DxD: Становление Библейского Бога

Глава 1

Однажды, в эпоху безвременья, когда в пустоте не было ничего, кроме бесконечной тьмы и абсолютного безмолвия, вспыхнула искра. Яркий, ослепительный свет пронзил холод несуществования, и по абсолютному ничто прокатился ужасающий грохот, заставляя саму сущность пустоты содрогнуться. Ткань небытия покрылась мурашками. Она начала бурлить, подобно кипящей кастрюле с водой. Пустота сопротивлялась, пытаясь сжать весь свет и звук обратно в точку, чтобы затем растворить его без остатка. И когда казалось, что тьма победила, сжатая до предела искра замерла на мгновение, и после... взорвалась. Невероятное количество энергии, хаотичной и неукротимой, выплеснулось в окружающую пустоту. Столь же мгновенно эта энергия сгустилась, обретая плотность, и стала материей. Мир был рождён. В своей первой, незрелой форме он был похож на кадавра, слепленного из шума и света. Хрупкий и оттого недолговечный, в следующий миг он растворился в небытие, словно и не было этого мира вовсе.

Не желая сдаваться, искра вспыхнула вновь. Ярче, громче, она прогоняла абсолютное ничто всё дальше и дальше, преодолевая одну незримую границу за другой. Миллиарды частиц, разбуженные этим взрывом, пришли в движение, закружились в безумном танце, сплетаясь в новые структуры. Мир родился вновь – и на этот раз не было пустоты, чтобы ему помешать. Он начал расти, шириться, поглощать пространство, становясь всё больше. Из хаоса постепенно возникали очертания галактик, одна за другой загорались звёзды, наполняя вселенную теплом и светом. Следом начали появляться их неизменные спутники. Большие и маленькие, плотные и состоящие из газа планеты формировались одна за другой, и каждая из них таила в себе потенциал для жизни. Так зародилось существование, и перед новым миром открылись безграничные возможности.

***

Я родился в семье обычных людей, ничем не примечательных, если не считать того, что мы принадлежали к предтечам иудеев – народу амореев. И сколь была обычна моя жизнь, столь удивителен был мир вокруг. Представьте: по небу летают драконы, по земле бродят полубоги, а магия – неотъемлемая часть реальности! Это вызывало во мне смешанные чувства, особенно учитывая, что при рождении меня нарекли Яхве - именем, которое в прошлом мире прочно ассоциировалось с определённым божеством. Боюсь, если бы в этой реальности существовало христианство, меня вместе с семьёй давно бы забили камнями за богохульство.

Итак, позвольте представиться как следует. Я – попаданец, заброшенный в очень, очень, очень древний мир. По сути, я родился в то время, когда пирамиды ещё считаются новостроем. Моему нынешнему телу около пяти лет, и в данный момент я тружусь на огороде своей семьи. Забавно, не правда ли? В мире, где драконы и иные создания живут вечно, обладая невероятными способностями, люди по-прежнему вынуждены копаться в земле, чтобы пережить зиму и не умереть от голода.

Мало того – в любой момент в твою жизнь может вторгнуться могущественное существо и разрушить её до основания: опустошить твою землю, перебить твоих родных и отнять у тебя всякую надежду на спокойную жизнь. Человек здесь слаб и беззащитен, и судьба его либо умереть лет в тридцать от множества болячек, либо побывать игрушкой у сильных мира сего и откинуться ещё раньше. Вот уж воистину, прав был классик: "Человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что иногда он внезапно смертен. И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер."

***

Согнувшись в три погибели, практически целуя губами землю, я полол грядки. Под ногтями скопилась густая земляная грязь, а почва была настолько сухой, что трескалась под пальцами – дождей не было уже несколько недель. Поливать вручную несколько гектаров земли – задача не для слабонервных, требующая неимоверных усилий и многих часов работы. Рядом со мной, погружённые в такой же тяжёлый труд, трудились мои братья и сёстры, а также родители, дядя и тётя – вся наша большая семья, объединённая общим делом.

В нынешнюю эпоху люди стараются жить как можно ближе друг к другу, и практически каждое селение представляет собой территорию, почти полностью изолированную от внешнего мира. Из-за такого положения дел близкородственные связи были привычным делом. Крайне редко иной земледелец может позволить себе жениться на человеке, не связанном с ним кровными узами, – это считается огромным риском. Когда чуть ли не каждый незнакомец желает отнять твоё скудное имущество и превратить тебя в раба, то при встрече с новыми людьми думаешь лишь о том, как эту встречу пережить. Какая уж там симпатия, или тем более любовь! Даже больше - гуманностью по отношению к чужим людям в этом мире никогда не пахло, а милосердие и вовсе считается проявлением трусости и позора, подчас хуже предательства.

Погружённый в свои мысли, я продолжал выполнять привычную работу – копал, полол, сеял, поливал. Я занимался этим каждый день, с той самой поры, как научился уверенно ходить. Солнце поднялось практически в зенит, напоминая вбитый в небо раскалённый гвоздь, и казалось, что под его ярким светом плавится сама земля. Работа замерла разом. Не требовалось ни слов, ни жестов – сама тяжесть полуденного зноя служила сигналом к перерыву.

Мы аккуратно отнесли наши бронзовые орудия труда обратно, в отведённые им места хранения. В это время изготовление каждого инструмента – процесс невероятно сложный и трудоёмкий: требуется не только высочайшее мастерство кузнеца, но и редкие материалы, которые приходится добывать с большим трудом, порой рискуя жизнью. Каждая такая вещь ценится гораздо выше, чем в старом мире, ведь она – не просто орудие труда, а воплощение надежды на хороший урожай и гарантия выживания всего сообщества. Мы относились к инструментам с особым трепетом, понимая, сколько сил и знаний вложено в каждый из них.

Первой к дому подошла тётя. Не спеша, но и не медля, она зашла внутрь, подойдя к плетню, где мы хранили приготовленную пищу. Из-за плетня она вынесла большой глиняный горшок, плотно укутанный грубой тканью, в узорах которой угадывались следы многолетнего использования. Горшок она поставила на плоский камень у края огорода. Рядом легла корзина с лепёшками, пахнущими дымом и зерном, а сверху на неё тётя бросила пучок жёсткой травы – не для красоты, а чтобы прикрыть еду от мух, которых в жару становилось столько, что они вились над всем селением, словно живой туман.

Мы расселись вокруг большого плоского камня прямо на земле, подстелив лишь куски мешковины и старые тряпицы. Порядок был незыблем и священен: первым всегда садился отец – как у главы семьи, его место было в центре. За ним, по правую руку, занимала своё место мать – хранительница домашнего очага. По левую – дяди и тёти, которые, хоть и не были главными, но также пользовались большим уважением ввиду своего почтенного возраста. Следом рассаживались старшие братья и сёстры – уже достаточно взрослые, чтобы нести ответственность за младших, но ещё не имеющие того авторитета, который был у родителей и старших родственников. А уж после мы, младшие, жались друг к другу, стараясь лишний раз не попасть под тяжёлый взгляд взрослых, которые в это время нередко воспитывали нас тяжёлой рукой, давая понять, кто в семье главный и какие правила здесь нужно соблюдать.

Еда была простой до невозможности – именно так можно было описать обед в этом скромном поселении, затерянном среди бескрайних суровых земель. В большом глиняном горшке, который стоял в центре, дымилась похлёбка из ячменя и сухих бобов – это блюдо служило основным источником питания для местных жителей, привыкших к неприхотливой пище. В густом вареве плавали вкрапления вяленого мяса, которое разварилось до волокон и почти потеряло свой вкус, но всё ещё давало ощущение сытости и помогало поддерживать силы в тяжёлые рабочие дни. Туда же бросили пучок дикой зелени, горькой, и жёсткой. Сколь была она отвратительна на вкус, столь же была и полезна – эта зелень спасала от хворей и укрепляла здоровье в суровом климате, где любая болезнь могла быстро отправить на тот свет. Сверху похлёбка была присыпана щепоткой соли – редкой и дорогой, добытой ценой долгих обменов и осторожных сделок с соседними поселениями. Соль тут ценили даже больше, чем зерно: она делала блюда терпимыми на вкус и помогала сохранить еду на более долгий срок.

Лепёшки, лежавшие рядом, были из грубой муки, почти без просева – в них хрустели песчинки и кусочки отрубей, и жевать их приходилось долго, пока они не становились мягкими и не впитывали в себя немного влаги из похлёбки, которая дымилась в горшке посреди камня. Тётя с ласковой улыбкой на лице ещё достала несколько сморщенных кусочков сушёных фруктов – то ли фиников, то ли диких слив. Практически безвкусные, они делали приём пищи чуть более разнообразным, и даже такой скромный десерт вызывал у людей проблеск радости в глазах.

Отец молча разлил похлёбку по деревянным мискам – каждому ровно столько, чтобы утолить голод, но не более того. Я взял свою миску и лепёшку, сел рядом с младшим братом и привычно смял кусочек хлеба. Мы ели без разговоров – тут не было принято болтать за едой. Молчание тоже было частью работы: оно сберегало дыхание и не давало лишним словам растревожить и без того натянутые нервы.

Когда миски опустели, отец отломил последний кусочек лепёшки, положил его в рот и медленно прожевал, не сводя взгляда с горизонта. Потом он встал, отряхнул колени и произнёс:

– Время. Взрослые – на господские поля. Старшие – на обмен. Младшие – домой, доделывать своё.

И мы поднялись, привычно распределяясь по ролям. Тётя собрала посуду, мать подхватила корзину, братья и сёстры взяли мешки для обмена, а мы, младшие, потянулись к дому, где нас ждали вода, тряпки и бесконечная череда мелких дел.

***

Я был девятым сыном и восемнадцатым ребёнком в огромной семье, живущей в этом суровом и диком мире, где о контрацепции никто даже и не думал. Больше детей – больше рабочих рук на полях, и глупец тот, кто считает иначе. И чем больше ты родишь детей, тем больше шанс, что кто-либо из них тебя переживёт. Год назад мой брат Нам, пятнадцатый по счёту, внезапно умер. Никто не знает точно, что стало причиной его смерти – может быть, он простудился, отравился, или вовсе тому виной стали глисты. В этом мире люди умирают от любой мелочи, но и размножаются с поразительной скоростью, так что в среднем поселение постепенно растёт. Порой я задумываюсь о том, что мог попасть в другой мир или хотя бы другое, более современное, время, но быстро отбрасываю эту мысль - что толку сожалеть, если я уже оказался здесь, и не могу это изменить? К тому же, работа сама себя не сделает, так что шевелись, Яхве!

Взяв в руки свой пастуший посох, я выгнал стадо из стойбища и погнал его в поля, подальше от дома. После смерти Нама пасти стадо доверили мне, и я не хотел подвести семью своей ленью и отрешённостью. Работа была не из простых: мне приходилось быстро двигаться вдоль стада и внимательно следить за каждым животным, чтобы ни один баран или овца не забрались на землю соседа. Нарушение границ – серьёзное преступление в наших краях. За такое можно не только лишиться пальца на ноге, но и спровоцировать объявление кровной вражды между семьями. Но самое страшное – это риск того, что незадачливого пастуха отдадут в чужую семью в качестве раба, чтобы примириться с соседями. Тогда жизнь в родной семье покажется настоящей сказкой по сравнению с теми муками и унижениями, которые придётся пережить.

День шёл ровно, стадо щипало траву, а мухи, как по заведённому, грызли кожу – привычная пытка. Я устал настолько, что уже не было сил даже злиться. Серьёзно, подумать только: я – существо, что преодолело саму смерть, вырвалось из пучины забвения и возродилось в мире, где чудо – не вымысел, а самая настоящая реальность. И что в итоге? Я – всего лишь обычный крестьянин, который копает землю с тупой покорностью животного, и ждёт, когда случится хоть что-то.

Хотя нет, крестьянин не ждёт. Он боится того, что может случиться. Что какой-то небожитель бросит на него скучающий взгляд, и он просто исчезнет – без следа, без эха крика. Так что не делай ничего необычного, не выделяйся из толпы, и, быть может, пронесёт. Забейся подобно крысе в тёмный угол и проживи эту жизнь незамеченным. Быть может, следующая будет лучше. Если она будет.

Даже мысль о том, что мне предстоит жениться на ещё не родившейся дочке дяди – старшего брата моего отца, – уже не вызывает протеста. Настолько эта проклятая реальность перекроила меня под свои стандарты, что я стал тенью самого себя.

Но я устал. Устал жить в постоянном страхе, прятаться от самого себя и окружающего мира. Надоело жить подобного неразумному зверю: есть, дышать, выживать. Это даже не жизнь, а существование ради существования, пустое и бессмысленное.

Поморщившись от особо сильного укуса, я посмотрел на стадо. Овцы – вот кто настоящие люди в этом мире волков. У них пастухи – боги, и те, кто их жрёт, потому что могут. Не стоит человек ничего, вот что обидно. Я ещё помнил тот мир, где человек был вершиной пищевой цепочки. Где он строил небоскрёбы, где летал в космос. Там был интернет, пятидневная рабочая неделя с выходными и восьмичасовым графиком работы. Здесь ты работаешь, пока солнце не сядет за горизонт. Спишь, пока солнце не взойдёт. И работаешь, постоянно работаешь в поте лица, чтобы не сдохнуть от голода.

Взяв свой посох пастуха, я замахнулся и ударил по воздуху, вложив в удар всё своё бешенство. Я махал и махал палкой, словно пытаясь избить всё, что меня злило. Но от этих бестолковых взмахов от меня отлетали только мухи, кружащие вокруг стада. И то, ненадолго.

***

Шли годы. Мне стукнуло десять – до местного совершеннолетия оставалось каких-то четыре года. Моя будущая жена уже успела родиться, и теперь всюду таскалась за мной хвостиком, что меня первое время раздражало и смущало, и я не знал, что из этого испытывал сильнее. Девочке дали имя Эльмира, и, в отличие от большинства здешних детей, она умела искреннее улыбаться. По меркам этого общества она была странной – неисправимой оптимисткой, до нелепости любознательной и до пугающей мягкости доброй. Не ребёнок – ангел, случайно оказавшийся в этой жестокой реальности. Мы работали бок о бок, пасли овец, меряли дни одинаковыми, выматывающими ритмами труда. Но вот что самое удивительное: несмотря на разницу в возрасте – больше пяти с половиной лет, – мы с ней ладили. Вместе нам было комфортно. И постепенно моя жизнь становилась… ну, не хорошей, конечно, но терпимой.

***

В землях, где я жил, властвовал пантеон из множества малознакомых мне по прошлой жизни богов. Кажется, историки называли его ханаанским. Во главе его восседал бог Эль, а рядом с ним – его супруга Атира.

Каждый из богов пантеона отвечал за свою часть бытия. К примеру, Валл – бог погоды и надзиратель за вождями. Его супруга – Анат, богиня войны и плодородия. Они приходились друг другу братом и сестрой, и были первыми дети Эля и Атиры.

Также в пантеоне была Астарта – богиня любви и плотских утех. Её культ втихую презирался представителями прочих пантеонов, но меньше желающих приобщиться к культу от этого не становилось. Мужем Астарты был Ямм – бог морей. Его тоже не слишком уважали: за глаза его прозвали «богом мужской слабости». Некоторые называли его «Смотрящим», намекая, что он с молчаливым удовольствием взирает на измены жены.

Ещё был Мот – мрачный владыка смерти, местный «готик» по меркам моего прошлого мира. По описаниям, он носил чёрные кожаные одеяния и в качестве оружия использовал кожаный кнут. Его не презирали - боялись до дрожи. Люди двадцать первого века назвали бы его "наставителем рогов" - очень уж он любил вступать в связь с замужними женщинами. А поскольку, в отличие от смертных любовников, мужья не могли огреть его кулаком по голове и бросить вреку – попробуй убей бога смерти – Мот стал тем, кто своими утехами превращал мужчину в «Бозер-Калон» – мужчину, что утратил право так себя называть.

Любопытная деталь: и Мот, и Ямм обладали своего рода двойным культом. В нём существовали две стороны: те, кто «ставит рога», и те, кто эти рога получает.

Кроме вышеперечисленных, в пантеоне значились Шахар и его сестра Шалем – дети Валла и Анат. Они – владыки звёзд и ночи. В целом же, помимо верховных богов, имелись и другие, менее заметные, но всё же входившие в пантеон. Ниже богов по иерархии располагались их слуги – те самые существа, которых называют джиннами и духами. Солдаты и посланники, беспрекословно исполняющие волю своих повелителей.

Поскольку боги здесь не вымысел, а суровая реальность, то и все эти родственные связи придуманы не жрецами - боги действительно могут зачать ребёнка друг с другом. Правда, происходит это крайне редко – пару-тройку раз за тысячу лет, если не реже. Причины столь медленного божественного размножения в культах не освещаются.

И вот, наступил "День нового начала". В этот праздник родители отводили своих детей, достигших десяти лет, к священным регалиям храма, чтобы засвидетельствовать их связь с одним из богов. Я со страхом в сердце ждал этот день. А вдруг один из богов обратит на меня внимание и узнает, что я "не отсюда"? На нищих земледельцев их взор падал крайне редко, но чем черт не шутит, вдруг у меня обнаружится склонность к кому-то из них? И тогда этот бог сможет сделать со мной всё, что захочет. Особенно сильно холодел затылком я от мысли, что у меня будет склонность к Моту, Ямму или Астарте. С другими богами ещё может пронести, но с этими извратами... Тьфу-тьфу-тьфу.

Наконец, мы всей семьёй зашли в величественные двери храма. В центре просторного зала, украшенного изысканными фресками и резными колоннами, в ряд стояли чаши – каждая у подножия величественной статуи своего бога. Вода в них была подкрашена по-разному, словно отражая сущность и власть божеств. У статуи Эля, повелителя небес, чаша была наполнена глубоко-синей водой, которая мерцала, как ночное небо, усеянное звёздами, – это был символ его безграничной власти над небесами. Рядом, у подножия статуи Атиры, богини земли и плодородия, находилась чаша с тепло-янтарной водой, будто в неё действительно капнули мёда – этот цвет олицетворял её власть над землями, полями и всеми дарами природы. Неподалёку стояла чаша Валла, наполненная серой водой, цвета грозовой тучи, – это напоминало о его способности управлять стихиями и вызывать бури. У Анат, богини войны и охоты, чаша была алой, как свежая кровь на лезвии клинка, что символизировало её неукротимую силу и готовность защищать своих последователей.

Дальше шли чаши, посвящённые Астарте, Ямму и Моту. Голубая вода чаши Ямма намекала на бескрайние просторы и скрытые глубины. Розовая чаша Астарты символизировала любовь, красоту и вечную молодость. Что же о Моте... я старался не смотреть на его чашу – она внушала мне необъяснимый страх. Чёрная, как прожжённая дыра в мире, чаша будто всасывала свет вокруг себя, и даже воздух рядом с ней казался холоднее; от неё веяло чем-то древним и зловещим, словно она хранила в себе тайны, которые не предназначались для человеческих глаз. Каждый раз, когда мой взгляд невольно скользил в её сторону, по спине пробегал мороз, а волосы на голове словно вставали дыбом. Один мальчишка, стоявший передо мной, побледнел, когда его взгляд скользнул туда, – на мгновение его лицо исказила гримаса страха, – и тут же отвёл глаза. Я заметил, как он осенил себя знаком украдкой и отошёл на несколько шагов, пытаясь хоть немного отдалиться от этой пугающей реликвии.

Жрец, высокий и сухопарый, с лицом, изрезанным морщинами, воздел руку, и толпа вмиг утихла. Взор его, глубокий и пронзительный, словно видящий насквозь, ненадолго замер на каждом из собравшихся. Голос его, низкий и гулкий, разнёсся над площадью:

– Всякий, в чьей жизни сочтено уже десять жатв, да приблизится. Опустите длани ваши в сосуды, каждый – в чашу дома отца своего. Не ускоряйте шага и не медлите. И утишите уста ваши: не к речам приклоняют слух боги, но внемлют они трепету перстов ваших.

Мой род происходил из тех, кто гнул спину на скудной земле у подножия холмов, где дожди — редкие гости, которые испаряются, едва коснувшись пыли. Нас считали людьми Ваала – хозяина бурь и надзирателя за местными вождями. Потому и чаша мне положена серая. Что ж, сейчас всё решится.

Остановившись перед чашей, я пристально посмотрел на свою руку. Пальцы были грубыми, с обломанными ногтями, в трещинах кожи застряла сухая земля – это была рука человека, который всю свою недолгую жизнь провёл в тяжёлом труде. И вот теперь эта рука должна была коснуться воды, которая определит мою дальнейшую судьбу.

Я медленно опустил пальцы в чашу. Неожиданно тёплая вода обволокла кожу, и на миг мне показалось, что я слышу чей-то шёпот. Я попытался прислушаться к нему, но наваждение прошло так же быстро, как и появилось, а вода осталась серой. Пронесло?

Тут по поверхности воды пробежала тонкая рябь. Серый цвет, который до этого казался монотонным и безжизненным, начал постепенно светлеть. Он сгущался, приобретая объём и глубину, и в нём проступили оттенки, которых раньше не было: глубокие, ярко-золотые, с проблесками небесно-голубого, будто в серости пробуждалась скрытая радуга, наполняя пространство таинственным и завораживающим сиянием.

А затем вода засветилась. Не ярко, но уверенно, ровным светом. Толпа вокруг ахнула. Кто-то отшатнулся, кто-то прижался ближе, будто хотел разглядеть получше. Жрец наклонился, вглядываясь в чашу, и на его лице промелькнула тень. Он медленно поднял глаза на меня.

– Не принял тебя Ваал, – произнёс он тихо, но так, что слова разнеслись по всей площади. – Не сияет влага сия силой десницы его. Не знамение то владыки небесного.

Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, а в груди всё сжалось в тугой узел. Я хотел отдёрнуть пальцы, но не смог - вода держала их цепко, не позволяя вырваться. Жрец протянул руку и коснулся поверхности воды с задумчивым взглядом. Его пальцы дрогнули, и он резко их отдёрнул.

– То не Эль и не кто-либо из богов наших, – произнёс он громче, и в гулком голосе жреца впервые прорезалась дрожь. – Цвет не тот. Слишком… сложный.

Он посмотрел на меня пристально, и я почувствовал, как этот взгляд проникает под кожу.

– Кто ты, отрок? — вопросил он тихо.

– Я Яхве, сын Толы из дома Гало.

– За все дни жизни моей не зрел я знамения, подобного сему. Не обычный то отклик. То… нечто иное.

"** **** ****, *** *** ** *****!" - подумал я в своих мыслях, а затем мысленно же грязно выругался. Приплыли...

Толпа вокруг начала перешёптываться. «Проклятый», «знамение», «чужак», «не наш» - слова сыпались одно за другим. Несколько людей осенили себя защитными знаками богов.

Жрец поднял руку, и площадь вновь затихла, напряженно глядя на меня.

– Слушайте все! — зазвенел его голос. – Не явил сей отрок знака ни единого из владык, что ведомы нам от сотворения. Иначе чаша его горит. И значит сие одно: или душа его свободна от цепей божеских… или же предана тому, о ком не слыхали мы вовек, либо ж чужакам из-за края земли.

Толпа встревоженно загудела, и на меня уставились сотни глаз, полных суеверного страха. Кто-то сжал в руке невесть откуда взявшийся камень.

– Что теперь будет со мной? – спросил я негромко, бросив остатки самообладания на то, чтобы голос не дрогнул.

Жрец посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Наконец он тяжело вздохнул:

– Отныне око наше пребудет над тобою. Пойдешь ты пред лицо владык святилища, и они рассудят долю твою. Быть может, ты – знамение. Быть может – вестник времен новых, о коих мы не ведали.

Он махнул рукой, и двое крепких мужчин в жреческих одеяниях подошли ко мне. Их лица были бесстрастными, но в глазах читалось любопытство, смешанное с опаской.

– Гряди с ними, – произнес жрец, вернув в свой голос торжественное безразличие.

Я отдёрнул руку из чаши, и вода тут же потускнела, вернувшись к своему серому цвету, будто ничего и не было. Мужчины грубо взяли меня под локти и повели прочь. От толпы, от семьи, которая стояла где-то там, в задних рядах, и, наверное, смотрела мне вслед с тревогой и непониманием. А возможно, со страхом, как остальные.

У самого выхода из храма я увидел Эльмиру. Она стояла, прижавшись к стене, маленькая, хрупкая, с широко раскрытыми глазами. Наши взгляды встретились, и в её глазах я увидел не только страх, но и что-то ещё – что-то, что заставило моё сердце сжаться ещё сильнее. Веру. Она верила, что я вернусь. Что со мной всё будет хорошо. Слишком она светлая и совершенно иная. Словно это она жила в другом, далёком мире, а я – лишь ещё один житель мира этого.

И от этой веры мне стало ещё страшнее. Потому что я не мог ей этого пообещать. Я не знал, что ждёт меня впереди. Не знал, кто или что приняло право на мою душу, дав знак принадлежности через чашу. И самое страшное – я не знал, смогу ли я остаться тем, кем был раньше.

Мы свернули за угол, и храм исчез из виду. Впереди была узкая улица, ведущая к святилищу, где меня уже ждали верховные жрецы.

***

----- [Ниже не бечено]

Каждый шаг по ступенькам к храму богов был подобен ещё одной ступеньке эшафота. Невидимая удавка уже стянула моё горло. Мне было страшно. Сейчас я откровенно дрожал. Моя челюсть ходила ходуном, кишки связались в ледяной узел. На спине выступал холодный пот. В висках отдавалось бешеное биение сердца. Но мои сопровождающие тащили меня крепко и шагали быстро. А что мог сделать им десятилетний мальчишка от роду — двум взрослым и хорошо питающимся храмовыми харчами? На миг я улыбнулся мысли о том, что я сам отчасти обеспечивал им пожрать, работая на полях. Моя семья, как и другие, отдавала храму половину всего взращённого. А сейчас я буквально иду на смерть, которую сам откормил.

Я был брошен внутрь храма, как мешок с дерьмом. В богатых тканях из шёлка и золота сидели они — жрецы разных богов. Тот, что был, видимо, жрецом бога Мота, посмотрел на меня нехорошо, так плотоядно. Жрец Валла же индифферентно смотрел в небо, словно пытался задать ему вопрос. Но небо не слушало. И заговорил старший из этой кодлы — среднего звена божественных слуг, что выше в табеле, чем просто прихожане.

— Зачем вы принесли этого грязного мальчика в священные тверди богов?

Охранники строго по существу описали, что да как произошло.

— Интересно, очень интересно, собратья. Это необычно, достаточно необычно.

Я стоял, сжавшись в комок, посреди зала, и чувствовал, как холод камня пробирается сквозь тонкую рубаху, будто сам храм хотел меня заморозить, чтобы я перестал дрожать — и не смог сбежать. Пол был выложен плитами из тёмного базальта, отполированными до зеркального блеска, и в их глубине мерцали прожилки золота — словно застывшие молнии. В этом блеске я видел своё отражение: чумазое, с растрёпанными волосами, с глазами, в которых плескался чистый ужас.

Жрецы сидели на резных скамьях, обитых шёлком, расшитым золотыми нитями. Ткань казалась слишком яркой, почти вызывающей рядом с суровой строгостью камня. У жреца Мота, Манна, чёрные кожаные одежды туго обтягивали плечи и грудь, подчёркивая жилистую силу. Кнут на его поясе тихо щёлкал при каждом движении — будто сам металл предвкушал боль. Он не сводил с меня взгляда, и в его улыбке читалось что-то хищное, как у волка, который уже выбрал жертву и теперь просто ждёт момента, чтобы прыгнуть.

Жрец Валла, напротив, будто и не замечал меня. Он сидел, откинувшись назад, и смотрел в высокий сводчатый потолок, где сквозь узкие прорези пробивались косые лучи солнца. Его лицо было бесстрастным, почти отрешённым, словно судьба грязного мальчишки его вообще не касалась.

А жрица Атиры, Арта, смотрела на меня с чем-то вроде усталой жалости — так смотрят на раненого зверька, которого всё равно придётся добить, но сперва хочется хоть немного облегчить его страдания.

— Не спеши, Ман, — повторила она, и её голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — Его судьба в руках Эля. Он решает, что с ним делать.

— Верно, — глухо отозвался жрец Эля, высокий, седой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, будто на нём высекали историю мира. — Только отцу, правителю нашего мира, решать его судьбу.

Ман хмыкнул, провёл пальцем по рукояти кнута, и этот тихий, едва уловимый звук отозвался во мне ледяной волной. Мне казалось, что даже воздух в зале стал гуще, тяжелее, будто сам мир затаил дыхание, ожидая, чем всё закончится.

— А если Эль промолчит? — вдруг спросил Ман, и в его голосе прозвучала насмешка, приправленная предвкушением. — Если он не сочтёт мальчишку достойным своего внимания? Что тогда?

— Тогда решать будет совет, — спокойно ответил жрец Эля, не глядя на него. — И мы будем руководствоваться волей богов, а не чьими-то желаниями. Хотя если у тебя есть что предложить.

Ман прищурился, будто хотел что-то сказать, но сдержался. Вместо этого он наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и посмотрел на меня так, словно уже примерял, как будет выглядеть моя покорность.

— Знаешь, мальчик, — протянул он, и каждое его слово падало, как тяжёлый камень в тишину зала, — в нашем мире есть много путей, которыми может пойти душа. Некоторые из них… ведут в очень тёмные места.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и попытался унять дрожь. Но она не унималась — она шла изнутри, из самой глубины, где прятался первобытный, животный страх. Вот этот жрец намекал, что мне скоро будет ну очень грустно.

— Хватит пугать ребёнка, — тихо, но твёрдо сказала Арта. — Он и так едва держится на ногах.

— Пусть боится, — пожал плечами Ман. — Страх — лучший учитель. Он быстро показывает, кто ты есть на самом деле.

В этот момент тяжёлые двери в дальнем конце зала медленно распахнулись, и в проёме появилась фигура, от которой все жрецы, даже Ман, невольно выпрямились. Это был верховный жрец Эля — высокий, статный, в одеянии цвета ночного неба, расшитом звёздами из серебра. Его седые волосы были заплетены в длинные косы, украшенные крошечными колокольчиками, которые тихо звенели при каждом шаге.

Он вошёл в зал, и тишина стала абсолютной. Даже кнут Манна перестал щёлкать, будто сам воздух боялся нарушить этот момент.

Верховный жрец остановился в центре, посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на остальных жрецов.

— Что здесь происходит? — спросил он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сила, способная сокрушить горы.

Жрец Эля поднялся и склонил голову в почтительном поклоне.

— Владыка, мы привели к тебе мальчика, Яхве, сына Тола из семьи Гало. На празднике даров чаша Валла отозвалась на него необычным светом — не его знаком. Мы не смогли определить, чья это воля.

Верховный жрец снова посмотрел на меня. Его взгляд был не злым, не добрым — он был… изучающим. Будто он пытался разглядеть сквозь грязь и страх ту самую искру, что заставила чашу светиться.

— Подойди, — велел он.

Я замер, не в силах пошевелиться. Ноги словно приросли к полу, а в груди всё сжалось так, что казалось, сердце вот-вот остановится.

— Я сказал: подойди, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучало лёгкое раздражение.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Каждый шаг отдавался в голове глухим эхом, будто я шёл по краю пропасти, и одно неверное движение могло сбросить меня вниз. Мысленно орал: мне пиздец, мне точно пиздец, сейчас-то мою душу припарируют!

Когда я остановился перед ним, он наклонился, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его лицо было спокойным, но в глубине глаз я видел что-то древнее, холодное и бесконечно мудрое.

— Ты боишься, — тихо произнёс он, скорее утверждая, чем спрашивая.

Я хотел соврать, сказать, что нет, что я ничего не боюсь. Но слова застряли в горле, и вместо этого я просто кивнул.

— Это правильно, — сказал он, выпрямляясь. — Страх — это голос жизни. Он говорит тебе, что ты ещё жив. Он указывает людям их место.

Он повернулся к остальным жрецам.

— Оставьте нас, — приказал он. — Мне нужно поговорить с мальчиком наедине.

Ман хотел было возразить, открыл рот, но один короткий взгляд верховного жреца заставил его замолчать. Он медленно поднялся, не сводя с меня глаз, и, проходя мимо, тихо прошептал:

— Мы ещё встретимся, мальчик. И тогда ты узнаешь, что значит по-настоящему бояться.

Остальные жрецы тоже поднялись и, не говоря ни слова, покинули зал. Арта, проходя мимо, едва заметно посмотрела на меня — как на приговорённого, с жалостью.

Когда двери закрылись, в зале осталась только звенящая тишина и мы вдвоём.

Верховный жрец с величественным и непреклонным видом подошёл к алтарю, который находился под огромной мраморной статуей Эля — верховного бога Ханаанского пантеона. Его глаза сверкали таинственным огнём, а голос, когда он произнёс: «Подойди», прозвучал гулко и строго, словно раскат грома. Я, охваченный леденящим ужасом, с трудом передвигая ноги, словно сквозь вязкую толщу воды, приблизился к золотому жертвеннику. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, сердце колотилось в груди, будто готово было выпрыгнуть.

— Положи руку на алтарь, — вновь прозвучал властный голос жреца.

Я, весь дрожа, медленно протянул руку и положил её на гладкую поверхность алтаря. В тот же миг я почувствовал, как неведомая сила хлынула в меня мощным, неудержимым потоком. Моя душа словно превратилась в крохотный сосуд, а энергия, исходящая от алтаря, была подобна бескрайнему океану, который стремился заполнить этот сосуд до краёв.

Всё вокруг озарил ослепительный бело-голубой свет, настолько яркий, что резало глаза. Храм задрожал от могущества разлитой в воздухе энергии, стены затрещали, и по ним поползли широкие трещины. Верховный жрец, который ещё недавно держался с надменностью, будто сам был богом, внезапно рухнул на пол, уткнувшись лбом в каменные плиты, и задрожал — от непонимания и ужаса перед лицом неведомых сил.

Но вдруг всё стихло. В воздухе появилась фигура, присутствие которой буквально придавило меня к земле. Я почувствовал себя бесконечно малой песчинкой на фоне бесконечной вселенной. Передо мной возник Эль — верховный бог Ханаанского пантеона. Его облик был настолько прекрасен, что захватывало дух: тёмно-синие волосы струились по статной шее, а черты лица были настолько совершенны, что описать их было попросту невозможно — перед мной действительно стоял бог во плоти.

— Что за червяк посмел взять моё? — сказал он. Его голос был подобен небу — бесконечный, сильный и величественный, он заполнял всё пространство, заставляя дрожать даже камни.

— Ввввлааадддака! — пропищал от страха жрец, явно не готовый к тому, что верховный бог спустится в храм. Его лицо исказилось от ужаса, руки дрожали, а голос срывался.

— Ты, жрец, расскажи, что произошло только что, — потребовал бог, и в его словах звучала непреклонная власть.

— Эттто вввсё он! Я не виноват! — сказал жрец, указав на меня. В его голосе слышалась отчаянная надежда переложить всю ответственность на меня.

Я же уже готов был умереть от происходящего. Пот не просто струился с меня — он тёк ручьями, моя одежда была насквозь мокрая, волосы прилипли к лицу. Каждый мускул в теле дрожал, сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

Эль посмотрел на меня. Сначала это был взгляд, как человек смотрит на пылинку в своём идеально чистом доме — с лёгким раздражением и пренебрежением. Но потом я почувствовал, как бог посмотрел на меня не просто как на физическое существо, а словно проник в самую суть моей души, в саму структуру моего существования на очень глубоком уровне. Его взгляд стал более заинтересованным, в нём появилась искра любопытства.

— Букашка, ты интересное существо, — произнёс он после долгого молчания. — Ты человек — от своих ногтей до души, без грамма других великих кровей, без примеси сил сильных существ. Так почему же ядро твоей слабой сущности может впитывать мою веру? Хоть в малом количестве, но сразу, напрямую, без молитв и ритуалов, ты можешь использовать мою силу. Такой абсурд я впервые вижу в этом мире.

Затем он обратился к жрецу:

— А да, жрец. Выйди и забудь всё, что слышал.

Жрец, словно испуганный заяц, пополз спиной вперёд, стараясь как можно скорее покинуть помещение. Он буквально выкатывался из комнаты, не отрывая взгляда от пола, и вскоре исчез за дверью. Я остался один на один с богом, и в тот момент мне показалось, что весь мир сжался до размеров этой комнаты, а время остановилось.

Глава 2

Я стоял перед богом, и сердце моё билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Эль, величественный и непостижимый, смотрел на меня, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а какое-то странное, почти научное внимание, словно он действительно рассматривал меня как редкий и любопытный экспонат в своей коллекции миров. Страх достиг такой отметки, что я уже просто был безразличен к нему — он больше не сковывал меня, не заставлял дрожать. Мне было всё равно, если меня сейчас начнут испепелять; я ощущал себя настолько опустошённым, что даже страх потерял свою власть. Безнадёга полностью взяла власть надо мной, окутав душу тёмным покрывалом.

— Смертный, ты очень необычный, — прозвучал голос бога, глубокий и резонирующий, словно раскаты грома. — Ты человек, но твои возможности на самом деле удивляют. Это знаешь, словно смотреть, как червяк отрастил крылья и пытается летать. Это волнует. Я могу очень многое — я творю то, что вы, люди, называете чудом, так же легко, как вы дышите. Но ты… ты — это чудо, чудо, которое увидел я. В тебе есть что-то, что выходит за рамки обычного, что-то, что заставляет меня задуматься о границах возможного.

Он ненадолго замолчал а после вновь заговорил .

— Я чувствую твой страх , не роболепия , а страх как у гозели перед драконом , или динозавром. Но не страх человека перед богом. Не чувствую чтобы ты испытывал вину , или что-то ещё. Это тоже необычно. Слишком необычно для простого человека , вы люди лишь симбиоты нам богам. Удобные , слабые существа для нас от чего мы вас и защищаем от других. Вы тупые , вы воняете, вы слабые , живёте по сравнению с нами как бабочки одновневки и во всём зависимы от нас. Сами вы сдохните меньше чем за день. Хватит пару десятков низший драконов , или им подобным существам чтобы вашь вид изчез.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, глубоких и непроницаемых, не было ни тени насмешки — лишь искренний интерес к тому, как я отреагирую на его слова и действия. На какую-то долю мгновения, настолько краткую, что она едва уловима, я почувствовал в себе пробуждение первобытного гнева — того самого гнева, который возникает у существа, когда его вид, его сущность подвергаются оскорблению. Мышцы моих рук на мгновение слегка напряглись, будто готовясь к борьбе, но тут же расслабились — столь быстро пронёсся этот миг, что смертный едва ли смог бы его уловить. Для него же, существа именуемым богу, этот миг мог стать бесконечно долгим, если бы он того пожелал. И в этом почти неуловимом мгновении он увидел нечто необычное, то, что раньше никогда не встречал: слабый, едва заметный протест со стороны человека — существа, которое, по его представлениям, не должно было осмеливаться противостоять ему.

— Ты просто неповторим, Яхве среди людей, — произнёс он с оттенком удивления в голосе. — За десять тысяч лет моего существования ты первый человек, который в открытую, пусть даже неосознанно и всего на мгновение, осмелился перечить богу. Ха-ха-ха, ты просто взял и захотел возразить богу! О нет, ты не просто чудо — ты гораздо больше. Ты редкая находка, уникальный экземпляр, который не должен был существовать, но всё же появился на свет. Ты человек, но при этом осмеливаешься перечить богу, прекрасно понимая, что он в любой момент может уничтожить тебя. Ты настоящий дар мира мне, ибо теперь ты стал для меня ценен.

Он замолчал делая драматичную драму.

— Так вот , у меня для тебя пару вариантов. Первый я разорву твою душу узучая её необычность. Из остатков сделаю себе оружие или слугу. Второй вариант я сделаю тебя своим рабом разрушу разум. Третий ты будешь превращён в джина и будешь служить мне. Четвёртый ты станешь тем кого называют героями. Будешь ходить по землям моим и чужим праславяя меня. Что ты захочешь человек.

Я ответил мгновенно, повалившись на пол коленями в раболепие, понимая, что либо я выберу, либо богу станет скучно играть в эту игру в милосердие.

— Великий Эль. Позволь мне быть твоим героем!

Крикнул я, окончательно выходя из состояния дикого ступора.

— Вижу, ты можешь делать правильные умозаключения. С этого момента ты будешь жить при храме. Подойди ко мне, мой герой, чтобы я осенил чело твоё знаком моим.

Я в склонённой позе, дрожа, подошёл к нему ближе. Он положил мне руку на голову, и я почувствовал жар на лбу.

— Что ж, расти, человек. И когда возраст твой достигнет мужского, начнёшь ты странствие во славу меня, ха-ха-ха.

Засмеялся бог, исчезая во вспышке сине-голубого цвета с белым лёгким отливом. Я же позволил себе осесть на месте. Сил не было, слишком много событий и стресса, через чур я сегодня прочувствовал все прелести жизни человека, что привлёк внимание богов. Я лежал и смотрел в потолок. В голове было много мыслей, начиная от «урв я жив», заканчивая «блять, меня ждёт пиздецки адские будни пиар-менеджера и рекламного агента, совмещённые с кровавыми сражениями без отпуска, без выходных, без пенсии! И, скорее всего, с очень долгим, возможно, с многовековым сроком службы. Ибо божество, ибо Эль уж точно сможет сделать мою жизнь очень-очень-очень долгой. Вот только-только ни разу не спойной и счастливой. Охуенная втроя жизнь, смею заметить.

Спустя некоторое время я понемногу успокоился и вышел из центрального зала. На моём лбу, прямо посередине, как третий глаз, красовалась татуировка быка — не глаз, а именно бык, с рогами и всем прочим. Этот знак был личным и священным для Эля — он словно клеймо, которое обозначало, что я теперь его личный пёс и имущество, полностью подчинённый ему и находящийся в его власти. Татуировка словно связывала меня с ним невидимыми узами, напоминая о новом статусе и об обязательствах, которые теперь лежали на моих плечах..

Стоило сделать несколько шагов — и я увидел верховного жреца. Он стоял посреди зала, освещённого мерцающим светом факелов, и его одеяния переливались в отблесках пламени. Когда его взгляд упал на мою татуировку, лицо жреца исказилось от изумления. Он явно не мог поверить своим глазам. Ведь за всю многовековую историю взаимодействия людей и богов подобная метка появлялась лишь пять раз, и то — по воле других божеств. Но чтобы сам Верховный Эль, могущественный и загадочный, избрал кого-то из низших слоёв общества и вознёс его на вершину за какие-то несколько часов — такое было немыслимо.

Лицо жреца выражало целую гамму эмоций: искреннее удивление, непонимание и даже немного обиды. Он осознавал, что теперь вынужден подчиняться мне — человеку, ещё недавно бывшему простым мальчишкой с полей. Его гримаса была настолько комичной, что я едва сдерживал улыбку. Но за внешним юмором скрывались серьёзные последствия моего нового статуса — вместе с привилегиями приходили и немалые обязательства.

Я неспешно подошёл к жрецу, чувствуя вес новой реальности.

— Но как… Это возможно? — проговорил он, его голос дрожал от недоумения. Он смотрел на меня с нескрываемым удивлением, словно пытаясь найти в моём облике хоть намёк на обман.

— Жрец, наш бог наделил меня своим знаком и расположением, — ответил я с уверенностью, которой раньше во мне не было. — Поэтому я велю тебе приготовить место для омовения и подобрать достойную одежду. А я пока отправлюсь к своей семье — нужно объяснить им, что происходит.

— А, да, конечно, — пробормотал он, всё ещё находясь в прострации. Он даже не пытался возразить, хотя ещё недавно я был для него всего лишь безымянным юнцом. Теперь же он вынужден был подчиняться моим приказам, как бы абсурдно это ни выглядело.

***

Пока я шёл на выход из храма, слухи уже обгоняли меня — они распространялись с поразительной скоростью, словно ветер, разносящий листья. Все только и делали, что обсуждали меня, нового юного героя Эля, и в их глазах читалось удивление смешанное с восхищением. Стоило мне пройти мимо, как люди, увидев меня, глубоко кланялись, и в этих поклонах чувствовалась не только дань уважения, но и некое благоговейное трепетное признание моей новой роли. Мне это было приятно — кому, собственно, не приятно уважение людей и их почтительное отношение? Я, конечно, не тешил себя иллюзиями о власти и не стремился к ней — я не такой человек. Но не мог не испытывать чувства удовлетворения от того, что из ниоткуда, из самой глубины безысходности и трудностей, я вдруг поднялся и стал почти что святым в глазах людей. Это приятно щекотало эго, пробуждало в душе странное, но приятное волнение. Я шёл домой с улыбкой на лице, и хотя этот день начался ужасно, с множества проблем и разочарований, он закончился на интересном и воодушевляющем моменте, который вселял надежду и давал силы двигаться дальше.

***

Войдя в дом, я сразу заметил необычные выражения лиц своих родных — в их взглядах читались не просто восхищение, а почти религиозный трепет и фанатичная преданность. Все до единого склонили передо мной колени, смотрели так, как верующий смотрит на своего божества — с благоговейным трепетом и безграничной преданностью. Это зрелище не вызвало во мне радости, а, напротив, породило странное чувство отстранённости и отчуждённости. Казалось, что передо мной не те люди, с которыми я каждый день делил тяготы труда, вспахивал поля и разделял скудную еду. Даже мой отец, всегда суровый и непреклонный глава семьи, сейчас смиренно склонил голову, утратив своё привычное величие и авторитет. Он больше не был тем, кто раздаёт указания и сурово наказывает за непослушание, — теперь он выглядел покорным и смиренным.

Единственным человеком, который не поддался всеобщему фанатизму, была моя названая невеста Эльмира. Она подбежала ко мне и обняла так крепко, как ребёнок обнимает самого близкого и любимого человека. Её тёплые объятия немного смягчили тяжесть момента, и на душе стало чуть легче. Возможно, в глубине души я даже испытал проблеск радости от её искреннего проявления чувств. Но в то же время я совершенно не понимал, что делать с остальными членами семьи. Взять их с собой в храм было бы бессмысленно — они не смогут приспособиться к новому миру, где царит сила и нет места слабости и недальновидности. Я, конечно, отплачу им за заботу и помощь, но их место здесь, а не в храме. Эльмира же — другое дело. У неё нестандартное мышление, она способна учиться и, возможно, займёт достойное место в храме, освоит письменность и достигнет большего, чем обычный человек.

— Семья моя, — произнёс я, стараясь собраться с мыслями, — я был избран Элем как его представитель на земле, как его герой и прославитель. Поэтому я вынужден покинуть вас. Вам будут дарованы многочисленные дары и вечная помощь храма. А ещё я заберу с собой Эльмиру.

Отец ответил, обращаясь ко мне не как к родному сыну, а как к избранному своего бога:

— Мы примем дары от великого героя Эля.

Эти слова окончательно убедили меня в том, что наши пути теперь навсегда расходятся.

Я взял маленькую руку Эльмиры и направился обратно в храм, отходя всё дальше от старого дома и прежней жизни. С каждым шагом я ощущал, как что-то остаётся позади, в том месте, которое теперь казалось частью другого мира. Там, у старого дома, осталась та часть меня, которая когда-то смирилась с судьбой обычного человека, с рутиной и безысходностью. В моей душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, я испытывал грусть от расставания с прошлым, с другой — волнение и предвкушение новых свершений.

— Яхве, — робко сказала девочка, её голос дрожал от неуверенности.

— Да, Эльми, что такое? — спросил я, стараясь скрыть своё беспокойство и придать голосу уверенность.

— А что будет дальше? — в её глазах читался страх перед неизвестностью.

— Мы поселимся в храме, — ответил я, стараясь звучать как можно убедительнее. — Я начну готовиться стать героем, а ты будешь учиться на жрицу. Это будет непросто, но мы справимся.

— Мне страшно, — призналась Эльмира. — А если у нас не получится? Если мы не сможем достичь того, чего хотим?

— Не волнуйся, всё будет хорошо, — сказал я, сжимая её руку. — Мы преодолеем все трудности вместе.

— Я тебе верю, — сказала моя невеста, подруга, родственница — человек, который единственный в этом мире имел со мною настоящую, искреннюю связь. Не формальную, основанную на обязанностях и правилах, а нормальную человеческую связь, полную доверия и понимания. В этом мире, где всё казалось таким неопределённым и зыбким, она была для меня опорой и надеждой.

***

Последующие дни тянулись невероятно медленно и казались бесконечно долгими. Оказалось, что перестать работать без передышки, отказаться от привычного ритма и темпа — задача не из лёгких. Особенно если все предыдущие десять лет ты трудился не покладая рук, с утра до вечера, без выходных и праздников. Переход к новому образу жизни давался с трудом, всё казалось странным и непривычным. Первую неделю мы буквально слонялись без дела по просторным залам главного храма Эля в нашем поселении, не зная, чем занять себя. Мы постепенно привыкали к новым реалиям: к тому, что можно есть нормальную пищу, а не перебиваться случайными перекусами; что можно спать столько, сколько хочется, а не урывками, когда выдаётся свободная минутка; что можно принимать водные процедуры каждый день, а не когда получится.

***

Подойдя к слуге, я строго велел ему незамедлительно раздобыть подробную информацию о том, какой жрец чему может научить и где каждого из них можно найти. Мне было необходимо составить полный список жрецов с указанием их умений и места пребывания. После некоторого времени слуга вернулся и сообщил, что первым в списке стоит жрец по имени Лакша, который владеет искусством языка письма — умеет читать и писать на древних языках, известных лишь малой части населения. Знать письменность будет достаточно полезно. Особенно учитывая то что в будущем мне придётся читать много разных вещей.

Пройдя за слугой по тёмному коридору, мы вошли в просторный зал, заполненный длинными столами и полками, на которых лежали глиняные таблички с разнообразными символами. В воздухе витал запах сухой глины и древнего пергамента. В центре зала, за массивным столом, сидел Лакша — старик с сединой на висках и глубокими морщинами на лице, свидетельствующими о многих прожитых годах. Он сосредоточенно чертил что-то на очередной глиняной табличке, используя стилус. Когда мы вошли, Лакша услышал наши шаги и поднял взгляд, его глаза, полные мудрости и опыта, внимательно осмотрели нас.

— Что нужно великому герою? — спросил он со всем уважением, слегка склонив голову. В его голосе звучали нотки почтения, но в то же время в нём чувствовалась твёрдость и уверенность человека, привыкшего к тяжёлой работе.

— Могли бы вы научить нас писать и читать? — спросил я, стараясь, чтобы мой тон не звучал как просьба, а скорее как указание, скрытое за вежливым интересом. Я понимал, что от моего поведения зависит отношения ко мне, и хотел сразу обозначить серьёзность своих позиций.

— То будет для меня великой честью, — ответил Лакша спокойно, но я почувствовал в его голосе едва заметное недовольство, а в выражении лица — лёгкое напряжение. Однако в его душе, как мне показалось, не было ни тени раздражения — только готовность служить.

— Когда вы будете свободны? — спросил я, не скрывая своего нетерпения.

— Герой, позвольте мне закончить текущую работу, и я с удовольствием проведу для вас урок, — ответил Лакша, не теряя самообладания.

— Хорошо, тогда, Лакша, когда нам подойти? — уточнил я.

— Через четверть оборота малого круга солнца, — ответил он, вновь сосредоточившись на своей работе.

— Я понял, — сказал я, поворачиваясь к выходу. Рядом со мной тихо шла Эльвира, которая в последнее время была необычно молчалива и задумчива. Я чувствовал, что её тоже волнуют предстоящие уроки, и в её душе таятся какие-то тайны.

Спустя некоторое время мы оказались в отдельном помещении и сели за стол. На столе были аккуратно разложены двадцать две глиняные таблички, на каждой из которых была выгравирована буква. Лакша начал подробно объяснять значение каждой из них. Первая буква — Алеф (א). Она символизирует божественную чистоту и в то же время обозначает числа один или ноль. В моём языке числа действительно обозначаются буквами, и это придаёт языку особую глубину и выразительность. Вторая буква — Бет (בּ), которая означает «дом», «храм», «обитель». Числовое значение этой буквы — два, если в ней есть дагеш (специальный знак в виде точки). Если дагеша нет, то буква пишется как Вэт (ב). Интересно, что, хотя графически это одна и та же буква, по смыслу она может обозначать разные вещи. Четвёртая буква — Гимель (ג). Она несёт в себе несколько значений: «награда», «название в физическом мире», а также ассоциируется с верблюдом, мостом и благотворительностью. Числовое значение Гимеля — три. Каждое из этих значений несёт в себе глубокий смысл и отражает особенности мировоззрения и культуры моего народа.

Лакша провёл пальцем по шероховатой поверхности таблички с Гимелем, будто хотел стереть невидимую пыль, и чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к самому звуку буквы.

— А дальше, — продолжил он, не глядя на меня, — идёт Далет (ד). «Дверь», «вход», «проход». Число четыре. Но не просто дверь, понимаешь? Это граница между тем, что известно, и тем, что скрыто. Через Далет проходят путники, через неё входят в храм, ею запирают дом от бед. В нашем языке даже слово «судьба» несёт в себе отголосок этой двери — будто каждый день ты выбираешь, какую дверь открыть.

Я молча кивнул, стараясь не выдать, как меня захватывает эта странная магия букв. Казалось, каждая табличка — не просто кусок глины, а крошечный мир со своей историей.

Лакша взял следующую, чуть крупнее остальных, и положил её прямо передо мной.

— Вот Хе (ה). Пять. Это не просто число, это дыхание. Сама жизнь. В древних текстах говорят, что мир был сотворён словом, а слово — это выдох. Хе — это тот самый выдох. Она может быть и гласной, и согласной, может стоять в начале, середине, конце — и каждый раз менять смысл целого предложения. Словно одна и та же капля воды, сыгранная в разных переливах света, создаёт совершенно другую мелодию.

Он улыбнулся, заметив, как я невольно потянулся к табличке. Он настолько погрузился в процесс что совершенно забыл про разницу между нашими стасуми. Я не стал обращать внимание на это.

— Не спеши трогать, — мягко остановил он. — Эти буквы не любят суеты. Они раскрываются только тем, кто готов слушать.

Следующая табличка легла на стол с тихим стуком.

— Вав (ו). Шесть. «Крючок», «связь», «соединение». Представь себе мост, который не просто соединяет два берега, а удерживает их вместе. Вав — это то, что скрепляет слова в предложение, людей — в семью, обещания — в клятвы. Без неё любое высказывание рассыпается, как дом без балок.

Лакша на мгновение замолчал, и в тишине комнаты я вдруг услышал далёкий шёпот ветра за стенами — будто сам воздух пытался сложить из этих звуков новое слово.

— Дальше идёт Заин (ז). Семь. «Оружие», «меч», «защита». Но и «украшение» тоже. В этом парадокс нашей письменности: одно и то же может быть и щитом, и короной. Семь — священное число, число завершённости. Говорят, что в семи шагах от истины можно либо обрести её, либо потерять навсегда.

Я невольно задумался, вспомнив, сколько раз в своей жизни делал эти самые «семь шагов» — и не всегда зная, куда они ведут.

Лакша будто прочитал мою задумчивость.

— Не погружайся в сомнения, — сказал он тихо. — Буквы не судят. Они лишь показывают пути. И каждый путь начинается с одной-единственной буквы. С Алефа. С чистого листа. С первого вдоха. С шага.

Он снова посмотрел на разложенные таблички, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость — и одновременно на печаль, словно он знал, что передать эту мудрость — значит отпустить часть себя.

— Продолжим? — спросил он, слегка приподняв бровь. — Впереди ещё много букв. И у каждой — своя история.

Я медленно кивнул, не отрывая взгляда от таблички с Заином — казалось, резные линии на глине чуть подрагивают, будто в них пульсирует скрытая сила.

— Продолжим, — тихо ответил я. — Хочу услышать про каждую.

Лакша едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло облегчение — будто он боялся, что я не сумею услышать то, что он пытается донести. Он провёл ладонью над столом, словно очерчивая невидимую дугу, и взял следующую табличку.

— Хет (ח), — произнёс он, кладя её передо мной. — Восемь. «Ограда», «стена», «защита». Но не та защита, что отталкивает, а та, что оберегает. Представь себе двор, обнесённый стеной: снаружи она не пускает врагов, а внутри даёт пространство для жизни. Хет — это границы, которые создают уют. Без границ всё расплывается, теряется форма. Число восемь — это уже не просто завершённость, это выход за пределы семёрки, шаг в новое. В некоторых наших преданиях говорится, что восьмой день — день обновления, когда старое окончательно уходит.

— Дальше — Тет (ט). Девять. «Добро», «совершенство», но и «змея» тоже. Парадокс, да? То, что может укусить, иногда хранит в себе лекарство. В древних сказаниях змея обвивает основание мира, держит его, не давая рассыпаться. Девять — почти десять, почти полнота, но ещё не она. Это напряжение перед завершением, миг, когда всё готово обрушиться или взлететь.

Лакша на секунду замер, будто подбирая слова, и продолжил уже тише:

— И вот она, Йуд (י). Десять. Самая маленькая буква нашего алфавита, едва заметная точка. Но именно из таких точек рождаются все остальные знаки. Десять — это полнота, итог, завершение цикла. И при этом Йуд — начало многих слов, искра, из которой разгорается пламя смысла. Она как семя: крошечное, почти невидимое, но в нём уже спрятан целый лес.

— Не спеши, — повторил Лакша, но уже без строгости, скорее с лёгкой усмешкой. — Пусть буквы сами придут к тебе. Иногда достаточно просто смотреть, чтобы они начали говорить.

Он взял ещё одну табличку и положил её чуть в стороне, словно давая мне время переварить сказанное.

— Каф (כ). Двадцать. «Ладонь», «сила», «действие». Это буква руки, которая берёт, защищает, строит. В ней есть и мягкость, и твёрдость. Двадцать — это не просто удвоенная десятка, это сила, умноженная на опыт. Говорят, что если Йуд — это искра, то Каф — рука, которая подносит её к дровам.

В этот момент где-то в глубине храма глухо звякнул металл — может, ветер качнул подвешенный колокольчик, а может, кто-то прошёл по коридору. Звук прокатился по комнате и затих, оставив после себя ещё большую тишину.

Лакша чуть нахмурился, будто прислушиваясь, но почти сразу снова расслабился.

— Время идёт, — сказал он чуть тише. — Но буквы не спешат. Они жили до нас и проживут после. Хочешь услышать про Ламед (ל)? Это «учить», «направлять», и число тридцать. Или сначала передохнём?

Я покачал головой:

— Не надо отдыхать. Расскажи про Ламед. Хочу понять, как из этих кусочков складывается целый мир.

Лакша кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Хорошо, — произнёс он и потянулся за следующей табличкой, той, что лежала чуть в стороне, будто ждала своего часа. — Ламед… Это буква учителя и ученика. Она связывает знание и путь. Без неё нет движения вперёд — только кружение на месте…

Лакша чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась не пустой, а наполненной смыслом — словно каждая буква оставила в воздухе свой отзвук.

— Ламед, — повторил он, проводя пальцем по резным линиям таблички, будто пробуя её на ощупь. — Тридцать. Это не просто «учить» или «направлять». Это ещё и крюк, что тянет тебя вперёд, даже когда хочется остановиться. Представь путника в пустыне: он уже едва держится на ногах, но вдруг видит впереди тень, тропу, знак. Вот это и есть Ламед — тот самый знак, который не даёт сдаться. Он соединяет учителя и ученика, дорогу и цель, вопрос и ответ. Без него знание — как река без русла: растекается и исчезает.

Я невольно подался вперёд, стараясь не моргать, будто боялся пропустить хоть слово.

Лакша заметил это и чуть улыбнулся:

— Вижу, ты чувствуешь, как они начинают складываться в узор. Ещё немного — и ты увидишь картину целиком.

Он взял следующую табличку и положил её рядом с Ламедом, словно ставя рядом два звена одной цепи.

— Мем (מ). Сорок. «Вода». Но не просто вода, а то, что даёт жизнь и может её забрать. Река, что кормит поля, и волна, что смывает города. В нашей традиции говорят, что мир был сотворён из воды и слова: вода — это материя, слово — это воля. Мем — это сама стихия, текучая, изменчивая, но при этом — основа. Сорок — число испытания, долгого пути, очищения. Сорок дней, сорок ночей… Это не случайность.

В комнате вдруг стало прохладнее — или мне так показалось. Я будто наяву услышал далёкий шум волн, хотя до моря отсюда были сотни лиг.

Лакша нахмурился на мгновение, словно тоже уловил этот звук, но тут же снова стал спокоен.

— Дальше — Нун (נ). Пятьдесят. «Рыба», «жизнь», «наследие». Но ещё и «конец», «завершение». Парадокс, да? Рыба плывёт по воде, живёт в стихии Мема, но сама по себе — уже результат, плод пути. Нун — это то, что остаётся после бури: не разруха, а новая жизнь. Пятьдесят — это юбилей, освобождение, новый отсчёт. Говорят, что в пятьдесят лет человек наконец слышит свой настоящий голос — тот, что не подражает никому.

Он ненадолго замолчал, будто давая мне прочувствовать каждое слово, а потом потянулся за следующей табличкой.

— Самех (ס). Шестьдесят. «Опора», «защита», «кольцо». Представь себе стену, что окружает город, или кольцо, что надевают в знак верности. Самех — это то, что держит, не давая рассыпаться. Это не грубая сила, а надёжность. Шестьдесят — число зрелости, когда уже не нужно ничего доказывать, достаточно просто быть.

Лакша положил табличку на стол с чуть более громким стуком, чем предыдущие, и в этом звуке прозвучало что-то твёрдое, окончательное.

— А потом идёт Айн (ע). Семьдесят. «Глаз», «источник», «понимание». Это буква зрения — не только физического, но и внутреннего. То, что позволяет видеть суть вещей, отличать правду от лжи. Семьдесят — возраст мудрецов, когда взгляд становится острым, а слова — редкими, но весомыми.

Я наконец решился задать вопрос, который давно крутился на языке:

— Получается, весь алфавит — это путь? От начала до мудрости?

Лакша кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость:

— Именно так. Алеф — первый шаг, чистый лист. И дальше — каждая буква как испытание, урок, опора. А в конце… в конце ты приходишь к Пе (פ). Восемьдесят. «Рот», «слово», «решение». Именно ртом мы произносим слова, именно словом создаём миры. Пе — это итог: ты прошёл весь путь, и теперь можешь сказать своё слово.

Он на секунду прикрыл глаза, будто вспоминая что-то далёкое, а потом снова посмотрел на меня:

— Но мы ещё не дошли до конца. Хочешь услышать про Цади (צ)? Девяносто. «Праведность», «стрела», «цель». Или, может, тебе нужно передохнуть?

Я покачал головой, чувствуя, как внутри разгорается жар — не от усталости, а от жажды понять:

— Не надо отдыхать. Расскажи про Цади. Хочу услышать всё до последней буквы.

Лакша снова кивнул, на этот раз чуть медленнее, будто принимая моё решение. Он взял табличку с Цади и положил её передо мной — она казалась тяжелее остальных, будто в ней была заключена особая тяжесть смысла.

— Цади, — прошептал он, почти не размыкая губ. — Девяносто. Это стрела, что летит точно в цель. Это праведность, которая не кричит о себе, а просто есть. Это тот самый момент, когда ты понимаешь: путь был не ради знания, а ради того, чтобы стать тем, кто способен это знание нести…

***

Следующую неделю я с Эльма писали на глине, закрепляя значения. Сначала буквы, после слова, а дальше и предложения, складывающиеся в текст. Писать справа налево было непривычно, но я привык. Алфавит был не просто интересным, но был основной искуства использования божественного благословения. Что является на данный момент времени единственным возможным и доступным источником силы. Что используется не только как способ дробить черепа, но в искусстве и добыче материала для разного. Боги с их божественной силой, которую они давали некоторым людям в аренду для пиара, имели на самом деле влияние на всё. От чего они даже по итогу оставались в плюсе, так как вера в них укрепилась. В нынешнем мире боги имеют определённый иной подход во взаимодействии между ними и их паствой. Ведь они любят наглядно показать, что они реальные существа и их сила и могущество — реальность, которую можно почувствовать загривком. Тут нет такой вещи, как «поверь и тогда увидишь». Тут подвох более прагматичный. Боги говорят: «Посмотри и убедись, что ты червяк, а я — вершина совершенства, посмотрел, поверил. Иди строй храм, молись и работай, а потом помри с мыслями о том, что твоя душа принадлежит мне». Да, многие атеисты в этом мире стали прагматично верующими людьми. Ибо ни одному человеку как-то не хочется получать молнию в зад, что будет сжигать тебя медленно в пепел. Да и Эль был прав, когда сказал мне при нашей встрече, что люди — это симбиоты богов. И даже количество в этом мире очень ограничено числом. Люди без богов — слишком лёгкая добыча. А на земле сейчас эпоха монстров и чудовищ, что преспокойненько поживают, являясь чудовищами размером с гору.

***

Проходя по коридору храма, я увидел, как мне навстречу двигалась женщина с красно-золотыми волосами в облегающей одежде необычного покроя с невероятным мечом за спиной. Эта женщина напомнила мне персонажа из игры, в которую я играл в прошлой жизни. А именно, она напомнила мне Мувуику, ну, с учётом того, что та стала бы реальной, а не 2D-картиной. В мире, напоминающем смесь моего древнего мира с элементами фантастики. Для любого человека, который посмотрел на это, было бы очень интересно узнать. Как, собственно, и почему в этом мире всё настолько напоминает истории из прошлого мира, воплощённые в реальности. Словно некая сущность уровня творца мира подсмотрела работу другого такого же, как он, и списала некоторые интересные идеи, воплощая их в реальность.

— Вижу, ты, герой Эля, потихоньку вживаешься в новую роль, — сказала она без малейшего пиетета. Вот что значит — жрица богини Войн: ни почтения, ни притворной мягкости, одна голая прямота.

— Да, вживаюсь, — ответил я, не стараясь скрыть небрежность. Мне по-другому и нельзя: стоит показать, что кто-то из людей способен влиять на меня, и это тут же сочтут слабостью — а значит, возможностью надавить. В этом мире слабость разлетается по устам быстрее молнии и бьёт не менее метко.

— Хм, скучно… — протянула она, и в голосе её скользнула едва уловимая насмешка.

— Да, скука — одна из бед, которую даже благословение богов редко разгоняет. Точнее, редко разгоняет так, чтобы скука не обернулась испытанием, где платой становятся чужие жизни и множество трагедий.

На её лице заиграла лёгкая улыбка — не добрая, не злая, а будто пробующая слова на вкус.

— Ты по-своему мудр, герой Эле, — признала она. — Позволь тогда узнать твоё имя. Не из слухов, а от тебя самого.

— Не верю, что ты его не знаешь.

— Узнать имя из слухов — одно. Услышать его из уст того, кому оно принадлежит, — совсем другое. В нём есть вес, когда его произносит сам хозяин.

Я чуть помедлил, делая паузу для веса , а потом произнёс:

— Моё имя — Яхве. Теперь и ты представься.

— Моё имя — Анарет. Как знаешь, я — жрица богини Анат. Приветствую тебя, Яхве, и рада нашему знакомству.

— И я рад, Анарет, — кивнул я, а потом, не давая себе времени на сомнения, добавил: — И хочу попросить тебя об учёбе.

Она чуть склонила голову, будто оценивая искренность просьбы, и спросила:

— Что ты хочешь познать от меня, герой?

— Хочу познать силу и то, как её применять. Не просто владеть ею, а чувствовать, где и когда она нужна, а где — опасна.

Уголок её губ дрогнул в довольной усмешке.

— Мудрое решение — попросить именно меня. В аспектах применения силы для сражения я лучше других смогу научить тебя. Но у меня есть ответная просьба.

— Какая же?

— Следующие десять лет ты пройдёшь со мной в странствии по землям Эля. Без своей спутницы.

— Почему без неё? — вопрос я задал спокойно.

— В пути она будет отвлекать тебя, — отрезала Анарет, не сводя с меня твёрдого взгляда. — Как научиться сражаться и убивать, если ты постоянно будешь оглядываться, проверяя, не грозит ли ей опасность? Пусть останется в храме и учится. Но сначала определи её роль в своём будущем. Когда решишь этот вопрос — найдёшь меня в храме моей богини.

С этими словами она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. Её походка была уверенной, почти хищной — каждое движение говорило о силе, отточенной годами битв. Покачивая бёдрами, она будто бросала вызов самой гравитации, и этот вызов невольно притягивал взгляд.

Сильные и красивые женщины всегда притягивают взгляд, но особенно те, кто пылает, как пожар на поле брани. В голове, словно против воли, щёлкнул древний инстинкт и прошептал на ухо: «Это самка — отличная партия для продолжения рода. Дети от неё будут сильными». Но разум тут же придавил этот шёпот тяжёлым камнем: добиться такой женщины — значит пройти через испытания, где терпение и сила духа ценятся выше золота. Она знает себе цену и не пойдёт в первые попавшиеся руки. Ей нужно доказать многое — и не раз.

Мой взгляд не отрывался от её фигуры, пока она не скрылась за поворотом коридора. Она знала, что я смотрю. Я знал, что она знает. И в этом молчаливом обмене не было ни смущения, ни вызова — лишь признание важности положения друг друга.

Ничего особенного, по сути, и не случилось. Просто встреча, которая подкинула мне ворох вопросов, тяжёлых и неудобных. Кем я вижу Эльмиру? Какое будущее нас ждёт? Сделаю ли я её своей женой — или предпочту оставить в роли двоюродной сестры, одного из немногих людей, кто способен понять меня без лишних слов?

Эти вопросы теперь царапали сознание, требуя ответа. Нужно было не просто обдумать их, а поговорить с ней. Прямо, без увиливаний. И чем раньше, тем лучше.

***

Я долго думал, разглядывая Эльми с разных сторон. Прикидывал, как лучше поступить. С одной стороны, она была ещё совсем девочкой, но в ней уже проглядывала будущая красота — при правильном подходе из неё вырастет прекрасная женщина. Можно было бы вырастить себе жену: преданную, без капризов, не способную на измену.

Но эти мысли приходили уже не от прежнего меня — человека из другого мира, с иными представлениями о добре и зле. Те нормы морали постепенно растворились, уступив место холодному расчёту и тому самому страху, что въелся в душу за десять лет крестьянской жизни. Он никуда не делся.

Да и героем я стал совсем недавно — слишком мало времени прошло, чтобы всерьёз измениться. Люди не переделываются за миг. Я по-прежнему оставался слабым. Разве что чуть оброс жиром за эти дни да худо‑бедно научился писать. А вот как использовать метку Эля — не знал. Драться не умел, побеждать — тем более. Без учителей далеко мне не уйти, и я не тешил себя иллюзиями, будто смогу стать сильным сам по себе.

Пусть Эль и говорил, что у меня есть дар, — сейчас это казалось просто слабой особенностью, которая ничего не даёт. Значит, нужно идти в странствие. Это неизбежно. Иначе не выполнить приказ Эля, остаться слабым и просто погибнуть.

А жить хотелось. Причём не кое‑как, а по‑настоящему хорошо — чтобы всё было на мази, с минимум неудобств. Может, когда‑нибудь попробую и другим жизнь облегчить — но это потом. Сейчас главное — собраться с духом и сказать Эльми, что ухожу. На десять лет, а может, и дольше. Оставлю её одну в храме.

Ситуация была до тошноты непростой, и от этого я чувствовал себя последним подлецом. Но понимал: иначе нельзя.

И потому шагнул вперёд, направляясь к покоям Эльми.

***

Дверь в покои Эльми была чуть приоткрыта — сквозь щель пробивался тёплый свет от благословения наложенного на камень , и в этом свете кружились пылинки. Я остановился на мгновение, прислушиваясь к себе: внутри всё сжималось, и это не было страхом перед грядущим пути , это был тяжёлый страх, который приходит, когда знаешь, что вот-вот возможно причинишь боль тому, кто тебе небезразличен.

Я толкнул дверь, и она тихо скрипнула. Эльмира сидела на низкой скамье, склонившись над глиняной табличкой. В руках у неё был стилус, и она старательно выводила линии, снова и снова стирая их и начиная заново. На лице застыло упрямое выражение — то самое, которое я так хорошо знал: она, как обычно, даже привычно работала, пальцы уже подрагивали и, скорее всего, ныли от усталости, а глаза слезились от напряжения.

— Ты опять делаешь всё без отдыха, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто мы просто обсуждаем количество вырванного сорняка.

Она вздрогнула, подняла голову — и в её глазах мелькнуло вина ребёнка, что сделал глупость и был пойман на ней, а после облегчение от понимания, что ругать его не будут. Но следом за облегчением тут же проскользнула тревога: она слишком хорошо меня знала, чтобы не заметить, как я держу спину, как чуть сутулюсь, будто на плечи положили тяжёлый камень. В общем, она видела моё беспокойство

— Яхве… — прошептала она, откладывая стилус. — Ты так тихо вошёл, что я даже не услышала шагов. Что-то случилось? Ты какой-то неловкий.

Я шагнул внутрь, закрыл за собой дверь, отрезав коридор. В комнате пахло воском, глиной и чем-то домашним — запахом уюта.

— Ничего не произошло, — сказал я, и мои слова прозвучали неубедительно. — То есть, конечно, произошло, но не так, как ты думаешь.

Эльмира встала, подошла ко мне и, не спрашивая разрешения, положила руку на моё плечо. Её прикосновение было таким естественным, таким искренним, и именно это стало для меня самым сложным в этой ситуации.

— Не лги, — тихо произнесла она. — Я вижу, как у тебя дергается уголок глаза. Так бывает, когда ты говоришь неправду.

Я слегка виновато улыбнулся .

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— А ты думаешь, я не понимаю, что происходит? — она чуть сжала пальцы. — Ты теперь герой, Эля. Тебя все видят, все шепчутся, кланяются… Но ты не выглядишь так, будто тебе нужно вспахать в одиночку сотню полей за ночь. Ты выглядишь так, будто тебя поставили перед испытанием и велели пробить препятствие голыми руками.

Я сел на скамью, провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и наконец посмотрел ей прямо в глаза.

— Мне предложили пойти в ученики, Эльми, мне нужно оставить тебя на очень долгое время. Без этого я не стану тем, кем должен быть, и умру.

Я рассказал ей об Анарет, о её условиях, о десяти годах странствий и о том, что в этом путешествии нет места для спутницы, которая будет тянуть меня назад и заставлять оглядываться. Слова давались мне с трудом, и с каждым произнесённым словом лицо Эльми становилось всё более спокойным и неподвижным, словно она пыталась сдержать бурю, которая вот-вот должна была вырваться наружу.

Когда я закончил, она не закричала, не бросилась ко мне с упрёками, не стала умолять остаться. Вместо этого она отошла к окну, посмотрела на тёмное небо, где уже зажигались первые звёзды, и тихо спросила:

— Значит, ты уходишь. На десять лет. Или дольше.

— Да, — ответил я, ненавидя себя за это короткое слово. — Но я не оставлю тебя без защиты. Ты останешься в храме, будешь учиться у Лакши, станешь жрицей. У тебя будет всё: уважение, знания, сила…

— Сила, — повторила она, не оборачиваясь. — А мне нужна не сила. Мне нужен ты. Не герой Эля, не избранный, не тот, перед кем все кланяются. Просто ты. Тот, кто смеётся над глупыми шутками и помнит, как мы прятались от грозы под одним деревом, обнимая и согревая друг друга.

Её голос дрогнул, и от этого мне хотелось сорваться с места, схватить её, прижать к себе и сказать: «Я не уйду, я останусь». Но я не мог. Потому что знал: если я останусь здесь, если выберу уют и тепло вместо пути, то очень скоро Эль придёт ко мне с улыбкой, полной презрения. Потому что герой, что не прославляет бога, ему не дался, и разорвёт меня на атомы и кварики.

— Прости, — прошептал я. — Прости, что я не могу остаться. Прости, что делаю это так. Но если я не пойду, я боюсь, будет что-то похуже, чем просто смерть.

Она наконец повернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не позволила им упасть. Вместо этого она подошла ко мне и встала так близко, что я чувствовал тепло её дыхания.

— Тогда пообещай мне одну вещь, — произнесла она решительно, словно заключая договор. — Пообещай, что когда вернёшься, ты не будешь смотреть на меня как на жрицу, как на ребёнка или как на кого-то постороннего. Пообещай, что ты увидишь во мне ту самую девочку, которая пряталась с тобой от грозы. Пообещай, что тогда ты действительно сделаешь меня своей женой. По-настоящему.

Я взял её руки в свою, слегка сжимая. Наверное, всё-таки я действительно стал ненормальным. Ведь теперь я понимаю, что вижу её именно той, кто будет со мной рядом.

— Обещаю, — сказал я. — Честно без лжи.

Она кивнула, будто принимая эту клятву, и вдруг улыбнулась — грустно, но искренне.

— Тогда иди. Учись быть героем. А я буду учиться быть той, кто сможет стоять рядом с героем, а не прятаться за его спиной.

Мы обнялись — крепко, будто пытались запомнить друг друга на все эти долгие годы. И когда я наконец отпустил её и шагнул к двери, она тихо сказала мне вслед:

— И ещё кое-что.

Я обернулся.

— Если встретишь по дороге что-то такое, от чего у тебя волосы встанут дыбом даже больше, чем от взгляда Эля, — просто помни: есть место, куда можно вернуться. Даже если это место — всего лишь где жду тебя я.

Я улыбнулся, на этот раз по-настоящему, без напряжения.

— Спасибо, Эльми. Этого мне хватит, чтобы пройти трудности.

***

На рассвете я стоял у ворот храма. Небо было бледно-розовым, будто его только что вымыли, и воздух пах свежестью и предстоящей дорогой. Анарет уже ждала меня — в той же облегающей одежде, с тем же невероятным мечом за спиной, и вид у неё был такой, будто она ждала этого момента всю свою жизнь.

— Готова? — спросил я, хотя вопрос был явно лишним.

— Давно готова, — ответила она, чуть приподняв бровь. — А ты?

Я оглянулся на храм, на его высокие стены, на окна, за которыми спали люди. Где-то там, в своих покоях, спала Эльмира. Я не видел её лица, но чувствовал её взгляд — будто она стояла у окна и смотрела мне вслед, даже если это было не так.

— Готов, — сказал я, выпрямляясь. — Веди.

Анарет кивнула, развернулась и пошла вперёд, не оглядываясь. Я последовал за ней, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть прошлого остаётся позади, а впереди расстилается дорога — неизвестная, опасная, но единственная, по которой я мог идти.

Метка на моём лбу слегка потеплела — будто Эль одобрял мой выбор. Или просто напоминал, что у меня теперь есть обязательства, от которых не сбежать.

Мы шли молча, пока город не остался позади, и только тогда Анарет нарушила тишину:

— Знаешь, что самое важное в долгом пути? — спросила она, не глядя на меня.

— Что?

— Умение отличать, когда нужно драться, а когда — бежать. Когда нужно говорить, а когда — молчать. Когда нужно верить, а когда — сомневаться. Тот, кто всегда идёт напролом, далеко не уйдёт, череп треснет, преграды сшибать. Кто знает, когда можно остановиться, тот сможет потом пойти дальше.

Я усмехнулся, чувствуя, как внутри начинает разгораться странное, непривычное чувство — не страх, не радость, а предвкушение.

— Звучит так, будто ты собираешься научить меня не только махать мечом.

— Меч — это последнее, что тебе понадобится, — спокойно ответила она. — Сначала ты научишься думать. Потом — чувствовать. И только потом — бить.

Дорога уводила нас всё дальше, и с каждым шагом мир становился шире, опаснее и интереснее. Впереди были горы, полные чудовищ, земли, где боги спорили друг с другом, и испытания, о которых я пока даже не догадывался. Но теперь у меня была цель, учитель и обещание, которое держало меня на ногах крепче любой клятвы.

Я робко улыбнулся навстречу миру. Впервые в этой жизни.

Анарет. Да я знаю использовать внешность архонта из геншина ну не слишком оригинально. Но я ленивый поэтому сорян. По характеру Анарет не похожа на пиро архонта. Ну может немного, совсем чуть-чуть.

Глава 3

Я бежал как никогда быстро. Ибо за мной бежал, догоняя меня, гигантский скорпион в пять метров величиной. А за ним гнался песчаный волк в десять метров величиной. А за волком, двигаясь так плавно, словно танцуя, прыжками шагами двигалась Анарет.

— Яхве, помни, сила бога только увеличивает твои собственные умения! — крикнула она мне.

Забавный факт, но сила богов реально только увеличивала уже имеющиеся навыки человека, выводя его на уровень, которого он сам практически не достигнет никогда. Для сравнения представим человека, что может с помощью дерева и огнива разжечь огонь. С силой бога ему не нужно дерево и огниво, он, используя энергию, воплощает навык в реальность. Можно сказать, сила бога — это совершенный набор красок, что позволяет любому художнику раскрыть свой потенциал, но дай эти краски человеку, который не умеет рисовать, то он лишь испачкает листок.

Я продолжил выжимать всё из себя, чтобы не стать ужином кого-то из двух гигантов. Скорпионом принялась попытка пронзить меня хвостом. Я прыгнул изо всех сил в сторону. Хвост пролетел мимо меня в близости. Я побежал дальше, думая, как выжить в этой ситуации. Мне нужно было что-то помогающее мне победить. Сила бога делает только твои навыки лучше. Не даёт возможности из неоткуда. А значит, нужно вспомнить, что я уже умею. И просто направить в это чёртову божественную мощь. В голову приходят разные мысли, но всё не то. И как вспышка в голове всплыло то, что я действительно умею. Разорвав дистанцию, я встал в привычное положение. Я почувствовал, как по телу расходится сила. Поднял руки вверх и представил, что в руках палка. Выставил правую ногу вперёд. А после опустил руки, как делал сотни раз до этого момента. В прошлой и этой жизни я махал палкой. Это то, что я действительно умел. На миг, краткий миг, я постарался вспомнить вес палки, её ощущение в ладони, вес и даже вкус. И опустил вниз с шагом вперёд левой ноги. Воздух внезапно разорвала, меня пулей откинуло назад. Несколько метров я пролетел по воздуху, а потом ещё пару метров прокатился по песку.

Я остановился резко, буквально в одно мгновение, и тут же стремительно выпрямился, напряжённо вглядываясь в результат применения своей силы. Ожидания были высокими, но эффект оказался разочаровывающе слабым. Скорпион и волк лишь слегка мотали головами, медленно, будто нехотя, поднимаясь с земли. Они не выглядели поверженными — скорее просто удивлёнными внезапным воздействием, и это заставляло меня сомневаться в эффективности выбранного подхода.

Песок скрипел под коленями, пока я поднимался, стряхивая с плеч жёлтую пыль. В груди колотилось сердце — не только от бега, а также из-за осознания: я ударил всей божественной мощью, опираясь на умение махать палкой, а в ответ получил лишь лёгкий ветерок, который едва пошатнул чудовищ.

«Слабак!» — пронеслось мысль в голове, и тут же в ушах прозвучал голос Анарет:

— Не в силе дело, а в том, как ты её направляешь! Ты не палку держишь — ты форму создаёшь! Сила бога не усиливает движение, она усиливает суть навыка!

Я обернулся. Анарет стояла в трёх шагах позади, не пытаясь бежать, не прячась — её поза была спокойной, почти небрежной, но в глазах пылала острая сосредоточенность. Песчаный волк уже поднимался, встряхивая массивной головой, песок сыпался с его шкуры, как с доспехов. Скорпион щёлкал клешнями, будто пробуя воздух на вкус, и медленно, с угрожающим скрежетом, подтягивал хвост для нового удара.

— Ты думаешь, что машешь палкой, — продолжала Анарет, не повышая голоса, но каждое слово долетало до меня сквозь грохот пустыни, словно высеченное из камня. — А ты должен думать, что палка — это продолжение твоей воли. Представь не удар, а движение более привычное, чем дыхание. Представь, что воздух — это дерево, а твой удар — огонь, который его сжигает.

Я крепко сжал челюсти. В памяти пронеслись сотни ярких моментов: шорох земли под ногами, шершавость палки, запах пота и пыли, мозоли, которые натирались от постоянного ношения палки. Я вспомнил, как махал ею, представляя себя воином в прошлой жизни, как вымещал на ней чувства безысходности в этой жизни. И вот я снова начал двигаться. Но теперь это было не просто движение — это был ритм, который я знал до последней доли секунды.

Вдох. Выдох.

Я снова встал в подобие стойки, но на этот раз не пытался вспомнить вес палки. Я вспомнил ощущение, когда палка становилась продолжением руки — когда она не мешала, а помогала мне чувствовать пространство. Я представил, что воздух передо мной — плотный, вязкий, как смола, и что мой удар должен не просто рассечь его, а вывернуть наизнанку.

Божественная сила разлилась по моим венам, став горячей, чем раньше, словно шептала мне: «Используй меня». Я не стал размахиваться, не вложил всю свою мощь в один мощный рывок. Вместо этого я сделал короткий, но решительный шаг вперёд, словно вбивая ногу в землю, и нанёс удар не сверху вниз, а по дуге — так, будто рисовал линию, которая должна была разрезать саму ткань пространства.

Воздух наполнился стоном.

Перед глазами возникла яркая белая полоса — словно волна разрезала пространство. Она стремительно мчалась вперёд, оставляя за собой идеально ровную борозду в песке, которая вскоре осыпалась, словно мир не мог выдержать такой чёткой линии.

Скорпион заскрипел — вибрацией, от которой задрожал песок. Его клешни дёрнулись, одна из них треснула, как стекло, и отвалилась, подняв облако пыли. Песчаный волк отпрыгнул, зарычал, но в этом рыке слышался не гнев, а удивление — он был, видимо, очень удивлён новой динамикой боя.

Я ощутил последствия использования силы. Моё тело сотрясалось от усталости, в голове стоял лёгкий гул, ноги дрожали, а желудок сводило от тошноты. Из носа капали капли крови, окрашивая песок в алый цвет.

Анарет улыбнулась — впервые за всё время погони.

— Вот теперь ты начал понимать.

Она изящно достала свой двуручный меч, легко прокрутила его и, взмахнув, создала горизонтальное рассечение, которое отрубило конечности обеим тварям. Затем, одним прыжком шагнув вперёд, она ворвалась в голову шакала, словно это была не плоть с костью, а вода. В гигантских глазах мгновенно угасла жизнь.

После этого она оттолкнулась от лба гигантского шакала и прыгнула в сторону скорпиона. В полёте она отсекла его хвост и приземлилась на панцирь ногами. Вонзив меч в хитин, она побежала, рассекая его с противным звуком, напоминающим скрип и хруст стекла.

Затем она спрыгнула с головы скорпиона, сделала кувырок, пронзила её мечом и, полетев вниз, приземлилась рядом со мной. Я стоял с отвисшей челюстью: даже в лучших фильмах прошлого мира я не видел ничего подобного. Её движения были естественными, а не как при спецэффектах, которые кажутся натянутыми и неестественными.

— Вот пример того, как надо, — голос Анарет звучал твёрдо, но в нём сквозила едва уловимая усталость. — Я направила силу бога на движение — то самое, что оттачивала годами: сначала в служении как жрица, потом в битвах. Ты, будучи героем, можешь куда свободнее распоряжаться силой своего покровителя. Мощь Эля способна вознести любой твой навык — будь то бой, ремесло или даже работа ума. А я не могу так просто призвать силу Анат. Ей подвластны лишь те умения, что связаны с её аспектами: охота и битва. Всё прочее мне недоступно — таково ограничение, накладываемое самой сутью божества, которому я служу. Эль же, по сути, бог всего, и потому с его мощью ты способен достичь сверхчеловеческого уровня в любом деле.

Я задал вопрос осторожно, почти в обход, стараясь не выдать всей глубины своих сомнений:

— Анарет, а скажи… Насколько навык зависит от силы бога? Получается, божественная мощь позволяет выйти за пределы лишь тогда, когда ты целенаправленно вкладываешь её во что-то? Или даже без прямого применения она хоть немного улучшает твои способности?

ыЛ завуалирован, но смысл его крылся глубже: насколько вообще люди зависимы от своих покровителей? Прямо спросить об этом я не мог: одни не поймут, другие сочтут ересью — а это могло стоить мне куда больше, чем просто дурной славы.

Анарет помолчала, будто взвешивая каждое слово, затем ответила спокойно, без пафоса:

— Без силы богов человек остаётся тем, кем и был. Но даже когда ты используешь божественную мощь, твои навыки не перестают быть человеческими, просто становятся лучше на порядок. Они становятся острее, быстрее, сильнее — но всё равно не выходят за рамки человеческой природы. Да и даже достичь предела человеческой природы хоть в одном деле сложно и долго. А люди живут очень мало в сравнении со многими существами.

— Благодарю за объяснение. А что мы будем делать с этими существами? — спросил я, указывая на трупы волка и скорпиона.

— Сейчас я покажу тебе, как правильно разделывать животных. Мясо будет полезно для нашего рациона, оно питательное. Шкура шакала может пригодиться для изготовления поддоспешника, пластины скорпиона можно использовать в качестве доспеха, а из костей обоих животных можно сделать оружие, обладающее интересными, но слабыми свойствами.

Она подошла к гигантской туши мёртвого десятиметрового шакала — та возвышалась над землёй, словно скалистый утёс, а в воздухе витал тяжёлый, металлический запах крови и разрубленной плоти. Не теряя ни мгновения, она пружинисто взмыла вверх и приземлилась точно на массивную голову чудовища. Её сапоги глухо стукнули по твёрдой кости, но она даже не покачнулась — вся её поза дышала уверенностью и отточенной силой.

В тот же миг резким, выверенным движением она обрушила тяжёлый молот на челюсть шакала — с сухим треском вылетели огромные клыки, один за другим, падая вниз тяжёлыми клиньями, и глухо ударялись о землю. Она не смотрела на них: её взгляд был прикован к следующему этапу. Выхватив изогнутый клинок с тёмной гравировкой по лезвию, она провела им вдоль спины зверя — и шкура поддалась почти без усилий. Идеальным, непрерывным порезом она сняла полосу длиной почти в пять метров: края разреза были ровными, без рваных нитей, будто выточенными из единого куска кожи. Шкура тяжело сползла вниз, шурша и перекатываясь складками, и легла на песок тёмным холмом.

Затем она соскочила на землю и, не сбавляя темпа, подошла к панцирю скорпиона, который лежал неподалёку, отливая тусклым металлическим блеском. Панцирь был твёрд, как закалённая сталь, но её клинок знал эту броню лучше, чем собственные пальцы. Три точных удара, сопровождаемых коротким скрежетом, и из толщи хитина вышли три пластины шириной в шестьдесят сантиметров. Каждая из них была ровной, будто вырезанной по лекалу, с едва заметными узорами, напоминающими застывшие волны. Она подхватила их одну за другой, проверяя вес и баланс лёгким кивком головы.

Параллельно она не забывала про меня. Не оборачиваясь, она бросала короткие, чёткие указания, и голос её звучал спокойно, будто она обсуждала не добычу чудовищ, а обычный поход на рынок:

— Смотри сюда, — она ткнула остриём клинка в бок шакала, очерчивая невидимую линию. — Здесь мясо плотное, но волокнистое — для вяления подойдёт идеально. А вот тут, у хребта, срезай тонкие пласты: они пойдут на бульоны и настои. И не трогай брюшину — там яд до сих пор может держаться, даже после смерти.

Она на секунду задержала взгляд на мне, словно проверяя, усвоил ли я сказанное, а потом снова повернулась к добыче, уже прикидывая, где ещё можно найти ценные части. В её движениях не было суеты — только холодная, безупречная точность, рождённая годами охоты на чудовищ.

***

Подготовив всё необходимое и сложив вещи на меня, мы отправились в путь. Остатки монстров будут съедены падальщиками, поэтому о трупах можно было не беспокоиться.

Мы направились к ближайшему поселению, где, по словам моей учительницы, обитает злой джин. До этого поселения идти около месяца, и за это время она обещала обучить меня многим полезным навыкам. Кроме того, она планировала увеличить мою силу и скорость до такого уровня, чтобы я мог вовремя использовать силу бога и не погибнуть от рук любого сильного существа.

***

Мы шли, и дорога казалась бесконечной. Пустынная жара впивалась в кожу, а ветер, гонявший пески, хлестал по лицу сухими порывами. Местность здесь была своенравной: из‑за гор климат будто дробился на лоскуты. Где‑то шумели леса, где‑то простиралась выжженная пустыня, а где‑то тянулись прохладные ветра — не ледяные, но достаточно резкие, чтобы пробрать до костей. В целом земли оставались сухими, хоть дожди и наведывались сюда время от времени, оживляя редкие рощи.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряно‑золотые тона, и мы с учительницей начали разбивать ночлег. Скажу вам как тот, кто испытал всё это на собственной шкуре: идти целый день без передышки — тяжёлое испытание. Для обычного человека оно почти невыносимо, а для подростка — вдвойне. Но благословение Эля и моя необычная природа неумолимо подстёгивали тело к развитию. С каждым днём я становился сильнее, чем был вчера. Рост и трансформация шли полным ходом — на руках и плечах уже проступали сухие, чёткие мышцы, словно у атлета или боксёра лёгкого веса.

А есть мне приходилось невероятно много: организм жадно требовал калорий, чтобы подпитывать этот стремительный рост. Анарет лишь пожимала плечами: «Это нормально, ты ешь как за троих — тело тянет силы».

Разложив палатку из меха неведомого зверя, Анарет швырнула мне увесистый дрын — тот самый тяжёлый прут, заменявший мне пока меч.

— Пора дать тебе хотя бы базу, как наносить удары, — бросила она. — Иначе так и будешь швырять божественную энергию впустую.

Она встала в стойку и начала показывать удар сверху вниз — плавно, размеренно, будто каждое движение было отполировано сотнями боёв.

— Яхве, не разворачивай корпус полностью, лишь слегка подкрути. Так ты сократишь зону поражения и не подставишься. Меч держи на противоположном плече относительно ведущей руки. Ведущую ногу выставь вперёд. Когда наносишь удар, рука у конца рукояти тянет оружие на себя, а та, что возле гарды, толкает вперёд. В момент удара старайся свести лопатки. Корпус и ноги должны двигаться вместе с ударом. Доворот начинай со стопы, перекидывай импульс в голень, слегка подкручивай колени, затем разворачивай таз и поясницу.

Каждое её движение было отточенным, почти изящным — так выглядит любое ремесло, доведённое мастером до совершенства. На её фоне мои попытки казались неуклюжими, жалкими. Тело сопротивлялось непривычной механике, отчаянно пытаясь вернуться в привычную, «удобную» позу. Но во мне разгорались азарт и упрямство — я стискивал зубы, слушал наставления и снова, и снова повторял движение, пока Анарет наконец не кивнула:

— Исполнение стало правильным. Дальше — только спарринги и монотонная отработка, пока движение не станет рефлексом. Можешь немного передохнуть.

Я рухнул на землю прямо там, где стоял. В руках и ногах гудела усталость, поясница слегка ныла, а мышцы будто налились свинцом.

— Уф… Учитель… — выдохнул я, тяжело дыша, словно загнанная лошадь. — Можно вопрос?

— Да, Яхве. Я слушаю.

Пару секунд я молчал, выравнивая дыхание, а потом, взяв себя в руки, заговорил:

— Кисти, локти, колени, поясница и шея — всё ноет от непривычки. Есть ли какая‑то тренировка, чтобы в бою такого не случалось?

Анарет усмехнулась, но в её взгляде не было насмешки.

— Хороший вопрос. Но пока ты даже не набрал минимальный вес и выносливость, чтобы всерьёз думать о гибкости. Запомни главное: гибкость и сила — это второстепенное. Главный показатель — выносливость. Неважно, насколько ты ловок, силён или гибок: если не сможешь двигаться долго, вся эта ловкость и сила окажутся бесполезны.

Её слова звучали как приговор и одновременно как истина, высеченная в камне. Я поднялся, не позволяя себе ни секунды слабости, и снова начал повторять показанное движение — раз за разом, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом, а воздух не наполнился прохладой наступающей ночи.

***

Дни шли, и мы, как ни странно, всё шли вперёд — без остановок, без долгих передышек. Постоянные переходы и тренировки выматывали до предела: к вечеру я валился с ног и засыпал мгновенно, как младенец. Со сном проблем не было — усталость брала своё.

В пути нам то и дело попадалась гигантская живность. Анарет порой бросала короткое: «Бей», — и приходилось вступать в схватку. Это был хоть какой‑то опыт, пусть и суровый. К тому же мой приём с созданием гигантской палки из божественной энергии понемногу обретал форму — теперь он выходил куда увереннее, чем раньше. Но, увы, этого всё ещё хватало лишь на то, чтобы избить монстра, а не убить. От этой мысли внутри поднималась досада: я так хотел стать супер мега нагибатором , а пока оставался лишь усердным махателем дрыном, который только учится не падать от первого же удара мордой в землю.

Путь героя, похоже, и правда не бывает коротким. Он тянется долго, изнурительно, заставляя выкладываться до последней капли сил — прямо как я в поле, когда трудился от рассвета до заката, пока ещё жил как обычный человек. В те дни каждый новый рассвет означал для меня начало нового испытания: палящее солнце, тяжёлая работа и бесконечное поле, которое, казалось, никогда не закончится. Я работал и сейчас в поте лица, чувствуя, как каждый шаг, каждый удар, каждая капля пота понемногу меняют меня, делая сильнее. Во время тренировок я стал часто задумывался о том, как усердие и желание преображает не только тело, но и душу, учит терпению и настойчивости. И странно, но именно в этой тяжести дрына было что-то притягательное — такое, что делало мою жизнь впервые интересной. Мне нравилось это ощущение — будто я сам выковываю себя, словно клинок в горниле. Я видел, как с каждым днём мои руки становятся крепче, а дух — твёрже. Пусть пока я далёк от идеала, но с каждым днём становился хоть чуточку лучше, и этого хватало, чтобы идти дальше. Это ведь реально волшебное чувство — когда ты хочешь и можешь, а не когда надо и потому делаешь. От этого мне было очень хорошо на душе. Впервые в жизни я почувствовал, что действительно хочу продолжать идти вперёд, преодолевать трудности и открывать новые горизонты, а не спрятаться под камень и носа не показывать. В эти моменты я понял, что настоящий рост начинается там, где заканчивается зона комфорта.

***

На очередном перевале Анарет вновь бросила мне дрын, и это означало, что пришло время освоить ещё одно базовое движение с мечом.

— С нисходящим ударом ты, Яхве, уже более-менее освоился и понял, как правильно его выполнять, осталось лишь немного поработать над ним. Теперь пришло время изучить восходящий удар, или, проще говоря, удар снизу вверх. Этот удар отлично подходит для контратаки или для финта с последующим переходом в атаку, и от него нет эффективного способа защиты. По крайней мере, у тебя пока нет шансов противостоять такому удару, как и любому другому удару, который нанесёт человек, действительно разбирающийся в искусстве убийства. Поэтому тебе необходимо тщательно запомнить, как правильно его исполнять. Для новичка это идеальный способ выжить в бою.

— Вас понял, учитель, — сказал я, внимательно и с жадностью смотря на неё. Мои глаза буквально впитывали каждое её слово, каждый жест. Мне хотелось изучить новое так же сильно, как путнику в пустыне хочется воды. Ирония ситуации заключалась в том, что мы действительно находились в пустыне — бескрайние пески вокруг нас словно подчёркивали мою жажду знаний. Я чувствовал, как внутри меня разгорается огонь любопытства, и был готов поглощать информацию, словно жаждущий путник поглощает воду после долгих скитаний под палящим солнцем.

Она заняла положение. Колени слегка согнуты меч заведён вниз и слегка вбок. Она опускает остриё меча назад одновременно проворачивая кисть и предплечье. Рукоять при этом проходит близко к телу.

— Важно не просто поднять руку, — проговорила она, не отрывая взгляда от невидимого противника, — а создать инерцию. Задействуй не только руку — пусть в работу включится весь корпус, а вес тела плавно перетечёт вперёд. Это и даст настоящую силу.

И она показала удар — не спеша, демонстративно, чтобы каждый миг отпечатался в памяти. В момент кульминации клинок резко рванул снизу вверх, будто разрывая воздух. Траектория вышла не строго вертикальной, а чуть диагональной — достаточно, чтобы в реальном бою достать уязвимую точку и обойти возможную защиту. В финале она добавила короткий шаг вперёд: он вытянул удар, сделал его длиннее и тяжелее, вбирая в себя мощь всего тела.

Завершив движение, она тут же вернула меч в защитную позицию — без паузы, без промедления.

— После удара нельзя оставлять клинок «висящим» в воздухе, — сказала она уже спокойнее. — Это открывает тебя для контратаки. Всегда будь готов к следующему действию — будь то защита или новый удар.

Я тут же приступил к отработке увиденного. Сначала двигался медленно, будто прощупывая каждый миллиметр траектории: колени чуть согнуты, меч уходит вниз и вбок, остриё тянется назад, кисть плавно проворачивается, рукоять скользит вдоль тела. Сперва казалось, что всё это — просто набор разрозненных движений, никак не желающих складываться в единое целое.

Анарет стояла неподалёку, скрестив руки на груди, и наблюдала без лишних слов. Лишь изредка бросала короткие замечания:

— Не тяни руку отдельно от тела. Ты не машешь палкой — ты рубишь всей массой.

Я снова и снова повторял замах, прислушиваясь к собственному телу, стараясь поймать тот самый момент, когда корпус, ноги и клинок начнут действовать как одно целое. С каждым разом движение становилось чуть увереннее, а инерция — ощутимее. Наконец, собравшись, я резко рванул клинок снизу вверх. Удар вышел не таким стремительным, как у неё, но уже не рассыпался на отдельные части — в нём появилась связность. Шаг вперёд вытянул траекторию, и на миг мне даже показалось, что я действительно чувствую, как сила течёт от земли через ноги, сквозь корпус, в руку и дальше — в лезвие.

Но стоило мне замереть в финальной точке, как Анарет тут же качнула головой:

— Меч висит. Ты уже открыт. Возвращай стойку — сразу, без паузы.

Я поспешно вернул клинок в защитную позицию, чуть не потеряв равновесие от собственной торопливости. Анарет едва заметно усмехнулась:

— Лучше неловко, но в защите, чем красиво — и мёртвым. Ещё раз. И на этот раз не забывай: удар — это не финал, а только звено в цепи. После него всегда должно быть «что дальше».

И я начал заново. Снова и снова. С каждым повтором шаг становился твёрже, замах — естественнее, а возвращение в стойку — быстрее. Пот стекал по лицу, смешиваясь с пылью, но усталость уже не мешала — она становилась частью ритма. Где-то между десятым и двадцатым повтором движение наконец перестало быть чужим. Оно стало моим.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пески в багряно‑медные тона, а Анарет всё не давала Яхве ни секунды передышки.

— Ты думаешь, бой кончается ударом? — резко бросила она, когда Яхве, тяжело дыша, замер с поднятым мечом после очередного восходящего рубящего. — Нет. Бой кончается только тогда, когда враг лежит. А до этого ты не имеешь права замирать.

Она шагнула ближе, не сводя взгляда с его стойки, и коротким движением ноги сбила камешек прямо к его носку.

— Смотри: ты ударил, клинок ушёл вверх, инерция тянет тебя следом. Если ты останешься так стоять — ты труп. Любой копейщик, любой лучник, даже мальчишка с пращой добьёт тебя, пока ты выпрямляешься.

Анарет резко присела, опустив корпус, и одновременно повела меч вниз и чуть вперёд, так что лезвие образовало острый угол перед грудью.

— Вот твоя стойка после удара. Колени глубоко согнуты, таз опущен, вес на передней части стоп, но не на носках — иначе свалишься при первом толчке. Корпус подан вперёд, но спина прямая, жёсткая. Ты не сгибаешься, ты становишься пружиной.

Яхве попробовал повторить, но его движение вышло неуклюжим, дёрганым. Анарет тут же покачала головой.

— Не копируй позу. Пойми принцип. После восходящего удара тебя тянет вверх и вперёд. Значит, ты обязан погасить эту инерцию. Согни колени — это как амортизаторы на повозке: они гасят рывок. И сразу переводи клинок не вниз, а в полувысокую позицию — вот так.

Она снова показала: из верхней точки удара плавно опустила меч, одновременно приседая, и вывела лезвие под углом примерно в сорок пять градусов — остриём вперёд, гардой почти у плеча.

— Видишь? Теперь ты перекрываешь и верхний сектор, и центр. Любой удар сверху скользнёт по твоему клинку, любой укол в грудь упрётся в защиту. И при этом ты можешь мгновенно уйти в уклон, шагнуть в сторону или снова ударить — потому что ты не вытянут струной, ты собран.

— А если противник сразу пойдёт в атаку? — выдохнул Яхве, стараясь удержать стойку.

— Тогда ты используешь то, что уже сделал. Твоя инерция от удара — ненедостаток , а движущийся сила. Ты погасил её коленями, но сохранил энергию в бёдрах. Из этой стойки ты можешь рвануть в любую сторону: шагнуть влево и ударить по ногам, уйти назад и перевести клинок в верхнюю защиту, или даже сделать короткий выпад вперёд, если видишь брешь. Главное — не стоять.

Анарет сделала резкий выпад, целясь ему в бок дрыном, и Яхве инстинктивно дёрнулся, пытаясь закрыться. Она тут же остановила удар в нескольких сантиметрах от его бока.

— Опять застыл! — сказала она. — Ты не стена , ты человек. Не жди, пока по тебе ударят. Твоя стойка — это готовность действовать. Даже если ты просто стоишь, ты стоишь так, будто в следующую секунду бросишься вперёд или уйдёшь в перекат, движения есть твоя основная защита.

Она отошла на шаг и скрестила руки на груди.

— Давай ещё раз. Удар снизу вверх — и сразу в стойку: колени согнуты, корпус подан вперёд, клинок под углом, взгляд следит за противником , а не упирается в одну точку научись широко держать открытыми глаза, люди обычно всегда немного прищуриваются тем самым уменьшают сектор обзора на тридцать пять процентов на обоих глазах. И не забывай: сила бога лишь усиливает твои навыки, но не спасает от того что ты банально споткнёшься от того что поставил ногу не там . Если ты ошибёшься в стойке — никакая божественная мощь не спасёт тебя от обычного железного клинка на который будь уверен ты вполне можешь напороться лицом и в лучшем, точнее в наиболее менее возможном ты останешься уродом со шрамом на всё лицо без глаза или с отрезаным носом.

Яхве кивнул, сжал рукоять крепче и снова принял низкую исходную позицию. Песок скрипел под подошвами, ветер трепал волосы, а в груди разгоралось знакомое напряжение — смесь усталости и азарта. Всё новое для него было интересно, да какому мужчине не разу в жизни не хотелось научиться правильно держать сталь в руке и рубить врагов.

— Готов? — голос Анарет прозвучал сухо и чётко.

— Готов, — выдохнул он.

— Тогда действуй. И помни: после удара — не стой в пафосе задрав меч верх как дебил , а переходи в защиту разрывая дистанцию.

Меч рванул вверх по широкой дуге, рассекая воздух с глухим свистом. В тот самый миг, когда клинок достиг высшей точки, Яхве уже начал опускаться в защитную стойку — не резко, не неуклюже, а плавно, гася инерцию движением, которое становилось всё более естественным. Его мышцы напрягались и расслаблялись в едва заметном но всё ещё рваном ритме, а также движение было всё ещё натянуто, ему было заметно неудобно двигаться в данной манере. Стойка хромала — тело ещё не привыкло к ней как к естественному положению, а переход в защиту сопровождался короткими паузами, в течение которых его тело оказывалось открытым для удара. Яхве понимал, что ему не хватает практики, но каждый тренировочный бой давал ему возможность учиться и совершенствовать свои навыки.

Анарет следила за каждым миллиметром его движения, и когда он замер в нужной позиции — с клинком под углом, корпусом собранным, взглядом острым, — едва заметно кивнула.

— Уже лучше, — произнесла она почти буднично, но в её голосе проскользнуло что‑то похожее на удовлетворение. — Теперь сделай так ещё сотню раз. Пока это не станет твоим вторым дыханием.

***

Наконец-то мы с моей учительницей прибыли в заброшенное поселение людей. Вокруг, насколько хватало взгляда, лежали иссохшиеся трупы мумий — мужчины, женщины, дети… Люди разного пола и возраста, словно застывшие в последнем мгновении своей жизни. Запах разложения слегка витал в воздухе, заставляя меня невольно морщиться. Хотя за эти дни я и сам не блистал свежестью — путешествие в древности оказалось не самым приятным занятием. Особенно когда твой путь пролегает преимущественно через пустыню или полупустыню, где сложно найти не то что тень, а хотя бы слабый ветерок, который принёс бы немного прохлады. Пыль, жара, обезвоживание — всё это оставляло свой след. Вот поэтому я и пахну не лучшим образом, и Анарет, чего уж скрывать, тоже не благоухает. А уж трупы и подавно источают жутковатый аромат… И всё это под палящим солнцем, в месте, где жара кажется бесконечной. Так и хочется уже изобрести что-нибудь вроде духов, чтобы хоть немного замаскировать этот неприятный запах.

— Учитель, это джин их так… ну, того… умертвил, высосав из них жизнь? Или дело в отсутствии воды? — задал я вполне логичный вопрос.

— Джин, конечно, — ответила она. — Если бы дело было в отсутствии воды, тела большинства людей были бы не такими целыми. Заметь, ни у одного трупа нет следов борьбы или повреждений. Они выглядят так, словно их действительно кто-то высосал. Если бы в этом поселении действительно закончилась вода, люди стали бы убивать друг друга и пить кровь, чтобы выжить. И тогда мы увидели бы следы их не самой приятной смерти.

Услышанное не вызвало у меня недоверия. Кто знает, может, я и сам поступил бы так в подобной ситуации… Хотя, честно говоря, я никогда не оказывался в настолько безвыходном положении и, надеюсь, никогда не окажусь. Люди часто переоценивают свои моральные принципы, заявляя, что ни за что не пойдут на крайние меры. Но в экстремальных условиях, когда речь идёт о выживании, всё может измениться. В море, например, в определённых обстоятельствах каннибализм может быть оправдан с точки зрения выживания, когда заканчивается пища. А в пустыне, где вода ценится выше любой еды, вскрыть кому-то глотку, чтобы испить крови и немного облегчить обезвоживание, — вполне вероятный сценарий.

Я уже давно понял, что жизнь — это не сказка. Реальность куда более сурова и жестока, и я уже привык к этому. Я даже рад, что не живу в землях римлян. Наши боги, конечно, не отличаются особой милостью, но они хотя бы не такие отморозки, как олимпийские божества. Надеюсь, их когда-нибудь уничтожат. А то мало ли, вдруг пересекусь с каким-нибудь римским героем, завалю, скажем, сынка какого-нибудь божка с Олимпа, а его мамаша потом проклятие на меня нашлёт. Или, того хуже, папаша примет мой облик, прилетит к моей жене и сделает себе нового сыночка взамен утраченного. Ну их к чёрту, этих ублюдских тварей!

***

Спустя некоторое время, наблюдая за Анарет, можно было заметить, как она с энтузиазмом ходит по поселению туда-сюда. Её алые глаза сияли, когда она разглядывала различные предметы и людей, словно ищейка, которая пытается взять след. Она внимательно осматривала всё вокруг, иногда останавливаясь и вглядываясь в какие-то детали, будто пытаясь уловить едва заметные признаки. В её движениях чувствовалась уверенность и в то же время напряжённость — казалось, она находится на грани важного открытия. Учитывая, что Анарет служит богине-охотнице, такое поведение было вполне объяснимо — она, вероятно, использовала свои навыки, чтобы отследить что-то важное. И, судя по её сосредоточенному виду и решительным движениям, у неё это почти получалось.

Ветер слегка колыхал её одежду, а солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, отбрасывали причудливые тени на землю. Анарет то и дело наклонялась, поднимала какие-то мелкие предметы, внимательно их изучала и затем либо убирала в сумку, либо отбрасывала в сторону. Её лицо временами озаряла едва заметная улыбка, но тут же сменялась выражением глубокой задумчивости.

Спустя полчаса она подошла ко мне обратно с раздосадованным видом. Эти полчаса я не стоял как идиот на солнце, а присел в тенёк и спокойно ждал, пока она сделает то, что хотела. Вокруг царила тишина, лишь изредка нарушаемая пением птиц и шелестом листьев.

— Ну как, учитель? Нашли, что хотели? — спросил я, стараясь скрыть беспокойство в голосе.

Она посмотрела на меня и ответила:

— Увы, нет. Энергетический след уже практически рассеялся. По нему я могу определить, как действовал джин, но не куда он ушёл.

— Тогда какой план действий? — поинтересовался я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Отсыпемся и отдохнём некоторое время здесь, — сказала Анарет, задумчиво глядя вдаль. — Тварь вернётся, когда почувствует нас. А будь уверен, она почувствует. Но к тому моменту я сделаю тебе броню. Да и в целом продолжим тренировки спокойно, без спешки. Нужно набраться сил и подготовиться к следующей встрече.

***

Мы выбрали самый богатый домик в этом заброшенном поселении и принялись за его очистку от мумий и последствий небольшого погрома. Работа предстояла не из лёгких, но мы понимали, что это необходимо, если мы хотим обустроить здесь временное жилище. В моём лице в роли исполнителя было совершено несколько простых, но необходимых действий. Сначала я собрал все трупы мумий в одном месте — они были сухими и хрупкими, словно старые пергаменты. Затем я тщательно закопал их в песке, стараясь сделать это как можно аккуратнее, и установил надгробный камень — пусть и скромный, но знак уважения к ушедшим. Камень я обтесал сам, придав ему ровную форму, и высек на нём несколько символов, которые, как мне казалось, могли бы символизировать покой и мир.

После этого я занялся уборкой: собрал разбитую посуду — осколки были острыми и опасными, поэтому я действовал осторожно, — тщательно подмёл пол, избавляясь от пыли и мусора, расставил перевёрнутые столы и кровати, возвращая домику хоть какое-то подобие порядка. Некоторые предметы мебели были повреждены, но я постарался привести их в более-менее пригодный вид. Затем я отправился к ближайшему колодцу, взяв с собой подобие ведра, сделанного из выдолбленного ствола дерева. Путь был неблизким, и я несколько раз останавливался, чтобы отдышаться, но вода была нужна и для питья, и для умывания.

Две ванны для мытья, установленные на открытом воздухе в полупустыне, быстро нагревались под лучами заходящего солнца. Вода в них становилась тёплой, и это было настоящим спасением после тяжёлого дня. Я разжёг огонь — для этого пришлось поискать сухие ветки и траву, — нашёл относительно свежие овощи и крупы в одном из сундуков, который мы обнаружили в доме. Затем достал вяленое мясо того гигантского песчаного волка, которого мы одолели несколько дней назад в жестокой схватке. Мясо было жёстким, но питательным, и я принялся готовить простой, но сытный ужин — тушёные овощи с мясом и крупой. Аромат еды постепенно наполнил домик, создавая ощущение домашнего уюта.

К закату вернулась Анарет, закончив, видимо, какие-то очень важные дела — судя по её виду и сосредоточенному выражению лица, день у неё выдался не так, как она хотела. Она была уставшей и немного расстроенной, но, увидев, что я сделал, слегка улыбнулась и вздохнула с облегчением.

— Ох, Яхве, вижу, ты ужин сготовил! — с улыбкой произнёс учитель, входя в дом и вдыхая аппетитные ароматы, которые сразу же окутали его.

— Правильно, учитель, — ответил ученик, слегка поклонившись. — А также залил выны, которые за ваше отсутствие нагрелись. Поэтому советую смыть запах пути — вам наверняка не терпится отдохнуть после долгого дня.

Учитель внимательно посмотрел на своего ученика и, не сдержав смеха, сказал:

— Хах, да ты прилежный ученик! Уже завидую твоей будущей жене. С таким заботливым мужем она точно будет счастлива — ты умеешь создавать уют и заботиться о близких.

С коварной улыбкой сказала она, пойдя в сторону мытья. И, естественно, мне хотелось посмотреть, я всё же мужчина. А какой мужчина не захотел посмотреть на такую красоту, как эта женщина в обнажённом виде? Но есть несколько нюансов, во-первых, я не животное, которое не может контролировать свои порывы. Второе, так-то я по сути мужчина уже женатый. А изменять жене не по мне, это не самый лучший поступок. Третье, меня вполне могут за это отпиздить, а я не фетишист, что испытывать наслаждение от того, что тебе пинают пусть даже шикарная женщина с невероятными ножками. Мазахизмом я не страдал ни в той, ни в этой жизни. Поэтому сидел и пялил в одну точку, даже не поворачивая голову в ту сторону, где соскабливала с себя грязь и вонь Анарет. Да и вообще надо будет ополоснуться тоже пойти после неё.

Спустя время Анарет пахнущая не как порт в часы зноя, а скорее больше пахнущая цветами. Видимо, у неё было что-то покруче местного способа замены мыла. А именно масло, которым натирали тело и соскабливали с тела вместе с грязью. Но, судя по состоянию кожи у моей учительницы, это был экстракт какой-то, ведь потрескавшаяся кожа на лице и других открытых местах зажила. Заодно купания она смыла с себя всю вонь и восстановила состояние кожи до эталонно здорового.

— Учитель, можно вопрос?

— Да, ученик.

— А что за чудесное вещество вы использовали, чтобы вернуть себе состояние, словно вы эти дни не шли по пустыне?

— О, это чудесная вещь. Называется экстракт чистого тела. Вещь чудесная, отмывает кожу, делает человеческий запах более цветочным. На скм иди помойся, опробуй.

Кинула она мне бутылёк с синевато-белёсой густой жидкостью. Я поймал сей чудесное средство.

— Капни три капли в воду. Остальное нанеси на тряпку и растери по телу. Потом возьми шершавый камень и соскабли с тела небольшой слой грязи. А потом ложись в ванну и расслабляйся. Пока не надоест.

— Спасибо.

Сказал и пошёл я мытьё.

— Погоди, на вот.

Кинула она мне ещё лёгкую рубаху, штаны и шёлковые трусы. Я счастливой походкой пошёл быстрым шагом в сторону приготовленной для себя ванны. День завершался достаточно на хорошей ноте.

***

На следующий день учитель снова швырнула меня лицом в песок — и не в первый раз, так что я уже знал: падать ебалом в песок не намного приятнее чем в землю.

Я рванул вперёд, вкладывая в замах весь вес: поднял дрын над головой, будто хотел, и обрушил его вниз, целясь в плечо Анарет. Шаг, рывок, гравитация — всё работало на силу удара. Но она не отпрянула, не ушла в сторону. Вместо этого она встретила мою деревяшку не силой, а точностью: восходящим уколом она подняла меч из нижней позиции и ударила по кисти правой руки, выбивая меч.

Рефлексы сработали раньше разума: я рванулся назад, но было поздно. Дрыном она прошлась по рёбрам, не ломая, но выбивая дыхание. Меня скрутило, колени подломились, и я рухнул, уткнувшись лицом в горячий песок. На миг перехватило дыхание.

Но лежать мне не дали. Едва я успел перевести дух, как над ухом прозвучал её голос:

— Вставай. Пока ты лежишь, тебя режут.

Я поднялся, стряхнул песок с лица и принял стойку: палка опущена вниз, остриё смотрит вперёд, корпус нарочито расслаблен, плечи опущены — будто ещё не отошёл от удара, хоть отчасти это было правдой. Это была ловушка для глаз: я хотел, чтобы она поверила, что я вымотан, что защита просела намного больше, чем есть. Хоть это, скорее всего, не сработает. Но больше идей у меня нет.

Она сделала вид, что купилась на это. Высоко занесла клинок, на мгновение открывая корпус — этого было достаточно. Я знал по прошлым спаррингам, что удары снизу почти невозможно заблокировать. И я ударил — резко, снизу вверх, вкладывая в движение не только руку, но и поворот бёдер, чтобы клинок описал жёсткую дугу восходящего выпада.

Только вот Анарет не стала блокировать. Вместо этого она провернулась на опорной ноге, уходя назад, и вбок. Её корпус изогнулся, словно у змеи, сохранив баланс и не подставить бок под мой удар. Она нырнула под меч а также перекроила дистанцию: шаг в сторону, поворот, и вот уже её клинок оказался там, где его не должно было быть.

И прежде чем я успел перенаправить удар, она врезала мне хуком в печень — жёстко, без размаха, но с идеальной передачей веса. Воздух вышибло из лёгких, мышцы живота свело судорогой, и я инстинктивно согнулся.

А следом прилетел короткий, хлесткий удар навершием по голове — не для того, чтобы проломить кость, а чтобы встряхнуть мозг . В глазах заплясали искры, перед глазами поплыло, но я устоял на ногах.

Анарет опустила клинок и спокойно сказала:

— Видно, ты делаешь успехи. В скором времени ты, скорее всего, будешь неплохо знать, как рубить мечом. А сейчас передохни, и займёмся делом.

Встав с песка, я с трудом, но всё же пошёл к большому глиняному кувшину с водой, который стоял неподалёку. Ноги слегка подрагивали, каждый шаг давался с усилием. Подойдя к кувшину, я набрал в ладони прохладной воды и бережно смыл с лица налипший песок и следы недавней рвоты — они были не очень заметные, и я обратил на них внимание только сейчас. После этого я присел в тенёчке, где было немного прохладнее, и на несколько минут закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями и силами. Ощущение было такое, будто весь мир вокруг кружится, но постепенно головокружение стало проходить. Посидев немного и немного придя в себя, я собрался с духом и отправился обратно к своей учительнице. Я чувствовал, как на голове медленно растёт шишка, рёбра слегка побаливали при каждом движении, а в животе словно поселилась тупая, ноющая боль. Но благодаря божественной энергии, которая понемногу разливалась по телу, я ощущал, что восстанавливаюсь гораздо быстрее, чем мог бы без неё.

***

Анарет достала шкуру волка и его клыки, а также фрагмент панциря скорпиона. Она подозвала меня к себе, взяла клин и молоток и начала методично бить по едва заметным стыкам панцирной пластины.

— Вот тебе задание, Яхве, — сказала она. — Расколи панцирь на фрагменты, а потом замочи их в щелочном растворе. После этого соскобли остатки плоти и помести в масло.

Я сел, взял первую из трёх пластин и начал аккуратно раскалывать её на мелкие сегменты. С каждым ударом клина пластина поддавалась, и я тщательно соскабливал кусочки слегка подгнившей плоти. Затем я поместил фрагменты в щелочной раствор — они постепенно размягчались, вывариваясь. После этого я перекладывал их в масло, где они должны были пролежать определённое время. Анарет тем временем брала обработанные фрагменты и, словно художник, вылепляла из них необходимые элементы брони, складывая в своеобразную мозаику внахлёст. Мы занимались этим до глубокой ночи.

Несколько дней мы продолжали работу. Параллельно Анарет тщательно дубила кожу волка, придавая ей нужную прочность и гибкость. Постепенно броня начала обретать очертания — лёгкая, но при этом надёжно защищающая нужные места. Она не стесняла движений и оставляла достаточно простора для манёвров. На её создание ушла целая неделя, ещё неделя понадобилась на доработку, и ещё одна неделя прошла в подгонке брони под мою фигуру. Когда работа была завершена, броня выглядела несколько нелепо: на куски шкуры были вклеены пластины, повторяющие контуры моего тела.

— Учитель, а она так и должна выглядеть? — спросил я, разглядывая результат.

— Не волнуйся, — ответила Анарет с улыбкой. — Как только ты её зачаруешь, она будет выглядеть получше. Хех. А что, боишься выглядеть как дурак, который напялил шкуру с кусками хитина?

— Да не хотелось бы выглядеть как дурачок, — признался я.

— Не волнуйся, всё будет хорошо, — успокоила меня Анарет.

— А как, собственно, нужно зачаровать её? — поинтересовался я.

— Да просто составить круг из вязи букв, — объяснила она. — Но писать нужно своей кровью. Потом направь силу бога — и всё готово.

— Звучит просто, — сказал я.

— Ну да, почему должно быть сложно? — усмехнулась Анарет.

— Ну не знаю, мне казалось, что благословение бога на предмет — что-то сложное, — признался я.

— Для других людей — да. Но ты, я напомню, герой верховного бога. Так что для тебя это легче лёгкого, — уверенно заявила она.

***

На рассвете, когда первые лучи солнца едва коснулись горизонта, я опустился на одно колено перед грудой доспехов и дрожащими от напряжения и предвкушением пальцами вывел на панцире и коже священные знаки. Алеф (א), Хе (ה), Вав (ו), Далет (ד) — каждая буква ложилась на поверхность, будто прожигая её изнутри, оставляя после себя тонкую, едва заметную бороздку, которая тут же начинала слабо мерцать. Рядом, чуть выше, я начертал имя Эль (אֵל), и от одного этого слова воздух вокруг будто стал плотнее, тяжелее, наполнившись силой неба .

В сплетении этих символов таился целый мир смыслов: Алеф — как божественная чистота, первозданное начало, не тронутое ни болью, ни грехом; Хе — проводник жизни, дыхание, что оживляет мёртвое; Вав — связь, тонкая нить, соединяющая небо и землю; Далет — дверь, распахнутая навстречу высшей воле. Вместе они складывались в слово «Эхуд» (אהוד), словно печать, скрепляющая нерушимый обет. А по законам нумерологии их сумма давала 16 — число, что несло в себе тихий, но непреклонный наказ: «Не разрушай».

Я закрыл глаза, сосредоточился и направил в эти знаки божественную. Кровью что начертаны символы откликнулись, она вспыхнула алым как солнце на закате, и по поверхности доспеха пробежали тонкие огненные прожилки, словно вены, наполненные жидким пламенем. Но почти сразу из глубины символов проступил холодный голубой свет — он растекался по броне, сплетаясь с алым в единое сияние, переливаясь, пульсируя, будто живое сердце.

Свет становился всё ярче, слепящим, невыносимым для глаз. Красно‑голубые всполохи сливались в вихрь, который охватывал весь доспех, превращая его в кокон из чистого света. Я чувствовал, как эта энергия проникает под кожу, обжигает, но не причиняет боли — скорее, очищает, выжигая усталость, сомнения даруя странную отрешённость и спокойствие. Сияние нарастало, уплотнялось, обретало собственную вес отражая волю своего истока , и вскоре уже не я управлял процессом — я лишь стоял, позволяя силе течь сквозь меня , сам Эль решил видимо подсобить.

Трансформация шла стремительно, но в то же время казалось, что время растянулось, замерло, и этот миг длился вечность. Пластины из хитина гигантского скорпиона, ещё недавно казавшиеся несокрушимыми, начали тускнеть, терять очертания, растворяясь в свете. Лоскуты шкуры песчаного волка, грубые и тяжёлые, словно таяли, теряя свою материальность. Каждый элемент прежней брони исчезал преобразовавшись в что-то другое.

Наконец, свет взорвался резкой красно‑синей вспышкой — на мгновение мир исчез в этом ослепительном разрыве, и я даже не был уверен, что всё ещё стою на ногах. А когда зрение вернулось, передо мной уже не было прежней брони. Исчезли и хитиновые пластины, и грубые лоскуты волчьей шкуры — всё, что когда‑то защищало тело, растворилось без следа.

Вместо этого на мне теперь лежало лёгкое чёрное одеяние — будто сотканное из самой тени, но при этом наполненное скрытой силой. Ткань ложилась свободно, не стесняя движений, и в то же время казалась прочней любой стали. Она не блестела, не отражала свет — напротив, словно поглощала его, делая силуэт почти невидимым в полумраке. И всё же в глубине этой черноты мерцали едва уловимые голубоватые искры — отголоски той силы, что преобразила его.

Я осторожно надел это одеяние, постепенно снимая свою обычную одежду. Оно словно слилось с моим телом, сидя как вторая кожа — ни жарко, ни холодно, движения оставались лёгкими и непринуждёнными. Я вытянул руку, а другой рукой крепко схватил деревянный дрын и со всей силы ударил по вытянутой руке — но не почувствовал совершенно никакого удара.

Анарет, наблюдавшая за мной, слегка улыбнулась и сказала:

— В принципе, для артефакта начального уровня результат получился довольно неплохой.

Я, всё ещё находясь под впечатлением от свойств одеяния, спросил:

— Интересно, а как можно узнать все свойства того, что мы создали?

Анарет ответила:

— Просто направь силу Эля в глаза, пожелав увидеть свойства своего артефакта.

Я последовал её совету, и мир вокруг резко изменился. Всё стало более ясным и понятным: когда я посмотрел на камень, то смог мгновенно определить его вес и состав, представить, как он будет лететь, если его бросить. Затем я перевёл взгляд на свою руку в одеянии — и в голове тут же вспыхнули его свойства.

Во-первых, одеяние обладало терморегулирующими свойствами — оно поддерживало комфортную температуру независимо от внешних условий. Во-вторых, могло менять цвет по моему желанию, что было весьма удобно для маскировки или самовыражения. В-третьих, распределяло любую атаку по всей поверхности одежды, не давая сосредоточиться урону в одной точке. В-четвёртых, имело свойства слабого экзоскелета, который заметно уменьшал нагрузку на тело. И наконец, поглощало одну десятую любой полученной атаки.

На первый взгляд эти свойства могли показаться не слишком впечатляющими. Однако я понимал, что такое одеяние — настоящая находка: оно не только защищало, но и снижало затраты выносливости. А если в будущем надеть поверх него тяжёлый доспех, то защита станет ещё более надёжной. В общем, у меня в руках оказалась невероятно полезная вещь, которая могла значительно облегчить мои будущие путешествия и сражения.

***

На следующий день Анарет дала мне меч, слепленный из располотых клыков волка. Он весил невероятно много — до ебал его рот я такие тяжёсти таскать я вам не погрущик, — я даже слегка приподнять его не мог. Словно это был молот Тора, и поднять его мог только достойный. А я, видимо, был недостаточно достойным — хотя нет, просто меч был пиздетски тяжёлым, весом куда больше ста килограммов.

— Учитель, почему эта штука так много весит? — сказал я, кряхтя и пытаясь приподнять его, но единственным результатом было напряжение в теле.

— Ну так я все те клыки сжала в этот клинок, — ответила она.

Я посмотрел на меч с недоверием. Клыки гигантского волка, размером с человека… Пятнадцать клыков она смогла вжать в меч! В голове крутились два вопроса: как она это сделала и зачем?

— Учитель! А зачем? — спросил я.

— Ну, он тяжёлый только пока ты его не зачаровал. Потом его свойства изменятся, и ты получишь нормальный результат.

— Вы дадите формулу зачарования?

— Сам придумай в этот раз. Письменный язык ты знаешь, а дальше нужно только придумать, как зачаровать клинок. Давай, дерзай, малец.

— Эх, ладно, вы правы, — вздохнул я и сел в песок, начав перебирать в уме буквы, их значение и думать, что из этого может выйти.

Я смотрел на белёсый меч. Он не смотрел на меня — ведь у него нет глаз. В голове крутились буквы, но формула не выстраивалась никак.

В голове возникла мысль. А почему, собственно, цепочка символов должна быть одна? Если вполне возможно написать несколько, разбив одну большую часть на более-менее мелкие. Ограничения есть только в широте самого клинка и того, что писать на нём можно только на середине тупой поверхности. Первая цепочка должна уменьшить вес. Путём перебора и небольшой аналитики я вывел формулу в мыслях

Саму формулу я написал на песке:

Хе (ה) + Вав (ו) + Бет (ב)

Хе (ה) — дыхание, проявление: убирает

«мертвую» тяжесть, делает вес «живым», управляемым.

Вав (ו) — связь: соединяет руку и клинок, распределяет инерцию по всему телу, как экзоскелет у одеяния.

Бет (ב) — дом, сосуд, вместилище: буква-контейнер; она «упаковывает» вес, не уничтожая его, а делая компактным.

Гематрия этой формулы была такая:

5+6+2=13. В каббалистической символике 13 часто трактуется как «единство многих» или «переход» — тут это переход от «неподъемного» к " удобному ".

Как это работает. В теории оно будет давать уменьшение веса клинка и сделает его более удобным для меня.

Вторая формула — это усиление атаки. Её правильно составить было ещё сложнее, чем первую. Я перебрал многие комбинации, которые букв. Но получилось не то, в итоге я пришёл к максимально устраивающему меня варианту.

Формула выглядела примерно так:

Заин (ז) + Шин (ש) + Далет (ד)

Заин (ז) — меч, острие, молния: буква, которая буквально «острит» клинок, усиливает кромку.

Шин (ש) — огонь, зубы, множественность: тут она работает как «множество клыков» — каждая грань клинка начинает вести себя как отдельный зуб, цепляя броню.

Далет (ד) — дверь: «открывает» путь сквозь защиту, пробивает слабые места

Гематрия выходила такая :

7+300+4=311. Большое число здесь — это «сила множества»: не один удар, а серия микроповреждений.

Условно говоря лезвие и острие меча должно не меняя форму стать и когтем и клыком который режет и колит глубже чем должно мечу оставляя рубленые раны. Можно сказать это как фланберг без своей тупой формы. Прямой клинок что будет имитировать его свойства.

Я попросил Анарет подержать поднятым в руке кончиком вниз и нанёс своей кровью на каждой стороне меча свою формулу. На гарде я вывел знак Эль (אֵל).

Анарет чуть приподняла бровь, глядя, как я, стиснув зубы, как я, порезав палец, вычерчиваю буквы своей кровью на тускло‑белой поверхности клинка.

— Вот что ты придумал, значит, — хмыкнула она, не пытаясь остановить. — Ну, хоть не наугад. Вижу, ты не просто символы перебирал. Две формулы… Любопытно. Почему знак Эля на гарде, а не рукояти?

— Чтобы сила равномерно запитала формулы, идя от руки в рукоять, усиливаясь, проходя через гарду, — выдохнул я, было достаточно неприятно писать разрезанным пальцем, да и больно хоть терпимо. — Чтобы вышло всё правильно и обе формулы сложились в нечто интересное. А не сработало как попало.

Она чуть наклонила голову, будто оценивая не формулы, а меня самого.

— Ладно. Посмотрим что будет.

Я кивнул, вцепился в рукоять, хотя меч всё ещё тянул вниз, будто хотел утянуть меня за собой в песок. На одной стороне клинка теперь тускло алели буквы Хе, Вав, Бет — формула, что должна была превратить эту тяжесть из неудобства в удобства. На другой — Заин, Шин, Далет: чтобы клинок не только резал, а рвал, цеплялся, пробивал. А на гарде, прямо над хватом, сиял знак Эль .

Я закрыл глаза, направляя силу в рукоять меча говаря в слух что-то типа заклинания для придачи большого эффекта при зачаровании.

— Ха‑Ва‑Вет… Пусть тяжесть станет лёгкостью. Пусть она течёт со мной, а не давит на меня.

На мгновение ничего не произошло. А потом… будто воздух вокруг меча стал гуще. Тяжесть никуда не исчезла — она не растаяла, не испарилась. Но она перестала быть мёртвой плитой. Она стала инерцией, весом, который можно направить, как поток воды. Меч вдруг перестал тянуть меня вниз — он словно лёг на мою руку, признал её своей опорой.

— Теперь вторую, — голос Анарет прозвучал ровно, без намёка на одобрение или насмешку.

Я сжал зубы и выдохнул:

— За‑Шин‑Далет… Пусть кромка станет клыком. Пусть она цепляет, рвёт, открывает путь.

И тут клинок отозвался. Не звуком — ощущением. По лезвию пробежала едва уловимая рябь, будто по поверхности воды скользнул ветер. Белёсый металл на долю мгновения потемнел, словно впитал тень, а потом снова стал светлым — но теперь в нём было что‑то хищное. Остриё будто заострилось само по себе, без точильного камня, а грани стали чуть неровными, будто покрылись микрозубцами.

Анарет протянула руку и провела пальцем вдоль кромки — осторожно, почти не касаясь.

— Хм. Не просто острота. Это… неровность. Как будто оружие вспомнила, что она клык.

Я сделал пробный взмах. Меч не летел легко, как перо — он был тяжёлым, но эта тяжесть теперь была послушной. Она не мешала, она помогала: каждый взмах нёс в себе инерцию, которую я мог направить. Я подкинул дрын и ударил по нему — не рубящим ударом, а скорее «вкручивая» клинок, позволяя кромке цепляться. Дерево не просто рассеклось — оно будто разорвалось, оставив рваную, глубокую борозду разорвав палку на две.

— Неплохо вышло — Анарет скрестила руки на груди, в её голосе впервые мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение. — Ты не убрал вес. Ты заставил его работать как нужно тебе. И ты не просто заточил клинок — ты дал ему характер. Теперь это не меч из клыков. Это клык, ставший мечом.

Я опустил оружие, чувствуя, как по руке разливается странное тепло — не от напряжения, а от… связи. Будто меч теперь был не просто куском костей , а продолжением моей воли.

— Да мне нравится как получилось.

Анарет усмехнулась:

— Скоро будет возможность испытать твои новые игрушки в сражении.

Я посмотрел на клинок — на алые буквы, на едва заметные зубцы кромки, на спокойный, уверенный блеск. И кивнул.

— Я постараюсь не упасть лицом в грязь.

Яхве в новой одежде.

Примерный вид меча

Анарет. Просто ещё немного Анарет чтобы так сказать знать великого учителе будущего Библейкого.

Глава 4

Мы встали в стойку. Кончик моего меча смотрел вниз, опорная нога была впереди, а глаза широко раскрыты — я старался уловить каждое движение Анарет. Она двигалась медленно и плавно, невероятно плавно, словно тень, скользившая из стороны в сторону. Я уже мог слегка понимать, какое движение будет ложным, а какое — ещё более обманчивым, но всё равно не успевал реагировать. Мой учитель явно не сдерживалась в плане демонстрации своего мастерства с превосходством . Я ни разу не смог её даже заблокировать — каждый её выпад был для меня загадкой.

Когда я не выдержал и спросил в один из дней:

—Учитель, может, хоть чуток подадитесь?

На что получил исчерпывающий ответ:

—Нахера, враг не будет подаваться. Так что учись и становись лучше. Ну или сдохнешь.

Обнадёживающе учитель, подумал я.

Как и в тот день, она двигалась очень плавно, безумно плавно, так что порой из-за своей красной одежды была похожа на танцующее пламя костра. Резко она сделала шаг вперёд, но я не повёлся, оставаясь в стойке. Она начала обходить меня по кругу, то делая резкие рывки, то двигаясь плавно, то начиная идти медленно. Я не мог даже представить, что она сделает в следующий момент.

Вдруг она резко начала перемещаться по косой дуге, сближаясь со мной. Её меч был в средней стойке — удар, скорее всего, будет рубищим, по диагонали слева направо. Я сделал шаг вперёд, занёс меч слегка за спину, затем ещё один шаг, готовясь нанести восходящий удар. Но в тот же момент она резко изменила свою стойку. Когда мой меч уже начал двигаться вверх, не достигнув её туловища, она отбила его коротким движением, сбив траекторию, и ушла в укол, остановив меч возле моего глаза. Усмехнулась. Я даже не сильно испугался — за эти недели привык к тому, что всё, что будет, то будет. Страх отравляет жизнь, если он чересчур силён, мешает двигаться вперёд. Рано или поздно нужно просто перестать думать о нём.

Я сделал шаг назад, выставил меч чуть вперёд, нацеленный вперёд, правая нога была слегка впереди, ноги — едва заметно согнуты. Сделал вдох и медленно пошёл к Анарет. Резко ускорился в её сторону, носком левой ноги поднимая взвесь песка, которая на долю секунды перекрыла ей обзор. Сделал укол вперёд, крутанув телом и разгибая руки, выкидывая меч вперёд. Но меч пронзил только воздух. Я увидел, как её меч падает сверху вниз с правого бока — в миллиметрах от моей руки, рядом с плечом. Она не промахнулась, сделала это специально, чтобы не навредить, но наглядно обозначила, что в иных случаях моя рука была бы отрублена и валялась на полу.

Понимая, что мне нужно быть более внимательным и ожидать атаку с любой стороны, я не стал разрывать дистанцию. Из того же положения, с вытянутым вперёд мечом, я повернул корпус в её сторону и нанёс рассекающий удар — но снова разрезал только пустоту. Песок осел, и она оказалась на несколько метров впереди, стоя совершенно спокойно с улыбкой на лице.

— Ну же, Яхве, постарайся, постарайся, постарайся, — произнесла она.

В голове возник образ из прошлой жизни — Сукуна из аниме Магическая Битва, который подзадоривал врага постараться в бою. Я прямо услышал его голос: «Гамбери, гамбери, гамбери». Улыбнулся своему сравнению прекрасной, объективно, женщины и четырёхрукого мужика с ртом на пузе.

Я снова и снова бросался на неё — и каждый раз удар сверху уходил в пустоту.

— Хуаа! — вырвалось у меня, когда её нога врезалась в живот, опрокидывая на землю.

— Кха! — просипел я, едва успев осознать, что следующий удар пришёлся в лицо, превращая его в кровавое месиво.

Удар следовал за ударом, и меня молотили до полусмерти. В голове метались обрывки мыслей: «Почему? Зачем? За что?» Постепенно до меня дошло: это не Анарет. Меня избивала её богиня — Аната. Я понял это по её шевелюре, сиявшей ярким золотом. Зрачки превратились в перекрестие прицела сияющим красным цветом, белки глаз почернели, а по её телу проступили красные узоры, странно напоминавшие мою отметину на лбу.

Каждый новый удар заставлял кости кричать, тело сводило спазмами боли. Непроизвольно из глаз потекли слёзы — боль была невыносимой. Но хуже самой боли оказался страх, ощущение бессилия, настолько оглушающее, что я уже ни о чём не думал — только лепетал слова извинения, сам не понимая зачем.

Казалось, избиение длилось несколько часов, пока внезапно всё не прекратилось. Удары просто оборвались — так же резко, как начались. Меня больше не швыряло из стороны в сторону, словно мячик.

Мои кости были сломаны почти по всему телу, но печать силы Эля уже взялись за дело. Медленно, с хрустом и щелчками, кости вставали на место. Я ещё долго лежал, собираясь с силами, а потом робко поднялся.

Оглядевшись, я заметил Анарет: она лежала почти неподвижно, уставившись в небо, — словно кукла с подрезанными нитями. Боясь очередного удара, я осторожно подполз к ней. Его не последовало.

Дрожа от страха, я склонился над её лицом — и застыл, увидев страшную картину. Из глаз, рта, носа и ушей сочилась кровь. Тело слегка подрагивало, дыхание было рваным: то вдох оказывался слишком коротким, то выдох распадался на несколько прерывистых этапов. А глаза… В них не осталось ничего живого. Они были пустыми, мёртвыми — в них не мелькнуло ни искры осознания. Видимо, эта схватка дорого обошлась не только мне.

Собрав все силы сжав зубы покрепче я пополз за водой и тряпкой. Мне было совершенно не ясно нечего почему и зачем. Богиня взяла тело своего жреца избила меня до смерти и ушла. А главное меня интересовало одно. Неужели Элю настолько срать на меня , что он позволил так ломать свою игрушку. Видимо мои мысли о моей неприкосвести под его крылом только мысли. А ещё было дико интересно чем я так вдруг в моменте не понравился богини. Я буквально для бактерия , настолько незаметный фактор существования что она банально даже если слышала обо мне то забыла в ту же минуту.

Наконец я осторожно начал протирать от крови лицо Анарет. Я не понимал что сделать в этой ситуации. Сама она не выжет , по ней видно что она еле дышит. А её сучья богиня нечего не будет делать. Подумаешь что сломала одну игрушку найдёт другую. Как же меня тошнило от своей слабости. Как было мерзко от мыслей что всё будет хорошо ведь на меня обратили внимание, что я не жалкое ничтожество. Что я чего-то стою. Да нечего я не стою , я совершенно не изменился. В голове мелькали мысли что я мог сделать. Как мог помочь. Как? Как!? Бил я себя по голове не понимая что мне сделать.

— Увхы.

Захрепела Анарет победев. Я взял силу Эля и подложил руки на её тело. Я пожелал, потребовал чтобы она выжила, чтобы её раны исцелились. Чтобы она встала уверенно и сказала что мне есть ещё чему поучиться. Но я не умел лечить поэтому сила бога голубым сияним расплывалась по пространству распыляясь в некуда.

Я сидел рядом смотря в остеклевшие глаза женщины которая стала моим первым другом и учителем. Та что умерла так просто и нелепо без причины , без предпосылок , вот так просто потому что какая-то сука захотела избить меня из-за непонятной причины.

Просидел я так долго молча смотря в её потухший мёртвый взгляд. Её тело начало разлагаться , появились мухи. Вонь стояла слишком реалистичная, но сама ситуация была словно безумная история. Что вообще не имеет никакого отношения к реальности.

В какой-то момент я начал копать. Копал я долго руками , под ногами был песок и грязь. Тело Анарет я закутал в какой-то плащь найденный в её сумке. Положив её в яму , скинул все вещи что ей принадлежали. Стал медленно закапывать яму поставил камень с её именем.

— Пусть я знал тебя слишком мало. Но я не забуду чему ты меня обучала. Надеюсь на той стороне ты получишь шанс родиться в мире где не всё так хреново как в этом.

***

В следующие дни я практически не прекращал тренировок — работал до изнеможения, снова и снова махая мечом. Пот лил с меня ручьём, мышцы горели от напряжения, но я не останавливался. Пару раз от усталости я даже падал в обморок — настолько интенсивными были тренировки. После этого несколько дней я буквально валялся без сил, чувствуя себя совершенно опустошённым, словно мёртвым. Организм нуждался в отдыхе, и я был вынужден уменьшить темп тренировок. И вот что интересно: после периода восстановления переход из стойки в стойку стал казаться невероятно лёгким, а нанесение ударов теперь происходит почти автоматически, без каких-либо усилий. Техника словно стала частью меня, движения — плавными и естественными.

Помимо того что я тренировал основы владения мечом, я уделял огромное внимание физической подготовке. Каждый день я выполнял комплекс упражнений: отжимания, приседания, бег — всё это помогало укреплять мышцы и развивать выносливость. Особое внимание я уделял различным стойкам, в которых мышцы буквально горели от статического напряжения. Я тренировался без устали, не жалея себя, и каждый день работал над улучшением своих физических показателей.

Кроме того, я использовал божественную хрень по его прямому назначению — вкладывал во всё божественную энергию. Я направлял её на усиление способности к исцелению микротравм тела, тем самым ускоряя естественную регенерацию. Мне нравилось использовать чужую силу для собственной прокачки, это доставляло мне удовольствие. Во мне жила жадность, которая, как мне казалось, была присуща пока ещё не существующим евреям. Пусть в это время вместо этого колоритного народа существовала лишь разрозномасная кучка племён — во мне бурлила та же неукротимая жажда наживы шекелей и объебать кого-то.

В процессе тренировок я столкнулся с весьма любопытной и в то же время неприятной проблемой. Дело в том, что я могу использовать божественную энергию для усиления любых своих умений — будь то что-то действительно значимое или даже такое умение, как пердёж. Однако есть нюанс: чем менее значимым является умение, тем менее эффективно оно усиливается, и тем больше энергии требуется для этого. Результат в таких случаях, прямо скажем, результат не впечатляет — усиление умения пердежа не приводит ни к каким впечатляющим эффектам, всё остаётся на том же уровне, что и без применения божественной энергии. Иными словами, чем меньше какое-то действие можно назвать настоящим умением или навыком, тем меньше эффект от его усиления и тем больше божественной энергии оно требует. При этом энергия уходит в некуда.

При этом у меня нет проблем с количеством доступной божественной энергии — её даёт бог, и её вполне достаточно. Проблема кроется в пропускной способности моего тела. Я узнал об этом, когда решил испытать пределы своих возможностей и влил в умение «Диагонального разреза» значительно больше энергии, чем обычно. Казалось бы, я превысил лимит совсем ненамного — всего на 0,001 процента, но даже такое незначительное превышение оказалось чревато последствиями. После этого мои мышцы и кости болели целых три недели.

Суть проблемы заключается в том, что тело — это замкнутая система. Избыточная энергия не может просто исчезнуть или рассеяться в пространстве, а впитать её я не в состоянии. В результате эта лишняя энергия начала «гаситься» о моё тело, буквально разрушая его. Так что, к сожалению, нельзя просто взять и стать супермощным, полагаясь исключительно на чужую силу. Я изначально думал, что есть какой-то подвох универсальном усиление навыков оказалось, что за универсальность приходится платить — есть жёсткий лимит на количество энергии, которое можно вложить в усиление умений.

***

В один день, когда небо затянуло тяжёлыми свинцовыми облаками, а ветер принёс с собой запах гари и пепла, я почувствовал всем телом появление сгустка ненависти и дикого желания уничтожить всё вокруг. Это ощущение было настолько плотным и осязаемым, словно само пространство обратилось в сплошную голодную утробу, жаждущую поглотить всё живое. Моё сердце забилось чаще, дыхание стало тяжёлым и прерывистым, а по спине пробежал ледяной холод. И тогда я увидел его — красно-чёрный дымчатый силуэт, словно сотканный из самой ненависти и тьмы. В руках у него были два светящихся меча, лезвия которых пульсировали зловещим светом, а на лице виднелись лишь два сияющих красных провала, похожих на глаза адского существа. Его ноги двигались неспеша, но в каждом шаге чувствовалась неотвратимая угроза, а воздух вокруг дрожал от напряжения. Существо, что я видел, действительно пугало — оно было воплощением самого ужаса и разрушения. Оно почувствовало меня, как я почувствовал его, и в этот момент время словно остановилось. В моих руках тяжелел меч, его рукоять казалась обжигающей, а лезвие дрожало, будто живое. Тело залил холодный пот, зубы стучали друг о друга, а в ушах стоял гул, похожий на шёпот тысячи голосов. Я чувствовал, как смерть маячила прямо перед моим лицом, желая разорвать меня на части, поглотить мою душу и уничтожить всё, что было мне дорого.

Я, собрав всю смелость, которой, казалось, во мне вовсе не было, пошёл навстречу врагу с мечом в низкой позиции, тщательно накачивая каждое движение энергией, дарованной мне самим богом. Меч поблёскивал золотистым светом, а на моих руках и ногах виднелись узоры с вкраплением синего цвета — словно магическая сила текла по венам. Мы медленно шли друг на друга, и с каждым шагом моё сердце билось всё сильнее; в голове проносились мысли о том, как бы развернуться и побежать куда подальше, роняя тапки и не оглядываясь. Количество матерных слов в мыслях давно перевалило за число с двумя нулями. Расстояние между нами неумолимо сокращалось, и с каждым мгновением страх становился всё более ощутимым. Солнце пекло нещадно, словно сам Эль решил добить нас, добавив к этому испытанию ещё и невыносимую жару. Ох, как же мне было страшно в тот момент! Очко буквально играло, руки мёртвой хваткой вцепились в меч, а подогнутые колени дрожали так сильно, что казалось, будто они вот-вот начнут отплясывать чечётку. Зубы скрипели от натуги, со лба капля за каплей стекал пот, и каждый мускул моего тела был напряжён до предела.

Внезапно, за долю мгновения, Джин с безумной скоростью ринулся на меня. Я почувствовал, как сердце замерло, а потом застучало с бешеной частотой. Инстинктивно я сделал шаг назад, пытаясь осознать, что происходит, но времени на раздумья не было. Резким движением выставил меч вперёд, поднимая его из низкой позиции — тело сработало быстро, на чистом рефлексе, будто само знало, что делать. Однако мой выпад был легко сбит в сторону одним из его коротких мечей — Джин явно был опытным бойцом. Второй его меч нацелился мне прямо в печень. Адреналин зашкаливал, умение двигаться усилилось многократно — я резко развернул корпус, стараясь уйти от удара. И всё же мне не удалось полностью избежать раны — в животе появилась неглубокая дырка, органы лишь слегка были оцарапаны, но боль была невыносимой. Рана от клинка Джина вспыхнула, словно в неё залили кислоту, в глазах на миг потемнело, и я едва не потерял сознание. В тот же миг он оказался за моей спиной и полоснул меня мечами по спине. От острой боли я упал и завыл, казалось, что боль разрывает меня на части. Но желание выжить было сильнее — собрав все силы, я перекатился с живота на спину и, не теряя ни секунды, использовал свой меч. Вложил в тычок всю энергию Эля — из меча вырвалось золото-синее сияние и ударило Джина. Его дымчатое тело отшатнулось и сделало пару шагов назад, будто пытаясь осознать, что только что произошло.

— Вот тебе сука!

Прохрипел я, вставая медленно, с трудом отрывая ноги от земли, покачиваясь от усталости и напряжения. Каждый мускул в теле ныл, словно после многодневного изнурительного боя. Тело казалось тяжёлым, словно налитым свинцом, но адреналин в крови всё же заглушил страх, притупив боль и усталость. Злость на свою слабость вскипела внутри, разгоняя остатки сомнений и нерешительности. Собрав все силы, до последней крупицы, я принял боевую стойку — ноги широко расставлены, спина сгорблена, мышцы напряжены до предела. С напряжением занёс меч для сокрушительного снисходящего удара. Божественная энергия, которую я так долго накапливал, капля за каплей, в каждом бою, в каждом мгновении, сгустилась вокруг меня и многократно усилила мой навык. Меч засиял золотым светом — этот свет, яркий и чистый, словно мощный луч прожектора, устремился вверх, озаряя всё вокруг, разгоняя тени и мрак. Я собрал всю свою волю, всю решимость, которая во мне осталась, и резко опустил меч в сторону Джина. Лезвие, превратившееся в ослепительный луч света, рассекало воздух с безумной скоростью, разрезая всё на своём пути — хрупкие ветки деревьев, твёрдые камни, мягкую траву. Поднялось столько песка, что он плотной стеной закрыл мне обзор, но я знал: мой удар достиг цели, я чувствовал это каждой клеточкой своего тела.

На доли секунды всё замерло, словно время остановилось. Я стоял и ждал, и каждое мгновение тянулось мучительной вечностью, наполненной ожиданием грядущих событий. Сердце билось в груди так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть и разорваться от напряжения. Внутри я понимал: Джина я не убил, всё было бы слишком просто, если бы победа досталась мне так легко. В воздухе повисла напряжённая тишина, такая тяжёлая, что её, казалось, можно было потрогать руками. И вдруг в меня полетела красная дуга — яркая и зловещая, словно огненный след кометы. Она прошила меня насквозь, и я почувствовал острую боль, которая пронзила всё тело, от макушки до пят. Моё тело в коротком полёте прочертило дугу и с силой ударилось о ближайшую стену. Припечатавшись к ней слегка боком, я сразу же почувствовал, как пару рёбер хрустнули под натиском удара. В глазах потемнело, на языке появилась горечь, дыхание спёрло, и на мгновение мне показалось, что я теряю сознание. Холод смерти коснулся меня, и чем-то внутри я отчётливо чувствовал: сегодня — мой последний день. В голове промелькнули мысли о той пустоте в небытии, о безумии одиночества и отсутствия чего-либо — это было страшнее любой физической боли. Желание жить, безумное и отчаянное, словно электрический разряд, прошило моё тело, заставляя сердце биться чаще, а кровь — бежать по венам с новой силой. Я открыл глаза и увидел, как медленно и величаво, почти неторопливо, ко мне шёл Джин. Он знал, что я ему не соперник, и ему не нужно было спешить. Наоборот, я чувствовал, как он хочет растянуть удовольствие от этого поединка, насладиться каждым мгновением своего превосходства, впитать в себя всю боль и отчаяние, которые я испытывал.

Дрожа всем телом, я потихоньку встал, двигаясь медленно, насколько это было возможно, преодолевая каждую секунду, каждый сантиметр пути. Меч в руке казался мне неподъёмным весом, будто его масса внезапно увеличилась в несколько раз, а рукоять скользила в потных ладонях. Но я собрал все свои силы, до последней капли, поднял его вверх и сжал рукоять из последних сил, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Я ждал нужного момента, каждая секунда казалась вечностью, и в каждом мгновении я видел смерть, которая подстерегала меня. Когда расстояние между нами сократилось до жалкого метра, я сделал резкий выпад, вложив в это движение всё, что у меня было, и даже больше — всю свою ярость, всю боль, всё отчаяние и желание жить. Из меча золотом и голубой вспышкой выстрелила энергия, яркая и мощная, словно взрыв сверхновой, и тело Джина прошила насквозь яркая молния, озарив всё вокруг ослепительным светом.

Свет стал медленно таять, и моё зрение, словно пробиваясь сквозь густую пелену, понемногу начало выхватывать из сумрака фигуру Джина. Всё его тело напоминало изодранное полотно — рваные раны зияли на коже, а мышцы и сухожилия казались обнажёнными и беззащитными. Форма его тела то и дело менялась, словно он был соткан из непостоянной материи. Остаточная энергия от моего удара всё ещё горела на нём золотисто-голубыми огоньками, будто маленькие искорки жизни, которые никак не хотели угасать.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как каждый мускул в моём теле протестует против этого движения. Джин также сделал шаг навстречу — медленно, осторожно, словно мы оба были на грани истощения. Так, неспеша, мы шли друг к другу — два существа, которые вот-вот могли либо умереть, либо выжить. В этот момент мы были равны в своей уязвимости и неопределённости будущего.

Я не знал, кем он был при жизни, какая история скрывалась за его глазами. Для меня он был лишь ещё одним воплощением страха, одним из сотен образов смерти, которые преследовали меня в этом мире. Возможно, во время своей жизни он был доблестным воином, сражавшимся за свою землю и своих близких, или жрецом, который привлёк внимание богов своей преданностью и чистотой души. А может быть, после смерти его душа не растворилась в небытии, а осталась здесь, в этом мире, чтобы нести свою миссию или искупить какие-то грехи. Или же он был просто духом, сотканным из мести и ненависти тех, кто умер, не найдя покоя.

Мы нанесли удары друг по другу из последних сил. Мой меч, сверкающий в полумраке, взметнулся вверх, а его клинки, которые до этого казались разрозненными, вдруг объединились в один могучий меч. Столкновение было кратким, но в этот миг время, казалось, остановилось. А после мой меч смял сопротивление и с лёгкостью рассёк ядро Джина — ту самую суть, которая делала его тем, кто он есть.

Я упал, чувствуя, как мир вокруг меня расплывается и теряет очертания. Я понял, что моё сердце останавливается, что крови во мне осталось очень мало, что внутренние органы слегка проварились от напряжения и боли, а кости были сломаны. Я почти умер. Я чувствовал, как связь между душой и телом истончается, словно тонкая нить, которая вот-вот разорвётся. Внезапно я ощутил ту самую пустоту в своей душе — она снова проявила себя, словно голодный зверь, который ждал своего часа. Остатки Джина были поглощены и переработаны, а после усвоены моей измученной душой и телом. И после этого я окончательно отключился, погрузившись в бездну небытия.

***

Очнулся я в совершенно незнакомой обстановке, и первое, что бросилось в глаза, — нечто похожее на верх шатра, сплетённое из грубых, но прочных материалов. Снаружи доносились смех и голоса людей, которые звучали то громче, то тише, словно кто-то оживлённо беседовал и жестикулировал. Я попытался найти свой меч , но его не было. Это вызвало у меня тревожное чувство, однако я немного успокоился, когда понял, что моя броня на месте и, к счастью, не повреждена.

Осмотревшись, я заметил, что внутри шатра довольно скромно: помимо входа, здесь была печь, явно используемая для обогрева и приготовления пищи, пол был застелен шкурами, которые, судя по всему, служили постелью. Ещё в шатре стояли два сундука, больше в помещении ничего не было. Я осторожно, стараясь не издавать ни звука, подполз к одному из сундуков, но, к моему разочарованию, оба оказались заперты. В такие моменты страх всегда находил способ напомнить о себе, и он, как обычно, начал шептать мне ласковые, но пугающие слова, от которых по спине пробегал холодок.

— Тоби Пизда.

Да так отчётливо, что словно мне это прошептали прямо в ухо — каждый слог резонировал в голове, вызывая странное покалывание по коже. Внезапно внутрь зашёл дед, который, хоть и напоминал человека на первый взгляд, явно им не был. В его облике проглядывали едва заметные, но пугающие отличия от обычных людей. Глаза — без зрачков, только бесконечная синева в глазных отверстиях, словно два глубоких озёра без дна. Зубы, тоже синие, слегка отдавали металлическим блеском и были более острыми, чем у любого человека. В остальном он походил на натренированного мужчину лет сорока: крепкое телосложение, уверенная походка, но в каждом движении чувствовалась чуждая, нечеловеческая сила. От него веяло чем-то древним и необъяснимым, отчего по спине пробегал холодок.

— Привет тебе, мой дорогой друг. Как вижу, стало тебе более легче, — произнёс он. Его голос был очень спокойным, и от этого я сначала расслабился, но почти сразу напрягся, потому что внезапно ощутил приступ паранойи — словно за моей спиной таится неведомая угроза.

— Тебе тоже привет, старче. Кто ты? По лицу вижу — не человек ты, — ответил я, внимательно вглядываясь в его черты.

— Я из народа Сильваны. Имя мне Тракасар. Мы нашли тебя в разграбленном городе, где царили разруха и смерть. Обработали раны, и ты был в отключке пять дней. Мы боролись за твою жизнь, пока ты лежал без сознания.

— Спасибо вам. Чем я могу отплатить? — спросил я, чувствуя искреннюю благодарность за спасение.

— Рад слышать, что вам, герой, не чужды благодарность, — старик усмехнулся в бороду и продолжил говорить. — Нам не нужна пока ваша помощь. Да и в принципе вообще не нужна. Мы — странствующий народ. Лес — наша тропа, небо — ориентир. Мы не привязываемся к местам, не ищем покоя, наша жизнь — постоянное движение.

— А куда ведёт ваше странствие? Что за землю вы ищете? — поинтересовался я, пытаясь понять философию этого народа.

— О, юноша, мы не ищем земли, где сможем жить припеваючи. Мы не ищем безопасность и не ищем опасности. Мы идём вперёд просто потому, что идём вперёд, — ответил Тракасар с лёгкой ноткой грусти в голосе.

— А в чём тогда смысл? — не унимался я.

— Смысла нет. Мы просто идём. И зачем нам смысл? Смысл нужен людям, у которых есть желание, амбиции, эгоизм. У нас нет такого. Мы дикие существа. Нас часто сравнивают с сатирами. Думаю, ты не знаешь, кто это такие. Сатиры — это полулюди-козлы, существа, живущие в гармонии с природой и не привязанные к материальным благам.

— Хм, значит, вы идёте, потому что идёте, — задумчиво произнёс я.

— Всё именно так. А ты, юноша, зачем идёшь? Ты мог бы жить спокойно, завести семью и не знать нужды, — спросил старик, пристально глядя на меня.

— Хах, причина проста. Я хочу жить. Останься на месте — умер бы, — ответил я с горькой усмешкой.

Старик пригладил бороду и изрёк:

— Необычно. Знавал я героев. В Риме героев много. Так вот, множество из них шли за славой, любовью, местью, богатством. Редко кто шёл вперёд, чтобы просто жить. Тобой движет страх. Ты даже сейчас боишься, — сказал он, и я слегка улыбнулся безрадостно, потому что это было правдой. Страх действительно был моим спутником.

— Твой страх, трусость, желание жить — достаточно интересно. Многих я видел, много знал тех, кто искал свободы, счастья, и многие из них по итогу умерли. Многие сияли жарким пожаром, некоторые тлели. Люди в своём естестве тянутся и будут тянуться к огню, к чему-то яркому и значимому. Но знаешь, чем ты отличаешься от них? — продолжал Тракасар.

Я задумался, сильно задумался. Мысли роились в голове, но ничего не звучало как ответ на вопрос.

— Нет, не знаю. Я, наверное, самый слабый из героев, что видел этот мир, — признался я.

— Вот про слабость ты не прав. Слаб не тот, кто боится смерти и хочет жить, и делает всё для этого. Слаб тот, кто не ценит жизнь. Ибо жить — это величайший дар, дар, что дарует мир многим. Но лишь единицы могут понять его ценность. Ты, юноша, её понимаешь. Ты узнал моё имя — так назови своё, — сказал старик с ноткой уважения в голосе.

— Моё имя — Яхве. Рад знакомству, Тракасар, — ответил я, чувствуя, как во мне просыпается новое понимание жизни и своего пути.

***

Прошла неделя, и за это время я понемногу начал привыкать к жизни в лагере Сильванов. Иногда я выходил за пределы шатра и с любопытством наблюдал за местными жителями, пытаясь понять их быт. На первый взгляд их жизнь напоминала человеческую, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что у них совершенно другие умения и навыки. Женщины занимались прядением, но использовали для этого материалы, которые люди считали совершенно непригодными для таких целей. Они ловко превращали ветки в мягкие нити, а кору — в тёплую ткань. Даже камешки, булыжники и галька в их руках размягчались, словно глина, и из них лепили кувшины, изготавливали ножи, пластины для доспехов, наконечники для копий и стрел. Мужчины с лёгкостью таскали тяжёлые сундуки, будто те ничего не весили, и ухаживали за удивительными оленями. Эти животные достигали трёх метров в высоту, имели четыре рога, длинную пасть, полную острых зубов, а их копыта чем-то напоминали когти.

Меня охватило любопытство, и я спросил Тхасара:

— Тхасар, что это за животное такое?

Он улыбнулся и ответил:

— О, ты про наших помощников? Мы зовём их Зурнами. Это мой друг, пусть и выглядящий грозно зверь, но они с мягкой и доброй душой. Они едят только растения. Пойдём, я покажу тебе, ты можешь погладить одного из них. Не бойся, они чувствуют намерения и не нападают на тех, кто подходит к ним с добрыми мыслями.

Я осторожно решил подойти к одному из Зурнов. Как только животное заметило меня, оно само начало двигаться в мою сторону. Я невольно сделал шаг назад — внешний вид зверя вселял страх. Но вместо агрессии Зурн лизнул мне щеку своим шершавым языком. Собравшись с духом, я погладил его. Шерсть у животного оказалась мягкой и тёплой, но плотной. Его глаза с необычно зелёной радужкой и желтоватым белком смотрели добродушно.

Тхасар с улыбкой сказал:

— Вижу, что ты ему понравился.

— Да, наверное. Действительно, совершенно не страшный зверь, — ответил я.

— Не всё, что выглядит грозно, должно быть злым, — наставительно произнёс Тхасар.

Я стоял, поглаживая мягкую шерсть Зурна, и всё ещё не мог поверить, что это чудовище с четырьмя рогами и зубастой пастью оказалось таким ласковым. Зурн фыркнул, обдав меня тёплым дыханием, и слегка боднул лбом в плечо — будто подбадривал.

— Видишь, он тебя принял, — с довольной улыбкой сказал Тхасар. — А это редкость. Зурны чуют опаску к себе, поэтому чтобы не пугать редко подходят к таким людям.

Я криво усмехнулся:

— Да уж, страха там было… Но, кажется, я наконец-то понял одну вещь: бояться можно, но нельзя позволять страху решать за тебя.

Тхасар кивнул, будто услышал что-то важное, и, понизив голос, добавил:

— В нашем народе говорят: «Тень страха длиннее самого страха». Ты сегодня эту тень укоротил.

Мы ещё немного постояли рядом с Зурном, пока тот неспешно хрустел пучком травы, время от времени поглядывая на нас своими необычными глазами. Потом Тхасар предложил:

— Хочешь, покажу, как мы с ними работаем? Они не только для красоты и не только чтобы пугать врагов. Без них наш путь был бы куда тяжелее.

Я кивнул, и мы двинулись к краю лагеря, где несколько мужчин готовили караван к выходу. Повозки, собранные из лёгких, но невероятно прочных ветвей, стояли в ряд. Их запрягали не лошадьми и не волами — а теми самыми Зурнами. При этом ни упряжи, ни поводьев почти не было: сильваны управляли зверями скорее жестами и тихими звуками, чем грубой силой.

Один из мужчин, высокий и жилистый, с длинными волосами, заплетёнными в десятки тонких косичек, подошёл к огромному Зурну и просто положил ладонь ему между рогов. Зверь замер, будто прислушиваясь, а потом медленно наклонил голову, позволяя человеку провести рукой вдоль шеи.

— Это Каэр, наш старший погонщик, — шепнул Тхасар. — Он с детства с ними. Говорит, что у каждого Зурна свой характер, как у человека. Один упрямый, другой осторожный, третий любит носиться по лесу, будто мальчишка.

Каэр заметил нас, кивнул Тхасару и, повернувшись ко мне, спокойно произнёс:

— Человек? Не бойся, они не кусаются без причины. Главное — не дёргайся и не смотри им прямо в глаза, если не хочешь вызвать спор за лидерство.

Я невольно сглотнул, но постарался держаться ровно:

— Я уже познакомился с одним. Он лизнул меня в щёку.

Каэр хмыкнул, и в его глазах мелькнула искорка веселья:

— Ага, значит, принял. Это хорошо. Значит, не будешь им мешать. А теперь смотри.

Он сделал несколько плавных жестов, и Зурн, который стоял рядом, неторопливо подошёл к повозке. Каэр снова положил руку ему между рогов, прошептал что-то на незнакомом, певучем языке, и зверь, слегка наклонив голову, позволил прикрепить к себе лёгкие ремни. Всё это выглядело не как подчинение, а как договор.

— Мы не принуждаем их, — тихо пояснил Тхасар, пока мы наблюдали. — Мы просим. И если они согласны — помогают. Если нет — никто не станет заставлять. Это наш закон.

Пока я переваривал услышанное, Каэр подошёл к повозке и легко, без видимого усилия, приподнял край тяжёлого деревянного борта — и тут я заметил, как под кожей на его предплечьях на мгновение вспыхнули тонкие светящиеся линии, похожие на те, что были у меня после вливания божественной энергии. Только у него они были зеленовато-серебристыми, будто сплетёнными из лунного света.

— Ты тоже используешь силу? — не удержался я.

Каэр чуть склонил голову, словно оценивая, стоит ли отвечать, и наконец сказал:

— Не так, как ты, наверное, думаешь. Наша сила — не от богов. Она из леса, из земли, из самих Зурнов. Мы делимся ею друг с другом. Это не молния и не пламя. Это… течение. Как река.

Тхасар добавил:

— У нас нет мечей, которые светятся от гнева бога, и нет ударов, способных рассечь камень. Но у нас есть связь. И порой эта связь спасает лучше любой божественной силы.

Я помолчал, обдумывая его слова, а потом спросил:

— А если на вас нападут? Если придёт враг с мечом и огнём?

Тхасар посмотрел на меня спокойно, без малейшего вызова в глазах, и в его взгляде читалась твёрдая решимость. Он медленно произнёс:

— Тогда мы уйдём. Лес большой, и его густые заросли и тёмные чащи умеют прятать тех, кто является его неотъемлемой частью. Мы сливаемся с природой, становимся невидимыми для чужаков, и они никогда не узнают, где нас искать. Но если уйти не получится, если обстоятельства заставят нас остаться и сражаться, тогда Зурны превращаются в тех, кем их считают посторонние — в чудовищ. И тогда враг наконец поймёт, что не стоит тревожить то, что живёт в тени, что скрывается в глубине леса. Мы перестаём быть незаметными, обнажаем свои острые зубы и грозные когти, демонстрируя свою дикую, свирепую природу, которая до этого момента была скрыта от чужих глаз.

В этот момент один из Зурнов, стоявших у края лагеря и внимательно наблюдавших за округой, вдруг поднял голову и уставился в палевое облако, которое медленно плыло впереди. Его уши чутко дёрнулись, уловив едва заметный шорох, а рога слегка засветились тусклым изумрудным светом, словно реагируя на невидимую угрозу. Каэр, стоявший неподалёку, мгновенно напрягся, его мышцы приготовились к стремительному рывку. Тхасар же тихо выругался на своём языке, его лицо исказила гримаса беспокойства — он слишком хорошо знал, что такие признаки могут означать лишь одно: опасность близка.

— Что? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холод, а сердце начинает биться быстрее. В воздухе витало нечто зловещее, и каждый мускул моего тела напрягся от внезапного осознания опасности.

— Шакалы, много, сильные, — сказал Каэр рублеными фразами, быстро и чётко, словно отчитываясь перед командиром на поле боя. — Вожак на среднем уровне могущества. Это значит, что нам предстоит непростое противостояние.

Тхасар медленно повернулся ко мне, его взгляд был серьёзным и немного тревожным. Он посмотрел мне прямо в глаза и твёрдо произнёс:

— Останься здесь. Не лезь вперёд. Ты ещё не знаешь наших правил, а в такой момент любая ошибка может стоить жизни. Да и сам ты ещё не цел — раны пока не зажили, силы не восстановились. Сейчас не время рисковать.

— Я не буду сидеть сложа руки, — твёрдо сказал я, глядя собеседнику прямо в глаза. В моём голосе звучала решимость, которой я сам в себе порой не ожидал. В глубине души я понимал, что настал момент, когда от моих действий может зависеть многое. — У меня есть меч, и я умею с ним обращаться. Я могу помочь в этом непростом деле. Я должен вам — этот долг висит на мне тяжёлым грузом, и я готов сделать всё возможное, чтобы его отплатить. Я не позволю опасности пройти мимо, не попытавшись что-то изменить. Я готов рискнуть всем, что у меня есть, ради общего дела.

Тхасар долго смотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли и понять, насколько серьёзно я настроен. Его взгляд был тяжёлым, но в то же время в нём читалось некое уважение. После долгой паузы он медленно кивнул:

— Хорошо. Тогда слушай. Если начнётся бой, держись рядом с Зурнами. Они чувствуют опасность раньше нас — их чутье не раз спасало племя в самых тяжёлых ситуациях. И не пытайся геройствовать. Здесь героизм — это не удар в лоб, а умение выжить и защитить своих. Помни, что порой самый мудрый поступок — это не бросаться в гущу сражения, а сохранить силы для более важного момента. Шакалы большие, но тупые. Не лезь к ним в пасть. Сами они не смогут укусить, но если подставишься — рви их коли подайся страху и гневу , не думай убивай.

Через несколько минут лагерь ожил: женщины быстро убирали мелкие вещи, мужчины проверяли крепления повозок, а Зурны, будто по команде, выстроились в полукруг, прикрывая центр лагеря своими массивными телами. Их рога теперь светились ярче, а зубы в приоткрытых пастях казались не просто острыми — они будто впитывали свет и отражали его холодным блеском.

И тут из пылевого облака донёсся звук — не крик и не рёв, а низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы и задрожали кончики пальцев. Этот звук, казалось, проникал в самую глубину души, вызывая первобытный страх. Это был не человеческий голос — нечто гораздо более древнее и могущественное. Это было предупреждение, предвестник неизбежной опасности. Следом раздался мерзкий шакалий рык, перемежающийся зловещим смехом, от которого по спине пробежал холодок. Облако из песка и пыли начало медленно окружать круг Зурнов и мужчин Сильван, словно живое существо, готовое поглотить их. В вихре песка мелькали невероятно быстрые гигантские туши — чудовища, вышедшие прямо из кошмаров. Когти, размером с человеческую ногу, клыки, напоминающие по длине руку, — всё это кружило в вихре, постепенно сжимаясь вокруг оборонительного кольца. Глаза шакалов сияли оранжевым светом, словно сам дух безжалостной пустыни обрёл плоть и теперь жаждал крови.

Сильваны же в одно мгновение преобразились. Из мирных путников они превратились в дикарей, чудовищ, сбросивших с себя всякий налёт цивилизованности и обнаживших свою глубинную суть. Их тела наливались зелёным светом, словно пронизанные энергией самой природы, глаза сияли нестерпимым голубым светом, а ногти стремительно трансформировались в острые когти. Человекоподобные зубы обратились в металлические синие клыки, сверкающие в полумраке. На телах Зурнов начали появляться отростки, а рога наливались светом зелени, придавая им ещё более устрашающий вид.

— На свою металлическую палку, не сдохни, человек, — произнёс Каэр, протягивая мне мой меч. Его голос изменился до неузнаваемости, став хриплым и угрожающим. Изменившаяся манера поведения заставила меня напрячься до предела. Я внезапно почувствовал себя совершенно лишним в этом окружении монстров, готовых к смертельной схватке. Я был всего лишь человеком, который в лучшем случае мог на краткий миг выдать чуть больше, чем ему было даровано природой, и теперь понимал, что мои шансы на выживание стремительно тают.

Я не понял того рокового мига, когда всё вдруг завертелось с безумной скоростью. Ещё мгновение назад всё казалось обычным, но в следующий момент произошёл взрыв хаоса — и вот уже во все стороны с ужасающей силой полетели куски плоти и брызги крови, окрашивая всё вокруг в алый цвет. Время словно остановилось, а разум отказывался принимать происходящее.

***

Я едва успел перехватить рукоять меча, как первый шакал ворвался в строй, будто выпущенный из пращи снаряд. Его когти рассекли воздух в сантиметре от моего лица — я отшатнулся, поскользнулся на рыхлой земле, и только инстинкт заставил меня рвануть клинок вперёд, не целясь, просто чтобы не дать твари сомкнуть челюсти на моём горле.

Лезвие чиркнуло по жёсткой шкуре, брызнула тёмная, почти чёрная кровь, пахнущая горелой костью и пылью. Шакал взвыл — звук был не звериным, а каким-то неестественно высоким, словно скрежет металла по стеклу. Он отскочил, припал на три лапы, а четвёртую поджал, и в этот миг я увидел: когти у него не просто длинные — они будто отлиты из обсидиана, с прожилками раскалённого оранжевого света внутри.

Рядом грохнул удар — один из Зурнов рванул вперёд, его четыре рога вспыхнули изумрудным огнём, и он врезался в бок другому шакалу, словно таран. Тварь взлетела над землёй и рухнула, ломая рёбра о собственные когти. Зурн не стал добивать: он тут же отступил, прикрывая собой двух женщин, которые держали в руках не оружие, а связки тонких нитей — и эти нити вдруг начали вибрировать, сплетаясь в воздухе в мерцающую сеть.

Каэр метнулся мимо меня, его когти оставили в воздухе зеленоватые росчерки, и одним движением он срезал голову третьему шакалу. Голова покатилась, глаза ещё миг светились, а потом погасли, как угли, в которых не осталось жара.

— Держи строй! — рявкнул Тхасар, и голос его теперь звучал не как у старика, а как у вожака стаи , привыкшего командовать в бою. Его синие глаза горели, а по коже бежали светящиеся узоры, будто по венам текла не кровь, а лунный свет. — Не давай им прорваться к повозкам!

Я огляделся: шакалов было больше, чем я мог сосчитать. Они кружили, как вихрь, то ныряя в атаку, то отскакивая, чтобы сбить ритм. Их вожак ещё не показался — но я чувствовал его взгляд, тяжёлый и холодный, словно камень, прижатый к затылку.

Один из шакалов, оскалившись и издав хриплый рык, рванул прямо на меня — его жёлтые глаза горели звериной яростью, а шерсть на холке встала дыбом, создавая впечатление ещё более крупного и опасного зверя. Он раскрыл пасть так широко, что в ней можно было бы спрятать человеческий торс; острые клыки блеснули в тусклом свете, словно кинжалы, готовые вонзиться в плоть. Из пасти вырывалось тяжёлое, хриплое дыхание, наполненное запахом разложения и крови. Сердце у меня замерло от ужаса, я растерялся, зато то животное желание жить нет , на референсе вскинул меч, вкладывая в удар всю силу, какую мог собрать в тот миг. Мышцы напряглись до предела, жилы на руках вздулись, и на мгновение клинок вспыхнул золотисто-голубым светом, а затем увеличился вдвое , тело не могло больше пропустить божественной . В этот момент время будто остановилось, и я почувствовал, как внутри меня просыпается древняя сила, о существовании которой даже не подозревал. Вокруг нас вихрем закружились тени, воздух наполнился треском разрядов, и каждый волосок на моём теле встал дыбом от напряжения.

Удар пришёлся точно в челюсть твари, и она отлетела, но не упала — только встряхнула головой, будто стряхивая воду, и снова бросилась вперёд. В этот момент я понял: обычные удары их не берут. Их шкура была как броня, а боль, похоже, лишь раззадоривала.

Сбоку мелькнул силуэт — Тхасар прыгнул, его когти вонзились в бок шакалу, и тот вдруг обмяк, будто из него выкачали всю ярость. Старик выдернул когти, и на месте ран вспыхнули зелёные искры, которые тут же погасли.

— Их нельзя просто рубить! — крикнул он, не оборачиваясь. — Режь по суставам, бей в глаза, в пасть — туда, где сила держится слабее! И не стой на месте!

Я кивнул, хотя он не видел, и снова рванул вперёд, на этот раз целя не в грудь, а в переднюю лапу, в место, где сустав выглядел чуть светлее, будто подсвеченный изнутри. Меч вошёл, хрустнуло, шакал взвизгнул и рухнул на бок, но тут же попытался подняться, волоча сломанную конечность. Я не дал ему шанса — второй удар пришёлся в глаз, и тварь наконец затихла.

В воздухе пахло озоном и гарью, будто где‑то рядом ударила молния. Я огляделся: Сильваны сражались не как люди и не как звери — они двигались в ритме леса, каждый шаг, каждый взмах когтей был частью единого дыхания. Зурны стояли стеной, их рога светились всё ярче, а из‑под копыт, похожих на когтистые лапы, сыпались искры, будто земля сама откликалась на их присутствие.

И тут из пылевого облака вышел он — вожак.

Он был крупнее остальных, с шерстью цвета остывшей лавы и глазами, в которых не было зрачков — только сплошной оранжевый огонь. На его спине виднелись костяные наросты, похожие на шипы, а когти оставляли в земле глубокие борозды, будто он шёл по мягкому воску. Он не рычал, не скалился — он просто смотрел, и этого было достаточно, чтобы сердце замерло, а потом забилось вдвое быстрее.

Вожак сделал шаг, и земля под ним дрогнула. Ещё шаг — и воздух вокруг него начал искажаться, как над раскалённым камнем. Он поднял лапу, и из когтей вырвались тонкие нити пламени, которые потянулись к ближайшему Зурну.

Зурн взревел — звук был таким мощным, что у меня заложило уши. Его рога вспыхнули ослепительным зелёным светом, и он рванул навстречу вожаку, не пытаясь уклониться, не ища обходного пути — он шёл напролом, как буря, которую нельзя остановить.

Сильваны вокруг меня замерли на долю секунды, будто прислушиваясь к чему‑то, чего я не мог услышать. Потом Каэр рявкнул что‑то на своём языке, и все одновременно отступили, образуя полукруг, оставляя пространство для Зурна и вожака.

Я хотел броситься вперёд, помочь, но Тхасар схватил меня за плечо железной хваткой.

— Стой, — прошипел он.

Зурна разорвало в одно мгновение. Его тело было разорвано на мелкие части множеством потоков ярко-рыжих песчинок.

Потом всё произошло слишком быстро: вожак зарычал , его пламя загорелось сильнее, а другой Зурн, пошатываясь, сделал ещё шаг вперёд. Вожак поднял голову, его глаза на мгновение сверкнули, а потом он рыча ударил приблизившегося Зурна , тот рухнул с раздавленной головой , его тело упало будто из него вытащили стержень, державший его на ногах.

Тишина накрыла лагерь плотным, почти осязаемым одеялом — тяжёлая, странная, будто весь мир затаил дыхание и замер в ожидании чего-то неизбежного. Воздух словно сгустился, и каждый вздох давался с трудом. Потом следующий Зурн, медленно опустив голову, направился к вожаку. Его рога, прежде сверкавшие внутренним светом, теперь потускнели и погасли, как угасающие угли. Он тяжело опустился на землю, словно окончательно признав своё поражение и отдавая себя на волю судьбы. Я стоял неподалёку и, тяжело дыша, наблюдал за этим животным актом преданности, который казался одновременно и величественным, и трагичным. Вожак, не проявляя ни капли жалости, начал терзать Зурна, рвя его бок мощными челюстями. Из раны на боку Зурна сочилась густая, тёмная кровь, которая пахла травами и дождём — запах был одновременно землистым и горьким, шакал смакавал его внутренности , его пасть была в крови и кишках . Остальные сильваны замерли, словно понимая, что это конец, и их тела дрожали от безмолвного ужаса. А я, вопреки здравому смыслу, вопреки всем инстинктам самосохранения, пошёл вперёд — глупое, иррациональное желание вело меня, словно маня в самую пасть смерти, и я не мог ему сопротивляться.

Вожак шакалов оскалился, демонстрируя свои острые клыки, — казалось, он откровенно насмехается надо мной, такой ничтожной букашкой в сравнении с ним. Я понимал, что шансов на победу у меня нет абсолютно никаких, но мысль о том, что этот монстр медленно сожрёт сначала Зурнова, а потом Сильвана, была для меня невыносима. Я не мог просто стоять и бездействовать, наблюдая за их гибелью. Нет, это был не альтруизм, а скорее людская гордость — то чувство, которое заставляет человека подавлять страх, даже когда сердце готово выпрыгнуть из груди. На моём лице, перекошенном от ужаса, вдруг прорезалась улыбка — наверняка со стороны это выглядело невероятно жалко. Я, ещё не достигший зрелости, стоял с мечом в руке, который казался крошечным по сравнению даже с самым маленьким когтем этого чудовища.

Огонь вспыхнул ярким пламенем, и аура монстра стала ещё более зловещей и густой. На меня словно надавил мощнейший пресс со всех сторон — воздух будто исчез, и я едва мог дышать. В глазах лопались капилляры, и мир окрасился в багровые тона. Из ушей потекло что-то тёплое, а тело было сдавлено так сильно, что я не мог сделать даже вдох. Кости затрещали, мышцы начали лопаться, словно первые канаты под непосильной нагрузкой, из живота разлилась безумная боль, а рот наполнился кровью. Серп смерти уже не просто висел над моим горлом — он буквально резал его, и, по страшному совпадению, я умирал стоя.

В голове стремительно проносились вспышки воспоминаний всей моей короткой жизни: рождение, первые годы, изнурительная работа в поле, выбор бога-покровителя, знакомство с Анарет и короткое, но яркое путешествие с ней, её нелепая смерть и то, как её мёртвое тело закапывали в землю, сражение с Джином, знакомство с Сильванами и всё, что произошло буквально минуту назад. Мысли кружились в калейдоскопе, и я осознавал, сколько всего не успел сделать, как нелепа и смешна такая смерть.

Постепенно в глазах темнело, словно кто-то медленно задергивал занавес перед моим взором. Мысли с невероятной скоростью исчезали, оставляя после себя лишь пустоту и звенящую тишину в голове. Я чувствовал, как растворяюсь, утрачивая связь с окружающим миром, и в какой-то момент меня буквально не осталось — ни мыслей, ни ощущений, ни самого «я».

***

Эль с недоумением наблюдал за нелепой смертью человека. Он видел, как тот без пользы и по собственной глупости погибает. Тех, кого он хотел защитить, разрывали на части и пожирали. Это не вызывало у него никаких эмоций, лишь разочарование.

Он думал, что человек сможет его удивить, но этого не произошло. Эль был очень разочарован, хотя и знал, что так и будет. Даже обладая силой богов, люди остаются всего лишь людьми — слабыми и неспособными на великие дела. Они существуют лишь для того, чтобы служить богам, как стадо овец, которое кормит своего пастуха.

Эль с нескрываемым презрением и лёгким любопытством наблюдал за тщетными попытками человечка восстановить своё разрушенное тело. Он отчётливо чувствовал, как сущность человека отчаянно пытается собрать остатки божественной силы, чтобы починить сломанный сосуд жизни. Было почти комично видеть, как даже после физической смерти этот человек продолжал цепляться за жизнь, словно не желая смириться с неизбежным. Из праздного интереса Эль позволил ему попытаться, но почти сразу стало ясно — всё бесполезно. У человека не было нужного навыка, который позволил бы преобразовать прилив силы в восстановление тела. Самовосстановление, пусть и заложенное на каком-то глубинном уровне, не являлось осознанным умением, которым можно управлять. Поэтому божественная сила, вместо того чтобы сконцентрироваться и пойти на исцеление, бесцельно растекалась в пространстве, не принося никакой пользы. Понаблюдав некоторое время за этими бесплодными усилиями, Эль лёгким движением стёр свой знак с лба человека — символ их временной связи. Затем он окончательно разорвал связь и равнодушно отвёл взгляд, утратив интерес к этому скучному и бессмысленному зрелищу.

***

Тьма и пустота, безмолвие и мрак — всё слилось в единое целое, образуя бездонный океан небытия. Вакуум без координат, без «здесь» и «так»: ни ориентиров, ни границ, ни малейшего признака чего-либо знакомого. Ни следа, ни звука, ни намёка на бытие — лишь бескрайняя бездна, где всё растворяется в абсолютном ничто. Здесь нет ни времени, ни «я», ни «моё», нет ничего, что можно было бы обозначить или постичь разумом. Абсолютный покой, застывший в пустоте, словно время здесь остановилось навсегда. Тишина вечности — в нигде и никогда, где даже само понятие существования теряет смысл. Даже цветов нет, нет ни ярких оттенков, ни мягких полутонов — это совершенно невообразимо, это за пределами всякого представления. Это то, что выходит за рамки любого понимания, то, что невозможно описать словами или охватить мыслью. Вечный застывший миг чего-то без нечего в негде, что некогда не было и, возможно, никогда не будет. Это состояние, где исчезают все границы и различия, где всё сливается в единую бесформенную массу абсолютного небытия.

Я был там — в месте, где не существовало ничего, кроме пустоты. Я словно висел в абсолютно пустом пространстве, лишённом каких-либо ориентиров и границ. Время там теряло свой смысл: одна секунда растягивалась до невообразимых размеров, превращаясь в вечность. Это было самой безумной пыткой, которую только можно представить. Что-то рвало меня на части, крошило мой внутренний мир, разрушало все привычные представления о себе и окружающем. Я сам становился одновременно и частью этого небытия, и чем-то отдельным от него — противоречивое, неразрешимое состояние. Всё во мне было размыто, границы между «я» и «не я» исчезли. Казалось, что существует нечто, что не является мной, но в то же время это было частью меня. Не было ни границ, ни переходов — только абсолютное отсутствие, пустота, которая поглощала всё. Тот, кто существует в мире форм и ограничений, никогда не сможет по-настоящему понять всю глубину и бесконечность этой абсолютной пустоты, этого небытия, где нет ни начала, ни конца, ни даже самого понятия существования.

Я начал говорить , хоть в этом месте не было ничего что могло говорить.

**""«0»

— Я есть.

***

— Я есть

. ****

— Я

*****

— Существую

******

— Тот кто есть.

— Я есть.

***

буду б. Буду..— Я есть

****

— Я

*****

— Существую

******

— Тот кто есть.

Дни, недели, годы — всё текло своим чередом, словно река, несущая воды мимо берегов времени, и оно долгое время не говорило, не произносило тех самых слов, которые так давно висели в воздухе, тяжёлыми и невысказанными. В небытие, в несуществование, где границы реальности размыты, а смысл ускользает, как песок сквозь пальцы. Уже не я, а оно говорило то, что не говорилось в месте, которое можно назвать ничем — месте, где нет ни форм, ни очертаний, ни даже тени того, что могло бы дать опору мысли. Нельзя сделать ничего, потому что в этой пустоте действия теряют смысл, слова — звучание, а мысли — направление. Но оно, что уже потеряло меня, пыталось сказать, словно последний отголосок сознания, цепляющийся за возможность выразить то, что невозможно выразить. Пыталось и не пыталось — эта борьба между желанием высказаться и осознанием бессмысленности любых слов создавала парадоксальную ситуацию. Всё происходящее было нелогично, словно мир перевернулся, и привычные законы мышления больше не работали. Логика существует в бытии, где есть причинно-следственные связи, где можно проследить путь от мысли к действию, но в небытие нет ничего — ни логики, ни смысла, ни даже тени того, что могло бы дать опору.

***

В абсолютной пустоте, в пространстве, где не было ни времени, ни материи, ни даже намёка на бытие, вдруг возникло едва уловимое движение — толчок, словно от далёкой, почти забытой опоры. Оно, это неопределённое «оно», начало ощущать нечто — не пустоту, не небытие, а что-то совершенно новое, то, чего раньше не существовало в этом абсолютном вакууме. Это «что-то» манило, притягивало, и «оно» потянулось к нему, хотя у него не было ни рук, ни тела, ни даже самого понятия «себя». По мере того как «оно» приближалось к этому неведомому «чему-то», оно начинало обретать какие-то черты, возрождать в себе нечто, что могло быть «собой», «мной» или кем-то ещё. И вот, в какой-то момент, то, что казалось нестабильным и практически несуществующим, вдруг обрело бытие, стало частью реальности. И тогда оно изрекло, словно провозглашая свою новую сущность: «Я есть существующий». Эти слова прозвучали в полном ничто, но они обрели смысл, потому что что-то — неведомая сила, высшая сущность или просто закон бытия — позволило им прозвучать. С этого момента его сущность начала поддерживаться чем-то большим, чем просто пустота. Появился гарант существования, тот, кто или что даровало ему бытие и возможность быть.

***

Годы словно становились ступеньками, по которым я медленно восходил из глубин бессознательного «оно» к осознанному «я». Хотя временами мне казалось, что я всё ещё пребываю в небытие, в состоянии, где нет ни времени, ни пространства. Но в то же время я ощущал себя неким пловцом в бескрайнем море или в стремительной реке жизни — течение уносило меня, но в то же время давало возможность чувствовать связь с чем-то большим, чем просто собственное «я». Если попытаться выразить это в словах, то получится образ постоянного движения, поиска и одновременно единства с чем-то всеобъемлющим и таинственным. Это было первородное море — бескрайняя лужа первозданных сил творения, которая существовала в небытие, словно вне времени и пространства. Я не понимал, откуда она взялась, и вообще не мог осмыслить происходящее. Всё вокруг казалось непостижимым, загадочным и чуждым моему сознанию. Я задавался вопросами: почему я оказался здесь? Почему я не умер? Или, может быть, я всё-таки умер, но если так, то почему не исчез бесследно? Почему я не растворился в этой бездне? Возможно ли вообще выбраться отсюда? Если да, то каким образом? А если нет, то что мне теперь делать? Эти вопросы роились в голове, не давая ни малейшего ответа, и лишь усиливали чувство растерянности и тревоги.

***

Я открыл глаза в своём теле — и мир обрушился на меня всей своей мощью. Вокруг был не просто мир — он был переполнен ощущениями: запахи, яркие вспышки света, оглушительные звуки… После абсолютного небытия, где не существовало ничего, эти ощущения казались одновременно невыносимой пыткой и величайшим наслаждением. Я попытался ощутить силу Эля — но нет, связь была безвозвратно оборвана моей смертью.

Оглядевшись, я попытался оценить, сколько времени провёл в небытии. Судя по тому, что происходило вокруг, прошло не больше трёх минут — но и этого хватило песчаным волкам, чтобы устроить настоящую бойню. Все взрослые Зурны были мертвы, а мужчины Сильван тоже погибли — хищники уже пировали их телами, не щадя никого. Некоторые женщины были разорваны вместе с детьми — от них остались лишь кровавые ошметки. Вожак с жадностью пировал, устроив пиршество прямо на трупе Тхасара. Моё собственное тело, к счастью, осталось нетронутым — видимо, волки не заметили, что я всё ещё жив внутри.

В моей руке по-прежнему был меч — и я почувствовал, как тело, пережившее смерть и воскрешение, наполняется невероятной силой, пришедшей словно из иного мира. Но я понимал: эта сила быстро иссякнет. Собрав остатки воли, я мощно прыгнул — и, как ни странно это звучит, оттолкнулся от самого воздуха, словно он был твёрдой поверхностью. В мгновение ока я оказался прямо над вожаком и, вложив в удар остатки сил Эля, усилил мощь своего удара. Клинок вспыхнул ярким светом, увеличился в размерах — и я одним мощным взмахом отрубил вожаку голову.

Всё произошло за долю секунды — но я не остановился. Переместившись к следующему волку, я убил его и бросился дальше. Так, словно одержимый, я уничтожал одного шакала за другим — и за какие-то полминуты полностью истребил всю стаю.

Глава 5

От лица одного выжившего мальчика из Сильван.

Я не сразу понял, что он умер.

Он стоял — а потом перестал стоять. Не упал, не закричал, не схватился за рану. Просто осел, будто из него вынули что-то, что держало его , — и он стал мешком, в котором больше не было человека. Меч выпал из руки, стукнулся о землю, и этот звук был самым тихим из всего, что звучало вокруг.

Я хотел бежать к нему, но меня уже схватили за шиворот и швырнули под повозку. Женские руки — мать одной из девочек, с которой я утром играл в камешки. Она прижала меня к земле, накрыла собой, и я чувствовал, как она дрожит. Вся её спина дрожала, как лист на ветру.

— Не смотри, — прошептала она.

Я смотрел.

***

Зурны умирали первыми.

Они стояли полукругом, рога горели зелёным, и я верил — до последнего мгновения верил, — что они выдержат. Что Зурны всегда выдерживают. Так было всегда: когда приходили волки, когда чужаки пробирались к лагерю, когда лес рычал так, что не было слышно собственных мыслей, — Зурны вставали стеной, и стена не падала.

Вожак шакалов поднял лапу. Из когтей брызнул огонь — не рыжий, как от костра, а белый, как раскалённый песок. Нити пламени ударили в первого Зурна, и тот рванулся навстречу, не уклоняясь, не думая — так, как умели только они: напролом, всем телом, всей своей огромной, доброй, нелепой храбростью.

Я помню, как его рога вспыхнули ярче, чем когда-либо. Как копыта выбили из земли комья. Как он набирал скорость, и земля дрожала под ним, и казалось — сейчас он снесёт эту тварь, размажет по земле, и всё закончится.

Не закончилось.

Вожак не уклонился. Он просто поднял вторую лапу — медленно, лениво, будто отгонял муху. Из когтей вырвались потоки песка, раскалённого, светящегося рыжим, и они прошли сквозь Зурна, как раскалённые ножи сквозь бумагу. Не разрубили — разорвали. На тысячу частей. Мгновенно. Зурн исчез в облаке красных песчинок, и из этого облака посыпались куски: рога, копыта, шкура, мясо. Всё вперемешку, всё горящее, всё ещё тёплое.

Я успел увидеть, как его зелёный глаз, целёхонький, словно в нём жила последняя искра, покатился по земле и остановился у меня под повозкой. Зрачок в нём ещё подрагивал — а потом замер.

Я закричал. Не помню — закричал ли вслух или только внутри, но женщина, которая лежала на мне, вдавила мою голову в землю так, что я укусил собственный язык.

***

Второй Зурн не побежал. Третий не побежал. Четвёртый — тоже.

Они шли. Один за другим, тяжело, медленно, опустив головы, и рога их уже не горели — они тлели, как угли, которые знают, что дотлеют. Это было... я не знаю, как сказать. Я видел, как Каэр — мой Каэр, который утром смеялся, рассказывая мне, что каждый Зурн имеет свой характер, — стоял рядом со своим зверем и клал руку ему между рогов. И Зурн наклонил голову, и Каэр прижался лбом к его морде, и они стояли так одну секунду, две, три — а потом Каэр отступил, и Зурн пошёл.

Вожак ударил его лапой по голове. Просто ударил — без огня, без песка, просто костяной лапой, размером с мой торс. Череп хрустнул, и Зурн рухнул, как ствол подгоревшего дерева, — медленно, будто нехотя. Тело осело, из него будто вытащили стержень, который держал его на ногах. Из ноздрей хлынула тёмная кровь. Он ещё дышал — я видел, как бок вздымается и опадает, вздымается и опадает, — но вожак уже встал над ним и начал есть.

Не рвать — есть. Медленно, методично, погружая морду в бок Зурна, доставая куски внутренностей, которые пахли травой и дождём. Я знал этот запах — Зурны всегда пахли травой и дождём, даже в сухую погоду. Теперь этот запах смешался с кровью, и от этого сочетания меня затошнило.

Следующий Зурн подошёл и лёг. Просто лёг перед вожаком, подставив бок, и вожак стал рвать его. Тихо, без рыка, без сопротивления.

Я не понимал. Я не мог понять. Почему они не сопротивляются? Почему просто ложатся?

Потом, позже, Тракасар — когда он ещё был жив — говорил мне: «Они не боятся. Они просто знают. Как лес знает, когда сбросить листву».

Но тогда я не знал этого. Я только видел, как те, кого я утром гладил по тёплой шее, чьими глазами любовался, — исчезали. По одному. По куску. По капле.

***

Мужчины Сильван не побежали.

Они не могли бежать — это не их путь, не их закон. Но они и не бросались вперёд бездумно. Они двигались так, как их учил лес: быстро, но без суеты, каждый — к своей позиции, каждый — прикрывая соседа. Их тела налились зелёным светом, когти удлинились, зубы стали синими клыками, и они были прекрасны в этот миг — дикая, чужая, древняя красота существ, которые принадлежали этому миру больше, чем я.

Первым умер Нэлор. Молодой сильван, который вчера показывал мне, как плести нить из коры. Он прыгнул на шакала, вцепился когтями в его спину, и его когти полоснули по шкуре, оставляя зеленоватые росчерки, — а шакал просто перекатился, придавив его телом к земле, и Нэлор не поднялся. Шакал поднялся, а Нэлор — нет. Я видел его лицо: оно было повёрнуто ко мне, глаза открыты, синева в них ещё мерцала, но уже бездыханно, как замёрзший родник.

Каэр убил трёх шакалов. Трёх. Он двигался так быстро, что я не мог следить — только видел зелёные росчерки в воздухе и тела, которые падали. Но четвёртый зашёл сзади, пока Каэр разбирался с третьим, и вцепился ему в ногу. Каэр зарычал, обернулся, полоснул когтями — но шакал не отпустил. Пятый прыгнул сверху. Шестой — сбоку. Каэр ещё бился, ещё рвал, ещё кричал что-то на нашем языке, что-то короткое и яростное, — а потом их стало слишком много, и он просто исчез под горой тел, зубов, когтей. Я слышал, как хрустнуло — громко, отчётливо, — и Каэр перестал кричать.

Тракасар бился дольше всех.

Он не был воином — он был стариком, путником, который всю жизнь шёл вперёд просто потому, что идёт вперёд. Но в этот миг я увидел, что значит быть сильваном по-настоящему. Его тело светилось не зелёным — белым, лунным, холодным светом, который был старше меня, старше лагеря, старше, может быть, самого леса. Он двигался медленно, но каждый его удар был точен: коготь — в сустав, в глаз, в пасть, туда, где броня шкуры тоньше. Он убил двух шакалов и ранил третьего, и даже вожак на секунду отпрянул от него.

Но вожак не стал с ним драться. Он просто поднял лапу — и из-под когтей вырвались те самые нити огня, которые разорвали Зурнов. Тракасар не уклонился. Он стоял, светился, и его губы шевелились — он что-то говорил, но я не слышал, не мог слышать сквозь рык и хруст. Нити прошли сквозь него — и он рассыпался. Не на куски, как Зурн, а на искры. Зелёные и серебристые, как лунный свет, который я видел на его руках. Они взлетели в воздух, закружились — и погасли.

Одна искра упала возле моей повозки. Я протянул руку и коснулся её. Она была тёплой. Потом остыла.

Тракасара больше не было.

***

Шакалы пошли по женщинам и детям.

Те, кто прятался под повозками, те, кого матери прижимали к себе, те, кто не мог бежать, — стали следующими. Шакалы не разбирали. Они рвали всё, что двигалось, и всё, что не двигалось.

Женщина, которая накрывала меня, вскочила — я не знаю зачем, может, увидела, что её ребёнок лежит слишком близко к краю, — и шакал прыгнул. Я видел, как его челюсти сомкнулись на её плече, как он дёрнул, и она улетела из моего поля зрения. Я слышал крик — короткий, оборвавшийся на полуслове. Потом треск. Потом хруст.

Рядом, под соседней повозкой, лежала девочка — Лирра, с которой я утром играл. Её мать обхватила её обеими руками и прижала к груди, и её тело светилось зелёным — она пыталась, она изо всех сил пыталась спрятать дочь, сделать себя щитом. Шакал ударил лапой — один раз, сверху вниз. Мать не отлетела. Она просто... просела. Как мокрый снег, на который наступили. Зелёный свет на её коже мигнул и погас. Лирра закричала — тонко, пронзительно, как птица, — и шакал наклонился к ней.

Я зажмурился. Не мог, не хотел, не имел права смотреть, но тело не слушалось — оно зажмурилось само, и я только слышал, как крик оборвался, и что-то мокрое шлёпнуло на землю рядом с моей повозкой.

Кто-то из женщин — я не видел кого — схватил младенца и побежал. Просто побежал, без оглядки, без мысли, чистым материнским ужасом. Шакалы не стали догонять. Один из них просто дёрнул головой, и из его пасти вылетела дуга огня — тонкая, быстрая, как брошенный нож. Она прошила женщину насквозь, и та бежала ещё два шага, а потом упала. Младенец выкатился из её рук и заплакал. Заплакал — тонко, жалобно, не понимая.

Шакал подошёл, наклонился. Плакать перестал.

***

Я лежал под повозкой, уставившись в землю, и во всём мире не осталось ничего, кроме запаха крови и моего собственного дыхания. Рядом со мной, в пыли, лежал зелёный глаз Зурна. Я взял его. Просто схватил, потому что руки должны были что-то сделать, а больше нечего было делать. Он был тёплый, гладкий, тяжёлый. Я держал его обеими руками и думал, что если сожму крепче, то что-то изменится. Что если не дышать, то всё окажется сном. Что если закрыть глаза и открыть их снова, я увижу Каэра, который смеётся, и Тракасара, который гладит бороду, и Зурна, который лизал мне щёку.

Я открыл глаза.

Ничего не изменилось.

Человек — Яхве — лежал там, где упал. Шакалы не тронули его. Может, думали, что он уже мёртв. Может, им было всё равно. Они были заняты: ели, рвали, таскали куски. Вожак сидел на том, что раньше было Тракасаром, и жевал, и его руку — два оранжевых провала — горели ровно, без жара, без мысли, как два фонаря в тёмном окне.

Я держал глаз Зурна и молчал. Потому что кричать было некому, бежать было некуда, и лес, который всегда нас прятал, молчал.

***

А потом всё изменилось. Изломанное, едва узнаваемое тело человека по имени Яхве, которое казалось навсегда утраченным, вдруг начало оживать. Кусочки плоти медленно собирались воедино, словно по волшебству возникая из пустоты. Тело человека горело нестерпимо тусклой, но в то же время завораживающей аурой — белой, с лёгкими переливами золотого цвета, напоминающими оттенки утреннего восхода. Никто из присутствующих не обратил на это внимания, кроме одного мальчика. Его глаза, полные удивления и восхищения, не могли оторваться от этого невероятного зрелища. Он увидел нечто настолько прекрасное и величественное, что, несмотря на весь ужас и хаос, царившие вокруг, его душа наполнилась светом и он, сам того не осознавая, произнёс слова, полные благоговейного трепета.

— Да пребудет Яхве на этой земле! Да будет он нашим царём, нашим богом, нашим отцом! Да спасёт он от мучений! Да станет его свет нашим щитом!

Первая молитва, первая молитва слабого к слабому, страдающего — к страдающему. Она была произнесена с такой искренностью и болью, что казалось, будто каждое слово вырывается из самой глубины души. Это была первая искренняя просьба о помощи и спасении, в которой сосредоточились все страхи и отчаяние маленького сердца. Мир услышал эти слова, но остался равнодушным, словно они были лишь эхом в пустоте. Боги вовсе не обратили внимания на молитву, будто она не стоила их внимания, будто им было совершенно безразлично страдание мальчика. Но Яхве, ещё не полностью пришедший в себя, всё же уловил эти слова. Он услышал их так, словно они были его собственными, почувствовал боль и отчаяние мальчика как свою собственную боль. Яхве словно впитал в себя все страхи ребёнка, потому что только он был способен нести этот груз в своей душе. И вдруг тело Яхве встало, и мальчик замер, не веря своим глазам. Он не мог поверить, что Яхве откликнулся, что его сила преобразилась, стала иной. От неё теперь веяло чем-то волшебным, чем-то таким, что не пугало, а, наоборот, дарило ощущение защищённости и тепла. Это было похоже на чувство, которое испытывает ребёнок, когда ощущает надёжную спину отца и тёплые объятия матери, или когда впервые в жизни у него получается слепить из глины горшок — совершенный и прекрасный.

Его движения мальчик не заметил — всё произошло слишком быстро. Лишь вспышка бело-золотого сияния, словно луч восходящего солнца, взмыла в небо и, подобно падающей звезде, с неумолимой точностью отрубила голову вожаку песчаных шакалов. Всего один миг — и тварь, которая в этот день уничтожила всё, что было миром и смыслом жизни мальчика из Сильвана: его дом, его семью, его племя, — рухнула на землю с оглушительным грохотом. Шея без головы начала орошать песок вокруг черно-бардовой кровью, которая растекалась во все стороны, окрашивая пустыню в зловещие тона. Могучее сердце ещё несколько мгновений продолжало качать кровь в обезглавленном теле, которое судорожно дёргалось в агонии. Мальчик, стоявший в стороне, улыбнулся не по-детски, глядя на это зрелище. Меч, который был в руках Яхве, показался ему самым прекрасным оружием на свете — символом справедливости и возмездия. В этот момент мальчик захотел стать таким же мечом — острым, безжалостным и несущим гибель чудовищам, которые угрожают миру и покою людей. Он мечтал стать тем, кто сможет защитить слабых и отомстить за погибших близких.

Остальные шакалы ещё не поняли, что вожак мёртв.

Они стояли вокруг его тела — морды вниз, пасти приоткрыты, — и в их глазах было что-то, чего я не видел раньше: замешательство. Не страх — шакалы не знали страха. Замешательство, как у муравьёв, у которых разорили тропу: они бегают кругами, тычутся, ищут направление, которого больше нет.

Яхве не дал им времени.

Он двинулся — и я не увидел шага. Не было шага. Не было разбега. Он просто оказался среди них, как молния оказывается среди деревьев: мгновенно, без предупреждения, и уже поздно. Меч в его руке — тот самый, что горел бело-золотым, и свет его был не светом, а болью, которая обрела форму. Я видел, как лезвие вошло в бок ближайшего шакала — вошло легко, без усилия, как зубы входит в мякоть переспелого плода, — и вышло из другого бока, и на клинке не было крови. Не потому что её не было — а потому что свет сжигал её, испарял, превращал в пар, который пах железом и горелым мясом, шерсть в месте ранее затлела, запахла горелым. Движения рукой короткое сверху вниз.

Шакал распался пополам. Не разрубился — распался. Верхняя половина отделилась от нижней и осела, как крышка сундука, и внутренности вывалились наружу — розовые, склизкие, дымящиеся. Ноги ещё стояли — секунду, две — а потом подогнулись, и всё лежало в куче, и всё ещё шевелилось.

Я смотрел и не мог смотреть. Не мог отвести глаз. Это было — я не подберу слова, которые не предали бы того, что я чувствовал, — это было красиво. Красиво так, как красива молния, которая бьёт в дерево и раскалывает его: страшно, необратимо, и от этого — ещё прекраснее. Я ненавидел себя за слабость, это чувство ненависти к себе смешивалось с невероятным трепетом к нему. Ненавидел — и смотрел в восхищение.

Второй шакал бросился на Яхве. Открыл пасть — огонь, рыжий, плотный, как кусок расплавленного металла, — и Яхве не уклонился. Он поднял левую руку, и огонь ударил в ладонь — и погас. Просто погас, как свеча, на которую дунули. Я видел, как пальцы Яхве сомкнулись — он словно зачерпнул остатки пламени и сжал, и между его кулаком проступил золотой свет, который на мгновение стал белёсым , а потом — белозолотым . Шакал замер, не понимая, куда делся его огонь, и в этот миг меч вошёл ему в пасть — снизу, через нёбо, через череп, — и вышел из макушки, и клинок засветился ярче, и глаза шакала взорвались — не лопнули, а именно взорвались, брызнув чёрной жидкостью, которая загорелась на воздухе и горела синим, неестественным, холодным пламенем.

Яхве выдернул меч. Шакал рухнул. Ещё дёргался — ноги скребли землю, хвост бил по песку, — но это были уже не движения живого, а судороги механизма, у которого сломалась пружина.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Яхве не останавливался. Он не бежал — он тек. Так, как течёт река, когда она выходит из берегов: не спеша, но неудержимо, и всё, что на пути, — снесено, затоплено, утрачено. Каждый взмах меча — один тварь. Каждый — один. Без промаха, без лишнего движения, без единой траты силы, которая не пришлась бы в цель.

Я считал. Не знаю зачем — может, потому что в счёте есть порядок, а в том, что происходило, порядка не было. Но я считал. Шестой — рассечён от плеча до бедра, рёбра разошлись, как страницы книги, и между ними было темно и мокро. Седьмой — обезглавлен, голова покатилась по песку, и пасть в ней ещё открывалась и закрывалась, как у рыбы на берегу. Восьмой — разрублен поперёк, и верхняя половина перевернулась в воздухе, и я увидел его живот — белый, раздутый, с ребрами, которые торчали, как палочки от барабана, — и он упал на спину, и внутренности вывалились наружу, и песок под ними потемнел.

Девятый шакал попытался бежать.

Он развернулся — тяжело, неуклюже, цепляя задними лапами за собственный хвост, — и бросился наутёк, и я увидел в его беге то, чего не видел никогда: панику. Настоящую, звериную, без остатка разума, панику существа, которое поняло, что оно — добыча. Его лапы мелькали, песок летел из-под когтей, и он уже был далеко — казалось, ещё мгновение, и он исчезнет, растворится в мареве, уйдёт, выживет.

Яхве не побежал за ним.

Он поднял руку — ту, в которой не было меча, — и сжал пальцы. Не сильно. Не резко. Просто — сжал, как сжимают травинку, которую хотят сломать.

Шакал споткнулся. Не обо что — просто споткнулся, как будто ноги перестали принадлежать ему. Он упал. Встал. Снова упал. И я увидел — его тело гнулось не там, где должно гнуться. Спина выгнулась дугой, неестественно, назад, и позвоночник проступил под шкурой, как верёвка под тканью, и шкура начала трескаться — не рваться, а именно трескаться, как пересохшая глина, — и из трещин полезло мясо, и из мяса — кровь, и из крови — жар, и шакал начал кричать.

Шакал кричал.

Я не знал, что они умеют кричать. Вой — да. Рык — да. Скуление — да. Но этот звук был — криком. Высоким, тонким, пронзительным, на грани слышимого, как если бы всё, что было живого внутри него, разом вышло наружу через горло. Тело шакала поднималось и опускалось, поднималось и опускалось — он дышал, он кричал, он был ещё жив, — а Яхве стоял и смотрел, и рука его была всё так же сжата, и лицо его было — пустым. Без гнева. Без жалости. Без торжества. Пустым, как небо, в котором нет ни солнца, ни облаков, ни звёзд — только свет, который ниоткуда.

Шакал перестал кричать. Его тело обмякло, осело, расползлось по песку, как тающая глыба льда, и шкура его потемнела, и мясо отделилось от костей, и кости почернели, и всё, что осталось, было кучей, от которой поднимался пар — густой, белый, сладковатый, и от его запаха меня вывернуло, и я блеванул прямо на себя, и вытирал рот рукавом, и снова смотрел.

Тридцатый шакал — последний — не бежал.

Он стоял посреди поля, среди тел своих сородичей, среди крови и внутренностей и кусков, которые когда-то были шакалами, — стоял и смотрел на Яхве. Маленький, тощий, с обломанным клыком и облезлым ухом. Не вожак. Не воин. Просто — шакал. Последний.

Яхве подошёл к нему. Медленно. Меч опущен. Свет — ровный, не пульсирующий, не дрожащий. Он остановился в шаге от шакала, и они стояли друг напротив друга, и я видел — видел ясно, как вижу собственные руки, — что шакал дрожал . Из его глаз — жёлтых, мутных, звериных — был ужас от грядущей смерти что неминуема. Не от боли. От понимания. Он знал. Как Зурны знали. Как лес знает, когда сбросить листву. Он знал, что это — конец.

Яхве поднял меч. Медленно — так медленно, что я видел, как лунный свет скользит по лезвию, как дрожит воздух от жара клинка, как тень от острия ползёт по песку, удлиняясь, удлиняясь, пока не коснулась шакальих лап.

Один взмах. Тихий. Будто рукой провёл по шее — даже не удар, а касание. Голова шакала отделилась от тела и покатилась, и тело осело, и из шеи хлынула кровь — чёрная, густая, — и растеклась по песку, и впиталась, и больше не было шакала. Не было.

***

Тишина.

Я лежал под повозкой — не помнил, когда снова забрался под неё, — и смотрел, как Яхве стоит среди того, что сделал. Стоял — и не двигался. Меч в руке, свет на коже, пар от тел, кровь на песке. Он стоял, как статуя, как памятник чему-то, что ещё не имеет названия, и я думал: вот что бывает, когда бог слышит молитву. Вот что бывает, когда слабый просит слабого, и слабый становится — вот этим.

Я смотрел на тела шакалов — на то, что от них осталось, — и я чувствовал радость. Не чувствовал облегчения. Не чувствовал справедливости. Я чувствовал — голод. Странный, глубокий, ненасытный голод, который не был голодом желудка. Это был голод глаз, голод памяти, голод того места в груди, куда проваливается всё, что ты видел, и не выходит, и не переваривается, а лежит — тяжёлым, горячим камнем.

Тридцать шакалов. Тридцать — от вожака до последнего. Тридцать — за несколько минут, за несколько взмахов, за несколько мгновений, которые были короче, чем крик. А мои — Зурны, сильваны, женщины, дети — умирали долго. По одному. По куску. По капле. И каждый кусок — вечность. И каждая капля — вечность.

Это было несправедливо. Несправедливо, что они умерли быстро. Что они не знали, что чувствует Зурн, когда раскалённый песок проходит сквозь него. Что не знали, что чувствует Каэр, когда на него наваливаются шестеро и хрустит — громко, отчётливо. Что не знали, что чувствует мать, которая прижимает дочь и не может её спасти.

Они умерли быстро. А мои — медленно.

И я ненавидел Яхве за это. На одну секунду — короткую, ядовитую, как укус змеи, — я ненавидел его за то, что он дал им лёгкую смерть. За то, что его свет был слишком быстр, слишком чист, слишком милосерден к тварям, которые не знали милосердия.

А потом — прошла. Ненависть прошла. Потому что я посмотрел на Яхве — на его лицо, на его руки, на меч, который медленно гас, — и увидел, что он не милосерден. Что он просто — сделал. Как гончар делает кувшин . Как огонь горит потому что горит. Без выбора, без расчёта, без удовольствия. Просто — прошёл по ним, как огонь по сухой траве, и травы больше нет, и пепел дышит, и земля дымится, и это — не месть, не справедливость. Это — закон, которого я не знал, который старше меня , старше сильван, старше леса, старше, может быть, самих богов. Закон, который говорит: если ты пришёл убивать — тебя убьют. Не судом, не словом, не правдой. Просто — убьют. Быстро. Тихо. И земля впитает твоё тело и кровь.

Я вылез из-под повозки. Ноги были мокрые — я не заметил, когда обосался , — но мне было всё равно. Я подошёл к Яхве и остановился рядом. Он не шевельнулся. Не посмотрел. Стоял и смотрел перед собой — туда, где не было ничего, кроме пустыни и горизонта.

— Ты их всех убил, — сказал я.

Он молчал. Долго. Так долго, что я решил, что не услышал.

— Да, — сказал он наконец. Голос был — как песок. Сухой. Пустой. Без единой ноты, которая принадлежала бы человеку, который только что убил тридцать монстров во много раз больше — Всех.

Я посмотрел на тело вожака — на голову, которая лежала в стороне от тела, с открытыми глазами, в которых ещё горел тот рыжий огонь, но уже тускло, как угли. Я попытался поднять , и смог поднял её, хоть она была в десять раз больше моей. Тяжёлая. Челюсть расслаблена, зубы — длинные, жёлтые, с остатками того, что было моим миром между ними. Я поднял её и понёс к телу, и положил рядом, и стоял, и смотрел, и ничего не чувствовал — ни удовлетворения, ни боли, ни облегчения. Пустота. Чистая, звенящая, абсолютная пустота, как небо в тот день, когда облака есть, но они так высоко, что их не видно.

— Я хочу научиться, — сказал я. Не знаю зачем. Не знаю, чему именно. Но слова вышли сами, как кровь из раны, — их не нужно было формировать, они просто были.

Яхве посмотрел на меня. Впервые — по-настоящему, не поверх моей головы, не сквозь меня, а — на меня. И в его глазах я увидел отражение: маленький мальчик, мокрый, грязный, с зелёным глазом Зурна в руке и кровью на губах, который стоит посреди бойни и просит научить его убивать.

— Чему? — спросил он.

— Тому, что ты сделал, — сказал я. — Тому, что сделало это с ними. Тому, что не дало им умереть так, как умерли мои.

Яхве молчал. Меч в его руке погас. Свет на коже угасал — медленно, как угасает закат, переходя из золота в серебро, из серебра в белизну, из белизны — в обычную, человеческую кожу, на которой я видел шрамы. Много шрамов. Старых, новых, тонких, толстых, и каждый — как строчка из книги, которую я не мог прочитать.

— Ты готов к смерти. Готов бояться её всегда.

Я не понял. Тогда — не понял. Но запомнил. Как запомнил запах травы и дождя на шее Зурна, как запомнил хруст Каэровых костей, как запомнил вес глаза в ладони. Запомнил и понёс — вперёд, в то, что было дальше, в то, что было — пустыня, и тишина, и двое: мальчик с глазом зверя и человек, который умер и встал.

***

Я убил всех Шакалов. Но никакого удовольствия от этого не испытал. Я стоял и смотрел на людей, которые всего на несколько дней стали для меня приютом и хорошими друзьями. Среди них был мальчик, жизнь которого уже никогда не будет прежней. Всего выживших было не больше пятнадцати: дети и несколько женщин, которые чудом уцелели. Они выбирались из под тел своих друзей, мужей, матерей. В их крови, в непонимании произошедшего. В незнании как идти дальше, что делать. Я понимал, что без моей помощи у них нет шансов выжить. Чувство ответственности тяжёлым грузом легло на мои уставшие плечи. Я задавался вопросом: что я могу им дать и как смогу взять на себя ответственность за их жизни? Мне самому было всего около тринадцати лет — я был ещё юнцом, которого покинул его бог-покровитель и которого ещё не успела оплакать невеста, не ставшая мне женой. Я мог бы бросить всё и уйти к Эльвире, и такая мысль порой мелькала в моей голове. Но я знал, что после такого не смогу смотреть себе в глаза, особенно учитывая, что вокруг — боги, природа которых мне теперь предельно ясна. Всё, что произошло, не изменило меня кардинально, но помогло увидеть и понять мир гораздо глубже и яснее, чем раньше.

Внутри я уже всё знал наперёд. Я отчётливо понимал: с богами мне не по пути. Их власть и их законы — не для меня. Мне нужно уничтожить их, разорвать их узы с этим миром, чтобы однажды они не разорвали меня самого, не сломали мою волю и не превратили в бездушную марионетку. Мне нужна сила — не заимствованная, не дарованная свыше, а своя собственная, настоящая. Сила, которая позволит мне жить, а не прозябать в ожидании, пока я не стану достаточно «интересным» в глазах более могущественных существ. Сила, которая даст мне право определять свою судьбу, а не подчиняться чужой воле.

Я прекрасно осознаю: сильный имеет право. И я не могу, не хочу вечно быть «тварью дрожащей», покорно склоняющей голову перед любым, кто окажется сильнее. Мне нужна сила, которая даст свободу перекроить мир под себя, изменить его так, чтобы он больше не подавлял, а поддерживал, не уничтожал, а давал возможность расти и развиваться.

Да, я трус. Самый настоящий трус. Я боюсь тех, кто несёт мне угрозу, кто может разрушить всё, что мне дорого. Я боюсь потерять тех, кто важен для меня, тех, кто согревает моё сердце и делает жизнь осмысленной. Потому я буду убивать — снова и снова, пока не останется никого, кто будет внушать мне страх, пока не исчезнет опасность, нависающая над моей головой и над теми, кто мне дорог.

Сейчас я боюсь больше, чем смерти. Я боюсь, что боги моих земель захотят меня уничтожить, стереть с лица земли, словно меня никогда и не было. Боюсь, что они захотят покопаться в моей душе, в моих мыслях и чувствах, превратить меня в объект своих экспериментов. Боюсь, что они захотят сделать из меня раба, лишить меня свободы выбора, превратить в безвольную тень, которая будет выполнять их приказы. Всё это заставляет меня напрягаться, всё это давит на меня невыносимым грузом. Это тяжело — невероятно тяжело для обычного человека, для человека из другого мира, из других условий жизни, где не приходится ежедневно бороться за право просто быть собой.

Собрав всю свою волю в кулак, я решительно обратился к двум женщинам, стоявшим неподалёку.

— Обработайте раны живым. Мёртвых оставьте мне, — произнёс я твёрдым голосом, в котором звучала непреклонная уверенность.

Обе женщины молча склонили головы в знак согласия и тут же начали послушно выполнять мои приказы. Я же, после недолгих поисков среди разбросанных вещей, нашёл грубо сделанную мотыгу из меди. Её поверхность была покрыта царапинами и следами ржавчины, но инструмент всё ещё оставался достаточно прочным. Я взялся за дело и начал рыть землю с неожиданной для самого себя силой и скоростью.

То, что я умер — умер от давления ауры вожака, — казалось, хотя точно лишило меня покровительства Эля. Но время, проведённое в пустоте или небытии, дало мне нечто большее. Это было не похоже на божественную силу, которая лишь на краткий миг увеличивает возможности. То, что вернуло меня к жизни, сделало меня сильнее — и не на мгновение, а на постоянной основе. Сила возросла настолько, что я с лёгкостью мог поднимать над головой туши гигантских песчаных шакалов, словно они были пушинками. Рыл землю я со скоростью мини-экскаватора, и усталость почти не давала о себе знать. Она, конечно, приходила, но невероятно медленно — как если бы тебя заставляли делать лёгкую работу, но очень долго и без перерыва. Ты не напрягаешься, но всё равно постепенно устаёшь. Здесь было нечто похожее, но даже эта усталость не могла сломить мою нынешнюю силу.

Похороны Сильвана заняли немало времени. Я похоронил и Сильвана, и Зурнона — в разных могилах. В этот раз задача оказалась особенно сложной, и дело было не только в физической нагрузке. Морально было тяжело хоронить не безликих незнакомцев, а тех, кто за несколько дней стал мне хорошей компанией. Ещё сложнее было оттого, что их тела не превратились в мумии — нет, это была слегка окоченевшая плоть, от которой исходил омерзительный запах мертвецов. В этом мире не было места иллюзиям: я знал, что души моих товарищей не ушли никуда — ни в рай, ни в ад. Они просто растворились в мире, и от этой мысли становилось ещё грустнее. А ещё страшнее — ведь когда я умру, у меня не будет шансов ожить. Это будет просто конец, конец всего, чего я достигну. Я не останусь ни в каком виде существования — и это казалось хуже даже вечности пыток. Я уже ощутил это, когда был в той пустоте, — каково это — стать ничем, абсолютно ничем.

***

Вечер. Я сидел у костра вместе с остальными выжившими и жарил мясо шакалов. Как говорил один космодесантник в другом сеттинге: «Сожрать врага — величайшее оскорбление : сожрать его, а потом высрать». Этому миру явно не хватало Императора Человечества с корпусом Остартес для истребления всяких мерзких ксеноновых ублюдков. Вот тут бы Нерот смог разгуляться: богов — море, режь — не хочу. Правда, Варпа нет, но это скорее плюс, чем минус. Будь у меня побольше яиц, я, наверное, попытался бы расчистить землю от всяких паразитов для людей. Но, увы, Яхве, закатай губы. До изобретения губазакатачной машины ещё не одно тысячелетие, хотя очень хочется. Прямо так и тянутся ручки устроить всяким сукам что-нибудь.

Мысли лезли в голову самые разные, пока я сидел и посматривал на пляшущие языки костра. В голове царил хаос, а сердце сжималось от тревоги. Упорно не хотел думать о том, что делать с выжившими — эта мысль словно острый нож вонзалась в сознание. Временами проскальзывала предательская мысль: может, бросить их и улизнуть потихоньку, скрыться в ночи, избавиться от бремени ответственности? Но, увы, я не мог так поступить — хоть и хотелось порой, ведь так было бы проще. Однако после такого поступка я бы окончательно перестал считать себя человеком, превратился бы в тварь дрожащую, лишившуюся последних крупиц совести. Да, я боялся, что в итоге они умрут по моей вине, и этот груз вины будет преследовать меня до конца дней. Боялся и сам погибнуть, взяв на себя ответственность, которая, словно тяжёлый камень, будет давить на меня, не давая дышать. Сейчас у меня просто не было сил — энергия почти иссякла, хотя после воскрешения я стал многократно сильнее обычного человека. Но той могучей силы, которая была вначале, теперь не хватало — восстановить её заряд было неоткуда. Я сидел, погружённый в свои мысли, и понимал: думать — это всё, что мне сейчас остаётся. Сделать я ничего не мог, совершенно ничего…

Спустя время ко мне подошла одна из выживших взрослых женщин. Она мялась, видимо, сейчас будет разговор не самый лёгкий.

— Говори или не говори, если не хочешь.

Сказал я ей спокойно.

— Хорошо, господин Яхве. Что вы хотите сделать дальше?

— Не знаю. Если честно говорить, я в тупике.

Она слегка стала ёрзать сильнее. Лицом она слегка покраснела. Словно пытаясь отстраниться, она глубоко вздохнула и выдохнула.

— Господин, я девственница. Если... Если вы хотите, чтобы я...

Она стала ещё более смущена. Я же поймал какое-то состояние отрешенности, продолжая слушать её дальше.

— Я... Могу... Быть для вас... Наложницей или женщиной.

Я еле услышал. Как она это. На секунду я задумался. Пригляделся к ней, оценивая её. Всё же я был мужчиной. Точнее, юношей. И секс для меня был очень интересным занятием. Я бы сказал, достаточно интересным. На миг проскальзывает даже мысль. Всё-таки воспользоваться моментом. Вот только дав себе мысленно по яйцам, взял свои желания под узду.

— Спасибо, но не надо.

Она упала на колени, зарыдав. Всхлипнув, она заплакала и начала молить.

— Великий господин, молю вас. Молю, не бросайте нас. Мы умрём. Мы просто не способны сейчас выжить сами. Мы будем делать всё, что вы скажете.

Эти слова были искренними. Скажи ей я сделать что-то, она сделала бы это, несмотря ни на что.

— Успокойся. Я не собираюсь бросать вас на произвол судьбы. Вы спасли меня. У меня перед вами долг. Иди к остальным. И да, есть среди вас тот, кто сможет научить меня использовать силу природы?

Она вытерла слёзы. Сказала ещё подрагивающим голосом:

— Да, есть, Кришна сможет вас научить, как правильно использовать окружающую силу природы. Но зачем это вам?

— Сила не бывает никогда лишней.

Она встала и ушла. Через несколько минут подошла Кришна. Женщина была не слишком старой, но далеко не юной.

— Господин Яхве, я пришла. Вы хотите познать силу природы.

— Да.

Коротко ответил я.

— Хорошо, лягте, пожалуйста.

Я послушно лёг. Она протянула руки, сказав:

— Вы, в отличие от нас, носили в себе силу бога. Вам будет достаточно понять и почувствовать. Для этого я направлю в вас энергию. Вам будет больно. Вы готовы?

Мысленно я посетовал, что просто мне в этой жизни не давалось ничего.

— Приступай.

Она положила мне руки на грудь, и нечто через её руки пошло в моё существо. Насильно в мою суть впилась чуждая сила, словно корни дерева. Она царапала внутри, кусала, толкала. Тело выгибалось неистово. Дрожь прошла по всему от макушки до кончиков пяток. Я почувствовал некую связь со всем окружением. Что-то очень глубокое внутри меня открылось от долгого закрытия. Внутренней зверь открыл глаза, слегка рыкнув.

Боль не была болью.

Я знал боль — настоящую, физическую, тупую и тёплую, как удар палкой по спине. Знал боль от ожогов, от порезов, от того давления ауры вожака, которое выдавило из меня жизнь, как сок из переспелого плода. Та боль была — моя. Она жила в моём теле, в моих мышцах, в моих костях, и я мог её терпеть, потому что знал, где она, и знал, что она — моя.

То, что вошло через руки Кришны, не было моим.

Оно было — чужим. Не враждебным, нет — просто чужим, как чужой язык, который ты слышишь впервые и понимаешь, что в нём есть смысл, но не можешь ухватить ни одного слова. Оно двигалось внутри меня — не по мышцам, не по венам, а по чему-то, чего я не знал, что существует: по каналам, которых нет на карте моего тела, по токам, которые текут не кровью и не нервом, а чем-то третьим, чем-то, что, может быть, было старше и крови, и нервов.

Оно царапало. Не кожею — изнутри. Словно кто-то запустил мне в грудь руку и начал раздвигать рёбра — не ломая, а раздвигая, как створки раковины, и заглядывал внутрь, и трогал то, что там лежало, и трогал бережно, но бережность не помогала, потому что то, что он трогал, никогда раньше не трогали, и от каждого касания оно вздрагивало и кричало — не я кричал, оно.

Я выгнулся. Спина оторвалась от земли, и я увидел — нет, не глазами, а чем-то, что открылось у меня в затылке, — как моя кожа начинает светиться. Не белым, не золотым — зелёным. Тусклым, болотным, живым. Зелёным, как мох на камне, как сок в стебле, как глаза Зурна, который я утром гладил по шее и которого потом —

Потом я не стал думать об этом. Не мог. Кришна сказала: «Почувствуй». И я чувствовал.

***

Мир раскрылся.

Не в метафорическом смысле — буквально. Как если бы я всю жизнь смотрел через щель в доске и вдруг кто-то убрал доску. Я лежал на спине, и надо мной было небо — обычное, пустынное, жестокое небо, — но я видел его. Видел не цвет, не облака, не свет — видел нити. Тонкие, прозрачные, бесконечные, которые шли от неба к земле, от земли к небу, сплетались, расходились, пульсировали — слабо, еле заметно, как пульс спящего. Это была не магия — я не знал, что такое магия в этом мире, не успел узнать. Это было что-то другое. Что-то, что было всегда, что было до меня, до Сильван, до Зурнов, до шакалов, до богов. Что-то, что держало мир — как верёвки держат шатёр: если убрать их, шатёр упадёт. Если убрать это — мир упадёт.

— Что это? — спросил я. Голос вышел хриплым, чужим, как будто его вытянули из меня через горло.

— Сеть, — ответила Кришна. Её руки всё ещё лежали на моей груди, и я чувствовал, как из неё идёт тепло — ровное, спокойное, в отличие от того, что творилось внутри меня. — Каждый живой — часть сети. Каждый камень, каждое дерево, каждый зверь, каждый человек. Нити проходят через всех и через всё. Сильваны видят их с рождения. Мы рождаемся с открытыми глазами. Вы — нет. Ваши глаза закрыты. Но вы — особый. В вас есть сила, которая может открыть.

— Сила бога?

— Нет. Сила, которая была в вас до бога. Сила, которая была в вас до того, как вы родились. Бог лишь слегка неполностью разбудил её. Но то, что разбудил, — не его. Это — ваше. Ваше и мира.

Я хотел ответить, но нити — те, которые шли от неба к земле, — вдруг задрожали. Не от ветра — ветра не было. От боли. Я почувствовал боль сети, как чувствуют боль пореза на собственной руке: не абстрактно, а конкретно, с точностью до места, до глубины, до характера раны. И место было — здесь. Поле, на котором мы стояли. Место, где час назад умерли Зурны, Сильваны, женщины, дети. Место, которое было пропитано кровью и болью так густо, что нити сети здесь почернели, истлели, порвались. Не все — некоторые ещё держались, тонкие, дрожащие, как паутина, которую задел ветер. Но рана была — огромная, зияющая, и через неё уходило в землю что-то, что должно было идти вверх, и земля здесь была мертва, и будет мертва, пока рана не затянется.

А рана не затянется. Не сама.

— Вы чувствуете, — сказала Кришна. Не спросила — констатировала.

— Да.

— Хорошо. Это значит, канал открыт. Теперь вам нужно научиться — не чувствовать, а брать.

— Брать?

— Сеть даёт силу каждому, кто связан с ней. Сильваны берут понемногу — ровно столько, сколько нужно, чтобы жить, чтобы растить деревья, чтобы разговаривать с лесом. Мы не берём больше, потому что больше — это больно для сети. Каждая сила, которую вы берёте, — это сила, которую вы отнимаете. У земли, у воды, у воздуха, у тех, кто рядом. Но вы —

Она замолчала.

— Я — что?

— Вы не сильван. Ваша связь с сетью — не наша. Она глубже. И она — голоднее.

Я открыл глаза и посмотрел на неё. Кришна смотрела на меня — и в её взгляде было что-то, чего я не ожидал увидеть: не страх, не почтение, не любопытство. Тревога. Тревога матери, которая дала ребёнку нож и теперь боится, что он порежется — или порежет кого-то.

— Я не наврежу сети, — сказал я. Не потому, что верил — потому, что хотел верить.

Кришна молчала. Молчала долго — так долго, что я понял: она не верит мне. И, может быть, правильно делает.

***

Она убрала руки. Я сел. Мир — нити, сеть, боль раны — всё осталось, но притупилось, как притупляется звук, когда закрываешь уши. Я видел нити, но не так ярко. Чувствовал боль, но не так остро. Это было — как воспоминание о боли, а не сама боль. И от этого становилось легче и тяжелее одновременно: легче — потому что я мог дышать, тяжелее — потому что я знал, что боль есть, и я просто перестал её слышать.

Костёр трещал. Шакалье мясо пахло — не плохо, странно. Кисло и сладко одновременно, с привкусом чего-то, что я не мог определить, но что напоминало мне запах травы и дождя на шее Зурна. Я не стал думать, почему мясо шакала пахнет Зурном. Не хотел.

Выжившие сидели вокруг костра — десять, нет, двенадцать. Женщины, дети. Один старик — нет, не старик, просто тот парень с глазом Зурна посидел. Женщины обрабатывали раны — у кого травы, у кого просто вода и тряпки. Дети молчали. Все молчали. В этом молчании не было неловкости — была пустота, и пустота эта была правильной, как правильна тишина после удара колокола, когда звук уже ушёл, а вибрация ещё осталась в воздухе, и ты чувствуешь её кожей.

Я отвернулся. Не потому, что не хотел смотреть — потому, что его взгляд давил. Давил не тяжестью, а точностью. Он смотрел на меня так, как смотрят на единственную дверь в комнате, где нет окон: с надеждой, которая страшнее отчаяния, потому что отчаяние сдаётся, а надежда — нет, и если ты обманешь её, она не умрёт, а превратится в ненависть, и эта ненависть будет — твоя, ты её создал, ты за неё отвечаешь.

Я не хотел этой ответственности. Но она уже была моей.

***

Кришна села рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки, как садятся рядом с тем, кто может ударить, но пока не ударил.

— Вы спросили, есть ли среди нас тот, кто научит вас силе природы, — сказала она. — Я научила вас чувствовать сеть. Но это — начало. Не конец.

— Сколько времени мне нужно, чтобы научиться брать?

— Сильван учится десять лет. Вы — не сильван. И ваша связь — не наша. Я не знаю, сколько времени вам нужно. Может, месяц. Может, год. Может — один день. Зависит от того, насколько вы готовы отдать.

— Отдать?

— Сеть не даёт силу просто так. Каждая нить, которую вы тянете к себе, — нить, которую вы отдаёте взамен. Вы отдаёте часть себя — свою память, свою мотивацию, свою — я не знаю, как сказать на вашем языке. Сильване называют это «корень». Корень — то, что держит тебя в земле. Если корень слишком короткий, ты падаешь от первого ветра. Если слишком длинный — не можешь подняться, потому что земля держит тебя сильнее, чем ты держишь себя.

Я молчал. Думал. Думал — по-настоящему, не той суетливой мыслью, которая скачет от страха к страху, а той глубокой, тёмной, медленной мыслью, которая живёт на дне сознания и поднимается только тогда, когда ты готов её услышать.

Я думал о том, что у меня нет корня. Нет — не в смысле сети. В смысле — вообще. Я пришёл из другого мира. Меня забросило сюда, как семя, которое ветер унёс за океан. У меня нет земли, которая держит меня. Нет леса, который помнит мой запах. Нет предков, чьи кости лежат в этой почве. Я — чужой. Чужой для сети, чужой для мира, чужой для себя.

Или — нет?

Или как раз наоборот? Может, тот, кто не имеет корня, имеет свободу, которой нет ни у кого. Может, тот, кто не привязан к земле, может тянуть силу отовсюду — из земли, из воды, из воздуха, из огня, из пустоты, — потому что ни одна нить не держит его, и он может взять любую. Или все. Или — больше, чем все.

Эта мысль была — опасной. Я это понимал. Опасной, как нож, который режет в обе стороны: и врага, и хозяина. Но она была — моей. Моей и правдой, и я не мог её отбросить, как не могу отбросить собственную руку.

— Я готов отдать, — сказал я. — Что угодно.

Кришна посмотрела на меня. Тревога в её глазах стала гуще.

— Вы не понимаете. Отдать — не значит потерять. Отдать — значит стать частью. Частью сети, частью мира, частью — нас. А вы не хотите быть частью. Вы хотите быть — над. Над сетью, над миром, над всеми. Я вижу это. Я вижу это в ваших глазах, в том, как вы говорите, в том, как вы стоите. Вы хотите силу — не для того, чтобы жить. Для того, чтобы не бояться.

Она попала в точку. Точно, хирургически, как игла, которая входит в нерв: не больно, пока не коснётся — а когда коснётся, мир взрывается.

— А что в этом плохого? — спросил я. И сам услышал, как это прозвучало — не вызовом, не спором, а вопросом человека, который не понимает, почему ему нельзя дотронуться до огня.

Кришна молчала. Потом сказала:

— Ничего. Если вы готовы заплатить.

— Заплатить чем?

— Собой. Тем, что делает вас — вами.

***

Она ушла. Я остался у костра. Дети уснули — прямо на земле, прижавшись друг к другу, как щенки, и это было так похоже на то, как утром я видел Зурнов, которые лежали в тени повозок, — что я отвернулся и стал смотреть в пустыню, чтобы не видеть.

Мальчик не спал. Он сидел там же, в той же позе, и всё так же смотрел на меня.

— Подойди, — сказал я. Не громко. Он услышал. Он встал и подошёл — тяжело, неуклюже, как идут дети, которые не спали слишком долго и чьи тела забыли, как двигаться плавно. Сел рядом. Близко. Ближе, чем Кришна, — не на расстоянии вытянутой руки, а на расстоянии плеча, как садятся рядом с тем, кому доверяют.

Он разжал кулак. На ладони лежал глаз Зурна. Зелёный, гладкий, тусклый — уже не тёплый, не живой, просто камень, который когда-то был окном в душу зверя.

— Ты хочешь его назад? — спросил я. Не знаю, почему спросил — наверное, потому что не знал, что ещё сказать.

— Нет, — ответил он. — Он мой. Я нашёл его.

— Нашёл?

— Он сам лёг мне под повозку. Я не искал. Он пришёл.

Я посмотрел на него. На его лице — грязь, кровь, засохшие слёзы, след от укуса. На его руках — мозоли, которых не было утром, — он рылся в земле, в телах, в развалинах, пока я хоронил. Он работал. Не потому, что я приказал — потому что руки должны были что-то делать.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Не помню, — сказал он. И добавил, после паузы: — Меня звали. Но имя — оно было для тех, кто знал меня. А их нет. И я — не тот, кем был. Тот — умер. Я — кто-то новый. Без имени.

Я хотел сказать ему, что понимаю. Что сам не знаю, кто я — мальчик из другого мира, который умер и встал, который убил тридцать тварей и не почувствовал ничего, который хочет силу, чтобы не бояться, и боится, что сила не поможет. Но не сказал. Не потому, что не хотел — потому, что мои слова были бы ложью. Он — ребёнок, который потерял всё. Я — почти мужчина, который потерял больше, чем имел, но всё-таки — не всё. Его потеря и моя — разные. Нельзя сравнивать пустоту и рану.

— Я назову тебя, — сказал я. Не знаю, откуда это взялось — из головы, из груди, из того места, куда Кришна запустила свои корни. — Я назову тебя Михаил . Потому что ты — не сможешь быть прежним . Семя, которое упало в выжженную землю. Из него ничего не вырастет, если не поливать. Но если поливать — вырастет. Что — не знаю. Может, дерево. Может, шип. Может, — я замолчал, потому что хотел сказать «меч», но это было бы слишком, слишком — красиво, слишком — обещающе, слишком — похоже на надежду, которую я не имел права давать. — Может, что-то, чего ещё не было.

Он смотрел на меня. Долго. Потом кивнул — один раз, коротко, как взрослый, который принимает решение, а не как ребёнок, который соглашается.

— Михаил , — повторил он. Примерил. Слово легло — не идеально, но легло, как нога в сапог, который чуть великоват, но носить можно. — Хорошо.

Он сжал глаз Зурна тот лопнул , он замолчал. Я тоже замолчал. Мы сидели у костра — двое: мальчик с новым именем и юноша без бога с пустотой внутри — и молчали, и в этом молчании не было ни тревоги, ни неловкости. Только тишина. Тишина, которая была не пустотой, а присутствием — присутствием двоих, которые знают, что завтра будет, и не знают, каким оно будет, и согласны с этим, потому что выбора нет, а если бы был — они бы выбрали то же самое.

***

Я проснулся от того, что нити дрогнули.

Не все — одна. Тонкая, далеко, на востоке, там, где горизонт светлел первым. Она дрогнула — и я почувствовал это, как чувствуют вибрацию струны, которая натянута рядом: не напрямую, а через воздух, через то самое «третье», которое открылось во мне вчера.

Кто-то шёл.

Не шакал — шакалы двигались иначе, я уже знал их рисунок в сети: рваный, жадный, хищный, как искры от костра. Это был — человек. Один. Быстрый. Двигался на восток, не в нашу сторону, но — недалеко. Может, днёвка, может, привал. Может — разведчик.

Я сел. Посмотрел на восток. Небо было — пустое. Ни облаков, ни птиц. Только свет — ровный, безжалостный, который поднимался из-за горизонта, как лезвие из ножен.

Михаил спал. Лежал на боку, свернувшись, как сворачиваются все дети мира: калачиком, поджав колени, спрятав руки.

Я встал. Тело ныло — не от ран, от того, что вчера через него прошло столько силы, что мышцы, кости, связки — всё было выжато, как губка, и теперь вбирало влагу обратно, медленно, жадно, с тупой ноющей болью, которая была — живой, и от этого — почти приятной. Потому что приятна любая боль, которая говорит: ты ещё здесь.

Я пошёл к краю лагеря. Ступни — босые, обувь я потерял вчера, — обжигал песок, ещё не раскалённый, но уже тёплый. Я стоял и смотрел на восток, и нити — те, которые я научился видеть, — дрожали: одна, вторая, третья. Не от того, что кто-то шёл. От того, что солнце поднималось, и сеть реагировала на свет, как реагирует растение: тянулась, раскрывалась, дышала.

Мир был жив. Рана, которую я чувствовал вчера, — поле боя, — всё ещё болела, но уже не так остро: нити медленно, по одной, тянулись через разрыв, как паутина, которую паук чинит после дождя. Медленно. Очень медленно. Но — чинил.

— Господин.

Я обернулся. Женщина — та самая, которая вчера предлагала себя, — стояла за мной. Под глазами — тёмные круги, губы обветренные, волосы спутаны. Она держала в руках миску — грубую, глиняную, с водой. Протянула.

— Пейте. Вы не ели со вчерашнего.

Я взял миску. Вода была — тёплая, мутная, с песчинками на дне. Я выпил. Вода была — лучшим, что я пробовал в этом мире. Лучше вина, лучше мёда, лучше всего, потому что я был полон жажды , и жажда не разбирает вкуса.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Мэя, — сказала она. И добавила, тихо: — Была.

Я понял. Она тоже — была. Тоже — не та, кем была вчера. Тоже — новая, без прошлого, без того, что держало.

— Мэя, — повторил я. — Есть. Остаёшься. Не «была». Есть.

Она кивнула. Не уверенно — как кивают, когда хотят поверить, но не могут, и повторяют жест, чтобы он стал правдой.

— Собери всех, кто может идти. Кришну — обязательно.

— Куда идти? — спросила она, и в голосе её не было страха — была усталость. Усталость человека, который шёл, упал, встал и понимает, что снова идти, но не знает куда.

— Туда, где есть вода, — сказал я. — Туда, где есть лес. Туда, где сеть — живая земля. Кришна скажет направление. Я чувствую — на западе есть рана, но за ней — жизнь. На востоке — кто-то идёт. Один. Может, друг, может, нет. Мы не пойдём к нему. Мы пойдём туда, где сможем остановиться и — жить.

Я сказал «жить» и услышал, как это прозвучало. Не «выжить». Не «спастись». Жить. И от этого слова — простого, короткого, четырёхбуквенного — что-то сдвинулось внутри. Не нити — внутри меня. Что-то, что было пустотой, начало — не заполняться, нет — намечать контуры, как намечает контуры художник, прежде чем положить краску на холст.

Мэя кивнула и пошла. Я стоял на краю лагеря, смотрел на восток, на нити, на свет, на пустыню, и думал.

Думал о том, что боги не услышали молитву теперь уже Михаила. Что я услышал — не как бог, а как человек, который был рядом и который тоже боялся. Что сила, которая вошла в меня, когда я встал, — не божественная, не дарованная, а моя, спрятанная, забытая, разбуженная смертью и возвращением. Что Кришна права: я хочу быть над. Не частью — над. И что это — опасно. И что я всё равно буду. И что за это — заплачу. Чем — не знаю. Когда — не знаю. Но заплачу.

И ещё думал — о том, что мальчик с новым именем, который спит за моей спиной, свернувшись калачиком, — мой. Не сын, не брат, не раб — мой. Моя ответственность, мой меч, моя нить в сети, связывающей нас с этим безумным миром. Я чувствую невероятную связь с ним, и это чувство одновременно тяготит и вдохновляет меня. Я осознаю, что должен защищать его, заботиться о нём, но в то же время понимаю, насколько сложна и противоречива моя собственная натура. Если у меня нет корня — он не нужен. Я свободен быть эгоистом, погружаться в собственные мысли и страхи, свободен быть трусом, убегать от реальности и ответственности. Я не постоянен, вру себе на каждом шагу, уверяю себя, что перестану бояться, но страх не отпускает, он преследует меня повсюду, прячется в самых тёмных уголках души. Я чувствую себя виноватым, но мне кажется, что это просто очередная ложь — ложь самому себе для успокоения, для поддержания иллюзии нормального человека, который не часть этого безумия. Но это именно иллюзия, хрупкая и обманчивая. Я вышел из нормы в тот самый момент, когда просто открыл глаза в этом мире, когда не исчез после смерти в первой жизни и начал адаптироваться ко всему, что здесь происходит. Каждый новый день приносит новые испытания, и я всё больше осознаю, насколько я изменился. Даже сейчас я продолжаю врать себе, убеждая, что я прежний, но это уже не так. Я закрываю глаза на очевидное — на то, что стал совершенно другим человеком. И буду продолжать врать до тех пор, пока могу ещё обманывать себя, пока могу убеждать себя в том, что всё осталось по-прежнему. Но глубоко внутри я знаю: я уже давно не тот, кем был когда-то.