайней мере, наверху обошлось.

Модуль молчал: ни ретранслятора, ни сигнала, голая математика. Слух выцепил из ветра чужой звук — сухой ритмичный стук, сверху, — и меня скрутило раньше, чем дошло до башки. Я вскинул голову к скальной стене над дорогой: камень по камню. Покатился один, задел второй, тот сбил третий — и пошло, набирая частоту.

Лавина.

— Вправо! — заорал я и рванул руль.

Моцик прыгнул к стене, ближе к камню, дальше от обрыва. Над нами вспух гул — низкий, набухающий, как товарняк из тоннеля. Я кожей затылка успел почуять массу, что валилась сверху, прежде чем увидел её. Снежно-каменный поток сошёл с верхнего карниза, ударил в дорогу метрах в десяти позади. Грохнуло так, что отдало в подошвы через раму. Воздух хлестнул в спину тугой волной снежной пыли, забил уши, толкнул машину в зад, и моцик повело — корму понесло к обрыву, грязевой каток на правом колесе сорвался с камня, заскребла по льду вхолостую. Я вывернул руль навстречу заносу, поймал момент, когда резина снова прикусила щебень, вдавил газ, протащил машину ещё на корпус и бросил её боком за выступ скалы, прикрылся.

Кирилл слетел.

Верхнее седло не держит, когда машину кидает на сорок градусов. Парня сорвало, понесло вбок, и хвост потока зацепил его краем, хлестнул обломком вскользь. Он упал в трёх метрах, под самой стеной, и не встал.

Грохот ушёл вниз, в долину, затихая. Снежная пыль оседала. Я скинул ремень, спрыгнул, рывком оттащил моцик глубже за валун, чтоб не светился. Софья уже была у брата — спрыгнула на ходу, как кошка, и неслась к нему по осыпи.

— Кирилл! — Она упала рядом на колени.

Я подошёл. Глянул вниз, на ногу.

Плохо.

Открытый перелом в голени — кость пробила штанину изнутри и торчала белым обломком сквозь набухающую красным ткань. Острый скол, влажный, дымящийся на морозе. Кровь шла густо, толчками, в такт сердцу, заливала снег под ногой, и тот жадно её пил, расходясь тёмным пятном. Я прикинул кровопотерю на глаз и время до отключки. Минут пять, если так и дальше. Кирилл был серый лицом, белее наста, губы синели, глаза плыли. Он пока не орал, до него ещё не дошло.

Софья замерла на секунду. И тут же взялась за дело.

Сумка с плеча на снег. Молния. Перчатки — латексные, поверх замёрзших пальцев, натянула рывком, до белизны на костяшках. Жгут лёг под бедро петлёй, она завела его выше колена, перехватила, дёрнула на себя всем весом. Резина впилась в мясо, нога под ней побелела, и толчки крови из раны разом осели, пошли тише. Большим пальцем она вдавила артерию в кость под жгутом, держала, пока не убедилась, что пережала. Только потом отпустила. Она работала, не глядя на меня, не глядя никуда, кроме ноги, и губы у неё шевелились — считала или молилась, я не разобрал.

Я посмотрел на склон.

Вышли. Снизу, из-за камней, на белое поле выползли серые жилистые туши, низкие, с вытянутыми мордами. Лютые. Прикинул дистанцию — метров триста, и таяла на глазах. Растягивались веером, обходили с двух сторон, шли с расчётом. Кровь почуяли. На перевале кровь — это обеденный гонг.

[Стая лютых: на склоне]

[Дистанция: 280 м]

[Координация: высокая]

[Расчёт сближения: атака через 4-6 мин]

— Сколько у тебя на жгут, — бросил я, не оборачиваясь.

— Минуту. — Софья затягивала ремень выше колена. — Остальное на тебе.

— Принято. Три минуты — твои. Дальше работаю.

Я скинул чехол со спины, выдернул Вал. Девять на тридцать девять, оптика, глушитель родной. Старый ствол, третий за мои годы, но пристрелян по мне до миллиметра. Магазин на двадцать. Полных у меня два и початый, набиралось полсотни с лишним патронов девятки. На шесть тварей — дохуя. Если не мазать.

Скальный выступ слева от дороги поднимался метров на пять — карниз с плоской верхушкой и удобным сколом под локоть. Я взлетел туда на руках и коленях, лёг, вдавил приклад в плечо. Камень был ледяной — холод прошёл сквозь куртку в кость мгновенно. Дыхание придержал.

Первый шёл головным, метров с двухсот пятидесяти, по открытому снегу, чуть боком ко мне. Поправка на ветер, на разрежённый воздух — пуля на высоте летит иначе, плотность не та. Я взял чуть выше шеи. Выдох наполовину. Спуск.

Вал кашлянул глухо. Тварь сложилась на бегу, ткнулась мордой в снег и проехала по нему. Шея перебита.

Стая встала. На секунду — будто кто-то выдернул вилку. Пятеро заметались, искали, откуда прилетело. Бесшумный ствол им и путал башки: ни грохота, ни вспышки, просто вожак вдруг сдох. Они водили мордами по ветру, ловили запах сгоревшего пороха, и нюх их обманывал — глушитель сжирал и вспышку, и большую часть вони. Пока тварь думает, тварь не бежит. Это давало мне секунды. Каждую такую секунду я перезаряжал глазом следующую цель.

Снизу донёсся короткий стон Кирилла. Дошло.

— Дыши, — сказала Софья. — Кирилл, на меня смотри. Дыши.

Я довёл прицел на второго. Сто восемьдесят метров, он рванул вбок, подставил грудь. Поправка. Спуск. Пуля вошла под лопатку, тварь крутнуло, она завизжала тонко, по-щенячьи, поползла назад, волоча зад. Добивать не стал, пусть скулит, остальным наука.

Внизу Софья распахнула сумку шире. Ножницы — она вспорола штанину от колена, отвернула набухший лоскут. Кровь под жгутом шла уже не толчками, медленно сочилась. Девочка достала ампулу, сорвала колпачок зубами — руки заняты, — насадила на шприц, нашла вену на сгибе локтя Кирилла и вколола одним движением. Профессионально. Без дрожи в кисти, хотя челюсть у неё ходила от холода.

Третий лютый ушёл за камень. Умный. Я ждал, не торопил спуск.

[Координация стаи: 0.85]

[Двое обходят снизу — дистанция 120 м]

[Двое за валунами]

[Сектор обстрела: смещается влево]

Двое снизу полезли в обход — хотели подобраться под карниз, под мёртвую зону, куда ствол сверху не достаёт. Грамотно шли, прижимались к надувам, держали между собой и мной снежные гребни, мелькали короткими перебежками от укрытия к укрытию. Зверь так не ходит. Это повадка врага, который понимает, что такое сектор обстрела. Я перекатился левее по выступу, сменил угол, отыграл им часть их же мёртвой зоны. Камень драл локти сквозь ткань. Я ждал перебежки. Нижний обходящий вынырнул из-за надува метрах в ста двадцати, на рывке между двух гребней, мелькнул серый бок между белым. Упреждение на ход. Спуск. Попал в бок, под рёбра, навылет. Тварь кувыркнулась через голову и осталась лежать, дёргая лапой.

Снизу Софья заговорила — тихо, на одной ноте, как диктуют по слогам:

— Сейчас уколет холодом. Это нормально. Дыши через раз.

Кирилл уже не стонал. Обезбол взял. Я скосил глаз на секунду: парень обмяк, дышал глубже, а Софья лила из фляги антисептик прямо в рану, промывала кость и мясо, выгоняла из неё крошку и волокна ткани. Жидкость на морозе схватывалась коркой по краям пореза, и Софья лила ещё, не давая застыть. Пар поднимался от тёплой крови, вился над раной белыми нитями. Зубы у неё стучали — я слышал даже отсюда мелкую дробь, и плечи мелко тряслись от холода. А кисти держались твёрдо, делали своё, будто мороз доходил до локтя и там вставал.

Игла в зажиме, нить. Она свела разорванное мясо, прихватила кожу, провела иглой сквозь край, протянула нить и затянула первый узел. Стежок. Перехват. Стежок. Кровь на латексе подмерзала бурой плёнкой, она стряхивала её о колено и шла дальше.

Я вернулся к склону.

Третий высунулся из-за валуна — проверял, жив ли стрелок. Девяносто метров, почти в упор для девятки. Бок. Спуск. Тварь подбросило, она завалилась за свой же камень и больше не шевелилась. Четыре.

Двое оставшихся замерли. Один — тот, что обходил снизу, второй — за дальними валунами. Они не пошли. Сели на задние, подняли морды, и я почти видел, как в их башках щёлкает арифметика: было шесть, стало два. Кровь добычи против своей шкуры. Невыгодно.

Лютые умные. В этом вся беда с ними. Волк бы попёр сдуру, а лютый сидит и считает.

[Стая в отступлении]

[Координация падает: 0.4]

[Уходят на запад, в каменные осыпи]

Я не опустил ствол. Лежал, водил прицелом по осыпям — не финт ли это, не разойдутся ли, чтоб зайти с тыла. Снизу Софья затягивала узлы, один за другим, быстрые, точные, как швея на сдельщине. Я считал про себя. Минута. Две.

Не вернулись. Ушли по-настоящему — две серые точки растворились в каменном крошеве западного склона и пропали.

Что ж. Спишем.

Я ещё полежал, выдохнул, дал крови, пульсирующей в висках, утихнуть, потом сполз с карниза. Колени затекли, локти ободраны об лёд сквозь ткань. Плевать. Вал — в чехол, на спину. Подошёл.

Софья как раз вязала последний шов. Под её коленями снег был бурый, истоптанный, в нём валялись пустая ампула, обрывки упаковки, окровавленные ножницы. Кирилл лежал на спине, бледный до синевы, но дышал ровно и смотрел в небо стеклянными глазами, поплыв на обезболе. Жгут краснел над коленом сочным пятном — единственное яркое во всём этом белом.

— Кость? — спросил я.

— Перебита, но не вдребезги. — Софья не подняла головы, обрезала нить. — Голень. Мышцы порвало, сухожилие задело по краю. Сосуд я взяла. Жгут снимать через час, медленно. — Помолчала, завязывая бинт. — Жить будет. Ходить — нет. Дней десять, не меньше. Любая нагрузка — кость разойдётся.

— Принято.

Она наконец подняла лицо. Серые глаза, прямой взгляд, губы синие. Посмотрела на склон, на убитые туши на снегу.

— Сколько?

— Четыре. Двое ушли.

Она кивнула, будто это была обычная сводка, и вернулась к Кириллу — поправила под ним свёрнутую куртку, проверила пульс на шее двумя пальцами. Восемнадцать лет. Я повидал полевых фельдшеров, которые при минус пятнадцати и кровище фонтаном роняли инструменты и звали маму. Эта не уронила ни одного.

Кирилла мы подняли вдвоём. Я зафиксировал ему голень между двух обломков лыжной палки из сумки — шину, — примотал бинтом и стропой. Уложили парня на верхнее седло, вдоль, не сидя: Софья держала его за плечи спереди, я подтянул ремни через грудь и бёдра к раме, чтоб не сорвало на спуске. Кирилл бормотал что-то про моцик, про советские электробайки — обезбол развязал ему язык, понёс. Я не слушал. Затянул последнюю пряжку.

— Трясти нельзя, — сказала Софья.

— Знаю. Поедем шагом.

Спуск занял остаток дня.

Я вёл моцик на самой малой, какую он держал, не сваливаясь. Серпантин вниз — каждый поворот, каждая выбоина отдавалась бы Кириллу в ногу, так что я выцеливал колёсами гладкое, объезжал камни по сантиметру, тормозил перед каждым уступом. Час за часом. Воздух теплел и густел с каждой сотней метров сброшенной высоты — дышать стало легче, и Кирилл перестал хватать ртом.

Снег сменился голым камнем, камень — щебнем, щебень — мёрзлой землёй с пучками жухлой травы. Тени от западного хребта вытягивались поперёк дороги, ложились синими полосами, и каждая такая полоса дышала холодом в лицо, когда я въезжал в неё. Свет уходил из долины снизу вверх, цепляясь напоследок за вершины. Усталость сидела ровно, как старый знакомый — в плечах, в пояснице, в глазах, что начинали резать от вглядывания в дорогу. Я гнал её на дальнюю полку, туда, где держу всё, что мешает рулить. Доедем — отпущу. Хребет остался за спиной, белый и чужой, со своим крестом и своей латынью. Помни. Час смерти придёт. Ну-ну.

К закату мы выкатили в долину.

Она открылась внизу широкая, в сизой вечерней дымке, с чёрной лентой реки и тёмными пятнами леса. И там, на дальнем краю, у излучины, дрожали огни. Окна, ровные, за стеклом. Десятки тёплых жёлтых точек. Жильё. Живое, осёдлое.

[Локальный ретранслятор найден: «Тёплый Стан, неофициальная сеть»]

[Связь с базой РОСа: недоступна (узел вне сети РОСа)]

[Локальный кэш лиц: доступен]

[Григорий «Гриня Хром» Хромов, староста]

[Статус: известный контакт Калины]

Модуль ожил, едва спустились под сигнал. Я придержал моцик на гребне последнего склона, дал колёсам передохнуть. За спиной Кирилл спал или почти спал, Софья смотрела на долину поверх его головы, и в её глазах эти огни дрожали отражением.

— Тёплый Стан, — сказал я. — Ночуем там. Староста — друг Калины. Кириллу нужна крыша и тепло.

Софья только выдохнула — долго, сквозь зубы, выпуская то, что держала в себе с самой вершины. Пар растаял в темнеющем воздухе.

Я тронул моцик и повёл его вниз, к огням.

Глава 7. Деревня в долине

Частокол вырос из вечерней дымки за поворотом реки — заострённые лиственничные брёвна в два моих роста, серые от непогоды, плотно сбитые. Я скинул моцик на нейтраль метров за двадцать до ворот и заглушил мотор. Так положено: к осёдлым на тарахтящем железе не подкатывают вплотную, если не хочешь поймать пулю от нервного часового. Тёплый Стан стоял на излучине, прижавшись спиной к лесу, и над тридцатью с лишним крышами курились дымки — прямые, ровные, безветренные. Закат догорал за хребтом, мазал низ неба грязно-оранжевым, и в этом свете окна домов уже желтели изнутри.

Кирилла я снял с верхнего седла на руки. Софья отстегнула ремни, придержала ему голову, и парень даже не проснулся, обезбол держал его глубоко, дыхание ровное, шина на голени примотана туго. Весил он немного, бункерный недокормыш, но я нёс осторожно, прижимая ногу к себе, чтоб не качнуть. Софья шла рядом, левой рукой на ремне ПМ, и я отметил это краем глаза. Учится. Правильно.

У ворот, на дощатом помосте за частоколом, я различил двоих со старыми СКС. Телогрейки, шапки-ушанки, лица деревенские, обветренные — ни камуфляжа, ни нашивок я на них не высмотрел. Не банда, мужики с околицы. Один, помоложе, повёл стволом в нашу сторону, но второй, постарше, положил ему ладонь на цевьё и опустил вниз.

— Дьявол, — сказал он сверху, негромко, разглядывая меня. — Давно тебя тут не было.

Я его помнил смутно — лет пять назад проходил тут с караваном Калины. Тогда этот мужик сидел в том же карауле, только без седины в бороде.

— Помню, — кинул я. — Раненый. Староста на месте?

— На месте. — Он кивнул напарнику, и тот налёг плечом на створку. — Гриня всегда на месте. Куда ему деться.

Ворота приоткрылись ровно настолько, чтоб мне пройти боком, не задев Кириллову ногу.

Внутри Тёплый Стан жил вечерней суетой — последние дела перед тем, как стемнеет. Меж домов носилась ребятня — трое или четверо, с палками наперевес, играли в облаву на лютых, и тот, что был за лютого, рычал и припадал к земле. Двое отскочили мне под ноги, замерли, разглядывая чужого с раненым на руках, потом сорвались дальше — детворе в таком углу чужие в новинку, тут не каждый день кто-то проходит. Две бабы тащили от колодца коромысла с водой, вёдра поскрипывали дужками; одна притормозила, проводила меня глазами, поджала губы. У сарая мужики возились с телегой: один держал на весу заднюю ось, второй подбивал кувалдой колесо на ступицу, и удары глухо разносились по двору. Тёплый Стан строился крепко, по-хозяйски — заборы целые, крыши латаные, у дворов поленницы в рост человека. Такое место в пустоши лет двадцать живёт, не меньше, и держится тем, что чужих пускает, но под прицелом. Меня обтекало это всё, как вода обтекает камень в реке. Несколько встречных скользнули по мне взглядом, узнали, мотнули головой. Я отвечал тем же, не останавливаясь. Тут меня знали как Дьявола Калины — не своего, но и не чужого, проходного. Таких не трогают.

Тянуло варёной картошкой с лавровым листом — откуда-то из крайних дворов, где на печах уже стряпали ужин. Желудок отозвался, но я придавил. Сначала Кирилл.

Избу старосты часовой указал кивком — крайняя слева от площади, с керосиновой лампой в окне. Я толкнул дверь плечом, пригнулся под притолокой и вошёл.

Хата оказалась полупустой, как у человека, который давно живёт один и обходится малым. Дощатый стол, лавка, печь в углу, на стене висели пучки сушёной травы. На столе горела керосинка, и в её жёлтом круге сидел над разложенными тряпицами хозяин. Лет пятидесяти с лишним, борода короткая, аккуратно подстриженная, седая в проседь. Когда он поднял лицо, я увидел светло-серые глаза, спокойные и внимательные; этими глазами он скользом отметил кровь на моих руках и тут же отвёл взгляд — повидал такого на веку столько, прикинул я, что дёргаться разучился. Он привстал, и я заметил, как он перенёс вес — правую ногу подволок, опёрся на стол. Хромал крепко, давно.

— Калинин Дьявол, — сказал он, разглядывая меня и ношу на руках. — Гриня. Клади парня на лавку, к свету ближе.

Имени я не назвал, он и не спросил. Я уложил Кирилла на лавку у стола, под лампу, ногу вытянул прямо. Софья встала с другой стороны, наготове.

— Открытый перелом голени, — доложил я коротко. — Лавина на перевале сбросила его с седла. Кость перебита, мышцы рваные, сосуд брали жгутом. Оперировали на месте, сегодня к полудню.

Гриня уже не слушал меня, он опустился рядом с Кириллом, провёл ладонями над шиной, не касаясь, потом начал распускать бинт. Двигался он неспешно, с расстановкой, как человек, который за свою жизнь размотал не одну тысячу повязок и торопиться разучился. Под шиной открылся шов — стянутые края раны, ровный ряд узлов. Гриня наклонился ближе, к самому свету, и долго рассматривал.

— Хорошо шьёшь, — обронил он наконец, не поднимая головы. — На полевом — так и вовсе хорошо. Узлы не давят, натяг ровный, сосуд не зажат. Кто шил?

— Я, — сказала Софья.

Он поднял на неё взгляд, оглядел — восемнадцать лет, чистое лицо, прямая спина — и чуть склонил голову набок, прикидывая.

— Мать учила?

— Мать. Она была врач.

— Видно. — Гриня снова склонился к ноге. — Шов толковый, спорить не буду. Но я его переделаю. Не оттого, что плохо. У меня тут керосинка, кипяток и время, а у тебя на перевале был мороз и ветер. Узлы лягут чище, заживёт ровнее. И обезбол сменю — у меня свой, помягче, не так глушит. Твой парня в отруб вгоняет, а ему ещё дней десять лежать, нельзя всё это время бревном валяться.

Софья кивнула. Спорить не стала: поняла, что человек дело говорит.

Гриня поднялся, припадая на правую ногу, и захромал к печи. Снял с гвоздя закопчённый котелок, плеснул воды из бадьи, поставил на огонь. Я отошёл к стене у двери, прислонился плечом и остался стоять. Мешать тут было нечем и незачем. Моя работа — довезти. Их — заштопать.

Сорок минут он провозился под лампой. Сперва прокалил над огнём инструменты — иглу, зажим, ножницы, — потом окунул в кипяток и разложил на чистой тряпице. Кириллу вколол свой обезбол в бедро, выждал, пока тот провалится поглубже, и принялся за шов. Софью он подозвал к себе, поставил с правой руки и тихо, односложно командовал: придержи тут, подай зажим, прижми марлю. Она ловила с полуслова. Видно было: руки у неё умелые, держалась ровно, без дёрготни. Гриня распускал старые узлы по одному, перетягивал заново, и в жёлтом круге лампы его пальцы двигались уверенно, несмотря на возраст и кривую ногу. Кирилл во сне дёрнул было плечом, замычал, но новый обезбол держал — он обмяк и засопел спокойнее прежнего.

Я стоял у стены и не двигался. За окном стемнело совсем, и керосинка стала единственным светом в хате — жёлтый круг на столе, всё остальное тонуло в полумраке. По временам с улицы долетал детский визг, скрип колодезного ворота, лай собаки. Деревня жила своим вечером, не зная и не интересуясь, кто привёз в избу старосты раненого мальца. Я следил за руками Грини и Софьи и думал, что довёз парня живым — уже половина дела. На перевале, под лавиной и лютыми, я этого не загадывал. Теперь он в тепле, под рукой того, кто умеет шить, и нога у него будет. Остальное — дорога, корпы, гора. Доберёмся.

Наконец Гриня выпрямился, размял поясницу, сунув кулаки в крестец, и стал накладывать свежую повязку.

— Готово, — сказал он, приматывая шину обратно. — Десять дней пусть лежит, не меньше. Раньше встанет — разойдётся всё, что я тут стянул, и тогда хоть заново режь. Идти не сможет дней десять. Нормально ходить — и того дольше. — Он завязал последний узел, проверил пальцем натяг бинта. — Оставь его у меня. Догрузишь на обратке, когда дела сделаешь. Я пригляжу, баба моя выходит.

Я качнул головой.

— Не выйдет. Везу его к корпам. На Саян-2.

Гриня поднял на меня глаза, подержал взгляд пару секунд. Не спросил ничего — ни зачем, ни почему детей. Видать, за годы в пустоши научился не задавать лишних вопросов, на которые всё равно не ответят.

— Ну, к корпам так к корпам, — сказал он, поднимаясь со стоном. — Тебе виднее. Тогда хоть до утра пусть отлежится в тепле.

— Я останусь с ним, — сказала Софья.

— Оставайся. — Гриня мотнул бородой на печь. — Чаю налью. А ты, Дьявол, — он повернулся ко мне, — сходи в трактир, через площадь. Поешь горячего, выпей. Баба моя там за хозяйку. Скажешь — от Грини, нальёт. Тут тебе бояться нечего, спи спокойно. Тёплый Стан гостей не режет.

Я глянул на Софью. Она склонилась над братом, поправляла под ним свёрнутую куртку, и лицо у неё было серое от усталости, но спокойное. С ней тут ничего не случится. Я толкнул дверь и вышел в ночь.

Трактир я нашёл по свету и звуку — большая изба на той стороне площади, окна жёлтые, изнутри тянуло теплом и едой. Я вошёл, пригнулся под притолокой и сразу, по привычке, ощупал помещение взглядом. Просторная горница, керосиновая лампа на цепи посередине, под ней стоял пяток столов из плах. Печь у дальней стены, на печи, на лежанке, сидела старуха в платке и тянула что-то старое, протяжное, без слов разобрать — то ли песню, то ли причет. Гринина баба, та самая, за хозяйку — больше тут некому. Выходы — дверь, через которую вошёл, и низкая дверца за печью.

За ближним столом сидели двое в потёртых брезентовых плащах, при них на лавке лежали короткие карабины — каравановщики, по виду из тех, что водят товар меж осёдлых. За дальним, у стены, расположились ещё двое, помоложе, в разномастном тряпье с чужого плеча, с автоматами под рукой. Мелкие наёмники, перехожие. И те и другие зыркнули на меня от двери, оценили, узнали повадку. Один из каравановщиков мотнул подбородком — узнал. Я качнул головой в ответ и прошёл к свободному столу у стены, чтоб спиной к брёвнам, лицом к двери.

Старуха слезла с печи, прошаркала ко мне.

— От Грини, — сказал я.

Она ничего не ответила, только кивнула и ушла за печь, подволакивая валенки по дощатому полу. Вернулась с глиняной кружкой и тарелкой — варёная картошка с салом, крупно резанная, дымящаяся, и вино в кружке, мутное, тёмное, домашнее. Слабое — я понял, едва пригубив. Не водка. Так, для тепла. На работе я не пью, но тут работа на сегодня кончилась, а от стакана слабого вина голова не поплывёт. Я отхлебнул, и кружка грела ладони, а вино пошло вниз тёплой ниткой. Картошку я подгрёб поближе и принялся жрать. Горячая, рассыпчатая, с лавровым духом — нормальная еда, какой в пустоши не часто перепадает; пайки да вяленое мясо приедаются за годы так, что варёная картоха кажется праздником. Бабка влезла обратно на печь и снова затянула своё, протяжное, на одной ноте. Под него хорошо думалось ни о чём.

Минут через десять у двери стукнуло, и в горницу, подволакивая ногу, вошёл Гриня. В руке у него болталась бутылка тёмного стекла, заткнутая тряпицей. Он доковылял до моего стола, грузно сел напротив, выдернул затычку.

— Своё, — буркнул он, плеснув мне в кружку поверх остатков. — Послабее бабкиного даже. Голову не возьмёт, зато душу греет.

Я не возражал. Выпили молча по глотку.

— Серый-то жив? — спросил он, оперев бороду на кулак. — В Багровом ущелье сидит ещё?

— Сидит. Шёл мимо пять дней назад. Жив.

— Стареет Серый. — Гриня качнул кружку, глядя в неё. — Я его молодым помню, лютым. Теперь обмяк. Дочка у него растёт, я слыхал, лет двенадцать уже. Вот попомни моё слово — годика через три-четыре, ну пять, бросит он свою банду к чёрту и осядет где-нибудь вроде нас. С дитём в пустоши долго не повоюешь.

— Может, — сказал я. Серого с дочкой я видел. Гриня, похоже, был прав.

Старуха на печи затянула новый куплет, тише прежнего. Каравановщики за своим столом резались в кости, постукивая ими о доску. Гриня отхлебнул, утёр бороду тылом ладони и заговорил снова — ровно, неторопливо, будто между делом, как о погоде.

— На Саян-2, говоришь, везёшь. — Он покивал своим мыслям. — Неспокойно там стало в последнее время. Корпы туда учёных согнали, со всех своих углов. Глуховы — это семья тут, торгует с Комплексом помаленьку — сказывали: гудит гора ночами. Низко так, нутром чуешь, не ушами. Будто работает что под землёй. Экспериментируют, говорят, копают чего-то из довоенного.

Я отхлебнул вина и не перебивал. Картошку доедать перестал.

— А с месяц назад, — продолжал Гриня всё так же тягуче, — ну, недели две-три тому, ночью над горой свечение встало. Холодное такое, белое, не пожар. Минут пять стояло, отсюда было видать, поверх хребта. Потом погасло, как и не было. Мужики наши перекрестились да спать пошли. — Он пожал плечом. — Корпы что-то своё там жгут. Их дело.

Я кивнул, будто это и впрямь была сводка о погоде, и допил кружку. Внутри же щёлкнуло холодно и ясно: значит, уже тестируют. Что бы там корпы ни откопали — оно работает, и оно засветило небо две недели назад. Прокл со своим Багровым Восходом ломится туда же. Серый говорил то же самое — большая буча на Саян-2. Что-то крупное вот-вот рванёт, а я везу двоих детей ровно в эту точку. Везу сам, своими руками, под охрану корпов, которые сидят на этой бочке.

С дальнего стола долетел разговор — двое наёмников, помоложе, заспорили вполголоса, но горница была не велика, и я слышал их через зал, не оборачиваясь.

— …в Саян-2 лабу открыли, мне Хорёк говорил, — гнул своё тот, что моложе. — Платят за охрану, и нехило платят. Корпы людей набирают. Я б сходил, чё. Хавчик, крыша, оружие казённое.

— Дурак ты, — лениво отбрехался второй, постарше. — Туда сейчас все ломятся. Багровый Восход, отморозки прокловские, уже выдвинулись, я слыхал. А где Восход — там через месяц-другой бойня. Сцепятся корпы с сектой, и кто посередь окажется — тех в землю. Я лучше тут пересижу, пока не уляжется. Жить хочу.

Я не повернул головы. Сидел, грел кружку в ладонях и слушал. Запомнил, как звучат оба — молодой частит, давится словами, старший тянет лениво, с ленцой бывалого. Сложил в дальний ящик, на всякий.

[ИИ-модуль: локальная сеть Тёплого Стана, онлайн к базе РОСы — нет]

[Голосовые сигнатуры: 2 цели]

[Сверка с локальным кэшем «известные угрозы»: совпадений нет]

[Классификация: рядовые наёмники, низкий приоритет]

Угрозы тут не было. Я отпустил их из внимания и вернулся к Грине.

Он подался ближе через стол, понизил тон, чтоб только мне.

— А платят-то тебе за детей чем? — спросил он, глядя мне в глаза. — Не из любопытства. Прикидываю, во что ты влез.

Скрывать смысла не было. Гриня — Калинин человек, а Калина зря языком не треплет.

— Карта бункеров, — обронил я тихо.

Гриня медленно, протяжно свистнул сквозь зубы и откинулся назад.

— Ого. — Он покачал головой. — Большая плата. Очень большая. За такую корпы три каравана с потрохами отдадут, не глядя. — Он помолчал, поскрёб бороду. — Значит, дети твои не просто беженцы какие. Что-то у них в башке такое, за что корпы карту не жалко отвалить. — Спрашивать он и не думал, рассуждал вслух, сам с собой. Потом поднял на меня светло-серые глаза. — Не моё дело, Дьявол, и лезть не стану. Просто скажу одно: береги их. Раз такая цена — кто-то ещё на эту цену облизывается. И не один.

— Понял, — сказал я.

Больше Гриня ничего не сказал. Долил мне и себе, и мы досидели бутылку молча, под бабкин причет с печи. Хороший мужик. Говорит мало и по делу, лишнего не лезет. Таких в пустоши осталось наперечёт.

Обратно я шёл через тёмную площадь часа через полтора. Тёплый Стан угомонился: окна гасли одно за другим, детей загнали по домам, под навесом всхрапнула во сне скотина. Холодом тянуло от реки, и я невольно поднял воротник. Изба старосты светилась последним окном.

Внутри было тихо и тепло. Керосинку Гриня прикрутил, и хата плавала в полумраке. Кирилл спал на лавке под одеялом, дышал медленно и глубоко — обезбол держал. Софья сидела рядом, на табурете, привалившись плечом к стене, и в руках у неё стыла кружка чая, к которой она, судя по нетронутой плёнке сверху, так и не притронулась. Глаза у неё были полузакрыты — почти спала сидя, держась на одной выдержке.

Я подошёл, остановился над ней. Она вскинулась, рука дёрнулась к ремню — и тут же опала, узнала меня.

— Когда ты в последний раз нормально спала? — спросил я. — Не вполглаза. По-настоящему.

Софья поморгала, соображая. Потом качнула головой.

— Не помню. — Она глянула на брата. — С бункера, наверно. С Востока. Там ещё спала.

Дней десять тому. Может, больше.

— Ложись. — Я показал на лавку рядом с Кириллом, на расстеленную поверх неё вторую куртку. — Я подежурю. На крыльце.

Она вскинула на меня взгляд, и в полумраке я различил в нём вопрос.

— На крыльце? — Софья нахмурилась. — Здесь же безопасно. Гриня сказал. Тёплый Стан…

— Знаю. — Я сел на корточки, подобрал с пола её сползший ремень с кобурой, положил ближе к лавке, под руку. — Привычка. Девятнадцать лет так. Ложись.

Спорить она не стала, слишком вымоталась. Поставила остывшую кружку на стол, перебралась на лавку и легла рядом с братом, под куртку, лицом к нему. Я думал, она ещё повозится, но через минуту, не больше, дыхание у неё выровнялось, стало глубоким и ровным. Уснула, как провалилась. Восемнадцать лет, а держалась всю дорогу твёрдо, без срывов. Теперь отпустило.

Я постоял над ними ещё секунду. Потом снял с гвоздя свою куртку, взял автомат и вышел на крыльцо.

Закат давно погас. Над хребтом высыпали звёзды — крупные, чистые, какие бывают только вдали от любого огня, где небо не засвечено ничем. Млечный Путь тянулся через всё небо мутной полосой. Я опустился на верхнюю ступеньку, поставил автомат стволом вверх между колен и привалился спиной к косяку. Тянуло дымом догоравших печей и хвоей от ближнего леса — холодный, чистый воздух, какого в баре или в каньоне не вдохнёшь. На краю деревни брехнула собака и смолкла.

Тёплый Стан. Передышка. Завтра поутру — дальше, к Саян-2.

Я сидел и складывал в башке то, что собралось за вечер. Гора гудит ночами. Свечение над хребтом — белое, холодное, две недели назад, пять минут. Корпы согнали туда учёных, копают довоенное, и оно уже работает — раз светит небо. Прокл с Багровым Восходом идёт туда же, и идёт за горой, не за детьми. За тем, что в ней зарыто. Серый говорил то же. Наёмники в трактире — то же. Все знают, что на Саян-2 заваривается большое, и все, у кого есть мозги, обходят это место стороной. А я везу двоих детей прямиком в середину.

И платят за это карту бункеров — цену, за которую людей режут пачками.

Что ж. Видать, заказ оказался шире, чем выглядел у Калининой стойки. Калина сказал — противоречивый. Не соврал, выходит, только всей картинки не дал, может, и сам не знал. Хронос, гудящий под горой. Узнаю на месте. Раньше времени голову ломать без толку — фактов мало, домыслов много, а домыслами я сыт не бываю.

[ИИ-модуль: связь с базой РОСы недоступна]

И всё. Больше модуль ничего не выдал: без сети ему сказать было нечего. Деревня уснула, и только река шептала внизу, под частоколом.

Досыпать я не пошёл. Сидел на крыльце, ствол между колен, и смотрел, как поворачиваются над хребтом звёзды. Спать в чужой избе, с двумя детьми за спиной и горой секретов впереди, я бы всё равно не смог. Девятнадцать лет так. Куда уж теперь.

К утру восток над лесом начал сереть, выедая звёзды по одной. Я так и не сомкнул глаз.

Глава 8. Засада

Гриня вышел проводить нас к воротам сам, хоть и хромал по утреннему морозу хуже обычного, и сунул мне в руки тряпицу с лепёшками — ещё тёплыми, пресными, на ржаной муке.

— В дорогу, — сказал он. — До Саян-2 кормиться нечем, голый тракт. Кирилла поите чаще, на обезболе сушит.

— Понял.

Я уложил лепёшки в подсумок. Кирилл сидел на верхнем седле уже привязанный — на рассвете я вколол ему свежую дозу из Грининого запаса, парень обмяк, нога в лубке вытянута вдоль рамы. В полусне, и слава богу: трясти его придётся, а чем меньше чувствует, тем целее шов.

Софья проверила его привязь сама, дёрнула за каждую пряжку, не доверяя моим. Я не мешал. Так спокойнее ей.

Часовой на воротах сменился ночной, но створку толкнул без вопросов — видать, Гриня предупредил. Я завёл моцик, дал прогреться и тронул на малой; Гриня за спиной поднял ладонь, но я не оборачивался.

Долина потянулась ровная, рыжая от палой травы, с чёрной лентой реки слева. Дорога шла вдоль воды, потом отвернула на юг, в предгорья. Воздух к восьми утра ещё держал ночной холод, лез под воротник, а солнце уже било в спину и грело лопатки.

ИИ-модуль молчал. Тёплый Стан с его самодельной сетью остался за гребнем, и тут, на голом тракте, имплант ушёл в офлайн — ни строки, ни подсказки. Девятнадцать лет в пустоши я обходился без него, а тут за пару дней привык: в первый час всё ловил себя на том, что жду строк, которых нет.

— Долго ещё? — Софья наклонилась к моему уху, перекрывая ветер.

— День. Может, к ночи доедем, может, нет. Зависит от дороги.

Она кивнула, я почувствовал движение спиной, и больше она не спрашивала. Молчать она умела. Редкое качество у бункерных.

Часа через два предгорья сомкнулись. Склоны полезли вверх — сперва пологие, в сухом стланике, потом голые, скальные. Дорога втягивалась между двух стен в каменное горло, и я сбросил газ ещё до того, как успел подумать зачем.

Я знал это место брюхом раньше, чем башкой. Узкий проход, отвесные стены метров двадцать слева и за сорок справа, дно в осыпи и валунах, а посередине лежала открытая площадка, простреливаемая отовсюду. Если бы я ставил засаду на этом тракте, поставил бы её здесь и нигде больше.

Я довёл моцик до первого крупного валуна и встал за ним, не выезжая на открытое. Тихо было. Слишком — для гор: ни сурка, ни птицы. Зверьё чует человека и уходит, а когда склон молчит, на нём кто-то сидит.

Я заглушил двигатель.

И в этот миг имплант ожил сам.

[ИИ-модуль: обнаружен сторонний сигнал]

[Источник: периферийный узел РОСа (неактивный ретранслятор, кэш)]

[Тепловые сигнатуры — левая стена: 5 целей, неподвижны]

[Тепловые сигнатуры — правая стена: 3 цели, неподвижны]

[Позиции скрытые, рассредоточенные]

[Оценка: подготовленная огневая засада]

[Готовность к стрельбе: высокая]

Восемь. Пять слева, три справа. Сидят в камнях, ждут, когда я выкачусь на середину. Я скользнул взглядом по левой стене — ни одного не видно, и это говорило о них больше, чем если б я их разглядел. Бандит торчит локтём или стволом, ему скучно. Эти сидели мёртво.

— Слезай, — обронил я вполголоса, через плечо. — Кирилла отстёгивай. За валун, оба. Бегом, не разгибаясь.

Софья не переспросила. Соскользнула с седла, щёлкнули пряжки — отстёгивала брата быстро, пальцы знали ремни. Кирилл промычал что-то. Она подхватила его под мышки и поволокла за камень спиной вперёд, согнувшись в три погибели.

Я съехал следом, утянул моцик глубже за валун, в тень.

— Засада, — бросил я, присев рядом. — Восемь. В скалах, по обе стороны. Ждали нас.

Лицо у неё дёрнулось. Охнуть не охнула, за грудь не схватилась, только зрачки сузились в точки.

— Сектанты?

— Нет. — Я снял со спины Вал, проверил магазин на ощупь, навинтил глушитель. — Сектанты так не сидят. Эти — профи. Прокл нанял.

Она уложила Кирилла на дно за камнем, головой вниз по уклону, как я учил на перевале. Парень в полубреду бормотал про электробайки, про бункер. Софья зажала ему рот ладонью.

— Слушай сюда, один раз скажу. Я ухожу влево, через ту щель. — Я мотнул подбородком на расселину в левой стене, узкую, уходящую вверх. — Зайду им во фланг сверху и сниму по одному. Ты с Кириллом. Никуда. Если кто выйдет на вас — стреляешь. В ноги, в живот, куда попадёшь, только не в голову. Мне нужен хоть один живой.

Я вытащил из бокового кофра трофейный АКС-74 — тот самый, что снял в баре у Калины, короткий, с потёртым прикладом. Отдал ей. ПМ тут не годился: восемь стволов, ей нужна плотность, а не точность.

— Бьёт жёстче, прыгает в руках. Держи крепко, прикладом в плечо. Короткими: два-три патрона — отпустила, два-три — отпустила. Весь магазин не зажимай, уведёт вверх.

Она взяла автомат. Руки не дрожали. Передёрнула затвор сама — отец научил, видно, ещё в бункере. Кирилл за её спиной белел, смотрел на нас снизу мутными глазами и молчал, только губы шевелились.

— Поняла? — спросил я.

— Поняла, — сказала Софья. И добавила, тихо: — А ты один на восемь.

— Не первый раз.

Я поднялся в полуприсед и пошёл к расселине, держась стены, в мёртвой зоне для стрелков напротив.

Щель оказалась узкой — плечи цеплялись за камень, рюкзак пришлось снять и толкать перед собой. Осыпь под ногами норовила поехать. Я шёл медленно, десять минут на то, что прошёл бы за две. Вал нёс в правой, стволом вверх.

Расселина вывела меня на уступ метрах в пятнадцати над дном каньона, в тени нависающей плиты. Я лёг на живот, выдвинул Вал, упёр сошки в камень и впервые поднял глаза на всю засаду сверху.

Теперь они были видны. Левая стена, та, у которой я лез: пятеро. Двое за плитами почти подо мной — отсюда чисто не достану. Трое дальше, вдоль склона, лицами на площадку. Серая разгрузка, длинноствол, никаких багровых тряпок. Наёмники, как и сказал имплант, держали сектора, переговаривались жестами.

Я выбрал дальнего. Восемьдесят метров, боком ко мне — он смотрел на площадку, ждал моцик, который так и не выкатился. Положил перекрестье ему на висок, под край шапки, выровнял дыхание и на задержке потянул спуск.

Вал кашлянул — глушитель съел хлопок. Голова дёрнулась вбок, наёмник завалился между камней мягко, как мешок. Стена молчала.

Я довернул на следующего. Этот дальше, под сотню, лицом от меня. Перекрестье на основание черепа. Выдох, задержка, спуск.

Кашель. Он ткнулся лицом в камень и сполз. Тоже тихо.

Двое из пяти. Я повёл стволом к третьему — и тут один из тех, что сидели прямо подо мной, поднял голову, зацепил краем глаза павшего товарища и заорал.

— Контакт! Сверху, слева! Сверху!

Всё. Молчание кончилось.

[ИИ-модуль: цели 1 и 2 устранены]

[Активная угроза: 6 целей]

[Засада раскрыта, координация противника — высокая]

[Позиции противника на правой стене: огонь по укрытию у входа]

Каньон взорвался. С правой стены ударили длинными — не по мне, по валуну у входа, где осталась Софья с Кириллом. Камень выбило крошкой, эхо заметалось между стен. Я вжался в плиту. Двое подо мной задирали стволы, искали, откуда прилетело.

И тут снизу, от валуна, ответили короткой. Два-три патрона. Ещё. Софья.

Я рискнул выглянуть. Один из троих на правой стене высунулся по пояс, дал длинную по входу — и осёкся, дёрнулся, выронил автомат и перевесился через плиту, повис руками вниз. Попала. С тридцати метров, из непривычного ствола, в первый раз в жизни. Парень ещё дёргался, скрёб ногтями, потом обмяк и сполз на осыпь.

Молодец, девка. Любоваться было некогда.

Один из двух подо мной засёк мой уступ и развернул ствол вверх. Я откатился за плиту за миг до того, как по камню, где лежала моя голова, хлестнула очередь, выбила фонтан крошки в лицо. Сморгнул, перекатился в другую сторону, выглянул с нового края.

Он менял магазин, на секунду опустил ствол. Я поймал его в перекрестье. Метров двадцать, почти отвесно вниз, я вижу темя. Спуск. Кашель. Темя плюнуло тёмным, наёмник осел в камнях.

Трое снято. Слева оставались двое: близкий подо мной да залёгший третий. Справа двое били по входу, ещё один уже с пулей Софьи.

Пока я считал, по левой стене кто-то сорвался с места и пошёл вниз, скачками между камней. Тот близкий, слева. Шёл мимо меня, ниже, вдоль стены, забирая к входу. К Софье — зайти снизу, со спины, пока она держит правую сторону.

Я повёл за ним ствол, но он нырнул за гряду, а через секунду высунулся метров на двадцать ниже, не в моём секторе. Не достану.

— Софья! Слева, снизу, к тебе идёт! — заорал я вниз, перекрывая треск. — Снизу!

Услышала. Ствол АКС у валуна развернулся к осыпи. Обходящий вынырнул из-за камня в десяти шагах от неё, вскинул автомат — и она ударила первой. Короткая, ещё. Наёмник пошатнулся, но не упал: под разгрузкой бронепластины. Софья опустила ствол ниже, в живот под пластину, и снова. Тот сложился пополам, рухнул ничком, дёрнулся ногой и затих.

Пять из восьми. Осталось трое: двое справа, один слева залёг.

И тут справа со стены прилетело не пулей. Тёмная банка кувыркнулась в воздухе, чиркнула о камень и упала метрах в десяти от меня. Глухой ватный хлопок — и из неё повалил густой серый дым, пополз вверх по склону, заполняя каньон молочной мутью.

Дымовая, и не простая: пиротехническая, горячая. Я понял это сразу, потому что имплант мигнул и сдох:

[ИИ-модуль: тепловая засветка]

[Источник: пиротехнический дым, высокая температура горения]

[Тепловизионное наблюдение: недоступно]

[Цели потеряны]

Сигнатуры людей растворились в жаре дыма. Дым полз к уступу, через несколько секунд накрыл бы и меня. Внизу двигались трое, и я их больше не различал. И они меня. Но они знали каньон, а я лежал на виду.

Без импланта, в дыму, против троих — не дочищу вовремя. Кто-то дойдёт до Софьи раньше, чем я сниму остальных. А в нагрудном кармане комбеза лежала вещь, которую я таскал от самого бара и берёг на чёрный день.

Чернее не будет.

Я выдернул пенал из нагрудного кармана, отщёлкнул крышку. Внутри — короткая ампула с тонкой иглой на торце, армейская маркировка стёрта временем. Сорвал колпачок зубами, ткнул иглой в шею через ворот комбеза, в мякоть под челюстью, вдавил поршень до упора. Жгучая капля растеклась под кожей.

Восемь секунд. Я считал, лёжа на камне, пока дым подползал к лицу.

Раз. Два. Три. Сердце ударило резко, гулко, словно кто двинул кулаком в грудину изнутри. Четыре. Пять. Жар поднялся от шеи к затылку. Шесть. Семь.

Восемь.

И мир провалился на четверть скорости.

[ИИ-модуль: стимулятор активирован]

[Тип: военный нейростимулятор «БК-9»]

[Эффект: ускорение нервных реакций до 3–4х]

[Длительность: 10–15 минут пикового эффекта]

[Откат: 1–2 суток слабости, гипогликемия]

Всё вокруг стало тягучим и ясным разом. Эхо выстрелов растянулось, я успевал расслышать промежутки между хлопками. И движение людей: когда тот, справа, шевельнулся за камнем, я увидел начало раньше, чем оно закончилось, — башка успела сказать, откуда сейчас высунется.

Я скатился с уступа в дым, на осыпь, мягко — рефлексы шли впереди мысли, ноги сами выбирали камни. Гюрзу в правую. По теплу я больше не видел, но помнил, где они были последние секунды до дыма, держал позиции в голове, как на карте.

Четвёртый — справа, за плитой, тот, что бросил дымовую. В мути качнулся из-за камня тёмный сгусток. Память сказала: он. Я вскинул Гюрзу, повёл ствол на тень в район головы и выстрелил дважды. Тень осела. Ближе разглядел — лежит навзничь, под скулой две дыры. Готов.

Пятый — слева, тот, что залёг. Я прошёл к нему по памяти, низко, и обогнул камень сверху: он сидел за валуном на корточках, спиной к скале, водил стволом в муть, ждал меня спереди. Сверху не ждал. Стрелять в упор не было нужды: шум привёл бы последнего. Я выхватил клинок из ножен на бедре и ударил сверху вниз, в основание шеи между шапкой и воротником. Вошло до рукояти. Наёмник захрипел, забил руками по камню, я придавил его коленом и держал, пока не обмяк. Тёплое потекло по запястью. Выдернул клинок, вытер о его разгрузку.

Шестой. Последний. Он понял, что остался один, — рванул по осыпи к выходу, его силуэт мелькнул в редеющем дыму, петляя между валунов, к свету.

Уходить ему было нельзя. Живой нужен.

Я вскинул Гюрзу, повёл стволом с упреждением — на стимуляторе его бег казался неторопливым, я видел, куда он поставит ногу через шаг. В бедро, в опорную ногу. Раз. Он рухнул кубарем по осыпи, заорал. Не убил. В ногу, как и хотел.

Я выдохнул. Дым оседал, каньон затихал — только стоны раненого у выхода да тихий скулёж ближе, у правой стены.

Двое живые. Тот, в ногу, у выхода. И — я обернулся на скулёж — тот, кого Софья достала первым справа, что повис на плите и сполз. Он лежал на осыпи, тянулся к автомату непослушной рукой. Спина навылет — тёмное пятно под лопаткой и второе на груди. Я отбросил автомат ногой, далеко, под камень.

— Лежи.

Он лежал. Бледный, губы синели, изо рта при каждом вдохе шла розовая пена. Лёгкое. Не жилец, час-два. Но говорить мог.

Второй, у выхода, держался за простреленное бедро, выл сквозь зубы. Я выбил у него пистолет прикладом, перевернул на живот, стянул руки стропой, туго. Этот выживет — целый, злой, врать будет до последнего.

А первый, с пулей в спине, — этому уже всё равно, врать незачем.

Я опустился рядом на корточки, перевернул лицом вверх, чтоб не захлебнулся пеной.

— Сколько вас. Всего.

Он закашлялся, выплюнул красное.

— Восемь, — выдавил. — Только восемь. Больше нет... я не вру, мужик, восемь...

— Кто послал.

— Прокл. — Имя он сказал легко, без запинки. — Велел сесть тут. У Багрового ущелья. Ждать. Наёмника с двумя гражданскими, на трёхместном моцике.

— Откуда он знал маршрут. Псы вели по следу?

— Псы... — Он закашлялся, долго. — Псы шли от бара. От Калины. На скалах потеряли... перевал, камень, не берёт нюх. Прокл не стал ждать псов, посадил нас сюда заранее. По разведке. Сказал — здесь пройдут, другого тракта нет.

Сходилось. Через перевал один путь, и Прокл его знал.

— А разведка откуда. Откуда он знал, что мы вообще едем. И куда.

Наёмник мотнул головой, медленно, его уже уводило.

— Не знаю... мне не докладывают. Платят — сижу. — Вдох с хрипом. — Может, Восток-12... может, РОСа... у Прокла свой человек. Где-то наверху. Мы пешки, мужик.

Восток-12 или РОСа. Бункер девки или сама контора, что заварила всю кашу с картой и Саян-2. Толку гадать. Я выпрямился.

Главное он сказал, сам того не зная: у Прокла остался источник наверху. Раз тот знает, куда мы едем, узнает и то, что мы доехали. За стенами Саян-2 нас будут ждать не меньше, чем здесь.

Я убрал это в дальний ящик, как привык.

Связанных не убил: оба выйдут из игры надолго. Того, с пулей в спине, оттащил в боковую расщелину — доживёт в покое. Второго скрутил стропой, запястья к лодыжкам, дугой: промается час-два, пока размотается. Доберётся Прокл раньше — пусть рассказывают, что Дьявол прошёл.

Я подобрал свой Вал с уступа, навинтил его обратно на спину и пошёл к выходу из каньона, к валуну.

Софья стояла у камня выпрямившись, с автоматом в опущенных руках. Затвор замер в заднем положении — расстреляла всё. Кирилл лежал у её ног головой вниз, таращился в небо мутными глазами, бормотал. Она стояла над ним, прикрывая.

Лицо белое, как извёстка, до синевы под глазами. Но руки не дрожали, и стояла она прямо.

Я снял у неё из рук автомат, проверил — пусто, верно. Закинул на плечо.

— Цел? — Я кивнул на Кирилла.

— Цел. — Она сглотнула. — Обезбол держит. Думает, это сон.

— Хорошо.

Она смотрела мимо меня, в дым, оседавший белыми лохмотьями. Туда, где на осыпи остались лежать.

— Сколько ты убил. — Не вопрос. Чтоб назвать вслух.

— Пятерых. Шестому прострелил ногу, он связан. Двоих положила ты. — Врать ей смысла не было. — Тот, что слева заходил, — наглухо. А первый, справа, ещё дышит, но не жилец: пуля задела лёгкое. Час-два.

Софья молчала, не сводя глаз с дыма. Я ждал, что её поведёт, как ведёт всех в первый раз. Не повело. Лицо осталось белым и пустым, только желваки ходили мелко.

— Поняла, — сказала она наконец. Тихо.

Держала в себе, как держала всё с первой ночи в баре. Сейчас разбираться было некогда.

Я двинулся к моцику — и тут меня достало.

Минут десять с укола. Сердце, колотившее как бешеное, сбилось, заходило неровно. В глазах потемнело по краям, мир качнулся. Звуки вернулись на нормальную скорость разом, и от этой смены меня замутило. Ноги стали ватными. Я успел сделать ещё два шага и опустился на колени на осыпь, упёрся ладонью в камень, чтоб не завалиться лицом.

[ИИ-модуль: откат стимулятора]

[Уровень адреналина падает]

[Гипогликемия: глюкоза в крови ниже нормы]

[Рекомендация: глюкоза, отдых 30 минут]

[До восстановления полной формы: 5-6 часов]

Я знал, что накроет: за чужую скорость платишь своей. Двенадцать минут вычерпали весь запас. Руки тряслись. Я снял с пояса флягу, отвинтил крышку дрожащими пальцами, отпил. Вода тёплая, отдаёт пластиком. Полегчало на каплю.

Софья подошла. Я не поднял глаз. Стоять не мог, на коленях перед девкой торчать тоже... ну, такое. Опустился ниже, на пятки, и ждал, пока схлынет.

Она не сказала ни слова. Присела рядом, расстегнула мед-сумку, достала плитку шоколада — ту самую, что Гриня сунул ей вчера на дорогу, потёртую в фольге. Отломила половину, протянула на раскрытой ладони. Молча.

Я взял, разжевал. Сладкое растеклось по языку, через минуту в голове чуть прояснилось, дрожь унялась на четверть. Гипогликемия, сказал имплант. Сахар.

— Ешь всё. — Она отдала вторую половину тоже.

Я съел. Не благодарил — у нас это не принято, да и язык не слушался. Она видела меня на коленях, трясущегося, пьющего воду, как старик, — всё, что я обычно никому не показываю. И молчала: ни вопросов, ни брезгливой гримасы. Сидела рядом и ждала, пока станет легче.

Минут через тридцать дрожь почти ушла. Я попробовал встать — повело, но устоял. До вечера буду таким, полупустым, медленным; полезет кто снова — отбиться нечем. Оставалось надеяться, что больше Прокл тут никого не посадил.

— Поехали, — сказал я.

Кирилла подняли вдвоём, привязали обратно к раме. Софья перепроверила пряжки. Я завёл моцик с третьего раза — пальцы плохо слушались — и вывел из каньона мимо тел, мимо оседающего дыма, на свет.

Ехали медленно. Я держал самую малую — на большей не свёл бы моцик с дороги, реакция села. До Саян-2 оставался день пути, а меня выжало, как тряпку. Дорога вилась на юг, к горам, за которыми стоял серый купол. Солнце перевалило за полдень.

Кирилл сзади бредил тихо, обезбол отпускал, и Софья давала ему воды из фляги, придерживая голову. Молчала почти час. Я не лез.

Потом, когда дорога выровнялась, она наклонилась к самому уху и сказала — негромко, но я расслышал сквозь гул двигателя:

— Я первый раз стреляла в человека. Сегодня.

— Знаю.

— Я не плачу. — Она помолчала. — Думала, буду. А не плачу. Как будто... ничего. Это плохо?

Я не отрывал глаз от дороги. Сказать ей, что это нормально, было бы враньём. Её обточило раньше срока, вот и всё.

— Поплачешь потом, — ответил я. — Когда будет безопасно. Сейчас голова занята тем, чтоб выжить, на слёзы её не хватает. Отпустит потом — поплачешь. А не отпустит, так и живут многие.

Софья переварила это, надолго ушла в себя. Я думал, разговор кончился.

— А ты, — сказала она вдруг. — Ты плакал? Когда первый раз?

Я мог бы соврать или отмолчаться, как делал всегда. Но эта девка только что положила двоих, чтобы прикрыть брата и меня, видела меня на коленях в осыпи и отдала последний шоколад. Врать ей было нечем.

— Плакал, — не стал отпираться я. — Первый год. Каждый раз. Потом реже.

— А когда перестал?

Я глядел на горы впереди, синие в дымке предвечерья, и за ними стоял серый купол, и за его стенами нас уже ждали. Но это будет завтра. А вопрос был сейчас.

— Перестал в Сирии, — сказал я.

Софья не спросила, что такое Сирия. Может, знала, может, нет — для неё, родившейся в бункере после всего, оно звучало словом из мёртвого мира. Поняла, что больше я не скажу, и не стала тянуть.

Мы ехали на юг, к горам. Кирилл бредил за спиной, Софья молчала, придерживая его голову, а я вёл моцик на малой, выжатый досуха, и считал часы до темноты. Где-то там, за синими хребтами, человек по имени Прокл уже скоро узнает, что его восьмерых больше нет.

Будет думать.

Глава 9. Ворота Саян-2

Долина кончилась к утру, и тракт полез вверх — в горы, серпантином, по которому моцик тянул на третьей передаче и всё равно еле полз. Заряд я берёг, держал малый ход. Руки на руле лежали тяжело, как чужие. Откат после стимулятора не отпускал вторые сутки: сахар провалился, к обеду я доел последнюю Гринину лепёшку, а шоколад Софья скормила мне ещё в каньоне, до крошки, и всё равно держался на честном слове да на привычке. Засни сейчас — съедут оба колеса в пропасть, и весь заказ ляжет на дно ущелья вместе с нами.

Софья за спиной молчала уже полдня. Кирилл наверху, привязанный к раме, плыл в обезболе и иногда бормотал в полусне. Я не оборачивался. Считал повороты, считал процент на индикаторе, считал, сколько ещё держаться.

К полудню серпантин выгнул последнее колено, склон расступился, и я сбросил газ.

Впереди, на плоской спине горы, стоял Саян-2. Серый бетонный купол, вросший в скалу, низкий и широкий, как опрокинутая миска. По его макушке торчали антенны — целый лес, разнокалиберный, с тарелками и штырями, — а у основания, на выносных площадках, сидели зенитки под брезентом. Чищеные, на ходу, со свежей смазкой по стволам, видно даже отсюда, — никакого довоенного хлама. Корпы свой периметр держали в порядке.

И в тот же миг, как купол лёг мне в глаза, в виске у меня дёрнулось.

Имплант, молчавший всю дорогу глухо, как выключенный, ожил разом. Целую неделю он жил на локальном кэше, а тут будто кто-то щёлкнул рубильником. По краю зрения побежали строки, холодные, мелкие, и под ними прокатилось ощущение полноты, будто после долгой глухоты у меня снова заработали оба уха.

[Подключение к сети РОСа: установлено (полная база)]

[Узел: Комплекс Саян-2]

[Координация с центральной сетью Ямантау: активна]

Я выдохнул. За неделю на автономе привыкаешь к собственной слепоте, перестаёшь её замечать. Полная база РОСы под рукой. И далеко за горами — Ямантау, их главный узел, с которым этот купол переговаривался прямо сейчас, через мою голову в том числе.

Я тронул моцик вперёд.

На километровой отметке от купола вдоль тракта пошли знаки — облезлые жестяные таблички на штырях, с черепом и косыми полосами. Минное поле. Я сбросил до шага. Кто без карты совался, того собирали потом по камням. Теперь карта лежала у меня в импланте, развёрнутая поверх дороги тонкой зелёной нитью прохода: вот здесь жмись к левой обочине, тут забирай вправо, вот тут не вздумай съехать на ровную с виду площадку.

— Тут мины? — Софья подалась к плечу. Усталая, но смотрела в оба, как всегда.

— Мины, — сказал я. — Поле километра на полтора. Проход узкий.

— А ты откуда дорогу знаешь?

— Карта. — Я повёл моцик по зелёной нити, объезжая безобидную с виду проплешину. — Раньше её только комендант знал. Теперь и я. Сеть подгрузила, как вошли в зону.

Она помолчала, переваривая. Спрашивать, что ещё видит мне эта сеть, не стала. Умная.

Проход вывел нас к стене. Тёплый Стан городил частокол из заострённых брёвен, а тут поднималась бетонная плита в три моих роста, серая, с потёками ржавчины из арматуры и чёрными оспинами от старых попаданий. Поверху вились спирали колючки и торчали камеры на поворотных кронштейнах, которые проводили нас от самого края поля. По центру стены сидели тяжёлые ворота: две створки в палец толщиной, на гидравлике, со следами сварки и заплатами. Перед ними, чуть в стороне, торчала бронированная будка КПП — приземистая, с узкими щелями бойниц и тяжёлой дверью.

Я остановил моцик за десять метров до ворот, заглушил мотор и поднял руки от руля, на виду. Так положено. Дёрнешься у такого КПП — могут не разбираться.

Из будки вышли двое часовых и встали по бокам, держа меня в секторе. Караульной швали с обрезами тут не держали: современные автоматы, разгрузки по уставу, бронепластины. Двигались спокойно, по тренировке, без суеты и бравады. Следом из той же двери вышел кто-то третий, и я перевёл взгляд.

Женщина. Поджарая, лет тридцати пяти, в той же серой полевой форме без знаков, что и часовые, только без брони — значит, не на стенку лезть собралась. Волосы убраны под кепи, и из-под козырька открывалось лицо сухое, обветренное, с ровной усталостью, въевшейся за годы на этом периметре. Прошла половину расстояния до меня и встала, разглядывая моцик, седоков, груз.

В виске дёрнулось.

[Цель: майор Лесная Т. В., 35 лет. Родилась в Комплексе]

[Боевой опыт: оборона периметра]

Родилась тут. В этом бетоне, под куполом, под лесом антенн. Вся жизнь — за этой стеной. Я отметил и убрал. Не моё.

— Имя, цель прибытия, — сказала она. Не громко, не зло. Заученно, без интереса — эти два вопроса она задавала по двадцать раз на дню и половину ответов держала за враньё.

— Дьявол. Доставка по контракту. Двое гражданских — для коменданта. Калина передавал, должны были предупредить.

Она бросила взгляд одному из часовых. Тот ушёл в будку — сверяться. Майор тем временем обошла моцик сбоку, скользнула взглядом по Кириллу на верхнем седле, по его шине, по бледному лицу.

— Раненый.

— Открытый перелом голени. Шов полевой, недельной давности. В медблок бы.

— Примем. — Она вернулась ко мне, и глаза у неё на секунду задержались на моём виске. На рубце. — Имплант.

Не вопрос. Она его уже срисовала — или ей сказали те же строки, что и мне.

— Имплант, — подтвердил я.

— Серия?

— Тридцать восемь.

Она чуть свела брови. Не сильно — на волос, но я заметил. У таких всё на волос.

— Серии тридцать восемь у нас в базе нет, — сказала она ровно, глядя мне в лицо. — Ни в одной.

— Старая разработка. — Я не отвёл глаз. — Снятая с производства. Мне его Калина выдал, под этот контракт. Откуда у него — не спрашивал.

Майор молчала ещё секунду. Прикидывала — не вру ли, и насколько ей это важно прямо сейчас. Решила, что не важно. Серия чужая, но человек с контрактом, груз законный, комендант ждёт. Лишних вопросов задавать она не стала.

— Принято, — обронила она и отступила.

Часовой вернулся из будки, бросил майору пару слов. Подтвердилось.

— Внутрь с оружием нельзя, — сказала Лесная. — Никому. Сдаёте всё на КПП.

Я ждал этого. На всех закрытых объектах одно и то же.

— Сдаю в сейф под опись. Заберу на выходе.

— Стандартно. — Она махнула на будку. — Опечатанный контейнер, ключ-метка вам. Согласую по периметру.

Она отстегнула с пояса рацию, отошла на пару шагов и проговорила в неё короткое и служебное — позывной, номер контракта, «гость на сутки, оружие в сейф». Получила ответ, вернулась.

Я слез с моцика, повёл плечами — спину после серпантина ломило, не разогнуть, — и принялся разоружаться. Тут спешить нельзя: при двух стволах под прицелом каждое движение медленное и понятное. Снял со спины «Вал», положил на капот будки, рядом лёг глушитель отдельным свёртком. Из кобуры вытянул «Гюрзу» — двумя пальцами за рукоять, стволом вниз, — выщелкнул магазин, выбросил патрон из ствола, поймал в ладонь. Нож из ботинка. Всё легло в раскрытый стальной контейнер, который вынес второй часовой. Сверху он положил опись, я расписался, не глядя. Контейнер захлопнули, на петлю села пломба с номером, и мне в руку лёг ключ-метка на шнурке. Холодный кругляш, тяжелее, чем кажется.

Без стволов на поясе стало непривычно легко и неуютно. Девятнадцать лет железо при мне всегда, а тут — пусто. Я повесил метку на шею, под куртку.

— Раненого и девушку принимает медблок, — сказала Лесная. — Вас провожу к коменданту я.

К моциклу подкатили носилки на колёсах. Двое санитаров в светлых комбинезонах ловко перехватили Кирилла с верхнего седла — он замычал, дёрнулся, но обезбол держал его глубоко, — уложили, пристегнули ремнями. Софья соскочила следом и пошла рядом с каталкой, положив руку пацану на плечо, и было видно: оторвать её сейчас от брата можно только силой.

Ворота с гулом разъехались. За ними открылся коридор — и тут пустошь кончилась.

Бетон сменился чистым кафелем под ногами, а кафель уходил под белые гладкие стены, ровно залитые неоном без единого мёртвого светильника. Воздух стоял тёплый, продутый вентиляцией, с лёгким привкусом нагретого пластика, аптечный, стерильный — градуса двадцать четыре, не меньше. От него у меня сразу зачесалось в носу. После недели пустоши, где либо мороз, либо вонь гари, либо фильтры противогаза, этот климат-контроль казался чужим, музейным. Под потолком ровно гудела вентиляция, и гул шёл отовсюду и ниоткуда — фоновый, бесконечный.

Навстречу прошли двое в белых халатах поверх свитеров, с планшетами, кивнули майору, скользнули по мне равнодушным взглядом и свернули в боковой коридор. Учёные. Шли они неспешно, будто за стеной не пустошь с тварями и сектами, просто пасмурный день. Их мир.

Каталку с Кириллом покатили в правое крыло. Софья остановилась у развилки, обернулась ко мне.

— Дальше с ним пойду я.

— Иди. — Я качнул головой. — Не отходи от него, пока врачи не скажут, что можно. И на людей в халатах не смотри как на врагов: здесь они твоя медицина.

Она помолчала, подбирая слова, — благодарить она не умела, видно было, что ей это в новинку.

— Спасибо. Что довёз. Я думала… — Она не договорила, что думала. — Спасибо.

— Удачи, — сказал я. И добавил, потому что подумал об этом ещё в каньоне: — Если по медицине что понадобится — лекарства, инструмент, обучение — ты теперь среди тех, у кого это есть. Проси. Тебя есть чем взять, ты умеешь руками. Не дай им забыть, что ты не просто упаковка для своей карты.

Она посмотрела на меня внимательно. Запомнила — у неё было такое лицо, когда она что-то откладывала в память надолго.

— Запомню, — сказала она.

Каталку увозили. Софья догнала её в три шага и пошла рядом, не оглядываясь больше. Так правильно. Долгие прощания в пустоши — роскошь, которую не на что купить.

— Идёмте, — бросила Лесная.

Кабинет коменданта сидел на первом уровне, в углу комплекса, в конце коридора, где неон горел чуть теплее. Майор стукнула костяшкой в дверь, дождалась короткого «да» изнутри, открыла и отступила, пропуская меня.

— Гость с контрактом, товарищ полковник, — сказала она в проём. — Оружие в сейфе КПП.

— Спасибо, Татьяна. Свободна.

Она вышла, прикрыв за собой дверь, и я остался один с человеком за столом.

Кабинет был просторный, обшитый светлым пластиком под дерево, с большим столом, на котором лежали бумаги настоящие, не планшеты, и стоял старый ламповый монитор. А во всю боковую стену тянулось окно. Я повёл по нему глазами — и зацепился. За стеклом разворачивался горный пейзаж: сосны, синее небо, далёкая вершина в снегу. Красиво. Только солнце в этом пейзаже стояло неподвижно, тени не двигались, и одно и то же облако висело над одной и той же сосной. Экран. Под куполом до настоящего неба метров сорок скалы, и корпы повесили себе картинку, чтобы не сойти с ума в железной банке. Я отметил это и убрал.

Из-за стола поднялся человек лет шестидесяти, седой целиком, коротко стриженный, и поднялся он с прямой спиной, какая остаётся у военных и через двадцать лет после строя. Поперёк левой щеки, от виска к углу рта, тянулся старый шрам — белый, давно заживший, — а под ним лицо лежало усталое, тяжёлое, с глубокими мешками под глазами от многих лет недосыпа.

— Дрозд, — сказал он. — Комендант. — И протянул руку через стол.

Я пожал. Рука сухая, крепкая, без рисовки.

— Дьявол.

— Калина писал про тебя. — Он опустился обратно в кресло, кивнул мне на стул напротив. — Хвалил, а он редко хвалит. Спасибо, что довёз. Я уж думал, не довезёте. Группа Прокла села между нами и Тёплым Станом — мы знали, предупредить не могли, связи с тобой не было.

— Знаю. Восемь человек. — Я сел. — Засада в каньоне. Профи, не сектанты.

— И?

— Они там остались.

Дрозд смотрел на меня долго, оценивающе — как смотрит человек, который сам когда-то так работал и знает, чего стоят такие слова. Принял, не переспрашивая.

— Значит, не врал Калина.

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда плоский пластиковый пенал — с ладонь, гладкий, с защёлкой — и положил передо мной на стол.

— Оплата. По договору. Карта.

Я взял пенал, щёлкнул защёлкой. Внутри, в поролоновом гнезде, сидел крохотный носитель — чёрный квадратик с контактной площадкой. Я повернул его к виску, и имплант сам потянулся к нему, считал.

[Карта бункеров РОСы. Региональная, Сибирь]

[47 объектов, актуальность 2046-Q1]

[Стоимость: ~30 заказов уровня Дьявола]

Тридцать заказов. Я подержал эту цифру в голове, не дав ей растечься по лицу. Сорок семь объектов — схроны, малые Комплексы, законсервированные Объекты, до которых иначе идёшь годами вслепую. Свежая, этого года. Ради такой карты я бы пахал год, а тут — за одну доставку. Слишком жирно. Я снова, как тогда у Калины, подумал: за двух подростков столько не платят. Платят за то, что у одного из них в голове. Но это уже не моё дело: товар я сдал, своё получил.

Я закрыл пенал, сунул его в нагрудный карман, застегнул клапан и придавил ладонью. На месте.

— Калина уже взял половину, — добавил Дрозд. — Как посредник, ему положено. Подтверждение от меня ушло ему час назад, как вы прошли КПП. Так что у вас с ним чисто.

— Чисто, — согласился я.

Дрозд откинулся в кресле. Не торопился меня выпроваживать — наоборот, будто собирался заговорить и подбирал, с какого края зайти. Я ждал. В таких разговорах кто заговорит первым, тот и проигрывает, а мне торопиться было некуда.

— Цена большая, — сказал он наконец. — Я знаю, что большая. Но она того стоит — того, что вы сделали. Эта девочка нам нужна. Сильно нужна. — Пауза. Он постучал пальцем по столешнице. — Знаешь, зачем нам её карта?

— Не моё дело, — сказал я.

— Правильно. — Он чуть усмехнулся, и шрам на щеке потянул угол рта. — Хороший ответ. Если узнаешь когда-нибудь — поймёшь, почему мы платили столько. Но я тебе не скажу. Не моё право.

Он помолчал, потом коротко повёл подбородком вниз — не глядя, просто кивком в пол, в недра под нами.

— Там, внизу, у нас кое-что есть. Старое. Из довоенки. Лаборатории. — Он отвешивал слова медленно, тяжело. — Не моё дело тебе говорить, что именно. И не твоё дело спрашивать. Но раз ты влез в этот контракт, ты теперь рядом с этим стоишь. Так что просто знай: тут не только склад да гарнизон.

Я не давил. Кивнул один раз — понял, мол. Дрозд намекнул ровно настолько, насколько хотел, и тянуть больше я не стал. Любопытство в этом деле — короткий путь под землю.

— Понял, — сказал я.

— Вот и хорошо. — Дрозд хлопнул ладонями по подлокотникам, поднимаясь. Разговор он закрыл, и видно было, что ему так легче. — Оставайся на сутки. Отдохни. Гостевая на этом уровне, тебе покажут. Оружие на КПП в целости, заберёшь на выходе. Выйдешь, когда захочешь, мы не держим.

Я встал. Сутки отдыха — щедро и, честно говоря, кстати: на откате я и до выхода-то еле дотащился.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, — сказал Дрозд, и в этом, кажется, не было дежурного. Уставший он был человек, без иллюзий, такие зря слов не роняют.

Гостевая нашлась через три двери по тому же коридору — маленький зал с парой кушеток, столиком и аппаратом в углу. Дежурный, что привёл меня, ткнул в дверь рядом — там душевая, бельё в шкафу — и ушёл. Я остался один.

Аппарат в углу оказался кофемашиной. Старой, ободранной по углам, с пожелтевшими кнопками, но рабочей — лампочка горела ровно. Я постоял перед ней. Покрутил в голове, как давно. Настоящий кофе я последний раз пил в двадцать седьмом, в первый год, когда ещё оставались места, где варили из настоящих зёрен. Девятнадцать лет назад. С тех пор — суррогат на цикории да жжёном ячмене, если вообще что-то.

Я ткнул кнопку. Машина зашипела, заурчала, и в подставленную кружку потекла тёмная струйка. Запахло горьким, плотным, забытым. Я взял кружку — тёплую, обжигающую ладонь, — и стоял, отпивая мелкими глотками. Горячо. Горько. Хорошо. Больше ничего, никакой музыки в голове. Просто стоял и пил, пока не допил.

На стене над кушетками висел экран — расписание комплекса. Бежали строки: смены караула, графики вентиляции, разнарядки по уровням, объявления. Я пробежал по ним глазами, по привычке держать всё под контролем, и зацепился на одной.

«Лаборатория 5-12 закрыта для всех, кроме персонала 3-го уровня допуска. До особого распоряжения».

Имплант моргнул, отметил строку сам, подсветил.

Я задержался на ней. Лаба 5-12, у внутренних коротко — Лаба-3. Вот оно. О чём Гриня говорил в Тёплом Стане — свечение над горой, гудит ночами. О чём Дрозд кивал в пол, в недра. То старое, из довоенки. У этого было имя, я его слышал краем уха в баре и в дороге, обронённое то одним, то другим: Хронос. Вот он где сидит — под бетоном, на закрытом этаже, за допуском третьего уровня. Я допил остатки и поставил кружку. Знать мне это незачем. Но в дальний ящик легло.

К вечеру меня потянуло наверх. В банке из бетона, под ровным неоном и вечным гулом вентиляции, мне стало тесно — после недели открытого неба я в четырёх стенах долго не выдерживаю. Дежурный показал лифт и выход на смотровую: крыша комплекса, обнесённая перилами площадка над куполом, рядом с антеннами.

Снаружи ударило холодом и настоящим воздухом — горным, чистым, со снегом. Я вышел и встал у перил. Вниз уходил склон, дальше лежала долина, серая в сумерках, и на её дальнем краю мелькали редкие огоньки: то ли осёдлый очаг, то ли костры каравана. Над головой проступали первые звёзды. Горы стояли чёрными зубцами на остатках заката, в сёдлах перевалов лежал снег.

[Все системы Комплекса штатно]

[Внешний периметр: 4 уровня охраны]

[Аномалии в радиусе 50 км: не зафиксированы]

Четыре уровня охраны. Аномалий нет. Тихо. Я стоял, опершись на перила, и не торопился вниз, в тепло и неон. Спать не хотелось, хоть тело и просило, — откат держал в той мутной полудрёме, где не уснёшь и не выспишься. Я смотрел на огни в долине и подбивал итог, коротко, как привык.

Передал. Получил. Завтра ухожу. Заказ закрыт. Что ж, видать, опять повезло.

Под рёбрами царапнуло иррациональное — глухое, без причины. Слишком гладко всё прошло. Слишком много заплатили. Слишком много дверей в этом куполе заперто на верхний допуск. Но аномалий в радиусе пятидесяти километров не было, периметр держали в четыре кольца, и я согнал это чувство, как сгоняешь муху. Завтра. Завтра уйду, и пусть корпы сами разбираются со своим Хроносом.

Я постоял на холоде ещё немного, пока не продрог, и спустился.

В гостевой меня ждало то, чего я не видел давно. Чистое бельё в шкафу — настоящее, выглаженное, отдающее стиральным порошком, не пустошью. Душ. Я разделся, встал под горячую воду — первый раз за неделю — и стоял под ней, пока кожа не покраснела. Грязь, копоть каньона, чужая кровь, что засохла на запястьях ещё с засады, — всё ушло в слив. Я растёрся, надел чистое, лёг на кушетку и накрылся.

И не уснул.

Дело было в молчании. Не в том пустошном, что всегда дышит фоном — ветром в руинах, далёким воем, скрипом железа. Тут стен было не пробить, вентиляция вытягивала всякий звук, и комплекс лежал вокруг ровным, мёртвым беззвучием, в котором слышал я только собственное сердце да гул в висках. Девятнадцать лет я засыпал под шум — под шум выживаешь, шум говорит, что мир на месте. А здесь его не было, и это давило хуже любого воя. Будто меня замуровали в вату.

Я лежал на спине, смотрел в белый потолок и ждал, когда тело сдастся. Откат тянул вниз, но молчание держало наверху, и эти двое долго перетягивали меня туда-сюда.

Заснул я только под утро, когда сквозь бетон, наверное, уже пробивался поверху рассвет, которого мне отсюда было не видно.

Завтра я уйду. Завтра.

Глава 10. Луч

Разбудил меня рывок в виске, не сирена. Имплант проснулся сам, раньше, чем по громкой связи прошёл первый вой, и выбросил строки поверх потолка гостевой, в который я ещё не успел вглядеться спросонья.

[Тревога категории «Альфа»]

[Внешний периметр атакован: сектор C (восточная стена)]

[Сила противника: ~80–100, классификация — сектанты (Багровый Восход)]

[Внутри Комплекса: нештатное движение на уровне 5]

Я уже стоял на ногах, когда динамик под потолком наконец захрипел и развернулся в полную мощь — чрезвычайная ситуация, внешняя атака, всем по местам. Спал я полтора часа, может, два, под утро только и провалился, а вскинулся уже на ногах, без раскачки. Всегда так подымался — за девятнадцать лет иначе не выживешь.

Багровый Восход. Опять. От Тёплого Стана до этих гор — почти неделя пути, а они приволоклись следом, целой ордой, к корповскому бункеру с зенитками. За Софьей шли, не за случайной добычей. Больше тут им брать нечего.

Я натянул штаны, влез в ботинки, на ходу затянул шнуровку. Разгрузка на стуле, куртка поверх. А оружия не было: Вал, Гюрза и нож со вчера лежали в сейфе КПП, отдал на входе, протокол для гостей. Голые руки и казённый паёк на полке — вот весь мой арсенал на сейчас. Я дёрнул ручку двери. Заперта снаружи. Тот же протокол.

В дверь стукнули, и интерком над косяком ожил — Лесная, я узнал её сразу, по той же ровной, без лишнего, манере, с какой она вчера принимала меня на КПП.

— Дьявол. Слышишь меня?

— Слышу.

— У нас не хватает рук. Сектор C полыхает, половину СБ туда стянули. — Пауза, короткая, деловая. — Будешь работать гостем? Я тебе верну ствол.

— Буду.

Замок щёлкнул, дверь пошла внутрь. Лесная стояла в проёме — бронежилет поверх формы, каска на ремешке болталась на локте, в руке пистолет рукоятью ко мне. Стечкин, АПС, запасной, из казённого. Я взял, проверил магазин ладонью, дослал.

— Пока этот, — бросила она. — Твоё везу из сейфа. Идём.

Мы побежали.

В коридоре уже началась паника — гражданские из жилого крыла, кто в халате, кто с тюком, метались, не зная, куда деться, и от них в горле вставала глухая злость: под ногами они путались хуже мин. Военные стояли на постах, грамотно, по двое, разворачивали людей, гнали к убежищам внутреннего кольца. Лесная на бегу рубила команды — короткие, жёсткие, и её слушались. Толковый майор. Я отметил это ещё вчера и сейчас лишний раз убедился.

— Где Софья с Кириллом? — Я не сбавил шага.

— Уровень семь. Медблок. — Лесная свернула в боковой проход, я за ней. — Это не их сектор, глубоко. До них штурм не достанет, пока держится периметр. А он держится.

Я мотнул головой. Сойдёт. Пока сойдёт. Дети глубоко, под бетоном, и это всё, что я мог для них сейчас сделать — не думать о них и заняться делом, ради которого Лесная меня и подняла.

Лестница вынесла нас на восточный периметр.

Я выбрался в башню обороны и сразу прочёл место так, как читаю любое — где стрелять, откуда прилетит, куда падать. Стена в восемь метров, бетон, по гребню — крытая галерея с бойницами через каждые три шага. Снайперские гнёзда по углам, мешки с песком, бронещиты. Внизу, за стеной, в предрассветной мути ворочался штурм: на старых внедорожниках, обшитых листовым железом, сектанты накатывали к воротам, а с выносных площадок по ним молотили зенитки, длинными, на разрыв, и от каждой очереди одна из машин складывалась в горящий ком.

Лесная сунула мне в руки длинный чехол. Я расстегнул — Вал. Своя, привычная, с глушителем-интегралом, прицел на месте. Гюрза легла в кобуру, нож — на пояс. Режим тревоги опеку снял; теперь я стоял на стене стволом, как привык, и это меня устраивало куда больше всякой гостевой опеки.

Я занял гнездо у крайней бойницы, упёр Вал в мешок с песком, лёг щекой на приклад. Имплант развернул картинку.

[Цели в поле зрения: 47]

[Командиры — 3 видимых]

[Лидер за разрушенной техникой: высокий, плащ длиннее остальных]

[Опознание: Прокл. Совпадение 96%]

Так. Опять ты.

Я нашёл его в прицел. За остовом сгоревшего внедорожника, метрах в трёхстах, стоял плащ — длинный, до земли, на полголовы выше всех вокруг. Командовал рукой, отправлял волны к воротам, сам под огонь не лез. Тот самый, из бара, которому я раздробил бедро. Прихрамывал, я даже отсюда видел, как он переносит вес. Память у меня хорошая, и счёт к нему открыт.

Но сначала — кто ближе и проще. Иерарха я приберёг.

Первый командир торчал у пролома, гнал людей вперёд, размахивая обрезом, открытый по грудь. Я повёл мушку, поймал дыхание, выждал паузу между ударами сердца. Двести восемьдесят метров. Выстрел Вала вышел глухим, дозвуковым — короткий толчок в плечо, и всё. Командир запрокинулся, схватился за шею, повалился за камни. Шея. Чисто.

[Координация противника снижена]

Прокла прикрывал соседний — присел за той же разбитой техникой, высовывался только плечом. Слепой выстрел туда уйдёт в железо, патрон в пустоту, а я их не транжирю. Подождёт. Я повёл прицел дальше.

Второй командир обнаружился левее, у самой стены, поднимал людей с лестницами. Триста двадцать метров, дистанция для Вала уже на пределе, дозвук на излёте теряет в кучности. Я взял выше, на палец, на снос. Выдохнул, замер. Выстрел. Он дёрнул головой набок и сложился разом, будто из него выдернули стержень. Голова. С такой дистанции — повезло, и я это знал.

Третий стоял дальше, у горящей машины, в чём-то вроде бронепластин под плащом. Двести девяносто. Я взял в грудь — центр, наверняка. Толчок, и он качнулся, осел на колено. Но не упал. Зашевелился, пополз за остов на четвереньках. Броня выдержала. Я довернул было ствол добить, но он уже уволокся в дым, в мёртвую зону, и патрон ушёл бы зря.

[Координация противника снижена. Атака замедляется]

[Прорыв через КПП: невозможен (зенитки удерживают)]

[Однако: внутри Комплекса аномальное движение на уровне 5]

[Один человек, перемещается к Лаборатории 5-12]

Я снял палец со спуска. Вот оно. Весь этот штурм снаружи — шум, грохот, сотня глоток под стеной, — а настоящее дело шло тихо, внутри, по коридорам, куда никто и не смотрел. Один человек. К лаборатории. Пока мы тут считали машины, у нас за спиной шёл к Лабе диверсант.

Я нащупал тангенту на разгрузке.

— Лесная. У вас внутри. Уровень пять, к Лабе.

— Знаю. — Она ответила сразу, дыхание сбитое, видно, уже бежала. — Сейчас.

Тангента щёлкнула снова, через десяток секунд.

— Дьявол, со мной. Лаба-3. Бегом.

Я скатился с башни, перепрыгивая ступени.

На промежуточной площадке лестницы меня и встретили двое. Бойцы СБ, в форме, лежали у стены — один навзничь, второй ничком. Я присел на колено над ближним. Дырка в затылке, маленькая, аккуратная, обводка пороховой гари вокруг — стреляли в упор. Мелкий калибр. Никакого штурма, никакого боя — подошёл сзади и сделал два выстрела, спокойно.

[Анализ ран: пистолет ПМ. Близкая дистанция]

[Внутренний диверсант — заранее внедрённый]

Заранее внедрённый. Кто-то из своих. Сидел тут, может, месяцами, ждал сигнала, и в ночь штурма пошёл вскрывать Лабу, пока весь гарнизон смотрит на восток. Грамотно сработано. Зло, чисто, по-армейски, без сектантской истерики.

У второго на ремне висел автомат — ОЦ-14, «Гроза», короткая, как раз для коридоров. Я снял его с мёртвого, проверил рожок, перекинул через плечо. Стечкин — за пояс, в запас.

Лесная нагнала меня на следующем пролёте, с двумя бойцами за спиной. Каску она всё-таки нацепила, лицо под ней потное, собранное.

— Видела, — кивнула она на тела, не останавливаясь. — Не зевай. Дверь Лабы уже вскрыта.

Мы пошли коридорами пятого уровня. Здесь сирена выла иначе — выше, надрывнее, отдельный тон, аварийный, под красными плафонами по потолку, что заливали бетон ровным кровяным светом. По пути попалось ещё одно тело — техник, в комбинезоне, у двери серверной, тот же затылок, тот же ПМ. Диверсант шёл напрямую, убирал всех на маршруте и не сворачивал.

— Через вентиляцию пролез, — бросила Лесная на бегу, не оборачиваясь. — Шахту вскрыл изнутри, дверь Лабы подорвал. Минуты три как.

Поворот, ещё поворот. Впереди потянуло гарью и бетонной пылью — резкой, от свежего взрыва. Дверь Лаборатории 5-12 стояла настежь, точнее, того, что от неё осталось: тяжёлую гермостворку сорвало с направляющих и выгнуло наружу, в проёме висел дым, подсвеченный изнутри тревожным красным. Лесная вскинула кулак, мы прижались к стенам по обе стороны проёма.

Я скользнул внутрь первым, повёл стволом.

Лаба-3 оказалась высоким залом, в два этажа, с галереей под потолком и толстыми кабельными жгутами вдоль стен. В центре, под ребристым бронекожухом, стояла установка — не разглядишь, что внутри, только угадывалась под кожухом сложная начинка, решётчатая структура, и она гудела. Низко, на грани слуха, так что зубы сводило, и мигала зелёным сквозь щели брони, ровными вспышками, как живая.

У пульта, под мониторами, лежал человек. Седой, в белом халате, и халат на животе у него был тёмный, набрякший. Учёный. Раненый.

В дальнем углу, за второй консолью, спиной к нам возился человек — в гарнизонной форме, без знаков, руки на клавиатуре. Диверсант. Он дёрнулся на наши шаги, обернулся через плечо, и в руке у него я разглядел рубчатый бок гранаты, кольцо уже на пальце.

Лесная выстрелила первой. Раньше меня, от бедра, на доворот корпуса — и попала ему в плечо. Его развернуло, бросило на консоль, рука дёрнулась, и граната выпала, покатилась по полу к нам.

— Граната! — рявкнула Лесная и нырнула за стол.

Я упал, вжался в бетон за выступом стойки, прикрыл затылок. Хлопнуло — гулко, плоско, за дальней консолью, металл брызнул осколками, по галерее простучало крошкой. Один из бойцов СБ вскрикнул, схватился за бедро — посекло осколком, не насмерть. Консоль приняла на себя основной удар.

Она поднялась первой, шагнула из-за стола, повела стволом на диверсанта. Тот ещё барахтался, тянулся к чему-то здоровой рукой. Она выстрелила второй раз — в голову. Он опрокинулся и затих. Готов.

— Чисто, — выдохнула она и кинулась к раненому бойцу.

Я подошёл к учёному.

Он ещё дышал — глаза открыты, водил ими, искал лицо. Я опустился рядом на колено. Имплант развернул строки прежде, чем я успел спросить хоть что-то.

[Цель: Гершович Лев Маркович. 67 лет]

[Старший научный сотрудник Лабы-3]

[Главный по Проекту «Хронос»]

[Состояние: терминальное. Минуты]

Минуты. Ранение в живот — я таких навидался, это медленно и без шансов в полевых условиях, а тут полевые. Он это знал не хуже меня. И торопился — схватил меня за рукав мокрыми пальцами, потянул к себе, заговорил быстро, давясь, с кровяной пеной в углу рта.

— Слушай. Один раз. Запоминай.

— Слушаю.

— Алиса. — Он сглотнул, кадык дёрнулся. — Иркутск. Кофе Хауз, на Декабристов. Зайдёшь, закажешь капучино. Без сахара. Со сливками, навынос. — Кашель, кровь на губах. — Бариста выведет к Алисе. Скажешь ей… Спектр синий. Цвет серый.

Я повторил про себя, по словам, разложил по ячейкам, как медицину и патроны в разгрузке. Имплант зацепил тоже — строки зафиксировали фразу холодным шрифтом в углу зрения, теперь не потеряю.

— Что это, — сказал я. Не вопрос. Хотел знать, во что лезу.

— Алиса — куратор. Спящая сеть. В прошлом. — Он дышал всё реже, паузами. — Они знают, что делать. Найди их.

— Это, — я качнул головой на гудящую установку. — Что это.

Его пальцы на моём рукаве сжались последним усилием.

— Тестовая. Сейчас… активна. Он запустил. — Глаза поехали, заволоклись плёнкой, но он выдавил ещё, шёпотом, на излёте: — Когда лопнет… рядом не стой.

Зрачки замерли, остекленели. Рука соскользнула с рукава, упала на пол ладонью вверх. Кровь на моих пальцах остывала, делалась липкой. Я провёл ими по штанине, но кровь уже въелась в кожу, осталась в складках. Гершович. Главный по Хроносу. Знал, что делает эта штука, знал, что она тестовая, и последним вдохом передал ключ мне, чужаку с улицы, а не Лесной и не Дрозду, потому что я случился рядом.

Я ещё стоял над ним, когда установка переменила тон.

— Дьявол! — Лесная была у пульта, лупила по клавишам. — Индикаторы красные! Эта тварь что-то активировала перед смертью!

Зелёное мигание сменилось ровным красным заревом сквозь щели кожуха. Гул пополз вверх — из подвального, утробного в высокий, ноющий, давящий на черепе изнутри. Воздух в зале натянулся, по коже прошла мелкая колкая зыбь, и кабельные жгуты вдоль стен загудели вместе с установкой.

В тангенте захрипел Дрозд:

— Лесная, что у вас?

— Активация! — крикнула она в эфир. — Установка пошла, не знаю чего!

— «Хронос»? — Пауза в треть секунды, и в ней дрогнул настоящий страх, какого я у коменданта вчера не слышал. — Чёрт. Уходите оттуда. Слышишь? ЭВАКУАЦИЯ, немедленно, всех вон!

— Дьявол, бежим! — Лесная рванулась от пульта к двери, на ходу махнув бойцам.

Я был ближе всех к установке. Метра два, не больше, между мной и кожухом только воздух, дрожащий, плотный. Майор держалась у выхода, метров восемь. Я качнулся за ней.

Гул нарастал.

Свет.

Я успел шагнуть.

Не успел.

Лесная кричала — далеко, глуше воды.

Свет белый, режущий глаза до боли.

Меня растягивало в полосу.

Странно. Боли нет.

Будто меня вынимают из кадра.

Темнота.

Холод.

Резкий, ножом по щеке, по той половине лица, что лежала открытой. Я очнулся лицом вниз. Под щекой — не бетон. Сыпучее, мелкое, тающее теплом кожи. Снег набился за воротник, под куртку, и оттуда стылая сырость ползла дальше, к лопаткам. Сердце сделало четыре ровных удара, а пятый догнал ритм, и я понял, что живой.

Я поднялся — неспешно, на руках, потом на колено. Колено ушло в сугроб. Снег стоял мне почти по пояс, рыхлый, чистый, и я качнулся, нашёл равновесие, выпрямился во весь рост.

Ни сирены, ни выстрелов. Ничего из того, что было полминуты назад. Я прислушался — и звук всё-таки нашёлся, один: высоко, в кронах, ходил ветер, перебирал хвою с протяжным шорохом. А внизу, где стоял я, воздух не шевелился вовсе. Не та глухота, что в Комплексе, где под всё подложен ровный гуд вентиляции и ты его перестаёшь слышать. Здесь подкладки не было. Только ветер вверху и моё дыхание.

Я огляделся.

Лес. Хвойный, густой — сосны в обхват, чёрные снизу, заснеженные кроны, между ними молодые ели под шапками. Не степь, не выжженная пустошь, не бетонные коридоры Саян-2. Деревья — живые, прямые, без язв и наростов, какими их метит кислота в моём мире. И снег.

Снег чистый.

В пустоши снег ложится серый — пеплом припорошенный, в радужных разводах химии, и его не трогаешь голой рукой, если дорожишь рукой. Я стянул перчатку, набрал горсть, растёр в пальцах. Белый. Холодный, обычный, тающий в розовую от чужой крови воду — кровь Гершовича так и осталась на пальцах. Ни химии, ни жжения. Чистый.

Я снял с разгрузки счётчик Гейгера, щёлкнул тумблером. Прибор пискнул, ожил, пополз стрелкой.

[Радиационный фон: 0.12 микрозиверта в час]

[Эквивалент: довоенный естественный уровень]

[Аномалия. Фон в Сибири 2046 не должен опускаться ниже 0.8]

Я смотрел на цифру дольше, чем надо. Ноль целых, двенадцать сотых. В пустоши таких чисел не бывает. Самое чистое место, какое я знал за девятнадцать лет, давало ноль восемь, и то под бронёй бункера. А тут открытый воздух, живой лес, двенадцать сотых. Фон, какого на этой планете не было с тех пор, как я перестал быть ребёнком.

Имплант больше ничего не добавил. Я мысленно потянулся к сети — пусто, ни узла, ни ретранслятора, голая локальная аналитика. Один на один с прибором и собственной головой.

Дыхание парило густо, оседало инеем на отвороте куртки, и по этому инею я прикинул мороз — двадцать пять, может, все тридцать. Куртка моя такого не держала: лёгкая тактическая, на пустошь шитая, и холод уже находил в ней швы.

Это не Сибирь сорок шестого. Чистый фон, живой лес, белый снег. Другое место. Или другое время.

Высоко в небе прошёл звук — ровный, далёкий, на одной ноте. Я задрал голову. Над лесом, над самыми вершинами, в просвете между кронами полз самолёт. Гражданский — тонкий, серебристый, реактивный, и за ним тянулся прямой белый след, инверсионный, распускался вширь и таял. Шёл высоко, по своим делам, по расписанию.

Я стоял и смотрел, как он уходит. Гражданских самолётов в небе я не слышал девятнадцать лет. После Войны небо опустело — там летали только корповские беспилотники да ракеты, изредка, и каждая означала чью-то смерть. А этот вёз людей. Куда-то. Спокойно.

Винтовка тянула плечо знакомой тяжестью, снайперский чехол лежал за спиной, на мне была вся моя экипировка из мира, которого вокруг больше не было. Имплант работал на голой базе, без сети, потому что сети тут не существовало: её ещё не построили. Самолёт ушёл за вершину сосны, белый след догорал в синем.

Где-то я. Когда — пойму потом. По крайней мере, я не в Саян-2.

Я стоял в снегу. Дышал. Слушал тишину. Чужая зима, не моя.