Дьявол - это женщина

Глава 1

День как-то не задался с самого утра. Может, потому, что было тринадцатое число, да ещё и пятница. Вот и не верь в приметы!

Андрей Михайлович, главный редактор газеты "Городские новости", вызвал меня "на ковёр".

Никакого ковра в его кабинете отродясь не было, а было перед его начальственным, очень величественным двухтумбовым столом особое место, истёртое сотнями подошв. Назывался этот пятачок "лобное место". Именно здесь получали в лоб, в глаз или в ухо нерадивые сотрудники.

Это вовсе не метафора, не образное выражение, - это суровая правда жизни. Когда наш Андрюша сильно разозлится, он позволяет себе рукоприкладство. Дам, конечно, не трогает, но зарвавшемуся журналисту, особенно практиканту, вполне может звездануть по уху. И очень удивляется, когда ему "ставят на вид". Объясняет, что подзатыльники им раздаёт любя, по-отечески. А на родительский подзатыльник кто же обижается?

Думаете, в нашу газету из-за этого никто не идёт работать? Ага, как бы не так... Валом валят! Особенно практиканты. Все студенты хотят на практику распределиться именно сюда, под горячую руку Андрея Михайловича.

В прошлом году мне под большим секретом поведала Людочка, которая стажировалась в отделе культуры, что у молодых журналистов примета уже такая: если Андрей Михайлович своей тяжёлой отеческой рукой отвесит подзатыльник, то звёздная карьера начинающему щелкопёру обеспечена.

- Я так жалею, что не родилась мальчишкой! - искренне вздыхала Людочка. - Девчонок-то он пальцем не трогает...

- Зато кричит на них так, что те сознание теряют со страху!

- Это не одно и тоже! - поучала меня Людочка. - Шеф должен собственноручно "приложиться", причём как следует, только тогда примета действует. Ну, это как посвящение в рыцари...

Ну да. В рыцари. Это мы-то, журналюги, - рыцари? Среди нас, конечно, разнообразный народец попадается - и твари дрожащие, и сволочи продажные, и газетные киллеры, способные одной статейкой навсегда разрушить чью-то карьеру, а то и вовсе погубить репутацию, и просто серые, невыразительные личности, и восторженные идиоты, но рыцарей в общепринятом значении этого слова среди нас, работников пера и компьютера, правду сказать, не так уж много.

Не знаю, может, где-то существуют реликтовые экземпляры, но в нашей редакции таковых точно нет. А зачем? Кому интересен журналист рыцарского толка? Тираж раскупается тем лучше, чем больше в номере "клубнички", неприглядной изнанки жизни, сплетен, слухов, ужасающих драм и кровавых трагедий. И кто же готовит эти кровавые блюда? Мы, журналисты.

А мясники вегетарианцами не бывают.

Сама я не так давно перешла в разряд газетных киллеров. Сама себя назначила таковым. Надоело мне писать о нечастых театральных премьерах и расхваливать то, что на самом деле смотреть было невозможно. Надоело захлёбываться от восторга по поводу гастролей очередной эстрадной бабочки-однодневки, которая губами не попадает в собственную фонограмму, потому что никак не может запомнить слова своих бессмертных хитов. Написать бы всё как есть, высмеять неумеху как следует, но нельзя: такие материалы заказываются и оплачиваются спонсором такой вот "звёздочки", и хорошо оплачиваются. Шеф деньги берёт, а нам приходится их отрабатывать. Ну, что ж, на то мы и работяги.

Месяца четыре назад я имела большую головную боль с такой вот новоиспечённой "звездой эстрады" и её не в меру любвеобильным спонсором. Спонсор этот оказался натуральным бандитом образца десятилетней давности: бритый череп, китайский спортивный костюм, цепь с "голдяком", все дела... Такое ископаемое! Имя чудное - Лесик, хотя официально именовался он Константином. Имя своё, судя по всему, не жаловал. Откликался исключительно на детскую кличку - Лесик. И задумал этот Лесик зазнобу свою очередную "раскрутить" по-взрослому: ну, чтобы клипы хорошие, эфир в прайм-тайм, гастроли, фестивали с обязательными призами… Знающие люди подсказали ему, как такие дела в шоу-бизнесе делаются, и Лесик загорелся: надумал из средненького бандита крутым музыкальным продюсером заделаться. А чего? Не боги же горшки обжигают!

Раскрутку решил он начать с нашего городка. Здесь эту "сладкую парочку" никто не знал, и это было очень хорошо. Не видели раньше наши люди колоритного Лесика, не были знакомы с восходящей звездой, которая раньше, как оказалось, зарабатывала себе на жизнь триммингом, - проще говоря, причёски собачкам делала. Лесик её из собачьего салона красоты забрал, придумал ей звучное имя Ильмира, посадил на твёрдое жалованье десяток девчушек, которые должны были повсюду за ней таскаться и изображать самый настоящий фан-клуб.

А чтобы люди на концерт никому пока не известной Ильмиры валом повалили, Лесик пришёл в газету и предложил сотрудничество: он даёт нам деньги на парочку новых компьютеров, а мы обеспечиваем его "малышке" звёздную карьеру в пределах нашей области.

Андрею Михайловичу такое сотрудничество понравилось, он принял Лесика весьма благосклонно и тут же перепоручил его моим заботам.

Лесик стал сотрудничать со мной очень активно: тут же пригласил в ресторан. Я думала, что познакомлюсь там с Ильмирой, но этого не случилось. На мой вопрос, когда же я смогу познакомиться с героиней репортажа, он ответил просто:

- А зачем? Я сам тебе всё о ней расскажу. Спрашивай.

- Нет, Лесик, ты не понял. Мне не биографические данные нужны, мне интересно, чем человек этот живёт, чем он дышит...

- Воздухом она дышит! Как все.

- Ну, ты под дурака-то не коси, и так не больно умный! - не стала я с ним церемониться. - И экипировка твоя бандитская меня с толку не собьёт. Ты - заказчик, я - исполнитель. Я познакомлюсь с объектом и сама всё напишу. Могу даже серию статей сделать. Хочешь серию?

- Хочу. А может, ну её к чёрту, эту Ильмиру задрипанную? Она петь училась у клиентов своих. То воет, то лает...

- Не поняла, - опешила я. - Так зачем тебе её раскручивать?

- А я, может, на свет народился исключительно для того, чтобы стать продюсером!

- Музыкальным? - уточнила я.

- Не обязательно. Могу, например, тебя раскрутить. Хочешь?

- Это в каком же жанре? - поинтересовалась я. - В оригинальном?

- Да в любом. Может, ты стихи тайно пописываешь? Или романы? Давай сделаем из тебя знаменитую писательницу. Точно! - загорелся он.

- Я, Лесик, плавать очень люблю. В море, в речке, в бассейне - без разницы. Ты сможешь меня раскрутить на этом поприще?

Он почухал репу и надолго замолчал. Думал. Потом покивал головой в такт своим мыслям, сам себя одобрил и заявил:

- Не, красавица, не выйдет ничего. Если ты плаваешь, из тебя надо олимпийскую чемпионку делать. А столько денег у меня нет.

Ну, не дурак ли?

- А ты поднапрягись, у друзей займи, - подначила я.

- Так ты ж старая для спорта! - объяснил он. - В такой дохлый проект никто денег вкладывать не станет.

Учтивый такой человек... Интеллигентный. И собеседника очень уважает.

Я горько вздохнула и развела руками:

- Прощай, мечта… И как теперь жить на свете? После такого приговора хорошо бы утопиться, да вот беда: я и в самом деле очень хорошо плаваю. Выплыву из любого омута. Одним словом, не трать на меня время. Лучше Ильмиру свою раскручивай. Давай запишу её краткие данные.

Сарказма моего он, конечно же, не понял. Но это и к лучшему.

Я честно сделала хвалебную статью о неизвестной певице, сдала материал и думать о ней забыла.

Но я недооценила Лесика. Он решил во что бы то ни стало раскрутить меня, причём вид деятельности для него значения не имел. Он стал таскаться каждый день ко мне в редакцию и предлагать разные варианты, в основном эстрадные. Всё-таки эстрада была как-то ближе его продюсерскому сердцу, нежели спорт или писательство.

Меня это забавляло чрезвычайно - до тех самых пор, пока однажды на меня посреди улицы не налетела незнакомая девица с явным намерением выцарапать глаза и вырвать все волосы.

Спас меня милицейский патруль, который скрутил визжащую девицу, а заодно и меня, и доставил нас обеих в околоток.

Там, уже в участке, разобрались, что девица эта и есть Ильмира, концерт которой был обещан на следующей неделе, но билетов было продано - всего ничего.

- Она должна была мне в газете рекламу сделать, а вместо этого моего спонсора к себе переманила! - брызгала слюной восходящая звезда.

Из её дальнейших жалоб выяснилось, что Лесик потерял интерес и к предстоящему концерту, и к самой несостоявшейся звезде эстрады. Объяснил, что теперь он намерен раскручивать меня, а Ильмира пусть дальше по жизни идёт одна, проще говоря - катится куда подальше.

Доказывать ей, что я здесь вовсе ни при чём, было бесполезно. Я и не стала доказывать.

Из участка я ушла озадаченная, но даже предположить не могла, какая непростая жизнь у меня начнётся.

В редакции меня ежедневно поджидал Лесик, который продолжал предлагать себя в качестве моего продюсера в любой области искусства, которую я выберу, а за стенами редакции в засаде меня поджидала Ильмира, концерт которой отменили, поскольку из тысячи билетов было продано всего одиннадцать. Причём купил их сам Лесик «на почин» для девочек из фан-клуба, «чтобы те на концерте зажигали публику».

Больше билетов никто не покупал, зажигать было некого, и концерт отменили.

Ильмира, оставшись не у дел, стала выслеживать меня в надежде поквитаться. Как она собиралась поквитаться, я не знаю, поскольку старалась на улице в одиночку не появляться.

В общем, оба они - Ильмира и Лесик - целыми днями ходили за мной как пришитые, но каждый по отдельности, и избавиться от них не было никакой надежды.

Через несколько дней мне это сильно надоело, и я сказала Андрею Михайловичу:

- Вы меня в эту историю втравили, вы и решайте проблему. А то покалечит меня эта полоумная, кто отвечать будет?

Уж не знаю, какие шаги он предпринял, но вскоре Лесик с Ильмирой исчезли, как в воду канули. Может, в тюрьму их посадили, а может, поехали искать счастья в другой город - не знаю и знать не желаю.

Вот вам и тихая, спокойная жизнь в отделе культуры! Врагу не пожелаешь...

А теперь на нас надвигались выборы мэра, и вся пишущая братия надеялась хорошо на этом заработать. Ну, и я тоже надумала хоть что-то для себя урвать. Да что там греха таить, хотелось урвать по максимуму.

Лёша, наш ответственный секретарь, впервые поставив в номер предвыборный материал, торжественно провозгласил:

- Господа охотники, сезон открыт, отстрел разрешён. Киллеры, в ружьё!

И мы пустились во все тяжкие. Соревнование в редакции развернулось нешуточное: у кого дичь крупнее, кто нароет больше компромата, кому сколько заплатят за "джинсу"... Лёшка, который сам никогда ничего не писал, подзадоривал нас, аплодировал и улюлюкал.

Сейчас Лёша сидел в кабинете шефа на неудобном гостевом диванчике - тихий, бледный, сосредоточенный. Прилежно изучая пейзаж за окном, он задумчиво потирал ухо - то ли огрёб "отеческий подзатыльник", то ли просто не знал, куда руки деть.

Я послушно встала на "лобное место", сложила руки в молитвенном жесте, смиренно потупилась и приготовилась слушать.

Андрей Михайлович держал в руках свёрстанную полосу, уже готовую для отправки в типографию, и дрожащим голосом вопрошал:

- Это что за безобразие?

- Статья, - пискнула я, даже не взглянув на то, что было у него в руках.

А чего глядеть? И так всё ясно. Вряд ли речь идёт о спортивных новостях или прогнозе погоды. Шороху наделала моя статья о Данилове, нашем действующем мэре и главном претенденте на кресло мэра ещё на один срок.

- Ты что же это себе позволяешь, уважаемая? - брызгал слюной Андрюша.

- Так ведь предвыборная кампания... - защищалась я, не поднимая глаз.

- А тебя она каким боком касается?

- Это всех касается, - тоскливо прошептала я. - Я ведь тоже живу в этом городе...

- Боюсь, недолго тебе жить осталось. И в этом городе, и на белом свете. За такую статейку и тебе, и мне секир-башка будет, ты это соображаешь?!

- Может, и не будет, - горестно вздохнула я, упорно глядя вниз.

- Кто заказывал?

- Никто.

- А платил кто?

- Тоже никто.

- Ну да, ну да, так я и поверил. Ты у нас где числишься?

- В отделе культуры.

- Вот и пиши о культуре! Чего ты, дурёха, в политику полезла?

- Так ведь предвыбор...

- Слышал, слышал! А ты поговорку такую слышала: кесарю-кесарево, ну, и далее по тексту?

- Слышала, - шепнула я.

- Жанна, девочка, ты вообще соображаешь, во что впрягаешься? И чего ты так пристально туфли разглядываешь? Первый день надела, что ли? В глаза мне смотри!

Я снова вздохнула - протяжно, со стоном - и подняла на него глаза.

Андрей Михайлович смотрел на меня участливо, как на душевнобольную. Кажется, он действительно недоумевал, как это я могла вляпаться в такую некрасивую, дурно пахнущую историю.

- Кто статью заказывал? - нормальным тоном спросил он.

- Говорю же - никто.

- Все вы так говорите. Все вы как бы незаангажированные. Прямо эпидемия кристальной честности, и что интересно - всегда накануне выборов.

- Мне никто ничего не заказывал. Просто я, как любой житель нашего города, имею своё мнение о предстоящих выборах. А поскольку работаю в газете, могу поделиться своим мнением с окружающими.

- Не можешь! - закричал успокоившийся было шеф. - Ты будешь мнениями делиться, а мне потом пожары тушить на всех уровнях?! Вы деньги берёте, статейки киллерские пописываете, а потом настоящие киллеры на вас охоту устраивают! И то правда, что-то давненько у нас на федеральном уровне не лили слёз по поводу очередного убиенного «честного и неподкупного» журналиста, который сунулся в воду, не зная броду! А не совался бы куда не просят, так и не пришлось бы потом устраивать вселенскую панихиду! Сто раз уже вам, бестолочам, объяснял это! Сто раз просил – не лезьте под пули! Берегите свою жизнь и репутацию газеты! А ты мне тень на плетень наводишь? Ну вот что, что ты со мной делаешь?!

У шефа началась истерика. Он брызгал слюной, топал коротенькими ножками, и от этого топанья седой хохолок надо лбом подпрыгивал очень и очень забавно.

Чтобы не рассмеяться, я снова опустила очи долу.

Лёша сидел неподвижно, будто сам себе памятник, даже не моргал. Восковая фигура из музея мадам Тюссо.

- Ты на прошлой неделе тиснула статейку, пока меня не было, и я смолчал, думал, может, читатели не заметят, а ты умная и сама всё поймёшь, - лютовал шеф. - Однако мне позвонили из приёмной Данилова и поинтересовались, что это мы себе позволяем. Им очень не понравилась наша самодеятельность, хотя та статья по сравнению с этой, - он опять потряс перед моим носом свежесвёрстанной полосой, - была просто-таки хвалебной.

- Там я тоже критиковала его методы работы, - осмелилась я подать голос.

- "Методы рабо-о-ты", - передразнил меня шеф. - Что ты понимаешь в методах работы сильных мира сего?

- Ничего не понимаю, - тут же согласилась я.

- А чего лезешь? Лавров Жанны д'Арк захотелось?

- Я борюсь за справедливость и правопорядок, - гнула я свою линию.

- Ага, ага! Вся газета, значит, за беззаконие, а ты одна, белая и пушистая, за справедливость и порядок! - снова затопал ножками Андрюша. - Жанну д'Арк, между прочим, на костре сожгли, если помнишь!

- Помню, как не помнить, - снова потупилась я.

- Во-от! А я пытаюсь твою бедовую головушку от беды-то и спасти!

- Поздно, Андрей Михайлович, - ожил памятник у окна. - Мы уже на плёнки вывели и в типографию отправили.

- Как, и эту отправили?..

- Все четыре отправили. Я же сразу, как зашёл к вам, доложил, - обиделся Лёша.

Газета наша еженедельная, выходит на шестнадцати полосах, или, как говорят обыватели, страницах. Каждый день редакция готовит и отправляет в типографию три полосы. Сегодня был последний день сдачи номера, поэтому в печать шло четыре полосы - три рабочие плюс первая. Первая вообще полосой не считалась, работы с ней было совсем мало, поскольку состояла она из большого нарядного фото из жизни города, обрамлённого по периметру анонсами материалов, включённых в номер. Сегодня в анонсы была вынесена и моя крамольная статья.

- Переверстать! Немедленно переверстать! Заменить!

- Чем? - скучным голосом поинтересовался Лёша.

- У тебя что, в загашнике ничего нет? - не поверил шеф.

- Такого объёма - нет.

Шеф от отчаянья завопил, снова затопал ногами, подёргал себя за седой хохолок. Уж лучше бы в ухо мне дал, честное слово, - до того мне было его жалко.

Мужики наши говорили, что все начальственные подзатыльники вреда приносили не больше комариных укусов. Андрюша наш - мужчинка миниатюрный, росточку маленького, злобы небольшой, складу, правда, истерического, но отходчивый. Покричит, слюной побрызжет, кулачком своим слегка потыкает нерадивому сотруднику в район головы или подмышки - куда достанет, - да на этом обычно и успокаивается. Ни тебе выговора, ни лишения премии, ни злобного шипения за спиной, - красота!

Курилка наша обычно, помыв, как полагается, шефу кости, в конце концов сходится во мнении, что такого шефа, как у нас, ещё поискать надо, но искать бесполезно, потому что руководителей лучше нашего Андрюши и в природе-то не бывает.

- Кто на прошлой неделе выпуск подписывал, когда меня не было? - обратился шеф к Алексею.

- Чан Кайши, кто ж ещё? - пожал тот плечами. - И сегодняшние полосы он подписал.

Чан Кайши - это заместитель главного редактора. Носил он странное непроизносимое имя Ксенофонт Досифеевич, был, по слухам, алчен, злобен, в гневе абсолютно непредсказуем, к тому же лицом был странно похож на жителя Поднебесной: глаза-щёлочки, носик пипкой, крупные зубы торчали изо рта, потому что во рту не умещались. Волосы, правда, имел не смоляные, а соломенно-жёлтые, но даже это не придавало его внешности ничего славянского. Он выглядел всё равно китайцем, только крашеным. К тому же ни один нормальный человек в здравом уме и трезвой памяти не мог с разбегу и без ошибок выговорить "Ксенофонт Досифеевич", а поскольку журналисты в силу особенностей профессии далеко не всегда бывают в трезвой памяти, то многие даже и не пытались запомнить этот безумный набор шипящих и свистящих.

Если надо было к заму обратиться, люди сипели что-то наподобие "Ксе-и-фи-сич", а за глаза называли его даже не по фамилии, а только Чан Кайши.

Можно, наверное, было прозвать его и Мао Цзедуном, и Дэн Сяопином, и просто Хунвейбином, но он уже пришёл к нам с прежнего места работы с именем Чан Кайши, так Чан Кайши и остался. В журналистском мире все друг друга знают, и потому однажды данная кличка прилипает намертво.

Я подозревала, что после сегодняшней выволочки превращусь в Жанну д'Арк, но нисколько не горевала. И вовсе даже не обидное прозвище!

Андрей Михайлович зашарил ручками по своему необъятному столу, нажал кнопочку и вызвал зама.

Тот материализовался на пороге в течение одной десятой секунды:

- Звали, Андрей Михайлович?

- Как же ты, Сеня, на прошлой неделе материал дурищи этой пропустил? И сегодня облажался... Ты что?!

- Так я ж думал - с вами согласовано.

- Что согласовано? - бушевал Андрюша. - Что все мадамки из отдела культуры полезут в большую политику?!

- А все и не лезут... - робко вступилась я за остальных наших "мадамок" из прочих отделов, поскольку в отделе культуры нынче числилась я одна.

- А тебя чего понесло?

Я промолчала.

- Активная жизненная позиция, - кратко напомнил Алексей.

- Да, помню. Напряжение измеряется в вольтах, а ваша активность - в долларах. Вот и вся жизненная позиция.

Я надула губы и шумно задышала.

- Ладно-ладно! - прикрикнул на меня шеф. - Я на ваши слёзы не ведусь, не маленький! Думай лучше, чем дыру в газете залатать!

- Это какую?

- Которая останется на месте твоей неудачной статейки! Садись и пиши материал точно такого же объёма.

Я с готовностью кивнула:

- Уже иду. А о чём писать?

- Не имеет значения. Главное - не о выборах и вообще не о политике.

- Тогда о чём?

- О чём угодно. Ну, хоть о качестве питьевой воды.

- Какой марки?

- Что - какой марки? - свёл бровки на переносице шеф.

- Вы сказали написать о питьевой воде. А её сейчас так много разной продаётся...

- О воде из-под крана! - рявкнул шеф.

- А что, разве сейчас кто-нибудь пьёт воду из-под крана? - удивилась я.

- Не знаю, может, кто и пьёт! А ты напиши, чтоб не пили из-под крана, а пили только из бутылок или бытовых фильтров. Только смотри мне, никаких торговых марок не упоминай, а то ещё пришьют скрытую рекламу!

- Ясно, - кивнула я.

- У нас эта полоса вся посвящена выборам, - ещё больше поскучнел и без того грустный Лёша. - При чём здесь проблемы питьевой воды? Воду надо ставить в рубрику "Потребитель", а сюда - политику.

- А вот мы политику водичкой-то и разбавим! - захохотал шеф, очень довольный неожиданным каламбуром. - Звони, Лёша, в типографию, в ногах валяйся, проси подождать, пока перемакетируем. Всё. Диспут окончен. Все свободны, всем - спасибо.

Мы выскочили из августейшего кабинета, словно из настоящей парилки, и понуро побрели по рабочим местам.

Чан Кайши сидел в том же крыле, что и шеф, потому очень быстро нас покинул.

Мне совсем не хотелось к себе в отдел, где меня некому было утешить, или к прочим "мадамкам", как изволил выразиться шеф, и я поплелась за Алексеем в его каморку.

У него настроение было паршивое, а у меня и настроения-то никакого не было, только желание - пойти и утопиться. А, ну да, утопиться мне, сильной пловчихе, нечего и мечтать. Разве что с камнем на шее… А надёжнее всего – повеситься.

- Что, Жанна д'Арк, выпросила себе на орехи?

Вот, я же так и знала, теперь я из обычной Жанки превращусь в Жанну д'Арк!

- Что мне делать, Лёш? Неужто правда писать о водопроводе?

- Не ной, сейчас что-нибудь придумаю. Чёрт, так ведь и первую полосу перевёрстывать! Там же анонс на твою жизненную позицию, - спохватился он.

- Давай я сбегаю к компьютерщикам, скажу им, что именно переделывать, - горела я желанием подлизаться.

- Погоди, я сам ещё не знаю, что переделывать, - бурчал Лёшка, роясь в своих допотопных папках с тесёмочками.

Заглянула Лариса с дымящейся чашкой, спросила с порога:

- Сахарку не найдётся?

- Ой, Лорка, до того ли? - запричитал Лёша.

- Случилось что?

- Да Жанка, дура, в политические обозреватели рвётся, прямо спасу нет, а я, даун, потакаю!

- И что? - заинтересовалась Лариса.

Она протиснулась между мною и стеной, уселась на свободный стул и стала прихлёбывать свой несладкий чай.

Лариса - девушка крупная: и высокая, и статная, и ногастая, к тому же необыкновенно подвижная и громогласная. В редакции её зовут Лорка-кобылица. Очень метко, на мой взгляд. Она действительно производит впечатление молодой норовистой кобылицы, которой вроде бы и хочется отбиться от нашего скучного табуна, а вроде бы и боязно.

Кудрявую свою гриву, светлую от природы, она красит зачем-то в абрикосовый цвет. На мой взгляд, родные светло-русые волосы украсили бы её намного больше, но сама она так не считает. Что ж, на вкус и цвет товарища нет, я в стилисты к ней не набиваюсь.

Деваха она неплохая, но чересчур напористая. Талантом её, правда, бог обидел, зато самомнения дал с избытком! Уж если она за что-то берётся, то берегитесь все! Преград для неё не существует, она сметёт любого и даже не заметит этого. Не нравится? А не становитесь на пути!

Когда Лариска рысью несётся по коридору, люди шарахаются в сторону и жмутся к стенкам, чтобы ненароком не попасть ей под копыта, а Лёша заворожено смотрит вслед и шепчет: "Летит, летит степная кобылица и мнёт ковыль!..". И я никогда не могу понять, восхищается он или насмехается.

- Тебя в самом деле в политику потянуло? - улыбнулась мне Лариска.

- Да так, слегка, - смущённо улыбнулась я в ответ.

- Зря. Женщину такое хобби не украшает.

- Да я вроде бы деньги за статью получить собиралась. А тогда это уже не хобби, а работа. Тогда, наверное, можно? - предположила я.

- И много денег? - деловито осведомилась практичная Лорка.

- Гонорар. Как обычно.

- От кого?

- От главного редактора. А он велел Лёше мою статью совсем выбросить.

- А про кого статья-то?

- Про Данилова.

- Опять? Сдался он тебе... Так я не поняла - ты что, от себя лично, что ли? Никто не заказывал?

- Нашёл! - радостно выкрикнул Лёшка, потрясая тетрадным листочком в клеточку. - Письмо ветерана, размышляющего о судьбах Родины.

- А на кой оно нам? - удивилась Лорка.

- Чтобы поставить вместо Жанкиной статьи.

- Маловато будет, - усомнилась я. - И половину дыры не закроет.

- А мы шрифт сделаем покрупнее.

- Как в букваре?

- Да, ты права... Что ж, придётся к этому письму комментарий писать. Кому бы поручить?..

- Поручи мне, Лёшенька, - вызвалась деятельная Лариса. - Прошлые материалы все посдавала, новых заданий ещё не получила, прямо изнываю без работы.

- Везёт же... - вздохнул Лёша. - А я вот изнываю от головной боли. Сегодня синоптики смену циклона на антициклон накаркали, так я с утра больной на всю голову.

- И чего ты сразу мне не поручил? - удивилась Лорка. - Давай я письмо отдам в набор, а сама пока комментарием займусь. Кому потом показать? Тебе?

- И мне, и Андрюше - на всякий случай. Он, я думаю, теперь лично будет контролировать каждый материал, особенно о выборах. Чёрт, как голова-то болит, в самом деле!

- Ты полежи, а я всё сделаю, - засуетилась Лорка. - Что ещё надо?

- Ещё надо переверстать первую полосу, снять анонс Жанкиной статьи, сунуть на это место ветерана, позвонить в типографию, чтобы не запускали эти полосы в работу, ждали новых...

- Всё сделаю, не изволь беспокоиться! Таблеточку прими и полежи.

Она схватила письмо ветерана и рысью помчалась по коридору. По направлению удаляющихся шагов мы поняли, что двинула она в сторону компьютерщиков.

- Так. Хоть это с себя свалил, - потёр Лёша лицо руками и смачно потянулся, извиваясь всем туловищем. - Терпеть не могу переделывать хорошую работу. Труда своего, понимаешь ли, жалко.

- Своего-о-о? А я думала, моего... - совсем скисла я.

- Ну, и твоего, конечно, тоже. Но своего жальче. Своя рубашка, сама понимаешь...

- Так ведь и мне моя рубашка... - стала я торговаться.

- Ох, да невелик труд - раскритиковать претендента. А зло хочешь на ком-то сорвать - сходи на концерт, раскритикуй исполнителя. Шеф, помнится мне, велел тебе заниматься строго культурой, а не вертеть головой направо-налево!

- Лёша, ты разве забыл нашего хорошего знакомого Лесика и неадекватную певичку, собачьего парикмахера?

- Ну, помню... И что?

- А то, что тогда я даже не пыталась критиковать, наоборот, рекламу ей делала, и то едва в живых осталась! А ты говоришь - раскритикуй... Опасное это дело, дружок.

- Ну да, ну да, - с готовностью закивал ответственный секретарь. - Критиковать артистов - дело опасное. А критиковать методы работы городского руководства - это что-то вроде увеселительной прогулки: весело, увлекательно и совсем не опасно, да? Сказано тебе - не высовываться, значит, сиди и не высовывайся! Ты вообще-то кто такая есть? Никто, ничто и звать никак. Твоё дело - старших слушаться. Усекла?

- Лёш, а может, мне к конкурентам нашим переметнуться? - спросила я. - Может, там во мне увидят специалиста, журналиста, человека?

- ... спортсменку, комсомолку, отличницу! И тут же поручат писать о каком-нибудь здравоохранении или о пенсионной реформе. А хрен, как известно, редьки не слаще. Писать о пенсиях и поликлиниках, поди, во сто раз скучнее, чем о культуре. Или нет?

- Но что же мне делать, Лёша? - всхлипнула я. - Я обязательно должна перейти в газетные киллеры! И обязательно выехать на кандидатуре Данилова!

- Я могу только догадываться, какие бабки тебе предложили за серию разгромных статей. Интересно только, - кто? - прищурился он.

- Лёша!!!

- Молчу, молчу, молчу! Судя по истерике, ты дяде Лёше даже шоколадку купить не догадалась. А дядя Лёша, между прочим, ради тебя и твоих честолюбивых планов наживает себе совсем не нужную головную боль. Вот как шибанёт мне по башке инсульт, как стану я инвалидом... Ты хоть слюни мне, немощному, вытирать будешь?

- Буду. И памперсы менять тоже буду. Что ты болтаешь, глупый? Не дай бог, накаркаешь!

- Да, но голова-то действительно болит! И проходить не собирается. А в больную голову и мысли лезут соответствующие.

- Ох, Лёшка, тошно мне! Может, домой пойти?

- А чего же, дело хорошее... Газета уже вся сдана...

- ... причём, заметь, без моего материала!..

- Да брось ты скулить! Тоже мне, киллерша выискалась... Там такие зубры сражаются, такие воины, и все как один с тяжеленными копьями наперевес! А ты с чем в эту драку лезешь? С маникюрной пилочкой?

- Уже не лезу. Вместо меня в завтрашней газете будет сражаться седой ветеран с письмом в клеточку. Я надеюсь, он тоже против Данилова?

- Да нет, он так, вообще... - Лёша сделал рукой изящный жест. - Я же говорил, о судьбах Родины размышляет. А Лорка ему в размышлениях подсобит. Если не обманет, конечно.

- Слушай, а чего это она так рьяно за работу хватается? Да ещё и не за свою...

- Планы у неё. Честолюбивые. Хочет освоить профессию ответственного секретаря.

- Тебя, что ли, подсиживает?

- Надеюсь, нет. Может, в другое издание подастся, - уже с профессией в руках.

- А что так?

- Мы вот привыкли считать её как бы дурочкой, а она не так проста! Кое-что всё-таки соображает. Понимает, что в журналистике звёзд с неба не хватает, "золотым пером", гордостью нашей ей не быть. А в таком случае лучше оставаться "над схваткой", макетировать полосы, просто брать готовые материалы и растыкивать их покрасивше. Как это делаю я.

- А тебя она бёдрышком из гнезда не выбросит?

- Что ты! - засмеялся Алексей. - Молода ишшо! Да и Андрей Михайлович не позволит. Он-то ей цену лучше всех знает!

Глава 2

Да, это точно. Молодую поросль наш главный всегда стращает коронной фразой: "Меня не проведёшь! Я трупный запах дохлых материалов за версту чую. Бездарей на порог не пущу!" А Лорка как раз бездарь и есть.

Лариска попала к нам во время болезни шефа. Он у нас сердечник, если уж попадает в больницу, то держат его там врачи по максимуму. А чего не лечиться? Газета уверенно держится на сильных Лёшкиных плечах, да и Чан Кайши, хоть и не особо любим сотрудниками, всё же дело своё знает неплохо.

Шеф, выйдя из больницы, сразу разглядел Лоркину бесперспективность, но поздно: она уже была в штате. Он не стал настаивать на её немедленном увольнении, решил дать ей шанс: авось поднатореет, распишется, войдёт во вкус. Но чем больше она старалась, тем хуже у неё получалось. И теперь её основная работа заключалась в придумывании текстовок к фотографиям и в телефонных переговорах с особо рьяными гражданами, которые желали в каждом номере видеть разгромные статьи о начальнике своего ЖЭКа, об участковом милиционере, который, хоть и не был уличён, но скорее всего взяточник, и о том, что верховная власть прогнила до самых корней, поэтому пора снова делать революцию, и вообще, Сталина на них нет, а заодно и на нас!

Люди, звонившие в редакцию, были совершенно особым контингентом: большей частью - пенсионеры, часто - с расстроенной психикой. В основном это были люди одинокие, и для них вся радость жизни заключалась в возможности ну хоть с кем-то поговорить, не важно о чём, пусть даже с невидимой Лариской. А она умела как-то заговаривать их израненные души, потому что человеком была, в общем-то, неплохим. За незлобивость и покладистость её любили сотрудники, очень уважали душевнобольные пенсионеры и терпел главный редактор.

- Всё, Лёшик, я иду домой. Как подумаю, что сейчас мой труд уничтожают и заменяют бредом отставного красного кавалериста...

Я скривилась от обиды и жалости к себе. Лёша, покивав сочувственно, сделал мне ручкой: пока, мол, всего хорошего.

Поскольку дома у меня ничего особо интересного не намечалось, я пошла не домой, а к себе в отдел. Заварила себе чаю, села у окошка и задумалась. Чай заваривался. Я сидела и дулась на весь белый свет.

Вот Андрей Михайлович меня сейчас перед всеми полной дурой выставил. А чего, спрашивается? Ну, понятно, с городским начальством ссориться – себе дороже. Мало ли как аукнется… Но дело-то я затеяла стоящее! И резонанс уже есть. Наш главный конкурент, газета «Честное слово», пропечатала ядовитенький ответ на мой опус.

Самое смешное в этой газете – её название. «Честное слово»! Ага… Честнее не бывает. До прошлого года она по старинке называлась «Рабочее слово», хотя о рабочих давным-давно уже не писала, потому что это теперь непрестижно. А с прошлого года, когда это самое «слово» стало «честным», ничего честного в нём вообще не осталось. Концепция газеты – слухи, сплетни, домыслы. Тираж у них – кот наплакал, с нашим не сравнить. А их главного редактора с нашим Андрюшей и рядом-то не поставить! Ничтожество… И журналистики там подвизаются такие же… В общем, дрянь людишки. Ну, каков поп, таков приход, это ж понятно.

На статейку мою критическую откликнулся некто по фамилии Честнов-Искренний. Фу, гадость какая… До чего измельчал наш брат журналист! Уж и псевдоним себе толком выдумать не в состоянии… И слово-то печатное у них «честное», и фамилия автора, конечно, должна быть «Честнов», а как же иначе… Правда, ничего искреннего в его злопыхательствах не было, но мне и такое внимание со стороны конкурентов польстило. Я вообще ни на какие отклики не надеялась, во всяком случае – так быстро.

Этот самый «Честнов-Искренний» (уж не главный ли их редактор? а может, просто кто-то из пресс-службы мэра?) с каждым своим печатным «честным» словом изрыгал приличную порцию желчи. Уверял читателей, что только за очень большие деньги можно выдумать такую напраслину о кристальнейшем человеке, ангеле во плоти, коим является господин Данилов. И только абсолютно бесчестный, беспринципный человек может себе позволить писать о нём такие гнусные вещи. И что граждане нашего города ни за что не должны верить этой беспринципной журналистке, которая и в политике не разбирается, и писать толком не умеет, и вообще даже не знакома с мэром города, которого смеет костерить в своей статейке почём зря.

Я как прочитала это, так даже задохнулась от радости! Приятно, что твои стрелы летят точно в цель. Значит, пресс-служба этого самого Данилова не спит на работе, бдит, чтобы о любимом шефе никто слова худого сказать не посмел!

А я вот посмела. И подписалась, кстати, своим настоящим именем. И что вы мне сделаете, господа хорошие?

Кстати, идиоты полные эти самые «господа хорошие». Дураки клинические. Уесть меня хотели, а вместо этого рекламу такую сделали – и мне, и газете нашей! Правда, Андрей Михайлович сегодня ясно дал понять, что такой рекламы нам и даром не надо, и за деньги не надо, но это он так, от большого расстройства. А то, что конкуренты наши на нас ссылаются и даже пишут отклики (я бы даже сказала – рецензии) на наши материалы, так это же здорово! Чего желать нам ещё?

Я снова достала из укромного уголка «Честное слово», ещё раз перечитала этого Петрова-Водкина, Бонч-Бруевича этого зашифрованного. Честнов-Искренний, подумать только… Тьфу!

Значит, говорите, господин хороший, только за большие деньги и при полном отсутствии совести можно писать такие статьи? А вы, значит, очень честный и искренний, вам искренность ваша молчать не позволяет? А не наоборот ли? Кто вам заказал и оплатил этот пасквиль, догадаться нетрудно. У Данилова денег много, на себя, любимого, он их, скорее всего, не жалеет, да и не стоит такая пачкотня больших денег, уж я-то знаю!

Но вы очень удивитесь, господин Честнов-Искренний, когда узнаете, кто выступает моим заказчиком!

Да только вряд ли вы это когда-нибудь узнаете…

Чай заварился и даже слегка остыл. Уже вполне можно было его пить, но сахара не было. Что за наказание? В этой редакции никогда нет сахара! Сколько ни приноси… Вот Лорка бегала сегодня, так и не нашла. У Алексея тоже нет. И у меня в сахарной банке – шаром покати…

Я тщательно обследовала все ящики своего стола в надежде найти хоть одну, хоть самую малюсенькую засохшую карамельку. Не нашла. Пришлось мне, как и Ларисе, пить чай без всякой сладкой радости.

Да и мысли мои были как раз под стать чаю: горьковатые и безрадостные.

Я вот только что грозилась переметнуться к нашим конкурентам. К кому, господи? К этим вот «честным» и «искренним»?

Нет, в самом деле, что же за день такой сегодня? И утро, мягко говоря, не сложилось, и потом лучше не стало. Кажется, действительно есть смысл двигать в сторону дома.

Я ушла с работы. Слоняться по редакции без дела некрасиво, портить людям настроение своим видом - и того хуже. Они, люди, не виноваты, что большие мальчики не пускают меня, маленькую девочку, в политику.

Я шла по улице и грустила. Было скользко, ветрено, слякотно, пасмурно, - буквально всё, что только можно сказать плохого о погоде, случилось с ней сегодня.

На переходе какой-то лихач, не желая сбрасывать скорость, истошно завопил клаксоном, подгоняя меня. Я шла по "зебре", к тому же на зелёный свет, и правда была на моей стороне, но от заполошного сигнала я дёрнулась, засеменила изо всех сил, попала на не посыпанный песком участок дороги, плотоядно разинувший гладкую льдистую пасть, и поехала юзом, поставив ноги в положение "корова на льду".

Схватиться было не за кого и не за что, равновесие я потеряла безвозвратно, и потому очень быстро и с разгону затормозила в левое переднее крыло припаркованного возле перехода джипа, который стоял себе и никого не трогал.

Тело моё не так чтобы очень массивное, но инерцией обладает изрядной, как любое физическое тело. В общем, врезалась я в крыло, да ещё и локтями в капот впечаталась, отчего сверкающую поверхность украсили две несимметричные вмятины. Капот тут же стал похож на лицо с ямочками на щеках.

То, что закричал выскочивший из джипа водитель, повторить я бы никогда не смогла, потому что в том русском языке, который знаю я, таких слов просто нет.

Я обняла джип как родного брата, и осторожненько, не отрывая рук от капота со свежими улыбчивыми ямочками, обошла его спереди и таким образом попала на тротуар.

Только-только я собралась вздохнуть и разогнуть спину, как открылась пассажирская дверца, чуть не впечатавшаяся в моё лицо, и человек, выскользнувший из автомобильных недр, схватил меня одной рукой за шиворот, другой - за ту часть куртки, которая начиналась от поясницы и заканчивалась сами знаете где.

Импровизированный подъёмный кран нёс над землёй мою куртку, в глубине которой находилась я и от изумления что-то бормотала, кажется - "Мы едем, едем, едем в далёкие края...".

Человек донёс меня до более-менее сухого и неопасного пятачка и аккуратно поставил на ноги.

- Дяденька, а покатайте ещё... - завела я, подняла голову - и осеклась...

Человек-подъёмник нависал надо мной неумолимой Немезидой, возвышался, кажется, метров на двадцать, и его русая кудрявая голова терялась в облаках, как верхушка Эйфелевой башни, и у головы этой было подозрительно знакомое лицо.

Данилов Клим Ильич. Действующий мэр города. Основной претендент на пост мэра на следующий срок. Бизнесмен, политик, бандит, - всё в одном флаконе. Гроза морей, суши, воздушного океана и особенно - жалких журналистиков вроде меня. Таких людей принято обходить двадцатой дорогой, а я покорёжила его машину.

Поскольку ноги мои тут же отнялись, я уселась в ближайший сугроб, прижала к груди сумку и забормотала, что, дескать, виновата, кровью искуплю, по крайней мере - оплачу ремонт попорченного имущества.

Немезида с человеческим лицом Данилова Клима Ильича махнула рукой:

- Иди уж, убогая...

- Я не могу. Меня ноги не слушаются.

- Так. - Данилов выставил вперёд ладони, как щит. - Только вот на жалость давить не надо. Я тебя не сбивал, и никто тебя не сбивал, ты даже сама не падала, стало быть, травмы нет. И по больницам я тебя возить не буду. Ясно?

- Ясно, - кивнула я. - Только посижу маленечко, в себя приду. Можно?

- Да чего вы её слушаете, шеф?! - не выдержал водитель. - Машину попортила, ещё и выделывается! Дать пинка под зад, и пусть себе летит, раз идти не может!

- Погоди, Сева, не горячись. Может, у неё этот - шок, стресс, ступор, - как там его, так и разэтак?

- Ага, - с готовностью закивала я, - ступор на почве сильнейшего нервного потрясения. Не могу двигаться, ничего не соображаю.

- Оно и видно... - вздохнул Данилов.

- Не извольте беспокоиться. Вы себе поезжайте, а я тут посижу...

- Где? В луже?

- В сугробе.

- В каком сугробе? Ты сугроб-то своей пятой точкой расплавила. Ладно, подвезу тебя домой. Садись в машину.

Ноги мои как-то сразу ожили, и я ринулась к автомобилю.

- Куртку грязную сними да грязью внутрь сверни! - прикрикнул на меня водитель. - Всю машину мне изгваздаешь...

Чувствовалось, что он бурчит уже просто так, для проформы. Шеф за помятую машину не изволит гневаться, так чего ж обстановку нагнетать?

Я сняла куртку и послушно вывернула её подкладкой наружу. Залезла в недра машины. Данилов плюхнулся рядом со мной и хлопнул дверцей.

Сева завёл мотор и тихонечко тронул чудовище с места:

- Куда ехать-то, чумная?

- К планетарию, а там в переулок направо, четвёртый дом, второй подъезд...

- Этаж какой? - спросил Сева деловито.

- З-зачем этаж? - не поняла я.

- А подъезд мне твой зачем? Переулки ещё какие-то... Высажу возле планетария, и будь здорова! Спасибо скажи, что с тобой вообще так церемонятся.

- Да-да, спасибо...

Я отважилась взглянуть на флакон, содержащий в себе бандита, бизнесмена и политика.

Он сидел, отрешённо глядя поверх подголовника переднего сиденья, и находился где-то очень далеко отсюда. На Луне, я думаю, или в другой галактике. Нашей с Севой перепалки он, похоже, не заметил.

Джип двигался плавно, как во сне. Как будто не по ухабистой дороге ехал, а по тихому озеру скользил. Сева, конечно, любитель поорать почём зря, но - мастер своего дела.

В салоне пахло очень приятно: чуть-чуть кожей, чуть-чуть дорогим неброским одеколоном, чуть-чуть улицей и талым снегом.

Я наклонилась и принюхалась: ну да, конечно! Талым снегом и мокрой тканью пахло от моей замызганной куртки...

Я свернула куртку ещё крепче и судорожно прижала к себе.

- Да не бойтесь, не отберу, - сказал Данилов, который, оказывается, уже вернулся из межгалактического путешествия.

- Я... не боюсь... то есть боюсь... салон вам испачкать...

- Салон кожаный. Отмоется.

Я судорожно, со свистом, втянула в себя воздух, совсем смутилась и окончательно затихла.

В гробовом молчании мы доехали до планетария. То есть это потом оказалось, что до планетария. Но сразу я этого не сообразила. Машина остановилась. Я продолжала сидеть и тупо пялиться в грязный ком, то есть в куртку, лежащую у меня на коленях. Машина стояла. Мужчины молчали. Я, понятное дело, тоже. Густое молчание висело в салоне и давило на психику, как ядерный гриб.

- Милиционер родился, - констатировал Данилов. - Сева, выпусти барышню с той стороны, а то мне в лужу прыгать неохота.

Сева выпрыгнул с водительского места, открыл левую заднюю дверцу и с издевательской улыбочкой дурашливым жестом предложил мне руку, приглашая покинуть божественную колесницу.

Я с благодарностью уцепилась за предложенную руку, потому что на ноги свои особо не надеялась. А ну как снова откажут, а сугроба-то поблизости нет!

- Спасибо... - пробормотала я неизвестно кому, скорее всего - сама себе, и побрела куда-то влево.

- Ты же говорила - от планетария направо! - напомнил Сева.

Я послушно сделала "на месте кругом" и побрела в сторону дома.

- Куртку-то надень, малохольная! - крикнул мне вслед сердобольный водитель, хлопнул дверцей и взревел мотором.

А может, и не взревел, а ласково заурчал, но у меня в ушах звук отъезжающей божественной колесницы отдался громовым раскатом.

Глава 3

По дороге домой я зашла в гастроном и купила немножко сервелата и пряников к чаю. Сегодня пятница, Светка придёт ночевать, будем до утра чаёвничать и плакаться друг другу в жилетку.

Светка - это моя подруга. Она чуть старше меня, но в принципе является зеркальным моим отражением. Она тоже не замужем, тоже хороший специалист, её тоже пока что не оценили по достоинству, да и вряд ли когда-нибудь оценят. У нас это вообще не принято.

Светлана Васильевна - терапевт, наш участковый врач. Именно на этой почве мы сначала познакомились, а потом и подружились. Живёт Света в пригороде. До работы добирается электричкой. По пятницам она допоздна сидит на приёме в поликлинике, а потом приходит ко мне дружить с ночёвкой. Ну, во-первых, нам действительно надо когда-то общаться, а иначе что же это за дружба получится? От гриппа до гриппа? От вызова к вызову? А во-вторых, ей гораздо проще уехать в свой пригород в субботу днём, нежели в пятницу вечером.

Когда по телевизору показывают экстремалов, которые в поисках острых ощущений и незапланированного адреналина прыгают с высоких мостов или небоскрёбов, обвязав ноги верёвкой, я откровенно хохочу. Зачем развлекаться так дорого и заковыристо? Достаточно проехаться в пятничной электричке, особенно летом, когда все горожане расползаются на выходные по дачам. Вот где настоящий экстрим! Тут вам и ноги оттопчут, и бока намнут, и нахамят от души, и карманы выпотрошат, и остановку свою запросто проехать можете, потому что до двери не добраться. А уж адреналин в кровь выбрасывается прямо литрами! И всё это за символическую плату, а то и вовсе задаром, потому что ни один контролёр не станет рисковать жизнью, проверяя билеты в пятничной электричке.

Зимой дачники не ездят, но и количество электричек падает до критического уровня, поэтому зима или лето - для пассажиров особой разницы нет.

У подъезда мне под ноги бросился мой самый любимый сосед - такса (или такс?) по имени Додон. Был Додон уже староват, глуховат, слеповат, да и нюх оставлял желать лучшего. Но общителен он всегда был чрезвычайно, и даже старость не поколебала в нём вечного желания дружить. Он бросался к любому, кто сворачивал к подъезду, и уже по дороге решал: облаять (если чужой) или подлизаться (если старый друг).

Я у Додона проходила по списку старых друзей, поэтому лаять он не стал, а умильно заюлил у моих ног, выпрашивая угощение. Я не обманула его надежд, угостила пряником.

- Напрасно вы, Жанночка, его балуете, - пожурил меня Игорь Петрович, хозяин Додона. - Воспитанные собаки не должны попрошайничать.

- Вот и воспитывали бы, Игорь Петрович, - парировала я. - Ваша собака, вам и карты в руки!

Он замешкался с ответом, а я не стала дожидаться.

Дома я заперлась на все замки (у меня их три), переоделась в спортивный костюм, выложила пряники в вазу, колбасу - в холодильник, потом села в кресло, обхватила голову руками и стала горевать.

День сложился до крайности бестолково, всё шло кувырком, наперекосяк и вообще чёрт знает как. Лёшку выручила Лариска. А кто выручит меня?

Статью сняли с номера, и что теперь делать? Свернуть с намеченной дороги я уже не могу. Действительно не могу. Данилова надо добивать, другого случая может не представиться. А как это сделать, если моей "киллерской" кампании ходу не дают?

Главный редактор выругал меня за первую статью, снял с номера вторую и велел убираться в отдел культуры, писать о выставках детских рисунков и конкурсах юных пианистов. А заместителю своему Чан Кайши и ответственному секретарю Лёше приказал "эту дурищу", меня то есть, близко к политике не подпускать. Они и не подпустят. Кому нужны неприятности?

Да ещё и Честнов-Искренний со своей чашей цикуты…

Я бы, может, ещё поборолась, но после сегодняшних событий как я могу? Я на чём свет стоит ругаю в своих статьях Данилова, а он мне сегодня почти что жизнь спас. Ну, жизнь - не жизнь, но здоровье спас, это точно. Не дал убиться насмерть. Хотя "спасибо", скорее, надо говорить не ему, а его машине, которая так пострадала от моего внезапного нападения! Но он, Данилов то есть, тоже не подкачал: не убил за испорченную машину, вызволил меня из ледяного плена, довёз почти до самого дома. Прямо герой романа, благородный человек, доблестный рыцарь и всё такое. По законам жанра в конце приключения он должен был на мне жениться, но почему-то не сделал этого. А я должна была сомлеть у него на руках и позволить за мной ухаживать, а вместо этого планирую серию разгромных статей и чувствую себя распоследней сволочью.

Вот жизнь, ё-моё!..

Погоревав всласть, я вернулась в кухню, накапала в рюмочку валерианы, выпила, отдышалась и пошла приводить в порядок свою несчастную куртку.

Сначала я подумала, что есть смысл положить её на горячую батарею, а завтра пятна отчистить с помощью одёжной щётки.

Но сегодня явно был не мой день. Уж если с утра не повезёт, так до вечера ничего хорошего и не жди! Пятна оказались куда большей площади, чем я думала, и грязи в себе содержали намного больше, чем это можно было себе представить.

И что за грязь вековая на улицах этого города?! Вот вам и ещё один повод «достать» этого горе-мэра! Вполне солидный повод.

Пришлось мне набирать в ванну воду, стирать куртку, потом двадцать раз её отполаскивать – и от грязи, и от стирального порошка. Причём проделывала я все эти операции в позе самого известного представителя членистоногих, проще говоря – вниз головой, вверх хвостом. Хорошо, что я не гипертоник, иначе у меня были бы все шансы скончаться прямо здесь от инсульта.

Кое-как победив куртку, я повесила её над ванной, чтобы стекала. А сама, дабы успокоиться, села чистить картошку.

Жареная картошка по пятницам - это святое. Так у нас со Светой заведено. Я днём чищу, она вечером жарит. Мне жарить не позволяет, говорит, что я только продукт перевожу.

Это правда. Жарить картошку так, как это делает Света, мне никогда не научиться. Она и нарезает её какой-то изысканной, необыкновенно тонкой соломкой, и жарить умудряется в открытом виде, не накрывая крышкой, и картошечка вся равномерно прожаривается и покрывается смуглой аппетитной корочкой.

У меня же всё не так. "Соломка" в моём исполнении имеет вид толстых неровных брёвен, жарить без крышки я не умею, потому что тогда половина картошки сгорает дочерна, а вторая половина остаётся сырой, поэтому съедобных ломтиков не бывает вообще. Я в панике накрываю её крышкой, чтобы она не горела, а постепенно "доходила до кондиции", но картошка в таких условиях только распаривается и просто разваливается, образуя неприглядную кашу.

Поэтому жарить картошку без неё Светлана Васильевна мне строго-настрого запретила, а я и не настаиваю. И в другие дни недели я этим не занимаюсь, потому что хлопотно это и бесперспективно, да и зачем так себя изводить? Ведь есть же китайская вермишель, которую достаточно залить кипятком, есть растворимые супы в пакетиках, в кулинариях полно вкусненьких салатиков, на которых вполне можно продержаться всю неделю - до следующей пятницы, до следующей жареной картошки.

Во время чистки картофеля я вовсе даже не чувствовала себя новобранцем в советской армии, отбывающим ненавистный "наряд по кухне". Наоборот, занятие это мне даже почти что нравится. За двадцать семь лет своей жизни готовить я так и не научилась, зато картошку чищу виртуозно: снимаю кожицу тонюсенькой прозрачной ленточкой, которая не рвётся, закручивается спиралькой и может быть сколь угодно длинной. Ну, естественно, не до бесконечности, а насколько позволяют размеры картофелины.

К тому же в процессе чистки задействованы бывают только руки, голова же остаётся совершенно свободной для мыслей, а это очень важно, особенно в пятницу. Неделя прошла, принесла с собой много событий, и неплохо бы их теперь переосмыслить и сделать выводы.

Лариска как-то рассказывала про свою полоумную прабабушку, единственной страстью которой было то, чем я сейчас занималась. Прабабка эта, пребывая в глубочайшем маразме, больным своим разумом решила, что это - её главная функция и основная обязанность. И сколько картошки в доме найдёт, столько и почистит. И смех, и горе!

Когда Лорка была маленькая, у нашего населения привычка была такая: запасаться картошкой на зиму. Для меня, кстати, так и осталось загадкой, почему запасались именно картошкой, а не другими продуктами. С ней было столько мороки, я помню: мама с папой наши картофельные запасы хранили зимой на балконе, во время сильных морозов затаскивали мешки в дом, во время оттепели снова вытаскивали их на балкон, то укрывали старыми шубами и куртками, чтобы не замёрзла, то раскрывали, чтобы не упрела. А ещё надо было её время от времени перебирать, обрывая ломкие побеги и выбрасывая гниль. Кстати, гнили иногда набиралось порядочно, чуть ли не половина от первоначального веса... Я всегда спрашивала маму, зачем нам эта головная боль, лучше бы мы запасали в мешках макароны и гречку, с ними хоть возни никакой нет, а мама смеялась и говорила, что макароны никто на зиму не запасает, только не могла объяснить, почему.

Так вот, о полоумной бабушке. Однажды Лоркина семья запасла на зиму несколько мешков картошки, как всегда. Однако по какой-то причине не отнесли мешки сразу в гараж, как собирались, а оставили в доме до завтра. А назавтра, придя с работы, обнаружили, что вся картошка аккуратно почищена старушкой.

Понятное дело, результатом такого «стахановского рекорда» стала «картофельная неделя» для всего подъезда: все соседи целую неделю питались исключительно картошкой. Ну, не выбрасывать же…

Кстати, мне ту бабушку понять не трудно. Занятие это очень нервы успокаивает.

Не то что общение с Климом Ильичом...

Как же мне на вилы-то его поддеть, а?

Сегодня я джип его покорёжила. Нечаянная радость. Можно, наверное, ещё какое-нибудь имущество ему попортить. Только, во-первых, я не знаю размеров его имущества и узнавать не собираюсь, мне это без интереса. Во-вторых, не так-то легко до серьёзного имущества добраться, там везде охрана нешуточная, только срок себе заработаю, а мне вовсе это не улыбается. Да и вообще, цель-то у меня - другая.

А Андрей Михайлович перекрыл мне кислород!

И теперь мне только и остаётся, что сидеть дома и лить слёзы. Слезами, как известно, горю не поможешь. А чем ему поможешь?

И посоветоваться не с кем...

Одна радость - Света сегодня придёт, картошки нажарит...

Глава 4

Света пришла позже обычного и притащила целую сумку овощей:

- Сварю тебе завтра борщ.

- Что ты! Не надо беспокоиться, - засмущалась я.

- Я лучше знаю! - сказала она строго. - Опять будешь всю неделю сидеть на колбасе и растворимой вермишели, пока не сдохнешь! Вернее, сначала наживёшь себе язву, а потом от неё и сдохнешь! И не спорь со мной.

- Почему?

- Потому что я врач, а ты дура, которая не способна о себе позаботиться!

- Света, ты не оригинальна. Меня сегодня уже обзывали дурой.

- Да-а? И кто же это успел раньше меня? - заинтересовалась Светка, по врачебной привычке дважды намыливая руки.

- Главный наш, Андрюша Михайлович.

- Неужто разглядел-таки твою сущность? - ахнула моя подружка, змея подколодная. - Или просто догадался?

- Добрые люди подсказали. Из приёмной Данилова.

- Кого-о-о? - опешила Светка.

- Данилова. Клима Ильича. Слышала о таком?

- Это наш мэр, который опять в мэры баллотируется, что ли?

- Что ли, - кивнула я.

- А там про тебя откуда знают?

- В газете прочитали.

- И в газете было написано, что ты дура? - не поверила она.

- Нет. В газете была статья о том, что некто Данилов Клим Ильич - редиска, нехороший человек, враг народа и всё такое. Ни один нормальный человек такого по своей воле не напишет - если он, конечно не враг себе.

- Но кто-то же написал!

- Я написала. Из чего читатели, особенно некоторые из них, сделали вывод, что я малость не в себе. Дура то есть. Мысли читателей озвучил главный редактор, а ты теперь подтвердила, чтобы я уж не сомневалась. Да я и сама знаю, что дура.

- Ничего. Пройдёт. Все мы время от времени бываем дурами. То-то я смотрю, у тебя валерьянкой попахивает!

- Два раза уже пила, - пожаловалась я, - но не помогает! Не умнею, хоть ты тресни! Это, видимо, хроническое.

- И каковы симптомы? - проснулся в Светке врач.

- Знаю, что не сносить мне головы, но вот тянет и тянет писать разгромные статьи.

- По рукам надаю! - пригрозила Света. - И думать забудь. Напиши лучше что-нибудь о зоопарке. Там страсти кипят почище наших, но ни один медведь или страус не подошлёт к тебе киллера.

- Тьфу на тебя, дурочка! – замахала я руками. – Скажешь тоже… Смотри, не накаркай!

- А тут и дар ясновидения не нужен, чтобы понять, под какую раздачу ты свою башку беспутную подставляешь…

Закончив нарезать картошку, Света ссыпала её на сковороду, на дне которой плескалось раскалённое масло. Ощутив в себе целую кучу холодных мокрых ломтиков, масло так возмутилось, что зашипело на всю кухню и стало ругаться и плеваться горячими брызгами. Мы отскочили от плиты.

Я не получила ни одного ожога и очень удивилась. День у меня сегодня такой, что вполне могла бы…

Поужинав картошкой и пряниками, мы не стали включать телевизор, а наперебой начали жаловаться друг другу на разнесчастную жизнь.

- Один умный человек сказал, что жизнь вообще штука несправедливая, - вздохнула Света.

- А кто сказал?

- Оскар Уайльд, кажется. Хотя вполне может быть, что Вольтер. Или древние китайские мудрецы. Не суть важно. Главное, что это правда. Вот у меня сегодня вызов был один... Прямо забыть не могу! Ведь и так же верчусь, как белка в колесе, сама же знаешь!

Да, это правда. С октября по апрель у людей бронхиты, ангины, грипп, будь он неладен, а ещё на участке полно сердечников, почечников, желудочников и парализованных или безногих инвалидов, которых Светлана Васильевна регулярно навещает, даже если вызова нет. Иной раз она даже вспомнить не может, сколько квартир посетила за день.

- Я уже к тому времени три часа по участку бегала, - продолжала Света, - ноги отваливаются, в голове сплошной ровный гул, где-то перчатки оставила, руки мёрзнут, лифты даже если есть, то почти нигде не работают, вползаю на седьмой этаж, с трудом дышу, за сердце хватаюсь, самой бы кто первую помощь оказал! И вот имею счастье лицезреть больную: девица двадцати трёх лет лежит в кружевной постели и книжку читает. И при этом совсем не выглядит умирающей. Спрашиваю: на что жалуетесь? Она говорит: температура. Какая?- Тут Света сделала эффектную паузу, чтобы подогреть моё любопытство.

- Ну, и какая же?

- Тридцать семь и одна десятая! Представляешь себе? Я говорю - чего же вы в поликлинику не пришли? А она мне: мама велела в постели лежать, чтобы осложнений не было. Я сунула ей градусник под мышку, честно выждала десять минут, вынула - мама дорогая! Тридцать шесть и восемь, представляешь? И я к ней на седьмой этаж пёрла, аж глаза выскакивали! Я ей лёгкие прослушала, бронхи, горло посмотрела - всё чисто, всем бы такое здоровье! Что же это, говорю, уважаемая, вы медицину в заблуждение вводите? Это же ложный вызов! А тут мамаша подскакивает, кричит: вы обязаны дать ей больничный! Вот оно в чём дело... Они решили свирепствующий в городе грипп пересидеть дома в здоровом состоянии, но с больничным листом. Самые умные! Ну, конечно, я никакого бюллетеня ей не выписала, так мама эта чадолюбивая на весь подъезд мне в спину кричала, что нажалуется на меня в горздравотдел, и меня за это уволят.

- А ты бы объяснила, что тебя скорее уволят за выдачу больничных листов здоровым людям!

- Бесполезно! - махнула рукой Света. - Главное, она действительно может на меня пожаловаться в сто разных инстанций, а мне на неё жаловаться некуда. Да и некогда было объясняться. Впереди ещё одиннадцать вызовов! Ты мне вот что скажи: почему эта девица может лежать в постели в полном здравии, читать книжку и издеваться надо мной? Потому что у неё есть мама, а у меня уже нету?

- Потому что ты давала клятву Гиппократа.

- А Гиппократ ничего не говорил о том, что над врачом можно издеваться.

- Ну, это ты с Гиппократом и выясняй. А хочешь знать, кто меня сегодня домой подвозил?

- Ой... А почему так загадочно? Папа Римский тебя подвозил, что ли?

- Бери выше, - усмехнулась я ещё загадочнее.

- А кто может быть выше Папы Римского? Господь Бог разве что... Тебя он домой привёз?

- Почти что. Данилов Клим Ильич. Собственной персоной.

- Хорош заливать...

- Правда!

- Что, жизни учил? Ругал за статейку неумную?

- Что ты, Света! Он и предположить не мог, что я - это я. Если бы узнал, так не в машине бы вёз, а машиной переехал...

Я в лицах пересказала ей дневное происшествие, сама ещё раз его пережила, и мы полночи веселились, сочиняя, что бы он подумал, что сказал и что сделал бы, узнав, кого везёт.

Уже засыпая, Светка сказала:

- Ну, повеселились, и будет. Прав твой главный редактор: такими вещами не шутят. Брось ты эту затею с разоблачениями.

- Не могу.

- А что так?

- А вот так. Не могу, и всё. Бывают такие обстоятельства, что увернуться никак не возможно. Ты просто поверь мне, и всё.

- Во что же ты вляпалась, девонька? - встревожилась Света.

- Ой, и не спрашивай. Но на кону у меня сейчас стоит всё. А мне в редакции ходу не дают!

- И очень хорошо, что не дают! Может, долгую и счастливую жизнь этим тебе обеспечат...

- А может, наоборот!

- Очень не люблю, когда говорят загадками. Давай спать.

- Давай.

Ночью мне снился Данилов. Он таскал меня за шиворот, как паршивого котёнка, и всё приговаривал, что его фамилия не Данилов, а Честнов-Искренний, а дед у него – Муравьёв-Апостол, а отец – Лебедев-Кумач. Я стучала зубами от страха, а он всё носил и носил меня над землёй, как настоящий подъёмный кран, и это было очень страшно. Я не высоты боялась, а того, что видела внизу. Там, внизу, с одной стороны был сверкающий автомобиль, который я очень боялась помять при падении, а с другой стороны сидел в засаде целый отряд киллеров, почему-то с духовыми ружьями, и я знала, что стреляют эти ружья малюсенькими стрелочками, острые носики которых смазаны экзотическим ядом кураре, от которого нет спасения…

В субботу утром мы варили борщ. Ну, "мы варили" - это как в анекдоте про муху, которая вечером, сидя на голове усталого коня, заявляет: "Мы пахали!" Варила, конечно, Света. Я же, как заправский поварёнок, чистила овощи, мыла сковородки и убирала накапливающийся мусор из-под рук шеф-повара Светланы Васильевны, пока та священнодействовала.

Борщ получился на славу. Благодаря Светиной предусмотрительности к нему имелись даже чесночок и сметана, вот только сала не было. А очень хотелось именно сала. Именно сейчас, к борщу.

- Ладно, не плачь, колбасой обойдёмся, - уговаривала меня Света.

- Сравнила! - возмутилась я. - Это всё равно что к чаю вместо конфет подать морковку! Тоже вроде сладкая штука, а ведь не то, не то...

Приоткрыв крышку кастрюли, я снова принюхалась к борщу: фантастика!

- Светка, радость моя! Бросай ты к чёртовой матери невыгодное и неблагодарное врачевание! Откроем частную столовую, ты будешь борщ варить и картошку жарить, озолотимся!

- А ты что делать будешь? - смеялась она.

- Ну, как всегда: овощи чистить, посуду мыть, гостей зазывать... Соглашайся, а?..

- Ставь тарелки, мечтательница! - распорядилась Света.

- Вспомнила! - завопила я. - Вспомнила, вспомнила... Я сейчас к Игорю Петровичу сбегаю, у него этого сала - завались!

- Кто такой Игорь Петрович?

- Сосед. Собаку держит.

- Точно собаку? Не свинью?

- Какую свинью?.. - опешила я.

- Ну, ты говоришь, что сала у него - завались!

- Завались, - подтвердила я.

- Так сало-то хоть свиное? Не собачье?

- Фи, Света, - скривилась я. - Что ты болтаешь? Прямо весь аппетит испортила... У него в деревне родственники какие-то дальние поселились в доме его предков. Бесплатно живут, богатеют. Но люди совестливые, всё время ему гостинцы деревенские привозят: картошку, яблоки, соленья. Ну, и сало, как же без него?

- Действительно, - хмыкнула Светлана, - что за гостинец без сала? Издевательство одно...

- А ты не смейся. Вот сейчас пойду и принесу.

- Так неудобно вроде побираться...

- А я его к нам на борщ приглашу. Не возражаешь?

- Ты хозяйка... - дёрнула она плечом. - Пусть приходит, я с ним познакомлюсь. Всё-таки мой участок!

- Ой-ой-ой, какие мы важные! Уча-а-асток...

Спустившись к Игорю Петровичу, я пооблизывалась с Додоном вволю. То есть он меня облизывал, я уворачивалась, но безуспешно. В конце концов хозяин строго прикрикнул, и пёс, обиженно сопя, убрался в свой угол.

- Чем обязан, Жанночка?

- Борща хотите? - ответила я вопросом на вопрос. - Свежего, пахучего...

Он нервно сглотнул:

- Не понял...

- Ну, борщ, - стала я жестикулировать, изображая руками кастрюлю. - Красный такой, с укропом, с чесноком...

Он снова сглотнул, причём довольно громко, и сказал:

- Я понимаю, что такое борщ. Я только не понимаю, при чём здесь я?..

- Объясняю открытым текстом: у меня есть борщ, но нет к нему сала. У вас же сало наверняка есть, но точно нет борща. По отдельности, сами по себе, эти продукты идут куда хуже, а в паре - куда лучше. Объединимся?

- То есть вы приглашаете меня к себе на борщ? - наконец-то сообразил он.

- Приглашаю. Только обязательно с салом, - уточнила я. - Можно ещё и с Додоном.

Пёс, услышав своё имя, снова подкатился к моим ногам, неотрывно глядя печальными подслеповатыми глазами.

- Видите? Мы с Додоном уже уходим. Присоединяйтесь!

- Сейчас, сейчас... - засуетился сосед. - Сало только возьму...

Он похлопал на кухне дверцей холодильника, пошуршал целлофаном и вышел с аккуратным свёртком в руке.

Света уже поставила на стол три прибора, нарезала хлеб.

Я познакомила их:

- Это Игорь Петрович, мой сосед. Это его пёс Додон. А это, Игорь Петрович, моя подруга Света. Но она не только моя подруга, она по совместительству ещё и наш участковый врач, поэтому лучше вам называть её Светланой Васильевной.

Они церемонно поклонились друг другу, и Света спросила:

- А вы, Игорь Петрович, видимо, очень здоровый человек? Ни разу на дом меня не вызвали... Может, на приём приходили, да я запамятовала?..

- Не вызывал и не приходил, но вовсе не от избытка здоровья. Просто я врачам не доверяю. Все, как один, шарлатаны! Ни диагноз поставить не могут, ни вылечить...

- Спасибо на добром слове, - в пояс поклонилась Света. - Хороший ли я доктор, вы не знаете, но можете оценить, какая я повариха. Прошу к столу!

- Как?.. - поразился Игорь Петрович. - Разве не Жанночка обед приготовила?..

Я расхохоталась:

- Если бы обед приготовила я, то ни за что бы не отважилась кого-то угощать, да и сама бы есть не рискнула!

- Да и обеда нет никакого, только первое блюдо, - сообщила Света, разливая борщ по тарелкам.

Я подала соседу нож. Он стал аккуратно нарезать сало, приговаривая:

- У О'Генри рассказ есть... Три девицы в общежитии пропадали от голода... У одной был только лук, у другой - мясо, у третьей - картошка... Потом они догадались объединиться, и из всех этих продуктов у них получилось замечательное жаркое...

- Игорь Петрович, во времена О'Генри не было никаких общежитий, - засмеялась я. - Были меблированные комнаты, пансионы...

- Не имеет значения, как это называлось, - заартачился сосед. - Суть-то была именно такова!

Но Светка велела нам заткнуться и есть молча, тщательно пережёвывая пищу.

Додону мы тоже налили в мисочку. Он деликатно понюхал, подумал, потом пару раз ткнулся носом в миску, но было видно, что исключительно из вежливости и желания сделать нам приятное.

- Вы извините его, он у меня приучен к сухому корму, - смущённо оправдывался Игорь Петрович. - К тому же здесь есть чеснок, а собакам это, сами понимаете...

- Понимаю, - милостиво кивнула головой Светлана. - Но и вы поймите, я же не для собак готовила. А для людей в борще главное что?

- Что? - напрягся сосед.

- Чеснок, - объяснила Света. - Особенно теперь, когда свирепствуют грипп, простуда и новомодная атипичная пневмония. Нынче главные овощи - лук и чеснок.

- И сало, - сделала я соседу приятное. - Особенно такое, как вы принесли.

- Это вовсе не моя заслуга, - зарделся Игорь Петрович. - Это родственники из деревни присылают.

- А вы им что за это? - деловито осведомилась Света, придирчиво, на свет, рассматривая ломтик прозрачного розоватого сала. - Деньгами помогаете?

- Нет, что вы! Я же - учитель музыки, у меня очень маленькая зарплата, я не могу помогать...

- Так чего же они вам гостинцы шлют? - наседала дотошная Светлана Васильевна.

- А они пользуются моим деревенским домом, вот и считают своим долгом...

- А чего они вашим домом пользуются? Своего, что ли, нет?

- Нет, - сокрушённо вздохнул Игорь Петрович. - Беженцы они. Переселенцы. Из Узбекистана приехали. Жить негде, вот я и приютил... Сам ведь я бабкиным домом не пользовался, так что не жалко! А они и огород заброшенный окультурили, и свиней держат, и кур...

- Из Узбекистана... - ахнула Света. - Как же это они свиней держат? Разве религия им не запрещает?

- Так они же не мусульмане, - удивился Игорь Петрович. - Говорю же: беженцы, русские люди, родственники мои!

- Ну да, нашему забору троюродный плетень, - хмыкнула Света.

В общем, разговор вышел на редкость содержательным и познавательным. Игорь Петрович так разошёлся, что рассказал нам свою родословную чуть ли не от Ивана Грозного, доказывая, что узбекские родичи не такие уж дальние.

Еле мы его уняли.

После третьей по счёту тарелки он догадался, что просить добавки в четвёртый раз правила приличия не позволяют, а потому встал из-за стола и стал церемонно прощаться. Остатки сала забирать не стал, уверяя, что у него в холодильнике ещё много осталось. Додон напоследок ещё раз вежливо обнюхал свою почти нетронутую порцию, и после этого высокие гости отбыли.

Света тоже засобиралась домой.

- Не уходи-и-и, - канючила я. - Оставайся до понедельника! Или хоть до воскресенья...

- Нет, не могу. У меня на сегодня большая стирка намечена, а на завтра, значит, большая глажка. То есть утюжка. Да и чего мне тут сидеть?

- Меня утешать. Плохо мне, Светик. Тошно, противно, грустно. Давай в кино сходим?

- С ума сошла, точно! Какое кино? Грипп бушует, о массовых мероприятиях надо забыть как минимум до апреля! Да и не поможет тебе кино. В фильмах сейчас такие страсти показывают, что нормальным людям такое смотреть вообще противопоказано!

Да, это точно. Если я после последних событий едва-едва за жизнь держусь, то после "ужастика" точно помру. Прямо в зрительном зале.

- Да и денег у нас таких нет, - продолжила подружка. - Сейчас билет в кино стоит как билет на самолёт. Причём сверхзвуковой.

И это правда. Во времена моего детства мы могли один только раз не пойти в буфет, зато на сэкономленные деньги пойти после уроков в кино. А нынешним школьникам на кино надо копить, я думаю, целый месяц. А то и два. С голоду помрёшь!

- Так что оставайся ты лучше дома, - подытожила Света, заматывая горло шарфом. - И сама здоровее будешь, и нервы будут крепче, и деньги целее. Лучше бесплатно телик посмотри. "Смехопанораму" какую-нибудь. Вот хандра и пройдёт.

Она перекрестила меня и ушла. Я послонялась по дому, потом сунулась на разгромленную кухню и стала наводить там порядок.

Помыв плиту, посуду и пол, я так разохотилась, что одним махом убрала всю квартиру. И действительно, ипохондрию как рукой сняло!

Когда мыть и подметать было уже нечего, я почувствовала, что очень устала и зверски проголодалась. Навернув полную тарелку сказочного борща, я с блаженным стоном упала в постель и отключилась.

Глава 5

В воскресенье я провалялась в постели до полудня: то телик смотрела, то старые журналы листала. Неплохо было бы поработать над третьей статьёй о подлой сущности господина Данилова, да как-то настроения не было: какой смысл писать то, что никогда не будет напечатано? Я же не гений какой-нибудь непризнанный, я не могу работать "в стол". Да и не пишут "в стол" такие вещи. Смысла нет. После выборов весь предвыборный пыл останется только выбросить.

Очень хотелось бы ещё раз увидеть в конкурирующем издании отклик на своё творчество, да теперь вряд ли удастся… Писать рецензии на мои материалы о конкурсах юных пианистов конкурентам и в голову не придёт, потому что это никому не интересно. А то, что интересно всем и пользуется у народа бешеным спросом… Увы и ах, это-то мне как раз и запретили!

Так и не придумав, чем бы заняться дома, я вспомнила, что воскресенье - базарный день. Вот и нашлось занятие!

Послонявшись по рынку и поприценявшись к совершенно ненужным вещам типа заморских плодов по космическим ценам, я купила десяток яиц и большущий цветочный горшок. Растений у меня в доме не было, но я размечталась, что теперь-то уж, при наличии такой шикарной ёмкости, непременно заведу себе растение, очень большое и колосистое, желательно пальму.

Пальмы пока что не было, и я, для экономии места положив пакет с яйцами в цветочный горшок, пошла домой, продолжая мечтать о тропическом разлапистом растении, и было мне от этих мечтаний очень уютно, будто я уже в самом деле сижу под пальмой, причём не в квартире, а на самом что ни на есть тропическом острове Боро-Боро…

Зимой дни удивительно короткие, поэтому к дому я подходила в странное время суток: то ли поздние сумерки, то ли ранняя ночь. В общем, было уже темновато. Я даже чуть не убилась, попав каблуком в какую-то подлую выбоину. Но обошлось: и сама цела осталась, и горшок сохранила в целости, и яйца в нём не пострадали. Вот только каблук стал вести себя как-то подозрительно, точно собирался меня покинуть и уйти в другую сторону. Неужто сломала? Полоса невезения, честное слово! Позавчера выговор получила, с Даниловым столкнулась, куртку измазала, сегодня ещё и каблук сломала! Что ты будешь делать...

А что тут поделаешь? Остаётся только сидеть и плакать. Я так для себя и решила: вот приду домой, упаду лицом в подушку, наревусь как следует, потом чаю себе сделаю, покрепче да послаще, так и переживу горе горькое.

В подъезде свет был только на первом этаже и, кажется, на пятом. Я живу на третьем, поэтому мне ни сверху, ни снизу не перепадало ни лучика. Только призрачный свет уличных фонарей из межэтажных окошек помогал ориентироваться, чтобы не разбить нос на лестнице.

Я уже подошла к своей двери, стала рыться в кармане в поисках ключей. И вдруг сверху, с четвёртого этажа, метнулась ко мне огромная тень. Я инстинктивно отшатнулась, многострадальный каблук подломился, я оступилась, в щиколотке противно ёкнуло, я охнула и, нагнувшись, схватилась за больное место, тут же что-то грохнуло, я в ужасе зажала уши руками, тут же снова что-то грохнуло, на втором этаже открылась дверь, залаял Додон, снизу тоже метнулась ко мне тень, но уже с фонариком. Это оказался Игорь Петрович.

- Кто здесь? Что происходит?

- Да я здесь, я, - просвистела я сквозь зубы, морщась от боли.

Свет фонарика обежал стены и пол, и я поняла, что это был за грохот: у ног моих лежали черепки прекрасного сосуда для вожделенной пальмы. Прощай, мечта...

- Кто стрелял? - спросил Игорь Петрович.

- Никто не стрелял. Это я горшок цветочный выронила, вот он и грохнул.

- Два раза подряд? - не поверил сосед. - И кто это такой? - Он указал на лестницу, ведущую на четвёртый этаж.

Там, съёжившись, сидел молодой мужик. Просто сидел, держал руки в карманах куртки. "Как домовой", - почему-то подумала я.

И вдруг меня накрыла неожиданная мысль. Она была яркая и ослепительная, как вспышка прожектора. Я отчётливо поняла, что здесь только что именно стреляли. Причём в меня. Значит, стрелял именно этот незнакомец, потому что больше некому. И расписной горшок я выронила именно потому, что зажала руками уши после выстрела.

Я поняла, что это киллер. По мою душу. Вот тебе, Жанночка, и сон в руку! Всё-таки накаркала Светлана Васильевна…

Ладно, о снах и суевериях – потом, на досуге. Сейчас надо ситуацию разруливать.

И что же я сделала? Боже мой, что же я сделала...

Я сказала:

- А это приятель мой. Бой-френд. Мы с базара шли, а тут света нет. Я на лестнице каблук сломала, горшок разбился, вас переполошил. Вот он, виновник всего...

Я подняла отломавшийся каблук и показала его соседу.

Тот смутился:

- А я решил, что война началась. Из-за какого-то дрянного горшка такой переполох...

- Вот-вот. Много шума из ничего. Бессмертный сюжет. А горшок, кстати, при жизни был не такой уж дрянной. Посветите нам, пожалуйста, а то я ключом в скважину не попаду.

Игорь Петрович услужливо подержал фонарик, пока я отпирала дверь. Потом зажгла в прихожей свет и сказала незнакомцу:

- Заходи давай.

Он посмотрел на меня, потом на соседа, потом снова на меня, но с места не двинулся.

- Вас стесняется, - шепнула я соседу, а незнакомцу сказала: - Вставай, хватит сидеть на холодном бетоне, задницу морозить. Катар нижних дыхательных путей заработаешь.

Это была шутка из Светкиного репертуара, мужики её вряд ли поняли.

Незнакомец снова взглянул на меня, поднялся и шагнул в квартиру.

Захлопнув входную дверь, я тут же плечом впихнула его в ванную комнату и заперла. Потом привалилась спиной к стене и тихонечко съехала на пол, уткнувшись лбом в колени. Гость молчал, наружу не рвался. Я тоже молчала, постепенно приходя в себя.

Опыта общения с киллерами у меня не было никакого. Видела я их только во сне, да и то один-единственный раз. Вчера. Мне вообще никто никогда серьёзно не угрожал. Ну, за исключением Ильмиры этой придурочной, неудавшейся певицы... Кстати, не от неё ли привет? Может, её опять Лесик бортанул, так она мстить надумала? Вот радость на мою голову...

Хотя это вряд ли. Насколько я помню, на тропу войны она всегда выходила сама. И сейчас, если бы захотела, самолично меня в темноте дождалась и в волосы бы вцепилась, а не посылала бы кого-то. Да и откуда у той психопатки деньги на киллера?

А может, это как-то связано с моей статьёй? А как?

Получив отклик на неё в бульварной газетёнке, я страшно обрадовалась, решила, что это – успех.

Но такого успеха я вовсе не ожидала. Не рассчитывала я на такое!

А может, это просто грабитель? Деньги у меня хотел отнять, но сам же и попался? А зачем грабителю стрелять? Да ещё и на поражение? Так стреляют убийцы. По-английски – киллеры.

Посидев какое-то время рядом с запертой дверью, я подумала: ну, не век же мне так вековать, надо прояснять ситуацию.

Собравшись с духом, я тихонечко позвала:

- Эй...

Ответом меня не удостоили.

- Эй, ты слышишь меня? Ты вообще-то кто?

- Конь в пальто, - сообщили мне из-за двери. - Дед Пихто. Посланник небес. Выбирай, что нравится.

- Ничего не нравится, - сообщила я в ответ. - А будешь хамить, милицию вызову.

- А я вот сейчас дверь выломаю и убегу. Лучше выпусти по-хорошему.

- Не убежишь. Тебе придётся тогда ещё и входную дверь выламывать, а она на три замка заперта. А внизу бдительный сосед. А у соседа злая собака. Вот сколько препятствий! Так что никуда ты не денешься.

Ещё помолчали.

Потом голос из-за двери попросил:

- Свет-то хоть включи...

- Что, темноты боишься? - злорадно усмехнулась я. - Так тебе и надо! Посиди там, подумай. В темноте лучше думается.

- Да не боюсь я темноты! - развеселился незнакомец. - Я боюсь тут в темноте что-нибудь порушить, сама же потом на меня орать будешь!

Хм-м... Здравая мысль! Он же там, как слон в посудной лавке, все мои флакончики с духами и баночки с кремами переколотит!

И говорит нормально, как обычный человек.

А я-то, я! Хороша, ничего не скажешь!.. В ванной его заперла! Он там прожить может целый месяц, а вот как я буду без ванной комнаты?.. Да ещё и куртка там досыхает. Я хотела в ней завтра на работу пойти. В лёгкой тёплой куртке удобнее, чем в тяжёлом старомодном пальто. Для походов на рынок оно ещё туда-сюда, а в приличное место всё-таки лучше в куртке. Но как же я до неё доберусь, если там этот дед Пихто, конь в пальто, посланник небес?

- А если я выпущу тебя, что станешь делать?

- На постой к тебе попрошусь.

- Больно надо... А что так?

- Идти некуда.

- А если бы меня застрелил, то было бы куда?

- Тогда было бы.

- Ты собирался меня застрелить, чтобы жить в моей квартире?

- Нет. Жить я собирался в своей, но после того, как застрелю тебя.

Так. Человек-загадка. Правда, что ли, выпустить?

- Эй, посланник небес, есть хочешь?

- Угу.

- Ладно уж, пожалею сиротку. Руки мой тщательно и приходи на кухню.

Я отперла шпингалет на двери, включила свет в ванной и ушла хлопотать по хозяйству.

Правда, хлопоты были не особо хлопотные, так как в холодильнике был только борщ и остатки сала. Я отлила борща из кастрюли в ковшик, поставила на огонь, стала нарезать хлеб и сало.

Явился "посланник небес" - тихий, умытый, причёсанный, даже подумалось: "благостный". Осторожненько, бочком, присел за стол, смирно сложил руки на коленях.

- Ты чем причёсывался? - напустилась я на него. - Тебя что, не учили, что расчёска - предмет личной гигиены, и чужую брать нельзя?!

- Так у меня своя, - пожал он плечами, достал из нагрудного кармана почти что целую (всего лишь без двух зубьев) серенькую расчёску, покрутил ею перед моим горящим взором и снова спрятал.

Действительно, своя. Смотри-ка... А я всполошилась, что он воспользовался моей массажной щёткой, насажал в неё своих клопов, в смысле вшей, перхоти и прочей пакости. Вот каких ужасов понапридумывала...

Пистолета видно не было, и это придавало мне бодрости.

Я налила ему борщ не в издевательски изящную тарелочку, а сразу в большую миску, памятуя о том, что даже скромному, немолодому и не такому уж голодному Игорю Петровичу пришлось подливать пару раз, а это - лишние телодвижения, зряшный расход калорий. А поскольку девушка я довольно ленивая, то налила гостю сразу двойную порцию.

Гостю... Ага.

Подвинув несостоявшемуся убийце хлеб и сало, я ободряюще кивнула: ешь, дескать, не стесняйся.

- А ты? - всё-таки застеснялся он.

- Аппетита нет, - пожаловалась я. - Впервые со мной такое: убийца в подъезде, выстрелы в темноте... Разволновалась, в общем. Со временем, может, попривыкну, а сейчас прямо с души воротит, какая тут еда...

- Да уж, от больших нервов кусок поперёк горла встать может, понимаю, - философски изрёк он и принялся за еду.

Как он ел, господи, как он ел!.. Как будто хотел насытиться на всю оставшуюся жизнь. Как будто это последняя миска борща в его жизни, а впереди - долгая, мучительная голодная смерть.

Видя такой азарт, я молча вылила в ковшик остатки борща, поставила его на огонь, а опустевшую кастрюлю - в мойку.

Света была уверена, что оставила мне еды на неделю, а еда разошлась в два дня. Точнее, в полтора.

Вновь наполнив опустевшую миску, я нарезала ещё хлеба и предупредила:

- Сала больше нет.

- Ничего, и без сала вкусно, - пробубнил он с набитым ртом, не прерывая процесса жевания.

Когда - вслед за салом - закончились также борщ и хлеб, незнакомец шумно выдохнул, привалился спиной к стене, прикрыл глаза и затих.

Я тактично молчала, не мешала человеку переваривать пищу и мысли. Ведь имеются же у него какие-никакие мысли?

Через пару минут он открыл глаза и уставился на меня. Я взгляд отводить не стала, смотрела ему в глаза совершенно спокойно. А чего волноваться? Я ему зла не делала, наоборот, похоже, спасла от голодной смерти.

Какое-то время поиграли в гляделки, потом он предложил:

- Спрашивай.

Я девушка отзывчивая, поэтому на призыв откликнулась сразу:

- Спрашиваю. Ты кто?

- Гоша.

- А если по-взрослому, то Игорь?

- Георгий.

- Круто! - оценила я. - Я думала, сейчас так детей уже не называют.

- А меня не сейчас назвали, а тридцать лет назад. Тридцать два то есть.

- И чем же я, Гоша, тебя так разозлила?

- Да не меня, а Славку, дружка моего.

- А его чем?

- Откуда мне знать, - хмыкнул он. - Сама догадывайся.

- Слушай, - осенило меня, - а кличка у твоего дружка какая? Лесик?

- Какой ещё Лесик? - удивился он. - Почему вдруг Лесик?

- А как он выглядит? - продолжала я допытываться.

- Нормально выглядит.

- Голова бритая, загривок здоровый, цепь с крестом на шее? - по памяти описывала я "продюсера".

Гоша призадумался:

- Не-е... Голова не бритая, а цепь с крестом я не видел. В баню мы же с ним не ходили!

Логично. Под одеждой цепь заметить сложно, тем более зимой, когда любой человек превращается в многослойную капусту. А волосы за несколько месяцев после последней нашей встречи ведь и отрасти могли.

- Неужто Лесик обо мне вспомнил? - подумала я вслух. - И с какой стати?

Ой, Лесика же на самом деле Константином звали…

- Да что ты заладила - Лесик, Лесик... Любовь твоя, что ли? Не о том думаешь. Говорю же: Славке ты жить мешаешь. А чем мешаешь - думай сама.

- Да я вообще не знаю никакого Славку! - возмутилась я. - Выдумываешь ты всё! Вот сдам в милицию, будешь там сказки рассказывать!

- Не сдашь, - улыбнулся он, продемонстрировав два золотых зуба и дыру, на месте которой, очевидно, появится третий золотой зуб.

- Уверен? - прищурилась я.

- Сто пудов!

- С чего бы?

- Хотела бы - давно б сдала, не рассусоливала бы тут и обедом не кормила.

- А я, может, сердобольная. И участливая.

- Во-во... Я ж говорю...

- Выкладывай давай, что за нужда привела тебя по мою душу, убивец?

- Так говорю же - Славка велел!

- Какой ещё Славка?

- Так Семёнов Славка, - пожал он плечами.

Я порылась в памяти. Никаких Славок - ни Семёновых, ни Петровых, ни Сидоровых - я там не обнаружила.

- Врёшь, поди... - закручинилась я. - Славок несуществующих выдумываешь. А я-то к тебе по-человечески, с добром...

- Так ведь и я к тебе не со злом...

- ... а просто с пистолетом, - подсказала я.

- Ну, с пистолетом, - согласился он, опуская глаза.

- Где он, кстати?

- Славка?

- Пистолет.

- А-а... В ванной оставил, чтобы тебя не пугать.

- Ну, а Славка где?

- Где, где... В Караганде.

- Адрес скажешь?

- Сказал бы, если б знал. Он сам меня находит, когда надо.

- И часто бывает в тебе нужда?

- По-разному, - затосковал он, глядя в окно.

- Так ты что, настоящий киллер? - изумилась я.

- Да какой я киллер, - повернувшись к раковине, он ловко сплюнул через дыру, ожидающую своего золотого зуба. - Просто мне деньги очень нужны.

- Так они всем нужны. Мне, знаешь ли, тоже. Причём позарез. Однако же я не пошла тебя убивать, а ты пошёл. Почему?

Я сделала скорбное лицо, сведя брови шалашиком. Этот странный Гоша не знает, что я тоже киллерствую потихонечку, причём в рабочее время, пользуясь служебным положением. И не узнает, я надеюсь. Поэтому вполне могу себе позволить поизображать из себя невинную жертву.

Гоша повздыхал, помаялся, почесал макушку, снова повздыхал, потом глянул на меня виновато и сказал:

- Я недавно откинулся. На работу не устроиться, денег нет, а кушать хочется. А Славка мне за работу штуку баксов пообещал. Целое состояние, сама понимаешь... А с моей биографией запятнанной работу особо выбирать не приходится, потому как не из чего выбирать...

- "Откинулся" - это из тюрьмы освободился? - догадалась я.

- Из колонии.

- За убийство сидел?

- Нет, за хулиганство. Правда, с тяжкими телесными. Так что три года отсидеть пришлось. Теперь вернулся, вот заработок ищу. Воля - не тюрьма, здесь никто за так кормить не будет.

- Родители у тебя есть?

- Наполовину.

- Это как? - опешила я. - На какую половину?

- На худшую. Отец только, и тот, пока я за забором сидел, сам по этапу пошёл. Вот он как раз - за убийство.

- Так. Вишенка от яблоньки... Династия киллеров, что ли? А отец кого убил?

- Мамку... - шмыгнул носом Гоша, утёр одним пальцем слезу и уставился в пол.

Я даже содрогнулась:

- Правда, что ли?

- Правда... - севшим голосом прошептал Гоша и в самом деле заплакал.

Странный он какой-то. Плачущий убийца...

Налив воды в чашку, я подала ему.

Вот интересно... Не далее как позавчера доказывала нашему главному редактору, что нормальному человеку в голову не придёт пить воду из крана. А теперь я машинально набрал воду для питья именно из крана. Выходит, я ненормальная? Или мне Гошин рассказ так на психику подействовал, что мозги отключились напрочь?

Он шумно выхлебал воду, утёрся тыльной стороной ладони и сказал:

- Запойный у меня папаша. Мамка, видать, под горячую руку ему попалась, вот он и пришиб её. И сам загремел на восемь лет. Думаю, больше уж не выйдет. Убьют его на зоне. Или сам помрёт на лесозаготовках. Здоровья-то уж нету.

Буднично так сказал. Спокойно, обыденно. У меня от этой обыденности мурашки побежали. Ведь это если рассказать кому, так в жизни не поверят! Убийца, сын убийцы, пришёл по мою душу, а я его перед соседом выгородила, в милицию не сдала, обедом накормила, водичкой отпаиваю участливо...

Надо будет со Светкой посоветоваться: может, есть смысл показаться толковому психиатру?

- Ну, словом, пришёл домой, огляделся - один я на белом свете. Отец полгода уж отсутствует. Его счастье, а то бы я сам его, гада, порешил. Сходил на могилку к мамке. Целый день там просидел, до самой темноты. Вечером домой пошёл, а дома-то ещё хуже, чем на кладбище. И есть нечего. Назавтра я целый день возле гастронома ошивался. Людей там много ходит, все с кошельками, только я же не карманник, у меня сноровки нету никакой. Но подфартило: хлеб привезли, стали машину разгружать. Я в суматохе батон с лотка стянул, так хоть спать лёг не голодный. А назавтра пошёл уже к супермаркету. Там люди целые телеги продуктов вывозят. Думал: пока они свои пакеты из тележек в багажник перекладывают, я чего-нибудь себе прихвачу. Мне ведь много-то не надо, так только, червячка заморить. Гляжу, бизнесмен телегу с продуктами из магазина выкатил, много пакетов, а сверху, как нарочно, нарезка колбасная. Красивая такая... Ну, схватил я эту нарезку, а бизнесмен схватил меня за шиворот. Ка-ак звезданёт под дых! Аж в глазах темно стало... Я пополам согнулся, отдыхиваюсь, откашливаюсь, а он меня тормошит и кричит что-то. Ну, думаю, всё: милиция сейчас повяжет, и снова "к дяде" отправлюсь, баланду тюремную хлебать. Налей ещё водички, - попросил он без всякого перехода.

Воды мне не жалко, в водопроводе её полным-полно, я снова налила ему полную чашку, он снова единым махом выпил её и продолжил:

- Откашлялся я, отдышался, прислушался, а он, оказывается, не милицию зовёт, а кричит: "Гошка, ты, что ли?" У меня в глазах постепенно прояснилось, гляжу - Славка, Славка Семёнов, надо же!

- Знакомый, да? - уточнила я.

- Не то слово! Мы с ним в детстве в одном дворе жили и потому в одном классе учились. Не сказать, что шибко дружили, но всё-таки водились, особенно в детстве. Потом, правда, я в училище пошёл, после восьмого класса, а Славка, конечно, школу с медалью, в институт поступил и всё такое... Потом его родители квартиру поменяли, из наших хрущёвок съехали в приличный район, я про Славку и думать забыл, десять лет его не видел, больше даже, а тут такая встреча...

- И он сразу же предложил тебе застрелить меня?

- Почему сразу? Не сразу. Сразу он мне еды дал и денег отсыпал - на первое время. Я попросил его на работу меня устроить, а он сказал: что-нибудь придумаем. А где-то через неделю, а может, полторы, явился ко мне вечером домой и сказал, что есть одно дело, на штуку баксов потянет, то есть если я задание выполню, то потом долго могу на диване лежать и в потолок поплёвывать, а не батоны с лотка воровать. Я, понятно, насторожился: за что такие деньжищи платят? Он говорит: человека одного пакостного убрать надо. Ну, я - в отказ: не возьму, мол, грех на душу. Так Славка, змей-искуситель, как давай мне в уши дуть, что никто не безгрешен, что без этих денег я ещё больше грехов наберусь...

- Это как же? - заинтересовалась я.

- Вот и я спросил: как? А он говорит: ты уже сидел за мордобой, значит, грех на тебе уже есть. Человека чуть не порешил, тот просто чудом выжил, а так сидеть бы тебе не за хулиганку, а за убийство. Ну, это правда, конечно. Я согласился. А Славка говорит: смотри дальше. Ты батон украл. За этот батон, скорее всего, экспедитор заплатил, да ещё по шапке получил, что не углядел. Это ли не грех? С этим я тоже согласился. А Славка, сволочь, ещё пуще меня стращает. Ты, говорит, у такого крутого, как я, никогда ничего украсть не сможешь, потому что кишка тонка. Значит, грабить и обворовывать будешь то ли детишек, кого мамка в магазин послала, то ли бабулек-пенсионерок. У пенсионерки кошелёк стянуть нетрудно, только подумай: а вдруг у бабушки в этом кошельке - вся её убогая пенсия, и до конца месяца она просто с голоду помрёт. Это ли не грех? А я тебе предлагаю гниду с лица земли убрать, сделать мир чище и лучше, да ещё деньги за это получить.

- Это я-то гнида?..

- Ну, получается... - потупился он. - Только я тогда думал, что завалить надо мужика, и то мне не по себе было. Долго думал, а Славка мне больше денег не давал, и взять их было негде, вот я и согласился. А он мне после этого денег снова дал, пистолет принёс, патроны, сказал в лесу тренироваться. Потом назначил убийство на сегодняшний день. Назвал мне дом, подъезд, этаж, и только после сказал, что убить надо тёлку. Ну, то есть, девушку, тебя то есть... Я опять стал отнекиваться: мол, мужика завалить - это вроде как поединок, а с бабами я не дерусь. А Славка мне: так ведь и не надо драться. Ты просто пульни, не промахнись, и дёргай оттуда по-быстрому. А иную бабу зловредную на тот свет отправить - самое богоугодное дело. Я подумал: может, и правда, есть же такие бабы, что лучше бы их и вовсе на свете не было. А ты вон какая оказалась: и в милицию не сдала, и от соседа отмазала, и накормила от пуза, и говоришь со мной по-людски...

- Да я и сказала-то всего слов пять. Слушаю больше. Что теперь делать думаешь?

- О-хо-хо, - вздохнул он протяжно и снова почесал маковку. - Не знаю, как теперь Славке на глаза показаться, что объяснять... Это ж надо так оскандалиться: в тесном подъезде, с двух метров в человека не попасть. Кто в это поверит? Я даже сам в это не верю...

- У меня каблук подломился, нога подвернулась, дикая боль, я за щиколотку схватилась, к самой земле пригнулась, а пуля выше прошла, - объяснила я ситуацию, в которой сама наконец-то разобралась.

- Славка сегодня придёт за отчётом, и что я ему расскажу? Что ты сначала ногу подвернула, пригнулась, от пули спаслась, а потом ещё и борщом меня накормила? Стыд какой... И деньги обещанные накрылись... - вконец затосковал он. - И в глаза человеку как смотреть?

Очень интересно. Мне в глаза он смотрит совершенно спокойно. А посмотреть в глаза заказчику убийства – стыдно, потому что убийство не состоялось. Парень говорит всё как есть, причём ожидает от меня сочувствия.

С ума сойти…

- Оставайся ты, Гоша, у меня. И не придётся смотреть в глаза этой сволочи.

- Ну, не сегодня, так завтра... Разницы-то - никакой.

- А ты поживи здесь.

- Шутишь?..

- Серьёзно говорю. Да ты ведь сам на постой ко мне хотел проситься. Забыл разве?

- Дак это ж я так, к слову…А на кой мне жить у тебя? У меня своя хата есть.

- Сейчас объясню. Я ещё не поняла, чем это я так насолила человеку, которого знать не знаю, но думаю, раз он решился на такой шаг, эта неудача его не остановит. Он либо другого киллера найдёт, более умелого, либо уберёт меня каким-то другим способом. Но сначала уберёт тебя, неудачника. Чтобы ты в случае чего не дал на него показаний.

- Думаешь?..

- Думаю. И ты попробуй подумать. Должно получиться.

Гоша надолго затих. Понятно, такой поворот дела в голову ему не приходил. Я больше его не теребила, молча смотрела в окно.

Он вдруг ожил:

- А если я не буду появляться дома, что он подумает тогда?

У меня был готов ответ:

- Тогда он подумает, что ты охотишься на меня, выслеживаешь по всем правилам. Он просто будет ждать результата.

- Но ведь не всю же жизнь...

- Логично. А нам всю жизнь и не надо. Несколько дней он точно подождёт, а мы с тобой за это время дыхание переведём, с мыслями соберёмся, авось придумаем, как беде помочь - и твоей, и моей.

Гоша снова впал в задумчивость. Настроение у него испортилось окончательно. Понятное дело, он мнил себя благородным разбойником, который милостиво разрешает намеченной жертве ещё немного пожить, а жертва возьми и открой ему глаза, что самому-то ему недолго жить осталось. Кому такое понравится?

- Ладно, друг мой Гоша, ты погорюй ещё немного, а потом, будь любезен, вымой посуду. Я тебя накормила, а ты уж хлеб-соль да постой отработай.

- Конечно-конечно, - засуетился он. - Я мигом...

Оставив его управляться по хозяйству, я уселась в гостиной на диван и задумалась. Проблема возникла нешуточная. На сегодня я её так-сяк решила, а завтра что будет? А послезавтра? И будет ли для меня вообще это самое "завтра", а уж тем более "послезавтра"?

Хорошо, что я убедила этого недоумка пожить у меня. Хоть и недоумок, но всё-таки - живой замок в доме. Мало ли каких инсинуаций теперь можно ждать... Самого Гоши я почему-то совсем не боялась. Надо только создать ему такие условия, чтобы он пока что не рвался домой.

Что ж, поселю его здесь, в гостиной, на диване.

Я на этом диване провела всё своё золотое детство. Родители спали в спальне, я - здесь, а больше комнат у нас не было. Теперь, когда родители уехали жить в Крым, к бабушке, я осталась здесь полновластной хозяйкой. Сплю я теперь, понятное дело, в спальне, как и положено, а в гостиной гостей принимаю. Гоша теперь у меня вроде бы как гость, вот пусть и располагается. Комнаты у меня, слава богу, не смежные, так что мы друг друга даже не будем особо беспокоить.

Ах да, Светка как же?.. Ну, до пятницы ещё почти что целая неделя, авось за это время разрулим ситуацию.

Одним словом, буду решать проблемы по мере их поступления.

Порывшись в шкафу, я выудила чистый комплект постельного белья, бросила его на диван и пошла проведать гостя.

Он подметал пол. Увидев меня, бросил веник, сделал "под козырёк", блеснул щербатой улыбкой и доложил:

- Посуда чистая, по местам расставлена, сейчас подмету, и всё.

- Вольно! - скомандовала я. - Я там тебе на диване постельное приготовила, а сейчас в душ пойду.

После недолгих раздумий я всё-таки отказалась от душа в пользу ванны. Мне надо было как следует расслабиться, снять напряжение, ведь не каждый же день в меня стреляют! Хорошо бы водки выпить, да вот беда: непьющая я. И спиртного в доме не держу. В такой ситуации, как сегодня, это на самом деле беда.

Выйдя из ванной комнаты, я обнаружила, что Гоша смотрит какой-то боевик по телику. Я выдала ему чистое полотенце, "сделала ручкой" и отправилась спать.

Заснуть, конечно, мне долго не удавалось. Я слушала, как мой гость шебуршится по дому. То прошёл по коридору, то воду в ванной включил, то бачок сливной запел, то снова заработал телевизор. Под такой аккомпанемент не очень-то поспишь. Да сон и так не шёл. Что это за загадочный Славик? И что такого ужасного я ему сделала? Или он действует не от своего имени, а по поручению... кого?

Врагов у меня - кот наплакал. Друзей, правда, тоже, но этих-то я знаю. Светка - друг, Лёша - тоже, и Лариска почти подруга, а самый мой любимый и преданный друг - пёс Додон. Не сказать, что я завалена друзьями, но они всё-таки есть.

С врагами же дело обстоит куда серьёзнее. Я считала, что их у меня нет совсем, вернее, я просто ни о каких врагах никогда не задумывалась, а оказалось, что они есть, да ещё и смерти моей жаждут. С чего вдруг?

Так, Жанна, рассуждай, - медленно и вдумчиво. Кому я в своей жизни сделала что-то плохое? Я честно мысленно пролистала свою не такую уж долгую жизнь и пришла к выводу, что никому и ничего. В последнее время затеяла заочную свару с Даниловым, но ему мои статейки - что слону дробинка. Да и не читает он нашу газету. Прихвостни его, конечно, всю прессу изучают от корки до корки, но до киллерства они бы не додумались. Достаточно было просто позвонить нашему Андрюше Михайловичу и потребовать моего увольнения. К тому же одна статейка ничего не меняет в общей предвыборной сваре. И если бы даже мне удалось-таки допечь Данилова, он бы не стал связываться с дилетантами вроде Славика и полудурками вроде Гоши, а сделал бы всё профессионально. Но я подозреваю, что великий и ужасный Данилов никогда не связывается с мелкими шавками вроде меня.

А тогда кто заказчик?

Вопрос...

Глава 6

Утро наступило солнечное, улыбчивое. Выстиранная ещё в пятницу куртка к понедельнику, конечно, уже просохла и сияла, как новая копейка.

На завтрак я приготовила яичницу. Для такого простого блюда даже моих кулинарных талантов достаточно. Покормив гостя, я строго-настрого наказала ему трубку не поднимать, к двери не подходить и вообще не подавать признаков жизни, даже телевизор смотреть при минимальной громкости.

Испуганный Гоша послушно кивал, и я была уверена, что он даже дышать теперь будет через раз.

По дороге в редакцию я раздумывала, как мне дальше строить свою работу и вообще жизнь. Если мне не позволят стать политическим обозревателем или чем-то в этом роде, то жизнь потеряет для меня смысл, а если принять во внимание вчерашнее неординарное событие, то получается, что жизнь моя будет скучной, но недолгой. Так есть ли смысл расстраиваться из-за снятой с номера статьи, если впереди маячит скорая беседа с ангелами?

Троллейбус резко встал и затих. Урчание мотора прекратилось. Сердца пассажиров наполнились тревогой. Через минуту водитель объявила, что где-то на линии обрыв и ехать дальше мы не можем. Люди, чертыхаясь, стали покидать троллейбус, а я решила остаться. Впереди было ещё четыре остановки, это пешком минут двадцать, можно было бы и прогуляться, но на тротуарах доверчивых пешеходов поджидало столько коварных скользких участков, что прогулка не вызывала радости ни у кого, а у меня - тем более.

В пятницу я помяла чужую машину, в воскресенье сломала каблук и разбила красивую ёмкость для вожделенной пальмы. Что-то многовато потерь для одного уик-энда. Хватит испытывать судьбу, лучше уж пересидеть здесь, в относительном тепле и благополучии, дождаться, пока дадут электричество.

Да и куда мне так уж спешить? В нашей редакции начало рабочего дня растянуто с утра до бесконечности. Наборщицы приходят рано, корректоры - попозже, потом подгребает ответственный секретарь, а журналисты сползаются, когда кому вздумается, да и то - не каждый день. Журналиста, как и волка, ноги кормят. Поэтому считается: чем меньше ты сидишь в редакции, тем больше бегаешь по объектам (стройкам, поликлиникам, выставкам). А чем больше набегаешь, накопаешь материала, тем больше сможешь написать. А чем больше, интереснее напишешь, тем лучше будет очередной номер. Значит, чем меньше журналисты сидят в редакции, тем лучше получается газета. Так зачем мне в редакцию спешить? Тем более после пятничной выволочки...

Я сидела в троллейбусе в компании нескольких пенсионеров, которым ходьба по гололёду была вообще противопоказана. Дедушка и три бабушки громко обменивались мыслями: сначала о том, как работает городской транспорт; потом о том, как надоела эта скользкая, опасная зима; потом разговор плавно перешёл к теме предстоящих выборов. Я ликовала: и бегать никуда не надо, сиди себе тихонечко, слушай да на ус мотай. Я даже достала блокнот и ручку, которые у меня всегда при себе, и в самых колоритных местах их неспешной беседы делала пометки, чтобы ничего не забыть и не перепутать.

Через сорок минут, когда провода наконец починили и троллейбус тронулся, у меня уже было материала на три статьи: первая - о работе городского транспорта; вторая - о глобальном то ли потеплении, то ли похолодании - словом, о погодных катаклизмах; третья - проблема предстоящих выборов глазами горожан. В общем, если бы я пошла пешком, рискуя здоровьем на скользких тротуарах, я бы пришла на работу без единой мысли в голове и с недоумением: а чего я, собственно, так сюда стремилась? А так я посидела, ничем не рискуя, набрала кучу фактического материала, да ещё с конкретными примерами, что особенно ценно, и теперь сяду за свой рабочий стол в трудовом порыве, пока мысли из башки не выветрились.

Однако воплотить в жизнь трудовой порыв мне не удалось. В редакции царила суматоха. Оказалось, "скорая" увезла Андрея Михайловича с сердечным приступом. Сам по себе факт, конечно, прискорбный, но усугублялся он тем, что до приступа его довела безалаберность Лёши и Лариски. И дело при этом упиралось в мою злосчастную статью. Лариска послушно переделала полосу, дала на утверждение и Лёше, и Андрею Михайловичу, и сама повезла её в типографию. Однако по дороге у неё, как и у меня вчера, сломался каблук, и было уже не до хорошего. Она дозвонилась в редакцию. Поскольку люди у нас на местах не очень-то сидят, то трубку сняли только в компьютерном. Лариска сказала наборщице Леночке, чтобы та нашла Лёшу и сказала, что она, Лариса, до типографии не доехала по техническим причинам. Потом она на сломанном каблуке похромала домой в полной уверенности, что Лёша, ответственный секретарь, примет срочные меры и спасёт положение.

Лёша же оказался секретарём совершенно безответственным и положение не спас, поэтому типография напечатала первый вариант, то есть единственный имевшийся. И газета вышла с моей безобразной статьёй о Данилове, причём безобразие это анонсировалось на первой полосе.

Лёша вообще не понимал, в чём его обвиняют. Он слыхом не слыхивал о Ларискиных каблуках.

Наборщица Леночка объяснила, что честно прошлась по редакции в поисках ответсека, но тот уже уехал домой, и она никому ничего не сказала, потому что не думала, что Лоркин сломанный каблук может вообще кого-то заинтересовать. Слово "типография" она пропустила мимо ушей и почему-то решила, что из-за сломанного каблука у Лорки с Алексеем срывается свидание. И эта романтически настроенная дурочка решила свято сохранить чужую тайну, за что, конечно, спасибо ей большое.

В результате моя статья всё-таки вышла, наделала переполоху в штабе Данилова, оттуда с утра позвонили нашему главному и пообещали "это безобразие" (в смысле - нашу газету) на днях прикрыть. Андрей Михайлович собрал руководящий триумвират (он сам, Ксенофонт Досифеевич и Алексей) на совещание, потом они вызывали "на ковёр" и Лорку, и несчастную Леночку, которая работала в редакции всего-то пятый день, и прямо с совещания "скорая" увезла Андрюшу в бессознательном состоянии.

Поскольку и Лена, и Лариска, и Алексей оправдались, общество решило виноватой назначить меня. То, что я не ломала Лорке каблуки, не вкладывала в Леночкину голову романтические бредни и не отсылала Лёшку домой раньше времени, значения не имело. Ведь всё случилось из-за этой растреклятой статьи, а статью написала я, значит, я во всём и виновата!

Ну что тут скажешь...

Я нырнула к себе в отдел культуры, забилась в уголок, чтобы никому на глаза не попадаться, но из-за закрытой двери ко мне то и дело докатывались волны народного гнева. Люди якобы жалели Андрея Михайловича, но на самом деле, я думаю, боялись остаться без работы. Для великого и ужасного Данилова не существуют даже общепризнанные авторитеты, так что ему стоит прихлопнуть наше издание? Газетой больше, газетой меньше, - подумаешь...

Великий и ужасный Данилов, лёгок на помине, возник на пороге, как злой дух из фильма ужасов. Я только-только отважилась покинуть спасительные стены отдела культуры и пробраться в приёмную, чтобы поговорить с Анной Ефимовной, секретаршей Андрея Михайловича. И только-только мы успели обменяться с ней приветствиями и впечатлениями, как дверь с грохотом отлетела, ударилась о стену, и на пороге, пока ещё по ту сторону, возник огнедышащий дракон.

- Где? - зло пыхнул дракон, и мне показалось, что приёмная наполнилась клубами дыма, запахом серы и прочими атрибутами преисподней.

- Кто? - вскинулась добрейшая Анна Ефимовна.

- Шеф! - изрыгнул дракон очередной клубок пламени.

Анна Ефимовна ойкнула и дрожащим голоском ответила:

- А его нет...

- Найти! - рявкнул Данилов, пригнулся и вошёл в приёмную.

Вот же дал бог рост человеку... Я думаю, это большое неудобство. Он, поди, все попадающиеся на пути притолоки лбом собирает.

Когда Данилов вошёл в приёмную, места в ней не осталось совсем. Человек он скорее худощавый, но при его росте и косой сажени в плечах он, я думаю, в любом помещении выглядит Гулливером в Лилипутии.

Чтобы освободить Гулливеру место, я вдвинулась в пространство между стеной и боковиной шкафа, да там и затихла.

Анна Ефимовна встала из уважения к высокому (во всех смыслах!) гостю и, ломая кукольные ручки, стала сетовать, что Андрея Михайловича отвезли в больницу с сердечным приступом, но как только он поправится....

Данилов не стал слушать дальше. Он швырнул на стол газету, ткнул пальцем в статью (угадайте, в какую именно?) и рыкнул:

- Вот эту - ко мне немедленно!

Я закатила глаза в своём застеночке: "Остановись, мгновенье, ты ужасно!".

Анна Ефимовна растерянно переводила взгляд с Данилова на меня, с меня на газету, потом снова на Данилова. Ей очень не хотелось меня выдавать, но как ослушаться хозяина города?

Чтобы прекратить её страдания, я выступила вперёд и тихо, но твёрдо сказала:

- Слушаю вас.

Дракон смерил меня взглядом и процедил:

- Хороша-а, ничего не скажешь...

- Рада, что понравилась вам. Вот моя голова, можете её рубить.

Он опешил от такого, на его взгляд, хамства, и молчал долго, где-то полминуты. А в такой обстановке это действительно очень долго. Анна Ефимовна, я думаю, успела мысленно попрощаться и со мной, и с собственной жизнью.

- Смелая, да? - вкрадчиво поинтересовался дракон.

Я молча посмотрела ему в глаза и ничего не ответила. А как ответишь на такой вопрос?

- Кто платит?

Прямо не вопрос, а удар хлыста. Я тут же почувствовала себя юной партизанкой в подвалах гестапо. И как-то сразу успокоилась. Вряд ли он убьёт меня прямо здесь, на глазах у изумлённой публики. Да и вообще вряд ли станет убивать. Припугнуть просто хочет, но я не боюсь. Тоже мне, кошмар на улице Вязов... Мне после вчерашнего кошмара, настоящего, теперь ничего не страшно.

Дракон слегка повернул огнедышащую голову в сторону Анны Ефимовны и отчеканил:

- Будьте любезны, оставьте нас на несколько минут для конфиденциальной беседы.

- Конечно, конечно... - запричитала та и бочком выскользнула из приёмной.

- Итак, кто платит?

- Никто.

- Ладно, поставим вопрос по-другому. Кто статью заказал?

- Никто.

- Милочка, бросайте вы эту партизанщину, по-отечески вам советую. Я со своими врагами разберусь сам, зачем вам эти опасные игры?

- Для отеческих советов у меня есть родной отец.

- Что вы говорите?.. И он одобряет ваши действия?

- Он ничего об этом не знает, поскольку живёт в другом городе. Но если бы узнал, думаю, не одобрил бы, - честно призналась я.

- Во-от... - наставительно поднял он указательный палец. - Но я не верю в вашу гражданскую позицию. Материал явно заказной. Или вы сейчас же называете мне имя заказчика, или я сегодня же прикрываю вашу поганую газетёнку, а всех сотрудников выбрасываю на улицу с волчьим билетом. Исход дела зависит от вашей порядочности.

- Это шантаж.

- Да что вы говорите? - удивился он. - Кого вы выгораживаете? Я думаю, своего любовника, который вовсе не стоит таких жертв.

- Это почему же?

- Мужик, посылающий женщину на войну, - не мужик.

- А если это не любовник?

- Тогда кто же?

- Никто.

- Послушайте, барышня, - устало потёр он переносицу. - Я ничего плохого лично вам не сделал, поэтому вряд ли ваши статьи продиктованы личной местью. Сами вы на место городского головы, кажется, не рвётесь, а потому и личная заинтересованность отпадает. Остаётся третий вариант - деньги. Не бойтесь, я не сдам вас налоговикам. Я даже не спрашиваю, сколько вам заплатили. Я просто спрашиваю: кто?

- А я просто отвечаю: никто.

- Так не бывает.

- Бывает. Меня вчера пытались убить. Не от вас ли привет?

Он фыркнул:

- Вас? Убить? Да кому вы нужны...

- Вам.

- Ещё чего!

- Клим Ильич, я вас сюда не приглашала. Вы явились сами, устроили мне допрос с пристрастием, и всё потому, что я вам и даром не нужна?

- Ну, это другое дело совсем... И как же вас пытались убить?

- В меня стреляли в подъезде.

- Почему вы живы?

- Убийца промахнулся.

- Промахнулся в подъезде?.. Странный убийца. Может, вы просто собственной тени испугались?

Я достала из кармана джинсов маленькую вещичку и показала ему:

- Вот гильза. Я подобрала её с пола. А пуля осталась в стене. Если располагаете временем, можете проехаться и убедиться.

Взяв с моей ладошки гильзочку, он покрутил её в своих железных пальцах, внимательно рассмотрел, вернул на место и задумчиво посмотрел на меня:

- Если это не ложь, то очень интересно...

- Это не ложь. Вам интересно, а мне страшно.

- Чего же вы боитесь?

- Что убийца во второй раз не промахнётся.

- Послушайте, кому надо вас убивать?

- Теряюсь в догадках. У меня нет врагов. Кроме вас, конечно.

- Девушка, не надо обольщаться. Заполучить меня в личные враги - большая привилегия. Этого мало кто заслуживает.

- Но вы же пришли воевать со мной!

- Да не с вами, - отмахнулся он, - а с вашим главным редактором. Я даже не собирался с вами знакомиться. Просто так сложились обстоятельства. Кстати, - спохватился он вдруг, - почему вы не боитесь меня? Вам давно положено валяться в глубоком обмороке. И с сердечным приступом в больнице должны быть вы, а не ваш несчастный шеф.

Я рассмеялась:

- Я действительно не боюсь вас, потому что вы человек добрый и отзывчивый.

- С чего вы взяли? - удивился он.

- Я в пятницу машину вам помяла, и вы не растерзали меня, а совсем наоборот, пожалели и домой отвезли.

- Да-а, вы действительно смелая девушка, - оценил он. - Я не узнал в вас истребительницу джипов, уж извините. А вы и впрямь не робкого десятка! По своей инициативе признаться, что это по вашей милости я на пару дней остался без любимого коня, - это, безусловно, дорогого стоит... И в благодарность за великодушие вы решили меня уничтожить своей статьёй?

- Это разные вещи, - посуровела я. - К тому же статья была написана значительно раньше инцидента на дороге.

- Хорошо, я пожалел вас, не убил за машину, отвёз домой... Услуга за услугу: кто заказал серию статей?

- Не скажу.

- Смотрите, - вздохнул он, - как бы не пришлось об этом пожалеть... Надеюсь, больше никаких статей не будет?

- Не уверена.

- Послушайте, вы сумасшедшая? Меня вдруг осенило... А я-то с вами по-человечески, как с нормальной...

- Зря. В газетах нормальные люди не работают. И все они, я думаю, сейчас стоят за дверью и ловят каждое слово из нашей увлекательной беседы.

- Никого там нет.

- Вы не знаете наших людей...

- Ваших - не знаю. Зато знаю своих. Там, за дверью, сейчас стоят два моих телохранителя, а к этим мордоворотам никто по доброй воле ближе пяти метров не подойдёт.

- Круто! - восхитилась я.

- Ещё раз прошу: подумайте над моими словами! И всего вам доброго.

Церемонно кивнув, он покинул помещение, забрал своих опричников и отбыл.

Я же, дабы избежать шквала вопросов, ринулась к себе, заперлась на ключ и не открывала никому. Мне надо было отдышаться, привести мысли в порядок, зализать раны. В другое время я бы поехала домой, но там сейчас этот странный Гоша, поэтому уединяться лучше здесь.

А ещё через час на нас обрушилось новое горе. Мы едва не потеряли милейшую Анну Ефимовну.

Анна Ефимовна долго совещалась с Лёшей, стоит ли сейчас сообщать шефу о таком неординарном событии, как визит самого Данилова. Что и говорить, вопрос серьёзный. С одной стороны, нельзя беспокоить больного человека, особенно если у него неполадки с сердцем. С другой стороны, такое событие в редакции случилось впервые, и было бы странно не поставить в известность руководителя. Во-первых, он обидится, во-вторых, всем по шее накостыляет.

Тогда было принято соломоново решение: позвонить в больницу и просто поинтересоваться, как Андрей Михайлович себя чувствует. Если уже ничего, так доложиться по всей форме, а если ещё плоховато, то отложить сообщение на завтра.

Анна Ефимовна позвонила в больницу и в момент разговора вдруг ни с того ни с сего сомлела. Откинулась на спинку кресла, съехала по креслу под стол, где-то там, уже под столом, выронила трубку и тюкнулась лбом о край столешницы.

Она, конечно, натура тонкая, а сегодня столько событий, и каких!.. Мужики вон не выдерживают, а тут добрейшая и тишайшая женщина...

Стали приводить её в чувство. Кто-то предложил снова вызвать "скорую", кто-то ответил, что тогда мы уж точно попадём в вечерний выпуск "Новостей" и станем посмешищем для всего города. А уж каким трактором по нам проедется «Честное слово»!.. К тому же ушлые телевизионщики наверняка раскопают факт посещения нашей редакции самим Даниловым, сделают это гвоздём программы, а как это понравится Данилову? И что по этому поводу скажет Андрей Михайлович? То-то же... Думать надо!

Анну Ефимовну отхлопали по щекам и отпоили валокордином. Придя в себя, она тут же залилась слезами, и через её всхлипывания с трудом продралась новость: Андрей Михайлович умер.

Наш. Андрей Михайлович. Оказывается. Умер.

Наш милый Андрюша с трогательным седым хохолком. Наш отец-командир, наставник и заступник. Наш вдохновитель и мотор. Словом, наше "всё".

После осознания этого факта оставаться в редакции было бессмысленно, особенно мне, как бы виновнице инцидента.

Я пошла домой пешком. Теперь мне было глубоко плевать на скользкие тротуары. Я шла и плакала. Целый час шла к дому и целый час плакала.

Однако же не забыла купить продуктов для себя и своего квартиранта.

Глава 7

В квартире меня поразила мавзолейная тишина. Не слышно было ни звука, ни шороха, даже телевизор не работал. Ушёл убивец?..

Мне стало не по себе. Радоваться бы, а я перепугалась. Кто же за ним дверь запер? У него что же, дубликаты моих ключей?

Потом я сообразила, что если в прихожей стоят его ботинки и висит куртка, квартиру он, скорее всего, не покидал. Тогда почему не встречает меня? Не инопланетяне же его похитили...

Приготовившись к самому плохому, я побрела по квартире, ожидая увидеть труп Гоши, бандитскую засаду или ещё какую-нибудь непредвиденную гадость.

Но в квартире всё было чисто, тихо и спокойно. Ни засады, ни трупов. Гоши я тоже не обнаружила - ни живого, ни мёртвого. Поскольку ботинки здесь, а на улице - мороз, то он либо ушёл босиком, что маловероятно, либо вылетел в окно, что вообще невероятно. Тогда что?..

Я плюхнулась на диван и стала думу думать. Вдруг диван подо мной задрожал, поехал, я поняла, что началось землетрясение, заголосила, вскочила с дивана, побежала к выходу из комнаты и встала в дверном проёме, как учат МЧС-ники. Посреди комнаты тебя может прихлопнуть потолочной плитой, а дверной проём якобы способен защитить от этой напасти.

Подземных толчков больше не последовало, только из-за дивана высунулось лохматое чучело и спросило:

- Чего орёшь?

Если до этой секунды я упиралась руками в дверные откосы, то теперь упёрлась в бока на манер классической скандальной бабы:

- Гоша, ты с головой дружить научишься?

- С чьей? - не понял он.

- Для начала неплохо бы со своей. Ты же насмерть меня перепугал, придурок!

- Сама такая! - обиделся он. - Уселась мне почти что на голову, ещё и обзывается!

- Что ты за диваном делал, горе луковое?

- Так ведь это... Спал...

- Почему же ты не спал на диване, как это принято у людей?

- Ну, ты точно ненормальная! - возопил Гоша, перемахивая через диван. - Это ты с головой не дружишь, а не я. Сама же велела прятаться! Или забыла уже?

- Ну, не так буквально... Я просила тебя в окно не высовываться, дверь не открывать, трубку не брать. А за диван лезть я тебя не просила. Что ты там забыл?

- Я думал, вдруг ты с кем-то пожалуешь, а тут я на диване... Шок может быть у твоих гостей.

- Если мой квартирант спит на диване, гостей это повергнет в шок, а если он спит за диваном, то это - вариант нормы, да?

- Ну, ещё я боялся, что Славка припожалует, чтобы меня разыскать, - насупился Гоша.

- У Славки есть ключи от моей квартиры?.. - ахнула я.

- Почём я знаю... Зуб на тебя у него точно имеется. Адрес твой имеется тоже. Чего бы ему ключи не раздобыть? Пистолет же раздобыл...

- Послушай-ка, друг мой Гоша! Давай мы с тобой покушаем, чайку попьём, помиримся, а там и до решения основной проблемы будет рукой подать...

Мы пошли на кухню. Поскольку королевский борщ закончился ещё вчера, а яичницу мы сегодня уже ели, я сделала бутерброды со свежей докторской колбасой, заварила крепкий чёрный чай, достала наугад банку с вареньем. Оказалось - вишнёвое, без косточек.

Хозяйственная Светка каждое лето морочит себе голову с домашними заготовками, и даже косточки из вишен вытаскивать ей не лень. Потом она тащит свои соленья и варенья ко мне, и мы устраиваем пир на весь мир.

Сегодня пир на весь мир я устраиваю для Гоши, своего хорошего знакомого, киллера по профессии. Смех сквозь слёзы...

Когда мой знакомый киллер съел всю колбасу и ровно половину варенья, я сказала:

- Подумай, вспомни: чем я так насолила твоему другу?

Он молча пожал плечами.

- Гоша, так не бывает: я знать не знаю никакого Славку Семёнова, в жизни с ним не сталкивалась, зла ему не делала, а он убийцу ко мне подсылает. Должна же быть какая-то причина!

- Про то Славке ведомо...

- Да неужто ты не спросил, зачем ему это надо?

- Я не спрашивал, чем ты ему насолила. Я только не хотел убийства, а он сказал, что баба ты на редкость вредная, стервозная, тебе в самый раз в земле лежать, а не по земле ходить... Ну, я же вчера тебе рассказывал!

- Да уж помню, рассказывал... Как такое забудешь? Да только главного я так и не поняла - за каким чёртом?..

- Вот у него и спрашивай! - огрызнулся гость.

- Да как же я спрошу, если ты адреса его не знаешь?

- Может, через горсправку... - робко предложил Гоша.

- Ага, свежее решение... Если бы его фамилия была Турсун-заде или, скажем, Мганга, то шанс бы ещё был. А Семёновых мне выдадут человек сорок. Или сто сорок. Все адреса обходить? У всех, что ли, спрашивать: "Извините, пожалуйста, это не вы хотели меня убить?". И меня каждый раз будут спускать с лестницы... Да и Славка твой, поди, не по прописке живёт, а у зазнобы какой обретается...

Гоша снова молча пожал плечами.

- Вспоминай, пожалуйста, что ещё он рассказывал? Какие имена называл, какие фамилии, должности, клички?

- Ничего он мне не называл. Я бы сказал тебе, чего мне кого-то выгораживать? Но он мне ни о ком не рассказывал.

- А может, при тебе говорил с кем-то?

- Ни с кем он не говорил. Мы с ним первый раз у супермаркета встретились, а потом только у меня виделись, он один приходил, да и я гостей не звал...

- Ну, может, по телефону...

- Так нет у меня телефона!

- У тебя нет, но у него-то наверняка есть! Мобильный, который в кармане носят, ну?..

- А, это да, это конечно...

- Ну, и?..

- Не помню... - задумался Гоша.

Крепко задумался. Надолго. В задумчивости доел варенье из банки. Я ему не мешала вопросами, с мысли не сбивала.

- Звонили ему пару раз при мне. Он в кухню уходил, чтобы поговорить.

- И о чём разговор был? Кого-то называл?

- Нет, он к собеседнику никак не обращался. А имена... Жанку называл... Или Женьку...

- Ну, это, скорее всего, обо мне речь шла. А ещё?

- Ещё... То ли Данилов, то ли Данилин... Да я не вслушивался, не думал, что пригодится. А, вот ещё слово чудное говорил: редактор, что ли... Может, этот Данилин - твой редактор?

- Нет. Он не мой редактор. Мой редактор сегодня умер.

- Тоже убили? - охнул Гоша.

- Не убили. Он умер в больнице от сердечного приступа. Ладно. Если ты больше ничего интересного вспомнить не можешь, то убирай посуду, а я пойду полежу, подумаю, нервы успокою.

Я не стала включать в спальне свет. Легла, свернулась калачиком, накрылась с головой.

Итак, Данилов.

А что, собственно, Данилов? Главного я не поняла: говорил этот таинственный Славка с Даниловым? или о Данилове? или по поручению Данилова? А может, это какая-то бандитская шайка хочет убить ещё и Данилова? Тогда почему начали с меня? А может, этот Славка - диспетчер, который принимает заказы на убийства и находит исполнителей?

Ну, в случае со мной явная промашка вышла. Гоша - киллер никудышный. Наверное, за меня мало заплатили, на профессионала не хватило. Но если кто-то решил "заказать" самого Данилова, то там промашки, скорее всего, не будет. Значит, надо мне опять встречаться с "великим и ужасным". Предупредить же надо человека...

А если это Данилов "заказал" меня? Ну, чтобы не путались под ногами всякие неуправляемые журналистки. Вот хохма: я спешу предупредить его об опасности, а он мне: "Как, вы всё ещё живы?"

Поймать бы этого Славку и вытрясти из него душу! Но как поймаешь? Хорошо бы на живца, то бишь на Гошу, но тот, я думаю, родной дом теперь десятой дорогой обходить будет. Я же сама его нашарахала до полусмерти, а ему пожить явно хочется.

Да если бы я даже поймала этого Славку, что бы это мне дало? Он меня не испугается, от всего откажется, и это ещё в лучшем случае. А в худшем - самолично в меня пульнёт. Дело-то надо доводить до конца, а заказ на моё убийство пока не выполнен.

Я поёжилась под тёплым одеялом. Звучит-то как: "заказ на моё убийство"... Нарочно не придумаешь.

Глава 8

На следующее утро я долго мучилась: идти на работу или не идти? Решила не идти. Вся редакция в трауре, работы всё равно никакой не будет, все будут плакать и шушукаться, призывать несчастья на мою голову, так зачем ещё дразнить людей своим присутствием?

Однако остаться дома и провести весь день с Гошей - то ещё удовольствие.

Тогда я решила пойти в поликлинику. Повидаться с подругой для меня всегда радость, тем более нам есть о чём поговорить.

В коридорах поликлиники стоял ровный гул, как будто рядом работала мощная турбина. Несмотря на то, что сейчас пооткрывалось много частных клиник, бесплатная медицина всё ещё очень востребована, особенно во время повальных простуд и гриппа.

К кабинету Светланы Васильевны очередь была не больше и не меньше, чем к другим участковым врачам. Под дверью сидело четыре человека (больше сидячих мест не было), несколько человек стояло, и поминутно наведывались ещё люди - узнать, не прошла ли их очередь. По всему выходило - мыкаться мне здесь час, а то и полтора.

Меня это вполне устраивало. Чем без дела слоняться по морозу да гололёду, лучше здесь, в тепле и как бы при деле.

Я прилежно изучила всю наглядную агитацию на стенах, внимательно прочитала все брошюрки, в изобилии разбросанные на журнальных столиках. Обозвала себя дурой, что не догадалась взять газетку или журнальчик. Пришлось читать призывы мыть руки перед едой, омолаживаться с помощью гирудотерапии, то есть пиявок, всеми способами беречься от СПИДа и следить за своим артериальным давлением.

Особенно меня умилила фраза: "Даже если вас ничего не беспокоит, возьмите за правило хотя бы раз в год измерять себе давление". То есть не тогда, когда болит голова, а просто так, на всякий случай. Я подумала, что тогда бы надо рекомендовать вместе с этой процедурой хотя бы раз в год измерять себе температуру. Не тогда, когда чувствуете недомогание, а просто так, на всякий случай. Логично? Логично.

Только зачем?..

Пока я билась над этой загадкой, подошла моя очередь. Я ввалилась в кабинет.

- Заболела? - вскинулась Света. - На дом бы вызвала!

- Нет, я так просто, соскучилась. Передохни пока, чайку попей, а я тебе новости расскажу. У меня времени сколько?

- Ну, минут десять есть. Особенно если новости интересные.

Света набрала в чайник свежей воды, включила, вытащила из сумки баночку с какой-то едой, по виду - овощное рагу.

- Хочешь? - подвинула она ко мне баночку.

- Хочу, - не стала я ломаться. - Я тут по дороге колбасы купила и сырок плавленый, так что давай меняться.

Мы поменялись и стали есть. Светкино вкуснющее рагу через полминуты оказалось в моём желудке, а чай ещё не поспел.

Я вздохнула и стала рассказывать:

- Позавчера в меня стреляли в подъезде...

Светлана Васильевна поперхнулась колбасой, стала задыхаться и синеть. Я подскочила, изо всех сил трахнула кулаком по её изящной спине и спасла от неминуемой смерти.

- Не кулаком надо, а ладонью, чтобы был максимальный резонанс, - отдышавшись, просветила меня подруга. - А кулаком можно либо убить, либо покалечить.

- Так ведь помогло же! - возмутилась я. - Чего умничаешь?

- Ладно, давай дальше. Убийцу поймали?

- Я сама его поймала.

- В милицию сдала?

- Нет, у себя дома поселила.

- Шутишь? - нахмурилась Света.

- Правда поселила.

- Зачем? - подняла она брови.

- Чтобы его не убил тот, кто подослал.

- А кто подослал?

- Некто Славка Семёнов, бывший одноклассник моего незадачливого киллера, сам из себя бизнесмен и вообще крутой парень.

Света разлила чай по чашечкам:

- В милицию пойдёшь?

- Вряд ли. Какой прок? Я жива, ещё и киллера у себя приютила. При таких обстоятельствах никто уголовное дело открывать не будет.

- Логично, - согласилась Света. - Может, это как-то связано с твоими последними статьями?

- Может, и связано. Сейчас как раз бьюсь над этим.

- Что говорит по этому поводу твой главный редактор? Поди, ругается?

- Уже нет. Он вчера умер.

Светлана Васильевна опять поперхнулась, на этот раз чаем, но справилась с кашлем самостоятельно.

- Ты довела?

- В редакции считается, что я. Но это неправда. Там просто трагическое стечение обстоятельств.

- Что ещё хорошего случилось в твоей жизни? - вздохнула она.

- Вчера в редакцию приходил сам Данилов. Душу из меня вытряхивать.

- Вытряхнул?

- Не-а. Он мне иголки под ногти загонял, пальцы дверью ломал, но не призналась я.

- Почему?

- А я в партизаны готовлюсь.

- Хорошее дело, - кивнула Света. - А ко мне зачем пришла?

- Чтобы на работу не идти.

- Когда-нибудь всё равно придётся...

- Когда-нибудь - это пожалуйста, но сегодня - ни за что!

В кабинет заглянула энергичная пенсионерка, которая стояла в очереди за мной, и всплеснула руками:

- Здрасьте-пожалста! Там под дверью больные люди томятся, а они тута чаи распивают!

Я встала и пошла на неё грудью:

- Больные люди дома в постели лежат. А врач, между прочим, тоже человек, хоть вам и не приходит это в голову. Она в конце каждого часа работы должна пить лечебный чай, чтобы от вас, больных, не заразиться.

- Потерпите ещё пять минут, Вера Пантелеймоновна, я успею всех принять, - очень доброжелательно сказала Светлана Васильевна зловредной бабке.

Та закивала и скрылась за дверью.

- Чего ты ей потакаешь? - возмутилась я.

- Я работаю, чтобы облегчать страдания моих пациентов. Понимаешь, облегчать, а не усугублять. Я сегодня приду к тебе вечером. Посмотрю на твоего квартиранта, поговорю с ним. Может, нормальный человек... Он до киллерства чем занимался?

- В тюрьме сидел.

Света охнула и снопом рухнула на стул, с которого только что встала. Больше она ничего не стала спрашивать, только сделала мне рукой знак типа "отползай, отползай..." Ну, я и отползла. За дверь.

На следующий день пришлось идти в редакцию. Светка права, всю жизнь от людей прятаться не будешь. Сама она так и не зашла ко мне вечером - видимо, вызовов было много. Гоша в таком деликатном вопросе ничего посоветовать не мог. Поэтому пришлось мне, как обычно, советоваться с самым умным и приятным человеком - с собой. И посоветовала я сама себе идти на работу, ни в коем случае не противопоставлять себя коллективу, плакать и рыдать вместе со всеми, посыпать голову пеплом и по возможности быть всё время на людях. Слабая, конечно, защита от следующего киллера, но всё же лучше, чем совсем никакой.

В редакции, естественно, стоял общий скулёж. Мало кто из сотрудников понимал, что же теперь делать. Люди бестолково слонялись из комнаты в комнату, рыдали друг у друга на плече, закатывали глаза и вопрошали небеса: "Как дальше жить?.."

Ксенофонт Досифеевич из последних сил пытался руководить этим бедламом, но у него плохо получалось.

Мрачный Алексей макетировал траурный выпуск газеты.

Лариска бестолково металась по коридорам, не зная, к чему себя применить.

Анна Ефимовна вообще ушла на больничный с гипертоническим кризом.

Наборщица Леночка с покрасневшими глазами и распухшим носиком приставала ко всем и в порыве раскаянья убеждала, что это именно она во всём виновата.

На двери пора было менять табличку: снять "Редакция газеты "Городские новости" и повесить "Дурдом "Солнышко".

Но была и приятная новость: меня, кажется, исключили из списка врагов народа. Во всяком случае, никто меня не сторонился, никто не шипел за спиной.

Удивившись такой метаморфозе, я пошла за разъяснением к Алексею.

Тот сидел, уткнувшись в макет, и даже не поднял голову, когда я вошла.

- Лёша, - упрекнула я, - не надо так открыто меня игнорировать. Меня уже даже коллектив, кажется, простил. Кстати, не знаешь ли, почему?

- Знаю. Сначала все жаждали твоей крови, а потом, когда Данилов решил убить тебя первее всех, общественная ярость переориентировалась на него, а тебя все дружно пожалели.

Ай да Клим Ильич! Второй раз меня спасает, надо же... Не для того ли, чтобы собственноручно прикончить?

Мне захотелось подлизаться - так просто, на всякий случай, мало ли что...

- Алёшенька, может, помочь тебе?

- Изыди! Помогай рыдающим, сопли им вытирай...

- Не хочу сопли, хочу настоящей работы!

- Знаю я твою "настоящую работу"! Ты уже наработала, мне остаётся только разгребать! - взорвался он.

- Тише, тише... У всех нервы на пределе, не только у тебя. Все мы одинаково осиротели. Вижу, ты поминальный выпуск затеял, - кивнула я на макет первой полосы. - Хорошее дело. Может, поручишь мне слово прощальное написать? Или статью-воспоминание?

- Угу. С заголовком "Как я вогнала в гроб собственного шефа".

- И не смешно.

- Ни капельки, - согласился он. - А материала у меня и без твоих мемуаров хватает.

- На все шестнадцать полос?.. Неужто об Андрюше можно столько написать? - удивилась я.

Как-то не верилось, что наш главный редактор прожил такую насыщенную, а может, даже героическую жизнь, которую есть смысл описывать на шестнадцати газетных полосах.

Однако Алексей буднично сказал:

- Об Андрюше будет только одна полоса. И фото на первой. В траурной рамке.

- Чего ж так мало? - обиделась я за шефа.

Лёша наконец-то поднял на меня глаза, полные изумления:

- Ты предлагаешь весь выпуск посвятить кончине нашего горячо любимого шефа?

- Даже настаиваю! - с пафосом выкрикнула я.

- Похвальная преданность. И каким тиражом это выпустить?

- Обычным... - растерялась я. - А при чём здесь тираж?

- А при том, что обывателю, как ни грустно это сознавать, глубоко плевать на наше горе. И выпуск, посвящённый усопшему редактору, не известному широкой публике, никто покупать не станет. Вот если бы наш Андрюша был тайным мафиози, и его бы убили, и при большом стечении народа, и с далеко идущими последствиями, вот тогда другое дело. Тогда бы мы озолотились! А обычная смерть пожилого порядочного человека от давней серьёзной болезни никому не интересна.

- Ты считаешь, что человек, который родил и выпестовал эту газету, не заслужил отдельного выпуска? - возмутилась я.

- Я считаю, что заслужил! - огрызнулся Алексей. - Но мы не продадим и сотни экземпляров. А тираж у нас - пятьдесят тысяч. Ты считать умеешь? Вот сядь и подсчитай убытки. А хочешь отдельный траурный выпуск - садись и рисуй стенгазету. Для внутреннего, так сказать, пользования.

- Дурак ты, Лёха, - устало махнула я рукой.

- И дуракам тоже кушать хочется. Не всех же боженька наделил таким умищем, как тебя...

Не дослушав, я покинула его каморку, и тут же нос к носу столкнулась с Лариской. Она была растеряна и сильно расстроена.

- Чем занимаешься? - тут же повисла она на моей руке.

- Помогаю, кому делать нечего. Лёшка прогнал меня, да ещё и нахамил. Может, тебе чего подсобить?

- Да я сама не знаю, к чему бы себя применить.

- А похороны когда?

- Решают пока что. То ли завтра, то ли послезавтра. Говорят, гроб заказали дубовый, - жарко зашептала она мне в ухо, - такой, что можно только одну половинку крышки открыть - ну, как дверцу в комоде. Я такой только по телику видала. Денег, поди, стоит, - немерено!..

Она вздохнула так, как будто подсчитывала, во сколько обойдётся выкупить назад Аляску.

Я подняла брови:

- Откуда у нас такие деньги?

- Правильно, у нас в редакции таких денег нет. Это господин Данилов распорядились лично. Во как!

- Иди ты!..

- А то!

- С чего такая щедрость?

- Знает кошка, чьё мясо съела... Если бы не его "наезды", Андрей Михайлович был бы жив... - всхлипнула Лорка.

Обменявшись сплетнями, мы разошлись.

После такой неожиданной новости я крепко задумалась. А не слишком ли часто попадается мне фамилия "Данилов"?

Ну, честно говоря, я сама навязала ему войну. Ну, не войну, - так, партизанские вылазки, которые серьёзного ущерба нанести не могли. Но потом события понеслись со скоростью лавины: сначала я калечу дорогую машину; потом в меня стреляет странный Гоша по поручению неизвестного Славика; потом меня в присутствии Анны Ефимовны чуть не растерзал огнедышащий дракон; потом умирает наш главный редактор; потом его собираются хоронить в гробу стоимостью с автомобиль... И во всех этих событиях присутствует либо сам Данилов, либо его тень.

Очень, очень странно. И тревожно как-то, неуютно...

Правда, была одна новость, которая очень согрела мне душу. «Честное слово» снова плюнуло желчью в мою сторону. То есть и на эту статью они отреагировали… Что ж, неплохо, неплохо…

А может, как раз – плохо? И сны мне про киллеров снятся… А один так даже живёт у меня в доме.

Статью мне подсунул Алексей, который в этом бедламе каким-то образом умудрялся следить за жизнью, которая продолжалась за стенами нашей психушки.

Я спросила:

- Лёшик, а как бы узнать, кто такой этот Честнов-Искренний?

- Я уже узнал. Это их главред.

- Ах, всё-таки…

- Ты знала? – искренне удивился он.

- Знать не знала, но предполагала, что либо это он, либо кто-то из пресс-службы Данилова задание шефа выполняет. Значит, всё-таки главный…

Закрывшись у себя в отделе культуры, я ещё раз прочитала статейку, хорошенько подумала и решила написать ответ. Надо было только продумать, в каком ключе этот самый ответ писать.

Главный редактор «Честного слова» был огромный мужчина солидного возраста со смешной фамилией Бурдюк. Всю жизнь он проработал в журналистике, мнил себя непревзойдённым публицистом. Однако таланта ему, как и нашей Лариске, бог не дал, и как публицист он не был востребован ни в одной редакции. С горя он решил создать собственную газету. Большинство материалов писал самостоятельно, то есть абсолютно неинтересно, кое-что покупал у «вольных стрелков» - журналистов, которые не были жёстко привязаны к какому-то конкретному изданию, темы для репортажей подбирали сами, а продавали их туда, где больше заплатят. Но в «Честном слове» платили очень скупо, потому хорошие журналисты туда не спешили, а плохие постепенно уронили престиж газеты до самого что ни на есть бульварного уровня.

У главного редактора хватило ума не спорить с судьбой. Он ей просто покорился, и теперь газетка держалась на плаву только благодаря сплетням, слухам и великосветским скандалам, большинство из которых приходилось выдумывать ему самому.

А с появлением моих весьма неожиданных статей он, значит, решил реанимировать свою былую славу публициста…

И неожиданно я придумала, как его щёлкнуть по носу. Бить надо по самому больному месту. У Бурдюка это – тщеславие, самолюбование и уверенность в собственной значимости. Вот сюда и ударим.

Сев к компьютеру, я стала писать, пока идея не остыла:

«Уважаемый товарищ Честнов-Искренний! Большое вам спасибо за такое пристальное внимание к моей скромной персоне. Честное слово, не ожидала!

Внимательно прочитала оба ваших опуса, проанализировала их и сделала выводы. Судя по стилю и лексике, вы – юная девушка, начинающая журналистка, а может быть, даже практикантка. Похвально ваше желание научиться писать серьёзные статьи. Когда-нибудь да научитесь! В этом я даже не сомневаюсь. А не научитесь – тоже не беда: на вашем жизненном пути не раз и не два встретятся бросовые издания типа «Честного слова», которые подберут вас и приютят. Читать вас, конечно, никто не станет, но деньги получать вы будете. А ведь это для вас главное, не так ли?

Такой вывод можно сделать, прочитав ваши бессмертные творения. Характер их явно заказной, а такие заказы, по слухам, хорошо оплачиваются. Если же вы честная и чистая, не получали ни заказов, ни денег, то вывод напрашивается сам собою: вы просто влюбились в монстра по фамилии Данилов и таким образом пытаетесь разбудить в нём интерес к своей персоне.

Так вот, милая девушка, послушайте старшую подругу, умудрённую житейским и журналистским опытом. Не так надо завоёвывать мужчину, не так… Мужчины любят женщин отнюдь не за умение водить пером по бумаге. В женщинах их обычно интересует совсем другое: умение вкусно готовить и размер бюста. У вас, кстати, какой номер? Если нулевой или первый – плохо. А если четвёртый – считайте, дело в шляпе! И не марайте больше бумагу, не тратьте время. К тому же хвалебных статей в свой адрес он оплатил уже целый миллион. Или миллиард. И ваша статейка просто утонет в этом бурном море, останется незамеченной. Тем более что газетку эту в предвыборных штабах кандидатов точно не читают.

Забудьте о своих честолюбивых планах. Зачем вам этот монстр? И зачем журналистика? Лучше найдите себе подходящего парня, близкого вам по возрасту, закрутите сумасшедший роман, выходите за него замуж, нарожайте деток – и будьте всю жизнь счастливы!

А журналистику бросайте. Это явно не ваш конёк. Хотите творить – начинайте писать стихи. Лучше всего – любовную лирику. Для почина могу предложить вам несколько беспроигрышных рифм: розы – морозы, кровь – любовь, пришёл – ушёл, твои – мои, губы – зубы.

На первое время, я думаю, хватит. Понадобятся ещё – обращайтесь. Всегда рада помочь.

Искренне ваша. Жанна».

Перечитывая текст, я то и дело хихикала в кулачок. Не иначе, муза сегодня раскрыла надо мной свои крылья…

Очень довольная собой, я распечатала письмо и понесла его Алексею:

- Вот.

- Что это? – хмуро спросил он, не желая отрываться от работы.

- Наш ответ Чемберлену.

- Какому ещё Чемберлену? – соизволил он поднять глаза.

- Ну, этому, Честнову-Искреннему… - отчего-то засмущалась я.

- А что, это так срочно? – сварливым тоном поинтересовался он. – Ты, Жанка, человек без совести. А как такие люди называются, знаешь? Бессовестные. У нас похороны на носу, траурный выпуск, люди не знают, на каком они свете и что с ними будет завтра, а ты со своей ерундой…

- И вовсе это не ерунда, - обиделась я. – Ты прочитай сначала, а уж потом будешь обзываться.

Лёша вздохнул совершенно душераздирающе, взял из моих рук листочки и стал просматривать их с каменным лицом.

Потом по камню пошла рябь. Потом - волны. Потом он засмеялся. Я проследила за его взглядом и обнаружила, что он читает о предполагаемых размерах бюста Бурдюка.

А когда дошёл до любовной лирики с рифмами, так уже даже и не сдерживался. Смеялся вовсю.

Отсмеявшись, он вернул мне листочки, картинно поаплодировал и сказал:

- Супер! А зачем ты это написала?

- А чтобы ты в номер поставил.

- Как это – в номер? – не понял он.

- Как ты всегда это делаешь, - пожала я плечами.

- Так я же серьёзные материалы в номер ставлю.

- Ну, один раз можно и шутливый разместить.

- В траурном выпуске?..

- Семён Семёныч! – досадливо хлопнула я себя ладонью по лбу. – Это я не учла, правда…

- Да не только в этом дело, - откинулся он на стуле. – Я ни в какой номер этого никогда не поставлю – ни в траурный, ни в праздничный.

- Почему? – воинственно скрестила я руки на груди.

- А много чести этим поганым шавкам!

- Они нам бросили в лицо перчатку, а мы утрёмся? – задохнулась я от возмущения.

- Не «нам», а тебе. Хочешь – утирайся, хочешь – сражайся. Но я бы не советовал. Без толку всё это. Имидж только уронишь – и свой личный, и наш общий.

- Так я имидж-то и хочу защитить!

- А имидж мы как раз молчанием и защитим.

- Это что-то новенькое…

- Это как раз очень старенькое. Собаки лают, а караван идёт. Поговорку такую знаешь?

- Знаю, - буркнула я.

Прав. Тысячу раз прав.

- И на газетку эту бульварную реагировать не будем, и о статьях твоих неумных как можно скорее забыть постараемся. Договорились?

Я картинно задрожала губами и подбородком, как бы собираясь заплакать.

То ли это подействовало, то ли письмецо моё ему действительно понравилось, однако он снова взял в руки листочки и принялся вслух смаковать каждую фразу.

- Вот хорошее место, в самом начале: «Честное слово, не ожидала». Не то вводное слово, не то обращение ко всей их редакции.

Он ещё порыскал глазами по тексту:

- И то что «бросовым изданием» их обозвала – молодец, хвалю. Пять с плюсом тебе! Ну, а самая главная фишка – обозвать этого поганого Бурдюка барышней, неопытной практиканточкой, посоветовать ему бросить заниматься журналистикой – это сильно! Снимаю шляпу. Так его ещё никто не опускал. Он же цены себе не сложит, а ты его забила под плинтус и задула герметиком!

- Жалко только, он никогда об этом не узнает, - огорчённо вздохнула я.

- Почему не узнает? Очень даже узнает, и не он один. В газете мы это размещать не будем, и не мечтай, а вот по почте ты вполне можешь это отправить. От себя лично. Представляешь: придёт письмо на адрес редакции, там его вскроет секретарша, сама обхохочется, всем остальным покажет… То-то радости в редакции будет!

- Да, пожалуй, - согласилась я.

На том и порешили.

Я вложила в конверт своё письмо, чётким почерком надписала адрес и заклеила конверту рот.

Настроение было кислое, но домой я пока что идти не собиралась.

Я высидела весь рабочий день, чтобы узнать, когда будет панихида, а когда - похороны.

Вечером Чан Кайши объявил, что завтра не будет ничего. Всё переносится на послезавтра. Во-первых, потому что достойное место на кладбище требует дополнительного времени на всякие там согласования, а во-вторых, надо дождаться прибытия шикарного гроба, поскольку живём мы не в Москве и не в Париже, и наши уездные ритуальные лавчонки отнюдь не забиты такими дорогущими гробами.

Что ж, подождём до послезавтра. Теперь-то уж спешить некуда.

Когда я вышла из редакции, было уже совсем темно. Фонари горели оранжевым светом, и я подумала: как в морге.

Интересно, а какого цвета лампы в морге?

Дойдя до почтового ящика, я опустила в него письмо Бурдюку, и даже варежкой по ящику пристукнула: лети с приветом, вернись с ответом!

Глава 9

Наконец-то вечером явилась Света. Приволокла, как обычно, две сумки продуктов.

Мне даже неловко стало:

- Куда столько?

- Так вас же теперь двое!

- И ты решила нас обоих усыновить?

- Вроде того...

- А чего вчера не зашла? Обещала ведь!

- Сосед твой приболел. Игорь Петрович. Давление. Я этот вызов специально напоследок приберегла. Думала: отмечусь у него, и сразу - к тебе. А он как давай дифирамбы петь моим кулинарным талантам, как давай рассказывать, что мой сказочный борщ снится ему по ночам, как он не знает, что ему делать с теми продуктами, которые родня из деревни привозит, и как они, продукты эти, пропадают без толку, в то время как он сам живёт почти впроголодь, не умея ничего путного из них приготовить... В общем, обрыдал мне всю жилетку. А поскольку вызов этот был последний, я засучила рукава и сварила ему точно такой борщ. А потом пулей полетела, чтобы на электричку не опоздать. Так что до тебя, подруга, ход не дошёл, ты уж извини.

- Ничего страшного, я жива осталась. Пойдём, с квартирантом познакомлю.

Света пригладила волосы перед зеркалом, сделала "строгое лицо" и прошла вслед за мной в гостиную.

При нашем появлении Гоша встал, руки по швам. Хорошо, хоть за спину не заложил, как на зоне принято.

Я представила их друг другу. Они церемонно раскланялись. Точнее, Светлана Васильевна кивнула так величаво, как это сделала бы Клеопатра, а Гоша, уставившись в пол, что-то буркнул, но не слово, а так, междометие.

- Сегодня на ужин будут блины, - объявила Света и отправилась на кухню.

Я поковыляла следом. Вконец смутившийся Георгий остался в комнате.

Закрыв плотно кухонную дверь, мы под завывания миксера шёпотом кричали друг на друга:

- Ты чего его в доме держишь, ненормальная?

- Да если я его выгоню, его же Славка этот точно убьёт!

- А тебе-то что?

- Жалко человека!

- Себя бы пожалела!

- Себя и жалею! Славка либо заставит его доделать начатое, либо сам убьёт и его, и меня.

- Захочет - и так убьёт, нечего этого уркагана в доме держать!

Тесто взбилось, миксер мы выключили, а потому пришлось заткнуться. Всё-таки не хотелось, чтобы Гоша слышал нашу перепалку.

Когда блины стали жариться, запах по дому поплыл такой, что Гоша в течение пяти минут два раза наведывался, спрашивал, не нужно ли чего помочь - порезать, почистить, пробу снять. Мы убедили его, что со всеми эти делами вполне справляемся сами. Он заметно огорчился, но послушно ушёл обратно к телевизору.

- Жалко, что у тебя живёт этот подпольщик, - вздохнула Света. - Позвали бы Игоря Петровича на блины...

- Ничего себе!.. - ахнула я. - С какой такой радости?

- Оголодал человек. Сплошная сухомятка... Жалко его.

- Какая там сухомятка? Он ещё борщ твой вчерашний не доел. И сала деревенского у него - завались, сама знаешь. Это я без тебя оголодала. Ты бы хоть предупреждала, какие продукты купить, а то мне противно чувствовать себя твоей нахлебницей. А теперь ещё и Гошу тебе на шею посадила.

- Ничего, от одного раза не обеднею.

Роскошно поужинав шикарными блинами, мы стали устраиваться на ночлег. Гоша, как обычно, в гостиной на диване. Мы со Светланой Васильевной улеглись в спальне.

Перед сном она ещё немного попылесосила мне мозги, но уже как-то вяло, без фанатизма. Возражать ей я не стала, сославшись на то, что завтра мне рано надо быть в редакции. Шутка ли - подготовить похороны шефа! Она прониклась и прекратила нотации.

Назавтра мне в редакции делать на самом-то деле было особо нечего, но и дома сидеть не хотелось. К тому же и Свету, и Гошу я уверила, что подготовка похорон чуть ли не целиком ложится на мои плечи, поэтому теперь приходилось "держать фасон".

Одним словом, поплелась я утречком в редакцию, хотя чувствовала, что лучше бы мне этого не делать.

И как в воду глядела!

В воздухе редакционных коридоров витал густой запах тревоги и страха. Лорка смотрела как-то затравленно, Лёшка - рассеянно, наборщицы и верстальщики жались друг к дружке, шмыгали покрасневшими носами и ничего толком не могли объяснить.

Анна Ефимовна, которая всегда всё знала, продолжала хворать, информацию получить было не у кого, а разобраться в новых веяниях очень хотелось. Собрав волю в кулак, я храбро пошла в кабинет к Чан Кайши, хотя по доброй воле туда отродясь никто не ходил.

Чан Кайши, то есть Ксенофонт Досифеевич, был на месте, причём не один. В шатком креслице у окна сидел посетитель, дядечка средних лет, среднего роста и средней внешности, и что-то писал в солидном блокноте, похожем на ежедневник.

Увидев меня, Ксенофонт Досифеевич почему-то страшно обрадовался, оживился, даже привстал из своего огромного начальственного кресла:

- Заходи, заходи, голуба моя! Вот, Игорь Иванович, познакомьтесь, это Жанна, журналистка, в отделе культуры работает.

Вежливый Игорь Иванович слегка привстал, здороваясь со мной. Я подсела к столу, подозревая долгий разговор.

- Жанна, это Игорь Иванович, следователь прокуратуры. У него к тебе будут вопросы. Ты уж, будь добра, отвечай честно, ничего не скрывай.

Я во все глаза смотрела на Ксенофонта, потом перевела взгляд на чужака:

- Следователь прокуратуры?.. Вопросы ко мне?..

Мысли запрыгали, как зайцы по поляне: прокуратуре известно о покушении на меня? Откуда? Светка, подруга подколодная, втихаря от меня заявление им настрочила? Или загадочный Славка таким образом решил узнать о судьбе пропавшего Гоши? Или Данилов, увидев гильзу и обеспокоившись моим рассказом о покушении, повелел во всём разобраться?

Игорь Иванович разрешил мои сомнения, причём самым неожиданным образом:

- Жанна, не волнуйтесь, я задаю вопросы всем работникам редакции. Дело в том, что остановка сердца у вашего главного редактора произошла вследствие отравления сильнодействующим ядом, то есть это смерть не естественная, а насильственная, проще говоря - убийство.

Вот те раз... Хватай, бабка, чемоданы, станция поехала! Или крыша у меня поехала?.. Что вообще происходит вокруг меня?

Я уже привыкла считать себя жертвой. Но пока что я не жертва, а только цель охоты. Андрюша Михайлович - жертва, и скорее всего - невинная. Но кто же охотник? Кто?!.

Видимо, лицо моё пошло волнами, как флаг на ветру, потому что Игорь Иванович поднял ладони:

- Тише, тише... Понимаю ваши чувства. Но держите себя в руках, умоляю! Десятой истерики за утро я не выдержу, сам забьюсь в конвульсиях...

- Что вы, женщины, за народ такой! - с досадой просипел Ксенофонт Досифеевич. - Как про убийство услышите - так давай рыдать! Человек пришёл показания снять, а не сопли вам вытирать!

- Готова ответить на все ваши вопросы, - сказала я бесцветным голосом, сцепив руки в замок.

- Наличие яда в организме совершенно случайно выявила гистологическая экспертиза, - доверительно сообщил мне следователь.

- То есть как... случайно?.. Вы не очень доверяете своим экспертам, что ли?

- Доверять-то мы доверяем, но в этом случае никакой экспертизы не предполагалось, поскольку смерть от сердечного приступа человека с очень больным сердцем никого не насторожила. Но в морге дежурил молодой патологоанатом, фанат своего дела. Он как раз пишет диссертацию о ядах. Для научных целей он берёт образцы тканей у новопреставившихся, которые умерли, конечно, совсем не от яда. Это, так сказать, контрольный образец. К другому образцу он добавляет исследуемый яд и таким образом оттачивает методику обнаружения ядов в тканях умерших людей. Выстраивает какую-то там шкалу. Первый образец, контрольный, - совсем чистый, во втором у него присутствуют следы исследуемого яда, в третьем концентрация возрастает, ну и так далее. Говорит, сбоев ещё ни разу не было. И представьте его удивление, когда контрольный образец, который во время проведения анализа вообще не должен был окрашиваться, вдруг взял да и окрасился, причём весьма интенсивно! Ну, тут уж пошло-поехало: вызвали наших экспертов, провели контрольные анализы, получили шокирующие данные, уголовное дело возбудили... Вот я и пришёл разведать: как такое могло случиться?

У меня голова шла кругом. Андрея Михайловича отравили?.. Быть такого не может! Что за шутки? Хотя... Сегодня ведь не первое апреля, да и прокуратура - вовсе не клуб юмористов. И вообще, какой же это юмор? Разве что чёрный...

- А почему вы решили, что отравили его на работе? - задала я вполне резонный, на мой взгляд, вопрос.

- Мы этого ещё не решили, хотя по времени это могло быть только так. Если бы его отравили дома, он просто не доехал бы до работы. Да и некому его было дома травить. Он же старый холостяк, не так ли?

- Так ли, так ли... Ну, может, он по дороге на работу купил в киоске лимонад некачественный или пирожок испорченный...

- Вряд ли... - покачал головой Игорь Иванович. - В ваших словах определённо есть логика, но вещество, которым он был отравлен, достаточно редкое, очень дорогое, требует специальных условий хранения, а в пирожках ему вообще неоткуда взяться. Да и разрушилось бы оно при выпечке.

- Он же то и дело таблетки какие-то принимал! - вспомнила я. - Может, отравился просроченными?..

- Мы взяли на экспертизу все его лекарства, но там ничего не обнаружено.

- И вы из этого сделали вывод, что его отравил кто-то из наших?

- Не "кто-то", а скорее всего я, - желчно уточнил Чан Кайши.

- Да будет вам, Ксенофонт Досифеевич, - добродушно улыбнулся следователь.

- А зачем вам это надо? - не удержалась я от неизбежного вопроса.

- Чтобы занять его место, - с язвительной улыбочкой пояснил Ксенофонт. - Правда, милейший Игорь Иванович так и не сумел объяснить мне, почему я сделал это именно сейчас, а не год назад или не полгода спустя, когда улягутся выборные страсти!

- С такой же долей вероятности я вынужден подозревать вашего ответственного секретаря, который был с вами в кабинете у главного, его секретаршу, которая готовила для вас чай-кофе, и всех, кто в то злополучное утро просто пробегал мимо приёмной, а пробегали там, как выяснилось, практически все, кто был в то время на работе.

- Я в то время на работе как раз не была, - вспомнила я. - Троллейбусы остановились, я почти час просидела в ожидании ремонта на линии, жутко замёрзла, а когда появилась в редакции, Андрея Михайловича уже увезла "скорая". На меня все окрысились, посчитали, что это я довела его своими предвыборными статейками. Версия спорная, но имеет право на существование. Но вот отравить его я точно не могла!

- А я и не думаю обвинять в этом вас, Жанна! - заверил меня следователь. - Я просто хочу узнать ваше мнение: кто мог совершить преступление, кто и почему мог желать смерти вашему главному редактору?

- И только-то? - съехидничала я. - Смерти желать ему не мог никто, потому что у таких людей врагов не бывает в принципе.

- "И устрица имеет врагов", - напомнил следователь.

- Насчёт устриц не скажу, не интересовалась, а к Андрею Михайловичу все стремились попасть на работу, и очень радовались, если это удавалось! Так что из наших, редакционных, такое злодейство совершить не мог никто. И вообще мне не нравится версия преднамеренного отравления. Гораздо правдоподобнее мысль о некачественных пирожках!

- Не было никаких пирожков, Жанночка, - вздохнул следователь. - И протухшей колбасы, и "левой" водки, и просроченных консервов, и ядовитых грибочков тоже не было. Вскрытие показало, что Андрей Михайлович пришёл в редакцию натощак, и в желудке обнаружены только следы апельсинового сока, который, как известно, он пил здесь, во время совещания. И вместе с соком, видимо, получил порцию отравы.

- Может, всё-таки укол какой-то не такой себе сделал? - продолжала я цепляться за соломинку.

- Что вы заладили - "какой-то", "не такой"! - возмутился следователь. - Обнаружен вполне конкретный яд, который попал в организм перорально, то есть через рот, во время еды или питья. А поскольку погибший пил апельсиновый сок в стенах редакции, то и отравили его здесь, этим самым соком.

- А сок проверили? - встрепенулась я.

- Не учите меня жизни, барышня! Сок вскрыла секретарша, Анна Ефимовна, налила стакан шефу, отнесла, а потом налила себе и выпила. И, между прочим, до сих пор жива и здорова.

- Ничего не здорова! - завопила я. - Она в тот же день потеряла сознание, чуть не умерла, и до сих пор на больничном! Сок виноват, а не кто-то из наших!

- Она на больничном вовсе не с отравлением и не с сердечным приступом. У неё нервное расстройство, гипертонический криз. И сознание она потеряла от страшного известия. А сок этот я из приёмной забрал к себе в кабинет, где и допил в тот же день. И у меня никакого приступа не случилось, - будничным голосом проинформировал меня Чан Кайши.

- Словом, помочь следствию вы не можете или не хотите, - подытожил Игорь Иванович. - Что ж, благодарю, что уделили мне своё драгоценное время. Как говорится, если вспомните что-то, имеющее отношение к делу, милости прошу к нам. Будем благодарны за любые сведения.

- То есть... я могу идти? - уточнила я.

- Иди работай, - кивнул Ксенофонт.

Ну, слово "работай" в такой ситуации звучало почти издевательски. Какая же теперь работа...

И поплелась я к Алексею.

А куда ещё? От компьютерщиков и корректоров проку был мало, они от страшного известия впали в полный ступор. В отсутствие добрейшей Анны Ефимовны помочь разобраться в ситуации могли разве что Лариска, которая всё знала, и Алексей, который всё понимал.

Лорка как раз была у него.

Я плюхнулась на стул:

- Ну?..

- Баранки гну, - потряс свежестью ответа Алексей.

- Расскажите толком, что происходит!

- А разве милейший Игорь Иванович не рассказал? Он вообще-то доходчиво объясняет.

- Милейший Игорь Иванович задавал вопросы мне, но мои вопросы, самые главные, остались без ответа.

- А я при чём?

- При том, что ты - ответственный секретарь. То есть - за всё в ответе. Вот и отвечай, будь любезен.

- Ой, нас с Лоркой столько уже расспрашивали, хоть ты не тошни...

- Лорка, ты - женщина крепкая, морозоустойчивая, не то, что эта кисейная барышня, - кивнула я на ответсека. - Хоть ты скажи что-то вразумительное!

- Ой, Жанка, ужас, ужас, ужас! - затараторила та. - Подозреваются все!

- Я вне подозрения. Я тогда была в пути.

- Счастливая! А мы, кто приехал вовремя, теперь должны алиби себе придумывать!

- Придумывают отмазки, - встрял Алексей. - Алиби либо есть, либо нет. Это абсолютная категория.

- Он умничает, потому что переживает, - пояснила мне Лариса. - Он же в то злополучное утро с Ксенофонтом у главного сидел. Значит, теоретически мог отраву подсыпать.

- Ты тоже под подозрением. Теоретически, - огрызнулся Лёша.

- Ой, правда, - закручинилась Лорка. - Меня же "на ковёр" вызывали как раз перед его приступом. Правда, никакого сока тогда ещё не было и подсыпать отравы было просто некуда. Но в кабинете в то утро я побывала, а это уже почти что повод к подозрению. Так это же ещё не всё! И дёрнул меня чёрт потом ещё раз в приёмную зайти...

- А что ты там забыла? - заинтересовалась я.

- Да один из "подшефных" моих, старый маразматик, двадцатый раз с одним и тем же вопросом по пересчёту пенсии... Звонит и звонит, уже нервов никаких не хватает! Я ему каждый раз объясняю, что у нас редакция, а не собес, а он всё не унимается. Я тогда решила ответить ему письменно, официально, на бланке редакции, и больше с ним никогда не разговаривать. Вспомнила, что мы уже отвечали ему через газету, хотела сослаться на это. А старые подшивки у нас же хранятся в приёмной, в шкафу у Анны Ефимовны. Пошла к ней, а она по хозяйству хлопочет.

- Мы как раз втроём совещались, как отбиваться от штаба Данилова по поводу твоей статьи, как отучить тебя своевольничать, что делать дальше... - вставил ремарку Лёша.

- Ну да, я захожу в приёмную, а Анна Ефимовна подносик готовит: чай для Лёшика, кофе для Чан Кайши и сок для шефа. Я взяла свои подшивки из шкафа и ушла восвояси. Но поскольку была в приёмной, тоже под подозрением!

Лорка сделала важное лицо, как будто рассказала, что удостоилась премии.

- Там в приёмной ещё куча народу перебывала! - осадил её Лёша, чтобы не задавалась. - Как нарочно, все присутствующие хоть на секундочку, да отметились! То Леночка, наборщица, ходила к начальству объясниться, - ну, как и Лариска, то разом обеим корректоршам приспичило отпрашиваться с работы. Ещё и Лука-пьяница приходил проситься, чтобы снова на работу взяли...

- Стоп! - вскочила я. - А Лука не мог отравить?

- С какой стати? Он же проситься пришёл!

- Лёша, очнись! А мотив мести? Андрюша уволил его за пьянку, а это очень стыдно, его же теперь ни одна редакция брать не хочет!

- Его никто брать не хочет, потому что работник он никакой! Его же наш Андрюша последним пожалел, взял на работу, когда Лука уже все редакции прошёл и отовсюду повылетал. Но он и здесь не оправдал... Но почему-то никто из его прежних обидчиков не пострадал.

- Может, всё ещё впереди... - загадочно опустила глаза и поджала губы Лора.

- Ай, да брось ты на человека наговаривать! - вспылил Лёша.

- Как хочешь, - пожала она плечами. - Я бы подсунула этому следователю Луку. И мотив у него налицо. Вот пусть и разбираются.

- Ага. Они разберутся... Луке нельзя в камеру, он слабый, тюрьма его убьёт.

- Да ему и так недолго осталось, - равнодушно пожала она плечами. - В тюрьме помирать или под забором - разницы особой нет. В тюрьме, поди, даже лучше. Всё-таки крыша над головой и кормят задаром.

- Вот и шла бы в тюрьму, раз там так замечательно, - посоветовал Алексей.

- Тьфу на тебя, что ты болтаешь! - всполошилась наша кобылка, тряхнув абрикосовой гривой. - Я-то при чём?

- А Лука, выходит, при чём...

- Я просто посоветовала тебе удачный ход. Хочешь покрывать Луку-пьяницу - изволь, сам и расхлёбывай. У тебя, кстати, мотив тоже есть!

- Интересно, какой? - развернулся к ней Лёша всем туловищем.

- Ну, карьерный рост и всё такое... - малость оробела Лорка.

Я слушала их перепалку и сживалась с мыслью, что Андрея Михайловича действительно убили. Кто, за что? Лорка вот только что намекнула Алексею на возможность карьерного роста за счёт освободившейся вакансии, но это же абсурд... Ксенофонт боится, что в том же подозревают его. Однако сдаётся мне, что не так всё просто. И Лука-пьяница, уволенный недавно отсюда, тоже не при делах. Что же творится-то, господи?..

Уразумев, что больше ничего интересного я здесь не узнаю, я решила уйти, чтобы не поддаваться общему психозу и не начать обвинять всех подряд, особенно друзей.

- Похороны когда? - спросила на прощанье, уже в дверях.

- Пока подержат в холодильнике, - отозвался Алексей. - Может, понадобится более детальное изучение трупа.

Грустно как. Об Андрее Михайловиче уже не говорят "главный редактор", а говорят - "труп"...

С этим я и ушла.

Глава 10

На улице, рядом с переходом, я снова узрела знакомый джип. Отрихтовали, значит.

Сквозь тонированные стёкла было не разглядеть, есть внутри люди или нет, но я на всякий случай обошла его с большим запасом.

Тут серебристая дверца распахнулась, явив миру длинную руку. Рука эта поманила меня пальцем.

Прикидываться дурочкой и делать вид, что я ничего не заметила или не поняла, было бесполезно. Я покорно поплелась к машине.

Подвинувшись, Данилов дал мне место. Я села рядом с ним.

- Сева, пойди подыши. Мне с барышней поговорить надо.

Сева нехотя вылез из машины и в сердцах хлопнул дверцей немного громче, чем полагалось бы. Видимо, не любит он расставаться с любимым детищем. Свежим воздухом дышать не захотел, - не привык, видать. Зашёл в "МакДональдс" напротив, сел у окна и стал буравить взглядом машину. Ни дать ни взять - нянька, не спускающая глаз с любимого чада.

Я так подробно думала о водителе, чтобы не думать о его работодателе. От одной мысли о такой близости хозяина города у меня тряслись поджилки. А от мысли о предстоящей беседе мне вообще становилось нехорошо.

Так мы и сидели, как на поминках - тихо, печально. Данилов смотрел вдаль. Я разглядывала свои руки, сложенные на коленях. Подать голос мне и в голову не приходило. Лучше умереть молча, чем добровольно нарываться на разговор с такой особой, как Данилов.

Каждая секунда тянулась долго, примерно месяц. За это время не то что пресловутый милиционер - целый милицейский полк успел народиться.

Вдруг Данилов забарабанил пальцами по спинке переднего сиденья, оторвал царственный взгляд от горизонта и перевёл его на меня.

Поизучал малость мою согбенную фигурку со смирно сложенными на коленях руками и изрёк:

- С вами хорошо молчать. Удобно. Не мешаете думать. Но придётся всё-таки поговорить, хоть и не хочется.

- Не невольте себя. Давайте молчать дальше. Человек вашего полёта может себе позволить делать то, что хочется, и не делать того, к чему не лежит душа.

- Боже мой, Василиса Премудрая, я не узнал вас в гриме!

- Меня зовут Жанна, - напомнила я. - Имя, может, и не самое красивое, но другого у меня нет.

- Разве? Так придумайте, в чём проблема? Вы, писаки, умудряетесь прятаться за десятью псевдонимами сразу, не понимая, что из-за каждого нового имени торчат всё те же старые уши.

- Почему же? - пожала я плечами. - Некоторые очень даже понимают, потому и не берут себе псевдонимов.

- Хорошо, убедили: вы - самый умный человек из всей пишущей братии. Что вы знаете об убийстве вашего редактора?

- Мало знаю. Только то, что рассказал следователь прокуратуры. Я, правда, не поверила ему. Мне не нравится эта версия, мне не хочется об этом думать.

- Мне тоже это всё не нравится, мне тоже не хочется об этом думать, но думать приходится...

- Бог в помощь!

- Ваша помощь мне сейчас важнее.

Я до того растерялась, что даже не нашлась с ответом. Только глянула на него изумлённо.

- Ой, да не смотрите вы так! - досадливо поморщился Клим Ильич. - Терпеть не могу просить о помощи, но так уж карта легла...

- Чем же я могу помочь вам?

- Кое-чем, я думаю, можете. А я, в свою очередь, вполне могу помочь вам с вашей главной проблемой.

- Это как же?.. - не поняла я. - Шефа, что ли, воскресите?

- Я о другом. Если вы ещё не забыли ту страшную сказку о покушении на вас...

- Ещё не забыла. Вы нашли того, кто стоит за этим?

- И не думал искать. Но могу начать что-то делать в этом направлении, если вы поможете мне.

- Если вы только собираетесь когда-нибудь начать работу в этом направлении, я просто не успею помочь вам. Вполне вероятно, что убьют меня уже сегодня. В крайнем случае - завтра. Я уже свыклась с этой мыслью и почти перестала бояться. Одно обидно: не узнаю, кто и за что. Это первое. Второе: я не люблю торговаться. Вы просто скажите, чего ждёте от меня. Если это не будет идти вразрез с моими принципами, я обязательно сделаю всё, что смогу, причём без всяких дополнительных условий. А если вы просто не можете без того, чтобы не напустить туману, то я, пожалуй, пойду, - и я потянулась к дверце.

- Сидеть! - рявкнул Данилов.

Длинная рука потянулась к моей дверце, железный палец нажал маленькую кнопочку, и я поняла, что заблокирована.

И со мной тут же случился приступ клаустрофобии. Меня охватила паника, стало трудно дышать, сердце застучало бешено, но с перебоями.

Я стала уговаривать себя: ничего же страшного не произошло, я сижу в комфортабельном автомобиле на людной улице, белым днём. Никто не собирается меня убивать - по крайней мере, прямо здесь и сейчас. И даже увезти меня в неизвестном направлении Данилов не может, поскольку за рулём никого нет: сам он сидит рядом со мной на заднем сиденье, а водитель вообще находится где-то в забегаловке.

Аутотренинг не помог. Положение "детки в клетке" обычно мало кому нравится. Да ладно, в крайнем случае, я же могу разбить окошко и выбраться наружу. Хотя... Если стёкла здесь пуленепробиваемые - а это вполне вероятно! - то мне из машины не выбраться никак...

И тогда я разозлилась. Если глупая собака загоняет кошку в угол, кошка от безысходности сама нападает на собаку. И здорово её калечит.

Вконец обнаглев, я расправила плечи, всем туловищем повернулась к "великому и ужасному" и сказала, улыбаясь по-змеиному:

- Нет смысла меня пугать. Эту войну вы проиграли, даже не начав.

- Каким же образом? - хмыкнул Данилов.

- Вы решили прибегнуть к моей помощи. Сулите мне взаимовыгодное сотрудничество. В чём бы оно ни заключалось, я вам нужнее, чем вы мне.

- Уверены?

- Сами посудите: я к вам за помощью никогда бы не обратилась. А вы ко мне обратились. То есть вы - проситель, а я... А я ещё подумаю.

- Думать надо быстро.

- На вас тоже покушаются?

- Да, но не так открыто, как на вас.

- Что произошло?

Мне стало интересно. Что должно было случиться, чтобы сам Данилов всполошился, причём за помощью обратился к пичуге малой?

Малость поколебавшись, он всё-таки решился:

- Я поделюсь с вами соображениями, а вы уж решите, умён я или глуп, будете вы со мной сотрудничать или нет.

- Я вся - внимание.

- Вчера прокуратуре стало известно, что вашего редактора убили. Сейчас наши доблестные "компетентные органы" роют носом землю, чтобы установить связь между его смертью и моей персоной. Одни - чтобы мне помочь, другие - чтобы, наоборот, закопать.

- Как?.. - поразилась я. - Это убийство как-то связано с вами?

Час от часу не легче. Сначала я не могла свыкнуться с мыслью, что Андрея Михайловича убили. Теперь я узнаю, что эта смерть таинственным образом связана с Даниловым. При этом сам Данилов неуклюже намекает, что я тоже должна быть заинтересована в расследовании этого страшного события. Что же ждёт меня в следующие десять минут моей жизни? И какие сюрпризы меня ждут потом?..

- Смотря что подразумевать под словом "связано", - крепко потёр он лицо руками. - Вряд ли мне надо клясться на Библии, что не я его отравил. - Я кивнула. - Но есть так называемый "узкий круг ограниченных лиц", который принимает окончательные решения по всем вопросам, и людям этим небезразлично, кто совершил злодейство и с какой целью. И причастен ли к этому делу я.

- Масонская ложа? - фыркнула я.

- Не так это смешно, как вам кажется. Я пока что не президент страны и даже не "серый кардинал". Это здесь, в нашем городе, я считаюсь самым могущественным человеком.

- Разве это неправда?

- Правда, - кивнул он. - Пока правда. - Он сделал ударение на слове "пока". - Но убийство вашего редактора обнажило неприглядную изнанку жизни: кто-то хочет свергнуть меня с пьедестала, причём довольно затейливо.

- При чём же здесь наш Андрюша? Не проще было бы убрать вас?

- Мне нравится ваша бесцеремонность. Убрать меня, во-первых, непросто, во-вторых, слишком грубо. В роли убитого я буду лицом пострадавшим, "поверженным ангелом", и моему сопернику, кем бы он ни был, никогда не завоевать народной любви. А в роли убийцы милого безобидного Андрея Михайловича я сам становлюсь исчадием ада, и антипатия избирателей на предстоящих выборах мне гарантирована.

- Ну-у-у... - протянула я разочарованно, - опять выборы... Всё упирается в борьбу за голоса, а бедный Андрей Михайлович просто попался под руку... Почему вы хотите взять меня в сообщницы?

- Просто потому, что весь город знает - из ваших статей, - как люто вы меня ненавидите. Вы упорно не хотите мне объяснить, за что, и я не буду больше выспрашивать. Но именно по причине этой необъяснимой ненависти вас никто не заподозрит в том, что вы можете работать в спарке со мной.

- А вы решили, что я непременно соглашусь работать в спарке с вами?

- Уверен. Вы можете сильно недолюбливать меня, но оставить безнаказанным убийцу вашего обожаемого шефа...

- А если в результате расследования выяснится, что этот таинственный убийца - вы?

- Ну, тогда у вас будет возможность отыграться на мне по полной программе. Убьёте всех зайцев сразу!

- Действительно, очень заманчиво. Что требуется от меня?

- То есть можно считать, что ваше принципиальное согласие я получил? - уточнил Данилов.

- Ну, пожалуй, скажем осторожнее: не столько согласие, сколько заинтересованность. Итак, чем я могу быть вам полезна?

Золотое правило психологии: беседой управляет тот, кто задаёт вопросы. А Клим Ильич, кажется, ещё не сообразил, что добровольно уступил мне пальму первенства.

Как же ему хочется заполучить меня в союзницы...

- Вы многое можете сделать, - оживился он. - Много больше, чем вся моя служба охраны.

- Увольте дармоедов. Возьмите меня одну и платите мне столько, сколько платите всем охранникам сразу. Озолочусь! - размечталась я.

Он меня не слышал, гнул свою линию:

- Кого-то из своих людей внедрить в ваш коллектив не так-то просто, а в данных обстоятельствах вообще невозможно.

- Это правда, - согласилась я. - Новые сотрудники нашей редакции сейчас точно не нужны.

- А вы уже находитесь внутри системы, причём находитесь давно. Вам все доверяют. И поскольку отравитель работает в вашем коллективе, вы можете его вычислить.

- А вы в это время найдёте того, кто покушался на меня! - подхватила я с энтузиазмом.

Данилов сник. Он уже забыл, что изначально предлагал сотрудничество, основанное на взаимной выгоде.

Я тоже затосковала и стала смотреть в окно. Сева тоже, видимо, утомился от безделья и ожидания и решил развлечься. Сидя всё там же, у окна, он наминал чизбургер и забрасывал в молодую зубастую пасть картофелинку за картофелинкой. Узрев эту картину, я почувствовала зверский аппетит. Потом вспомнила, что дома есть суперблины Светкиного изготовления и успокоилась, размечталась в предвкушении обеда. Но уже через секунду вспомнила о квартиранте и забеспокоилась: догадается он оставить мне парочку блинчиков или подметёт всё подчистую? Настроение тут же упало до нуля, меня даже мелко заколотило - не то от голода, не то от классовой ненависти к холёному Данилову, который хочет меня использовать в своих корыстных интересах, элементарно подставить.

- Не вы ли, Клим Ильич, давеча объясняли мне, что мужик, посылающий даму на войну, - не мужик? - ехидно улыбнулась я.

Он вздрогнул от неожиданности, посмотрел мне в глаза, собрался с мыслями и спокойно ответил:

- Я не прошу вас воевать. Я только прошу собрать сведения.

- Проще говоря, предлагаете мне шпионаж...

- Ну, не надо таких громких слов, - снисходительно улыбнулся он. - А впрочем, вы не так уж далеки от истины. Я сейчас просто вынужден заниматься шпионажем в свою пользу, ради собственной безопасности. Только - так уж и быть! - роль шпиона, тайного агента я беру себе, а вам я предлагаю роль простого предателя.

- Это меняет дело! - вздохнула я с облегчением. - А как вы догадались, что я с детства мечтала быть предательницей?

- Не обижайтесь. Мне действительно не обойтись без вашей помощи. Несмотря на ваши возмутительные статейки, вы кажетесь мне человеком вполне вменяемым, даже порядочным.

- С недавних пор меня занимает один вопрос: почему порядочному человеку непременно предлагают что-то непорядочное?

- Вы будете со мной сотрудничать? - резко прервал он мои разглагольствования.

- Буду! - в тон ответила я. - И не ради вашей драгоценной персоны, а совсем по другим причинам.

- Догадываюсь, по каким, - он явно намекал на благородный мотив отмщения недругам.

- Нет, - покачала я головой. - Вы даже не представляете, насколько вы далеки от истины...

- Так или иначе, но я получил, что хотел, - подытожил Данилов. - Теперь - услуга за услугу. Я готов верить в историю с покушением на вас. Каких конкретных действий вы ожидаете от меня в этом случае?

- Для начала вы могли бы проехать ко мне домой, осмотреть простреленную стену и убедиться, что я не выдумщица.

- Я вообще-то не самый большой специалист по пулям, - пожал он плечами. - Что мне даст этот осмотр?

- По крайней мере, проникнетесь уважением ко мне.

- Я и так вас бесконечно уважаю.

- Ага, это сразу заметно. Но я хочу, чтобы вы зауважали меня ещё больше.

- Добро. Поехали в ваш насквозь простреливаемый подъезд.

Данилов приоткрыл дверцу со своей стороны и сделал знак рукой. Сева, который к этому времени уже доел вредный для здоровья фаст-фуд и маялся от безделья, заметив призывный знак шефа, радостно засеменил к любимой машине.