Дядя самых честных правил

Глава 1 - Внезапный гость

— Эй, Констан!

— Слышь!

Верная примета: когда за спиной так орут — это к драке.

— Стой, разговор есть!

— Де Рюсс, погоди!

Ненавижу, когда меня так называют! Я сунул руку под камзол и проверил пистоль — на месте и заряжен. Ну всё, ребятки, вы допрыгались.

— Да стой же!

Не торопясь и натянув на лицо высокомерное выражение, я обернулся.

Кто бы сомневался: два студента с Артистического факультета, известные задиры. Спорим, я могу предсказать, что эти наглецы скажут? Что-нибудь вроде: «Де Рюсс, а правда, что у вас в Московии…»

— Де Рюсс, скажи, правда, что у вас в Московии все такие тупые, что не могут получить звание магистра?

Ну, что я говорил?! Прищурившись, я разглядывал наглую парочку. По виду оба южане: чёрные волосы, горбатые носы, заострённые уши. Гасконцы? Сейчас проверим.

— А правда, что в Гаскони, — передразнил я наглецов, — детей головой вниз роняют? И приходится их отдавать на Артистический факультет, чтобы они хоть зад научились вытирать?

Парочка вспыхнула. Ага, угадал!

— Дуэль!

— Да! С обоими!

— Согласен, — я слегка поклонился, — прямо сейчас и здесь.

Нечего откладывать драку. А то знаю я этих гасконцев — придут толпой, и вместо дуэли получится поножовщина.

— Да, сейчас.

Дуэли студентов — дело привычное. Но в Университете Сорбонны поединки разрешены исключительно на магических пистолях — смертей почти не бывает, только почётные шрамы. Иногда, если не повезёт, могут выбить глаз, но этим гордятся особенно сильно.

— Приступим!

Один из оскорблённых гасконцев шагнул вперёд и встал в стойку. Повернулся ко мне правым боком, вытащил пистоль и стал медленно поднимать вытянутую руку.

Дурачок, думаешь я буду ждать, пока ты прицелишься? Я резко выхватил пистоль и выстрелил от бедра.

— А-а-а-а!

Хах! Попал! Гасконец выронил оружие и схватился за горло. Не будет тебе шрамов, дружок. Поваляешься минут пять с удушьем и поймёшь, что со мной нельзя связываться.

— Де Рюсс, — второй драчун выхватил пистоль, — со мной дерись!

— Как скажешь, красавчик.

Бах! Этому я засадил выстрел в голову. Тоже неплохо — сотрясение ему обеспечено.

— Прощайте, господа.

Я опустил пистоль и крутанул его по спусковой скобе на указательном пальце — мой «фирменный» победный жест. Спрятав оружие, я насмешливо поклонился валявшейся на мостовой парочке.

— И не забывайте — согласно Кодексу, повторная дуэль возможна только через месяц.

Оставив драчунов, я двинулся дальше по улице. Всё-таки надо благодарить судьбу, что у меня есть «секрет», научивший так стрелять. Но о нём я расскажу потом, когда не будет лишних ушей и глаз.

***

Как ни крути, оскорбления гасконцев имели под собой почву. Семь лет я учусь в Сорбонне, а получение магистерского звания всё так же далеко. И никаким старанием этого не исправишь. Мне уже намекнули знакомые профессора: ректор запретил проводить со мной диспуты, необходимые для сдачи. Говорят, сказал прямо: варвар из дикой России никогда не получит степень. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

По дороге домой я заглянул в лавку старика Жана. Года два назад я выгнал из его подвала крыс — несколько простых Знаков на стенах и три часа на вырисовку Печати. С тех пор он бесплатно снабжает меня продуктами и подкидывает мелкую работёнку.

— А, Констан!

Увидев меня в дверях, Жан приветливо осклабился.

— Всё ещё не магистр?

Да ёшки-матрёшки! Они сговорились, что ли?

— Привет, Жан. Даже не собираюсь. С магистра ты станешь брать двойную цену за свою ветчину. Кстати, отрежь мне кусок на ужин.

Лавочник расхохотался от незатейливой шутки и поманил меня пальцем.

— Констан, есть большой заказ.

— М-м?

— Амбары на том берегу Сены.

— Опять крысы, — я хмыкнул.

— Ну, а кто? Возьмёшься? Тридцать ливров.

— Пятьдесят.

— Побойся бога, Констан! Там всего два маленьких амбарчика.

Жан двумя пальцами показал, какие это крохотные амбарища. Да-да, верю, верю. И наверняка знаю, что Жан сдерёт с заказчика все шестьдесят.

— Только из уважения к тебе, Жан. Сорок пять.

— По рукам!

— На следующей неделе, Жан. Завтра и послезавтра мне надо быть на диспутах.

— Хорошо. Но только обязательно, тебя будут ждать.

Хитрый лавочник подмигнул и отрезал здоровенным ножом шмат окорока. Добавил от щедрот кусок сыра, несколько луковиц и завернул в тряпицу.

— Держи, Констан. Тогда жду тебя в понедельник.

— Договорились.

Будущий ужин я бросил в сумку и двинулся в сторону Сены.

***

Последние два года я снимал комнатушку в доме Матушки Шалот. Крохотная мансарда, койка, стол и шкаф без дверцы, но мне нравилось: и от Университета недалеко, и от весёлого квартала, и соседи не слишком шумные. А главное, обходится всего пятьдесят су в месяц.

Я уже открывал дверь, когда за спиной раздалось громкое покашливание.

— Dobryi vecher, Konstantin Platonovich.

Что?! Резко обернувшись, я упёрся взглядом в незнакомца. Наверняка, дворянин, по одежде видно. Но не местный — такие парики уже пару лет как вышли из моды. И саквояж в руке иноземный, в Париже таких нет.

— U menya pismo dlya vas.

Пришлось напрячься, подбирая слова подзабытого языка:

— Zdravstvujte. Prohodite, pogovorim u menya bez lishnih svideteley.

Распахнув дверь, я пропустил его вперёд и указал на лестницу. Пока мы поднимались в мансарду, я судорожно вспоминал родную речь.

Мне было двенадцать, когда в Москве случилась вспышка чумы. Жар, беспамятство, месяц не мог встать с кровати. Но я выжил, а родители — нет. Дом оказался в залоге, родня не спешила забрать к себе сироту без Таланта…

Спасибо дальнему родственнику, троюродному дядьке, которого я даже не видел. В тот год в Сорбонну посылали делегацию: десяток великовозрастных балбесов под началом графа Шувалова. К ним-то меня дядька и пристроил.

Вот так я и оказался в Париже. Шувалов со своими балбесами уехал домой несколько лет назад, как только они получили бакалавров. А я остался: на родине без денег, знакомств и протекции делать было нечего. Да и честно скажу — в Париже мне нравилось, а ехать в далёкую холодную страну не хотелось.

— Сюда.

К моему удивлению, русские слова легко сошли с языка сами собой, и даже говорить получалось без акцента.

— Прошу, — я отпер замок и впустил неожиданного гостя в свою скромную комнату. — Кто вы такой?

— Пётр Бобров, к вашим услугам. Я здесь по просьбе вашего дяди, Василия Фёдоровича.

— Дяди?

Кхм, неожиданно. После того как родственник отправил меня в Париж, я больше не получал от него вестей. Хотя он мог бы и помочь деньгами, чтобы мне не пришлось унижаться перед Шуваловым в первые годы.

— И что он хочет?

— Вы должны немедленно возвратиться в Россию.

— Простите, сударь, не думаю. Я не собираюсь уезжать из Парижа.

— Ваш дядя при смерти.

— Соболезную.

— И хочет назначить вас наследником своего состояния.

От такого известия я закашлялся.

— Что? Наследником?

— Да, Константин Платонович. Вы обязательно должны ехать, чтобы дядя утвердил завещание.

Я задумался. Наследство — это хорошо, даже очень. Но путешествие в Россию займёт не один день, а сбережений у меня негусто. Да и неизвестно, что там собирается оставить мне дядька. Трижды перезаложенное поместье? Карточные долги? По рассказам студентов-дворян, такое частенько случалось.

Видя мой скепсис, Бобров слегка улыбнулся.

— Давайте присядем, и я расскажу подробнее. Вы ведь не виделись с дядей очень давно?

Он поставил на стол саквояж, открыл и принялся выставлять пузатые бутылки.

***

— Ты пойми, — Бобров после третьей кружки слегка окосел и перешёл на «ты», — я Василия Фёдоровича безмерно уважаю, ценю и…

Поскольку мой ужин пошёл на закуску, я больше ел, чем пил, и чувствовал себя вполне трезвым. И Боброва я слушал, скорее, как развлечение.

— И уважаю, — повторился Пётр, — да, уважаю! Старик, конечно, не сахар, и соседи его не любят. Но ведь он глыба. Глыбище! Сподвижник самого Петра. А поместье? Какое поместье! Тридцать тысяч десятин!

— Где?

— Что где?

— Поместье.

— Ммм… В России.

— Это я понял. Где конкретно?

— Там, — Бобров махнул рукой, — рядом с Муромом. Вёрст десять всего от города.

Матерь Божья! Это, похоже, несусветная глушь и провинция.

— А эти… — я щёлкнул пальцами, пытаясь вспомнить нужное слово, — как их… Krepostniye. Сколько?

— Душ-то? — Бобров замялся. — Не очень много. Точно не знаю, Василий Фёдорович не любит рассказывать о своих делах.

— Орки?

— Кто?

— Крепостные.

— Да, естественно.

— Тогда не поеду.

Первые три года в Сорбонне меня самого дразнили орком. С пренебрежением и брезгливостью. Пришлось вызывать на дуэль каждого, вякнувшего в мою сторону. Когда счёт побед перевалил за сотню, все молчаливо согласились считать меня человеком.

— Не поеду, — повторил я, — не хочу жить среди варваров-орков.

— И ничего не варвары, — Бобров обиженно поджал губы, — у нас многие дворянские роды оркские. Смешались, конечно, с людьми, но самые что ни на есть орки. У меня тоже орки в роду были. Даже сам Пётр…

— Что Пётр?

— По бабушке, — со значением подмигнул Бобров и поднял кружку. — За Петра Великого!

Мы чокнулись и выпили до дна.

— Всё равно не поеду.

— Но почему?! Кто ты здесь, в Париже? Бедный студент? А дальше? Пойдёшь работать к какому-нибудь барону? Магические пистоли делать или защитными Печатями стены укреплять? Я прав? На королевскую службу тебя всё равно не возьмут.

Бобров прищурился, выкладывая аргументы, и стал загибать пальцы.

— А в России ты будешь дворянином. С землёй, доходом и уважением.

— У меня нет Таланта.

— Ой, я тебя умоляю!

Он всплеснул руками.

— Думаешь, он там у всех подряд? У меня нет. У московского губернатора — нет. У графа Шувалова — тоже нет! Он сейчас знаешь кто? Генерал-фельдцейхмейстер! Всей артиллерией заведует. Любимчик нашей матушки-императрицы, между прочим.

Вот оно что! А я-то думал, на кой чёрт Шувалов чуть ли не за свой счёт учил в Сорбонне этих балбесов. Он оружейников из них готовил, и сам, похоже, нахватался Высокого искусства.

— Это здесь ты бакалавр, один из тысячи. А в России будешь уникальным специалистом. Хочешь — сам организуй всякие мануфактуры, хочешь — купцам на заказ делай. Или к матушке-императрице на службу поступай. Она таких, как ты, ценит!

С такого ракурса я на проблему не смотрел. Верно говорит зараза Бобров: деланный маг, знаток Высокого искусства, в России зверь редкий. Своих по пальцам можно пересчитать, иностранцы не часто приезжают. Можно неплохо подняться, если смотреть по сторонам и ловить выгоду.

— А Искусники с Талантом?

— А что они? Ты им не конкурент, они в императорской армии генеральские погоны зарабатывают. Или в сибирских наместничествах сидят.

Точно-точно, я и забыл — у русских дворян считается потерей чести разменивать Талант на низкую работу со Знаками и Печатями. Впрочем, здесь, во Франции, нравы те же самые — дворяне с Талантом или в гвардии короля, или усмиряют дикарей в заморских колониях.

— Костя, поехали, — Бобров обнял меня за плечи одной рукой, — не пожалеешь. Если не понравится, продашь наследство и обратно вернёшься. Хоть при деньгах будешь. А то смотреть без слёз не получается, как ты живёшь.

Он обвёл рукой мою убогую мансарду.

— Не хочу.

— Ладно, — неожиданно легко согласился Бобров, — тогда давай выпьем!

Из саквояжа появилась ещё одна бутылка.

— Из России привёз, хлебное вино двойной перегонки.

В кружки полилась прозрачная жидкость.

— За матушку-императрицу Елизавету Петровну!

Мы чокнулись. Ох и крепкая, зараза! В желудке стало горячо, а хмель наконец-то дошёл до головы. Бобров, с хитрым прищуром, уже наливал вторую.

— Костя, — после третьей заявил он, — поехали в Россию.

— Да чёрт с тобой, поехали! Когда?

— Прямо сейчас. Есть, во что вещи сложить? Нет? Тогда в мой саквояж, он всё равно уже пустой.

Шатаясь и покачиваясь, я прошёлся по комнате, собирая пожитки. Немного одежды, десяток-другой книг, кинжал и старая шпага, доставшаяся от отца.

— Едем, дружище!

На узкой лестнице Бобров чуть не сверзился, но я поймал его за локоть. У выхода из дома нас ждал закрытый экипаж. Возница с лицом, замотанным шарфом, соскочил с козел и распахнул перед нами дверцу.

— Бобров, скажи честно, ты был уверен, что я поеду?

Он пожал плечами.

— У меня выбора нет. Если я тебя не привезу, твой дядя меня в бараний рог согнёт. Он мои карточные долги выкупил.

Я сочувственно хлопнул его по плечу, рухнул на широкое сиденье и почти мгновенно уснул.

Глава 2 - Кюисс де гренуй

Разбудил меня сильный толчок. Я дёрнулся, открыл глаза и потряс головой.

— Gorazd tiy spat’, Konstantin Platonovich.

Мне потребовалось секунд пять, чтобы понять, — что за небритая рожа маячит напротив, и о чём она говорит. Тьфу ты, ёшки-матрёшки, это же вчерашний знакомец Бобров. А сам я в экипаже и куда-то еду.

Ещё пара секунд, и я вспомнил — в Россию! Напоил и уломал, чёрт языкастый.

— Доброго утра, — буркнул я недовольно, по-новой вспоминая русский язык.

— Да какое утро, за полдень уже.

Я отодвинул занавеску на окошке в дверце и хмуро посмотрел на пейзаж, проносящийся мимо.

— Где мы?

— Недавно Льеж проехали.

Мысленно вспомнив карту, я поморщился. Неплохо мы удалились от Парижа, скоро граница и немецкие княжества.

Бобров повернулся и постучал в стенку экипажа, подавая знак вознице.

— Сейчас остановку будем делать. Заодно и пообедаем.

И правда, через десять минут наш экипаж свернул с тракта и остановился у придорожной гостиницы. Я распахнул дверцу и спрыгнул на землю.

Разминая ноги, подошёл к лошадям и удивлённо поднял брови. Механические скакуны с Авалона! Кливлендские гнедые, если не ошибаюсь. Похоже, мне надо менять представление о России. Даже в Париже дворяне предпочитают ездить на живых лошадях, не слишком жалуя заграничные новинки. Может, моя родина и не такая отсталая, как принято считать в Европе. Бродят ли там медведи по улицам, или это досужие байки?

— Костя, — окликнул меня Бобров, — идём. Судя по запаху, здесь вполне сносно кормят.

Обеденный зал в гостинице был светлым, скатерти чистыми, а прислуга симпатичная.

— Что будете заказывать, господа?

Девица, подошедшая к нашему столику, нарочно выпячивала грудь с глубоким декольте и лукаво улыбалась.

— Рекомендую взять свежайший «кюисс де гренуй», с чесноком и горчицей.

— Неси, красавица, — Бобров осклабился, — я сейчас что угодно съем.

— А мне яйца пашот и лотарингский пирог.

— Вина?

Я кивнул:

— Белого.

Хихикнув и стрельнув глазками в Боброва, девица убежала.

— А что там с письмом?

— Какое письмо? — Бобров так увлёкся разглядыванием служанки, что не сразу понял вопрос.

— Ты вчера сказал, что у тебя письмо для меня. Видимо, от дяди.

— Да, точно. Прости, из головы вылетело.

Он вытащил из внутреннего кармана камзола сложенный листок без конверта и протянул мне.

«Priezjay nemedlenno».

Я моргнул, привыкая к непривычному написанию букв, и перечитал ещё раз.

«Приезжай немедленно. Деньги на дорогу получишь у Боброва. Никому не рассказывай, куда едешь».

Подписи не было. Я поднял взгляд и посмотрел на спутника. Так-так, деньги, значит? Бобров под моим взглядом поёжился.

— Если что, я не читал, — поднял он руки, — довёз, как дали.

И тут же полез в другой карман.

— Василий Фёдорович просил передать ещё вот это.

На стол лёг тяжёлый, глухо звякнувший мешочек. Деньги? Очень хорошо. Люблю, когда мне дают деньги просто так.

Я убрал мешочек со стола. Потом посчитаю, после завтрака.

Служанка притащила поднос со снедью и принялась быстро расставлять перед нами.

— Что это?

Бобров потыкал вилкой содержимое своей тарелки.

— Кюисс де гренуй, — я пожал плечами, — лягушачьи лапки.

Лицо моего спутника побледнело.

— Лапы? Лягушек?

— Ну да, — я кивнул, удивляясь странной реакции, — жареные.

Брезгливо скривив рот, Бобров кончиком вилки отодвинул от себя тарелку.

— Господи боже, — у него даже рука дёрнулась, чтобы перекреститься, — что только не едят с голодухи.

— Месье, — девица подалась вперёд, — вам не нравится? У нас лучший «кюисс де гренуй» в округе. Даже месье граф приезжает его откушать.

Бобров замотал головой и буркнул что-то невнятное. Служанка ойкнула и убежала.

— Зря отказываешься, — я сдерживался, чтобы не рассмеяться, — на вкус, как курица.

Он только покачал головой и ещё дальше отодвинул злосчастное блюдо.

— Вот он!

К нашему столику вернулась служанка в сопровождении усатого мужчины с поварским колпаком на голове.

— Жан, этот господин отказывается пробовать твой «кюисс де гренуй».

Повар изобразил поклон и надвинулся на Боброва.

— Месье, что вам не понравилось? Я готовлю «кюисс де гренуй» уже двадцать лет, и никто – никто! – никогда не отказывался его кушать.

Бобров отодвинулся на стуле.

— Я просто не хочу.

— Ола-ла! Вы даже его не попробовали!

Служанка зашла с другой стороны и пододвинула тарелку к Боброву.

— Только попробуйте!

— Нет!

— Кусочек!

— Да не хочу я!

— Месье, вы не можете уехать, не попробовав наш «кюисс де гренуй». Я буду считать себя оскорблённым! Все соседи станут говорить — Жан разучился готовить!

— Попробуйте, — служанка говорила с придыханием, будто соблазняла.

— Умоляю! Если люди узнают, они перестанут к нам заезжать. Мы разоримся! Мои дети пойдут просить милостыню, а я буду сидеть на паперти у церкви и умру в нищете!

— Месье, — служанка наклонилась ниже, выставляя напоказ декольте, — я вас прошу. Разве вы можете отказать в такой маленькой просьбе хорошенькой женщине?

Я только посмеивался, налегая на пирог и любуясь комедией с Бобровым в главной роли.

Через пять минут под двойным напором он сдался и позволил уговорить себя съесть один кусочек. Потом второй. А дальше Бобров втянулся и уже без зазрения совести обгладывал лягушачьи лапки.

— Жанна, принеси ещё вина господам. За наш счёт. Пусть знают, кто готовит лучший «кюисс де гренуй» на этой дороге!

Служанка и повар удалились, довольные победой. Бобров, отложив очередную косточку, посмотрел на меня.

— И правда — как курица. Только прошу тебя — никому не говори, что я это ел. Засмеют же.

Я заверил его, что буду нем, как могила. Ну, правда, съел и съел. Как говорится, в чужие страны свою кулинарную книгу не привози.

***

Когда мы закончили с обедом и уже садились в экипаж, к гостинице подъехала карета. Помпезный кучер, слуги в ливреях на запятках, герб на дверце. Сразу видно — кто-то знатный и родовитый.

Из кареты вышли двое: дама невысокого роста с лицом, закрытым вуалью, и высокий мужчина с высокомерно задранным подбородком и острыми ушами. Он мазнул по нам презрительным взглядом и скривил губы, будто увидел жабу. Ты посмотри, какая цаца! Сразу видно — мелкотравчатый провинциальный баронишка. Без денег, зато с самомнением до небес. Я фыркнул и полез в экипаж.

Бобров долго ёрзал на сиденье, устраиваясь поудобнее. Недовольно кривился и морщил нос.

— Лягушачьи лапки не понравились?

Он потряс головой.

— Никогда бы не подумал, что эдакую дрянь есть буду. И ведь вкусная, зараза!

Я хмыкнул — тоже их пробовал, но мне не понравилось.

— Эльфы надоели. Видел, как этот тип на нас смотрел? Не люблю я их за это.

— Так какой же это эльф? Полукровка, а то и квартерон.

— Да?! — Бобров искренне изумился.

— Во Франции чистокровных эльфов почти нет. Они все на Авалоне, за проливом.

— А откуда тогда полуэльфы?

— Наследие Столетней войны. Пока Карл Седьмой авалонцев не выгнал, они, считай, всех девок перепортили.

— О как, — Бобров покачал головой. — Слышал, что французы авалонцев не любят. Но никогда бы не подумал, что они родня.

— Обычное дело. Среди родни как раз самые сильные раздоры и бывают.

— Вот верно! Очень точно подметил, — Бобров при этом так скривился, что сразу стало понятно: с родственниками у него большие проблемы.

Пока мы трепались на отвлечённые темы, экипаж подъехал к границе. До сложностей этот мир ещё не дорос: никаких загранпаспортов, виз и контроля.

Нас остановили, в экипаж учтиво заглянул унтер пограничной стражи и попросил назвать имена. Сверился с каким-то списком, кивнул и пожелал счастливого пути.

Я выглянул в окно: досматривали только низшее сословие — купцов, крестьян, мастеровых. Дворян пропускали, ни о чём не спрашивая. Дикий век, дикие люди! Если ты благородный, хоть корону Франции вывози, никто даже не посмотрит. Ну и ладно, не моё это дело. Есть король, есть всесильный кардинал, вот пусть у них головы и болят о благе государства.

***

Ближе к вечеру мы остановились в каком-то немецком княжестве. Я даже название его выговорить не смог бы, не то чтобы запомнить. Впрочем, особой нужды в ночёвке у нас не было. Поспать можно и в экипаже, сиденья там удобные, а механические лошади способны бежать круглые сутки. Но Бобров настоял:

— Тебе надо посетить портного. Я сейчас пригляделся, это ужас, во что ты одет!

Мне даже обидеться захотелось. Не вижу ничего ужасного, обычная одежда студента: тёплая, добротная и удобная. Но Бобров настаивал:

— Нельзя тебе ехать в таком виде. Ты, всё-таки, дворянин, лицо благородное. А одет, прости господи, как…

Он скривился, подбирая слово.

— Как лавочник.

Я закатил глаза, но решил не спорить.

— Ладно, давай твоего портного.

Так что мы приехали в какой-то мелкий городок и заняли два номера в гостинице. Бобров узнал адрес портного, и мы двинулись шить мне что-то достойное.

— Тебе по приезде некогда будет этим заниматься. А как ты без хорошего костюма в дворянском собрании появишься?

— Вопрос: зачем мне туда?

Бобров всплеснул руками.

— Здрасьте, приехали. А завещание засвидетельствовать? А вписать себя в дворянский Реестр? Без этого никак нельзя!

Как у них всё сложно-то. Сплошная бюрократия! Честное слово, продам имение и сбегу обратно в Париж.

Портной оказался низеньким, лысым и суетливым.

— Очень хорошо, — он бегал вокруг меня с табуреткой в одной руке и портняжным аршином в другой, — очень-очень хорошо.

— Что именно вас так радует, уважаемый?

— Ваш размер! Вы такой высокий, такой большой. Это же уйма ткани уйдёт! Три примерки, неделя работы.

Он потёр ладошки в предвкушении.

— Не пойдёт, мы должны уехать завтра утром.

— Что вы такое говорите! — замахал он руками. — Так быстро никто не шьёт! Вы хотите, чтобы я портил глаза и шил ночью?

Пришлось Боброву пообещать заплатить вдвое. Коротышка сначала поупирался, пытаясь набить цену. Но угроза уйти к конкуренту возымела действие. Он доснял мерки, и мы вернулись в гостиницу.

— Слушай, — Бобров почесал лоб, — а портной кто? Гном? Я всё время в этих немцах путаюсь.

— Цверг. Гномы ближе к Альпам живут. Ты смотри на бороду — если бреет, значит, цверг, а если заплетает в косички — гном.

— А, понятно, запомню.

***

В обеденном зале гостиницы было шумно. Половину столов заняла громкая компания что-то празднующих торговцев. Их отгородили от остальной публики ширмами, но шум всё равно мешал разговаривать.

За соседним столиком я заметил знакомую парочку — дворянка под вуалью и напыщенный длинный франт. Я специально сел к ним спиной, чтобы даже не видеть его самодовольную рожу.

Мы с Бобровым покончили с ужином и уже пили кофий, когда позади раздались вскрик и звук бьющегося стекла. Я обернулся.

— Ви есть некодяй!

Дворянка вскочила со стула и гневно смотрела на длинного.

— Ви есть воспользоваться мой доверчивость! Это есть подлость!

Длинный криво усмехнулся и, не размахиваясь, влепил ей пощёчину.

— Молчи, дура! Ты позоришься, как глупая крестьянка.

Вуаль сбилась набок. А она ничего, миленькая. Да и, к тому же, молода, лет двадцать, не больше.

— Сядь! — Дворянин ударил её ещё раз. Несильно, даже следа не осталось. Но по выступившим слезам было видно, как женщине унизительно терпеть такое.

Ненавижу, когда бьют слабых. Я встал, подошёл к длинному и со всей дури отвесил ему подзатыльник.

Он оказался слабоват. Полетел на пол, вереща, как резаный. Я взял со стола графин и вылил на него сверху.

— Остыньте, сударь. Не позорьте дворянское достоинство.

Глаза длинного пылали ненавистью. Он скорчил гримасу и вскочил, судорожно сжимая и разжимая кулаки.

— Дуэль! Я вас вызываю! Прямо сейчас!

Глава 3 - Графиня Эльза

— Сейчас! Прямо сейчас!

Длинный наскочил на меня, брызгая слюной и бешено вращая глазами.

— Чтобы какой-то студент! Меня! Барона!

— Кто-то должен был напомнить вам о чести, — я плюнул ему под ноги, — барон. Дворянин не может смотреть, как оскорбляют честь дамы.

— Щенок! Я сделаю дырку в твоей башке! Дуэль! Немедленно!

К нам подлетел Бобров:

— Завтра, барон, — он говорил по-французски с жутким акцентом, но длинный всё прекрасно понял, — потрудитесь прислать вашего секунданта, чтобы я обговорил с ним место и время.

— Секундант будет у вас через час!

Барон развернулся на каблуках и пулей вылетел из обеденной залы, роняя на ходу мебель. Виновница скандала тоже тихо исчезла, так, что я не заметил.

— Да, Костя, — Бобров хлопнул меня по плечу, — умеешь ты разозлить человека.

Я пожал плечами и вернулся за столик, чтобы допить кофий. Он здесь очень недешёвый, чтобы оставлять почти полную чашку.

***

Заняться ни в гостинице, ни в городе было совершенно нечем. Так что я пошёл к себе в комнату, собираясь лечь спать. Но не успел даже раздеться, как в дверь постучали.

— Костя, — это оказался Бобров, — дуэль завтра утром, в парке. Мы успеем сходить перед отъездом. Не волнуйся, я обо всём договорился. Будете стреляться из моих пистолетов, они новые, осечек не дают.

Кажется, он был ужасно рад поучаствовать во внезапном приключении. Подозреваю, что для Петра дуэль — редкость.

— Хорошо, — я кивнул, — тогда доброй ночи. Надо выспаться, чтобы рука была твёрдой.

Бобров разочарованно кивнул. По глазам было видно, что ему хотелось спуститься со мной вниз и продолжить вчерашние посиделки. Увы, я его разочаровал.

Закрыв дверь, я скинул камзол и умылся из тазика, заботливо приготовленного прислугой. Побриться, или не стоит? Зеркало здесь мутное, при свече неудобно. Да и не для барона же стараться! А если он меня застрелит, мне уже точно всё равно будет. Я махнул рукой и решил, что бритьё не стоит потраченного времени.

В номер снова постучали. Опять Бобров? Нет, не хочу я с ним сегодня пить.

— Добрый вьечер!

Я ошибся. За дверью стояла виновница завтрашней дуэли.

— Прошу вас, идите за мной.

Она поманила меня пальцем и двинулась по коридору, оглядываясь и проверяя, не отстал ли я. Забавненько! Ладно, посмотрим, что она хочет.

Девушка привела меня в свой номер и закрыла дверь изнутри на ключ.

— Ви есть настоящий герой!

Она подошла ко мне почти вплотную.

— Ви драться за меня на дуэль. Это так романтик! За меня никто не дрался на дуэль раньше.

— Ну что вы, сударыня! Любой честный дворянин…

— Неть! Вокруг было много дворянин, только ви один сделать.

Улыбнувшись, женщина провела пальцами по моей груди.

— Ви настоящий рыцарь. Буду проводить с вами ночь! Этьо награда.

Я даже опешил от такого заявления. А она, будто так и надо, взялась расстёгивать тугую верхнюю пуговицу на платье.

— Сударыня, дуэль только завтра. Мне кажется, говорить о награде рановато.

В её взгляде мелькнула сталь.

— Это награда мнье, что я подарить вам такой рыцарский подвиг, — заявила она, — завтра ви можете умереть. Тогда я не получайт никакой удовольствий и совсем быть без рыцарь. Сегодня! Сейчас!

Женщина с силой толкнула меня на кровать и наконец-то справилась с пуговицами. Ох ты ж, ёшки-матрёшки, как я сразу не разглядел. Да она же цверг! Стоило ей скинуть одежду, как перед моими глазами предстали широкие ноги, развитые плечи, пресс, как у молотобойца в кузне… Впрочем, не будем вдаваться в подробности, она всё-таки дама. И так понятно — цверг, причём без примеси человеческой крови. И насчёт меня у неё были вполне конкретные планы.

Я секунду посомневался и просто расслабился. В конце концов, не вижу в этом ничего предосудительного. Если только слухи не врут, и она не будет холодной, как камень. И вообще, говорят, что гномские женщины бороду не бреют принципиально, так что мне повезло.

***

В свой номер я вернулся только под утро. Графиня Эльза Теодора фон Брандершвейк оказалась горячей штучкой. Пожалуй, я был несправедлив к цвергам — там такие страсти бурлят, будто настоящий вулкан. Даже немного жаль, что наше знакомство окажется столь коротким.

Лечь спать я так и не успел. С первыми лучами рассвета ко мне явился Бобров со свёртком в руках.

— Костюм! — радостно заявил он. — Я поторопил портного, чтобы на дуэль ты отправился в достойном виде. Вдруг тебя убьют?

— Если убьют, мне будет всё равно, в каком виде лежать в гробу. Давай свой костюм.

Студенты Сорбонны никогда не гнались за модой: штаны, рубашка, камзол из прочной ткани, треуголка на голову. Мне нравилось — практично и удобно. А вот одежда для дворян привела меня в бешенство. Штаны — кюлоты, короткие, до колен. Снизу чулки, а то ноги замёрзнут. Причём их надо подвязывать, чтобы не спадали. Сорочка с кружевами на манжетах. Камзол узкий и неудобный. В общем, понятно, почему дворяне не работают, — в такой одежде даже кофе пить неудобно.

— Красавец! — Бобров радостно кивнул. — Хоть сейчас жениться.

— Обойдусь. Я слишком молод для этого.

Не понимаю, чего он так радуется? Будто я не на дуэль иду, а на праздник. Петру так не хватает развлечений? Ну, так стрелялся бы сам, а я рядышком постою.

У входа в гостиницу нам встретился хозяин заведения. Дядька лыбился и многословно желал мне удачи. Судя по взгляду, он страстно хотел пойти с нами, но не мог оставить гостиницу без присмотра.

До парка, где была назначена дуэль, мы добрались минут за десять. К моему величайшему удивлению, там собралась огромная толпа народа: людей, гномов и прочих, штук триста, не меньше. Это что вообще такое? Жители города решили пресечь смертоубийство? Ага, как же!

Толпа начала дружно махать мне руками, а человек десять подошли к нам с Бобровым. Это оказались градоначальник, члены магистрата, врач и гробовщик.

— Гроб, обитый бархатом? — сразу уточнил последний. — Позументы? На могилку поставить крест или плиту с надписью?

— Это что вообще такое? — озвучил я свой мысленный вопрос.

— Жители города хотят посмотреть на дуэль.

— Так, минуточку. Дуэль — дело чести, а не бесплатный цирк. Попрошу всех удалиться!

— Что вам стоит, — мэр взял меня под локоть и начал вкрадчиво шептать на ухо, — у нас так мало развлечений. Городок маленький, скучно. К нам даже бродячие артисты редко приезжают.

— А я тут при чём?

— Пусть останутся, пожалуйста, — мэр подмигнул, — а город отблагодарит. Похороны за наш счёт. Или банкет для победителя. Соглашайтесь, горожане будут вас вспоминать ещё много лет. У нас семьдесят два года не было дуэлей. Последний раз граф Костерванц дрался на шпагах с маркграфом Уленшпугелем, и их до сих пор помнят. Прошу вас, не отказывайтесь. Весь город просит!

Я кивнул — да чёрт с ними! Пусть смотрят, если им так скучно.

— Спасибо, спасибо огромнейшее! — Мэр принялся трясти мою руку. — Мы для вас оружие приготовили, новое, как положено.

Городской врач продемонстрировал мне шкатулку с оружием и откинул крышку, чтобы я оценил парные магические «громобойки». Да, это не студенческие пистоли! Из такой если попал, то второго выстрела не потребуется. Жаль, бобровские проверить не получится, старался ведь парень, тащил ради меня.

— А вот и ваш противник. Умоляю, только не соглашайтесь на примирение!

Я отодвинул градоначальника и направился к противнику. Пора заканчивать этот балаган и просто застрелить барончика.

***

Мы сошлись с длинным посреди лужайки. Он принципиально смотрел мимо меня, поджимая губы и надменно хмуря брови. А я улыбался, глядя на этого напыщенного болвана. Как же по-дурацки он выглядит!

— Господа, — секундант барона встал между нами, — в последний раз предлагаю подумать о примирении.

— Не может быть и речи, — длинный цедил слова сквозь зубы, — мне нанесено ужасное оскорбление.

— Тогда прошу выбирать оружие.

Бобров открыл шкатулку с «громобойками» и первому протянул барону. Всё верно — я выбрал драться на пистолетах, а он выбирает, какой из стволов возьмёт.

Я внимательно смотрел, как барон обращается с «громобойкой». Так-так, взвешивает в руке и чуть-чуть хмурится. Оружие держит стволом вверх, согнув руку. Похоже, длинный привык стрелять из пороховых пистолетов — они легче, чем «громобойки», и ствол нежелательно опускать, чтобы не выкатилась пуля. Понятное дело, что забитая в ствол пуля выкатиться не может, но только если рядом не находится дворянин с Талантом. Для него задачка нагреть ствол, чтобы он расширился, и одновременно охладить пулю — на пару секунд. Несколько случившихся скандалов приучили дуэлянтов не опускать ствол, на всякий случай.

— Прошу пройти на свои места.

Мы разошлись на разные стороны лужайки и встали в ожидании команды. Барьеры, две воткнутые в землю шпаги, к которым нам предстояло сходиться, секунданты уже выставили.

В отдалении шумела толпа. Обыватели расселись, будто пришли на пикник, и наблюдали за нами. Между рядами сновали торговцы, разнося лимонад и жареные каштаны. Цирк, а не дуэль!

Среди незнакомцев я заметил графиню Брандершвейк. Она послала мне воздушный поцелуй и многообещающе улыбнулась. Ох, и женщина! Как она умудрилась связаться с бароном? Тоже мне, нашла кавалера.

— Сходитесь!

Секундант барона махнул платком, подавая сигнал. Что ж, приступим!

Не торопясь, я двинулся навстречу барону. Руку с «громобойкой» опустил вниз, расслабленно покачивая в такт шагам. Длинный же, наоборот, быстро устремился к барьеру, держа пистолет практически перед лицом, стволом вверх. Ну-ну, куда ты так летишь, голубь сизокрылый?

Я не успел пройти и половины расстояния, а мой противник уже приблизился к барьеру. На лице барона расцвела злобная усмешка. Он повернулся боком, принимая дуэльную стойку, и стал выпрямлять руку. Ствол пистолета медленно качнулся в мою сторону.

Не сбавляя шага, я так же спокойно шёл вперёд. Ещё три секунды у меня есть, пока он будет готов стрелять.

Раз. Я широко улыбнулся барону в лицо.

Два. Ствол пистолета почти смотрит прямо на меня.

Три.

Бах! Выстрел «громобойки» прозвучал оглушительно.

Толпа зрителей ахнула. Над деревьями поднялась стая ворон и закружилась над поляной, громко каркая.

Барон пошатнулся, выронил пистолет и упал навзничь.

Вот такие дела. Не стоит вызывать на дуэль человека, натренированного стрелять от бедра. Но барону это знание уже не пригодится.

***

Провожая меня к экипажу, графиня утирала слёзы шёлковым платочком.

— Констан, — она взяла меня за руку, — мне так жаль, что ви едете в свой далёкий Россия. Я есть вспоминай наша встреча, как лучший день.

— Милая Эльза, я тоже буду хранить этот день в своём сердце.

— Констан, если ви будете проезжать мимо, помните: замок Норготронштайн всегда открыт для вас. Приезжайте в любое время!

— А как же…

— Граф Брандершвейк? — Эльза махнула рукой. — Он есть занят свой мануфактур. Совершенно ни на что не обращайт внимание. Приезжайте, Констан. Я буду ждать и надеяться!

Я тоже надеялся, что она больше не будет связываться с такими мутными сердцеедами, как покойный барон. В следующий раз поблизости может не оказаться дворянина, следующего правилам чести.

— Ну, ты даёшь! — в который раз восхитился Бобров, когда экипаж тронулся. — Такой выстрел! Даже руку поднимать не стал. Ох, не завидую я нашим забиякам, когда ты приедешь.

Он покачал головой и прищурился, как объевшийся сметаны кот.

— Самое главное, ты живой и невредимый. Надеюсь, и с дядей сумеешь поладить. А то я устал мотаться на этой колымаге туда-сюда.

— Стоп. Вот с этого места подробнее, пожалуйста.

Бобров отвёл взгляд.

— Да, собственно, нечего тут рассказывать.

— Нет-нет, ты что-то не договариваешь. Давай, дружище, рассказывай, как есть.

Вздохнув, Бобров сделал виноватое лицо.

— Ты уже четвёртый кандидат в наследники.

— А куда остальные делись?

— Василию Фёдоровичу они не понравились. Он их выгнал. Сказал, никуда не годные людишки.

Как-то странно дядя умирает: перебирает претендентов, не торопится.

— Ага. Значит, и меня может?

В ответ Бобров развёл руками.

— Я не оракул, кто знает, что Василию Фёдоровичу в голову придёт. Не волнуйся, если он тебя выгонит, мы тебе соберём денег на обратную дорогу. Или останешься у нас.

Мне захотелось грязно выругаться. Знал бы сразу — ни за что бы не поехал!

Глава 4 - Дальняя родня

За окном экипажа пролетели немецкие княжества, Пруссия, Польша. На ночёвки мы почти не останавливались: после того как я чуть не встрял во вторую дуэль, Бобров решил не рисковать моим здоровьем. А вдруг я не буду так же удачлив в следующий раз? Ему тогда опять ехать за наследником.

— А ты забияка, — хмурился Пётр. — Не хочешь на военную службу? Там таких любят. Будь добр, дай тебя довезти к Василию Фёдоровичу, а там поступай, как знаешь.

Я только пожал плечами. Характер такой: не люблю хамов, наглецов и заносчивых пустышек. Но видя, как нервничает Бобров, взял себя в руки и не лез на рожон.

К границе Российской Империи мы подъехали в сумерках. Вот это, я понимаю, порядок: каменное здание пограничной стражи, солдаты в карауле, мрачные таможенники, полосатые столбы с гербом. Всё, как полагается для рубежей серьёзной страны.

Досмотр тоже занял больше времени, чем на европейских границах. Усталый офицер проверил экипаж, выискивая недозволенные товары. Казённый лекарь учинил беглый осмотр, что никто не болен, — чуму здесь знали хорошо и относились со всей строгостью. Тот же офицер потребовал документы — пашпорты, как он выразился.

Если к Боброву вопросов не возникло, то мои бумаги вызвали у пограничника подозрения. Естественно! Кроме разрешения на выезд, с которым я уехал в Париж, у меня имелись только диплом бакалавра и справка о достойном поведении, выданная студенческим братством.

— Пройдёмте к коменданту заставы, — офицер указал на здание.

Бобров толкнул меня и шепнул:

— Главное, скандал не устраивай, объясни, как есть, и не вздумай давать взятку. У тебя столько нет, сколько они хотят!

Мне пришлось ждать почти час, пока меня соизволят принять. Комендант оказался седоусым майором с обветренным лицом и морщинами вокруг глаз. Да, нелёгкая у них тут служба, наверняка, нервная. Это я спокойно ждал, а какой-нибудь князь сразу вопить начинает, неприятностями грозить.

— Константин Платонович, — майор, щурясь, скользил взглядом по документам, — Урусов. Вы же…

— Нет, не князь, — я усмехнулся, — просто дворянин.

Семейную историю мне рассказывал отец: прадед был внебрачным сыном князя Урусова, причём из старшей ветви рода. Князь признал младенца, дал свою фамилию, но в титуле отказал. Так что на помощь родственников по отцовской линии я никогда не рассчитывал — не любят они бастардов.

— Урусов, — майор нахмурился, — вашего отца звали Платон Андреевич, верно?

— Да, так и есть.

Лицо седоусого подобрело.

— Как же, как же, знал я вашего батюшку, — он покачал головой. — Земля ему пухом. Рано ушёл Платон.

Я только кивнул в ответ. Больную тему трогать не хотелось, даже со знакомым отца.

— Вот что, — майор вернул мне документы, — Константин Платонович, вы об указе «О недопущении истечения умов» слышали?

— Нет.

— Год, как императрица подписала. В частности, там запрещается выезжать за границу России деланным магам с дипломом.

Он со значением на меня посмотрел.

— Вот, скажем, учился за границей, приехал к родне, а обратно уже нельзя, — майор дёрнул себя за ус. — Только по высочайшему разрешению.

Ничего себе! Вот это строгости. Это значит, и меня не выпустят? Хорошенькое дельце.

— А вы, Константин Платонович, — продолжил майор и подмигнул мне, — ещё не въехали.

Намёк был яснее некуда. Всё, что мне надо сделать, — выйти отсюда и ехать в обратном направлении.

За время пути я многое успел обдумать. Пока Бобров спал, я смотрел в окно экипажа и заново переосмысливал жизнь. По зрелому размышлению стало понятно: в Париж я возвращаться не хочу. Сто раз был прав Бобров — кем я там был? Студентом без денег, связей и перспектив. Ехать к любвеобильной графине тоже смысла нет. Уж что-что, а судьба жиголо и нахлебника меня никогда не привлекала. Осесть в Пруссии или Австрии? Ни за что! К эльфам на Авалон? Держи карман шире! Там хорошо, если дворником устроюсь, — не любят они инородцев.

— Нет, — я посмотрел в глаза майора, — мне надо в Россию.

Упускать шанс с наследством было бы глупостью. А не оставит дядя ничего, так всегда смогу придумать что-нибудь. Да к тому же Шувалову в пушкари подамся. Что я, гаубицу сделать не смогу? Да всяко получше его балбесов.

Майор хмыкнул и протянул мне бумагу.

— Разрешение на въезд, Константин Платонович. Добро пожаловать в Россию.

***

На следующей же остановке я с удивлением заметил, что наш возница снял шарф с лица. Ёшки-матрёшки, да он настоящий орк! Зелёная кожа, клыки, будто дикий хищник. Только вот глаза голубые и добрые.

— Кузьма я, ваш благородие. Василия Фёдоровича крепостной.

Орк низко поклонился.

— Зачем лицо прятал?

— Так ведь не любят в европках нашего брата, ваш благородие. В прошлый раз ездил, так на улицах пальцами тыкали. Стража останавливала всё время. А в городу Парижу вообще бы не пустили меня.

В самом деле? Я нахмурился, вспоминая порядки во французской столице. Кстати, вполне может быть, совершенно в их духе, ни одного орка я там никогда не видел.

— Константин Платонович, — орк ещё раз поклонился, — можно сказать?

— Давай.

— А лихо вы того барона! Бах только, и всё. Сколько раз дуэли между дворянами смотрел, никогда такого не видел.

Я усмехнулся. Что есть, то есть, производит впечатление.

— Держи, братец, — я дал ему несколько мелких монет серебром. — Как приедем, выпей за мою руку, чтобы и впредь не дрогнула.

— Так точно, ваш благородие! Это мы завсегда!

Оставит мне дядя наследство, не оставит, а на челядь надо произвести впечатление. Господа от слуг, а тем более — крепостных, зависят не меньше, чем слуги от господ. Приказы ведь можно по-разному выполнить — на «отстань» и с душой. Так что хорошее отношение к себе надо воспитывать заранее.

***

До Москвы доехали без приключений. Я больше молчал, разглядывая местность вдоль дороги. Страна как страна, не хуже Франции, если судить по совести. Дороги, конечно, похуже, но в Европе и расстояния поменьше. Придумывают больше, что здесь медведи по улицам ходят.

А вот сама Москва меня поразила. Да, знаю, она давно уже не столица, но до чего же хороша! Церкви, дома, улочки, бульвары, девицы прогуливающиеся. Красота! К тому, что здесь каждый второй с зеленоватым оттенком кожи, я привык довольно быстро. Ну зелёная, что такого? Вы когда-нибудь видели студентов Сорбонны наутро после диспута? Там цвет не хуже будет.

Кстати, медведей я так и не увидел, ни одного. Даже как-то разочаровался — столько раз слышал, что здесь они на каждом шагу, а их нет вовсе. Зато кареты, запряжённые механическими лошадьми, на каждом шагу. Это же сколько денег на них потрачено!

— В какой гостинице остановимся?

Бобров почесал в затылке.

— Дорого здесь всё. Я так подумал: а заедем-ка мы с тобой к Голицыным. Я с младшим наследником князя учился вместе, вот и нагрянем в гости. Да и ты им не чужой, вроде как.

— В смысле?

— Мать твоя в девичестве Голицына была, если не ошибаюсь. Из младшей ветви, но всё-таки родня.

Я поджал губы. Где была эта родня, когда я остался один-одинёшенек?

— Соглашайся, — Бобров хлопнул меня по плечу, — если не примут, найдём гостиницу.

По некоторому раздумью я дал согласие. Ладно, чёрт с ними, с делами прошлого. Завести полезные знакомства не помешает, а заодно посмотрим, насколько у меня плохие манеры. В высшем свете я никогда не был и не представляю, как там себя вести.

Московское подворье князей Голицыных занимало целый городской квартал. С размахом живут, родственнички! Дворец, торговый дом, школа для многочисленных отпрысков и дружественных семей, мрачный Каземат oprichnikov. По крайней мере, так объяснил Бобров, специально приказав объехать вокруг подворья.

Интересно, а «oprichniki» — это же личные войска князя, да? А как на это смотрит императрица? Надо будет разобраться во внутренней политике поглубже. Боюсь, здесь всё не так просто и отличается от европейских порядков.

***

Лакей в парадной ливрее открыл нам дверь и согнулся в поклоне. Кстати, обычный человек, а не орк.

— Пётр Бобров и Константин Урусов, — заявил мой спутник, — прибыли выразить почтение князю Алексею Дмитриевичу.

— Прошу вас, господа, — лакей указал на диванчик под фикусом в кадке. — Извольте обождать, я доложу о вашем визите.

Бобров кивнул и уселся под развесистыми листьями.

— Бывает, — шепнул он мне, — и по часу ждать приходится. Мы с тобой — птицы невысокого полёта, может, не князь, а кто-то из наследников нас примет.

На удивление, лакей вернулся через пару минут и пригласил следовать за ним. У Боброва даже лицо вытянулось — его так быстро никогда не принимали.

Через анфиладу залов нас привели в эдакую домашнюю комнату, мужской вариант будуара. На стенах оружие, горящий камин, кресла, ковры на полу. Чувствовалось, что здесь хозяин устраивает не официальные приёмы, а личные встречи.

— Петруша!

Нам навстречу поднялся пожилой человек с проседью на висках, одетый в домашний халат, расшитый золотом, и турецкую шапочку.

— Как ты редко заходишь, Петруша, — князь Голицын, а это был именно он, покачал головой. — Забыл нас, безобразник.

— Что вы, Алексей Дмитриевич, как можно!

Голос моего спутника стал елейным. Он подошёл ближе и согнулся в низком поклоне. Князь улыбнулся, протянул ему руку, и Бобров почтительно поцеловал массивный перстень на пальце князя.

Ах, дружище Бобров! Ты ведь мне недоговаривал, хитрый лис. Знаком, значит, с младшим наследником? А этот поцелуй, он что значит? Не покровительство ли князя? Пожалуй, сделаю вид, что не заметил, но на будущее учту.

— Разрешите вам рекомендовать, Алексей Дмитриевич, — Бобров указал на меня, — Константин Урусов. Бакалавр Сорбонны.

Я поклонился с достоинством и не слишком прогибаясь. Пусть родственник, но надо сразу обозначить свою независимость.

— Вижу, вижу, — Князь доброжелательно улыбнулся, — урусовская стать, сразу заметно. А глаза наши, голицынские.

Он шагнул вперёд и протянул мне ладонь. Рукопожатие у князя оказалось сильное, несмотря на лёгкое сложение.

— Рад видеть, — он указал на кресла, предлагая присесть, — очень рад.

— Как приехали в Москву, сразу к вам, — разливался соловьём Бобров, — даже селиться в гостиницу не стали.

— Что вы, — князь махнул рукой, — у нас и остановитесь. Какая может быть гостиница? Что мы, места для друзей не найдём?

Взгляд Алексея Дмитриевича оказался цепким и острым. Он разглядывал меня, спрашивая о мелочах и интересуясь парижской модой. Одновременно меня взвесили, измерили и, видимо, нашли пригодным. Интересно, для чего?

— Не буду вас держать с дороги, — закончив осмотр и расспросы, князь поднялся, взял со столика колокольчик и коротко позвонил. — Вас проводят в гостевые покои. Отдыхайте, ужинайте и спите спокойно. Наше подворье под самой надёжной охраной в Москве.

***

Здания подворья образовывали большой квадрат, внутри которого располагался внутренний двор. Лакей повёл нас с Бобровым по длинной галерее на втором этаже, так что нам открылись дворик и тренировка молодых Голицыных под руководством строгого наставника. Ёшки-матрёшки! Я впервые видел работу врождённых Талантов так близко.

Вот мальчик лет двенадцати сложил руки перед собой и будто толкнул невидимую стену. С гудением от его рук полетел огненный шар и с громким чпоком разбился о закопчённую стену.

Вот девочка чуть постарше взмахнула руками, быстро опустила ладони к земле. Бочка, стоявшая на брусчатке в трёх шагах, покачнулась и стала погружаться в камень, будто в болото.

— Резче, Анна! — Наставник недовольно скривился. — Враги не будут ждать, когда их засосёт. Резче!

Галерея закончилась, и мы не досмотрели это представление до конца.

Я непроизвольно поморщился. И вовсе это не зависть — если постараться, мне тоже под силу такие чудеса. Но то, что они могут сделать одним движением руки, я должен готовить часами, вычерчивая Знаки и настраивая Печати. Вот почему деланный маг и в подмётки не годится врождённому Таланту.

А главное, было понятно: то, что мы увидели, — детские игры. Это не самые сильные отпрыски рода и только начинающие входить в силу. Взрослый маг с развитым Талантом в одиночку заменяет артиллерийскую батарею на поле боя. К его уровню, даже готовясь год, я не приближусь никогда. Как бы ни старался и какие бы уловки ни использовал. Деланный, одно слово.

Глава 5 - Подобрыш

В чём не откажешь Голицыным, так это в умении хорошо покушать. Кормили нас с Бобровым просто на убой. Да не абы чем, а по-взрослому, как в лучших ресторациях Парижа. Даже на завтрак подали какие-то безумные разносолы: зайцы, фаршированные голубями, пироги с многослойной начинкой, солёный заморский шоколад, паштеты четырёх видов и ещё куча всего, что я и запоминать не стал. Как говорится, чтоб я так жил, если мне деньги девать некуда будет.

— Едем, — я поторопил Боброва. — Лучше выехать пораньше, пока не жарко.

Он вздохнул, с сожалением посмотрел на оставшуюся на столе еду, но согласился.

Как бы хорошо нас ни принимали, в душе я чувствовал некоторый подвох. Не просто так Бобров меня сюда привёз, ох, непросто! Будто на смотрины, чтобы князь заранее оценил. А зачем? Какие такие планы они насчёт меня выстраивают? Окончательно в этом я убедился уже перед отъездом.

Словно нарочно, по галерее, где нас вёл лакей, навстречу шла девушка. Хорошенькая, молодая, с пронзительным умным взглядом, редко свойственным такому возрасту.

— Княжна София!

Бобров согнулся в поклоне, подскочил к ней и поцеловал руку.

— Какая встреча! Очень рад вас видеть. А вы хорошеете день ото дня, даже не верится, что такое возможно.

Он рассыпался в комплиментах, достаточно изящных, девушка кивала, улыбаясь. Но смотрела больше на меня, будто оценивала.

— Представьте меня вашему другу, Пётр.

— Да-да, конечно. Константин Урусов, бакалавр Сорбонны.

Я поклонился, но рваться к целованию руки не стал.

— Деланный маг? — В её голосе скользнул интерес.

— Да, ваше сиятельство.

— Как интересно, — княжна прищурилась. — Вы использовали в работе middle wand?

— Конечно, — я кивнул.

— А grand wand?

Действительно интересно. Откуда княжна знает такие специфические тонкости про деланных? Я окончательно утвердился в мысли, что Бобров меня привёз на смотрины.

— Только в качестве эксперимента. Непросто найти подходящую задачу, где требовался бы гранд.

— Да, пожалуй. Вы уже уезжаете? Не буду вас задерживать, — она улыбнулась, — Константин, если будете в Москве, обязательно заходите к нам. Я чувствую, что мы найдём общие темы для бесед.

Так-так, а вот и предложение на будущее. Что же, учту и буду иметь в виду.

Мы простились с княжной и двинулись к выходу из подворья Голицыных. Я украдкой наблюдал за Бобровым — он мечтательно и одновременно грустно улыбался. Пожалуй, будет очень бестактно спрашивать, что его связывает с княжной. Да я и не хочу знать, это его личные дела, а мы не настолько дружны.

***

Из Москвы мы выдвинулись по Осьмой государевой дороге, или, как её называют купцы, Сибирскому тракту. Если ехать по ней и никуда не сворачивать, доедешь аж до Катая. Но, честное слово, лучше не надо — трясёт так, что уже к вечеру мне хотелось идти пешком. Не дорога, а сплошные колдобины. Путешествовать по такому пути в темноте — сущее самоубийство. Так что на ночь мы остановились в придорожном трактире.

Вечером я не стал мучить Боброва расспросами. Зато утром постарался выжать из него по полной программе.

— Скажи, зачем Голицыным, — я чуть запнулся, пытаясь правильно выговорить незнакомое слово, — опричники?

Бобров хмыкнул:

— А как иначе? Голицыны — это не просто дворянский род, а настоящий Дом, маленькое царство внутри империи. Не только сами Голицыны, но и союзные малые Дома, зависимые купцы первой гильдии, мануфактуры и заводы, поместья и торговые фактории в Сибири. Всё это хозяйство требует защиты и охраны. Для того и опричники.

Он подцепил с тарелки солёный груздь и с хрустом прожевал.

— Ясное дело, между Домами бывают трения и стычки. Порой даже с оружием и боевой магией.

— А императрица как смотрит на эту вольницу?

— Плохо смотрит, — Бобров усмехнулся. — Поэтому Дома в столицах и больших городах стараются не конфликтовать. А вот в Сибири, на Камчатке и Аляске случается всякое. Так что сейчас в Москве одни новобранцы, да резерв, а большинство опричников за Уралом службу несёт.

Кинув по сторонам настороженный взгляд и убедившись в отсутствии лишних ушей, Бобров наклонился ко мне и перешёл на шёпот:

— Кроме того, опричники — это опора императрицы. Приближённых Домов, естественно. Не было бы её, другие Дома давно бы переворот устроили.

Он покачал головой.

— Когда Пётр Великий умер, на престол должен был взойти его внук, Пётр Алексеевич. Так Меньшиков с Толстыми и Ягужинскими окружили сенат войсками. Сказали — всех перебьём, если не утвердите Екатерину на царство. В ответ Голицыны с Долгоруковыми своих опричников на улицу вывели, дошло до целой баталии. Если бы Екатерина гвардейские полки не склонила на свою сторону, всё бы по-другому могло закончиться.

Бобров наколол ещё один груздь, но есть не стал, а держал на вилке, рассматривая, как бунтовщика.

— Так же и Анна Иоанновна на трон взошла, так же Бирона от власти отодвигали. Да и матушка-императрица Елизавета Петровна не без помощи опричников корону получила.

Гриб отправился в рот, а Бобров развёл руками.

— Скажи, — раз уж он так разоткровенничался, я решил спросить прямо, — в чём интерес Голицыных ко мне?

— Так ведь дядя твой из рода Шереметевых. Хоть и поссорился со всей роднёй, и знать их не хочет, а состояние может им уйти. Но ты-то не Шереметев! И если дядя тебе всё оставит, шиш они что-то получат.

— Голицыны с Шереметевыми не дружат?

— На ножах, — Бобров ухмыльнулся, — заклятые враги.

Пусть будет так, примем эту версию за рабочую. Но подозреваю, всё гораздо интереснее и запутаннее.

— Ты князю понравился, — Бобров вытер рот салфеткой и отодвинул тарелку, — тем более, родная кровь — не водица. Если увидит, что ты — дельный человек, может предложить в род войти. Попросит императрицу при случае и сменит тебе фамилию. Будешь не Урусов, а Голицын.

Даже не спрашивая, можно было догадаться — Голицыны Урусовых тоже не любят. Прямо скорпионы в банке, а не дворянские роды.

— Поехали? — Бобров поднялся из-за стола. — Быстрее выедем, быстрее доедем. Домой страсть как хочется!

***

С отправлением возникла заминка. Пока мы с Бобровым завтракали, с нашим экипажем случилась неприятность. Пьяный в стельку крестьянин притёр к нему телегу, так что экипаж с повозкой сцепились осями.

Кузьма ругался с пошатывающимся мужиком и грозил дать в рыло. Вокруг бегал местный обыватель, представившийся Полесовым, и громко указывал, как расцепить транспорт. Бобров матерился сквозь зубы и хотел лично выпороть на конюшне дурного агрария. В общем, массовое веселье, и все были при деле. Так что я пошёл прогуляться вокруг постоялого двора — размять ноги, а то в экипаже весь день сидеть.

За двухэтажным трактиром стояли какие-то сараи, конюшня и здоровенный сеновал. Там-то я и увидел забавную картину. Три дворовых пса, мелких и брехливых, загнали в угол котёнка. Маленького, размером с ладонь, и рыжего, как огонь. Пузатая мелочь вздыбила шерсть, выгнулась дугой, яростно шипела и лупила крохотной лапой по оскаленным мордам. Смельчак!

Мне стало жаль кроху. Вот точно так же в первый год в Сорбонне меня загнала в угол парижская шпана. Тогда меня спас кто-то из студентов, напугав подростков выстрелом из пистоля. Надо бы отдать тот должок, решил я и прикрикнул на псин:

— Фу! А ну, пошли отсюда!

Собаки отпрыгнули, скаля зубы и рыча. Ну же, беги, котейка, пока можешь!

Но рыжий смельчак решил по-другому. Ужом скользнул под брюхом ближайшей псины и метнулся мне в ноги. Цепляясь когтями, полез по одежде, как белка, и через мгновение уже сидел у меня на плече.

— Ш-ш-ш!

Котёнок свесился и зашипел на собак сверху. Ах ты, хитрец!

Псины оценили диспозицию, развернулись и потрусили на другой конец двора.

— Молодец, выкрутился. Ну, давай, слезай и беги к мамке.

Но рыжий комок не желал со мной расставаться. Вцепился когтями, удобно устроился и потёрся мордочкой о моё ухо.

— Тр-р-р-р-р-р, — заурчал он.

— Подлиза. Ладно, возьму тебя с собой, Мурзилка ты эдакая. Будешь в дядином поместье мышей гонять.

***

Бобров подобранной живности удивился, но ничего не сказал. Это правильно, в конце концов, у всех свои причуды. Он грузди ест с чаем, я кота завёл. И вообще, как деланный маг, я имею право на некоторую эксцентричность.

Впрочем, кот отлично развлекал меня по дороге. Спал на плече, урчал, играл с бантиком и ел, что дают. Идеальный компаньон, на мой вкус.

— Муром скоро, — Бобров глянул в окно, и рожа у него стала довольная-предовольная, — хоть высплюсь нормально.

— Угу.

— Знаешь, тебе лучше в город не заезжать.

— Почему?

— Уж больно дядю твоего не любят. Никто тебя приглашать в гости не будет, это точно. А как наследство получишь, тогда и явишься в общество, покажешь, что хороший человек, наладишь отношения. А пока лучше сразу в имение поезжай.

— Ты со мной?

— Нет-нет, ты уж сам как-нибудь. Я, знаешь, тоже не хочу лишний раз Василию Фёдоровичу на глаза показываться.

Я вздохнул. Куда я еду? В пасть крокодилу?

— Я выйду на почтовой станции, а дорогу в поместье Кузьма и так знает.

Было видно, что Боброву сейчас не до меня. У него явно намечались какие-то дела в Муроме, особенно важные после долгого отъезда. Он ёрзал, выглядывал в окно и места себе не находил. Понятно, почему он желал избавиться от моей компании побыстрее. Да и пусть! Для встречи с дядей мне помощники не нужны, сам разберусь.

Простились мы тепло.

— Удачи тебе, друг.

Бобров хлопнул меня по плечу.

— Спасибо.

— Ты, главное, не тушуйся. Дядя твой, хоть и с тяжёлым характером, а человек неплохой. Думаю, вы с ним поладите.

— Твои слова да богу в уши.

— Но если не сложится, приезжай. Чем смогу — помогу. Уж точно побираться не придётся.

— И тебе удачи, Пётр. Ещё свидимся.

***

Дорога в усадьбу шла через лес. Суровый такой, дикий. Ели до неба, сосны, мох с веток, как длинные бороды. Может, хоть здесь медведи водятся? За столько дней в России так ни одного и не увидел.

Лес кончился, и мы выехали на пригорок. Экипаж остановился, и я услышал, как возница спрыгнул на землю.

— Константин Платонович, посмотрите!

Я открыл дверь экипажа и вышел наружу. Котёнок, занявший место Боброва, открыл один глаз, посмотрел, куда это я, и снова задремал.

— Вот она, усадьба.

Кузьма показал рукой, хотя ошибиться было сложно. Двухэтажный каменный дом с башенками, колоннами на входе и высоким шпилем. Флюгер на шпиле изображал фигуру с косой в руке.

— А вон там, рядом, деревня.

— Как называется?

— Злобино, ваш благородие. Как и усадьба.

А чего я, собственно, хотел? Как может называться деревня, хозяин которой настроил против себя всю округу? Не Добренькое же!

— Ваш благородие, Константин Платонович, — Кузьма теребил в руках шапку и смотрел куда-то вбок.

— Говори, не размазывай.

— Вы на Василия Фёдоровича не обижайтесь, ежели он злиться будет. Сами понимаете, уже два года, как с постели встать не может.

Я хмыкнул. Да, несладкая жизнь у дяди.

— Он человек душевный, добрый по-своему. Ну, палкой огреет в сердцах, ну, выпороть велит. А недоимки в засуху всем прощал. И детей всегда одаривал в Рождество, никого не забывал. Сердце у него слабое, как поругается, так болеет потом. Вы уж помягче с ним, соглашайтесь, что он скажет.

Ты смотри, каков дядя — крепостные-то за него горой, в обиду не дадут.

— Не бойся, Кузьма, с дядей конфликтовать я не намерен. Едем, устал я путешествовать.

***

Экипаж вкатился в имение. Кузьма ловко остановился прямо перед парадным входом и открыл мне дверь. И я наконец-то почувствовал — доехал. Всё, в ближайшее время никаких поездок.

Первым на улицу вылетел рыжий Мурзилка и стрелой умчался по своим делам. Похоже, ему тоже надоела тряска в экипаже.

Я выпрыгнул наружу и потянулся. Хорошо-то как! Солнышко из-за облаков выглянуло, птички верещат, ветерок тёплый.

Пока я осматривался, из дома вышла целая делегация. Высокий мужчина в чёрной ливрее, пожилая орка с щербатым клыком и щупленький старичок с хитрым прищуром и острыми эльфийскими ушами.

— Добро пожаловать, Константин Платонович! — Высокий поклонился. — А мы уже заждались. Прошу вас, проходите, сейчас будем подавать обед.

— А Василий Фёдорович?

— Ему нездоровится, он не велел никого к себе пускать.

— Даже меня?

— Никого, — высокий развёл руками. — Прошу вас, откушайте с дороги. Водочку будете? Настоечку? Настасья, — он указал на орку, — ключница, делает замечательную настойку на рябине. Откушаете?

Я кивнул. Чувствую, настойка мне здесь понадобится регулярно. Ещё бы узнать, что означает это загадочное «kluchnicza»?

Глава 6 - Злобино

Кормили в Злобино на убой. Порция холодной осетрины с хреном, икра, тарелка рыбной ухи, жареный заяц… Дальше я категорически отказался продолжать. Не может нормальный человек столько есть!

Вся компания: высокий, орка и старичок — покачали головами, будто осуждая меня за малую вместительность.

— Наливочки?

Высокий был тут как тут с хрустальным штофом в руке.

— Давайте.

Я расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы хоть как-то дышать. Надо будет сделать этим иродам внушение, что нормальные люди столько не едят.

— Василий Фёдорович, — высокий налил мне рюмку тёмно-бордовой жидкости, — всегда любил плотно откушать.

Орка и старичок разом вздохнули, будто вспомнили самое лучшее в своей жизни.

— А налейте-ка себе тоже, — кивнул я высокому, — и всей вашей компании. Выпьем, познакомимся, и вы введёте меня в курс дела.

— Даже не знаю, — засомневался высокий, — уместно ли будет…

— Уместно, — твёрдо заявила орка и устроилась напротив меня. — Cиживали за одним столом с Василием Фёдоровичем, пили, закусывали. Уместно.

Высокий от такого аргумента сдался и достал ещё три рюмки.

— Я, ваше благородие, дворецкий и управляющий усадьбой, — представился высокий.

— А зовут вас как?

— Так и зовите — Дворецкий.

— Обычное имя у вас же есть?

— Было, — он развёл руками, — но потерялось за годы службы.

Я не стал давить и выспрашивать. Надо будет — узнаю.

— Настасья Филипповна, — улыбнулась орка, махнув рюмку одним глотком, — ключница.

Увидев мой непонимающий взгляд, пояснила:

— Старшая над прислугой. И, по традиции, у меня есть ключи от всего в доме.

— Очень приятно, Настасья Филипповна.

— Лаврентий Палыч, — слегка наклонил голову старичок и чуть пригубил настойку, — Ротшильд. Эконом и управляющий имением. Собираю оброк, назначаю барщину, веду финансовые дела.

Теперь ясно — вся верхушка, управляющая имуществом дяди, сидела передо мной. Полагаю, никто лучше них не знает состояния дел. Но сейчас в денежные вопросы вдаваться не стоит. Потом, когда увижусь с дядей, надо будет поговорить с каждым в отдельности.

— Мы все, — Дворецкий кашлянул, — очень рады вашему приезду. За время болезни Василия Фёдоровича дела пришли в некоторый упадок. Имение и усадьба требуют твёрдой хозяйской руки.

— Перестань, — толкнула его орка, — мальчик только приехал! Успеет ещё погрузиться в наши проблемы. Пусть отдохнёт, осмотрится, и тогда уже взваливай на него.

Настасья Филипповна посмотрела на меня с нежностью.

— Хотите, мы покажем вам усадьбу? Прогуляетесь, а там и банька будет готова. Поужинаете — и на боковую. А завтра с новыми силами начнёте разбираться с делами.

— Согласен. Ещё по одной, и показывайте.

Настойку я оценил — адски крепкая штука, но пьётся, как вода. И в желудке сразу такое облегчение, будто и не ел ничего.

***

Усадьба как усадьба, ничего необычного. Главное здание, где жили хозяева поместья, слуги и Дворецкий с ключницей. Отдельный флигель, где обитал управляющий и хранились бухгалтерские книги. Конюшня, пруд с лебедями, какие-то амбары и сараи, стыдливо спрятанные за живой изгородью. Вот, собственно, и всё хозяйство.

Кстати, на конюшне обнаружился интересный персонаж — кузнец Прохор. Здоровенный орк с наивными глазами, жутко стеснявшийся, когда к нему обращались.

— Что умеешь? — скорее для порядка, чем по-настоящему интересуясь, спросил я у него.

— Да всё могу, барин, — он почесал в затылке, — лошадок механических чиню. Выковать могу, что надо. Часы делаю.

А вот это уже интересно.

— Лошадей, говоришь?

— Ага. Перебрать там, сустав новый сделать, проволоку заменить.

— Новую собрать можешь?

— Так, — он снова поскрёб затылок, закатил глаза, качнул головой, — это, барин. Движитель для лошадушки нужен. Без него бегать не сможет. А его только господа мажьи умеют.

— А если будет у тебя «движитель»? Сможешь?

— Ежели сталь дадите годную, то чё ж не сделать.

Я ещё раз осмотрел Прохора с ног до головы. Врёт, или действительно самородок-механик? Надо проверить, может быть, талант действительно имеется, а у меня есть идеи для его применения.

— Константин Платонович, — Дворецкий потянул меня обратно, — банька готова.

Пришлось оставить кузнеца и отправиться купаться. То есть я так думал, что сейчас будет купание в горячей воде. Мне казалось: баня — это вроде римских терм. В них я был однажды в Париже — жарко натопленное помещение, в центре бассейн с тёплой водой, можно даже поплавать. Ага, как же!

Русская баня оказалась филиалом ада и рая одновременно. Жарко, пар, орк-банщик всё время плещет на раскалённые камни водой. Я даже сбежать не мог, так разморило. А когда меня уложили на лавку и принялись охаживать веником, то я и вовсе почувствовал себя грешником, которого будут вечно стегать черти.

Ух! Меня окатили холодной водой, и повторилось всё снова. Когда я уже думал, что и умру здесь, меня вывели в предбанник. Закутали в холстину и сунули в руку ледяную кружку с квасом. Я потом узнал — это адское пойло настаивают на хрене, для большей остроты. Не знаю, зачем они это делают, но меня проняло от пяток до макушки.

Вышел из бани я со странным ощущением. С одной стороны, ужас, что там было. С другой — как заново родился. Настолько хорошо, что я бы повторил.

Спать меня уложили в комнате на втором этаже. Я провалился в пуховую перину, будто в облако. Вздохнул, закрыл глаза и мгновенно вырубился. А под боком у меня урчал рыжий комочек Мурзилка, втихаря пробравшийся в спальню.

***

— Константин Платонович, — Дворецкий коротко поклонился, — пройдёмте со мной. Василий Фёдорович желает вас видеть.

Наконец-то! Последние два дня мне приходилось изнывать от бездействия. Я читал, общался с кузнецом и отбивался от попыток Настасьи Филипповны меня накормить. Но ведь не для этого я сюда из Парижа ехал?

Комнаты дяди находились на первом этаже. В первой громоздились книжные шкафы со множеством книг. Во второй по стенам было развешено всевозможное оружие: мечи, алебарды, рапиры, даги, пороховые мушкеты и дуэльные пистолеты, а в углу даже стояла маленькая пушечка. Солидная, однако, коллекция. Только почистить бы не помешало — на клинках были заметны пятна ржавчины.

В третьей комнате находилась спальня. На большой кровати, под балдахином, лежала высохшая мумия. Череп, обтянутый жёлтой кожей, пальцы на руках скрючены, закрытые глаза ввалились. В первый момент я даже подумал, что старик помер, не дождавшись меня. А нет, живой, просто выглядит — хуже некуда.

— Явился, — прохрипела «мумия», открывая глаза, — наследничек.

— Добрый день, Василий Фёдорович.

— Что, пришёл посмотреть, как я помираю?

— Вы же сами позвали меня.

— Да, вижу. Прилетел стервятник на мертвечину.

От такого наезда я даже закашлялся.

— Дядя, вы сами за мной посылали. Я не напрашивался быть наследником.

— Что, я не вижу? Только и ждёшь, чтобы заграбастать имение. Скажешь, нет?

— По странной причине вы обо мне превратного мнения.

— Бабушке своей сказки расскажи. Стоишь, зыркаешь по сторонам, присматриваешься, что тебе достанется. А руки, небось, так и тянутся за подушкой, чтобы придушить старика? Не терпится получить наследство?

Тут я не выдержал. Да кто он такой, чтобы меня оскорблять? Мало ли, какой он мне родственник!

— Знаете что, дядя. А не пошли бы вы к чёрту лысому. Если бы не возраст, я вызвал бы вас на дуэль и пристрелил, как собаку.

«Мумия» осклабилась, показав коричневые зубы.

— Ерепенишься?! А вот как лишу тебя наследства, племянничек, чтобы знал, как родственников уважать.

На меня накатил обжигающе ледяной гнев. Лицо застыло безразличной маской, а пальцы сами сжались в кулак.

— Дорогой дядя. Засуньте ваше наследство, — я жестом показал, куда именно.

Глаза «мумии» расширились от удивления.

— Желаю здравствовать! Надеюсь, мы больше не увидимся.

Я резко развернулся на каблуках и вышел из спальни. Дядя что-то хрипел мне вслед, но я не обращал внимания.

Кинуть вещи в саквояж — две минуты. Ещё пять, чтобы выйти из усадьбы. Да пошёл он куда подальше! До ближайшего села три версты, пешком дойду, а там найму транспорт и доеду до Мурома. Обойдёмся и без наследства!

Через минуту меня догнал рыжий Мурзилка. Вскарабкался на плечо и нахохлился там, как ворона. Отлично, нас уже двое, а значит, не пропадём.

***

Я не жалел о сделанном. Поменять уже ничего нельзя, так что и переживать нет смысла. Иду себе по лесной дороге, кот на плече сопит, солнышко между ветвей пробивается. Хорошо же! Только саквояж тяжёлый, зараза.

На ходу я переложил груз в другую руку. Ничего, ещё пара вёрст, и будет мне транспорт. Да хоть телега, чтобы не пешком топать. А если не найду и этого, куплю тележку, положу саквояж и буду катить. Самое главное — добраться из этой глуши до Мурома.

Будущее представлялось мне не слишком мрачным. Мне понравилась Россия, и возвращаться в Париж я не собирался. Там я кто был? Студент без денег и перспектив, а здесь — настоящий дворянин и редкий специалист. Сами знаете, деланные маги на дороге не валяются. И пристроить себя к делу будет очень легко.

Могу поехать в Москву и прибиться к Голицыным. Или в Петербург и поступить на императорскую службу. Или прямо здесь, в Муроме, организовать своё дело. Думаете, не смогу? Ещё как смогу. Я, пока ехал и в окошко смотрел, увидел тысячу возможностей.

Котёнок на плече завозился и мявкнул.

— Что, Мурзилка?

Далеко за спиной послышался шум. Так-с, на зверя не похоже, больше на цокот копыт. Едет кто-то? Я остановился и поставил саквояж на землю. Может, этот кто-то меня подвезёт?

Надежда не оправдалась — ко мне на хорошей скорости приближался экипаж дяди. Тьфу на него ещё раз! Небось, послал за Бобровым, чтобы следующего наследника вёз.

Я подхватил багаж и двинулся по дороге дальше. К моему величайшему удивлению, экипаж затормозил и остановился, перегораживая мне дорогу. Тут же с козел спрыгнул Дворецкий и низко поклонился.

— Константин Платонович, — он отбил второй поклон, — Василий Фёдорович просит вас вернуться.

— Ага, уже бегу и падаю.

— Константин Платонович, не сердитесь. Человек болеет, не в духе, мало ли, что сказать может в сердцах.

Дворецкий поклонился в третий раз.

— Прошу вас, садитесь в экипаж. Василий Фёдорович ждёт вас.

Раздражённо фыркнув, я обошёл его.

— Константин Платонович!

Дворецкий нагнал и бухнулся передо мной на колени.

— Константин Платонович! Умоляю! Съездите, поговорите с дядей. Если после разговора ваше решение не изменится, я лично отвезу вас в Муром.

Мне надоело обходить его раз за разом, и я дал себя уговорить. Так и быть, поговорю со вздорным стариком, и в Муром не придётся идти пешком.

***

Через час я снова входил в комнату дяди. Старик уже выглядел не мумией, а просто старым и дряхлым человеком. Держа двумя руками чашку, он, причмокивая, отхлёбывал чай и смотрел на меня усталыми глазами.

— Гордый, да?

Я пожал плечами.

— В наследники к вам я не напрашивался, и оскорбления терпеть не намерен.

— Остынь.

Старик указал на кресло.

— Садись, говорить будем.

Тяжёлый взгляд дяди сверлил меня, вызывая холодок под ложечкой.

— Проверял я тебя, дружок, — старик ухмыльнулся, — без этого нельзя, сам понимать должен. Наследство абы кому не оставишь.

— И что, я прошёл проверку?

— А сам как думаешь? — Дядя хихикнул совершенно по-детски. — Годишься, не беспокойся. Только молодой и горячий слишком, как бы не обжёгся.

Он откинулся на подушку.

— Вон там книга на столике, возьми да почитай мне. Развлеки старика, наследничек.

Я протянул руку и взял томик в кожаном переплёте. Серьёзно? «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка»? Да ещё и на французском языке? Всё, что угодно, мог ожидать, но только не такую книгу.

— Осторожней, — буркнул старик, — закладку не вырони. Там Настька мне читала, вот с той страницы и продолжай.

Ключница-орка читает на французском? Чего ещё я не знаю о странных обитателях этой усадьбы?

Глава 7 - Бастард

Я не прочитал даже страницы, как дядя перебил меня:

— Думаешь, я старый самодур-помещик? Сижу в муромских лесах, тискаю крестьянок, пью запоем и ничего не знаю, что в мире делается?

— Нет.

— Думал-думал, по глазам вижу.

Старик хрипло заржал. Но глаза у него оставались серьёзными.

— В ссылке я, — он резко прекратил смеяться, — по высочайшему повелению матушки нашей императрицы. Не должен покидать усадьбу под страхом смерти.

— За что?

Он криво ухмыльнулся.

— Слышал, как Елизавета Петровна на престол всходила? Полки императорские подняла, Анну Леопольдовну с мужем арестовала, императора малолетнего, Ивана Антоновича… — Старик сбился и закашлялся.

— Так что там с императором?

Дядя покачал головой.

— Если хочешь жить, а не гнить в остроге, даже думать об этом не смей. Не было никакого императора. Никаких Иванов Антоновичей на престол не садилось. Понял? Даже не заикайся об этом.

— Понял, не дурак. Вы на этом погорели?

— Если бы на этом, то в Сибирь бы поехал, в кандалах, — он тяжело вздохнул, — как Остерман с Минихом.

Помолчав немного, дядя кивнул на столик:

— Налей мне чаю, в горле першит.

Поухаживать за стариком было несложно. Я подал ему чашку, и он долго пил, громко прихлёбывая и шлёпая губами.

— В стороне хотел остаться, — вздохнул он, — с одной стороны, за младенца на троне драться не хотел. С другой — не побежал Елизаветке в ножки кланяться. Думал, пройдёт гроза по верхам, не заденет мою норку.

По губам дяди пробежала горькая усмешка.

— Не вышло. Те, кто Елизаветку на трон поднимал, на меня зуб имели. Всё припомнили, перед императрицей змеюкой выставили. Но голову снимать побоялись, слабовато мажьё оказалось. Вот и сижу здесь, как жаба на болоте. Эх, вернуться бы туда, выйти со всей силой, когда они на дворец шли, может, и по-другому всё вышло бы.

Он протянул руку и крепко схватил меня за ладонь.

— Если в смутные времена будешь рядом с троном — не повторяй моей ошибки. Держись за свою сторону до конца, даже если безнадёжным кажется. Уж лучше на плаху за дело, чем от тоски дохнуть за безделье. Понял?

Я кивнул.

— А то, что я говорил, — забудь. Матушка наша императрица злопамятна, как сам чёрт. Скажешь слово неосторожное — она тебя в бараний рог согнёт.

— Понял, уже забыл.

— Тогда иди, завтра поговорим. И Настьку мне позови. Пусть лекарство несёт, а то худо мне сделалось.

***

Но ни завтра, ни послезавтра дядя меня не звал. Дворецкий с печальным лицом заявил, что Василию Фёдоровичу нездоровится, и в ближайшие дни я могу заниматься, чем угодно. Да хоть в Муром съездить, развлечься.

Нет, в город я не собирался, нечего там пока делать. А вот проехаться по имению, посмотреть деревни, взглянуть, как живут крепостные, — было бы неплохо.

К моему удивлению, Лаврентий Павлович горячо поддержал мою затею:

— Доброе дело, доброе. Земле хозяйский пригляд обязательно нужен. Я сейчас прикажу заложить drojshky, и поедем.

Дрожки? Что за дрожки такие? Оказалось — открытая коляска, запряжённая парой механических лошадей. По хорошей погоде самое то ездить, а в дождь будет неприятно.

Только мы уселись в этот кабриолет, как появилась Настасья Филипповна и бодро полезла к нам.

— С вами поеду, — заявила она и погрозила управляющему пальцем. — Знаю я тебя, Лаврентий. Тебе в каждой деревне наливать будут чарку, обратно приедешь, накушавшийся так, что тебя нести придётся.

— Да ты что, Настасьюшка!

— Вот то самое. Что я, не видела, что ли? Кузьма, — скомандовала ключница, — поехали!

Так мы вчетвером и двинулись объезжать имение.

***

В деревне нас ждали. Целая делегация крепостных орков выстроилась на околице деревни: старики в праздничных рубахах, несколько мужчин с напряжёнными лицами и девица в красном сарафане и кокошнике. В руках она держала каравай на вышитом полотенце, который подала мне с поклоном.

— Здравствуйте, барин Константин Платонович!

Я отломил кусочек хлеба, макнул в соль и демонстративно съел. Ёшки-матрёшки, до чего хороша! Не каравай, естественно, а девица. Тонкие черты лица, голубые глаза, чётко очерченные губы, фигура под сарафаном святого с ума сведёт. Только кожа зелёная, как и полагается оркам. С другой стороны, говорят, у короля Франции есть фаворитка — так та вообще чернокожая ифритка из Египта.

— Прошу, барин, — поклонились мне старики, — не побрезгуйте нашей трапезой.

Есть мне не хотелось, но за стол я сел. Сделал вид, что пробую, а затем стал расспрашивать. О погоде, об урожае, о проблемах и нуждах. Старикам такое внимание льстило, они стеснялись и поначалу мямлили. Но я переспрашивал, вдавался в детали, и постепенно они разговорились. Однако, жизнь крепостных совсем не сахар.

Ясное дело, главную тревогу вызывал урожай. Подведёт погода — и всё, затягивай ремень туже. Сдохла лошадь? Беда, семья не сможет вовремя посеять. Да, община поможет, но долги останутся. И ещё много-много таких сложностей. А решать их некому.

Но были некоторые проблемы, с которыми я мог помочь сам, не откладывая в долгий ящик. Например, волки. В Злобино серые твари заглядывали редко, но неделю назад чуть не загрызли в лесу девочку, пошедшую по ягоды. А в соседней деревушке задрали трёх овец — великое разорение для местных.

В паузах между жалобами стариков я бросал взгляды на орку в кокошнике. Ну до чего же красивая! Произведение искусства, а не девица из глухого угла. Она заметила мой интерес. Улыбнулась в ответ, но взгляд отводить не стала. Не робкая красавица, молодец.

Выслушав стариков, мы двинулись дальше.

— Константин Платонович, — обратился ко мне Лаврентий, стоило нам отъехать от деревни, — вы как-то неожиданно повернули нашу увеселительную прогулку. Это вечные проблемы крепостных, ничего нового вы не услышите.

— Вечные, но не решаемые?

Лаврентий развёл руками:

— А что здесь можно поделать? Все крепостные так живут. Где-то чуть лучше, где-то чуть хуже, но, по большому счёту, по всей Руси так. Да и не сможете вы ничего поменять — мужики не принимают никаких новшеств.

— Посмотрим.

Я понимал, что управляющий опытней меня в этих делах, но что-то внутри кололо. Может, орки и крепостные, но такую жизнь и врагу не пожелаешь. Надо попробовать сделать для них хоть что-то. А кроме того, нищие крестьяне и мне, когда я вступлю в наследство, богатств не принесут.

В других деревнях было примерно то же самое. Та же бедность и разруха. Но я выслушал все жалобы из принципа.

А вот Лаврентий меня удивил. Он даже под строгим надзором Настасьи Филипповны умудрился набраться, как сапожник. Так что в последней деревне его грузила в дрожки пара дюжих мужиков. Вот, что называется, опыт!

Пока ехали обратно в усадьбу, он проснулся и начал хвастаться, что настоящий лепрекон: мол, и горшок у него есть, и по радуге он бегать умеет. Вот только грозы давно не было, а так бы он показал! Настасья Филипповна только качала головой, а потом шепнула мне:

— Врёт. Нет у него никакого горшка.

— А золото?

— Золото есть. Под половицей во флигеле спрятано.

Мы рассмеялись. Но как можно тише, чтобы не обижать управляющего.

***

Я постепенно вживался в роль барина. Не то чтобы сильно хотел, но Дворецкий и ключница всячески этому потворствовали. Скажем, в отличие от Парижа, в усадьбе я начал просыпаться очень рано, едва рассветало. Да и попробуй не проснись, если за окном щебечут птицы, на заднем дворе поют петухи. Так вот, Настасья Филипповна, заметив, что я рано встаю, начала присылать утром ко мне слуг с «кофием». Чтобы я, не поднимаясь с постели, мог испить чашечку.

В усадьбе слуг было немного: три молчаливых орки средних лет, сразу и горничные, и прачки; два молодых орка, подающие блюда за столом и таскающие тяжести; мальчишка-орчонок на посылках; орк-банщик, он же истопник; и повар-человек — весёлый толстяк, громко поющий на кухне во время готовки. Кофий утром мне приносили орки служанки. Но этим утром у меня чуть челюсть на пол не рухнула.

Дверь открылась, и в комнату с подносом в руках вплыла орка — та, что вчера подносила мне каравай в деревне. Я даже глаза на всякий случай протёр. Нет, не показалось.

— Доброе утро, барин!

Она улыбалась, сверкая клыками. Голос был низкий, с лёгкой, едва заметной хрипотцой.

— Доброго.

Откуда она здесь? Видимо, этот вопрос у меня читался на лице, и орка сказала:

— Настасья Филипповна приказала мне теперь в усадьбе служить.

— Вчера?

— Нет, сегодня утром за мной прислала.

Быстро у них здесь! Я только проснулся, за окном рассвет, а она успела сюда добежать, выслушать указание и кофий мне принести.

— Приятного аппетита!

Орка отдала мне чашечку, стеснительно улыбнулась и сбежала из комнаты. Однако надо переговорить с ключницей. Зачем она девушку из деревни выдернула? Не ради же моего хорошего настроения?

Но разговор с Настасьей Филипповной откладывался. Я только заканчивал завтрак, а в столовую вбежал запыхавшийся слуга:

— Барин, там это!

— Отдышись и скажи нормально.

— Приехали! Вас видеть хотят!

— Меня? Может, Василия Фёдоровича?

— Нет, точно вас. Спрашивают: где молодой барин? Зови, говорят, у нас к нему разговор.

Кхм, интересная новость. А ведь меня в России никто не знает, кроме Боброва. И это гарантированно не он. Значит — что? Значит, ничего хорошего мне не привезли.

Я не стал торопиться. Надо — подождут. Спокойно доел, а затем поднялся к себе в спальню и сунул за пояс «студенческую» пистоль. Да, в случае чего, никого из неё не убьёшь. Но вывести из игры человека — очень даже просто. А теперь можно и посмотреть, кого принесла нелёгкая.

***

Их было двое. Кучер, сидевший на козлах открытой коляски, и дворянин, нервно расхаживавший из стороны в сторону. Впрочем, первого можно не считать.

— Доброго утра, — я решил не идти сразу на конфликт, а выяснить для начала, что надо этому господинчику.

— Урусов? — Незнакомец близоруко прищурился, рассматривая меня. — Константин?

— С кем имею честь?

— Вадим Петрович, — дворянин дёрнул щекой, — сын графа Шереметева.

Судя по обывательскому имени, отсутствию личного титула и уточнению, «сын», Вадим Петрович, — бастард. Но признанный отцом. Уж не за владение ли Талантом? Интересненько.

— Да, я Урусов. Что вы хотели?

— Мы можем поговорить без свидетелей?

— Хм… Пройдёмте в парк, там нас никто не побеспокоит.

На самом деле, это вовсе не парк, а просто липовая аллея, идущая вокруг пруда. Но за неимением лучшего я называл её парком.

Пока мы обходили правое крыло усадьбы, неожиданный гость напряжённо молчал. Было видно — разговор со мной его не радует. Папенька дал неприятное задание? Или сам напросился? Знать бы заранее, что этот тип скажет.

— Итак, я вас слушаю.

Бастард поджал губы, зыркнул на меня и сказал:

— Я приехал сообщить, что вы должны отказаться от наследства.

— Что?!

— Официально откажитесь от наследства и уезжайте, сегодня же.

У меня от такой наглости дыхание перехватило. Ничего себе заявления! Может, им ещё голым на столе станцевать? Нет? Не желают?

— Вы получите за это двадцать тысяч. Хотите золотом, хотите ассигнациями, — бастард не унимался, — но уехать вы должны немедленно.

— Я, кажется, плохо вас расслышал, Вадим Петрович.

— Могу повторить. Двадцать тысяч.

— Нет, сумму я услышал. Но вы слишком тихо сказали, зачем мне это делать. Каюсь, видимо, невнимательно слушал.

Он насупился.

— Это неважно. Получите деньги и уезжайте. Всё ваше имение стоит меньше, вы ни в чём не прогадаете.

— Я не покупаю котов в мешке, уважаемый. Если мне не ясна причина сделки, заключать её я не буду. Уж извините!

Лицо Вадима Петровича стало красным. Злишься? Очень хорошо!

Секунд двадцать он молчал, зло уставясь на меня. Потом взял себя в руки, глубоко вдохнул и ответил:

— Твой дядя, — он внезапно перешёл на «ты», — кое-чем обладает. И это наследство он должен вернуть в род Шереметевых. А ты посторонний! Не тебе владеть достоянием рода.

Нормальненько так.

— Подозреваю, Василий Фёдорович не хочет его вам возвращать, да?

Судя по лицу гостя, дядя показал им здоровенную фигу.

— Увы, дорогой мой Вадим Петрович, увы. Я не могу идти против воли дяди. Или вы хотите заставить меня нарушить волю умирающего?

Шереметевский сынок противно улыбнулся.

— Ты пожалеешь об этом. Отец проявил излишнее благородство, предложив тебе деньги и достойный выход. Но теперь мы поступим по-моему.

У меня засосало под ложечкой — бастард призывал Талант и собирался его использовать против меня.

Глава 8 - Наследство

Бастард — он и есть бастард. Талант у Шереметева оказался жидковат — он взмахнул рукой и чуть помедлил, собирая силы. Но этого мгновения мне хватило, чтобы кувыркнуться в ближайшие кусты.

Пух!

Зелёные листья превратились в серый пепел, а ветки занялись пламенем. Вот зараза! Мне пришлось откатиться по земле, чтобы не сгореть заживо.

Пусть у него и слабый Талант, но против меня довольно и этого. Сожжёт и не поморщится. Не может деланный сражаться против урождённого, это все знают.

Но для таких случаев у меня в рукаве была козырная шестёрка. Пучок соломки, подстеленной на всякий случай. На шее у меня болталась медная подвеска на верёвочке. Пальцы сами нащупали её и согнули выступающий край.

Даже через рубашку я почувствовал, как нагрелась медная пластинка. Три Знака и маленькая Печать сработали, укрывая меня волшебным пологом.

— Где ты? — заревел бастард. — Выйди и умри, как мужчина!

Ага, прямо сейчас, бегу и падаю. Я встал с земли и вытащил пистоль.

Через пламя фигура Шереметева казалась размытым призраком. Но взмах руки для нового удара я разглядел отчётливо и, не раздумывая, выстрелил в растопыренную ладонь.

Бух!

— А-а-а-а!

Попал! Замечательно.

То ли от боли, то ли от злости, но бастард ответил ударом на мой выстрел. На этот раз не огнём, а яростным порывом ветра.

Воздушное крыло задуло стену огня, а затем ударило меня в грудь. Повалило обратно на землю и протащило по траве десяток шагов. В глазах потемнело, и я чуть не потерял сознание.

Увы, не тягаться мне с бастардом. Подвеска треснула, Знаки погасли, а других заготовок не было.

Вот и всё. Шереметев шёл прямо на меня. Злой, как чёрт, с окровавленной рукой. Похоже, выстрел из пистоли оторвал ему несколько пальцев, но не лишил возможности убивать магией.

Я скривился от боли, пытаясь встать. Если уж умирать, то стоя, с честью и насмешкой над врагом. Подъём, деланный! Может быть, тебе повезёт, и ты сможешь отстрелить этому гаду ещё что-нибудь выступающее.

Шёл бастард быстрее, чем я поднимался. Ни за что бы не успел встретить его на ногах, если бы не рыжая тень, мелькнувшая у земли.

Подобрыш Мурзилка с яростным мявом бросился на Шереметева. В одно мгновение взлетел к голове, цепляясь за одежду, и вцепился зубами и когтями ему в ухо.

— А-а-а!

Орал бастард так, будто ему голову откручивали. Попытался схватить Мурзилку искалеченной рукой, но лишь перемазался кровью. Он замотал головой, и котёнок повис на разодранном ухе, как экзотическая серьга. Кожа не выдержала, порвалась, и Мурзилка улетел куда-то в кусты, размахивая лапами и яростно вереща.

Этой передышки мне хватило, чтобы подняться и навести пистоль на окровавленного Шереметева. Сейчас узнаем, кто быстрее — магия Таланта или колдовство, вложенное в оружие.

— Отойди, племянничек.

Я обернулся на голос. По лужайке Дворецкий катил большое кресло на колёсиках, в котором сидел дядя. На лице старика блуждала радостная и хищная улыбка.

— Не загораживай нашего гостя. Мне как раз хватит сил, чтобы прибить шереметевского ублюдка.

Может, бастард и был бесчестной сволочью, но дураком он не был. Его фигуру окутало мерцание колдовского щита. Не дожидаясь, пока дядя атакует, он бросился наутёк. Вихляя, как заяц, пробежал между деревьями и скрылся за домом.

— Жаль, — дядя усмехнулся и посмотрел на меня. — Идём, надо поговорить.

***

Дворецкий откатил кресло в спальню и уложил дядю в постель. Минут двадцать тот ворочался, устраиваясь поудобнее, жаловался на жизнь, слишком жёсткую постель, ленивых слуг и на весь несовершенный мир вообще. Дворецкий слушал монолог с каменным лицом и только поддакивал.

— Видел? — указал дядя на него. — Кремень, а не человек. Что ни говорю — и глазом не поведёт.

Он засмеялся и шутливо ткнул Дворецкого кулаком.

— Гвардеец! А теперь чаю мне налей, покрепче.

Выпив залпом здоровенную чашку, дядя посмотрел на меня.

— Талант хотел себе?

Я пожал плечами. Какой глупый вопрос!

— Смысл его хотеть? Если при рождении бог не дал, то не купишь и не украдёшь. Всё равно, как безруким ждать, что ладошка отрастёт.

Драка явно привела дядю в хорошее расположение духа. Он снова засмеялся и покачал головой.

— Талант Таланту рознь, — старик внезапно перестал хохотать и посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — Будет тебе Талант.

А не спятил ли дядя на старости лет, случаем? Может, попросить Дворецкого, чтобы связал его? Вдруг буянить начнёт, ещё поранится.

— Думаешь, я в маразм впал? Нет, дружок, ошибаешься.

Дядя протянул Дворецкому чашку, дождался, пока тот наполнит её, и сделал громкий глоток.

— Ты, когда ехал, что думал? Что я тебе в наследство имение оставлю? Да тьфу на него сто раз. Мелочь это, остатки роскоши. Я, считай, все богатства, что имел, прогулял давно.

Он улыбнулся, будто бы сам себе, вспоминая весёлые деньки. А затем снова стал серьёзным и поманил меня пальцем.

Стоило мне подойти ближе, дядя ухватил меня за камзол и притянул к себе.

— Знаешь, кто я? А? Не знаешь. Я, племянничек, некромант.

Точно, спятил. Какой ещё некромант? Да я в жизни такой пурги не слышал.

— Редкий у меня Талант, особый, — дядя продолжал шептать мне в лицо. — Детишки с ним, почитай, и не рождаются. И в могилку его забрать нельзя — не принимает смерть таких, как я. Но вот подарить чёрный Талант можно.

Он отпустил меня и откинулся на подушку.

— Мало нас, некромантов, потому и не знает почти никто. В России только я да инок один, триста лет в дальнем скиту грехи замаливает. В Европке двое да в Катае один. А больше и нету.

Дядя устало улыбнулся.

— Сколько мне лет? Угадай, племянничек.

— Девяносто?

Он покачал головой.

— Сто? Нет? Ещё больше?!

В смехе дяди была грусть.

— Я первого покойника при Василии Тёмном поднял. Вот и посчитай, сколько мне лет.

Он потребовал ещё чаю и продолжил:

— Не веришь, племянничек? Подозреваешь, что я из ума выжил или насмехаюсь от безделья? Ничего, я тебе докажу. Послезавтра ночью на погост пойдём, покажу, как Талант работает. Поднимем с тобой покойничка в четыре руки, ты сам и убедишься. Всё, иди, спать буду. Старый я уже драться со всякими Шереметевыми. Не мог, что ли, сам его пристукнуть?

Когда я выходил из спальни, дядя всё ворчал и ворчал. А Дворецкий всё так же невозмутимо поправлял ему одеяло.

***

Утром, во время завтрака, блюда мне подавала та самая орка. Ёшки-матрёшки, как она на меня смотрит! Аж дымится всё, будто пожар в лесу начинается. Нет, обязательно надо поговорить с ключницей, зачем она эту провокацию устроила. Ни за что не поверю, что случайно так вышло.

Поскольку дядя сегодня не желал меня видеть, я отправился в маленький флигель, где жил управляющий Лаврентий. После того, что я увидел в деревнях, было бы интересно узнать о доходах имения.

Старичок, увидев меня, неожиданно обрадовался.

— Константин Платонович! Проходите, не стойте в дверях. Вы просто так или по делу?

— По делу, Лаврентий Павлович, по делу. Хочу разобраться в финансовых делах имения.

— Замечательно! Просто замечательно! Вы не поверите, но ваш дядя не баловал меня своим вниманием. Сами понимаете, последние годы ему было не до этого, и мне приходилось тащить груз в одиночку. Прошу садитесь. Кофий будете? Я его сам себе варю, никому не доверяю. Он ведь напиток изысканный, требует бережного обращения.

— Давайте кофий и поговорим.

Лаврентий засуетился. Достал жаровню, быстро разжёг огонь и поставил на него медный кофейник.

— Ах, Константин Платонович, как я рад вашему визиту. Целыми днями в одиночестве сижу, слова сказать некому. А ведь мне тоже хочется, чтобы оценили мою работу. Да похвалили, да хоть головой покачали. Но нет, уже давно никто не ходит.

Пока он болтал, кофий закипел, и старичок разлил его по двум чашечкам.

— Прошу! Оцените вкус. Это не та бурда, что наш повар делает. Чувствуете?

— Кардамон? И мускатный орех, кажется.

— Да, точно, — Лаврентий расплылся в улыбке. — А вы знаток! Всё-всё, не отвлекаю, пейте спокойно.

— Лаврентий Павлович, — я отпил глоток и спросил:

— Не пойму, кто вы. Не эльф, не гном. Но и не человек.

— Ой, я же, вроде, говорил на днях. Нет? Лепрекон я.

Старичок зажмурился, и по его лицу побежали густые морщинки.

— Ах, молодость-молодость! За некоторые ошибки приходится платить всю жизнь, Константин Платонович. Мне пришлось уехать с островов Эриу ещё юным безусым мальчишкой. Лет двадцать я мотался по Европе, пока не встретил Василия Фёдоровича. И вот оказался здесь.

Он посмотрел на меня задорным взглядом.

— Сразу скажу — горшка с волшебным золотом у меня нет, и радугу вызывать не умею. Растерял всё, пока скитался.

Ах жук! Сам, между прочим, позавчера говорил совершенно другое. Любит он прихвастнуть, когда выпьет.

— Но деньги считать люблю, не без этого.

— Тогда расскажите, что у нас с финансами и имением.

Лаврентий отставил пустую чашечку и выложил на стол толстую книгу.

— Самое положительное, что могу сообщить, — имение не в залоге.

— Уже хорошо.

— А вот доходами порадовать не могу, — он покачал головой. — Если тысяча рублей набежит, считайте, удачный год был. Не слишком много, но ваш дядя жил скромно, особливо последние годы, трат больших не имел, в карты не проигрывался. Так что капиталец тысяч в пять скопился.

— Лаврентий Павлович, скажите мне честно, какие у нас перспективы? Что можно сделать для увеличения доходов от имения?

Управляющий дёрнул плечом.

— Можно увеличить оброк, небольшой задел на это есть. Василий Фёдорович не усердствовал и не выжимал всё до копейки. Опять же, брать мужиков на барщину, корчевать лес, и увеличить посевы рядом с усадьбой. Рублей пятьсот наскрести получится.

Я покачал головой. Нет, это не наш метод. Что выжимать-то? И так нищета повальная, спасибо, что крепостные впроголодь не живут. Полагаю, у соседей дела идут получше, но и люди живут хуже. Нужны другие методы, чтобы кардинально поменять ситуацию.

— Спасибо, Лаврентий Павлович, я понял. Скажите, какие дядя дал указания по деньгам? Могу ли я воспользоваться некоторой суммой?

— Даже не знаю. Василий Фёдорович не давал на этот счёт указаний. Полагаю…

— Вы поговорите с ним, и он даст разрешение.

Старичок несколько раз мигнул. Он, видимо, подумал, что я хочу взять деньги без ведома дяди.

— Хорошо, так и сделаю. Какая сумма вам требуется? Золотом, серебром, ассигнациями?

— Никакой наличности. Разрешите, я воспользуюсь бумагой и пером?

Взяв чистый лист, я, почти не задумываясь, набросал список.

— Вот, держите. Сможете организовать закупку и доставку в поместье?

Лаврентий пробежал глазами по списку. С каждым следующим пунктом брови у него поднимались всё выше и выше, будто он собрался запускать их в межмировой эфир.

— Простите, любезный Константин Платонович. Я, наверное, чего-то не понимаю. Кирпичи? Чугун? Алхимические тигли?! Вы не ошиблись?

— Ничуть, — я старался не улыбаться, видя, как ошарашил лепрекона, — всё верно.

— Честно говоря, ожидал от вас чего угодно, но только не этого. — Во взгляде Лаврентия появился неподдельный интерес. — Расскажете, для чего вам это?

— Хочу сделать небольшую механическую мастерскую.

Старичок покачал головой.

— Если об этом узнают в Муроме, их там удар хватит. Обскакать целый город! Вот увидите — городничий будет надуваться, кричать, что тоже откроет такое же передовое заведение, но по итогу деньги разворуют, и вы будете монополистом.

— Увы, я не собираюсь брать посторонние заказы.

— Почему?!

— Есть несколько отличных идей, которые надо попробовать. Вот осуществим — тогда и подумаем о работе на заказчиков.

— Вам виднее, Константин Платонович. Не волнуйтесь, на такое дело я найду деньги. Если Василий Фёдорович не захочет давать, поищу в закромах у себя.

На этом мы и разошлись. Я оставил лепрекона искать финансирование, а сам отправился искать ключницу.

Глава 9 - Татьяна

Наблюдая за жизнью усадьбы, я сделал забавный вывод. Кто главный в усадьбе? Кто знает обо всём, происходящем в доме? Дядя болен и не выходит из спальни. Дворецкий занят уходом за дядей, в вопросы хозяйства почти не вмешивается. Управляющий сидит в своём флигеле, как сыч. Вот и получается, что ничего в усадьбе, да и во всём имении, не происходит без ведома ключницы.

Настасья Филипповна, скромная и незаметная, управляла делами железной рукой. Слуги ей докладывали всё и обо всех, Дворецкий и Лаврентий согласовывали с ключницей решения, крепостные в рот заглядывали. Серый кардинал, не иначе.

А значит, какой вывод? Надо установить с ней близкие и доверительные отношения. Если я собираюсь получить усадьбу в наследство, ключница просто обязана быть на моей стороне.

И ещё один вопрос меня беспокоил: зачем она вызвала в усадьбу ту орку? Горничных не хватало? А может, это ловушка для меня? Или проверка? Я обязан выяснить, причём аккуратно, не делая резких движений.

Так что я специально прошёлся по дому, разыскивая Настасью Филипповну. Впрочем, это было несложно: строгий голос ключницы далеко разносился по коридорам и комнатам.

— Живее работай, Тришка! Я всё вижу — дурака ты валяешь. Кто так паркет натирает? Ногами шибче двигай!

Я пошёл на голос и обнаружил ключницу в столовой, где под её суровым взором слуги натирали паркет щётками.

— Всё в делах, Настасья Филипповна?

— Ой, и не говорите, Константин Платонович, — она махнула рукой. — Разве этих олухов оставишь без присмотра? Бездельничают, негодники!

Ключница погрозила пальцем, отчего оба слуги потупились и демонстративно прибавили скорость.

— А не выпить ли нам чаю, Настасья Филипповна? Составите мне компанию?

Судя по глазам, ключнице такое предложение оказалось приятным.

— Ой, у меня столько дел, — для приличия она попыталась отказаться и показала на орков. — Без меня же не сделают, как надо.

— Сделают, — я строго посмотрел на слуг. — Так ведь?

Молодые орки часто закивали.

— Не извольте сомневаться!

— Мы быстро натрём!

— Как положено!

Так что Настасья Филипповна дала себя уговорить почаёвничать.

— На балконе сядем, — согласилась она, — сейчас же прикажу накрыть.

***

Балкон на втором этаже усадьбы оказался замечательным местом. И как я раньше его не заметил? Нежарко, свежий воздух, кадки с фикусами стоят, и вид оттуда на пруд с лесом. Пожалуй, здесь сидеть с книгами будет получше, чем у себя в комнате.

Две орки-горничные поставили на стол пузатый медный самовар, расписной заварник, чашки, блюдца, вазочки с разным вареньем, мёд, бублики, баранки.

— Садитесь, Настасья Филипповна, дайте ногам отдых, — я улыбнулся ключнице. — Давайте, я за вами поухаживаю.

Я взял её чашечку и подставил под носик самовара.

— Что вы, что вы, Константин Платонович, — замахала она руками, — я сама!

— Настасья Филипповна, мы же свои. Называйте меня просто Костя, в самом-то деле. Вы же мне в матери годитесь, прямо неудобно.

— Прямо льстите мне. В матери! Скорее, в бабки.

Ни за что бы не поверил, но она засмущалась. Румянец на зелёных щеках выглядел забавно, а в глазах появились искорки.

— Так уж и в бабки? Вы на столько лет не выглядите.

— Ой, льстец! Я Василию Фёдоровичу, почитай, лет пятьдесят служу. Вас, Константин Платонович, лялькой ещё видела, на руках качала.

— Костя, умоляю вас, просто Костя.

— Ладно, уговорили, — орка прищурилась от удовольствия, — буду по-семейному Костей звать. Но только без посторонних, уж не обессудьте. Чтобы ни мне, ни вам урону не было.

Я согласно кивнул и налил чаю уже себе.

— Настасья Филипповна, хотел с вами посоветоваться.

— Да-да?

— Думаю поставить механическую мастерскую.

— Хорошее дело, пользительное.

— Вот только шуметь будет, дым, копоть. Рядом с усадьбой не место ей. А далеко ставить не хочется, чтобы под рукой была, особенно зимой.

— Тоже верно, — кивнула ключница, — не набегаешься, коли в том же Злобино ставить. Дай-ка подумаю.

Она прищурилась, покрутила головой, окидывая взглядом территорию усадьбы.

— За парком близковато, — тихонько бубнила она, — за логом далеко, у дороги нехорошо, лишние глаза.

Хмыкнув, ключница повернулась ко мне.

— Ставь за ручьём. И не слышно будет, там берёзки растут, и пешком дойти можно.

— За ручьём? А это где?

— Да вон же, — она указала рукой, — видишь? Левее сосны.

Ага, теперь вижу. Честно говоря, мне показалось, что это маленькая речушка. Достаточно глубокая и полноводная.

— Интересно, а ручей там запрудить не получится?

— Получится, — орка кивнула. — Василий Фёдорович думал одно время, хотел себе там угодье для рыбалки сделать. Ох, и мастак он с удочкой посидеть! Да и ты, Костя, видать, в него.

— Нет, — я улыбнулся, — рыбачить не люблю.

— А для чего тогда?

— Водяное колесо хочу поставить.

— Мельницу, что ли, собрался делать?

— Для мастерской.

Ключница неожиданно заинтересовалась — за какой это надобностью колесо? Пришлось объяснить ей на пальцах: меха кузнечные качать, станки, если получится, наладить, вентиляцию в мастерской. Последнее я подглядел в лаборатории сорбоннского алхимика: большая труба под потолком, и там лопасти вращаются. Алхимикам без такой штуки плохо, у них реактивы ядовитые, того и гляди, потравишься. Но в механической мастерской такая шутка тоже пригодится.

— Ты смотри, чего только не придумают, — ключница покачала головой, — ишь, как!

Теперь уже она подлила мне чай и пододвинула вазочку с вареньем.

— Из ревеня, по бабушкиному рецепту варила, на меду.

Я попробовал и оценил. Вкус — специфический!

На балкон вплыла орка, та самая, из деревни. Обожгла меня горячим взглядом, поставила на стол блюдо с пирожками и так же молча удалилась.

— Настасья Филипповна, — я сделал голос чуть тише и наклонился в сторону ключницы, — а вы эту девушку ведь не просто так в усадьбу взяли?

— Таньку?

Ага, она зовётся Татьяной, значит.

— Угадал, специально её взяла. Девка красивая, умная. Да и ты на неё так смотрел, слепой не заметит.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши. А ключница рассмеялась.

— Шучу я, Костенька. Крестница это моя, считай, с самого младенчества её знаю.

Настасья Филипповна покачала головой.

— Мать у неё померла, и года ей не было. Отец вторую жену взял, там и другие дети пошли. Ясное дело, не сахар без родной матери жить. А когда ещё три сестры, то из приданого у неё только смазливое личико и есть.

Вздохнув и отхлебнув чаю, ключница продолжила:

— Её мельник посватать собирался. Да разве молодой девке старый боров нужен? Он уже третью жену пережил, бил их страшно. И Таньку бы пришиб, она на язык слишком бойкая. Вот я и забрала её, не будет никакой свадьбы.

На лице орки мелькнула хитрая усмешка.

— Пусть учится, глядишь, наберётся ума. А там и мне на замену будет, я ведь уже старая, лет десять, и всё.

Она со значением подмигнула мне. Ёшки-матрёшки, ну и социальные лифты в деревне! Ладно, пусть пока кофе подаёт, мне нравится, как она это делает, а там посмотрим.

***

Весь следующий день я посвятил будущей мастерской. Вместе с кузнецом мы осмотрели поле за ручьём, и оба согласились — ключница права. Лучшего места не найти. Мы прикинули, где что строить: плотину, дорогу сюда и мост. По тому брёвнышку, что сейчас перекинуто через ручей, только детям бегать. А нам придётся возить сюда немаленькие грузы.

— Не беспокойтесь, барин, — громко басил кузнец, — мост я сам налажу, пока кирпичи везут. Дело нехитрое, за пару недель управлюсь.

— Тогда начинай, не будем откладывать.

Заодно я присмотрел неплохой выход глины в соседнем овражке. Тоже в хозяйстве пригодится, хоть и позапрошлый век, сейчас из неё формы уже не делают. С другой стороны, я не в Париже, надо пользоваться всем, что есть.

В усадьбу я вернулся к ужину. Не успел поесть, как в столовую Дворецкий вкатил знакомое кресло на колёсиках.

— Ну что, племянничек. — Дядя, закутанный в бараний тулуп, выглядел не мумией, а просто мёрзнущим стариком. — Готов идти на погост? Не струсил?

Я отодвинул тарелку и поднялся.

— Не имею такой привычки. Готов.

— Молодец, хвалю. Тогда прямо сейчас и поедем.

Ехал в нашей компании один дядя, в своём кресле. Остальные — я, Дворецкий и подкидыш Мурза, шли пешком. Котёнку тоже стало интересно, куда это мы на ночь глядя, и он увязался следом.

На кладбище вела дорожка, выложенная белым кирпичом. Ровная, гладкая, именно такая, чтобы могло проехать кресло. Видать, дядя сюда часто наведывался. Осталось выяснить — зачем? Регулярно поднимает покойников для беседы? Если, конечно, правда, что он некромант. А я в этом сомневаюсь — ничего похожего ни в одной книге не видел!

При лунном свете маленький погост выглядел зловеще. Десятков пять покосившихся деревянных крестов, длинные прозрачные тени от них, деревья рядом будто шепчут от ветра.

— Вон там, — дядя указал рукой, — старые хозяева усадьбы лежат. Сын их мне и продал её, как они померли. Через три года вернулся, как всё растратил. На коленях ползал: отдай наследство, родители здесь лежат. Тоже мне, блудный сын.

Спрашивать, что случилось с этим парнем, я не стал, — и так понятно.

— А вон там крепостные, из слуг. Туда вези, Фрола поднимать буду.

Крест, под которым лежал крепостной, покосился больше других. Земля на могиле была взрыхлённая, но ни единой травинки или цветка на ней не росло.

— Линии эфира видеть умеешь? — Дядя посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Умею.

Хоть Талантом я обделён, кое-что из врождённых умений мне доступно. Например, видеть эфир. Природные течения и сгустки, колдовские нити, которые плетут деланные, «молнии» Талантов, волны магических приливов. А ещё могу наблюдать ветер мирового эфира, «летящего со звёзд и омывающего земной шар». Пожалуй, это самое прекрасное, что мне доводилось видеть в жизни.

— Тогда смотри внимательно, — голос дяди стал каркающим, — чтобы не говорил потом, мол, фокусы и обман.

Старик протянул руку в сторону могилы. Пальцы, похожие в темноте на птичью лапу, сжались, будто хватая невидимый комок.

Мне почти не доводилось видеть в подробностях, как работают маги с Талантом. А вот колдовство деланных я знаю в деталях. Честно скажу, очень много там намешано из архаичных трудов средневековья. Любой деланный начинает учёбу с зубрёжки древних «заклинаний». Но никакой реальной силой они не обладают — только на второй год наставники объясняют, что это просто формулы для запоминания. Шепчешь такую абракадабру на латинском — и знаешь, какие Знаки надо рисовать. Мало кто из деланных избавляется от привычки бормотать эту белиберду, отчего простолюдины и думают про тайные заговоры.

Дядя точно ничего не шептал. И даже рукой больше не шевелил, застыв, как изваяние. Но от его пальцев потекли эфирные нити, серые и очень тонкие. Эта пряжа собралась в комок и нырнула в землю ровно перед крестом.

— Смотри, — снова каркнул старик.

Комья сырой глины зашевелились, пошли рябью, как вода от упавшего камня, запрыгали на месте, разбиваясь на мелкие кусочки.

На что смотреть-то? Я тупо не понимал, что происходит. Эфир бурлил, как вода на огне. Нити превратились в широкие ленты, сплетающиеся змеями. Да я в жизни такого не видел! Знаки и Печати, которые я могу сделать, и близко не походили на это безумие. Нет, если я начерчу схему этого колдовства, просижу годик-другой, анализируя потоки, я, может, и разберусь… Но вот так, с ходу? Я не знаю, что это!

Земля на могиле треснула, как переспелый арбуз. Из чёрной глубины вынырнула рука — одни кости, непонятно как державшиеся вместе. Костяная ладонь зацепилась за край трещины, впилась жёлтыми фалангами и полезла наружу.

Глава 10 - Слуга Смерти

Из тёмного провала показался жёлтый череп. Оскаленные зубы, горящие призрачным огнём глаза, комья земли, прилипшие к костям. Меня аж передёрнуло от такого зрелища. Жуть несусветная!

Мертвец щёлкнул зубами и гадко зашипел. Погодите-ка минутку. Это не шипение, это слова. Разобрать, что он там бормочет, было почти невозможно, только одно слово я услышал достаточно чётко: «Хлеба». Да ну! Скелет просит хлеба?

Я оторвал взгляд от покойника. Рядом со мной сидел Мурзилка и спокойно умывался лапкой, совершенно не обращая внимания на происходящее. Так-так, то ли у меня котёнок привычный к такому зрелищу, то ли кто-то меня дурит. Я посмотрел на дядю и уверился в последнем: в глазах старика плясали весёлые искорки. Нет, Талант у него, определённо, есть, раз устроил такое действо. Но покойник — вовсе не мёртвый кадавр, поднятый магией, а что-то совсем другое.

— Ну как, убедился? — Дядя хрипло засмеялся.

— Верю. Только заканчивайте это представление, мне не страшно.

Дядя скорчил недовольное лицо.

— Скучный ты, племянничек. Мог бы и подыграть старику. Что за молодёжь пошла? Никакого страха перед старшими и покойниками. Куда этот мир катится? Ты ему мертвеца показываешь, а он только плечами пожимает. Эдак вы и царей уважать перестанете.

Василий Фёдорович полез в карман и вытащил кусок хлеба.

— Держи, Фрол. Спи, раз на небушко не хочешь.

Он бросил хлеб на землю, поближе к мёртвой руке.

Череп скрипнул зубами, скорее, жалобно, чем злобно. Костяные пальцы ухватили гостинец, и мертвец полез обратно в землю. Секунда, и провал на могиле затянулся, будто бы и не было.

— Поехали назад, — буркнул дядя. — Всё удовольствие испортил.

Дворецкий, всё представление молчавший, так же, без слов, развернул кресло и покатил обратно к усадьбе. И только на меня посмотрел осуждающим взглядом — мол, не дал старику потешиться, мог бы изобразить испуг и почтение. Да ну вас к лешему! Я что, сюда приехал развлекать престарелых магов? Тоже мне, нашли скомороха.

Уже возле усадьбы дядя потребовал от Дворецкого:

— Накрой нам в столовой, мне чай, ему водки, закуски какой. Разговаривать будем, раз умный.

— Василий Фёдорович, поздно уже. У вас режим, лечь надобно.

— Сейчас ты у меня ляжешь, — дядя зло сверкнул глазами. — Сказал — в столовой, значит, есть силы. Что за день такой? Один не боится, другой указывает. Сослать бы обоих на каторгу в Сибирь, да Настьке кресло тяжело катать будет одной.

***

В столовой остались только трое: я, дядя и котёнок. Мурзилка устроился у меня на коленях и задрых, свернувшись клубочком.

Дядя медленно пил чай и не торопился начинать разговор. А я налил себе рюмку из штофа и хлопнул под солёный гриб. Исключительно для пользы здоровья — после ночной прогулки слегка продрог.

— Прав ты, племянничек, — отставив чашку, дядя впился в меня цепким взглядом.

— Это был обман?

— Скорее, представление, как в театре. Покойник-то настоящий был.

— Но вы его не оживляли.

— Верно думаешь. По-настоящему оживить покойника только Господь может. А Фрол — заложный мертвец.

— Это как?

— Лет сто назад или больше неурожай здесь был. Пухли крестьяне с голоду, лыко ели. Вот Фрол и помер. А душа не успокоилась, не летит в рай, всё хлеба просит. Раз в год начинает он в могиле ворочаться, молит, чтоб покормили, на смерть тяжкую жалуется.

Старик вздохнул.

— Жалко мне его, неприкаянного. Зову его, он и выходит. Дам хлеба кусок, Фрол и засыпает ещё на год. Страшная смерть, если от голода, вот и не может до конца помереть.

Не ожидал я такого поворота. Судьба бедняги Фрола была жуткой, аж мороз по коже продрал.

— Редко заложные покойники встречаются. Но если нашёл такого — сможешь поднять. Если, конечно, Талант мой примешь.

— Это всё, что он может?

— Не всё, — дядя усмехнулся, — допросить мертвеца можешь. Если сороковой день не прошёл, покойник тебе на любой вопрос ответит. Думаешь, для чего меня царь Пётр при себе держал? А потом и Катька, и Бирон ко мне бегали? Всю правду хотели знать, особенно, если заговорщик на дыбе умер.

Какая неприятная профессия, на мой вкус. Человек после пыток отмучился, помер, а его и за порогом достали. Б-р-р-р!

— Жаль, цари наши не понимают: не умеют покойники врать, режут правду, как по живому, а от правды той только хуже становится.

Я кивнул. Хоть и не умею мертвяков допрашивать, а в архивах работать приходилось. Иной раз такое найдёшь, что сжечь хочется: и бумаги, и людей.

— Но учти: допрашивать можно, только если тебе архиерей грамоту с разрешением выписал. Если нет — хоть на плаху ложись, но не соглашайся. Грех это великий.

Лицо дяди посерело, будто он вспомнил что-то ужасное.

— Год потом черти будут приходить и изводить.

— К вам приходили, да? — Я не мог не спросить.

— Не твоего ума дело, — окрысился дядя. — Я тебя предупредил, а там разбирайся сам.

Мы оба надолго замолчали. Водки мне больше не хотелось, и я налил себе чаю. Старик аж хрюкнул от такого святотатства. Ему, похоже, самому очень хотелось приложиться к штофу, но здоровье не позволяло.

— Талант ещё что-то умеет, кроме допроса и призыва заложных? — нарушил я тишину.

— Да, как и любой другой. Можешь, как опричники, молниями кидаться или огнём бить. Ничем наш Талант не хуже ихних.

О как, Талант уже «наш». Похоже, дядя уверен, что я соглашусь его принять.

— Только есть в нём одна порча.

— Порча?

— Да, — лицо дядя стало донельзя серьёзным, — мы со Смертью повязаны накрепко. Будешь её видеть.

— Не понимаю.

— Через Талант видно, если человеку умереть на роду написано. День там, два. Иногда за месяц разглядеть получается.

Старик пожевал губами, будто решаясь сказать.

— Тень над царём Петром я за два месяца разглядел. С другими по-разному видел: то за день, то за неделю. Только рассказывать об этом нельзя — Смерть ревнива, не терпит такого.

Жестом дядя попросил налить ему чая и продолжил:

— Если на роду длинная жизнь, а против человека убийство замышляют, тоже видно бывает. Это можно рассказать, Смерть возражать не будет.

— Страшное знание, дядя.

Он усмехнулся:

— Страшнее, что Талант может болезнь смертную от одного человека другому передать. Первого спасаешь, второго в гроб кладёшь.

Я кивнул, соглашаясь с такой постановкой. Нет, если будет у меня такое умение, никому о нём не скажу, слишком уж плохо может обернуться.

— И ещё, — старик поманил меня пальцем и начал шептать:

— Смерть любит, чтобы Талант убивал. За такое молодость щедро отсыпать будет. Просто человека убил — неделю или две. Дворянина — месяц. А если владельца Таланта, целый год может дать. Любит она, когда маги мрут.

В горле у меня запершило так, что я закашлялся. Даже не знаю, верить такому заявлению или нет. Не фантазирует ли дядя? Слишком уж безумно звучит.

Дядя не обратил внимания на мои сомнения. Откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Умереть хочу. Не носит больше земля, сам видишь. Пока не отдам Талант, Смерть брать не хочет, требует, чтобы тащил службу. А ты ей приглянулся, согласна тебе аванс дать.

Спрашивать, что там за аванс, я не стал. И так на сегодня многовато сказок.

— Если не согласишься, можешь идти к Шереметевым. Бери у них деньги, я тебе слова не скажу.

Костистая рука дяди подхватила со стола колокольчик. Тут же на звон примчался Дворецкий, явно ждавший за дверью.

— Иди, — махнул мне старик, — думай. Я тебя потом вызову.

***

Утром за завтраком Настасья Филипповна меня «обрадовала»:

— Василий Фёдорович вчера перетрудился. Теперь дня три пластом лежать будет. Костенька, ты бы не беспокоил его, пусть отдохнёт.

Я кивнул. Вот ещё, не буду старика дёргать, не к спеху. А мне есть, чем заняться, — надо выполнить одно небольшое дельце.

— Настасья Филипповна, скажите, а есть в доме ружья для охоты?

— Как не быть? У Василия Фёдоровича целый арсенал имеется.

Ключница отвела меня в левое крыло усадьбы и отперла невзрачную дверь. Ёшки-матрёшки, и правда — арсенал. Только лет на сто устаревший — сплошные пороховые ружья и мушкеты. Не сильно с такими поохотишься, если привычки нет.

Так что я выбрал два ствола, где сталь была получше, и отправился с ними в кузницу. Под моим руководством Прохор отпилил всё лишнее и сточил напильником гравировку — цветочный узор, любовно сделанный неизвестным мастером.

— Жалко, барин, — кузнец покачал головой. — Может, оставить красоту-то?

— Мешать будет. Для дела она лишняя.

Через час, когда из ружей получились «заготовки», я выгнал Прохора из кузницы. Нечего ему смотреть, как я работать буду. Не люблю, когда под руку дышат и через плечо заглядывают.

Я разложил оружие на верстаке и достал футляр. Стенки из тёмного дуба, серебряные уголки, вензель магистра-артефактора на крышке, миниатюрный бронзовый замочек. Но главное скрывалось внутри: на бархатной подложке лежал small wand, как говорят эльфы с Авалона. Или, как называют французы, волшебная палочка.

Простолюдины и обыватели почему-то думают, что волшебная палочка творит волшебство сама по себе. Мол, кто ни возьми в руки, взмахни, и желание исполнится. Ага, как же! Не для того она предназначена.

Деланный маг плохо работает с магией напрямую. Пальцем или ладонью можно нарисовать простой Знак, поставить временную Печать или закрутить нити эфира. Но для серьёзной работы требуется специальный инструмент. Grand wand, волшебный посох, нужен, чтобы разрушить город или сдвинуть гору. Middle wand, магический жезл, — разрушить дом или зачаровать крепостную стену. А волшебная палочка — работать с мелкими предметами. Вот она-то и понадобилась мне, чтобы превратить примитивные ружья в колдовские «огнебои».

***

Нет, не потерял навыки, помню науку. Всего за пару часов я наложил Знаки на стволы и погрузил в казённую часть Печать Огня. Ух, и мощные штуки получились! За двести шагов берёзу насквозь прожигает! Вот теперь можно и прогуляться в лес. Где-то там бродят волки, терроризирующие моих крепостных. Я обещал, я делаю — найду и порежу серых на красные ленточки.

Настасья Филипповна, когда узнала, куда я собираюсь, всплеснула руками.

— Да куда же в лес без проводника! Костенька, ты же не местный, не знаешь ни тропинок, ни примет. А заблудишься? Что я Василию Фёдоровичу скажу?

— Есть по деревням охотники, кто проводить может?

— Да откуда? Крепостные тайком на зайцев разве что силки ставят — браконьерничать у нас нельзя. Раньше егерь был, Иван Коромысло, да преставился год назад.

Ключница на минуту задумалась.

— Возьми с собой Таньку. Она тропинки все знает, чай, собирала грибы-ягоды, а девка она смелая, волков не забоится.

— Таню? — Я задумался. — Мне далеко идти придётся. Если только переодеть её: по кустам в сарафане лазать — не слишком хорошая идея.

— Во что переодеть?

— Ну, штаны, сапоги, куртку тёплую.

— Девку в штаны? Ой, срамота какая!

— Настасья Филипповна, так для дела же. В лесу её точно никто не увидит, а вернётся — сразу обратно переоденется.

Ключница поупиралась для порядка, но в конце концов согласилась.

— Ладно, только ради пользы. Погоди, сейчас всё организую.

Я поднялся к себе, надел сапоги и собрал всякую мелочёвку. А когда вернулся на первый этаж, меня уже ждали ключница и орка Таня, одетая по-мужски.

Слушайте, она ещё привлекательней стала. Хотя куда уж больше? Нет, всё, не думаю об этом. Крутить любовь с крепостной — против правил чести. По крайней мере, моих.

— Константин Платонович, — Таня доверчиво посмотрела на меня, — а вы нож мне дадите?

— Зачем? — Я опешил от такой просьбы.

— Волк — зверь хитрый, вдруг подберётся? И шкуру я снимать умею, честное слово.

Я перевёл взгляд на ключницу и кивнул. Настасья Филипповна хмыкнула, сходила куда-то и вернулась с охотничьим ножом и поясом с ножнами.

— Ох, Танька, — ключница дёрнула орку за ухо, — смотри мне.

Та пискнула и сделала покорное лицо.

— Я потом спрошу Константина Платоновича, как ты себя вела. Ясно? На, нести будешь.

Настасья Филипповна вручила орке здоровенную суму, даже на вид тяжёлую. Танька с лёгкостью повесила её на плечо и посмотрела на меня с готовностью.

— Выходим, — я закинул на спину ружья и двинулся на улицу. Нас ждали лес, волки и много-много чистого воздуха.

Глава 11 - Охота

Ходить по муромским лесам — это вам не по набережной Сены вышагивать. Те ещё буреломы и звериные тропы. Но ничего, я быстро привык, будто всегда здесь разгуливал. А орке так вообще было всё нипочём — в этих лесах она чувствовала себя, как дома.

— Константин Платонович, а вы охотник?

— Не совсем.

— А как вы следы искать будете?

Я хмыкнул. Нет, следопыт из меня — как из свинопаса герцог. Но кое-что для этого случая имеется.

— Увидишь.

Оглядываясь по сторонам, я заметил большую старую шишку на земле. Поднял её, осмотрел со всех сторон и кивнул орке.

— Посиди пока, а я нам проводника сделаю.

Ага, как же, присела она. Подобралась поближе и уставилась, что я такое буду вытворять. Ладно, пусть смотрит.

В шишку я запихнул большой клок волчьей шерсти. Каюсь, это я в усадьбе отчекрыжил от шкуры на стене. Немного попортил дядин охотничий трофей, но для дела не жалко. Затем достал моток шерстяных ниток и обмотал шишку со всех сторон. Получился эдакий клубок размером с кулак.

Когда я вытащил из чехла small wand и зажёг на конце магическое пламя, глаза орки расширились. Она даже дышать перестала, наблюдая за мной.

А теперь делаем раз: Печати Движения и Поиска в хитрой связке легли на шерсть и тут же исчезли внутри шара. Делаем два: шесть опоясывающих Знаков. Если бы меня увидели сорбоннские профессора — прибили бы на месте. Использовать высокое искусство для низменных целей! Но их рядом не было, и я улыбнулся: именно для таких простых вещей магия подходила идеально.

— Катись, дружок, разыщи нам серых.

Клубок дёрнулся у меня на ладони, покрутился в разные стороны и спрыгнул на землю. Работает! Этот проводник выведет нас прямиком к стае.

— Путеводный клубок, — выдохнула поражённая орка. — Такой Яга в сказке даёт.

Она уставилась на меня, как на величайшего колдуна, чуть в ноги не бухнулась.

— Вставай, — я поддержал её за локоть, — надо идти.

И первый зашагал за клубком, но не слишком быстро, чтобы орка пришла в себя и не сильно отстала.

***

Мы шли до самого вечера. Увы, волки оказались слишком далеко — клубок шёл ровно, не вилял и об опасности не сигналил.

— Переночуем здесь, — решил я, когда подвернулась симпатичная полянка. — Костёр сможешь развести?

Танька кивнула и бросилась собирать хворост. А я присел на поваленное дерево и свистом подозвал клубок. Несколько росчерков small wand’а, и он укатился в кусты. Но не за волками, а вокруг полянки в дозорном режиме. Будет гонять всякую мелочь и охранять лагерь, пока мы спим.

Будете смеяться, но эту полезную магическую конструкцию я позаимствовал у французского короля. Лет пять назад магистры Сорбонны преподнесли ему золотой шар — выслеживать добычу на королевской охоте. Людовик Пятнадцатый подарок оценил и даровал Сорбонне очередные вольности. Секретов из наложенных Печатей не делали, а я запомнил. Добавить к ним охранный режим было парой пустяков.

Ужинали мы снедью, выданной Настасьей Филипповной. Ох, и снарядила она нас! Будто на месяц в поход собирала. И всякие пирожки, и копчёное мясо, и солёная рыба. Даже небольшая крынка с молоком нашлась.

— Таня. — Не люблю жевать в тишине. — Как тебе в усадьбе? Нравится?

— Очень! — Орка проглотила кусок пирога и улыбнулась. — В деревне скучно. Ну, то есть всегда что-то делаешь, а интересного нет. Только по праздникам весело бывает.

— А в усадьбе?

— Страсть как здорово! Такая огромная, в комнатах всякие вещи странные. Всё время что-то происходит. Даже если Настасья Филипповна ругается, всё равно интересно.

Я покачал головой. Как мало надо некоторым для счастья! По мне, так в имении тоскливо, приходится выдумывать себе развлечения.

— Константин Платонович, — орка робко посмотрела на меня, — можно спросить?

— Можно.

— А волшебная палочка только вас слушается? Или она всем желания исполняет?

Ты смотри, не такая она и тёмная, поняла, что у меня в руках было.

— Нет, Таня, — я рассмеялся, — она никого не слушается.

— Как это? Вы же вон что ею делали.

Ёшки-матрёшки, как бы ей доходчиво объяснить?

— Вот смотри, есть у меня топор.

— Где? Вы топор не брали.

— Представь, что у меня есть топор.

— Ага.

— Если я мастер, то этим топором могу дом сделать, наличники резные и птицу красивую на коньке крыши.

— Петуха?

Орка нахмурилась, будто это являлось очень важной деталью. Мне захотелось хлопнуть себя по лбу. Да что за мышление такое — прямое, как пудовый лом!

— Предположим, петуха.

— Тогда ладно, красивая птица.

— А если неумёха возьмёт топор? Сделает всё это?

— Палец себе отрубит, — орка кивнула со всей серьёзностью, — или ногу.

— Вот и с волшебной палочкой так же.

Танька нахмурила лоб, поджала губы и прищурила глаза. Я физически чувствовал, как у неё ворочаются в голове мысли. Одолеет мою аналогию или сломается? Так-то девка сообразительная, но размышлять над абстрактными категориями её никто не учил.

Минут пять я доедал ужин в тишине.

— Константин Платонович, — наконец её прорвало, — так ежели с топором каждый может научиться, то и с палочкой тоже?

— Ага, каждый.

— Прям каждый-каждый? Или только благородные?

— Любой.

— Константин Платонович, а где такой мажьей науке учат?

— В Париже, в университете Сорбонна.

Орка ойкнула и прикрыла рот ладошками.

— Только мужчин, наверное? Как в семинарии?

— В основном. Когда я там обучался, к нам приезжала слушать лекции знатная итальянка. Сидела за ширмой, чтобы не смущать студентов, и слушала, целый год изучала науки.

Я не стал рассказывать наивной Таньке, что для этого потребовались сундук с золотом и специальное разрешение ректора. И то, даже после всего этого получить степень бакалавра ей не разрешили.

— Эх, — в глазах орки появилась тягучая мечтательность, — была бы я дворянкой, тоже бы поехала учиться.

— Зачем?

— Так ведь столько всего интересного в божьем мире, а я ничего не видела. Даже в Муроме никогда не была. Говорят, огроменный город!

Знаете, я не стал смеяться над наивной девушкой. Знавал я некоторых особ, гораздо знатнее и богаче, которым бы стоило поучиться любознательности у этой крепостной.

— Давай спать, любопытная Варвара. Завтра рано вставать.

Пока я проверял дозорный клубок, Танька постелила нам одеяла, причём рядышком.

— Так теплее, — пояснила она, — а то холодновато будет.

Она оказалась права — ночь действительно оказалась нежаркая. Я спиной чувствовал, как от неё идёт приятное мягкое тепло.

Уже за полночь я проснулся. И со сна не мог сообразить, что же не так? Оказалось, орка во сне тесно прижалась ко мне и обняла рукой. Она заворочалась, погладила меня по щеке и заснула дальше.

Поворот, однако! Но возражать я не стал и закрыл глаза.

***

Волков мы нагнали почти в полдень. Клубок вывел нас к широкому оврагу, заросшему кустарником.

— Мокрая балка, — шёпотом подсказала мне орка.

На другой стороне, под деревьями, серые разбойники устроили дневное лежбище. Сколько же их там? Раз, два, три… Я насчитал десяток зверей. Ни щенков, ни молодняка видно не было, только матёрые взрослые хищники.

Скрываясь за кустами, я выбрал место и приготовился стрелять. Один «огнебой» в руках, второй стоит рядом, опираясь на деревце. Ружья хоть и магические, но между выстрелами Печать должна перезарядиться, а это секунд десять, если не больше. Так что стрелять придётся попеременно из обоих стволов.

Я взял «огнебой», прицелился — и в этот момент разглядел вожака стаи. Огромного, чёрного, как смоль, зверя. Ёшки-матрёшки, ну и чудовище! Откуда здесь эдакая тварь?

Увы, выстрелить в него не успел — вожак скрылся за другими хищниками. Ладно, будем выбивать всех по очереди. Возьмём вон того, с рваным ухом.

Бум!

Выстрел «огнебоя» тише, чем порохового ружья. Но и этого хватило, чтобы стая вскочила и заметалась.

Бум!

Не дожидаясь, пока они уйдут, я пристрелил второго хищника.

Над лесом полетел вой. Жуткий, пробирающий до костей. На мгновение мелькнул вожак — и тут же скрылся в подлеске. А следом ушла и остальная стая.

Чёрт, упустили! Кто же знал, что здесь их столько? Да и я не охотник, а любитель.

Мы спустились в овраг и поднялись на другую сторону. Причём я умудрился изрядно поцарапаться в густом кустарнике. А моей орке всё хоть бы хны — идёт, как на прогулке по парку.

Убитых волков мы трогать не стали — я бил наверняка, в корпус, и шкуры им попортил изрядно. Заряд «огнебоя» — не пуля, чуть пополам не разорвал хищников.

— Идём, — махнул я Таньке, — может, догоним остальных.

Орка кивнула. Ноздри у неё раздувались, а в глазах горел боевой азарт. Да она охотница! Может, дать ей второй «огнебой»? Хотя сомневаюсь, что девушка умеет целиться, — промажет. Нет, не стоит, сам буду стрелять.

***

Весь день мы преследовали волков. Стая уходила от нас зигзагами, петляла и пыталась сбить со следа. Но мой клубочек чётко держал курс и вёл напрямик. Ещё дважды я стрелял: один раз в удирающего серого — и промазал; а второй — в выскочившего на нас зверя. Он и сам растерялся, увидев нас, попытался сбежать, но я был быстрее. И опять испортил шкуру, лишив себя трофея.

Уже под вечер, когда начало темнеть, клубочек стал вести себя странно. Вилял из стороны в сторону, останавливался и делал круги. Будто не мог определиться, в какую сторону катиться дальше.

Печать у него, что ли, сбилась? Я свистом подозвал клубок и взял в руки. Ну, и чего ты безобразничаешь, дружок?

Ёшки-матрёшки! Печати были в порядке. Как я сразу не догадался? Клубок не может выбрать направление по банальной причине — волки были со всех сторон. Хитрая стая заманила нас, а теперь брала в кольцо. И кто теперь охотник?

Спокойствие, только спокойствие. В этом есть и хорошая сторона — бегать за волками по лесу больше не придётся, сами ко мне придут. Я окинул взглядом лес. Ага, вон там, справа, какой-то валун. Гладкий, широкий, вероятно, принесённый сюда древним ледником.

— Таня, за мной!

Не успели мы добежать до него, как за спиной раздался протяжный злобный вой. И тут же волки бросились в атаку.

Бух!

Я резко развернулся и всадил заряд ближайшему хищнику прямо в морду. Врёшь, собака, после такого не побегаешь!

— Лезь вверх! — крикнул я орке, снова остановился и выстрелил ещё раз.

Бух! Минус ещё один хищник.

— Держи!

Кинув Таньке горячий после выстрела «громобой», я сорвал с плеча второй.

Бух! Выстрел с расстояния вытянутой руки превратил зверя в мешок с костями. Так тебе! Я рванулся к камню. Сердце в груди колотилось, дыхание хрипело, а за спиной слышался рык. Успею? Или нет?

Выстрел над головой чуть не оглушил меня. Танька, не дожидаясь команды, разрядила «громобой» в серого, почти догнавшего меня. Ай, спасибо, моя хорошая! Спасла!

Срывая ногти, я залез на камень и выдохнул. Ёшки-матрёшки, да ну её в болото, такую охоту.

Бух! Орка вошла во вкус и подстрелила второго волка. Ты смотри, как девочка быстро учится. Дай-ка, и я помогу ей.

Увы, целиться было не в кого. Серые отступили, оставив мёртвых сотоварищей перед камнем. Танька повернулась ко мне, широко улыбаясь. Никакого страха, только счастье и восхищение.

— А здорово мы их, Константин Платонович!

Я кивнул. Да, здорово, без сомнения.

— Можно, я ещё постреляю?

У неё была такая умилительная мордашка, столько надежды и радости на ней, что я не мог отказать.

— Стреляй, Танечка, хоть всех перебей.

Встав на камне во весь рост, я огляделся. Вокруг было тихо, никаких живых волков видно не было. Но на земле возле валуна нарезал круги мой клубочек — хищники не ушли, а только затаились, ожидая, когда мы спустимся.

Глава 12 - Чёрный волк

Наше убежище оказалось с изъяном. Если три стороны валуна поднимались неприступными стенками, то четвёртая полого спускалась к земле. По такому пандусу даже хромая курица заберётся на самый верх.

Не дожидаясь, пока хищники обнаружат проход к вкусным двуногим, я вооружился small wand'ом и принялся рисовать на камне Печати. Главное, не забыть про них потом и не наступить случайно.

— Константин Платонович, волк!

Я обернулся на крик. Ага, точно, вон один среди ёлок бегает. То появится из-за деревьев, то спрячется, будто играет с нами.

Орка не стала спрашивать разрешение, подняла «огнебой» и сделала выстрел. Жаль, мимо.

Будто подзуживая нас, рядом с первым показался второй волк. Нет, не похожи они на испуганных собачек. Больше на приманку, будто нас отвлекают. И как раз с другой стороны от подъёма на камень. Но не могут же они быть такими умными?

На всякий случай я нашёл взглядом клубочек. Он на этих двух волков даже не реагировал — откатился на другую сторону камня и замер на месте. Ты смотри-ка! Похоже, звери…

Додумать мысль я не успел. Орка разрядила ружьё в «заманивающего» волка, и тут же, будто по команде, из кустов к подъёму на камень рванула вся стая. Ёшки-матрёшки, да сколько же их там!

Бум! Я выстрелил, и один зверь покатился по земле. Чёрт, как же медленно перезаряжается «огнебой»!

Бум! Танька развернулась и свалила ещё одного.

Прежде чем хищники добрались до камня, мы успели сделать по выстрелу. Но волков оставалось слишком много. Серые твари добежали до валуна и устремились вверх.

Печатям не нужна команда для работы, только прикосновение. Фу-у-ух! С рёвом в небо взлетели четыре струи пламени, и в ответ с визгом полетели в разные стороны пылающие фигуры волков. Штук семь, не меньше. Одни улепётывали в лес, другие катались по земле. Всё, их можно не считать.

Но через угасающее пламя прорвались остатки звериной стаи.

Бум! Я разрядил «огнебой» прямо в морду хищнику. Не успела мёртвая туша рухнуть на камень, как её перепрыгнул чёрный вожак. Я инстинктивно выставил перед собой ружьё, и зубы клацнули всего в дюйме от моего лица. Ах ты, дрянь!

Удар прикладом по морде волк даже не заметил. А я отлетел назад и рухнул на спину. Чёрт! Вожак оскалился. Вот это клыки! Он что, саблезубый? Печать «огнебоя» молчала, и ружьё у меня в руках оставалось бесполезной палкой.

— А-а-а-а!

С криком на вожака бросилась Танька. Вся перемазанная в крови, с жуткой гримасой на лице, она с размаху всадила нож в бочину чёрного волка.

Хоть бы хны! Тварь ударила орку мордой, отбросила в сторону и снова кинулась на меня.

Ненавижу! Перехватив «огнебой», я со всей дури вогнал ствол в глотку волка. Нравится? Палец сам скользнул на спусковой крючок и нажал его до упора.

Мне показалось, будто волк вспыхнул изнутри. Зубы сомкнулись на ружье, лапы дёрнулись, а глаза налились кровью. Секунда, и тварь завалилась набок, уже дохлая.

— А-а-а!

Я кинулся к Таньке, собираясь спасать, но моя помощь не потребовалась. Орка распорола ещё одного волка, будто злая швея — неудачную детскую игрушку.

Оставшиеся в живых трое серых бросились врассыпную, скуля и подвывая от обиды.

— Константин Платонович, с вами всё в порядке?

В голосе орки слышалась неподдельная тревога. Растрёпанная, в порванной одежде, она была особенно хороша. Я не удержался — притянул девушку к себе и крепко поцеловал.

— Мы сделали их, Танюшка! Сделали! Победа!

Я окинул взглядом поле боя. Сколько же волков мы положили? Больше десятка, точно.

— Константин Платонович…

Поначалу я не сообразил, что делает орка.

— Ты чего?

Её руки снимали с меня одежду, ласково, но крайне настойчиво.

— Константин Платонович…

Она потянулась и яростно поцеловала меня, продолжая стягивать с меня рубашку.

— Танька, ты…

Сомнений, чего она хочет, не осталось. Ёшки-матрёшки!

Мои правила чести упорно твердили: принуждать крепостную девушку к близости — подло. Но тут ситуация перевернулась на сто восемьдесят градусов. Внутри гудело напряжение, кровь после боя кипела, ударяя в голову. И я не стал противиться — притянул её и ответил. Танька счастливо пискнула и бросилась на меня с ещё большим пылом.

***

Танька поразила меня второй раз. Стоило нашей страсти утихнуть, как орка сразу же оделась, вооружилась ножом и пошла снимать шкуры с убитых волков. Удивительно непосредственное создание!

Я не стал валяться и думать о чувствах. Меня интересовал вожак. Не бывает таких чёрных здоровенных волков! По крайней мере, я о таких монстрах даже не слышал.

Вернее, нет, как раз о таких о монстрах я слышал. Вам что-нибудь говорит прозвище «La Bestia de Gavaudan»? Если по-русски — «Жеводанский зверь»? Нет, не слышали? А между тем пару лет назад этим именем пугали в Париже детей. Жуткая зверюга, размером с лошадь, наводила ужас на жителей от Жеводана до Виваре. Жрала всех подряд: пастухов, женщин, детей, дворян и простолюдинов. Потребовалось вмешательство короля, огромная облава из пятисот ловчих и охотников, чтобы загнать и убить эту тварь. И знаете что? Это оказался гомункул, выращенный магом-недоучкой Антуаном Шастелем. Я присутствовал на Гревской площади, когда экспериментатора колесовали.

Мне не пришлось долго возиться с трупом вожака, чтобы понять — эта зверюга тоже создана колдовством. Только не выращена в колбе, в отличие от Жеводанского зверя. Это был обычный волк, изменённый чьим-то Талантом. Однако, поворот! Это кто здесь, под Муромом, развлекается трансмутацией? Что за доморощенный вивисектор? Найду — и так надаю по «талантливой» заднице, что месяц сидеть не сможет.

На всякий случай я снял с остывающих эфирных линий слепок эманаций. По такому отпечатку легко можно опознать создателя чар.

— Константин Платонович, — ко мне подошла Танька. Руки орки были перепачканы кровью. — С этого тоже снимать?

— Снимай, — махнул я, — наш главный трофей.

— Огромный такой, — орка воткнула нож в тушу. — Я его так испужалась, так испужалась! Думала, сожрёт и косточек не оставит.

Я отошёл в сторонку, всё равно помочь ничем не могу.

— А вы его раз — и всё! — Девушка посмотрела на меня с восхищением. — Вы такой смелый, Константин Платонович!

— Угу.

Стараясь не рассмеяться, я кивнул. Кто бы говорил! Сама-то Танька оказалась не робкого десятка — несколько волков уложила ножом, причём не получила и царапины. Пожалуй, оставлю я девку при себе — пусть посмотрит на мир, а заодно мне поможет.

***

К людям мы вернулись аж под вечер на следующий день. Из леса Танька вывела прямо к Злобино, где я подрядил старосту выделать шкуры. Не самому же мне с ними возиться! А деревенские пусть заработают лишнюю копеечку.

В усадьбу нас довезли на телеге. Всё, хватит, находился пешком. В ближайшее время больше никаких лесов, охот и ночёвок под открытым небом. Барин я или не барин, в конце концов? Сейчас мне требуются баня, нормальный ужин и постель.

Но мирозданию было плевать, чего я там хочу, — у него были свои планы. Стоило нам спрыгнуть с телеги перед усадьбой, как из дома выбежала Настасья Филипповна.

— Константин Платонович! Константин Платонович! Как хорошо, что вы приехали!

— Что случилось?

— Дядя, Василий Фёдорович. Совсем ему плохо, зовёт вас.

Я сразу же хотел рвануть к нему, но ключница меня остановила.

— Константин Платонович, не настолько плохо. Вы сначала помойтесь, приведите себя в порядок, а потом уже навестите дядю.

Мне оставалось только хмыкнуть. Любят здесь шум поднимать по любому поводу. Чего было так кричать? В итоге, я успел искупаться, поужинать и даже немного почитать, прежде чем появился Дворецкий и объявил:

— Константин Платонович, прошу следовать за мной.

Уже перед дверью в комнату дяди он остановился и тихо, почти шёпотом, попросил:

— Василий Фёдорович совсем плох. Прошу вас, не перечьте ему, даже если он будет ругаться и сквернословить.

— Не волнуйтесь, — я хлопнул его по плечу, — всё сделаю, как положено, с уважением и пиететом.

Дядя лежал в постели, укрытый одеялом до подбородка. Старик, и правда, был плох — он снова походил на высохшую жёлтую мумию. Только глаза горели злым тёмным огнём.

— Пришёл?

Он посмотрел на меня долгим протяжным взглядом.

— Пришёл, дядя.

— Хорошо. А ты выйди, — старик кивнул Дворецкому.

Тот коротко поклонился и исчез за дверью.

— Подумал?

Голос дяди скрипел песком по стеклу.

— Да. Я согласен.

В ответ раздался ехидный смешок:

— Смотри, пожалеешь потом, ан поздно будет.

— Не имею привычки жалеть. Что сделано, то сделано.

— Молодец, — старик слабо улыбнулся, — это правильно. Садись ближе, разговаривать будем.

Придвинув кресло, я сел и приготовился слушать.

***

— Настьку не обижай, — старик заставил меня взять бумагу и записывать, — пусть ключницей остаётся. А как старая станет и в маразм впадёт, пусть здесь живёт, не разоришься её кормить.

— Сделаем.

— Не перебивай. Дворецкий, Франц Карлович…

О, нашлось имя! А говорил, что никто не знает.

— Пусть тоже служит, он дело знает. А как захочет выйти в отставку, заплатишь ему три тысячи рублей. Цвергу, Лаврентию Павловичу…

— Он же говорит, что лепрекон!

— Врёт, собака, цверг он, самый настоящий. И не перебивай, сколько раз говорить. Так вот — ему ничего не плати. Он у меня столько денег нагрёб, что ему до смерти хватит.

— Записал.

— Крепостным моим на поминках выдать по рублю, включая детей. И детям отдельно — каждому по сахарному петушку.

— Угу.

— Дай посмотрю, что ты там накалякал.

Дядя, оживившийся совсем не как умирающий, выхватил у меня бумагу и принялся перечитывать. Ты смотри, как раззадорился старик! Может, ему каждый день распоряжения диктовать, в качестве терапии?

— Ладно, с этим закончили, перейдём к тебе.

Он сунул мне листок и залез обратно под одеяло.

— Талант не разбазаривай. Никаких глупых чудес и фокусов на потеху девицам. Понял? Учись им пользоваться, тренируйся, но только по делу. Если будешь ерундой заниматься — можешь бессильным стать. Знаешь, сколько потомков знатных так оконфузилось? Потом локти кусали, ан всё, выкуси!

Я сделал себе пометку на память. Вот это действительно важно.

— Мёртвых старайся не тревожить. Ну, это я тебе говорил. Если в столицу вызовут да потребуют допрос дохляку чинить, требуй бумагу от архиерея.

— Да, я это помню.

— Если окажешься перед императрицей, да она станет тебя расспрашивать — говори: не слышал и не видел.

— Чего «не видел»?

— Ничего! Ты приехал, я с тобой даже не разговаривал. Быстро помер и наследство оставил. Понял? Ни о каких делах прошлого мы не говорили.

— Да мы и так…

— Вот и стой на своём: не был, не слушал, не знаю. А то матушка наша не любит, когда о её делах лишние головы в курсе.

— Понял, не дурак.

— Надеюсь, — дядя хихикнул. — Мне-то всё равно, я уже мёртвый буду.

Юмор у него, конечно, как и положено некроманту. Я тоже таким буду в старости, если доживу?

— Василий Фёдорович, скажите…

— Что ещё?

— Почему вы с Шереметевыми рассорились? Вы же из их рода.

— Пришлый я у них.

— Как это?

— Годунов я урождённый. При Петре женился на Ирине Шереметевой да в род к ним и записался. Чтобы фамилией своей Петра не раздражать.

— Он не любил Годуновых?

— Ха! Не любил! Он их, как любой Романов, терпеть не мог. Забыл, что у Годуновых по крови есть право на трон?

Я пожал плечами. Откуда мне-то знать, что там в Смутное время было? Даже не слышал, что кто-то из родственников царя Бориса уцелел.

— Ты тоже, кстати, на этот счёт не распространяйся. В тебе эта кровь тоже есть.

— Дядя, вы о чём? Я Урусов по отцу, по матери Голицын. Даже если кто-то там был из Годуновых, то никакой грамотой уже не докажешь.

— Грамоты, — старик скривился, — кому они нужны? Царскому Ключ-Камню бумагу не предъявишь, он только на кровь смотрит.

— Что? Какой ещё ключ, какой камень?

Тут скверный характер некроманта дал о себе знать в полную силу. Дядя состроил страшную рожу и рассмеялся:

— А вот этого я тебе не скажу. Мал ещё, секреты державы знать. Поднимешься — сам узнаешь. Нет — так и не надо лишнего. Всё, иди. Да позови Настьку, пусть бульона мне принесёт да грелку. Замёрз я тут с тобой, пока лясы точил.

Глава 13 - Добрятино

Нет, всё-таки я ещё не вжился в роль помещика. Настоящий барин в усадьбе один — подобрыш Мурзилка. Ходит весь такой важный, от пола два вершка, и, задрав хвост, смотрит на всех свысока. На местных котов шипит, бьёт их лапой и спуску не даёт. Подрастёт — точно все котята в округе будут рыжие.

И ведь, собака такая, умеет не только шипеть, но и подлизаться к людям: Настасья Филипповна его печёнкой подкармливает, Дворецкий дверь ему открывает, прислуга, когда убирается, осторожно перекладывает с места на место. А эта рыжая зараза даже к дяде пролезла! Сам видел — спит у него в ногах, а дядя хмурится, но не прогоняет. Говорит: «Он мне старые кости греет».

Вот и сейчас дядя меня вызвал, а кот у него на коленях клубочком свернулся и сопит в две дырочки.

— Отпустило меня, — старик погладил котёнка и вздохнул, то ли с радостью, то ли с сожалением. — Поживу ещё, прям легче стало. А что за шум во дворе с самого утра?

— Это я.

— Что ты?

— В кузнице с Прохором работали.

Ждать, пока будет построена мастерская, мне не хотелось. Так что я подбил кузнеца начать кое-что делать уже сейчас. А поскольку тиглей у нас не было, пришлось накладывать Знаки на заготовки сразу после проковки. Посмотрели бы на меня — у наковальни, в кожаном фартуке, — знакомые! Дым, звон молота, искры, эфир вспыхивает в видимом спектре. Красотень, одним словом.

— Ты это, прекращай, — дядя поморщился.

— Василий Фёдорович, я не вижу ничего зазорного в том, чтобы заниматься кузнечным делом. Даже царь Пётр…

— Да делай, что хочешь! Хоть голым по двору бегай. Но чтобы утром и вечером никакого шума. У меня в это время самый чуткий сон. И вообще…

Старик окинул меня взглядом с ног до головы.

— Съездил бы ты, дружок, к соседям.

— Василий Фёдорович, я, вроде бы, слышал, что вы с ними поссорились.

— Так то я, — дядя расплылся в улыбке. — Люблю, дружочек, сбить спесь со всяких дворянчиков. Да и надоели они мне за столько лет хуже горькой редьки. А тебе с ними жить, как в наследство вступишь. Или тоже будешь ругаться да собачиться? Нет? Тогда поезжай, знакомься. И ещё..

Дядя указал пальцем на стол у стены.

— Найди там бумагу, с крестиком в правом углу.

Мне пришлось повозиться, прежде чем я отыскал исписанный мелким почерком лист.

— Что это?

— Список, с кем у нас какие споры.

Я пробежал взглядом по бумаге наискосок. Ага, претензии дяди к соседям. Ты смотри, как много! Да ещё и подробно расписано, кто, сколько и чего должен.

Какие-то луга, скошенные крепостными, подстреленный заяц… Стадо гусей, серьёзно? Ёшки-матрёшки, мне придётся это разруливать?!

— Принимай дела, племянничек, — старик хихикнул, — да смотри, не разбазаривай наследство. Как вернёшься, напишешь мне отчёт: о чём, за сколько и с кем договорился. Если продешевишь — второй раз поедешь.

Дядя строго посмотрел на меня и царственным жестом отпустил. Что поделаешь, пришлось ехать.

***

— Костенька, а ты куда собираешься?

Я говорил, что без ведома Настасьи Филипповны ничего в усадьбе не происходит? Стоило мне вернуться к себе в комнату, чтобы переодеться, как тут же появилась ключница.

— По соседям, в.. кхм… в гости. Василий Фёдорович поручил с делами разобраться.

— Ой, ты что! — Ключница всплеснула руками. — В таком виде никак ехать нельзя! Идём, сейчас мы тебя снарядим.

Дядя, хоть и жил в глуши, как положено ссыльному, но модником оказался ещё тем. Каждый год портной из Петербурга присылал ему новые парики, костюмы и всякую мелочёвку типа шейных платков. Такого добра набралась целая гардеробная комната.

— Ты же, Костенька, одного сложения с Василием Фёдоровичем, — хлопотала ключница вокруг меня, — тебе подойдут его наряды. А если что, так быстренько перешьём. Да ты не смотри, здесь всё ни разу не надёванное. Куда их ему носить было?

Так-так, понятно, куда ушли скромные доходы с имения. И зачем дяде столько одежды? Надеялся вернуться из опалы ко двору? Ох, и жук дядя, ох, и жук!

За полчаса мы подобрали мне сорочку и эдакий парадный костюм чёрного цвета с серебряной вышивкой: кюлоты до колен, камзол и кафтан. Я даже сам себе в зеркале понравился.

— Ну, прямо жених! — Настасья Филипповна сложила руки на груди. — Красавец! Сейчас прикажу, чтобы дрожки заложили.

Ключница вышла проводить меня, а заодно дать несколько советов.

— Ты постарайся только не ругаться сильно. Лучше добром дело сладить, а не как Василий Фёдорович.

— А он как?

— Да как: чуть не по его, так сразу в крик. Ногами топочет, грозит на дуэль вызвать. А тебе так не надо — молодому и красивому не дело бирюком жить без общества.

— Угу.

В этом я с ключницей был согласен — поссориться всегда успею, лучше попробую договориться.

— И на девиц не заглядывайся, — нахмурилась ключница, — а то мигом захомутают.

— Да я пока и не собирался жениться.

— Твоего желания никто и спрашивать не будет. Окрутят, в неловкую ситуацию поставят и отправят под венец. Здесь в каждой усадьбе, почитай, девица на выданье, а то и не одна. А ты — жених завидный, при средствах.

— Учту.

— К кому поедешь?

Я вытащил бумагу, выданную дядей, и решил путешествовать строго по списку. Кто у нас первый? Не сумев сдержаться, я фыркнул и чуть не заржал в голос. Верхней строчкой значилось имение Добрятино. Там что, главный недруг дядя живёт?

— Ты чего ржёшь, как мерин?

— Да вот, Добрятино у меня первым номером. Думаю, прибьют они гостя из Злобино или выслушают?

Настасья Филипповна улыбнулась, оценив шутку, и разъяснила:

— Там Добрятниковы живут. Ещё при Грозном их предок, воевода Добрята, здесь обосновался. Говорят, злющий был, как волк, за то и получил такое прозвище. А потомки ничего, спокойные. Василий Фёдорович давно с ними разругался, я даже не помню, как они выглядят. Вроде, большая семья, ребятишек много было.

Ладно, посмотрим, насколько добры эти Добрятниковы. Уже сев в дрожки, я заглянул в документ — что там у них за спор с дядей вышел? Оказалось, крепостные Добрятниковых косили луг за речкой Ушна, который дядя считал своим. Да уж — кровная месть за угнанную корову, вечная вражда за скошенный луг, смертоубийство за курицу. Какая провинция, такие и страсти. Впрочем, думаю, в столице то же самое, только «луга» размером с волость.

***

В Добрятино я приехал к обеду. Скажу честно, усадьба соседей меня разочаровала. Гораздо меньше, чем дядина, вся какая-то потрёпанная, облупленная и давно требующая ремонта. К тому же, под боком стояли всякие сараи, курятники и прочие хозяйственные «сусеки». В общем, стало ясно — хозяева ведут почти натуральное хозяйство, и денег у них — кот наплакал.

Дрожки остановились у парадного входа. Я не успел спуститься на землю, как из дверей показалась девушка с корзинкой в руках. В простом платье, но по виду всё-таки дворянка.

— Не смей!

Она не замечала меня, перекрикиваясь с кем-то в доме.

— Ещё раз тронешь, я тебе вышивку распущу!

Девушка топнула ногой, обернулась и увидела меня.

— Ой!

Не скажу, что она была красивой. Миловидная, курносая, веснушки на щеках, из-под чепчика выбилась рыжая прядь.

— Мама!

Уронив корзинку, девушка бросилась обратно в дом. М-да, странно здесь встречают гостей. Я поправил на голове треуголку и двинулся к усадьбе. Подошёл и вежливо постучал дверным молоточком.

Ждать пришлось несколько минут. Дверь открыл пожилой слуга в несколько изношенной мятой ливрее.

— Доброго дня, господин, — он поклонился. — Вы к хозяину? Как прикажете доложить?

— Константин Урусов, из Злобино.

В глазах слуги мелькнул страх, он сглотнул, но справился с чувствами.

— Обождите, я доложу.

Но слуга не успел сделать и пары шагов, как в прихожую выскочил дородный дядька с блестящей лысиной и рыжими усами. Одет хозяин усадьбы был в тёплый домашний халат, на ногах тапочки с загнутыми носами. Похоже, он подслушивал в соседней комнате и не утерпел выйти к внезапному гостю.

— Добрый день, Константин… эээ… Васильевич.

— Платонович, с вашего позволения. Василий Фёдорович мне дядя.

— Ах да, конечно-конечно! Вы, полагаю, по делу? Даже не сомневаюсь! А как же иначе? Вы, полагаю, приехали к Василию Фёдоровичу заняться делами, пока он болеет? Правильно! Кто, как не молодые, должны помогать старшим родичам. Правильно!

Вот же говорливый господин попался. Будто вода на мельницу льётся, без остановки. А за его спиной из-за дверей выглядывали любопытные мордашки, сплошь девичьи, с рыжими прядями, выбивающимися из-под чепчиков. Прямо огненная семейка.

— Очень-очень рад вас видеть, Константин Платонович. Счастлив! Это замечательно, что вы к нам заехали. Так и надо! По-дружески, по-соседски. Без приглашения! Мы, знаете ли, всегда рады видеть гостей. В любое время, ха-ха!

— Я тоже рад видеть вас…

— Пётр Петрович. Мы тут, кстати, за стол садились, не откажите, сделайте милость, отобедайте с нами. Нет-нет, никакого отказа я не приму. Очень-очень прошу за стол, милостивый государь, не побрезгуйте скромным обществом моего семейства.

Он буквально накинулся на меня, подхватил под локоть и потащил в столовую. Я отдал треуголку слуге и прошёл за неумолкающим хозяином.

***

В одном древнем трактате я как-то читал: «Бойся рыжего человека, он может поджечь твой дом». Семейством Добрятниковых можно было спалить Москву, Париж и несколько городов поменьше. Если у отца семейства остались только рыжие усы, а его жена была рыжей с проседью, то семь дочерей были настоящим пожаром. Огненные волосы, веснушки на курносых носах, зелёные глаза. И все эти девахи смотрят на меня в упор, разглядывая, как диковинку.

— Разрешите представить моё семейство. Моя супруга Елена Даниловна и, так сказать, моё разорение — кузовок дочерей. Если честно, не помню, как какую зовут, такие все одинаковые.

— Папа! — хором отозвались дочери.

— Ха-ха! Шучу-шучу. Но, правда, вы у нас в первый раз, нечего вам голову забивать. Они потом сами представятся. Присаживайтесь, дорогой Константин Платонович! Присаживайтесь. Разносолов францюзких у нас нет, уж не обессудьте, зато всё своё, свежее, пользительное для здоровья.

Меня усадили рядом с хозяином, и тут же служанка поставила передо мной тарелку с супом. Судя по запаху — домашняя лапша на курином бульоне.

— Кушайте, Константин Платонович. Сегодня прямо и зарубили, так сказать, уха из петуха! Ха-ха!

Я взял ложку и попробовал. Неплохо, неплохо. Если ещё вон тех пирожков на закуску взять, то совсем хорошо.

— Спасибо, Пётр Петрович. На мой вкус, у вас гораздо лучше, чем во Франции.

— А вы были во Франции? — Тут же метнула на меня любопытный взгляд одна из рыжих девиц.

— Мари, — попыталась одёрнуть её хозяйка дома.

— Скажите, Константин Платонович, — самая старшая из дочерей, сидевшая напротив, сделав томный взгляд и неумело стрельнув глазками, спросила:

— А вы женаты?

— Александра! — Мать семейства чуть не подпрыгнула на своём месте. — Невежливо задавать гостю такие вопросы.

— У него кольца нет, — пискнула с другого конца стола младшая, девочка лет семи, — значит, холостой.

— Ксения!

Я подмигнул малявке, отчего та гордо задрала подбородок.

— И вот так, — отец семейства развёл руками, — каждый день. А что делать, приходится всё это слушать — я же здесь главный. Иной раз думаешь: уйду в монастырь, хоть в тишине посижу. Но ведь скучать буду по безобразницам.

— Папа! — Хор девичьих голосов рявкнул с возмущением.

Вот в такой обстановке и прошёл весь обед. Мне было смешно от их шуточек и взаимных подколок. И чуточку грустно, что у меня такой большой шумной семьи никогда не было. Если станет одиноко, буду приезжать к Добрятниковым в гости и наслаждаться атмосферой.

— Ну-с, Константин Платонович,— Пётр Петрович отложил салфетку, — теперь можно и поговорить, под кофий, как вы считаете? Тогда пойдёмте в мой кабинет, приют тишины и мужской благодати.

Выходя следом за Добрятниковым, я услышал за спиной девичьи вздохи и перешёптывания.

Глава 14 - Ночные гости

Комната, куда привёл меня Добрятников, была, скорее, не кабинетом, а берлогой, где глава семейства прятался от шумных домочадцев. На стенах — давно не чищенное оружие, на полу — пушистый ковёр, широкий диван, письменный стол, заваленный книгами, камин, на большом окне — синие занавески. На удивление, очень уютное убежище.

— Присаживайтесь, где нравится, Константин Платонович, — Добрятников неопределённо махнул рукой, — а я нам кофий соображу.

Пока я устраивался на диване, хозяин берлоги вытащил из угла жаровню на тонких ножках и принялся колдовать над кофейником.

— Хороший кофий, знаете ли, он требует уважения. Хочешь настоящего вкуса — лично смели зерна, добавь кардамону да перцу, свари со всем тщанием. Вот тогда и получится божественный напиток. А вы, правда, были в Париже?

— Жил там.

— И как? Лучше, чем у нас?

Я пожал плечами.

— Не с чем сравнивать: Москву я видел только мельком, а в Петербурге не был. Пётр Петрович, а ведь я к вам по делу. Что вы не поделили с Василием Фёдоровичем?

К счастью, Добрятников не стал юлить и рассказал практически то же, что было записано у меня. Да, он честно признался, его крепостные косили этот дурацкий луг. Имение у дяди большое, а людишек немного — им до этого луга идти дольше, чем косить. Но дядя упёрся из принципа: брали чужое? Извольте заплатить.

— Вы меня тоже поймите, — Добрятников скривился, — где я ему лишние деньги найду, чтобы за все годы рассчитаться? Вроде, мелочь, а взять негде. Видели, сколько у меня дочерей? Тут хоть бы старшей на приданое собрать. Я Василию Фёдоровичу сразу и сказал — нету-с. Хотите, пришлю крепостных, чтобы отработали. Так он ни в какую. Говорит, извольте деньгами, работать у меня и без ваших холопов есть кому.

Глупая ситуация, на самом деле. Дяде, полагаю, эта мелочь и не нужна вовсе, он на принцип пошёл. А как мне выкрутиться? Чтобы и не грабить симпатичного мне Добрятникова, и дядю уважить.

— Пётр Петрович, я, когда к вам ехал, успел заметить, что ваши крестьяне жгут древесный уголь.

Сами печи я не видел, но специфический запах отжига древесины в уголь почувствовал.

— Есть такое дело. Леса много, а в Муроме уголь для кузниц требуется. Я даже печь специальную приказал сложить.

— Значит, и дёготь имеется?

Добрятников кивнул, важно напыжась. Чувствовалось, что это была его гордость. Понимаю: какое-никакое, а алхимическое производство для такой глуши — настоящий прорыв.

— Давайте меняться. Пусть ваши крепостные и дальше луг косят, а вы мне — дёготь.

Минут за двадцать мы пришли к соглашению. Добрятников, несмотря на смешливость, в ценах на сено, дёготь и уголь отлично разбирался. Я в ценах не смыслил ничего, но умел торговаться. Так и договорились.

— Отлично! Просто замечательно. А зачем вам, Константин Платонович, столько дёгтя?

Я уклончиво что-то ответил и перевёл разговор на другую тему. Незачем ему знать про будущую механическую мастерскую.

— Константин Платонович, а не останетесь ли по такому случаю у нас на ужин? Отметим примирение между нашими семействами, разопьём штоф-другой. Расскажете нам о Париже.

Ох, не выпить он со мной хочет! Так и вижу по блеску в глазах, что ему хочется поближе познакомить со мной дочку, а лучше — сплавить мне всех оптом. Не-не-не, я на такое не подписывался.

— Увы, Пётр Петрович, мне пора ехать. Дела, знаете ли, да и Василий Фёдорович ждёт.

— Как скажете.

Во взгляде Добрятникова мелькнуло сожаление, но он вежливо проводил меня к выходу.

— Константин Платонович, приезжайте к нам ещё, всегда буду рад вас видеть. По-соседски, как заведено. У нас здесь маленькое общество, и новый человек — как глоток чистого воздуха.

— Обещать не буду, но постараюсь заглянуть с оказией.

— Не надо поводов! Просто приезжайте в любое время.

Лакей распахнул передо мной дверь, но желание выходить на улицу пропало моментально. Там лил дождь. А через мгновение полыхнула молния и тяжко громыхнул гром.

— Вот те на! — рядом хохотнул Добрятников, потирая руки. — А я-то думал, чего так рано стемнело? Не судьба вам от нас уехать, Константин Платонович. Правда, зачем мокнуть в дрожках? Да и дорогу развезёт. Оставайтесь у нас с ночёвкой, не стесните.

***

Что поделать, пришлось остаться в Добрятино. Я убедился, что мой возница Кузьма накормлен, пристроен на ночёвку, а дрожки спрятаны от непогоды. И пошёл в гостиную — расплачиваться за ночлег беседой и своим обществом. Мне несложно, а им приятно. Главное, не поддаваться на провокации и не оказывать внимание девицам. Они миленькие, смешные, но совершенно не в моём вкусе, хотя к рыжим я обычно неравнодушен.

На удивление, до ужина я общался только с хозяином и хозяйкой усадьбы. Дочери куда-то испарились, и мы неплохо так поговорили о соседях и нравах местного общества. Под местную наливку — самое то.

Оказалось, большинство местных помещиков обрадовалось, когда я приехал. Закидоны дядюшки, склонность к сутяжничеству и вздорный характер конкретно всех достали. Они даже коллективно решили пойти мне навстречу и дать уступки.

— А теперь прошу в столовую, — пригласила хозяйка, Елена Даниловна. — Нас ждёт скромный ужин.

Почему-то в её взгляде мне почудилась хитринка. Интересно, что там такое? Но долго гадать не пришлось — сюрприз ждал меня прямо в столовой.

Так вот куда делись дочери. Наряжались! Ёшки-матрёшки, представляю, что творилось у них в комнатах, пока я беседовал с родителями. А теперь они, все расфуфыренные, стреляли в меня глазками, будто расстрельная команда. Только самая маленькая, Ксения, уселась на диванчик в углу и недовольно хмурилась. Ну да, ей ещё рано играть в брачные игры, а других развлечений нет.

— Прошу к столу, — Елена Даниловна старалась не улыбаться, но все её усилия были тщетны.

Меня усадили напротив старшей дочери. Огненно-рыжая девица так смотрела, будто собиралась проделать во мне две дырки.

— Константин Платонович, — голос у неё был мелодичный, но с лёгкой хрипотцой. Или это она волнуется сильно? — А вы долго в Париже жили?

— Семь лет.

Рыжие девушки восхищенно загомонили:

— О-о-о!

— Да-да!

— Расскажите!

— Что там носят дамы?

— А кавалеры?

— Что сейчас модно?

— Вы видели королеву?

— Она красивая?

— А причёска? Какая у неё причёска?

Вопросы сыпались на меня, как горох из мешка. Я с трудом успевал ответить на один, а следом получал ещё десять. Нет, не видел французскую королеву, за модой не следил, интереснее всего на студенческом карнавале. И так далее, и тому подобное. В ответ девицы закатывали глаза, говорили с придыханием и бросали на меня жгучие взгляды. Кажется, в местном пантеоне женихов я занял место верховного божества.

— Девочки, — Елена Даниловна постучала вилкой о бокал, — тише! Дайте Константину Платоновичу поесть.

Я с благодарностью кивнул хозяйке и взялся за вилку.

***

После ужина мы перебрались в гостиную. Елена Даниловна попросила одну из дочерей сыграть что-нибудь на клавесине. Передышка в охоте на меня? Ага, как же. Судя по мелодии, это был какой-то танец. Девицы обмахивались веерами и призывно смотрели на меня — ну, пригласи же нас танцевать! Им этикет не позволял самим приглашать кавалера. А я решил схитрить, и делал вид, что не понимаю намёков. Пусть и дальше едят глазами, а руками трогать ни-ни — я же не торт, в конце концов.

Идиллию испортила самая младшая, Ксения. Девочке до смерти надоело сидеть без дела, она встала и подошла ко мне.

— Константин Платонович, пригласите меня танцевать, а то скучно ужасно.

Я кивнул, встал и подал ей руку. Остальные дочери Добрятникова поражённо замерли. На веснушчатых лицах читалось — а что, так можно было?! Но дёргаться было поздно, и мы с самой младшей пошли по кругу рука об руку. Малявка на ходу повернулась к сёстрам и показала им язык.

Пока мы танцевали, в комнате не прозвучало ни одного слова. Сёстры смотрели на нас во все глаза и страшно завидовали. Но стоило музыке закончиться, как девушки вскочили и кинулись ко мне, на ходу отпихивая друг друга.

— Я первая!

— Нет, я!

— Я старшая!

— Значит, должна уступать!

— Пропустите, он на меня два раза посмотрел!

— А на меня три!

— С дороги, моя очередь!

— Нет, моя!

Они чуть не снесли меня, но их одёрнула мать.

— Девочки! Как вы себя ведёте?

Девицы притормозили, немного смутившись. Старшая не растерялась, вырвалась вперёд и подскочила ко мне.

— Константин Платонович, я готова. Приглашайте меня всю!

Следующие пару часов меня утанцовывали до смерти. Девицы оперативно построились в очередь и шли на штурм цивилизованно. Елена Даниловна сменила среднюю дочь за клавесином, дав бедняжке шанс присоединиться.

Можно было бы и отказать, но они так на меня смотрели, будто голодающие на сладкий пряник. Да, не балуют их кавалеры визитами, не балуют. Так что я отдувался за всё местное общество. Впрочем, это было приятно, не буду скрывать.

В конце концов Елена Даниловна хлопнула в ладоши и поднялась.

— Девочки! Мне кажется, мы утомили Константина Платоновича. Поблагодарите нашего гостя за столь прекрасный вечер.

Все девушки по очереди подошли ко мне, присели в реверансе, краснея и заглядывая в глаза. Эх, жаль их расстраивать, но ни одной не светит моё особое внимание. Увы, увы.

Добрятников проводил меня на второй этаж.

— Прошу вас, Константин Платонович, гостевая спальня. Здесь уютно, тихо, и вас никто не побеспокоит. Отдыхайте, спите. Доброй ночи!

Я наконец-то остался в одиночестве. Фух! Не привык я к таким буйным вечеринкам. Нет, всё хорошо, но уж больно они навязчивые. Сбросив сапоги, я упал на постель и раскинул руки. Хорошо, очень хорошо. Мне полезно было размяться, а заодно поупражняться в танцах. Рыжие девицы совершенно не обращали внимания, что танцую я отвратительно. Хотя к концу вечера я двигался намного увереннее.

Затягивать я не стал — разделся и лёг под пуховое одеяло. Красота! И развлёкся, и дело решил. День прожит не зря. С такими мыслями я закрыл глаза и заснул.

***

Разбудил меня подозрительный шорох. Так-так, это ещё что такое? Мыши? Не похоже. Я протянул руку, на ощупь нашёл small wand и поднял вверх. С лёгким хлопком на самом её кончике вспыхнул огонёк. Жечь мировой эфир на освещение — настоящее пижонство и дурной тон. С другой стороны, когда никто не видит — можно.

В комнате было пусто. А подозрительные шорохи слышались из-за двери. Сейчас разберёмся, кто там спать мне мешает.

Я зажёг свечу, но убирать small wand не стал. Подошёл к двери и прислушался, приложив ухо. Голоса? Что-что они там бормочут? Возня какая-то, переругивается кто-то вполголоса. Ничего не понятно. Нет, так дело не пойдёт. Резким движением я распахнул дверь.

— Ах!

В коридоре перед входом в мою комнату стояли «привидения»: семь дочерей Добрятниковых — в белых ночных рубашках, со свечками в руках.

Увидев меня, они отшатнулись и дружно ахнули.

— Доброй ночи, сударыни. Не помешал вашему собранию?

Все разом девицы покраснели и потупились. И только одна распихала сестёр и вышла вперёд.

— Константин Платонович! Я пришла к вам!

— Эммм…

— Мари, называй меня «моя Мари»!

Она шагнула ко мне, оказавшись почти вплотную.

— Возьми меня, мой лев!

Мари произнесла это почти шёпотом и закусила нижнюю губу, заглядывая мне в глаза. Ёшки-матрёшки, страсти-то какие!

— Отойди! — попыталась оттащить её сестра. — Я первая пришла!

— А я первая придумала!

— Он мой! Я его первая увидела!

— Я старше!

— Зато я красивее!

— Он со мной на один танец больше танцевал!

— Дура!

— Сама такая!

Яростный шёпот спорщиц медленно перерастал в крики. Ой, как нехорошо! Сейчас прибегут маменька с папенькой этих рыжих дурёх и получится настоящий скандал. Жалко глупеньких, совсем ещё дети.

— Сударыни!

Они прекратили скандалить и посмотрели на меня.

— Прошу вас, — я чуть поклонился и распахнул перед ними дверь в комнату, — заходите все.

Моё приглашение так поразило их, что они молча шагнули ко мне в спальню, переглядываясь и делая друг другу страшные глаза. Последней забежала самая младшая, Ксения, хихикая и косясь на меня с лёгкой опаской.

Глава 15 - Волшебство и стрельба

— Прошу, милые сударыни, присаживайтесь.

Девушки захихикали и уселись рядком на кровати. Младшая смотрела на меня широко открытыми глазами и усиленно дрыгала ногами. А во взглядах старших было удивление и непонимание — они рассчитывали совершенно на другое. Погодите, сейчас я вас по-настоящему удивлю.

Я встал перед ними, улыбнулся и широким жестом вытащил из рукава small wand.

— О прекраснейшие девы!

Они покраснели и снова захихикали.

— Сегодня особая ночь. Ночь волшебства!

Палочкой я очертил полукруг, рассыпая золотые искры. Девицы хором ахнули.

Фу-у-ух! С моей руки взлетели разноцветные бабочки, наполняя комнату светом, посыпая всё вокруг призрачной пыльцой и садясь на подставленные ладошки.

Фу-у-ух! Под потолком засияла радуга, на которой сидели русалки.

Это Талант нельзя разменивать по пустякам, а деланные маги могут творить всё, что захотят. Жизнь не сахар, вот и приходится им частенько пользоваться иллюзиями, пускать пыль в глаза и развлекать богатую публику. Уж что-что, а деланные — мастера устраивать представления.

Вокруг девушек, впавших в прострацию, вставал призрачный лес. У ног плескалось море, заставляя поджимать ноги. Вместо меня появился раскидистый дуб, на ветке которого сидел огромный чёрный кот. Волшебная зверюга открыла пасть и принялась рассказывать сказку.

Выходили из моря богатыри, летел над лесом чародей с длинной бородой, бежала по тропинкам избушка на курьих ножках. Царевич спасал принцессу от тощего злодея в рыцарских латах.

Думаете, я всё придумал? Ничего подобного! Все эти чудесатые фантазии я вытащил из головы младшей Добрятниковой. Девочка сидела, распахнув глаза, и так «пахла» ожиданием чуда, что я не мог не воспользоваться её помощью.

Между делом, пока девицы смотрели «магию», я немного их зачаровал. Утром, проснувшись, они не смогут понять: то ли им всё приснилось, то ли было на самом деле. И уж точно не станут спрашивать и обсуждать моё волшебство. А самое главное, уже не будут воспринимать меня, как потенциального жениха. Скорее, как старшего брата, не больше.

Ну-с, добавим ещё фантазию про царевну, лебедей, богатыря и какого-нибудь злодея. Пусть будет настоящая сказка!

***

Утром я встал с восходом солнца и спустился на первый этаж. Нечего здесь рассиживаться, надо ехать дальше.

— Доброе утро, Константин Платонович, — в гостиной сидел Добрятников и пил кофий. — А вы ранняя пташка, как я посмотрю.

— Дела, Пётр Петрович, дела.

— Кофий будете? Присаживайтесь. Завтрак откушать не желаете? Может быть, задержитесь немного? Мы сегодня хотели пикник устроить. А?

Я присел напротив, взял чашку и отхлебнул.

— Пётр Петрович, давайте начистоту.

— Да-да?

— Скажу честно, в ближайшие лет пять я не собираюсь жениться.

По губам Добрятникова скользнула ехидная улыбка, а у глаз появились морщинки. Я прямо почувствовал, как он думает: ну да, ну да, не хочет он, молодой и красивый, да кто тебя спрашивать будет.

— А даже если бы и хотел, — я широко улыбнулся, — за наследство дяди мне предстоит сложная тяжба с Шереметевыми.

Весёлое выражение на лице Добрятникова пропало, и я решил дожать:

— Полагаю, в случае женитьбы есть шанс, что мне придётся проситься на постой к тёще с тестем. Не думаю, что это их порадует.

Добрятников хмыкнул и покачал головой. По глазам было видно — такой вариант ему совершенно не нравился.

— Да, понимаю. Действительно, в таких обстоятельствах о женитьбе лучше не думать. Знаю я этих Шереметевых, подошвы на бегу рвут. Что же, тогда не буду задерживать.

— Вот и отлично.

Я всё же не стал отказываться от предложенного завтрака. Но уже через полчаса прощался с хозяином.

— Заглядывайте к нам, Константин Платонович. Всегда будем рады видеть.

— Даст бог, заеду.

Из дверей усадьбы выбежали рыжие девицы, торопясь, как на пожар.

— Константин Платонович! А с нами попрощаться?!

— Дядя Костя! — вопила младшая. — Дядя Костя!

Девчушка подбежала ко мне и обняла за пояс. Я наклонился и чмокнул её в макушку, а она встала на цыпочки и зашептала мне в ухо:

— Дядя Костя, я всё-всё помню, что ночью было. Все-все чудеса! А они не помнят, только улыбаются, как пьяные.

— Ш-ш-ш! Никому не говори. Это будет наш маленький секрет.

Она очень серьёзно кивнула и отошла.

— Сударыни! Был очень рад нашему знакомству.

Я поклонился каждой и поцеловал им руки. На щеках девушек появился лёгкий румянец, но глазами меня уже никто не ел и томных взглядов не бросал. Работает магическое внушение! Вот и отлично — меньше проблем мне и пустых надежд им.

***

— Константин Платонович, — обратился ко мне возница, когда мы выехали из Добрятино, — куда теперь? Ещё к кому заедем али домой?

— Погоди, Кузьма, сейчас посмотрю.

Я вытащил бумагу, что мне дал дядя. Кто у нас следующий по списку?

— Усадьба Лехтово далеко?

— Дак неблизко. До Злобино надо вернуться, а там ещё вёрст десять проехать.

— Угу, понятно. А Левино?

— Эт ближе! Ежели по прямой, да в Бутылино не заезжать, к обеду будем.

— Тогда поехали.

Раз уж выбрался, надо посетить всех соседей. Если после каждого возвращаться домой — я месяц потрачу на посещения.

Пока ехали, я смотрел по сторонам, просил Кузьму рассказывать про места вокруг и думал, что делать в Левино. Будете смеяться, но владел усадьбой Левино помещик Левин. Что за дурацкая привычка называть деревни и усадьбы в честь себя? Не понимаю, честное слово! Какая-то у местных мелкая гордынька вместо дворянской чести.

Было уже за полдень, когда мы подъехали к Левино. А владелец тот ещё оригинал — какие-то башенки, портик, колонны, мраморная лестница. Помпезно, ничего не скажешь. Вот если бы вокруг не бродили куры, а перед мраморной лестницей не валялась в луже свинья, вообще бы красота была.

Дрожки не успели остановиться, а к нам уже бежал крепостной орк, в лаптях и косоворотке.

— Кланяемся, ваше благородие. Как доложить?

— Константин Урусов из Злобино.

На лице крепостного мелькнули удивление и страх.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Он умчался в сторону усадьбы, только пятки мелькали. А я спрыгнул на землю и размял ноги. Сейчас быстро порешаем с хозяином и домой. Надеюсь, здесь не окажется дворянских дочек на выданье. Если меня опять начнут окучивать, буду брать с собой веник, чтобы отмахиваться.

Я поднял взгляд, рассматривая окна усадьбы. Хоть бы стёкла помыли, что ли, а то стыдно за хозяев. Колонны греческие есть, а порядка нет.

На первом этаже створка окна с треском распахнулась. Ёшки-матрёшки! В проёме показался ствол старинного порохового ружья, а дымок фитиля не оставил никаких сомнений — сейчас будут стрелять.

— Кузьма, прячься!

Мой возница с криком прыгнул в кусты, а я нырнул за дрожки.

Бум!

Выстрел прозвучал оглушающе, как и положено пороховому оружию. Пуля со свистом пронеслась над головой. Вот же дрянь!

Осторожно я выглянул из-за укрытия. Нет, ну, каков поганец — неизвестный стрелок убрал ружьё и тут же выставил другой ствол, такой же древний.

Бум!

На этот раз пуля попала в дрожки, обсыпав меня щепками. Ну всё, ты меня достал.

Бум! Бум! Бум!

Похоже, у стрелка куча заряженных ружей или несколько человек помощников, которые заняты перезарядкой. Но вот стреляет он из рук вон плохо.

Я стянул с дрожек подушку и с силой швырнул её в сторону. Бум! Выстрел взбил целое облако перьев. Есть, попал!

Пока невидимый стрелок менял ружьё, я сунул руку под сиденье и потянул за ремень. Думаете, я безоружным поехал? Ага, сейчас. Как раз на такой случай захватил свой «огнебой», проверенный на охоте. Ну, держись, гад, кто бы ты ни был.

Первый выстрел я отправил прямо в окно, откуда по мне стреляли. Судя по тому, как грохнуло, взорвалась пороховница. Из окна повалил дым, а я перебежал к дому и спрятался за колонной.

Осторожно выглянул. Наружу снова выглядывал ствол. Стрелок потерял меня и водил ружьём туда-сюда. Не дождёшься! Я поднял «огнебой» и выстрелил по окнам второго этажа.

Бздынь! Осколки стёкол посыпались вниз хрустальным водопадом. Не медля ни минуты, я бросился внутрь усадьбы. Распахнул дверь, влетел в большой холл и свернул направо. Так-так, где прячется мой противник? Третье окно от входа, значит, третья дверь. Я ударил ногой по створке и ворвался в комнату.

Их было трое. Двое орков-крепостных, перезаряжавших ружья, и человек, высунувшийся из окна.

— Где он?! — орал помещик, чуть не вываливаясь наружу. — Убью!

Я не дал крепостным шанс поднять тревогу. Одному врезал прикладом, другому ударил ногой по колену, заставив рухнуть на пол.

— Где?! — ревел стрелок, барабаня рукой по подоконнику.

— Здесь, — я ухмыльнулся и долбанул прикладом ему по ладони, сжимающей ружьё.

— А-а-а-а!

Оружие выпало из рук стрелка. Он обернулся, бешено вращая глазами. Н-на! Со всей дури я засветил ему кулаком по роже. Мужчина рухнул на пол, вереща и дрыгая ногами. Ну всё, дорогуша, к тебе пришёл северный зверь с ценной шкурой. Я навёл ствол «огнебоя» на стрелка.

— Нет!

В комнату вбежала женщина и тут же бросилась к стрелку.

— Нет, пожалуйста!

Она прикрыла собой мужчину.

— Умоляю, не убивайте! Не надо!

Я опустил ствол «огнебоя».

— Объяснитесь, сударыня.

***

Мы сидели друг напротив друга. Я с чашечкой кофия с одной стороны, хозяйка усадьбы и жена незадачливого стрелка с другой. А между нами на столике с гнутыми ножками лежал «огнебой». Как напоминание о случившемся.

— Константин Платонович, это досадная… ммм… ошибка.

— Да вы что?! Правда?

— Понимаете, Андрей Валентинович сейчас, как бы это сказать, немного в запое.

Женщина поправила шаль на плечах и улыбнулась как-то уж слишком слащаво.

— И что, это его извиняет?

— Дело в том, что несколько лет назад мой муж занял у вашего дяди небольшую сумму.

— Небольшую?

— Ерунда, всего-то две тысячи рублей.

Не кисло! Какая «крохотная» у них здесь ерунда. Кучеряво живут, однако, соседи.

— Но случилась маленькая неприятность — Андрей Валентинович проигрался в карты. Как раз на эту сумму. А ведь там ещё проценты по векселю набежали. Так что, когда Василий Фёдорович потребовал вернуть долг, мой муж не смог этого сделать.

Она картинно развела руками. И, будто случайно, уронила с плеч шаль, открывая вид на пышную грудь и глубокое декольте. Эге, кажется, кто-то хочет меня очаровать.

— Ах, Константин Платонович, вы себе не представляете, как мой муж переживал из-за этого долга. Даже пить стал чаще, так расстраивался.

— И поэтому начал в меня стрелять.

— Случайность! Чистая случайность. Он думал, это ваш дядя приехал за долгом. А у него карточные долги, понимаете? Это вопрос чести — отдать их вовремя.

— Да что вы говорите! А долг моему дяде — не вопрос чести?

Видя, что слова не вызывают во мне сочувствие, она подалась вперёд, выставляя бюст на обозрение.

— Константин Платонович, давайте забудем это маленькое недоразумение. Это ведь ерунда, правда? А я вас отблагодарю, — она провела языком по губам, — я умею быть благодарной.

Ты смотри, а! Ну, даёт тётка. Нет, она, конечно, старше меня, но ещё в самом соку. Вот только я не покупаюсь на такие приёмчики. Да и дороговато обойдётся романтическое приключение с этой провинциальной соблазнительницей.

— Увы, забыть никак нельзя. Вопрос чести! Я просто обязан застрелить вашего мужа. Сейчас он придёт в себя, и приступим. У вас есть дуэльные пистолеты?

— Н-нет.

— Значит, будем стреляться из ружей.

— Константин Платонович, помилуйте! Вы же его сразу убьёте!

— Это вопрос чести.

Она сделала ещё одну попытку. Придвинулась ближе, протянула руку и пальцами провела по моему плечу..

— Константин Платонович, может, мы уладим по-другому?

— Можно и по-другому. Вы отдадите мне долг, и я уеду.

— Но…

— И никак иначе.

Я хищно осклабился, показав зубы.

Хозяйка усадьбы поджала губы, накинула шаль и резко встала. Не говоря ни слова, она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Глава 16 - Чудовище

Помещица Левина не заставила себя долго ждать. Буквально через пять минут она вернулась и кинула на стол тяжёлый кошелёк.

— Забирайте. — В её взгляде сквозило презрение, словно она была королевой, а я свинопасом. — Мещанин.

Я пожал плечами, убрал деньги и встал. Ой, подумаешь, оскорбила. Долги надо платить, если позволяешь себе одалживать. Тем более, это не мой долг, я здесь по поручению дяди.

— И вам всего хорошего, сударыня.

Вычурно поклонившись, я забрал «огнебой» и двинулся к выходу.

— Торгаш! — выплюнула Левина мне в спину. — Купчишка!

Кто бы говорил. Пять минут назад предлагала мне себя, чтобы я забыл о долге. Это как называется? Но мне было плевать на эту барыню и её слова, и уж точно я не собирался препираться с ней или оправдываться.

В прихожей я подхватил ружья, которые после перестрелки отобрал у помещика и его слуг. Старьё, конечно, но пригодится для переделки в «огнебои».

— Куда?!

Я уже спустился по мраморным ступенькам, когда из усадьбы вылетел незадачливый стрелок.

— Это моё! Положите немедленно!

Левый глаз помещика заплыл и наливался тяжёлой синевой. Эк я его приложил хорошо!

— Немедленно верните мои ружья!

Голос у него был визгливый и противный, будто железякой по стеклу водили.

— Прости, милостивый государь, — я издевательски раскланялся, — но это мои трофеи, взятые в бою. Имею право, знаете ли.

— Да как вы смеете!

— Смею, мой дорогой, ещё как смею. Скажите спасибо вашей дражайшей супруге, — я кивнул на неудачливую соблазнительницу, поспешившую из дома на крики, — если бы не она, я бы вас пристрелил. Очень жаль, но я не мог отказать такой прелестной сударыне.

Я переложил ружья в левую руку и послал Левиной воздушный поцелуй.

— Что?! — «Одноглазый» стрелок обернулся к жене. — Опять, да? Ты же мне обещала! Ты же клялась!

— Уймись, дурак!

— Как ты могла?!

— Он врёт!

— Врёт? А то я тебя не знаю! Ты же…

Помещица залепила мужу звонкую пощёчину.

— Замолчи! Или я за себя не ручаюсь.

— Какой я идиот! Как я мог на тебе жениться! Только отвернёшься…

Пряча улыбку, я развернулся и пошёл к дрожкам. Закинул трофейные ружья под сиденье и махнул Кузьме:

— Поехали.

Ещё долго мне в спину неслись ругань и крики скандалящих Левиных. Пожалуй, дядя будет доволен таким исходом дела.

***

Вчера, когда ехал к Добрятниковым, я чуток задремал и пропустил село Архангел. А сейчас обратил внимание на каменную колокольню и купола деревянной церквушки.

— Кузьма, давай чуть помедленней, хочу рассмотреть получше.

— Церкву? Эт правильно, красивая церква. Архангела Михаила! — Кузьма широко перекрестился. — И батюшка тут душевный, отец Андрей. Добрый, понимающий.

— А Василий Фёдорович с ним в каких отношениях?

Кузьма замялся:

— Раньше-то отец Андрей частенько в Злобино приезжал. Сядут с барином, чай пьют, разговоры разговаривают. А всё одно в конце поругаются. Василий Фёдорович как разгорячится, как начнёт Писанием размахивать. А батюшка его словом как ошеломит, так и разойдутся. Да токмо всё равно Василий Фёдорович назавтра отойдёт, пошлёт меня письмо батюшке отвезти да денег на церкву пожертвует.

Ясно, значит, хоть со священником дядя не разругался вусмерть.

— Давай-ка, Кузьма, заедем к нему.

— Так его дома нет. Вон его изба, около церквы. Ставенки закрыты, значит, уехал куда. Может, болящий кто, али помирает.

— Ладно, тогда в следующий раз. Давай домой, Кузьма.

Но на полпути к Злобино случилась неожиданная задержка. В одном месте дорога сворачивала к реке, где стояло несколько изб. Там у самой воды толпились орки-крепостные, вопя и размахивая руками.

— Кузьма, что это?

— Безымянные выселки, Константин Платонович.

— Да нет, что там за крики?

Возница пожал плечами.

— Не знаю, орут, что водяной. Сетью ловят.

— Vodyanoi? Ну-ка, останови!

Это же существо из местных суеверий? Очень интересно. Надо посмотреть, что это такое.

Дрожки остановились, я спрыгнул на землю и направился к толпе крепостных.

— Доброго дня, барин!

Орки, с баграми и вилами в руках, обернулись и поклонились мне. На зелёных лицах застыл испуг.

— Что у вас тут?

— Страхолюдина, барин!

— Страсть какая страшная!

— Жуть просто.

— Зубастая!

— Тихо! — рявкнул седой орк, останавливая гвалт, и объяснил, как положено:

— Не знаем, что это, барин. Матрёна утром пошла на реку стирать, а на неё из воды как выскочит! Чуть руку не отгрызла, мясо до кости разодрала.

Он указал на орку с замотанной тряпицей рукой.

— Мы эту страхолюдину под мостки загнали, сетью огородили. Хотели достать, только страшно очень.

— Понятно, — я кивнул, — пропустите меня. Сейчас посмотрим, что за страхолюдина.

На ходу я вытащил small wand и зажёг на конце фигуру — Знак Огня и Печать Преобразования. Очень удобное сочетание: и подсветить можно, и пламенем ударить.

Орки отшатнулись, с открытыми ртами пялясь на магическое сияние. Не зная, то ли креститься, то ли бежать от «бесовщины».

— Кузьма, иди сюда. Придержи меня за ремень.

Я зашёл на скрипящие мостки, наклонился и свесился вниз. Рука возницы крепко ухватила меня за пояс, позволяя повиснуть над водой.

Под мостками царила темнота. Плескала вода, пахло тиной и какой-то гнилью. Я добавил света и свесился ещё ниже.

Нет, жечь огнём уже поздно. Между сваями плавала кожистая туша, уже дохлая, кверху зелёным брюхом. Ох и здоровая!

— Багор дайте!

По мосткам затопало, и рядом со мной опустилось древко багра. Осторожно, стараясь не проткнуть шкуру, я подцепил тушу и потянул наружу.

— Кузьма, поднимай!

Ремень на поясе дёрнуло.

— Медленно, не торопись.

Кузьма вытаскивал меня, будто колодезный журавль, а я тянул багром бездыханное чудище. Когда зелёная туша показалась из-под мостков, крепостные дружно ахнули.

— Ага, хорошо. Спасибо, Кузьма.

Встав на ноги, я толкнул находку к берегу.

— Помогите вытащить на берег. Да не бойтесь, она неживая.

Несколько орков посмелей зашли в воду, ухватили животное за лапы и выволокли на песок.

— Переворачивайте.

Ёшки-матрёшки, да это же крокодил! Ничего себе «водяной»!

— Матерь Божья!

Увидев зубы в огромной пасти, орки отступили, крестясь и шепча заговоры от сглаза.

— Спокойно, это крокодил. Уже дохлый, ничего вам не сделает.

Я подошёл к твари, наклонился и провёл рукой по костяным пластинам на спине. Никогда не видел такое чудовище вблизи. В Сорбонне у одного профессора, любителя диковинок, было чучело крокодила, только раза в два меньше. Но там понятно, привезли из Африки. А здесь он откуда взялся? Сам приплыл? Пешочком через Муромские леса пришёл? Очень сомневаюсь.

Под пальцами ощущалось лёгкое покалывание. Магия? Однозначно. Жгуты эфира оплетали тело зверя плотным коконом. Что-то с этим крокодилом делали, причём колдовством Таланта. Я считал остаточные эманации и хмыкнул — знакомый рисунок. Точно такой же, как был на чёрном волке. Похоже, любитель опытов над животными обосновался где-то неподалёку.

— Спасибо, барин! — Седой орк подошёл ближе и поклонился в пояс. — Выручили. Такую пакость убили! Век будем молиться за вас.

— Староста? — уточнил я у него.

— Да, барин, уже десять годков.

— Скорняк на ваших выселках есть?

— Как не быть, есть. Вон, Фрол у нас может.

Староста махнул рукой, и к нам подбежал одноглазый орк.

— Снять кожу с крокодила сможешь?

— Ну, — Фрол почесал в затылке, — попробую. Только не серчайте, барин, ни разу с такой зверюгой не работал, могу испортить.

— Сможешь снять — хорошо, заплачу рубль.

Фрол часто закивал, а я сунул руку в карман.

— Барин, вы ему деньги не давайте сейчас, — шепнул мне староста. — Пропьёт сразу и дело испортит. Вот как сделает, тогда и дайте.

Я хмыкнул и кивнул.

— Делай, Фрол. Потом в Злобино принесёшь.

— Барин, — староста поклонился, — разрешите череп крукодилы взять.

— Берите, — я махнул рукой, — только проследи, чтобы кожу нормально сняли.

Садясь в дрожки, я думал о двух вещах. Во-первых, надо найти любителя «зверушек» и надавать по шее. Чего это он на моей территории свой зоопарк выгуливает? А во-вторых, поспорил сам с собой, сможет ли Фрол снять кожу с крокодила. У деланных магов есть такая традиция — заводить себе книги для записи Печатей и Знаков. Каждый старается особенную обложку найти: из серебра, из костяных пластин, с драгоценными камнями. А я себе из крокодиловой кожи сделаю, ни у кого такой нет!

***

До усадьбы мы добрались почти к закату. Ничего себе денёк выдался, насыщенный. Обед, конечно, я пропустил, но ещё со студенчества осталась привычка есть два раза в день. Ничего, сейчас за ужином компенсирую.

У крыльца стояли чужие дрожки. Это кто вдруг приехал? Кто-то из соседей? Ко мне или к дяде? Разберёмся.

— Костенька!

Прямо на пороге ко мне подбежала Настасья Филипповна с красными от слёз глазами.

— Костенька! Василий Фёдорович совсем плох! Мучается, кричит, тебя зовёт.

— Иду, уже иду.

Быстрым шагом я направился в правое крыло усадьбы. В воздухе витали запахи ладана, лекарств и тлена. Ёшки-матрёшки, что с ним случилось?

— Не знала, какой ты дорогой поедешь, — ключница семенила рядом, — не стала посылать. За отцом Андреем отправила, приехал он, причастил, исповедь принял. А Василий Фёдорович мечется, тебя зовёт. Батюшку выгнал, меня тоже, сказал — только Костю впустить.

У двери в комнаты дяди, и правда, стоял священник. Высокий орк, лет тридцати, с русой бородой и пронзительным взглядом. Настасья Филипповна, увидев его, махнула мне рукой:

— Иди, Костенька, иди, я тебя здесь подожду.

Священник шагнул мне навстречу.

— Константин Платонович, погодите.

Он подошёл почти вплотную и шёпотом попросил:

— Не ходите туда.

Из-за двери раздался крик, полный боли и муки, заставивший отца Андрея вздрогнуть. Он перекрестился и покачал головой:

— Не ходите, богом прошу.

— Почему?

— Если примете проклятый Талант — погубите душу свою.

Я даже закашлялся.

— Что?

— Неугодны некроманты Господу нашему. Примете Талант — и даже в притвор храма войти не сможете.

— А дядя? — Я указал на дверь, из-за которой послышался нечеловеческий стон. — Пусть мучается? Вечно страдает?

— На всё воля Божья.

— Нет, батюшка. Немилосердно так поступить. Отплатить злом за добро? Не могу, уж извините.

Сделав шаг в сторону, я обогнул священника и вошёл к дяде, плотно закрыв за собой дверь.

Увидев старика, я чуть не выругался в голос от ужаса. Он больше походил на мертвеца, вставшего из могилы, чем на живого человека. Кожа на правой щеке свисала длинным лоскутом, открывая щербатую челюсть. Глаза превратились в серые бельма, губы ввалились, а от кистей рук остались только кости. На груди у него лежал подобрыш Мурзилка и неодобрительно смотрел на меня, будто укорял за опоздание.

— Костя! — Крик живого, никак не могущего умереть, прозвучал, будто из могилы. — Костя! Помоги! Забери Талант, молю! Не держит земля, живым гнию!

Стоило мне подойти к дяде, меня за ладонь ухватила костяная пятерня.

— Принимаешь дар Смерти?

— Принимаю.

— По доброй воле? Без принуждения?

— Моя воля.

Глаза старика вспыхнули ослепительным огнём. Из его груди вырвался ветер, сплетённый из эфира цвета самых тёмных чернил.

— Мяу-у-у-у! — заголосил Мурзилка, попавший под удар первым.

— А-а-а! — закричал я, когда чёрный поток ударил мне в лицо.

Под сердцем возникли тяжесть и боль. Нестерпимые, будто воткнули под рёбра огромного ежа. Дыхание сбилось, а из ноздрей закапала кровь, марая простыню на дядиной постели.

— Свободен, — выдохнул бывший некромант, — наконец-то свободен.

Он откинулся на подушку и застыл. Теперь уже окончательно мёртвый. Я закрыл ему глаза, отступил и поклонился. Покойся с миром, дядя. Надеюсь, Смерть, которой ты верно служил, будет милосердна к тебе за последним порогом.

Глава 17 - Проклятый талант

В комнату ворвалась Настасья Филипповна. Подбежала к кровати, упала на колени и надрывно заголосила:

— Васенька! Васенька! Как же я без тебя? Как?!

Я не стал мешать её горю и вышел. Ужинать после всего произошедшего расхотелось совершенно, так что я вернулся к себе в комнату и рухнул на постель.

Талант, который мне полагалось обрести, не чувствовался. Только под сердцем колол «стальной ёж» да потоки свободного эфира дрожали вокруг меня.

Уже засыпая, я почувствовал, как на мне устраивается подобрыш Мурзилка. Котёнок долго топтался, переступая мягкими лапками, крутился, и в конце концов устроился точно там, где болело под сердцем. Мяукнув, прижался ещё сильнее, отчего мне неожиданно стало легче.

— Ты что, дружок, тоже получил кусочек Таланта? — больше в шутку спросил я его.

Ведь не бывает, чтобы у животных появился магический Талант. Ведь, правда, не бывает?

***

Следующие дни выпали у меня из памяти. Вроде, знаю, что было, а припомнить не могу. Отец Андрей запретил везти тело дяди для отпевания в храм и совершил службу прямо в доме. На меня он смотрел с сочувствием, но с разговорами не подходил.

Похороны и поминки не запомнились вовсе. Будто в тумане, я что-то делал и говорил. Кому? Что? Не знаю, да и не хочу насильно ковыряться в памяти. Было — и прошло. Только одно знаю точно — Мурзилка постоянно таскался за мной и всё время лез на руки. Талант чувствует, как раньше у дяди? Не знаю, я совершенно не ощущал ничего такого. По-прежнему, чтобы прикоснуться к волшебству, мне требовались Знаки и Печати деланных магов. Может, он и вовсе не прижился? Кто знает, не было ли это последней шуткой дяди? Я старался на эту тему даже не думать, а обсуждать так и вовсе не с кем было.

А через девять дней, после вторых поминок, в голове у меня прояснилось, и пришлось заняться неотложными делами. Вытряс из Лаврентия Павловича денег и раздал крепостным по рублю, как завещал дядя. Детям — леденцы на палочке. Кстати, запас этих сластей нашёлся у ключницы. И зачем ей столько? Неужели готовилась?

Неожиданно огорчил Дворецкий, явившийся ко мне поутру.

— Константин Платонович, — он почтительно поклонился, — поймите меня правильно, но я хочу выйти в отставку.

— Что, простите? В отставку? Неужели я вас чем-то обидел?

— Нет-нет, что вы! Я безмерно вас уважаю, вы мне более чем симпатичны. С огромной радостью продолжил бы служить в вашем доме. Но есть некоторые обстоятельства.

Видя, что я несколько расстроен таким заявлением, Дворецкий пояснил:

— С Василием Фёдоровичем я был связан долгом. Он спас мне жизнь в своё время и взял к себе на службу, позволив укрыться от моих врагов. Долг уплачен сполна. Я бы с удовольствием остался, но теперь мне надо… Закрыть некоторые другие дела.

— Жаль, очень жаль. Но если вы так решили, не буду препятствовать.

— Благодарю, — он снова поклонился.

— Дядя поручил мне выдать вам некоторую сумму, если вы соберётесь в отставку.

— Не надо, — он вскинул ладонь, — не утруждайте себя. Для моих целей хватит сбережений, что я собрал за эти годы. Тем более, дела в поместье идут не слишком хорошо, и средства вам понадобятся.

— И всё же я бы хотел исполнить волю дяди.

— Нет, прошу вас, не стоит.

— Давайте сделаем так. Будем считать, что ваши деньги у меня на хранении. Будет нужда — заберёте в любой момент.

Дворецкий кивнул и согласился. Я посмотрел ему в глаза и заметил там насмешливые искорки. И тут же у меня щёлкнуло — а не соглядатай ли Франц Карлович? Если его приставили следить за ссыльным дядей, всё становится на свои места. Василий Фёдорович умер, служба закончена, вот он и уезжает. Похоже на правду? Или это моя паранойя разыгралась? На всякий случай надо запомнить, если судьба вновь сведёт меня с Францем Карловичем.

***

На тринадцатую ночь Талант захотел меня убить. Ровно в полночь часы на первом этаже гулко ударили двенадцать раз, а мне в сердце вонзились иглы боли. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться. Невидимое нечто грызло меня изнутри, и я понял — до рассвета мне не дожить.

Спасла меня Танька. Орка проскользнула в комнату, как тень, метнулась через неё и села рядом со мной.

— Константин Платонович, вам плохо?

— Ы-ы-ы…

Я даже слова сказать не мог, так меня скрутило.

— Ой, мамочки!

Она наклонилась, вглядываясь мне в глаза. В темноте её радужка мерцала голубоватым светом, а зрачки превратились в вертикальные щёлочки.

— Сейчас я вам помогу.

Танька убежала, оставив меня скрипеть зубами. Несколько минут, что её не было, показались мне вечностью.

— Потерпите, Константин Платонович.

Орка вернулась с бутылкой в руках. Выдернула пробку и плеснула тёмной жидкостью на платок. В нос ударил терпкий запах травяной настойки. Такой ядрёный, что даже в голове прояснилось.

— Тшш! Тихо, тихо, враз легче станет.

Платком, смоченным настойкой, орка протёрла мне лицо, спустилась на шею, проводя по коже, будто по драгоценной вазе.

— Тшш!

На секунду отложив платок, Танька разорвала на мне рубашку и принялась протирать настоем тело.

— Теперича поможет, потерпите ещё чуток.

Влажный след на коже холодил, как снег. Я даже начал замерзать, покрываясь гусиной кожей. Но боль, и правда, отступила, позволив спокойно дышать.

— Таня, что ты делаешь?

Орка встала и выскользнула из сарафана, как змея из старой кожи.

— Вы замёрзли, Константин Платонович, я вас согрею.

Она скинула рубашку и, обнажённая, улеглась рядом со мной. Накрыла нас одеялом и прижалась всем телом, закинув длинную ногу мне на живот. Возражать сил не было — её тепло убаюкивало, боль отступила, и я неожиданно провалился в сон.

***

Проснулся я в одиночестве. Встал, подошёл к умывальнику и плеснул в лицо водой. Ёшки-матрёшки, кто это? Я? На меня из зеркала смотрело осунувшееся лицо. Щёки ввалились, под глазами синели тёмные круги, кожа приобрела еле заметный зеленоватый оттенок. Бррр! Жуть какая. Ещё пару таких ночей, и меня будет пора укладывать рядом с дядей.

Есть не хотелось, но я заставил себя одеться и спуститься в столовую. Уже на лестнице вдруг понял: а ведь во мне, однозначно, течёт оркская кровь. Обычно она незаметна, а сейчас черты обострились и стали явными. Да уж, понятно, почему мне так нравится Танька — зов крови, однако.

Настасья Филипповна охнула, увидев меня, и прижала ладони к щекам. Засуетилась, наливая кофий и пододвигая тарелку с блинами.

— Костенька, может, ты хочешь чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Икорочку будешь? Или вареньице?

Я с трудом заставил себя выпить кофий, оторвал кусочек блина и вяло разжевал. Придётся себя заставлять, а то окочурюсь, и Танька не поможет.

— Совсем аппетита нету?

— Угу.

— Может, рюмочку наливочки? Очень хорошо помогает, даже не сомневайся.

Не дожидаясь моего согласия, ключница налила в рюмку красной жидкости и пододвинула ко мне.

— Пей.

Видя, как я скривился, она вложила рюмку мне в руку и стала приговаривать:

— Надо, Костенька, надо. За маму, за папу, за матушку-императрицу.

Стало смешно от таких детских уговоров, и я опрокинул в себя рюмку. Горло обожгло, в желудке потеплело, и я нехотя закусил остатком блина.

— Вот молодечик! Теперь ещё одну, — ключница налила вторую и погрозила мне пальцем. — И не кривись, для тебя стараюсь. Икоркой закусывай, пользительная она для болящих.

Минут через двадцать настроение у меня повысилось, а в животе уже не свербило от пустоты.

— Барин! Барин!

В столовую вбежал парень-орк, старший из слуг.

— Цыц! — Настасья Филипповна так на него посмотрела, будто убить собиралась. — Чего орёшь? Не видишь, Константин Платонович кушать изволят.

— Так это, — орк потупился, шаркая ногой, — едут.

— Кто?

— Не знаю, — он развёл руками, — далеко ещё. Трое в коляске, незнакомые.

Я вытер губы салфеткой и встал.

— Костенька, — попыталась меня остановить ключница, — едут — и бог с ними, а ты ещё не доел.

— Спасибо, Настасья Филипповна, больше не хочется.

Сказать по правде, внезапный визит заставил меня напрячься. Я никого не звал и не ждал, а нежданный гость хуже степного огра. Вдруг это бастард Шереметева? Или ещё какой «родственничек» дяди, претендующий на наследство.

***

Опасения оказались напрасными. В подъехавшей коляске сидели рыжие Добрятниковы. Отец семейства и две дочери — младшая Ксения и старшая, кажется, Александра.

— Дядя Костя! — увидев меня на крыльце, заголосила Ксюшка. — Мы к вам в гости! Это я папу уговорила!

Я помахал ей рукой, а на лице сама собой появилась улыбка. Честное слово, я был рад видеть эту забавную кроху.

Коляска, запряжённая двойкой живых лошадей, остановилась перед крыльцом. Пока Добрятниковы спускались на землю, Настасья Филипповна тихонько спросила у меня:

— Костя, кормить их будем? Или ты сразу выпроводишь?

— Будем.

— Ну и слава богу, — ключница хмыкнула, — а то я уж и забыла, как гостей принимать.

— Дядя Костя!

Ко мне подбежала Ксюшка. Хотела обнять, но увидела Настасью Филипповну и засмущалась. Неумело сделала реверанс и потупилась.

— Здравствуй, Ксения. Рад тебя видеть.

— Ой, я тоже рада! Папа как сказал, что к вам думает ехать, так я за ним всё утро ходила, чтобы не передумал, — затараторила она скороговоркой. — А Сашка не хотела меня брать, хотя это я папу уговаривала. А она говорит, что они по делу, а сама хмурится и всё утро красоту наводила. Не хотела меня брать, но я всё равно поехала, у меня, может быть, к вам тоже дело! Мы даже поругались чуть-чуть, а я села в коляску и сказала, что всё равно к вам поеду.

— Добрый день, Константин Платонович, — к нам подошёл Добрятников и пожал мне руку. — Простите, что без приглашения.

Весь вид помещика излучал здоровье и веселье. На его фоне я выглядел унылым дохляком.

— Ерунда! Заехали по-соседски и правильно сделали.

За широкой спиной Добрятникова маячила его старшая дочь. Как Ксения и сказала — девушка навела красоту, принарядилась и завила рыжие локоны. Не скажу, что стала писаной красавицей, но хорошенькой точно. А вот взгляд у неё был непривычный: одновременно испуганный и решительно-стальной. Неужели хочет меня затащить под венец? Жаль будет её расстраивать, но ничего не выйдет.

— Что-то вы, Константин Платонович, бледно выглядите, ха-ха, — Добрятников по-свойски взял меня за локоть. — На воздухе гуляете? Дохтора очень рекомендуют.

— Пётр Петрович, желаете перекусить с дороги?

— Не откажусь, — помещик хохотнул, — не откажусь. Поездки, знаете ли, навевают аппетит.

— Тогда прошу!

В столовой уже суетились слуги, а Настасья Филипповна мигом взялась опекать Ксюшку. И блины ей, и варенье разное, и плюшки с булочками. Старшая, Александра, сидела молча и кидала на меня напряжённые взгляды больших зелёных глаз. Ой, девочка, не светит тебе ничего, даже не старайся!

Добрятников выпил кофию, но есть не стал. А затем наклонился ко мне:

— Константин Платонович, мы могли бы переговорить? Наедине.

Ёшки-матрёшки, я же говорил ему — не собираюсь жениться. Мне сейчас выжить бы, а не про амурные дела думать.

— Пойдёмте ко мне в кабинет, там будет удобнее.

Оставив Настасью Филипповну хлопотать над девчонками, мы вышли из столовой. Пока поднимались на второй этаж, я подбирал слова для разговора так, чтобы отшить Добрятникова с его дочерью, но не обидеть.

— Прошу, — я указал Добрятникову на кресло и закрыл за ним дверь. — О чём вы хотели поговорить?

— Константин Платонович, — помещик посмотрел на меня испытывающим взглядом, — прошлой ночью вам было очень плохо?

— Не скажу, что хорошо.

— Болит под сердцем? Колет или режущая боль?

Я закашлялся от неожиданности.

— Простите? Откуда вы знаете?

— Вы удивитесь, мой дорогой Константин Платонович, но у меня тоже есть Талант. Крайне слабый, практически бесполезный.

Добрятников грустно улыбнулся, будто вспомнил что-то.

— Зато я очень хорошо чувствую возмущения эфира.

Он подался вперёд, буравя меня взглядом.

— Василий Фёдорович передал вам Талант? Я прав?

Глава 18 - Ученица

Добрятников буравил меня взглядом.

— Это правда? Вы получили Талант дяди?

Я не стал запираться.

— Можно сказать и так.

— Вот! — Пётр Петрович хлопнул себя по колену. — Как я и говорил!

Он вскочил и принялся нервно вышагивать туда-сюда.

— Я говорил! И ни одна собака не верила. Смешные теории, — он будто передразнил кого-то, — смеялись. А я-то прав. Прав!

— Спасибо, что не лев.

— Что? — Он остановился и поднял брови.

— Это так, к слову. Пётр Петрович, извольте объясниться. Что за теории, при чём здесь я, дядя и Талант?

Добрятников плюхнулся обратно в кресло и вздохнул:

— В человеческих родах Талант наследуют по рождению. От отца к сыновьям и дочерям, внукам и дальше. Со всякими нюансами, когда Талант наследуют девочки. Особый Парный Талант близнецов. Законы усиления свойств Таланта или угасания.

— Как интересно, Пётр Петрович. Можно полюбопытствовать, кто же это всё исследовал?

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Известно, кто — Великие Ложи. Орден масонов и был создан, чтобы поставить Талант на службу людям. Видели их знак? Наугольник и циркуль символизируют девиз «Измерить и исчислить Талант». Почти четыреста лет вольные каменщики ведут родословные Талантливых семей, собирают статистику и дают рекомендации при заключении браков для усиления Талантов.

Честное слово, не знал таких подробностей. И что особенно интересно: мне об этом рассказывает провинциальный барин.

— И вы тоже масон?

Добрятников скривился.

— Уже нет. Был изгнан из Ложи двадцать лет назад.

— За теории? — Я улыбнулся.

— Именно!

Снова вскочив, он забегал по комнате.

— Они ведь считают только людей! А орки? У нас половина дворянства — оркские роды.

— И что?

— Как это «что»? Там законы наследования совершенно другие! В старых летописях достаточно упоминаний, когда Талант передавался по желанию носителя. Братьям, внукам, дальним родичам. По желанию! А ведь это совершенно другое умение. Представляете, какие перспективы могли бы открыться? Но нет — меня подняли на смех. Оплевали, выгнали, опозорили.

После этих слов Добрятников будто сдулся, упал в кресло и покачал головой.

— Увы, мне пришлось оставить Петербург и вернуться в имение.

— Как это связано со мной?

— Напрямую, дорогой мой Константин Платонович, напрямую! Ваш Талант некроманта — оркский. У людей, эльфов и гномов такого не бывает. Подозреваю, что встречается ещё у огров, но достоверных сведений нет.

— Пётр Петрович, скажите честно, вы меня изучать приехали?

— Побойтесь бога! Я бросил это занятие много лет назад.

— Тогда зачем?

— Помочь, — Добрятников подался вперёд, — вы получили Талант слишком поздно.

— В каком смысле?

— Как вы провели эту ночь? Боль, жар, мучительные видения? Можете не отвечать — тремор эфира докатился даже до меня, — он покачал головой. — Когда Талант получает ребёнок, вживление происходит мягко и безболезненно. А вы взрослый, ваши структуры уже сформировались. Таланту приходится ломать вас, прорастая внутрь.

— Это опасно?

Пётр Петрович передёрнул плечами.

— Пятьдесят на пятьдесят. Или умрёте, или обретёте силу.

— Замечательная перспектива. Так чем вы хотели мне помочь?

— Научу вас дыхательным упражнениям.

Я закашлялся.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Как минимум, облегчите ощущения от процесса, — он ухмыльнулся. — Начнём прямо сейчас. Сделайте глубокий вдох на счёт десять. Раз. Два. Три…

На моё удивление, дыхательная гимнастика помогла. Боль под сердцем утихла, в голове прояснилось, и даже круги под глазами исчезли сами собой.

— Не радуйтесь сильно, — покачал головой Добрятников. — Упражнения снимают симптомы, не больше. Сможете ли вы взять Талант под контроль или он убьёт вас — не зависит от дыхания.

— Пётр Петрович, вы говорили, что орки передавали Талант братьям. Полагаю, не детям?

Добрятников кивнул.

— Да, были такие случаи. Но оркские роды не афишируют свои секреты, наверняка были какие-то ритуалы или таинства. Да и оркской крови у вас меньше половины, оттого и сложности.

— В любом случае спасибо. Мне однозначно стало легче.

— Всегда рад помочь. Обращайтесь в любое время.

Я собирался пригласить его в столовую — аппетит после упражнений разыгрался зверский. Но Добрятников не торопился вставать, намереваясь что-то сказать.

— Я слушаю вас, Пётр Петрович.

— Вы не могли бы поговорить с Александрой?

— Простите?

— Нет-нет, это не то, что вы думаете. Она сама вам всё расскажет. Не хочу вмешиваться в эту ситуацию, а то они с её маменькой меня с потрохами сожрут. Прошу вас, сделайте милость, поговорите с ней.

— Неожиданная просьба. Хорошо, скажите ей, пусть поднимается сюда.

Лысый помещик вскочил, довольно осклабился и бегом скрылся за дверью. Эк, однако, его жена с дочками строят. Ладно, послушаю, чего хочет рыжая девица. В крайнем случае, всегда можно поругаться с Добрятниковыми по примеру дядюшки.

***

Она не заставила меня долго ждать. Вошла в кабинет, сделала реверанс и посмотрела долгим испытывающим взглядом.

— Присаживайтесь, Александра.

Сам я остался стоять, сложив руки на груди.

— О чём вы хотели со мной поговорить?

Девушка замешкалась, слегка покраснев и наморщив нос, поправила шуршащую юбку, вздохнула — и будто бросилась в холодную воду:

— Вы маг, Константин Платонович.

— Да, — я усмехнулся, — деланный.

Александра закусила нижнюю губу и кивнула.

— Деланный, — повторила она, будто пробуя слово на вкус, — маг, самый настоящий.

— Вы хотите меня попросить о чуде? Боюсь, моё волшебство для этого не годится.

— Почему же, — взгляд девушки сделался жёстким, — моя просьба вам вполне по силам, я не сомневаюсь.

Ох, как это знакомо! Несколько раз в Париже со мной знакомились девицы, жаждущие стать красавицами. Каких трудов мне стоило их убедить, что я не могу исправить внешность. Нет таких Знаков и Печатей! Иллюзию навести могу, да. Но только на сутки — идеальная штука для карнавала. Могу с уверенностью предсказать, рыжая Добрятникова будет просить себе новое лицо.

— Итак, что вы от меня хотите?

— Константин Платонович…

Она теребила в пальцах вышитый платок.

— Я слушаю.

— Константин Платонович, возьмите меня в ученицы!

Меня как обухом по голове треснули.

— Что?!

— Возьмите. Меня. В ученицы.

Ёшки-матрёшки! А я думал, что разучился удивляться. Это же надо такое выдумать!

— Об этом не может быть и речи.

— Константин Платонович!

— Я сказал — нет. Сударыня, как вы себе это представляете?

— Обычно, я останусь у вас в усадьбе, и вы будете меня учить.

— Вы, вообще, в своём уме? Как это будет выглядеть? Незамужняя девица живёт с посторонним мужчиной.

Александра пожала плечами.

— Мне всё равно.

— Наверняка соседи узнают, пойдут слухи, ваша репутация будет испорчена.

— Ну и что?

— Как — что? Вам будет сложно найти достойного жениха.

— Ах, Константин Платонович!

Она всплеснула руками, села в кресло и покачала головой.

— Вы думаете, что я хочу в этот ваш «замуж»?

— Эээ…

— За кого меня могут выдать? За муромского помещика? Старика-пьяницу или молодого повесу, который прогуляет и своё имение, и моё приданое за год? За какого-нибудь коллежского асессора, дурака и подхалима? Вы думаете, я хочу такой судьбы? — В её голосе послышалась горечь. — Всю жизнь просидеть за рукоделием и третировать горничных? Следить за кухаркой, чтобы не воровала продукты? Я видела, как живут мои кузины. Не хочу!

— Александра…

— Не перебивайте меня, Константин Платонович!

Ох ты! Какой у неё командирский голосок. Ей явно стоило родиться мужчиной, а не носить юбку.

— У нас бедное поместье, — продолжила она суровым тоном, будто читала мне лекцию, — родители не смогут обеспечить хорошее приданое семерым дочерям. Выйду замуж я — кто-то из моих сестёр останется старой девой и будет доживать век приживалкой у родственников. Вы понимаете? Как я должна себя чувствовать?!

От нахлынувших чувств она вскочила и топнула ногой.

— Я требую, чтобы вы взяли меня ученицей!

— Милая Александра, скажите, а как вам это поможет в жизни?

Рыжая нахалка пожала плечами.

— Во многих родах девушек с Талантом берут в опричники. От деланной волшебницы они тоже не откажутся. Или поеду в Петербург, императрица любит всякие волшебные развлечения. В крайнем случае, — она посмотрела на меня с ехидством, — уговорю вас основать собственный род и стану вашей правой рукой.

Я расхохотался.

— Вы умеете удивлять, Александра. А что скажет ваш батюшка о таком демарше?

— С маман он не будет спорить, а мы с ней уже договорились. Она собрала мне багаж, чтобы я осталась у вас.

— Нет, вы явно не в своём уме.

— Не смейте меня оскорблять! Вы немедленно берёте меня ученицей.

Она снова топнула ногой и посмотрела на меня, как на провинившегося приказчика.

— Нет.

— Да!

— Нет.

— Я требую!

Дверь в комнату приоткрылась, и к нам заглянула ключница.

— Костенька! Что у вас происходит? Что за крики?

— Заходите, Настасья Филипповна. Вот, знаете ли, Александра требует, чтобы я оставил её при себе и учил магии. Как вам такое?

Рыжая хитрюга опустила голову и всхлипнула. Ключница всплеснула руками, подошла к девушке и принялась её успокаивать.

— Ну-ну, не надо плакать, всё будет хорошо.

Настасья Филипповна повернулась ко мне и нахмурилась:

— Костя, разве тебе сложно научить бедную девочку? Ты посмотри, какая умница.

Они что, сговорились, что ли, пока чай пили?

— Настасья Филипповна, и вы туда же? Я не преподаватель, это раз. Она незамужняя девица, это два.

— Ой, да ладно! Ты же ничего дурного с ней делать не будешь.

— Как это будет выглядеть?

— Костенька, ты прямо младенец. Скажем, что ты её взял экономкой, так многие делают.

Я закатил глаза. Ёшки-матрёшки, ну, что за нравы! Не нужна мне здесь эта рыжая, тем более — как ученица.

— Константин Платонович! — Александра пошла в последнюю атаку. Бухнулась на колени и подняла на меня заплаканные глаза. — Умоляю! Я всё-всё буду делать, что вы прикажете!

Боковым зрением я заметил в дверях Добрятникова. По выражению лица было видно: мол, я тебе помог с дыхательными упражнениями, теперь ты должок верни. Да что же это такое, все против меня! Сейчас ещё мелкая Ксения прибежит, станет просить за сестру.

— Значит, так, барышня. Во-первых, встаньте. Я вам не папа римский, чтобы передо мной на коленях валяться.

Она поднялась, тут же прекратив плакать и сделав умильное личико.

— Во-вторых. Если я возьму вас ученицей, буду требовать по всей строгости. Одно непослушание, одна хоть маленькая лень — отправитесь домой в тот же миг. Понятно?

Рыжая, светясь счастьем, часто закивала.

— А теперь уйдите с моих глаз, пока я не передумал. Настасья Филипповна, найдите ей комнату и покажите усадьбу.

Я повернулся и увидел, как Добрятников улыбается во все тридцать два зуба. Вот зараза такая!

***

Добрятниковы, отец и Ксюшка, уехали к себе в имение. Александра мне на глаза старалась не попадаться, так что я поужинал в одиночестве. Сделал дыхательную гимнастику и собирался лечь спать.

— Мяу!

— Что тебе, подобрыш?

Котёнок подбежал к двери, посмотрел на меня и снова мяукнул, будто звал куда-то.

— Тебя не покормили?

— Мяу!

Он выбежал за дверь и опять обернулся — проверить, иду я за ним или нет.

— Давай посмотрим, куда это ты собрался.

Мурзилка привёл меня к двери под лестницей на первом этаже. И демонстративно царапнул её когтями.

— Мяу!

— Куда ты меня ведёшь?

Я открыл дверь. Лестница в подвал? Интересненько. Даже и не думал, что он здесь есть.

Вытащив small wand и подсвечивая себе «фонариком», спустился по кирпичным ступеням. Ого! Да здесь целые катакомбы. Кто их построил и для чего?

— Мяу!

Котёнок вёл меня по длинному коридору к своей цели. Все двери по бокам, железные, будто в тюрьме, были заперты. Надо спросить у Настасьи Филипповны, где от них ключи. Она должна знать, ключница всё-таки.

Одна комната в самом конце была приоткрыта. Внутри, на постаменте из кирпичей, стоял гроб. Или здесь его называют «домовина»? Однако! Хотя чему я удивляюсь — дядя же некромант, ему положено такие вещи под рукой держать.

Мурзилка запрыгнул на крышку и царапнул её когтями.

— Мяу!

Крышка легко поддалась, и я открыл гроб. Мать моя женщина!

Внутри лежал мужчина. Молодой военный, не тронутый тлением. Не будь он в гробу, я бы подумал, что он просто задремал.

— Мяу!

Запрыгнув на грудь мертвеца, котёнок попытался грызануть его за палец.

— Брысь! Это тебе не консерва, чтобы ночью перекусывать.

— Мяааау.

Мурзилка недовольно поднял хвост и спрыгнул на пол. Я закрыл крышку гроба и пошёл обратно. Не стоит тревожить мёртвого, пусть себе лежит.

— Идём, подобрыш, я тебе молока налью.

Уже на лестнице из подвала мне пришла в голову мысль — сколько ещё неожиданностей в дядином наследстве? И нет ли у меня в усадьбе скелетов в шкафу? В прямом смысле этого слова.

Глава 19 - Утюг

Утром в столовой бурлила жизнь. Настасья Филипповна гоняла двух орок-крепостных и Таньку, накрывающих стол.

— Как ты вилки раскладываешь? Слева от тарелки клади! Где ваза с цветами? В центре поставь. Почему салфетки так криво стоят?

Я улыбнулся — ключница в домашних делах была настоящим тираном. Замучить придирками? Как нечего делать. Забрать, что ли, Таньку в личные горничные? Хотя по её лицу незаметно, чтобы Настасья Филипповна так уж сильно ей досаждала. Взгляд, скорее, внимательный, будто она запоминает, как надо командовать.

— Доброго утра, — я вошёл в гостиную. — Рад вас видеть в добром здравии, Настасья Филипповна. У вас сегодня замечательно цветущий вид!

— Ой, Костя, что ты! Я же старая, не трать на меня комплименты, — она отмахнулась рукой, но было видно, что на щеках появился румянец.

Спрятав смешок, я сел на своё место во главе стола. Ключница шикнула на орок, чтобы они несли еду, и села по правую руку. Уже неделю, как я настоял, чтобы Настасья Филипповна ела со мной за одним столом. Урона для чести в этом точно нет — знали бы окружающие, с кем я делил пищу в Париже. Да, она не знатная, родилась крепостной. Ну и что? Зато на ключнице сейчас держится усадьба, и я должен выказывать ей должное почтение.

— Настасья Филипповна, а где наша гостья?

— Александра? Так я велела не будить её, пусть выспится девочка.

— Так не пойдёт. Если она хочет быть моей ученицей — пусть следует моему режиму. Пошлите за ней, пожалуйста.

— Сама схожу, — ключница встала и покачала головой. — Ну и строг же ты, Костя. Прямо деспот.

— Что поделать, Настасья Филипповна, что поделать. Сразу после завтрака нашу гостью ждут занятия, она сама напросилась.

— Весь в дядю, прямо один в один, — с нотками одобрения буркнула ключница и ушла звать рыжую соню.

Удивительно, но через десять минут она вернулась в столовую с Александрой. Девушка была чуточку заспанная и растрёпанная, но вполне бодрая.

— Садитесь, — я указал ей на стул слева от себя. — Привыкайте, сударыня, вам придётся рано вставать, вместе со мной.

Она кивнула и молча заняла своё место. За завтраком разговаривала только Настасья Филипповна — рассказывала новости соседей, сплетни дворянской жизни из Мурома и слухи из Москвы с Петербургом. Вот откуда она их узнаёт? Честное слово, это магия круче любых моих Печатей.

В самом конце завтрака Таня подала кофий. Ставя передо мной маленькую чашечку, она улыбнулась мне, а я в ответ подмигнул орке. То ли Танька улыбалась как-то особенно, то ли я смотрел на неё чуть пристальней, чем стоило, но это заметила Александра. Щёки девушки залила краска, она сверкнула глазами и отвела взгляд. Ты смотри, какая наблюдательная! Может, и выйдет из неё толк.

— Спасибо, Настасья Филипповна, чудесный завтрак. Мы с Александрой будем заниматься в библиотеке, принесите нам утюг, пожалуйста.

Ключница удивлённо вскинула брови, посмотрела на меня, как на изверга, но спорить не стала.

— Александра, прошу за мной.

***

Библиотека — самое светлое и большое помещение в усадьбе, идеально подходящее для занятий. А вот подборка книг там ужасная: никакой магии, только греческие сочинения в отвратительном переводе, слащавые французские романы и подобная ерунда. Кажется, все эти книги собирали ещё предыдущие владельцы усадьбы, а нужные книги дядя держал в своей комнате. Кстати, надо будет навести там порядок.

Утюг нам принесла Танька. Торжественно внесла его на вытянутых руках и поставила на столик у окна. Кинула ехидный взгляд на мою ученицу и, гордо подняв голову, вышла. Александра сердито зыркнула на орку.

— Итак, сударыня, начнём наше первое занятие. Вы готовы?

— Да, Константин Платонович.

— Подойдите ближе.

Я взял тяжёлый железный утюг за ручку и поднял на вытянутой руке.

— Вот так, понятно? Берёте и держите, сколько сможете. Пробуйте.

Девушка нахмурилась и повторила за мной.

— Кисть прямо! Вот так, держим. Хорошо, ставьте обратно. Отдыхаете пару минут и повторяете упражнение.

Развернувшись на каблуках, я пошёл к двери.

— Константин Платонович!

Я обернулся.

— Константин Платонович! Вы обещали учить меня магии! А сами… Этот утюг…

— Александра, вы дали обещание беспрекословно во всём меня слушаться. Так?

Она кивнула, но во взгляде чувствовалась обида.

— Если я посчитаю нужным объяснить, я объясню. А некоторые вещи вы будете делать просто потому, что так надо. В первый и последний раз вы жалуетесь на упражнение. Понятно?

Подойдя к ней ближе, я вытащил small wand.

— Ой! Волшебная палочка!

— Сударыня, только обыватели говорят «волшебная палочка». Это — small wand, зарубите себе на носу.

Вытянув руку, я прочертил в воздухе пылающую букву W.

— Когда вы рисуете Знаки и Печати, давление эфира на small wand возрастает до десятков фунтов. Если ваша рука слаба и дрожит от нагрузки, вы рискуете покалечить себя и окружающих. Одно неверное движение, и эфир ответит вам откатом, ломающим кости. Понятно?

— Да.

— Рука волшебника должна быть тверда, как сталь.

Перечеркнув пылающую букву и развеяв нити эфира, я спрятал small wand.

— Путь мага долог, труден и усыпан далеко не розами. Впрочем, вы всё ещё можете отказаться.

Рыжая поджала губы.

— Нет? Тогда берите утюг. И даже не думайте отлынивать, вечером я увижу, насколько настойчиво вы занимались.

***

— Костенька, — за порогом библиотеки меня ждала ключница, — не слишком ли ты строг с девочкой? Такая молоденькая, хрупкая, а ты прямо, как коршун, налетел на неё.

— Настасья Филипповна, думаете, мне нравится тиранить её? Профессия мага — это не баловство. Пожалею сейчас — потом будем над ней плакать.

Ключница вздохнула:

— Зря тебя уговорила, да?

— Кто знает, Настасья Филипповна, кто знает. Может, и выйдет толк из этой упрямицы.

— Там к тебе крестьяне из Злобино приехали, — сменила она тему, — презент принесли. Выйдешь к ним?

— Ну, если презент, — я рассмеялся, — тогда выйду. Старались же.

Во дворе усадьбы меня ждал десяток орков-крепостных под предводительством седого старика — старосты Злобино.

— Барин!

Они разом сняли шапки и поклонились в пояс.

— Константин Платонович, — староста выступил вперёд, — нам Таня рассказала, как вы злыдней поубивали.

— Кого?

— Волков тех злющих. Всей деревней благодарны, молиться за вас будем.

— Ерунда, — я махнул рукой, — это моя обязанность: думать о своих людях.

— Не скажите, барин, не ерунда. Мало кто так делает, — староста осёкся, будто сказал лишнего, и сменил тему:

— Мы вот привезли, в благодарность. Порадовать хотели.

Крепостные расступились. За ними на телеге лежал здоровенный осётр. Гигантская рыбина, аж хвост свешивался до земли.

— Не побрезгуйте, Константин Платонович, специально на Оку ездили.

— Не откажусь. Вот это порадовали. Царский подарок!

Орки заулыбались, кивая и хлопая другу друга по плечам. Настасья Филипповна тут же подрядила слуг с поваром тащить рыбину на задний двор, а я отозвал старосту в сторонку. Отдельно поблагодарил и предложил подумать над организацией в Злобино школы для детей и взрослых.

— Зачем, Константин Платонович?

— Сколько крестьян читать и писать умеют?

— Кхм, да, почитай, я один грамотный.

— А надо, чтобы все. Подумай, где лучше школу поставить, сколько людей понадобится, денег. Потом придёшь и поговорим.

Мне были симпатичны орки, не знаю, просто по-человечески или это кровь говорила. Но то состояние, в котором они пребывали, не нравилось. Надо обучать, воспитывать, давать рабочие профессии и нормальную работу. Превращать из забитых крестьян во что-то большее. Это мои люди, и, значит, я должен позаботиться об их будущем. Да и мне нужны не крепостные, а образованные работники.

***

До самого вечера я возился с ружьями. Три штуки, которые я забрал из Левино, ещё пять оставшихся от дяди да четыре пистолета. Недолго сомневаясь, я переделал их в «огнебои». Не подумайте, что я собрался воевать с соседями, нет. Но чувство, что небольшой арсенал пригодится, грызло меня уже который день. А своей интуиции я привык доверять. В крайнем случае — продам, если будут нужны деньги.

За ужином Настасья Филипповна баловала нас осетром. Ничего не скажу — действительно вкусно. А вот Александра ковырялась в своей тарелке безо всякого удовольствия. Да и не удивительно, если она даже вилку могла с трудом поднять. По тому, как она морщилась от каждого движения, можно было точно сказать — тренировалась. Упорная девочка, стоит её немного наградить за упорство.

— Александра.

— Да, Константин Платонович.

— После ужина подниметесь в мою спальню.

Глаза рыжей округлились, и она яростно посмотрела на меня. Хе-хе, привыкай, девочка, тебя со мной ждёт много неожиданностей. Настасья Филипповна нахмурилась, покачала головой, но промолчала.

Впрочем, она пришла. Минут через двадцать после того, как я покинул столовую. Плотно закрыла за собой дверь и молча приблизилась ко мне.

— Очень хорошо, — я кивнул, — раздевайтесь.

— Что?!

— Сударыня, у вас плохо со слухом? Я сказал — раздевайтесь.

Она обожгла меня таким взглядом, что могла бы убить. Но характера ей было не занимать. Демонстративно резкими жестами она расстегнула кофту и бросила на пол. Нервно дёрнула обнажённым плечом и потянулась к шнуровке на груди.

— Стоп!

Я встал напротив девушки, стараясь не выдать усмешки.

— Вытяните правую руку.

Её пальцы дрожали, когда я взял её ладонь левой рукой.

— Не шевелитесь.

Правой я вытащил small wand и принялся рисовать на её коже Знаки. Запястье, предплечье, внутренняя сторона локтя, плечо.

— Больше не болит?

Александра удивлённо смотрела на свою руку. Конечно, не болит, это проверенная сотнями студентов магия.

— Нет.

— Хорошо. Это вам награда за старательность. А теперь одевайтесь и идите спать.

Она вспыхнула. Краска залила лицо, ноздри раздувались, а в глазах плескался гнев. Не говоря ни слова, Александра схватила кофту и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

***

Утром она ещё раз подтвердила свой характер. Я только входил в столовую, а девушка уже была там. Свежая, улыбающаяся, весёлая. Только во взгляде пряталась стальная решимость. Молодец! Но пока хвалить не буду, чтобы не зазнавалась.

— Доброе утро, Александра. Сегодня продолжайте упражнение с утюгом и подключите вторую руку.

— Хорошо, Константин Платонович.

— Часа в три после полудня приходите в кузницу, посмотрите кое-что интересное.

Она кивнула и взялась за приборы. Я проглотил завтрак, почти не заметив, и унёсся к кузнецу. Сегодня, знаете ли, у нас с ним большой день. Можно сказать, решающий.

Следующие часы мы звенели молотками, гремели железом и не успевали вытирать пот. Магомеханический конструкт — это вам не лошадь подковать. Здесь требуются точность, подгонка и муторная настройка Знаков. А уж как я намаялся, накладывая Печати, даже рассказывать не хочу.

— Константин Платонович!

Через шум и лязг с трудом пробился крик.

— Константин Платонович!

Я вышел из кузницы, вытирая грязные руки тряпкой. У входа стояла Александра, с удивлением и даже ужасом взирая на меня. Ну да, холщовые штаны и кожаный фартук поверх голого торса. Что такого? Не в камзоле же мне работать.

— Константин Платонович, — она зажмурилась и отвернулась, будто я был голый, — вы сказали мне прийти.

— Ага, как раз вовремя. Сейчас будем испытывать. Прохор, готов?

— Так точно, барин.

Орк-кузнец тоже вышел на улицу и ткнул пальцем за спину.

— Как его запускать?

— Сейчас.

Вытащив small wand, я направил её на тёмный вход в кузницу.

— Александра, смотрите внимательно. Сейчас я буду инициировать магомеханический конструкт. Такое воздействие на эфир не заметно обычному человеку. Ваша задача — увидеть хоть что-то.

— Да, Константин Платонович. — Рыжая старалась на меня не смотреть, но то и дело стреляла глазами, ощупывая взглядом мои руки и плечи. Ох ты, горе моё! Никогда больше не буду брать в ученицы невинных девиц.

— Поехали!

На кончике small wand'а вспыхнул Знак, и кометой с хвостом из нитей эфира полетел в кузницу.

Секунда, другая, третья. Бум! В темноте зажглись два красных глаза. Вскрикнула, зажав рот ладошками, Александра. Подбоченился, крутя ус, Прохор. А я улыбнулся.

Прямо на нас из кузницы выходил механический конь. Не такой грациозный, как скаковые заграничные лошади, дребезжащий, немного закопчённый и с ржавчиной на боках. Но это был первый механический конь, собранный в Муроме, а может, даже во всей России. Причём механика вся изготовлена орком. Ура мне и Прохору!

— Константин Платонович! — Александра схватила меня за плечо и, глядя с восторгом, воскликнула:

— Это вы сделали, да?! Вы гений!

Если бы рыжую сейчас видела Танька, она бы ей все космы повыдергала, честное слово.

Глава 20 - Угроза

Пока Прохор надевал сбрую на механического коня, я спросил у рыжей:

— Александра, вы смогли увидеть эфир?

Она чуть-чуть помедлила и покачала головой:

— Я не уверена. Ничего такого не заметила.

— Нестрашно. Чтобы видеть эфир, нужен регулярный опыт. Будем развивать практикой.

Говорить ей, что эта способность проявляется не сразу, я не стал. Увы, некоторым людям приходится ждать годами, пока она раскроется. Но сейчас нельзя подрывать уверенность девушки в своих силах.

— А теперь посмотрим, на что годится наша лошадка.

Хоть конь был на вид неказист, прихрамывал на заднюю правую ногу и не отличался скоростью, но тянул грузы не хуже заграничных поделок, а, может, даже и лучше. Приёмистость у него была, что надо. Хочешь — паши, хочешь — вези тяжести. Без ветерка, зато гарантированно. И дорогой спирт ему не требуется, как авалонским коням, только дёготь — для смазки и охлаждения магического движителя. А вы думали, я с Добрятниковым зря торговался?

— Вы, барин, — Прохор почесал в затылке, — прямо настоящий механикус. И без меня бы сделали.

— Не скромничай, — хлопнул я его по плечу, — ковать я не умею. Ты вот что, Прохор. Возьми коня да погоняй его недельку. Съезди по деревням, не знаю, заказы собери, к примеру. Попросят помочь — не отказывай. Надо посмотреть, как под нагрузкой станет ходить, слабые места найти.

— Сделаю, барин.

Прохор осклабился. Ему будет копеечка в карман, а коню — эксплуатационные испытания. Так сказать, сочетание приятного с полезным.

— А как его зовут?

— Что? — я обернулся к рыжей.

— Коням надо обязательно давать имена. Тем более, он первый, родоначальник.

Вот уж о чём я не думал, так это об имени для механического коня.

— Твоя идея, ты и называй, — махнул я рукой.

Александра подошла к коню и погладила металлическую шею.

— Я назову тебя Буцефал. А ласково пусть зовут Буцик.

Мне в горло что-то попало — так, что я закашлялся. Юмор у моей ученицы не хуже моего, однако.

— Константин Платонович, — Прохор указал куда-то вдаль, — там едет кто-то.

Я обернулся. Точно, по дороге от леса скакал всадник.

***

Не поверите, это был Пётр Бобров. Ёшки-матрёшки, прошло совсем же немного времени, а ощущение, что мы из Парижа сто лет назад ехали.

— Костя!

Лошадь под всадником оказалась живой и немного нервной. При виде нашего железного конька она заржала и отшатнулась, чуть не сбросив Боброва.

— Спокойно, Тарань!

Успокоив кобылу, Пётр спрыгнул на землю и отдал повод подбежавшему Кузьме.

— Поводи её, а то чуть не загнал, пока ехал.

— Не извольте сомневаться, всё сделаю.

Кузьма увёл лошадь, с ужасом косящуюся на Буцика, а Бобров подошёл к нам. Хлопнул меня по плечу, стиснул ладонь и порывисто обнял.

— Рад видеть тебя, дружище. Ты, смотрю, весь в делах и заботах.

— Взаимно, Пётр, я тоже рад тебя видеть. Разреши представить — Александра Добрятникова. Пётр Бобров.

— Сударыня, рад видеть!

Гость расшаркался и поцеловал моей ученице руку. Девушка отреагировала сдержанно — кивнула, но взгляд оставался настороженным и холодным.

— Костя, надо поговорить.

— За ужином.

— Нет, прямо сейчас.

— Пять минут ждёт? Ты отдышись, а я пока переоденусь. Александра, проводите Петра в дом, пожалуйста.

Девушка чопорно кивнула Петру:

— Прошу за мной, сударь.

И, не дожидаясь ответа, пошла к усадьбе. Бобров скорчил грустную рожу и поспешил догнать.

***

Разговаривать разговоры я предпочитаю в кабинете. Во-первых, большое окно выходит на озеро и липовую аллею, и можно задумчиво в него смотреть, подыскивая слова. Во-вторых, там всегда тихо и никто не беспокоит. А в-третьих, есть специальный шнурок, ведущий к колокольчику в другой комнате. Дёргаешь, и через несколько минут Таня приносит кофий. И самое главное — его можно тянуть незаметно. Увидел, что собеседник начинает раздражаться, дёрнул, и вот тебе перерыв: пусть он выпьет чашечку, остынет, успокоится. Очень удобно!

Сейчас в этом не было нужды. Мы уселись с Бобровым в кресла возле окна, я налил нам по рюмке коньяка и кивнул:

— Итак, о чём ты хотел поговорить?

— Соболезную твоей утрате, — он пригубил из рюмки и вздохнул:

— Василий Фёдорович был глыба, а не человек. Горы мог своротить, даже отсюда, из ссылки. Таких уже не делают, не нам чета.

Я склонил голову, принимая соболезнования и ожидая настоящей причины. Не ради этого он сюда скакал, ясное дело.

— И в этот скорбный час я приехал тебя предупредить.

Бобров пожевал губами и продолжил:

— Сын Шереметева собирается нагрянуть сюда с опричниками. Из того, что я знаю, он хочет убить тебя и предъявить права на наследство.

У меня даже в горле запершило. Ёшки-матрёшки! Какие «замечательные» новости.

— Ты не оформил права на имение, не отметился у муромского градоначальника. В Дворянский реестр не вписался. Вот он и пользуется возможностью. Вроде как и не было тебя вовсе. Если ещё и Талант получится забрать, так вообще никто слова не скажет.

— Чёрт!

— Не переживай, — Бобров криво улыбнулся, — если бы ты за всеми этими хлопотами приехал в Муром, он бы тебя там убил. Нашёл бы повод, вызвал на дуэль и убил.

— Неприятная ситуация.

Я уставился в окно, прикидывая варианты. И что-то мне показалось, что Бобров не случайно привёз плохие новости. Уж больно спокойно рассказывает, без переживаний.

— Предлагаешь мне бежать?

— Нет. У Голицыных есть к тебе предложение.

Так и есть, я не ошибся. К неприятностям прилагался аппетитный пряник со вкусом мышеловки.

— Я слушаю.

— Князь может принять тебя в род. Твоя мать ведь Голицына, имеешь полное право стать одним из них.

— Даже так?

— Тебе будет обеспечена защита, опричники Голицыных прибудут сюда раньше шереметевских.

— А какова цена, Пётр? Это ведь не бесплатное удовольствие.

Бобров замялся и развёл руками.

— Скорее всего, тебе придётся послужить роду. Опричником, вероятнее всего. Может быть, съездить в Сибирь, у Голицыных там большой торговый интерес. Или по специальности твоего Таланта что-то найдётся.

Я хмыкнул.

— Увы, Талант не проявился во мне.

— Да? — На лице Боброва появилось сочувствие. — Жаль, очень жаль. С Талантом было бы проще. Но даже так род будет платить тебе больше, чем приносит имение. Голицыны всегда были щедры, даже к младшим членам рода.

Мы замолчали, каждый думая о своём. Не знаю, не знаю, предложение по-своему заманчивое. Поддержка княжеской семьи родной мне крови — дело хорошее. Вот только — кем я там буду? Вечным должником, мальчиком для грязной работы. Богатым, но всё-таки младшим. Оно мне надо? Раньше, во времена студенчества, в ногах бы у князя валялся, если бы он предложил. А сейчас мне понравилось быть самому себе хозяином. Пусть денег маловато, зато никто не приказывает, никто над душой не стоит. С другой стороны, встречу с бастардом Шереметева я могу не пережить.

— Скажи, Пётр, а в каких ты сам отношениях с Голицыными? Ведь не просто так мы заезжали к ним в Москве, и сейчас ты приехал с их предложением.

У Боброва дёрнулся глаз.

— Я обделён Талантом. Князь обещал принять меня в род. Может быть. Потом. Если сделаю что-нибудь значимое.

— Наша дружба — она тоже для рода?

— Костя, ты меня хочешь обидеть? Наша дружба Голицыных не касается. Это я узнал про Шереметевых. Случайно услышал, что их опричники собираются тебя навестить. Я бы предупредил тебя в любом случае.

— Тогда скажи мне, как друг: стоит принимать княжеское предложение?

— Если бы Талант тебя слушался, я бы рискнул отбиться, — он наморщил лоб. — Ты слишком хорош, чтобы служить на побегушках у рода. Дружить с князем полезно, а быть его слугой утомительно. Если уж входить к Голицыным, то не как проситель.

— Но сам бы ты вошёл.

— Так то я, — Бобров рассмеялся. — У меня слишком много лени, долгов — и нет Таланта. Сорняк и трутень в одном лице.

Не прячась, я дёрнул за шнурок.

— Сейчас кофий принесут.

Положив подбородок на сплетённые пальцы, я смотрел в окно. Надо решать сейчас — стычка с Шереметевыми или служить Голицыным. Ни один из вариантов мне не нравился.

В комнату вплыла Таня с подносом. Улыбаясь, подала мне чашечку и поставила поднос со второй на столик рядом с Бобровым. Он послал девушке многозначительный взгляд, подмигнул, но орка задрала подбородок и вышла из комнаты, будто оскорблённая королева. Бобров разочарованно вздохнул и криво усмехнулся.

— Знаешь, Пётр, пожалуй, я откажусь от помощи. Отобьюсь как-нибудь сам.

— Смело, но слишком рискованно.

— Делать долги, которые не знаешь, чем отрабатывать, — ещё хуже.

Бобров грустно улыбнулся.

— Согласен. Тогда я останусь и помогу. Может, я и не маг, но стреляю неплохо. Ну и — свидетелем буду, мало ли, как повернётся.

— Спасибо, дружище!

Я протянул руку, и мы обменялись рукопожатием.

— Когда мне ждать гостей?

— Завтра вечером.

***

За ужином Бобров был весел, шутил, острил и рассыпался комплиментами Добрятниковой. Александра реагировала холодно, смотрела на Петра безразлично и отпускала в ответ колкости.

— Сударыня, не составите ли мне компанию после ужина? Прогуляться вокруг пруда, послушать птиц.

— Вы слишком шумный, Пётр. Своим громким голосом распугаете не только соловьёв, но и ворон.

— Но, может быть…

— Я буду занята в это время.

— Вы даже не дослушали!

— В любом случае я буду занята. Простите, сударь, но у меня слишком много дел, чтобы отвлекаться на такие глупые пустяки.

Бобров не расстроился и принялся рассказывать про свою поездку в Париж и как там разыскивал меня.

— Александра, — тихонько шепнул я девушке, — найдите в вашем занятом расписании время и поднимитесь после ужина в кабинет. Я должен с вами поговорить.

Рыжая кивнула, довольно улыбнувшись. Нет, сударыня моя, вы слишком рано радуетесь. У меня для вас пренеприятнейшие известия.

***

— Александра, — я указал ей на кресло, дождался, когда она сядет, и продолжил:

— Завтра вы едете к родителям.

— Что?!

— Повторяю: завтра утром вы отправляетесь к родителям.

— Константин Платонович, вы обещали меня учить! Вы дали слово!

Она вскочила, полная возмущения. В зелёных глазах полыхал такой яростный огонь, что можно было плавить железо.

— Сядьте, Александра. Сядьте, я сказал!

Сжав губы, рыжая чопорно села в кресло и отвернулась от меня. Точёный профиль излучал непоколебимую решимость.

— Слушайте меня внимательно, сударыня. Завтра сюда приедут опричники Шереметевых. Если я выживу после этого свидания, а я решительно настроен это сделать, вы вернётесь, и мы продолжим наши занятия. Понятно?

— Я никуда не поеду.

— Александра! Вы меня вообще слушаете? Или я непонятно объясняю? Повторяю ещё раз: через сутки здесь будет очень жарко. Моя усадьба станет неподходящим местом для юной дворянки. Вы побудете несколько дней у родителей и вернётесь, когда всё утихнет.

— Я никуда не поеду.

— Вы что, глухая?! Здесь будет опасно. Понимаете?

— А вы понимаете, Константин Платонович, мои слова? Я никуда не поеду. Вы — мой учитель, и я должна быть рядом с вами.

В зелёных глазах Добрятниковой снова полыхнуло пламя.

— Я ученица, моё место подле вас. Буду вам порох подносить, или что там нужно.

— Александра, вы меня специально изводите? Я вам приказываю — езжайте к родителям.

— Это вы меня изводите! Взялись учить — учите. Я вам не комнатная собачка, чтобы меня туда-сюда катать. Можете меня хоть убить, я всё равно остаюсь.

— Вы будете мешать, Александра. Мне придётся прикрывать вас, а не заниматься противником.

— Я сама о себе позабочусь, будьте уверены.

— Александра!

— Вопрос не обсуждается — я никуда не поеду.

Она встала и порывисто пошла к двери.

— Упрямица!

Рыжая обернулась.

— Деспот!

Она собиралась хлопнуть дверью, но в последний момент сдержалась. Повернулась, метнула глазами молнии и елейным голосом произнесла:

— Спокойной ночи, Константин Платонович.

И, не дожидаясь ответа, убежала.

Глава 21 - Опричники

— Настасья Филипповна, — я поймал утром ключницу и отозвал в сторонку для разговора, — соберите слуг и отправляйтесь в Архангелово, к отцу Алексею.

— Ой, батюшки! Что случилось-то, Костя?

— Вечером приедут шереметевские опричники, будет много стрельбы, я полагаю.

На лице ключницы появилось хищное выражение:

— Никуда я не поеду.

Да ёшки-матрёшки, они сговорились, что ли? Вечером одна, утром другая. Мне их что, связанными отсюда увозить?

— Вот ещё, — подбоченилась Настасья Филипповна, — буду я от всякой шушеры бегать. Мы все останемся!

— Настасья Филипповна…

— Костя, — она взяла меня за пуговицу, — ты обидеть нас хочешь? Враги в дом, а мы из дома? Вдруг тебя ранят? Кто перевяжет, кто воды подаст, кто горшок вынесет? Об этом подумал?

— Меня, скорее, убьют, — буркнул я недовольно.

— Ой, не говори глупости! Кто они, а кто ты. Какие-то младшие помещичьи сынки, только и умеющие, что огненные шары кидать. А ты — человек образованный, умный. Неужто не справишься с дурачками? Сам подумай, кого в Муроме Шереметев держать будет? Пьянь всякую да неумёх.

Настасья Филипповна улыбнулась мне, показав щербатый клык.

— Справишься, я в тебе даже не сомневаюсь. Ты лучше Тришке с Прошкой выдай по ружью. Их ещё Василий Фёдорович стрелять учил, вдруг и тебе пригодятся. Внимание отвлекут, может, убьют кого малахольного.

Пришлось с ней согласиться. Ну и ладно — раз никто не хочет уезжать, будем бить шереметевских толпой. Всё веселее будет.

***

Слова ключницы натолкнули меня на дельную мысль. А ведь и правда, не пошлют за моей головой лучших бойцов. Кто я для Шереметевых? Слабый деланный маг, Талант у меня только появился, и пользоваться им я не умею. В прошлый раз только дядя спас меня от смерти. Так что шереметевский бастард наверняка ожидает лёгкой прогулки. Что в этой ситуации можно сделать? Подготовиться! И показать, что деланные маги не зря годами учатся.

— Сударыня, — я подхватил Александру под руку и потащил в кабинет, — идёмте.

— Константин Платонович! Я же сказала, что не…

— Вы хотели помочь, сударыня? Сейчас вам представится возможность. Закройте дверь на замок.

Пока она запирала нас в кабинете, я вытащил из секретера деревянную шкатулку. Всю дорогу из Парижа она лежала на дне саквояжа, а в усадьбе я сразу убрал её подальше.

— Подходите, Александра. Не думаю, что вам доводилось видеть такое раньше. Не загораживайте мне свет, смотрите из-за плеча.

Я глубоко вдохнул и открыл шкатулку. Под крышкой в углублениях, обитых бархатом, лежали пять золотых цилиндров. Ну, хорошо, не золотых, а позолоченных. Но гравировка сделана серебром, а сердечник — из платины. Вы не представляете, на что мне пришлось пойти, чтобы получить эти драгоценные штуки.

— Что это?! — Рыжая прерывисто дышала мне в ухо.

— Middle wand. Он же — средний жезл.

Осторожно, кончиками пальцев, я вытащил два цилиндра и соединил их вместе. Пазы сошлись, щёлкнул скрытый механизм, и обе части превратились в единое целое.

Следом я присоединил оставшиеся цилиндры и облегчённо выдохнул. Всякая магическая вещь обладает своим норовом. Те же магомеханические лошади отличаются друг от друга характером, а что говорить о жезлах, через которые текут могучие потоки эфира. Мой middle wand носил личное имя «Prince tueur nerveux», не терпел, когда его брали в перчатках, не выносил звучания авалонской речи и обожал убивать.

— Боже мой! Он прекрасен, — прошептала рыжая.

— Его зовут «Нервный принц-убийца».

— Можно?

Александра посмотрела на меня умоляюще.

— Только подержать.

Я улыбнулся. Впервые увидев Принца, я испытал точно такую же тягу взять его в руки. Пожалуй, из девочки выйдет толк.

— Можно. Только нежно и аккуратно. Пальцы не сжимайте, резких движений не делайте.

Рыжая часто закивала и протянула ладони. Я осторожно, готовый в любой момент отдёрнуть руку, протянул жезл. С Принцем никогда не угадаешь — понравится ли ему человек. Если нет, может ударить крохотной молнией.

— Ах!

Глаза моей ученицы расширились, когда жезл опустился в её ладони.

— Он тёплый!

Ты смотри, понравилась рыжая Принцу.

— Значит, будете носить его за мной. Идёмте.

Александра несла жезл, будто хрустальную вазу. С обожанием смотрела на серебряные знаки, глупо улыбалась и нежно поглаживала пальцами золотые обводы. Принцу такое обращение нравилось — он тихонько гудел, впитывая окружающий эфир, и рассыпал по лицу девушки яркие блики. Вот зараза волшебная! Любит, когда с ним так обращаются.

***

Мы вышли во двор усадьбы.

— Александра, будьте добры, отвлекитесь от Принца.

— А? Да-да, простите, Константин Платонович. Он такой красивый.

— Не позволяйте ему ввести вас в заблуждение. Это не красота вовсе, а потоки эфира. Вы ещё их не видите, но уже чувствуете.

Рыжая кивнула и оторвала взгляд от жезла.

— Теперь скажите, сударыня, откуда к нам приедут незваные гости?

— Ммм… От леса, по самой короткой дороге из Мурома.

— Предположим. Как думаете, где они остановятся?

Александра прищурилась.

— Около берёзы. Оттуда всю усадьбу видно.

— Возможно. Очень даже возможно.

Мы прогулялись до старой берёзы, и я забрал у Добрятниковой жезл. Девушка нехотя отдала его мне, ревниво поджав губы.

— Отойдите.

Я взмахнул жезлом, замыкая потоки эфира на себя. По спине пробежал озноб, а в основание черепа впились невидимые тонкие иглы. Ух, давно я не работал с middle wand'ом! До чего же незабываемые ощущения.

Рыжая во все глаза смотрела, как я накладываю на площадку рядом с берёзой огромный Знак с малыми Печатями. Эфир оставлял в пыли видимый след — девятивершинную эннеаграмму с закорючками Печатей на углах. Появляющийся сам по себе рисунок привёл мою ученицу в восторг.

— Это небольшой сюрприз для наших гостей.

Отдав Александре жезл, я вытер платком вспотевший лоб.

— Теперь поставим такие же фигуры во дворе.

— А опричники не заметят ловушки?

Я пожал плечами. Сомневаюсь, что они будут смотреть под ноги. Деланных магов в России немного, и не каждый рискнёт воевать с Талантами. А сами такие Знаки они ставить не умеют.

На рисование ловушек ушло больше часа. Даже Александра, таская за мной Принца, утомилась и растеряла восторги. В конце работы я наложил несколько Печатей на окна усадьбы, чтобы не побили стёкла. А то потом сквозняки замучают, пока новые ставить будут.

— Всё, сударыня, мы закончили.

Рыжая вздохнула с облегчением, но жезл отдала неохотно.

— Константин Платонович, а вы его обратно разберёте?

— Обязательно разберу и спрячу. Нельзя оставлять работающие магические артефакты без присмотра. Тем более — Принца, склонного к злым шуткам.

— А когда вы будете учить меня им пользоваться?

Я рассмеялся:

— Сударыня, до работы с middle wand'ом я вас допущу не раньше, чем вы сдадите мне экзамен на бакалавра. И даже не думайте прикасаться к жезлу без разрешения — и сами покалечитесь, и усадьбу разнесёте.

***

Пришла пора выдать оружие. Три «огнебоя» оставил себе, чтобы не ждать перезарядку. Один выдал Боброву.

— Стреляешь хорошо?

— На охоту ходил, вроде, попадаю.

Я протянул ему «огнебой», переделанный из старой аркебузы. Там такой калибр и толстый ствол, что я наложил Печать помощнее, — не попадёт, так оглушит цель небольшим бабахом.

Тришке с Прошкой, двум слугам-оркам, я отдал два обычных пороховых ружья. Оба засветились от счастья, получив в руки оружие. Стали гыгыкать и пихать друг друга локтями, хвастливо споря, у кого ствол лучше. Ну, ей-богу, как дети!

— Так, орлы, слушай мою команду. За мной!

Выведя их во двор, я указал на лес, через который шла дорога.

— Значит, так: прячетесь в лесу, чтобы вас не видно и не слышно было.

— И стреляем, как подъедут?

— Нет, пропускаете их. Сидите, как мыши, не высовываетесь. А когда они начнут нападение на усадьбу, тогда можете пострелять.

— Сделаем, барин.

Тришка, оказавшийся парнем посерьёзней, толкнул Прошку в бок.

— Ага, — Прошка шмыгнул носом и вытер его рукавом, — знамо, дождёмся.

— Вот и молодцы. Возьмите у Настасьи Филипповны что-нибудь на перекус и идите в засаду.

Разобравшись с орками, я вернулся в дом. И тут же окунулся в небольшой скандал.

— Положи! Ты не умеешь стрелять!

— А вот и умею!

— Не умеешь!

— Умею! Мы с Константином Платоновичем на волков охотились.

— Врёшь!

— А вот и не вру!

Танька и Александра схватились за один «огнебой» и смотрели друг на друга, будто кошки перед дракой. Если бы я хоть на минуту опоздал, точно бы сцепились. И плевать им было, что одна — дворянка, а другая — крепостная.

— Успокоились, — я повысил голос, — и объяснили, о чём спор.

— Она ваше ружьё взяла! — Александра и не подумала отпускать «огнебой». — И врёт, что с вами на волков охотилась.

— Не врёт, — я усмехнулся. — И из «огнебоя», и ножом парочку зарезала.

Рыжая, наконец, выпустила оружие и выпрямилась, задрав подбородок. А Танька улыбнулась мне и захлопала глазками, безбожно переигрывая.

— Можно мне взять, Константин Платонович? Я на втором этаже из библиотеки стрелять буду.

Я махнул рукой — пусть, всё равно ведь найдёт, как ввязаться в драку. Не дашь ружьё, с ножом полезет.

Танька расплылась в улыбке, поклонилась мне и, прижимая «огнебой» к груди, побежала к лестнице.

— Константин Платонович, а как же я? — очнулась рыжая. — А мне ружьё? Я тоже стрелять умею, меня папенька всегда на охоту брал.

Вот же ж упрямица!

— Сударыня, что мне открутит ваш папенька, если с вами что-нибудь случится?

— Константин Платонович, — на этот раз Александра решила не требовать, а воспользоваться методом Тани. Состроила жалостливое выражение лица и перешла на ласковый тон. — Я аккуратно, честное слово. Выстрелю — и сразу спрячусь.

— Нет.

— Пожалуйста! Я буду очень, очень осторожна.

— Александра, даже не думайте.

Почувствовав, что выбранный метод не работает, она вернулась к прежней стратегии.

— Константин Платонович, если вы мне не дадите оружие, я возьму в сарае вилы.

— Не смешите меня, сударыня. Вы их хоть раз в руках держали?

— Не извольте сомневаться, держала. У нас слуг не так много, руками иногда тоже приходится работать.

Рыжая подошла ко мне ближе, вздохнула и сказала гораздо тише:

— Константин Платонович, ну, правда, что за глупость? Я отлично умею стрелять и могу помочь вам. Если вас убьют, это будет моей личной трагедией, и тогда я сама вместо папеньки вам что-нибудь откручу. А если боитесь, что я, как дура, вылезу под пулю, давайте, напишу записку, что я покончила с собой от несчастной любви.

— Ко мне? — Я чуть не рассмеялся.

— Нет, к вам — это банально. Пусть будет Левин, например.

— Вы меня доведёте до корчей, сударыня. Вот, держите пистолет. Это «громобой»...

— Я знаю, у отца такой был раньше.

— Продали?

— Сломали, — девушка вздохнула. — Взяли пострелять с сёстрами, ствол перегрелся и лопнул. Матушка нам розог всыпала по первое число, даже сидеть не могли.

— Этот не перегреется. Всё, уйдите с глаз моих, пока я не передумал.

Александра сбежала на второй этаж, а я остался в прихожей. Здесь как раз отличная позиция для стрельбы — узкое окно, похожее на бойницу. И дверь заодно прикрою от назойливых визитёров.

— Костя, — в прихожую заглянул Бобров, — едут.

Я бросился к окну. Ага, точно, едут. Четыре экипажа вылетели из леса, промчались по дороге и остановились под той самой берёзой. Отлично! Будет им сюрприз, как и планировалось.

Из экипажей выпрыгивали опричники. Ёшки-матрёшки! Да их там человек двадцать! Это всё по мою душу? Прямо-таки горжусь — ради меня одного толпа народу. Хотя подозреваю, что это не меня боятся, а все свободные от другой службы приехали развлечься.

— Нам конец, — уныло вздохнул Бобров, — разделают, как бог черепаху.

— Отставить панику, — я ткнул раскисшего Боброва локтем, — смотри, к нам выслали парламентёра.

Один из приехавших вынул белый платок и, размахивая им, пошёл к усадьбе.

— Пётр, сходи, узнай, чего им надобно.

Глава 22 - Смерть

Бобров и опричник шли навстречу друг другу. Чёрт, слишком далеко, так я ничего не услышу! А мне ведь интересно, в пересказе Боброва наверняка пропадут мелкие детали. Ладно, попробуем исправить ситуацию.

Я вытащил из кармана small wand. Так-с, попробуем. Быстрым движением я нарисовал на стекле Знак Воздуха. Справа от него Знак Резонанса, затем Печать Усиления и Знак Концентрации. Если бы эту дикую связку увидели профессора Сорбонны, меня бы лишили степени и выгнали с позором. А между тем, она вполне рабочая, и даже слова разобрать можно.

— …неожиданная встреча! Любезный душка-Бобров! Каким судьбами? Голицыны прислали?

Голос, хоть и искажённый Знаками, я узнал сразу — бастард Шереметева.

— А хоть бы и так. Да, прислали. А скоро приедут и остальные.

Бастард расхохотался.

— Врёшь, Бобров, ой, врёшь! Не будут Голицыны вмешиваться в этот спор. Твой князь не любит воевать, особенно по таким пустякам.

— А кто сказал, что это пустяк?

— Не смеши меня, Бобров. Мы оба знаем: Урусов — случайная пешка, не больше. Ни родни, ни знакомств. А его мерзкий дядя кормит червей.

— И всё-таки…

— Не начинай. Если бы Голицыны хотели его защитить, я бы не стоял здесь.

— Ошибаешься.

— Бобров, ты — как телёнок, даже убивать жалко. Три дня назад твой князь виделся с моим отцом. И знаешь, что? Урусова сдали нам с потрохами. Это имение — законное владение Шереметевых. Или ты не знал, что Василий Фёдорович в нашем роду? Его завещание не стоит и рубля без одобрения семьи. Понимаешь?

— Завещание оформлено по всем правилам.

— Ты реально дурак, Бобров. Кого интересуют бумаги? Главное — что скажут главы родов. Если бы князь хотел защитить этого напыщенного французика, он прислал бы не тебя и даже не опричников, а просто заявил бы, что Урусов под его покровительством. Но князь не хочет ссориться с моим отцом.

Если честно, я подозревал что-то такое. Слишком уж несерьёзная фигура Бобров, чтобы посылать его ко мне. Да и кто я для князя? Мелкая сошка. У них в России — многовековые интриги, разборки, финансовые интересы. Кто будет портить отношения с давним партнёром по «большой игре» ради никому не известного деланного?

— Константин и сам может постоять за себя.

— Деланный маг? Ты серьёзно в это веришь? Против Таланта он — недобитая муха. Червь.

— Но тебя он без пальцев оставил.

— Хах! — Шереметев заржал. — Только дядя помешал мне разделать его, как курёнка. А сейчас старый хрыч мёртв и не сможет прикрыть эту бездарность.

Бастард покачал головой и перестал смеяться.

— Мне надоел этот глупый разговор. Передай Урусову — если он добровольно выйдет сюда, принесёт извинения и даст клятву верности роду Шереметевых — я оставлю его в живых. Самонадеянный болван будет заниматься тем, чем и должен: работать на благо моего отца.

— Он не согласится.

— Тогда пусть пеняет на себя. Скажи ему — будет умирать медленно и мучительно.

Шереметев продемонстрировал правую ладонь, где не хватало двух пальцев.

— Вот за это я отомщу сторицей. Всё, хватит болтать, — иди и передай мой ультиматум. Жду здесь Урусова через пять минут.

Бобров, проваливший переговоры, опустил плечи и пошёл обратно в дом.

Значит, ультиматум. Ах, мой дорогой бастард, ты слишком самонадеян! Думаешь, я сам выйду и сдамся? Уже бегу и падаю. Я прекрасно помню, как ты подло напал на меня. Ничего, я тогда отстрелил тебе пальцы, а сегодня оторву голову.

Говорят, род Урусовых происходит от воинственных степных огров, завоевавших полмира и создавших «Огрын эзэнт гүрэн» — Огрскую Великую Орду от восточного берега Катая до Карпатских гор. А предки-орки ходили походами против Царь-града и несколько раз грабили город подчистую. Сегодня пращуры будто стояли у меня за спиной и требовали насадить головы противников на копья. И знаете, я был с ними солидарен.

— Костя, — Бобров проскользнул в дверь, — он говорит…

— Знаю.

— Ты…

— Нет, не собираюсь.

— А если…

— Если хочешь, можешь уехать, здесь будет горячо.

— Вот ещё! — Бобров возмутился. — Я обещал помочь и останусь.

Я хлопнул его по плечу.

— Спасибо, дружище. Тогда приготовься, мы начинаем. Прикрой левое крыло, пожалуйста.

— Сделаю, Костя.

Пётр кивнул и пошёл в столовую. Надеюсь, он хоть разок попадёт, всё помощь. А я закончу остальное.

***

Бастард Шереметева вытащил из кармана часы-луковицу и открыл крышку. Пять минут истекло, а противник и не думал сдаваться. Впрочем, сомнений не было, — выйдет, никуда не денется. Кто этот деланный против настоящего Таланта? Ни одного шанса против двух десятков опричников.

Чтобы ускорить сдачу, бастард зло ощерился и поднял руку. С пальцев сорвалась молния и ударила в стену дома. Вот так! Маленькая демонстрация силы, чтобы Урусов осознал свою ничтожность.

***

Я только этого и ждал — первый выстрел сделан, любому суду я поклянусь, что только защищался. А теперь пора показать, что может натворить middle wand в умелых руках. Закрыв глаза, я взялся за тонкую струну эфира и дёрнул со всей силы.

Под старой берёзой открылся филиал ада. Огромная девятивершинная эннеаграмма, вычерченная на земле, сделалась на мгновение видимой. А затем наполнилась ревущим пламенем.

Порыв ветра донёс до меня крики опричников, полные ужаса и отчаяния. Горели экипажи, на которых они приехали. Пылали фигурки самонадеянных магов, катающиеся по земле. Без толку! Пламя от мощных Печатей не сбить, сколько не пытайся. Жаль, зацепило только половину незваных гостей, а остальные рванули в разные стороны. Ничего, сейчас я помогу и вам, дорогие мои.

Распахнув узкое окно в прихожей, я присел и поднял «огнебой». Хитрого бастарда уже не было видно — спрятался где-то. А вот остальные передо мной, как на ладони. Бух! Один опричник сложился пополам и рухнул на землю. Я сменил ружьё и выстрелил снова. Минус ещё один. Хорошо!

Послышались выстрелы со второго этажа. Не знаю, попадали мои девчонки или нет, но суету наводили. Маги пытались кидать в усадьбу огненные всполохи, но Печати на стенах держались, отражая магию. Нет, судари мои, не выйдет ничего у вас.

Так-так, кто это у нас тут, за сараем? Опричники готовятся к атаке? Очень хорошо. Для вас у меня есть второй подарок от «Нервного принца».

Они, и правда, оказались не робкого десятка и пошли в атаку. Закрылись магическими щитами, построились клином и двинулись к усадьбе. Цыпа-цыпа, мои перелётные голуби! А что это у вас под ногами нарисовано? Не эннеаграмма ли?

Когда рисунок в центре двора засветился, опричники разорвали строй и бросились в разные стороны. Ага, запомнили, что в прошлый раз было? Только не учли, что есть хорошее правило: второй раз шутка должна звучать по-другому. А ловушка — работать в обратную сторону.

Воздух над эннеаграммой наполнился чёрным туманом. Клубы темноты бурлили, как туча перед грозой. Даже запах озона поплыл в воздухе, будто после дождя.

Из рукотворного облака ударили молнии. Не ожидали? Так вам и надо.

Трое опричников рухнули, поджаренные электричеством. Ещё один — от меткого выстрела.

— А-а-а!

По двору заметался человек. У него что, лицо горит? Честное слово, это не я. Не было в программе такой магии.

— А-а-а!

— Мяйаауууу!

Подобрыш! Ну даёт, котяра! Ухо отгрыз, что ли? Нет, не разобрать, что там творится.

Мурзилка спрыгнул с опричника, прижимающего руки к лицу, и умчался куда-то в кусты. Ах ты, мой хороший! Как всё закончится, выдам тебе тазик сметаны. Заслужил!

Остатки магов начали отступать. Перебегая и прикрывая друг друга щитами, опричники отходили обратно к старой берёзе. Один из экипажей уцелел, и они собирались бежать. Нет, так дело не пойдёт, — надо покончить с ними, чтобы навсегда отбить желание приезжать в Злобино.

Я сделал несколько выстрелов им вслед. Зацепил одного в голову, заставив сбросить щит и спрятаться. Пора было контратаковать и закончить эту войну. Забросив «огнебои» за спину, я распахнул дверь и шагнул на улицу.

***

Удар в грудь был страшен. Дыхание вышибло, а меня отбросило внутрь дома. Ружья полетели в разные стороны, под спиной что-то хрустнуло и разорвало кожу — я почувствовал, как правый бок стал горячим и мокрым от крови.

— А вот и я! Не ждал, деланный?

На пороге стоял бастард, скаля жёлтые зубы. Вид у него тоже был не ахти какой — камзол порван, гадкая рожа в чёрных разводах, волосы на голове подпалены. Но сейчас он был в лучшем положении и собирался закрыть мой вопрос.

— Добегался, зайчик.

С его руки сорвался сгусток раскалённого эфира. Матерь Божья, как же это больно! Меня выгнуло дугой от сведённых жуткой судорогой мышц. Руки-ноги бились о пол, не слушаясь меня.

— Нравится? Привыкай, деланный, — тебя ждёт долгая смерть.

Кричать я не мог — грудь сжало тисками. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, оставалось только хрипеть, царапая доски пола ногтями. Сжатые до изнеможения зубы скрипели до крошки во рту.

— А где же твой друг Бобров?

Бастард подошёл ближе, с интересом наблюдая, как меня дёргает в корчах. Да он просто псих — наслаждается чужими мучениями. Аж светится от удовольствия, так ему нравится издеваться.

— Сбежал? Где Голицыны, на которых ты надеялся? Тоже не пришли? Ай, ай, все бросили нашего мусью.

Он щёлкнул пальцами, отправляя в меня ещё один сгусток эфира. Горло сдавило, не пропуская даже хрипы. Воздуха! Хоть один глоток воздуха!

— Что, нечем дышать? Какая жалость. А так хочется, да? Что же нам придумать, чтобы бедный французик снова вдохнул? Может, проделать в нём дырку? Скажем, вот здесь…

Глумящийся негодяй указал пальцем мне на горло.

— Отойди от него!

Я не видел Александру, но голос узнал сразу. Звонкий, ровный, без тени волнения, будто приказывает крепостному. И тут же, без паузы, прозвучал оглушительный выстрел пистолета.

Голова бастарда дёрнулась, разбрызгивая кровь. От правого уха остались белёсые ошмётки в клочках вырванных волос.

— Убью!

Мой мучитель швырнул куда-то огненный всполох. Раздался вскрик рыжей — и тут же затих.

Бухнул ещё один выстрел, теперь уже «огнебоя». Но бастард прикрылся магическим щитом и опять ответил огненным всполохом.

— Вот и всё, — он отряхнул руки, — баб твоих больше нет. Пора, дорогуша, заканчивать и с тобой. Слишком дорого ты обошёлся.

Шереметев наклонился надо мной. Заглянул в глаза и улыбнулся.

— Приятно убивать врагов лично. Твоё последнее слово? Ах да, ты же не можешь говорить. Тогда обойдёмся без этого. Бонжюр, мусью!

Идиот, «бонжур» — это «здравствуй»! Но тут же мне стало не до языковых нюансов — бастард охватил воздух ладонью, и в его руке появился клинок из нитей эфира. Оскалившись, он направил невидимое лезвие на меня и с усилием воткнул в грудь.

Моё сердце остановилось на полутакте. Ту…. и всё. В глазах начало темнеть, и я понял, что умираю.

— Прощай, французик.

Бастард выпрямился и плюнул мне в лицо. Последнее, что я увидел, прежде чем умереть, — как он перешагнул через меня.