Дядя доктор, будь моим Папой.

Глава 1

Антон

Четырнадцать часов…

Четырнадцать чертовых, изматывающих часов в отделении… Между жизнью и смертью, криком и смехом, отчаянием и безудержной радостью.

Родовое отделение – это вам не хухры-мухры в поликлинике. Это фронт, где каждый день – битва. Тридцать младенцев за смену. Тридцать новых вселенных, которые ты буквально приводишь в этот мир своими руками.

И на сладкое – Шевцова. Вцепилась в меня как утопающая в соломинку, взгляд мутный от страха и боли. «Доктор, я, кроме вас, никому не верю!» Блин. Фраза-убийца. Фраза, которая снимает все бронежилеты цинизма и бьет прямо в незаживающее нутро.

Ее можно понять: беременность с тяжелой патологией, каждый день на таблетках, на уколах. Будь она транспортабельная – давно бы отправил в федеральный центр. А так… Пришлось рожать здесь.

Но когда после всех этих часов борьбы ты слышишь этот первый, яростный, очищающий душу крик… Когда в твоих руках, липких от крови, лежит этот теплый, крохотный, живой комочек… Он ищет мамину грудь, тычет кулачком… Черт возьми, это же абсолютное, ни с чем не сравнимое счастье!

Счастье, которое я могу познать только благодаря своей работе.

Увы! Собственных детей у меня никогда не будет.

Сапожник без сапог.

Может, так и лучше. Не успеваю пресытиться, не устаю радоваться каждому, кого привожу в этот свет. Шевцова вон в честь меня сына собралась назвать. Она не первая. У нас в городе уже бродит пяток крохотных Антонов. Передать фамилию мне будет некому, так хоть имя передаю.

Замираю, горьковато усмехаюсь, поднимая лицо к хрустально прозрачному осеннему небу. В груди разливается щемящее, нежное тепло. Дети. Это счастье. Даже чужие – счастье.

С наслаждением, полной грудью, вдыхаю сладковатый, прозрачный воздух. Красота! День волшебный! Несмелое октябрьское солнце золотит багряную кленовую листву, легкий ветерок гоняет по асфальту серебристые паутинки. Даже жаль, что я весь этот день просплю. Но просплю, потому что меня аж пошатывает. Спину ломит, будто по ней проехался асфальтоукладчик, в ушах стоит высокочастотный звон, а веки налиты свинцом.

За руль? Нет, ни за что. Пойду на автобус. Я сейчас просто опасен для движения.

Поправляю тонкую ветровку, чуть поднимая воротник – одет я все же «под машину» – обхожу парковку и шагаю за ворота больницы. Тут есть остановка прямо за углом, но тогда придется ехать с пересадкой. Я лучше один квартал пройду пешком, до центральной. Разомну затекшие ноги.

– Дядя! – вдруг кто-то впивается в мою штанину. – Дядя! Помогите! Дядя!

Что? Что за ерунда!

– Дядя, быстрее! Дядя, мамочка, мамочка…

Что за ерунда? Оборачиваюсь. Передо мной крошечная девчушка, белобрысая, с двумя торчащими из-под шапки хвостиками. Ее огромные, небесно-голубые глаза залиты слезами, а все личико искажено таким животным ужасом, от которого у меня по коже бегут ледяные мурашки.

– Ты откуда? – склоняюсь, – Где твоя мама?

– Вон! Вон! Скорее!

Крохотная холодная ладошка с мокрыми от слез пальцами впивается в мою руку с силой, несоразмерной такой малявке.

Я поднимаю взгляд туда, куда она тянет меня, и у меня перехватывает дыхание. Сердце не просто замирает – оно проваливается в ледяную бездну, оставляя после себя вакуум.

На лавке, у остановки, в неестественной, сломанной позе лежит женщина. Голова запрокинута, глаза закрыты. Рука безвольно свесилась, пальцы почти касаются асфальта. И самое главное, самое ужасное – ее живот. Крупный, округлый, выпирающий под тонкой курткой. Беременность. Месяцев семь.

.

Глава 2

Антон

Подскакиваю к женщине на лавке забыв и про ломоту в спине, и про сонливость, и про «домой»… Весь мир сужается до этих трех квадратных метров, в котором есть она, ее нерожденный ребенок, и я, который просто обязан им помочь.

Черт возьми! У нее на юбке кровь!

Пусть это будет отслойка плаценты! Пусть отслойка плаценты, а не разрыв матки! Если там есть шов от кесарева… Или…

– Дядя, мама умрет, да? И малыш умрет? И мама?.. Мама… – тонкий, срывающийся голосок врывается в сознание.

Что? Кто в операционной?

Черт!

Какой операционной?!

Девочка! Заплаканная малышка, которая меня сюда и привела.

– Нет! – присаживаюсь на корточки – Ни мама, ни малыш не умрут! – я в своих руках кучу теплых комочков передержал, но вот с таким возрастом общаться совсем не умею.

Она дрожит, плачет, взгляд одновременно и напуганный, и не по годам серьезный! Такая смелая, что сердце от боли сжимается, и хочется ее обнять, похвалить, отвлечь…

Но успокаивать ее совсем нет времени.

– Давай доставим маму в больницу, – тут мне приходит в голову догадка. – Вы же сюда ехали?

Белокурое создание всхлипывает, кивает, растирая уже красный носик, но чуть затихает.

Отлично.

– Держи, – протягиваю ей поднятую с земли сумку. – Это мамина?

Малышка послушно ее берет, прижимает к груди, как что-то самое дорогое, и снова кривит губки… Ну нет!

– Так! У тебя важное задание! Ты несешь сумку, я несу маму! – командую бодро. – Вперед!

И подхватываю женщину на руки.

Меня особо сильным не назовешь, скорее, жилистым. Но в этой дамочке веса килограмм шестьдесят. Восемь из которых – каменный от тонуса живот.

Почему-то она мне кажется невесомой. В уме проскальзывает странное «своя ноша не тяжела», но я эту мысль даже обдумывать не пытаюсь.

Распахиваю ногой дверь поликлинического отделения.

– Девчат, каталку, быстро! – ору медсестрам за стойкой.

Мой голос, хриплый от усталости и напряжения, разрывает сонную, бюрократическую тишину.

– Гемостатик дайте! Транексам! Моим позвоните, пусть готовят рингер, гинипрал!

Привыкшие к бумажной работе дамочки с выпученными глазами бегут ко мне… Одна с чемоданчиком скорой помощи, вторая вообще с пустыми руками и, слава богу, рядом с ними – охранник с каталкой.

Укладываю свою ношу. Она покрыта испариной, дыхания почти не вижу, кожа холодная, липкая… Черт! Как плохо! Как все плохо!

– Бегом! В отделение! – киваю охраннику, – Моим позвоните! – кричу бесполезным теткам.

Если я сказал «бегом», это значит – бегом!

Несусь по коридорам, с трудом вписываясь в повороты. Патология беременности тут же, на первом этаже.

Внутри пульсирует мысль, что если там серьезная отслойка, то уже идет гипоксия плода. Есть шанс, что еще можно остановить роды – крови немного. Только вот с чего она в обмороке?

Где-то внизу мне что-то мешается, но мне некогда об этом думать. Плод. Сохранить бы его. Возможно, надо срочно в операционную. Дай бог, чтобы можно было спасти обоих. Быстрее!

– Девчата, срочно УЗИ, КТГ, доплер, гинипрал… – командую, – Мне халат! Сейчас вымоюсь…

Передаю мою находку дневной смене.

– Антон Юрьевич, а с ребенком что делать? – удивленно спрашивает меня молодая медсестра.

– Как что? Спасать! Будем пытаться! – ору, не понимая вопроса.

– Нет, с этим ребенком! – хлопает глазами девушка и показывает на меня.

Смотрю за ее рукой, опускаю взгляд.

Рядом, одной рукой прижимая сумку к груди, а другой, вцепившись в мою штанину, стоит белокурая девчушка. Губки дрожат, нос красный, но не плачет. Уже не плачет. Смотрит на меня с абсолютным доверием, которое пронзает меня сильнее любой паники.

– Дядя, ты сказал, идти с тобой.

Глава 3

Антон

– Так…

Воздух раздраженным шипением прорывается у меня сквозь зубы, присаживаюсь на корточки, заглядываю в эти светлые голубые глазенки… Нет! Стоп! Ты не имеешь право на злость сейчас, Стриженов! Это ребенок! До смерти испуганный, и совершенно героический ребенок!

Ловлю ее взгляд и меня пронизывает током. Она смотрит мне в глаза так пронзительно и с таким доверием, что я, ни много, ни мало, теряю дар речи от осознания! Она попросту вручает мне свою хрупкую вселенную, весь свой мир, свою жизнь. Свою и своей мамы.

Младенцы так не смотрят. И взрослые так не смотрят.

Только дети. Вот такие вот дети, лет пяти, которых у меня никогда не было…

– Я – Антон, – мой голос звучит тише и мягче, чем я ожидал.

Я протягиваю ей руку, как равной. Ладонь, только что утиравшая липкий пот с висков ее матери, теперь тянется к ее крошечным, испачканным слезами пальчикам.

– А ты? – щурюсь, заглядывая ей в лицо.

– Маша! – серьезно кивает малышка, чуть шепелявя на «ш».

– Отлично, Маша, – я стараюсь, чтобы мое лицо выражало спокойную, деловую уверенность, словно мы с ней коллеги, взявшиеся за сложный проект. – Я – доктор. И я сейчас должен посмотреть, откуда у твоей мамы идет кровь. Чтобы остановить ее.

– Из животика, – перебивает она меня и ее губки начинают снова дрожать.

– Наверное, – киваю, еле сдерживая улыбку, – но так не должно быть. Мы сейчас все проверим…

– Зеленкой помажете? – с надеждой смотрит на меня она.

Сердце сжимается, горло перехватывает какой-то ледяной хваткой…

Черт! Зеленкой…

Но я не имею права сейчас ее пугать. Еще больше ее пугать. Поэтому я спокойно киваю:

– И зеленкой тоже! – торжественно обещаю этой самой прекрасной на свете девочке, – А ты пока, – поднимаю взгляд, – О! Сейчас!

Это Елизавета Лаврентьевна. Наша легендарная техничка. Бывшая акушерка с золотыми… нет, бриллиантовыми руками и сердцем, в котором хватит места на все отделение. Она уже не может выносить суету и стресс родзала, но и дома сидеть не в ее характере. И слава Богу.

– Елизавета Лаврентьевна! – окликаю ее, – Помогите, пожалуйста!

Ее опытный, всевидящий взгляд за секунду считывает ситуацию: перепуганный ребенок, бегущие медики, запах крови в воздухе.

– Ах ты заинька моя, пойдем ко мне, я тебе конфетку дам, – ее голос, низкий, хриплый и бесконечно добрый, должен бы успокоить кого угодно.

Но Маша, словно чувствуя подвох, с новой силой впивается в мою куртку, а ее тоненькие пальцы сжимают ткань так, что белеют костяшки.

– Не пойду! – она отбрыкивается от старушки, и в ее голосе прорезается дикая, животная нотка паники. – Дядя сказал с ним быть!

Вот черт. Истерика на пороге. А у меня счет идет на секунды. Десять… одиннадцать… двенадцать… Каждая – песчинка в часах, отсчитывающих время до гипоксии плода. Пока я тут уговариваю одного ребенка, там, на каталке, может умирать другой.

– Так ты со мной! – смотрю на девочку уверенно, – В моем кабинете! – беру ее за руку и сам шагаю по коридору. – У нас тут вчера ребеночек родился, – произношу тем самым приторным тоном, который всегда презирал у взрослых, но который, черт побери, работает! – И мы праздновали его день рождения!

– А сколько ему исполнилось? – вскидывает бровки Маша.

– Ему? Ноль! – улыбаюсь, – он только родился!

– Как братик? – произносит она, и я понимаю, что она говорит о беременности матери.

По моей спине проносится ледяная волна. Как братик. Только если я сейчас не успокою тебя, то братику «ноль» может и не исполнится.

– Как братик, – киваю, – Но ему надо еще немного у мамы посидеть в животике! А тебе, – подмигиваю, – В моем кабинете! С конфетами и пирожными! Только! – смотрю на нее с наигранным. преувеличенным ужасом. – Обещай мне много не есть, а то мама потом будет нас с тобой ругать!

– Будет, – тяжело вздыхает Машунька.

– Ну вот! Давай! Выбери самое вкусное, но чуть-чуть, – вкладываю ее ручонку в теплую и шершавую ладонь Елизаветы Лаврентьевны, – А я сейчас маму с братиком посмотрю и приду!

Старушка отворачивает от меня девчушку, делает мне знак рукой, будто муху отгоняет, и я срываюсь!

И я срываюсь с места.

Бегом!

Ноги сами несут меня к операционной. В ушах – гул собственной крови.

Мыться!

Я влетаю в предоперационную, ныряю в подготовленный сестрами халат.

Стерильные перчатки!

Латекс щелкает на запястьях, как выстрел стартового пистолета.

Что там? Что же там?

Внутренний диалог несется в такт с бешеным стуком сердца.

Отслойка? Массивная, с гематомой? Разрыв матки? По какой причине обморок? Геморрагический шок уже наступил?

Ну?

И я шагаю к столу.

На котором лежит Машина мама. И братик.

Глава 4

Антон

Мир сузился до размеров операционной. Мой мир. Прохладный, выверенный до стерильности, где воздух густо пахнет озоном от кварцевой лампы, горьковатым хлоргексидином и ледяным металлом.

Гул аппаратов – моя симфония. Приглушенные, четкие голоса сестер – мой хор. Здесь я дирижер, способный бросить вызов самой смерти. Или почти способный.

– Давление? – мой голос, отточенный годами, режет тишину, не терпя пустых пауз.

– Девяносто на шестьдесят, тахикардия сто тридцать, – парирует старшая операционная сестра, Марина. Ее голос — такой же инструмент, как и скальпель. – Сатурация девяносто два.

– Кислород, пятнадцать литров, через маску с резервуаром! Рингер, струйно! – командую я, уже склоняясь над пациенткой.

Мои пальцы скользят по ее животу. Он каменный, асимметричный, неестественно твердый под тонкой кожей. Гипертонус, не оставляющий сомнений.

На него уже закреплен датчик КТГ, и из динамика доносится частый, но ровный стук — сердцебиение малыша. Мальчик. Маша уверенно говорила о братике, и я улыбаюсь против своей воли. Мальчик.

Тахикардия до 170. У него стресс, гипоксия первой степени, но он борется. Цепляется за жизнь.

А кровопотеря... Небольшая. Для здоровой женщины – повод для паники, но не для обморока. Матка приоткрыта, палец проходит в цервикальный канал – да, отслойка есть. Но не та, массивная, что валит с ног.

– Что за черт? – шепчу я себе под нос, чувствуя, как в голове складывается пазл, но не хватает главной детали.

И в этот момент я поднимаю взгляд на ее лицо. И что-то внутри меня, закаленное годами и тысячами лиц, смотревших на меня с мольбой и надеждой, предательски сжимается. Я впервые думаю о пациентке, не как о вместилище для плода, а как о…

Запрещаю себе даже произнести это слово.

Нет! Я не имею права!

Но черт, как же она красива! Она... хрустальная. Это не та лучезарная, ангельская красота, что у маленькой Маши, а какая-то воздушная, нежная, ускользающая. Светлые, почти белые волосы растрепаны на подушке. Черты лица тонкие, изящные.

Стоп.

Кожа. Не просто бледная от кровопотери. Она фарфорово-прозрачная, сквозь нее проступает синеватый рисунок вен на висках. А губы...

– Сестра, что у нее по железу в анамнезе? Последний анализ? – спрашиваю я, уже догадываясь об ответе.

– Обменной нет, Антон Викторович, – виновато отзывается моя помощница, – Взяли срочно, еще не готов.

– Быстрее! – мой тон не терпит возражений.

Я аккуратно, почти с нежностью, оттягиваю ей нижнее веко. Конъюнктива не розовая, а бледно-телесная, почти белая. Классический признак. Возвращаюсь к губам – они не просто сухие, они в мелких кровоточащих трещинках, заеды в уголках рта. Беру ее руку, холодную и легкую. Ногти коротко подстрижены, но при этом будто обломаны, слоятся, на них продольные борозды. Все сигнализирует как минимум об авитаминозе.

И тут на экране моего компьютера всплывают результаты.

– Гемоглобин... восемьдесят, – голос сестры аж дрогнул, сломав профессиональное равнодушие. – Ферритин... меньше десяти.

– Твою ж мать! – вырывается у меня вопреки всем внутренним запретам.

Я сжимаю кулаки. Цифры кричат о хронической катастрофе. Она не просто «немного анемична». Она истощена.

Я отступаю на шаг, и мой взгляд впервые выхватывает ее целиком, а не фрагментарно, как объект вмешательства. Огромный, напряженный живот и впалая грудная клетка, с проступающими ребрами. На седьмом месяце беременности. Ребра.

Щемящее чувство, острое и болезненное, подкатывает к горлу. Это смесь нежности к ее хрупкости, какого-то пронзительного любования ее стоицизмом, и всепоглощающей, бессильной жалости. Кто же тебя до этого довел, милая? Кто оставил тебя одну с двумя детьми бороться с голодом?

– Это не обморок от кровопотери! Это голодный обморок! Хроническая железодефицитная анемия в тяжелейшей форме! – объявляю я операционной. – Капаем глюкозу 5%, плюс к Рингеру! И добавить в систему гинипрал, капельно! Мне срочно УЗИ!

В голове проносится дикая для ситуации мысль: ее обморок — это отдельный диагноз. А значит, акушерская ситуация может быть куда менее катастрофичной.

Я снова прижимаю датчик к ее животу, который под действием токолитика уже начинает чуть мягчеть. Ищу. И нахожу.

– Вот! Видите? – мои пальцы указывают на экран. – Гиперэхогенная гематома, краевая отслойка плаценты. Не центральная! Кровь излилась наружу, не создавая внутреннего давления. Плацента еще функционирует!

Облегчение, острое и пьянящее, волной накатывает на меня. Есть шанс.

– Беременность сохраняем! – мой голос гремит уже с прежней, командирской уверенностью, не оставляя места для сомнений. – Снимаем тонус, стабилизируем гемодинамику, ставим акушерский пессарий! Марина, готовь кольцо, девяносто миллиметров! И пусть кто-нибудь принесет из буфета теплый сладкий чай и бутерброд, когда она начнет приходить в себя!

– Антон Юрьевич, а потеря сознания?.. Мы же не исключили все риски, — тихо, почти извиняясь, вмешивается молодой врач-ординатор.

Я оборачиваюсь к нему, и на моем лице, вероятно, появляется усталая усмешка.

– Риск мы исключим, когда она проснется и поест. Ей нужно не лекарство, а тарелка горячего супа. Ее организм просто выключился от стресса и истощения.

Я снова перевожу взгляд на ее лицо. Нежное, трепетное, отмеченное не болью, а какой-то глубокой, накопленной усталостью. И чувство щемящей нежности накрывает меня с новой силой, смешиваясь с гневом.

Кто? Кто виноват в том, что ты, вынашивая новую жизнь, буквально таешь на глазах?

Глава 5

Ася

Темнота отступает постепенно. Мне тепло и неожиданно удобно. Как когда-то в детстве, когда еще была жива бабушка. Мне снова четырнадцать, я валяюсь в постели, закрыв глаза, тут мягко и уютно, пахнет выпечкой и нет еще никаких проблем: не надо думать о деньгах, о доме, о детях…

Детях!

– Маша! – выкрикиваю и одновременно распахиваю глаза.

Острая, слепая паника пронизывает грудь, перехватывает горло – не могу вздохнуть!

– Где Маша?

Тут же что-то больно прихватывает в животе, я вспоминаю, в ужасе обхватываю себя! Сразу двумя руками!

Он со мной!

Мой живот все еще со мной!

Облегчение растекается теплой волной по телу.

Я думала, потеряла…

– Боже… – вырывается у меня то ли вздох, то ли всхлип.

– Тише, тише, деточка! – раздается откуда-то сбоку хриплый, но заботливый женский голос.

Крупная, сморщенная, как сдувшийся шарик, старушка спешит к моей кровати.

– Все хорошо, все цело, – она заботливо поправляет одеяло, ненароком покрепче прижимая меня к кровати. – Держи, вот чаек тепленький, булочка… Сейчас доктора позову…

– Маша! – смотрю на нее с мольбой. – Со мной была девочка…

При мысли о чае и булочке желудок предательски и болезненно сжимается, слюна тут же наполняет рот. Но я знаю – ни кусок, ни глоток не пройдут сквозь ком тревоги, застрявший в горле. Есть не смогу. Маша!

Моя дочь!

Она в опасности?

– Девочка с Антоном Юричем нашим, – старушка настойчиво гладит меня по руке, не давая пошевелиться.

– С каким Антоном Юричем?

Внутри меня просыпается первобытный ужас. Моя девочка! С каким-то посторонним мужчиной!

– Врач это наш, – спокойно рассказывает мне старушка. – Тот, который тебя принес.

– Принес? – я напрягаю память, пытаясь пробиться сквозь вату в голове.

Всплывают обрывки: асфальт, холод, крик Маши… и все. Никакого врача.

– Принес, – кивает женщина с улыбкой. – Ты ж сознание потеряла, а он домой с работы шел, вот тебя с дочкой и принес…

– С дочкой… – повторяю, совершенно не понимая произошедшего.

Голова идет кругом. Картина не складывается. Какой-то незнакомец подобрал нас, как бездомных котят? Принес в больницу? И теперь заботится о Маше?

От стыда и неловкости становится жарко. Докатилась. До положения вещи, которую подбирают на улице. Надо хотя бы поблагодарить, найти силы встать и забрать дочь…

– А он… – пытаюсь повернуться.

И тут я слышу от дверей уверенный мужской голос:

– Добрый день!

.

Антон

– А эта с какой начинкой? – я с преувеличенной серьезностью вожу пальцем над разложенными на столе конфетами.

Шоколадное пралине, трюфели в золотых обертках, фруктовые помадки – целый сладкий арсенал.

– С белой! – Машутка морщит носик, словно понюхала что-то кислое, и так артистично выгибает губки бантиком, что я не могу сдержать улыбки. – Невкусная! – тянет она, сокрушенно качая головой.

Ее детская мимика – это целый спектакль.Она успокоилась, больше не всхлипывает, даже вот играет со мной. Конфеты изучаем.

– Отлично! Тогда она – моя, – решительно заявляю я и откладываю злополучную конфету в сторону, будто это ценный трофей.

Машутка смотрит на меня с немым изумлением, ее большие глаза становятся еще круглее.

– Ты что, любишь невкусные? – наконец выдает она, с явным подозрением окидывая взглядом наше импровизированное сладкое царство.

В моем кабинете был просто неприличный запас этой шоколадной валюты – подарки благодарных пациенток и их родственников. А тут и медсестры, словно сговорившись, подкинули еще. Наверное, решили опытным путем проверить всю правду и мифы о диатезе.

– Я, вообще, в принципе, сладкое не люблю, – признаюсь я, глядя на ее изумленную рожицу.

– Да? – растерянно тянет она и обводит взглядом пять, нет, уже шесть открытых коробок, словно пытаясь понять необъяснимое.

– Честное слово! – заливисто смеюсь я, и она, не выдержав, тоже расплывается в улыбке.

Рядом с этой девчушкой мне необъяснимо легко и спокойно. Будто я знаю ее всю жизнь. Мы совершенно точно на одной волне. Чистой, простой и прозрачной. Никаких кривляний, никакого обмана. Только искренность.

Наверное, еще меня подкупает ее безоговорочное доверие ко мне. Ни к кому больше – ни к Елизавете Лаврентьевне, у которой, кажется, хватило бы любви на целый детский дом, ни к молодым медсестрам – она не идет. А со мной, усталым и небритым, вот так вот сидит, болтает ножками и смеется.

И я ловлю себя на мысли, что не могу ее бросить. Это чувство глубже усталости, сильнее голода. Как бы странно это ни выглядело со стороны, я физически не могу оставить эту маленькую девочку одну в этом коварном мире.

Вот придет в себя мать, вызвоним мужа, бабушек, дедушек… Тогда и…

Уговариваю себя, чувствуя необъяснимую щемящую тоску, представляя, что могу больше никогда не увидеть Машу.

Однако сейчас усталость берет свое: я сползаю на спинку дивана, чуть прикрываю уже свинцовые веки…

Машутка моментально считывает мое состояние, подхватывает какой-то плед с дурацким рисунком с дивана:

– А сейчас я буду тебя укладывать на тихий час! – объявляет она, принимая деловой и серьезный вид.

О! Блестящая идея! Эта игра мне нравится.

– Только, чур, спи тихо! – усиленно хмурится она, а я еле сдерживаю смех. – Не болтай и не балуйся!

– Хорошо! – киваю, по-детски плямкая.

Девчоночка довольно хохочет, плотно меня укрывает, долго ползает вокруг, как котенок, подтыкая плед мне то под бок, то за плечо…

От этой бесхитростной ласки и заботы столько теплого растекается по груди! Улыбаюсь, сам не понимая, что делаю. Вздыхаю, расслабляюсь и…

Вдруг понимаю, что что-то изменилось. Вокруг – не сладкая уютная нега, а напряженная тишина.

Моментально распахиваю глаза:

– Машунь, что такое?

Она сидит рядом, чуть надув губки, а в глазах такая тоска, что у меня внутри все обрывается. Ну нет! Ты же только что была счастлива!

– Маш? – спрашиваю я как можно мягче.

– А мама… – всхлипывает малышка. – Долго еще будет спать?

Я оборачиваюсь к настенным часам. Есть шанс, что она уже приходит в себя.

И я понимаю, что никакие слова утешения сейчас не помогут. Нужно действие. Нужна уверенность.

– Знаешь что? – говорю я, соскальзывая с дивана и протягивая ей руку. – Пойдем, посмотрим.

Глава 6

Ася

– Мама, мамочка!

Сквозь туман в голове слышу голос дочки. Пытаюсь повернуться, взгляд никак не фокусируется, но я вижу ее! Вижу! Вот она, моя девочка!

– Маша! – выдыхаю облегченно.

Доченька кидается ко мне, чуть не запрыгивая на кровать.

– Ап! – она вдруг взлетает в воздух. – Маме нельзя давить на животик, а то братику будет больно! – произносит молодой мужчина, с которым она пришла.

Что?

Кто это?

Моя дочь, она… Она же боится чужих…

Но вот на него смотрит с таким доверием.

– Я тебя сейчас поставлю, стрекоза, – улыбается он ей, и под щетиной появляются ямочки. – И обнимай маму только за шейку!

Голос у него такой спокойный и глубокий, что даже я расслабляюсь.

Или это наркоз?

Но Машунька явно довольна.

– Ага! – кивает она и…

Сначала резко прижимается к нему, обхватив его шею, а потом, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего, падает мне на грудь.

– Мамочка! – произносит с придыханием.

И я с радостью слышу, что дочь моя не напугана, не расстроена. У нее все хорошо!

– Солнышко мое, – выдыхаю, прижимаясь к ее волосикам щекой, перевожу взгляд на сопровождающего ее мужчину.

Молодой. А взгляд уставший. Но при этом в нем чувствуется такая сила! Стержень… Нет, не стержень – целая вселенная спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Глядя в его глаза кажется, что с тобой точно будет все хорошо. По крайней мере, пока ты рядом с ним.

– Спасибо! – пытаюсь ему улыбнуться. – Вы не представляете, как я…

– Бросьте, – качает головой он. – Это было самое приятное утро в моей жизни, – усмехается, нежно глядя на Машу. – Ну, по крайней мере, одно из, – добавляет, чуть смутившись.

– Я… – растерянно кладу руку на живот.

– Рыбина Анастасия Михайловна, – улыбается он. – Простите, но мы залезли в сумочку, – разводит руками, – нужно было вас оформить.

– Ох! Да! – вскидываю брови. – Я шла в больницу, и…

– Я знаю, – кивает он серьезно и будто нахмурившись.

– Мама, а дядя доктор тебя на ручках нес! – вдруг гордо выдает Маша, а я теряю дар речи.

– В смысле? – ахаю.

– Ну, – качает головой этот молодой мужчина, – счет шел на секунды, вызывать каталку или карету было бы… – он пожимает плечами. – Тут же рядом, – взмахивает рукой куда-то в сторону окна. – Через забор.

И тут я понимаю… Что он. Этот мужчина…

– Вы доктор? – уточняю изумленно.

– А! Да! – он, кажется, смущается. – Простите, забыл представиться, Стриженов Антон Юрьевич, – улыбается и разводит руками. – Теперь ваш лечащий врач.

– Ой, я, знаете, я… – вспыхиваю, прижимаю ту руку, которой не обнимаю Машу, к животу.

– Потом, – уверенно и спокойно прерывает меня он. – Вы поели? – переводит взгляд на тумбочку у кровати.

– Я еще не… – вдруг понимаю, как жутко голодна.

– Машунь! – обращается этот мужчина почему-то к моей дочери, а не ко мне. – Тихий час у мамы кончился, что там дальше по расписанию?

– Полдник! – моментально включается в игру моя малышка. – Мамочка, садись!

– Нет, мамочке сидеть нельзя, – он общается с моей дочкой, а не со мной, и это для меня так странно. – Давай я просто подниму чуть ей кроватку, – нажимает кнопку на пульте и изголовье плавно едет вверх. – Мария! – его тон вдруг становится очень серьезным. – Твоя задача напоить маму сладким чаем!

– Есть! – пытается прищелкнуть пятками она.

– А я пока, – он незаметно улыбается, – схожу принесу горячий бульон. Мы вам оставляли с обеда.

Я перехватываю чашку из Машиных ручонок, удивленно смотрю вслед этому удивительному доктору.

Кажется, он сегодня спас обоих моих детей. И… меня.

.

Антон

Выхожу.

Нет, выбегаю.

Нет. Сбегаю.

Что со мной?

Какого черта?

Она пациентка, она беременна. От другого мужчины! У нее семья, муж, она подарит ему сына, как уже когда-то подарила дочь…

Кручу это в голове и чувствую, как внутри все болезненно сжимается, а во рту появляется горечь.

Анастасия.

Нежная, утонченная, почти прозрачная, будто соткана из лучей неяркого осеннего солнца… Длинная шея, узкое лицо, светлые волосы…

Маша безумно похожа на нее, но другая. Машунька – ласковый теплый котенок, которого хочется взять на ручки и спрятать от всех неприятностей и горестей этого мира.

А ее мать…

Аж задерживаю дыхание при воспоминании о ней. Давно я такого не чувствовал. Если вообще когда-то чувствовал.

Она как глоток из живого источника. Нет, она сама этот источник! Чистая, первозданная. Само воплощение матери. Ее хочется превозносить… Нет, нести на руках. Молиться на нее хочется.

Черт!

Черт! Черт! Черт!

Так… Выдыхай, Стриженов.

Сейчас познакомишься с ее мужем, и сразу отпустит.

Кстати, заодно и намекну ему, что жену кормить получше надо. Вот хотя бы супом.

Подхватываю тарелку не очень жирного бульона, возвращаюсь в палату.

– Та-ак, – медленно иду к тумбочке. – Машунь, убедилась, что с мамой все в порядке? – смотрю на девочку.

На мать смотреть не могу.

– Чай выпили! – довольно докладывает счастливая Маша.

– Ну ты настоящий спец! – с уважением пожимаю ей руку.

И опять это дурацкое чувство внутри. Сейчас девочку заберут, и я ее больше не увижу. Никогда. Если только мельком.

– Ну, – откашливаюсь. – Иди к бабе Лизе, а мы с мамой про животик поговорим.

Выпроваживаю ребенка. Не обсуждать же при ней угрозу прерывания беременности со всеми возможными последствиями.

Машутка, заметно повеселевшая, выскакивает в коридор. Бежит, правда, не к техничке, а в сторону моего кабинета. Еще бы! Там у нас конфеты недоеденные.

Провожаю кроху взглядом и возвращаюсь к пациентке.

– Спасибо вам, – выдыхает она.

А в глазах столько благодарности и тепла…

– Бросьте, – усмехаюсь. – Управляться с детьми – моя работа! – шутливо расправляю плечи, не уточняя возраст детей.

Но Анастасия все понимает. Смеется. И смех ее словно журчание воды в знойный день или пение ветра…

Замираю.

Понимаю, что происходит. Одергиваю себя. Откашливаюсь.

– Давайте мы обсудим сложившуюся ситуацию и план лечения, – начинаю формально, как можно более формально.

Просто чтобы отсечь все чувства. Чтобы прийти в себя.

– Только для начала я бы хотел спросить: кому позвонить, чтобы забрали Машу? – поднимаю на Анастасию взгляд.

И в ее глазах вдруг мелькает испуг. Почти ужас. И… отчаяние?

– Машу? – переспрашивает она тихо.

– Ну да, – хмурюсь, уже понимая, что творится что-то неладное. – Мужу, вашей матери, сестре, – пожимаю плечами – Кому-то из родственников.

– Нет… – дрожащим голосом шепчет моя находка, и по ее щеке спускается одинокая слезинка. – У нас никого нет.

Глава 7

Антон

– В смысле никого нет?!

Хмурюсь, стараясь сохранить профессиональную невозмутимость, а внутри все ухает в пустоту.

Она – вдова! Осталась беременной, без средств к существованию, поэтому…

– Ну… – тянет Анастасия, пряча взгляд, – муж в командировке…

И тут внутри все взрывается на миллион жалящих осколков.

Муж.

Все-таки есть муж.

Выдыхаю. Считаю до десяти.

– Анастасия, – голос срывается, я откашливаюсь…

– Можно просто Ася, – спешит поправить меня она.

Ася.

Боже.

Это имя нужно нежно шептать на рассвете, прижавшись губами к ее волосам…

Черт!

Стоп!

Это пациентка! И она замужем!

– Ася! – киваю, закрываю глаза на секунду, стискиваю пальцами переносицу.

Чисто профессиональный жест, дающий пару секунд, чтобы подумать. Чтобы снова стать врачом, а не отравленным гормонами подростком.

– У вас же должны быть мама, сестры, подруги, – пожимаю плечами, – Свекровь, в конце концов…

– Никого нет, – повторяет она еле слышно, и от этого упрямства по моей спине бежит холодок.

– Как так? – хмурюсь, – Вы понимаете, в этой ситуации мы обязаны вызвать органы опеки…

– Не надо опеку! – вдруг вскрикивает она. – Не надо! Я… Я справлюсь… Я…

И по ее щекам текут слезы. Только обжигают эти слезы меня, мое сердце, как капли кислоты, въедающиеся в нутро!

– Стоп, Ася, не плачьте! У вас угроза ранних родов! – жмурюсь, срываясь на крик, – Ася! – вскидываю руки, – Я клянусь, я не вызову никакой опеки, но… – набираю воздуха в легкие, – девочке здесь находиться нельзя!

– А если со мной в палате? – ставит бровки домиком Ася…

– Детям до двенадцати лет в принципе заходить в отделение запрещено! – присаживаюсь на соседнюю койку, упираюсь локтями в собственные колени, опускаю взгляд, – Ваш муж когда сможет приехать?

– Я не знаю, – шепчет она, – Он на севере, на вахте… – ее голос срывается, – далеко…

– Понятно, – киваю, – сестры, подруги?

– Мы недавно переехали… – она набирает воздуха в легкие словно для тяжелого откровения, – И я сирота! – выпаливает, словно признается в чем-то постыдном…

– А… – хмурюсь, – со стороны отца бабушка…

– Я им не нравлюсь, – виновато пожимает плечами Ася, – И Маша тоже, – и ее губы снова начинают дрожать.

– Стоп! – выставляю ладони, словно физически могу прервать этот поток отчаяния…

Успокаивается.

Ждет.

Она затихает. Замирает. И смотрит на меня с такой безграничной надеждой, как будто я не простой врач, а всемогущий бог, способный одним словом разрулить любую проблему. Знакомый взгляд. Только вот ситуация… Ситуация незнакомая.

– Так, – жмурюсь… – Давайте поступим так… – мучительно пытаюсь придумать хоть что-то вменяемое…

Оставлять девочку в отделении нельзя.

Вызывать опеку тоже нельзя…

Но…

– Мы ее тоже положим! – поднимаю взгляд на Асю, – В детскую кардиологию оформим, – поджимаю губы.

Уверен, Черкасов не откажет.

– В кардиологию? – почему-то пугается Ася.

– Я дружу с их завотделением, – чуть улыбаюсь.

– А! – облегченно выдыхает Ася, – Поняла!

– Постараемся, чтобы девочка как можно чаще была с вами, – развожу руками, – Это не всегда будет возможно, особенно днем, но после трех обычно…

– Я понимаю… – часто - часто кивает Ася, – Я все понимаю, – и у нее на глазах снова выступают слезы, в этот раз, кажется, слезы благодарности, – Спасибо вам, – шепчет она еле слышно.

Встаю, вздыхаю…

Не могу описать, какая внутри меня сейчас буря.

Столкнулись два циклона. Один – волна радости от того, что и девочка, и ее мать будут тут, со мной, второй – шквал негодования от того, что эту хрупкую, как фарфоровая статуэтка, женщину бросили одну с двумя детьми… Почти двумя.

Что за муж?

Про свекровь вообще молчу.

– Ну, на этом пока остановимся, – спохватываюсь, – Ася, вы, пожалуйста, ешьте! У вас очень плохие анализы!

И тут ее щеки слегка розовеют, что, учитывая ее уровень гемоглобина, вероятно должно означать «густо покраснела».

Все. Не могу больше! Надо выйти, иначе просто кинусь к ней, обнимать, кормить, успокаивать!

– К вам чуть позже зайдут сестры… – отворачиваюсь, заставляю себя шагнуть к двери.

– А Маша? – спрашивает Ася тихо.

– Маша пока будет со мной! – улыбаюсь, – Сейчас с ней к Черкасову сходим. У него дочка того же возраста!

Ася удивленно вскидывает бровки, часто моргает.

Я улыбаюсь, и ценой неимоверных усилий заставляю себя выйти.

Маша! Оформить Машу. Ну и, конечно, оставить тут. Надо придумать как.

.

Ася

Моя сумочка стоит на тумбочке около кровати.

Я так и сижу, чуть приподнятая, и взять свои вещи мне не составляет никакого труда.

Только вот отчего-то ладони неприятно потеют и сердце колотится.

Но надо. Взять телефон и позвонить Сереже надо. В конце концов он должен знать, где мы с Машуней.

Жмурюсь, тяжело вздыхаю, беру телефон…

И сняв блокировку вижу то, что меня сюда привело.

Я так и не смогла закрыть приложение. И сейчас снова включается видео.

Видео, на котором мой муж и тоненькая, почти прозрачная брюнеточка.

– Ну? – ехидно спрашивает она, – Я же лучше! Скажи, что лучше!

И Сережа покорно и очень довольно отзывается:

– Лучше.

Глава 8

Антон

– Арс! – окликаю старого друга, гениального кардиохирурга.

И ныне – заведующего кардиологией. С детскими палатами, конечно.

Он, как обычно, бежит куда-то по срочным делам. Действительно бежит. И действительно по срочным. Арс, хоть и руководит отделением, еще и оперирует. Он без этого не может. И его больные без этого не могут. Таких врачей, как он, десятка два на всю Россию.

Так что да. Времени у него, обычно, или нет совсем, или «в обрез».

Но мы с ним дружим. Меня к секретарше Арс не пошлет.

Вообще-то, Арс – друг Зарецкого. Сорина - Зарецкого нынче. Длинная и сложная история отношений с отцом, которая закончилась с появлением крохотной Лизы. Конечно, в моем отделении. Я бы даже сказал, при моем непосредственном участии. Юлькину беременность еле выносили. *

Вот со Славкой мы, конечно, прошли и огонь, и воду, и медные трубы… И пуд соли, и все остальное.

А Черкасов – его друг по мединституту. Он появился у нас в больнице чуть больше года назад, когда в его пафосной частной клинике вдруг чуть не угробили его собственную дочь . *

Славке я верю, как себе. И друг моего друга – мой друг. Арс нормальный мужик. И семья у него хорошая.

– Тоха! – крепко жмет он мне руку на бегу.

– Арс дело есть! – пытаюсь остановить вечно занятого заведующего.

– Срочное? – бросает он, переводя дыхание.

– А с несрочным я бы пришел? – вскидываю бровь.

– Понял! – замирает, внимательно смотрит мне в глаза, – Я весь твой. Что случилось?

– Ребенка надо оформить. – выдаю без предисловий, – В детские палаты.

– В смысле? Какой диагноз, где до нас лечили? – у Черкасова, как у профессионального кардиохирурга в глазах уже проносятся кардиограммы и листы назначений.

– Никакой, – качаю головой. – Абсолютно здорова. Мать ее лежит у меня на сохранении. И не выпущу, причем скорее всего до самых родов. А у девочки больше никого нет. Или держим в больнице, или сдаем в опеку.

– Вау! – выдыхает Арс, расширив глаза.

И тут же происходит то, за что я его безмерно уважаю:

– Снилс, полис, свидетельство о рождении подай старшей, я отдам распоряжения, – не задавая больше никаких вопросов выпаливает он, – Еще что надо? Вещи, еда, – пожимает плечами, разводит руками, – Игрушки, сладости…

– Не, – улыбаюсь, – Все есть. Я постараюсь, чтобы она с матерью в палате была, но если вдруг…

– С койками беда, но если вдруг, то что-нибудь придумаем! – хлопает меня по плечу Арс, – К себе заберу, – улыбается лучезарно, – В подруги к Настюшке. А! Да! У нас по средам клоуны!

– Заметано! – жму его руку, – Беги, я тоже побежал!

– Давай! И не дай те бог попасть в собственное отделение! – ржет это светило науки мне вслед!

Вот же ж черти! Это они с Зарецким развлекаются. Есть у нас в больнице такой тост: «Не дай Бог попасть в свое отделение» , но я же, мать их так, гинеколог! Между прочим, у обоих детей принимал! Но нет! На любом сборище или один или второй обязательно с торжественной рожей мне желают…

Блин! Вдруг понимаю, что широко улыбаюсь.

Люблю я их. И жены у них клевые. Про детей вообще молчу.

Так, кстати. Дети.

– Маша! – возвращаюсь в свой кабинет, – Машунь, пойдем я тебе покажу дорогу в палату, в которой можно жить деткам, – ловлю ее ручонку.

– А мама? – смотрит она на меня испуганно.

– С мамой ночевать нельзя. Пока. Вот когда у нас специальная комнатка освободится…

Я думаю про одноместный люкс.

Он сейчас занят. Но, по идее, скоро там дама на выписку. Ей тут вообще лежать не надо. Просто юная манипуляторша богатенького папика. Быстренько залетела, и чуть что не так – за живот хватается. Ну и лежит, конечно, за деньги и только в люксе. Вот ее я и выселю, несмотря на все симуляции.

– Днем будешь тут, – говорю с Машей взрослым, но спокойным тоном, – А ночью придется идти туда.

– Придется? – поднимает она испуганные глазки.

– Ну, – вдруг понимаю, что сегодня я домой не попаду, – Если я на дежурстве, то можно спать у меня в кабинете, – подмигиваю.

И Машуткино личико тут же светлеет, она широко улыбается, подпрыгивает, опираясь на мою ладонь.

– Но ту палату я все равно тебе покажу! – киваю настойчиво, – Мало ли что. Ты должна знать, что там и как. Пойдем у мамы документы возьмем…

Но стрекоза меня уже не слушает. Весело скачет со мной за ручку по коридору. И так мне клево от того, что у этой малышки вдруг все в порядке. Что я в состоянии сделать так, чтобы у этой малышки было все в порядке…

И, вдруг, неожиданно для самого себя, понимаю, что сделаю все и всегда… Чтобы у этой малышки… И ее матери… Ну и пусть она замужем, и пусть…

Уффф… Че-то я далеко зашел в своих мечтах и клятвах.

Так. Вот ее палата.

Распахиваю дверь, шагаю.

Но малышка вдруг испуганно дергается, кидается вперед.

– Мама! – кричит Маша.

– Черт! Ася! – тут же делаю шаг назад, в коридор, – Сестра!

_______________________

Историю доктора Зарецкого и доктора Черкасова можно прочесть в других книгах этого цикла.

https://author.today/work/series/edit/55783

Глава 9

Ася

– Со мной все в порядке, – пытаюсь отмахнуться, выставляя вперед руку для равновесия, но мир снова плывет, и я инстинктивно хватаюсь за дверцу шкафа.

Ну, подумаешь, закружилась голова… Чуть-чуть… Но не упала же, в конце концов!

– Кто разрешил вставать?! – громовой раскат голоса Антона Юрьевича обрушивается на палату.

Я прекрасно понимаю: он орет не на меня. Это крик чистейшего, животного ужаса. Ужаса за моего еще не рожденного ребенка. За того самого малыша, которого он уже однажды вырвал у смерти ценой невероятных усилий.

– Ты вообще понимаешь, что у тебя кольцо?! – его лицо заливается густой багровой краской.

Я и представить не могла, что это всегда такой сдержанный, деликатный человек может быть таким яростным, таким неистовым.

– Мы тебя, как воздушный шарик, блин, завязали, и аккуратно уложили! А ты что делаешь?!

– Как шарик? – испуганно и удивленно переспрашивает Маша, ее глазенки становятся круглыми от этой странной метафоры.

– Так, – не тратя ни секунды, он наклоняется, ловко подхватывает дочку подмышки, – Ко мне в кабинет, быстро! Марш!

И попросту, как кукленка, выставляет ее из палаты в коридор, прикрывая за собой дверь. Удивительно, но Машутка не пугается и даже не хнычет. Судя по мелькнувшей в дверном проеме ее спинке, она совершенно послушно поскакала туда, куда сказал этот удивительный мужчина, который сейчас переживает за нас, кажется, больше всех на свете.

– Ты что творишь?! – он быстрыми, резкими шагами подходит ко мне, и в его глазах – целая буря из гнева, страха и неподдельной заботы. – Себя не жаль, так ребенка пожалей хоть!

– Да я, вот, ключи… – слабо оправдываюсь, сжимая в потной ладони злополучную связку, которую пыталась достать из кармана пальто.

Но он уже не слушает. Он крепко, почти грубо обнимает меня, и я чувствую, как мои ноги отрываются от пола.

– В кровать! Быстро! – командует он, и в его голосе слышны стальные нотки, не терпящие возражений.

Я смущенно молчу. Стыдно и как-то неловко перед ним за свою немощность.

– Обхвати меня за шею, – следующая команда звучит уже тише, но так же властно.

Я послушно закидываю руки ему на шею, чувствуя напряжение его мышц. Становится странно неловко и приятно одновременно. Его близость, его тепло, запах антисептика и чего-то неуловимо своего… От этого голова идет кругом еще сильнее.

И тут… Распахивается дверь палаты.

И хорошо поставленный возмущенный женский голос, изумленно ахает:

– Вот это да! Приехали!

.