Двум смертям не бывать, или Одной больше, одной меньше

Часть первая. Семён. От первого лица

Наверное, это Ад. Во всяком случае, это была первая мысль, которая посетила меня после того, как... Как - после?

Пробую вспоминать.

Не получается.

Наверное, это Ад. Первая мысль. Нет! Не первая! Была ещё одна. Что-то нехорошее в адрес Женьки...

Вспоминаю. Начинает получаться. Только постоянно сбиваюсь. Только открываю глаза – и сбиваюсь. Не надо открывать. Потому что это, наверное, Ад. Наверняка.

Но что-то же было до... Вспоминаю.

Лето. Самая середина, кажется. У Женькиной Алёны День рождения, мы с Наташей, конечно, в числе приглашённых, в количестве не более двух. Так сказать, в узком, почти семейном кругу. Почти. Женька поделился, что именно сегодня собирается предложить Алёне сделать их круг по-настоящему семейным, кольцо даже показал накануне... Представляю, как посмотрит на меня Наташа, когда Женька Алёне колечко протянет. Ох, боюсь, не так она на меня посмотрит, как Алёна на своего Евгения чистой красоты. Ну да ничего, у Наташи День рождения в конце лета, вот тогда и посмотрим, как она на меня посмотрит. Только вот сегодня... Ох, боюсь.

Всё было здорово. Торт, какое-то умопомрачительное вино – я в них ни капли не разбираюсь, но если Женька находит... Откуда он берёт сорта-то такие? Иузыкальный центр наполняет праздничную атмосферу волшебным голосом Фредди Меркьюри, уверяющим, что не может жить без нас.

Женька травит атмосферу старыми анекдотами, которых он знает тысячи, в чём я ему могу только позавидовать, так как иногда он вспоминает их к месту и ко времени, а сегодня был вообще его лучший в этом отношении день. Да и так день был прекрасный.

Потом дамы сообщили, что им надо пошептаться и припудрить носики, так что мужчинам самое место на кухне, возле форточки, в которую мы можем подышать никотином. Вообще-то, ни я, ни Женька этим особенно не увлекаемся, а Женька тот и вовсе – спортсмен, но предложение мы встретили согласием. Женька потянул меня на кухню "перекурить", а заодно обсудить, как бы получше преподнести сюрприз.

- Да куда уж лучше, - говорю я, заранее сравнивая взгляды, которых будем удостоены я и Женька. Ой, как посмотрит на меня Наташа!

И тут замечаю, что Женька начинает растерянно хлопать себя по карманам, потом по голове. И всё это – не выпуская сигареты из рук. И лицо у него такое потерянное-потерянное...

- Забыл? – спрашиваю. Конечно, не про голову, а про содержимое карманов.

Кивает.

- Дома?

- А где же ещё? – чуть не плачет Женька. Но – только чуть. Он вообще никогда не плачет. Но сейчас вот всякое может случиться...

- Ну, смотайся, а я их пока отвлеку...

- Слушай, давай вместе!

- Нет, вместе не получится – кто-то же должен будет за кольцом съездить.

- Я говорю, съездим вместе! Скажем, подарок там, или ещё что... По дороге купим что-нибудь большое и глупое, медведя какого-нибудь плюшевого – чтоб не подумала, что я кольцо забыл... Поехали!

Я пробовал убедить его, что лучше будет, если я останусь...

- Лучше будет, если ты мне останешься лучшим другом! Ну, остаёшься?

Пришлось ехать. Наврали дамам в три короба и маленькую тележку, в четыре руки, в четыре уха... Спустились к Женькиной машине. Хорошая у него машина, но вот в моделях я – не бум-бум! Красивая, удобная – а там хоть "Запорожец" - всё едино. Чем отличается, например, "четвёрка" от "девятки", или "Москвич" от "Жигулей" – не знаю до сих пор. Ну, "Волгу", может быть, от "Запорожца" отличу. Женька одно время пытался внушить мне любовь к автомобилям, но...

- Не гони так!

- Какой русский не любит быстрой езды, Семёша?

- Я не люблю.

- Да какой же ты тогда русский?

- Какой и всегда. Паспорт показать?

- Ну, показывай, - сказал он, останавливаясь на светофоре, желая убедиться, что не везёт в своей машине замаскированного арийца. Или ещё какого-нибудь чукчу.

Я виновато похлопал по карманам и изобразил на лице раскаяние.

- Извини, начальник, дома забыл, – и мягко так намекнул, - сейчас многие дома что-нибудь забывают.

- А твой дом, случайно, не в Прибалтике? – не понял намёка Женька. Или сделал вид, что не понял. – Как там в КВНе? За двумя латышами погонишься – ещё и третьего догнать успеешь.

Радостно мигнул зелёный глаз светофора, и Женька газанул. Какой русский не любит...

И тут справа появился какой-то ещё более русский, чем Женька, козёл. Гнал он – не дай, бог! И всё это – на красный, когда мы со спокойной душой и чистой совестью, в полном соответствии с правилами дорожного движения, на зелёный свет пересекали перекрёсток.

Не успели...

Я смотрю в сторону этого, который появился справа, и, как всякий русский любит быстрой езды. Классная у него машина. Иномарка, наверное.

"Конечная! Выходите, товарищи!" – пришло мне в голову перед ударом. Удар был с моей стороны. Женька, как обычно, был не пристёгнут, и его пушинкой сквозь не опущенное стекло – на дорогу. Осколки, визг, какой-то автобус тормозит, едва не наехав на Женьку, который машет головой и пытается подняться.

Меня вместе с машиной продолжает волочь, точнее, толкать, в ту же сторону, куда вылетел Женька.

Окно, через которое вылетел мой забывчивый приятель, расплывается, надвигаясь на меня слева, кажется мне каким-то туннелем, и меня бросает в ту сторону. В это время наша машина переворачивается-таки, но я каким-то образом всё же успеваю вылететь. В голове шум, визг – до боли в зубах. Хочется заткнуть уши, но что-то мешает. Чуть в стороне, уже на тротуаре сидит Женька с порезанным осколками лицом, обалдело смотрит в мою сторону – но как бы сквозь.

В ушах противный визг сменяется клавесинным проигрышем из битловской "In my life".

Рядом останавливается "скорая" и я с удивлением отмечаю, что не чувствую боли. Значит, повезло...

Врач из "скорой" идёт в мою сторону, проходит мимо, зачем-то заглядывает в лежащую на крыше Женькину машину. Потом он с криком отбегает в сторону, и все остальные – зеваки, прохожие – тоже. Кто-то держит Женьку, тот вырывается, кричит что-то...

Я тоже смотрю в сторону машины. Вижу огонь, откуда-то знаю, что сейчас рванёт. И ещё – в машине кто-то лежит...

- Он уже мёртв, ему уже не помочь! – орёт кто-то, оттягивая Женьку подальше, за стоящий автобус.

Ещё раз заглядываю в машину. Клавесинный проигрыш сменяется последними аккордами "Шоу должно продолжаться", которые никак не хотят затихать, так и звучат, подобно заезженной пластинке: "... go on... go on... go on...". И шоу продолжается – до ослепительной вспышки света.

Кажется, именно в этот момент, когда в ушах утихла музыка, а машина рядом расцвела огнём, я понял, чьё же лицо смотрело на меня из салона перевёрнутой машины пустыми глазами. Конечно, пустыми...

Пламя уменьшается, но вместо него остаётся другой свет – яркий, но не слепящий, не режущий глаз... Конечно, не режущий – где они, эти пустые глаза на знакомом лице?

Вспоминаю выпускной, институт, первое свидание с Наташей... Цветы, духи, конфеты, бесконечные "люблю". Женька с Алёной. Кольцо это. "Какой же русский...". Много всего – почти всё, чуть ли ни с самого рождения... Почти всё...

Всё.

Я ещё некоторое время оставался там. Сколько времени прошло – не могу сказать, я потерял ему счёт.

Подъехала милицейская машина, вокруг уже толпились любопытные. Какая-то бабка с бидоном в руках и вредным выражением на лице, бормотавшая только что про "убили человека, совсем убили", теперь хвостом ходила за каким-то человеком в пиджаке и с чёрным дипломатом, рассказывая ему, что она "всё-всё видела! ей-богу! всё-всё!". Человек в пиджаке лениво отмахивался от неё и прикрикивал на одного в форме, который с рулеткой в руках что-то замерял, ползая него вокруг по асфальту. Ещё двое – с фотоаппаратами – щелкали вспышками.

Рядом с броневиком, который протаранил нас, стоял здоровенный бугай, очертаниями напоминающий шкаф с бритым затылком. Те, что подъехали на служебной машине, подходили к нему, жали руку, что-то спрашивали.

Женька...

Женька кинулся на шкафа с затылком, в лучших своих традициях крикнул: "осанна!" – поздоровался, значит – и влепил затылку в челюсть одну из своих самых эффектных "маваш", к познанию которых и меня приобщал потихоньку. С японской терминологией я был не в ладах, а вот сколько не объяснял Женьке, что "осанна" у евреев означает "спасение" и используется как у нас "здравствуйте" – всё равно он это как боевой вопль использует. Вроде как "спасайся, кто может!" получается.

Не знаю, было ли то, что сделал Женька, "мавашей" или "йокой" какой-нибудь – но шкаф с затылком покачнулся, что само по себе было событием, заслуживающим особого внимания – я видел Женьку в полном контакте, и после таких фокусов, какой он показал бугаю у броневика, его противникам обычно считали до десяти, после чего бежали за носилками... Шкаф же с затылком только покачнулся.

Женя сделал бы ещё парочку своих коронных номеров, но его взяли под белы ручки человек шесть в погонах, двое из которых успели попасть под горячую – и довольно тяжёлую – руку моему лучшему другу.

Шкаф неопределенно пошевелил бритым затылком и отошёл.

Я тоже. Отошёл.

Я чувствовал, что подхожу к чему-то слишком близко, перехожу какую-то грань, за которой...

"Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю...".

Какой же русский не любит быстрой езды?..

"Я не люблю... фатального исхода, от жизни никогда не устаю...". Я тоже, Владимир Семёнович, не люблю.

Там Женька с его кольцом и Алёной. Там Наташа... Представляю, как она посмотрит...

Я знал, что должен вернуться. Знал – но всё ещё стоял на этой грани. По-над пропастью...

Кто-то светлый, очень знакомый, хотя и вижу я его как простой свет, шёл мне навстречу. Или догонял? Я стоял на грани и не помнил, откуда пришёл, и куда должен вернуться. Помнил только, что должен...

Я отошёл от грани и пошёл туда, куда должен был... вернуться...

Этот светлый и знакомый, что шёл навстречу, излучал какую-то странную... Не знаю, как и сказать – любовь? Доброжелательность? От этого становилось легко, и было понятно, что я должен обязательно вернуться. "Должен, - говорил этот светлый, проходя мимо. – Должен вернуться".

И я – побежал? полетел? поплыл? Не знаю, как это описать, но я рванулся назад – к Женьке, Алёне... К Наташе... К себе. К своему телу.

Вот оно глядит в пустое небо пустыми глазами – меня дожидается. Наверное, выбросило меня взрывом – потому что машина была где-то далеко, я её даже не видел. Так что зря Женька на шкафа-то... То есть, не зря, конечно же. Но я сейчас вернусь, и мы уже вдвоём...

Вернусь... Только как? Вишу над собой, заглядываю в пустые глаза. Вижу, что пустые, до дна проглядываю, а как влезть – не знаю. Поздороваться, что ли?

Ну, здравствуйте! Осанна, как сказал бы Женька. Спасайся, кто может!

Я даже глаза закрыл от неожиданности. Моргнул, значит, глазами. Смотрю в пустое небо и ни хрена не понимаю...

Неужели, всё-таки смерть? Не хочу... Но ведь не помнил же, в какую сторону от грани идти – вот и свернул - не туда...

Дайте мне ещё один шанс!..

Бог подаст.

Наверное, это Ад. Первая мысль, посетившая меня после того, как... Как... Как дурак.

Лежу на песке, со всех сторон печёт. Песок – везде. И на зубах, и в ушах, и под закрытыми веками... И жжёт.

Наверное, это Ад.

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со стороны

- Сергей Данилович!..

- Я уже тридцать лет, как Сергей Данилович! Ты мне замерил расстояние от колёс до бордюра?

- Сей момент!

У старшего следователя прокуратуры Сергея Даниловича Крухова был не самый лучший день. Зато какой накануне был хороший вечер! А какой хороший был накануне перед накануне! Да и перед тем накануне тоже. Вчера Сергея Даниловича, сильно хорошего привезли домой из ресторана, где праздновали повышение чина у районного прокурора, а за день до этого праздновали День рождения самого Сергея Даниловича. Три дня был прожиты не напрасно - отпраздновали на славу. А вот этот день начался с острого желания умереть. Прямо вот с утра...

- Я замерил! – сообщил "сей момент". "Все они менты такие, - подумал Крухов. – хоть сей на них, хоть паши, а толку – ноль без палочки, если не считать той, которой они деньги на трассе сшибают".

- Теперь до противоположного паши... В смысле, мерь! То есть замеряй!

- Есть!

Ну, подумаешь – въехал зам начальника райотдела в какого-то молокососа. Всё равно ведь замнут – сами бы и выехали, со своим следаком. Нет же – подайте им следователя прокуратуры Крухова! Ходи тут теперь, замеряй.

- Где медэксперт?

- Уже едет! – бодро доложил кто-то из бесчисленных сотрудников ГИБДД, слетевшихся, как мухи на мёд. Или на что они там слетаются...

Ну, въехал зам начальника в кого-то – так и выезжал бы на это зам прокурора... Хотя нет, тот после вчерашнего не скоро сможет выехать – не раньше послезавтра. А сам прокурор – тем более. Вот и пришлось ехать старшему следователю прокуратуры Крухову. Остальных следователей дома просто не застали, а может, и не искали – знали, что Крухов будет дома...

А тут ещё эксперт не едет.

- Где пострадавший-то? – поинтересовался у попавшегося под руку милиционера Сергей Данилович.

- Так в машине, наверное! – высказал тот смелое предположение.

- В самом деле, что это я? – спросил вслед убегающему сотруднику Крухов.

Все сотрудники – и в форме, и без – усиленно изображали броуновское движение, создавая великую суету и ничего при этом не делая. Только криминалисты вон что-то щелкают фотоаппаратами, да этот, с рулеткой, сей момент, животом асфальт протирает.

А вот и сам зам начальника райотдела по криминальной милиции. Геннадий Евгеньевич, кажется. Здоровенный такой бык – ему бы вышибалой где-нибудь работать с такой ряхой, а он – зам. И ладно бы только зам, а то ведь не последний человек в городе, можно даже сказать, что первый человек. Почти Адам... И надо же – въехал в кого-то.

- Как же вы умудрились, любезный друг Геннадий Евгеньевич? Всё-таки подполковник милиции, а нарушаете правила дорожного движения! – укоризненно произнёс Крухов, пожимая нелёгкую руку зама по криминальной милиции. Милиция, она такая – криминальная... Банда, одним словом.

- Ну, мы же с вами, Сергей Данилович, знаем, что правила дорожного движения пишутся не для подполковников милиции! Как же мы их можем нарушать? – с намёком улыбнулся шкафообразный Геннадий Евгеньевич. – Правила нарушают только молокососы всякие. Разве ж я тут виноват?

- В самом деле, - нехотя соглашается Сергей Данилович, высвобождая сдавленную кисть из ладошки зама. – А как быть с тем, что в машине? Я, знаете ли, не совсем ещё владею обстановкой – только приехал. Может, вы меня просветите, как непосредственный участник? Кто там ещё в машине был?

Геннадий Евгеньевич хмурится.

- Ну, во-первых, скажем, что не непосредственный участник, а скорее, стопроцентный свидетель. А кто там в машине... Не знаю даже. Тут ведь как полыхнуло... Водителя выкинуло от удара, а вот пассажир... Я лично ещё не заглядывал.

- Ну, там, наверное, и смотреть уже не на что, - заметил Крухов, массируя правую ладонь и оглядываясь на поставленные уже на колёса останки машины. – Но я, пожалуй, взгляну.

- Потом мне расскажете, - улыбается Геннадий Евгеньевич. Коротков, кажется. Точно, Коротков! А как, интересно, этого бедолагу звали...

В обожжённом салоне было пусто. Не было там никого.

- Где тело? – строго спросил Крухов с одного из создающих броуновское движение сотрудников.

- А? – спросил тот.

- Бэ! Иди отсюда!

- Есть!

И ушёл. Можно не сомневаться – как сказал, так и сделает – нажрётся сегодня. Вот так придёт домой, или куда ещё – и будет есть, пока не нажрётся. У них это нормально. "И мне бы не помешало", - подумал Крухов.

- Ну и что там? – спросил в спину Коротков.

- Там ничего. Можете спать спокойно, Геннадий Евгеньевич.

- Как же спокойно? – появилась у локтя вредного вида старуха. – Как же спокойно? Я всё видела! Всё-всё! Ей-богу! Вот этот бритый в них и въехал! Он, убивец! Я вам точно говорю! Вы меня спросите – я вам всё как на духу!

Крухов попробовал от старухи просто отвернуться, но та, казалось, была сразу со всех сторон.

- Этот бритый – сразу видно, что мафиозий! – задушевно сообщала бабка. – Он мне сразу не понравился! Он...

- Он, бабуля, зам начальника милиции, - довел до её сведенья Крухов.

Бабка на миг пропала из поля зрения - вероятно, проверяла по своим каналам полученную информацию. Однако, миг спустя, объявилась снова.

- Вот я и говорю: эти молодые поразъездются – правил не знают! Закон им не писан! Едет солидный человек, а тут – эти! А ты за них отвечай!

- А он что же? Совсем не виноват?

- Ну, почему же совсем? – растерянно переспросила бабка, проницательно ощупывая глазами лицо Крухова. – Если виноват, то виноват! Я вам всё скажу как на духу! А то, понимаешь, разъездились чины всякие, а человека ни за что убили. Совсем убили!

Ещё через секунду старуха, видимо почувствовав, что ходит по скользкой почве, отошла поделиться впечатлениями с другими, а заодно и узнать, кто же виноват-то. То тут, то там раздавалось то "убили человека, совсем убили!", то "ей-богу, всё-всё видела!".

- Ну, я думаю, вы тут всё уладите без меня, - раздался сзади голос Короткова. Несколько чинов помельче дружным галдением выразили согласие. Крухов совсем уже было собрался снова подойти к Короткову и сказать, что хотел бы с ним побеседовать через часок "по поводу этого маленького недоразумения".

И тут общий галдёж был нарушен воплем "осанна!", после чего зам по криминалу получил ногой по голове от остававшегося до сих пор в стороне молодого человека с порезами на лице и обильными следами йода, которым порезы были смазаны.

Геннадий Евгеньевич Коротков представлял собой здоровый, старинной работы дубовый шкаф, бить по которому надо было атомной бомбой, чтобы заставить пошевелиться. Однако молодой и не в меру прыткий человек справился без оружия массового уничтожения – шкаф заскрипел, пошатнулся... Нет, не упал – для этого всё же нужна была бомба.

Парень явно готов был разразиться очередной "осанной", но был скручен шестерыми участниками броуновского движения, вставшими на защиту Короткова. Точнее, скручен он был лишь четверыми – двое, как стали на защиту, так и легли, получив часть того, что предназначалось Геннадию Евгеньевичу.

- Я тебя, гада, в отбивную превращу! Я тебя убью за Семёна!

- Ты бы знал, что я с тобой сделаю, - буркнул Коротков и, пошатываясь, пошёл к подъехавшей за ним машине. Кое-как загрузившись, Коротков уехал.

- Тебя как звать-то? – спросил Крухов у парня, когда того отпустили – отбивную ему делать было уже не из кого, а самим получать – не охота.

- Женя... Евгений.

- Женя, ты о каком ещё Семёне говоришь?

Парень поднял лицо и посмотрел Крухову в глаза.

- Нет никакого Семёна, Женя, - сказал Сергей Данилович, но поспешил отодвинуться. Его бы Женькина "осанна" не заставила пошатнуться, его бы она, в отличие от шкафа-Короткова, убила на месте. – Я только что в салон глядел. Там пусто, Женя.

Женя не поверил. Вдвоём подошли к искорёженном месиву, оставшемуся от машины. Женя долго осматривал всё вокруг, но ничего не нашёл.

- Куда вы его дели, сволочи? Замять хотите так просто? Да я вас!..

- Отбивную – я слышал, Женя. А был ли Семён? Может, ты его забыл где? Выпили ж, наверное...

Поведение парня подтверждало правильность высказанного предположения. Как потом оказалось, он действительно был выпивши...

Медэксперт пятнадцать минут лазил по месту происшествия, но ничего не нашёл.

- Вы меня зачем вызвали? Какой ещё труп? Вот этот с порезанным лбом? Я вам прямо сейчас могу сказать, что нет у него даже средней тяжести вреда здоровью, не говоря уже о тяжком вреде или смерти, так что смело можете отказывать по материалу.

- А мог здесь быть труп?

- Ну, если вы его не спрятали до моего приезда... Хотя, и тогда должны были остаться какие-нибудь следы, указывающие на то, что тело здесь было. Но здесь – не было здесь трупа!

- А сгореть он не мог?

- Ага, а кости, зубы и прочие мелочи дикие звери растянули. Не было здесь тела! – заключил эксперт уверенно.

- Ну, на нет и суда нет. Вы мне только в протокольчике по этому поводу распишитесь.

- С моим удовольствием...

На Женю за это время кто-то из особо активных участников постепенно сходящего на нет броуновского движения (на нет и суда нет), составил протокол за управление в нетрезвом виде – освидетельствовали тут же, в "скорой". Потом Сергей Данилович проехал с ним к месту празднования.

- Что с Семёном? – спросила от порога девушка, как потом оказалось – Наташа. При этом она так посмотрела...

Кроме разом притихшей Наташи была ещё Алена, и обе в один голос с Евгением утверждали, что Семён "поехал с Женей".

- В общем, там, молодые люди. Если через недельку ваш Семён не объявится, вы заявите в милицию о без вести пропавшем. А иначе мне придётся сейчас в отношении вас, Женя, проводить проверку на предмет, не убили ли вы своего друга, не спрятали ли где тело, и не подставились ли нарочно под проезжавшего мимо заместителя начальника райотдела...

- Да как вы можете?! – в один голос возмутились все трое.

- В общем, через недельку напишите заявление, если он не найдётся сам. А вы, Женя, завтра зайдите ко мне, я от вас объяснение возьму... Приму... Не важно. А Семён ваш, наверное, успел выпрыгнуть до столкновения и скоро сам придёт. Если придёт – ведите ко мне.

- А если нет? В милицию обращаться? К тому самому заму? – поинтересовался Женька.

- Нет, обратитесь к дежурному по отделу или к участковому своему.

Покончив с этим делом, Сергей Данилович отправился к себе. "А ведь бабка говорила о втором, - вспомнил он опять. – Да и сам Коротков тоже. Где же этот Семён?".

Впрочем, сейчас об этом думать не хотелось. Завтра, всё – завтра. Ей-богу. Как на духу.

Женька. Взгляд со стороны

Женька не находил себе места. Наташа осталась у Алёны, в комнату его Алёна не пускала, но было ясно и так – Наташа плачет. А всё из-за...

Вошла Алёна.

- Алёнушка, лапонька, она ведь понимает, что это не я? А ты понимаешь? Ты мне веришь? Я найду эту сволочь и убью, - последнее относилось к давешнему шкафу с затылком.

- Молчи уже, - устало махнула рукой Алёна. – Смотри, сам не убейся.

- Как она? – спросил Женька, кивая в сторону спальни, где оставалась Наташа.

- Спит она. Там столько слёз... - у Алёны самой были красные глаза, и новая слезинка пробивалась на волю. Вот-вот и Алёна снова даст слезам волю. Женьке хотелось выть волком. А ещё хотелось волком загрызть этого наглого шкафа...

- Ты иди домой, - сказала Алена. – Наташа пока у меня останется, а там посмотрим...

Женька стал на колени, и Алена погладила его волосы. Стало легче. Он, не вставая, прижался к ней. Хотелось выть...

- Ты Наташку успокой, пожалуйста. Может, прав следак, и Семёша выпрыгнул...

- Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

Женька только и смог, что стиснуть зубы и покачать головой. Он не верил. Он видел, что Семён не выпрыгивал.

- Иди домой, Женя. Только себя не казни, ты мне нужен.

И он пошёл домой. Только всё время вспоминал, как посмотрела на него Наташа...

- Ну не виноват я! – заорал он во всю глотку, заставив отшатнуться группу каких-то хамоватых молодчиков. После следующего его крика они и вовсе поспешили растаять в вечернем сумраке. – Найду эту сволочь и убью!

Кто услышал бы – поверил сразу.

Придя домой, помолотив в бешенстве полчаса по деревянной кукле, разбив в кровь руки и ноги от особого усердия, Женька слёг. Так на пол и повалился, как стоял. Он плакал. Мужчина может себе это позволить – иначе, какой же он мужчина, если не может искренне плакать?

Как же так, Семёша?..

На глаза попалась забытая коробочка с кольцом для Алёны. Когда его теперь дарить? Как сказать, что именно за ним они и ехали, что он сам уговорил Семёна поехать с ним? Если бы ехал один, ничего бы не случилось...

Что теперь с Наташей будет?

Ещё полчаса Женька стоял под ледяным душем, который смывал понемногу кровь, пот и усталость. И охлаждал злость, делая её ненавистью. Найти гада и убить!

Он сам не понимал, зачем вышел на улицу. Не искать же этого полковника в самом-то деле! Хотя, если бы нашёл случайно, то, пожалуй, убил бы. Нехорошая штука ненависть – её надо в себе долго вынашивать, прежде чем убить. Убить ненависть. Потому что убить человека не сложно, а вот с собой справиться – попробуй. Надо мастером быть. Женька им и был... Поэтому ненависть медленно, с сопротивлением, но умирала...

- Закурить не найдётся, браток?

Как в плохом кино. Закурить было, но спрашивали, как оказалось, не для этого. Трое спортивного вида героев из какого-то умопомрачительного белого "BMW" достали электрошокеры и резиновые изделия, именуемые в народе "демократизаторами" – банальные милицейские дубинки.

Спрашивавший по глупости попытался сначала перетянуть Женьку "демократизатором", а уж потом провести курс шокотерапии с применением электрического прибора компактной конструкции... По глупости всё, по глупости. Ведь известно, что дурная голова ногам покоя не даёт.

Женька даже не думал – думали руки и ноги.

Когда у дурака что-то в руках, он считает себя непобедимым. Эти трое были дураками. Если бы у них в руках ничего не было, может, они и справились бы с ним одним, но...

Первый удар "демократизатором" он пропустил нарочно – плечо не сломается, а вот противник расслабится от успеха. После этого подбить ему опорную ногу, благо, стоит почти вплотную, и проводить его толчком в сторону второго. Пока они поднимаются, путаясь друг у друга в конечностях устроить третьему всё по полной программе. Как на показательном выступлении, только с полным контактом. Когда и красиво, и сильно сразу – это производит впечатление. Женя знал умельцев, которые не уделяли внешнему эффекту особого внимания – считали, что глупо лишний раз прыгать красиво, если всё можно сделать проще и лучше. Только, когда проще и лучше – не всегда красиво, и на глупых людей должного воздействия не оказывает. Надо, чтобы непременно ещё было и красиво. Просто – это для тех, кто знает. А для дураков – красиво. Вот для этих троих, например, надо, чтобы было просто прекрасно – Женька чувствовал это по их излишне спортивным фигурам, квадратным лицам и бритым затылкам.

В общем, первые двое, встав, наконец, на ноги, поспешили сделать ноги. Третьему же, после того, как ему досталось красиво и сильно, спешить ближайшие пару минут было некуда. В кармане у него, под надписью про "адидас" оказалось удостоверение оперуполномоченного отдела уголовного розыска местного РОВД старшего лейтенанта милиции Угрюмова Андрея Васильевича. Судя по фотографии, удостоверение находилось у хозяина.

Был соблазн "ксиву" забрать, но это уже статья, поэтому удостоверение вернулось на законное место под "адидасом".

- Ну, служи народу, служа закону, и дальше, старший лейтенант Угрюмов, - бросил Женька, покидая поле брани.

"Не милиция, а одни сплошные "адидасы", - подумал Женька, разминая задетое "демократизатором" предплечье. – Это "шкаф" этот уже мне мстить начал? За то, как я ему в лицо дал? Вот тебе и служи народу, сложа руки. А ведь сам же когда-то в милицию хотел".

Тут снова вспомнилась причина, по которой он заехал шкафообразному заму, и захотелось вернуться... Глупо. Ненависть надо долго вынашивать, прежде, чем убить. Убить ненависть... Бедная Наташка...

Возвращаться домой не хотелось. Там лежала коробочка с кольцом, там с полки улыбался с фотографии живой Семён.

- А с машиной-то моей теперь как? – вспомнил Женька про свои проблемы. – Я этого урода не буду убивать. Я на него в суд подам и без штанов оставлю!

Идея была очень даже очень...

- О чём я думаю? Семёша же умер...

И опять захотелось выть. Вон и луна показалась – подруга для влюблённых... Что теперь с Наташей будет? Как теперь у них с Алёной будет? Что? Как? Почему?

Пойти к Алёна – выставит. Она сейчас должна Наташку поддержать, а он будет третий лишний. Куда же?..

- Куда прёшь?! – крикнул Женька от неожиданности и чуть не ударил появившегося из-за угла и неосторожно толкнувшего его парня. – Пьяный, что ли? Так сиди дома!

Парень нехорошо глянул на Женьку, принял какое-то подобие нэпо-аши-дачи, но руки продолжал держать вдоль бёдер. Именно – держал парень свои руки. Отпустит – и попробуй эти руки останови – по глазам видно, что не остановишь. Чужие, злые, холодные глаза.

Чужие?

У Женьки что-то оборвалось, что-то похолодело внутри, ноги чуть со страху не подогнулись.

- Семёша?..

- Ежен? – узнавая, спросил парень, и чужие, злые, холодные глаза становились родными, добрыми, тёплыми...

- Какой, к чёрту, Ежен? – спросил Женька, решив, что ослышался. – Женька я!

Ну и обнял, конечно, Семёна.

Тот был немного растерян, но Женьку явно узнал.

- Как же так? Я же сам видел!.. Ты, правда, выскочить успел, как следак сказал?

Семён часто-часто моргал, пробовал мягко освободиться от пламенных объятий обрадованного друга, и говорил, что ничего не помнит.

- Так пошли к Алёне! Наташка-то как рада будет! Только давай сначала ко мне зайдём, я кольцо захвачу – мы ж за ним так торопились!

Семён. От первого лица

Некоторое время валяюсь, вспоминаю прегрешения, высчитываю, в каком же кругу должен оказаться...

Что за бред в голову лезет!

Трясу головой, но весь бред остаётся в ней, смеясь над моими тщетными усилиями. Поднимаюсь. Некоторое время бреду, как в бреду, ничего вокруг не замечая, ни о чём не в силах думать. Мысли вязнут в зыбучем песке бреда, ноги – просто в песке... Хотя, откуда песок? Тоже ведь бред...

Что со мной? Где я? Как я сюда попал?

Может, я – того? Этого? Без сознания? Хотя, откуда тогда мысли? Тогда, может, это что-то посттравматическое?

Снова трясу головой, закрываю глаза, наугад шагаю куда-то...

Под ногами что-то твёрдое – явно не песок. Спотыкаюсь обо что-то. Открываю глаза и – здасьте вам! Женька! Собственной рессорой!

- Женька! – кричу радостно... И ведь ничего не помню, не понимаю...

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со стороны

Сергей Данилович не пошёл сразу домой. Дома была жена и двое детей. А на работе были тишина, спокойствие, привычно-бумажная атмосфера и бутылка сухого в сейфе справа от стола.

Над дверью прокуратуры горела лампочка сигнализации. А кому там быть? После вчерашнего-то...

Набрал «02», сообщил дежурному, что всё в порядке, никого чужого в прокуратуре нет, что все свои, что...

— Ладно, Данилыч, я понял.

Это хорошо. Вот теперь, когда в прокуратуре все свои и никого лишнего — в сейф и по сухенькому. Выбравшись из-под стола, где стоял сейф, и, извлекши на свет божий заветную бутылочку, Крухов безбожно выругался. Вслух.

— Бабка, тебе чего? — спросил он у стоящей перед ним старой ведьмы с бидоном.

— Анна Ивановна я, — сообщила та заговорщицким шепотом. — Я тебе внучек как на духу — всё-всё! Я ведь всё видела. Ей-богу!

— Ей твою богу мать, — сказал Сергей Данилович старушенции, заставив ту дважды перекреститься — сначала левой рукой справа налево, потом правой слева направо. — Я тоже видел всё-всё, причём такое, что тебе и не снилось. Чего тебе надобно?

— Я как на духу, внучек! Двое было в той машине!

— В какой? — решил «включить дурачка» Крухов.

— В той самой, какую сегодня вы осматривали.

— Когда?

— На перекрестке Садовой и Ленина.

— Это Владимира Ильича-то?

— Его самого, внучек! — истово согласилась бабка и, на всякий случай, ещё разок перекрестилась. Левой рукой. Слева направо.

— Какой же я тебе внучек, бабуля?

— Да такой же, какая я тебе бабуля! — не понятно, то ли разъяснила, то ли обиделась бабка.

— А какая ж ты бабуля?

Обычно при «включении дурачка» собеседник всё понимал после второго или третьего вопроса. Бабка была закалена в этих делах, и на неё подобные методы не действовали.

— Я как на духу, — сказала она в очередной раз, заставив Крухова вздохнуть и томно взглянуть на заветный «пузырёк». — Двое было в машине!

— В какой машине?

— В которой молодые. А бритый этот, — бабка таинственно понизила голос и продолжила уже вкрадчиво-доверительным тоном, — а этот бритый у нас самый главный мафиоз! Я от людей слышала, а люди зря не скажут!

— Ну и куда делся второй? — Крухов решил выслушать уже старую ведьму поскорее и выставить противную.

— Сгорел, наверное. Или эти, — бабка опять понизила голос и оглянулась, — которые с погонами, его спрятали. Он же там у них большой начальник!

— Ладно, я всё понял. Как вас зовут и как вас найти?

— А вы у любого спросите, вам про Аннушку каждый расскажет!

Крухов покосился на бидон.

— А там не масло ли, случайно? — поинтересовался он.

— Сразу видно, что человек преступников ловит! — похвалила Аннушка. — Масло и есть. Постное.

— Ну, до свидания, бабуля. Если что, я вас найду.

— Здоровьица тебе, внучек.

Проводив бабку взглядом, Крухов мысленно зарёкся обходить, по возможности, все трамвайные линии за семь верст. Не Берлиоз, конечно, но раз уж есть Аннушка...

— Ну, что? Ушла, наконец, бабка?

Вместо бабки нарисовался Коротков.

— Тебе-то чего надо, Геннадий Евгеньевич? Я с тобой завтра собирался встретиться.

— Да и я с тобой тоже. А сегодня я хочу с этим попрыгунчиком увидеться. Ты мне адрес не дашь? У тебя ж записано?

— А у твоих молодцов?

— Да моих же там не было. А от ГИБДД чего можно ждать? Только и знают, что тормозят да гонят, а толку — ноль.

— Уж твои-то ребята себе все до единого этот адресок запишут?

— А то! Ну, как?

— Отдохни, Евгеньич. У тебя в голове гудит до сих пор, после того, как он тебя пнул, но ты и его пойми...

— Адрес дашь?

Крухов с тоской посмотрел на квадратного со всех сторон Короткова, на «пузырёк»...

— Да на, только отвяжись. И поаккуратней с парнем...

— Не боись, не убьют.

— Я не только в том смысле.

— За моих тоже не боись!

— Иди уже!

— Уже ходят те, кому ничего танцевать не мешает! — хохотнул Коротков. Потом добавил, кивнув в сторону бутылки:

— Твоё здоровье.

— Моё, — согласился Крухов. — Сам и выпью. А ты ко мне завтра зайди. А лучше послезавтра.

«Главный мафиоз» сделал ручкой и исчез. После этого Крухов догадался запереть дверь прокуратуры.

Ну-с, начнём.

Женька. Взгляд со стороны

- Как же ты выбрался? – радостно орал всю дорогу Женька. – Я уже совсем голову потерял! А как Наташка обрадуется! И Алёна!

Семён был сам не свой, недоуменно крутил головой, шарахался от машин.

- Ты чего, головой ударился? – поинтересовался Женька.

- Это что? – спросил невпопад Семен.

- Голова? Это то, что у людей на плечах. В неё едят.

- Это Ад или Рай? – не поддержал шутку Семён. Или сам пошутил?

- Это ты точно головой саданулся. Ты сам выскочить успел, или тебя выбросило?

- Оттуда? – удивился Семён. – Выбросило?

- Ладно, - махнул рукой Женька. – Пошли, родства не помнящий. Меня-то помнишь? А Натали свою?

Семён кивнул, но смотрел как-то настороженно. Женька остановился и тоже оглядел друга с головы до ног. Вроде всё в порядке. Не крови, не... В отличие от самого Женьки с его порезанным фэйсом.

- Да ты, дружок, в рубашке родился. Надо же! Не пятнышка! Везёт же некоторым. Посмотрит Алёнка на тебя и меня и как изречёт что-нибудь про "учись, как надо из аварий выбираться". Ну, давай, поторапливайся! Нас ждут!

И потянул Семёна за руку. Тот, несильно упираясь, пошёл следом.

- Да что с тобой такое? – спросил Женька, снова останавливаясь.

- Это Ад или Рай?

- Семёша, это жизнь! Суровые будни, - объяснил Женька тоном, которым говорят с особо тупыми. – Тебя ущипнуть, чтобы ты поверил?

- Так я не сплю?

- Ну, я не знаю! Может, ты утром встал, а проснуться забыл? Тогда тебе повезло – ты пропустил много чего, что я сам хотел бы пропустить. Ну, как? Не забыл проснуться?

- Так не бывает! – строго заявил Семён. – Что случилось с кольцом?

- Так мы ж за ним так и не доехали. В нас этот здоровяк въехал, а потом ты пропал.

- Да? А кольцо, значит, не взяли?

- Нет, но пошли возьмём!

И Семён пошёл. Проезжающие машины снова и снова заставляли его вздрагивать.

"Со мной, наверное, то же самое было бы, если бы я из-под самого бампера выскочил", - подумал Женька. Вздрагивая, Семён всё время принимал какое-то подобие стойки. Не то, чтобы совсем уж шотокан, но Семён ведь и не был никогда лучшим из учеников... Вот, опять.

- Да расслабься ты! Два раза за один день – это уже фантастика!

Сказал, и сам же пожалел о сказанном. Прямо напротив них, у сигаретного киоска стояла белая "BMW", а вокруг неё – недобитый старший лейтенант Угрюмов сотоварищи. И с ними – бритый шкаф. Семён, глянув в ту сторону, нехорошо переменился в лице.

- Пошли, пошли, - потянул его за локоть Женя. – Остынем, подумаем, а потом будем что-то делать.

Семён послушно кивнул и пошёл следом. До подъезда добрались без приключений.

- Ну, пошли за колечком.

Пошли.

То, что творилось в квартире, Женьке сразу не понравилось. Во-первых, потому, что дверь была открыта. Во-вторых, не было видеомагнитофона и коробочки с кольцом.

- Ну и где кольцо? – спросил Семен.

- Украли, - выдохнул Женька, подбегая к окну. "BMW" уже не было. – Ну и что теперь делать? В милицию звонить? Самому смешно... Нет, пошли-ка, я тебя сначала девочкам покажу – живого и здорового. А потом уж и в милицию. Кольцо жалко... В ЗАГСе уже договорился...

Семён кивнул, с чем-то соглашаясь, и пошёл следом.

***

Открыла им Алёна. Сначала дверь, а потом и рот – от изумления. Правда, рот она сначала открыла молча. Заговорила примерно минуту спустя – тихим, злым шёпотом.

- Ах вы, уроды членистоногие! Шуточки шутите? А Наташу чуть в гроб не вогнали! А этого урода с подпитым лицом, который следователь – за поллитру наняли? Для чистоты розыгрыша? С тобой, Семён, будет Наташа разбираться, а тебе, Женечка...

И – пощёчину Женечке. А потом и Семёну – от переизбытка чувств. А потом – в слёзы.

- Да ладно тебе, Алёнушка! Я ж сам в шоке был, когда его увидел. А он, похоже, до сих пор в шоке, - сказал Женька, с тревогой глядя на беспомощно озирающегося по сторонам Семёна. С тем было явно что-то не в порядке. Напряжённый какой-то... Хотя, не каждый же день человек в лицо смерти смотрит.

Из спальни вышла Наташа. И тихо охнув, начала оседать на пол, хватаясь одной рукой за сердце, другой – за дверной косяк.

- Семёша...

- Наточка! – и к ней. И на руки её. Та в слезах, обнимает, целует, сволочью обзывает, убить грозится – и его, и себя. А Семён после первого порыва – когда подхватывать её бросился – снова потихоньку стал "отходить", из вцепившихся в него мёртвой хваткой рук высвобождается и глазами по квартире водит. Затравлено как-то водит.

- Да что ты как не родной, Семён! – возмутился поведением друга Женька. – Алёнушка, осталось у тебя что-нибудь? Давай Семёна в человеческое состояние приводить. А то тут, похоже, без бутылочки не обойтись.

- Ладно тебе! Без бутылочки! – передразнила пришедшая в себя и ставшая ужасно деловой Алёна. – Ты-то вон глотнул сегодня, чуть Семена не погубил, да и Наташку с ним вместе. А вы за стол садитесь, молодые люди, - обратилась она к Семёну и не отпускающей его Наташе. – День рождения мой вроде кончился, - добавила она, посмотрев на часы на стене, - будем просто новый день праздновать.

Семён при упоминании о дне рождения как-то странно взглянул на Алёну, но за стол сел. Наташа тоже вроде успокоилась, руки разжала, но глаз с Семёна не сводила.

- Да не смотри ты так на него, на чудо своё, - обратился к ней повеселевший Женька, потирая щеку, по которой ему на радостях Алёна влепила. – Всё обошлось – и ладно. Все живы-здоровы – и хорошо.

- "Не смотри ты так на своё чудо", - опять передразнила Женьку тоже окончательно пришедшая в себя Алёна. – Не на тебя же ей смотреть, украшенного шрамами сражений! Ты сам на Семёна посмотри, и пример бери с нормального человека. Только ведь из аварии человек выбрался, на тот свет по дороге заглянув – и не царапинки на нём. А ты? Как кошки драли, в самом деле! Смотреть противно! – и демонстративно отвернулась от "драного кошками" Женьки.

- А ну-ка посмотри на меня, красавица! – сурово произнёс Женька, привставая из-за стола. И добавил, когда Алёна изволила скосить в его сторону смеющийся взгляд:

- Сейчас я тебе буду семейный скандал устраивать!

- Не рано ли ты про семейные скандалы заговорил, Женечка? Мы ведь с тобой, вроде...

- Так выходи за меня замуж! – не дал ей закончить Женька. – Я уже и в ЗАГСе договорился, у меня там знакомая работает – прямо сегодня и распишут по первому разряду. И свидетели готовые есть – Семёша с Наташей. А потом я тебе такой семейный скандал устрою!

- Ты серьёзно? – притихла от неожиданности Алёна.

- Да! – гордо заявил Женька. – Только вот колечко... Украли его, в общем. Мы ведь с Семёшей за ним и ехали. А тут в квартиру заходим – ни тебе колечка, ни тебе видика. Правда, без видика-то я обойдусь, мне будет на что посмотреть в медовый-то месяц, а вот колечко жалко. Специально нашёл, таких других, поди, и нет. У антиквара купил по случаю...

- По-дешёвке, поди? – ехидно спросила Алёна.

- Обижаете, девушка! Ну да ничего, другое найдём на церемонию Ну, ты согласна?

- Да! – смущённо краснея, заявила Алёна.

- Ну, так едем?

- На чём?

Женька вспомнил про свою машину, про которую уже можно было забыть, и пригорюнился. Хорошая была машина.

- Ну, пешком-то мы дойдём? Тут два квартала всего! Вы как? С нами? – спросил он у Семёна с Наташей.

- А куда ж вы без нас? – радостно улыбнулась Наташа, заставив Алёну и Женьку облегченно вздохнуть.

Семён кивнул, хотя, кажется, так в себя до конца и не пришёл.

- Знаете анекдот про человека, которому нельзя было говорить "нет"? – спросил у всех Женька. – Заходит как-то мужик в ЗАГС...

- Потом расскажешь, - перебила его Алёна. – Приведи себя в божеский вид... Ну, или хотя бы в человеческий. А в ЗАГСе я посмотрю, можно ли тебе говорить что-нибудь кроме "да".

Женька ещё разок обмыл одно из украшений настоящего мужчины – шрамы сражений, и все вышли дружною толпою на улицу, где их всех ожидало второе украшение настоящего мужчины – пыль дорог. Лето было жарким, до ЗАГСа было два квартала. Но никто не жаловался. Алёна не спускала глаз с Женьки, который время от времени в шутку заглядывался на проходящих мимо красавиц. Наташа мёртвой хваткой вцепилась в восставшего из мёртвых Семёна. Только Семён не находил, куда же ему смотреть, а потому испуганно и настороженно смотрел во все стороны.

"Да что с ним? – думал Женька, проводив глазами очередную красавицу и получив от Алёны соответствующий взгляд из серии "поставить на вид". – Ну да ничего, оклемается ещё. Завтра его в спортзал отволоку, будет у меня грушей-нельзя-скушать-и-смотреть-противно".

Но это будет завтра. Если он, конечно, до завтра доживёт, чего взгляд Алёны ему не сулил. ЗАГС, в котором у Женьки было "всё схвачено", оказался закрыт. Выходной.

- Да-а... Промашка вышла, - смущённо попытался оправдаться он перед суженой тоном осужденного на смертную казнь.

- Может, эта твоя Машка-промашка и вышла куда, а вот я почему до сих пор не расписана? Мы с тобой уже сколько лет? А? Ну-ка, расскажи мне анекдот про человека, которому нельзя было "нет" говорить! Он тоже в ЗАГС по выходным строго ходил?

- Алёнушка, завтра всё будет в порядке!

- Вот завтра...

Рядом остановилась машина. Белая "BMW". Из чрева её вылез на свет белый всё тот же Женькин знакомый – Угрюмов.

- Вас в прокуратуру вызывают, - сообщил он, стараясь близко к Женьке не подходить. – Всех. Могу подвезти.

- Знаем мы ваше "подвезти", - пробурчал Женька. – "Девушка, вас можно подвезти? – Я не девушка, меня уже один раз подвозили".

Угрюмов довольно хохотнул, но потом сразу посерьёзнел, взглянув на Семёна. Женька глянул туда же, и увидел, как нехорошим блеском засветились глаза его лучшего друга. "Он-то с ним когда успел познакомиться?", - подумал Женька удивлённо.

- Ладно, катись отсюда, Угрюмов, - сказал Женька, заставив опера недовольно поморщиться. – Мы сами как-нибудь. На своих двоих.

- Ага! Больше-то не на чем! – радостно хохотнул Угрюмов и поспешил скрыться за тонированными стёклами машины. Через секунду его уже не было.

- Где они деньги на такие машины берут? – поинтересовалась Алена.

- Берут, - объяснил Женька. – Кстати, надо будет заявление написать по поводу видика и кольца. Не забыть.

- Ты в ЗАГС-то не забыл заявление подать?

- Да там всё готово, только тебе, лапонька, осталось закорючку свою поставить. Ну, что? Сходим в прокуратуру? Там заодно и заявление напишем, чтобы по милициям лишний раз не ходить. Туда какой раз не приди, всё равно лишний. Кстати, анекдот про старого прокурора знаете?

- Вот завтра доскажешь, чем кончился анекдот про человека, которому нельзя было "нет" говорить, тогда я все твои анекдоты и послушаю с удовольствием. По второму разу. А пока пошли в прокуратуру. Этот прокурор, что у нас был, он хоть и пропитый насквозь, но не старый, - многозначительно глянула на Женьку Алёна.

- Ты допросишься, я его убью из ревности. Кстати, тот, что был у нас, не прокурор, а следователь прокуратуры.

- Да какая разница? Пошли.

И они пошли в прокуратуру. А чтоб и не сходить, в самом деле? В выходной-то день.

Семён. От первого лица

Что-то со мной не то. Встретил Женьку, всё вроде в порядке. Наташа, Алёна. Но что-то не то. Как чужим себя чувствую и не узнаю ничего вокруг. Будто очень долго был где-то далеко, а теперь вот вернулся. Брежу, что ли? Вот просто уверен, что вокруг всё должно быть не так, но того, что должно быть – нет и следа. Ой, ребята, всё не так, всё не так, ребята...

Может, я умер, и мне всё это чудится? Несколько раз щипал себя за разные места, так, чтобы остальные не заметили. Вроде жив – потому как больно. Ой, как больно! Тога что же происходит?

Всё не так, как надо. Смотрю на знакомые лица, слушаю знакомые голоса... А вот всё остальное – чужое и непривычное. А привычное всё пропало куда-то. Или я пропал. Верчу головой, как мельница крыльями, и ничего не понимаю. Где тот Дон Кихот, что назовет меня драконом и расставит всё по местам?

А пока - всё не так.

Всё не так, ребята!

Чёрт его знает, кто это, но ему очень холодно. От первого лица, сколько бы их у него ни было

Я - центр жизни и центр смерти. Я - пуп земли, воды, огня и воздуха. Центр. Золотая середина. Так говорят – почему бы в это и не верить? Я ведь и вера тоже. Потому что в меня верят. Золотая середина.

Я на своём месте. Кто ещё достоин занять это место - вместо меня? Никто не достоин.

До чего же холодно здесь! Ненавижу лёд. Что за привычка у смертных и бессмертных – помещать то, что они считают злом, в лёд? Просто знают, что не могут победить. Можно заморозить, но однажды ведь всё равно вырвется наружу, оттает. И то, что было центром всего, станет всем. Когда вырвешься. Или – если вырвешься.

Вырвешься отсюда, как же! Пуп земли, центр мироздания... И лёд, обжигающий, как пламень. И ни одного лучика света – лишь холод и лёд. Застывшая вечность.

И эти трое вечно рядом. Предавший единожды навеки остаётся предателем, и никто никогда не снимет с него этого имени. Вот и будет он предавать вечно. Только пусть хоть один из них попробует предать меня! Не пробуют даже – боятся...

- Джуда!

- Да, господи! – откликается вернейший из моих слуг, самый подлый из предателей. Он красив, он умён, он лучше многих, если не всех. Он похож на меня, как может на ангела походить человек. Признаться честно, мне даже приятно видеть его и узнавать в нём себя. И думать, что он не предал, а восстал – как и я. Теперь он со мной. А где ж ему быть ещё?

- Не спеши говорить "да", не услышав вопроса, Джуда. Помни, что молчание – золото, - поучаю я его. – Вернулся ли Лонгин?

- Его только за смертью посылать, господи, - вставил второй из деливших сейчас со мной холод вечности.

- И тебя, Брус! – говорю я. – Много ли дал твой последний поход?

Я люблю и Бруса. Умерший от его руки император назвал его своим сыном. И любил его, как сына. Правда, я могу с уверенностью сказать, что никто не любил его так, как я. Лонгин тоже не плох, но не настолько плох, насколько плохи эти двое. Впрочем, он был помощником Бруса, а помощник едва ли может быть хуже вдохновителя. Но Лонгин знает, что я люблю этих двоих больше, чем его, а потому и старается больше, чем они. Можно сказать, за двоих старается. Верный человек, самый верный из предателей. А вот Джуду с Брусом я распустил. Они привыкли к моей любви, а потому нередко выполняли мои поручения спустя рукава. Вот и Брус, которого я отпускал последний раз, перед тем, как ушёл туда Лонгин – что он сделал в этот последний раз? Да ничего!

- Но я нашёл следы второго Кольца! – оправдывается он.

- И чуть не потерял то единственное, которое было! – рычу я. Я умею это делать. Я умею быть не только прекраснейшим из ангелов, но и ужаснейшим из демонов. Меня самого иногда смущает эта моя двойственность. А то и тройственность – потому что иногда я чувствую себя не только ужаснейшим или прекраснейшим, но и, как бы это сказать, самым средним. Человеком что ли? – Подойди-ка ко мне, сын мой Джуда!

Подходит. А куда ж он денется? Не я создавал этот Ад и придумывал наказание для этих троих. Они обязаны быть рядом со мной, и потому не могут не подойти ко мне, когда я зову. И они подходят. Мне как раз такие и нужны. Но я им об этом не говорю.

- Ты достоин наказания, Брус, - говорю я и вижу, как ему становится страшно. Глупо делать наказание вечным – к нему тогда можно привыкнуть, и оно станет не наказанием, а скучной рутиной, как не любимая, но обязательная работа. А вот когда прерываешь муку, которая ещё чуть-чуть и станет привычной, когда приласкаешь даже – тогда возобновленное мучение станет ещё страшнее. Даже до того, как оно начнётся – потому что память ещё хранит воспоминания о том, как же было плохо в прошлый раз. Ожидание боли порой хуже самой боли. Поэтому я понимаю страх Бруса.

- Ладно, сын мой, сегодня обойдёмся без пыток, - успокаиваю я его. – Но в следующий раз!..

Иногда я бываю слишком снисходителен к этим троим, но что делать, всё-таки самые близкие мне люди – все остальные находятся дальше, в зависимости от того, в какой Круг они попали. И только эти всегда здесь – до оскомины во рту.

- Следующего раза не будет, господи! – истово заверяет меня Брус.

- Я посмотрю, - киваю я и шутливо добавляю: - Не обманывай моё доверие!

Почему шутливо? А для кого, по-вашему, предназначен этот Круг, в центре которого мы четверо проводим время? В центре Круга... Как будто про мишень говорю. И, не смотря на окружающий лёд, по спине пробегает холодок.

- Не обманывай моё доверие, - повторяю я.

- Да, господи!

Господи. А как меня ещё назвать? Люцифер, Денница... Глупые имена. А "Господи" - понятно и просто. Господи, до чего же здесь холодно!

- Где ангелы носят Лонгина? Надеюсь, он не потерял Кольцо?

- Нет, Господи! – рявкает кто-то у меня за спиной.

Ну, вот и он, Лонгин. Наконец-то.

- Чем ты порадуешь меня, Лонгин? Быть может, ты нашёл оба недостающие Кольца?

- Нет, но я знаю, где искать одно из них.

- Кажется, ты не особенно продвинулся после того, как Брус напал на след этого второго Кольца.

Брус довольно улыбается, услышав меня. Что-то ответит Лонгин?

- Я знаю, кто ещё ищет это Кольцо.

- Кто же? – меня не на шутку встревожил его ответ. Как кто-то мог узнать о трёх Кольцах? Или даже об одном из них?

- Спящие со смертью, господи.

А это плохо. Отчасти плохо. Я очень не люблю их – как можно не любить своих детей. Их даже называют – дитки. Детки Дита, то есть. А Дитом называют меня.

Дитки не боятся смерти – они с ней спят. Правда, чаще всего это очень дурные сны, потому что смотрят они их здесь, в одном из Кругов. Но потом они просыпаются – и Ад остаётся для них просто сном. Это для меня он остаётся вечной реальностью. Мне бы так – проснуться...

Конечно, они знают о Кольцах – они сами порождение этих Колец. Мои дети – плоть и кровь. Кто ещё мог выйти отсюда в мир смертных, вынеся с собой знание о Кольцах? Правда, у них нет этих Колец, которые давно уже даже для них стали частью легенды о собственном рождении. Но если они получат Кольца? А ведь могут. Мне бы таких слуг... Брус, Лонгин и Джуда - это конечно хорошо – но мало. А там – целый народ, который может быть и там, и здесь.

- Кто именно знает о Кольцах?

- Только избранные. Очень узкий круг, господи.

- Очень узкий круг этот тот, в котором мы с вами находимся! – реву я в три глотки. – Или забыли, зачем вы сюда помещены? Ко мне! - приказываю и впиваюсь зубами в эти дурные на вкус души. Душу, так сказать, отвожу. Какая всё-таки дрянь эти ваши предатели величия божеского и человеческого! Я пожираю их всех троих, но мучаюсь при этом не меньше самих пожираемых. Конечно, мучаюсь, ведь я ем их не в первый раз. И по окончании я их не выплевываю, а пропускаю через желудок и через то, что после него. Так сказать, полный круг. Пусть почувствуют, кто они рядом со мной! Правда, потом ведь буду пожирать их снова, помня о том, в каком виде выпустил их из себя... Ну, да всё - равно на литеру "Г". Я уже привык.

Не скоро, но этот кал вновь принимает привычные формы. На людей становятся похожи. Правда, ещё очень долго от них пахнет...

- Я хочу узнать, где находится второе Кольцо и получить его. Кто из вас троих пойдёт? – спрашиваю, глядя поочередно на каждого и на Кольцо, заблаговременно отобранное у Лонгина.

- Позволь мне, господи, - говорит Джуда. – Эти двое уже сходили за Кольцами, но не принесли ничего кроме слов.

- Попробуй принести больше! – в один голос возмущаются Брус и Лонгин. Обстановка явно накаляется. Ну и запах от них...

- Попробуй принести больше, - говорю я и дай Джуде единственное доступное мне Кольцо. – Надеюсь, ты принесёшь мне два.

- "Оставь надежду...", - цитирует начало надписи над вратами моего царства и плена Брут. Зря он так.

- Подойди ко мне, сын мой, - улыбаюсь я, вновь становясь трёхголовым демоном. Джуда спешит надеть Кольцо, чтобы зря не попасться мне на глаза. Кассий Лонгин тоже пытается стать как можно менее заметным на фоне окружающего льда. Во всяком случае, цвет лица у него стал примерно такой же, делая его неразличимым на общем фоне. Да ещё этот вечный полумрак...

Бруса я разорвал на части и тщательно пережевал ещё разок. Правда, после того, как один раз за сегодня я уже пропустил его через кишечный тракт, повторно это делать было не очень приятно – и вкус, и запах оставляли желать много лучшего. Ну, да всё равно. Да и не в первый раз.

Пока кучка экскрементов снова становилась Брусом, я задумался. Спящие со смертью. Что же заставило их вспомнить про Кольца, а тем более - искать их? С этим надо что-то делать. И срочно. А ещё – искать третье Кольцо. Куда оно могло деться? Мой лучик света в этом вечно тёмном царстве.

Часть 2. Семеш. От первого лица

Наверное, это Ад. Во всяком случае, это была первая мысль, которая посетила меня после того, как...

Пробую вспомнить.

Не получается.

Наверное, это Ад. Первая мысль. Нет! Не первая! Была ещё одна. Что-то нехорошее в адрес Ежена...

Вспоминаю. Начинает получаться. Только постоянно сбиваюсь. Только открою глаза – и сбиваюсь. Не надо открывать. Потому что это, наверное, Ад. Наверняка.

Но что-то же было и до... Вспоминаю.

Лето. Самая середина.

Жара невыносимая. И как это старейшины терпят от непросыпающихся подобное унижение? Загнали нас в самое пекло, будто нам Ада одного не хватает, в самом деле! А тут ещё и здесь! Песок кругом и больше ничего почти и нет. А беспробудные говорят, что нам, мол, больше ничего и не надо.

Хотя, старейшины в чём-то и правы, конечно – беспробудные ведь однажды заснут и больше не проснутся, для них Ад не кончится, даже если будет Раем. Смерть она ведь сама по себе не страшна, страшно тем, для кого она навсегда. Непросыпающимся.

Но мы же не виноваты в том, что они не могут проснуться! Так чем мы хуже, почему должны песок глотать?

У Ежена сегодня лицо загадочное – будто съел что-то не то. Думает, я дурак, я ничего не понимаю! Правильно думает – дурак он и есть. Сколько лет его знаю, и будто бы догадаться не могу, с чего он такой загадочный! Небось, Иленка согласилась проснуться во Втором Кругу. Интересно, Натла когда-нибудь согласится? Лично я не против – Второй Круг, так Второй, хотя... В общем, даже хорошо, наверное, что Натла не торопится. Но от подруги-то, наверняка не отстанет намного. Так что видеть тебе Второй Круг, Семеш. Семеш – это зовут меня так.

Интересно, скоро ли поженятся Иленка с Еженом?

Не о том думаю. Да и Ежен пусть сотрёт довольную маску с лица – не до того сейчас. Когда пахнет непробуждением – всё остальное не так важно... Наверное. Плохо это – не проснуться. Некоторые, как услышали – заснуть боятся. Зря старшие всем сразу сказали – выбрали бы лучших...

Так они и выбрали. Нас с Еженом, да Натлу с Иленкой.

Позвал нас Старый семь снов назад к себе, сказал, что дело есть. Ну, есть так есть – зря не скажет. Накормил, напоил...

Уютно дома у Старыя – самого старого из старых. Дом у него в два этажа, ковры повсюду, клинки на стенах. В таком дому проснуться – одно удовольствие, должно быть. Особенно, когда клинки увидишь. Руки к ним так и тянутся вслед за взглядом. А ещё у Старыя лошади – любо-дорого глянуть. Через Гремучие пески без остановки в любой конец проскачут. Врут даже, что эти кони и заснуть могут вместе с хозяином, и проснуться – но это точно врут, так не бывает.

- Зачем позвал-то, Старый? – спросил Ежен, отставив миску. Вечно он торопится. Позвал, значит есть зачем, сам и скажет, когда время придёт.

- Хочу посмотреть, как заснёте сегодня, - ответил Старый, едва не заставив меня поперхнуться. – Покажете, на что способны?

- С нами пойдёшь? – спрашиваю.

- Разные пути у нас сегодня, - говорит. – Мне нынче во Второй Круг... И не морщитесь, рожи не стройте! – добавил, глядя на меня. Все сегодня про Второй Круг только и думают. - И вам придётся туда сходить, причём, по доброй воле – по вам-то видно! - и ехидно щурится.

- А ещё что по нам видно? – понаглее спросил Ежен. Он и сам понаглее, пожалуй, будет. Да будет ему, в самом-то деле, допросится сейчас... Допросился.

- Да видно ещё, кто с кем туда пойдёт.

Натла вспыхивает, я тоже краснею и опускаю глаза, успев заметить, как заалелись зорьками алыми и Ежен с Иленкой. Сразу видно, кто с кем туда пойдёт...

Почему-то те, кто постарше, говорят нам, тем, кто помладше, что противней всего именно во Втором Круге. Мол, что вы, дети, кроме Третьего круга видели. Поваляешься там в дерьме – и обратно в явь. А в Третьем, говорят, ветер. Ветер-то он ветер, кружит да ломает, об скалы бьёт, по земле волочит... Только скалы ли то? Сам не знаю, не бывал ещё, а вот как расскажут... Что твёрдые-то они твёрдые те скалы – когда подлетишь к ним поближе. Но когда ветер тебя вновь оторвёт от той тверди – будто мягче она становится, да в размере уменьшается, срамной плоти подобно. И плюёт вверх не огнём подземным, а слизью всяческой, белой да мутной. Да и щели промеж тех скал... Тьфу! – одним словом. Срам один сплошной. Некоторые говорят, больно горяч тот ветер, лицо обжигает. Не ветер обжигает, - сами себя поправляют, - от другого кровь в лицо бьёт...

Мало кто решается спускаться во Второй Круг часто. Уж больно стыдно. Будто, говорят, попал к срамцам каким, а они тебя по кругу и пустили... По Второму, значит. Некоторые только раз за всю жизнь во Второй и спускаются – потому как каждый должен. Только про Старыя говорят, что он там частый гость, почти хозяин... Но всякому слову верить – обрекать кого-то на Восьмой Круг. А там хоть и не противно, как во Втором, да Третьем, а всё равно никто там бывать не любит. Хотя бывают все и по много раз. Жизнь такая – и не хочешь, а обманешь, а кто-то поверит...

Но про то, что о Втором Круге говорят – верю. Все одно и то же говорят, аж слушать стыдно. Как первый-то раз услышал, даже сторонился Натлу. Спросила почему – рассказал. Тоже ж несколько дней как чумного обходила. Когда-то соберёмся с ней туда?

- Ладно вам розами алыми цвести, - говорит Старый, пока жена его миски да блюда уносит, а мы краснеем друг на друга глядючи и не глядючи. – Дети малые, в самом деле... А вот как заснёте нынче – глянуть хочу. И сам покажу кое-что, чего раньше не видели.

- Так ты ж в другом Круге спать будешь, - перебил Старыя Ежен.

Старый отвесил Ежену плюху, от которой тот кувыркнулся, не успев увернуться. От плюх Старыя редко кому удаётся увернуться. Вообще никому не удаётся. А плюхи у него суровые. Как-никак, Патриарх Древа Жизни и основатель Цветка Гибели. Сам всех и учит. А после сам же всех и ругает, что никто не может даже увернуться от его оплеух. А тут попробуй увернись, когда он Деревом Жизни остаётся даже за столом. Со спины на него напади – рукой как веткой махнёт, с ног сшибёт, хорошо, если дух не вышибет. Так что плюхи – это ещё не страшно. Когда-нибудь и научимся уворачиваться. У Ежена сейчас не получилось.

- Спать я буду в другом Круге, - согласился Старый, поставив, а точнее, положив на место болтливого не в меру Ежена. – Я вам здесь покажу, а там сами уже досмотрите.

Только до Ежена ведь с первого раза не доходит. Ухо чешет, а сам уже спрашивает:

- Как же мы там досмотрим?

От второй плюхи он тоже не увернулся.

Я даже отодвинулся от Старыя на всякий случай – мало ли когда ему придёт в голову и мне преподать очередной урок. С девчонками-то он не так строг, а вот мне за компанию с Еженом очень даже может перепасть.

Старый поднялся на ноги и прошёл к стене, украшенной самым на вид дорогим из ковров, на котором висели самые на вид дешёвые клинки, которые, если и дороги, то лишь как память. Я на них раньше внимания не обращал, потому что и не стоили они внимания, не говоря уже о деньгах. Старые, если не сказать древние, некоторые зазубренные, только ржавчины не хватает. Кажется, махнёшь таким клинком – о ветер сломаешь – тонкие, хрупкие какие-то, как руки женские. Но Старый снял со стены именно эти мечи – и дал нам. Те, что он нам вручил, были почти одинаковы, как братья-близнецы. Или как сёстры.

- Уснёте с этим, - сказал Старый, вручив мне последнему меч.

- А зачем? – снова опередил язык мысли Ежена.

От третьей оплеухи Ежен тоже не ушёл, даже язык, кажется, прикусил. Но ему так будет даже лучше.

- Там увидите, зачем. Ну, рассказывайте, кто и что натворил за сегодня.

Пришлось рассказывать. Спросили – обмануть не посмей. Хотя обычно никто не спрашивает, а если и спрашивает, то наедине. Старый нас разводить не стал. Вот и красней перед Натлой, вспоминая вслух, на кого и где загляделся, о чём подумал. Но вроде не обиделась.

Только зачем он так-то? Друг перед другом? Объяснил.

- А это, чтобы вы лучше знали друг друга. Вам теперь долго друг за другом приглядывать, одно дело делать, одни мысли думать, одной жизнью жить, одной смертью умирать... Но об этом завтра, когда проснётесь, - говорит. - Да клинки не забудьте!

Вот тут-то я свою плюху от Старыя и схлопотал. Я ведь меч с собой рядом положил, да и забыл про него сразу почти – не из тех он клинков, что стоят внимания...

Оказалось, что из тех. До самого сна ухо горело, напоминая про меч, да про тяжесть длани Старыя. Это каково же должно быть Ежену!

- Приятных снов! – пожелал Старый, отпуская.

- Приятных снов, - сказали мы друг другу, плетя кружева клинками, не стоящими внимания и денег, рисуя друг перед другом ветви Древа Жизни, словно не друзья мы, а враги кровные, заставляя эти ветви распускаться Цветами Гибели... Всё, как Старый учил.

Потом был сон.

А проснувшись, мы снова пошли к Старыю, и я уже не спешил выпустить из рук ладонь-рукоять подаренного меча. Не каждый день жмёшь такую ладонь, даже отпускать жалко...

- Оставьте их себе, - успокоил Старый.

Но успокоиться мы уже не могли. Какой уж тут покой?

- Но зачем нам?.. – начал было Ежен, но плюха Старыя прервала мучавший нас всех вопрос, не дав на него ответ.

- Сегодня услышите, - сказал Старый.

А потом был общий сход, на котором мы стояли рядом со Старыем – он сам этого захотел. Вообще-то, общий сход – дело каждого. Хочешь – иди на него, хочешь – не иди. Редко кто приходил – такие уж мы люди, спящие со смертью. Но на этот раз всё было очень серьёзно, пришли почти все. Тогда-то мы и узнали про Кольцо Пробуждения, тогда-то и испугались последнего сна.

Зачем Старый об этом всем сразу сказал? Выбрал бы лучших...

Он и выбрал. Нас с Еженом, да Натлу с Иленкой.

***

- Нам для этого мечи даны? – спросил я Старыя, когда мы покинули площадь. Дом Старыя был недалеко от центра, так что скоро мы снова сидели на коврах в его "скромной хижине".

Ответ я получил не сразу. Сразу я получил плюху от Старыя, потом такую же схлопотал и Ежен, позволивший себе улыбнуться моей нерасторопности. Что-то Старый необыкновенно щедр стал на плюхи нам с Еженом. Такого не бывало даже тогда, когда мы ещё только учились отличать клинок от эфеса.

- Мечи им даны... Для этого, - Старый сделал выразительную паузу и обвёл глазами наши лица, - вам даны головы. А мечи... Ими много не сделаешь, когда головы на плечах нет.

- Так можно же до утра поспать без головы, утром проснуться, на свежую голову-то почесать в затылке – и всё в порядке!

Старый махнул рукой в сторону Ежена, и тот каким-то чудом извернулся – заранее подготовился ведь хитрюга, и заговорил специально, чтобы Старый ему плюху попробовал отвесить. Хвастается. Гордится своей ловкостью – как же, от плюхи увернулся... Гулять ему нынче на Второй Ступени Горе-горы, которую ещё зовут Первым Кругом, тягая на горбу камешек весом с небо. А пока он ещё не принял на плечи гнёт тяжёлого камня, получил наш Ежен по хребту тяжёлой дланью Старыя. Забыл, что две руки у Старыя – теперь долго помнить будет.

Правда, Старый был явно доволен выходкой Ежена – как же, от его плюхи увернуться! Вон как глаза улыбкой сияют. Но только глаза.

- Будешь всегда так же ловок, как передо мной сейчас, может и проснёшься с головой. И в затылке почешешь, на свежую-то голову. Или забыл, о чём речь на сходе шла?

- Да разве ж может такое быть? – не мог уняться гордый собой Ежен. - Чтоб не проснуться? Нам?

Против ожидания, на этот раз Старый его не наградил за скорый язык.

- Бывает. Было уже. Теперь опять будет. С одним Кольцом Дит нас не трогал, а тут второе объявилось. Найдёт – возьмётся за нас всерьёз.

- А сколько их всего? – спросила молчавшая до сих пор Иленка. Натла молчит – она слушает, как никто другой. За что люблю её... Но не об этом сейчас думать надо.

- А-то ты забыла, откуда род ведём? – спросил Старый. – Остальные тоже не помнят?

Трясём головами все четверо. Не стоит Старыя сердить. Помним мы все, откуда род спящих со смертью пошёл – кто ж того не помнит? Помнят-то все, а вот верят немногие. Никто почти и не верит. Легенда, она легенда и есть – сказка. А сказка – ложь. А всякая ложь – прямой путь в Злые Щели, как и всякая ложь, всякий обман. Потому и нет у спящих со смертью сказок, как у непробудных – не к лицу нам ложь, какая бы красивая и поучительная она ни была. Только эта одна и есть – про то, откуда ж наше племя взялось. Всем её рассказывают, все её знают. Не верит в неё почти никто, из молодых – так точно никто не верит.

Выходит, зря не верим. Да и Старый по доброй воле себя на ночь в Злых Щелях обрекать не будет, сказками старыми нас потчуя. Значит – не сказка? Значит – правда? Что ж она значит та правда?

Откуда взялись спящие со смертью, или Не может быть. Сказка, в которую никто не верит

Одна всего есть легенда у тех, кто ночь со смертью проводит. Это у всяких прочих сказок больше, чем блох на собаке, а счёмим со смертью сказка не к лицу.

Только сказка ли это? Только ли сказка?

За Злыми Щелями есть озеро ледяное, Коцит называется. Живёт в центре озера Дит.

Хотя, никакое это не озеро. Какое ж оно озеро, если в нём воды ни капли и нет? Лёд один, да не из воды тот лёд. А в том льду – он. Дит. С ним рядом ещё трое, любимцы его: Брус, Лонгин и Джуда. Ох уж он их и любит! Во все щели, так что на все Злые Щели слышно! Если, конечно, верить тем, кто об том рассказывает. А вот верить ли им? С одной стороны, не любят спящие со смертью врать – ведь это прямой путь в те самые Злые Щели. А с другой стороны – раз рассказывают, значит, побывали уже в тех самых Щелях. За враньё и побывали. Вот и верь им после этого.

***

В самом центре мира, где мира нет, есть озеро ледяное, само на себе покоящееся, само себя покрывающее. Озеро покрыто льдом, но не плещет подо льдом вода. И надо льдом не плещет. Никто не знает, откуда взялось ледяное озеро, не видевшее воды, даже тот не знает, кто целую вечность ничего вокруг, кроме этого озера, не видит.

Его зовут Дит.

Хотя, вообще-то его никто не зовёт, потому что все его боятся, даже те, кто в гордыне и глупости своей считают себя его слугами. Он же своих слуг не считает – одним больше, одним меньше – какая разница, если каждый хотя бы однажды, да сослужит ему?

Никто не помнит, как попал в центр ледяного озера Дит, а сам Дит никому об том не рассказывает. Врут, что отправил его туда тот, кому все сказали "да", когда один Дит осмелился сказать "нет". Но не смог бы тот один этого сделать. Бился с ним Дит ровно три дня и три ночи. А теперь вот обречён вечно биться, как рыба об лёд, в самом центре мира. Некоторые считают, что он проиграл в той битве, другие, напротив – что победил. Но кто теперь в этом разберётся, когда все забыли о том, кому когда-то все сказали "да"? Где ж теперь те все, что говорили "да"? Нет их. Их "нет"...

Есть три верных слуги у Дита. По-разному их называют, сам же он зовёт их Брус, Лонгин и Джуда. Нет на свете преданней слуг, и во мраке нет слуг преданней. Они предают легко и с удовольствием, всякого и каждого. Однажды их предательства перешли все границы, и они попали в центр ледяного озера Коцит. На вечные муки обречены они здесь, но совесть не мучает их – нет у них совести, нет ей места в центре мира. Поэтому мучает их сам Дит, принимая облик трёхликого демона. И сам же от этого мучается. А чем не мучение – раз за разом пожирать то, что ел уже не раз? Правда, со временем Дит привык к этому и пожирает своих любимцев без особых мучений. Да и сами они привыкли – к чему только не привыкнешь за вечность?

Озеро Коцит расположено на самом дне глубокой воронки, называемой Адом, или, если взглянуть на это с другой стороны – у подножия Горе-горы, называемой ещё Чистилищем. Хотя, какое же это подножие? Та же воронка, только с изнанки, и, если в Аду к озеру спускаешься сверху вниз, от Первого Круга до Девятого, то в Чистилище наоборот – поднимаешься от ледяного подножия вверх по покатому склону, от Первой Ступени и до Девятой. Ад и Чистилище, как две стороны одной медали, как два конца одной палки. И там, и там живут мёртвые. Точнее, не живут, а находятся. Находятся, устанут, присядут отдохнуть, а потом вскакивают и дальше идут, пока не находятся. Вот так и находятся. И мучаются. Сначала – от испытываемых мук, потом – от вечной скуки. Многие жалеют даже, что мало нагрешили при жизни, и не попали в какой другой Круг, или, что ещё лучше, не могут из одного в другой Круг перебираться. А ведь некоторые всё-таки попадают в другие круги, на той же Горе-горе каждый может, только времени это много занимает...

Кроме любимых и самых преданных слуг есть у Дита и другие, но не об них сейчас рассказ.

А о чём же? О том, что Дит был всё-таки мужчиной. Всё-таки был. Да так и остался – один, без всякого женского общества, в самом центре ледяного озера Коцит.

- Мне бы только вернуть те три дня, когда бился я с тем, кому все говорили "да", - мечтал Дит. – Мне бы только вернуть те три дня...

- И что? – спрашивали его Брус, Лонгин и Джуда. – Ты бы тоже сказал тогда "да"?

- Нет, - ответил им Дит. – Нет. Но если бы у меня были снова те три дня, я не был бы сейчас здесь.

А при чём здесь то, что Дит был мужчиной? А при том, что был он красивым мужчиной, очень даже красивым. Особенно, когда хотел...

Никто не знает, да и тогда не знал, кем была та женщина, и как она попала в ледяной центр мира.

- Ты прекрасен, - сказала она Диту.

- Я знаю, - ответил он.

- Я люблю тебя, - сказала она Диту.

- Мне не нужна твоя любовь, - сказал он.

- А что же тебе нужно? – спросила она.

Дит и сам не знал, что заставило его сказать ей то, что он уже не раз повторял своим преданным спутникам – Лонгину, Джуде и Брусу.

- Мне нужны те три дня, - ответил он незнакомке.

- И всё? – спросила она.

И тогда Дит пригляделся к ней. Может быть, она и не была красива, но она была женщиной. А Дит был мужчиной – и остался им даже здесь.

- А ещё мне нужны три ночи, - сказал он и ухмыльнулся.

И женщина вспыхнула подобно закату, и была ночь первая.

И был день. Утром, не знающим о свете солнца в этом холодном центре мира, женщина ушла. А Дит нашёл рядом с собой кусок металла.

- Что мне делать с этим? – спросил он и бросил бессмысленную железку на самый край ледяного озера. Надеясь, что это что-то ценное, или, по крайней мере, вкусное, Брус, Лонгин и Джуда подрались между собой, за что были пожраны с особой жестокостью. А бессмысленная безделушка, похожая на гирьку, осталась у Бруса.

Когда истёк не знающий света день, странная женщина пришла снова. Дит ревел, женщина стонала от удовольствия, а Джуда, Лонгин и Брус смотрели и завидовали.

А утром проснувшийся Дит нашёл ещё одну гирьку и поступил с ней так же, как и с первой. Снова дрались его преданные слуги, и вторая безделушка досталась Лонгину.

А когда кончился день, женщина пришла в третий раз. И была ночь третья.

- Как тебя зовут? – спросил утром Дит.

Женщина не оглянулась, уходя. Лишь бросила на лёд третью гирьку.

- Как тебя зовут? – снова спросил Дит, не глядя вслед уходящей, а наблюдая свалку, устроенную Лонгином, Джудой и Брусом из-за подарка его любовницы. Он ещё успел заметить, что гирька досталась Джуде, когда краем уха услышал слово, брошенное женщиной, вслед которой он не смотрел.

- Время, - покатилось по льду оброненное слово.

Дит изумлённо поднял глаза, но никого уже не увидел. Был только голос. Её голос.

- Ты просил три дня, - произнёс голос.

- Три дня... - задумчиво повторил Дит. – Но я запомнил только три ночи! – крикнул он в пустоту. – А где же дни? Где те три дня, которые я просил?

И вдруг вспомнил. Люди сгибаются под грузом лет. Под грузом...

Гирьки...

- Дай-ка мне эту вещицу, Джуда! – потребовал он, и тот не посмел отказать своему господину.

Гирька легла в ладонь. Казалось бы, и весит всего ничего, а собери таких побольше – прижмёт к земле, а то и вовсе в землю вгонит.

"Я просил три дня, - вспомнил Дит, рассматривая вспыхивающую невозможным здесь рассветным багрянцем, докрасна раскалившуюся в его ладони гирьку. – Те самые три дня".

- Где ещё два? – рявкнул он на Джуду, Лонгина и Бруса.

- У них, - поспешил тыкнуть пальцем на товарищей по несчастью Джуда, обиженный тем, что лишён даже такой мелочи, как эта безделушка.

- Ну? – нахмурил брови Дит.

Лонгин протянул ему свою вчерашнюю добычу.

- И ты, Брус! – поторопил Дит третьего. И вот уже все три гирьки светятся маленькими солнцами, обжигая ладонь владыки и раба ледяного центра мира. Вспыхивают красным, потом наливаются жёлтым, доходя почти до белого света... А вот снова красный – и тьма. А потом всё то же сначала, продолжая непонятную игру в цвет и свет. Как день – от рассвета до заката.

- Те самые три дня, - пробормотал Дит, взвешивая их на ладони. Тяжёл груз. – Те самые три дня. И они не должны заканчиваться!

И Дит приказал своим верным слугам сделать из гирек-дней кольца. Три кольца. Ведь что может быть более бесконечным, чем кольцо? Не зря же кусает себя за хвост змей Уроборос...

Так и должны были выглядеть кольца – змеи, кусающие себя за хвост. Символы вечности. Или бесконечности, если хотите.

Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается.

- Готово ли кольцо? – спрашивал Дит у Джуды.

- Нет, господи.

- А у тебя, Лонгин?

- Нет, господи.

- И ты, Брус?

- И я...

Время шло, и упрямый металл начинал поддаваться, принимая заветную форму. Форму бесконечности. Те самые три дня...

Много ли прошло времени или мало – никто из обитателей ледяного озера не заметил. Дит думал о тех трёх днях, а все остальные его мало волновали, сколько бы их ни прошло.

А время шло, и однажды забрело-таки в центр мира.

- О! Та самая баба! – воскликнул удивлённо Джуда, закончивший только-только своё кольцо, и спешащий представить его своему господину. Так же спешили с готовыми кольцами и Лонгин с Брусом. Так вышло, что одновременно закончили эти трое свою работу – видимо, время пришло.

Пришло.

- Как тебя зовут? – повторил свой давний вопрос Дит.

- Время, - ответила она снова.

И ушла. А на льду остались дети. Двое.

- Это ещё что? – спросил удивлённо Дит. Но женщина уже пропала из виду – время вопросов прошло. Ушло.

- Это дети... Кажется... - посмел предположить Джуда.

- Твои, наверное, - предположил и Лонгин.

- От неё, - закончил цепь предположений Брус.

- Как от неё, так и от меня, - глубокомысленно сказал Дит. – Подальше, то есть. И от неё, и от меня!

И больше старался на детей не смотреть, да и они не спешили обращать на себя внимание – лежат, молчат, только ручками-ножками шевелят. Ну и пусть себе шевелят – есть не просят и ладно.

- Показывайте кольца! – потребовал Дит от подручных.

И три кольца, переливаясь красками рождающегося и умирающего дня, легли на его ладонь.

- Вот они, - прошептал Дит. – Те самые три дня. И всё можно повторить, и всё можно изменить, и я не буду мёрзнуть в этом проклятом льду!..

- Но если это те самые дни, вдруг они и повторятся такими, какими были? И снова ввергнут тебя в этот лёд? – высказал предположение Джуда, видя, что Дит собирается надеть кольца.

И Дит задумался.

- Их надо испытать, - сказал он. – И раз уж вы их делали...

Брус, Лонгин и Джуда попятились.

- А может, не на нас, господи?

- А на ком? Кто тут ещё есть, кроме меня и вас?

И в этот момент в один голос заорали два ребёнка, лежавшие на самом краю ледяного озера.

Дит улыбнулся, а трое его преданных слуг облегчённо перевели дух.

- Тащите их сюда! На них и опробуем.

На них и опробовали...

***

Говорят, что детей находят в капусте. Может это и правда – кто знает? Этих двоих нашли во ржи.

- Гляди, жена, кого нам Дий послал.

Дий, если кто не знает, это тот, кому все сказали "да", когда Дит сказал "нет". Но это так, к слову, да не по делу. А пока эти двое глядели на детей и не могли наглядеться. В оба глядели. Мужчина с женщиной, у которых не было детей и мальчик с девочкой, у которых не было родителей. Теперь они были друг у друга.

А то, что послал их не Дий, а Дит... Какая разница?

На пальце у мальчика и на пальце у девочки переливались в лучах солнца странные кольца в виде змей, хвосты себе то ли от злобы, то ли по глупости грызущих.

- Нехорошие кольца, - сказал женщина, снимая их с детей. – Выбрось.

- Может, пригодятся, - пробормотал себе под нос мужчина, удивлённо рассматривая чеканку на странном металле. И бросил кольца на дно ящика с заготовками в самом дальнем углу кузни. В долгий ящик отложил...

***

- Не понял... - ошалело затряс головой Дит. – А где?..

Брус, Лонгин и Джуда усердно осматривали, ощупывали, обнюхивали место, где только что лежали "эти чёртовы дети".

- А кольца?!! – поистине нечеловеческим голосом взвыл Дит. – Где кольца?!!

- Так на них же... - растерянно пробормотал Джуда. Лонгин молча развёл руками. Только Брус вдруг посветлел лицом – хоть на икону.

- У тебя ж третье осталось, господи! – напомнил он радостно. – Надень!

- И то правда, - сказал Дит, недоверчиво крутя в руке последнее кольцо. Потом надел его на палец. Потом на другой. На третий. На каждый по очереди...

И – ничего.

- Мне были даны три дня, которые были мне нужны, чтобы победить. Эти три дня были у меня в руках, а с ними и победа, и выход отсюда! И для вас это был выход, гнусные предатели! Ты! – заорал он на Джуду. – Надевай!

Джуда побледнел.

- Сожру ведь, - пригрозил Дит.

И Джуда обречённо махнул на всё рукой – рукой с надетым на безымянный палец кольцом...

Мальчик и девочка лежали в деревянной колыбели, что качалась посреди светлой хижины. У колыбели сидела женщина. Увидев Джуду, она вздрогнула.

- Я не заметила, как ты вошёл, странник, - сказала она, поспешно вставая.

- Я тоже не заметил, - признался Джуда, поглядывая на детей в колыбели. – Твои дети хозяйка? Здоровы ли? Сколько им?

- Мои, - улыбнулась та счастливо. – И здоровы – хвала Дию. А сколько им? Второй день, как они у меня появились.

- Ты, должно быть, счастлива.

- Каждая женщина счастлива, когда у неё есть дом, муж и дети.

Джуда огляделся.

- Я вижу дом и детей. А где же муж?

- А где ж ему быть? – окликнул Джуду мужской голос от порога. – Дома, при детях да при жене. А что это за колечко у тебя на пальце, странник?

- Что-то у тебя слишком длинный нос, хозяин. Смотри – прищемят. А уж не видел ли ты раньше таких колечек?

- Да твой-то нос, погляжу, моего раза в два длиннее будет. Смотри – прищемлю, будешь совать куда не положено!

- Так, значит, видел?

- Ты первый, кто вошёл в мой дом с таким кольцом на руке.

Джуда даже засмеялся от удовольствия. Хозяин не хотел соврать и не сделал этого. Эти дети просто не могли сами войти в этот дом. Но это ведь не значит, что колец не было у них на руках.

- Не принесли бы тебе беду такие кольца, хозяин.

- Так унеси своё кольцо с собой, странник. И беда пусть с тобой уходит.

- Беда, она ведь ходит по кругу.

- Даст бог, я буду вне этого круга.

- Круг не один, хозяин, и бед хватит на всех.

- Уходи!

Джуда вышел из дома. Мужчина и женщина проводили его взглядами, дети закричали ему вслед.

- Кто это был? – спросил мужчина.

- Не знаю, - пожала плечами женщина.

"Вы ещё меня узнаете", - думал Джуда, идя через деревню. Хижина кузнеца, из которой он вышел, стояла на отшибе, в безлюдье.

А здесь была жизнь. Джуда вздохнул и оглянулся. Потом вздохнул ещё раз. От удивления.

- Я жив?

- Как и всякий здесь, - сказал проходивший мимо старик. – Для мёртвых другие места. А здесь мы живём.

- И я тоже здесь живу?

Старик, который не собирался останавливаться, остановился.

- Если хочешь, живи здесь, странный человек, никто не будет против. Ты ведь не местный?

- А что здесь за места?

- На тебя хватит, - усмехнулся дед. – Пойди, людям покажись, да и селись. Построишь дом, возьмёшь хозяйку...

- Детей заведёшь, - закончил за него Джуда. – А откуда у вас тут дети берутся?

- Понятно откуда – откуда у всех! – засмеялся дед.

- А у кузнеца вашего?

- Да нет у него детей.

- А вы загляните в его хижину. Может, он себе детей из металла неживого выковал на погибель людям из плоти и крови?

- Что ты врёшь такое, странник? – нахмурился дед.

- Сходи к нему сам. Да народ с собой возьми, да кого-нибудь из святых людей. Мало ли что за ворожбу у себя в кузне ваш кузнец творит...

Джуда спокойно ждал на рыночной площади, пока дед созывал народ, пока ходил народ в кузню да в хижину к кузнецу.

Джуда ждал. А ещё он смотрел на кольцо у себя на пальце. Вот ведь как. Один из дней Дита. День...

Вечерело. Люд деревенский шумел, махал руками у кузни, трепал языками, переминался с ноги на ногу. Солнце сползало к горизонту, темнело вместе с небом...

- Где ты был? – спросил Дит в облике трёхголового зверя. Рядом с ним шевелились переваренные, исторгнутые и уже потихоньку приходящие в себя Брус и Лонгин.

- Я был живым, - растерянно признался Джуда, глядя на кольцо у себя на пальце. – Целый день был...

А потом он рассказал о детях, о кузнице и кузнеце – об этом дне.

- Значит, день... - мрачно произнёс Дит, поглаживая кольцо. – Завтра ты снова пойдёшь туда!

- Да, господи! – крикнул Джуда. – Я достану остальные кольца!

- Хватит ли одного дня, чтобы вернуть два? – сам у себя спросил Дит. Ответа он не знал.

На озере Коцит была ночь. Ночь эта была здесь неотличима от дня, ибо не было здесь, в центре мира и миров ни света, ни тепла. Здесь всегда было темно и холодно. Здесь была вечная ночь – для тех, кто потерял свой день. И для того, кто потерял всё за три дня. Время дало ему шанс вернуть всё за три ночи. И вот он снова всё потерял.

Нет! Не всё! Один день у него теперь был. Вот он – в руке. Один день.

***

- Что решили люди? – спросил Джуда у давешнего старца.

Люди всё ещё толклись у кузницы. Кое-кто держал в руках то, что в своё время сделал для них кузнец – ножи, вилы, а то и мечи.

- В смятении люди, - пошевелил бородой старик. – Откуда у кузнеца дети? К добру ли это?

- А что говорят святые люди? – спросил, внутренне усмехаясь, Джуда. Если здешние святые люди были действительно святыми, то не могли не почуять отметки Дита на детях. А если они шарлатаны – всё равно скажут то, что нужно Джуде. Ведь кто важнее всех в любом селении? Знамо кто – вождь, святой человек-ведун и кузнец. Многое могут кузнецы, многое умеют и знают, а значит, даже сами того не желая – уже соперники любому ведуну-шарлатану.

- Святой человек у нас один, - молвил меж тем старик. – И говорит он об отметках Дита на детях. Но говорит также, что не может судить этих детей. Всем ведь известно, что с подобным борются подобным же. Не для борьбы ли с Дитом эти дети предназначены?

Опешил даже Джуда от таких слов. Но не надолго.

- А может на погибель рода людского? Дит-то, он не знамо где, а детки эти – вот они, с людьми рядом.

- Верно говоришь, странник. Только кто осмелится на кузнеца подняться?

- Может, мне дадите попробовать? – усмехнулся Джуда, поводя плечами.

Люди расступались перед старцем, с удивлением поглядывая на идущего за ним чужака. Девки невольно заглядывались на красавца, мужики хмурились, бабы покрикивали на детей, норовивших подразнить пришельца. Седобородый дед с резным посохом, железом окованным, ближе всех к кузне стоявший, нахмурился, увидев Джуду. Ведун местный.

А в дверях кузни, набычась, стоял кузнец. Не искал он защиты в доме, встречал беду на пороге кузни, в стенах которой творил для этих вот людей, даря им помощь в деле, защиту в битве, уверенность в себе – многое давало людям железо, вышедшее из-под его молота. И вот теперь эти люди стоят здесь, о пустом болтают, да не с пустыми руками стоят... Расступилась толпа, пропуская кого-то вперёд – и вместе с одним из старейшин вышел вчерашний чужак. Кузнец не проронил слова, не сделал шага, только крепче сжал на миг рукоять любимого меча, для себя кованного, под руку. Кузнец умел орудовать тем, что умел делать. Он-то и учил деревенских воев бою. Никто из них, даже по трое-четверо за раз не могли достать его клинками, которые он сам вложил в их руки. Потому и был он уверен в себе и спокоен – да и люди всё же свои...

Только вот этот чужак. Смазливая кукла – но пахнет от него опасностью. От уверенной улыбки, от изящных, бабе в пору, движений. И из глаз поблескивает холод, который не способны растопить самые жаркие горны. Нехороший чужак. Он ведь, поди, людей и подбил. Что ж ему от его, кузнеца, детей надобно?

Не один кузнец хмурится, глядя на пришельца. Свел брови дед-ведун, глядит на красавца-чужака - и понять не может, чем тот ему так не люб. И так посмотрит, и так – всё одно не люб. Когда кузнец единственного из всех селян пустил в кузню ведуна, где под прицелом самострела в руках бабы ковальщика старик осмотрел детей, там было всё ясно – как на самого Дита посмотрел. Отметинами на обоих, что твоё родимое пятно - не всякому заметно, но знающему очевидно. А с этим чужаком, что сейчас уверенно шагал к кузне – кто разберёт, что за человек? Так, тень ожившая, пятно от человека. Но ведь не тень – вот он, и своя тень у ног стелется, и дышит, как все, и ходит ногами, и говорит одним со всеми языком. Но – чужой.

- Что ж ты, кузнец, зло в деревню принёс, детей Дитовых? Гибели хочешь? – завёл речь пришлый.

- Ты, странник, шёл бы своей дорогой, - бросил кузнец.

- Да не могу я людей честных в беде бросить. Меня моя дорога затем сюда и привела. А вы, люди, что? – повернулся чужак к селянам. – Испугались его? Одного?

- Он один десяти стоит...

- Да баба его из двери самострелом смотрит...

- Коль дети Дитовы, вдруг тот за них и вступится? Враг-то человеческий?..

И люди на шаг отступили от кузни. Только и остались – сам кузнец у входа, чужак, да старик-ведун с посохом своим.

- Уж не меча ли в его руках боитесь? – усмехнулся Джуда. – Со слугами Врага надо святым оружием бороться. А ну-ка, дай-ка мне!

Никто охнуть не успел, как выхватил пришелец кованный посох у старого ведуна. А через миг уже пошёл рисовать тяжёлый посох смертельные круги, подчиняясь рукам Джуды.

Кузнец видел, что не пробьётся через этот вихрь в руках пришельца – не видел он раньше таких бойцов. Да только виду не подал. Испугаться – значит проиграть, не начав боя.

Только не один кузнец оценил умение Джуды. Из дверного проёма кузни раздался тихий вздох испугавшейся за мужа бабы, а вслед за вздохом – тихий звон спускаемой тетивы...

"Дура баба, - подумал кузнец про любимую жену, поднимая меч и делая шаг вперёд. – Так хоть самострела боялись, а теперь – только я один с мечом. Кинутся – не остановишь".

И кузнец шагнул вперёд сам – опередить, напугать...

Обогнавшую кузнеца на долю секунды стрелу Джуда, смеясь, сбил в воздухе взмахом посоха. А потом, не переставая улыбаться, пошёл навстречу кузнецу.

- Дитово отродье, - произнёс за спиной у Джуды старый ведун, разглядевший наконец суть странного чужака. Ленивый взмах – и посох размозжил старцу голову. Следующий взмах уже встречал стальной вихрь, завертевшийся в руках у кузнеца.

Люди, и без того не понимавшие, что же им делать, после убийства ведуна и вовсе потерялись. Замерли все в нелепых позах – то ли в драку кидаться, где одинаково смертельно вертелись посох и меч, то ли за помощью бежать, то ли просто бежать – от греха подальше. Так и стояли, так и смотрели.

А бой длился недолго. Меч перерубил очередным ударом посох точно посредине, но в тот же миг оба утяжелённые металлом концы бывшего "святого оружия", как назвал его чужак, ударили кузнеца по голове. С двух сторон. Только от одного удара смог уйти кузнец. От второго не спасли ни ловкость, ни крепость головы – как подкошенный, рухнул на землю молотобоец.

А из двери кузни вылетела вторая стрела – успела баба самострел перезарядить. Только и эта стрела вылетела зря. Её Джуда взял из воздуха рукой. А потом, отбросив обломки треснувшей в кулаке стрелы и бесполезногоо посоха, шагнул в кузню. Что могла сделать женщина? Он ударил её, даже не глядя, и шагнул к колыбели.

Хрустнули позвонки под жёсткими руками. Но и этого показалось мало чужаку – блеснула сталь, и грудь сначала одного, а потом и второго младенца окрасилась красным – прямо напротив сердца. А чужак усмехнулся, да и поцеловал детей. Как когда-то целовал того, кто всю жизнь был, как ребёнок...

Опомнившиеся люди кинулись внутрь. Чужак, не оглядываясь на дверь, метался по кузне, всё переворачивая и бормоча: "Где же эти проклятые кольца?". Его убили быстро – многие потом даже жалели об этом. Особенно пришедший-таки в себя кузнец и жена его.

Когда тела младенцев были вынесены из кузни – как были, в колыбели – кузнец просто поджёг кузню, не дав вытащить оттуда чужака.

- Уйдите все! – кричал он.

И люди уходили. Все были виноваты, все в землю смотрели. Да и как тут в глаза смотреть, когда по слову проходимца друг друга убить готовы были, а самому названному пришельца помешать в чёрном деле не смогли.

Старого ведуна отнесли к лесу, где всех хоронят. А детей кузнец не отдал. Только меч показал - и всех помощников как ветром сдуло.

Долго горела кузня, всю ночь почти. И те, кто подходили ближе, рассказывали, как рыдал кузнец над колыбелью с детскими трупами. Как уснул, обнимая колыбель...

И только сам кузнец мог рассказать, как, проснувшись утром, обнаружил колыбель пустой. Думал, жена, от горя обезумев, их взяла – нет, и она ничего не знает. А потом на остывающем пепелище кузни раздался детский плач. Там, на пепелище и лежали два младенца – мальчик и девочка. Чумазые, зарёванные, но живые. Да и не особо-то чумазые – будто кто только положил их туда, измазаться-то толком не успели.

- Этого не может быть, - сказал кузнец. А жена уже, рыдая, обтирала, обнимала, целовала тёплые, дышащие, плачущие, живые тельца. Но дети были те самые. Те? Точно, те. Женское сердце не обманет, да и глаз мастера, который, говорят, металл насквозь видит, не мог ошибиться. Те самые дети. Его дети.

И не было на остывающем пепелище и намёка на останки злого чужака – ни косточки, ни волоса, ничего. Будто и не было его никогда.

- Этого не может быть, - улыбнулся кузнец, поднимая на руки мальчика. – Этого не может быть.

Но это было. Утром селяне пришли к сгоревшей кузне. Никого там не было. Ни кузнеца, ни жены его, ни трупов. Только обломки посоха – как упрёк.

- Дитовы происки, - рассудили старейшие.

***

- Где кольца, Джуда? – рявкнул Дит. – И где эти чёртовы дети?

- Они должны были попасть сюда раньше меня, господи! Дети – я их сам сюда отправил! – оправдывался Джуда. – А кольца я не нашёл... Но найду!

- Может, они в Первом Круге? – предположил Брус. – В Лимбе?

- Сходи, проверь, - усмехнулся Лонгин. Они давно усвоили, что нельзя перейти из Круга в Круг – куда попал, там и отбываешь свою вечность.

- Можно обратиться к Миносу, Церберу, Харону. Они-то Кругами не связаны.

- У них и своих дел хватает!

- Хватит! – рявкнул, обрывая их, Дит. – Сходи, говоришь, проверь, Лонгин? Дай ему кольцо, Джуда!

Лонгин с опаской надел кольцо на палец...

- Ты здесь откуда взялся? – спросил его Харон.

- Это ты здесь откуда, старый дурак? – огрызнулся ошеломлённый Лонгин. - Или обязанности свои позабыл?

- Ты бы языком тут особо не размахивал, милок. А-то ведь веслом в пасть как суну!

Но Лонгин уже не слушал демонического перевозчика. Он смотрел на кольцо у себя на пальце. Потом, ухмыльнувшись, глянул на Харона и с удовольствием сунул тому кулаком в жутковатую рожу, заставив радостно загомонить скопившиеся в его ладье души.

- Знал бы ты, как давно я мечтаю это сделать, Харон, - сказал он, нахальнл рассматривая сплёвывающего в волны Ахерона кровь перевозчика мёртвых. – Кстати, это какой берег? Мне в Лимб надо.

- Надо, так иди. Тот самый это берег, - обиженно пробормотал Харон и отвернулся от Лонгина. К душам лицом, к обидчику задом. – Ну? Чё, обрадовались чужому горю? А ну-ка я вас веслом!

Лонгин ещё долго слышал вопли избиваемых Хароном мертвецов.

Лимб был велик, но найти новеньких не составляло особого труда – только дойди до Миноса, сторожащего вход во Второй Круг.

- Да были здесь двое новеньких, в Лимб я их определил – больше некуда, младенцы совсем. Только пропали они вскорости - как в воду канули.

- Может, ты их в другой Круг закинул?

- Ты за кого меня держишь? Я свою работу знаю. – Минос подозрительно прищурился. – Ты сам-то как из Коцита выбрался?

- Потом расскажу. Закинь меня обратно.

Второй раз за вечность испытывал на себе жёсткость колец Миносова знаменитого хвоста Лонгин. По полной программе, на все девять оборотов, даже на десятый растянулся хвост. А дальше – в самый центр. Кольцо кольцом, а так всё ж таки привычнее. В смысле, что испокон веков так, все так – и мы, как все.

- Они были там, господи, - доложил он Диту.

- Ну и почему они не здесь? Или кольцо не позволяет их сюда перенести?

- Может, кольцо и позволяет, но их там уже нет.

- Как?

- Как в воду канули, господи!

Разгневанный Дит пожрал всех троих. А пока они выходили из него, да приходили в себя, пытался Дит переварить произошедшее.

- Этого не может быть! – изрёк он наконец и посмотрел на последнее из трёх чудесных колец. Один день. А надо три. И ведь послать некого, кроме этих троих, да и тех - лишь по одному за раз. Ну, что ж? Времени навалом – целая вечность впереди. Целая вечность. А надо-то всего три дня...

Семеш. От первого лица

Вот так-то. Не может быть. Но мы были. И есть.

Сейчас никто не знает, как звали тех первых двоих спящих со смертью. Кроме самих этих двоих, конечно, но никто не признаётся. После того, что произошло за последнее время, после разговоров со Старыем, да и до этого, я не раз думал, что тем мальчишкой был как раз Старый. Ну а девчонка – жена его, наверняка. Это ж сколько снов они видели с тех пор? Представить страшно. Или просто невозможно представить.

А теперь есть угроза, что многие из нас перестанут просыпаться. Многие. А ведь не так уж и много спящих-то со смертью, совсем не много – мало кто решается лишний раз спуститься во Второй Круг для сладострастников. Среди чревоугодников и то не так противно, если верить тем, кто может сравнивать...

- А это ведь ты был, Старый? Тем, первым? – спросила Натла. Будто мысли одни со мной думает.

- Не знаю, Натла. Столько снов уже перевидел, что первые-то и забыл.

- А те кольца? Это и есть те самые кольца? Кольца Пробуждения? Три дня Дита? – Это Иленка. Вопросы как из мешка посыпались. Деловая. Всё-то ей больше других надо знать. Захочет Старый, так сам расскажет, а не захочет – что толку спрашивать?

- Те самые, - ответил-таки Старый.

- А где ж они были всё это время?

- Кто ж их знает, где они были. Оно и сейчас-то не известно, где одно из них. А одно обнаружилось. У непросыпающихся. Наши встретили одного... Там. В разных Кругах. А потом и здесь.

- Так, может, из наших кто? – спросил Ежен.

- Не может. Наши все наперечёт.

- А других таких нет? – спросила Натла. – Мало ли сколько детей было у Дита, может, не всех ему женщина отдала.

- Не может. Этого непробудного кое-кто из наших от рождения знал. Он родился у беспробудных, он родился беспробудным, он не видел своего единственного сна, и никто не встречал его за гранью яви раньше. До последнего времени.

- Кто ж такой? Может, и я знаю? – снова вставил слово Ежен.

- Сын последнего военного консула.

- Ого! – только и сказал Ежен.

Сына последнего военного консула империи звали Конвеем, о нём слышали все спящие со смертью. Он сам уже водил имперские полки, хотя и был всего двадцати лет от роду – даже для непробудных мало.

Он первым увидел в нас союзников. Спящих со смертью сторонятся непробудные. Как же – племя Дитово, которых даже смерть отвергает. А Конвей заметил, что мы незаменимые бойцы. У старших вековой опыт, а у младших – такие воспитатели, как старшие. Да ещё и просыпаемся утром, так что в битве можно не жалеть. Кое-кто из молодых пошёл под знамена Конвея. И кто теперь в империи более влиятелен, чем Конвей? И сила его держится ещё и на клинках наших соплеменников. А теперь и сам он – почти как мы.

- А почему же раньше Дит не пробовал убивать нас, пока мы спим? – спрашиваю. В самом деле, сколько лет существуем, и ничего. До последнего времени.

- Он ведь кольца искал, что ему двое детей, у которых колец-то и не оказалось. В центр Коцита никто из наших не попадал, а в других Кругах и Ступенях столько людей – к чему ему среди них нас искать? Не уследить. Харон с Миносом отупели от своей работы, потому и не замечают, что мы к ним каждый день попадаем, а остальным это и подавно не интересно.

- А теперь что случилось?

- Конвей сражался с Цербером. Чуть не победил. И победил бы, если бы не забредший к чревоугодникам по какому-то поручению Дита Брус. Ох, говорят, бой был! Молодой Конвей умелый поединщик оказался, но и языком машет, не меньше, чем клинком. Вот и пригрозил Брусу, что приведёт с собою наше племя. Хвастался, что есть у него воины, которые утром и из Ада уйдут. А Брус не дурак, запомнил. Когда Конвей кое-как отбился от них с Цербером, то воспользовался своим Кольцом. Представь, что подумал Брус – у него ж такое же точно на руке.

- А ты-то откуда про это знаешь? – нагло так спросил Ежен, явно готовясь уворачиваться от очередной оплеухи. Странно, но оплеухи не последовало.

- Сладкое люблю, есть такой грех, - покаялся Старый. – Вот и валялся в тот сон в Третьем Круге. Вот тогда-то и заснул навсегда у меня на глазах старый Бресь. Брус, как Конвей Кольцом-то воспользовался, оглянулся вокруг и спрашивает: Ну что, кому тут не спится по утрам". А Бресь возьми да и ляпни: "Мне". Брус его клинком... Я со страху-то в кал окружающий и нырнул...

Старый помрачнел. Нам тоже нечего было сказать, все вспомнили, что, и впрямь, давно уже не видно Бреся. Но как же можно было убить его там?

- А вот такой же меч был у Бруса, - вдруг сказал Старый, кивнув на наши клинки. – Отцовскую ковку я сразу узнал. Непробудные уже и разучились такие делать – для этого слова надо особые знать, а их-то и порастеряли. А мне отец не сказал. Ковать научил, а слова обычно ведуны говорили. Деревенского ведуна Джуда убил, а к людям отец больше не выходил.

Значит, и впрямь он был тем, первым – понял я. И сын у него, значит, не один, как все в наивности думают. Все его дети, внуки, правнуки...

- А эти мечи? – спросил я.

- Отец и оставил. Даже я таких делать не могу. Долго искал слова, да всё - как ветра в поле. А клинки хранились, как память – пока у Бруса такой же не увидел. А увидел – сам и опробовал.

- Так и про лошадей твоих правду болтают? – встрял Ежен. – Что на них можно и в сон, и обратно?

Ежен сам напросился на эту плюху. Ну, сколько можно глупые вопросы задавать? Напросился – и получил. Ту самую, какую просил.

- Нет, лошади у меня самые обыкновенные, только мечи такие.

И как не жаль ему было нам их отдавать? Помню, как удивился Харон, встретив нас четверых с клинками. Да и Минос тоже своим хвостом не особо размахивал. Меч в руках – не просто сила. Особенно там. Он - как надежда, которую у входа положено оставлять. Только эту надежду можно взять с собой. И защищаться там, где надежды на защиту нет. Ох, схватиться бы с Загребалами...

- А что нам до второго Кольца? – спросил Ежен, держась за покрасневшее ухо. – Пусть себе будет у Конвея...

- Конвей знает теперь о силах неведомо как попавшего к нему Кольца Пробуждения. Те из нас, кто ушли к нему, боятся его. Потому что ему есть, чем им пригрозить, и он приводит свои угрозы в исполнение. Двое из тех, что пошли к нему на службу, тоже уже никогда не проснутся.

- Как же он? – удивилась Илена. – Они же ему служили!

- Он хочет, чтобы служили все мы. Надев Кольцо, он сохраняет свою силу и там. А мы там, даже с мечами в руках, почти беспомощны.

Прав Старый. Попробуй-ка фехтовать, увязнув по горло в зловонном кале, или когда тебя ветер туда сюда болтает, о камни тобой стучит, пусть они и не камни вовсе. Как говорится: кто пришёл туда с мечом, тот всё равно, что без меча. А я уже о Загребалах думаю. Отделают же, пока я буду в смоле плескаться, ещё и меч отберут.

- А зачем же нам тогда эти мечи нужны? – спрашиваю. Плюха не заставляет себя долго ждать, а потом не спешит проходить.

- А чтобы учились пользоваться ими там. Потому что теперь и вам надо уметь бороться за жизнь, пусть даже и в мире смерти. Если бы Кольцо было у нас, было бы легче – один оберегал бы остальных, пока те спят. А так – с одной стороны Дит с подручными, с другой Конвей. А где-то ж ещё есть и третье Кольцо, и мало ли, на чьей оно руке. Ладно, спать идите. И не забудьте про клинки. Вам надо научиться их там не просто в руках держать, а ещё и размахивать ими как следует. Или пока хотя бы как получится. Идите!

Мы пошли. Старый сказал, что теперь мы четверо должны всё время вместе держаться, чтобы и там далеко друг от друга не быть. Хм! Чтобы там – не быть...

Когда Натла поймала меня на ложном замахе – иногда я ей это позволяю, делая вид, что не заметил её движения – я успел подумать, каково же беспробудным, для которых такие ошибки, как допущенная мною – последние ошибки...

Старый накормил нас в тот день сладкими пирожками от души. Или до души – это кому как больше... В общем, теперь мы все четверо были в Третьем Круге. И когда Цербер отворачивал от нас свои мерзкие головы, копошась в вонючем гное, под изматывающим зловонным же дождем – мы пробовали "махать" мечами"...

Получалось плохо. Точнее, вообще ничего не получалось. А я уж размечтался – с Загребалами схватиться...

До чего же мерзко проваливаться с головой в эту гнойную слизь! Ну, спасибо, Старый, за пирожки!

***

Проснулся я дома. Обычно именно там я и просыпаюсь. Пару раз... Да какую там пару – за последние месяцы уже раз десять я просыпался в доме Натлы. Откроешь только глаза – глядь, а отец Натлы тебя по голове и по всем прочим частям... Когда это случилось первый раз, я уснул раньше времени – настолько крепко он меня поприветствовал. Потом, правда, помягче стал – не здорово, поди, в Круге у Флегия, у самых стен Дита. Не здорово – по себе знаю. Откуда знаю? Да просто, когда он меня в очередной раз застал пробуждающимся в их доме, да начал "награждать", я возьми да и ответь. А у меня-то учителя получше, чем у Натлиного отца, сам Старый мне Цветок Гибели показывал... Очень уж я зол был тогда – я ж разве виноват, что пробуждаюсь именно там? А он сразу руки распускает. Вот после того случая ночью мы и встретились в Пятом Круге. И по грудь в болотной жиже молотили друг друга, и остановиться не могли – до самого пробуждения. После этого я решил прощать ему этот отцовский гнев – пусть он сам, без меня, в Стигийском болоте плещется!

Со временем многие учатся просыпаться там, где хотят, но я до этого пока не дорос. Ежен хвалился, что пару раз проснулся там, где хотел, только я после этого слышал, что его в Злых Щелях видели. Ну и нечего было врать! Хорошо, что я ему не поверил, так что очутился он не Девятом, а только в Восьмом Круге. Во Втором Рву, среди льстецов. Когда сам себе льстишь – тоже ведь льстишь, так что самое место...

Но на этот раз я проснулся дома. Можно сказать, что там, где и хотел. Наверное, именно так этому и учатся – надо сначала научиться хотеть просыпаться дома, а потом уже – просыпаться там, где хочешь... Надо будет подумать на досуге.

После целой ночи "махания" клинком в гное Третьего Круга, хотелось обмыться самому и меч почистить. Конечно, та грязь сюда не переносится, но всё равно. Да и не помешает лишний раз за клинком-то поухаживать – он тебе за это только благодарен будет.

- Здравствуй, Семеш.

Это Натла. Она всё время появляется неожиданно, я никак не могу расслышать её шагов, когда она подходит. Всех слышу, а её нет. Будто по небу шагает...

- Здравствуй, Натла, - говорю, и чувствую, что лицо расплывается в улыбке. Почему-то смущаюсь, и замечаю, что покрываюсь краской. Но ничего с собой поделать не могу – рад я её видеть, и всё тут. Всегда рад.

Натла тоже почему-то краснеет. Молчим. Потом вдруг смеяться начинаем оба, как одержимые. Или как сумасшедшие – потому что я её зачем-то целую. От этого краснеем ещё больше и замолкаем окончательно. Дурацкое положение...

- Семеш, - прерывает молчание Натла. – Ты ведь был с моим отцом в Круге гневных? Я знаю, что был.

- А знаешь – зачем спрашиваешь? – как-то даже обидевшись, отвечаю ей. – Был.

- Это правда, что там дерёшься – и остановиться не можешь?

- Правда, - говорю, вспоминая, как с её папашей чуть не зубами друг друга грызли.

- А если бы у тебя с собой там этот меч был? – И кивает на клинок, подаренный Старыем. – Отец бы не проснулся?

Я так и онемел от неожиданности. Ведь именно такими клинками там убивают навсегда таких, как мы. Это здесь нам всё ничего, а там... Такими ведь клинками Брус и Конвей наших-то... И они не проснулись. А если бы у меня этот меч был в Круге гневных? Смог бы я остановить свою руку?

- Ты не сердись на отца, Семеш, - тихо попросила Натла. – Не будешь?

- Не буду, - говорю. – Да и не сержусь я на него больше. Я его понимаю. Идём к Старыю!

Мы могли к нему и не идти. Я и сам додумался до того, что он нам объяснял. Если гнев на кого днём затаил – засыпая, оставь меч здесь, потому что встретишь в Пятом Круге своего обидчика – и он не проснётся.

- А ещё лучше, - объяснял Старый, - научитесь не позволять гневу глаза застилать. Гнев, он в бою не товарищ, так зачем его испытывать? И другие испытания найдутся. В бою спокойным надо быть. А гнев – зачем он, если в руке у вас меч?

- Особенно, если такой меч, - сумничал я, за что и был награжден плюхой. Старый бил без гнева на непонятливого и болтливого, он из любви бил – чтобы мы быстрее понимали, да меньше болтали. И мы никогда не обижались на эти плюхи. Понимали.

- А сейчас ты не понял, - объяснял мне Старый. – Не важно, какой меч у тебя в руке, важно, что он в руке. Будь холоден, как камень, и будешь, как камень, твёрд. Будь холоден, как поток с заснеженных вершин – ледяная вода обжигает не хуже расплавленного металла. Когда взял в руки меч, места для гнева в тебе не должно быть. А меч должен быть у тебя всегда, так что и от гнева ты избавиться должен навсегда. Что ты забыл в Пятом Круге? Понравилось тебе там?

- Нет, - отвечаю.

- И нечего там делать ни тебе, ни вам, - обратился он к остальным. – Идите пока. Завтра отправитесь к Конвею. Кольцо Пробуждения надо вернуть.

- Почему мы? – спросила Натла.

- А кто, если не вы? – спросил Старый.

Ни я, ни Натла не нашлись, что ответить.

- А Ежен с Иленкой?

- Я сам их навещу. А вы идите вещи собирайте.

Вещи собрать – дело не хитрое и не долгое. А вечером мы четверо уже фехтовали со Старыем. Это всё равно, что ветер пытаться обнять. Я успел отбить три или четыре выпада, один раз достать плечо Старыя, один раз – случайно – Ежена... Больше я ничего не успел – из нас четверых я уснул первым.

Ничего плохого за день я не натворил, поэтому попал в Первый Пояс Седьмого Круга. Убийца, значит, насильник над ближним. Похоже, основательно я задел Ежена, фехтуя со Старыем – до полного сна. Интересно, где были остальные.

Про меч я не забыл, благо, он всё время в руке был. Стараясь не попадаться на глаза конелюдям, начал потихоньку "махать" мечом посреди кровавого кипятка Флегетона. Некоторые тени смотрели на меня с ужасом – они уже намахались за свою недолгую жизнь, и теперь были погружены в этот кипяток навсегда. А тут я – с мечом. Представляю, что они обо мне подумали. Небось за особо неугомонного злодея приняли, себе подобного – я ведь ещё нарочно поглубже погружался, чтобы кентавры не заметили, а здесь кто глубже, тот и хуже.

Не особо-то пофехтуешь, когда кровавый кипяток с тебя кожу смывает. Тренировка становится мучением – но я терпел. Когда-нибудь и с Загребалами сцеплюсь. На равных. А пока – шаг, ложный замах, веер, выпад, поворот, шаг назад, прыжок... И – с головой в то, что здесь вместо воды, потому что один из этих полуконей, подскакал к самому берегу.

Не тренировка – пытка. А что я хотел? Ад как-никак...

Проснулся я дома. Там, где и хотел.

***

Мы ехали в стороне от дорог. Вдоль дорог – дома, постоялые дворы, посты императорские, а там - люди. И все любопытные, каждому что-то расскажи, объясни, покажи. Язык сотрёшь до костей. Да и не любят они смотреть, как мы отправляемся в сон. Не понимают, боятся. А некоторые, те, кто похитрее да поподлее, ещё и коней уведут со снаряжением, пользуясь "отсутствием" хозяев. Мне, например, даже жаль таких хитрецов. Они-то не знают, что их ждёт там. Там, во сне, в настоящем сне. А если и знают, то не верят. Они ведь тоже видят сны, когда глаза закрывают. Но что такое их сны - и наши? Сны, которые мы смотрим там. Что они могут увидеть? Я, когда просто закрываю глаза ничего не вижу, так что ни в какие иные сны не верю. Так и беспробудные к нам относятся. Не верят. Ну что можно увидеть, когда у тебя глаза закрыты? Фантазии всякие, ложь самая настоящая. А если сами они в эту ложь, ими же самими и придуманную, верят, то самое место им в Девятом Круге, когда заснут, наконец, по-настоящему, как мы каждую ночь спим. Но нет, они и тут себе лгут! Что, мол, в Девятый не все лгуны отправляются, а только самые отъявленные. А отъявленные, по их мнению, лишь те, кто предал родственника, родину или товарища. Глупости всё это. Себе солгал, да ещё сам в свою ложь поверил – всё, здравствуй, Девятый Круг, ледяная гладь. Хотя, кому я это говорю? Сам я это и так знаю.

- О чём задумался, Семеш? – спросил Ежен, гарцующий рядом на своём Загребале. Тоже ведь, как и я, хочет когда-нибудь прогуляться мечом по шкурам этих уродов из Злых Щелей. Пока вот решил хоть оседлать одного из них. Опять ведь, сам себя обманывает и сам же себе не верит. Нарочно что ли, чтобы в Восьмой попасть?

- Ты зачем коня Загребалой назвал? Никакой ведь он...

- А я знаю, - смеётся Ежен, и, подтверждая мои худшие опасения, добавляет. – Я ж для того и назвал, чтоб в Восьмой попасть. А завтра я его Вороным назову, как и положено.

Вот такой он Ежен.

- А ты слышал, Семеш, что беспробудные про Злые Щели выдумывают? – спрашивает он, мешая мне любоваться Натлой, едущей впереди и о чём-то болтающей с Иленкой.

- Что? – интересуюсь я, хотя мне это совсем не интересно. Впереди едет Натла, и ветви, кажется, нарочно тянутся вниз, чтобы только коснуться её волос. И касаются ведь... Мне бы стать одной из этих ветвей...

- Они уверены, что Загребалы есть только в Пятом Рву.

- Во Рву их нет, - говорю. – Во Рву те, кто этого заслужил. А Загребалы по всему Кругу бродят, даже в другие выходят, а по приказу Дита могут и в явь явиться. Им просто возле смолы сподручнее, - рассказываю я Ежену очевидные нам обоим вещи.

- И я про то! А беспробудные думают, что Загребалы их только там и достанут. Наивные такие!

- Мальчики! – прервала нашу неинтересную беседу Иленка. – Там дорога впереди.

- Ну, так поворачиваем – и прочь от неё, - говорю я. – Старый же запретил по дорогам...

- Там человек, - сказала Натла. – И он нас уже заметил.

- Ну и что? Как заметил, так и забудет.

- Да ладно тебе, Семеш! Хоть расспросим. А-то мы тут доедем сами, без дорог-то!

Пришлось согласиться. Советы Старыя – советами Старыя, а своя голова на плечах тоже не для украшения только торчит.

- Ладно, поехали знакомиться.

Человек был не из наших, из беспробудных он был. Старый прав – у нас все на перечёт. Всего-то несколько сотен – вот и всё, что народилось за почти шесть веков. Не любят наши Второй Круг...

В общем, этот не из наших был.

- Здравствуйте, - говорит, - люди добрые.

И улыбается. Молодой, наших с Еженом лет. Лицо капюшон скрывает – кажется, тень под одеждой, не человек. Но нет, отбросил капюшон – светлое лицо. И волос светлый. Да и улыбка лучше слов говорит – неплохой, вроде, парень.

Здороваемся. Все улыбаемся, но, как у него, не получается улыбнуться никому из нас. Разве что, Натла, но она всегда лучше всех. Да и улыбается она не как он, по-другому. По-настоящему, что ли? Не так, как этот...

- Меня Андор зовут.

Как этот Андор.

Мы тоже называемся – что нам скрывать-то?

- А вы не в столицу, случайно? – спрашивает наш новый знакомый.

- Ну, разве что, случайно, - отвечает Ежен. То есть, вроде как и не соврал. Любит он подобные фокусы.

- Если я с вами – ничего?

- Ничего с нами, если ты, - говорю. Ну а что он глупые вопросы задаёт? Каков вопрос...

Смеётся. Понравился ему ответ.

- Только коня у нас лишнего нет.

- Я у стремени как-нибудь.

В общем, дальше мы по дороге поехали, хоть Старый и не велел. Всё равно ведь пришлось бы когда-нибудь выезжать, пусть у самой столицы. Часом раньше, часом позже – не всё ли равно? В общем, дальше ехали по дороге.

***

- А по какому поводу вы в столицу? – допытывался улыбчивый Андор. Всё никак не лезло у него из головы сказанное Еженом "разве что, случайно".

- Да вот, тебя встретили, дай, думаем, проводим, чтоб никто не обидел.

Это уже Ежен. Охота ему теперь отделаться от улыбчивого Андора, так же, как охота было с ним встретиться. Говорил же я... Порасспросим, называется. Только и думаем, что бы самим ответить.

Хороши дороги, ведущие к столице. По таким пешком идти – одно удовольствие. А верхом – другое совсем. Верхом хочется без дорог, чтобы ветер в лицо... Но сейчас – нет. Вот он, Андор, идёт у стремени, улыбается.

- А сам-то ты что в столице забыл? – спрашиваю. Должны же мы у него хоть что-то спросить, раз уж расспрашивать собирались.

- Да вот иду, хочу о себе напомнить. А-то, поди все и забыли об Андоре Улыбчивой Смерти.

Вон как! Улыбчивая смерть. Смертью беспробудные сон свой единственный называют. А этот, значит, улыбчивый.

- А вы что же, не слышали обо мне? – удивляется. – Хотя откуда вам!

И смеётся. Откуда нам! Знал бы он, откуда мы каждое утро возвращаемся...

- Откуда, кстати, будете? – не унимается наш развесёлый знакомый. И улыбается, конечно – мёда слаще, солнца ярче.

- А мы оттуда, где про Улыбчивую Смерть не слышал никто, - говорю. – Мы и сами улыбаться мастаки.

- Неужели, ничего не слышали? – Андор даже, кажется, обиделся на наше невежество. – Про турниры, на которых выбирают лучших из лучших, и про самих избранных?

- Так ты из них? Из лучших?

Старый рассказывал про эту забаву беспробудных – биться до сна. У нас такие забавы каждый день, а у них на это толпы народу собираются посмотреть. А этому, значит, было, что показать, раз уж мы видим его сейчас. Здесь.

- Из них, ребятишки, из них самых! Из самых самых! – "Ну, да. Сам себя не похвалишь..." - подумал я, а Андор всё не унимается:

- Я два года назад первый приз взял. Со мной сам Конвей бился...

- Так он же, вроде, жив до сих дней, - удивилась Иленка.

- Он сам меня об этом попросил. Жизнь ему сохранить. Сказал, что через два года сможет побить меня на любом оружии – вот иду проверять.

- Конвей сейчас птица важная, полёта высокого – захочет ли тебя увидеть?

- Не захочет – трусом назову!

- А он тебя дураком назовёт. А потом стражу за тобой пришлёт, в каменный мешок кинет – и называй его оттуда как хочешь.

- Нет! Наш Конвей не таков! А если он захочет чего большего добиться, чем имеет, да от отца получит – я ему опорой буду первой.

- А-то ему опереться больше не на кого!

Помрачнел улыбчивый. А потом снова улыбнулся. Так волки улыбаются, если кто видел. Я, например, видел. А потом - сразу сон...

- Говорят, он себе этих набрал... Дитовых детей, небом не принятых, землёй отверженных...

Тут он замечает, что уже все мы хмуримся. Да и как тут сдержаться, когда такое говорят? Ох, учил Старый гневу не поддаваться, да, видно, не тех учил. Учиться нам ещё и учиться. На собственных ошибках, как дуракам – умные, они ведь на чужих промахах опыта набираются.

- Так вы из этих? – спрашивает и снова улыбается, как родным. Что за человек такой? Слепит глаза улыбкой, так что дальше лица и не глянешь. Вроде, только что нас Дитовыми отродьями называл, а вот уж снова солнцем светится, будто только и мечтал, как бы с нами встретиться.

- Из этих, - буркает в ответ Ежен, тоже недовольный собой, как и я. Да и Натла с Иленкой посерьёзнее сразу стали. Этак мы ещё и близко к столице не подъедем, а о нас уже на всех перекрестках знать будут, на каждом углу – говорить.

- Так вы тоже к Конвею? – не отстает Андор.

- Ага, - соглашаюсь. – Будем ему опорой и поддержкой. Ты не против?

- Друзья Конвея – мои друзья!

То-то и оно, призёр. Интересно, знает кто-нибудь о том, чем держит наших Конвей? Не друг он нам, совсем не друг...

- Думаю, мой конь и двоих снесёт, - говорю. – А в столице уже посмотрим, кто Конвею друг.

Вроде и не соврал.

Дальше едем молча, думаем каждый о своём. Я, например, думаю, как мы заснём при этом улыбчивом друге? Я его для того и посадил позади себя, чтобы улыбкой не любоваться. Так ведь уйдёшь в сон, а он губы растянет радостно, зубами сверкнёт звёзд на небе ярче – да и уведёт лошадей. А бросать уже одного – совестно.

- А это правда, что вы умираете каждую ночь? – спрашивает меня этот, сзади.

- Мы вообще не умираем, - говорю. – Мы спим.

- Это мы спим, - не соглашается со мной глупый беспробудный. – Мы сны видим. А вы?

- А мы сами - сны, - говорит Натла. – Семеш, там застава впереди. Мы как?

И тут снова встрял Андор.

- А давайте, - говорит, - объедем. Вы, я вижу, не стремитесь с ними встречаться, ну и я переживу как-нибудь. До столицы ещё две заставы после этой. Последнюю обойти всё равно не удастся, а эти – зачем они нам? Кони у вас, я вижу, хорошие, объедем!

Кони у нас – он видит! Точно ведь, себе присматривает! А через посты ехать не хочет. Хотя, в этом мы с ним солидарны.

- Ладно, - говорю, - сворачиваем с дороги.

Хороши дороги, что к столице ведут. Только для кого ж они делались? Не мы ведь одни бездорожье предпочитаем. Тот же Андор, Смерть Улыбчивая, прилипчивая, не отстающая, хвостом тянущаяся. Хороши те дороги, какие сам выбираешь, а не те, что кто-то строит, желая тебе указать, где можно и должно идти. Хочу без дорог – и чтобы ветер в лицо...

Андор вцепился мне в бока. Крепкие руки. Наверное, правда, призы брал. Надо будет с ним сойтись – сможет он меня отправить в сон или нет? Сегодня и проверим.

На вечернем привале оказалось, что мысль эта пришла в голову не только мне. Ежен тоже воспылал желанием показать Андору, на что способен в бою ученик Древа Жизни.

- Древо Жизни? – ахнул Андор.

- Ну, мы пока только ученики. А ты призёр, как-никак. Поможешь нам уснуть?

- Только смотрите, сами меня не усните, - улыбается он, доставая меч.

Мы с Еженом так и присвистнули. Вот это клинок!

- Только ты учти! За коней головой ответишь, - предупреждаю я его.

- Да за кого вы меня принимаете! – возмущается он. А мне всё кажется, что улыбается – не представляю я его без улыбки.

И мы сошлись. Не на жизнь, а на сон.

Я был первым. Это на случай, если я проиграю, а Ежен сможет выиграть. Скажу тогда, что если бы я его не утомил...

Впрочем, нечего голову мусором перед боем забивать. Сейчас главное – не забыть, кто передо мной. Дерево Жизни – и никаких Цветков Гибели на ветвях.

Начали.

Меч у Андора был в полтора раза длиннее моего и во столько же тяжелее, так что мне приходилось нелегко. Ловить удары сверху было глупо, потому я только уворачивался.

- Покажи ему, Семеш! – слышу вопль Ежена. И показываю. Как стелятся корни, как гнутся ветви. Вот ветер меня до самой земли сгибает, вот листья мои бросают тени, а вот и сами, вслед за тенями, осыпаются книзу...

Дерево Жизни. Главное – не забыть.

Андор не жалеет сил, у него их побольше моего. Рубит от души, так что к телу его не сразу-то и пробьёшься.

Не сразу, но всё же...

Я замираю, давая ему замахнуться, и зная, что замахиваться он не будет. Так и есть – без замаха, одним острием идёт в грудь, туда, где широко. Но у Дерева Жизни гибкий ствол и крепкие корни. Лезвие его меча идёт вдоль – а я навстречу, провожая его, вырывая из равновесия, направляя вокруг себя. И острие его длинного меча нелепо тычется куда-то в сторону от меня, не находя цели, не выбирая уже средств...

Передо мной – его открытая шея, и я обозначаю удар. Только обозначаю – я помню, кто я и кто он.

- Ты спишь, - говорю, но он ещё не понимает. Я уже поднимаю меч, который не закончил последний удар, когда Андор, продолжая проваливаться вперёд, двигаясь вокруг меня, выворачивается и подрубает мне сзади ноги. Когда я падаю, удивлённо глядя на ровные срезы чуть ниже колен, которые ещё не успели заявить о боли, Андор снизу вверх полосует мне по горлу... Сон...

Хвост Миноса взахлёст обвивает меня пять раз – и в болото. Зря я сердился на Андора. Теперь вот...

Прячу меч, и, не помня себя, кидаюсь на ближайшего ко мне грешника. Меня пинают, сбивают с ног, я отвечаю тем же, пряча клинок за спиной. Рву зубами, свободной рукой, кому-то даже ухо откусил. И так – до утра. Это драка без права на отдых. Пятый Круг. А всё за что? За минутную злость. Значит, ничего хуже за весь день не совершил. Могли бы и в Рай, конечно – ведь ерунда была, а не гнев. Но, здесь виднее.

Пятый Круг. Подумать только – кое-кто обречён после жизни вечно оставаться здесь. Но только не Андор, - подумал я. Вот уж кто сражался с холодной головой. А когда не сражается – улыбается. Откуда взяться гневу?

Проснулся я возле наших лошадей. Лошади были на месте. Не было денег в сумках. Вот тебе и призёр. Смерть улыбчивая.

Ежен умудрился проснуться на дереве.

- Тебя он тоже? – спрашиваю.

- Нет, меня он по-настоящему обыграл. А с тобой – зря он так. Ты же выиграл, удар обозначил, всё, как положено. Зря он так.

- Не зря, - говорю. – Всё, как положено. Взял наш улыбчивый друг всё, что плохо положено – и ищи его теперь.

- Хорошо хоть не коней.

- Я тоже больше за коней боялся...

И тут до нас доходит, чего нам стоило бояться больше, чем за всех коней вместе взятых.

- Где Натла?

- Иленка где?

- Да что вы орёте, как резанные? – появляются наши красавицы. Заспались, значит. – Оба, небось из Пятого Круга?

Киваем оба. Видать, Ежен тоже зуб на попутчика точил. Может быть, даже из-за меня, из-за того, что Андор меня не по правилам... Хороший всё-таки друг Ежен, хоть и горяч бывает не в меру.

- Как спалось? – интересуюсь. – Лимб, небось?

- Всё-то тебе расскажи, - улыбается Натла, и я понимаю, что ничего мне рассказывать уже не надо – пусть просто улыбается.

- Давайте собираться, - говорит деловая, как всегда, Иленка.

- Да что тут собирать-то? Всё, что было, уже и без нас собрали.

- Ну, так поехали!

- Только по дороге больше до самой столицы ни шагу!

Спорить со мной никто не стал. Да и что на дороге без денег делать?

Андор. От первого лица

Этих четверых бессмертных я заметил намного раньше, чем они меня. И, конечно, постарался попасться им на глаза – легче всего следить, когда находишься на виду. А за ними надо было именно следить.

Не пойму, почему Конвей боится визита новых бессмертных в столицу. Наоборот, набрал бы побольше их в армию – и весь свет у твоих ног. Весь этот свет. На том свете, если верить бессмертным, владыки-то и нет настоящего. Там есть только те, кто мучает, и те, кто мучается. Последних большинство. А первых, можно сказать, что и нет.

У Конвея два десятка этих, как они себя зовут, спящих со смертью, или, как их зовут другие, Дитовых деток. Молодые, гордые, смелые... Бессмертные. Чего им бояться-то?

А вот Конвея они боятся. Я это сразу заметил – они сначала только были гордыми и смелыми, когда только появились у Конвея. А теперь вот боятся.

Раньше их больше было, потом четверых не стало, а остальные стали бледнеть при появлении молодого Конвея, который уже практически заместил своего престарелого отца на посту великого консула. Только куда же четверо бессмертных делись из его охраны? Умерли? Бессмертные? Но тогда что с ними?

Но и Конвей их теперь опасается. В телохранителях у него теперь только такие вот молодцы, вроде меня – призёры. Но и диток (как все Дитовых деток зовут), от себя не пускает. И близко не подпускает, и далеко не отпускает. Они его, значит, боятся, а он их опасается. А ведь когда-то сам же и додумался в армию их пригласить. Что же изменилось? Теперь вот по всем дорогам-бездорожьям постами стоим, ждём появления этих...

Вот этих самых. Этих четверых.

Все молодые, простые. И ведь все другие посты обошли-миновали – и тайные, и явные. Значит, есть диткам, чего бояться. Надо теперь Конвею поскорее о них сообщить. А пока – по ушам ихним, лопухами развешанным, языком пройтись, поулыбаться. Главное сначала не отстать, а потом и обогнать побольше.

Ну, не отстать-то просто – попросился, они и взяли с собой. А вот обогнать – сначала думал, проблема будет. Оказалось – нет. Спят-то они там. В общем, сами мне помогли.

- Поможешь нам уснуть?

И первым вышел этот, что серьёзнее других выглядит. Семеш. О Дереве Жизни я до сих пор только наслышан был. Даже те, из свиты Конвея, которые бледнеют теперь при его появлении, не знали этого стиля. Или плохо знали, потому делали вид, что вовсе не знают – чтобы, значит, ни себя, ни других не обманывать. Этому, говорят, учат только избранных. И вот эти молодые, оказалось, избранные.

- Вы только меня самого не усните, - напоминаю, а самому страшно.

Ну да ладно. Посмотрим, что за дуб ваше Дерево Жизни. А пока посмотрите, что у меня есть.

Когда я свой меч достал, у них у всех глаза загорелись – знают толк. Я сам себе иногда завидую. Таких клинков теперь не делают.

Но меч Семеша, к моему удивлению, оказался не хуже. Разве что, короче и легче, но это – по руке, по навыку.

Начали.

Не хотел бы я с этим парнем встретиться в реальном бою, когда он бы тоже насмерть бил. Дерево Жизни... Я думал на силу его взять – не вышло. Гнётся веткой ивовой, чуть вокруг меня не обвивается. Ноги его корнями вредными всё время у меня под ногами оказывались, но думать приходилось не о том, как бы эти корни да подрубить, а о том, как в них не запутаться, не споткнуться.

Этим ударом я собирался его разрубить на двух одинаковых Семешей, но вижу, что он потерялся, замер... И тогда, не закончив замах, опускаю лезвие – и острием вперёд, в грудь, где шире, чтобы не промахнуться... Мальчишка! Это я про себя. Как пацан попался, сам себя перехитрил. Проводил меня парень вдоль себя да по кругу, левой рукой за рукав подправил, чтоб я, значит, с пути не сбился. И ведь лечу вперёд, остановиться не могу – сила дурная, всю её и вложил в выпад этот. Вот и выпадаю теперь из боя. Уже перед падением чувствую холод стали у шеи, и слышу, как он меня мёртвым называет. А меня и пот пробил – вдруг не остановит меч? Остановил...

Тогда я, уже заканчивая падение, рубанул его под колени сзади, а потом и по шее. Отруби он мне голову, ничего этого я, понятно, не сделал бы, но... Моя голова на месте, а его...

А его дружок, Ежен который, уже на меня кидается. Зло и глупо кидается. А когда кидаются зло и глупо, отвечать надо по-доброму, да по-умному. Шаг навстречу – ни в коем случае не назад. Потом ещё шаг – оставляю злого и глупого позади, и, не поворачиваясь, добро так колю туда, где сердце. Попал. Приятных снов, парень. Хотя, вы, говорят, в Аду ночуете – какие там приятные сны?

- Ну а вы, девочки? – поворачиваюсь к красавицам. Но они уже. Спят, по-ихнему. Не стали дожидаться, пока мы с Семешем и Еженом выясним, чей меч ловчее. Ну и хорошо. Убить женщину, даже если знаешь, что это не навсегда... Да, смогу, конечно, но всегда неприятно. Так что, даже лучше, что они сами.

Оборачиваюсь на поле брани и тихонько бранюсь про себя. На поле уже никого нет. Как это им удается? Ну, да ладно, некогда мне, мне к утру далеко надо быть.

Чтобы дитки зря на мой счёт не волновались, прихватил их кошельки. Вот на эти-то денежки и возьму лошадь на ближайшей заставе. Брать у этих – стыдно почему-то. А на заставе – бумага хоть и с печатью Конвея, она просто бумага – кто ж за неё лошадь даст? Мало ли, скажут, кто на службе, да по какой государственной надобности. Мы тоже, скажут, не мух тут гоняем. И будут при этом отмахиваться от садящихся на их толстые рожи насекомых. Так что деньги не помешают.

В столице увидимся, дитки! Вы ведь туда?

Семеш. От первого лица

- Что будем делать? – спросил Ежен сам у себя, разглядывая заставу впереди.

- Может, прорвёмся? – спросил Ежен сам у себя, разглядывая заставу впереди.

- Ты что скажешь, Семеш? – спросил Ежен сам у себя, разглядывая заставу впереди. Сам у себя – потому что у меня он уже это спрашивал, и я не знал, что ему ответить.

Хорошо ехать, не думая, что ждёт впереди. Тогда голова не болит о всяких пустяках вроде этого. Тогда и не болела – теперь болит. Вон она, последняя застава – что думаете делать?

- Может, просто подъедем, попросим пропустить? Может, пропустят?

- А если нет?

- Может, прорвёмся, - сказал Ежен.

В общем, доедем – будем думать. И мы выехали на дорогу.

- Куда? – спросил у нас закованный с ног до головы воин. В одной руке у него было копьё, в другой щит, лица не видно из-под глухого шлема... Как же ему, должно быть, тяжело.

- Мы к Конвею, - сказал я.

- А кто вы? – спросил железный. Его собратья стояли позади, изображая строй, а за ними стояли лучники. И вперёд не проедешь, и назад уже не повернёшь, а преждевременный сон никому из нас не улыбался.

Кстати, этот в железе вопрос задал. И надо отвечать. И отвечать правду.

- Мы спящие со смертью, - говорю. – К Конвею.

- Дитовы отродья – пронеслось в рядах латников и лучников за спиной нашего собеседника. Кстати, изображать строй у них сразу стало лучше получаться. А лучники и вовсе луки до уха натянули – мол, смотрите, каковы мы!

- Как ваши имена? – не отставал тот, что стоял перед нами.

Назвались мы, скрывать нам нечего, имён своих не стыдимся. За спиной латника появился гнутый человек с письменным набором на груди - дощечка, как стол торчащая у пояса, на ней – чернильница, песочница, перья. Кусок пергамента на столе-дощечке быстренько украсился нашими именами.

- Какое у вас дело к Конвею?

- Покажем ему остроту наших клинков, - говорит Ежен, давая охраннику самому додумывать, что же имел в виду.

- На службу, значит? – додумал тот сам.

- Если придётся, то и на службу, - говорит Ежен. Любит он подобную неложь, которая правда только тогда, когда все знают, о чём говорят. А кто не знает – понимает по-своему. Надо спросить его, помогают ли подобные двусмыслицы. Обман, он ведь обман и есть. А учитывая, что в такую недоправду верят – прямой путь в Девятый Круг. Наверное, помогает. Ежен, он такой...

А это там кто такой? Из-за спин латников ясным солнышком из-за горизонта проглядывает знакомая улыбка.

- Ребятки! – говорит Андор. – А я вас уж заждался. Офицер, этих людей ждёт Конвей. Вот приказ.

И даёт латнику кусок пергамента, скреплённый печатью. Латник важно сорвал печать, и, не читая, протянул пергамент согнутому, который записывал наши имена. Тот сравнил обе бумажки и кивнул офицеру.

- Ладно, - сказал офицер нам, - проезжайте, только смотрите!

На что именно стоило смотреть, он не пояснил, только спросил у Андора:

- Сопровождение нужно?

Я невольно напрягся под изучающим взглядом Андора. Тот почесал шею – в том месте, где я обозначил удар, - потом улыбнулся радостнее прежнего и подмигнул мне, будто мы о чём договорились.

- Нет, офицер, сопровождения не надо.

Лучники только теперь ослабили луки, а латники опустили поднятые на уровень лица жала копий. Позади нас уже остановился какой-то обоз, появились всадники, пешие. На нас больше никто не обращал внимания – что на нас смотреть, если нам сопровождения не надо?

- Поехали, ребята, - сказал Андор.

- Ты как? У стремени? – спрашиваю.

- Да нет, - говорит, - верхом. Одолжили хорошие люди денежек.

- Если б хорошие люди ещё собирались тебе одалживать! – возмутился Ежен.

- Ну, если соберетесь ещё – одолжите, - улыбается Андор. – Я всегда буду рад.

Мы тоже улыбнулись.

В городе, да ещё таком большом, я был впервые. Мы ведь вдали живём от скоплений беспробудных. А тут их! Как в Аду! Да и похоже это на Ад. Вот впереди каменные стены с башнями – вылитый Дит, только Стигийского озера вокруг не хватает.

Да и за стенами, внутри – одни улицы пересекают город от ворот к центру, а другие кругами, вдоль стен, и, сужаясь – до самого центра. Ад и есть, почти вылитые Злые Щели, только бесов не видно. А в центре, значит, главные грешники. К центру мы и ехали.

- Ты не заметил? – шёпотом спросил у меня Ежен. – Там таблички на воротах не было? Про надежду?

- Не было, - говорю. – Но ведь над воротами Дита тоже табличек нет, только на Вратах Ада...

- Тоже заметил, как похоже?

Киваю. Значит, не только я заметил. Натла с Иленкой держатся между нами, хмурятся. А чему радоваться, когда вокруг Ад?

- Что хмуритесь, дитки? – спрашивает как всегда улыбающийся Андор. – Приехали почти. Вон дворец императора, а вон – военного консула. Конвеева батюшки...

Дворец военного консула был ближе к центру, чем императорский. Значит, именно в нём ваш Дит с Джудой, Брусом и Лонгином? Кто из них ты, Конвей? Или сразу один за всех?

А дворец уже вот он. Не рукой подать уже даже – только порог переступить...

***

Когда мы остановились у ворот, я спросил у Андора:

- Твой меч оказался всё-таки быстрее, чем у Конвея?

Тот аж расцвёл в улыбке.

- А ты как думаешь?

- Я думаю, что твой язык гораздо длиннее твоего меча.

- Ты бы знал, насколько он острее! – был награждён я ещё более ослепительной улыбкой. – Ты мне не веришь, Семеш? Почему бы?

- Я жалею тебя, Андор. Так что вместо заслуженного Девятого, ты попадёшь в Восьмой Круг – именно и только потому, что я тебе не верю. Из последних сил не верю, из одной только к тебе жалости.

К нам подбежали несколько парней, одетых ярко до безобразия, причём, костюмы их, похоже, были теснее, чем собственная кожа. Было бы что обтягивать – пацаны ведь совсем. Или здесь это любят? Тьфу! О чём я думаю?

- На мальчиков засмотрелся? – поинтересовалась еле слышно Натла, подойдя ко мне поближе.

- Я – нет. А вот они что-то уж очень внимательно на нас смотрят, будто нехорошее что-то замышляют.

Я оказался прав – мальчишки в обтягивающих костюмчиках хотели отнять у нас лошадей. Конечно, в честном бою у них не было никаких шансов с их узкими клинками, хлеставшими по тоненьким ножкам. Но с нами и не собирались биться – нам просто сказали, что во дворец нельзя верхом.

- Это точно, - подтвердил Андор, покидая седло своего коня, купленного на наши денежки. Пришлось нам последовать его примеру. Перетянутые мальчишки коней наших увели – как и собирались.

- Войдём? – спросил Андор.

- А пустят? – усомнился я.

- Ты забыл про длину моего языка, - улыбнулся он.

Однако, язык ему не понадобился – он только кивнул латникам на входе, и ворота открылись.

Нас встретил какой-то перекошенный человечек с дощечкой-столом на груди, поинтересовался именами и исчез за какой-то глухой ко всему портьерой.

- Куда ведёт этот коридор? – недоверчиво поинтересовалась Иленка, поглядев вперёд.

- Никуда и всюду, - очень понятно объяснил Андор. – Он идёт двумя кругами по спирали внутрь. В конце спирали – ещё одни ворота, а уж там комнаты, залы, лестницы, подвальные помещения...

- И куда пойдём мы? – спрашиваю. – В подвальные помещения?

- Нет, наверх, в приёмный зал.

Мы сделали два круга по спиральному коридору, в стенах которого было множество отгороженных портьерами, а также деревянными, а то и металлическими дверями проёмов. Сколько же сюрпризов поджидает незваного гостя в этих нишах! И я был уверен, что сюрпризы не ограничиваются гнутыми человечками-чернильницами.

Через равные промежутки стояли вдоль стены тяжело вооружённые воины, поверху шёл ряд явных бойниц и ряд менее явных, но не менее удобных для стрельбы по идущим по коридору. Чего они так боятся? У них что, у всех такие дома? Вспомнил свой дом, дом Натлы, даже хоромы Старыя. Я предпочёл бы жить там. Здесь удобно только засыпать – так, как мы это понимаем. А жить здесь? Только в самом страшном сне!

В конце второго круга нас ждали.

- Конвей ждёт вас, - сказал встречающий, потом вытаращил на нас глаза и удивлённо добавил:

- А вот я вас здесь никак увидеть не ожидал.

- Здравствуй, Викаш, - говорю, вспомнив его имя. – Где спал этой ночью?

- Я не попал даже в Лимб, - нахмурился он. Он был одним из первых, кто ушёл служить к Конвею. И, видно, пока ещё оставался. – Идите обратно, если не хотите таких снов, как у меня.

- Нам вперёд.

- Зря.

- Нас Старый послал, - шепнула Натла, будто оправдываясь.

- Я бы на вашем месте послал Старыя, а сам вернулся. Здесь не безопасно таким, как мы. Нам теперь всюду не безопасно...

- Поэтому мы и здесь.

Андор откровенно нас слушал, не таясь и, конечно, улыбаясь.

- Вы, я вижу, знакомы? – спросил он, наконец.

- Мы все знакомы. Нас не так уж и много.

Викаш проводил нас на второй этаж, после чего сам поспешил уйти. Наверху к нам присоединились четверо не отягощённых латами человек, широкие халаты которых не особенно прятали множество всяческой металлической гадости, а за спиной у них висели крест-накрест ножны с четырьмя мечами: два - рукоятками вверх, два – вниз.

- По-моему, хватило б и одного меча, - заметил Ежен. – А зачем столько?

- А если один отнимут? – заступился за сопровождающих Андор, так как сами они хранили гордое, если не сказать - гробовое молчание.

- Если отнимут один, то отнимут и все остальные. Если у тебя могут отнять один меч – зачем тебе десять?

- Может быть, ты и прав, но им с таким арсеналом удобнее.

- Ну, мы ещё посмотрим, кому с чем удобнее, - буркнул Ежен, примериваясь к идущему слева от него набору оружия. Тот, впрочем, никак на эту примерку не отреагировал, чем вызвал, по крайней мере, моё уважение.

По дороге мы встретили ещё троих из наших, которые хмурились при нашем появлении, поспешно здоровались и поспешно уходили, стараясь не смотреть нам в глаза. Похоже, последнюю ночь они все, как и Викаш, провели в обители ничтожных.

Потом мы поднялись на третий этаж, где нас встретили двое копейщиков совершенно неимоверного роста и сложения. Титаны, наверное. Или ещё кто...

- Вот с такими бы сойтись, - шепнул мне мечтательно Ежен.

- Не сейчас, - только и смог сказать я.

Не сейчас. Потому что сейчас отворились обе створки огромных дверей, и нам навстречу вышел молодой военный консул – Конвей.

- Здравствуйте, друзья, - сказал он, улыбнувшись не хуже Андора.

Ежен демонстративно огляделся в поисках названных друзей Конвея, и только никого не найдя, изволил ответить на приветствие. Мы с Натлой и Иленкой просто поздоровались. Как оглядывался Ежен, заметили все, но понял, кажется, только я. Я, мол, не друг, но так уж и быть – поздороваюсь. Вроде как и не обманул. Только, поможет ли это ему, когда Минос будет хвост крутить?

Но, похоже, понял Ежена не только я. Когда я оглянулся на Андора, тот очень похоже изобразил озирающегося Ежена и понимающе мне подмигнул. Ну, и улыбнулся, конечно. От его улыбки у меня заныли колени и шея – там, куда он рубил, отправляя меня в сон. Ох, и не нравится мне всё это!

Конвей протянул мне руку для пожатия. Как нарочно, чтобы показать, что у него на каждом пальце – по кольцу, а то и по два. Которое из них – то? Да и на нём ли оно?

- Проходите, - дружелюбно пригласил Конвей. – Чувствуйте себя, как дома. Когда вы отходите ко сну?

- После сытного ужина и долгого разговора, - попробовал я схамить.

Не получилось.

- Стол уже накрыт, а я, надеюсь, устрою вас в качестве собеседника? – мило улыбнулся Конвей. Может, это заразно – улыбки их? Я почувствовал, что тоже расплываюсь в дружелюбным оскале и ничего не могу с этим поделать.

Стол встретил нас горячими блюдами, дичью, птицей, массой салатов, фруктов, вин. Ну, и сладостями, конечно. Не стол, а одно сплошное обещание Третьего Круга уже после второго блюда.

- Ну, что? – спросил шёпотом Ежен. – В Третий?

- Нам уже не в первой, - соглашаюсь.

В Третий, так в Третий – все вместе. Здесь нам друг друга из виду упускать не стоит, а там – особенно.

Конвей улыбался.

- Угощайтесь. Пусть этот ужин будет достаточным вознаграждением за предстоящий вам сон.

- Айда с нами, Конвей! – предложил Ежен, хватая какое-то умопомрачительное пирожное.

Конвей только улыбнулся. Он знает, что мы знаем, и мы тоже знаем об этом.

Я снова глянул на кольца на его руке. Которое из них?

Ежен. Взгляд со стороны, и даже немного из прошлого

Ежен завидовал Семешу. Хорошей такой, белой завистью, которая самому помогает стать лучше. И Ежен становился. Но всё равно завидовал Семешу. Потому что тому не надо было надрываться, чтобы быть таким, каким он был – он просто был таким. Каким сам Ежен иногда очень хотел быть.

Семеша любили учителя. И Ежен стал буквально убивать себя на тренировках и занятиях, иногда и впрямь доводя себя до сна. Но, может быть, Ежен и был лучшим учеником, чем Семеш, но лучшим бойцом был всё-таки Семеш. Одно дело – учиться лучше всех, а другое – когда это умение у тебя, кажется, от рождения. Как у Семеша. Но Ежен учился – учился лучше всех и даже лучше своего лучшего друга Семеша. И со временем у Старыя стало два любимых ученика. Первым был Семеш, а вторым стал Ежен.

Он и сошёлся-то с Семешом сначала из-за того, что завидовал ему, хотел понять, почему тот такой. Не понял. Хотя, нет – всё-таки понял. Семеш такой только потому, что он такой. Потому что он Семеш. А потом вдруг оказалось, что именно такой друг и нужен Ежену. И теперь у него был именно такой – лучший друг. И лучший из соперников, лучший, чем сам Ежен. Во всяком случае, сам Ежен думал именно так. Семеш о таком не думал – и оставался другом.

В Натлу они втюрились почти одновременно. Бились из-за неё до сна. Они бы бились и во сне, но Ежен попадал в Круг гневных, а Семеш – нет. Он не злился на Ежена, он был влюблён в Натлу. Наверное, гнев и зависть надолго оставили бы Ежена только в трёх вариантах сна – Пятый Круг Ада, изредка – Четвёртая Ступень Горе-горы Чистилища, куда тоже попадают чем-то отличившиеся гневные, или Третья Ступень, где ночуют завистники. Кстати, беспробудные почему-то считают и зовут Третью и Четвёртую Ступени Чистилища Вторым и Третьим Кругом. Не понятно, конечно, откуда они вообще про что-то там могут знать, но Круги – это в Аду, а в Чистилище – Ступени. С Первой по Девятую, как и Кругов. Как и Небес в Раю...

Ежен уже и не надеялся вырваться из плена трёх снов, а других он не видел. Ни снов, ни людей. Три сна, а наяву – Семеш и Натла. Но тут появилась деловая во всём Иленка и сказала Ежену, что он лучше всех. И очень долго после этого он проводил ночь на Второй Ступени Чистилища, среди гордецов, значит.

Потом снова наладились отношения с Семешем, Иленка оказалась подругой Натлы, сердечная рана затянулась. А потом они стали не разлей вода.

Только и после этого Третья Ступень не редко принимала Ежена. Потому что Семеш всегда оставался первым среди них, никогда к этому не стремясь – просто так было, и, казалось, не могло быть иначе. Иленка не раз ставила Семеша ему в пример, и не всегда при этом её глаза смеялись. А Семеш всегда оставался самим собой – лучшим другом своего лучшего друга Ежена.

Вот и сейчас... Ежен помнил, как Семеш победил улыбающегося Андора, и как сам он, Ежен, ему проиграл.

А теперь Конвей выбрал именно Семеша. Не как более слабого, а как более сильного.

И вдруг Ежен понял, что не завидует своему другу – это прошло навсегда. Перед ними была опасность, и именно его друг Семеш первым встал у неё на пути. Этому, конечно, можно позавидовать. Но вместо этого Ежен подумал: "Держись, Семеш. Если что, я буду рядом". И когда Конвей стал напротив его лучшего друга, Ежен подмигнул как всегда улыбающемуся Андору:

- Второй раунд?

Тот улыбнулся ещё больше, хотя, казалось, больше уже некуда. Оказалось – есть.

Длинный клинок Андорова меча описал дугу, отпрянул, кажется, даже свился верёвкой, оплетая своего хозяина, а потом гибкой змеей прыгнул навстречу Ежену... Смотреть на Конвея и Семеша стало некогда. Дереву Жизни не нужны глаза, чтобы видеть – и глаз не стало. Дерево Жизни сильнее всего там, где пьют из земли соки его корни. И не стало ног – могучие корни впились в мраморный пол, кроша его твердь в пыль, выжимая из холодного камня живую воду, наполняя силой этой воды могучий ствол и сотни ветвей – гибких и несгибаемо твёрдых, гнущихся под натиском налетающего ветра, и рвущих ветер в клочья, делая его слабее дыхания младенца...

Дерево Жизни. Ежен забыл, что он был лучшим учеником Старыя. Он вообще забыл, что был учеником основателя Дерева Жизни. Он сам сейчас был Деревом Жизни. Старый мог бы гордиться своим лучшим учеником...

Андор провёл несколько атак подряд, и улыбка чуть было не покинула его лицо. Она и оставалась-то только в силу привычки. В силу привычки. Через силу. Из последних сил.

Атаки Андора были ураганом, но они захлебывались в непостижимой неподвижности Ежена, как ветер, сгибая вековое дерево, теряется в могучей кроне, так и не добравшись до окутанного мхами ствола, живущего своей жизнью, словно не замечая глупого ветра. Даже начинало казаться, что у Ежена выросла сотня рук, а ноги, напротив, исчезли – он не двигался с места, заставляя безумно улыбающийся ветер носиться по кругу, сходить на нет, превращаться из могучего дыхания неба в последний выдох умирающего. Или всё-таки в дыхание младенца?

Всё-таки дыхание. Дерево Жизни прятало свои ядовитые шипы и тот Цвет Гибели, которым могло распуститься в любой момент. Улыбайся, Андор. Улыбайся через силу, улыбайся из последних сил. Я бы мог заставить тебя уснуть – но я пока гость, а не враг. Поэтому улыбайся, Андор.

И Ежен, неожиданно для себя улыбнулся сам. Но у Дерева Жизни нет лица, и поэтому не может быть улыбки. Улыбнулся уже именно Ежен.

Этот сон он провел в Раю, не особенно задумываясь над тем, какое именно это из девяти Небес. Какая разница, если там почти всюду все сидят и молча улыбаются, глядя на свет? Улыбался и он.

"А как же пирожные, что я съел?" – удивился Ежен, рассчитывавший на Третий Круг Ада. Потом вспомнил, что ел, не ощущая вкуса, как пергамент жевал – никакого удовольствия. Значит – не грех?

"Ну что ж, Рай, так Рай", - смирился он. Всё так же улыбаясь, он ощутил в руке меч, подаренный Старыем.

Рай давно не видел подобного, даже Пятое небо, обитель воителей за веру. Так ли важно, что это за вера – в себя, в свои силы, в своего друга? Это вера. И, кажется, Ежен был именно в этом, Пятом Круге Рая, или на Пятом Небе – это кому как больше нравится. Ежену, например, нравилось. Он смотрел на свет, отражаемый плоскостью его клинка, и улыбался.

Даже Андор позавидовал бы такой улыбке...

Андор. Взгляд со стороны

Андор с трудом переводил дыхание. Не так давно один из этих диток, Семеш, уже преподал ему урок. Сегодня уже Ежен показал ему, что этот урок он, Андор, не усвоил совершенно. Ежен улыбался, когда меч Андора пробивал его защиту. Нет, не так – когда Ежен снял защиту, которую Андор не мог пробить.

"Неужели они могут чего-то бояться?" – подумал Андор, когда кровь с его меча исчезла вместе с улыбающимся трупом его недавнего противника.

"Или – кого-то?" – подумал он, бросая взгляд туда, где последний раз видел Конвея и стоящего против него Семеша.

Взгляд, не встретив никого на пути, ткнулся в стену, пополз вдоль, поднялся вверх. В зале никого не было. Девчонки решили свои проблемы между собой, проблему Ежена помог решить он сам, а Семеш бился со своей проблемой вместе с Конвеем...

Но где же сам Конвей?

В зале не было никого, кроме Андора – никого живого, никого мёртвого. Андор и сам-то стоял не жив, не мёртв.

"Чего же могут бояться они?" – думал Андор.

"Чем же мог напугать их он?" – думал Андор, продолжая искать взглядом Конвея, и не находя никаких разумных объяснений произошедшему, не говоря уже о самом Конвее.

"Значит, у него есть что-то, чего боятся даже они", - понял Андор, убедившись, что Конвея нет, а все двери заперты изнутри – от лишних глаз, от ненужных гостей.

- Если даже они боятся... - пробормотал Андор, открывая одну из дверей.

Ему было страшно. Поэтому он улыбался. Как всегда.

Семеш. От первого лица

Конвей видел, как я рассматриваю кольца у него на пальцах. Он знал, что мы знаем...

Вдруг, совершенно неожиданно для меня, он сделал правой рукой неприличный жест – оттопырил средний палец и показал мне. И засмеялся. Больше я не смотрел на его руки. И в глаза не смотрел. Чуть мимо, чуть в сторону – так, чтобы видеть всё, не глядя ни на что конкретно. Так смотрит дерево, у которого нет глаз.

Консул не берёг себя совершенно. Он настолько совершенно не берёг себя, что ему не нужна была защита. Он нападал. Всегда и на всех. У империи-консулата были враги, которых боялись все прежние и настоящие императоры и консулы. Пока не появился Конвей, который просто напал на этих врагов – и победил. В империи жили спящие со смертью – которых не любили и боялись все те, кто не мог проснуться – Конвей сделал вид, что любит нас, а потом напал. Он нападал потому что знал, что сильнее. Нас Старый учил наоборот, учил не нападать - потому что ты сильнее. Где ты сейчас, Старый?

И подарок учителя запел в моей руке, стал частью руки, стал сотней моих ветвей, когда я стал Деревом Жизни. Если Конвей нападал потому, что считал себя сильнее, то я именно поэтому не нападал – потому что считал сильнее себя. Или потому что считал его сильнее себя? Прочь, мысли!

Чуть в стороне, неизмеримо далеко от нас с Конвеем, столкнулись клинки Ежена и улыбчивого, как смерть, Андора. Я не мог посмотреть туда, но видел, что скоро Ежен сотрёт улыбку с лица противника.

Я дрался молча, Конвей отвечал мне тем же. Мы были на равных здесь, и мы будем на равных там. Я не сомневался, что мы окажемся там. Вдвоём. Один на один.

Я не стал пускать корни – я просто рос. Вверх, вниз, в стороны. Я сам чувствовал, что мои руки и ноги становятся длиннее. Я становился старше и сильнее с каждым мгновением боя, чувствовал, как увеличивается количество колец под моей корой. Я разбрасывал семена, прорастал, находясь сразу в сотне мест, но оставаясь собой – единым и целым. Я осыпался осенней листвой, распускался весенними почками. Меня гнула к земле тяжесть снега, даже ломала – но я был сразу в сотне мест, и я был. Дерево Жизни не было центром леса – оно само было лесом.

А Конвей не знал усталости. Он шёл напрямик, не сворачивая, неумолимо, как время - как зима, весна, лето, осень... Не разбирая дорог и тропинок, прорубая их, если пути вперёд не было. Чем дальше в лес...

А я играл с ним в три сосны, заставляя плутать среди них, и он не мог выбраться. Сначала не мог.

Я много раз имел возможность убить его, но не сделал этого. Какой в этом смысл, если на его руке Кольцо Пробуждения? Он уйдёт туда, и, когда захочет, вернётся обратно, и всё будет, как было, только я уже вряд ли проснусь на следующее утро. Потому что он уйдёт куда хочет, а я – куда заслужу.

Конвей хотел убить меня и войти в мой сон, чтобы не дать мне проснуться. Я отчетливо видел это, глядя сквозь него. Чуть дальше, чуть глубже...

А ещё я пытался разглядеть, какой Круг меня ждёт. Могу ли я позволить ему заставить меня заснуть? Смогу ли сопротивляться - там?

Почему-то я был уверен, что будет Первый Пояс Седьмого Круга с охраняющими его человекобыком и человекоконями – ведь я хотел убить Конвея и отобрать у него Кольцо – а что это, как не разбой? Насилие над ближним и его состоянием...

Я был уверен, что сумею отстоять своё пробуждение, насколько бы глубоко не был погружён в кровавый кипяток потока, текущего через Первый Пояс. И дал Конвею возможность отправить меня в сон. Я был уверен, что он воспользуется Кольцом, чтобы пойти за мной, и был уверен, что увижу, каким именно...

Я оскользнулся, как это бывает у человека, но не у дерева. Дерево не обманывает...

И только когда меч Конвея падал на меня сверху, деля тело надвое, отправляя в сон, я понял, что это будет не Седьмой Круг. И даже не Восьмой.

Я делил трапезу с молодым консулом. А сейчас я обманул его – и он мне поверил, потому что клинок его меча уже проходит сквозь меня...

Девятый. Коцит – ледяное озеро, где казнятся обманувшие доверившихся, Третий Пояс – Толомея, обитель грешников, обманувших своих друзей и сотрапезников. Друзьями мы с Конвеем не были. Но я ел с ним за одним столом.

И вот я вморожен в лёд лицом вверх. Руки, скованные не знающим о солнце холодом ледяного озера, продолжают сжимать оружие – но что толку от меча, если ты не можешь даже шелохнуться?

А ко мне уже шёл Конвей, шёл по льду, и в руке у него был меч.

- Ты ведь не ожидал, что это будет Толомея, а, Семеш? Наверно рассчитывал на компанию с Минотавром и его конелюдьми?

Он знал Ад лучше меня. И лучше меня знал, куда я попаду и как...

Нет, не знал – иначе это не был бы Девятый Круг.

- Когда ты ушёл, я и кинулся в Седьмой, - подтвердил мои мысли Конвей. – Я ведь был уверен, что победил тебя. И только теперь понимаю, что так оно и есть. Ты сам себя перехитрил, спящий со смертью, и теперь не проснёшься.

Он проверил пальцем заточку своего меча, потом, усмехнувшись, глянул на мой меч, вмёрзший в лёд.

- Скрестим клинки? – спросил Конвей и засмеялся.

Потом взял меч обеими руками и направил острием вниз – и вонзил его в лёд рядом с моим лицом, заставив зажмуриться – лицо было на поверхности, но и только.

Живая сталь вошла в ледяную твердь до крестовины. Где-то подо мной раздался задушенный хрип. Когда Конвей вытащил меч изо льда, на клинке была кровь. У ледяного озера много слоёв. Новые грешники вмерзают поверх тех, кто попал сюда раньше.

- Тебе страшно, Семеш? – спросил Конвей, резким взмахом заставив чужую кровь опасть мне на лицо. Кровь того, чьи муки закончились только что, а жизнь – гораздо раньше, кровь души, которую беспробудные считают бессмертной. Смертна она, душа эта, смертна, как и тело. Кто ты был, мертвец, умерший второй – и последний раз в этом льду? Кого из друзей или сотрапезников ты обманул, чтобы попасть сюда? Обманутый мною стоит надо мной.

- Можешь меня просить, Семеш. Я, может быть, и выполню твою просьбу, если, конечно, ты не попросишь не убивать тебя, или убить себя. Ну?

Я посмотрел на его руки, сжимавшие длинную рукоять двуручного меча, на кольца и перстни на пальцах...

- Какое из них? - спросил я.

Он сделал тот же непристойный жест, что и перед началом нашего поединка, и снова засмеялся. Он смеялся заразительно, закинув голову. Даже притопывал по льду от удовольствия. А когда он перестал смеяться, то на его щеках я увидел слёзы. Да, наверное, это и впрямь так смешно. Ведь он с самого начала боя показал мне...

И я тоже засмеялся. Я не мог пошевелиться в своём ледяном плену, только лицо было свободно – и я смеялся. Я не мог запрокинуть голову и притопывать от удовольствия. Я мог только смеяться. До слёз.

Мы смеялись долго. Я представляю, что ощущали при этом вмороженные в лёд души беспробудных вокруг. А мы хохотали и не могли остановиться. Как два сумасшедших. Конвей, не переставая смеяться несколько раз втыкал меч в лёд недалеко от меня, и каждый раз клинок выходил красным от крови очередной души, лишённой даже этого, последнего сна. И снова и снова кровь летела мне в лицо. Пока чужая.

- Ты ведь обманул меня, Семеш? - спросил он. - Ты ведь легко мог меня убить? А теперь тебя убью я!

И он снова поднял палец с Кольцом в непристойном жесте.

- Вот вам бессмертие, бессмертные! Тебе страшно, Семеш?

Он уже больше не смеялся, а я захохотал ещё громче – от отчаяния, что ничего уже не могу сделать, я пытался уколоть его хотя бы так.

- Зря смеёшься, Семеш, - сказал Конвей, становясь точно надо мной и направляя острие меча мне в грудь. Оставалось только ударить. Лёд надо мной был не слишком толст, меч войдёт как в масло, а когда Конвей его вынет, мне в лицо полетит кровь. На этот раз моя.

- Будь ты одним из нас, я бы не убил тебя сейчас, Семеш, - говорил Конвей. – Я бы приходил к тебе часто и любовался твоими муками, твоей скукой, закованной в этот лёд. Но ты – не из нас, ты – из вас. И утром ты покинешь этот лёд, если я не оставлю тебя здесь навсегда. А я оставлю. Навсегда.

Я всё-таки закрыл глаза, когда меч начал опускаться. Интересно, есть что-нибудь после?..

Откуда взяться тени в вечном сумраке Ада? И как можно почувствовать упавшую на тебя сверху тень? Не знаю. Но я её почувствовал.

Наверное, ожидание последнего удара, который должен был пробить лёд, а следом и моё глупое сердце, усилило мою восприимчивость. И упавшая тень показалась острием меча...

Но тень была слишком велика для клинка, даже наносящего смертельный удар.

Я открыл глаза.

И вслед за тенью на меня рухнул тот, кто её отбрасывал. Я был наслышан об этом Загребале – старшие любили пересказывать нелепости крылатого беса. Его звали Косокрылом, и этими своими косокрыльями он владел без малейшего изящества и далеко не в совершенстве. В общем, летал он не намного изящнее курицы, а приземлялся не намного изящнее камня.

И вот эта косокрылая жаба шлёпнулась на меня вслед за своей тенью, не удержалась на кривых ножках и села задом на лицо... Подобной вони я не испытывал даже в Третьем Кругу. Но это всё-таки Ад – так что мучайся, грешник. И я мучался. Лёд, в который я был вморожен, пошёл трещинами под тяжестью рухнувшего сверху Косокрыла, и я почувствовал, что могу пошевелить рукой. Почувствовал – и не стал с этим спешить. Двум смертям не бывать, а одну торопить не стоит.

- Ты что это творишь? – поинтересовался меж тем бес у отпрянувшего и даже упавшего от неожиданности Конвея. – Им же мучиться положено, а ты что?

- Я - кто! – ответил Конвей, вставая и поднимая меч.

Загребала почуял неладное и изобразил своим трезубцем что-то веерное. Если б не тот, кто это делал, зрелище было бы впечатляющим, однако, вид самого Косокрыла заставлял его чёткие и выверенные движения выглядеть нелепыми и даже забавными. Наверное, в бою это сильно сбивает с толку противников.

- Ты не Брус, не Лонгин и не Джуда, - размышлял между тем бес, застыв в какой-то невероятной позе – шут гороховый, на первый взгляд. А на второй взгляд у нападающего может просто не остаться времени, если он попробует выбить Косокрыла из этой стойки. – Так что же ты тут делаешь?

- Ищу таких, как ты! – ответил Конвей, начиная рисовать узоры клинком.

- Других таких не сыскать! – с гордостью заметил бес. – А меня ты уже нашёл. О! Так у тебя колечко! Дит за него обещал...

Что именно обещал за "колечко" Дит, Загребала не договорил – его трезубец встретился с мечом Конвея. И, надо сказать, едва не вырвал оружие из рук молодого консула. Всё-таки у беса было достаточно времени попрактиковаться во владении своим оружием – это в Аду-то, где времени нет вовсе, где есть только вечность.

Я видел, что делает Конвей. Он не стремился убить беса – он хотел заставить его отступить. Или наоборот – броситься вперёд. Лишь бы только он сошёл с того места, на котором стоял. С места, в котором лежал я. А я взывал ко всем силам мира, чтобы Загребала подольше прикрывал меня своим вонючим задом. Если он сделает в сторону хоть пару шагов, Конвею достаточно будет успеть погрузить клинок своего меча в треснувший лёд над моим сердцем и воспользоваться Кольцом Пробуждения.

Но Загребала, на моё счастье, по каким-то своим причинам играл с Конвеем и нарочно не сходил с места, дразня его своей неподвижностью. Конечно, он не знал, зачем консулу сдвигать его с места, но оно и к лучшему. Кто знает, не вонзил бы он тогда сам свой трезубец в лёд? Всем спящим со смертью известно, как относится к ним Дит. Впрочем, лучше уж трезубец Загребалы, чем живая сталь Конвеева меча – оружие бесов не убивает в Аду, оно лишь причиняет боль.

Атаки Конвея становились всё злее. А я с удивлением заметил, что неподвижность Косокрыла сродни неподвижности Дерева Жизни. Совсем, как учил нас Старый. Интересно, где учился он сам?..

И в этот момент Косокрыл прыгнул. Не в сторону – вверх. Я и забыл, что у него есть крылья. Наверное, в бою это сильно сбивает с толку его противников...

Конвея сбило. Тот, конечно, готов был к любому прыжку, на который способен хороший боец. Но Косокрыл не просто прыгнул – он взлетел. И повис метрах в пяти надо мной.

Конвей, не встретив ожидаемой атаки сверху, и, думая, что его соперник, если уж не бросился в прыжке вперёд, то уйдёт назад или в сторону, бросился вперёд сам. И занёс меч.

Это мог быть хороший удар. И меня могло бы не стать. Но Косокрыл приземлился не в стороне от того места, с которого прыгал вверх. Он приземлился на то же самое место. Тем же самым местом. Всем весом прямо на голову ошеломленному Конвею. Уже упав, придавленный к ледяной глади надо мной, чуть не ткнувшись в моё лицо, молодой консул воспользовался Кольцом. Тем самым, на среднем пальце.

Загребала недоуменно похлопал ладонью по льду вокруг себя, пару раз шлёпнув меня по физиономии.

- Ишь ты! Шустрый какой! Ушёл! Не видать мне от Дита награды за колечко, грешник, - сказал он, обращаясь ко мне. – А жаль.

После этого он ещё раз хлопнул меня ладонью по лицу – теперь уже нарочно.

- Ну, как, грешник? Повеселили мы тебя? Когда ещё за предстоящую тебе вечность ты увидишь подобное зрелище? То-то! – он засмеялся, опёрся о моё лицо вонючей, как и его зад, ладонью, поднялся, покряхтывая. – Ну, ладно, мучайся, грешник. А мне пора назад. Увольнение закончилось, снова теперь торчать над этим рвом... Расскажу ребятам, какое веселье мне досталось – сдохнут от зависти.

И он ушёл.

Оставшаяся мне "вечность" закончилась через пару часов.

Я проснулся.

- Где Конвей? – с ходу спросил Ежен.

- А мы-то где? – спросил я. – И где девочки?

- Мы здесь, - ответила вместо Ежена Иленка, и рядом с ней я увидел Натлу. С облегчением перевёл дух.

- А здесь – это где? – спрашиваю снова.

- Конюшня, - поясняет мне непонятливому Ежен, и я действительно замечаю стойла и лошадей, среди которых узнаю тех, что дал нам Старый. – Так что с Конвеем?

- С ним Кольцо Пробуждения, - говорю. – И он меня чуть не убил.

- А где ты был?

- Толомея, - отвечаю я честно. И едва успеваю подхватить охнувшую Натлу.

- И как ты спасся? – допытывается Ежен.

- Бес помог. Шёл там мимо один... Косокрыл.

- Тот самый? – улыбается Ежен, как и я слышавший немало историй про неуклюжего беса.

- Тот самый, - говорю, и мне совсем не до улыбок. – Нам не скоро удастся биться с ними на равных там. Даже с мечами из живой стали в руках. Ты бы это видел... А Конвей? Он уже знает, где мы?

- Ты бы лучше спросил, знаем ли мы, где он, - улыбается Ежен.

- Ну? – спросил я лучше.

- Знаем, - говорит Ежен. – Ты понял, какое из колец – то?

- Понял, - киваю. – Идём. Надо его снять. Он будет как раз уставший – для него-то это не сон, а бой, после которого не сразу-то в себя придёшь.

- Потому он, наверное, и приказал увезти себя подальше из столицы. В охотничий замок.

- Ну, и чего вы ждали? – кричу.

- Тебя и ждали только. Какое из колец, никто кроме тебя не скажет. Вот и ждали. По коням?

Я не стал возмущаться нелогичностью поступка своих друзей. Какая разница, которое из колец - то самое? Можно же просто снять все!

- По коням!

Стража пыталась нас не выпустить. Зря они так. Ну, да ничего – жить будут.

Хорошие кони у Старыя! И никакие дороги им не нужны. Даже те, что ведут из столицы.

Ни к чему дороги ставшим на путь. Куда бы он ни вёл, даже если он никуда не ведёт, и если ведёт в никуда. Может быть, за нами и была погоня, но она была где-то очень далеко за нами. Хорошие кони у Старыя...

Пески. Широкая полоса пустыни, ответвившаяся от основной кляксы. Если пересечь её, то мы окажемся у охотничьего замка Конвея раньше него и его свиты. Если пересечь...

Хорошие кони у Старыя. Сколько раз это повторял – и ещё раз повторю, и ещё столько раз. Солнце лупило по всей плоскости Гремучих Песков, как опытный молотобоец – только войдёшь в них – как даст по голове! Уж лучше молотом. Мы чуть не валились из сёдел – если б не кони, нам бы этот песчаный ужас без сна не пересечь ни в жизнь. А времени на сон у нас не было. Но у Старыя хорошие кони, и хорошо, что сейчас они у нас. Солнце не заставило нас уснуть посреди пустыни.

Беспробудные врут, будто Гремучие Пески – просочившийся наружу Ад, малая его часть. Говорят, что если покопаться тут, то можно и до Врат Оставленной Надежды добраться. Врут, конечно – как можно докопаться до сна? Разве только, если солнце станет твоим палачом и споёт тебе колыбельную. Врут, конечно – но на то они и беспробудные, чтобы врать, а нам такое не к лицу, нам, спящим со смертью, ещё просыпаться с жизнью...

Молоты солнечных лучей били уже не так тяжко, и мы четверо потихоньку приходили в себя. На Натлу я смотрел с беспокойством – уж слишком плохо ей было.

- Натла, потерпи, - говорю, расцарапывая набившимся песком ссохшуюся глотку. – Немного потерпи. У нас сейчас ещё дело есть. А потом я сам помогу тебе уснуть...

Она даже не ответила. Её конь замедлил шаг, а потом она упала. Когда я подбежал к ней, она уже ушла в сон. До границы песков оставалось совсем немного – вон она граница – только бросить взгляд, только руку протянуть. Но Натла ушла раньше.

А ко мне пришла боль, будто я беспробудный какой. И ещё – страшное чувство, что я её больше уже не увижу... Что за глупости! Ведь она же проснётся! И я – отниму у Конвея Кольцо, усну, проснусь – и снова мы вместе будем.

Будем. Но тоска продолжала жрать меня изнутри. Как же переживают подобное беспробудные? Некоторые и не переживают этого – я слышал их сказки.

Но ведь Натла проснётся! И мы будем вместе...

Но никто не знает в каком...

Она ушла в сон, а мне осталась явь.

- Семеш! – окликнул меня Ежен. – Что с тобой? Проснётся твоя Натла! Поехали!

- Поехали, - говорю. Поворачиваюсь туда, где только что заснула Натла, и говорю никому:

- Хорошего тебе сна. Мы ещё увидимся.

Дальше мы ехали уже втроём. Ежен всё время как-то удивлённо на меня оглядывался. Да я и сам себе удивлялся, но с этой непонятной тоской ничего поделать не мог.

Я заметил, как замедлил шаг конь Илены – так же, как недавно это сделал скакун Натлы – как нахмурился, сжал зубы и даже зажмурился Ежен, подгоняя своего Загребалу, или как он там звал его сегодня.

Дальше мы ехали уже вдвоём. Впереди уже появилась какая-то зелень, и солнце снова стало просто солнцем – тёплым и светлым, а не убийцей-молотобойцем.

Мы выехали к дороге примерно посредине между Охотничьим Замком Конвея и последней заставой на пути к нему. Если, конечно, Конвей не свернул раньше – от него всего можно ожидать.

Но на этот раз мы его дождались. Мы ждали их, они нас – нет, поэтому мы и заметили их первыми. И, не сговариваясь, бросились вперёд. Не было времени на раздумья. Взять Кольцо – и в сон. Там он нас уже не достанет.

Я узнал улыбку Андора, который отсалютовал мечом, увидев нас. Всё бы ему улыбочки...

Конвей тоже был в седле, и, судя по всему, чувствовал себя не лучше, чем мы с Еженом после Гремучих Песков. Это было бы хорошо, если бы он был один. Но он был не один и даже не вдвоём с Андором – с ними было ещё полдюжины бойцов.

Я испугался, что Конвей догадается воспользоваться Кольцом и просто подождёт нас там, пока его воины будут закрывать нам глаза.

Но бой с Косокрылом в Аду, и сутки без отдыха и сна после этого, видимо, не усыпив пока тело, усыпили его разум – про Кольцо он не вспомнил. Это был наш шанс.

И мы врубились в то подобие строя, что они попытались образовать на пути между нами и Конвеем, рядом с которым застыл улыбающийся Андор.

Дорога был узка – для двоих всадников. Ежен, ехавший чуть впереди меня, протиснулся, вклинился между шестерыми, что стояли у нас на пути. Первые двое вылетели из сёдел от столкновения, следующих двоих, так и не успевших обнажить мечи, Ежен схватил за глотки и увлёк за собой, прыгая вперёд, через голову своего коня. Этими двоими, словно брёвнами, Ежен выбил из сёдел последних двоих, и вместе с ними рухнул под копыта своего и чужих коней. Пока они всемером копошились на земле, я, последовав примеру Ежена, выпрыгнул из седла – проехать вперёд среди людей и коней я всё равно бы не смог. А так, с одной лошади на другую, перебрался на пустое место, образовавшееся между свалкой, устроенной умницей Еженом, и замершими на месте Конвеем и Андором.

Мой друг давал мне время, я должен был успеть и суметь им воспользоваться. А дальше – всё вернётся на круги своя...

Андор поднял своего жеребца на дыбы, а потом, хвалясь ловкостью, мол, не чем не хуже нас с Еженом, перепрыгнул через голову ещё не опустившего копыта коня, приземлившись позади меня.

Я выстелился корнем, оплетая ему ноги. Падал Андор тяжело – я в этом ему помог – причём, падал он именно туда, куда опускались копыта его коня. Я, едва успев посторониться, увидел, как крошится под тяжёлым ударом вечная улыбка Андора, и больше уже на него не смотрел. Даже если он не потерял сознание, ему потребуется время, чтобы подняться...

Мой враг давал мне время, я должен был успеть и суметь им воспользоваться. А дальше – всё вернётся на круги своя...

Я встретился взглядом с Конвеем – красный от усталости взгляд, почти безумный, словно не отсюда, словно откуда-то издалека, из другого мира... И тут он всё-таки вспомнил, что же мне надо от него – про Кольцо Пробуждения на своём пальце. И потянулся к нему...

Я прыгнул. Вышибить всадника из седла – это у нас могут почти все, а я мог лучше многих.

В имперской кавалерии нарочно учат лошадей подниматься в бою на дыбы, встречая стрелы, летящие во всадника, бить копытами пешего противника, налетать грудью и рвать зубами вражеского коня. И уж наверное, у Конвея был не самый худший боевой конь.

Конвея я не достал, обеими ногами ударив в голову его скакуну. Правда, и сам Конвей не ожидал такой прыти от своего зверя, поэтому вылетел из седла, и Кольцо, до которого он всё-таки успел дотянуться, соскользнуло с пальца и осталось в кулаке.

Крик Ежена: "Семеш, сзади!", удар Андора, мой удар, движение Конвея, надевшего Кольцо обратно на палец – всё случилось сразу, в один миг. Зная, что во сне я буду один против Конвея, успевшего воспользоваться Кольцом, я ударил не его – это не имело смысла. Я ударил назад, чтобы у Ежена было на одного противника меньше – кто-то из той шестерки сумел подняться и прийти на помощь Конвею и поднявшемуся всё-таки Андору.

Потом был сон. Я уже давно перестал обращать внимание на сам переход. Но на этот раз со мной рядом шёл Конвей, сжимая в руке меч, сжимая в кулак руку с Кольцом на пальце.

Свет, музыка, прощание с телом и обретение тела у Врат...

Мы сошлись в небольшом туннеле, который был за Вратами.

- Оставь надежду... - прошипел сквозь зубы Конвей.

Я и без него знал, что написано над аркой. Но не для спящего со смертью эти письмена. У меня в руке был меч, у Конвея тоже. Меня влекло к переправе, консул же мог идти по своей воле, куда захочет. И он должен был успеть убить меня до переправы, потому что своим веслом Харон орудует не хуже, чем Загребалы баграми и трезубцами – я не раз видел, как он "успокаивает" своих пассажиров...

- Ты умрёшь среди ничтожных! - скрипел зубами Конвей, не особенно дивясь тому, что я вооружен.

Ничтожные. Их души носились вокруг нас, подгоняемые тучами слепней и ос. И дурные насекомые, не особенно разбираясь, кто здесь кто, начали жалить и нас. Впрочем, Конвея, живого, они сторонились, хотя доставалось и ему.

Мне удалось достать Конвея выпадом в горло, который, возможно, и был не намного сильнее укусов насекомых, но попал туда, куда надо – моего противника вышвырнуло прочь. Его просто не стало здесь, как не становится нас там, когда мы отправляемся в сон, или здесь – когда мы просыпаемся. Но Конвей мог умереть в любую сторону, и вернуться обратно. И я знал, что он вернётся, и тогда у меня будет гораздо меньше шансов. И я бросился к ладье Харона, который уже собирался отчаливать.

Мне пришлось прыгать. Ох, и досталось же мне веслом, когда я рухнул на палубу...

Надеюсь, Ежен успел справиться с оставшимися, и теперь, когда туда вернётся замученный, изъеденный адскими слепнями, отведавший моего клинка Конвей, ещё не совсем пришедший в себя после смерти наоборот – Ежен сможет с ним справиться...

Ежен, Андор, Конвей. Взгляд со стороны

Ежен не был готов к появлению Конвея. И пока тот изумленно ощупывал горло, недавно пробитое ударом Семеша, Ежен не успел снять с него Кольцо и отправить консула обратно в Ад, но теперь уже навсегда.

Сражаясь с Андором, не на многое найдёшь время. Даже, если от улыбки имперского мечника осталось кровавое месиво в поллица – след от копыт настоящего боевого коня. Не было у Ежена времени...

Он переправлялся через Ахерон со следующей партией, так что Семеш его не встретил.

Конвей ещё долго ощупывал горло в поисках исчезнувшей раны. После этого он ещё дольше смотрел на Кольцо, обвившееся змейкой вокруг пальца. И боялся снять. Мало ли что...

- Гве фы выл, Конфей? – спросил Андор, слабо шевеля жутким месивом, оставшимся от улыбки.

Консул молчал и держался за горло. Раны не было. Значит, можно в обе стороны? Если с Кольцом? Не только переходить, но и умирать в обе стороны? Значит – сейчас он мёртв? Мёртв здесь?

Конвей улыбнулся и потёр красные от бессонницы и усталости глаза.

- Не хочешь скрестить со мной меч?

- Ф ума фофел? – спросил Андор.

- Где остальные?

Андор махнул рукой – четверых прикончил Ежен, одного – уже уходя – Семеш, ещё одного – случайным взмахом сам Андор в толчее, когда отбивался от Ежена.

- Поехали в замок, Андор. Вдвоём доберёмся.

- А фольше-фо и не с хем, - пожал плечами Андор. Улыбаться ему было просто нечем.

Семеш. От первого лица

Минос делал свою работу, не глядя. Да и на что глядеть? Главное – хвост! Он сам всё сделает, как надо.

Наверное, для этого, самого справедливого из судей такая работа была пыткой. Всегда была и всегда будет – Ад вечен, а судья не менее грешен, чем те, кого он карает, даже если он и справедлив.

На Минотавра и конелюдей я смотрел, как на родных. Они были мне куда милее окольцованного Конвея. Знать бы, что там с Еженом...

А вот что с Натлой? И со мной что? Почему её сон так тронул и испугал меня? Она ведь проснётся утром, так что ничего страшного не случилось. Она проснётся утром, - повторял я себе. – Она проснётся... Я должен её увидеть!

Всему своё время, всему своё место. В это время мне было место в кипящей крови Флегетона, текущего через Седьмой Круг. Я забыл об этом, и меня тут же поставили на место. Несколько тяжёлых стрел, пущенных из луков, которые не всякий человек сможет согнуть, опрокинули меня в обжигающую кровь, окунув с головой – до этого я был погружён чуть выше колен.

- Это кто у нас такой пры-ы-ы-ыткий? – хохоча, заржал один из кентавров. – Забыл своё место, дружок? Напомнить?

Я только-только поднялся, как несколько новых стрел опять отшвырнули меня на глубину. Кровь души текла в кипящий поток, смешиваясь с ним, опустошая тело... Я был пуст, когда меня опрокинуло второй раз, и меня переполнило этой огненной смесью – дурная, кипящая кровь бросилась внутрь через раны, оставленные стрелами, через рот, открытый для проклятий, через глаза, которые и так уже не видели белого света... Ну, и через многое другое, о чём не говорят.

Кожа покрылась волдырями, муки стали нестерпимыми – что за беспредел у них тут происходит? Если я поставлен по колена в поток, то так я и должен стоять – никто не имеет права погрузить меня глубже, разве что, в следующем сне, если я пролью больше крови, чем сегодня... Правда, и я не имел права делать шаг с отведённого мне места – но я сделал. Но не с головой же меня окунать за непослушание – наказание должно быть по вине!

Ад он и есть Ад, и муки есть муки, но когда горящая кровь сожгла мне лицо и глаза, я не выдержал. Они не имеют права! Так ещё, чего доброго, Минос начнёт швырять заснувших куда попало, а не куда положено.

Тело спящего, или как называют это беспробудные – душа, болит куда как сильнее тела бодрствующего. А боль незаслуженная больней вдвойне...

Дурная кровь Флегетона бросилась мне в голову. Меч Старыя был при мне, скрытый пока от глаз сторожей Седьмого Круга. И рука, обваренная до костей, подняла этот меч. Будь здесь Загребалы, или сам Дит – я бы бросился и на них.

Эти недокони-недолюди малость струхнули, когда я пошёл на них с мечом в руке. И не только они – мои собратья по греху, даже те, кто стояли по щиколотку, поспешили уйти на глубину – чтоб не досталось за компанию. От греха подальше – от собственного греха.

Кентавры начали стрелять. Только что их стрелы против моего меча? Они – боль, он – смерть. Убийство в Седьмом Круге – какая кара положена за это?

Когда второй из них рухнул и больше не поднялся, они догадались рассыпаться и обстреливать меня издали. Я был уже похож на ежа, но упрямо продолжал идти на них, заставляя своих мучителей то и дело срываться в галоп. Одного я загнал в живой лес Второго Пояса - лес самоубийц, обращённых в деревья. Ещё долго слышался его дробный топот, треск ломаемых им ветвей и вопли обречённых на растительное существование глупцов, добровольно лишивших себя жизни. Со сломанных ветвей стекала кровь, напоминая мне о кипящем потоке Пояса Первого, куда я не хотел возвращаться...

- Ты заблудился, грешник? – спросил кто-то.

Я обернулся на голос. Это был Минотавр – главный сторож Седьмого Круга.

- Ты решил сам себе выбрать наказание, грешник?

Говорил он тихо и спокойно, но белки глаз на бычьей башке наливались дурным красным цветом – сначала по белизне пошли лабиринты кровавых прожилок, а потом всё это слилось в один сплошной красный цвет, а потом красное стало чернеть...

А потом он бросился на меня. Обожжённое, истыканное стрелами тело не слушалось, и меч не был поднят даже для защиты, как не был он поднят и для нападения. Поднят! Я едва не выронил его из рук, когда страж Седьмого Круга поднял меня на рога и поволок сквозь чащу леса самоубийц.

Стаи человекоглавых птиц, вспугнутые нами, устроили переполох, ломая ветви тех, кто когда-то сам не захотел быть человеком. Чуть в стороне адские гончие гнали, а, нагнав, рвали в клочья души тех, кому при жизни было не жаль того, что они имели...

Он проволок меня через весь вопящий, стонущий лес Второго Пояса, потом через Третий Пояс, сквозь огненный дождь пустыни, мимо тех, чьи лица смотрят на свои же спины...

А потом он швырнул меня в бездну водопада...

Вынырнувшего мне навстречу Гериона я со страху посчитал сначала самим Дитом. А как ту не посчитать, когда у него три головы, и каждая скалит зубы, как и звериный облик хозяина и главного пленника Ада. Я как его три пасти сосчитал, да клыки в каждой... Вот и посчитал его за Дита.

Но он не стал меня пожирать – не заслужил я такого наказания. Хоть у них тут некоторые и творят беспредел, но никто мне наказания кроме заслуженного не даст. Разве что заслуженное сверх меры отсыплют, как со мной случилось.

Чудовищный трехголовый змей не спешил выпускать меня из цепких лап и волок дальше – к границе Злых Щелей.

- Ты не имеешь права! – завопил я, пытаясь шевельнуть рукой, сжимающей меч. Бесполезно.

Водопад опускался ступенями справа от нас, и зверь сунул меня под поток – охладиться. Когда вода заставила меня умолкнуть, Герион разжал лапы, и я полетел вниз. Долго звучал в моих ушах, перекрывая рёв водопада и мой собственный вопль, хохот трёх глоток последнего стража Седьмого Круга.

Удар о твердь надолго вывел меня из строя.

"Когда же наступит пробуждение?" – думал я, глядя вверх, пытаясь достать взглядом до края стены-обрыва, на котором сидели ростовщики, мучимые с одной стороны раскаленным песком, жарящим их зады, с другой – страхом, посещающим их при каждом взгляде вниз с края, на котором они обречены сидеть. Я не увидел их – слишком высоко. Как же низко я пал?..

Когда же пробуждение? Прошло уже довольно времени, чтобы кончился самый крепкий сон. Или ещё нет?

Я отвернулся от стены, подняться на которую всё равно был не в силах. Назад пути нет.

Заснувший, очутившись в предназначенном ему Круге, получает причитающееся – и просыпается. А я? Убийца, сначала погруженный с головой в кипящую кровь, потом прошедший два пояса, выброшенный в Восьмой Круг, откуда выбраться уже не могу...

Найдёт ли меня моё пробуждение?

Я снова посмотрел на стену обрыва, гладкую как стекло. Назад пути нет. Нет пути в Первый Пояс Седьмого Круга, нет пути обратно в явь... Пробуждение ждёт меня в Седьмом Круге – и ждёт напрасно.

Хорошая шутка, Минотавр. Что это – месть за гибель двоих твоих подручных конелюдей? Не много ли взял на себя, быкоголовый?

Я отвернулся от стены. Радиальные рвы, сужаясь к центру, лежали на моём пути... "На моём пути? – удивился я. – Ну, конечно, моём, раз назад пути нет".

Над рвами тянулись ровные (А какими им быть над рвами-то? Не рваными же!) гребни, поднимаясь каменными мостами над провалами каждой из Злых Щелей. Подобно улицам столицы – только Конвея не хватает в центре.

Я помнил, как достал молодого консула мечом, видел, как он умер. И как вернулся. Не проснулся, как мы – вернулся. Может, и я смогу? Не проснуться, а вернуться отсюда. Моё пробуждение ищет меня, бродя по колено в кипящем потоке Флегетона. Долго же ему придётся искать меня там – пока я снова не попаду туда. Но для этого надо вернуться. Ты дождись меня, моё пробуждение. Дождись...

Вспомнил Натлу и чуть не взвыл. Как чувствовал ведь, когда она засыпала. Она-то проснётся...

А я вернусь! Вернусь в явь, а потом и в сон – туда, где ищет меня моё пробуждение. И я даже знаю, кого я убью, чтобы снова оказаться в Первом Поясе Седьмого. Чтобы снова оказаться – снова и убью. Конвея.

Но сначала надо вернуться.

И я ступил на узкий каменный гребень, ведущий к центру Ада, а если верить беспробудным, то и к центру мира.

А там, если верить Старыю, есть Кольцо Пробуждения. И у кого бы оно ни было – у Бруса, Джуды, Лонгина или у самого Дита – отберу! Потому что мне надо вернуться, потому что не вернуться я не могу. Там Конвей наших губит, там Старый меня ждёт, там Ежен, который остался один на один с вырвавшимся от меня Конвеем. Там Натла...

И я пошёл к центру – будь он центром Ада, будь он центром мира – дойду.

***

Рогатые явно видели меня и также явно не обращали внимания – будто на пустое место смотрят. Насквозь.

"Не наш", – говорили их взгляды, и гнусные рожи отворачивались.

В конце концов и я перестал смотреть по сторонам – только под ноги и вперёд. Конечно, от бесов можно всякого ожидать, но и от меня сейчас – они такого никак не ожидают.

Меч словно врос в руку. И захочешь – не выбросишь. Держится и меня держит. Потому что когда в руке меч – стоит ли его поднимать? Не стоит. Быть сильным – это трудно.

Я шёл и видел тех, кто накапливал свои грехи годами и десятилетьями. А я? Они теперь не могут проснуться, но и я ведь теперь не могу.

Над Пятым Рвом я задержался. Здесь кучковались Загребалы. Не так давно я мечтал с ними схватиться. Вот тебе шанс, Семеш, - шептал кто-то внутри меня. Ты сейчас сильнее их, потому что их трезубцы и багры – лишь орудие муки, твой же меч избавляет от мук. Я отмахнулся от этого голоса – рукой, в которой держал меч. Наверное, попал, потому что больше не думал о таких глупостях.

В гостях у Загребал был какой-то тип из Первого Рва – с кнутом – и нечистые развлекались поединком. Тот, что с кнутом, бросил вызов, и мне стало интересно понаблюдать за битвой бича и трезубца. Со стороны казалось – что тут биться? Ткни трезубцем – и дело с концом, и тело в дырках. Только ткни его попробуй. Обладатель кнута был мельче и ловчее своего противника, а сам кнут – длиннее трезубца. Хороший такой кнут – с длинной ручкой и крюком на конце ручки. А сам "хвост" – с тяжёлым шипастым ядром на конце, плетёный из гибкого стального волоса, был опаснее клинка в даже очень умелых руках. И опасней клинка в руках не умелых – когда каждое движение себе же во вред. Но у мелкого беса руки были умелые. И было этих рук - четыре штуки.

Я наблюдал за поединком минут пять. Исполосованный Загребала в конце концов был отправлен в кипящую смолу. Мелкий сделал это кнутом – закрутил вокруг глотки, дёрнул по-хитрому – и буль! Ох, как визжал тот второй. Как ошпаренный...

Среди зрителей я заметил и своего знакомого – неуклюжего урода Косокрыла. Мне бы такую неуклюжесть...

Косокрыл тоже взглянул в мою сторону. Едва ли узнал – сколько лиц они тут перевидали. Но я отсалютовал ему мечом. Его волосатый зад не так давно спас мне жизнь... Но вот приближаться ко мне ему всё равно не стоит.

Бес недоуменно моргнул и махнул своим трезубцем в ответ. Поприветствовал, значит, тоже. Остальные глянули на него, глянули на меня...

"Не наш", – прочитал я в их взглядах и пошёл дальше. От бесов всякого можно ожидать, так что я предпочёл не дожидаться.

Уже проходя на Десятым Рвом, я почувствовал, что хочу спать. Смертельно хочу спать. Раньше то, что беспробудные зовут смертью, а мы – сном, дарило отдых. Да, наказание по заслугам, но утром откроешь глаза и снова полон сил – греши, не хочу. А теперь я хотел спать. Во сне.

Смотрю на свой меч. Избавление от мук. От зрелища чужих и переживания своих...

Я боялся закрыть глаза. Я не могу позволить себе заснуть, так до сих пор и не проснувшись. Не найдёт меня моё пробуждение за стеной из двух снов. Не найдёт меня моя жизнь за стеной из двух смертей. Она и за одной-то не нашла...

Сон, смерть – есть ли разница? Особенно здесь?

Руки отяжелели. Опускались руки. Меч казался уже непомерной ношей, заслуженной карой... Что ж за грех такой, за который должен я идти сквозь Ад с грузом избавления от вечных мук в руке? Навечным избавлением...

Оглядываюсь назад. Тьма, туман, не разглядеть тут света, мрак один. Хоть закрой глаза, хоть открой – всё одно видишь одно и тоже. Ничего не видишь, то есть. Каково душам беспробудным в этом мире? Что бы они сделали, будь у них в руках меч? Лишь бы не видеть то, что видишь здесь, и закрывая, и открывая глаза... Лишь бы...

Хотелось бросить меч или броситься на него. Имеет ли смысл куда-то идти?

- А куда идёшь-то? – поинтересовался кто-то, заставив меня обернуться на голос.

- А куда глаза глядят, - говорю, разглядывая собеседника. Черты тонкие, с девкой можно перепутать, если в глаза смотреть, сам красавец – те же девки глаз от него не оторвут. Но силён – сразу видно. И глаза злые.

- А что видят глаза-то? – спрашивает.

- Света белого не видят, - говорю в ответ.

- Так здесь его никто не видит. Сюда попал – оставь надежду, - говорит, а руки-то показывать не спешит. Только я и так вижу, что у тебя меч, и знаю, в какой руке, и как ты им ударишь. Старый учил такому – чтобы меча не было видно до удара. Мы ещё спрашивали – как же можно, пряча меч? Это же обман! – говорили мы. Путь в Злые Щели, а то и сразу в Коцит. А Старый сказал, что иногда надо обмануть. И про Злые Щели не думать, и про озеро ледяное забыть – просто взять и обмануть. Потому что надо.

Вот и этому надо было меня обмануть. А про Круги – что Восьмой, что Девятый – что про них думать-то? Тут? За его спиной – Девятый, за моей спиной – Восьмой.

- Не оставил я надежду, - говорю. – С собой ношу.

И меч показываю – если он сразу его не увидел, то пусть теперь полюбуется. Да и свой пусть покажет – не век же ему его прятать. Хотя здесь время не спешит, и стоящему у меня на пути, я вижу, спешить некуда. И незачем. Подождёт, пока мои глаза закроются.

И ведь ждёт.

И ведь дождётся.

Ох, и дождётся он у меня!

И Дерево Жизни бросает на ветер листья, гнёт в его круговороте ветви, клонит крону...

Ему пришлось показать меч. И он показал, что умеет его не только за спиной прятать.

Не так уж широк каменный гребень, ведущий к центру мира. Или выводящий из центра – это кому куда надо. Мне было надо. И я шёл, пуская корень за корнем, впиваясь в камень дороги. Сейчас меня не остановило бы ничто... Но этот, похоже, мог меня остановить. Сейчас, когда я устал, и моим глазам уже всё равно, открыты они или закрыты. Сейчас он может меня остановить, а потом уже не будет. У меня не будет никакого потом. У меня только сейчас. Сейчас!

Никто не знает, когда Дерево Жизни распускается Цветком Гибели, и где – даже само Дерево.

И Цветок расцвёл. На рухнувшем стволе...

Семеш. Взгляд со стороны

Семеш не стал уворачиваться от очередного удара – или не мог. Меч его противника – Джуды (а это был именно он) – шёл в горло, снизу вверх, чтобы выйти из затылка...

Семеш отбивал этот удар, не уворачиваясь от него – он просто падал, как падает дерево, сломленное настырным ветром. Он не гнулся дугой, не старался смягчить падение – просто падал, как падает древесный ствол, такой же, как ствол, прямой.

Джуда всего себя вложил в этот выпад, чувствуя, видя, зная, что его соперник не будет парировать эту атаку. Всего себя вложил, весь и шёл вслед за клинком. Как глупый ураган, привыкший путаться в ветвях стоящего на пути упрямого дерева, и вдруг не встретивший на пути его мощного ствола...

А Семеш, падая, просто выставил клинок перед собой – и противник, весь отдавшийся силе своего выпада, падая вперёд, налетел на неуклюже выставленный меч...

Уже закрывая глаза, Семеш заметил на пальце убитого Кольцо. Такое же, как у Конвея. Он потянулся к нему, позабыв о том, на чью руку оно было надето, о мертвеце, которого это самое Кольцо вот-вот уведёт отсюда. А Кольцо всё никак не хотело сниматься с пальца...

Глаза закрывались, будто кто-то тянул веки вниз.

Семеш не удивился, когда перестал ощущать тяжесть убитого – не успел. Потому что в тот же миг он перестал ощущать и собственную тяжесть.

"Его-то Кольцо выкинет в Явь, - подумал Семеш. – А я - куда?".

Сжатый кулак ещё хранил в себе форму Кольца Пробуждения, только самого Кольца не было.

Был свет. Был шум, похожий на музыку. Был тёмный коридор, на пороге которого Семеш оглянулся, чтобы увидеть границу Гремучих Песков и беспокойно озирающегося Ежена. Хотелось вернуться. Нет, не хотелось – надо было вернуться. Потому что у Ежена такой растерянный вид, потому что Кольцо ещё у Конвея, потому что ещё одно Кольцо – у этого, с которым пришлось столкнуться на гребне у края Восьмого Круга.

Но музыка была приятна и легка; свет, наполнявший глаза, свет, которого так не хватало ему в этом неправильном и слишком долгом, бесконечном сне, уже тянул, звал...

Он шёл сквозь тёмный коридор и больше не оглядывался. Что-то будет там впереди?

Впереди был кто-то. Знакомый. Лицо – каждый день его видишь. А кто такой – не помнишь.

И вдруг он вспомнил, где видел это лицо. В зеркале!..

Но оно уже пронеслось мимо, удивлённо вытаращив глаза при встрече.

А потом...

Семеш. От первого лица

Наверное, это Ад. Во всяком случае, это была первая мысль, которая посетила меня после того, как...

Часть 3. Семён. От первого лица

"Что там было? Как ты спасся? – каждый лез и приставал", - вертелся у меня в голове Владимир Семёнович. А вокруг меня крутились знакомые лица – Женька, Алёна, Наташа.

Что там было? – спрашивал Высоцкий голосами моих друзей.

Что есть здесь? – спрашивал я. У своих друзей. Хотя мог бы и у самого Владимира Семёновича, который там уже с 1980 года.

ТАМ.

Где это – там? И что это – здесь?

- Что там было? – допытывался неугомонный Женька, который на Женьку был похож во всём, кроме... Ничего кроме. Женька это. Такой, как есть. Только я какой-то не такой.

- Ну, так что там было? – не унимался мой друг.

- А что есть здесь? – тупо повторял я.

- Ты есть хочешь? – спросила Наташа. И посмотрела на меня так... Так.

- Хочу, - ответил я. Если бы она спросила, хочу ли я умереть, я бы ответил то же самое. Только – могу ли? Ведь уже вроде бы как умер.

- Это Ад? – спрашиваю я, оглядываясь на тянущиеся чуть в стороне от нас пески – очень уж на Ад похоже. Хотя, мне-то откуда знать, что похоже на Ад, и на что похож он сам? Не знаю я, а потому переспрашиваю:

- Это Ад?

- Уже нет, - отвечает Женька, спотыкаясь на своём "уже нет", и добавляет:

- Ещё нет. Но скоро будет, больше-то нам некуда... Кольцо осталось у Конвея?

Это он у меня спрашивает? Про кольцо? Умник, блин! Шутник! Какой русский не любит быстрой езды! Да я и не люблю, гад ты, а не Женька!

Я уже собирался всё это выпалить вслух, но ту подо мной что-то взбрыкнуло. Я от неожиданности валюсь на землю. Неудачно так – на пятую точку. Пятая точка незамедлительно отзывается болью во всём теле.

И только тут до меня дошло, что же именно подо мной взбрыкнуло. Повернув ко мне грустную и в то же время насмешливую морду, оно делает шаг ко мне. Подходит, опускает голову, смотрит мне в глаза. Потом фыркает.

- Фр-р-рф!

Я и сам чувствую, что "фр-р-рф". До меня доходит, что то, что дошло до меня – лошадь. Или конь – по лицу не разберёшь.

"Лошадка-а-а!" – крикнул из окутавшего мой мозг тумана заблудившийся ёжик-здравый смысл.

Лошадка смотрит мне в глаза неприлично долго. Умно глядит, с пониманием. И я отвожу стыдливо взгляд от этих слишком умных глаз. И поочередно наталкиваюсь ещё на шесть понимающих взглядов, после чего окончательно отказываюсь что-либо понимать.

"Все мы немного лошади", - напомнили о себе словами одного из своих героев братья Стругацкие, а до них – Маяковский Владимир Владимирович, кажется. Все мы... Немного...

"А ты кто?" – спрашиваю я беззвучно, вновь столкнувшись глазами с умным взглядом скинувшего меня Сивки-Бурки.

"Конь в пальто", – так же беззвучно ответил мне его сочувственный взор.

"А я?" – молчу я, тщетно стараясь не сойти с ума.

"И ты. Все мы... Немного...".

Я снова смотрю вокруг, стараясь вникнуть в происходящее. Я, мои лучшие друзья, и – лошади. Все мы...

Что меня удивляет? В первую очередь, конечно, лошади. Или кони – по глазам-то не разберёшь. Тогда почему это не удивило меня с самого начала? С начала...

Машина. Женька. Едем за кольцом. Треплемся. Справа – придурок, который любит быструю езду. Удар...

И никаких лошадей в пределах видимости.

Есть ли что-то общее между тем - и этим?

Я. Женька. Наташа с Алёной. Ещё – кольцо. За которым мы ехали с Женькой, и про которое он у меня только что спросил.

"Что там было? Как ты спасся?".

Никак.

Не спасся.

Это понимание накатывает волной, накрывает с головой, давит, сбивает дыхание...

Не спасся. Никак.

- Это Ад? – спрашиваю я снова, сам себе напоминая при этом не самого умного из попугаев.

Эти семеро смотрят на меня с сочувствием. И люди, и кони. Они не понимают. Я – тем более.

Забираюсь в седло, с удивлением отмечая, как легко это у меня выходит. Мой Сивка, он же Бурка, косит на меня через плечо умным до невероятного глазом.

"Ну, как?" – спрашивает умный до невероятного глаз.

До невероятного. Один шаг. Рукой подать. Вот оно – невероятное.

И с чего я взял, что это именно Ад? Женька же сказал что-то про ещё... уже...

- Тебе плохо? – спрашивает Наташа.

Я заглядываю в её глаза и тону в них...

- Мне хорошо, Наташа, - говорю я. – Мне хорошо.

Она смеётся. Радостно, весело, будто всё обошлось, и самое страшное не случилось, и беда стороной прошла... Женька улыбается, подмигивает Алёне, та улыбается в ответ. Ну и я стараюсь не отставать.

Наверное, это Рай. Наверняка. А лошади? В конце концов, все мы немного... Того...

***

А потом был замок. Самый настоящий – как в фильмах про средние века, только я никак не мог разглядеть, где же здесь прицеплена простыня экрана. Рвы, стены, ворота, подъёмный мост, башни с флагами...

Вообще-то мы подъехали не очень близко. Я и не собирался останавливаться, но Женька сразу объяснил, что экскурсия с осмотром достопримечательностей и прочих памятников старины откладывается на неопределенный срок. Правда, объяснил он это другими словами – про старину, памятники и экскурсии он ничего не сказал. Вообще почти ничего не сказал. Только:

- Нам туда сейчас нельзя.

- Почему? – озабоченно спросил я, всегда с энтузиазмом относившийся к посещению музеев.

Женька просто глянул на меня. Молча. Как на человека, про которого говорят, махнув рукой: "Да что с тобой разговаривать!". Так же молча он осмотрел меня с ног до головы - с ног коня до моей головы. Потом то же самое, но в обратном порядке.

- Где твой меч?

Наташа с Алёной тоже пригляделись ко мне. И тоже чего-то не увидели, что искали. Меч, наверное. И отвернулись сразу, как-то смущённо. Вроде как кроме меча во мне и смотреть-то больше не на что. Но меча во мне не было, как, впрочем, и при мне.

- Я тебе свой дам, - заявил Женька. Девочки снова начали на меня смотреть. Как будто во мне внезапно появилось что-то, на что посмотреть стоит.

Меч.

Во мне.

Бр-р!..

- Оставь его себе, Женя, - говорю. – Лучше скажи, где мы спать будем.

Все трое смотрят на меня, что называется, во все глаза, и даже лошади косятся в мою сторону, включая моего Сивку-Бурку. А что я такого сказал? Вечереет уже, так что вопрос был очень даже насущный. Очень даже вопрос...

И вдруг Женька кивает, улыбается, хлопает меня по плечу.

- А ведь верно, - говорит. – Правильно Семеш сказал. Старый же не зря нас в тот раз заставил рассказывать. Мы теперь всегда должны друг другу всё рассказывать. Чтобы знать, кто где будет...

"Спать", - заканчиваю я вместо него. Про себя и для себя, потому что всем остальным всё понятно, даже лошадям.

А потом они начинают говорить. Кто, что, когда, почему... То есть, когда – и так понятно. Сегодня. С самого утра. Всё, что было. Кто с какой ноги встал, куда шёл, о чем думал и чем думал...

Бред какой-то, честное слово. Наташа призналась в грешных мыслях обо мне любимом, Женька с Алёной – друг о друге. Женька сказал, как, вспомнив о каком-то улыбчивом Андоре, вслух назвал того "сукой", хотя сам не сомневается, что тот – кобель. "Получается, что обманул?" – спросил Женька. "Получается", - кивнули девочки. "Но ведь я же сам себе сказал, - продолжил свою исповедь на заданную тему Женька. – И не поверил, - говорит, - сам себе. Значит, Девятый?".

Он так и сказал – Девятый. С большой буквы сказал. С красной строки. Чёрным по белому. Серпом по...

- А ты?

- А что я? Я как все, - пробую пошутить. – Вот на Наташу смотрю, не могу насмотреться, хочу поцеловать в уста сахарные, в щёки румяные. На вас двоих гляжу – у вас же вроде как помолвка сегодня? А вы тут прогулку на природе устроили. Айда домой – и спать!

- Не успеем домой, - совершенно серьёзно говорит Алёна, покрасневшая, словно горизонт на восходе, после упоминания о помолвке. – Будем здесь засыпать. Кто с кем?

Тут уж я покраснел. И не только тут – весь я краснею от ушей до пяток, и даже чувствую, что моя Сивка-Бурка (или Сивок-Бурок – сверху-то не видно) тоже краснеет.

Кто с кем? Спросила Аленушка – чувствуй теперь себя, как братец Иванушка. Иванушка-дурачок, в смысле. Так я себя и чувствую – дурак дураком. Потому что гляжу на их лица и понимаю, что не понимаю ничего. Потому что они совершенно серьёзны. Решают. Думают. Кто с кем.

- Давайте, - говорю, - не будем экспериментировать. Как обычно, - говорю, - будем.

Все легко соглашается, и у меня отходит от сердца.

- Только как же ты без меча? – спрашивает Наташа.

- Ничего, он со мной голыми руками справится, - заявляет Женька. - Он ведь любимый ученик Старыя. Дерево Жизни!

Сказал и улыбается. Что это с ними?

Что происходит? Что это всё значит? Эти замки, мечи, лошади, мы сами, наконец? Я хочу об этом спросить, но тут Наташа с Алёной начинают друг друга убивать. Как кружева плетут клинками – красиво, изящно, умело. И бьют – насмерть. И не первый раз, видно, так бьют.

А я стою – дуб дубом. Одеревенел и с места двинуться не могу, глядя на братоубийственные действия Наташи и Алены. То есть на сестроубийственные, но мне сейчас совсем не до шуток.

- Они же убью друг друга, - то ли кричу, то ли шепчу я.

- Конечно, - говорит Женька. – И мы с тобой тоже.

"Ты меня уже убил, дружище, - приходит мне в голову, - когда подставил бок своего "Жигуля" под удар того "Джипа". А это только бред предсмертный. Я сейчас лежу в кабине и выгораю до костей, а всё это – бред!".

Мне даже хочется в это верить.

Даже почти удается.

Потому что... Не спасся. Никак.

И в этот момент сталь в руках Алёны делает какой-то уж очень сложный выверт – и вот уже из груди Наташи торчит, нелепо растопырясь, крест удобной для хвата и одной, и двумя руками рукояти меча.

И я, как зачарованный, смотрю на этот крест, из-под которого льётся что-то красное. Только на меч – будто больше смотреть не на что.

"Пусть это будет только бредом. Пусть это будет только бредом...".

А Наташа, уже умирая, наотмашь достала Алёнину шею. И страшная вторая улыбка блеснула красным...

- Что они сделали? – говорю я сам себе и не слышу. И вижу Женьку, который, улыбаясь – по-доброму так, весело – поднимает свой меч и идёт ко мне.

- Давай, - говорит.

И я дал. Со всех ног, которые взял в руки. Теперь – одна нога здесь, другая – там, где нет Женьки, который, весело улыбаясь, собирается меня убить. Где нет страной второй улыбки на горле Алены. Где нет Наташи...

Нет Наташи. Вообще нет. Ни здесь, ни там. Нет!

И я останавливаюсь. Вокруг меня лес, сзади – Женькин голос и сам Женька - со своим голосом и с мечом в руке.

Слух неожиданно обостряется – должно быть, у страха не только глаза велики. Я слышу его шаги – ближе, ближе, ещё ближе...

А ещё я слышу своё дыхание – неровное, рваное, гораздо громче шагов приближающегося, нисколько не таясь, Женьки. И сердце – то и вовсе гремит набатом, заглушая шорох шагов приближающейся смерти по имени Женька...

Нет, не заглушая – он просто остановился. Совсем близко.

Я вжимаюсь спиной в ствол громадного дерева, за которым прячусь. Против Женькиного умения у меня никаких шансов. Он руконожеством с детства занимается, и сам же меня приобщал к этому, в меру сил. Для этого что ли готовил?

Вечер уже давно. Темнеет быстро, а под сенью леса и того быстрее. Но вот рядом снова шаги.

Спрячь меня, дерево от этого безумия! И я изо всех сил вжимаюсь в кору, в ствол, в кольца, нарисованные прожитыми этим гигантом летами.

Дерево Жизни. Не об этом ли говорил Женька? Но кто такой Старый? У которого я, кстати, любимый ученик, если верить словам Женьки. Если здесь чему-то вообще можно верить, особенно словам всё того же Женьки.

Всё того же?

Вот он - Женька. Тот же? Или?..

Или.

Этот Женька не носит пиджаков и не ездит на машине. Если он и любит быструю езду, то только на лошади – на которой никогда в жизни верхом-то не сидел, сколько я его знаю, этого Женьку. Того Женьку. Этот Женька держит в руке меч, хотя всегда говорил, что оружие – как протез, который цепляют, когда нет своих рук-ног или головы на плечах.

Так тот ли это Женька? И почему меня не шокировало сразу это место, эти лошади, мечи, наряды...

Вот он Женька. Тот? Этот? Какая разница, если он хочет меня убить?

Он уже просто не может не замечать меня. Сейчас он повернётся, и...

И я прыгаю на него.

Если это можно назвать прыжком. Слишком длинные корни взрывают землю вокруг, поднимают её волнами, ломают, крушат – но не спешат расставаться с уютным местом, сырым и сытным. Но – расстаются.

Я вижу, как искажается Женькино лицо, когда он всё-таки поворачивается в мою сторону. Лицо того самого Женьки, который носит пиджаки, ездит на машине, любит быструю езду, и так спешил привезти Алёне забытое дома кольцо...

Тот самый Женька.

Но уже поздно – корни вырваны из земли, и я каменной колонной падаю вниз с высоты неизвестно откуда взявшихся во мне не меньше десяти метров – на это самое лицо. Он пробует отскочить, но один из моих корней обвивает ему ноги...

Удар!..

Я поднимаюсь и медленно прихожу в себя. Так об землю ударился – как с дуба рухнул. Яблоко от яблони. Недалеко...

Недалеко от меня – что-то мягкое, ещё тёплое, но уже не живое. Женька, изуродованный колонной рухнувшего на него Дерева Жизни. Мною.

Безумие кажется мне уже вполне реальным – и неизлечимым.

И я бегу. Долго. Далеко.

Лишь бы подальше. Лишь бы...

Наверное, это Ад. Наверняка.

Андор. От первого лица

Стою перед зеркалом. Улыбаюсь. Бью по зеркалу кулаком, потом ногами, потом...

Зеркало медное, как делали раньше. Стеклянное давно уже стало бы пылью, а это просто помялось. Смотрю в неровную его плоскость, всё ещё влажную после вылитой на него воды – чтобы лучше отражало то, что я видеть не хочу. Любуюсь вмятинами и мазками крови от своих разбитых кулаков – и на себя в этой помятой глубине. Не намного симпатичнее того, что заставило меня выйти из себя.

Дитки. Уроды бессмертные! И Конвей, которого они боятся, из-за которого они гнались за нами...

Чего могут бояться бессмертные? Смерти? Едва ли – они не знают, что это такое. Тогда – того, что или кто может отнять у них бессмертие. Конвея. Но почему?

- Почему они боятся тебя, Конвей? – спрашиваю я у него. Он собирается уснуть. Нет, пусть сначала ответит. Ну, почему же?

- Фофему они фояфся февя, Хонфей? – дразнит он меня. Очень похоже дразнит. – По кочану, Андор.

И засыпает. Сразу, не успев даже закрыть глаза...

Спит.

А они – боятся.

Снова смотрюсь в помятое зеркало, любуюсь своим помятым отражением. Улыбаюсь. Помятая ударами плоскость изображает что-то жуткое, и я плюю этому жуткому в лицо.

Выхожу, хлопнув дверью. Конвей всё равно не проснётся. Он устал за день.

Я тоже.

У дверей – пятеро. Все в латах, при мечах. На меня даже не глянули – охраняют, чтобы кто чужой не вошёл. А выходи, кто угодно. Дураки! А если убийца ждал в спальне? Сделал своё дело и спокойно выходит через дверь мимо лопухов-стражников, которые следят за тем, чтобы никто не вошёл. А выходи – кто хочешь. Я хочу. И выхожу из себя. И этих пятерых при мечах и латах начинаю сначала спокойно, а потом и матом учить уму-разуму. Потом распускаю руки... Или сразу с рук начал? Не помню...

Когда все пятеро лежат, останавливаюсь.

- Двое – в спальню, и смотреть во все глаза! Конвею можете в глаза не заглядывать – он спит. А вы трое стоите у дверей и проверяете как входящих, так и выходящих. Почему меня не проверили?

- Так мы ж вас в лицо-то знаем, - говорит один из успевших подняться.

- В лицо, говоришь, знаешь? Теперь запомни моё новое лицо!

И улыбаюсь. От всей души. Чтобы душу было видно за щербатой улыбкой.

Все пятеро мнутся, как недавно медное зеркало, не в силах вынести моего вида, и двое спешат войти в спальню, чтобы там смотреть во все глаза – лишь бы не в мои. Оставшиеся вытягиваются передо мной в струнку и тоже смотрят. Во все глаза.

Ухожу.

Коридор. Новая дверь. Ещё пятеро и тоже - только снаружи. Та же процедура. Приказываю дверь держать открытой и смотреть в обе стороны. Закрыть-то всегда успеют, а вот сквозь дверь опасность увидеть – вряд ли. Олухи! Охрана называется!

Обхожу все двери и ворота Охотничьего замка. Теперь – в конюшню, а оттуда – к единственным внешним воротам.

И – прочь. В лес, в ночь, в темноту, которая не отшатнётся, увидев мою новую улыбку. Попадись мне сейчас только один из диток! Как бы я его убивал! Как бы...

Озеро. Где-то на дне – жёлтый камушек луны, покрытый сероватыми пятнами водорослей. Склоняюсь над водой, вглядываюсь...

Тёмная вода милосердно прячет от взора моё отражение. Только тёмное пятно, похожее на человека, не дающее отразиться нескольким звёздочкам.

И вдруг – новое пятно. Неожиданно, ниоткуда...

Я не успеваю обернуться и сталкиваюсь лицом к лицу со своим тёмным отражением. Потом – холодная вода, чья-то рука рядом... Хватаю руку, выкручиваю, не давая вцепиться в себя и погрузить под воду.

Но он и не пытается. Он сам перепуган. Поднимаю его, приближаю к себе его лицо и к нему – своё. Он отшатывается. Я бы, наверное, тоже отшатнулся.

- Ну, привет, Семеш. Ты почему ещё не спишь? Помочь?

Как бы я его убивал...

Он согласно кивает, потом сразу отрицательно мотает головой, отчего мне в лицо летят брызги...

Бью по лицу. Он падает. На берег. Я тоже выхожу.

- А остальные где? – спрашиваю.

- Они... - у парня зуб на зуб не попадает. – Они все... Мертвы!

Он бледен, как смерть. Как смерть, о которой они не знают. Они – дитки, Дитовы отродья, бессмертные, спящие со смертью. И вот теперь...

Они все мертвы.

Работа Конвея? Или парень просто бредит?

Я на него почти не зол. Поэтому бью всего два раза. Он даже не пытается защищаться. Видно у них там и в самом деле что-то случилось.

- Пойдём, - говорю.

Он кивает.

Почему-то я не боюсь поворачиваться к нему спиной и посадить его позади себя на лошадь. Не боюсь – и всё тут.

И спиной чувствую, не гладя, как его трясёт.

Отдать его Конвею? Подумаем потом.

Кстати, почему он всё-таки не спит?

"Они все мертвы". Он ведь так сказал? Так. Значит боится? Спящий со смертью боится уснуть? Надо же!

Когда мы приблизились к воротам, меня пропустили свободно – знают в лицо, не смотря на то, что черты этого лица несколько изменились.

Начинаю профилактическую работу с караулом.

- Почему меня пропустили?

- Так ведь знаем же вас. В лицо, - говорит один из них.

- А его? – спрашиваю, кивая на всё ещё висящего в седле Семеша. – Тоже знаете?

- Так он же с вами! – оправдывается солдат.

До них, похоже, не доходит, что у парня мог быть нож, который он мог держать у моего бока. А мог этот нож и торчать в моём боку – ехать, прикрывшись мертвецом – что может быть проще?

И я популярно объясняю это олухам в воротах, только теперь удивляясь, почему же я всё-таки посадил его позади себя?

Но я-то чувствовал, что можно.

- Слезай, - говорю Семешу. – Пошли.

Я не веду его к Конвею – пусть консул выспится. Я веду дитка к себе.

Он бледен, как смерть. Я, как смерть, страшен.

Он - как смерть, я - как смерть.

Нам есть, о чём поговорить.

Семён. От первого лица

Моего нового знакомого явно били. Явно совсем недавно. Это у него, если можно так сказать, на лице было написано. Но про это лучше не говорить. Ему. Потому что били, судя по всему, его именно по лицу. Из пушки. Или ракетной установки. Во всяком случае, мне так показалось.

Зовут его, как оказалось, Андор. И мы с ним, как оказалось, знакомы. Уж не знаю, как мы, а я его видел в первый раз, и не особенно стремился увидеть во второй...

Но он, напротив, старался не спускать с меня глаз – и мы раз за разом сталкивались взглядами. Вспоминая его оплеухи на берегу, сталкиваться с ним иначе, чем взглядами, у меня пропадало всякое желание. Даже тот же Женька на "учебных" спаррингах бил – аккуратнее, что ли? Тот же Женька...

Тот же.

Сталкиваться с Андором даже взглядами я тоже не горел желанием. Но приходилось.

- Хочешь спать? – спросил меня мой новый знакомый, в очередной раз посмотрев мою сторону.

Я кивнул. После всего произошедшего сегодня, усталость накатилась на меня девятым валом, переехала асфальтным катком – даже не переехала, а так и осталась стоять на мне, придавив к земле бренные останки. Короче говоря, я просто жутко хотел спать. А потом проснуться и вспомнить обо всём этом, как об очень дурном сне...

- Помочь? – спросил Андор. В его вопросе не слышалось никакого намёка на пошлость, хотя понять этот вопрос по-другому было довольно трудно.

- Нет, я сам, - поспешил заверить его я. – Один.

- Ну, как хочешь, - он неожиданно отвернулся и зашагал к двери, больше уже не глядя в мою сторону. Потом всё-таки повернулся, вернулся и протянул мне нож.

- На, - говорит, - так, наверное, будет легче.

И вышел. Уж лучше б мы с ним в гляделки играли.

Я долго смотрел на нож в своей руке. Будет легче?

Меня аж передёрнуло от этой мысли, но нож я оставил – вдруг пригодится?

Рухнув на кровать, я мгновенно уснул...

Дерево. Огромное. От земли до неба. Нет, не так. До земли и до неба. До всего – до слова, до дела. Дерево жизни. Могучие корни, неохватный ствол и – ветви: узкие, толстые, гибкие, твёрдые, одинокие, ветвящиеся на сотни и тысячи более мелких веточек, листьев, почек, плодов... Разных листьев, разных плодов. Откуда всё это на одном стволе? Ясно откуда – от самых корней, которые до земли и до неба.

Дерево жизни. Всей жизни.

Спили его, посчитай кольца. Собьёшься со счёта – нет им счёта, нет предела. Даже морщинистая кора, кажущаяся то дубовой, то березовой, то ещё какой – не предел и не граница. Потому что - до. До земли, до неба, до всего.

Дерево Жизни. И тянется где-то в кроне тоненькая веточка, имя которой Семён. А потом всё рушится, валится, на землю падает, в небо улетает, распадается, разлагается, ветром развеивается – и всё сначала.

Но только что-то не так на этот раз. Не долетела веточка обломанная до земли, не унеслась в небо – зацепилась среди подобных себе, чуть более прочных, чуть более сильных... И нашла в себе силы – вцепилась в кору, впилась пиявкой жадной...

И кора расступилась, давая прикоснуться к бесчисленным кольцам могучего ствола, снова влиться в него, слиться в единое с ним целое. Снова целое...

И всё вокруг знакомое – те же ветви, те же листья, те же почки, те же сердца, те же лица...

Тот же Женька с мечом в руке. Та же Наташа со странным крестом-рукоятью в груди, вокруг которой растекается-расползается багровое пятно. Та же Алёна, со страшной второй улыбкой под подбородком...

И ещё – Андор. Страшное, исковерканное ударом лицо, причём, совсем недавним ударом. Тот же Андор...

Тот же ли? Каким он был до этого удара? Улыбался, наверное – вон "гусиные лапки" в уголках глаз. Только не до улыбок сейчас Андору, потому что не тот он теперь – и глядя в его когда-то смешливые глаза с "гусиными лапками" в уголках, покрываешься невольно гусиной кожей страха. Не тот Андор – теперь не тот.

И Женька не тот теперь, и Алёна. И Наташа теперь уже не та. Не те. Не-те. Ни-ти. Нити. Порваны, скомканы нити – не клубок, а гордиев узел. С таким не из Лабиринта выбираться, такой только мечом рубить...

Бред. Нет – сон. Где же только явь? Только явь, в которой нет убивающих друг друга друзей, нет толстой коры, обвивающей моё тело, нет корней, которые я вырываю из земли, нет Женьки, раздавленного рухнувшим лесным гигантом, нет боли во всём одеревеневшем, кажется, теле после жуткого удара о землю... Нет ничего этого...

Нет!

Это сон.

Но где же явь?..

... - Ну, где же он?

Голос, разбудивший меня, мне не знаком. Высокий голос, сильный – с таким бы петь...

- Вот он, Конвей.

Этот голос я узнаю. Это мой новый знакомый Андор. Ему удаётся не коверкать слова, не смотря на выбитые зубы и прочие повреждения. Такой слушать – и верить. С хрипотцой, уверенный, немного насмешливый – удар мог стереть улыбку с губ, но в глазах и в голосе ещё оставались её отблески. И ещё – меня бы не удивило, если бы этот голос сейчас под семиструнку затянул: "Чуть помедленнее, кони!..".

Не затянул.

Я не хочу открывать глаза. Кто такой этот Конвей? Кто такой этот Андор? Кто такой этот я? Почему я – этот, если я – другой? Я никогда не ездил верхом, не пользовался мечом, не живу я в каменном замке, не убиваю на сон грядущий лучшего друга...

Женька... Нет...

Значит я всё-таки ЭТОТ. А где же ТОТ я? Тот, который пришёл на День рождения к девушке своего лучшего друга, пришёл вместе со своей девушкой, потом спешил вместе с этим другом за кольцом, которое тот собирался подарить...

- Он спит? – это снова голос Конвея. По-мальчишески заносчивый, нахальный даже. Голос одного из тех, кого называют "золотой молодёжью". Одного из тех, кому с самого детства всё можно, даже то, что нельзя никому и никогда.

Андор не сразу ответил, прислушался...

- Нет, уже не спит. Но он спал. Здесь.

- Он бы не рискнул, - возражает тот, кого Андор назвал Конвеем, будто я всё ещё сплю, вопреки словам Андора, или меня здесь и вовсе нет. – Они спят ТАМ.

Он так и сказал – ТАМ. Так, что я открыл глаза. ТОТ я. ТОТ, что ехал вместе с Женькой в машине, спеша за кольцом, которое Женька собирался подарить Алёне, но забыл дома. Потому что я – ТОТ. Потому что есть ТАМ. То самое ТАМ, о котором сказал таинственный Конвей. Хотя про то ли "там" он говорил?

И никакой он оказался не таинственный. Мой ровесник. Причём, лицо знакомое, только не помню где встречались. Или не встречались – просто видел я его. Раньше. Не здесь.

- Каков был твой сон, Семеш?

Конвей не первый, кто коверкает моё имя в течение последних суток. Сначала были Женька, Наташа, Алёна. Потом – Андор. Теперь вот Конвей.

Каков был мой сон, спрашиваешь?

- Что б ты такие видел, - отвечаю. Невежливо, конечно...

Похоже, Конвею понравился мой ответ. Будто такого он и ждал.

- Может, вместе посмотрим твои сны? – спрашивает.

"Голубой что ли?" – подумал я. А что тут ещё можно подумать?

- Нет, - отвечаю. – Я сам.

Он хочет спросить что-то ещё, но передумывает, улыбается чему-то и приглашает меня отзавтракать. Так и сказал – "отзавтракать".

Я милостиво соглашаюсь. Все друг другом ужасно довольны. Конвей уходит первым, бросив Андору, чтобы тот меня проводил – завтрак будет через десять минут.

Андор смотрит на меня, и сквозь жуткую маску (слон, что ли, ему на лицо наступил?) я вижу искреннее удивление.

- Нож тебе не понадобился? - спрашивает он наконец.

- Для чего? – спрашиваю в ответ я. Как в том анекдоте: "А правда, что евреи всегда вопросом на вопрос отвечают?" – "Кто вам такое сказал?". И всё это – с эдаким одесским говорком...

Андор молча протягивает руку, и я без возражений возвращаю ему нож. Не понадобился, и ладно. После этого мы идём отзавтраковать... Отзавтраковывать... Кушать, то есть.

***

- Где же наши с вами друзья? – вежливо интересуется во время завтрака Конвей, заставив меня поперхнуться. – Я, признаться, удивлён, что ты здесь один.

- Я вообще такой один, - говорю я, пробуя шутить. – А где ваши друзья, я не имею ни малейшего понятия.

Он удивлён.

- Как вам спалось этой ночью? – продолжает он играть роль радушного хозяина. Как будто, если я скажу, что ночь провёл неспокойно, в его силах будет это исправить. – Где вы были?

- Там, где меня оставил ваш... - я смотрю на Андора, и не знаю, как его назвать. Слуга? Телохранитель? В конце концов я просто киваю в его сторону. Он в ответ улыбается. Глазами.

Кажется, Конвея мой ответ удивил.

- А как же?.. – спрашивает он, сам же себя обрывая на полуслове. – Вы не боитесь, что этой ночью вам придётся задержаться... Там? Что вообще происходит с теми из вас, кто спит здесь?

- Не знаю, - совершенно честно отвечаю я. – Со мной вроде ничего не случилось, если не считать того, что я выспался.

- Странно, - замечает Конвей.

Я молча соглашаюсь с ним. Странно. И почему-то уже не страшно. Совсем.

Это настолько похоже на сон, что я уверен – это сон и есть. Пройдёт ещё немного времени, и я проснусь... Скорее всего на столе хирурга, или на кровати в палате, забинтованный с головы до ног и обратно. А всё это – результат действия наркоза. А потом я открою глаза, увижу Наташу – она будет сидеть на краешке моей койки и держать меня за руку. Позади неё будут стоять, переглядываясь, Алёна и Женька, лицо которого будет намазано йодом. Или нет – зелёнкой. Он нарочно намажется зелёнкой перед приходом ко мне – чтоб было смешнее. А я буду некоторое время недоумённо оглядываться по сторонам, с удивлением глядя на собственные руки, удивляясь, что у меня они есть, да и не только руки – всё тело будет вызывать удивление. Я помню, именно так я чувствовал себя пару лет назад, после операции, когда мне удаляли какой-то там нарост на кости... Нет, это были не рога – на ноге, на колене что-то выросло... Тогда, придя в себя, я ещё долго удивлялся тому, что у меня есть тело, и пробовал сообразить, что же мне с ним делать...

Так почему же сейчас тело при мне (на мне?) и нисколько меня не удивляет? Вот оно – руки, ноги, всё остальное, даже голова, кажется, есть. Да, точно есть, потому что ест – всё, что я подношу к ней руками. А в тот раз, под наркозом я ощущал себя чем-то вроде чистого разума, никакой тленной плотью не отягощённым...

А теперь вот отягощён.

Значит, всё так и есть, как есть сейчас?

Но ведь этого не может быть!

- Не вкусно? – осведомился радушный хозяин. – Я был уверен, что мои повара могут удовлетворить любой вкус – от самого изысканного, до... - он умолкает, выразительно на меня глядя.

- Не знаю, не знаю, - говорю я, - как на мой вкус, вот этот ваш повар несколько пересолен.

И показываю на то, что украшает стоящую передо мной тарелку. На ней, кстати, мясо. Может, правда, повар? На любой вкус.

Конвей смеётся, Андор улыбается (глазами), я тоже что-то подобное изображаю. Всем весело. Все счастливы и довольны друг другом. Милая такая компания.

- Где я нахожусь? – задаю мучающий меня вопрос.

- А как сам думаешь? – спрашивает Конвей, потягиваясь. Многовато у него колец на пальцах, замечаю я. Тоже мне, Ринго Старр...

- Не знаю, что и думать, любезный хозяин.

- Твоё счастье, Семеш, что я тебе не верю, - говорит он, теперь уже выплёвывая каждое слово. – Злые Щели всё-таки предпочтительнее Коцита?

По тому, как он всё это говорит, до меня доходит, что мой любезный хозяин доходит до какого-то предела, встречаться же с ним, когда он за этот предел выйдет, мне не особенно хочется. Но выхода, кажется, нет. А что он там плёл про Щели и Коцит? Ведь не шутил.

- Я не буду сравнивать места, в которых не был, - говорю я. – Верить Данте Алигьери на слово я бы не стал, так как он, в конце концов, лишь раб размера и рифмы, а четкая форма всегда ограничивает и искажает содержание...

Я пытался выглядеть умным, когда всё это произносил, однако, Конвей и Андор переглянулись так, будто я нёс какую-то несусветную чушь.

- Кто такой Данте? – спросил Конвей.

- Ну, как же? Прошёл через Ад, Чистилище и Рай насквозь. А потом комедию написал людям на смех.

- Насквозь? – спрашивает Конвей. – Как он умудрился это сделать?

Я смотрю в глаза Конвею и понимаю, что говорим мы на разных языках – Вавилонскую башню нам вдвоём с ним не построить даже при большом желании. Причём, до меня также доходит, что ни один из этих разных языков, на которых мы с Конвеем друг с другом говорим, не является великим и могучим, с детства знакомым и любимым русским, на котором я до сих пор думал, говорил, писал...

Стараясь сделать это незаметно, вывожу пальцем на столе буквы алфавита. Одну за другой. Все сорок.

В глазах темнеет. Я пробую повторить то же самое ещё раз. Теперь в глазах темнеет уже на двенадцатой букве – и это не "К". А темнеет в глазах от того, что Андор запускает мне в лоб нож, который не так давно давал мне, потом забрал... Теперь вот в лоб. Рукоятью. Костяной.

В глазах темнеет от удара окончательно, но я ещё успеваю услышать:

- Зачем ты это сделал, Андор?

- Он, кажется, пытался колдовать. Руны выводил на столе...

Руны, значит. Сорок. До недавнего времени они были буквами, и было их тридцать три. Это я помню точно. Всё, дальше не помню... Темнота.

***

Когда я открыл глаза, стало светлее, но не намного. Кажется, уже вечерело. Учитывая, что в лоб мне прилетели во время завтрака, я примерно представлял себе ту гулю, что сейчас отнюдь не украшала моё светлое чело. Но только представлял – для того, чтобы определить её размеры, к ней надо было прикоснуться, чему активно мешали какие-то гнусные шнурки, которые крепко связывали мои верхние конечности с нижними. Сидеть в таком положении было бы довольно затруднительно, если бы какой-то сердоболец аккуратно ни привязал меня к стулу.

Кажется, именно этот сердоболец и стоял сейчас передо мной. Привыкнув к полумраку зала, сменившему тьму, так резко сгустившуюся после удара в лоб, я узнал в сердобольце своего гостеприимного хозяина. Даже имя его вспомнил - Конвей. Со своим именем было несколько сложнее. Семён... Семеш...

- Зачем меня связали? – поинтересовался. Кляпа во рту, к вящему моему удивлению, не оказалось.

Конвей не спешил с ответом. Стоял и молча так смотрел мне в глаза, иногда переводя взгляд на тупо болящее украшение у меня на лбу, оставленное точным броском Андора. Где, кстати, он сам?

- Я думал, не заткнуть ли тебе рот кляпом, - задумчиво произнёс Конвей. – Ты ведь ворожил там за столом?

- Ага, - кивнул я, - где же ты мой ряженый, где же ты суженый... Или суженный?

- Тебе весело?

- Разве не видно, как я смеюсь? Катаюсь по полу и ногами дрыгаю, за живот держусь, слёзы радости с глаз руками утираю.

Конвей недоумённо присмотрелся ко мне, и, не заметив ни одного из перечисленных признаков безудержного веселья, приподнял бровь. Правую. Дабы развеять последние его сомнения в моём радостном настроении, я отчётливо и раздельно произнёс:

- Ха. Ха. Ха.

И, надо же – моя весёлость передалась Конвею. Он даже изобразил всё то, что я перечислил, и что мне самому мешали сделать шнурки, которыми я намертво был прикручен к стулу – Конвей хохотал, хватался за живот, хлопал себя руками по ляжкам, тыкал в мою сторону пальцем... По полу он кататься, правда, не стал, но когда, наконец, отсмеялся, то утёр рукавом выступившие на глазах слёзы.

Приятно всё-таки – взял и рассмешил человека. Говорят, улыбка продлевает жизнь на пять минут...

- Что ты рисовал на столе? – снова пристал с вопросом Конвей.

- Буквы вспоминал, - честно ответил я.

- Какие?

- Все. По порядку. Два раза подряд.

- Зачем?

- Это не те буквы, - попытался объяснить я. – Не те буквы, не те люди, не то место, не то время. Только я - тот, но я не там.

- Где – не там? – не понял мой собеседник.

- Здесь - не там, - очень доходчиво объяснил я. И добавил, чтобы окончательно расставить всё по местам:

- Я здесь не там. Не я... Не здесь...

В это время вошёл Андор и пожал плечами в ответ на недоумённый взгляд Конвея.

- Что, совсем ничего? – спросил мой гостеприимный хозяин, очевидно не удовлетворённый пожатием плеч.

- Совсем. Приглашал отшельника, тот тоже ничего не нашёл. А ведун он старый, опытный, с дитками опять же знаком...

- Так, может, выгораживает?

- Зачем ему? – спросил Андор и снова пожал плечами.

- Ну, и сколько ты букв вспомнил, Дитово отродье? – повернулся ко мне Конвей.

- Сорок, - решил я ничего не скрывать. – Хотя вроде бы их тридцать три должно быть. Кажется...

И тут я начал понимать! Я сошёл с ума. Серьёзная травма отразилась на психике, лежу я сейчас в смирительной рубашке среди Наполеонов разных, смотрю на мир сквозь пелену своего бреда, а какой-то седенький доктор Айболит...

- Но их и есть сорок, - сказал несколько неуверенно Конвей, в поисках поддержки оглянувшись на Андора. Тот только снова плечами пожал.

А я понял: нет никакого седенького доктора Айболита, одни Наполеоны. Три. Я и эти двое. Братья по несчастью. Императоры. Сейчас будут Аустерлиц, Бородино, Ватерлоо и Курская битва. Учитывая, что смирительная рубашка только на мне, то не трудно догадаться, кто же проиграет в этих сражениях. Наполеон не смог выиграть Бородино не из-за насморка, как думают некоторые – просто на него надели смирительную рубашку, а потом пришёл Кутузов.

- Он прикидывается, - голосом седенького доктора Айболита уверенно поставил диагноз тот из наполеонов, который Андор. – Колдовал он, а теперь прикидывается. Или не колдовал, а теперь прикидывается.

И снова плечами пожал. Это у него теперь вместо привычной улыбки, наверное.

- Я проверю, - говорит Конвей, - колдовал ли он.

- Это как? – с интонациями медицинского светила на консилиуме поинтересовался Андор, с интересом изучая больного. Меня то есть.

- Мы вместе посмотрим его сон, - заявил мой гостеприимный хозяин тем голосом, которым, должно быть, произносят: "На вскрытие!".

- Я тоже вместе с вами? – прикинулся студентом-практикантом, напрашивающимся в морг для участия во вскрытии, Андор. – Если не секрет – как?

- Из-за двери, - объяснил Конвей непонятливому. – Выйдешь, закроешь за собой дверь и будешь следить, чтобы нам никто не помешал.

Андор вышел, ни о чём больше не спрашивая. И дверь за собой прикрыл.

- Узнаёшь? – спросил Конвей, поднося к самому моему носу кольцо в виде змеи, кусающей себя за хвост. – Это будет Четвертый Ров Злых Щелей? Или Десятый? Куда попадают те, кто балуется ворожбой?

- Сходи, посмотри. Ещё и мне расскажешь.

Меня злило происходящее. Злило потому что я ничего поделать не мог. Злило. Выводило из себя...

- Мы пойдём вместе. Только на этот раз ты не вернёшься, Семеш! На этот раз не будет крылатого Загребалы!

"Крылатый Загребала" заставил меня вспомнить про хливких шорьков, которые пыряются по нове, едва начинает варкаться. Нет, мой собеседник и радушный хозяин явно не доктор Айболит. Он из Наполеонов, наверняка. Но наличие у него в руках колюще-режущих предметов – во всяком случае, как они мне виделись в моём бреду (в том, что это бред, я старался не сомневаться) – заставляло всерьёз опасаться за жизнь. И я начал звать на помощь. Когда я закончил с этим, Конвей засмеялся. Конечно, палаты здесь, наверняка, звуконепроницаемые – чтобы не вносить лишнюю сумятицу в повреждённые мозги прочих больных, идущих на поправку.

- Что, никто не идёт? – участливо поинтересовался Конвей, обнажая меч.

Я крикнул ещё разок, но уже безо всякой надежды на удачное разрешение этого маленького инцидента. Но именно после этого дверь открылась.

И вошёл Женька. Собственной рессорой.

Конвей, не оглядываясь, бросил что-то насчёт: "Я же сказал – стой за дверью!".

- Уже выхожу, - сказал Женька.

И началось...

Конвей просто кинул в Женьку нож. Женька также просто этот нож поймал и кинул в меня. Хорошо кинул – верёвку перебил, а заодно и мне что-то. Что-то во мне, перебитое воткнувшимся ножом, плюнуло фонтаном крови, который забрызгал сошедшихся Конвея и Женьку. Кое-как зажав новую, не предусмотренную природой, дырку в себе, я бросился прочь из зала, волоча за собой не желавший отпускать меня стул. Он-то, этот стул, меня и спас. Я споткнулся, уронив этот чёртов предмет мебели себе на голову, сверху на него обрушился клинок Женьки, потом – меч моего радушного хозяина, так любящего посмотреть чужие сны. Стул наконец выпустил меня из своих цепких объятий, а я выкатился в коридор, пока эти двое за моей спиной решали между собой вопрос, кто из них меня убьёт...

- Какой круг? – крикнул Женька мне вслед. Я понял, что обращался он именно ко мне, но решил не отвечать – по разным причинам. За меня это сделал Конвей:

- Я достану вас в любом!

"Как же вы меня достали!" – подумал я, столкнувшись с той стороны дверей с Андором, который держался за голову и пытался подняться с пола. На лице у него была свежая кровь (явно Женькина работа – больше некому), но он всё равно попытался меня задержать, хотя в его глазах была только багровая муть. Не раздумывая, я ударил его ногой в лицо – как Женька учил. Движение начинается от бедра и – "осанна!", как кричит в этих случаях всё тот же Женька. В смысле, спасайся, кто может. Что я и сделал.

Кстати, Женька, дерущийся с Конвеем за мой жизнь, то есть за право её отнять, ни разу не изобразил своего любимого боевого вопля. И ногами он, против обыкновения, старался не размахивать. Хотя против меча, да ещё если меч в опытных руках... Женька знает, когда стоит сальты крутить для пущего эффекта, а когда стоит драться серьёзно. Когда, и главное - с кем. С Конвеем обычные его фишки, которые способны произвести впечатление на накачанные, но пустые шкафы, вряд ли пройдут.

Но зачем же меня - ножом? Тоже мне, друг называется!

В руках была какая-то тряпица размером с простынь, которую я, сам не помню где, успел прихватить. Перетянув кое-как не предусмотренное конструкцией отверстие в своём более чем бренном теле, я побежал по коридору.

А коридор явно вёл по окружности. Внешняя стена не имела ни окон, ни дверей, внутренняя то и дело призывно распахивалась проёмами и нишами...

До меня медленно, но верно доходило, что хотя бы в конце коридора, но должна быть стража. Так что выйти мне не дадут.

"Да и не дойду я до выхода", - понял я через несколько шагов. Я уже опирался о стену то свободной рукой, а то и головой... Последний раз я со всего маху опёрся головой об пол. Это помогло – позиция стала устойчивее.

Стена справа зевнула в лицо прохладой тёмной арки. Несло сыростью, землёй, кладбищем... И, сам не знаю почему так, решил – осенью пахнет. Просто была уверенность, что там – осень...

Хотя точно помню, что начиналось всё летом. День рождения Алёны. Наташа. Женька, который забыл кольцо. Быстрая езда, которую так любят русские. Удар... Женька под "осанну" лепит ногой по здоровенному шкафу. Шкаф, вопреки законам природы, казавшимся раньше незыблемыми, когда это касалось Женькиных ударов, не падает, а лишь пошатывается. Один раз. И – всё. Лето кончилось. Слишком быстро...

Чуть помедленнее...

И я – как та черепаха, которую никак не может обогнать быстроногий Ахилл, Пелеев сын, гнев которого на гнусную черепаху воспевает многомудрая богиня – медленно ползу к этой нише, в которой осень. Обязательно осень. Жёлтая с красным. Или просто жёлтая – красным её я раскрашу сам...

Ползу, как та черепаха, а где-то позади – топот многочисленных Ахиллов, вместе с Гекторами, Одиссеями и, конечно, деревянным конём. Почему деревянным? А вот такая вот военная хитрость – чтоб никто не догадался. Все мы в конце-концов, немного...

Ещё немного... Ещё...

"Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!" – разрывает меня хрипом голос Владимира Семёновича.

Ещё немного...

Ничего не вижу. Может, потому, что под аркой, за которой меня ждёт жёлтая осень, темно, как у негра за пазухой. А может и потому, что у меня темнеет в глазах от потери красной краски, которую я щедро дарю ожидающей меня здесь осени...

"Купание красного коня", - приходит в голову воспоминание о посещении картинной галереи. – Петров-Водкин".

- Ты кто? – слышу я сквозь вату, в которую погружён с головой, чей-то испуганный тоненький голосок.

Ну, и что, вы думаете, я ответил? Совершенно верно:

- Конь в пальто...

Все мы, в конце-концов... Немного... Ещё немного.

- Ему плохо, - догадался кто-то где-то за слоем ваты. Я мысленно дал ему медаль за сообразительность. И тут же отобрал. Мысленно – чтобы он не заметил. Потому что на самом деле мне было не плохо – мне было очень плохо.

"Как там Женька?" – подумал я, растворяясь окончательно в окружающей вате.

"Где это – ТАМ? – ужаснулся я, вспоминая тело лучшего друга, раздавленное чем-то тяжёлым в лесу. – Где – ТАМ?".

Женька. Кольцо. Машина. Удар. Женька. Кони. Лес. Ночь. Обнажённые мечи. Удар. Раздавленное непомерной тяжестью лесного исполина, тело. Андор. Конвей. Комната. Верёвка и стул. И – Женька. Нож... Кровь. "Какой круг". "Я достану вас в любом!". Женька. Конвей. Андор. Удар... Коридор. Ниша, за которой – осень...

Все там будем.

Но как ТАМ Женька, если он ЗДЕСЬ? И где это – ЗДЕСЬ? И если есть ЭТО здесь, значит, есть и другое ЗДЕСЬ?..

Всё. Осень...

***

Дом. Улицы, знакомые с детства. Лица – знакомые и незнакомые...

Нет, сначала не было лиц. Были пугающие громады многоэтажек, скалящиеся ровными рядами окон, магазины с манекенами в витринах...

А потом из-за угла появилась машина. Только я почему-то не сразу понял, что это – машина. Я вообще не понял, что это. И рука в привычном жесте потянулась к рукояти меча. Пусть только эта дрянь приблизится...

Приблизилась. И промчалась мимо – не останавливаясь. Я провожаю невиданное и страшное чудо взглядом, и вдруг этих чудес становится – видимо-невидимо. Туда-сюда, останавливаются, обгоняют друг друга. Иногда открываются двери в металлических боках, и из них выбираются люди. Люди как люди, только одеты как-то не так.

Смотрю на собственное отражение в ближайшей витрине. Не верю. Оглядываю сам себя – с ног и докуда могу. Не так как-то всё...

Мимо прогудела машина... Точно! Машина! Но соображаю я это уже после того, как отпрыгиваю в сторону. Стальное чудовище... То есть машина, испуганная, или удивлённая моим прыжком, виляет в сторону – в ту, куда я отскочил...

Меня прошибает холодный пот, и пальцы намертво вжимаются в рукоять меча, спрятанного под лёгкой курткой...

Машина, судорожно вильнув прямо передо мной, выворачивает-таки в сторону и торопится уехать. Изнутри помимо ровного гудения двигателя (двигателя!) раздаются ругательства. Я прячу меч – от греха и от чужих глаз подальше.

Прошибший меня холодный пот мгновенно высыхает. Жарко. Вокруг меня – город, улицы, машины, витрины, лица – незнакомое все, но... А ещё – лето...

В памяти – тёмная ниша, или вернее – провал, за которым – осень. Провал...

Зачем-то оглядываю себя ещё раз и почему-то удивляюсь, не заметив крови. При чём здесь кровь? Откуда?

- Время не подскажете? – спрашивает меня кто-то.

- Что? – поднимаю я глаза.

- Время.

- Какое?

Человек некоторое время смотрит на меня. Молча. Потом отворачивается и уходит, бормоча что-то про "наркоманов хреновых".

Люди, машины, улицы, город, лето... Вроде, всё правильно, вроде, так и должно быть, но... Где-то позади – чёрный провал во внутренней стене, а там – запах земли, кладбища. Там – осень. Жёлтая.

Иду, сам не зная куда, постоянно оглядываюсь.

Лица, улицы, дома – всё чужое, незнакомое, непривычное. И только меч, спрятанный под неправильным нарядом – меч, подаренный Старыем, который будет со мной в любом Кругу, на любом из Небес...

"Я достану вас в любом!" – кричал Конвей.

Интересно, какой это Круг? И почему я – здесь?

Почему. Я. ЗДЕСЬ.

И вдруг... В... друг...

- Семёша? – спрашивает парень, с которым я случайно сталкиваюсь, повернув за угол. Женька!

Но вместо этого имени с языка срывается что-то странное...

- Ежен?

- Да какой, к чёрту, Ежен? Женька я!

"Какой, к чёрту, Ежен? – думаю я, когда вокруг меня снова осень. – Какой, к чёрту, Ежен? Женька он! Он – Женька!".

- Женька!..

Холодный, сухой осенний лист ложится на лицо и превращается в ладонь. Ладонь, как лист, тонкую, и не жёлтую вовсе – бледную немного.

- Он зовёт кого-то, - произнёс кто-то за толстым слоем ваты.

- Зажми ему рот, - посоветовали в ответ. – С нас и одного его много. А если ещё кто-то прибежит на его зов... Тесновато здесь будет тогда.

Рука-лист ложится мне на губы. Мягко – впрямь, как лист. Но я и не пытаюсь кричать. Если сюда кто-то ещё прибежит, здесь будет действительно тесно. Поэтому я молчу.

Вокруг меня темно и пахнет осенью – смертью, сырой землёй, кладбищем, опавшими листьями...

Рука-лист осторожно отнимается от моих губ.

- Кто ты? – шепчут мои губы.

- Кто ты? – спрашивают в ответ другие губы.

- Я – Семён, - отвечаю я шепотом.

И тут в окружающую меня осень врывается крик:

- Семеш! Я достану тебя в любом кругу!

Голос Конвея я узнаю сразу, не смотря на слой невидимой ваты вокруг.

Крик затихает. Конвей не сунулся в эту тихую осень, он кричит где-то там, в царящем снаружи лете, где люди ездят верхом и норовят проткнуть друг друга мечами, ножами и прочими колюще-режущими...

- Ты – Семеш? – спрашивают чьи-то губы, приближаясь к самому моему лицу.

- Нет, я – Семён, - отвечаю я уверенно. Какой ещё, к чёрту, Семеш? Я – Семён. И, чтобы было понятнее, добавляю:

- Имя у меня такое.

- Это хорошо, - шепчут чьи-то губы, и рука-лист снова ложится мне на лицо. – Ты только молчи. Тебе не надо разговаривать много. Сейчас не надо.

Я и сам это чувствую ещё некоторое время. А спустя ещё некоторое время, я не чувствую ничего. Сплю.

***

Того, кто советовал заткнуть мне рот, звали Отшельником. Или, если точнее, то звали его Отшелень. Его звали, когда подозревали злую ворожбу. Именно его приводил осмотреть столешницу Андор после моих безуспешных попыток вспомнить алфавит.

- Сколько букв в алфавите? – спросил я у Отшельня, придя в себя.

- В каком? – спросил он. Умён - что тут скажешь? Знает, что спросить, знать бы ещё, что ответить...

Правда потом оказалось, что читать-писать Отшелень то ли не умеет, то ли просто не хочет – не надо ему это. И что такое алфавит, он не знает. Но зато он знает, что спросить.

Читала за него внучка. Или читал внук. Или кем там она ему приходится. Или он. С самого начала я решил, что она – это она, а не он. Но не разглядишь, потому что темно у нас тут, как у дяди Тома в хижине.

- Где мы? – спросил я у неё. Хотя, может быть, всё-таки и у него.

- Мы здесь, - ответила она. Умна – что тут скажешь? Знает, что ответить. Знать бы ещё, что спросить...

Я метался из жёлтого в красное, из осени в лето, из окружавшего меня полумрака в абсолютный мрак небытия. Новая дырка в теле никак не хотела заткнуться.

- Он умрёт? – спрашивала внучка, которая вполне могла быть и внуком, у своего безграмотного дедушки, который бабушкой быть точно не мог.

- Умрёт, конечно, - отвечал добрый дедушка. И я начинал смеяться над этим старым, как свет, которого здесь не было, анекдотом, и смеялся до тех пор, пока...

Пока ни умирал? Или – пока не умирал? Пока.

Иногда я видел сны про лето – про асфальтированные дороги, бетон и стекло многоэтажек, пугающие меня машины, про спрятанный под непривычной одеждой меч, про знакомых людей, которых я не узнаю и не понимаю. Иногда мне снился другой сон – всегда одинаковый. Ворота. Толпы голых людей. И мерзкие насекомые, роящиеся над нами. Не над ними – над нами. Я тоже гол. Или наг? В общем, нет на мне ничего кроме зуда и боли от сотен жал и жвал, вонзающихся в кожу на протяжении всего сна. Просыпаясь, я не находил на себе ни одного следа от тысяч укусов – значит, сон? Значит, сон. Всякий сон что-то значит. Больше всего я радовался ночам (или дням?), не нёсшим мне никаких снов. Или нёсшим такие сны, какими те и должны быть – обрывки, бессмысленные и бессвязные, которые забываешь, едва откроешь глаза. Но таких снов было мало, и они ничего не значили...

- Он умрёт? – спрашивала внучка, прикладывая к моему лицу ладонь-лист. Всё-таки это девчонка – не может у парня быть такая рука.

- Конечно, - отвечал ей гнусный ведун по прозвищу Отшелень, приходящийся по совместительству ей дедом. Умеет старый вовремя утешить и развлечь...

И я хриплю и трясусь от истерического хохота, который рвёт меня надвое, натрое, на...

- Странно, - сказал Отшелень.

- Странно, - сказала внучка с ладошками-листьями.

А рана продолжала болеть, ныть, выть, рвать... Рана продолжала быть раной. Странно.

Мне снова снились голые люди и осы. А когда я просыпался, мне тут же напоминала о себе новая дырка в теле.

- Странно.

- Странно.

Я закрыл глаза. Наташа. Женька и Алёна. И они не хотят уснуть. Странно – они не боятся ночи в яви. Они боятся меня, когда я обнажаю меч... Меня? Семеша...

- Ты Семеш? – спрашивает старик-ведун по прозвищу Отшелень. Или это имя у него такое? А моё?

- Я Семён, - говорю я уверенно.

Он смотрит на меня. Не в лицо, не в глаза – на рану, которая, радуясь проявленному к ней вниманию, отзывается болью и окрашивает свежую повязку красным. Внучка с руками-листьями бросается ко мне, а Отшелень, соглашаясь со мной, бормочет:

- Да. Ты – Семён.

Это я знаю и без него. А теперь снова не знаю ничего. Сплю.

***

Всё-таки это внучка – я убедился сегодня. Её рука-лист прикоснулась к моему лицу, и я не нашёл ничего лучшего, как взяв её за руку, привлечь к себе и поцеловать. Ничего лучшего я бы просто не нашёл... Ой, что было!

Да, я помню – Наташа, которая ждёт меня там... Да, я, наверное, не должен был этого делать, но столько дней и ночей (сколько, кстати?) обниматься и целоваться только со смертью, причём целоваться взасос, так что уже и не разберёшь, на каком ты находишься свете... Как пел поэт – всяк на своём.

Извини, Наташа, но я поцеловал эту девушку. Запах её волос, касавшихся моего лица, её руки-листья, забиравшие меня у смерти, выводящие из смертной тьмы в полумрак этого пахнущего осенью подвала... Маленькие, едва выступающие груди под тонкой тканью, тепло этого хрупкого тела после смертного холода... Я держал её в объятиях лишь несколько секунд – потом она вырвалась, оттолкнула меня, залепила пощёчину. Потом я извинялся вслух перед ней и мысленно пред тобой, Наташа. Но вкус её губ окончательно вернул меня к жизни. Смерть разжала свой костлявый захват, а эта девочка была Жизнью. Летом в окружавшей меня осени.

- Прости...

- Дурак!

Она старалась держаться подальше от меня. Да и я тоже – мне было стыдно.

- Где твой дедушка?

- Сейчас придёт! – сердито сказала она, забившись в дальний от меня угол.

- Может, мне уйти? – спросил я через минуту, когда совсем уже отчаялся выпросить у неё прощение.

- Тебе нельзя! – вдруг заволновалась она. – У тебя рана. Кровь... Тебе нельзя!

Я вспомнил про свою лишнюю дырку. Странно, что она до сих пор не дала о себе знать. Я даже ощупал её для верности...

- Не трогай руками! Повязку нарушишь! – подскочила она, сердито шлёпнув по руке. – Перевязывай тебя снова... Вот, всё испортил!

Она начала поправлять повязку, потом замерла...

Её волосы были в каком-то сантиметре от моего лица, и я с удовольствием вдохнул их запах. Запах лета – тёплого, светлого лета, о котором я почти забыл.

- Не надо, - сказала она, но не спешила отстраниться. Её ладонь всё ещё касалась меня – там, где должна была быть моя рана. Недалеко от сердца, совсем недалеко, слишком близко к сердцу...

- Прости, - повторил я снова.

- Ничего, - сказала она и отошла в сторону. - Ничего.

До возвращения Отшельня мы молчали и старались не смотреть друг другу в глаза.

- Ты, я вижу, снова жив? – спросил, вернувшись, старик.

- А разве я был мёртв?

- А разве ты этого не понял?

Я вспомнил пустынное место, толпы обнажённых людей, бесчисленные рои ос и слепней, и укусы, укусы, укусы...

- Или ты думал, что после такой раны можно выжить? – перебил мои воспоминания старый ведун на букву "п". Или у них тут руны?

- Но я ведь выжил.

Старик усмехнулся и подошёл ближе.

- Сколько букв в алфавите?

- Тридцать три.

- Как тебя зовут?

- Семён.

Он показал головой.

- Букв сорок. И после таких ран и такой потери крови не выживают обычные люди.

- А какие выживают? – спросил я, как самый обычный человек. Как мне казалось.

- Спящие со смертью. Ты помнишь свои сны? Которые видел в последнее время?

Я помнил. Осы, жалящие без жалости, без устали, без перерыва... Я помнил.

- Но разве можно от одной раны умереть дважды? Трижды?

Потому что я помнил и другие сны – обычные сны обычного человека.

- Ты умер от этой раны семь раз. Умер здесь, у меня на глазах, у меня на руках. А потом снова рождался. Или, вернее, просыпался. С той же самой смертельной раной – чтобы умереть от неё снова.

- Разве так бывает?

- Так было, - твёрдо заявил старик. Как отрубил. Как голову. Чтобы не болтала лишнего. – Расскажи, что ты видел там?

И я рассказал свои сны – честно, без утайки. Нагие люди, насекомые, укусы. Летний город, бетон и стекло, пугающие меня машины, знакомые лица на незнакомых людях...

- И ты знал этих людей?

- Конечно! Наташа. Женька с Алёной...

Внучка Отшельня демонстративно отвернулась, когда я произнёс имя Наташи.

- Ты чаще других повторял это имя, - объяснил мне старик, взглянув в её сторону.

- Ну, не твоё же имя мне повторять, дед! – неизвестно почему разозлился я. Наверное, потому, что его внучка явно собиралась заплакать. – Да и не знаю я твоего имени! Разве ж это имя – Отшелень?

Про её имя я вообще ничего не сказал – его я тоже не знал. А она всё-таки заплакала. Но Отшелень – это же кличка какая-то! От "отшельника"? Разве нет?

- Разве ж это имя – Семён? – спросил в ответ старый ведун на букву "п". – Разве ж это человек – Семён? Ты ведь даже в Ад не попал! Как же ты жил-то раньше?

- Хорошо жил! У тебя не спрашивал!

- Вот и жил бы хорошо. Нет же – явился сюда, умирать начал.

- Явился? Откуда? – вопрос меня очень интересовал.

- Это я у тебя хочу спросить, Семён, - Отшельня (похоже, это всё-таки имя) этот вопрос интересовал не меньше моего. Умён, ничего не скажешь. Знает, что спросить. Ничего не скажешь. Но надо же что-то сказать!

- Где мы? – задаю я другой интересующий меня вопрос.

- Мы здесь, - отозвалась вместе Отшельня внучка его. – А меня Аника зовут. А Отшелень – это имя.

Это-то я уже понял. Кстати, и с внучкой наконец познакомились. Аника-воин.

- Где это – здесь?

- В охотничьем замке Конвея.

- И он знает?

- Зачем ему знать? О тебе?

В самом деле – зачем?

- А Женька? – спрашиваю.

- Какой? – спрашивает вредный дед.

И ведь прав – какой Женька? Тот, который бегает с мечом и скачет на лошади, делает во мне лишнюю дырку, от которой я умираю семь раз? Или тот – в мире бетона и стекла, автомобилей на асфальтовых дорогах? Тот, которого я при встрече во сне назвал Еженом...

Да, знает дед, о чём спросить. Знать бы, что ответить.

- Кто такой Ежен? – спрашиваю я. – Кто такой Семеш? Почему меня убили? Почему я жив?

Вот такая вот викторина. Дед только вздохнул.

- Много вопросов, Семён. Вот если я тебя сейчас спрошу, почему ты Анику поцеловал – ты что ответишь?

Я почувствовал, что краснею, и обрадовался окружающему полумраку. Где ж он был в то время, старик этот вредный?

- Ну, что ты ответишь? – не отстаёт он.

- Не мог удержаться, - пробормотал я.

- Так и я могу ответить на один из твоих вопросов. Почему ты жив? Потому что не смог удержаться.

- Удержаться? Где?

- ТАМ, - чётко и ясно всё объяснил Отшелень. – Там, где все мы будем. Но все мы будем там только один раз, а вы...

- Мы?

- Спящие со смертью, Семён. Вы. Ты. Ты, Семеш, Ежен... Даже не так. Не ты, Семеш и Ежен, а просто – ты и Ежен. Потому что ты – Семеш.

- Я Семён, - угрюмо заявил я, пытаясь убедить хотя бы себя самого. Того самого себя – Семёна.

- Забудь, - так же угрюмо заявил старик, даже не пытаясь никого убеждать – и так всё ясно. – Ты – Семеш. Здесь.

Умный он, этот Отшелень. Но я ему сразу не поверил. Потому что умный – он. А я – нет. Ещё. Пока.

Я – Семеш? Здесь?

- Я – Семён, - с настойчивостью попугая, умеющего говорить "Попка – дурак", повторил я.

- Ты здесь. Значит ты – Семеш.

Что на это можно ответить? Наверное, только то, что ответил я.

- Тогда я хочу выбраться отсюда.

- Куда? – спросил Отшелень.

Умный он всё-таки. Знает, что спросить. Знать бы, что ответить. Я не знал, а потому ответил глупостью.

- Куда угодно.

- Пошли, - просто сказал он.

***

Коридор. Тот самый, по которому я бежал, шёл, полз... С одной его стороны – двери в палаты Конвея, с другой – двери наружу и охранники.

- Почему меня никто не нашёл?

- Ты был у меня.

- Понятно. А теперь?

- Теперь тебя найдут.

- Кто?

- Как ты думаешь?

Я попытался вспомнить, как именно я это делаю – думаю. Вспомнил. И понял, в какую сторону мы идём. Когда умеешь думать, такое бывает.

- Там покои Конвея, - говорю.

- А я не знал! – ухмыляется старый хрыч.

- Ну так теперь я тебе об этом сообщил! – закипаю я. – И хочу добавить, что к Конвею я не хочу.

- Да?

- Да!

- Проблема, - подумав некоторое время, согласился Отшелень.

- И ещё какая!

- А какая ещё? – не понял он.

Так мы и стояли посреди этого ведущего по кругу (или по спирали?) коридора – я и моя проблема в лице этого старого ведуна. Было желание раз и навсегда от этой проблемы в лице избавиться.

- Вот только бить меня не надо, - примирительно произнёс вредный дед, хотя я и не сделал ни одного движения, говорившего бы о моих скрытых желаниях, намерениях и стремлениях. – Я тебе ещё пригожусь.

Ну, прямо как в сказке! Я мысленно сосчитал, уж не помню, до скольких, перевёл дыхание и отвернулся.

- Что со мной сделает Конвей, когда найдёт?

- А когда он тебя найдёт? – с хитрой усмешкой спросил этот умник.

- А когда ты меня к нему приведёшь! Ты ведь меня к нему ведёшь?

- Нет.

Сказать, что я был удивлён – ничего не сказать. Сказать то, что я хотел сказать – это не для печати. Что же тут сказать?

- Но там же покои Конвея? – и киваю в ту сторону, куда мы шли.

- Да, там его покои. Но у Конвея много покоев во многих домах. Что в этом удивительного? Он достаточно богат, хоть и довольно молод. Искать тебя здесь он перестал на следующий же день, а ещё через день уехал. Вернулся в столицу.

- Но почему он перестал меня искать? Я же не прошёл мимо охраны – значит я остался в замке! Это же и ежу понятно!

- Это ничего не значит. Спящий со смертью не обязан просыпаться там, где уснул.

- Со смертью уснул?

- Со смертью.

- Но ведь я проснулся здесь? Разве не так? И умирал ещё...

- Ещё шесть раз. От той же раны. Или это заслуга того, кто тебя убил – хотя я не представляю, как он такого добился, или ты сам.

- Да сам ты! – больше мне сказать было просто нечего. – Как мне выбраться отсюда?

Он протянул мне нож. Хороший такой нож – совсем как тот, которым меня наградил семь жизней назад Женька... Или Ежен?

- Так кто же всё-таки такой Ежен? – повторил я свой уже надоевший вопрос.

- Твой друг – он рискнул сразиться с Конвеем – ради тебя.

- Ради того, чтобы меня убить!

- Ради того, чтобы дать тебе уйти.

Я посмотрел на нож, потом пощупал место, куда вонзился он (ведь точно тот самый!) семь жизней назад.

- Знаешь, Отшелень, я предпочитаю более привычные способы. Через дверь там, или, в крайнем случае – через окно...

- Можешь считать, что это – ключ, - кивнул он на нож. – Там – покои Конвея. А там – трое ворот с охраной, мимо которой ты не пройдёшь. Внешняя стена, как видишь, окон не имеет. Но ты можешь вечно оставаться внутри – если хочешь. Думай.

Я спрятал нож и пошёл в направлении покоев. Надо было подумать. Нет, не так. Надо было что-то делать. Передо мной была дверь. Без охраны. Я вошёл, огляделся. Пусто. После моего последнего визита сюда и ухода отсюда, здесь мало что изменилось.

Для поднятия боевого духа я проделал несколько ката из той системы дрыгоножества, к которой меня в своё время приобщал лучший друг Женька.

Где оно, твоё время, лучший друг Женька? Где ты сам? И где – я?

Движение – от бедра. Дыхание ровное. Удар – резкий выдох, будто душу вкладываешь в него. Или наоборот – выкладываешь эту душу, выносишь на ладони – нате! И дальше тело всё делает само. Гнётся, колышется, ломается, шелестит листьями, ветками, пускает корни, впитывает соки из земли... Ну-ка, ветер, поди побори! И корни – вглубь, пробиваясь к земле, к жизни...

Я пришёл в себя и огляделся. Что бы ты сказал на это, лучший друг Женька? Ничего бы не сказал – изумлённо поцокал бы языком, покачал головой... А потом крикнул бы свою "осанну", изобразил бы что-нибудь умопомрачительно-зубодробительное ногами и руками, приглашая на соревнование. И полетели бы щепки от Дерева Жизни, наломал бы ты дров и веток, друг Женька, чтоб я не особенно гордился своим неведомо откуда взявшимся даром. И мне стало бы стыдно, и я попросил бы тебя, друг Женька, научить меня делать то, что умеешь ты. И ты бы научил. Но иногда ты бы всё равно изумлённо оглядывал меня с головы до ног, цокал бы языком и качал бы головой. И я тоже. Потому что так не бывает...

У моих ног мраморный пол был проломан – мраморные плиты были раздроблены в пыль, а на обломках были следы... Такие находят геологи, археологи, палеонтологи и многие другие "-ологи", копаясь в каком-нибудь культурном или породном слое. Это были отпечатки могучих корней, пробившихся сквозь мёртвый камень к земле. Каждую чёрточку коры можно было разглядеть, как в негативе.

Я заглянул в образовавшийся пролом. В лицо мне пахнуло осенью. Опять...

За дверью раздался шум шагов. Это не Отшелень и не Аника – они ступают беззвучно. А тут – лязг железа и топот стада диплодоков.

Времени думать не было, и почти не было времени что-то делать. Я сделал единственное, на что было время – прыгнул в пролом в мраморном полу. Падал я слишком долго. А когда закончилось падение, закончилось всё...

Опять...

Андор. От первого лица

Чёртовы дитки! Дитовы отродья!

Смотрю я на себя в зеркало и так вот думаю.

Ох, и концерт устроил Конвей после этого случая, когда мой хороший знакомый Ежен сумел, не замеченным стражей, попасть в Охотничий Замок, а потом, не замеченным мною, подойти к самым покоям самого Конвея. Ох, и концерт! С дудками, скрипками, бубнами... И всё это – в мою бедную голову! Успевай уворачиваться. Музыканты после плакались – мол, где они теперь хорошие инструменты найдут? Намекают, что если бы я не так ловко уворачивался, то пара дудок могла бы и сохраниться. И даже скрипка. Одна. Скрипку им жалко. А попади какая из них мне в голову? Ох, уж эти мне музыканты!

- Как ты мог его не заметить? – орал Конвей.

- Как-то смог, - отвечаю я, и немного корпусом влево...

- Как он ушли? – спрашивает уже почти спокойно. И – скрипкой. Наверно, именно про эту говорили музыканты, что могла сохраниться. Если бы не в стену, а в меня...

- Как они ушли? – без всякой оркестровки спросил я потом у охраны.

- Не уходили, - говорят.

- Не уходили, - говорю и я. Дитки же. Ушли в сон – ищи их там.

- Надо будет – и там найду, - заявляет Конвей, а сам снова в комнате заперся, приказал никого не пускать. Я и послушался сперва, как настоящий вояка. А потом думаю – если Ежен смог меня и стражу обойти, а наружу не выходил – что ему мешало в покоях остаться? Ну, я и заглянул на всякий случай.

Пусто.

Всё осмотрел, каждую щёлочку-дырочку ощупал-обнюхал. Ничего. Ни входа, ни выхода, ни комнаты потайной, ни хода запасного. Ни диток, ни Конвея, консула нашего, боевого, да горячего.

Может, в сон ушёл? Вслед за дитками? Не зря же он с ними так якшался в последнее время, не зря же они его боялись.

Я даже подумал – а не попробовать ли самому? В сон? Чем я хуже диток? Может, проснуться всякий может, да не всякий рискует? Хотя, сам-то я не одного убивал – ни один ещё не проснулся. Кроме диток. Так что пробовать я не стал. Вышел из покоев, дверь за собой прикрыл, спиной к ней прижался.

Часа через два – шум внутри. Я еле успел отскочить – створки чуть с петель не слетели. Конвей выходит. Злой, как чёрт, в крови да в копоти, одежда кое-где прожжена...

- Ну, и как? – спрашиваю. – Достал? Там?

Ох, и глянул! Как мечом рубанул! Как до седла.

- Ушёл, - говорит. Спокойно так, будто так и надо. Мне глупому так и надо – чтоб не совал нос в чужие дела. Да нос-то длинный больно и чешется всё время...

- Ушёл? – переспрашиваю. – А второй? Их же двое было.

- Я одного нашёл. А второй здесь должен быть. Если после меня ТУДА не ушёл.

Наверное, всё-таки ушёл, потому что не нашли мы его во дворце, Семеша нашего. Конвей сказал, что именно он здесь остаться должен из двоих.

Хотя, чёрта лысого, беса волосатого в этом дворце найдёшь – закутков хитрых больше, чем кирпичей в стенах. Вон, двое сунулись к Отшельню, ведуну нашему – пришлось мне потом к нему идти, упрашивать, чтоб на ноги снова поставил невежд-недотёп, глупых детей неумных родителей, бестолковых слуг своего господина...

- Ладно, - согласился старый. – Поставлю орлов на ноги.

- А меня? – спрашиваю.

- Да ты, вроде, и сам неплохо стоишь, - говорит.

- А если и я, как они, в твоё логово полезу? Уголки осмотреть, лучинкой осветить?

- Осветить я и сам могу, не зря же святым человеком зовут. А тебя бить по чём зря не буду – заходи, смотри.

Я прикинул, где у меня "по чём зря", по которому бить не будут, и, прикрываясь своей по чём зрёй, вошёл в жилище Отшельня. А он мне лучиной светит, святой человек-то, чтоб я видел, всё, что надо. Правда, что мне надо, я там так и не увидел. Да и на что там смотреть? Сухо, чисто, пахнет, правда, сыростью и темнотой. Пусто. Только внучка евоная, неизвестно откуда у него объявившаяся, глазами круглыми из самого дальнего угла смотрит. А в глазах – в каждом по страху великому... Могу понять твой страх, девочка – сам себя в зеркале увижу, так ежиться начинаю. Так то ещё при свете. А тут... Но ты не бойся, не за тобой пришёл.

Правда, присмотревшись к внучке, подумал, что через годик приду, но тогда уже именно за ней. Но это – через годик. Пусть раскроется цветок, расцветёт, а там уж мы его и распустим, придёт время... Не о том думаешь, Андор улыбчивый, ох, не о том!

- Всё увидел? – торопит меня ведун.

Я кивнул было, но тут заметил то, что чуть было не упустил, на девчонку глазастую заглядевшись.

- Это что? – спрашиваю и тряпицу, кровушкой пропитанную, с пола поднимаю острием клинка.

- Это, - говорит, - колдовства моего следы. Рукой возьмёшь – рука отсохнет, мечом – клинок ржа поест.

И верно – пошло ржавчиной лезвие. Сразу до самой гарды. И – в пыль. Только кучка на полу осталась рядом с тряпицей вредной. Я с перепугу и то, что от меча осталось, бросил. А рукоять дорогая была, каменьями дорогими украшена, месяц можно по кабакам камешки спускать...

Я огляделся ещё разок для порядка – никого там кроме меня, Отшельня и внучки его не было.

- Ладно, - говорю, - у вас хорошо, но без вас лучше. Спасибо, Отшелень, что хоть света не пожалел.

- На вот, - говорит старый ведун и кувшин мне протягивает.

- Колдовства твоего следы? – спрашиваю с опаской.

- Будешь лицо мыть, через месяц краше прежнего станешь. Даже зубы новые вырастут.

- На лице? – спрашиваю, а сам кувшин чуть не с руками выхватываю.

- Где надо, там и вырастут.

В общем, не всё без толку. Мою теперь остатки лица отваром пахучим – красивым быть хочу, краше прежнего.

- Завтра в столицу возвращаемся, - заявил Конвей на следующий день. – Дитки дитками, а империя империей. А с дитками я разберусь ещё. Со всеми. Совсем.

Поехали. А до меня только теперь дошло, что не зря Семеш с Еженом за Конвеем гоняются. Точнее, это-то я и раньше понимал – не в том дело. А дело в том, что они-то не знают, что он уехал. Значит, снова в замок Охотничий вернутся. Тем же путём – минуя охрану – как Ежен до меня добрался. И что он меня не убил? Подумаешь – помучался бы одну ночь... Хотя, кто кроме самих диток знает, что они там каждую ночь испытывают, какую чашу испивают. Хотя, тогда на дороге пятерых уложили за милую душу... Дитки, в общем – Дит их поймет, что они и зачем творят, что и зачем ломают.

- Ладно, - согласился со мной Конвей. – Вернись. Застанешь хоть одного – ко мне живым привези. Свяжи, спеленай, чтоб в сон не ушёл – и ко мне. Живым. А я с ним сам разберусь.

Его живым, или самому живым? – хотел спросить я, но не стал.

А ведь что-то я там застал, только понять бы самому – что?

В покоях Конвеевых – шут, треск. Я туда, а там...

А там плита мраморная – в пыль. А под ней колодец – дна не видать.

- Ну? – спрашиваю латников-охранников. – Кто первый?

В общем, сам и полез. А кому ещё это надо?

Всё-то мне надо больше других. Ох, уж этот нос, что чешется всё время, да норовит куда не следует влезть. Ну и мне за ним следом приходится.

- Верёвки, - говорю, - тащите. И факела. Я первый полезу, а вы: ты, ты и ты – за мной. Ясно?

Те, которые "ты, ты и ты", кивнули. Остальные облегчённо вздохнули. Я бы тоже на их месте так вздохнул. Но вот – лезу. Первый.

Нет, всё же второй. Кто-то же эту дыру проделал.

На миг мне стало жутко – это кто ж так умудрился, это как же он сумел?

Но потом я плюнул – может, на него и попаду, пусть ему будет обидно!

Ежен. От первого лица

Не дотянулся! Самую малость не дотянулся! Сначала я до него, потом – он до меня. Самую малость.

А ведь как здорово получилось – проснуться в замке. Во что бы то ни стало – проснуться в замке – и проснулся. А перед уходом в сон набрал сладостей полные карманы. Пока по коридору шёл – уплетал за обе щеки, да не наспех, а со смаком, чтобы каждую изюминку, каждую сахаринку... А потом – спина Андора передо мной. Хорошо, хоть не лицо, а то бы всё удовольствие от сладостей пропало, и не видать мне Третьего Круга...

Всё продумал, а не дотянулся самую малость. Сначала я до него...

Как Семеш бросился к выходу, отвлёкся Конвей. А я – увлёкся. "Я вас! В любом Кругу!". Ох, уж этот мне Конвей, кольценосец недоношенный. Увлёкся я, а про Андора-то и забыл. Он сам про себя напомнил. Только-только мы с консулом в щепки разрубили стул, что волочил на себе мой друг Семеш, только-только друг за друга взялись, как в дверь, словно после хорошего пинка, влетел Андор. Лицо – что твой гнилой помидор – в смысле, мятое, битое, красное...

Двое – это уже много. В какой Круг ушёл Семеш – не так важно, главное, чтобы он из него вышел. И мне пора. Хорошенько вспомнив съеденные сладости, я зажмурился и бросился вперёд. Без защиты – режь меня, коли, руби... Что со мной и сделали.

А я – в сон. И во рту – воспоминания о съеденных пирожных. Ох, и вкусные же были!

Когда хвост Миноса обвился вокруг меня первый раз, я ещё успел испугаться – обманывать стражей Ада? Ведь я на обман пошёл, обожравшись сладким. Обмануть хотел заведённый порядок, чтобы попасть куда хочу, а не куда попаду... Значит, Злые Щели? Как обманувшему недоверившихся? А если они мне поверили? Коцит? Хотя, если поверили, то откуда им знать, что я их обмануть хотел, обжираясь? Да и кого – их? Кто следит за этим порядком?..

Хвост Миноса сделал второй оборот вокруг моего тела... Третий...

И всё. Меня камнем из пращи бросает в такую родную гниль и вонь, в мерзкий гной и тошнотворный запах – вот тебе, Ежен-чревоугодник, сладкое, вот тебе вкусное, вот...

Вот. Вот! И в захлёбывающейся гноем голове билась мысль – обманул! Миноса! И всю эту систему дурацкую обманул – и поверили! И мало того, что поверили - не заметили, не узнали... И вместо ледяного озера – Третий Круг, рядом с рабами желудка.

Я посмотрел на Цербера, как на родного, даже подмигнул образине мерзкой... Ох, он меня и рвал! Как я меч умудрился не только не выронить, но даже не показать ни одной из его голов – сам удивляюсь. Но умудрился. Получается, что снова обманул, теперь уже в самом Аду. Но никакого тебе Коцита, или даже Злых Щелей. Как был, так и остался в Третьем Круге.

Можно обмануть! Можно пользоваться! Можно...

Конвей шёл со стороны центра. Он был уверен, что я – там, в Восьмом или Девятом – ведь как-то же я обманул его охрану, проникнув в замок незамеченным. Знал бы он, кого я обманул.

Увлёкшись восторгами по поводу собственной ловкости, я едва успел заметить Конвея раньше, чем он смог бы меня узнать. Конечно, у меня был с собой меч – но ведь была ещё и кара за прожитый день, окунавшая меня в липкий гной Третьего Круга. А у консула тоже был меч, но никакие из совершённых грехов, не пригибали его к земле...

Я не стал рисковать – и нырнул с головой. Да – мерзко, да – противно, да – не заслужил я, чтобы так, с головой... Но я предпочёл остаться с головой – с ней как-то привычнее.

Высунув на поверхность один глаз, я увидел Цербера, медленно отступающего перед идущим на него Конвеем. Причём, косится трёхголовый всё больше не на меч в руке консула, а на колечко на пальце. Как не в первый раз видит... А ведь и впрямь – не в первый!

Вкривь и вкось. Заревел трёхголовый благим матом – откуда ни возьмись Загребалы налетели, потом эти, с кнутами... Как ждали.

Это меня порадовало – не так легко теперь будет Конвею тот свет воевать, когда его тут ждут. Днём с огнём ищут, по имени зовут – где же ты, где? Хотя, прошёл же он как-то через прочие Круги, меня с Семешем разыскивая...

Я бы тоже попробовал сейчас пройти – очень хотел Семеша увидеть. Что-то не то с другом моим закадычным, лучшим другом, лучшим из лучших. Да и про случай тот в лесу порасспросить надо бы.

Конвей воспользовался всё-таки Кольцом – не дурак. Цербер с Загребалами устроили от досады показательную экзекуцию чревоугодникам. Я, к счастью, был в числе тех, кому показывали, а не тех, на ком. Потому как, покажи я им меч – и всё, у меня-то Кольца Пробуждения нет, у меня – просто пробуждение. Интересно – наступило бы оно, схватись я с Цербером и остальными? Дадут ли мне проснуться? Хотя - а как помешают?

Но пробовать я не стал. И меч спрятал подальше от ненужных глаз.

Где-то Семеш сейчас?

Семён. От первого лица

Ты не помнишь, куда ушли твои корни,

Не знаешь, во что впились твои ветви,

Позабыл, что таят ото всех твои листья.

Ты – Дерево Жизни

От бездны до выси...

Как видит дерево?

Я не знал ответа, пока не начал видеть. А когда начал видеть – не понял.

Чем видит дерево?

Новый вопрос повлёк за собой лишь новый вопрос, так и не став ответом.

Что видит дерево? Что?!

Я огляделся – в смысле, себя оглядел. Корни, ветви, листья, почки... Нет, почек всё же не было. Почки – это ведь рождение, это ведь жизнь, а откуда взяться жизни здесь?

Я огляделся – в смысле, по сторонам посмотрел. Тёмен лес, страшен волк, умел бы бояться – дома сидел. Но не умел, и вот, пожалуйста – дерево зелёное. Как мы там с Женькой друг друга обзывали, когда понять друг друга не могли, или не умели что-то друг другу объяснить? "Дерево ты, Женька, зелёное!" – "А сам-то! Сам! От меня до следующего дуба!" – "Вот-вот! Дуб ты, Женька, и есть, дубом и будешь, пока пнём не станешь. Старым и трухлявым, будет с тебя сыпаться!" – "А ты...". Да, примерно так. И всячески осуждали так называемый "растительный" образ жизни. Стремились к чему-то, бежали, спешили...

Какой русский не любит быстрой езды?

Вспомнил. Тоскливо огляделся. Тёмен лес, страшен волк, если бы умел бояться – дома сидел...

Как боятся деревья?

Я не знал ответа, он пришёл ко мне сам. Вместе со страхом. Где-то вдали раздался треск, визг, лай... И боль пробежала по корням, переплетённым под землёй, боль заранее предупреждала о себе, обещала себя – и от этого было ещё хуже. Ожидание боли хуже самой боли...

И я ждал. Боли.

Вот она несётся – с лаем, визгом треском. Дикая свора неслась через лес, ломая ветки и тонкие стволы, сбивая случайные листья...

И ветви брызгали кровью, и корни делились болью со стоящими рядом – там под землёй всё переплетено куда плотнее, чем кажется сверху.

Сейчас это будет и со мной. Вот эти две твари набегут, задев жесткими боками с двух сторон, сломают тонкие ростки, а потом начнут когтить кору, а потом - гадить на кровавые раны ствола...

Я знал, что так будет. Я видел, как это бывает. Я не хотел, чтобы так было. Я...

Мои соседи истекали кровью и тихо стонали. Вот вам растительный образ жизни, вот вам растительный образ смерти...

А эти две твари неслись на меня, именно на меня. Я был новеньким, мне надо было дать узнать, что меня здесь ждёт за то, что я не стал ждать там...

Не стал ждать? Как шагает в окно, навстречу земле, желая добраться до небес, тот, кто не был понят при жизни – так и я шагнул в тот тёмный провал в мраморном полу.

И падал, падал... А когда кончилось падение, кончилось всё. Всё?

Ну, нет!

Я больше не дерево! Я... Больше, чем дерево! Чем просто дерево с его растительным образом – как все, что меня окружают здесь.

Я...

Корни заставили сухую землю пойти трещинами, расступиться в стороны, выпустить... Пусть острые камни и сухие комья ранят кору-кожу. Пусть! Но не этим тварям это делать – я выбираю сам! Даже муки в Аду...

Одна из подбегавших ко мне тварей споткнулась об измазанный алым и тёплым корень, попыталась сразу вскочить, сверкая в мою сторону безумным взглядом.

Ну, уж нет!

И я рухнул всей тяжестью... Да, тяжестью – я чувствовал, как наполняется силой, растёт мой ствол – ствол хрупкой жертвы леса самоубийц, которую заставлял страдать даже ветерок, не то что когти этих тварей... Грубела тонкая только что кора, пряча выступившую кровь морщинистой броней, которую разодрать – железные когти понадобятся, да и те - обломятся...

И у бегущих ко мне тварей когти были именно такими – железными. Придушенная в петле извивающегося петлей корня тварь впилась в меня всем, чем могла – а могла многим. Даже щетинки шкуры казались гвоздями...

А прочие твари, оставив иные деревья заращивать свежие раны, кинулись на помощь. На меня кинулись.

Как сражается дерево?

Вот так!

Корнем – в мягкое брюхо, ветвью – в вытаращенный в бешенстве глаз. А потом – вытянуть все соки, как тянешь их из земли, только не жалеть, не экономить, вцепиться сотнями мельчайших ростков и раздробить в пыль...

Даже хрупкая травка пробивает трещины в камне, а я не травка...

Я – Дерево Жизни!

От бездны до выси...

Тварей становилось всё больше и больше, и каждая была комком из стальных когтей и зубов, щетинок-гвоздей, гребней-пил...

Они старались. И их становилось всё больше и больше.

А потом их стало меньше. Потом ещё меньше...

Одну я выпил до дна, сквозь череп другой уже пробивался свежий росток. А на том ростке были и почки и листья. Была Жизнь – здесь. Вопреки всему.

Здесь – Жизнь.

Здесь... Где?..

Потом я проснулся. Вокруг меня было темно и сыро. И ещё – пахло осенью.

- Здравствуй, Отшелень, - сказал я в спину тому, кого увидел, открыв глаза. Открыв глаза здесь.

- Здравствуй, Семеш, - отозвался он. – Какой был Круг?

- Деревья и свора, ломающая кровоточащие ветви.

- Значит, Второй Пояс Седьмого? Как ты туда попал?

- Увидел дыру в полу, кинулся, сломя голову... И сломал. Голову.

- В следующий раз будешь ею думать, а не ломать её. Насильник над собой... Пирог с яблоками будешь?

- А что мне за это будет? – поинтересовался я, вспомнив так и не прочитанную книгу одного итальянского пиита средних веков – "Божественную комедию". Дальше Ада я тогда не дошёл, отложил до лучших времён. Интересно, пройду ли я дальше Ада теперь?

- За это тебе будет Третий Круг, Семеш, - протягивая мне кусок пирога, Отшелень вновь назвал меня чужим именем, которое всё больше казалось мне своим. Семеш? Ну, пусть будет Семеш. Третий Круг? Ну, пусть будет Третий Круг.

- Или седьмая ступень Чистилища, - добавил старик, решив, что одного Третьего Круга мне будет мало и протягивая ещё один кусок – с первым я справился на удивление быстро. – Это тоже для чревоугодников.

- А в чём разница? - удивился я.

- Это у вас надо спрашивать... дитки.

Не знаю почему, но на это прозвище – "дитки" – мне захотелось обидеться. Хотя, я-то здесь при чём?

А при том, что я – здесь!

- Что значит – дитки?

- Дитовы отродья, - очень понятно объяснил старый ведун.

Тогда-то я и обиделся. За себя и за всех остальных...

- Мы не отродья!

- Вы? – переспросил Отшелень.

- Мы, - ответил я.

Потому что понял – мы. Дитки. И... Семеш – так Семеш.

***

- Что ты знаешь о нас, Отшелень? – приставал я к вредному деду, сидя в полумраке их с внучкой жилища-кельи. Вон и сама она на меня из угла смотрит, подойти боится – а ну, как поцелую? Я и сам боюсь – а ну, как?.. – Что ты знаешь о нас? – повторяю я, имея в виду вовсе не себя с его внучкой-осенью...

- А что ты сам о себе знаешь? – спрашивает старик. Знает, что спросить, да только не у того спрашивает.

- Не у того ты спрашиваешь, Семён, - сказал мне вредный дед. Мысли читает, что ли?

Я даже не сразу удивился тому, что он имя моё правильно произнёс. Семён.

- Ты у своих бы и спросил, - продолжил свою, у меня прочитанную мысль, старик.

- Где они – мои? – с тоской спрашиваю я, не ожидая ответа.

- А где ты – свой? – с насмешкой спрашивает ведун, зная, что ответа не будет. Тоже не ожидая, значит.

И я не знаю, что ему ответить. Умеет же вопрос задать...

Где я – свой?

- Выведи меня отсюда, Отшелень, - прошу.

- Ты знаешь путь, - говорит.

- Я не знаю путь, Отшелень. Я знаю, где дверь. Но куда идти, из неё выйдя? Подскажи. Если не куда, то хотя бы – как?

Вредный колдун весело хохочет, и внучка его ему вторит. Он – потому что ему весело, она – потому что ему весело. Заразительно хохочет старый. Только мне не смешно.

- Научи – как? – повторяю я упрямо.

Он вместо ответа мне нож протянул. Тот самый, которым сделал во мне семисмертную дырку здешний Женька. Хороший нож...

- Только так? – спрашиваю на всякий случай.

- Можешь попробовать через охрану прорваться, но ведь это – то же самое.

Мне остаётся только согласиться – то же самое. Женька настоящий, которого знаю с детства, лучший друг – он бы, может, и прорвался. Крикнул: "Осанна!" – и спасайся, кто может...

А мне – можно и так.

Верчу в руке нож. Так и хочется ляпнуть со значительным видом что-то про "отменный клинок" – но не разбираюсь я в холодном блеске боевой стали. Может, это кухонный нож, специально предназначенный для резки овощей-фруктов, или там рыбы-селёдки какой...

Но рукоять ложится в ладонь, как влитая – будто руку жмёт: держись, мол, хозяин... Ой, не путаешь ли ты меня с кем, железяка, клинок отменный, друг боевой, да не мой? Немой. Скажи хоть что-нибудь...

Я не вижу, как удивлённо поднимает брови Отшелень. Я не вижу, как смотрит на меня дедова внучка, осмелившаяся выбраться из своего угла, чтобы поближе посмотреть... Положи мне, Аника, свои ладошки-листья на плечи, потому что я сейчас не вижу. Я сейчас...

Я чувствую. Как тоненькие, невидимые, а может, и не существующие корешки впиваются в обтянутую кожей, не дающей соскользнуть руке, рукоять.

Не соскользнёт. Корни впиваются всё глубже, всё прочнее... Всё.

Я начинаю понимать, что имеют в виду, когда говорят, что меч становится продолжением руки. Или – рука продолжением меча?

Ну, что, друг боевой, да не мой? Поговорим?

Поговорим. Потому что теперь – мой. Поговорим.

Дит, Брус, Джуда, Лонгин. Взгляд со стороны. Смотри, на кого хочешь

- Где Кольца, Джуда?

Тоскливо глянул Джуда на то, что осталось от Лонгина и Бруса. Ничего от них не осталось – так, куча вонючая.

Тоскливо Джуде. А может, рубануть Дита мечом, что и мёртвого насмерть бьёт? Вот он меч – в руке, а на руке – Кольцо...

Слились три лица Дита в одно.

- Не буду я тебя есть, Джуда. Слушать буду. Говори.

- Что сказать-то, Дит? – спросил Джуда, забыв про обычное "господи".

- Где Кольца, Джуда?

Тоскливо смотрел Дит на любимца своего. Сожрать его? Надоело. Одно блюдо сотый раз через себя пропускать... Тьфу! Поморщился Дит.

Было у Дита три дня – остался один. Многое надо сделать за этот единственный день.

- Дай мне Кольцо, Джуда.

Тоскливо глянул Джуда на Кольцо Пробуждения – вот она свобода. Но куда деться от своей кары? Позовёт Дит – сломя голову примчишься. Хоть с Кольцом, хоть со всеми тремя... С того света прибежишь, - усмехнулся про себя Джуда. Тот свет – он для всех разный.

Тоскливо смотрел Дит на Кольцо Пробуждения, обвившееся глупой змейкой вокруг пальца. Зря кусает свой хвост змейка.

Один день среди вечной ночи. Один день.

Вздохнул Дит. Кольцо с одного пальца на другой понадевал. Без толку, без смысла...

А ведь были три дня! Были громы и молнии, и лютая ненависть. И ещё – желание быть не как все. Не как все... Оказалось – никак. Бился со светом три дня и три ночи – и не взвидел света.

Кто ты, ласками украсившая три ночи запертого во льдах? Зачем ты дала ему три дня? Зачем не объяснила, что это за дар?

И ещё – дети. Двое.

Мои? – удивился Дит.

Мои, - понимал он.

Окоченела маленькая змейка, отравив себя своим же ядом, кольцом бесконечным замерла на ладони. Где твои сёстры, змейка?

- Где мои два дня, Джуда?

- Там, где солнце, господи, - склонив голову, ответил предатель.

- Достань мне солнце, Джуда. Тут недалеко. День пути...

И протянул бесполезное кольцо. День.

Жадно вцепился великий предатель в кольцо.

- У тебя в руках день, Джуда, - в который уже раз произнёс Дит. – Я хочу, чтобы у меня их было три.

- Я знаю, Господи...

Снова Кольцо на пальце и в руке снова меч. И в глаза – солнце. Даже жаль становится Джуде своего господина и мучителя, которого нельзя предать. Жаль. Жаль, змейка, себя за хвост, веди меня к солнечному свету!..

Тоскливо смотрит Дит на принявших привычные очертания Лонгина и Бруса.

- Ты опять отправил Джуду? – возмущаются они.

- Я люблю его больше вас.

- За что?

- А за что мне вас любить, Брус?

- Ну, уж не за тридцать монет, - усмехнулся вместо того Лонгин.

- А подойди-ка ко мне, Лонгинушка. А дай-ка, я тебя пожру.

Побледнел Лонгин. Но не изменилось лицо его господина, не распалось на три страшных пасти. А значит – не пожрёт. Сейчас. А после – вернётся Джуда, и как всегда, вернётся ни с чем. Даст Дит Кольцо Лонгину, и он принесёт господину второе Кольцо Пробуждения...

Потому что знает, где искать.

Тогда и посмотрим, кого ты больше любишь, господи!

Только что так мрачен Брус? Что-то знает? Догадывается? Или тоже – ревнует?

- Как там мои дети? – спросил Дит.

- Не как все, - ответил Лонгин. Брус кивнул только, соглашаясь. Брус в их мире часто бывает... Значит, что-то там есть?

Повнимательнее посмотрел Лонгин на своего друга. Третье Кольцо? Где-то под самым носом?

Зря любит Дит Джуду больше, чем их с Брусом. Джуда лишь берёт у него единственный день и очень не хочет отдавать. А они... Уж, во всяком случае, он, Лонгин, принесёт Второй День. А с помощью Бруса – и Третий.

- Сколько их? – спросил меж тем Дит. Всё о них же, о детках своих, дитки которые.

- Их стало меньше, - ответил Брус. – Если захочешь, их станет ещё меньше. Но их трудно искать здесь...

- Не надо. Они мне понадобятся. Вернётся Джуда – дам тебе Кольцо, приведёшь мне одного из моих... детей.

- Или внуков? – усмехнулся Брус.

- Или правнуков? – поддержал Лонгин. – Сам же хотел извести их под корень...

- Я их корень, Лонгин. Под меня их и сведёте. Мне нужны такие, как они – не такие, как все.

- Зачем? – в один голос удивились и Брус, и Лонгин.

- Мне надоел такой Ад, - ответил Дит, выделив "такой".

Брус и Лонгин огляделись. Им он тоже не нравился – такой. Но ведь не ими он устроен – а для них. О чём и сказали оба своему господину и мучителю.

- Вот именно, что для нас этот Ад. Мы и распорядимся... Будь у меня три дня...

Но пока была только ночь. И день – один. И ещё был Ад. Был Адом. Адом для него. Его личным Адом был.

Дит задумался. Как зовут его детей, детей его трёх ночей? Спящими со смертью... Зря. Родились-то они здесь. Так что, где сон – это ещё с какой стороны посмотреть.

Будут спящие со смертью спящими с жизнью. Бойся, жизнь, их снов.

Было три ночи у Дита. И принесли эти три ночи ему детей. А что приносят ночи? Сны.

Бойся, мир, снов Дита. Бойся его сынов и дочерей...

Три было ночи у Дита. Три.

Взгляд со стороны. Иногда можно и посмотреть. Просто посмотреть со стороны

Кровь по лезвию – и каплями в землю. Словно семя, но не прорастёт то семя. Не та земля? Не тот сеятель?

Вот ещё – длинные, тяжёлые... Воздух рассекают смехом-махом, броню – как бумагу, плоть – как масло... А вот лежат они на земле, а с моего лезвия падает на их чистые лезвия красная жидкость, которой я глотнул в телах тех, кто крутил в руках стальных великанов, лезвия которых так и остались чистыми в этой короткой стычке – не на того нарвались светлые вельможи, не разглядели в полумраке тёмного проулка, не разгадали в скрытом движении поступь погибели... Вот и остались стальные великаны с чистыми лезвиями – вот только те капли, что я уронил на их блестящие лица...

А вот ещё – человек. Глупый, неподвижный, слабый. Он привязан верёвками к стулу, и, если чем и может пошевелить, то это болтливым своим языком. Но только этот язык не освободит его от верёвок, что держат на неудобном стуле. Не знает этот человек языка, звуки которого освобождают от пут. А этот? Не тот это язык, а потому и не освободит он этого человека от верёвок. А вот я освобожу. Отпускает меня уверенная рука другого человека – лечу! Смеюсь, разрезая поддатливый воздух, одну из верёвок, а потом и тело - мягкое да живое... Что он делает, глупец? Зачем меня из раны вынимать? Кровью же изойдёт...

... Изошёл. Кровью. Лежу рядом, холод его чувствую. Пусто в жилах, и в глазах у него пусто...

... А вот он вернулся. И кровь спешит по венам – и спешит прочь. Раз за разом. Семь раз. Туда-сюда. Где остановится? Остановился здесь. Другие руки протягивают меня ему – вот, мол, выход. Но он не хочет. Выходить так не хочет. Это правильно. Меня не для того в руки берут, чтобы...

Взял в руки. Держит. Нет, скорее – держится. В такой руке я сам бы лёг на землю в том тёмном проулке, такая рука далеко не уведёт, в такой и впрямь легче по венам на запястье пройтись – и ждать новых рук, более умелых.

Но эти руки не спешат выпускать меня. И вот уже не держатся – держат. Вцепляются, впиваются...

Ох, огонь-отец, земля-матушка! Что ж он делает? Как раньше я в его плоть, так теперь он в мою. Только я ведь не вернусь, как возвращался он семь раз. Я и одного раза не вернусь, если злые корни страшной руки проедят мою суть стальную, нутро железное, семислойное...

Ведь и я был большим и тяжёлым, пока с другим не встретился, что меня вдвое укоротил – прочнее он оказался. Нашлись тогда руки – не дали зачахнуть обломком-половинкой, ножом боевым сделали, каким лихих великанов можно ломать, а не сломаешь – так хотя бы в сторону отводить, а там уж до горла добираться, крови пробовать...

Не пускают страшные и неумелые руки-корни. Держат, держатся. Насквозь уже прошли...

Но не разрушили - цела сталь, жива, и дальше может воздух смехом-махом резать. Ты только держи меня, рука-оборотень, да держись за меня, а я уж сам тебя поведу, научу – другие завидовать будут.

Вот так – не держится уже, а держит. Как надо. Как должно...

Семён. От первого лица

- Ловко ножик держишь, Семён. Давно ли научился?

Я изумлённо смотрю на свою руку, сжимающую рукоять стального убийцы. Когда научился, спрашиваешь, Отшелень? Да вот только что. Научили меня.

- Воином становишься? – усмехнулся Отшелень.

И Аника из угла глазами моргает согласно. И ладошкой – листом осенним прячет улыбку. Чувствует. Знает.

- Ну, чем не выход? – кивает на нож Отшелень.

- Всем выход, - говорю. – Всем. Только мне пока одному надо – без всех. Разобраться надо.

Старик кивает - разбирайся, Семён-путаник, не известно, с каким ветром сюда заброшенный.

Я ухожу из их кельи. В который уже раз. Только один раз оглядываюсь – на Анику. Ох, и глаза у девчонки! Ох, и губы!

Блестят глаза из темноты. Прощай, девочка-осень. Может, ещё увидимся.

А пока мне надо разобраться.

Андор. От первого лица

Пусто оказалось в дыре. Думал – коридор какой, туннель отыщется. Пусто. Зря лез.

- Поднимайте! – кричу, облазив яму вдоль и поперёк.

Когда наверх меня тянули, я ненароком вниз глянул. Показалось – лёд блеснул. Только я помню, что там нет никакого льда. А значит и впрямь – показалось.

- К следующему приезду Конвея дыры быть не должно, - говорю.

- А когда приедет-то? – спрашивает самый глупый.

- Да хоть через час! – рявкаю и рожей своей страшной улыбаюсь.

Сразу понял, хоть и самый глупый. И остальные засуетились.

Через час дыры не было. Даже плиты мраморные нашли под цвет старым – не отличишь.

Только почему мне там на дне лёд привидился? Не было там льда, когда я опускался, точно помню. А если чуть глубже? Может, и блеснёт лёд призрачный? Что-то там будет? Может, и сам Дит посреди Ада.

Надо будет Конвею сказать. Придётся, боюсь, слугам снова пол мраморный ломать-разбирать, дыру распаковывать. Но то их работа, да обязанность такая. Не мне об том заботиться.

По дороге столкнулся с одним из диток, что у Конвея в подручных. Глаза наглые, сам гордый. Не боится. Посмотрел бы я в эти глаза, если бы Конвей рядом оказался. Хотя нет – не посмотрел бы. Прячут они глаза при консуле-то. Тогда – боятся.

А меня, значит, нет? Я остановил дитово отродье и ударил в лицо. Он – за меч. Ну, этим добром мы и сами богаты.

Парень не был адептом Дерева Жизни, как Семеш или Ежен с их девчонками – как ни мало диток, а даже среди своих они учат не всех. Парня не учили, во всяком случае, не всему. Правда, он и сам много умел, но не надолго его хватило.

Никак не пойму, куда они пропадают? Вот и сейчас – только что здесь было и тело, и кровь... А вот уже нет. Проморгал? Можно, наверное, и так сказать.

В каком Кругу пройдёт твой сон, спящий со смертью?

В каком Кругу увижу последний сон я сам? Или через все пройду?

Почему дитки так боятся Конвея? Почему не меня?

Семён. От первого лица

Коридор идёт спиралью. С одной стороны – выход. С другой – центральный покой. Вдоль внутренней стены – ниши-кельи-темницы-иливалы, куда не всякий из хозяев заглядывает. Может, мне заглянуть?

Нет, не того ищу, другие вопросы лезут в душу.

Кем ты был, Семеш? Кем предстоит быть мне? Где ты сейчас, я догадываюсь.

- Говорят, самые старые из спящих со смертью могут просыпаться там, где захотят, - сказал Отшелень.

- Я, наверное, ещё не достаточно стар, - ответил я ему. – Не до ста, точно...

Не хочу до ста ждать. И ты там, Семеш, не жди. Ищи, пробивайся сюда...

Как?

А покой-то центральный, наверняка, стерегут теперь! Так куда ж мне податься?

Хорошо нож в ладонь ложится. Как-то в сердце ляжет?.. Нет, не буду. Деревом живым среди мёртвых, кровью истекающих стволов стоять, давать себя рвать-драть, красным соком окроплять – не хочу.

Вспомнил я про все эти Круги. Был у нас человек – описал, расписал, только читать тоскливо, хоть и назвал он своё творение "Комедией". Божественной.

Когда смеются боги?..

Откуда он только про всё это знал, стихоплёт?

"Свой путь земной пройдя до половины...".

Ох, не тороплюсь я путь на середине обрывать. В гости к Богу не бывает опозданий – вот я и не спешу. Но, видно, придётся зайти. И не раз, и не два...

Отшелень говорил, что каждую ночь спят со смертью такие, как я. А ещё говорил, что я не такой, как все, потому как ни один из них семь раз от одной раны не умирал. Только я...

Внутренний покой наверняка охраняется не так, как внешняя дверь. Значит, сначала – к центру. А там уж решим, где будем спать.

Охраны не может быть много – всё-таки внутренний покой.

Так и есть. Двое. Так и быть.

Последний, почти прямой отрезок коридора я преодолеваю бегом. Они сидят. Десять метров. Один смотрит в мою сторону. Пять. Один успевает встать. Прыжок и – осанна! Спасайся, кто может!

Второй тоже успел встать. Зря он так. И за мечом зря полез – только время потерял. Кулаком – в лицо. Ох, как шумно! Зря я так. Пока я разбираюсь с этим вторым, открывается дверь. Ещё двое. Не приглядываясь – тупым концом подобранного копья в лицо одному, потом сделать древком полный круг и с размаху в защищенный шлемом висок ударить ещё раз. Что же медлит последний?

- Семеш? – спрашивает он, убирая руки с мечей, что закреплены крест на крест за спиной.

Он единственный из четырёх не закован в доспех. Вообще никакой брони на нём. Смерти не боится?

Сзади меня – движение. Тот, второй, так и остался в сознании, и теперь...

Этот, что стоит передо мной с опущенными руками и без доспехов, не потянулся к рукоятям мечей за плечами. Он руки за спину сунул снизу. А там у него оказались такие же мечи, так что зря я доверился его опущенным рукам... Две стальные змеи метнулись к моей шее...

Как я удержался, чтобы не ударить его древком копья в пах, сам не пойму. Но, как оказалось, поступил правильно. Серебристые змеи скользнули обратно, измазанные красным, а я всё ещё продолжал судорожно сжимать копьё.

- Вообще-то, я не собирался их убивать, - говорю своему неожиданному союзнику.

- Боишься Лабиринта? – спросил он. – Но мне уже всё равно – один или трое. Буду стоять не по щиколотки, а по колено – какая разница? Конвей захочет – найдёт и погруженного с головой.

И он вонзил мечи в незащищённые шеи оставшихся двоих.

Лабиринт – это Первый Пояс Седьмого Круга, охраняемый Минотавром. Место для убийц, разбойников и прочих тиранов рода человеческого...

- Что дальше делать думаешь? – спросил он, добив третьего.

- Я хотел надеть их доспехи, дождаться смены и спокойно выйти...

Он посмотрел на меня с уважением. Или мне показалось?

- В следующей смене тоже будет один наш и трое непробудных, - сказал он. Двоих убьём, одного оставим – чтобы нас было четверо. С последним разделаемся за воротами. Только это ведь уже прямой путь в Коцит, Семеш – не боишься?

- Где наша не пропадала, - говорю, примеряя на себя один из доспехов, снятых с мертвецов. – Может, и в Коците не пропадёт.

Доспех оказался мне великоват, но выбирать было не из чего – все трое были как по одной мерке сделаны, из одного дерева тёсаны, из одной глины леплены... В одних покоях сложены, от одной руки покой нашедшие. Простой мир. Особенно для тех, кто со смертью спит – что таким смерть? Как женщина...

Ни к селу, ни к городу вспомнил Наташу, потом Анику, красавицу-осень с ладошками-листьями... Вот же запало в душу!

Смена была через час. Пришли четверо, один был без доспехов.

Вроде и не глупые люди, а до разводящего не додумались. Пришёл наряд, с нарядом поменялся...

Будь с ними разводящий, нам было бы сложнее. Но разводящего не было, а потому у двоих из них сразу почти не стало голов – вместе со шлемами на пол бухнулись. Третьему латнику я древком копья под кольчужную юбку ткнул, потом по затылку для верности.

Бездоспешный, правда, чуть было нам сгоряча головы не посносил самим, так что усмирять его пришлось в четыре руки.

- Семеш? – новоприбывший, только что меня едва не убивший, тоже меня знал.

Когда я ему рассказал про свой план, он тоже сперва напомнил про Коцит. Потом про Конвея, которому во льду Девятого Круга и противопоставить-то ничего не сможешь, даже если захочешь.

- Ну, пока он об этом узнает, мы уже через все круги по два раза успеем пройти, - успокоил я его.

- И то правда, - согласился он. – Но ведь он тогда будет искать – каждую ночь, в каждом Круге...

"Я достану тебя в любом!" – вспомнилось мне. Посмотрим, Конвей, поглядим.

- Значит, мы должны достать его раньше, - говорю.

- У него Кольцо...

- Отберём! – излишне уверенно говорю я.

- Это прямая дорога в Лабиринт...

- Что может быть лучше в Лабиринте, чем прямая дорога?

- Лучше вообще туда не попадать.

- А ещё лучше – не бояться остаться там навсегда!

Этим мне удалось его убедить. К тому же наш пленник пришёл в себя – предстояло убедить его вместе с нами выйти из замка. Втроём сделать это было не сложно.

- Всё равно ведь убьёте, отродья Дитовы! – сказал он, за что получил по зубам от моих новых знакомых. После этого он соглашался уже со всем, что ему говорили.

Для верности клинок его меча обломали у крестовины – чтобы только рукоять из ножен торчала. С копьём, правда, такого номера не проделаешь, но приходилось рисковать.

Так и пошли – трое в доспехах, один – без. Солдата мы держали между собой, но он никаких намерений наделать глупостей не выказывал. Пока.

Ворота.

Стража.

Идём мимо.

Всё спокойно.

И тут этот герой решился на подвиг. Нет, он не нанизал на копье одного из нас и не позвал на помощь. Он просто вытащил из ножен сломанный у основания меч и бросил его к ногам встретившей нас стражи. Больше он ничего сделать не успел, но большего уже и не требовалось – подвиг состоялся.

Я успел убить одного, мои спутники прихватили с собой по двое-трое сопровождающих.

"Всё-таки это будет Лабиринт", - подумал я, закрывая глаза.

Конечно, Лабиринт – куда ещё отправляться убийцам? Обмануть нам никого не удалось, так что Восьмой и Девятый этой ночью нам не страшны.

Прямая дорога в Лабиринт – что может быть лучше?

Лучше вообще туда не попадать – понял я через некоторое время. Не попадать сюда.

Даже по колено в кровавом кипятке стоять с непривычки было невыносимо. Я по глупости подпрыгнул пару раз. И тут же был сбит с ног стрелами из луков человекоконей, снующих по берегу.

Ночь казалась вечностью.

А ещё – в руке у меня был нож. Ничего больше не было, только нож. Как?

Я не стал его показывать ни кентаврам, ни быкоголовому уроду, что иногда врывался с рычанием в тесные ряды насильников над ближним – чтобы помучить кого-нибудь от души. В смысле, душу и помучить.

Вот это была ночь! А каково тем, что погружены с головой? Есть ведь и такие. Но, наверно, ко всему можно привыкнуть за вечность, которая для большинства здесь гораздо продолжительней одной ночи.

А как только привыкнешь – быкоголовый и полукони истыкают тебя рогами и стрелами, да потопчут копытами – и снова в родной твоей душе кипяток, чтобы не расслаблялся.

О ледяном озере я мечтал, как о высшем благе. Жаль, что нам не удалось никого обмануть...

Это была долгая ночь.

***

"Нет, мама, я не пойду сегодня в школу", - подумал я, просыпаясь. Подумал, судя по всему, вслух.

- В какую ещё школу? – спросил явно не мамин голос. Мужской.

"Хорошо хоть не спрашивают, какая ещё мама", - порадовался я, открывая глаза.

Лес. Словно в трёх соснах, заплутал в трёх снах, как поётся в песне одного моего знакомого. Семенем слово в землю ронял – выросло древо на зло топорам, корни пустило в глубинах души, мерили – мал был общий аршин...

Лес, значит.

И двое моих новых знакомых рядом.

- Как нас, интересно, сюда занесло? – спросил один из них у другого из них.

И вот тогда-то я и решил взять быка за рога.

- Меня, кстати, Семён... Семеш, то есть, зовут. А вас?

Они переглянулись с видом того самого тупого доцента из номера Райкина, или Карцева с Ильченко. Доцент – тупой. Студент – Авас. Имя у него такое – Авас. А доцент – тупой...

- Что – а нас? – не понял один из тупых доцентов.

- Зовут вас как? – помог я ему.

- Шутишь, Семеш? Шутка, она ведь та же ложь. Но мы-то тебе не верим, так что ночевать тебе в Злых Щелях, а не в Коците...

- Я действительно не знаю, как вас зовут!

Они посмотрели на меня с жалостью. Видно, в Злых Щелях и впрямь не сладко...

- Не помню я, - соврал я. И подумал: "Злые Щели, так Злые Щели".

- А! – сразу поверили они мне.

"Ну, всё – гаплык! В смысле – Коцит!" – понял я, но решил не обращать внимания на такие мелочи. В конце-концов, не так много времени прошло с тех пор, как я мечтал о льдах этого чёртового озера, как о райских садах...

Не так много времени...

В глазах у меня темнело.

- Семеш! – кинулись ко мне мои новые знакомые. Всё ещё незнакомые, кстати. – Что с тобой?

В сон меня отправило первое же удачно брошенное копье - тогда, в воротах. Неужели, опять семь смертей за одну?

- Что с тобой?

"Со мной всё в порядке", - хотел сказать я.

Меня хватило лишь на то, чтобы прохрипеть:

- Со мной всё...

"...в порядке", - я говорил уже хвостатому уроду, который обвивал меня этим самым хвостом девять раз – они всё-таки поверили моему "не помню".

Маленький обман – тренировка перед большим предательством. И пусть я не предатель, я только учусь, но обман есть обман. Я обманул этих двоих, которые думали со мной об одном – как вырваться из замка Конвея. Единомышленники, значит? Или друзья?

Кто бы помог мне классифицировать все эти Круги, Пояса и Рвы? И ведь был же человек – всё расписал. Что мешало тебе, Семён Владимирович, прочесть книжку? Что? Без картинок была? Скучная? Вот теперь мёрзни-мёрзни, волчий хвост!

Я лежал во льду лицом вверх. Если бы вы знали, каково это – чувствовать себя ледышкой! Живой человек такого не чувствует, потому что в таком состоянии он уже был бы неживой... Зато это дано мёртвым. Как бы откупиться от такого дара? Как говорится, бойтесь данайцев, дары приносящих, в шею гоните их вместе с дарами...

Кто-то рогатый и волосатый пробежал, наступив раздвоенным копытом мне на лицо. Когда я от неожиданности матюгнул его, этот тип вернулся и ткнул мне в лицо трезубцем. Оказывается, за сквернословие Ад тоже карает.

- Новенький? – спросил рогато-копытный, когда я пришёл в себя, с удивлением обнаружив, что три лишние дырки в моей голове, оставленные вилами этой сволочи, исчезли. – Привыкай, новенький, - сказал он, ткнув меня ещё раз орудием своего труда. На этот раз не в лицо. На этот раз это был удар ниже пояса. Буквально.

- Хотя, лучше не привыкай, - добавил рогатый, убегая. – Скоро здесь всё переменится. С ног на голову станет! Ну, пока! У меня увольнительная кончается, а я тут с тобой...

Что ждёт его в увольнении после того, как он здесь со мной, рогач не сказал, да я и не интересовался. Куда больше меня задели его слова про новые порядки, хотя и это волновало не сильно.

Я попытался закрыть глаза – сон, так уж сон.

Какой там, к чёрту, сон в таком холоде! В бога-душу-мать! Глаза стекленели, всё остальное каменело, сжималось, выдавливая последние капли тепла из груди. А потом холод на секунду отступал. Или нет, не отступал – обжигал, чтобы снова леденить, сжимать...

И глаза остекленели. И отражали, и видели невидимое, несуществующее...

Город. Лето. Машины. Женька. Стоит у витрины, смотрит мне в глаза, говорит что-то. А я не слышу. Я смотрю в витрину за его спиной, в отражение, живущее там – в своё отражение, в свои глаза...

И стеклянная гладь витрины кажется мне льдом, льдом, из-под которого выглядывает моё лицо...

Холод. И от видения лета только холоднее становится.

Маленький обман – часть большого предательства, которое ты должен совершить в своей жизни. Одни совершают его за раз – как все те, что сейчас обитает в самом центре Ада. Другие же – раз за разом, один маленький обман за другим, ложь за ложью – используют своё предательство на протяжении всей жизни, и так и не дорасходуют до конца – потому и пребывают после смерти в иных Кругах.

И только спящие со смертью расплачиваются даже за часть великого предательства, за часть великого убийства, за часть любого злодеяния – но каждую ночь.

Эта ночь была долгой. Но этой ночью я видел это лицо – отражение в витрине за Женькиной спиной...

Тебя ведь Семеш зовут? Будем знакомы, - подмигнул я отражению. Или из отражения.

И я был уверен – он увидел. Узнал. Понял.

Не зря же мы так похожи...

- Семеш, с тобой всё в порядке?

Лес. И двое моих новых, всё ещё не знакомых мне знакомых. И лёд Коцита кажется дурным сном.

"Привыкай, новенький. Или лучше не привыкай. Скоро здесь всё переменится. С ног на голову станет!".

Что ж ты имел в виду, рогатый?

- Семеш, с тобой всё в порядке?

- Со мной всё в порядке, - сумел наконец ответить я. – Как же вас всё-таки зовут?

- Я – Викаш, - сказал один из них, и я с удивлением вспомнил, что знаю его. Он встречал нас, когда Андор вёл меня, Ежена и Натлу с Иленкой к Конвею... Или это был не я?

Я прикрыл глаза. Отражение в витрине за Женькиной спиной заговорщически подмигнуло.

- Будем знакомы, Викаш, - сказал я, открывая глаза.

- Будем, - согласился он.

- Будем, - думал я.

Будем.

***

А потом я снова умирал, и эти двое несли меня на себе, пока я был ещё жив. "С тобой всё в порядке?" – спрашивал меня раз за разом Викаш, а за Викашом второй парень, которого я так и не узнал пока. "У меня всё в порядке," – отвечал я, если мог.

И вспомнил песню Майка Науменко:

"Всё в порядке, просто у меня

Открылись старые раны..."

Открылись. Разверзлись аки хляби небесные, и был потоп.

Мне удалось удивить кого-то в этом удивительном для меня мире. Хоть чем-то удивить.

Я второй раз умирал от той же раны, я умирал от неё третий...

Мне очень не хотелось бегать голым и терзаемым насекомыми – этого мне хватило и после первых моих смертей. "Уж лучше деревом," – думал я, но наносить себе новую рану было неохота.

- Он умирает, - донёсся до меня голос Викаша.

- Так не бывает, - сказал второй.

- Так есть, - сказал третий.

Третий? И голос знакомый...

- Женька! – крикнул я. Точнее, хотел крикнуть. Прохрипел что-то – и умер. Опять...

Я пробовал не бегать от ос – не тут-то было. Было и тут, и тут, и даже там! Они гоняли меня почище других, да и жалили, кажется, почаще. Как же – самый ничтожный! Ничего за жизнь сделать не успел – только умереть. Лицо и всё тело казались одним сплошным, зудящим комком. О том, что на лице есть глаза, я забыл и бежал вслепую, толкаясь с другими такими же слепцами, спотыкаясь, падая...

Напрасно прожитый день. Теперь я понимал императора Тита, которого биографы звали Божественным, который бывал огорчен всякий раз, когда за день не сделал ни одного доброго дела. Доброго – надо же! Я мог понять и прочих римских императоров, которые дня не могли прожить, чтобы не сделать какую-нибудь гадость. Потому что даже кровавый кипяток или лёд Коцита здесь казались райским удовольствием, здесь – среди ничтожных...

А есть ли здесь Рай? – думал я между делом. Дело у меня было одно, а точнее – два. Бегать и непрерывно чесать зудящую от укусов маленьких тварей кожу, раздирая её до костей. И между двумя этими делами я думал о Рае.

Почему-то в голову приходил сад. Почему-то именно яблоневый. И каждое яблоко норовит стукнуть по голове незадачливого Ньютона, попасться на глаза невинной Еве, послужить мишенью для народного героя Вильгельма Теля, а то и, красуясь золоченой надписью "Прекраснейшей" на боку, послужить причиной очередной Троянской войны лед эдак на десять... Яблоки, одним словом, несчастные подопытные кролики академика Сеченова. Или Вавилова? Ну, не Павлова, это точно – тот всё больше с собаками. Полез как-то Вавилов на ёлку за яблоками, а его арбузами завалило... Но лез-то всё равно за яблоками. Рай искал на земле. На ёлке...

Есть ли Рай? – думал я.

Пить ли?.. – шутил я сам над собой.

Впрочем, надо мной было достаточно шутников – аж роятся. Свет меркнет от их числа, в глазах мутится, да и сами глаза опухают да заплывают...

Свет был неожиданностью – но приятной. Опухоли и шрамы, оставленные собственными ногтями исчезли...

Но не надолго. А потом – всё с начала.

Это снова была очень долгая ночь. После очередного бесполезного дня.

Очень хотелось проснуться. Часов в шесть утра и пробежать километра три по привычной асфальтированной дороге, по прохладному летнему утру...

Но бегать приходилось не просыпаясь, и не три километра, а куда как больше. После такой тренировки – хоть на Олимпиаду за золотом на марафонской дистанции...

Есть ли Рай?

Пить...

Очень долгая ночь.

***

- Я не Семеш.

Ежен не удивился.

- Я догадываюсь. Ты не такой, хоть и такой же точно... Тьфу! Что я говорю? А ты что несёшь? Кто же ты?

- Я - Семён, - признался я. Болтун – находка для шпиона.

- А я? – спросил он. Тоже мне шпион!

Викаш и второй – Анатой, ехали чуть впереди. Ехали – потому что все мы были верхом.

Ежен ждал ответа. Или не ждал – что ждать, если ответ он знал и без меня? Он – Ежен. Отражение Женьки в стеклянной витрине за его спиной. Они стоят спиной друг к другу, они не знают друг о друге. Знаю я – и не смею подсказать ему обернуться к витрине, из которой подмигивает мне моё лицо.

- Ты Ежен, - говорю я.

- Я знаю, - слышу я.

- А я – Семён, - говорю я.

- Я уже слышал, - слышу я. Конечно, я ведь уже об этом говорил.

Едем молча, думаем о своём.

- Знаешь, Семеш, я тебя к Старыю приведу. А ещё – Натле тебя покажу. И тебе – её. Посмотрим, что будет.

Я закрываю глаза. Верхом можно и с закрытыми глазами. Перед закрытыми глазами – стекло, и Женька с Еженом спиной друг к другу стоят, и ни у того, ни у другого на затылке глаз нет.

Не видят.

Открываю глаза.

- Вези меня к Старыю... – хотел добавить "своему", но не добавил. Потому что не своему. Потому что – нашему. А там посмотрим, что будет. На затылке глаз нет, будем смотреть теми, что есть.

***

- Что с тобой, Натла? – спросил Старый.

- Со мной?

Едва ли она услышала вопрос, а если и услышала, то едва ли поняла. У неё на душе была осень. Сухие, холодные листья ковром укрывали сердце. Сухие, холодные листья, похожие на чьи-то ладони – чужие ладони.

- Что с Семешом, Старый?

- С Семешом?

Старый слышал вопрос и понял его. Только что ответить?

***

Старый не захотел со мной говорить, чем удивил и Ежена, и Иленку, и Натлу ("Здравствуй, Наташа..." – "Здравствуй...". И – осень. Внезапно, посреди лета. Сухие, холодные листья падают сверху. Здравствуй... И прощай?..). И меня удивил.

- У нас ещё будет время поговорить. А сначала будем смотреть.

Вот так-то. Не правы были мы с Еженом, когда считали, что сначала я поговорю со Старыем (а он, соответственно – со мной), а уж потом посмотрим, что будет. Оказалось, что сначала мы будем смотреть.

Посмотреть было на что. Саша всегда говорил, что хорошего человека должно быть много. И его было много. И он был здесь. Я на него смотрел – и было на что. Саши действительно было много. Редко кому посчастливилось увидеть, как Саши становится слишком много – когда его берут в кольцо, собираясь бить, думая, что по такому-то не промахнёшься... Промахивались. Все. А кто и попадал – то только в больницу. Женька всегда смотрел на Сашу с восхищением, когда тот попадался ему на глаза. "Вот у кого учись, Семёша, - говаривал Женька. – Я рядом с ним - уличный драчун рядом с Брюсом Ли". Но учиться у Саши было трудно – он всё время в разъездах. Где он только не был...

И вот теперь он был здесь.

- Саша?

- Семёша?

И Саши стало много. Он был сразу со всех сторон от меня, хлопал по плечу, трепал по волосам, заглядывал в глаза, жал руки, говорил, слушал, смеялся.

Это был Саша. Самый настоящий. Оттуда.

- Как ты здесь оказался? – спросил я посреди этой неистовой стихии, которой был Саша.

- Да я ведь это... Дантист я, - объяснил Саша.

- Стоматолог? – проявил я не дюжую сообразительность. – Зубы лишние удаляешь при помощи одной только ловкости рук?

- Ну, не без того, но не то. Я – дантист. Неужели не понятно?

Понятно, конечно. Саша – дантист. Что тут непонятного?

Часть 4. Семеш. От первого лица

- Здравствуйте...

- Евгений Иванович, - подсказал Ежен человеку, сидящему за столом перед нами. Под глазами у человека были мешки, на лице – долгие годы неумеренного употребления алкоголя. Интересно, пьянство – это тоже чревоугодие? Или же насилие над собой и своим состоянием? В какой Круг попадет этот человек после жизни?

В то, что окружающее меня не Ад, не Рай и даже не Горе-гора я почти убедился, почти поверил. Это – не сон. Значит, явь. Только неправильная какая-то. Ежен здесь прячется под странным именем "Евгенийиванович", Натла встречает меня так, как я прощался с ней ТАМ, когда мне показалось, что я вижу её в последний раз... Наверное, я должен бы сейчас смотреть на неё так же, как она на меня. Наверное, так бы я и смотрел...

Но я смотрел куда угодно, только не в её глаза. Потому что в её глазах был страх, что я уйду. Снова и навсегда. Потому она и держит меня так – руками, глазами, сердцем... Вон как бьётся – кажется, разорвёт её сейчас изнутри.

- Ты дрожишь? С тобой всё в порядке... Наташа?

Я выговорил это странное имя, которым её зовут здесь, в яви, нарядившейся в чужие наряды и имена. Я не узнаю тебя, явь!

- Я не узнаю тебя, - шепнула мне Натла. Нет, не Натла – Наташа...

- А это?.. – спросил у Ежена-Женьки человек с мешками под глазами, уставившись на меня.

Понятно, что ответил ему Ежен... Женька... Евгений Иванович.

- А это Семён. Вы меня, конечно, извините за ту сцену на дороге, но вы должны меня понять – я думал, он умер...

- Я-то вас извинил сразу. Мне-то что? А вот ваш невольный спарринг-партнёр – Коротков Геннадий Евгеньевич... Он человек старой закалки, таких вещей не извиняет.

- Переживём как-нибудь, - жизнерадостно заявил... Женька. – С его орлами я уже познакомился.

- Ну и как?

- Так себе.

О чём они говорили, я не понимал. И не только, о чём. Я не понимал, как они говорят. Понимал, что говорят, сам так же говорил... Но так не говорят!

Не говорят. Но язык сам поворачивается, и губы движутся не так, как я привык ими шевелить с детства, с самых первых слов, с самых первых снов... И ведь по-другому я никогда не говорил. Во сне у всех один язык, в яви я других языков не знаю, хотя Старый говорил что-то...

- Так значит, это вы у нас пострадавший, Семён?..

Новая пауза и выжидательный взгляд из-за мешков. И снова ему помог Женька-Ежен:

- Семён Владимирович.

- Очень приятно. Какие-либо претензии по поводу своей преждевременной гибели имеете?

Я вздрогнул от неожиданности. Преждевременной гибели? Значит, это всё-таки не явь? Значит – сон? Но почему тогда не кончается? Значит, последний, бесконечный - как у беспробудных?

Глаза смотрели из-за тёмных мешков и... И я успокоился. Глаза искрились. Смеялись...

Явь. В новых нарядах, с новыми именами, но – явь.

- Нет, по поводу гибели я никаких претензий не имею.

- Вот и славненько! – ещё больше обрадовались глаза за мешками. – Я сейчас бумажки напишу, вы подпишите, и расстанемся друзьями.

- Я бы тоже хотел бумажку написать, - заявил Ежен... Женька, то есть.

- Какую? – настороженно спросили глаза из-за мешков.

- У меня в квартиру кто-то залез. Кольцо и видик...

- Так это в милицию! – обрадовался человек за столом.

- Мне? В милицию? Лично к Короткову подойти?

- Да, тут вы правы, - согласился обладатель мешков и глаз за ними. – Но, может...

- Но вы ведь обязаны принять заявление! По закону! – встряла Илена-Алёна. – Скажи, Семёша, ты же у нас самый умный в юриспруденции!

На всякий случай я кивнул, хотя и не понял, о чём речь. Человек за столом тоже кивнул, и, как мне показалось – тоже на всякий случай. Чтобы не спорить с нами. Спорить ему сейчас совсем не хотелось – с такими-то мешками под глазами!

- Ладно, вот вам форма – пишите по существу. А я пока по нашему делу бумаги составлю.

Когда Ежен и человек по ту сторону стола написали свои бумаги, мы все начали расписываться. Я тоже чиркнул пару раз своё имя, вызвав удивлённый взгляд Ежена. Больше, правда, мои росчерки никого не удивили. Меня же удивили перья, которыми мы писали, но после всего, уже мной увиденного, я виду не подал. Мало ли, какие наряды у этой яви? Если этим пишут все, то и мне нет смысла удивляться.

- Это ваша роспись? – несколько запоздало поинтересовался человек за столом, глядя на мой росчерк.

- Ну, не ваша же! – встрял Ежен. – Мы можем идти?

- Конечно, конечно, - посмешил выставить нас из своих скромных апартаментов человек с мешками. – Идите, пользуйтесь своим конституционным правом на свободу перемещения...

И мы пошли – пользоваться.

У дверей стояла белая повозка без лошадей, которая раньше уже подъезжала к нам, приглашая в прокуратуру. Из машины (это так называется) выглянул Андор. Почему-то он не часто улыбался в этой яви, а если и улыбался, то не так, как я помнил. Та улыбка располагала к себе всё-таки, а эта...

- Всё пешком? – спросил Андор у Ежена и глупо хохотнул.

Ежен остановился и демонстративно плюнул Андору под ноги. Я нащупал рукоять меча под своей неправильной одеждой...

- Ладно, ещё встретимся, сопляки, - сказал Андор, прячась в повозке. Потом он уехал.

- Слышь, Семёша, он тебя сопляками назвал, - захохотал Ежен. Как самый настоящий Ежен. Хотя, почему – как? Самый настоящий. Ежен.

Рядом вцепилась в мою руку Натла, и я погладил её ладонь. Она расслабилась.

- Может, домой? Ко мне? – предложила Иленка.

Никто не был против.

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со стороны

- Алло! Евгеньич, ты? – кричал Сергей Данилович в телефонную трубку.

- Я, - ответила трубка.

- А у меня новость. Второй нашёлся. Из-за которого тебя юный каратист ногами по лицу бил.

Трубка некоторое время молчала и судорожно пыталась привести в порядок сбитое дыхание. Сергей Данилович торжествовал.

- И... что с ним? – раздалось из трубки.

- Да всё с ним нормально, - улыбнулся телефону Крухов, довольный произведённым эффектом. – Если ты поседел, то зря. Жертва буквально только что, целая и невредимая, вышла от меня в компании своих друзей и подруг.

- Адрес дашь? – уже совершенно спокойно спросили с той стороны провода.

- Подруг? Да я, знаешь, не записал. Хотя подруги – ого-го! Пальчики оближешь до самой задницы, Коротков. Только за этих подруг тебе ещё больше по лицу надают, так что адреса сам ищи. А повезло тебе на этот раз, а, начальник?

- Ты пьян, Крухов?

- Нет, я просто весел чрезвычайно. А адрес дам – друзей. Ребята они боевые, мне даже интересно, как вы меж собой разбираться будете. Ты ведь парню – его Евгений Иванович зовут, кстати, – машину должен. Кстати, у меня здесь заявление ещё лежит о краже видеомагнитофона и колечка из его квартиры. Ты натравил?

- А это нетелефонный разговор, Крухов.

- Что, тебя тоже прослушивают? Боишься?

- Аж трясусь. Адресок второго дай.

- На...

Крухов Сергей Данилович не любил Короткова. Крухов вообще никого не любил, и себя – в первую очередь. Да и за что нас любить? – думал от имени всего человечества Сергей Данилович. И приходил к неутешительным выводам: не за что.

Интересно ему было, как попрыгунчики-молокососы будут объяснять своё поведение заместителю начальника райотдела и его крутым ребятам. И ведь сам Крухов никакой подлости не сделал – адреса можно было бы и в адресном взять при РОВД, много времени это у Короткова бы не заняло.

- Как в кино будет, - размышлял вслух Сергей Данилович. – Хоть на камеру снимай, хоть на бумагу записывай...

- Здравствуй, голубок, - прервала умиротворение старшего следователя прокуратуры появившаяся в кабинете старушенция. Старая знакомая. – Я ж как на духу! Ты запиши, что я тебе скажу!

Крухов вздохнул и глянул на часы.

- Бабуля, тебя кто сюда пустил?

- А часовой же на дверях, внучек! – радостно сообщила Аннушка, которую любой знает. И ведь снова с бидоном!

- Я этого часового на тех дверях повешу... – пробормотал Сергей Данилович, устало пряча глаза за мешками.

- Ой, и плохо тебе, внучек, - посочувствовала старая.

- А одному-то как хорошо будет! – мечтательно и с намёком произнёс Крухов. К его удивлению, старуха поняла.

- Ну, так я завтра зайду?

- Ага. Через недельку.

Бабка начала озадаченно загибать пальцы. На одной руке, потом на другой... Потом посмотрела на сжатые сухие кулачки, показала их Крухову удивлённо...

- Так завтра или через недельку? – спросила она, закончив свои странные расчёты.

- Через недельку, - продолжая глядеть на её кулачки, произнёс Крухов. – Или через две.

- Ладно, я завтра зайду, - вздохнула бабка.

- Как на духу?

- Вот, вот! – расплылась в сильно прореженной улыбке старая. – Как на духу!

И ушла.

"Тут русский дух, тут плохо пахнет, - подумал Крухов, не открывая глаз. – А постового – повешу. На входной двери – пусть посетителей отпугивает. А то пускает кого попало!".

Но ещё ждали дела. Ждали терпеливо, аккуратной стопкой сложенные в сейфе.

Пришлось вынуть глаза из-за тёмных мешков.

"Интересно, что там Коротков устроит с этими молодыми? Перестарается ещё... Ну, да я тогда сам его и засажу. И с удовольствием".

А потом был обычный рабочий день следователя прокуратуры. Бумаги, люди, бумаги, телефонные звонки, люди, бумаги, тихая и громкая ругань – громкость регулировалась социальным и должностным положением собеседника, - снова бумаги. Обычный день. Вот уже почти закончился. Вечереет. Скоро домой.

Семеш. От первого лица

Мы молчали. Просто сидели, смотрели друг на друга - и молчали. Они смотрели на меня, я – на них. Натла-Наташа держала меня за руку. Ежен-Женька хмурился, вглядываясь в меня, будто искал новые черты. Искал, но не находил. Илена-Алёна сначала суетилась по дому, переполненная радостью за всех. На столе быстро появились сладости, чай, даже вино. Быстро появились, да так и стояли, не спеша пропадать. И мы сидели вокруг нетронутого угощения, все немного тронутые, не спеша расходиться.

Хороший меч дал мне Старый – короткий, удобный. До сих пор мне удавалось его не показывать в этом мире, надевшем незнакомые наряды, прячущемся под чужими именами. Но мечу не нужны ни костюм, ни имя – ему нужна рука, которая умеет его удержать и умеет его не сдерживать.

А где ваше оружие, мои неузнаваемые друзья? Вечереет – скоро в сон.

Никто не хотел в Третий Круг – и явства на столе стояли не тронутыми.

- Какой сон будем смотреть сегодня? – спросил я, помня пожелание Старыя – ничего друг от друга не скрывать. Так и от Конвея будет легче защищаться.

- Наташа уже сейчас спит и видит. Ей твоё возвращение, похоже, до сих пор сном кажется – вон, проснуться боится, - заметила Иленка-Алёна. Наташа в ответ на это улыбнулась и зажмурила глаза. – Наташенька, просыпайся!

- Я не усну теперь. Глаз с него не спущу, - сказала Наташа.

- Что значит – не усну? – возмутился я.

- Правильно, надо бы нам отоспаться, - поддержал меня Женька-Ежен. – У нас был тяжёлый день, пусть хотя бы ночь будет лёгкой. Опять же, я завтра женюсь...

- Опять? – возмутилась Иленка. – Что значит – опять? Опять, как сегодня, у закрытых дверей потопчемся? А для начала снова в аварию попадём? Я – не Семён, я бы тебе, лихачу, таких бы надавала по шее!

- Семёша, спаси меня от этой ужасной женщины! – отступил за меня Ежен. – Убьёт ведь!

- Она не ужасная, - говорю я. – Не боишься за такие слова в Злые Щели попасть?

- Куда? – уставился на меня Ежен, как на новые ворота. Как тот самый баран. Только что "ме-е!" не говорит.

- Давно ты, Семёша, Данте читал? – заинтересовалась Иленка. – Так ведь это ж не такая уж ложь, за которую в Злые Щели попадают. Разве ж это ложь?

- Ложь, конечно, - объясняю я ей то, что и так каждый из нас знает. – Маленькая неправда – часть большой лжи, которую произнесёшь за свою жизнь. День прошёл – плати за мелкую ложь, как беспробудные в конце-концов платят за великую ложь. У нас – один день на один грех, у них – вся жизнь. Наши грехи – часть великого греха, их грехи – сплетение из ненаказанных ночами частей великого зла. Они платят за всё, расплачиваясь за свой самый большой грех. Мы платим тоже за всё, но платя за каждый малый грешок отдельно. Они платят в конце, мы – всегда. Но цена одна – вечность. У них – вечный сон, у нас – вечное пробуждение...

- Аминь, - непонятно сказал Ежен-Женька. Потом взял горсть конфет: - Пропадать, так со вкусом!

- Дорого тебе этот вкус обойдётся нынче ночью, - предупредил я его, но и сам потянулся к конфетам. Так всё просто – хорошо и вкусно поесть, а потом, почти наверняка, будем вместе в одном Круге. Там, в отличие от Коцита, ничто тебе рук не связывает, не сковывает, в отличие от Злых Щелей, там нет Загребал- умельцев, и кентавров с быкоголовым их вожаком, как в Седьмом, тоже нет. Держись за меч, смотри по сторонам – никакой Конвей тебя не одолеет, если ты не один и за меч держишься.

- Присоединяйтесь, дамы, - пригласил Ежен. – А то ведь вы меня знаете – сам всё съем!

- Только попробуй, - сказал Иленка, потом жеманно вздохнула, возвела очи к потолку и махнула рукой. – Эх! Пропадай, моя фигура!

В общем, явства были всё-таки выставлены хозяйкой не напрасно.

"Ну, здравствуй, Третий Круг", - подумал я, доставая меч.

- Кто со мной? – спрашиваю.

У Ежена глаза вспыхнули.

- Ох! Дай мне!

- Попробуй отбери, - говорю. – Только голыми руками ты со мной не справишься, доставай свой меч.

- Где ж я такой достану? Ты-то где достал?

Мир не спешил снимать маски и костюмы. Мир лгал мне – тем хуже миру, он проведёт ночь в Злых Щелях. А мне пора в Третий Круг. Надеюсь, когда я проснусь, всё станет на свои места, и я буду на своём месте, и отыщет меня моё пробуждение, и выведет, куда надо.

- Защищайся, - говорю я Ежену, вставая. – Маску можешь снять – я не верю!

Последнее относилось к сошедшему с ума миру. Не я же с ума сошёл! Маски, костюмы... Прочь! И - в сон!

- С ума сошёл? Опусти железку! – в голосе Ежена прорезались стальные нотки. Так-то лучше. Может, вслед за железом в голосе железо появится и у него в руках...

Выпад, поворот, долгая дуга, и корни в землю, и гибкий ствол ломается, уступая силе ветра. Вниз – и сразу вверх молодым ростком, пробивающимся к солнцу сквозь шлифованный камень мощённой дороги...

Ежен сначала растерялся... То есть я его потерял. Девушки закричали у меня за спиной, только оборачиваться я не стал – они разберутся сами, они уже привыкли друг к другу.

А вот Ежен меня удивлял. Его Дерево Жизни не пускало корней, вообще не держалось земли – беспорядочно разбрасывало семенами, листьями, ломало себе ветви, и снова пускало корни в небо. Так тяжело драться против меча, да и Старый учил, что нам ещё рано пускать корни в небо, ещё пару лет... Когда ж Ежен успел так наловчиться? Всё б ему у Старыя секреты выспрашивать, да за тренировками подглядывать. Надо будет – сам научит. Хотя я тоже подглядывал... Что и решил показать Ежену. Хвастовство, конечно, не попасть бы куда мимо обиталища Цербера. Во Второй Ров Восьмого Круга, к примеру – хвастовство, это ведь тоже лесть, только льстишь сам себе.

Ежен бил не глядя, с закрытыми глазами. Он хорошо чувствовал, знал обстановку, и знал, куда я буду бить мечом – знал, потому что сам подставлялся, чтобы затем уйти от спровоцированного выпада, и тут же прыгнуть, достать... Пару раз ему это удалось – достать.

И тогда я перестал сдерживать меч – всё равно ведь до сна дерёмся.

- Ну, какой Круг сегодня, Ежен? Как думаешь?

- Какой, к чёрту, Ежен? – спросил он, изумлённо рассматривая кровь, стекающую из пореза на шее – в последний момент он успел выгнуться дугой, и, не возвращаясь, ударить меня ногами по лицу. Между нами сейчас было метра два...

Я забыл о Натле с Иленкой – у них отправление в сон подобно ритуалу, они заканчивают быстро и одновременно, это мы с Еженом затягиваем бой, чтобы поэкспериментировать, оттачивая технику. Как сейчас.

Только сейчас девушки решили задержаться – поэкспериментировать, как и мы. Хрустальная ваза разбилась о мой затылок, когда я опускал меч. Искры из глаз и осколки хрусталя брызнули одновременно. Ежен увернулся и от тех, и от других, и от опущенного на уровень живота меча, выпавшего у меня из рук. А потом он прыгал – с колен, без всякой подготовки, - и обеими ногами – вниз живота, а потом руками сверху по пострадавшему затылку, направляя меня лицом в пол. Потом ещё раз. И ещё – с криком "осанна!", который отпечатается в моей голове. Всё? Сон?

Оказалось, что нет.

***

Сначала я попробовал подняться. Ничего не получилось.

Коцит? Лёд держит? Но кого я предал? Да и не холодно совсем.

Потом я попробовал открыть глаза. Сначала ничего не получилось.

Открыл, наконец. Попробовал оглядеться. И опять ничего не получилось.

- Что с ним? – спросил кто-то знакомым голосом. Ежен!

- Я его не убила? – всхлипнул другой знакомый голос.

- Да нет, конечно, Наташа, успокойся.

Так всё-таки - да или нет?

- Что с ним? – спросила теперь уже Наташа-Натла.

- Всё с ним в порядке. Вон, шевелится!

Последнее было обо мне, хотя я и был удивлён заявлением, будто я "шевелюсь". Лично я казался себе камнем. Лежу себе, холодный, неподвижный, и вода под меня не течёт...

- Семёша, ты меня слышишь? Моргни, если да.

Я моргнул.

- Тебя развязать?

Я моргнул.

- Драться будешь?

Я снова моргнул. Не нарочно – просто потому, что не мог не моргнуть. Или – не драться?

- Ну, тогда пока не будем, - сделал вывод из моих подмигиваний Ежен-Женька.

Я заморгал часто-часто – что-то попало в глаз.

- Да что ты говоришь? – невесело хохотнул Ежен.

- Может, его всё-таки развязать? – вступилась за меня заботливая Натла.

- Может, - согласился Ежен. – Только я сначала куплю билет на самолёт до Владивостока. Или ещё в какую Тьмутаракань. Сяду в тот самолёт и помашу вам ручкой, отлетая. А тогда – развязывайте своего Джека Потрошителя.

- Женечка, ещё раз такое скажешь – дам по зубам, - вкрадчиво сообщила Иленка.

- И после этого я должен на ней жениться, - вздохнул "Женечка".

- Должен, должен, - подтвердила Иленка.

Я тоже моргнул. Вообще-то, в силу чисто естественных причин, но Иленка не преминула указать на это Ежену:

- Вон, Семёша тоже согласен!

- Я бы сейчас у Семёши по серьезным вопросам консультироваться не стал. Он сейчас немного не в себе... Ты в себе, Семён? Можешь не моргать – всё равно не поверю. Вот ты, Алёнушка, по тому свету у нас специалист – скажи, какой круг полагается за нападение на тех, с кем хлеб делишь?

- Это где-то в центре, я уже не помню. Меня Саша по этому поводу просвещал.

- Какой Саша? Кришнаит?

На меня они внимания вроде бы и не обращали. Но только вроде бы.

- Нет, он сейчас себя по-другому зовёт, - ответила Ежену Иленка. – Что-то там с зубами связанное... Стоматолог?

- Дантист, - догадалась Натла. Она у меня умная...

- Точно, дантист! – обрадовалась Иленка. Я так и думал, что Натла у нас умная...

- Слышишь, Семён? Будешь так себя вести – зубы на полку сложишь, - сделал из всего сказанного вывод Ежен.

От всей этой бессмыслицы у меня заболела голова. Впрочем, болела она и без этого – не без того, но от этого стало ещё хуже.

Из-под потолка била в глаза ярким светом неправильная лампа. А в окно заглядывала неправильная ночь. Неправильная – потому что ночью положено спать. Как выглядит ночь, я знал – зимой, когда дни короткие, уходили в сон и при звёздах. Но сейчас-то лето! И звёзды уже в небе...

- Мне надо в сон, - сказал я. Оказалось, что рот у меня ничем не заткнут, просто после поцелуя с полом челюсти свело так, что не разомкнуть без боли.

- В глаз тебе надо, - буркнул Ежен. – За такое деструктивное поведение. Или, по простому – безобразное. У меня сейчас, например, сон ни в одном глазу – а ведь ночь!

- Дай мне меч и закрой глаза, - предложил я ему самый лучший выход.

- Может, тебе ещё и руки развязать?

Я моргнул. Пусть смотрит мне в глаза – я моргну ещё раз. Ты только взгляд не отводи, Ежен, и развязывать мне руки тебе не придётся.

Потому что Дерево Жизни не имеет рук – только ветви. И не имеет ног – только корни. Какого роду-семени Дерево Жизни? Всякое дерево – Дерево Жизни. Даже пень трухлявый, даже лист прелый - несут в себе жизнь. Я сейчас был ивой. Я моргал так часто, что на глазах выступили слёзы. Плакучая ива, и гибкие ветви тянутся к воде и к земле, а не к небу. Тонкие ветви, тонкие – словно нити...

И всё-таки Ежен меня опередил. Я упустил момент, когда он перестал считать мои моргания.

И всё равно первым среагировал не Ежен – я уже почти поднялся, когда о мою голову разбилась ещё одна ваза...

- Я его не убила? – всхлипнула позади меня Натла.

- Нет, Наташенька, с ним всё в порядке... – становясь всё глуше и дальше, произнёс голос Ежена.

А моя голова звенела разбитым стеклом. И даже после того, как последний осколок брошенной Натлой вазы коснулся пола... Битое стекло...

Сон?

Это – сон?

Я видел диковинных зверей, и они говорили со мной человеческими голосами.

- Почему ты не спиш-ш-шь? – шипели мохнатые змеи.

- Почему? – поддакивали им уродливые шестипалые птицы, обтянутые дряблой кожей пустынных ящеров.

- Почему ты? – спросила тварь о трёх лицах, из двух пастей которой торчали лица человеческие. Третье лицо вылезало у этой твари из-под хвоста, растекаясь зловонной лужей по льду.

Я узнал трёхликого.

Дит.

Значит – сон?

Но почему Джудекка? Кого я предал?

А Дит вдруг исчез. И лёд, и твари – всё исчезло. Остался только я.

- Почему - я? – спросил я.

- Почему - ты? – вновь раздался голос Дита, но самого его не было видно.

Цветы и цвета. Калейдоскоп красок – всех, которые есть, и которых нет, и которых не может быть, и которые не увидеть моими глазами...

Тогда чьими же глазами я вижу? Или меня обманывают мои? Я не верю вам, глаза мои!

И они канули в одном из Рвов Злых Щелей.

Звуки – звоны и стоны, и все оттенки тишины, какие у неё есть. И все, что можно услышать, и все, что услышать нельзя. Музыка причудливой мозаикой переполняет сознание – музыка, которую никто не играл, которую слышал только я...

Вы лжёте мне, мои уши! Но я не верю вам!..

Ароматы, вонь, свежесть и затхлость...

Горечь и сладость...

Боль и ласка, тепло и холод...

Расстояние...

Время...

Тяжесть и лёгкость...

Сила и слабость...

Всё тело моё лгало мне, погружая в несуществующее, в море ощущений, которые нельзя испытать, но которые решили испытать меня...

Я не верю тебе, тело моё!

Я не верю тебе, разум мой!

Я не верю тебе, душа моя!

Моё... Мой... Моя...

Все рода и виды лжи громоздились друг на друга, спеша разорвать меня...

Не верю! Блажен, ибо не верю!

И рву себя на части, швыряю части себя в Злые Щели – не веря, спасаю тебя, моя глупая плоть и нелепая суть, не даю увязнуть во льду Коцита...

Не даю – и вязну сам. Скованы руки и ноги, чувства притуплены... А вот уже и мертвы.

Ни боли, ни страха нет.

Ничего нет.

Есть река у ног, солнце в небе, ветер, колышущий ветви-руки, гнущий меня пополам, заставляя увидеть своё отражение в прозрачной и призрачной глади...

И оттуда, с той стороны, со дна, из глубины смотрит на меня знакомое лицо.

- Я знаю, как тебя зовут, - говорю я. – Ты – Семён.

- А ты – Семеш, - сказал он.

Мои корни уходили вглубь, сплетаясь с корнями того, другого дерева, носящего моё лицо в узорах своей коры и знающего моё имя, как и я знаю его...

Это – сон?

Это сон. Смерть яви. Смерть на одну ночь, как плата за жизнь на один день.

На один день, жизнь.

На одну ночь, смерть.

Берите – мне не жаль.

И вдруг я решил оставить себе одну ночь. Эту.

Ты позволишь, Смерть? Всего одну ночь – и я отплачу вдвое. Отплачу, отрыдаю, слезами отолью...

- А куда ты денешься? – ухмыльнулась Смерть. – Ты будешь спать со мной каждую ночь, если, конечно, не найдёшь один день...

- Один?

- Любой из трёх...

И снова берег и водная гладь.

- Всего один день, Семён.

- Всего один день, Семеш.

Мы росли друг из друга, становясь за счёт друг друга больше вдвое. Мы были двое разных, но были больше, чем одни. Намного больше...

Сон...

Бывают ли такие сны?

И где я проснусь?

И где я?..

- Здесь он, - раздался голос Ежена. – Здесь.

***

В квартире у Илены-Алёны стало очень тесно от людей. Людей этих, не смотря на ночь за окном, было очень много.

И что им не спится? – подумал я.

И что мне не спится? – подумал я в следующий момент. Множество людей, заполнивших собой мигом ставшую тесной и неуютной квартирку, смотрели на меня с явным осуждением, и, похоже, задавались тем же вопросом, что и я.

Что ему не спится? Что?..

То там, то сям мелькала яркая вспышка из странного аппарата в руках одного из набившихся в помещение людей. Несколько человек, одетых до безобразия однообразно – в сероватые кафтаны с блестящими пуговицами и полосато-звездчатыми эмблемами на плечах, и в серые же, под цвет кафтанов, штаны с тонкими красными полосками, приставали к присутствующим с вопросами и постоянно что-то куда-то записывали. В углу сидела здоровенная собака и сочувственно смотрела в мою сторону. "Тебе не спится, а меня зачем подняли?" – вопрошал её взгляд. Мне ничего не оставалось, как сочувственно посмотреть в ответ. Кроме как глядеть, мне больше ничего делать не оставалось – спасибо Ежену-Женьке, я не мог пошевелиться. Вот так-то, корни-веточки...

Натла-Наташа сидела с ногами в кресле и на вопросы отвечала молчанием, Илена-Алёна стояла с ней рядом и усердно помогала ей молчать, болтая за двоих. Человек в сером безобразии что-то усердно за ней записывал.

Ежен топтался недалеко от меня, а наседавший на него человек в сером, держа в руке мой меч, без устали интересовался одним и тем же вопросом: "Так он на вас с этим напал?". Чем его так заинтересовал мой меч, я понять не мог.

Через некоторое время к людям в сером присоединились люди в белом – этих было поменьше, но их действия были более осмысленны. Они осмотрели меня, Ежена, Натлу, Иленку, чем-то помазали, перевязали, с укоризной глянули на серого, всё ещё сжимавшего в руке мой меч, и дружно покинули помещение, заверив серых, что всё в порядке, но "будь рана того молодого человека (кивок в сторону Ежена) на полсантиметра глубже или на пару сантиметров правее, нас можно было бы не вызывать".

Я мог с ними только согласиться. На палец глубже, или на пару пальцев правее – и Ежен бы спал. Но он не хотел - и мне не дал.

- Это кто ж его так связал? – спросил серый с моим мечом в руках.

- Я, - признался Ежен.

Когда серый попросил меня развязать, чтобы можно было надеть на меня "наручники", Ежен повторил свою шутку про билет до Владивостока или ещё какой-нибудь Тьмутаракани. А Натла-Наташа тихонько всхлипнула в своём кресле и пододвинула к себе хрустальную вазу – последнюю.

Наручники, оказавшиеся стальными браслетами, соединёнными между собой короткой цепочкой, на меня надели, меня не развязывая, а Ежен помог спустить меня до машины, заботливо держа за руки. Вырываться из его хватки у меня не было сил. Единственное, что у меня было, так это желание уснуть.

- В камере выспишься, - заверил меня серый, картинно махнув моим мечом. Красиво махнул. Я воспринял это как обещание.

Ехали недолго.

- Всё! Выходи!

***

Сильно не выспавшийся человек смотрел на меня из-за мешков под своими глазами. Взгляд несколько раз скользнул по моему лицу, один раз коснулся глаз, но потом снова соскользнул за мешки. Я, наверное, выглядел сейчас так же. Наверняка так же.

- Кажется, мы знакомы, - нарушил он установившуюся мирную тишину. – Но напомню – я Крухов Сергей Данилович, старший следователь прокуратуры. Напоминаю я это в первую очередь себе, так как тебе, я вижу, сейчас всё это до лампочки.

Тут он глянул на неяркий светильник под потолком комнатки, в которой мы сидели - с прикрученными к полу столом, стулом, на котором сидел он, и скамейкой, на которой сидел я. Глядя на свет, он даже не прищурился. Глаза у него были почти совершенно красные, даже зрачки. Или мне показалось?.. Не выспался, наверное. И он, и я.

Помню, когда меня спускали сюда, я спросил: "Зачем?". "Чтобы не сбежал", - сурово пояснил один из сопровождающих. Глядя на привинченную к полу мебель, я понял, что здесь позаботились о том, чтобы не сбежали не только люди, но и предметы роскоши. Убежало одеяло, убежала простыня, и подушка, как лягушка ускакала от меня... Старая детская песенка, её Старый иногда напевал, когда учил нас драться – помогала держать ритм. Раз, два, три, четыре! Убежала простыня! Раз, два...

Интересно, людей они тоже к полу привинчивают? Чтоб не сбежали?

Крухов о чём-то говорил всё это время, но я его не слушал, и, похоже, он это понял.

- Сейчас тебя закрывают на трое суток по подозрению. Потом я тебе предъявлю обвинение и попрошу у прокурора санкцию на твой арест. Если он не даст – то до свиданья, если даст – скажи "до свиданья" своей вольной жизни. Адвокаты у тебя есть знакомые?

Я неуверенно пожал плечами. Мало ли какие знакомые есть у меня здесь. Может быть, и такие...

- Значит, нет, - уверенно заявил Крухов. – Ко мне какие-нибудь просьбы будут?

- Мой меч.

Он засмеялся. Я тоже. Он ушёл. Я остался. Потом меня поместили в камеру – помещение с бетонными стенами и деревянным возвышением на полпола, на котором уже кто-то лежал.

- Ты кто? – спросил он.

- Семеш.

- За что? – спросил он.

Вопроса я не понял, пожал плечами и начал оглядываться в поисках чего-либо, что помогло бы отправиться в сон.

- Что ты высматриваешь?

- У тебя оружие есть?

- Ага! – обрадовался он. – Пулемёт! В штанах! Хочешь потрогать?

Что такое пулемёт я не знал, и попросил показать.

- Я тебе сейчас покажу, - побагровел мой сосед. Здоровенный такой мужик, пропорции которого обещали, что он может отправить меня в сон и без помощи оружия – что там у него? "пулемёт"? – особенно, в моём теперешнем состоянии. Я принял стойку, оставив, правда, руки свободно болтаться вдоль корпуса.

- Отправь меня в сон, - говорю.

- Я тебя сейчас на тот свет отправлю! – заорал здоровяк. Оружие у него, кстати, оказалось – из какой-то щели в стене он достал заточенный штырь. Пулемёт свой он, похоже, решил не доставать, оставив его на крайний случай.

Начать нам помешали. Дверь у меня за спиной с грохотом и криком: "а ну, по местам, суки!" - открылась. Оборачиваться я не стал. Меня ударили по затылку. Когда я падал, теряя сознание, мой сосед по камере с воплем "суки легавые!" бросился в мою сторону, пырнул своим штырём меня в грудь и толкнул на тех, что были за моей спиной. Последний крик "сука!" я услышал, уже падая. Под этот милый разговор о собаках я решил, что, наконец, увижу сегодняшний сон. Интересно, какой Круг я заслужил?..

Кто-то, Дит его знает, кто. От первого лица

Этот мир давался мне с трудом. С большим трудом. Один раз я даже подумал: "Да сдался мне этот мир!". И он сдался.

Создавать мир – это вам не... Не знаю даже, с чем сравнить. Это вам не – что? Не плюшки со стола таскать? Это... Нет, не то. Создавать мир – это вам не...

Тогда просто. Создавать мир – это вам. Безо всяких "не". А "не" – это уже мне. Не легко, не просто, не скоро, часто не так, как надо... Иногда не нужно, иногда не важно, иногда нелепо, иногда невозможно. Но почему-то всегда необходимо. Не могу я без этого.

Из чего делается мир? Из себя. Всё из себя, до капли, до точки. Из кожи вон лезешь, семь шкур с себя сдираешь, из ума выживаешь, просто из себя выходишь...

А как выйдешь из себя – ободранного, пустого, - так и поймёшь, что вот оно, то, что надо. И начинаешь себя собой заполнять. Как вышел из себя, так и обратно входи. Вживайся в роль, втирайся в доверие, вцепляйся зубами в глотку, переполняй себя чувствами, мыслями, входи в своё положение, пробуй понять себя, рассмотреть себя до мелочей...

Присмотришься – и увидишь. Что? Мир. Целый мир. Огромный, безграничный в единстве множества мелочей, что его образуют. Не его образуют? Тебя? Забудь об этом! О себе забудь. Вот он – мир, а вот он – ты. Ну? Что? То-то же.

То-то и оно. Вот так-то! Ну и ну! И это был я? Нет! Не может быть! Не мог это быть я! Приглядишься – и впрямь, уже не ты. А ты уже не можешь. Ты уже где-то в стороне – опустошённый, разбитый, сам на себя не похожий, лежишь, силы копишь, с мыслями собираешься, в себе копаешься, пока совсем не зароешься. А когда сам себя раскопаешь в грязи да в пыли вековой, очистишься, отмоешься... И всё сначала. И новый мир даётся с трудом, чтобы сдаться в конце-концов.

Этот мир давался с трудом. С большим трудом. И что-то лопнуло во мне, разорвалось на две части, равные, но не ровные, с кривыми краями, которые невозможно соединить...

А потом появился он. Я не знаю, откуда он, не знаю, кто он – ничего не знаю. Он пришёл ночью, когда я спал, я узнал о нём утром, когда проснулся. Рядом со мной был я, который должен был стать миром, а рядом с будущим миром был он, который хотел сделать из него свой мир.

Мы боролись за этот мир, боролись в этом мире и вне, во мне и в нём, днём и ночью. Если точнее – три дня и три ночи.

А потом я понял, что потерял время. Мне не хватало трёх ночей. Трёх ночей, когда он оказывался всесильным в борьбе за мир-меня. Он победил в этой борьбе, а я проиграл себя.

Я почувствовал себя маленькой точкой, которую нельзя измерить, потому что она бесконечно мала. Но только точка – одна. Через меня проходили сотни и тысячи прямых, кривых, косых, меня касались поверхности, от меня брали начало множество лучей...

Да, лучи. Я светился. Я смотрел сверху на свой мир, созданный не мной, ставший не мной, а кем-то ещё, а я... Я остался вечно пылающей точкой, лишённой права на тьму забытья и отдыха. Вокруг меня был вечный свет и вечный день – награда за три дня борьбы, когда мне казалось, что я могу победить в этой борьбе за себя; наказание за три ночи борьбы за себя, когда я эту борьбу проиграл.

Я мечтаю о тьме. Мне нужна ночь – хотя бы одна. Но вокруг только день, вечно день...

Этот мир давался мне с трудом. Один раз я даже подумал: "Да сдался мне этот мир!". И сдался. Я.

Семеш. От первого лица

Темнота. Полная, плотная, жирная. Обволакивает, укутывает, цепляется за непослушные ноги, через невидящие глаза вползает в душу, пугая ожиданием неизвестности. Что там впереди? Тьма молчит и подталкивает в спину. Иди и смотри.

Меня не встретил Харон у переправы, не было видно хвостатого Миноса, да и вообще вокруг ни души!

Это – сон? Такие видят беспробудные всю свою жизнь, пока не увидят последний? Я смотрел этот сон и ничего не видел. Почему-то это не удивляло.

Удивила пустота в руках. Впервые я остался без меча во сне. Как бы он понадобился здесь – рубануть клинком темноту, разорвать на части, вырваться наружу... Только что там – снаружи неправильного сна беспробудных?

Маленькая точка света появилась сверху и резанула по глазам, которыми я до боли вглядывался во мрак. И вот боль пришла, и мрак расступился, пропустив сквозь свою пелену малую точку света. "Всё, дошёл до точки", - подумал я. И понял, что ещё не дошёл. Ну, что ж, всё ещё впереди – и я двинулся к ней. Шаг за шагом, всё быстрее и быстрее... Всё ещё впереди. Эта маленькая точка света впереди и была сейчас для меня всем.

Стоп! Почему – была? Потому что вот она – руку протяни, раз уж ноги протянуть не смог нормально, то хватай теперь темноту в ладони, сжимай её в кулаках, оставайся в дураках...

Точка была рядом, но осталась точкой – такой же маленькой, как и была, будто и не приближалась она ко мне. Хотя ведь и верно – не приближалась. Это ведь не она ко мне – я к ней сломя голову нёсся.

Точка эта была единственным, что я видел. Даже себя я не мог различить в окружившем мраке-мороке чужого и неправильного сна, не нёсшего ни наказания, ни отдыха. Просто конец дня, как завершение строки – точка, и всё...

У меня не было рук, не было ног, не было даже глаз – был только взгляд, который был только потому, что держался, хватался за эту точку. Точка – значит конец? Или же точка отсчёта?

И взгляд, упёршийся в этот малый свет, стал взглядом этого света. Не я смотрел на точку, и даже не она на меня. Она смотрела мной, она смотрела вокруг и не видела ничего, погружённая в безначальный и бесконечный мрак, началом и концом которого сама же и была – маленькая точка света. Чего только не представишь в этой тьме, чего только там может ни быть, и чего там может не быть. И то, что не может быть, и то, что не быть не может...

Но это всё – в темноте, это всё – часть темноты, это всё выдумка малой толики света. Этого света, которым был сейчас я, который смотрел мной, был мной. Тот самый свет. Тот свет.

Мрак ничего не мог поделать со мной, как и я ничего не мог поделать с мраком, так что невозможно было понять, кто из нас больше, кто меньше, темнота ли объемлет меня, или же я её. Кто из нас точка? Кто из нас свет?

И тогда я понял: я – бог. Я – свет, я – мир. Точка не значит, что уже всё, конец. Нет, точка значит просто – всё. Потому что больше ничего нет. Нет окружающей тьмы...

Нет. Опять нет спасительного мрака и отдыха. Только свет, только день. И ведь где-то была ночь – тёмная, спасительная, успокаивающая непокорных и неспокойных, карающая виновных, награждающая достойных, каждому – своё, каждому – по делам...

Где эта ночь? Одна, другая, третья... Три битвы с собой за себя, себе же и проигранные...

Я был точкой света – сам себе вечный день, сам себе вечное наказание. А вокруг – ночь. Одна, такая же вечная, как и я. А где ещё две? Не вернуть, не повторить, не победить в проигранной борьбе...

***

Просыпаться было тяжело, потому что этот сон был хуже Ада. А ещё хуже было то, что где-то под сердцем копошилась смерть, так и не забравшаяся в это сердце. Была боль, был страх, была жизнь, была явь, и ещё где-то позади был неправильный сон, был худшим из наказаний...

Не хочу так! Не могу!

Вокруг стояли люди – кто-то в белом, кто-то в сером. Говорят о чём-то, кажется, даже обо мне. Рядом – сосед по камере, а ещё ближе – тот стальной штырь, что не добрался до моего сердца. Только руку протяни – и ноги в руки! Или вернее – штырь в сердце.

Люди в сером и люди в белом не успели...

Лучше уж быть деревом во Втором Поясе Седьмого Круга, чем точкой света в неправильном сне.

Лучше... Вот так – гораздо лучше.

Коротков Геннадий Евгеньевич. Взгляд со стороны

Не смотря на комодообразную внешность Короткова Геннадия Евгеньевича, не обращая на эту внешность внимания, не замечая ее и не видя в упор, можно было бы рассмотреть мальчишку. Мальчишку глупого, злого, упёртого, битого злым отцом, зло избивавшего младших и ровесников, кидавшегося на старших. А также швырявшего об асфальт подобранного котёнка, травившего собаку пожилого и ворчливого соседа. Битого, бьющего. Он не умел сердиться, он сразу ненавидел. Сразу. С самого начала. С рождения. Он ненавидел родителей, старшего брата, учителей и одноклассников, старшину, ротного, дедов, салаг, профессоров, однокурсников, начальников, подчинённых. Он потому и пошёл в "ментуру" – от ненависти. Чтобы с каждым можно было как с той кошкой – об асфальт её, пушистую, об асфальт доверчивую. И их – по почкам, по затылку ящиком пластмассовым, дубинкой резиновой, а самое большое удовольствие – когда собственными руками, разбивая костяшки... Он был злым опером, потом стал злым начальником. Его боялись не только жулики, его боялись все.

А тут – шпана какая-то! Понарожали ублюдков! Ногами они машут...

Коротков поморщился, и голова снова загудела – от воспоминания о том ударе. Хорошо приложился, щенок.

Щенок! Руку на кого поднял? На кого ногу задрал?

Сочетание слова "щенок" и выражения "ногу задрал" вызвало неприятную ассоциацию. Хотя именно таким Геннадий Евгеньевич себя и чувствовал, хотя времени уже прошло...

- Можно, начальник? – раздалось от двери.

- Можно Машку за ляжку! – не глядя, рявкнул Коротков. Вошедшего он узнал, тому можно было всегда. Здесь был не служебный кабинет – кто ж такого пустит к заму начальника отдела без разрешения? Здесь – "явка". Если хотите – "конспиративная квартира". Если не хотите... В общем, место, где Коротков отдыхал, если не желал лицезреть законную супругу, предпочитая незаконных. Ну и с агентами, конечно, здесь встречался – в строго определённое время, в точно указанные дни.

Вошедший – не незаконная супруга. Вошедший – агент. Кличка – "Зонтик". Агентурное, то есть, имя.

- Ну, так я войду? – спросил Зонтик.

- Ага. А зонтик – в коридоре на вешалку повесь, - пошутил Коротков.

"Зонтик" послушно улыбнулся. Коротков выжидающе смотрел ему в глаза. Не долго. Долго никто не выдерживал. Оно и понятно – попробуй-ка переиграть в гляделки комод. Ни у кого не получалось. А если кто и старался, то комод их – дверцей. Или сразу - всем весом.

- Вот, - сказал "Зонтик" и положил на стол кольцо. Дурацкое колечко в виде змейки, грызущей собственный хвост. – Оттуда.

- И это всё? – комод начал краснеть и деревенеть. Сейчас дверкой как...

- Это только подтверждение. А видик я сдал. Мне же жить на что-то надо, начальник?

Зонтик так и жил – воровал для себя, закладывал других – и жил.

- Ладно, живи, - кивнул Коротков. – А что так не густо-то?

- А если гуще, то потом срать жидко буду, - осклабился Зонтик. – Чем круче кража, тем круче ей занимаются. Тем более, клиент в соседнем районе живёт. Тамошние опера меня возьмут – успеешь ли ты меня отмазать, Евгеньич? А на одном видике меня не раскусят. Много возьмёшь – много дадут. А я – по-маленькому. Возьмёшь мало – и самого не возьмут, найдут себе дела посерьёзнее.

- А ну как я сейчас у тебя это колечко с понятыми изыму, да палочку на тебе сделать захочу? – поинтересовался Коротков.

- Вы с моей помощью и так по раскрываемости впереди державы всей. Так что вам агента лишаться зря?

- Почему же зря? Побываешь в местах не столь отдалённых, потрёшься среди товарищей по несчастью – только более полезным агентом станешь. А?

- Не моя квалификация, начальник. На воле я на тебя буду пахать, а за решётку мне нельзя.

- Боишься, что потопчут? Как петухи курицу? Или как петуха?

- Нет, этого не боюсь. Просто не хочу.

Коротков кинул на Зонтика ещё один комодный взгляд. Чуть не пришиб – взгляд-то деревянный.

- Ладно, свободен, - кинул он вслед за взглядом.

- А?.. – рискнул напомнить Зонтик.

Коротков ухмыльнулся и барским жестом поставил на стол бутылку "смирновки" из изъятых из незаконного оборота и две купюры по сто.

- Не мало, начальник? За такую услугу?

- Побольше будет от двух до шести. Я имею в виду лет. Пошёл!

Зонтик закрылся и через некоторое время исчез.

Колечко осталось. Дурацкое какое-то. Вроде не золото, не серебро. И на змею похоже. На живую. Хоть и за хвост себя кусает, гадина, а всё равно – на живую похожа. Того и гляди, сейчас зашевелится...

Не зашевелилась. Припечатал её сверху комод деревянной своей ладошкой. Даже зашипеть не успела.

- Ненавижу, - сказал сам себе Коротков. Сам себе сказал.

Взгляд со стороны в сторону

Как можно не любить пикники на природе? Лес, река, тихо шепчет о чём-то своём костёр, хорошие друзья и неспешные беседы ни о чём, мысли, улетающие беззаботно в тёмное небо, шутливые потасовки до первой крови, переходящие в общую свалку до последней капли, во время которой ты можешь высказать всё, что думаешь об этой жизни, этих приятелях, не особенно церемонясь в выражениях...

В общем, хорошо. А потом все дружно зализывают раны, от души матеря друг друга и посмеиваясь. И снова неспешный разговор, разбавленный местным пойлом совершенно сногсшибательного действия. Эту чёртову бурду получают, смешивая "воду" Ахерона, Стикса и Флегетона. Кто хочет, пьёт со льдом. Коцитовым, ясен пень, каким же ещё? Коктейль прожигает желудок и напрочь отшибает память, почище струи Леты – реки, текущей через Земной Рай. А потом приятели, забыв смертельные обиды и с удивлением глядя на новые дыры в своих телах, возвращаются на службу. Но это потом.

- Пойти, что ли, дровишек принести? – потягиваясь, хрустнул многочисленными суставами один из Загребал.

- Знаем мы твои дровишки, - сказал другой, похожий на жабу, но размером с осла. – Сейчас концерт будет!

Концерт не заставил себя ждать. Хруст веток был заглушён дружным воплем терзаемых самоубийц, облечённых в древесные тела.

- Чем дальше в лес, тем громче звук, - подсказал один из сидящих у костра меломанов. Отошедший в лес его услышал. Минут пять он прыгал возбуждённым гиппопотамом, а вопли страдающих слились в дружный хор, звучавший на удивление слажено – бес явно набил себе на этом руку и знал, какую ветку сломать, какую согнуть, а где и ствол боднуть.

- Да ты у нас талант! – похвалили от костра, когда многосуставный возвращался, волоча охапку кровоточащих и скулящих веток. Позади вопили и рыдали искромсанные деревья.

- Интересно, каждое дерево – это один грешник, или несколько сразу?

- А какая на хрен разница?

- Так ветки-то тоже воют. И как вообще душа в дереве распределяется?

- Это ты не по адресу обратился, браток. Справок не даём!

- От братка слышу!

- А в ухо?

- А?

Загребал у костра было шестеро. И число бесовское, и соображать на троих удобно – потому как на троих делится. Да и драться трое на трое веселее, чем один на один. Вот и пошло веселье. Смешались в кучу руки, ноги, и рёв медведя из берлоги, и заунывный вой. Веселый хохот одолевших, благие маты побежденных украсили собой спустившееся ниже небо, застывшую в испуге чащу и берег над рекой...

Мутная смесь из "воды" подземных рек быстренько залечила раны изнутри, а заодно и отшибла память выпившим – обиды не стоят того, чтобы о них долго помнить.

- Ну и кто из вас, козлы, продырявил мне брюхо? – спросил после обмытого перемирия суставчатый, который недавно проявлял в лесу музыкальные таланты, зарытые в землю. – Как я с такими дырами на работу выйду? Меня же видно насквозь.

И продемонстрировал товарищам сквозную дыру. Из дыры пахло.

- Да как всегда ходишь. От козла, кстати, слышу.

Потом ещё долго считали на себе новые раны, которые, как известно, красят мужчину, новые дырки - в том числе несколько сквозных, и вообще перемывали друг другу кости, вспоминали бесовские свои родословные, ограниченные, правда, у всех чёртовой матерью и чёртовой же бабушкой, да ещё тем, что сам чёрт не брат, что несколько выпадало из общей картины. Кто-то вспомнил про чёртовы кулички, но был осмеян остальными и с дружным хохотом закинут в надлежащую волну протекающего мимо Флегетона.

От перемывания костей друг другу мирно перешли к костям прочим.

- Говорят, что к нам собираются перевести несколько кентавров из Седьмого Круга.

Обитателей Круга Восьмого эта новость заинтересовала.

- Это ещё зачем?

- Для обмена опытом, болтают. В целях... – бес сделал внушительную паузу, после чего произнес по слогам: - ... повышения классификации!

За такие мудрые речи он был награждён пинками своих товарищей, окунут в Флегетон и подвергнут допросу с пристрастием. Оказалось, что и часть Загребал собираются распределить – кого в Седьмой, кого в Пятый, а кого и в Девятый – изображать из себя коров на льду, да как рыба об лёд.

- Что ж за новости такие? Кто придумал-то?

- Говорят, указание из Центра! – допрашиваемый многозначительно поднял сломанный в трёх местах шестисуставный указательный палец. Или средний – это кто как истолкует, потому как всего пальцев на руке было два. Вероятно, все восприняли поднятый палец именно как указательный, а не как средний, потому что надолго замолчали, в особенности, после упоминания о Центре. И замолчали не только они – затих и лес, испуганно подавившись своими стонами, притих даже, казалось, несущий мимо свои волны Флегетон.

- Ну, если из Центра, тогда понятно, - пришли, в конце концов, к выводу бесы и стали собираться. Ждала работа. Снова начал свой ежедневный концерт лес самоубийц, снова радостно зажурчал кипящий поток Флегетона. Потому как, если из Центра, тогда понятно.

Ни хрена не понятно, в общем. Но если из Центра...

Семеш. Взгляд со стороны лица

Сон, говорят, это чужая память. Помнишь то, что было не с тобой, и себя таким, каким ты не был. Каким же ты не был, Семеш? Смотри, вглядывайся, таращись во все глаза, удивлённо три их, потом просто закрой – и забудь. А когда откроешь, снова будешь здесь, где не должен быть, тем, кем не можешь быть...

Нет, не так. Так не может быть. Всё по-другому.

Уснув, ты долго карабкаешься на вершину горы, а вершина всё дальше и дальше. Дальше. Ещё дальше. Эта бесконечная дорога сводит с ума, и разум – надёжный проводник твой на пути к этой вершине, вдруг бросается вниз. Но как вершина горы всё отдаляется от тебя, обречённо бредущего вверх, так и подножие этой горы отдаляется от разума, не принимая, пропуская – вниз, всё время вниз, всё пространство, и вообще всё – вниз. В пучину безумия. К вершинам безрассудства.

Ты рвёшься на части, сам рвёшь себя. Вот одна часть – ты. А вот ещё... Тоже ты? Ты. Мир вокруг тебя, внутри тебя, мир – ты, ты – мир. И разум уже не поможет, и тела уже нет. Только сон, похожий на чужую память. Ты идёшь через мир, летишь, разрывая его лучом света на две одинаково тёмные половины, проходишь насквозь. Но и мир не остаётся в долгу – вот он уже внутри тебя, вот он уже делит тебя на две части, словно меч. Но что ж за меч такой, если обе части остаются тобой, так и не став частью тебя, не став ни опустевшим телом, ни вырвавшимся на волю разумом. Мир в тебе и ты в мире. Два разных мира, два разных тебя. Который где? Который из них ты? Который из них – мир? И кто через кого должен пройти, а кто – через себя пропустить?

Ты смотришь на мир, и на себя в нём. На свой мир – со стороны. И на себя – из другого мира. Смотришь на себя из другого мира и видишь себя из другого мира...

- Я не Семеш, - сказал ты.

Ежен не удивился.

- Я догадываюсь, - сказал он. – Ты не такой, хоть и такой же точно... Тьфу! Что я говорю? А ты что несёшь? Кто же ты?

- Я Семён.

- А я? – спрашивает Ежен.

Чуть впереди едут Викаш и Анатой и в разговор не вмешиваются, да и не слышат. У них свой разговор, у вас свой.

А вот у тебя вопрос Ежена вызвал какое-то странное чувство. Кто он? С одной стороны – Ежен. А с другой стороны – Женька он, с детства знакомый, лучший друг... С другой стороны – чего? И встаёт перед лицом большая витрина, и Женька с Еженом стоящие по разные стороны спиной друг к другу, не видящие, не знающие, потому что нету глаз на затылке ни у того, ни у другого. Кто же из них кто?

А рядом в витрине – ты. Себе в глаза смотришь, узнавать начинаешь. Кто ты? Семён, с одной стороны. А с другой – Семеш.

А витрина пошла мелкой зыбью-рябью, но не острыми осколками, а холодными брызгами полетела в лицо. И вот уже чистая водная гладь, и Древо Жизни пускает корни в берег, переплетаясь с корнями другого Древа Жизни – с той стороны.

- Я знаю, как тебя зовут, - говорим мы друг другу. И мы знаем. И говорим.

А рядом с нами – со мной здесь и с ним – там, пускает корни ещё одно дерево. Одно. О дно пускает, сквозь дно. И одно из них – Ежен, а другое – Женька. И, кажется, я знаю, какой из них кто.

- Ты – Ежен, - говорю я.

- Я знаю, - отвечает он.

- А я – Семён, - говорю я.

- Я уже слышал, - говорит он.

А потом он говорит, что отведёт меня к Старыю. Это ты, Ежен, правильно придумал.

Я закрываю глаза. Перед глазами – стекло, и Женька с Еженом спиной друг к другу стоят, друг друга не видят. Видим мы – я и Семён. Или – я и Семеш.

И ровная водная гладь лопается холодными брызгами, острыми стёклами, плещет мне в лицо болью, мешает эту боль с кровью...

Минос – справедливейший из судей – обвил меня своим справедливейшим из хвостов. Раз обвил, два... восемь, девять... За что? Минос ухмыльнулся и обвил меня десятый раз. А потом швырнул...

Рядом не было людей – ни в белом, ни в сером. Рядом вообще не было людей.

Что это было? Сон? И что будет дальше?

Где ты, моё пробуждение? Ищешь меня в кровавом кипятке Флегетона? Когда-то мы встретимся, когда-то я проснусь – собой, у себя?

Наверное, это тоже Ад.

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со стороны

Старший следователь прокуратуры Крухов Сергей Данилович после этого дурацкого позднего вызова решил домой не идти.

- Завези меня в прокуратуру, - сказал он водителю "дежурки". Тот кивнул. У двери прокуратуры на вопрос водителя: "Ждать?", Крухов помотал головой. Машина уехала.

- Вот и славно! Трам-пам-пам! – напел себе под нос Крухов и изобразил нечто похожее на танцевальное па.

- Ишь ты! – раздался сзади до отвращения знакомый старушинский голос. - Как на духу, внучек! Я как раз шла мимо...

Крухов замер, боясь повернуться, потом в состоянии, близком к истерике, глянул на часы. 3 часа 23 минуты. "Мимо шла"!

- Шла бы ты мимо, бабушка! – сказал Сергей Данилович и резко повернулся. Бабка, украшенная вечным бидоном в руке, наводящем на мысли о приближающемся трамвае, радостно улыбалась.

- Да как же тут мимо пройдёшь, внучек? Не каждый день увидишь, как следователя скочут, - заявила обрадованная встречей бабка.

- Не каждый день, говоришь, бабуля? Так ты решила ночью глянуть! Не поздновато ли для прогулок?

- А я не боюсь. Кто ж на меня старую покусится?

Крухов, которого одолевало желание двинуть старой по голове чем-нибудь тяжёлым и твёрдым, в ответ на это заявление решил дипломатично промолчать. А ещё вспомнил почему-то, что потерпевшую в "Преступлении и наказании" Достоевского, прочитанном ещё в средней школе, звали Алёной. Как бы там сказал Раскольников? "Колись, бабка!" – сказал бы он, доставая топор. Хотя нет, эту-то Аннушкой зовут. "Как у Булгакова", - мрачно подумал Крухов, ещё раз глянув на бидон в руках старой ведьмы.

С мыслью о том, что "всё, хочу под трамвай", Сергей Данилович молча открыл дверь, намереваясь отделаться от вредной, можно даже сказать, вредоносной бабки. Однако пока отключал сработавшую, как ей и полагалось, сигнализацию, пока звонил на пульт, что всё в порядке, вредоносный антиобщественный элемент в виде старой перечницы Аннушки, громыхнув пустым бидоном (фу-х!), проник в помещение, и стоял теперь, радостно оглядываясь.

"Дитя малое!" – подумал возмущённый Крухов.

- Бабуля, тебе что? Делать больше нечего? Чего вам надо?

- Дык, поговорить же, внучек! – та была искренне удивлена его непонятливостью.

- О чём? В такое-то время! – взвыл в тоске Крухов.

- О тебе, внучек! Самое время. Вот лет тебе, к примеру, сколько?

От такой наглости Крухов несколько обалдел и почти минуту ошарашенно оглядывал привычные стены прокуратуры в поисках чего-нибудь тяжёлого, или, в крайнем случае, колюще-режущего, однако, кроме дивана для посетителей и неподъёмной клумбы с засохшими цветами, ничего не обнаружил. Если бы он, как это предписывается разными приказами, получил на дежурство табельное оружие, здание прокуратуры могли бы сейчас наполнить звуки выстрелов. К счастью, следователи прокуратуры, и Крухов в их числе, не имели обыкновения ходить с оружием.

- Так сколько годков-то? – с инквизиторской неумолимостью спросила бабка, и Сергей Данилович "раскололся".

- Тридцать, - признался он, устало усаживаясь на диван.

- О! – обрадовалась мучительница, устраиваясь рядом. – Самая середина! Как там у вашего поэта? "Земную жизнь пройдя до половины..."!

- Это у какого - у нашего? У Пушкина что ли? – познания Сергея Даниловича в литературе ограничивались школьной программой и бесчисленными современными отечественными детективами с удручающе однообразными рисунками на обложках и такими же однообразными названиями – "Бандит", "Слепой", "Монах", "Кривой", "Хромой", "Тупой и ещё тупее", и как там их ещё зовут.

- Нет, у Данты италийского, который про тот свет писал, - просветила Крухова вредная старуха на этот счёт.

"Тебя там, поди, уже заждались, - подумал Крухов. – Интересно, фамилию, имя, отчество, место рождения, образование, семейное положение – тоже спрашивать будет?". Ощутить себя на месте своих подследственных было мало приятно, тем более, что старуха наводила на мысли не о нашем самом справедливом в мире правосудии, а скорее о святой инквизиции, тоже, кстати, италийской, как и упомянутый Данта. Или испанской? Хотя, святая инквизиция была, кажется, во всей просвещённой Европе. "Теперь вот и до нас добралась", - тяжело подумал Крухов. Думать ему вообще было сейчас тяжело.

- Небось, женат, двое детей, всё как положено?

Бабка была права. Крухов был женат и было у него двое детей – всё как положено. А ещё было у него желание вскочить и рявкнуть что-то на тему "вопросы здесь задаю я!". Но вредная бабка не была подследственной, так что, похоже, пришло ему время отвечать. Почему-то это пугало. Как будто что-то натворил.

"Так ведь ничего же не натворил особенного!" – подумал про себя Крухов, довольно быстро вспомнив всю свою, не богатую на события, жизнь. Вспоминать-то, собственно, было и нечего. Ничего плохого он за собой не помнил.

- А хорошего? – спросила старуха, сверлившая его глазами.

Крухову стало страшно.

Стены кабинета поплыли перед глазами. Пол ушёл из-под ног. Крышу просто сорвало случайным порывом – ветра ли, души ли непутёвой. Всё вокруг менялось до неузнаваемости. Пропадала знакомая улица, по которой годами ходил на работу, у лица у самого проплывала улица мутным потоком ставшего жидким асфальта, а потом и чистой, прозрачной, как струи Леты, воды.

"Какой ещё Леты? – постучался в голову вопрос. – Какой ещё Леты?!"

В самом деле – какой ещё? Одна она, Лета, в неё камнем канешь, один раз войдёшь, сухим не выйдешь.

Пропадали очертания знакомого по сотням выездов и просто прогулок города, словно была перед глазами карта, а кто-то её стер несколькими движениями, как птицы склевали когда-то план Александрии Египетской, предвещая богатство и многолюдство. Предвестьем чего было происходящее теперь?

Пропадал привычный мир, и почему-то было не жаль. Ни себя, ни мира. Вот и непривычный мир вокруг, вот и Ад, вот и Рай, и гора Чистилища – какое-то воспоминание из то ли прочитанного, то ли пролистанного то ли в детстве, то ли в юности. "Фауст?" – мелькнуло в голове. Нет, да и бабка не была похожа на чёрного пуделя. На Булгаковскую Аннушку с постным маслом она была похожа, неотвратимую, как смерть, многоликую, как жизнь. Вот уже и турникет, вот уже и трамвай, и красавица комсомолка в кабине, сосредоточенно глядящая на дорогу – мимо тебя, сквозь тебя... И на эту девушку в кабине трамвая тоже похожа странная бабка. Или наоборот? Те же седые от времени глаза, и насмешливо, словно язык дразнящегося ребенка, показывается из-под красной косынки невидимая для других седая прядь. И трамвай, глядящий сквозь тебя глазами девушки-старухи, приближается, неотвратимый, как время...

Всё красное. Закат с одной стороны, восход с другой, и безумно красное солнце в зените. Всё красное – будто смотришь на себя изнутри – пульсирует сердцем небо, струятся по венам судьбы-жизни. Всё красное, как косынка на голове старухи-девушки, только кое-где пробьётся седой прядью ледяная корка.

Что с тобой, Крухов? Что вокруг тебя происходит?

Всё меняется вокруг. Всё вокруг. Всё - вокруг, и только ты – в самом центре, ты сам – золотая середина. Средний во всем. Посреди людей, миров, времён.

Сколько тебе лет, Крухов?

Тридцать.

"Земную жизнь пройдя до половины"...

Колокол. Набат. Звон в ушах. Головная боль.

Колокол? Набат? Звон?

Звон! Звонок! Телефон!

- Да, Крухов слушает!

- Сергей Данилович, у нас ЧП!

- Пусть у вас и остаётся! Я здесь при чём?

- Пропал ваш задержанный. Драка в камере была, его сосед штырём пырнул, потом он...

- Что - потом он? Потом он - соседа? – высказал предположение Сергей Данилович.

- Нет, сам себя. А потом мы на миг отвернулись – нет его! Как сквозь землю провалился!

- Так под землёй и посмотрите! – рявкнул в трубку Крухов, после чего швырнул её на рычажки жалобно тренькнувшего аппарата. Подумав, позвонил в дежурную часть.

- Это Крухов. Уже регистрировали это покушение на убийство?

- Нет.

- А задержанного в изоляторе уже оформили? На управление телетайпограмму отбили?

- Нет ещё.

- Ну и не надо уже. Лист из книги задержаний вырвете, там у вас всё равно половины страниц не хватает, а остальные не по порядку идут...

- Хорошо.

- Не хорошо, а сейчас же! Если станет известно, что у вас жулик сбежал, а перед этим его же чуть не убили в изоляторе, начальство полетит! Но сначала вы успеете ощутить всю мощь начальственного гнева!

- Да мы знаем, - даже сквозь телефонную трубку было заметно, как улыбнулся дежурный. – Геннадий Евгеньевич уже приезжали, велели так и сделать, как вы сказали, вам собирались лично позвонить.

"Сообразительные", - подумал с неудовольствием Крухов, снова швыряя трубку. Событие было неординарное, можно даже сказать, что из ряда вон выходящее, ни в какие ворота не лезущее. Благо, что несостоявшиеся жертвы – друзья несостоявшегося убийцы, так что особых проблем с этим не будет. А иначе поди попробуй вырвать страничку из книги задержаний.

А вот и Коротков собственной персоной, да с собственной перцовой.

- Давай-ка обмоем нашего сбежавшего жулика, - заявил зам начальника РОВД от порога. – Не каждый день такое случается! Сбежал твой друг!

- Мой друг – друг твоих друзей. Каратэиста помнишь? А тот, что пропал, как раз и есть несостоявшийся труп из машины, которую ты, Геннадий Евгеньевич, на своём броневике протаранил.

- Серьёзно, что ли? Какое совпадение! – искренне изумился Коротков.

- А что будешь делать, если труп найдут? Там, говорят, его сосед по камере пырнул, потом он сам себя... Врачей же, небось, вызывали?

- С этими я утрясу. Нам показатели портить ни к чему. А раз уж у него хватило сил сбежать, после того, как врачи сказали, что он не жилец, значит, хватит сил и за границу моего района уйти. А там – хоть трава не расти.

- Не твоя, случайно, работа? – шевельнулось в груди у Крухова нехорошее подозрение. От Короткова всего можно ожидать...

- Нет, - сказал полковник. И добавил: - К сожалению. А неплохо было бы. Сам бы порвал на части...

- Ты что, совсем сдурел, Коротков?

- Твоё здоровье, Крухов! Не боись, я шучу. А мои ребята поищут этот восставший против законов природы и государства труп. Если он ещё жив – подлечат и объяснят, что так вести себя нехорошо.

- А если он уже?

- Мне на моей территории лишние трупы не нужны. У нас и так показатели не ахти какие за полгода. А тут и девять месяцев скоро, так что хоть рожай положительные результаты.

Ну и хрен с ними, с ментами, - махнул на всё рукой Крухов, в том числе и на себя, отмахнувшись от случайно проснувшейся совести. И почему-то он был уверен, что оснований просыпаться у совести не было. Всё случилось так, как должно было...

По улице шла, улыбаясь, девушка в красной косынке. Из-под косынки выбивалась седая прядь. Из бидона, который она держала в руке, падали на асфальт жирные капли, растекаясь маленькими круглыми кляксами, искрящимися в лучах выползающего на небо, как медведь из берлоги, солнца. Недоспавшее летнее светило играло лучами в странную игру с этими жирными кружочками-каплями, расцвечивая каждую двенадцатью делениями. Словно циферблаты из земли в небо глазели, правда, без стрелок. Оброненные временем часы, дни, годы...

Девушка шла и улыбалась, и седой локон не казался неуместным. Наоборот, неуместной была её юность рядом с вечностью, выглядывающей из глаз.

Где-то позади, за спиной девушки с глазами старухи осталось здание прокуратуры, кабинет старшего следователя Крухова, и сам следователь Крухов, пытающийся растворить угрызения совести в принесённой полковником Коротковым водке. Получалось не то, чтобы очень – так, средне. Да и сам Крухов был средним человеком. Средним во всём. Эдакая золотая середина мира, пуп земли...

Девушка улыбалась.

Семеш. Взгляд со стороны и от первого лица

Меньше всего это было похоже на пробуждение. Какое же к чертям пробуждение, когда вокруг ночь?..

Ночь, темно, и не видать ни зги. Хотя нет, вот какая-то зга проявилась во мраке обесточенной для профилактики улицы. Или для экономии? Какая разница. Проявившаяся в ночи зга больше всего напоминала машину. Белую – должно быть, от страха.

Семеш уже видел её. И смутное пятно человека рядом с ней тоже было знакомо. Больше всего это пятно походило на улыбчивого Андора – но только походило. На самом деле это был Угрюмов Андрей Васильевич, оперуполномоченный уголовного розыска, нарвавшийся уже однажды на злого Женьку.

- Ты кто? – спросило пятно, похожее на Андора, пятно-Угрюмов. Не человек – пятно...

- Сам ты кто, - ответил Семеш. Ему хотелось спать. Неважно как – в Аду, в Раю, на ступенях Горе-горы-Чистилища, в мягкой постели, в камере следственного изолятора... Лишь бы спать.

- А! Вот это кто! – обрадовано сообщил кому-то Угрюмов и добавил, уже обращаясь к Семешу: - Поговорить надо.

- Говорите, - не стал возражать тот, заметив, что из машины выбираются ещё трое. – Вон вас сколько – между собой и поговорите.

Эту шутку он не так давно услышал от Женьки. Смешная, наверное, шутка. Только никто не засмеялся.

- А ты почему не в камере? – поинтересовался один из потенциальных собеседников, посветив в лицо Семешу лучом ручного фонарика. Глаза, и без того слипавшиеся, закрылись. – Тебя ж закрыли только что! За попытку убийства!

- Так ты у нас из-под стражи сбежал? – хмыкнул ещё один из четвёрки, оказавшийся к тому времени у Семеша за спиной. – Парни, по нему ж можно стрелять без предупреждения. И всё будет по закону – о милиции, который. А уж спецсредства и физическую силу к нему – применяй, не хочу!

- И применим! – согласился с товарищем близнец Андора.

- Не хочу, - не открывая глаз, сказал Семеш.

В глаза снова посветили фонариком. А потом просто засветили в глаз. Так, что фонарь наверняка останется.

- Не хочет он, сука!

Дальше били уже все четверо. Эх, корни-веточки!.. – подумалось Семешу. Наломают ведь дров, дураки беспробудные...

- Он что – не шевелится? – обеспокоено спросил один из четверых.

- Тебя б на его место – ты бы много нашевелил?

Сон не шёл. Ни в одном глазу. Говорят, беспробудные, чтобы посмотреть свои неправильные сны, начинают считать баранов. Один баран, два барана... А потом засыпают.

Ну, что ж. Посчитаем. Баранов. Может, если посчитать им рёбра-кости, то быстрее в сон отправят? Только считать надо так, чтобы у них другого выбора не было – или его в сон, или сами... Третьего чтоб не дано.

По-прежнему не открывая глаз – на ноги. Зачем дереву глаза? Особенно Дереву Жизни. И дальше – пешком на небеса, корнями в солнце впиться, как Женька... Ох, корни-веточки! Полетят сейчас щепки да сучья во все стороны!

Драться с закрытыми глазами оказалось на удивление легко, благо, своих тут не было. Ничто не заставляет умерить пыл, сдерживать движение. А что ничего не видно – чего тут смотреть-то? Бей – своих здесь нет, а чужие пусть боятся.

Нога ткнулась в чью-то голову. Теперь, не останавливаясь, всем телом туда. Всем, что есть – ноги-корни, руки-ветви, голова-крона, что в облаках путается... Всем, что у тебя есть – разбить, сокрушить, как травинка пробивает камень – и к свету...

Второй попытался схватить за руку. Как ухватил, так и отпустил – теперь за свою держится, рывком выдернутую из сустава плечевого. А теперь ногой – в то же плечо. Вою-то!

Да когда же они поймут, что он смерти ищет? Своей ищет, но ведь и любого из них может найти раньше времени, если не поймут...

Ещё один попался под руку... Под другую... Вот уже под ногами корчится...

- Не закрывайте мне его!

Голос шёл из-за левого плеча. До кричащего – шага четыре. Кажется, именно в той стороне стоит белая от страха машина. На голос – прыжком. Корни в небо, в солнце, в звёзды...

Грохот. И боль – будто камнями закидало – в грудь, в плечо... Твердь небесная не выдержала? Раздалась, треснула скалой под корнями?

Снова грохот. Сверху. На грудь – тяжестью, болью, небом рухнувшим...

- Ты же его убил, - откуда-то очень издалека раздался голос Андора. Или кто он здесь, этот улыбчивый Андор?

- А иначе он бы нас поубивал, - сухо треснул голос того, что просил не закрывать.

Грохот. Последний кусок неба свалился на голову. И расплющил.

Неужели – сон?..

Сон.

Угрюмов Андрей Васильевич сотоварищи. Взгляд со стороны

Тишина царила в переулке, радуясь своей победе над недавним грохотом выстрелов и эхом, ими рождённым, и так долго не желавшим умолкнуть. Тишина выпрямилась во весь рост, гордо подняла голову, молча улыбнулась звёздам, на которые так приятно смотреть в тишине. На которые так приятно смотреть тишине. Звёзды мигнули тишине и посмотрели чуть в сторону. Тишина тоже бросила взгляд туда, куда смотрели звёзды, на которые так приятно смотреть. Брошенный взгляд во что-то попал, и что-то с грохотом упало на асфальт. Тишина испуганно шарахнулась прочь – что-то, упавшее на асфальт вместе с грохотом, оказалось пистолетом.

- Что, в голову в упор попасть смог, а в кобуру слабо? – спросил кто-то, глумясь над недавно чувствовавшей себя победительницей тишиной. Тишина махнула рукой на это безобразие и, тихо всхлипывая, убралась прочь из переулка.

- Что с телом делать будем? – спросил Угрюмов.

- А что с ним сделается?

Угрюмов огляделся. Вообще-то тел на асфальте было три, но два уже начали подавать признаки жизни. Третье же никаких признаков не подавало, кроме, разве что, тех, что прямо указывали на смерть, наступившую явно не по естественным причинам. Причём, наступившую парню на голову – кровищи вокруг... Хотя, почему это причины - неестественные? От пули в голову любой умрёт – это очень даже естественно.

- Иди, звони Короткову, - сказал Угрюмов стрелявшему, совладавшему наконец с пистолетом и кобурой.

Переулок бы, что называется, глухой. А ещё он был слепой, и хорошо бы, чтобы оказался ещё и немым. Так странно получилось, что ни одно окно сюда не выходило.

"Во постарались строители. Как нарочно для таких целей", - подумал Угрюмов, глядя на "цель". К его удивлению, тело имело место двигаться. После того, как волосы на голове и пара-тройка извилин в ней встали дыбом, Угрюмов задумался о естественности смерти после выстрелов в грудь, голову, ещё куда-то... Как достал свой пистолет, он не заметил, не заметил и того, как поднял флажок предохранителя и судорожно передёрнул затвор. Заметил неподдельный ужас на лице месяц назад назначенного из стажёров на должность опера Серёги, с которым вместе почти весь этот месяц обмывали его назначение. Только этот неподдельный ужас товарища по оружию заставил его опустить руку с пистолетом. И ещё раз оглядеться. Тел на асфальте было только два. И оба подавали признаки жизни.

- Где он? – сдавленно спросил Угрюмов у глухого, слепого и немого проулка, и, не дождавшись ответа, принялся осматривать место происшествия. Кровь то стыла в жилах, то наливала глаза и выполняла прочие, приписываемые ей функции, заставляя оперуполномоченного Угрюмова попеременно бледнеть, краснеть, а то и принимать иные, менее свойственные человеческой коже оттенки.

- Где кровь? – спросил он, всё так же не дожидаясь ответа. Вообще-то правильно делал, что не дожидался – ответ явно не спешил.

Прыткий стрелок, посланный звонить Короткову, вернулся через час.

- У меня такое впечатление, Коля, - сказал малость пришедший в себя Угрюмов, - что для того, чтобы просто позвонить Короткову по телефону, тебе пришлось телефон сначала изобрести, купить необходимые детали, собрать их вместе, провести телефонную линию, а потом ещё полчаса бегать в поисках жетона, так как по ошибке изобрёл ты, Коля, платный аппарат. Что сказал Коротков?

- Куда вы дели тело? – то ли спросил, то ли ответил Коля.

После этого то ли вопроса, то ли ответа в глухой и слепой переулок снова заглянула тишина. Гордо распрямлять плечи, глядя на понурые фигуры сотрудников правоохранительных органов, она на этот раз не стала, готовая в любой момент сорваться с места и скрыться за углом.

- Нас утро встречает прохладой, - пропел неожиданно уже месяц как не стажёр Серега. – Ты бы пистоль в кобуру спрятал, Угрюм, а то я тебя боюсь больше, чем Колька. Тот хоть по врагу стрелял. А ты...

- А я – по принципу "бей своих, чтоб чужим не досталось". Ладно, поехали. Нет тела – нет дела. Как говорили древние греки, ин вино веритас, что значит – кто не работает, тот не пьёт.

- Ну, что? В отдел?

- А куда ещё?

- Да есть пара местечек.

- Да? А я себе места не нахожу! Но сначала всё-таки в отдел.

Перепуганная насмерть машина бледнела в конце переулка. Заводиться по-хорошему не хотела и вообще вела себя безобразно. Через полчаса упорной борьбы она, наконец, соизволила чихнуть через выхлопную трубу, прорычать, выражая своё несогласие с творящимся произволом, и только после этого повезла героев национального сыска по месту несения службы.

- Зато отписываться не придётся. У тебя патроны ненужные есть? Запасные?

- Обижаешь, Угрюм! Как же в нашей работе без запаса ходить? Мало ли, когда пострелять захочется.

- Где брал-то?

- Тебе скажи!

- А по чём?

- Да по морде ему, гаду, по морде – а потом по комнатам пришёлся...

- Это ты с Ваней Хромым, что ли, так обошёлся?

- Ну?

- Больше не надо.

- Да мне больше и не надо. Я взял – на год хватит, если экономить.

- Хватит и от трёх до семи, если не от пяти до двенадцати...

Вот на этой оптимистической спортивной ноте мы и оставим на время наших героев, которых впереди ждал "ковёр" в кабинете у непосредственного начальника, разбор полётов, полоскание мозгов, перемалывание костей и прочее, и прочее. Обычные будни, в общем. Будни – это от слова "будить". Приходишь на работу после бессонной ночи, закрываешься в кабинете и просишь кого-нибудь: "Будни меня ближе к обеду". Обычные будни.

Семеш. От первого лица

Лес. Почему лес? Я же не убил себя. Да и деревья не стонут, не воют, не плачут, кровью не истекают – только корнями за ноги цепляются.

Холм. Почему холм? Горе-гора? Не похоже. Тащу себя вверх, глядя на свет, режущий глаза. Свет? Горние Выси?

Что же это?

Или я просто схожу с ума? Память о рухнувшем всей тяжестью на голову небе заставляет подогнуться колени. Падаю, утыкаюсь лицом в редкую траву.

Что-то заставляет меня подняться, забыв про слабость и усталость. Что-то было гордостью, что-то было тяжёлой львиной лапой, перевернувшей меня. Что-то было львиными глазами, заглянувшими в мои глаза, до самой души доставшими взглядом, до души, молящей о наказании, о чём угодно – но по заслугам, а не так бессмысленно и жестоко: железным штырём в бок, или всей тяжестью неба на голову. Накажите меня по заслугам! Слышите! Наградите меня по заслугам! Судите меня по делам моим, а не по нелепому капризу вашему!

И моя гордость, тряхнув огненно-рыжей гривой, рыкнув во всю глотку, оскалив клыки и выпустив когти, погнала меня вверх.

"С ума схожу, иль восхожу к высокой степени безумства?" – пронеслась в голове строчка из песни, краем уха услышанной в неправильном мире, где те, кого я знал, мне не знакомы, где я – не я, где всё наоборот.

С ума схожу... Восхожу...

Свет. Яркая вспышка, сжегшая меня дотла. Цвета, звуки. Кто-то зовёт меня за собой – иду на голос. Кто-то просит меня остаться – не оборачиваюсь.

"Куда вы дели тело?" – слышу голос у себя за спиной. И довольным котом мурлыкает гривастый лев, облизывая кровь с клыков, насмехаясь над нелепыми поисками тех, что копошатся там внизу, в тёмном коридоре слепой глухонемой улочки, перегороженной побледневшим механическим монстром, улочки, где меня расплющило небо...

С ума схожу, иль восхожу?.. – вопрошал печальный женский голос.

А разум-проводник, вырвавшись из оков земного тела, повёл душу дальше...

Беспробудные, засыпая навсегда, оставляют тело, в котором носили наяву свою душу. Спящие со смертью носят наяву душу в теле, а во сне... А во сне они меняются местами. И львиная гордость моей души несёт в себе пожранное тело, несёт аккуратно, как плод во чреве, живой плод, которому вот-вот предстоит родиться, проснуться, открыть глаза – и заорать на этот мир...

Но пока я молчал, мягким кошачьим шагом приближаясь к запертым воротам, ведомый разумом-проводником, что идёт рядом со мной, чуть впереди – но не во мне. Значит, и впрямь сошёл с ума?

- То ли ещё будет! – смеётся надо мной мой проводник.

- Куда ты ведёшь меня, разум?

- Иди за мной, безумие! – оборачивается он. – Иди!

Ворота. Надпись над ними, не изменившаяся со времени моего первого сна.

"Оставь надежду, входящий".

Но почему лес, почему холм, почему зверь, почему?.. Раньше Навь начиналась от ворот, к которым мы попадали сразу из Яви. Что же изменилось?

- Может быть, ты? – смеётся разум.

"Оставь надежду, входящий"

***

В воротах стоял бес.

- Куда? – грозно нахмурившись, спросил он.

- Туда, - несколько неуверенно показал я на вход в Ад.

Бес с сомнением долго рассматривал меня, будто решая, стоит ли впускать. Это было что-то новое, и я тоже принялся во все глаза смотреть на беса. Во все свои два, во все его три, из которых средний, расположенный чуть выше остальных, постоянно хитро щурился, словно говоря: "Я тебя насквозь вижу". Или: "Я тебя в упор не вижу", - что, впрочем, означает то же самое.

"И давно здесь так?" – подумал я. Бес был одет в некое подобие формы, словно солдаты гвардии Конвея. Носил он свой наряд, состоявший из короткой туники со значком у плеча, с лёгкой небрежностью, доходящей до полной неряшливости и абсолютной нелепости. Трезубец тоже был украшен чем-то вроде вымпела, однако разобрать символику не представлялось возможным.

- Ну, что уставился как баран на новые ворота? – впросил бес, закончив процедуру моего осмотра. – Это уже просто ни в какие ворота не лезет! Стоишь на посту, приходят всякие, нарушают что попало! Стой, кто идёт! – с некоторым запозданием вспомнил он требования караульного устава и поднёс трезубец к моему лицу. Почему-то я подумал, что делая ему глазные отверстия, создатель этого беса воспользовался именно этим трезубцем, а потом всучил его в руки своему неудачному творению, завещав пополнять мир себе подобными. Что он, похоже, и собирался сделать.

Позади меня уже собралась солидная очередь, и суровый страж со вздохом опустил своё грозное оружие.

- Ну, чё стал? Не мешай движению! В колонну по одному, руки за голову, шагом марш! Порядка не знаете?

Порядка я не знал, как, похоже, и шедшие за мной. Но их это не удивляло, а я-то был здесь не в первый раз...

Сцепив руки за головой, я прошёл под аркой распахнувшихся ворот, оставив надежду при себе, вопреки требованию. Пригодится.

По ту сторон ворот стояли ещё двое бесов в таких же "костюмах".

Да что ж это творится?

Ещё один сидел за столом, заваленным какими-то бумагами.

Вошедшую колонну один из бесов – Загребала, судя по багру в лапах, - криком "напра-во!" превратил в шеренгу, после чего пришёлся вдоль, поочередно тыкая пальцем то в одного, то в другого, повторяя, как попугай: "Ты! Шаг вперёд!". Ослушаться никто не решился. Я тоже.

- Сомкнись! – прозвучала новая команда. После чего тех, что остались позади, развернули "нале-во!" и в колонну по одному шагом марш.

Чуть в стороне я заметил мерно шагающих в составе нескольких каре, построенных двадцать на двадцать, ничтожных. Над этими отрядами такими же ровными шеренгами-колоннами гудели слепни и прочие осы. За порядком в рядах караемых и карающих следили всё те же униформированные бесы, да наверху вились несколько гарпий. Время от времени насекомые, как по команде, опускались на марширующих, дружно кусали и вновь взмывали в воздух. Ничтожные, опять же, как по команде, дружно издавали болезненный вопль, и, подняв поочередно левую, потом правую руки, чесали ужаленные места. Нарушавшие общее единообразие мгновенно выхватывались длинными бичами и баграми бесов из общих рядов, ставились в положение "упор лёжа принять", после чего, тут же облепленные летающим гнусом, начинали отжиматься.

Это забавное зрелище отвлекло меня от собственных дел. Стоя первым в колонне, я оказался последним в шеренге, потому-то до меня и очередь дошла лишь спустя некоторое время.

- Грешник!

Пропустив крик мимо ушей (каюсь, не сразу сообразил, что обращаются именно ко мне), я тут же получил тупым концом трезубца между ушей. Это быстро вернуло меня к действительности. Или это всё-таки сон?

- К столу! Ознакомься!

Мне был протянут лист бумаги. Меня это несколько удивило, так как у остальных грешников – я успел обратить на это внимание, - были довольно толстые папки. Кстати, бес, протягивавший мне листок, был тоже удивлён тем, что листок всего один. Довольно большой, но, всё равно, только один.

Моё имя, дата рождения, дата последней смерти, факторы из предыдущих жизней, влияющие на тяжесть наказания, как то: рецидив, неоднократность, стойкая склонность к совершению нарушений определённого рода, врождённые и приобретённые качества...

- Что это? – спросил я.

Бес за столом сделал большие глаза.

- Не понял? - сказал он после продолжительной паузы. В этом я был с ним согласен. – Откуда ты, вообще, такой взялся?

Это меня удивило ещё больше. Новые порядки – ладно. Но, неужели, кроме меня здесь не прошёл ещё ни один из спящих со смертью? Судя по тому, как сидящий передо мной бес (надо сказать, уже сидящий у меня в печёнках) изумлённо сравнивал мой листок с папками и томами остальных новоприбывших, подобное явление было ему внове.

- Что значит "факторы из предыдущих жизней"? – спросил он, ткнув корявым пальцем, увенчанным на конце не ногтем или когтем, а миниатюрным копытцем, в листок с моим именем. – У других такого нет!

Для убедительности он открыл передо мной несколько верхних папок. У других такого не было.

- А много ль тебе годиков, детинушка? – прищурился мой собеседник. – Не тянешь ты что-то на невинного младенца, несмотря на послужной список. Ты как, вообще, сюда попал?

- Как всегда, - начал было объяснять я, но тут на столе выросла новая стопка бумаг. Бес остервенело глянул на меня, на стол, на приближающуюся колонну новоприбывших...

- Нет у меня времени с тобой возиться, - махнул он рукой. – Получи. Распишись здесь, тут и там... Да не там, а здесь! Пошёл на Ахерон!

Последнее он произнёс таким тоном, будто выругался. И вручил мне какой-то кругляш.

Сжимая в руке стёртый сотнями рук жетон из неизвестного металла, я направился к реке скорби.

- Что здесь творится? – поинтересовался я у стоящего возле вымощенной, как ни странно, камнями, а вовсе не благими намерениями дороги Загребалы. Тот лениво ткнул в мою сторону трезубцем. Я так же лениво увернулся. Бес так же лениво рухнул носом в мощёную дорогу, не встретив на пути препятствия в виде меня.

Нововведения в Нави и меня заставили по-новому поглядеть вокруг. И вести себя по-новому. Кстати, никакой мощёной дороги во время предыдущих посещений я не замечал. Сколько же времени прошло здесь, где время, казалось бы, не имеет уже никакого значения?..

Оторвав лицо от булыжника дороги, Загребала дико заверещал.

"И не лень ему", - подумал я не уворачиваясь от трезубца, а хватая его за древко и ведя по оси вокруг себя. Посолонь. А потом, встретив вцепившуюся в дерево лапу – резко обратно, мешая восход с закатом, противника с землею...

С двух сторон ко мне бежали ещё двое – один с кнутом, другой... Нет, не с пряником. С трезубцем. В его-то сторону я и кинулся, так как Ахерон уже поблескивал маслянистой грязью своих волн у него за спиной. Пока он вынимал из брюха трезубец, заставляя споткнуться кнутоносца, я успел добежать до переправы, и, прыгнув в толпу, устроить не малую кучу-малу. Когда все наконец поднялись, я уже затерялся в глубине строя, неотличимый от прочих душ. Разве что, внутри моей души уже росло живое тело. Росло, срасталось, разорванное моей львиной гордостью на куски и пожранное без остатка. Скоро совсем срастётся и наружу полезет. Но впереди ещё вся ночь.

Истёртые металлические жетоны сдавались кентаврам у переправы. Принявшая нас на борт ладья мало напоминала с самых первых снов знакомый чёлн Харона. Да и сам Харон напоминал только о необходимости вести себя на борту поспокойнее, используя для этой цели весло. Ладья была значительно больше той, что не раз перевозила меня на тот берег, но в ней всё равно было тесно.

Это было, как дурной сон. А чего я ждал? Сначала неправильная явь, где я – не я. Теперь вот все это... Дурной сон. Дурная явь. И вообще, мне дурно!

Впервые меня укачало во время переправы. Свесившись через борт, я увидел многочисленные лопасти, которые, вращаясь, и влекли нашу ладью вперёд, вопреки воле волн. Получив веслом по голове, я получил счастливую возможность ознакомиться с этим новшеством поближе... Заканчивал я переправу вплавь, разрываемый на части грызущими меня сомнениями в реальности происходящего.

Дурной сон.

- В колонну по одному! Руки за голову! Шагом...

Дурной сон.

- ... марш!

Дурной сон.

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со стороны

- В колонну по одному! – орал один из бойцов. – Руки за спину! Вперёд шагом марш!

Крухов отошёл в сторону, пропуская колонну арестованных, шагавших к автозаку под конвоем нескольких автоматчиков. Рядом весело прыгал один из отделовских псов, так и не наученный толком ни след брать, ни ловить и хватать. Просто здоровенный добродушный пёс, размером с небольшой автомобиль...

Арестованных плановым этапом отправляли из райотделовского изолятора в тюрьму. Подстриженные под "нам не страшен чёрный блох", они, опустив головы, тоскливо брели к автозаку, будто шли на казнь, да впридачу ещё словно бы тянули на себе какой-то тяжкий груз. Подсаживаемые пинками конвоиров, бритые налысо уголовники споро заняли свои места. Согласно купленных билетов.

Чем-то это напоминало Крухову Ад. "Почему Ад? – сам себе удивился старший следователь прокуратуры. – Разве я его видел?". Сергей Данилович огляделся - и пришёл к выводу, что, пожалуй, видел.

- Ну, раз уж пришёл, заходи, - дружелюбно хлопнул по плечу задумавшегося следователя уже изрядно осточертевший ему в последнее время Коротков. В ответ на этот хлопок по плечу захотелось заехать заместителю начальника отдела по лицу, причём, желательно ногой. Но махать ногами Крухов не стал, оправдавшись перед собой тем, что "руки заняты". Последнее было истиной правдой в последней инстанции без права обжалования – в левой руке Сергей Данилович держал дипломат, в правой – сигарету.

- Я как раз к тебе, Евгеньич, - сказал он, отложив применение физического насилия в отношении комодоподобного Короткова в долгий ящик, забив этот ящик гвоздями, закопав и поставив многотонное надгробье над могилой.

- Пойдём в кабинет или здесь прямо? – несколько криво улыбнулся Коротков.

- А тебя тоже слушают? – мягко намекнул Крухов на возможные средства оперативного слежения в кабинете. Так со стороны можно было подумать, что о дисциплине спрашивает.

- Тебе ли не знать, Данилыч, что и у стен бывают уши, начальники, корыстные интересы и низменные побуждения.

Данилыч согласно кивнул. Бывают.

- Что с моим несостоявшимся убийцей? - задал он вопрос Короткову.

- Не состоялся, - Коротков равнодушно повёл плечами.

- А что с моим несостоявшимся убитым?

- Тут всякое может случиться.

- А заявление их по видику и колечку?

- Ну, не все же преступления мы можем раскрыть! Ты же не хуже моего знаешь!

- Знаю, - согласился Крухов. – Не хуже. Кто будет с ними беседовать? С потенциальными жертвами? Мне пойти, или ты пошлёшь?

- Заявление было?

- Не было.

- Ну, значит, я и сам могу послать. Не таких посылали.

Крухов задумался.

- Знаешь, я всё-таки к ним сначала сам схожу. Прежде, чем ты пошлёшь. Объясню ситуацию.

- Давай.

"На", - подумал Крухов, но вслух ничего не сказал. От сигареты остался один фильтр, который и был с отвращением брошен мимо урны. Рука была свободна, так что ничто не мешало заехать как следует... Но не было уже и Короткова под рукой – разговор окончен, собеседники простились. Желание совершить физическое насилие над заместителем начальника отдела так и осталось в долгом ящике, и эксгумация не намечалась.

"Какой там адрес?".

Уже садясь в машину, Крухов оглянулся. Положительно, он уже видел Ад. Только где? Да здесь, конечно, где же ещё? Вот же он, вокруг. Оставь надежду, входящий...

Автозак тронулся.

Бестолковый пёс щёлкнул зубами на одно из колёс. Повезло, что не достал.

Семеш. Взгляд со стороны

Возле Миноса бегали какие-то тёмные личности в униформе, все с хвостами разной длины и с выражениями глубокой озабоченности на лицах, мордах, рылах, харях, физиономиях, мурлах, рожах и прочих проявлениях творческой фантазии в сочетании с человеческой и нечеловеческой жестокостью. Каждая из тёмных личностей держала в руках пачки расчётов и чертежей, с которыми поминутно подбегала к Миносу за резолюцией.

Да Минос ли это? Справедливейший из судей, облачённый в некое подобие судейской мантии, восседал за огромным каменным бюро. Рядом с ним были всё те же тёмные хвостатые, но вот собственного хвоста справедливейшего из судей видно не было.

- Это что? – грозно вопрошал Минос одного из хвостатых подручных. – Тебя сколько можно учить? Ты представляешь, куда он упадёт после такой траектории?

- Так, может, он дальше пешком? Там люди умные, дорогу подскажут, - плаксивым голосом пытался оправдаться хвостатый.

- Там-то умные! А здесь? Ты зачем сюда поставлен? А-то ведь я могу тебе дорогу подсказать! – горячился Минос, тряся хвостатого за ворот униформы. – Иди пересчитывай!

- Так ведь уже время запуска...

- Вот и поторопись!

Разговор Миноса с подручным ничуть не прояснил происходящего вокруг. Семеш удивлённо пристроился в хвост одной из очередей, поторапливаемый ежесекундно тёмными и хвостатыми. Каждый из очереди поочередно заходил в маленькую кабинку, выводился уже с другой стороны и был направляем хвостатыми к формируемым неподалёку колоннам. Там уже ждали бесы в привычной униформе, и – "шагом марш!".

Дождавшись своей очереди, Семеш переступил порог кабинки. Его тут же облепили хвостатые. Хвост каждого был размечен делениями, и служили эти хвосты, судя по всему, для измерений. Мгновенно опутанный хвостами, Семеш терпеливо ждал, что же дальше. Ему измерили рост, объём головы, груди, плеч, бёдер, после чего подвели к хвостатому, зачем-то привязанному у самого потолка. Причина оказалась – хвостатый выполнял роль весометра. Обхватив Семеша вокруг талии, этот во всех смыслах слова весовщик (и взвешивает, и сам на весу постоянно) начал отрывать его от пола. Другая тёмная личность, стоя рядом, внимательно следила за происходящим, после чего делала какую-то отметку в графе "вес" в очередной бумажке. На чём хвостатый и тёмный основывал свой вывод, Семеш не понял – на том, который его отрывал от пола, никаких меток заметно не было.

Последней формальностью оказался вопрос, заданный очередным хвостатым, сидящим за бюро у выхода:

- Боитесь высоты? А падения с неё?

Получив в ответ последовательные мотание головой, а потом кивок ею же, хвостатый повторил указанные движения собственной башкой, после чего кивнул ещё раз и внёс последнюю запись в расчерченный на графы документ, который вручил в руки Семешу.

- На выход! Следующий!

Идя к выходу, Семеш заглянул в листок. Кроме веса, роста, объёмов и каких-то ещё, не понятых им характеристик, в самом низу стояло: "Годен".

"Да что же это такое?" – думал он, подгоняемый Загребалами, занимая место в одной из колонн.

Их привели на площадку, где возвышались несколько десятков катапульт, рассортированных по размеру и мощности. Хвостатый, стоявший у входа на площадку, глянув мельком в протянутую Семешом бумажку, отдал какое-то распоряжение, и Семеша направили пинками к одной из катапульт...

Хороша Преисподняя с высоты птичьего полёта. Летишь, ни о чём не думаешь, ничего не видишь – ночь ведь вечная вокруг – кроме вспыхивающих внизу Кругов с огненными наказаниями.

- Какой Круг? – думал Семеш, пытаясь вспомнить, что же сказал последний хвостатик у входа на площадку с катапультами. Тщетно.

Высоты Семеш не боялся. Но всё когда-то кончается...

Коротков Геннадий Евгеньевич. Взгляд со стороны

"Что за бред?" – размышлял Коротков, разглядывая меч, изъятый с места так и не состоявшегося убийства.

Поведение молодёжи, а конкретно тех четверых, было каким-то неправильным. Да и не только поведение.

Ехал занятой человек по очень важному делу – и надо же! Какая-то мелочь оказалась на дороге. Важная встреча полетела коту под хвост к чертям собачьим. А потом этот молодчик ногами ещё махать стал. Подослали? А как иначе объяснить эту комедию с якобы погибшим в аварии вторым молодчиком? Да никак не объяснить.

Ну да, сам Коротков погорячился – со всяким бывает. Послал Зонтика на квартиру к первому юнцу, ребят своих посылал. Зонтик своё дело сделал, ребята же свои обделались – первый юнец уж больно горазд оказался размахивать конечностями. Так что, куда ни кинь, а всюду у тебя клин, Коротков. И с Зонтиком – зря, и с мордобитием... Погорячился. Теперь юнцы собрались и дружной компанией написали заявление о краже. Ну это ладно, это соседний райотдел, пусть работают – Зонтика хрен поймаешь. А вот разборки между собой с применением холодного оружия в стане противника? Как это объяснить? Что ж за ребятки такие? Из каковских будут? Сейчас только конкурентов не хватает молодых да безбашенных. На кого они работают? Или – кто работает на них?

Ну, в конце-концов, под рукой не только оперсостав, можно ведь и бойцов со стороны, вне штата, найти. Те работают понадежнее, они и порасспросят ребят, как следует понимать их поведение. По понятиям разведут, с пониманием отнесутся...

На столе жмурилась в лучах горящей настольной лампы змейка кольца, "изъятого" Зонтиком. За хвост себя кусает гадина – и хоть бы хны...

Геннадия Евгеньевича Короткова не занимали идеи мирового господства. Ему бы вполне хватило города. Чтобы с непонятной никому гордостью шерифа из американского вестерна можно было сказать: "Это мой город".

Этот город уже и был практически весь – его. Магазины, рынки – всё почти своё. Тишь да благодать, да уверенная борьба с преступностью, которая зачастую заканчивалась полной победой – побеждённые послушно склоняли головы и приносили клятву верности. Всё как в романах, которые Коротков не читал. Он не собирался организовывать "семью" – он слишком не любил окружающий мир и себе подобных, чтобы с кем-то родниться. Так что, ни о какой мафии и речи не шло – какая к чёрту семейственность в делах! Кровь, она у всех одинаковая, а вот мозги и способности разные. У Короткова была не семья, у него была армия. Причём, с пожизненной службой. Армия слаженная, сильная, он даже думал, что непобедимая...

И тут – на тебе! Соринка попала в глаз – и не страшно вроде бы, но и не приятно. А армия против соринки в глазу не поможет – даже самый тупой из генералов это поймёт. Соринкой в глазу оказались эти молокососы, которые почему-то вывели Короткова из себя – внезапно, не понятно чем, как, почему... Как та самая соринка. И ведь торчит соринка в глазу, свербит в мозгу, колет шилом в заднице! И армия тут беспомощна и бесполезна – не помогут тупые головорезы одолеть непонятное раздражение...

Меч удобнее устроился в ладони, будто пожал её. Или сжал изо всех сил, желая припечатать к плоскости стола, как эти, в армрейслинге – кто кого... Рука к руке – и дави изо всех сил.

Змейка на столе зевнула, выпустив на мгновение из пасти кончик хвоста.

"С ума схожу?" – подумал Коротков, хватая гадину за шею и заглядывая ей в глаза. Та не стала играть в гляделки, зажмурилась, обвилась вокруг пальца блестящим кольцом ("Так ведь это и есть кольцо!"), и снова вцепилась себе в хвост. Но сначала – показалось? – погрузила клыки-иголки в палец.

"Яд?" – подумал Коротков, оглядываясь.

"Ад?" – подумал Коротков, оглядевшись.

Ад молчал. Ад встретил его как и всех прочих.

Дит его знает, кто. От первого лица

Я никогда не думал, какими должны быть Ад и Рай, и должны ли они быть вообще. Я не разделял их по кругам и грехам, я вообще не разделял их – Ад и Рай. Я жил созданием миров, и этот был лишь одним из множества. Я рождался с ним, я рождался им, я умирал с ним, я умру им, чтобы стать собой. Я умру с миром, я стану собой, мир станет миром.

Я не думал, что справедливость - это лишь кара за грехи и награды за добродетели. Я просто становился миром, был им и буду снова и снова, каждый раз – с нова, каждый раз с начала.

Я думал так, я так жил.

Пока во мне не появился этот мир и не разорвал меня на части. Добро и Зло поделили между собой мир-меня, Рай и Ад сражались друг с другом за каждую лишнюю душу, совершая зло во благо и наоборот.

Они сражались за каждую лишнюю душу, забывая, что самая лишняя душа здесь – моя душа, разорванная на части и потому не умеющая уйти, покинуть бренное тело этого нового мира. Лишняя душа. Третий лишний. Третий. Я.

Я пропустил этот мир через себя, и он ответил мне взаимностью, протянув через все свои круги – Ад, Рай... Теперь оставалось последнее испытание – пройдя через смерть, я должен был пройти через жизнь. Через простую человеческую жизнь. Самую простую, самую среднюю... Я шёл. Через. Насквозь.

Вынь мою душу, мир, вытряси её из меня – я больше так не могу! Выпусти меня! – кричал я на два голоса. И только третий молчал. Третий лишний. Он молча шёл через этот мир, а мир шёл через него. Насквозь.

Семеш. Взгляд со стороны

Полёт был ожиданием, падение стало болью. Но ожидание боли часто хуже самой боли, и потому сейчас Семеш испытал некоторое облегчение. И соответствующие запахи – похоже, что облегчение здесь испытывали многие, причём, почти постоянно.

И действительно – рядом в несколько рядов сидели люди и испытывали облегчение за облегчением, при этом беспрерывно чухаясь, раздирая души в кровь.

- Фу! Что за гадость! – не успел сказать Семеш, как едва не был сбит с ног парой злобных тварей, нёсшихся, подобно урагану, на стройные ряды расслабленных. На свою беду, Семеш стоял у них на пути.

Корни привычно впились в землю, ветви поймали силу ветра словно в сети, ствол прогнулся, поддаваясь силе – и вот уже ветру подобные твари продолжают свой путь, споткнувшись о неожиданную преграду, а Древо Жизни снова тянется к небу...

Стройные ряды за спиной Семеша встретили натиск злобных тварей не столь успешно. Когда те, наконец, унеслись прочь, первые ряды с облегчением (опять! фу!) вздохнули, и начали подниматься, принимая некое подобие ровного строя, продолжая нещадно драть на себе в кровь измазанную собственными и соседскими испражнениями кожу.

- А ну, пошевеливайся! – прогремел худосочный бес с кнутом в руках, появившийся верхом на кентавре перед первой шеренгой. Эта парочка быстро начала наводить порядок в нарушенном строю, не обращая на Семеша ни малейшего внимания. В трёх шагах за первой поднималась вторая шеренга мучимых теми же недугами; за ней – третья, четвёртая... И вдоль каждой – свои надсмотрщики.

Что они делают здесь? Что здесь делаю я?!

Отвернувшись от рядов этих несчастных, Семеш двинулся к Центру, благо, направление уже знал.

- Куда? – остановил его чей-то оклик. Вслед за окликом появился Загребала. В форме, конечно. – За что здесь? – спросил он, с интересом разглядывая вновь прибывшего.

- Чёрт его знает, - ответил Семеш, заставив беса довольно ухмыльнуться.

- Актёр? – спросил рогатый.

- Нет, - честно признался Семеш.

- Странно, - несколько даже печально заметил бес. – Ну и кого ты из себя строишь? Тут тебе земная жизнь закончилась! – тон стал уже заметно грубее, постепенно переходя в командирский крик. – Там занял не своё место – тут тебя живо на место поставят! Понял?

- Нет.

- Дурачком решил прикинуться? – возмутился бес. – Тебя же за это сюда, а ты и тут это! Ну, ты, брат, даёшь!

- А где я?

Рогатый страж порядка весело рассмеялся.

- А куда ты хотел попасть? В Эмпирей? Ан обломись! Нечего было из себя строить там! Тут мы тебя выведем на чистую воду! Это Десятый Ров! Тут тебе не хухры-мухры!

- Да за что ж Десятый-то? – возмутился на этот раз Семеш. Ни слов, ни металлов, ни денег я не подделывал...

Рогатый пригорюнился и задумчиво почесал в затылке трезубцем.

- Ладно, пошли. У нас тут бардак, - объяснял он по дороге послушно идущему следом Семешу. – С остальными всё понятно: сделал золото из ртути – стой, чешись, да говори соседу: "С облегчением!" - и от него то же слушай, нюхай, да нос затыкай; отчеканил монетку фальшивую – тут тебя и раздует, как пузырь, или усушит, как мумию, – смотря по тому, пожадничал ты или перестарался при подделке. С клеветниками тоже всё вроде понятно – бьёт их злая лихорадка, мучит головная боль, да и сами они друг дружку лупят от души. Оно и правильно – коли голове и так больно, то бей по ней сколько хочешь, хуже уже не будет. Да вон сам погляди.

И верно, чуть в стороне лежали люди, хватающиеся поминутно за головы, либо хватающие по голове соседа. Болит голова у самого – ударь соседа, пусть ему будет хуже.

- А вот что с вами делать, с актёрами-самоучками, с талантами вашими зарытыми, с поддельщиками людей? Упустил Дий-творец из виду ваш бесчисленный отряд, хотя место в Аду вам и выделил. Вот и приходится Диту-господу навёрстывать упущенное творцом. Такие, как вы, ведь для нас самые нужные люди. Есть у вас, чему поучиться, тем, кто в ваш мир выходит, чужие тела занимать, да души скупать по дешёвке. Вот и используем вас, как консультантов, а иногда развеяться выпускаем, как тех двоих, что тебя чуть с ног не сбили. Кстати, ты первый, с кем у них это не удалось.

Бес болтал долго, без умолку, а у Семеша заболела голова от впитываемой информации, почище, чем у клеветников, страдающих неподалёку. Это что же получается? Десятый Ров Злых Щелей – школа подготовки врагов человеческих? Поддельщики металлов и денег создают то самое золото, на которое бесы покупают потом тела и души, поддельщики слов учат лживым да соблазнительным речам, а поддельщики людей и вовсе учат бесов быть в Яви неотличимыми от людей. Консультанты. Для каждого есть своё дело...

- Пришли, - сказал бес, салютуя кому-то.

- Ну, здравствуй, Семеш, - сказал кто-то. Бес? Может, сам Дит или кто из его подручных...

- Никак не можешь меня признать? – улыбаясь, спросил Конвей.

- Не могу поверить, - признался Семеш.

- Здесь, в Злых Щелях, никому верить нельзя, - согласился тот, не переставая улыбаться.

Вслед за улыбкой, осветившей посреди этой вечной ночи лицо молодого консула, на руке у того блеснуло Кольцо Пробуждения, привлекая к себе внимание Семеша.

- Удивлён? – спросил Конвей, рядом с которым уже стояли несколько жуткого вида Загребал. Цокот копыт конелюдей Семеш отлично слышал у себя за спиной, как и скрип натягиваемых луков. Только теперь он, наконец, разглядел значок, скреплявший на плече форменные туники бесов – стоявшие рядом с Конвеем содержали форму в более приличном виде, чем их собратья на периферии, которые встречали новоприбывших у ворот. На значках поблескивал герб Конвея.

- Дит знает? – поинтересовался Семеш.

- Да, но предпочитает об этом не говорить. Кстати, почему ты здесь?

- В последнее время мне везёт на дурные сны. Совершенно дурные...

Семеш на всякий случай себя ущипнул, хотя и знал, что ничего не изменится. Это был сон. Настоящий сон. Хоть и дурной...

- У меня есть к тебе предложение, - произнёс Конвей. – Но сначала я всё-таки хотел бы узнать, как ты попал сюда.

"Сюда" в устах Конвея прозвучало очень выразительно, но совершенно ничего не объясняло.

- Как всегда, - признался Семеш. Не рассказывать же про ударившее в голову небо в тёмном переулке. Попал-то он сюда именно - как всегда. А детали не важны.

Конвей усмехнулся.

- Сюда не попадают как всегда, Семеш, - сказал он, стирая улыбку приветливого хозяина с лица. Да и само лицо стало лицом хозяина положения, так и норовя сменить черты на искажённую гримасу, с какой Конвей вонзал меч в лёд Коцита... Не так уж давно это было...

Да и меч – вот он, уже в руке у молодого консула.

- Тебе страшно, Семеш?

- Можешь за меня не бояться, Конвей...

Тренькнули оборванными струнами отпущенные тетивы тугих луков, подчиняясь незамеченному Семешем знаку, полученному стрелками от своего хозяина – хозяина положения...

Оружие Ада не убивает – какой смысл убивать то, что и так мертво? Оружие Ада причиняет боль. Тело ушло в пятки – не от страха, а просто не давая стрелам, пробившим насквозь грешную душу, добраться до себя. Беспробудным хорошо – их души вышли наружу и ничего не имеют внутри. А как быть тебе – день за днём выворачиваемому наизнанку? То тело, то душу – наружу, под удары, под мучения. Где Рай, где Ад, где жизнь, где смерть, где тело, где душа, где ты, где не-ты?..

Тело в пятки ушло. Смешно звучит? Может быть, и смешно, но не в том дело, не в этом тело. Ушло оно в пятки – и вот уже чувствуешь почву под ногами, привычную твёрдую, на которую можно упасть, о которую можно удариться...

Падаешь, бьёшься. И свет пробивается сквозь полуприкрытые веки.

Что же это было, там, во сне? Наказание? За что?

Бес назвал тебя поддельщиком людей, бес сказал, что это был Десятый Ров. И не придумал творец по забывчивости наказания для таких, как ты...

Для таких, как ты. Сколько вас - таких? Ты, да тот парень с той стороны стекла, по ту сторону водной глади... Семён.

Сюда не попадают как всегда, Семеш.

Так куда же я попал? – захотелось спросить, и ты наконец открыл глаза.

Дома. Высокие, в много этажей и одинаковые до полной путаницы. Дорога – ровная и горячая, с белой прерывистой полосой посредине. И надвигающееся слева железное чудовище – машина. Прыжок в сторону – успеть отделить себя от неё невысоким бордюром. Пусть себе едет мимо.

Как я попал туда, ты спрашивал, Конвей? Как всегда, что бы ты об этом ни говорил. А вот как я сюда попал, кто мне скажет?

Ежен... Нет, Женька! Илена-Алёна и...

И... Наташа. Не Натла, Семеш, а именно Наташа.

Вздыхаешь? Ну что ж, вздыхай. Но и на ноги пора подниматься, потому что в пятках у тебя снова не тело, а что и должно быть – душа его, этого тела, непутёвая твоя душа.

***

- Ну и попробуй мне объяснить, откуда ты здесь взялся, - произнёс чей-то требовательный голос за спиной. В голосе не было угрозы, враждебности или ещё чего подобного. В голосе не было ничего кроме удивления, ну, и природной силы ещё. Сила в сочетании с удивлением, это намного лучше, чем сила в сочетании с угрозой, особенно учитывая, что, к удивлению Семеша, сон не принёс отдыха, как это бывало обычно. Усталая душа с трудом разогнулась, поднимаясь от пяток, заполняя собой всё тело. Усталое тело, заполненное усталой душой, не спеша повернулось на голос.

Говоривший был под стать своему голосу. Его размеры, в особенности ширина, а точнее, обхват в плечах, груди и в том месте, где у некоторых бывает талия, вызывали уважение, особенно после того, как становилось понятно, что там нет ни капли лишнего жира – там всё было на своём месте. Удивление в голосе добавлялось настороженностью во взгляде и готовностью ко всему во внешне расслабленной стойке.

- Из сна, - честно сказал Семеш.

- Из окна ты выпал, Семёша, - неожиданно улыбнулся парень. Несмотря на солидные габариты, был он довольно молод, едва ли старше сверстников Семёна, место которого занимал сейчас в этом неправильном мире Семеш.

Здоровяк не особенно занимал сейчас Семеша, хотя, кажется, и знал его. "И что же теперь? – думал Семеш над тем, что занимало его сейчас в первую очередь. – Каждую ночь один и тот же Круг? Но ведь я же не хотел занимать место этого... Семёна".

- Я не Семён, - произнёс он, желая, чтобы здоровяк оставил его в покое.

- Ну, а я тогда не Саша, - ухмыльнулся тот. Похоже, ни о каком покое речи быть не могло. – Во всяком случае, смотришь ты на меня, как на чужого. Не узнаёшь, что ли? А ну-ка, обними друга Сашу!

Усталое тело, волоча в себе усталую душу, сделало шаг навстречу Саше, и предприняло заранее обречённую на провал попытку обнять последнего. Последний радостно захохотал, похлопал Семеша по плечам и сказал:

- Ну, веди меня в гости!

- Я тут сам в гостях...

- Я понимаю. У Алёны дома себя, как дома, только Женька и чувствует!

Семеш с удивлением оглянулся. Действительно, пейзаж был знаком, именно его он наблюдал из окна жилища Алёны-Иленки.

- Ты что, не выспался? – проявил сочувствие и догадливость Саша.

- Нет. То есть да... Не выспался...

- И я – нет, то есть да! Ехал автостопом. Тормозят нас – думал гаишники. Всё как положено – в форме, при погонах. Смотрю, а на ногах – кроссовки. Документы, говорю, покажи. А они: выйти из машины! Ну, их двое, я тоже немного не в себе... Не было у них никаких документов, короче. Положил товарищей в багажник – и до ближайшего поста ГАИ, или как они там сейчас называются... А! ГИБДД! Никак не привыкну. Подъезжаем – выходит из будки. С палочкой, при погонах, в форме... Смотрю – а на ногах у него "адидасы". Ну, я и погорячился, этого тоже скрутил... Что тут началось! Жалко, что тебя не было. Выбежали из будки ещё – с автоматами, с бронежилетами в руках, матом ругаются, общественный порядок грубо нарушают...

- Ты и их тоже скрутил? – предположил отчаявшийся освободиться от дружеских объятий Саши Семеш.

- Не-е, не стал. Это по Женькиной части – на автоматы кидаться. А я не стал чудеса героизма проявлять. Кстати, эти правильные оказались, настоящие, в смысле, хоть и в "адидасах". Я им тех двоих из багажника передал. Думал, что всё, можно дальше ехать. Ан, нет. Часов десять провёл в беспрестанных разговорах с милейшими людьми. Водилу они раньше отпустили, а больше никто не подбирает, так что я пешком. Иду вот, а тут – ты, откуда не возьмись, лежишь, украшаешь собою серый городской пейзаж!

У подъезда стояла знакомая Семешу фигура Крухова. Тот его тоже узнал.

- Доброе утро, Семён Владимирович, - поприветствовал следователь. – А я как раз к вашим друзьям. Очень кстати, что вы тоже объявились.

- Это кто? – осведомился Саша, с подозрением оглядывая Крухова с головы до ног и обратно. По взгляду Саши было видно, что зрелище вызывает у него желание "скрутить" этого странного типа и узнать, есть ли у того документы. Некая мешковатость костюма в сочетании с некоторой мешковатостью под глазами на не по-утреннему несвежем лице Крухова, действительно способны были вызвать подозрение если не в измене родине со стороны Сергея Даниловича, то уж, во всяком случае, в хроническом алкоголизме. – Твой знакомый?

Обращался Саша к Семешу, делая вид, что подозрительного типа для него пока не существует.

- Да, - вместо Семеша ответил сам Крухов и предъявил красную книжечку удостоверения.

Саша присвистнул, с уважением поглядел на Семеша, и с каким-то охотничьим азартом на старшего следователя прокуратуры.

В такой тесной и взаимно заинтересованной компании они и дошли до двери в квартиру Алёны. Постучал в дверь Крухов, позвонил Саша, на вопрос "кто там?" ответил Семеш. Ответил просто: "Я". А там пусть разбираются.

Там разобрались не сразу.

Открыл, в конце концов, Женька. В глазах у него было два засыпающих безумия в натуральную величину. Безумия так и норовили вырваться из его глаз огненными смерчами, молниями или ещё чем-то в том же роде. Единственное, что этому мешало, было написанное на лице у Женьки чёткими штрихами неведомого художника желание уснуть. Это желание пересиливало все прочие, даже самые безумные.

- Что? Привели на опознание? – сонным голосом спросил Женька, после чего закрыл глаза, постоял так некоторое время и буркнул: - Он это, он, не сомневайтесь! – и начал закрывать дверь. Сделать это ему помешали. С одной стороны - Наташа с разбуженными безумиями, подобными Женькиным, в обжигающе чёрных глазах за припухшими и покрасневшими от слёз и бессонницы веками; с другой – добродушно улыбающийся Саша и устало вздыхающий Крухов, разом поставившие ноги в дверной проём. Крухов, на свою беду, успел первым. На его же беду, Саша поставил ногу точно поверх чёрного туфля. Женька, встретившись с неожиданным сопротивлением, вздохнул поглубже и с криком "осанна!" выпустил-таки из глаз вздремнувшее было безумие. Безумие не стало огненным смерчем или ветвящимися молниями – этому Женьку не учили. Учили его другому, что он и продемонстрировал. Прыжок, потом руками за притолоку, ногами – в переминающегося с ноги на ногу (со своей ноги на ногу Крухова) Сашу, потом в обречённо закрывшего лицо руками Крухова, потом...

Потом не было. Давешний убийца и злодей Семён поймал не успевшую добраться до лица старшего следователя прокуратуры стопу, и сдернул Женьку на грешную землю. Существенным дополнением к этому послужила хрустальная ваза, оказавшаяся в руках Наташи. Похоже, теперь у Алёны точно не осталось ни одной...

На лестничной площадке воцарилась тишина.

И только теперь появилась хозяйка квартиры – Алёна.

- Здравствуй, Саша, - сказала она совершенно спокойно, осматривая поле боя, весело поблескивающее осколками последней в этом доме вазы, и узнавая всех присутствующих. – Мы, кстати, тебя недавно вспоминали. Может, всё-таки найдёте? А то что мы тут на пороге?

То, что творилось на пороге, начало потихоньку приходить в движение, отряхиваться, кряхтеть, потирать ушибленные места и перебираться в квартиру. Алёна, проявив остатки благоразумия, быстренько промела в коридоре, отправив следы побоища в мусорное ведро.

- На счастье, - вздохнула она. Осколки, весело зазвенев, отправились к своим собратьям.

- Весело тут у вас, - улыбнулся Саша.

- Во-первых, здравствуйте, - пробормотал Крухов.

- Чаю хотите? – спросила Алёна.

- Весело. Здравствуйте. Хочу, - произнёс Женька и уснул.

Наташа всхлипнула и бросилась Семешу на шею.

Семеш. От первого лица

Наташа, которая вовсе не Натла, вдруг бросилась ко мне и обняла. Почему-то я подумал о том, что она совсем не похожа на Натлу. Почему? Наташа плакала.

Рядом сидел человек с не проходящими, похоже, мешками под усталыми глазами и старательно смотрел в сторону. Напротив сидел Женька, который совсем не Ежен, хоть и похож, и старательно закрывал глаза, старательно делая вид, что всё ещё спит. Возле него сидела Алёна, которая совсем не похожа на Иленку, хотя и точно такая же, которая взяла Женьку под руку и старательно встряхивала, вырывая из объятий его старательно изображаемого сна. Позади них стоял мой незнакомый знакомец Саша и улыбался. Улыбался не старательно, а от души, как будто так и надо.

Так и надо было.

Старательно смотревший в сторону человек с мешками под глазами, кашлянул, привлекая к себе всеобщее внимание.

- Я к вам как раз по поводу Семёна Владимировича. После этого недоразумения у вас здесь, там, в отделе произошёл странный инцидент. Сотрудники что-то напортачили, потом что-то скрыли, чтобы не портить себе нервы и показатели... В общем, пока никакого дела и даже первичного материала по факту произошедшего здесь ночью нет. Я, собственно, зашёл поинтересоваться, заинтересованы ли вы в том, чтобы такое дело имело место быть?

- Нет, - ответил за всех Саша, не особенно стремясь вникнуть в суть этого самого дела, которое пока ещё не имело места быть. – Это семейные проблемы, товарищ...

- Старший следователь прокуратуры Крухов Сергей Данилович, - напомнил Саше человек с мешками.

- А я Саша. Просто Саша.

- Всё не так просто, просто Саша. Мне всё-таки хотелось бы услышать мнение вот этих вот молодых людей, как непосредственных участников и лиц заинтересованных.

Ещё минуту в комнате висела мёртвая тишина. Висела в углах, не знающих о пыли и паутине, благодаря аккуратности хозяйки, витала под потолком, не слышно колыша бахрому шёлкового абажура, тихонько выглядывала из-под дивана, испуганно рассматривала себя в зеркале, сходила на цыпочках в кухню и в спальню, проверив, нет ли чего интересного...

- Саша правильно сказал, - прервал затянувшееся молчание окончательно проснувшийся, благодаря усилиям Алёны, Женька. – Это наши семейные проблемы, так что мы сами разберёмся.

Алёна согласно кивнула, и, прикинувшись самой большой Женькиной семейной проблемой, чмокнула его в щёчку. Сергей Данилович перевёл взгляд на уютно устроившуюся у меня на коленях Наташу и тут же старательно отвёл взгляд, потому что я тоже был награждён поцелуем. В щёку. В губы. В нос. Ещё раз в щёку... Вот это точно проблема. Большая. Семейная...

- Ну, вот и славно, - сказал Крухов, поднимаясь.

- Трам-пам-пам! - совершенно немузыкально пропел Саша, тут же садясь на освобождённое место.

- Кстати, Евгений... – следователь пощёлкал в воздухе пальцами, вспоминая.

- Иванович, - подсказал Женька.

- Евгений Иванович. Помирились бы вы с Коротковым? Может, он вам и за машину заплатит. А так – только лишние неприятности. Выходящие, кстати, за пределы вашего семейного круга, - добавил Крухов, со значением глянув в мою сторону.

- Эти неприятности мы переживём, - буркнул Женька, тоже глянув в мою сторону.

Я предпочёл промолчать.

- Уже уходите? Даже чаю не попьёте? С конфектами? – спросил у Крухова Саша.

- Работа, знаете ли, - ответил тот и ушёл.

В квартире запахло холодом. Эдакое чёткое ощущение Коцита – будто вморозили меня в лёд, одно лицо над поверхностью осталось, того и гляди, появится Конвей со своей живой сталью...

- Извольте объясниться, сударь! – обратился ко мне Женька.

- Да ладно вам! – подскочил мячиком Саша. – Это же я! Кстати, осведомлён, что вы меня недавно поминали добрым словом, - кивнул он в сторону Алёны. – Позвольте узнать причину!

- Рассказывать буду я, - тоном, не терпящим возражений, заявила Алёна. И добавила: - Сходил бы ты, Женечка, за чаем, а то у меня он весь кончился.

С сахаром, с липкой патокой в голосе сказала, предчувствуя, что возражения могут всё-таки возникнуть. Но Женька покорился, и возражений не последовало.

- Всё было прекрасно, - начала Алёна.

"Хорошее начало", - подумал я, с сожалением отпуская Наташу, побежавшую в ванную комнату "привести себя в порядок". На мой взгляд она была в полном порядке.

У Иленки... То есть, у Алёны конечно же, осталось ровно двое благодарных слушателей – Саша и я. Надо признать, что это было презанятнейшее повествование.

Вернулся с чаем Женька. Вернулась "в порядке" Наташа. Ко мне вернулось ощущение нереальности происходящего.

- Ну, и я вернулся, - заявил в итоге Саша. – Теперь всё будет в порядке. Давайте чай пить!

- Вчера вечером тоже с чая всё начиналось, - буркнул себе под нос Женька.

И мы стали пить чай. Холод Коцита покинул комнату, забившись в самый угол довольно ворчащего холодильника – так это, кажется, называется.

Наверное, это Рай. Наверняка.

Коротков Геннадий Евгеньевич. Взгляд со стороны

Ад встретил Короткова как всегда. Как всех. Надписью над воротами.

"Посторонним вход воспрещён".

Чёрным по белому.

И у ворот – две глумливые свиные рожи с рогами на головах и трезубцами в руках. Обе рожи – зелёные.

"Черти, - догадался Коротков. – Так ведь, вроде, не пил...".

Одна из рож ухмыльнулась, и, видимо, решив, что Геннадий Евгеньевич здесь не посторонний, заявила:

- Заходи, раз уж пришёл.

- Сюда только раз и приходят, - сказала вторая. Короткову стало страшно. "Всё Зонтик, сукин сын! Колечко с ядом подсунул...".

Подумал – и сам же себя одёрнул. Ады-яды! Не вязалось это никак с его взглядами на жизнь. И со взглядами на то, что после неё – тоже не вязалось. Какие, к чёрту, черти?

"Вот такие, - усмехнулось, издеваясь, зрение, - зелёные".

"Вот такие, - усмехнулся, издеваясь, слух, - разговорчивые".

"Вот такие, - норовя кануть в бездну безумия, поддакнул уставший как-то сразу мозг. – Какие есть".

Рука вспомнила, что держится за меч, только уставший мозг не спешил понимать, что держаться за меч и держать меч – это две совершенно разные вещи. Коротков держался. Нелепо выставив перед собой не грозное оружие, а бесполезную железяку. Черти весело засмеялись и пошли в его сторону. Уж они-то не держались за свои трезубцы...

- Кто разрешил покидать пост? – раздался властный оклик, заставивший чертей вытянуться в струнку.

Коротков тоже было принял стойку "смирно", но, взглянув на грозу местной нечистой силы, передумал, и сменил её на более привычную боксёрскую, отбросив-таки бесполезную в непривычных руках железку – трусом Коротков не был.

Обладатель хозяйственного тона и командирского голоса оказался молодым смуглым парнем, черноволосым, чернобородым, черноглазым.

"Любуется собой, - зло подумал Коротков, вспоминая свои боксёрские достижения, и представляя, что может сделать с этой смазливой мордой. – Ничего, я тебя по этим воротам размажу, красавчик, вместе с твоими чертями".

- Только не надо делать такое грозное лицо, Геннадий Евгеньевич, - сказал Красавчик, как успел его для себя окрестить Коротков. – Я ведь вас здесь нарочно поджидаю, для прочих посетителей у нас иные плакаты.

После этих слов черти, неизвестно чему ухмыляясь, сорвали надпись про "посторонним вход воспрещён", под которой оказалась другая.

"Оставь одежду, входящий".

И рисунок. Групповое изнасилование. Человека, очень похожего, во всяком случае, фигурой, на Короткова, оставившего одежду у входа.

"Живым не дамся", - решил для себя Коротков.

- Здесь живых и не принимают, Геннадий Евгеньевич, - ответил на его мысли Красавчик. – За этими воротами нет места живым.

- Некрофилы чёртовы! - сплюнул Коротков.

- Ну, почему же сразу некрофилы?.. – Похоже, Красавчик только сейчас заметил, что за плакат оставили над воротами бесы. Похоже, это тоже был не тот плакат. И без того смуглое лицо Красавчика потемнело, в руке мелькнул меч...

"Как у меня, - подумал Коротков, оглядываясь в поисках брошенного им бесполезного оружия. В отличие от Короткова, Красавчик за меч не держался. Он его держал, если не сказать – удерживал. Потому что бесов спасло от гибели (какая может быть гибель ЗДЕСЬ?!!) только эта "сдержанность" Красавчика – сами они ничего для собственного спасения сделать были не в силах. Но они не погибли – смуглый удержал меч. Просто несколько глубоких и весьма болезненных ран украсили зеленоватые шкуры...

- Убрать! – приказал Красавчик окровавленным бесам.

"Оставь надежду..." – гласил новый плакат над воротами. Или, правильнее - старый. А ещё правильнее – древний.

- Это точно последняя редакция? – осмелился спросить несколько струхнувший, но и, к собственному удивлению, быстро пришедший в себя во время сцены воспитательной работы с личным составом, показанной ему Красавчиком, Коротков.

- Скорее, первая. Желаете войти?

- Нет, воздержусь.

Красавчик улыбнулся.

- Кстати, меня зовут Джуда, и у меня есть к вам предложение.

- Я уже женат, - пошутил Коротков.

- Я знаю, - сказал Джуда совершенно серьёзно. – Но моё предложение тоже касается обмена кольцами. Я хочу выменять у вас это колечко.

Коротков взглянул на свою руку. Змея-кольцо блаженно жмурила глазки, травя себя собственным ядом. А ещё в этой руке был подобранный меч...

- Я хочу, Геннадий Евгеньевич, чтобы вы отдали мне кольцо. Тогда я выведу вас обратно и даже помогу, в меру сил, там...

Коротков вспомнил о слышанных в детстве сказках про подобные договоры.

- А если я скажу – нет?

Красавчик, согнул дугой клинок своего меча, отпустил...

- Если вы скажете "нет", я вас, что называется, из-под земли достану, - усмехнулся Джуда-Красавчик. Так усмехнулся, что Короткову резко захотелось домой...

Это не был дом. Это была всё та же конспиративная квартира, где он встречался с Зонтиком.

Меч снова будто пожал ему руку, напомнив о себе. И ещё об одном мече, что кромсает зеленокожих бесов с трезубцами. И ещё об одном – о том, кто сжимал в руках тот самый ещё один меч.

"Из-под земли достану".

Короткову было страшно. Там. Но здесь...

- Это мой город! – рявкнул он.

Город за окном послушно молчал.

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со стороны

Крухову снился сон. Вообще-то, в этом нет ничего страшного – сны всем снятся рано или поздно. Обычно поздно – в том смысле, что ночью. Но дело в том, что Крухову снился один и тот же сон много раз. Не каждую ночь, но и того, что было, хватало с лихвой.

Крухову снилась точка.

В детстве это странное сновидение не пугало, не удивляло, да и вообще не часто его беспокоило. Хорошее время – детство.

Потом сон стал более осмысленным. В чём это выражалось? Ну, хотя бы в том, что Крухов понял: эта точка – он. "Дошёл до точки", - говорил он сам себе. Дошёл.

Маленькая, неделимая, несуществующая – он. А ещё точка светилась. Лучи с каждым новым появлением этого сна пробивались всё дальше, дальше сквозь тьму, мрак, вечную ночь...

Однажды, в одну из ночей (не вечных, а обычных, когда нормальные люди спят и видят сны), лучи коснулись чьих-то лиц. Неясные очертания восковых масок, скрытые глубокой тенью – и робкие лучики едва касаются их, изучая, узнавая...

В следующий раз он уже смог разглядеть лица. Не маски – маски были сброшены, - а лица. И теперь эти лица стали знакомыми ему. Он знал их, не зная имён, он помнил их все, как будто всё время был рядом. Он узнавал в них каждую чёрточку, каждую точку... И вспоминал, что сам – точка... Одна? Или – каждая?

Лица первого ряда осветились улыбками, когда их губ коснулись лучи его света. Улыбки исказили прямые линии ртов, и счастливые лица показали ему зубы. Он видел, что они улыбаются, он знал, что они рады, довольны, счастливы...

Но почему-то это не радовало его.

За первым рядом оказался второй, третий, четвёртый... Люди сидели в громадном амфитеатре, счастливые люди, довольные, радостные. Они сидели и улыбались, глядя на него – точку в самом центре. Улыбались неизменно, обречённо... Они смотрели на него – красивые и не очень, но все одинаково безликие за исказившими их черты спокойными улыбками обязательного счастья.

"Чему они радуются?" – спрашивал себя Крухов, просыпаясь, идя на работу, поглощая пищу, заливая себя спиртным, общаясь с жуликами и теми, кого просто не поймали за руку – со своим шефом, к примеру... "Чему они радуются?" – спрашивал себя Крухов, закрывая глаза и до истерики боясь вновь увидеть этот сон. И видел его вновь.

Сотни, тысячи, миллионы лиц улыбались, глядя на него.

"Неужели я так смешон?" – думал он и невольно оглядывался, идя по улице, засыпая рядом с женой, выпивая со знакомыми... Нет, здесь никто не улыбался, и мало кто вообще смотрел в его сторону. Здесь. Но он закрывал глаза – и был там. И люди, обречённые на вечное счастье, улыбались ему, а счастье скалило зубы на их улыбающихся лицах. Скалило зубы и смотрело в центр – на светящуюся точку.

Амфитеатр вокруг него перестал расти. Он одинаково хорошо различал лица в первых рядах и в крайних, всё время узнавая их, не зная почему, откуда их знает – ведь он их никогда не видел. Он всматривался, желая увидеть хоть одно лицо, не искаженное улыбкой – не было таких лиц.

Амфитеатр. Однажды он понял, что находится не просто в центре – он находится на сцене! И когда он понял это, то понял и другое – эти люди не просто смотрят на него. Они ждут.

"Чего?" – спрашивал у себя Крухов и просыпался.

Ответа пока не было. Может быть, в следующем сне он, наконец, сыграет свою роль? Неплохо было бы её выучить...

Но следующий сон был совершенно другим. Он снова был в центре, но не амфитеатра, а воронки. Её стены-склоны скрывались вдали, погружённые в вечную тьму. Не было здесь света и не было причин для смеха. Здесь никто не улыбался, здесь было не до того...

С некоторых пор Крухов Сергей Данилович стал бояться спать. Нет, не так – он стал бояться снов. Спать без сновидений было легко, тяжело было просыпаться – снотворное и водка помогали ему не видеть сны, но имели побочку. Но почему-то он знал, что скоро и они перестанут помогать. И что тогда? Амфитеатр? Или тёмная воронка? Он не знал, что выбрать. Не знал даже, зависит ли что-нибудь от его выбора.

Точка света. Точку обычно ставят в конце. Конец света?

И Крухов падал в тёмную воронку своего нового сна.

Женька. От первого лица

Все это – чистой воды безумие. Оно подступает мягкими шагами опытного бойца, смотрит тебе в глаза, и улыбается – так же мягко, как и ступает. Шаг за шагом, глаза в глаза.

Одно плохо – с безумием не справишься, крикнув "осанна!" и махнув в его сторону левой ногой. И правой тоже бесполезно.

Так всё хорошо начиналось, чтобы теперь всё было так...

- Мне нужен мой меч, - заявил Семён, который на самом деле Семеш, глядя в глаза подобно тому самому, мягко подступающему безумию. – Очень нужен.

Я не взорвался только потому, что меня так учили. Я взял кружку с чаем, отхлебнул, обжёгся этим чёртовым кипятком... Медленно поставил чашку на стол и заглянул в глаза своему безумию. Безумию был нужен меч.

- Зачем он тебе? – спросила Наташа.

- Какой ещё меч? – спросил Саша.

Похоже, про меч Алёна забыла. Пришлось рассказывать Саше про это маленькое недоразумение. И тут произошло самое нелепое. Вместо одного безумия на меня посмотрели уже два. И второе голосом Саши заявило:

- Здорово!

Мне захотелось крикнуть "осанна!" и броситься навстречу этим двоим безумцам. И стать третьим. Так, наверняка, будет гораздо легче, если я стану третьим. Как там Семён перевёл мою "осанну"? Спасайся, кто может?..

- А почему ты, Саша, сказал, что ты теперь дантист? – спросила Алёна.

Четыре безумия - это уже чересчур. А когда Алёна спрашивает таким тоном... Уж я-то её знаю.

Мне захотелось обо всём забыть. Обо всём, что было, есть, и обо всём, что теперь будет. Похоже, эта история только начинается.

- А про меч можно у следователя узнать, - сказала Наташа. – Он же говорил, что они там намудрили, и дела не завели, и скрыли что-то.

- Так пойдём к нему! – взвился ясным соколом в небо чистое Семён-Семеш.

- Ну, так я тебя и пустила! – вцепилась в него пиявкой Наташка и усадила на место. Я даже не стал заглядывать ей в глаза. Я знал, что там увижу. Ещё одно безумие. Неужели она так и не поняла, что он – это не он? Вот вернётся Семён, всё расскажу!

Вот вернётся ли?

- Итак, основные вопросы на повестке дня у нас какие? – взял слово в свои руки Саша. – Первое: меч. Второе: почему я - дантист. Ну, и компот на третье...

- Обойдёмся без компота, - сказал я, чувствуя, что тихонько съезжаю.

- Хорошо, тогда начнём с первого...

- С меча! – встрепенулся Семён. Или кто он там. Или здесь.

- Садись – два! – голосом строгого учителя заявил Саша, и Семён послушно сел. Или кто он там. Или здесь. – Начнём со второго пункта. Почему я дантист, спросите вы. Отвечаю...

- Дантисты – это от Данте? – спросила моя Алёна. Она у меня умная. А ещё книжки читает.

В конце концов, безумие, так безумие, - решил я. Если уж с ним нельзя справиться, махнув ногой и крикнув "осанна!", то не проще ли промолчать и махнуть рукой на всё? И я махнул. Будь, что будет.

Семеш. От первого лица и немного со стороны

- Дантисты – это от Данте? – переспросила Алёна, наиболее грамотная в книжных премудростях.

Однако у Саши тоже было премудрости – выше крыши.

- Может, и от Данте, - согласился он сначала. Чтобы тут же заставить мудрую Алёну поперхнуться своей премудростью. И своей, и её мудростью, значит. – Но иногда мне кажется, что "дантисты" – это от Дантеса. Данте вёл кто? Вергилий, а потом Беатриче. А Дантес решил себе в проводники Пушкина взять. А вместо Беатриче – госпожу Гончарову. Неплохой выбор? Да?

- Это что же получается? – удивилась Наташа. – Дантес тоже из ваших?

- Тоже, - признался Саша. – Из самых главных. Данте и Дантес. Нашли себе проводников – и вперёд! В горние выси, в лёд и в пекло, в пасть к Люциферу, соринкой в глаз Господу.

Люцифером они Дита зовут. Звезда Утренняя. Денница. Вот Денница – это правильно. Потому что, кто к нему попал, тот уже никуда не денется.

Денница. День – ниц. И ночь – во весь рост пред павшим днём.

- А кроме этих двоих – Данте и Дантеса – кто-нибудь проходил туда? – спросил ты у Саши. – И как? Тоже искали мёртвых поэтов?

- А что их искать-то? – усмехнулся Саша. – Был такой господин Чемпмен, Марком звался. Он Леннона порешил – одного из лучших проводников выбрал. Да не хватило ему чего-то, что-то он сделал не так – вернулся с полпути, только глянув в открытую дверь. Прямо в руки полиции. Между прочим, потом психически больным признали. Но ведь это – потом. Не получилось у него что-то. Опять же Власть Советская увлекалась такими вещами. Сколько пламенных коммунистов было в наших рядах – жуть! Тьма тьмущая! Искали пути ТУДА. Потому-то наша секта и прожила столько времени, что такую поддержку сверху имела. Гумилева Николая Степановича зачем стреляли? Шли ТУДА. Но не вернулись. Кинулись гурьбой, а оказалось – нельзя туда на горячих конях да с шашками наголо. По одному только.

- И Есенин тоже – проводник? – усмехнулся Женька. Не верил он. Изо всех сил не верил. Из последних сил держался, чтобы не поверить. Вот-вот сорвётся, поверит...

- Есенин? Не знаю, - совершенно серьёзно ответил Саша. – А вот Владимир Владимирович – проводник. По собственному желанию. Тоже, правда, вроде Ивана Сусанина, потому что вслед за ним тоже - с шашками наголо... Не вернулись те трое с шашками, что за ним ушли. Тёмен лес, страшен волк...

- А ты-то откуда знаешь? – всё ещё не верил Женька.

- А у нас архив, - раскрыл свой секрет Саша. – Я сейчас как бы его хранитель. Там с восемнадцатого века всё задокументировано – каждая попытка, каждая неудача. Дантесу ведь тоже обломилось. А что раньше – десятый там век, одиннадцатый... То восстановлено по рукописям, по художественным произведениям. С Колумбом наши плыли – думали, что туда. Оказалось, что не Тот Свет, а так – Новый всего лишь. Америкой назвали. Рай для конквистадоров, ад для негров и краснокожих.

- А сейчас вы под чьей крышей? НКВД? КГБ? МВД? ФСБ?

- Глупости всё это, Женя, все эти силовые структуры с внутренними органами. Дантисты сами почище любого аппарата. Хотели бы – своего президента поставили, хотели бы – посадили нынешнего...

- Так что ж не сажают? – возмутилась Алёна.

- Не до того нам теперь. У нас одна проблема – выход туда. Откуда Семеш к нам явился.

То, что я Семеш, а не Семён, Саша принял сразу и на ура в отличие от Женьки, Алёны... Наташа не приняла этого, кажется, до сих пор. Или же приняла меня – таким, какой есть.

- И кого из творцов теперь мочить собираетесь? После Леннона? – ехидно спросил Женька.

- Это ты верно заметил – про творцов. Леннон ведь тоже был не то чтобы очень поэт. Но у Марка не потому не выгорело. Он ведь сам на это пошёл, без разрешения творца. Как пошёл, так и вернулся. Только вернулся не тем. Сейчас пробую вернуться к методу основателя – флорентийца этого, Данте Алигьери, комедиографа. Чтобы, значит, не убивать, а через уже умершего великого... Гомера там, или ещё какого Байрона.

Сашиного "пробую" кроме меня, кажется, никто не заметил. А больше он не оговаривался.

- Ну, и как успехи?

- Ноль.

- А может, Данте всё это выдумал? – спросила Наташа.

- А ты у Семеша спроси, - сказал Саша. – Как?

- Так, - говорю я ему. – Почти всё так.

- Вот так-то, - гордо обвёл нас взглядом Саша.

Вот так-то. Это он верно заметил. Дантист. По зубам, значит, мастер. Даст раз – и ты уже проводник, вроде Вергилия с Пушкиным.

А потом Саша повёл нас в архив своей могучей организации. Архив оказался в огромном подвале бывшего особняка в старом квартале, ныне переделанного под многоквартирный дом. Почему никто из жильцов не пользовался таинственным подвалом, было непонятно. Вход был расположен в нескольких десятках метров от самого особняка – через якобы канализационный люк.

- Конспирация, - пояснил Саша. – А входы со стороны дома заделаны так, что только с домом сносить. Атомной бомбой.

- Это всё объясняет, - сказал Женька, дико улыбаясь. Остальные просто кивнули, и я тоже.

По размерам подвал, пожалуй, значительно превосходил хоромы наверху. Почти вся его площадь была заставлена полками, или просто завалена бумагами. Наряду с книжками в обложках разной степени серьёзности были и тетрадки, блокнотики, журнальчики...

- Во! – обрадовано указал Саша на явно недавно сложенную стопку журналов в кожаных переплётах. – Сам отбирал!

Пожалуй, впервые Наташа отпустила мою руку – чтобы подойти к этим бумажкам. А мне вдруг... Будто кусок меня вырвали и в сон уйти не дают – мучаешься почище, чем в Аду...

Что со мной?

Семеш. От первого лица

- "Убиение поэта Пушкина Александра Сергеевича с согласия последнего было представлено в виде дуэли, для поддержания чести дворянской и во избежание ненужных слухов. Следствие было произведено по общей форме. Истинные причины гибели поэта от властей сокрыты...". Что это? – спросила Наташа, прервав чтение.

- Ты ниже прочитай, - кивнул Саша на открытую страницу.

- "Записано 1837 года от Рождества Христова, числа..." – вслух прочла Наташа.

- Брехня! – уверенно сказал Женька.

- Ага, - кивнула Алёна. – И мёртвые с косами стоят.

Только я молчал. Верил и не верил Саше-дантисту. Интересно, как бы отнёсся ко всему этому Семён, отражением моё, тянущее ко мне корни-ветви сквозь водную гладь? Да так бы и отнёсся – как Женька. "Брехня", - сказал бы. И добавил бы: "И мёртвые с косами стоят". Если бы, конечно, не был сейчас там.

Блажен, ибо не верю.

Но я-то верю! Я-то прошёл – оттуда сюда. Пусть и без помощи поэта-проводника или какого иного творца – но прошёл. И Семён прошёл. Вернись он сюда сейчас – поверил бы. А то, что мёртвые с косами... Пусть стоят.

- Что молчишь, Семёша? – спросил у меня Женька. Назвать меня Семешом он не решался, потому как – брехня, и мёртвые с косами стоят. Но и Семёном... А Семёша – ни туда, ни сюда, и в то же время – и туда, и сюда. И нашим, и вашим, и всем, кто подойдёт. Хорошее имя придумал Женька своему другу Семёну – Семёша. Как заранее знал.

- Что молчишь? – повторил он.

А я молчу в ответ. Но надо что-то говорить.

- И что скажешь? – спросила Алёна. Спросила, а мне так и чудится за этим вопросом, хором на втором плане: "И мёртвые с косами стоят". Брехня, значит, всё. Не верит. Хочет не верить. Почти получается. Но мёртвые-то – стоят... А положено им лежать.

Я ответил не им – Женьке и Алёне, желавшим не верить. Точнее, не ответил я им. Я сам спросил у Саши:

- Ну и каков проводник вышел из Пушкина Александра Сергеевича?

- Вышел, - вздохнул Саша. – Далеко ушёл, не догнали. Зря отпустили – может ещё что успел бы сочинить. Надо было сразу следом, а мусьё Дантес труса спраздновали. Да и остальные, что при том присутствовали. Решили, пусть поэт подальше пройдёт, дорогу разведает, а потом уж и нас – через пекло в горние выси... Да там же всё написано.

Наташа, которая всё это время молча читала, что же там написано, кивнула. Мол, именно так.

- А к Вергилию больше не обращались? – спросил я, вспомнив про господина Данте и его "Комедию".

- Обращались. И через медиумов, и так – напрямую. Не ведёт.

- А самого Данте? Проводник ведь почище Вергилия будет. Того в Рай не пустили, а этот-то все тропки знает.

Саша только вздохнул.

- Возгордился наш отец-основатель сверх всякой меры. Так что провести никого не может – сидит себе в первом Круге Чистилища...

- На Второй Ступени Горе-горы, - поправил я. Откуда им тут знать, что у Горе-горы не Круги, как в Аду, а ступени. Да и начинается она не с гордецов, а с нерадивых...

- Вы это так зовёте? Ну, так вот именно там синьор Алигьери и застрял. Больно уж собой он был горд, вот и влачит там своё жалкое посмертное существование да камни на горбу, бродяга флорентийский...

- Не больно-то ты лестного мнения о том, чьё имя вы носите, - скептически заметил Женя.

Саша поморщился – как от зубной боли.

- Я вам самого главного не сказал. Вы думаете, как вы в этот архив попали? - спросил он со вздохом.

- Ах! Так ты нас завербовать решил! – догадалась Алёна. – Ну-ка, муженёк, - это уже Женьке неверующему, супругу своему верному да ненаглядному, - пошли отсюдова!

- Не торопитесь, - попросил Саша, хотя они и не спешили. А потом он вмё-таки признался: - Я последний дантист. Архив, "крыша" в верхах – это всё в прошлом. Уже лет десять как...

- А что же ты нам?.. – возмутилась всё та же Алена. – Захотим – то! Захотим – сё! Президентов меняем, как перчатки на босу ногу!

- Сюда вас привести хотел. Или хотя бы Семеша. Показать. Верю я ему...

- Я тебе тоже верю, Саша, - поддержал я его.

- И я, - шёпотом-вздохом раздался голос Наташи. – Верю.

И Женька с Алёной сдались. Поверили.

Саша рассказал всё, что знал про этих самых "дантистов". Как стала протекать "крыша". Как никто в организацию не шёл – не верили. Как последние фанатики искали себе проводников-творцов и шли туда... А потом – всё. Саша был последним из вступивших в уже распадающуюся в пыль организацию, и вот теперь остался, по существу, единственным её членом. Заграничные филиалы тоже начали закрываться, точнее – уже кончили. В России-матушке ещё оставались самые упёртые, которые верили до последнего...

- Самые последние устроили большой поход. Выбирали проводников – и вперёд. Высоцкого там, потом – Башлачёва, Цоя... А назад пути нет. Это только флорентиец Данте живым ушёл и живым вернулся. Наши шли через смерть. Вроде твоих, Семеш, соплеменников, только уже не проснулись. Столько самоубийств было!

- А ты что же? – спросил Женька.

- А я не дурак. Вера верой, а здравый смысл по асфальту размазывать – это не дорога. Флорентиец-то живым ходил. Значит, можно! Вот я один и мучаюсь... Пробовал со зверями – всё по "Комедии" дантевской – рысь, лев и волчица... Детенышей из зоопарка стянул – взрослых-то не особенно утянешь, - а что делать с ними, не знаю. Выпустил, жду. "Песнь первую" "Комедии" цитирую наизусть. Земную, мол, жизнь пройдя до половины... Не пришёл ко мне Вергилий. Пришлось зверей вернуть на место. А взрослых тварей красть – боязно. Потому как загрызут. Это когда "крыша" была, экспериментировали. Спустят на человека рысь, льва и волчицу – и ждут, что будет...

- И что было?

- А там всё записано. Кого съели, кого нет... А результат всё равно – нуль овальный, дырка круглая.

Архив был велик. И, не смотря на разнообразие способов и множество попыток, общий результат был именно ноль. Валили вину на некачественных проводников, на неудачное расположение звёзд, на личность ведомых... "Божественную комедию" читали до дыр – в оригинале ("И где достали?" – удивлялся сам Саша), во всех переводах, со всеми возможными и невозможными комментариями... Некоторые уходили – но только туда. Земную жизнь пройдя до половины, мне на вторую не хватило сил...

Только туда.

- А ты, Семеш, значит, не только туда и обратно каждую ночь? Ты ещё и насквозь – сюда дошёл...

- А Семён – туда? – спрашивает Наташа.

Она спрашивает, а я смотрю на отражение своё в её глазах. Вон они корни-ветки-листья – тянутся, склоняются... Там он, Семён.

- А Семён – туда, - говорю я ей. А сам всё на своё отражение в её глазах любуюсь. Не на Семёна за гладью той водной, синевой небесной, а на себя. Я там, в этих глазах, Семеш бестолковый. Смотрел бы, не отрываясь, хоть целую вечность – лишь бы только в эти глаза, лишь бы себя в них видеть...

Не дают. Саша-дантист со своими идеями. Женька и Алёна не верующие. А ещё – Семён, который сейчас там, и Натла, которая, наверное, с ним. А я здесь... И смотрю-смотрюсь в эти глаза, и ничего больше не хочу...

- А ты в том мире на меня похожего человека не встречал? – спросил Саша. – Только чтобы точь-в-точь! Как ты на Семёна?

Вот он о чём думает, Саша-дантист.

- Нет, такого как ты, не встречал, - говорю.

Саша весь и сник, веточки повесил, трухой осыпался.

- А может, не совсем такого, может, похожего... – он оглядел свою солидную фигуру - ... самую малость похожего.

Я разочаровал его. Я действительно не встречал похожих на него. Но ведь мир велик. И, как оказалось – не един. Может быть, где-нибудь...

Саша просиял.

- А ведь верно! Расскажи-ка мне про свой мир!

Это было не сложно. Я рассказывал. О нас – спящих со смертью. О Старые, который, скорее всего, и был первым. О Конвее, военном консуле...

- Крутой парень, - восхитился Саша.

Когда же я рассказал о Кольцах, восторгам Саши и вовсе не было предела.

- А сколько, говоришь, колечек?

- Старый сказал, что три.

- Одно у Конвея, одно, если верить вашим сказкам – в Аду. А ещё одно где?

Глаза у Саши засияли пламенем огненных пыток Ада, светом из самого центра Рая, сжигая всё вокруг и освещая его изнутри. Когда мы с Женей рассказали, как не поняли друг друга в первые часы моего появления, как явились к Женьке домой за кольцом – за Женькиным обручальным кольцом, - Саша загорелся уже весь. Казалось – пусти его в сухой лес, и пожара не миновать.

- А ты уверен, что это – не то Кольцо? – спросил Саша у меня, да и у Женьки сразу.

Тут уже вмешалась неожиданно долго молчавшая Алёна.

- Я что-то не пойму, Сашечка. Это ты не на мне ли предназначенное колечко заришься?

- А вдруг оно - то самое? Слушай, Женька, как найдётся, ты мне его отдай? А?

- Женечка, мы ведь так до ЗАГСа и не дошли, - ласково прошипела Алёна. - Так что кольцо ты ещё вполне можешь вот Саше, например, отдать. Или ещё кому!

- Ну что ты, милая? Саша дурогонит, пустозвонит и вообще не знает, что говорит. Вот ты, Семёша (он решил так меня и звать – вроде, и Семён, и Семеш, и в то же время не Семён, как бы, но и не Семеш...) скажи, каким было колечко у этого вашего консула...

Я сказал. Женька неожиданно помрачнел, чем явно поднял настроение Саше.

- Так что, была змейка?

- Да была, похоже очень на змейку, если приглядеться. Тонкая работа, случайно нашёл...

- А теперь вот потерял, - грустно заметила Алёна.

- Не бойся, милая, я тебе новое найду, - успокоил Женька.

- А мне? – ещё более грустно спросил Саша.

Все некоторое время молчали. А потом вдруг начали смеяться. Я тоже. За компанию. А потом рассказал о живой стали, способной убивать там, за гранью сна.

- Так ты на меня с этим самым ножичком и кидался? – догадался Женька. – И где он теперь?

- В милиции. Вещественное доказательство, - напомнила нам всем Алёна.

- Так ведь дела никакого нет! – обрадовался Саша. – Можно пойти и забрать!

- Так тебе и дали! Сомневаюсь я сильно, - охладил его пыл Женька. Точнее, попытался охладить. Не вышло.

- А мы сильно попросим! – не унимался этот энтузиаст походов за грань.

- Сильно попросишь – сильнее получишь, - поставила диагноз Алёна.

- Надо всё равно попробовать, - неожиданно поддержала Сашу Наташа, отложив на время журнал с записями дантистов. – Он же остаётся незащищённым ТАМ...

Она поверила. А я вдруг понял, что действительно беспомощен ТАМ. В Злых Щелях, где встретит меня Конвей, сверкая Кольцом Пробуждения на пальце и живой сталью в руке...

- Я ещё кое-что вам не рассказал, - вспомнил я. А потом рассказал. Про неправильный Ад, и встретившего меня там Конвея. Встретившего, как хозяин.

Зонтик. Взгляд со стороны

Если бы кто-нибудь спросил Зонтика, зачем он вернулся на "конспиративную квартиру" Короткова, он бы не ответил. Или сказал бы что-нибудь вроде: "А ну отойди, а то я за себя сейчас не отвечаю!".

Он действительно за себя не отвечал сейчас, да и не особенно себя контролировал. Бывали у Николая Сергеевича Мокряка (для своих – Зонтика, для остальных – по паспорту) такие моменты, что просто нельзя удержаться. Как, к примеру, полгода назад, когда он за три недели залез в четыре школы, причём, в каждую – по три раза. И – за чем? Николай Сергеевич сам себе удивлялся, но лез он в школы за шторами. Точнее, за дешёвыми тюлевыми занавесками. Причём, из-за нежелания возиться с багетами, просто обрезал эти самые занавески ножом на том уровне, куда рукой мог дотянуться. Потом приносил домой рваные обрезки и в сердцах сжигал. Зачем? Душа требовала.

С душой у Зонтика тоже было не всё в порядке, не на месте была душа, горела, в пятки уходила, на подвиги тянула. А ещё – болела душа. Ибо дважды представал Николай Сергеевич пред светлые очи отечественного правосудия в лице строгия и беспристрастныя судьи. И надо же было такому случиться, что в первый раз признан был Николай Сергеевич лицом невменяемым до такой степени, что не мог осознать в должной мере характер и степень применяемого к нему наказания, от которого и был освобождён с применением принудительных мер медицинского характера. Через полгода медицинское учреждение закрытого типа, в котором и происходило принудительное излечение Николая Сергеевича, в связи с разными, присущими данному месту и времени причинами было расформировано, по-простому – закрыто. Часть контингента, чтоб не мучиться зря с переводом, признана была вполне социально безопасной и распущена. Среди распущенного контингента оказался и Николай Сергеевич. По возвращению домой Мокряк некоторое время вёл себя хорошо, даже спокойно, общественный порядок не нарушал, так, "стучал" иногда. Ну, жизнь такая, все стучат. А лишний заработок лишним не бывает.

И тут – шторы! Ну не смог удержаться! И несколько наиболее удачно отрезанных кусков продал... А жизнь такая – все стучат... На этот раз строгия и беспристрастныя, отправив предварительно Николая Сергеевича на психиатрическую экспертизу, с некоторым для себя удивлением выяснили, что Николай Сергеевич не только был вменяем на момент совершения преступлений, но и вполне способен осознавать характер и степень применяемого к нему наказания. Наказали Николая Сергеевича тремя годами лишения свободы, но условно, с испытательным сроком в те же три года. И, если бы не доблестный представитель правоохранительных органов в лице комодоподобного полковника Короткова, жил бы себе Зонтик тихонько "постукивая" да поворовывая – это он умел. А тут...

Ну, видик – ладно. Взял легко и сдал без труда. А вот на колечко вдруг потянуло душу-душеньку недолеченную, зачесались ручки загребущие.

"Зачем отдавал-то?" – возмущённо интересовалась душа.

"Так доказательство же", - слабо оправдывалось всё остальное.

"С каких это пор ты, Зонтик, доказательства против себя сам же ментам раздариваешь?" – изумилась недолеченная.

И Зонтик не нашёлся, что ответить. И с мыслью: "Ну, я за себя не отвечаю!" - тронулся. Пошёл, в смысле – тронулся-то он давно.

Дальше всё было просто. Пришёл – никого. И – уверенность, что колечко там. На всякий случай Зонтик постучал в дверь конспиративной квартиры и сам у себя спросил: "Кто там?". "Свои", - ответил сам себе после непродолжительной паузы и вошёл...

Чья-то сильная рука захлопнула дверь, зажала не успевший открыться для крика рот...

Жутковатая волосатая морда плотоядно улыбнулась из зеркала и подмигнула. После чего жёсткая рука полезла за ушедшей в пятки душой. Достала, скомкала и швырнула об пол, а затем втянула обратно. Или, вернее, натянула – как носки натягивают.

- Хреновая командировка, - пожаловался своему отражению в зеркале Зонтик. Нормальному отражению, не жутковатому и не особенно волосатому, уже столько лет знакомому, родному и любимому. – Ох уж это мне начальство! Всё бы им колечки всякие, серёжки, цепочки. А посылают-то – меня! Где колечко-то, дружок? – спросил сам у себя Зонтик. И, то ли показалось, то ли и впрямь – промелькнуло в зеркале за родными чертами что-то жуткое, не своё...

- Здесь должно быть, - сам же себе ответил Зонтик. – Поискать надо. Или подождать...

Ждать пришлось недолго. Как это бывает – вдруг, откуда не возьмись...

Из ниоткуда появился Коротков Геннадий Евгеньевич с мечом вострым в руке и выражением лица, явно и недвусмысленно объясняющим присутствующим, что "не подходи – убьёт!". Высокое, значит, напряжение. Зонтику повезло - материализовался Коротков спиной к нему, пользуясь чем, незадачливый вор поспешил слиться с пейзажем в неразличимое целое, скрыв себя от нескромных взглядов вешалкой.

Коротков пугающие медленно обернулся и грозно рыкнул:

- Это мой город!

Город за окном молчал испуганно и послушно. Только Зонтик решился нарушить возникшее молчание, выразив словами всеобщее мнение по поводу последнего заявления:

- Конечно ваш, Геннадий Евгеньевич.

Следующая пауза длилась бы бесконечно, если бы присутствующие не были так напряжены. Однако, они были напряжены именно так, как были, так что пришло время расслабиться. Пошедшее было пятнами лицо Короткова приняло почти человеческие оттенки и выражение.

- Не понял! – очень по-человечески рявкнул Коротков.

- Оно и понятно, гражданин начальник, - ответствовал Зонтик, ощупывая глазами то самое колечко. А душа-то – в пятках. Своя-то, в смысле, в пятках. Как носки натянутая, как струночка – вот-вот не выдержит, лопнет. А глаза смотрят, и рот говорит что-то, и тело всё шевелится, не замечая, не обращая внимания на собственную, ушедшую, забитую грубыми волосатыми лапами в пятки душу. Кто сказал, что своя душа ближе к телу? Ах, это про рубашку! Ну, с этим бы Зонтик сейчас согласился, а вот насчёт души...

- Поговорить надо, гражданин начальник, - сказало своё когда-то тело своим когда-то голосом. Ох, и заболела душа под собственными-то пятками!

- Зонтик на вешалку повесь, - неожиданно произнёс Коротков, поудобнее перехватывая опасную железяку в руке. Железяка нехорошо блеснула, повторяя такой же нехороший блеск в глазах зама начальника РОВД. Такой блеск Зонтик уже видел раньше в чужих глазах – у сотоварищей по принудительному лечению в ныне расформированном медицинском заведении закрытого типа. И Зонтик рванулся. Схватил себя за пятки загнанной в них душой – прямо самой душой себя за пятки и схватил, что называется, взял ноги в руки. И – одна нога здесь, другая – там. И плевать на то, что руками, глазами, прочим управляет кто-то другой. Пятки – вот они, свои, родные, своей душе подчиняются... Да и тело своё как-никак!

Он недалеко убежал, придавленный сверху чужой жутковатой тяжестью к асфальту – но из квартиры, подальше от Короткова с опасной железякой в руке выбежать всё-таки успел. Стали ноги, не слушаясь больше, будто приросли к тротуару. Как в страшном сне, когда хочется бежать, а не можешь.

- Зря ты так, парень, - сказал жутковатый и волосатый, поселившийся внутри. – Сиди себе в пятках, не дёргайся. А то ведь Седьмой Ров Злых Щелей, куда воры попадают после жизни – это тебе не плюшки со стола таскать. Хотя за это туда тоже можно попасть.

Зонтик поверил лохматому ужасу в своей голове. Седьмой Ров Злых Щелей... Нет, уж лучше в пятках...

- А с гражданином начальником всё одно придётся пообщаться насчёт колечка. У меня, знаешь ли, командировка.

- Но он же сумасшедший, - пискнул из собственной левой пятки смирившийся с судьбой Зонтик.

- На себя посмотри, - хмыкнул лохматый, поудобнее устраиваясь в теле Николая Сергеевича. – Где живёшь-то? С твоим начальничком, пожалуй, впрямь сейчас не самое удачное время по душам говорить, так что я пока развлекусь, если ты не против. Хочется, знаешь ли, телесных наслаждений... Как тебе вон та тёлочка?

Тёлочка представляла собой шикарную даму самой располагающей наружности.

- Да она на меня даже не посмотрит, - вздохнул Зонтик, бывший не самого высокого мнения о собственной особе.

- Смотри и учись! – хмыкнул лохматый. И показал. Зонтик был не против. Тёлочка была очень даже ничего себе, и телесных наслаждений, знаете ли, хотелось не только бесу - а кто же ещё мог поселиться в чужом теле? Хоть и не был вполне здоров психически Николай Сергеевич, но довольно сообразителен.

А с гражданином начальником поговорить всегда успеется.

Семеш. От первого лица

Мой рассказ о неправильном Аде никого особенно не удивил. Сашу он даже обрадовал.

- Бюрократия! – произнёс он с уважением. – Толковый мужик твой Конвей!

- Он не мой. Я боюсь, как бы он не стал общим. Как Дий...

- Бог? – спросила Алена.

- Дьявол? – спросил Женька.

- Кто такой дьявол? – спросил я.

- Это Дит, - предположила начитанная Алёна. – Знаешь, Саша, - обратилась она к этому здоровенному парню, который мне всё больше нравился, не смотря на то, что он не был похож ни на кого оттуда, - похоже, твой Данте и впрямь бывал там...

- Или кто-то до него, - согласился с ней Саша. – Дий и Дит – это ведь не флорентийский попрошайка придумал, это ж задолго до него было.

- А сколько тебе... лет... Семеш? – спросила у меня Наташа.

- Столько не живут, красавица, - заявил всё тот же Саша, не давая мне рта раскрыть. – Ты бы лучше спросила, который час.

Час был поздний.

- Самое время пить чай, - констатировал Женька, взглянув на блестящий кругляш часов у себя на руке. И добавил с горечью: - Вчера вечером тоже всё с чая начиналось.

- Сегодня такого не будет, - уверенно успокоила его Наташа и погладила мои волосы. – Правда... Семеш?

Она произносила моё имя, она говорила со мной, а не с тем парнем-отражением, который прежде был здесь вместо меня. А теперь всё стало на свои места, на места отражений пришли те, кто их отбрасывал...

И я попытался отбросить – всё отбросить.

- Правда, - сказал я. – Правда, Наташа...

И я снова оглянулся на падающую с лошади Натлу. Снова в последний раз. Попрощался.

Я знал, что не усну этой ночью.

- Нам, наверное, лучше разойтись по домам, ребята, - сказала Алёна. – Нам с Женей надо подумать, где он мне новое колечко достанет. Вам тоже надо о многом поговорить...

- А я? – возмутился Саша.

- А ты, наверное, можешь у меня дома переночевать, - предложил Женька. – Пока мы насчёт кольца будем говорить, у меня могут всю квартиру вынести.

- Так я им помогу! – радостно согласился Саша.

***

Город, сероватый, дышащий летом, теплом, обнимал нас, путался под ногами, шевелил ветром волосы. Мы остались одни. Я и она. И ещё этот город вокруг, неправдоподобно огромный, людный, пугающий...

- Ты каждую ночь уходишь ТУДА? – спросила Наташа, стараясь не смотреть на меня.

- Я каждое утро возвращаюсь, - ответил я.

- Ты вернёшься ТУДА?

Я знал, что это "ТУДА" было не тем "ТУДА", про которое она спросила сначала. Вернусь ли я ТУДА? Я не хотел отвечать и думать об этом не мог.

- Знаешь... Семён, - почти прошептала она. И я почему-то знал, что она обращается не к парню-отражению, а ко мне. – Ты не изменился. Ты просто вдруг стал таким, каким я тебя видела. Это немного страшно...

Я не дал ей договорить. Не дал, хотя мне тоже было страшно. Я поцеловал её. В губы. В глаза. Снова в губы, в шею, зарылся лицом в её волосы...

Чего я боялся? Не знаю. Почему-то Второй Круг перестал меня пугать. Пусть будет Второй Круг – я улыбнусь встрече с Миносом, хвост которого обовьёт меня лишь два раза...

Так чего же я боялся? Я забыл, глядя в её глаза, неся её на руках, слушая её смех. Я забыл. Только потом вспомнил. Я боялся проснуться.

Этой ночью я не уснул и не проснулся утром. Да и имя Семён – имя, как имя...

- Я люблю тебя, - сказала она утром. И другого сна мне было не надо. Наверное, это Рай.

Часть 5. Семён. От первого лица

Где-то вверху играло синим и голубым небо, то сгущаясь до тёмно-фиолетового, почти чёрного, то разбавляя мрачные краски лёгкой белизной облаков, само становясь почти прозрачным. В буйстве синего, голубого, фиолетово-чёрного и прозрачного плескало во все стороны лучами солнце. От души, щедро плескало. Вот парочка лучей плюхнулась мне на кожу, согревая неизвестно почему окоченевшие мышцы. Холод – внутри и снаружи – синий, голубой, фиолетово-чёрный, прозрачно-стеклянный... Небо громадной ледяной глыбой давит сверху, играя лучами своих неровных, но одинаково холодных граней. И за этой огромной льдиной неба – солнце, искаженное её кривой линзой. Показавшиеся тёплыми лучи становятся холодными, обжигающе холодными, ледяными...

- Не спи – замёрзнешь, - предупредил меня Саша. Старая, с детства знакомая шутка, напомнила о Коците – ледяном озере, с которым я не так давно познакомился. Я посмотрел вверх. Не щурясь, не пряча глаза ладонью, а прямо... Ледяное небо-озеро ухмыльнулось мне в глаза, швырнуло иголками-льдинками своих лучей, лишая зрения, памяти...

- Ох, и солнцепёк тут у вас, - заметил Саша. – Семёша, обгоришь, станешь похож на рака. Будешь красный, всё время пятиться станешь, зимовать неизвестно где и на горах свистеть. А будешь свистеть – денег не будет... Курам клевать будет нечего, - добавил Саша, подумав.

- Не неси чепуху, Саша.

- Нет! Это невыносимо! – лопнуло Сашино терпение у меня над ухом, заставив оторваться от созерцания высот недосягаемых, заоблачных. – Я тебе тут что? Я тебе тут кто? Я вообще зачем сюда приехал?

Приехал... Саша сказал это так, будто я встретил его на вокзале, выходящим из скорого поезда, едущего по маршруту "оттуда-сюда-обратно". Как будто у него в кармане обратный билет. Два. И для меня тоже.

Нет у него билета. Двух точно нет.

- Семеш, говоришь, там неплохо устроился? – в который уже раз спросил я. И в первый раз Саша промолчал. Потом набычился и сел. До этого он стоял, а перед этим провёл несколько ката из своего "великого беспредела" – так он называл то, чем занимался, и что отдалённо напоминало тайцзицюань. Но то – Великий Предел, а у Саши именно Великий Беспредел. Видели бы вы, как он перемещается! Говорят, к лошади нельзя подходить сзади, к корове спереди, к крокодилу сбоку – это у них самые удобные для атаки направления. К Саше, в таком случае, вообще подходить нельзя. Даже снизу и сверху. И что самое поразительное – за добрых полтора часа своих показательных (вот, мол, я каков!) выступлений, которые он тут мне представлял, Саша даже не вспотел. Лба не утёр, хотя работал, что называется, не покладая рук и прочего... Как это ему удаётся – не понимаю. При его-то габаритах...

- Ты тут тоже себя не дурно чувствуешь, - заявил набычившийся Саша. – Я тут... Я за ним... Оттуда... А здесь... Он... Тоже мне!

Многочисленные многоточия – это выразительные паузы, сделанные Сашей во время этого выразительного выступления, а вовсе не бранные выражения, как могло бы показаться. Мне так и показалось. Я и сам себя ругал теми же словами, которых не сказал Саша. Зря. Стоило сказать.

Ледяное небо-озеро давило на меня сверху, сковывая движения, оплетая ледяными струями, замораживая...

- Проснись, Семён! – рявкнул Саша. – Сейчас я буду тебя бить!

Увидев такого Сашу там, я бы испугался. Наверное. А здесь мне было не страшно. Здесь меня всего лишь ждал один из кругов дурацкого сна, возможно даже Девятый с его чёртовым льдом. А после пробуждения – лёд неба-озера над головой...

Саша, видя такое дело, сник и бить меня не стал. Так, пнул разок, как пинают сердобольные люди валяющегося посреди улицы пьяницу, желая удостовериться для очистки собственной совести, что тот ещё жив, а, удостоверившись, отходят с брезгливым выражением на лице...

Саша был здесь уже неделю. Мы о многом поговорили, я многое услышал.

У них там творилось чёрт знает что. Милиция, прокуратура, кем-то явно организованная преступность. Тип, который въехал в Женькину машину, отправив меня сюда, оказался каким-то важным милицейским чином и вообще порядочной сволочью. Но это Саша знал со слов. А то, что началось после его появления на сцене, стало и вовсе походить на светопреставление вкупе со вторым пришествием и последующим концом света. То есть светопредставление мягко и ненавязчиво перетекало в светопреставление. Объяснять смысл слова "преставился", думаю, никому не надо.

В общем, господин полковник, "будучи обуян бесом" (и где Саша таких выражений набрался? Приличный же вроде человек был...), начал в одном отдельно взятом городе проводить политику Армагеддона заодно с Рагнарёком и Курской дугой. Причём, складывалось такое ощущение, что Коротков Геннадий Евгеньевич (так звался оборзевший милицейский чин) уверен, что ему за это ничего не будет. Эдакие разборки третьего уровня с поголовным уничтожением и искоренением инакомыслящих.

В общем, сидят мои друзья и пьют чай. И тут является к ним сам господин Коротков с выражением дикого ужаса на небритом лице, Кольцом Пробуждения на пальце, искорками сумасшествия в глазах и бравыми ребятами за спиной...

Что там было! Это самая любимая Сашина часть в рассказе, эту часть он передаёт с такими подробностями, что аж слюнки текут. Про Женьку, кричащего "осанна!" со всеми вытекающими последствиями. Про Семеша, вытворяющего какие-то чудеса, о которых Саша даже не подозревал при всём своём богатом опыте в области мордобития и рукоприкладства. Кстати, и сам Саша не преминул поделиться с окружающими этим своим богатым опытом. Дальше "в квартире на мгновенье стало тесно".

"Бедная Алёна", - подумал я, уже ознакомленный с подвигами моего тамошнего (или здешнего?) оригинала, когда он хотел отправиться в сон в первую свою ночь там... А теперь вот ещё и это побоище...

К счастью, всё быстро разъяснилось к общему удовольствию. Милицейский чин, всё время бормоча про какой-то зонтик, решил просто-напросто обратиться к моим друзьям, как к единственным специалистам в этой области, чтобы они избавили его от зловредного беса. Вот и пришёл к ним. А что не один – так ведь чин! Кстати, с чего он взял, что они – специалисты в этой области?

"А чёрт его знает", - ответил мне на это Саша, и я не нашёл ничего лучшего, как согласиться с этим очевидным выводом...

Но это меня не особенно занимало.

- Как там Наташа?

- Как тебе сказать... – замялся он.

- Да уж как-нибудь, - сказал я. И зачем-то добавил: - Переживу как-нибудь.

Пережил. Как-нибудь. Поэтому продолжение истории о том, что происходит ТАМ, слушал через вату в ушах, под звон молотков, бьющих в висках, и глядя на мир в самых тёмных и мрачных тонах. И ещё – перед глазами вместо лица Наташи, почти забытого, несмотря на то, что вот оно это лицо – только оглянись, появлялось другое лицо – девочки, похожей на осень с обжигающе сухими губами...

И вокруг меня была осень, несмотря на лето, и ночь, несмотря на день. И уход в сон был радостью. Жаль, что воды тамошних рек не дарят забытья...

Что ж ты так со мной поступил, оригинал ты мой, копия неотличимая? Не со мной даже, а с ней...

А сам-то ты, Семён Владимирович?

И мрачнею ещё больше, закрывая глаза, и снова видя девочку с осенью во взгляде. Уход в сон был облегчением, потому что там душа испытывает телесные муки, помогающие отвлечься от того, что душа чувствует здесь...

Собственное лицо видеть не хотелось. Потому что видел не отражение себя, а его. И было неприятно, потому что сам себя начинал чувствовать просто отражением, забытым в зеркале уже давно ушедшим человеком.

Бороду хотелось отрастить – чтобы в отражениях не видеть его. Того. Меня.

Как хотел, так и сбрил. Потому что гляжу в зеркало – и вижу его рожу небритую. Его. Поэтому сбрил – всё равно ведь.

Рядом была отражением из зеркала девушка Натла. Чужая, далёкая, скрытая, отгорождённая плоскостью прозрачного стекла. Отражение. И хочется отвернуться, увидеть ту, что отбрасывает это отражение. Отворачиваюсь. От отражения. И не вижу никого.

Я говорил Наташе, что люблю её, и сам верил в эти слова, и верил, что по-другому быть просто не может, когда слышал от неё такие же слова в ответ. Оказалось – может. Другой ты, другая она, всё другое, други-недруги, отражения...

Всю неделю Саша рассказывал, говорил почти без умолку, не останавливаясь. И было о чём. О себе, обо мне, о не-мне, о ней... Потом про беса какого-то упомянул, но я ничего не понял. Бес и бес – мало ли их?

Там у них, если верить Саше, конец света районного масштаба.

А здесь – просто конец. И света тоже...

Я слушал Сашу, а вечером отправлялся в сон. Это стало привычно. Смерть – сон. Или, как здесь говорят, сон со смертью.

Старый меня не звал, Ежена я тоже почти не видел, другие местные не стремились меня беспокоить, и я медленно умирал под Сашкины рассказы – день за днём, каждый вечер. И даже не был уверен, что оживаю утром.

Потом Саша умолк, посмотрел на меня, нехорошо блеснул глазами и ушёл к хижине Старыя. Где-то рядом застыло отражение Наташи – неподвижное, холодное за своим стеклом. Потом растаяло и оно...

***

Ночь я провёл не в Аду, не в Раю и даже не на склонах Горе-горы. Меня не пустили. Для таких, как я, там было одно подходящее место – задворки Ада, которые сами по себе хуже самого Ада, хуже самого адского из Адов. Круг отверженных. Ничтожных.

Здесь я встретил Ангела. Он не назвал мне своего имени, даже не сказал, что он Ангел. Я сам стал так его называть, и он не возражал. Он не был светел, и потому не был в Раю. Он не был чёрен от переполнивших некоторых из светлокрылых противоречий, а потому не был и в Аду. В своё время он не стал ни на одну, ни на другую сторону, вот и теперь остался в стороне. Он был серым, и крылья за его спиной не были способны поднять его в воздух, делая подобным курице. От роя круживших над ним, как и над всеми здесь, насекомых, крылья тоже не спасали. Так – лишний груз за спиной. Свой крест, который приходится нести, или горб, который не распрямит даже могила.

- Спящий со смертью? – встретил он вопросом моё появление. – Редкие гости вы здесь.

- А вы?

- А мы здесь почти хозяева.

- Почему почти?

- Потому что в Аду нет хозяев.

Он заставил меня задуматься, что значит - нет хозяев в Аду?

- А Дит?

- Дит и рад бы, но он безвылазно сидит в Центре.

- А Дий? – я уже неплохо разбирался в здешней... географии.

- Он тоже – в центре. Два пупа земли.

- Скорее два полюса. Пуп-то может быть только один.

- Хочешь, открою тебе секрет, спящий со смертью?

- Хочу, - ответил я без особого желания.

- Ад не один.

- Я знаю, девять Кругов...

- Не знаешь! – перебил меня серый, блеснув чем-то в пустышках прозрачных глаз. – Даже Дит не знает.

- А ты один тут самый умный! Ты-то откуда...

- Я – оттуда, - перебил он меня. – Из другого Ада, о котором не знает Дит, отгородившийся стенами Шестого Круга. А ведь Круги тем шире, чем они дальше от Центра.

- Это я и без тебя знаю...

- Это все знают. Но на широких пространствах первых Кругов хватило места и для ещё одного Ада – Ада рукотворного, творения рук – человеческих рук.

- Откуда ты знаешь? – почему-то я не хотел верить серому. Лезли в голову картины никогда не виденной мною ядерной войны, серые, безжизненные пустыни...

- Я не всегда сижу на месте, сложив крылья и руки. Туда пройду вдоль границы Первого Круга и нашего, сюда... Это у тебя – ночь, а у меня – вечность. Вот и хожу, вот и смотрю, вот и вижу...

"Вижу", - сказал он и замолчал, глядя мне за спину. Мне не пришло в голову, что он хотел подшутить надо мной этим старым испытанных способом, поэтому я сразу поверил его взгляду – и обернулся.

Перейдя границу между Первым Кругом и нашим, к нам шёл Конвей, поблескивая улыбкой на лице и живой сталью в руке. За ним в колонну по три топали рогатые в одинаковых хитонах с одинаковыми пряжками на плечах и одинаковыми трезубцами в руках, лапах, щупальцах, и что там у них ещё было вместо конечностей – сами рогатые не были так одинаковы, как их униформа.

- Здравствуй, Семеш, - радушным хозяином раскинул руки, словно для объятий, Конвей. – А я всё думаю, где же тебя искать? Ты, я вижу, без оружия?

Я не спеша поднял нож, который не так давно (как давно это было!) втыкал в меня Ежен. Хорошо воткнул – теперь нож сидит глубоко во мне, а не только за руку держится, теперь мы с ним одно целое.

Конвей весело улыбнулся мне и махнул рукой, в которой был меч – не для удара. Ударить должны были те, кто по взмаху бросился на меня – рогатые с трезубцами и в одинаковых хитонах.

Неужели, ты и есть хозяин рукотворного Ада, Конвей? Ада в Аду?.. Надо будет Старыю сказать. И остальным. Когда проснусь. Если...

Рогатые повели себя глупо. Их было много с трезубцами, а я – один с ножом. Но они подбежали слишком близко, слишком уверенные в себе. А в возникшей толчее мой нож оказался куда как эффективнее их трезубцев. Куда как. Туда – так, сюда – вот так. Теперь круг ножом посолонь, освобождая немного места, и снова в самую гущу, туда, где нельзя промахнуться...

Но их было слишком много для нас с ножом. Я уже увидел победную ухмылку стоящего в стороне Конвея, когда кто-то из рогатых вцепился мне в ногу, другой прыгнул на плечи, отбросив бесполезное длинное древко трезубца в сторону. Кто-то уже боднул меня в живот, за малым не сбив с ног...

И тогда в сером небе (это в самом Аду оно чёрное, а здесь даже небо – серое) мелькнула серая тень.

"Он же не может летать", - вспомнил я, когда Серый Ангел оторвал меня от земли, вытаскивая из толчеи, выбрасывая в сторону, чтобы тут же самому обрушиться на рогатых. Кто бы мог подумать, что ангелы могут так драться...

Я не мог. Ни подумать, нт, тем более, так драться. Рогатые разлетались с визгом, с воем, но без других, более полезных вещей – без рук, без голов... А руки, ноги, крылья ангела, уставшего быть ничтожным, продолжали свою кровавую работу. И рогатые гибли – гибли, как гибнут здесь в Аду только от ударов живой стали...

А потом он погиб, мой серый спаситель, так и не получивший ни Ада, ни Рая, не вскативший груз своих грехов на вершину Горе-горы. Конвей был умным и умелым воином. Он подошёл вовремя и ударил, как мог – как надо.

И серый тихо опустился на колени – по-прежнему оставаясь спиной к Конвею.

- Ты сволочь, консул, - сказал я, глядя через голову ангела в лицо Конвею. В лицо серому я заглянуть боялся...

- А ты труп, Семеш, - сказал Конвей, и, не потрудившись обойти серого, перепрыгнул через него и двинулся ко мне, играя мечом. У него здорово получалось.

- Твоя ночь почти кончилась, Семеш, - прошептал Ангел, обхватывая Конвея руками сзади, не давая идти дальше, идти ко мне. Консул пытался вырваться, но серый вцепился в него мёртвой хваткой...

Когда же Конвею удалось отсечь одну из схвативших его рук, моя ночь кончилась...

Вокруг был день. И Старый с Сашей и Еженом, держащие в руках оружие. Но Конвей не пошёл за мной сюда.

- Что там было? – спросил Старый, увидев меня.

Я рассказал. А вокруг был день.

"Твоя ночь скоро кончится", - сказал перед смертью Ангел.

Он был прав. Моя ночь кончилась.

Конвей. Андор. Взгляды со стороны

Конвей был не в духе. Молодой военный консул был сильно не в духе.

- Где ты был, Конвей? – поинтересовался Андор, изображая то, что у других называется улыбкой.

- На твоём месте я бы туда не спешил, Андор.

- Я и не спешу.

Многие знали о том, что молодой консул использовал спящих со смертью, но мало кто подозревал, как он их использовал. Кроме самих использованных...

- У нас остались ещё дитки? – спросил Конвей.

- Конечно. Пересекаешь Гремучие Пески – там их целое селение...

- Я спросил – у нас остались?

- От твоего голоса веет заупокойным холодом, Конвей, - усмехнулся наёмник.

- Смотри, как бы тебе не пришлось вдохнуть этот холод не только от моего голоса. Значит, у нас не осталось?

- Значит, нет.

- Найми!

Андор сложил то, что у других называется губами, трубочкой и с сомнением покачал головой. С сомнением на том, что у других называется лицом.

- Ты же знаешь, как они в последнее время относятся к службе у тебя.

- Знаю! – крикнул раздражённо консул. Ещё бы ему не знать, что дитки боятся общаться с ним. Им ведь было, чего бояться. – Тогда устрой мне встречу с их вождём.

Андор кивнул всё с тем же выражением на лице.

Конвей был не в духе. Где он только ни был в последнее время... В Аду, на Горе-горе, даже в Горние Выси забрался, но поспешил уйти, встретив огненные мечи небесного воинства...

Конвей хотел стать хозяином жизни. Территории консулата было ему мало, да и всего мира не достаточно. Да и самой жизни уже не хватало для осуществления замыслов...

И тут – Кольцо. Нелепая игрушка, дурацкое украшение, которое вдруг оборачивается источником неведомой силы.

Потом были разговоры с нанятыми дитками, путешествия в их Ад... Почему-то большинство попадает именно туда. Оттуда он и начал.

Дит был в центре, отгороженный стенами вокруг Шестого Круга. А на окраинах...

Бесы и прочая нечисть оказались на удивление доверчивы, и в течение двух лет у консула уже был свой участок в своём Аду, свои бесы, свои кентавры, уверенные сначала, что действуют по указаниям из центра, от которого вскоре совсем откололись и больше не связывались. Впрочем, недовольных не было. Напротив, все новоиспеченные подчинённые молодого консула дружно хвалили молодого "ставленника Дита", и постепенно приходили к мысли, что ставленник-то ничуть не хуже самого обитателя Центра. Да и кто такой – Дит? Чудовище в вечных льдах Коцита, которое никогда не доберётся сюда, на окраины... Были, правда, у него трое помощников – Брус, Лонгин и Джуда-любимчик, - появлявшиеся изредка, по одному, на этом "суверенном" участке, но их уже воспринимали – по аналогии с Конвеем – как управителей "соседних областей". Кто они на самом деле, уже стали забывать.

Конвей готовил войну в Аду. Сначала – в пределах Пяти Кругов, а там уж и на стены города Дита можно будет лезть. Дальше – больше. Вслед за стенами Шестого Круга, за которыми и есть город Дит, можно будет и до самого Дита добраться, который не город, который сам по себе Дит. А что его побеждать-то? Говорят, он из центра выбраться не может. На крайний случай, можно самый центр ему и оставить – пусть сидит. Для верности ещё и стеной обнести. Или купол настроить.

Есть ещё эти трое ближайших к Диту людей... Но они как раз из тех, с кем можно договориться – только надо назвать хорошую цену. Кое с кем уже и договорено, остались двое... Но двое на двое – это уже неплохо.

И тут дитки начинают охоту за Кольцом. Ладно бы за другим каким, а то именно за его Кольцом... Откуда узнали? Хотя, могли и увидеть, а после он и сам начал им показывать, что к чему.

И дитки испугались – и начали охоту. Не все соглашались становиться жертвами.

В общем, Конвей был не в духе. И ещё ему было надо договориться с дитками. Запугать – это одно, это не сложно. Живой сталью по ту сторону махнуть несколько раз, чтоб они узнали, что это такое. Теперь оставалось договориться. И тогда, с ними...

Конвею был нужен весь Ад. А потом и весь мир. А для этого ему нужны были дитки. И отступать он не собирался.

Семён. От первого лица

- И что теперь? – спросил Ежен. – Старый, у тебя есть живая сталь? Чтобы на всех хватило?

Оплеуха получилась звонкая. Я даже не успел её заметить – только услышал. Ежен тоже не успел – не заметить этого было нельзя, потому что Ежен едва ли не перевернулся через голову. "Такого бы Старыя к Женьке приставить", - подумал я, глядя на озадаченно держащегося за ухо Ежена.

Саша с уважением посмотрел на Старыя и отодвинулся на полметра.

- Живой стали у меня хватит, - сказал Старый. – На всех. Но мы не боги, чтобы решать судьбы умерших, которые сейчас ТАМ. А погибнуть могут и они, если мы придём туда с живой сталью.

Я впервые услышал здесь о богах. Я не видел никаких культовых сооружений, да и служителей культа – тоже. Казалось бы, какая религия может быть у спящих со смертью, когда они каждую ночь с богом или дьяволом чуть ли ни в обнимку?

Но с другой стороны, если верить Данте, да и тому, что я слышал здесь, есть же Шестой Круг. Еретики. А если есть этот Круг, это колесо чёртово, то должны быть и белки, что в нём носятся...

- А где те боги, что решают судьбы? – спросил я. И тоже не успел заметить движения Старыя. Это как сверхзвуковой самолёт. Сначала вижу, как этот Старый хрыч не спеша кладет руку обратно на колено, потом слышу звонкое "плюх!" и хватаюсь за ухо.

Саша посмотрел на Старыя с ещё большим уважением и отодвинулся ещё на полметра.

- О богах не говорят, - произнёс Старый. – В них верят, а он решают судьбы.

- Это какие боги? – спросил Саша. – Дит с Дием?

Спросил – и схватился за ухо. Сразу же. А потом посмотрел на Старыя, сидящего в полутора метрах от него. С уважением посмотрел. А потом бросился вперёд озверевшим колобком, съевшим бабушку, дедушку, зайца, волка, медведя, лису, внучку, Жучку, кошку, мышку вместе с репкой и золотым яичком, да и просто съевшим собаку в области крушения челюстей и повреждения членов путём грубого физического воздействия.

Мы с Еженом посмотрели на Сашу с уважением. Правда, во взгляде Ежена промелькнула ещё и жалость.

- Ой, дяденька! Ой, не надо! А-а! – противно-детским голоском вопил Саша. – Ой, я больше не буду! У-у-у! Ухи! Ой, ухам больно!

Саша, конечно выламывался, но было видно, что через силу. Это когда тебя ломают, а у тебя нет сил сопротивляться. Некоторые в этих случаях сдаются, Саша же начинает выламываться. Помогает.

Старый посмотрел на моего друга с уважением – и отпустил.

- То-то же! – гордо заявил Саша. – Будешь знать!

Новая оплеуха не заставила себя ждать.

После этого мы в атмосфере всеобщего уважения продолжили беседу. В такой же атмосфере и закончили. О богах больше не говорили – что о них говорить-то? При Старые...

Зачем живому мир мёртвых? Чтобы оттуда занять мир живых. Чтобы стать богом – об этом всё-таки сказали, и обошлось без оплеух. А для этого ему нужны спящие со смертью, этому человеку – спал и видел этот человек своё господство в мрачном дитовом царстве. Да и в диевом тоже.

Опять же, мир живых тогда – как на ладони. Хочешь – другой ладонью сверху прихлопнешь, хочешь – в кулак сожмёшь. Что хочешь, в общем, то и делай. И ничего тебе за это не будет, потому как ни жизнь, ни смерть тебе не страшны, пока Кольцо на пальце. "Кольцо на пальце, палец – в зайце, заяц – в утке, достать – дудки!", - как сказал Саша.

- А колец всего три? – спросил всё тот же Саша.

- Всего три, - ответил всё тот же Старый.

- Конвей – раз, - начал Саша загибать свои пальцы без колец. – Дит со своими дружками – два. И где-то у нас – три.

- Где это – где-то у нас? – спросили мы с Еженом хором. Старый ничего не спросил.

- Значит, у вас, - сказал он.

- Да я ж вам рассказывал, что у нас там. Семёну, то есть, вот уже неделю хвастаюсь, как там у нас, пока он тут в сумеречном состоянии находится. Надо бы и вам рассказать.

И Саша начал свой рассказ снова. На этот раз у него ушло на это меньше недели. Раз эдак в сто шестьдесят восемь меньше. За час уложился.

Аника и Отшелень. Разговор в стороне

Осень. Невероятная, невозможная, ненужная осень пряталась здесь, в самом сердце всё жарче разгоравшегося лета. Здесь – это в укромном уголке одного из закутков замка-лабиринта, по коридорам которого метались люди, тени, люди, как тени, и тени, неотличимые от людей. Казалось, здесь нет границы между жизнью и смертью – зайдёшь в один из круговых коридоров и окажешься в одном из кругов Ада. Может быть, так оно и было на самом деле, может быть, так оно и есть.

- У тебя на душе осень, внучка, - сказала Отшелень. Некоторые считали, что прозвище своё он приобрёл, "отшивая" излишне ретивых ухажёров от своей внучки.

- У тебя на душе осень, внучка, - сказал Отшелень. Не спросил, просто заметил, как замечают опавшие листья, срывающиеся в радостном порыве с ветвей, желая догнать, перегнать улетающих птиц... Но птицы улетели, а листья остались, брошенные под ноги, лапы, копыта, и чем ещё пройдут по ним, прежде, чем они перестанут быть листьями.

- А там снаружи лето, внучка, - сказал Отшелень. Или не сказал – спросил? Мол, лето ли там? Сходила б ты, проверила...

- Он какой-то... Как не отсюда, - прошептала внучка, не желая проверять, есть ли лето за стенами. И верить не желая. Осень...

- Он как раз отсюда, - заметил Отшелень. – Ушёл он отсюда, - уточнил.

- А вернётся?

Невероятное творится здесь, в закуте замка-лабиринта, похожего на Ад. Только что была осень, за которой зиме по всем правилам быть, а тут – на тебе! Солнечный луч, от которого за версту летом пахнет – жарким, горячим, обжигающим, сжигающим дотла... "А вернётся?".

"Бабье лето", как говорят одни. "Девичье лето", как скажут другие... Молчите уже со своим индейским летом! Тоже мне – Виниту да Маниту! Змеи большие и ужасные, Чингачгуки недобитые...

Девичье лето...

- А вернётся? – рвалось наружу из глаз девушки-осени это невозможно время года – девичье лето.

- А кто его знает? – пожал плечами Отшелень, глядя на внучку из-под кустистых бровей, поблескивая угольками прожитых, да не прожжённых попусту лет.

"А кто его знает?". Как снег на голову, как лёд под ноги...

Гасло девичье лето под падающим снегом беспомощно опущенными руками-ветками с ладошками-листочками, сорвавшимися из поднебесной выси...

- Как сделать, чтобы вернулся? – спросила осень, захлёбываясь ранним снегом, тающим горькими слезами на лице.

- Может, сходить за ним? Позвать?

Куда делся снег, когда успел растаять лёд, да слёзы - высохнуть? Пламенем загорелось лицо, до кончиков пальцев краска пробрала. Нет, не краска – кровь молодая да горячая, вино крепкое да неразбавленное, огонь жгучий, что к небу тянется и неба касается...

"И ведь найдёт, - подумал Отшелень, глядя на прячущую пунцовое, радостью светящееся лицо, внучку. – Совет да любовь...".

Вырвалась осень из холодного закутка, задохнулась летним ветром – куда делась желтизна да худоба? Огонь, красота, жар-девка, словно жар-птица. Руки не листья уже – крылья...

И – хоть на край земли, хоть за край.

Семён. От первого лица

Я слушал рассказ Саши во второй раз, теперь в сильно сокращенном варианте. Как я раньше не обратил внимания на Кольцо Пробуждения на пальце полковника, не знаю. Мимо ушей пропустил, мимо мозгов. Не до того было.

- А с чего ты взял, Саша, что это кольцо – то самое Кольцо?

- Семеш сказал.

- А где сейчас Кольцо? – спросил Старый.

- На пальце должно быть... – сказал Саша. – У этого... У беса...

Саша не любил хвастаться неудачами, поэтому эта часть рассказа оказалась новостью даже для меня, слушавшего полную (как я думал) версию в течение целой недели. Правда, в конце он сильно путался...

- Ты уверен?

- Да нет, не то, чтобы совсем. Там под конец чёрт знает что произошло. Меня – сюда, а что там после меня – уж извините, не знаю. Хоть не потоп – и то хорошо, - попробовал он пошутить.

- Хорошо, что не потоп, - согласился я. – А ты как здесь?

- Да прекрасно себя чувствую... – начал было Саша.

- Как ты здесь оказался? – неожиданно грозно спросил Старый. Так гром грохочет. Мне даже запах дождя почудился. – Говоришь, беса там встретил?

Старый как-то странно, по-птичьи сложил пальцы, сделал несколько странных жестов руками, наводящих на мысли не о боевых единоборствах, а скорее о языке глухонемых, потом крикнул что-то гортанное, неприятное... Настолько неприятное, что улыбавшегося до сих пор Сашу начало корчить. Лицо изменилось ужасно, тело задёргалось в судорогах...

- Что с ним? – я хотел броситься к своему другу, но у моего горла уже подрагивал клинок Ежена.

- Беса он встретил, - пояснил Старый. – Он же сам сказал.

Саша тем временем перестал дёргаться и поднялся. Страшный Саша, с пустыми глазами, со струйкой крови из прокушенной губы.

Старый поднялся навстречу. Страшный Старый, с пустыми глазами, с плотно сжатыми губами, которые не спросят, хочешь ли ты сдаться.

Я не мастер, конечно, в области руконожества, как Женька или тот же Саша, но я видел, как Саша дерётся, и мог с уверенностью сказать – не так, как сейчас. Саша в бою становился лёгким, как пушинка, когда отрывался от земли, и тяжёлым, как наковальня, когда опускался. При этом бить предпочитал всё-таки руками, потому как ноги – "для того, чтобы ими ходить и прыгать". Этот, пустоглазый Саша, размахивал руками, как дубинами, и всё время норовил резко вильнуть задом.

- Забыл, что хвоста нет, - пояснил мне Ежен.

Вместо забытого хвоста неправильный Саша стал пользоваться ногами, резко выбрасывая их, будто ударяя плетью. Бьющая нога, казалось, и не знала о том, что такое суставы, извиваясь и изгибаясь, как веревка, или, скорее, как цепь.

А Старый не сходил с места, заставляя Сашу ходить вокруг себя. Когда Саша пытался разорвать круг, Старый снова орал простуженной вороной – и бой продолжался как прежде. Виляющий задом Саша пока не пропустил ни одного удара. Старый пропускал, но даже не морщился. Стоя в центре выбранного им круга, он изображал что-то странное, не похожее на удары совершенно. Все его движения были скупы, но ритмичны и размерены, они повторялись снова и снова – как программа, как приказ. Не боевой комплекс, а разговор глухонемых... Но при этом самые опасные Сашины удары натыкались на чёткие блоки, оказывавшиеся именно там и тогда, где и когда они были необходимы.

Старый ударил только раз. Сколько кругов прошагал вокруг него Саша, я не считал, но, в конце концов, Старый ударил – лишь раз. Удар, хриплое карканье Старыя, хриплое бульканье Саши – и Саша пустым мешком оседает на землю, неудачно подвернув под себя ногу-хвост.

Ежен, наконец, убрал клинок от моей шеи, но я вовсе не спешил бросаться к Саше на помощь. Судя по его виду, никакая помощь ему была уже не нужна.

Рядом с Сашей медленно заваливался на бок Старый. Я знал, как бьёт Саша, а этот местный изгонятель бесов всё-таки пропустил немало, пусть и не самых опасных ударов. "Может быть, ему тоже помощь уже не нужна", - подумал я, глядя на два явно безжизненных тела. И ошибся.

Признаки жизни они начали подавать одновременно. Откуда-то появилась супруга Старыя, сунула мне в руки одну из принесённых ею чашек с каким-то пахучим варевом. Вторую она уже выливала в глотку Старыю. Я последовал её примеру, влив содержимое полученной чашки в Сашу.

Тот охнул, глянул на меня, по сторонам...

- Кто бы мог подумать, - произнёс он и уснул. Здоровым и крепким сном здорового и крепкого человека. А нога у него и впрямь оказалась вывихнута – в бедре и в колене. Когда подошедший Ежен совершил с моим другом нечто, заставившее дважды жутко хрустнуть эту самую ногу, Саша даже брюхом не повёл. Так только – рукой махнул во сне, будто муху назойливую отгоняя. Ежен отлетел на пару метров, я поспешил отойти сам. Нога у Саши выглядела уже вполне. Нормально, в смысле.

Старый тоже спал. Крепким здоровым сном. Крепко и здорово...

Именно это меня и шокировало. Ежена, похоже, тоже. Старейший из спящих со смертью – спал. А смерть и рядом не валялась. Если так можно выразиться.

Супруга Старыя усмехнулась и попросила перенести "горе-вояк" в хижину.

- Кажется, дождь начинается, - сказала она.

- После нас – хоть потоп, - пробормотал во сне Саша.

***

Нас утро встречает прохладой.

Впервые после появления здесь Саши я радовался возвращению из сна. Не пробуждению, а именно – возвращению.

А потом я увидел перед собой самого Сашу.

- Привет, соня, - сказал он, улыбаясь.

Знаем мы ваши бесовские приёмчики. И я начал дико озираться в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить защитой от одержимого. Выйти один на один с Сашей я бы и раньше не рискнул, а уж тем более с Сашей, одержимым бесом.

Заметив мой заметавшийся взгляд, Саша тоже быстро огляделся, но ничего для себя опасного не заметил. Как и я не заметил ничего для него опасного.

- Да, это не Рио-де-Жанейро, - сообщил он, закончив осмотр.

Хижина Старыя и снаружи-то не особенно напоминала славную столицу карнавалов, золотую мечту Остапа Бендера, а изнутри, да ещё наедине с бесноватым...

"Да и чёрт с ним!" – подумал я обречённо, окончательно убедившись, что помощи ждать не от кого и искать негде. А подумав так, наконец, поднялся. Хоть мы и спящие со смертью, а просыпаемся всё равно в горизонтальном положении. Стоя пусть лошади спят!

- Здорово ваш Старый меня вчера! – восторгался меж тем одержимый Саша, поворачиваясь ко мне спиной. "Может, и не было никакого беса? – подумал я про себя. – Саша он и раньше-то был...". – Такой трёпки я давно не получал! Никогда не получал.

Вот такой вот Саша и был. Даже трёпки никогда не получал. И причём тут бесы?

- Это не наш Старый, - поправил я своего друга. – Это их Старый.

- А ты здесь кто? Никто? – искренне удивился Саша. Мне пришлось с ним согласиться. Наш Старый. Ежена, Натлы, Илены – и мой.

Выйдя из хижины, я хорошенько подышал свежим воздухом и ещё раз огляделся в поисках возможной помощи.

- А где все? – спросил я у Саши, так никого и не увидев.

- Собрание у них всеобщее и всеобъемлющее.

- А я? – я даже обиделся. Я ж здесь теперь вроде как свой, а как на собрание идти...

- Так ты ж ещё не проснулся, соня. А они здесь ранние пташки.

- Надо будет будильник себе завести, - пробормотал я обиженно.

Саша довольно захохотал.

- Будильник! Это ты здорово придумал!

Я и сам понимал, что придумал здорово. А вместе звонка будут трубы сводного духового оркестра ангелов-архангелов. Мёртвых чтобы, значит, поднимать. Здорово, конечно, было бы.

- Слушай, Семёша, а как ты думаешь, простого человека можно из сна вернуть? Из вашего сна?

На это его "вашего" я уже не обратил внимания – нашего, так нашего. А Саша продолжал развивать свою мысль.

- Ну, представь, вы, когда в сон уходите, тело с собой забираете – здесь от вас ничего не остаётся, всё там. А если, например, я – простой такой и обычный Александр свет Васильевич, окочурусь, а меня тут же кремировать каком-нибудь соответствующим способом типа погребального костра со всяческими погремушками-погребушками, то есть по всем правилам, как у древних. То есть к ушедшей душе вдогонку не ушедшее тело направить. А?

- А потом?

- А потом срабатывает твой будильник. Здесь – дзинь! И я проснулся – весь из себя такой простой и обычный Александр свет Васильевич. Не зря же предки кремировали друг дружку почём зря, да всё по каким-то правилам, с обрядами да ритуалами.

- А что ж не вернулся никто?

- Ну, может, будильник не зазвонил. Да и с чего ты взял, что никто не вернулся? Геракл вон Тесея вытащил из царства мрачного Аида, Орфей – Эвридику... Почти вытащил.

- Тебя прямо сейчас кремировать?

- Да нет, попозже.

- А почему ж из прочих никто не возвращается? Из несожжённых? Тела-то разлагаются...

- Так значит, они неправильно разлагаются! Значит, именно сжигать надо!

Саша стал оглядываться, явно решая, кого бы сжечь для эксперимента. Кроме меня в зоне его досягаемости никого не было, что вызывало во мне здоровые опасения.

- А может, и просыпаются! – вдруг заорал Саша, да так, как, наверное, Архимед в своё время орал "Эврика!", плюхнувшись, по невниманию, в крутой кипяток. Это у него самое страшное ругательство было, у Архимеда-то... – Представь, - продолжал Саша, - тело здесь разлагается – век, два, тысячу лет. Чтоб до последней молекулы паршивой, до кварков. И все – туда, в сон. А потом – дзинь! Будильник. И здесь рождается новый человек.

- Сразу взрослый?

- Нет, младенец обычный. Тело ведь пока туда по молекулам веками переносится – часть теряется. Естественная убыль. Так что нужна именно кремация – чтобы масса не терялась.

- И тогда люди будут рождаться сразу взрослыми? Младенец на восемьдесят килограмм?

Ответить Саше не дали. К нам подошёл Ежен.

- Пошли, - сказал он, прерывая наши теоретические размышления о процессе перенесения тел и переселения душ. Всё хорошо, что хорошо кончается, говорят. Хорошо, что эта беседа кончилась. А-то ещё чуть-чуть, и Саша устроил бы здесь публичное самосожжение для подтверждения своих теорий – он такой...

- А может, вы и есть - будильники? – спросил он у меня, заговорщически подмигнув, пока Ежен вёл нас к Старыю. – Вы, спящие со смертью – люди-будильники! Будильники людей! Так ты меня там разбудишь, если что?

Где это "там", глядя на Сашу, было не трудно догадаться. В Третьем Кругу у Цербера или на Седьмой Ступени Горе-горы. Знаем мы ваше "ни капли лишнего веса"!

- Разбудишь? – не отставал Саша.

- Ага. Только сначала сожгу тебя. По всем правилам.

И испепелил его взглядом. Саша радостно вспыхнул, и мы пошли дальше. Нас ждали.

***

Костёр посреди здешней агоры произвёл на Сашу несколько неприятное впечатление. Пробормотав себе под нос что-то в том смысле, что "живым не дамся", он пододвинулся поближе к рукояти меча за плечами Ежена.

Кажется, здесь собрались все. Как же их всё-таки мало! Что такого страшного во Втором Круге? Тем более, если по любви. Любовь же должна быть, кажется, прямым путём в Горние Выси? Но вместо высей – гнусный Второй Круг, в который никто не торопится попасть. Неправильный какой-то загробный мир...

- Ты уверен, Старый, что этот человек одолел своего беса? – подал кто-то голос.

- А ты не уверен в моих словах?

В словах Старыя трудно было не быть уверенным. Особенно в сказанных таким тоном.

- А ты уверен, что он сам не бес?

Другой голос – злой, как собака цепная, не кормленая. Видать, парень частенько общается с рогатыми по ту сторону яви.

- Он и похож на беса! Глядите люди, какой он здоровый – кто видел ещё таких людей?

Таких никто не видел. Если верить Саше, Семеш ему сказал то же самое – таких он не видел.

- С чего нам верить, что он – человек?

- Я сам изгонял из него беса, - сказал Старый. И не поверить ему было трудно. Но кое-кто справился с этой трудностью – и не поверил.

- Нет другого мира кроме яви и сна, Старый. Если он не отсюда, значит – оттуда. А на ангела он не похож.

Саша, с интересом слушавший этот спор, придал своему лицу максимально ангельское выражение. Эдакая абсолютная отрешённость и созерцание, очень близкие к полному идиотизму. Эта-то полная отрешённость и заставила меня попятиться от Саши. Потому что, когда он принимает такой вид, с ним рядом лучше не стоять. А то ляжешь – потому что очень скоро рядом с ним будет тесно даже в чистом поле, а количество рук и ног, выскакивающих в разные стороны из крутящегося волчком бочкообразного тела не будет поддаваться никакому подсчёту. Ежен, похоже, об этом не догадывался – а Саша был ближе всего именно к нему.

Отодвинуться-то я отодвинулся, но был уже спокоен – потому что я знал Сашу, и сейчас он был именно таким, как я его знал. Отрешённый и созерцательный, а не просто пустоглазый, как в тот раз, когда он кидался, виляя задом, на Старыя.

- Мы зачем здесь собрались? – спросил ничего не подозревающий Ежен, к которому Саша по-прежнему был ближе всех.

И вся площадь загудела этим вопросом. Зачем? И не важно, что все молчали – гул стоял, нарастал, готов был взорваться, вырваться наружу из каждого из собравшихся здесь.

Костёр в центре как дожидался этого момента – вспыхнул особенно ярко и яростно, швырнув искрами во все стороны. Сашина ангелоподобность достигла своего предела – сейчас он вспыхнет ярче костра, а искры посыплются из глаз окружающих...

- Я хочу вернуть побеждённого беса, - заявил посреди этого не слышимого, но ощутимого каждой клеточкой кожи, гула Старый. – Вернуть обратно в этого человека, и узнать его имя...

- Меня Сашей зовут, - сказал Саша, но его никто не слушал и потому не обратил на его слова никакого внимания.

- Я не знаю имени этого беса, - продолжал Старый, - но, может быть, кто-то из вас слышал – они не стесняются лишних ушей в Нави. А когда бес будет здесь – просто посмотрите на него.

- Зачем тебе имя беса, Старый?

- Слишком многое в Нави теперь против нас. Нам нужны союзники. Хотя бы и подневольные. Этот человек, - указующий перст был при этом направлен на Сашу, у которого уже должны были, по моим расчётам, пробиться крылья и засветиться нимб над маковкой. – Этот человек уже смог совладать со вселившимся в него бесом, проносив его в себе несколько дней, не поддаваясь ему, не позволяя распоряжаться своим телом – пока я сам не позвал этого беса. Он уже имеет над ним какую-то власть, а если мы будем знать его имя...

- Меня Сашей зовут...

- Да не твоё! Имя беса! – заорал Старый, сам похожий на чёрта сейчас. – Если мы будем знать его имя, мы сможем повелевать им, а не просто справляться и изгонять! Смотрите все в пламя!

Старый и Саша стояли по разные стороны костра, безумствующего в ожидании того, что должно было произойти. Двое, одолевшие и изгнавшие беса, теперь звали его обратно.

Дит. Взгляд со стороны

Дит был не в духе. Не в отце и не в сыне он, конечно, тоже был, но сейчас он, в первую очередь, был именно не в духе.

Брус и Лонгин играли в кости.

"И где они их только берут здесь, в царстве душ?" – вяло удивился Дит. Но потом вспомнил о случаях убийств навсегда, имевших место быть здесь, в царстве душ в последнее время, совершенных посредством живой стали. Живой стали. И стали неживые ещё более неживыми. Если, конечно, такое бывает.

Всякое бывает. У самого Дита была под рукой пара таких живых клинков, которые он давал изредка своим подручным.

- О! Джуда идёт! – воскликнул Лонгин и быстро перемешал черепа и рёбра, когда Брус оторвал от них взгляд. Что за игра у них там была, Дит не вникал, да и не стремился вникнуть.

- Чёрт его принёс в такой момент! – возмутился Брус, глядя на очень явные изменения на игровом поле, которые очень явно изменили ситуацию в их с Лонгином партии в пользу последнего.

А Джуду действительно принёс чёрт. Здоровенный такой балбес. Имя у него такое – Бал-бес. Кто Мячиком, кто Шариком, кто Яйцом называет, а кто и вовсе Очком. Потому как никакой разницы между очками и баллами не видят.

- Тпр-ру! – скомандовал Джуда и Бал-бес послушно остановился. Правда, не сразу. Слыхали, наверное присказку - "как корова на льду"? Неудобно стало Бал-бесу копытами на льду-то стоять, он и упал, подмяв под себя не успевшего соскочить Джуду. Которому сам же и не дал успеть соскочить. А так – всё выглядело вполне натурально и естественно. Ну, поскользнулся – с кем не бывает? Если, конечно, забыть, что перед этим он весь Коцит пересёк, как на параде. И вот только теперь – как корова на льду. Или как рыба об лёд...

- В лёд твою мать! – выругался Джуда, поднимаясь. Бал-бес не обиделся.

- Дай сюда Кольцо, Джуда! – потребовал Дит.

Верный предатель быстро выполнил пожелание повелителя и присоединился к своим товарищам по несчастью. Втроём играть в кости было веселее...

- Такое Кольцо видел? – спросил Дит у Бал-беса. В Явь можно было посылать не только этих троих, окольцовывая их для этого. Бесы вполне могли это сделать и без вспомогательных приспособлений. Дит направлял их десятками, так что иногда даже забывал спрашивать у нечистых о результатах этих вылазок в явь. Это у них, у бесов, называется...

- Чёртова командировка! – крякнул, вспомнив нехорошее, Бал-бес. – Видел! В точности такое!

- Где?

Услышанное Дита удивило. Ещё бы! Ещё одна явь! Кто бы мог подумать? Почему раньше не знали? Ведь все же души – и оттуда, и оттуда – все сюда попадают. Но то – души. Что им за дело до множества реальностей? У них теперь одна нереальность и осталась. А здесь всех судят одинаково – по заслугам, независимо от места прохождения жизни.

- И где сейчас это Кольцо?

Бал-бес замялся с ответом. А потом его начало корчить...

Игроки даже отвлеклись от взаимного облапошивания, чтобы посмотреть на это зрелище.

А зрелище того стоило. Посреди ледяного озера вспыхнуло пламя, враз охватив несчастного Бал-беса. И – голоса. И все одно и то же орут: "Я знаю, как его зовут!" И только потом хор разделялся, становился разноголосицей, какофонией, потому что все кричали по-разному: кто – "яйцо", кто – "мячик", кто – "шарик", а кто и вовсе – "очко"...

А чьи голоса – не понять. Никого нет в центре Джудекки кроме постоянных четверых обитателей, да корчащегося в призрачном пламени беса Бала, или попросту Бал-беса.

"Я знаю его имя...".

Не сразу понял Дит, что же происходит у него на глазах. Да и потом не понял. Погас огонь, не оставив даже следа копоти, успокоился бес, вернулись к прерванной игре величайшие из предателей, дуря друг дружку по мелочи...

"Я знаю его имя..." - носилось по ледяной глади невозможное здесь эхо.

"Все что-то знают, – тоскливо думал Дит, слушая сбивчивый доклад пришедшего в себя рогатого. – Кто-то знает имя этого балбеса, кто-то, и этот Бал-бес в их числе, знает о множестве реальностей, или, по крайней мере, об их двойственности. Кто-то ещё о чём-то знает, кто-то ещё о чём-то... Один я сижу во тьме невежества, ни о чём не только не знаю, но и не подозреваю даже! Обидно".

А пока Бал-бес докладывает, пока предатели играют, безобидно облапошивая друг друга, Дита мучают воспоминания. Воспоминания о чём-то большем, чем Ад, большем, чем Рай, чем Горе-гора, больше чем одна явь-реальность, и даже больше, чем две. А наряду с этими огромными воспоминаниями начинает мучить маленькая память. Маленькая, короткая, в пределах одной реальности, в кругу одних и тех же, успевших надоесть и опостылеть лиц... Дорога на работу, сослуживцы и ещё кто-то. Дорога домой, жена, дети и ещё что-то. Мелочи, которых много, но и в сумме они всё равно ничего не значат и не меняют. Воспоминания, которые не волнуют, время, которое уходит, утекает, как вода сквозь пальцы – день за днём... Один день. Второй. Третий...

Дит тряхнул головой, вырываясь их плена этих странных воспоминаний. Снова перед ним был Бал-бес, снова рядом Джуда, Брус и Лонгин. Снова в руке Кольцо... Один день.

- Что-то я тебя прослушал, - сказал Дит Бал-бесу. – Ещё раз то же самое и подробнее. Про Кольцо...

Почему ему мерещатся отблески костра в глазах беса? Да ещё эти голоса, орущие: "Я знаю его имя!"... Потом! Сейчас – доклад про Кольцо. Ещё раз - и поподробнее!

- Я слушаю тебя, Бал-бес!

И тот начинает свой рассказ сначала.

Семён. От первого лица

Саша, насколько я его знаю, никогда не любил бесконтактные бои. "Это для девчонок," – говорил он. Наверное, он был прав, потому что бесконтактные поединки выглядели куда как красивее ничем не прикрытого мордобития. А сейчас Саша на пару со Старыем, похоже, решил удивить всех именно красотой.

Передо мной и остальными разворачивался вчерашний поединок, только Сашу и Старыя разделял огонь костра, колышущий языками в ответ на каждый удар, желая сократить дистанцию и коснуться любого из двоих соперников. Огонь не уворачивался, не ставил блоков, он шёл на удар, а потом, как бы нехотя, возвращался.

Смотреть на Сашу мне снова было страшно – его глаза опустели, покрылись ледяной коркой, а потом огонь, достав, видимо в одном из бросков моего приятеля, вспыхнул у него в глазах. Хриплые вопли Старыя переросли в сплошной жуткий рёв, а движения рук, вычерчивающих одному ему понятные символы, слились в какой-то непостижимый вихрь.

А потом красота закончилась, и они пошли на сближение. Или это костёр начал разрастаться? Трудно сказать, как трудно было и оторвать глаза от происходящего. Старый и Саша месили руками уже не воздух, а языки пламени, и костёр, такой смелый, как казалось вначале, стал уменьшаться, отступать, явно боясь этих ударов, может быть даже, испытывая от них боль. Я был готов поклясться, что руки Саши рассекали языки огня пополам, ломая его защищающееся из последних сил пламя, словно кости. И треск стоял соответствующий – как в кино про каратэ.

А потом в огне появилось нечто весьма гнусного вида, заполнив собой пламя, или, скорее, само наполнившись огнём, как надувной матрас - воздухом. Это был, судя по внешним чертам, самый настоящий чёрт. Или бес – это кому как больше нравится.

Я не заметил, когда Саша остался один на один со своим бесом, а хриплый вой Старыя сменился чем-то членораздельным и осмысленным. Старый кричал, кричал одно и то же:

- Имя! Кто знает его имя?

Хвост беса, корчащегося в огне, врезался Саше в бок, оставив нехорошего вида ожог.

- Имя!

Бес с разворота ударил Старыя копытом, а потом и жёстким хвостом в живот.

- Имя!..

Я и рад был бы помочь, но не знал, чем. И тут закричали другие, стоявшие на площади, будто удар, доставшийся Старыю (Всё-таки Старыю, а не Саше! Уроды бессмертные!) вывел их из ступора. Когда эта тварь врезала Саше в бок, они молчали...

- Я знаю!

- Я знаю его имя!

- Я знаю!

- Шарик!

- Сам ты Шарик! Его Яйцом зовут! Я сам слышал!

- Очко! Очко! – кричал кто-то, явно решив, что пора раздавать баллы в этом поединке. Ещё бы "ипон!" крикнули.

- Шарик!

- Яйцо!

- Мячик!

- Очко! Очко! – не унимались уже несколько голосов, и было не понятно, кому они там что начисляли в этом неправильном бою.

Все эти яйца, шарики, мячики вкупе с очками, набранными Сашей и стоящим в огне бесом, переполнили площадь гулом...

А потом Саша сделал ещё один шаг вперёд – прямо в пламя. А бес взмахнул хвостом...

- Отойди, балбес!

Я не узнал своего голоса в окружающем гуле, я бросился к балбесу Сашке, идущему под удар...

Я не успел. Но это было и не нужно. Сашка не отошёл ни на шаг – не такой он человек. Отступил, недоумённо озираясь, атаковавший его чёрт из центра огня. А у меня в голове что-то замкнуло. Что-то из любимых с детства Стругацких, что-то про кроличьи яйца и разницу между "ball" и "egg"...

- Я знаю его имя! – заорал я.

И почти сразу - очередной вороний хрип Старыя; удар Саши – бесу по рёбрами; вспышка пламени, заставившая всех зажмуриться. А потом – несколько мгновений абсолютной тишины над только что переполненной дурацкими воплями площадью.

Саша в этой полной тишине нанёс ещё несколько ударов в пустоту, и остановился, оглядываясь.

- Как его зовут? – спросил Старый. Кажется, у меня спросил.

- Балбес, - ответил я.

- Сам ты балбес, - сказал Саша улыбаясь. – Меня Сашей зовут.

А я только сейчас удивился – с чего бы это бесам свои имена с английского на русский переводить? Да и откуда здесь вообще русский и английский? – думал я, вспоминая местный алфавит, знание которого я так неожиданно обнаружил в себе, ещё когда попал в гости к Конвею.

- Помогите ему! – приказал, указывая на Сашу, Старый Натле и Иленке, которые, как оказалось, совсем недалеко от меня стояли. – А ты и ты, - это уже мне и Ежену. – Со мной!

- Что ты будешь делать с его именем, Старый? – спросил Ежен.

К моему удивлению, Старый не наградил Ежена плюхой, которые имел обыкновение отвешивать, прежде, чем ответить на любой вопрос.

- Я собираюсь вселиться в этого беса, - сказал он совершенно серьёзно.

***

Надо ли говорить, что все, за что брался, Старый доводил до конца. Вот и сейчас он до конца извёл нас всех – себя, меня, Ежена, пока не убедился, что ничего у него не выйдет. От этого он только вышел из себя, и оплеухи сыпались из него как из ведра.

- В Старыя как бес вселился, - доверительно шепнул мне Ежен после очередной раздачи плюх.

Старый услышал его, но устало махнул рукой. Настолько устало, что Ежен успел увернуться.

- А почему ты вообще решил, что сможешь? Вселиться? – спросил я, предварительно выйдя из зоны досягаемости.

Старый промолчал. Вместо него заговорил кто-то ещё. Кто-то, кого здесь не должно было быть. Кто-то, чей голос заставил моё сердце биться чаще. Я боялся повернуться – не знаю, почему. Но я повернулся – вот она, девочка-осень, Аника-воин. Хотя – какая осень, к чертям собачьим? Весна – юная, прекрасная, тёплая...

- А мне дедушка рассказывал, - сказала она. – Вы ведь и сами - почти бесы. Только им нужны чужие тела, а у вас есть свои, которые - те же души, только наоборот. А вы умеете менять их местами – вселяться в себя из себя.

"Бесподобно", – подумал я. И об Анике, и о том, что она сказала. Я, оказывается, тоже в чём-то подобен этим, что с рогами и копытами.

- А ещё дедушкп говорил, что вы - свои собственные сны, поэтому в чужих снах можете быть собой.

Что по мне, то я ничего не понял. Мало ли, какие сказки дедушка внучке может рассказать. Ежен тоже никак не отреагировал на её слова. А вот Старый сник. Таким я его ещё не видел и не увижу больше. Плечи обвисли, голова поникла, руки задрожали... Минутная слабость, которую позволил себе сильный, чтобы не позволять уже никогда.

- Но ведь в беса можно вселиться? В побеждённого? - спросил пришедший в себя Старый.

- Конечно, но сделать это может только тот, кто его одолел, - заявила компетентным голосом эта специалистка в бесологии, демонознании и чёртографии.

- Так ведь Старый же его и одолел! – в один голос заявили мы с Еженом.

Старый наградил нас взглядом, который был потяжелее его затрещин. Что называется, от души приложился.

- Позови-ка своего друга, - сказал он мне. Похоже, для Саши испытания сегодня ещё не кончились. Мне даже жаль было того беса, в которого будут вселять Сашу – при Сашиных-то объёмах.

- Я с тобой! – крикнула Аника и вцепилась мне в руку. Ни Старый, ни Ежен не поспешили меня спасать, да я и сам был не против этого плена.

- Я ведь за тобой... – сказала она.

- А я пока за Сашей, - попробовал отшутиться я. Не получилось – она лишь сильнее вцепилась в мою руку. Словно клешнями. Эдакая басня про лебедя, щуку и рака, но кажется на этот раз маленький рачок с ручками-клешнями утянет глупую телегу к себе...

- Я подожду, - сказала она, и я поперхнулся собственной глупостью. За Сашей он пока! Дальше шли молча.

На пороге нас встретила конечно же Натла. Иначе и быть не могло.

- Саша уже хорошо себя чувствует? – спросил я, чувствуя себя нехорошо.

Из-за плеча Натлы появился Саша, который чувствовал себя прекрасно.

- Ох, ты! – сказал он, увидев Анику-рачка, вцепившуюся в меня-дурачка.

Аника ему улыбнулась, а я злорадно вспомнил о том, что ожидает моего друга в ближайшем будущем. "В беса, - думал я. – В беса!".

- Я - Аника, - представилась моя девочка-весна, в которой ничего не осталось от осени, встреченной мною в закутке конвеева замка.

- Мы за тобой пришли. Старый зовёт, - добавил я, стараясь не дать Саше продолжить процедуру знакомства. Но его попробуй останови. Танк видели? Так вот Саша ещё хуже.

- А я – Саша, - церемонно поклонился он.

- И я никуда его не пущу, - бесцеремонно вставила Натла. – Если Старый собирается с ним ещё что-то делать, то пусть приходит сюда сам. И говорит со мной.

Саша сразу смешался, стушевался и поспешил раствориться в тени хижины.

- Пойдём? – спросила Аника, оторвав меня от насмешливого взгляда Натлы. Кажется, я немного ревновал. А Натла – нет. Потому что я – не Семеш. Но всё равно обидно...

Впрочем, далеко мы не ушли.

- Что вы здесь возитесь? – спросил, приближаясь, Старый. Видимо, щадя моё самолюбие, он обошёлся без затрещин. Всё-таки дамы рядом.

Рядом с Натлой нарисовалась Иленка. Ежен, пришедший со Старыем, понятное дело, быстренько переметнулся на ту сторону. "Трое на трое", - отметил я для себя расклад сил. "На четверо", - сам же себя и поправил, вспомнив про Сашу внутри. Правда, на чьей стороне он будет, я бы не рискнул утверждать. Вселиться в беса – его только пальцем помани, а там хоть хлебом не корми. Саша - он такой.

- Мне нужен этот победитель бесов, - сурово, словно ультиматум предъявлял, произнёс Старый.

- А вот он я! – радостно воскликнул из-за спин своих пленительниц Саша, предчувствуя, что ему собираются предложить нечто авантюрное.

- Там и останешься, - охладила его пыл Натла. – Чего тебе надо от него, Старый? Ты и так его чуть не убил. Чуть навсегда не убил!

И я только сейчас вспомнил, что Саша не из нас – не из спящих со смертью. Только сейчас вспомнил об этой мелочи, когда услышал это "навсегда".

- Надо попробовать, - сказал Старый. – Если что, я сам его оттуда вытащу.

Тут на Старыя уставились все. Как на новые ворота. Как эти самые. С рогами. Бараны.

- Если что, - процедила Натла, глядя Старыю в глаза и выпуская Сашу на свет божий, - я тебя и там достану.

За спиной на перевязи у неё висел меч. Из живой стали меч. Если что – достанет и ТАМ.

Старый только кинул.

***

Как говорят мудрецы, бесконечно долго можно смотреть на три вещи: как течёт вода, как горит огонь, и как тебе выдают зарплату. И вот я опять смотрел на огонь. Если честно, я предпочел бы деньги, или, в крайнем случае, воду. Но меня никто не спрашивал. Денег им жалко, что ли? Про воду уже и не говорю...

Старый, а вместе с ним и Саша, оба разделись до пояса. Наверное, чтобы одному было легче в беса влазить, другому – всовывать. Ещё бы намылились...

Разница между Сашей и Старыем оказалась. Я бы даже сказал, что разница оказалась разительной. Сплетённый из каких-то верёвок и канатов Старый, плотный такой жгут, который, как верёвка, гнётся-извивается во все стороны, и, кажется, может даже в узел завязаться. Сашу в узел не завяжешь даже при желании. Даже при его желании. Единственное, что можно сделать с Сашей – это расплющить его в блин. Хотя сделать это было бы довольно не просто. Вы танк видели? Вот с помощью танка это, наверное, ещё можно сделать. Вместе с парой асфальтовых катков. Кое-кому, может, и нравятся рельефные фигуры. У Саши тоже был рельеф. Бильярдный шар видели? А сжать пробовали? Вот и Саша такой же – только больше. Хоть кием его бей, хоть ногами – следов не останется. В смысле, на Саше не останется.

Рядом с Сашей стала было Натла - в образе Немезиды, но без весов и повязки на глазах. Всем своим видом словно говорила: мне, мол, параллельно, кто здесь прав, кто виноват – порублю на куски всё, что на глаза попадётся. Эдакое разошедшееся не на шутку правосудие. Однако, перекинувшись парой слов со Старыем и парой взглядов с Сашей, озверевшее правосудие отступило на шаг.

Где-то слева от меня, у самого сердца застыла моя весна с выглядывающей из глаз дождливой осенью. Меня тоже очень волновала судьба моего друга. Не пришлось бы нам потом обоим плакать... Но Сашу разве остановишь? Тут и танк не поможет.

Ежен с Иленкой подбросили дровишек в костёр и спокойно отошли к прозревшему правосудию, собираясь, по необходимости, пресечь возможный произвол.

На этот раз всё прошло необыкновенно быстро, и от этого ни на чуть не понятнее. Старый несколько раз каркнул, Саша ответил ему олимпийским спокойствием на подобном бильярдному шару лице, а потом...

А потом Саша шагнул в огонь и пропал. Пшик! – и нету Саши. Попавшие под горячую руку правосудию Ежен и Илена отправились в сон, само правосудие – в огонь.

- Где он? – спросил я, когда Натла тоже ушла.

- В бесе. Где ему ещё быть? – уверенно пожал плечами Старый, насколько вообще можно уверенно пожимать плечами. Но я успокоился.

- А что дальше?

- Утро вечера мудренее...

Все эти огненные забавы заняли гораздо больше времени, чем мне показалось. Так что теперь уже был вечер, тот самый, который глупее утра.

- Ты проводишь меня в сон? – спросил Старый.

- Ты подождёшь меня? – спросил я у Аники.

Она кивнула, едва не расплескав из глаз дождливую осень...

- Я буду ждать тебя.

Биться со Старыем – одно удовольствие. Раз, два – и ты уже там. Правда, на два с половиной я всё-таки достал клинком его шею, точно в артерию...

Утро вечера мудренее.

Андор. От первого лица

Всего мог ожидать от Конвея. Думал, что мог. А тут – на тебе! Пропал никуда прямо у меня на глазах, и вернулся с двумя кошмарами из снов. Как ещё назвать этих тварей, я не знаю. Рогатые, мохнатые, хвостатые, рыла ужаса страшнее, в лапах – трезубцы. А Конвей с ними себя эдаким командиром ведёт. Правда, что он говорит, мне из моего укрытия было не услышать.

Ах, ну да! Конечно, консул не приглашал меня познакомиться со своими новыми рогатыми друзьями – это моя собственная инициатива. А инициатива в армии, как известно, наказуема.

Кстати, у нас тут – всеобщая мобилизация. Все, способные держать оружие – в строй! Война готовится. Большая война, так как мало Конвею консулата. Да и какой такой консулат, если папаша Конвеев все свои обязанности на сына переложил, а второй консул убит на дуэли – не понятно кем, не понятно за что. Нового второго консула решили пока не выбирать. До конца войны хотя бы. А там видно будет. Конвей, кстати, и решил.

Удивительно было то, что Конвей, так открыто готовясь к войне, ни с кем не объединялся, союзов не заключал. Вон сосед дикий с восточных границ конницу прислал. Лучшую конницу, на мой взгляд, хоть и не очень многочисленную. За долю в будущей добыче, даже вперёд денег не просил. А Конвей: "Мне не нужны вы. Всё, что мне нужно от вас, я возьму сам. Если не отдадите добровольно – возьму силой. Сейчас мне нужны ваши кони и оружие". Те – "ха-ха". Мы, мол, лучшие из лучших, ты, мол, кто такой... В общем, коней нам почти не досталось, а доспехи всё больше попорчены – я сам стрелков расставлял, сам команду по знаку Конвея давал...

Диток Конвей в армию не звал, будто и забыл про них. Зря он так – как бы их кто другой ни переманил.

А тут эта история с рогатыми – ну, вылитые бесы, как их дитки расписывают, а ведь дитки не врут. Смотрю – глазам не верю. Ущипну себя для верности – может, заснул, пока ждал... Уж очень на сон похоже. Как его дитки описывают.

Потом бесы пропали, я уж думал выйти, а тут мужик какой-то как из-под земли – прыг! И с Конвеем о чём-то болтает. Я его со всех сторон осмотрел, с каких его из моего укрытия видно – вроде, ни хвоста, ни рогов нет. По виду – человек человеком, из местных, да ещё и благородных, пожалуй, - походка, осанка. Одет несколько несовременно, правда, ну, да у богатых свои причуды. Говорят они о чём-то с Конвеем, а оба руки с мечей-то не снимают. И договориться, очевидно, о чём-то не могут.

"Может, помочь?" – подумал я и отошёл от своего наблюдательного поста. Есть там хитрый коридорчик внутри стены, я его сам когда-то нашёл. Ещё удивился, зачем он здесь... В общем, вышел – и без стука внутрь.

Конвей меня увидел – и хвать гостя за руку! А гость Конвея поперёк живота - мечом, за который другой рукой держался. Красиво так резанул, прямо из ножен, без замаха. Консула нашего и располовинило. Я, понятное дело, вперёд кинулся с мечом наголо.

Давно мне таких противников не попадалось. Этот ещё раз попадётся – шкуру с него живьём спущу. Хорошо дерётся – будто с дитками одну школу прошёл...

Поймал я его на замахе, точно знаю, что поймал. У него рука с мечом вниз пошла, а я – в сторону, а потом – вперёд, туда, где шея. Не мог он увернуться, а я - промахнуться. А вот увернулся-таки. Не достал я его. Как почувствовал, что воздух колю, сразу вперёд, чтоб из-под удара уйти, а клинком символы бесконечности вокруг себя рисую, чтобы под удар не попасть. Не попал. Оглядываюсь – никого. Ещё раз оглядываюсь – Конвей. Живой, невредимый.

- Видел? – спрашивает.

А за спиной у него – двое рогатых. И затылком чую – у меня за спиной тоже.

- Не видел я ничего, - говорю.

- Сгиньте, - говорит Конвей.

Мне бы так уметь пропадать, как эти рогатые – уж тогда бы я не пропал. Даже завидно.

- Ничего мне не объяснишь, консул? Из того, чего я не видел?

- Зови меня императором, - отвечает. – И, пожалуй, тебе надо кое-что знать.

Ну, хоть кое-что. Уже больше, чем ничего. Не буду больше дурак дураком на всё это со стороны смотреть. Буду теперь, как дурак, в самой гуще событий. Влез, на свою голову, по самые уши.

- Я решил стать владыкой Ада, - сказал Конвей. – Ну, и всего остального тоже. Богом хочу стать.

- Хотеть не вредно... – начал было я и осёкся, вспомнив, как несовременно одетый гость новоиспечённого императора поперёк живота полоснул.

- Мне теперь всё – не вредно, - зло усмехнулся Конвей. – А уж хотеть – тем более.

Семён. От первого лица

Я выбрался из-под земли раньше солнца. Или где там располагается Ад? Оттуда я и выбрался. Опять был Коцит. Толомея – Третий Пояс. Вроде как, подставил я Сашу. Но не я же один! Хотя, кто Саша Старыю? А мне – друг. А я... Эх! Где-то он сейчас?

Говорят, Солнце – это четвёртое небо Рая. Там мудрецы мучаются, величайшие из великих. Четвёртое Небо... Тоже ведь круг – всё в космосе по кругу движется. Ещё Пифагор сказал, что самые идеальные фигуры – круг и шар. Вот мы, как шарики-тузики-бобики, и бегаем по кругу – вокруг солнца. И Солнце бежит вокруг чего-то. Так что, тоже - круг. Четвёртый. А в Аду это – скупцы и расточители. Чем не мудрецы? Одни умеют деньги собирать – чем не мудрость? Другие – тратить. Это только на первый взгляд тут много ума не надо, а на деле – и мудрости не всегда хватит, особенно, если денег много. Вот и солнышко мучается - скупое зимой, расточительное летом, меры не знающее, наказанное вечно бегать по своему Четвертому Небу-Кругу.

Вот и оно – появилось, плеснуло лучиками, горизонт забрызгало красным. Так и хочется "пожар!" закричать, да и побежать, ног под собой не чуя, от того огня подальше. А-то ведь сейчас как начнётся день – что-то он нам готовит? Не грядущий, а уже наставший, наступивший со всего маху молодецкого на наши головы, под ноги себя не глядя. Кого раздавит, кого пнёт от души, да и дальше пойдёт. А завтра ещё один такой же день-молодец красный да добрый по нам пройдётся - от души...

Ежен здорово смотрелся на фоне рассвета, крутя узлы руками да ногами.

- Как это называется? – спросил я, как обычно спрашивал у Женьки, который тоже был мастак по части дрыгоножества. Хотя, почему был? Остался. Там остался. А я – здесь. Тоже остался. В дураках.

- Дерево Жизни, - отвечает Ежен. У Женьки всё больше с животным миром было связано – тигры там, журавли да драконы всякие. А тут – Дерево.

И с ужасом вспоминаю под тяжёлым взглядом Ежена, как я его в первый день нашего знакомства... Как? Я? И чувствую себя полным деревом. Не Жизни – просто деревом. Дубом. А потом ещё в покоях Конвея, когда корни крошили мрамор плит... А потом Лес Самоубийц, и эти твари, что ломали мои ветви, и мои ветви, что ломали этих тварей...

Дерево Жизни. Ежен остановился и как-то посмотрел на меня – со значением. Вспомнил, наверное, тоже, как я его стволом-то придавил. Мне бы ещё самому вспомнить – как?

- Ты Старыю показывал? – спросил Ежен. Я подумал сначала, что он про то, как я в дерево... Но он кивнул на нож у меня в руке.

- Что он, ножей не видал?

- Этот на наши мечи похож.

- Ага, - соглашаюсь. – А что маленький – так это он болел в детстве. Ангиной. Два раза.

- Это ему дедушка дал, - сказала Аника, подбегая ко мне и чмокая в щёку.

Ежен от такой сцены залился краской, став почти не различимым на фоне догорающего рассвета. Анике хорошо – для неё Второй Круг что-то вроде коммунизма – где-то в необозримо близком светлом будущем. А я вот Ежена вполне мог понять... Ну и пусть, - подумал я обречённо, и чмокнул свою весну в губы. И заметил, что она, и почувствовал, что и я вместе с ней, оба стали походить на тот самый рассвет цветом лиц.

А потом, как сводка телевизионных новостей нескольколетней давности, появилась Натла. В том смысле, что напоминала она сейчас "бурю в пустыне". Ну, помните, когда американцы в Ираке развлекались...

- Где Старый? – тоном, подобным ракетному удару спросила Натла.

Я промолчал, не зная, куда себя деть и запутавшись в клубке обуревавших меня чувств. Совсем обуревшая от своих чувств Аника вцепилась в меня самой нежной из пиявок, которую очень не хотелось отдирать. Наиболее осведомлённым в заданном Натлой вопросе из нашей компании оказался Ежен, который и махнул вместо ответа своим мечом куда-то в сторону. Натла тут же перенесла театр боевых действий туда, где и впрямь оказался Старый, а мы – все остальные – как люди, жадные до хлеба и зрелищ, отправились вслед за Натлой. Зрелище обещала своим видом и настроем Натла, хлеб – Старый. Он как раз завтракал.

- Где Саша? – произнесла Натла тем голосом, которым не желают приятного аппетита, а говорят "чтоб ты подавился!".

- Я жду его, - ответил Старый.

- Ты дождёшься у меня! - прошипела Натла. Я и не знал, что она так может. Может, и Наташа, оставленная мною в том мире, так же способна шипеть? Может...

- Как там в Пятом Кругу? - равнодушно поинтересовался Старый.

И Натла, разгневанная на весь свет, заплакала. Утешали мы её все вместе, но у нас ничего не получалось, пока не пришла Иленка, давшая мне походя оплеуху. Она была, конечно, права – я тоже виноват в слезах Натлы.

- Когда он вернётся? – спросила успокоенная подругой Натла.

- Он сам решит, - ответил всегда спокойный Старый.

Это спокойствие нарушил один из знакомых мне спящих со смертью – Викаш.

- Послы, Старый! – сказал он, переводя дух.

- От кого?

- От Конвея. И ещё... От Дита!

Всегда так. Когда кажется, что хуже уже быть не может, оказывается, что зря тебе так казалось. Хотя, может, это и к лучшему?

***

С хитростью, присущей мудрым, Старый сумел не показать гостей друг другу. Оно и к лучшему. Впрочем, не будь у Старыя мудрой супруги, любовались бы сейчас гости дорогие да незваные друг другом со всей присущей врагам неприязнью, поглядывая, опять же, друг на друга с лёгким пренебрежением, переходящим постепенно в окидывание друг друга тяжёлыми взглядами, да в окатывание (друг друга, понятное дело) ледяными взорами; гордое поплевывание друг другу (а кому ж ещё!) под ноги, на ноги и в лица; демонстративное держание рук на рукоятях принесённого с собой холодного оружия с последующей несдержанной демонстрацией умения оным оружием владеть...

Короче, конфликта было бы не избежать.

Нашлись, однако, умные люди – не растерялись, развели гостей, одних другим не показывая (друг другу, значит), занимая интересными беседам, угощая чем бог послал, и не только сыром, отобранным хитростью у доверчивых ворон...

- А какие из них - чьи? – спросили было мы с Еженом, успев взглянуть и на тех и на других. Спутать, и правда, было легко. И те, и другие – рогатые, хвостатые, с кнутами да вилами, и с запахом – не то, чтобы серы, но тоже неприятным... Бесы, в общем, чёрт бы их побрал. Разведённые в разные концы посёлка – от греха да друг от друга подальше, - послы, кажется, ничем не отличались.

За глупый вопрос Ежен получил затрещину от Старыя, как особа наиболее к нему приближённая (в смысле – на расстояние удара), а я – от Натлы, как наиболее виноватый, по её мнению, во всём происходящем. Небось, Семеша она так не лупила... Надеюсь, от Наташи ему там достанется.

Я еле успел удержать Анику, намерившуюся вцепиться Натле в волосы. Причём, в одной руке она сжимала вытянутый у меня из-за пояса нож своего деда, собираясь схваченные волосы обрезать по самую шею...

Как-то неожиданно все мы, и даже молчавшая и ничего не делавшая Иленка, оказались на расстоянии удара от Старыя. Причём, не одного. В том смысле, что не одного удара, а не не одного Старыя – его и одного хватило. Досталось каждому по парочке, а там – по чему попало. После этого акта усмирения, Старый указал нам на одну из групп посланцев и спросил:

- Это чьи?

К гордости своей могу сказать, что Андора я узнал первым из нашей шумной компании.

- Эти – от Конвея! – с твёрдой уверенностью заявил я.

И получил затрещину. Твёрдую, как моя уверенность.

- Без вас знаю, - пояснил Старый. – Мне уже сказали, которые там где. А вы, если будете из-за пустяков ссориться, да шум поднимать...

Недосказанное каждый додумал в силу собственной фантазии. Ежен даже затылок почесал.

- А теперь узнаем, чего же они хотят. Вы будете говорить со своими знакомыми, а я – со своими.

Смысл сказанного Старыем дошёл до меня с запозданием. Эдакий "эффект жирафа" – слышали? Судя по лицам Ежена, Натлы и Иленки, у них было то же самое – не в смысле длины шеи, а в смысле дохождения сведений до мозга и последующей их переработки последним.

- Знакомые у него там! – буркнул Ежен, выражая всеобщее недоумение. – Свои...

Хорошо, что Старый уже пошёл к "своим". Ну, и мы пошли...

- А! Старые знакомые! – обрадовался нам Андор. – Знакомые всё лица!

- Зато тебя не узнать, - дипломатично заметила Иленка.

- Это хорошо – богатым буду, - улыбнулся Андор тем, что было у него вместо улыбки. – Оставим прошлые обиды...

- Нанесём друг другу новые? – проявил незаурядные дипломатические способности Ежен.

- Ну, зачем так сразу? – спросил Андор, хотя рогатые за его спиной всем своим видом выражали готовность перейти к нанесению новых обид, да и к поминанию старых немедленно.

- В самом деле, зачем так сразу? – вставил уже я своё веское слово, привычно втягивая голову в плечи в ожидании плюхи от Натлы. Но Натла, похоже, забыла, кто здесь во всём виноват, и осталась безмолвна и неподвижна, так что я успокоился.

- Я всегда считал тебя самым умным из вас, Семеш, - бросил в нашу коипанию яблоко раздора Андор.

- А до скольких-то считать умеешь? – отправил я обратно запретный плод, не поддаваясь на грубую лесть.

- Может, о деле поговорим? – сменил скользкую тему Андор, очевидно, не слишком сильный в арифметике. Считал он, видите ли, всегда!

- Поговорим о деле, - согласился я. Остальные только кивнули.

Андор решительно взял за рога того, кого положено брать за рога в тех случаях, когда дело лучше не откладывать в долгий ящик. Говоря понятнее – быка. Говоря яснее – перешёл к сути дела.

- Как вы уже знаете, мои юные на вид друзья, наш консул - не чужой человек в Аду...

- Да, там ему самое место, - согласился Ежен. Остальные промолчали, но очень выразительно.

Андор кивнул и продолжил:

- Тем же, кто сомневается, достаточно глянуть мне чрез плечо...

- Уж не крылышки ли пробились? – поддержала дружественный тон Илена.

- ... и увидеть этих милых ребят с копытами, рогами и серьёзными намерениями, - невозмутимо закончил свою мысль Андор.

- И что ж это за серьёзные намерения? Лично я различаю только рога и копыта, - сказал уже я, внимательнее разглядев "ребят". На ребятах, как и стоило ожидать, оказались одинаковые туники с застёжками-гербами на плече. Чей герб был на этих застёжках, я уже знал.

- Насколько я знаю, уж ты-то, Семеш, видел больше, чем рога и копыта, - подмигнул мне Андор с таким видом, будто мы с ним заодно. – Рассказал уже друзьям?

- У нас секретов друг от друга нет, - вместо меня ответила Натла, а я обрадовался мимоходом, что снова вхожу в круг её друзей. Иметь в её лице врага мне хотелось меньше всего.

- Я так и думал. Кстати, почему ваш Старый сам не пришёл со мной говорить?

- У него тоже нет от нас секретов.

- Стало быть, вы вроде наследников при нём? Как Конвей был при своём папаше?

- Почему – был? – спросили мы хором.

Оказалось, что папаша уже ТАМ. То-то Конвей разошёлся не на шутку. То-то и оно, что не на шутку. Теперь всё всерьёз – по-взрослому.

- И чего он хочет теперь? Что ещё нужно человеку, у которого есть богатства, сила, власть...

- ... бессмертие, - закончил за меня Андор, поразив своей осведомлённостью. – Как видите, у Конвея от меня, как и у Старыя от вас, секретов нет.

- Особа, приближённая к императору, - вспомнил я вслух любимую с детства книжку. – Особо приближённая.

- Это ты верно подметил, Семеш, - согласился Андор. – Но Конвею мало человеческого могущества. Он хочет быть богом.

- Ересь, - уверенно сказал Ежен. – Шестой Круг.

- Он прошёл уже все Круги, - совершенно серьёзно продолжил Андор. – Даже те, что за стенами – с Шестого по Девятый. Вам ли этого не знать!

- А каким богом он хочет стать? – спросила рассудительная Иленка, очень долго молчавшая – видимо, рассуждала.

- Дитом, конечно, - ответил Андор.

- Ересь, - уверенно повторил Ежен. – Шестой Круг.

- А что ж ему надо от нас? – вспомнил я о цели визита нашего покореженноликого друга с его рогатой свитой.

- Кому ж бороться с отцом, как не детям? А ведь вас не за красивые глазки дитками кличут. А то и просто – дитовыми отродьями...

Вот, оказалось, как всё просто. Поднять брата на брата, сына на отца... Сыновей на отца. Сыновей, дочерей...

- И что он предлагает взамен? – спросил я, едва не сожжённый возмущёнными взглядами Ежена, Иленки и, особенно, Натлы. Только Аника отнеслась к моим словам спокойно – или поняла меня, или ей было всё равно, какой я.

Дит. От первого лица

Я не мог пойти сам. Я привязан к этому чёртову центру Вселенной, к этому пупу земли – и привязан кое-чем покрепче пуповины, соединяющей мать и младенца. Эту мою пуповину разорвать не так просто...

А что будет, если разорвать? Кем стану я, спрятанный в центре Вселенной зародыш, разорвав эту пуповину, порвав со своим настоящим, вырвавшись в своё будущее? Или – не в своё? В чьё же тогда? И кем тогда буду я?

Я не мог пойти сам на встречу со своими детьми, которых породил, не родившись толком сам. Дети, появившиеся на свет раньше отца, и отец, забывший о том, что такое свет.

Дневной свет...

Что бы я сказал им при встрече? Что бы они сказали мне? Чтобы это услышать, я должен быть там, или они – здесь. Но всё наоборот, и я по-прежнему там, где нет их, а они там, где нет меня. Кому из нас лучше?

Я не мог пойти сам – и послал одного из своих верных предателей. Трудно выбирать одного их трёх. Было бы двое – кинул монету. Орёл-решка, аверс-реверс – и всё решено. А так – жди, зависнет ли монета в воздухе, станет ли на ребро... Нет у монеты третьей стороны – только аверс и реверс, орёл и решка.

Орёл и решка... Или "режь-ка!". Обе стороны подходят Брусу и Лонгину, водившим свои легионы под крыльями деревянных орлов и резавшим вместе своего благодетеля. Джуда не резал и легионов не водил, но монета сама по себе – один из его символов. Один из тридцати. Серебряная монета...

Я отшвырнул бесполезную серебряную безделушку, и она затерялась в одной из трещин моего ледяного плена.

В конце-концов, я послал Джуду. Он был один, а эти двое при жизни были заодно... Хотя, я мог бы и не объяснять своего выбора. Я не мог пойти сам, поэтому послал того, который из этих троих тоже был - сам. Не заодно с кем-то, а сам. Как я.

Пошёл Джуда. Впервые я послал наверх (или вниз – отсюда, из центра, все направления равны) целый отряд. Бесы, я знал, любили бывать наверху, сам их туда направлял не раз по делам. Вот и теперь у меня было дело.

На что я рассчитывал, посылая эту ораву с Джудой? Испугать? Разозлить?

Я даже не знал, что могу предложить им взамен – своим-то детям. Да и что можно предложить взамен тем, кто от природы считается твоей заменой?

Я даже не знал толком, чего хочу...

А потому послал Джуду – тот тоже когда-то не знал, чего хотел. Сначала он был ближе всех к тому, кого предал. Сначала он хотел денег за своё предательство, потом сам же вернул их и покончил с собой...

Кого ещё посылать договариваться не знаю о чём, как ни того, кто сам не знает, чего хочет?

Я послал Джуду. Потому что не мог пойти сам.

- Но чего ты хочешь, Господи? – спросил мой верный предатель, пока восстанавливались в очередной раз сожранные мною за хамство Брус и Лонгин.

И я ответил:

- Я хочу затмить свет. Весь свет. Знаешь ту точку, что светится в Эмпирее? Она совсем маленькая – затмить её не трудно... Но до неё надо дотянуться.

- А у тебя руки коротки, Господи, - усмехнулся Джуда, которому я позволял порой слишком много вольностей. - Ты хочешь, чтобы они стали твоими руками?

- Руками, ногами, ушами, глазами... С этим неплохо справляетесь и вы трое. Для того, чтобы затмить свет, мне не нужны руки и ноги. Достаточно тени. Мне нужны тени...

Я сам не знал точно, что мне нужно, да и Джуда, наверное, не совсем меня понял – но кивнул и воспользовался Кольцом Пробуждения. Бесы сопровождения рванулись за ним – своими путями...

А я задумался. Тени мне нужны, старому дураку... Ещё бы помаду попросил!

Тени... Не боишься не угнаться за собственной тенью, Дит? Да и бойцы, которые тренируются, проводя "бой с тенью" – выиграли ли они хоть раз у своего тёмного соперника?

Я оглядел моё прибежище – вечную ночь, вечную тень, которая давно уже одолела меня...

Свет можно затмить и более ярким светом, - пришло мне в голову. Поздно.

Джуда уже ушёл, а сам я пойти не мог. Да и не пристало мне отказываться от принятых однажды решений.

Семён. От первого лица

- Что он предлагает взамен? – повторил я вопрос, восстав, птице Феникс подобный, из пепла, в который был обращён взглядами своих друзей.

Андор не спешил с ответом – достал меч, покрутил в руках. Зачем – не понятно, никто из нас (даже я) за оружие не схватился, а Андор только улыбнулся, будто того только и ожидал. Мол, чего ещё от вас ожидать? Потом, с той же улыбкой, начал лезвие протирать тряпицей, пылинки сдувать, да блеском любоваться, будто нет для него зрелища интереснее и важнее, будто все мы – место пустое перед его мечом. Все мы – и я со своими друзьями-любимыми, и бесы у него за спиной, и кое-кто из прочих со смертью спящих, подошедших поближе. Все – не больше, чем пустое место перед Андором и его клинком.

- Взамен чего? – спросил неожиданно Андор, едва не заставив меня вздрогнуть. – Он ничего не предлагает вам взамен, он всё собирается оставить как есть, а вас окончательно оставить в покое.

- Знаем мы его окончательный покой, - угрюмо заметила Натла.

- Не знаете вы окончательного покоя, девочка. Никто из вас вечного – окончательного – покоя не знает, туда-сюда мечетесь, нигде задержаться не можете, сами себя с толку сбиваете, да с ног сбиваетесь с того света на этот и обратно бегаючи.

Впервые злоба проявилась-показалась в голосе улыбчивого Андора. Чего злится – не понятно. Завидует, что ли? Нам – беспокойным? Или Конвею, господину своему, который вечный покой нам обещает?

- А о чём мы тогда говорим, я в толк не возьму! – выразил общее мнение Ежен. – Проваливай в Ад вместе со своими рогатыми – там и встретимся, там и поболтаем о покое вечном. Ничего он не предлагает, только деритесь за него и будьте покойны! А он, значит, со стороны эдаким богом будет на нас поглядывать!

Андор засмеялся.

- Так вы согласны?

- На что?

- Сделать Конвея богом? Первый шаг сделан – вы уже поверили в то, что он способен на это. Дело за малым...

Кто окружает бога? Ангелы? Бесы? Каким богом собирается стать Конвей? Чему радуется Андор?

Куча вопросов. Хреновый из меня дипломат. Интересно, что там у Старыя? Кем хочет стать Дит – человеком?

- Я дам вам время подумать, - сказал Андор, не дождавшись ответа. – Я сам не прочь быть поближе к богу...

- Как эти рогатые у тебя за спиной? – спрашиваю я.

Андор нехотя обернулся и глянул на сопровождающих бесов. Те хранили на мордах совершенно ангельские выражения. Те выражения, которые в приличных книгах не печатают, в приличном обществе не произносят.

- Эти рогатые – мои крылья для дороги наверх, - подмигнул Андор. Мне подмигнул.

"Каково там Саше в таком вот облике?" – ни к селу, ни к городу подумал я, глядя на рогатые "крылья". Хотя, ему-то, наверное, в таком теле самое место...

- Вы всё же со старшими посоветуйтесь, - ухмыльнулся Андор. – А я завтра ещё раз приеду.

"Чёрт его принёс, парламентера этого", - думал я, глядя на устраивающегося на плечах у одного из своих сопровождающих Андора. А ещё подумалось, что поедет он сейчас в стольный город Петербург к государыне на поклон, за красными черевичками... А куда ещё на такой скотине ехать?

- О чем задумался, Семёша? – вывел меня из задумчивости Ежен.

- Он не задумался, - сказала Натла. – Ему нечем.

- Да оно ему и ни к чему. Все вместе думать будем. Со Старыем только посоветуемся, - примирительно заявила Иленка.

Я промолчал, и молча же пошёл за остальными – к Старыю за оплеухами.

- А я всё равно тебя люблю, - заявила шёпотом Аника.

Ох, не миновать мне Второго Круга!

Долго не выходил Старый – заперлись они с посланцем, чтобы те, с кем мы болтали, не увидели их ненароком. Или наоборот – что тоже не лишнее.

Изредка выйдет супруга Старыя, улыбнётся, Иленку, Натлу, а то и Анику по кудрям потреплет, да и скажет, что нам пока ещё нечего там делать.

- А который там из трёх? – спросила Иленка.

- Джуда, - ответила супруга Старыя.

Джуда. Тридцать серебряников да дерево-осина. Как там его прозвал поэт? Предатель величия божьего... А наряду с монетами да петлёй на осине, напомнило мне имя посланца Дитова о поцелуях. Сижу, на Анику любуюсь, не о том думаю, обо всём забываю...

- Как там Саша, интересно, - сама себе сказала Натла, а мне стыдно стало. Мой всё ж таки друг, а я тут... А он там... А здесь...

Вот здесь-то и вышел из хижины Старый. Один. А у тех и свои входы-выходы есть, отсюда туда, откуда явились.

- О чём говорили? – опередила всех вопросом Натла. Даже самого Старыя, хотя он, вроде бы, первым спрашивать должен, старший всё-таки... Но не обиделся Старый, задумчив был, даже затрещину никому не отвесил... Ну, за ним не заржавеет.

- О свете говорили, детки-дитки, - сказал он, назвав нас обидным людским прозвищем. – О свете да о тени. Тень на плетень наводили, из пустого в порожнее лили, попусту языками воздух мололи, да кулаками до драки махали. А подравшись – и после драки помахали для порядку...

Только тут я заметил, что тяжело дышит Старый, да и пот на лбу у него выступил, да вон и кровь видна...

- Чесались языки – почесали, - продолжил Старый, словно сказку малым детям на сон грядущий рассказывал, неторопливо да со значением. – Кулаки зачесались – и их заняли, а всё договориться не могли. Мне бы с Самим поговорить, да путь туда заказан всем, кроме троих, кто уже там...

- А если с Кольцом? – спросил я, забыв про возможную оплеуху. Тут мне и напомнили.

- А где взять то Кольцо? Да и как взять? Вот я пробовал – потом вдвоём с Джудой и посмеялись над старым дураком, привыкшим проблемы кулаками лупить... А не пробёшь эту проблему кулаком, и мечом не достанешь.

Вздохнул Старый. О чём – не сказал, но тяжело вздохнул.

- А вы о чём с консуловым посланцем говорили?

Рассказали всё, как было. Покачал головой Старый – одной, другой покачал. Будто проверил, есть ли что в тех головах или пусто. Даже постучал для верности – один гул и слышен. Пусто. Это у нас с Еженом. На девчонок просто рукой махнул – мол, всё понятно.

- Надо договариваться, - проронил он в конце-концов. – Или с теми, или с другими...

- А если с обоими? - спросила Натла, смелая и злая. Прозревшее правосудие, презревшее все законы.

- А Девятый Круг тебя уже не страшит? – сурово сдвинул брови Старый.

- Уже нет. Да и сам ты разве не хотел с Самим поговорить? А он ведь там и сидит – в центре Девятого. Может, и услышит тебя.

А я смотрю вокруг – вот он, весь посёлок и собрался. Ждут, знать хотят, до чего же Старый с адовым послом договорился...

И повеяло Коцитовым холодом, до костей пробрало. Потому что надо договариваться. И с Дитом, и с Конвеем. А это – Девятый Круг... Хотя, может, и Восьмой – там уж Минос разберёт-решит, кого куда.

- Тебе страшно? – выдохнула мне в ухо вопрос девочка-лето.

- Не бойся, - сказал я ей. Пусть хоть она не боится.

Саша. Взгляд со стороны

Ох, и тесно же в чужом-то теле! Да ещё с таким своим, как у Саши. Намучился, устраиваясь поудобнее. А выл-то бес при этом, а причитал..... Ничего – пусть посмотрит со стороны, да на себе испытает, каково это – в чужой-то шкуре. Или, если вернее, каково это - быть чужой шкурой. На своей пусть и почувствует. Того же Зонтика ментовского до какого состояния довёл – а за всё надо платить, даже за зонтики.

Саша утешал себя. Ещё не известно, кому было хуже – ему или бесу. Бес-то в своей стихии, а вот ты – в бесе...

Вокруг было не то, чтобы темно, но мрачно. Сумрачно. Ни день, ни ночь – что, не поймёшь. И как они тут живут? Хотя, здесь ведь не живут, здесь как раз наоборот...

А как это – наоборот? Чёрное-белое, холодное-горячее, большое-малое, плюс-минус – там всё ясно и понятно. А какой оборот у жизни? Смерть ли? Чем же она от жизни отличается? Всякий здесь на своём месте, всякий занят своим делом, каждый мучим своей мукой... Вот в такой оборот берёт жизнь тех, кто её из конца в конец прошёл, от края до края прошагал, да за край – кто кинулся, кого подтолкнули, кто просто на краю не удержался.

Потряс Саша рогатой чужой головой, почесал в чужом затылке чужой рукой. Чего лез сюда, чего искал? Дантист недоношенный, всеми брошенный...

- Чего башку чешешь, Очко? – окликнул кто-то.

Ну, и что тут ответишь на такое обращение? Только в зубы. Назвался дантистом...

- Ты чего это, Балбес? – с уважением спросило чудо крылатое. - Это ж я – Косокрыл! Своих не узнаёшь?

- Бей своих, чтоб чужие боялись, - нравоучительно заметил Саша, на уважительное "балбес" решив не обижаться.

- Это верно! – с готовностью согласился Косокрыл. – Пошли к этим, которые с кнутами. Давненько мы их не учили уму-разуму да мозгами раскидывать. Да и кентавры оборзели в конец!

- Ну, если в конец, то надо проучить, - кивнул рогами Саша.

- Ага! Я сейчас, только наших ещё позову! А-то двоим-то нам накостыляют враз!

И побежал за подмогой.

Вот те и царство мёртвых. А где же смерть? Разве это – смерть?

Саша внимательно оглянулся ещё раз. Стоял он на хребте, по обе стороны которого – здоровенные рвы. Интересно, какой из них уже, какой - шире? И где здесь центр? Настолько велики рвы по обе стороны, что и не разберёшь, в каком же направлении они сужаются...

Но не зря же он наизусть зубрил эту самую нудную из комедий. Вон, по одну руку мелькнула смола, из которой изредка выныривают люди...

"Пятый Ров. Мздоимцы", - сам себе сообщил Саша и крутанул залихватски неизвестно когда очутившийся в руке багор, собираясь по привычке нового тела заняться делом – поколоть этим самым багром тех, кто считает, что понырял достаточно...

Пришлось малость осадить привычку тела, окончательно придавив то, что осталось внутри от беса. "Мне и так здесь тесно, а ещё ты тут! – сказал Саша и загнал балбесову сущность даже не в пятки – в самый кончик хвоста. Самое место – по-над задом...

По другую руку обнаружилась толпа людей, на ходу разглядывающих собственные спины – благо, головы у них были вывернуты как надо. В смысле, как надо для того, чтобы спину свою разглядывать.

"Прорицатели. Четвёртый Ров. Значит, центр - в другую сторону".

Идти в центр не хотелось, да и не пришлось – вернулся Косокрыл с ватагой свободных от "службы" Загребал.

- Айда в Первый Ров! Отлупим биченосцев!

И то дело. Руками махать – не головой думать. Этим и займёмся. Пока.

***

Бились не для славы, а больше от скуки. С душой бились... Нашла тень на плетень, пошло тело на плеть. Эти, что с кнутами, мелкими оказались, да больно шустрыми. Из тех, которые сильные, но лёгкие. Кажется, дунешь на такого – улетит. Улетит. А потом возвращается с попутным ветром, с поросячьим визгом. Он визжит, кнут визжит, ну, и ты – под кнутом и не такие песни петь станешь, хоть ты в голосе, хоть не в голосе, а соловьём заливаешься. Эх, понеслась душа в рай, в бога, душу, мать! Мёртвые сраму не имут, совести не имеют...

Наловчились же коротышки по пяткам лупить – кажется, что земля под ногами горит. Но и мы не лыком шиты, не пальцем деланы...

Разошёлся Саша. Душа гуляет и носит тело, до дыр заносит – да так и бросит, коли в дыру прежде не вывалится.

- А Балбеса-то не узнать! – хвалили сотоварищи новые, братья по оружию бесовскому.

Те узнать не могли, зато мелкие узнали хорошо. И где раки зимуют, и где хорошо, там, где нас нет.

Раззудись плечо, или что ещё, размахнись рука, коли есть пока...

Бывало, что и руки друг дружке отрывали-отламывали, и ноги, и крылья – у кого что было. После снова срасталось – кому что попалось. Весело – укатаешься, по-новой развалишься, по-старому, как было, то есть, уже и не соберёт никто.

А потом в весёлое бесовство, в хаос кромешный вклинился какой-то порядок. Но уж больно чужд был здесь порядок любой – как соринка в чужом глазу, что своих брёвен заметнее... Не пор себе стало участникам потешной битвы, не по душе им порядки непрошеные – на то здесь души есть бессмертные, их и наставляйте, а мы бесы хоть служивые, да свободные, сами по себе, да и по тебе, по морде наглой, если надо...

Наглые чужие морды уж больно на родные рожи похожи были, только вели себя как-то... Саше на ум пришло выражение "не по-человечески", а что прочие бесы подумали – в чужую голову-то не особо заглянешь, даже когда в руке её держишь, а она визжит поросячьим визгом: "Подними меня повыше, я тоже хочу поглядеть!".

Да что уж там – гляди, сколько влезет! И с размаху головой чужой в рыло одного из наводителей порядка. Голова брошенная, не будь дурой, быстро вывернулась да и пристроилась на чужих плечах, с хозяйской рядышком, и спрашивает о чём-то в ухо, на лопух похожее... Вместо ответа голову с плеч долой снесли, под ноги-копыта и что там ещё у него было кинули, да и поиграли в футбол – в зуб ногой, чтоб улетела, визжа, к тёмному куполу, что здесь заместо неба. А после снова к наведению порядка приступили.

Пришлые бесы вместо трезубцев и багров имели при себе самые что ни наесть копья. Копья были местные – мучили да не губили, но всё одно в новинку. Во всяком случае, Сашины товарищи по дружному мордобитию – и те, кто из Пятого, и кто из Первого Рвов, смотрели на новое оружие с изумлением, пока их тем оружием не стали подчивать. Тогда уж и за своё схватились.

Новоприбывшие старательно держали строй, шагали в ногу, и даже ругались хоть и гнусно, но хором, как в один голос, как по команде. А ещё одеты были в одинаковые тряпицы с застёжками на плече...

"Имя нам Легион", - решил Саша и ринулся в самую гущу...

Бились долго, пока пришлые одолевать не стали. А как одолели в конец, стали вязать да крутить, да пребольно обижать – будто не родню свою рогато-копытную, а грешников каких-то, на муки адские обречённых...

- Что ж вы делаете? – вопили обиженно побеждённые под злорадные вопли забытых на время грешников, почуявших минутную слабинку и наслаждающихся редким покоем, да веселящим душу (больше-то ничего нет, кроме души) зрелищем.

- Что творите?! Мы ж свои!

"Бей своих, чтоб чужие боялись", - вспомнил Саша. Но здесь всё было не так просто – здесь просто всё было не так.

"Затем ли я сюда лез? – спрашивал себя Саша, порываясь покинуть бесовское тело, ставшее таким близким, родным и своим до боли. Боль была весьма и весьма ощутимая. – Домой хочу! Или лучше...".

Натлу вспомнил. Как там девчонка, что к Семёну привязалась, сказала? Что они тоже бесы вроде... Или это Старый сказал?

Выручайте же меня, бес вас задери! Больно ведь колют копьями чужие черти, да и тянут явно во полон. Что такое творится в Аду? Война у них гражданская, что ли? Брат на брата, отец на сына? Бей богатых, пока не поделятся, а бедных – пока не отстанут? А кто же зачинщик? Где лидер революционного движения, гнева народного отец и указатель верного пути? Не к нему ли тянут? Ох, знаем мы по книжкам-учебникам их скорый да справедливый суд: всех к стенке, а там разберёмся...

Хотя здесь-то смерти можно не бояться, - успокоил себя Саша. Да только тут же вспомнил разговоры о живой стали, да о клинках в руках у тех, кто его сюда послал. А если и здесь – у местных - есть такие? Клинки, в смысле, а не те, кто сюда его прислал. Хотя и этих увидев, Саша бы уже не удивился: если есть два Семёна, по одному в каждой Яви, то почему бы и третьему не быть? Бог, он ведь троицу любит...

Волокли пленных к первым Кругам, подальше от центра. Перешли стену, отделяющую Шестой Круг от внешних пяти.

- Что ж такое творится? – удивлялись да возмущались пленённые товарищи.

Это им удивительно, а Саше каково? Даже пленённый бес-балбес чуть было не вырвал управление телом – так и хотел взглянуть, чем остальные поражены.

"Лагерь, - понял Саша, делясь мыслями с тем, чьё тело носил. – Военный. Боевиков готовят. Террористов да диверсантов. К Рагнарёку готовятся, что ли? В светлом воинстве тоже так сейчас?".

Впрочем, в светлое воинство ангелов да архангелов Саша попасть не мог, а вот то, что вокруг, видел, примечал, на ус наматывал, на лбу записывал, да ещё и узелки на память завязывал.

- Это ж быть войне! Неужели, и здесь дураки есть?

Но дураков везде навалом, а сюда, как известно, всех сваливают без разбору. Правда, самым круглым дуракам, которые полные идиоты, говорят, если не врут, прямая дорога в Рай – сидеть там, на свет глядя, да улыбаться под себя... Кто поумнее при жизни был, нынче здесь, в основной своей массе, если не повезло свихнуться под конец земного бытия. Но везёт опять-таки, как известно, дуракам, так что в Горних Высях, может, и не знают пока о том, что в Аду творится-готовится.

"Предупредить же надо!" – подумал Саша, после чего задумался, кого же стоит предупреждать в первую очередь. Додумать не дали.

- Новенькие? – спросил кто-то весь в чёрном.

- Так точно! – ответил один из копьеносцев-сопровождающих.

- Будем просвещать, - сказал весь в чёрном. И добавил зачем-то: - Чтоб мне света белого не взвидеть...

Наверное, самое лютое здесь пожелание.

"Мрак", - подумал Саша, вспомнив к месту одну из составляющих словарного запаса легендарной Эллочки Людоедки. Да, Саша не только нудные "Комедии" читывал, он вообще был очень просвещенным молодым человеком – пока был человеком.

"Чтоб мне света белого взвидеть... - вздохнув, пожелал себе вселённый в беса Саша. – Хоть бы одним глазком".

***

В армии Саша в своё время не побывал по причине внезапно объявившихся девяноста и ещё девяти недугов, полученных в домашних условиях при помощи подручных средств. Не только медкомиссия – родители были в ужасе. Через некоторое время медкомиссия оставила абсолютно негодного к строевой службе и исполнению священного долга молодого человека в покое, оставаясь при этом в твёрдом уверенности, что покой этот в ближайшее время сменится больничным, а там и вечным. Члены комиссии были бы несказанно удивлены, повстречай они своего бывшего обследуемого всего через неделю. Хотя, скорее всего, они бы его просто не узнали...

То, что творилось в этом участке Ада очень точно соответствовало Сашиным представлениям о воинской службе, полученным благодаря рассказам очевидцев и средствам массовой информации. Вообще-то, именно воинская служба это и была...

Побудка, пробежка, потом – одни на посты или на кухню с сортиром, другие – на занятия. Рядом с бесами вовсю потели, пыхтели и выполняли прочие действия, свидетельствующие об усталости выполняющих от всего происходящего, и прочие разные твари, как то: кавалерия в бородатых лицах двутелых кентавров и лёгкая авиация, представленная в основном фуриями, а также редкими представителями всё тех же бесов, имеющими маломальские крылья, способные оторвать их от грешной земли.

Командиры были сущими дьяволами, а впрочем, кем же ещё им здесь быть?

- Слушайте, уроды! Вам выпала великая честь – участие в великой битве за господство над всем светом – и этим, и тем! – орали эти самые командиры. – Всё, что требуется от вас, это быть сильными, и беспрекословно выполнять приказы – остальным займутся те, кто знает, что делать. Тех из вас, кто будет отлынивать, ждёт участь, которой посочувствуют даже находящиеся на этих Кругах грешники! Ад вам покажется Адом!

"Чем же он сейчас нам кажется?" – удивлялся Саша про себя. Про других удивляться не было нужды – они и сами были потрясены до глубины отсутствия души.

- А кто поведёт нас в великую битву за свет? – спросил один из самых то ли смелых, то ли глупых.

Дальше всё было, как в кино. Что-то вспыхнуло, и...

"Урод какой-то", - подумал сначала Саша, который уже успел привыкнуть к внешнему виду окружающих, мало чем отличающемуся от его собственного. И только целую минуту спустя до него дошло, что вынырнувший из воздуха тип – простой человек. Во всяком случае, на первый взгляд, потому что был он явно не простой, так как был здесь за своего, да ещё, по всему видать, за главного.

- Уж не сам ли Дит? – вспомнил Саша привычное здешним жителям и нежителям имя Люцифера-Сатаны.

- Да нет, скорее кто-то из этих – из троицы пресвятой... Джуда, Брут или Лонгин, - предположил, близоруко щурясь в сторону появившегося человека, сосед. И ошибся.

- Мое имя – Конвей, - объявил для слепых и тупых этот не вполне человек.

"Чем-то на "конец света" похоже", - пришла Саше на ум невольная ассоциация.

- Я один из земных владык, - продолжал свою пламенную речь Конвей. – Я хочу стать просто одним.

- Так мы можем уйти? – спросил кто-то из глубины строя.

- От меня не уйдёт никто, - изрёк напыщенно этот один из земных владык. Как бы в подтверждение его слов демоны в чёрном вытянули из строя одного из бесов. Был ли это болтливый остроумец, посмевший открыть рот, или просто невезунчик, которого взяли наугад для науки прочим – сейчас не поймёшь.

Суд владыки был скор. Ни тебе показаний свидетелей, ни тебе адвоката, ни тебе права на последнее слово...

- Обрекаю тебя на небытие!

Слова эти здесь показались бы смешными, если бы отрубленная резким ударом меча рогатая голова вдруг не умолкла, всхлипнув напоследок. Глаза казнённого потухли и остекленели, безглавое тело не спешило, да, судя по всему, уже и не могло подняться снова.

- Господи... - пробормотал кто-то.

Урок был понятен, и армия была оставлена в покое на целый день (или как здесь называется этот промежуток времени посреди вечной ночи), чтобы данный урок потверже усвоить. Зарубить себе на носах...

Приутихли и рогатые, и двутелые, и крылатые.

- Это что же получается?..

- Как же так?..

- Как он?..

- И ведь с нами может то же самое...

Да, кто-то первым произнёс это, и теперь уже замолчали все и надолго.

- А может, со всеми нами не справится? – робко спросил кто-то.

- Если со всеми вами – то справится со всем светом, - произнёс уверенным голосом один из командиров в чёрном, вошедший в казарму. – Со всем светом справится – если со всеми вами. Или без вас – но тогда сначала уж с вами справится. С каждым по очереди. Кто не с нами, тот против нас!

- Кто не с нами, тот против нас...

- Кто не с нами, тот против нас!

- Кто не с нами, тот против нас!

- Кто не с нами...

Орали все, да и Саша присоединился. Здорово это – орать так, вместе со всеми. "Ведь и впрямь – если со всеми нами, то и со всем светом можно совладать", - думал Саша, не удивляясь особо этому "с нами". Он чувствовал себя "одним из", и не особенно понимал, почему тот, который назвался Конвеем, хочет быть просто одним. Это ведь так здорово – когда ты один из... И орёшь вместе со всеми, такими как ты:

- Кто не с нами, тот против нас!

Бес тебе в ребро, Саша, бог тебе в бок. О чём орёшь?

Но бес был не только в ребре – и он орал.

***

Их готовили не слишком долго. И подали к столу в полусыром виде – в виде пушечного мяса. Хорошо, хоть пушек здесь не было.

К борьбе за дело Императора Ада и всея Вселенной будь готов! Всегда готов! Ура! Ура! Ура!

Сектор, где распоряжался Конвей, был не особенно велик (по сравнению со всем Адом, конечно) и занимал куски в Кругах с Первого по Пятый. Шестой был ограждён кажущейся неприступной стеной каких-то пугающих, поистине титанических размеров, Первый же Круг опоясывало русло Ахерона, за которым располагались ничтожные. Кстати, большинство из этих самых ничтожных с радостью напялили на себя эмблемы Конвея и сошлись под его флаги – опять же, флагами удобнее отмахиваться от роя кружащих над тобою слепней, да и хоть какая-то, пусть и форменная, одежда всё-таки немного да защищает уже не целиком оголённое тело. К тому же через некоторое время после того, как они становились под конвеевы гордые флаги, насекомые понемногу оставляли их в покое – оставив в рядах конвеевой армии. Объяснить это никто не пытался, но лучшей пропаганды уже не требовалось. Вообще-то, в этом был свой смысл – оставшиеся в золотой середине при жизни, не принявшие ни одну из сторон – Тьмы или Света (или Добра и Зла – кому как больше нравится), здесь, в Аду оказались в ранге ничтожных, а значит, в Нулевом Круге. Теперь же им давалось право на выбор – и никто не отказывался наконец-то занять сторону.

К удивлению заточённого в беса Саши, ничтожные, не примкнувшие к Конвею, часто тоже освобождались от мучавших их кровососов – наверное, потому, что они тоже делали свой выбор... Правда, не надолго. Кто не с нами, тот против нас. Они делали выбор – и становились против. Потом бесы, кентавры, фурии налетали дружной толпой на этих героев, а через некоторое время появлялись дьяволы в чёрном – и с живой сталью в руках. Кто не с нами...

Трудностей в первых пяти Кругах почти не встретилось. Самыми большими трудностями оказались тамошние "лидеры" – Минос, Цербер, Плутос... Саша был в рядах тех, кто атаковал зловонную жижу Третьего Круга, и лично отрубил трехглавому псу-сторожу две из трёх голов. Отрубил подобранным в окружающей вони живым клинком, который оборонил один из пятёрки чёрных, думавших, что Цербер уже связан, и потому ринувшихся в атаку слишком рано.

"Чёрт дёрнул меня оказаться в первых рядах", - думал с досадой Саша, пряча клинок под плащ, и зажимая не спешащую зарастать рваную рану в боку, оставленную второй из отрубленных им голов. Ему было даже жаль пса-урода. Но получилось так, что или ты – или он... Тут уж было не до жалости.

А рана затягивалась на удивление долго, причиняя поистине адскую боль – из-за этой раны и боли Саша пропустил бой за Стигийское болото – с безумными душами гневных, кидавшихся на всё, что двигалось, не забывая при этом рвать и друг дружку.

Косокрыл рассказывал, там было жарко, но Саша-Балбес в это время метался в горячке чужого раненного тела, испытывая его боль на себе.

- Чёрт же меня дёрнул... – снова и снова повторял он себе.

Не вышло из него шпиона. К тому же оказалось, что сам он не очень-то мог выйти – ни из беса, чьё тело стало пленом, ни из Ада, что стал пленом плена. Где тот, кто скажет: " выйди вон"?

Саша оправился как раз вовремя – к началу подготовки штурма стен Дита. Харон и специально обученные бесы готовили здоровенные челны и плоты к переправе.

"А ведь там, внутри этих стен, должно быть гораздо больше и бесов, и кентавров – ведь там их основное место. Здесь же попались в ряды армии Конвея лишь те, кто был в увольнении, на отдыхе...". Эта мысль Сашу не особо воодушевила и порадовала, но оставалось надеяться, что подготовка к штурму велась достаточно долго и была продумана до мелочей. По ту сторону стен просто обязаны были быть "свои люди". Эдакий троянский конь, которого привезли в Илион сразу вместе с похищенной Еленой – чтобы попусту не тратить десять лет на штурм...

Хорошо бы, чтобы этот "троянский конь" уже стоял на своём месте, и чтобы там, за стенами, не оказалось своих Лаокоонов, способных раскусить военную хитрость здешних "ахейцев, дары приносящих" под командой Конвея.

Конвей появился перед самым штурмом. Он не стал воодушевлять и обещать. Он просто сказал:

- Я сам поведу вас!

Ну и что тут можно было ответить?

- Веди! – заревели в один голос тысячи тысяч глоток. Никто не услышал в этом восторженном рёве сашиного тихого: "Да пошёл ты!..". Да это было и не важно – всё равно пойдут все.

Семён. От первого лица

Я побывал во Втором Круге. Что ж ты делаешь со мной, девочка-осень, руки-листья? И ведь снова попаду...

Каждый новый поцелуй – как первый. Задыхаюсь, сам себя теряю в тонких руках – и забываю, что есть где-то Ад. Да и о Рае не вспоминаю – разве может быть иной Рай? Ты уж прости меня, Наташа... Прости, если уже не простила, но, похоже, я занял своё место.

- Зачем ты уходишь? – спросила Аника неожиданно взрослым голосом. Неожиданно? А во Второй Круг из-за ходил, Семён?.. – Тебе плохо со мной?

А вот второй вопрос совсем по-детски прозвучал – и страх в нём, и надежда, и обида преждевременная... Что ты, маленькая, не обижу я тебя. Умру, а не обижу.

- Мне плохо без тебя, - говорю, и в награду за откровенность – улыбка. Прикосновение к этой улыбке было не просто приятно – это было чудо. Даже здесь, где чудеса довольно обыденны.

Было уже поздно – и пора была уходить.

- Это обязательно? – спрашивает она, отворачиваясь к окну. Ранняя луна, бессовестно наблюдавшая за нами, стыдливо скрылась за истёртой тучкой, боясь встретиться взглядом с Аникой.

Я и сам не знал, что гнало меня туда – в сон, в смерть. Это обязательно? Я и сам не знал, да по-другому уже не мог. Это стало мной, стало частью меня, и я стал частью этого. Замкнутый круг. За кругом круг. Какой сегодня – снова Второй?

- Я должен пройти через это, - говорю. Должен – и всё.

- Можно мне с тобой?

Она повернулась, и глаза её вспыхнули ярче любой из тех звёзд, что закрыл от меня её хрупкий силуэт. Да и зачем мне иные звёзды?

- Тебе нельзя туда... – пробую объяснить то, чего сам не понимаю до конца. От начала до конца не понимаю.

Я научился чувствовать, угадывать таких, как я, как Ежен, как Натла с Иленкой, как Старый. Мы были другими – мы другие и есть. А остальным туда можно лишь раз. Без обратного билета и права на переписку. Не смешно.

- Когда-нибудь я ведь всё равно туда уйду, - сказала она тихо. Может быть, и не хотела, чтобы я услышал. Но – услышал. – Ты ведь проводишь меня тогда? Туда?

- Вряд ли меня пустят в Рай, - пробую пошутить. Не получается.

- Не хочу в Рай, - говорит она совершенно серьёзно. – Хочу туда, где ты. Ты ведь будешь приходить ко мне? Туда? Там ведь все совсем такие, как были здесь – только теперь уже там? Да?

- Да, - отвечаю. Ушедшие туда не меняются. Они остаются такими же, как здесь – но теперь уже там.

- Тогда я умру молодой, - вдруг заявила эта девочка-осень, девочка-лето, времена года мои недопетые. – Чтобы ты хотел меня видеть там. Чтобы приходил.

Мне стало страшно от её слов – страшно за неё. Потому что самой ей страшно не было – она уже решила.

- Что ты такое говоришь? – теряюсь и не нахожу, что сказать, как разубедить. – Я не отпущу тебя...

- Даже там?

- Я заберу тебя даже оттуда, - говорю, вспомнив миф про Орфея и Эвридику. – Или останусь с тобой там.

- Останься здесь... – шепнула она змейкой-искусительницей. И никаких яблок не понадобилось.

Я остался. Ещё ненадолго. Вы когда-нибудь умирали от любви? Я и сам не думал, что так бывает – а вот на тебе!

Ох, и гадость же этот ваш Второй Круг! Ох, и частым же гостем я здесь буду...

***

А потом, уж и не помню на какую ночь, совершенно потеряв счёт дням и тому, что между ними, но однажды в гнусную слизь, в мерзость и в обжигающий ветер, в котором мы барахтались – я и те, что грешили, как я – туда ворвалась война. Не очень стройными рядами, под дикие вопли, размахивая трезубцами, кнутами, баграми... На флангах, топоча копытами, летела кавалерия – кентавры...

Очередное наказание? Но что за перемены могут быть в месте, где не может быть перемен?

И ещё – я понял, что не бессилен. Не бессилен перед карой, что заслужил в эту ночь, не бессилен перед летящей на меня ордой. Ад менялся – и то, что казалось неизменным во веки веков, изменилось за одно движение век. Ад создавали заново – новый Ад, в котором ещё не было своих законов... Или – в котором уже не было никаких законов?

Мне сделалось страшно.

Я слишком о многом забыл в объятиях той, что сказала мне "люблю", и которой я мог ответить тем же. Забыл обо всём, забыл, что есть что-то кроме неё, даже наказание здесь утратило всякое значение и пролетало, как неприятный, но очень краткий сон...

Здесь не было Старыя, не было Ежена, Иленки с Натлой, Викаша, других спящих со смертью – здесь был Ад, который менялся, превращаясь из сна в страшную реальность, не имеющую своих законов и правил – и чужих не имеющая тоже. А нет законов и правил, нет пределов и границ – эта реальность скоро выплеснется, смешается с реальность другой, которая зовется Явью...

Понимание приходило внезапно, опережая надвигающуюся и визжащую, не в силах остановиться, орду.

Это выплеснется наружу!

Туда, где Аника. И туда, где Наташа, нашедшая меня не во мне, но, надеюсь, счастливая...

А ЭТО собиралось вырваться во все стороны.

Почему в моей руке оказался нож, не знаю – он просто был. И я защищался. В Аду это не принято – но всё изменилось с некоторых пор.

Бесы с их оружием, способным истязать, но не убивать, скоро откатились, оставив вокруг меня пустое пространство. Наверное, их было не так уж и много, как мне показалось сначала, раз они не смогли меня задавить числом. Или – не захотели?

В пустое пространство вокруг меня вошли три фигуры в чёрном. На первый взгляд – те же бесы. Но за гранью жизни видишь больше, чем то, что видно.

- Ты дерёшься не по правилам, мальчик, - произнёс один из них – или все сразу? А в руках у них жила, пульсировала, билась и дышала живая сталь. Живое очень легко узнать в мире, где всё мертво. Похоже, мне предстоит это узнать на собственной шкуре.

- Я вижу, ты знаешь, что это такое, - поигрывая мечом и усмехаясь, шепнул один из них, и они двинулись вокруг меня. Против часовой стрелки. А мне почему-то вдруг показалось очень важным вспомнить – против часовой стрелки – это "посолонь" или "противосолонь"? Всегда путался в этих словах...

А визжащая орда (всё-таки их много, очень много...) всё двигалась вокруг, оставляя пустое пространство и в нём – меня и этих троих.

"Они же бегут по кругу", - подумал я – не об этих троих, что собирались меня убить, а о тех бесах, кентаврах и прочей нечисти, что суетились за границей нашего тесного круга. Семейного почти круга. "Я тебя породил, я тебя и убью". По кругу – от края до края Второго Круга.

Посолонь или противосолонь?

Это очень важно...

Один из чёрных сделал выпад – шутя, не всерьёз, пока ещё играя со мной. Я увернулся. Второй продолжил игру – я отбил его удар. Они не приценивались ко мне – со мной им было всё ясно. Любой из них легко одолел бы меня в одиночку – быстро и почти безболезненно. Но они играли, пытали – всё-таки это Ад, хоть и изменившийся немного.

- Брось свой ножик, мальчик, - посоветовал тот из них, что в какой-то миг оказался у меня за спиной – и я почувствовал боль в правой руке. Первый порез – не глубокий, пока ещё не опасный.

Бывает ли больно дереву? Чувствует ли дерево боль, когда сталь или огонь пересчитывают один за другим круги его лет, скрытые под корой? Как чувствует боль дерево?

Как видит дерево?

Как дышит дерево?

Откуда берёт силы?

Как убивает?..

Эти трое удивились – и игра закончилась. Не знаю, действительно ли я стал деревом, или просто что-то изменилось во мне – внутри, а не снаружи... Сейчас это стало не важно. Даже то, посолонь или противосолонь, когда против часовой стрелки – даже это важнее...

Как дерево встречает ветер? Как корни впиваются в землю, а ветви в небо?

Как дерево чувствует боль...

Как? Снова боль?

Просто боль – как чувствует её тело, как чувствует её душа, как чувствует её человек... Боль.

Как видит человек?

Я огляделся. Один из чёрных лежал, смятый, выжатый как лимон, похожий на мумию, занявшуюся лечебным голоданием, но перестаравшуюся. Другой то и дело касался ладонью лица – или что у него там, - утирая кровь. Третий же ухмылялся, поигрывая клинком... На клинке была кровь.

А мимо нас продолжали бежать бесы. Конечно – они же бегут по кругу...

Но вдруг один из них остановился, вырвался из потока – и оказался внутри. Лицом к лицу – или что там у них вместо лиц? – с ухмыляющимся чёрным. И у нарушившего строй беса в руке была живая сталь – и такая же сталь сверкала у него в глазах. Такими глазами смотрел обычно Саша – когда собирался драться.

- Сашка?

Дерево я – дерево и есть. Дубина стоеросовая... А Сашка уже дрался с этими двоими, которые хотели убить меня – и не смогли сейчас же этого сделать только потому, что между мной и ими был Саша-кришнаит, или дантист, или чёрт знает, кто он там ещё... Он уже здесь.

- Дурак ты, Семёша, - сказал Саша, когда всё кончилось. Вокруг, мимо нас бежали по Кругу бесы, кентавры, пролетали фурии и прочие гарпии... По Второму Кругу.

- Дурак я, - пришлось согласиться с неоспоримой истиной в последней инстанции. – И долго они ещё будут так носиться?

- Пока не поймут, что бегают по кругу... В том смысле, что побеждать им в этом Круге больше некого. Ну, тебя, разве что...

- Я сдаюсь!

- А мы пленных не берём, - говорит. И морщится.

- Что с тобой? – спрашиваю, разглядывая набухшую повязку у него на животе.

- Цербер бок порвал.

- А ты ему?

- А я ему голову срубил. Две. Три раза...

- То есть? – спрашиваю, видя, как мрачнеет Саша, что-то мучительно вспоминая, понимая, догадываясь...

- Мы по кругу бегаем, - в который уже раз повторилась его устами приевшаяся фраза. – По Первому, по Второму... И так – до Шестого. У стен Дита-города стоим – а здесь бегаем. Снова и снова...

Саша озадаченно трёт рогатый лоб, щупает кровоточащий бок.

- Который раз я тебя спасаю? – вдруг спрашивает.

- Первый, - на всякий случай подумав, отвечаю.

- Точно? – не верит.

И я не знал даже, что и ответить. Там, в Яви, была Аника – и ничего, и никого кроме неё. А здесь – во сне, в Нави, в Аду – здесь меня снова и снова встречал всё тот же Второй Круг. Это становится настолько привычным, что перестаёшь обращать внимание. Это давно уже стало похоже на неприятный но очень короткий сон... Всё время один и тот же – и не замечаешь различий. Может, их и нет?

- Семёша, что происходит? – спросил у меня Саша.

Ответить я не успел. Проснулся...

- Ты вернулся! – в глазах Аники горели не звёзды – далёкие и холодные, там были солнца – яркие, обжигающие, огромные...

Сон – неприятный, но короткий – пролетел, и я почти забыл о нём, как и о всех предыдущих. А потом и вовсе забыл – обо всём.

Была только Она. Ну, ещё я рядом с Ней...

Взгляд со стороны

Ночь. Мало, кто из живущих в посёлке видел её – никто, поди, и не видел. А она вот какая...

Звёзды во всё небо – как к несчастью просыпанная соль. Луна, похожая на брошенный кем-то объедок. А ещё – само небо. Тёмное, совсем чёрное, и ни капельки света и тепла в нём нет. Луна – та лишь чужой свет отражает, а тепла от неё и вовсе не дождёшься, не получишь. А звёзды? Они сами по себе – соль просыпанная... Вот и получается, что небо – тёмное. Само по себе тёмное. Такое оно и есть – и ни капли света, ни тепла. И ни звёзды, ни солнце тут не помогут – лишь на время, да и то, если туч-облаков нет. Тёмное оно, небо-то – такое же, как Ад. Точно такое же. Там ведь тоже всюду тьма и холод. А огни – они сами по себе, они не освещают и не греют. Вот и получается Ад таким же, как это небо. И как любое другое...

- Смотришь на небо, Старый? – спросил из темноты чей-то знакомый голос.

- Смотришь на нас, Отшелень? – спросил в ответ старейший из спящих со смертью.

- Я на всех смотрю. Как небо. Видишь звёзды? Это чьи-то глаза.

- Может, и твои там есть?

- Есть, конечно. А ты почему не спишь?

- А какая разница?

Два старика молчали. Долго молчали – и смотрели на небо. Со стороны.

- Ад выплёскивается наружу, - нарушил тишину тот, что уже был в Аду, не один раз был, потому что всегда что-то нарушал – правила, обычаи, законы. Он даже родился в Аду – начал с нарушения... Чем-то кончит? – Ад выплёскивается наружу, - повторил он.

- Всё возвращается когда-то на круги своя, - пожал плечами второй. Он-то в Аду ещё не был – что он знает про Круги? Знает, наверное, что-то.

- На круги... – вздохнул первый. – Значит, снова будут те три дня и три ночи?

- Конечно.

- И опять всё будет, как было.

- Конечно.

- Новый круг...

- Не новый – тот же самый. Не новый – замкнутый.

- А мы? Белки в колесе? А если разомкнуть?

- Ты знаешь, как?

Они снова замолчали, раздавленные тёмным небом, похожим на Ад. Тишина доверчиво приблизилась и тёрлась о ноги пушистой кошкой – не хочется прогонять, погладить хочется, услышать довольное пение...

О чём споёшь-то, тишина? Подыгрывая себе на флейте без отверстий, отбивая ритм хлопками одной ладонью...

Брысь, тишина! Отскакивает обиженно.

- А эти мальчишки? Семеш и Семён? – спросил Старый, провожая тишину-кошку взглядом. – Так ведь не было раньше?

- Не было, - согласился Отшелень. – Человек, бегущий по кругу, догнал сам себя...

- Но ведь есть ещё один человек?

- Да. Есть – только один.

- Он проснулся?

- Наверное, ещё нет. Но он проснётся когда-нибудь. Может быть, сейчас. Может быть – завтра. Или даже никогда. Всё может быть...

- Ты играешь словами, Отшелень, - укоризненно покачал головой Старый.

- А чем ещё играть? Ведь сначала было слово. Сначала – понимаешь? А что всем нам надо с самого начала жизни? Когда мы ещё дети? Детям игрушки нужны. А сначала было слово. Вот я и играю.

- Не слишком ли мы стары для игр, Отшелень?

- Мы всегда остаёмся детьми, Старый. Зрелые, старые, мёртвые – но всегда дети. Те, кем мы были сначала, когда слова были не больше, чем забавными игрушками, которые с любопытством суёшь в рот и, смеясь, выплевываешь...

- Для тебя они так и остались не больше, чем просто игрушками.

- Я и сам остался не больше, чем просто ребёнком.

- Слишком старый из тебя ребёнок, Отшелень.

И старые дети снова подозвали игривую тишину, и та радостно приблизилась, улеглась между ними, лениво поглядывая то на одного, то на другого. Слово – хорошая игрушка, но тишина предпочитает иные игры...

- Я пойду, Отшелень, - не то спросил разрешения, не то сообщил о принятом решении один из этих слишком старых детей.

- На новый круг? – спросил у него второй.

- Я прошёл уже все – и ни один не станет для меня новым.

- Это один и тот же круг. Замкнутый.

Старый кивнул, соглашаясь – и вонзил меч себе в живот...

Утро не мудренее вечера – оно и есть этот вечер. Только пока ещё не догнавший сам себе в бесконечном беге по замкнутому кругу...

А значит и день – та же самая ночь.

Семён. От первого лица

Я забыл про Конвея, про тот свет, про этот, про Семеша, занявшего моё место, ставшее для него своим, про спящих со смертью, среди которых нашлось место для меня – нашлось моё место.

Всё можно забыть. Иногда даже нужно забыть – так удобнее, легче. Я раз за разом тонул в глазах этой девочки-осени – и снова и снова двигался по тому же, ставшему привычным, кругу...

- Что это у тебя? – спросила однажды Аника.

У меня на руке были часы. Механические, с тремя стрелками, двенадцатью большими делениями, обозначенными римскими цифрами, шестьюдесятью малыми отрезками – минутами, секундами... Я не обращал на них внимания с тех пор, как оказался здесь – вроде их и не было. А, может, и не было? Тогда почему появились сейчас? Счастливые ведь часов не наблюдают – а мне казалось, что именно теперь я счастлив по-настоящему...

Ан, нет! Вот они – часы.

- Это часы, - отвечаю, сам удивляясь непривычному ощущению на левой кисти – браслет казался чем-то новым и чужим. Откуда и когда они появились? Ведь всё от того мира, кроме меня самого – всё осталось там.

- А для чего они?

- За временем следить, - говорю. Ну и естественно приходится объяснять, что и как, и почему...

- А почему стрелки по кругу бегут? – спрашивает Аника. – Разве за временем угонишься, уследишь, по кругу бегая?

- Ну... – не знаю, как ей и объяснить. Кто ж его знает, почему по кругу! А если б у меня электронные часы были – с экраном и цифрами? – Не я это придумал – другие были, поумнее меня. А раньше и часы другие были – песок там или вода сверху вниз сыплется-капает, только успевай переворачивать, чтобы время не остановилось.

- И вы решили пустить его по кругу?

- Да не мы это решили, маленькая, само оно. Были ведь и такие часы, где за тенью следили – а та по кругу ползала-бегала...

- Так то ведь тень, а не время!

- Так и это ведь стрелки, а не время!

- А как же вы тогда можете за временем следить, если это просто стрелки, просто тень, песок, вода?

Смотрю на циферблат ещё раз. А стрелки замерли, чтобы только дважды в сутки показывать точное время – днём и ночью. Одно и то же время...

Завожу их – и стрелки продолжают прерванный было бег. Красивые были часы, сделанные под золото, на белом фоне циферблата золотистый же герб, с обратной стороны – гравировка такая же, с грифоном и львом...

- Возьми себе, - протягивая Анике часы, не зная, что ещё с ними можно сделать – здесь, в этом мире. – Это подарок.

- Спасибо, - радуется она, как ребёнок. Или шутит, как взрослая: – Они мне всё время о тебе будут напоминать – походят по кругу и возвращаются назад, Как ты...

- Почему это они меня этим будут напоминать? Я не собираюсь уходить от тебя! – спешу признаться в любви до гроба. Ах, только до гроба?! – смеются невесело её глаза.

- Но я ведь однажды уйду, - говорит. – Нужна я тебе буду – там?

Опять двадцать пять, за рыбу деньги. Что она заладила, в самом деле?

- Переверни их, - советую. – Как песочные часы переворачивают...

Не знаю, видела ли она песочные часы, но эти перевернула. Милая девочка, чудесный наивный ребёнок, любимая женщина... И часы, надетые на руку циферблатом вниз, не будут напоминать нам с тобой про время.

Только я и буду бегать по кругу – как эти, невидимые теперь стрелки. Снова и снова, туда-сюда... Замкнутый круг.

А в Аду меня снова встретила визжащая орда обезумевшей нечисти, штурмующая Второй Круг. Только на этот раз Саша-бес появился чуть раньше, вырвавшись из толпы-строя, и мы дрались вместе с самого начала. У нас неплохо получилось...

- А ведь что-то изменилось, - заметил и Саша. – В прошлый раз было не так... Кажется.

- Да, - подтверждаю. – На этот раз ты появился раньше.

Обегая нас стороной, продолжали свой бесконечный марафон бесы, кентавры и прочие нечистые силы, над головой кружили фурии-гарпии всякие, выкрикивая разные гадости, а то и просто гадя на голову. Тоже мне – бомбардировщики! Но до чего же точно!

- Грачи прилетели, - пошутил Саша, помогая мне отряхнуться.

Мимо пролетела птица. Какая – не успел разглядеть, но – настоящая. В том смысле, что не Сирин, Алконост или ещё какой Гамаюн, а самая что ни наесть обычная ворона или галка. Может, и впрямь грач.

- Откуда она-то здесь? – спрашиваю у Саши, тоже проводившего пернатую взглядом.

- Нагрешила, наверное, - ответил он, почесав себя между рогов. – У них, у пернатых с прелюбодеяниями запросто. Вот эта сюда и попала-залетела...

- И много у вас такого контингента? Из числа братьев наших меньших?

- Знаешь, похоже, это первая ласточка. К дождю, наверное... Тебе скоро просыпаться-то? Который час?

Рефлекторно опускаю взгляд на левое запястье – будто никогда с часами не расставался. Там, конечно, пусто.

- Счастливые часов не наблюдают, - ухмыляется Сашка. – В прошлые разы ты при часиках-то был. Похоже, привалило тебе, наконец, счастье.

Мимо пролетела ещё одна птица. Та самая первая ласточка? Или ещё одна?

- Это ещё цветочки, - хмурится Саша, тряся рогами.

- А что ж за ягодки будут?

- Ад наружу рвётся, а вы – внутрь. Прикинь, что будет, Семёша.

Я не успел. Проснулся.

Аника смотрела на часы.

- Я тебя ждала. Время так медленно бежит, когда тебя нет – ползёт просто. Все стрелки, как эта – самая толстая которая. А ещё Старый заходил. Просил, чтобы ты к нему тоже зашёл. Сказал, что и другие будут. Ты пойдёшь?

Киваю – пора разрывать круг.

- Тогда я с тобой, - сказала Аника, на всякий случай обнимая меня – будто я могу уйти без неё... Нет, этот круг я разрывать не хочу. Куда я без неё теперь?

***

Это не было общее собрание посёлка. Вообще не помню, чтобы здесь были такие собрания – общие. Спящие со смертью жили, не нуждаясь ни в каком управлении, каждый вроде как сам по себе, не очень-то завися от прочих. Да и как зависеть? Смерть-то не страшна – они сами друг друга каждый день убивают, поэтому и защищать друг друга нет надобности. В рабство не угонит никто – удержи такого раба. Напугать таких тоже нечем, разве что, смертью навсегда – но это ведь мало кто может. Конвей, например, может...

Старый снова собрал нас четверых – Натлу, Иленку, Ежена и меня. И против присутствия Аники не стал возражать.

Натла приветствовала меня кивком, Иленка – улыбкой, Ежен протянул руку. Всё молча.

- Приходили гонцы от императора Конвея, - сообщил Старый. – Скоро здесь снова будет ваш знакомый – Андор, кажется?

Снова. Новый круг. Новый круг Ада – кто казнится в нём? В чём ваша вина, да и наказание – в чём?

- Приходили гонцы от Дита, - продолжал Старый, словно диктор телевидения в выпуске новостей. – Скоро здесь снова будет мой знакомый – Джуда...

- Кажется? – передразнил Ежен. Но без улыбки – наверное, потому и остался без плюхи.

Снова Джуда. И этот тоже – снова. Нужен ли Аду этот новый Круг? У них, кажется, и своих хлопот по горло.

- Нам нужно сказать "да" одним из них.

- А что это изменит? – спросил я.

- Может, и ничего.

- Тогда зачем говорить "да"? Да и кому?

- Тому, к кому мы привыкли.

- Что ты такое говоришь, Старый? – это уже Натла. – Почему мы должны говорить кому-то "да"? И почему именно мы?

И она показала жестом на нас – тех, кто собрался у Старыя. И в самом деле – почему именно мы? А остальные, которых он не позвал – они не в счёт?

- Когда всем всё равно, должны найтись те, кто примет решение – за всех.

- За всех?

- Хотя бы за себя. А остальные пойдут за нами.

- За тобой? – не унимается Натла.

Старый кивнул в ответ.

- Так зачем тебе мы? – удивляется уже Ежен. – Если бы вместо нас ты выбрал любых других из спящих со смертью – то уже нам было бы всё равно, по-твоему? Как сейчас всё равно всем, кроме нас? Тебе ведь было всё равно кого выбрать, с кем новостями поделиться?

- Всё равно, - отвечает Старый.

- Тогда не всё ли тебе равно, что мы сейчас скажем тебе? Отвечай им сам – и Диту, и Конвею – то, что сам решишь.

- Так нельзя, - вздохнул Старый.

Вздыхающий Старый – это восьмое чудо света. Или, наоборот, первое. Что ж за груз на него давит, что ему понадобились четверо из самых молодых соплеменников – поделиться тяжестью?

- А при чём здесь вообще Кольца? – вспомнил я, с чего же всё началось. Ведь сначала-то эти четверо, одним из которых был теперь я, должны были всего-то навсего отобрать игрушку у молодого консула, ополчившегося на племя спящих со смертью.

Я почему-то не жалел о том, что Кольцо не смогли забрать. Тогда меня не было бы здесь, рядом с доверчиво прижимающейся ко мне девочкой-осенью. Тогда я мог бы остаться в машине Женьки – чтобы оттуда прямиком в один из Кругов, и сидеть там безвылазно, не подозревая даже ни о каких спящих со смертью...

Мой вопрос был не единственным, а может и не главным.

- И кому из них мы скажем "да"? – спросила и Натла. – Конвею нужен Ад, ему мало этого света. Но и Дит устал сидеть в центре Ада – он хочет быть в центре всего – разве не за этим ему понадобились мы? Кому бы мы ни продались, всё равно не сможем вернуть то, что было.

Снова круг. С кем бы ни встали рядом – с Дитом ли, с Конвеем – всё продолжилось бы – по кругу, без конца.

- В мы вообще-то можем что-нибудь изменить? Именно мы? – спрашиваю.

- Именно вы, - ответил Старый. – Кто же кроме вас? Остальным-то всё равно. Даже мне, наверное.

Зачем мы тебе, Старый? Я не задал этого вопроса.

Дит. От первого лица

Мне снилось, что я был в Раю. Мне часто снится это – нескончаемый, неправильный день, бегущий по кругу сам за собой, догоняющий, опережающий сам себя...

Я проснулся – и вокруг была ночь. Вечная. И сухой лёд Коцита.

А на руке у меня – Кольцо. Одно из трёх. А рядом – трое величайших из предателей...

Сорок секунд – подъём!

- Не спи – замёрзнешь, - говорю скорее самому себе, чем кому-то из них.

Джуда вяло начал переругиваться с Лонгином, Брус – играть неизвестно где добытым гладиусом. Откуда у него меч?

- Что творится у стен? – интересуюсь для порядка, чтобы просто не молчать, наблюдая за их бессмысленной вознёй.

Мог и не спрашивать вообще-то - никто из них не смог бы ответить – все трое прикованы ко мне, здесь их место и ничего вместо... Хотя я могу дать любому из них Кольцо – на время...

О том, что творится сейчас под стенами Шестого Круга, я мог бы догадаться и без помощи соглядатаев. За Шестым Кругом были первые пять, и по ним, сломя голову, и ломая при этом не только головы, но и прочие части душ и тел, носилось адово воинство земного выскочки по имени Конвей. Бегают по кругу, снова и снова завоёвывая то, что уже было ими завоевано, боролись сами с собой, встреченными, настигнутыми на новом круге...

А как же иначе? Ведь раз за разом одни и те же бесы, кентавры, фурии уходили в "увольнения", предпочитая любой из первых пяти Кругов, любому из четырёх внутренних. Я мог их понять. Я не мог понять того, что происходило вокруг. Потому что вокруг всё бежало по кругу, уж простите за каламбур...

Круги перед глазами, голова кругом.

Кругом, марш!

Одни и те же бесы, получив разрешение у меня, бежали "отдыхать" за бастионы Шестого Круга, вливаясь в толпу бегущих там – и сметали всё на своём пути, и захватывали, и побеждали...

А потом возвращались и снова получали у меня разрешение отправиться туда. И сами же выглядывали настороженно из-за зубчатых стен, глядя на себя, но не узнавая себя, бегающих с диким воем вокруг, готовых, кажется, вот-вот и броситься на штурм...

Меня зовут Дит. И всё, что расположено внутри этой стены, огораживающей Шестой Круг, кто-то назвал городом, и кто-то назвал этот "город" моим именем, или меня – именем этого "города"...

Круги. Один, второй, третий, девятый... Ад, Чистилище, Рай...

И я – центр. Сердце. Золотая середина. Яркая точка, вокруг которой творится вся эта безумная круговерть...

- Подойди ко мне, Джуда.

Лонгин с Брусом сердито и завистливо переглянулись. Ну и пусть их – может у меня быть любимец? Фаворит...

- Ты пойдёшь к диткам, - говорю, протягивая ему Кольцо. – Сегодня ты должен с ними договориться.

- О штурме Горних Высей? – спросил он, принимая Кольцо.

- Нет, это всегда успеется. Я хочу, чтобы они штурмовали стены Шестого Круга.

- Но ведь там... – удивляется он, едва не роняя на лёд Кольцо. – Там же чёрт знает, что творится! За ними же ворвутся и остальные!

Да, эти трое, мои верные соседи, не способные даже предать меня, знали всё-таки, что творится за стенами Дита, города-меня. Там бесновались, носясь, как белки в огромном колесе, войска Конвея.

Они не понимали, что внутри этих стен стоят те же самые войска, но – мои. Круг.

Пора разорвать его. Пора.

- Говоришь, чёрт знает, что творится? А чем я хуже мелкого чёрта? Я тоже хочу знать. Знать наперёд и принимать решения – за себя и за других!

Джуда кивнул, надел Кольцо и исчез. То-то удивятся соплеменники Старыя, услышав мои требования!

Интересно, что потребует от диток Конвей?

- Подойдите, - приказываю оставшимся двоим из троицы своих вечных соседей. – И не тряситесь хвостами – я сыт вами по горло. Сегодня мы будем играть в шашки.

Процарапать лёд Коцита даже с моими когтями довольно трудно, но с помощью клинков из живой стали нам это удалось. Прибежавшего за разрешением на отгул беса сгоняли за смолой и глиной, из которых изготовили подобия шашек.

Хоть какое-то веселье.

- Мне можно... во Второй?

Бес, который бегал за материалом для фишек-шашек, всё ещё здесь. Во Второй... Охота же ему в той грязи развлекаться! Нет бы на поверхность отпроситься. Ну да пусть его – отпускаю.

- Ступай.

Убежал. Через минуту будет уже под стенами – бегать среди других "мятежников", не особенно понимая, куда бежит и зачем. И сам же будет наблюдать за собой из-за зубцов неприступных стен Шестого Круга. А завтра вновь прибежит за разрешением – и снова...

Бардак это, а не Ад!

Часть 6. Сергей Данилович Крухов. Взгляд со всех сторон

Над ухом раздалось ужасающее "бздынь!". Длилось ужасающее "бздынь!" на протяжении мучительных двух минут. Угораздило же кого-то вчера завести будильник на весь оборот...

После финальных аккордов поднимающего мёртвых "бздыня!", очевидно очень близкого родственника тех звуков, что провозгласят начало Страшного Суда, тишина ударила в голову с какой-то особо страшной силой. И продолжить спать под звуки этой тишины казалось уже совершенно невозможным.

Сергей Данилович, помогая себя обеими руками, с трудом открыл один глаз. Кажется, правый, хотя сразу на ощупь-то и не угадаешь... Может, после вчерашнего личико-то перекосило, и поди теперь разбери, с какой стороны у тебя правый глаз, а с какой – противоположный.

"Что за глупости лезут в голову", - вяло возмутился Крухов, отмахиваясь от настырных глупостей верхними конечностями. Одна из глупостей деловито и умело пихнула Сергея Даниловича локтем в бок и пробормотала что-то на тему "поднимайся молча, пьянчуга!".

После минутного размышления, совмещенного с массированием поврежденного бока, до Сергея Даниловича дошло, что пихающаяся глупость рядом с ним – это жена. Своя, конечно – зачем порядочному человеку какие-то посторонние глупости?

В этот момент ему наконец удалось приоткрыть примерно на треть и второй глаз. Взгляд замутненного ока упал на настенные часы, с трудом задержался за стоящую почти на "девятке" часовую стрелку, после чего обречённо рухнул вниз...

"Всё, на работу опоздал", - с непонятным самому себе удовлетворением подумал старший следователь прокуратуры. Однако ещё через пару минут мучительных раздумий и сопоставления имеющихся фактов, как то: стрелка на "девяти" и всё еще спокойно спящая супруга рядом, Сергей Данилович пришёл к неутешительному выводу:

- Выходной сегодня...

- Детей обещал в цирк сводить, - напомнила о своём существовании явно не собирающаяся просыпаться не свет, не заря, а уж тем более радовать мужа завтраком, вторая, и судя по всему, лучшая половина.

- А может лучше в ресторан? – чуть слышно спросил Крухов.

Однако даже это "чуть" было услышано, что убедительно подтвердил новый тычок под ребра.

Издав мученическое "ох!", Сергей Данилович оторвал себя от согретой постели.

- В цирк – так в цирк! – с нарочито бодростью сказал он себе.

- Тебе там самое место, клоун, - безжалостно раздалось с постели, оставшейся в единовластном распоряжении лучшей половины. – Только на арену не лезь – не смеши людей.

Логика в рассуждениях супруги не прослеживалась – клоун, и не смеши? Но возражать Сергей Данилович благоразумно не стал. Выходной всё-таки.

***

Дошёл до точки.

В какой раз думаю так – уж и смешно перестало быть от тех мыслей. Потому как и впрямь дошёл. И вкривь, и вкось, и хоть оторви да брось – а точка, она точка и есть. Светлая точка, вокруг – тёмная ночка, и таращишь в сумрак очи – нету мочи.

Точка.

Какая она? Круглая? Мудрецы говорят, что настолько она мала, что не поделить её – так какой же она формы, неделимая? Круглая, конечно... А какой ей быть ещё, если вокруг неё одни круги только и есть? Что? Лучи ещё от неё отходят? Отходят. Для удобства – чтобы круги сподручнее было вырисовывать. Те лучи мудрецы, что в Четвёртом Небе хороводы водят, радиусами кличут. Радиус – слово-то какое неприятное на вкус, больно на "гладиус" похоже. Короткий такой меч, каким удобно врага в близком бою да в великой сутолоке в живот пырять. Или самому – рукоятью в землю, да на лезвие грудью. Радиусы-гладиусы... Все ведь от меня и расходятся. Или в меня втыкаются. Смотря с какой стороны смотреть, извините за каламбур.

Скучно здесь, в центре мира, в пересечении лучей, которые, пересекаясь, секут безбожно, не спрашивая – бог ли ты, или просто мимо проходил. Здесь такие отмазки не проходят, здесь, как в Аду – каждому по заслугам. Или ещё по чём – по чём достанется, до чего дотянутся. Вилами там, плетью хвостатой, а то и стрелой калёной...

Что за мысли в голову лезут? Да и где сама голова-то? Потерял голову, Дий-Громовержец, бог-милостивец? Потерял. Дошёл до точки, довели до ручки...

Что ж за Рай такой, что любого Ада хуже? Что ж за тоска, что всех мучений мучительнее, болей всех больнее? А эти – сидят вокруг, улыбаются непонятно чему. Уж не надо мной ли смеются?

В самой середине я, как клоун на арене...

Цирк.

Самый настоящий цирк. То-то они и улыбаются – что им ещё делать? Пришли на клоуна полюбоваться, а он не смешной совсем... Но деньги-то заплачены немалые – вот и показывают зрители друг другу, да сами себя убеждают, что не зря потратили – кто деньги, кто годы... Улыбаются из последних сил, скалятся, зубы друг другу показывают, вот-вот завизжат бесами, да вопьются клыками соседям в глотки...

Рай, называется. Небеса – с Первого по Девятое. По самый, что ни наесть Перводвигатель...

Что там на Шестом Небе? Тянусь лучиком – одним, другим – прислушиваюсь.

Кто у нас на Шестом-то? Справедливые. А что говорят-то? Ась? "Богу, - говорят, - богово, а кесарю – кесарево". Справедливо ведь? Да? А вот и нет! Ересь это всё! Потому что кесарево тоже – богу, потому что тоже – богово! Потому что и бог – кесарь мира. Так что ересь то, что вы говорите, зовущие себя справедливыми. И сами вы – еретики... Шестой Круг.

Цирк. Самый настоящий цирк...

Детей ещё собирался туда сводить...

- Бздынь! – рвануло над ухом.

Такой "бздынь!", что хоть мёртвых поднимай, хоть сам просыпайся...

- Поднимайся молча, пьянчуга!..

Детей – в цирк. Пусть на клоуна посмотрят.

Женька. От первого лица

Что это было?

Вспомнить надо бы...

Итак. Квартира. Мы – пятеро нас. Я – то есть многоуважаемый Евгений Иванович, и ещё четверо, среди которых моя законная супруга Алёна Игоревна, её лучшая подруга Наталья по батюшке Николаевна, человек, похожий на моего лучшего друга Семёна Владимировича, и наш общий хороший знакомый Саша, которого все мы по-простецки зовём Кришнаитом, потому как не любит он обращения по батюшке почти так же, как брань по матушке в свой адрес...

Что делали? Да ничего особенного – чай пили, обсуждали, как дальше жить. Алёна с неутомимостью законной супруги или же бензопилы "Дружба", у которой бензиновый двигатель заменили на вечный перпетум мобиле, "пилит" меня вдоль и поперёк. Наталья Николаевна с обожанием смотрит на копию нашего Семёна, а в центре мечется икрой Саша, весь из себя дантист – хоть сейчас все зубы удалит без наркоза и даже без просьбы со стороны потенциальных пациентов.

- Два мира! Понимаете! А может и больше! Ведь тот свет, все эти Раи, Ады, Чистилища – это ведь тоже мир. Плюс ко всему – бессмертие, или что-то на него очень похожее! Плюс – воздаяние сразу, а не через неопределённый срок на каком-то там Страшном суде, про который все и вспоминают-то не иначе как с ухмылкой. А тут – каждому по заслугам каждую ночь - без отсрочки и обжалования. Суд скорый и справедливый, не отходя от кассы.

- Суд не бывает сразу и скорым, и справедливым, - пробует возразить Алёна. Она у меня умница, не то, что я у неё. Сижу вот, слушаю о высоких материях размышления, и нисколько меня это всё не трогает. Если что и волнует, так это вопрос – как там Семён? Послушать Семеша – так там же люди ещё дикари совсем! Ни тебе света, ни газа, ни телевизора...

Что же было дальше?

Вспомнить бы... Дай, бог, памяти. По мозгам ей дай.

Итак. Квартира. Мы – те же, что и в первом действии. Молчим, думаем о своём.

Стук в дверь.

- Кто там?

- Откройте! Милиция!

Немая сцена. А в дверь уже не стучат, а настойчиво ломятся. Пусть их – лишь бы не сломали себе чего ненароком...

Открыл я.

- Кого я вижу! – без особой радости говорю знакомому бритоголовому комоду сотоварищи. – Вам кого? Вы, наверное, дверью ошиблись...

Бритоголовый комод сотоварищи проявляют настойчивость, и я, не стремясь уподобляться царю Леониду в Фермопилах, отступаю немного...

На самом-то деле – это военная хитрость. Мне было необходимо немного простора, какового Фермопильский проход дверного проёма обеспечить не мог. Ну а дальше – как по писанному...

- Осанна!

Бить по этому шкафу – одно удовольствие. Другое дело, что он не падает почему-то... А за ним – ещё двое.

Саша был знаком с моим боевым воплем, да и Семеш уже тоже. Через несколько мгновений в прихожей стало несколько тесновато – Фермопилы как никак.

Потом, расположив три почти неподвижных тела в положении, близком к горизонтальному, нам удалось-таки расчистить пространство, ничего особенно не повредив. Стало свободнее – можно было вздохнуть, не боясь кого-нибудь больно задеть.

- Это кто? – поинтересовался Саша.

Я ещё подумал, что он о телах на полу, а потому не сразу удосужился взглянуть во всё ещё открытый дверной проём...

Одно из тел на полу – то, что помассивнее прочих, - предпринимало судорожные попытки оказаться как можно дальше от вновь прибывшего, в результате чего чуть было не выскочило в окно.

- Зонтик в коридоре оставить? – поинтересовался новенький у истошно завопившего комода.

Лик новенького, и без того не вызывавший во мне особого расположения, начал менять не в лучшую сторону, заставив на всякий случай завизжать девочек у меня за спиной. Мне тоже стало сильно не по себе, так как выпад этого гостя я пропустил. Не подвёл Семеш – ему подобные фокусы очевидно были не в новинку...

Он-то не подвёл – подвёл я. Как? Кинулся помогать – как ещё я мог ему помешать? В результате я попал под его удар (Как бревном заехали! Хотя по комплекции гостя и не скажешь...), а Семеш, не ожидавший с моей стороны помощи, получил в лоб от незваного гостя, решившего доказать нам, что он гораздо хуже татарина. Надо полагать, что "татарин" врезал Семешу не слабее, чем Семеш - мне.

Через долю секунды этот тип, всем своим видом напоминающий фразу из классики про "графиня изменившимся лицом бежит пруду", добрался-таки до утратившего всякое желание и способность сопротивляться судьбе комода. Комод тихонько скулил и очень не хотел отдавать типу что-то маленькое и блестящее, зажатое в кулаке.

Когда этот, "изменившимся лицом", разжал наконец кулак скулящего комода, я с удивлением узнал своё кольцо. То самое, из-за которого всё началось.

Барахтающийся рядом со мной на полу коридора Семеш тоже его узнал, а потому мы дружно мешали друг другу подняться.

Зловредный же тип довольно быстро разделился надвое, причём, одна из образовавшихся в результате разделения половин производила пренеприятное впечатление и была похожа на чёрт знает что. На чёрта была похожа.

Эта-то половина и держала отобранное у моего знакомого шкафа колечко, и явно не собиралась больше радовать нас своим присутствием, медленно, но верно отделяясь от человекообразной своей половины...

Ближе всех к эпицентру, как известно, бывает бомба. Бомбой в данном случае был Саша – он-то и взорвался...

В квартире стало тесно.

Дальнейшее помню плохо...

Саша изящным движением ноги выбивает колечко из руки этого чёрт знает кого...

Только что жалобно хныкавший шкаф диким зверем бросается на Сашу – почти одновременно с так пугавшим его чёрт знает кем...

Руки этих троих что-то делают с несчастным кольцом, во время чего чёрт-знает-кто (как его ещё называть-то?) частично сливается с Сашей, вероятно, решив облегчить себе таким странным образом задачу... Или это Саша в него вливается с той же целью? Зрелище то ещё, скажу я вам!

Удается, наконец, подняться Семешу, и он прыгает в направлении этой кучи-малы, в результате чего очень болезненно натыкается на шкаф. На самый настоящий деревянный шкаф.

Ни Саши, ни полковника милиции, ни чёрт-знает-кого в пределах видимости не наблюдается. На полу слабо шевелятся сотоварищи кольценосного полковника и человеческая оболочка чёрт-знает-кого. В углу тихонько подвывают девочки. Постанывая, отдирает себя от шкафа Семеш. Наконец, я тоже поднимаюсь с пола.

- Кто-нибудь мне объяснит, что здесь произошло?

Вопрос приходится повторять. Несколько раз.

С ответом никто не торопится. Оно и понятно, ведь не зря же говорят, что поспешишь – не до смеху будет.

- Кольцо видел? – спрашивает Семеш у меня.

Киваю согласно. Конечно, видел.

- Где обычно можно найти вашего главного? – деловито спрашивает он уже у сотоварищей шкафа.

Те потихоньку приходят в себя и начинают перечислять известные им адреса.

- Пойдём, надо его найти.

- А... это? – и выразительно окидываю взглядом лишних людей в квартире.

- Этих двоих, - кивок на "сотоварищей" Короткова, - возьмём с собой. А этого, - на человеческий облик чёрт-знает-кого, - связать покрепче, и пусть ждёт нашего возвращения. Будет дёргаться – бейте по голове, - добавляет, обращаясь к Алёне с Наташей. – Тяжёлым чем-нибудь. Изо всех сил - не жалейте!

И после такого детального инструктажа мы с ним отправляемся на поиски кольценосного полковника.

Точно. Так всё и было.

Семеш. От первого лица

Я знал, что такое вселившийся бес. Не по себе – со слов. Старый рассказывал. Но чтобы наоборот...

Или у Саши вышло что-то совершенно иное?

У меня на глазах бес увёл человека из Яви. Только вот куда? В Ад? Или в иную Явь?

Был и ещё один вопрос – куда делся этот здоровенный мужик, что воспользовался Кольцом? И как давно он научился им пользоваться? И что уже натворил такого, что по его душу бесы ходят? Или бес здесь не по душу, а только за Кольцом? Тогда откуда бес знает?..

Одни вопросы. А дальше – как в песне у одного из любимых Женькиных музыкантов: "Готовы ли мы отвечать?"

- Как хоть зовут вашего начальника? – спросил Женька у товарищей бритоголового "шкафа", как он его прозвал.

- Геннадий Евгеньевич, - буркнул тот, что похож на Андора, как отражение в зеркале. – Вы что, шпана, не знаете, под кем живёте?

- Да-а, - грустно протянул Женька. – Трудно быть богом. А ты, стало быть, в ангелах при нём, оперуполномоченный Угрюмов Андрей Васильевич? А огненный меч – дома забыл? В чертогах?

Женька не любил этих двоих и им подобных. Я почему-то тоже. Наверное из-за того, что один из них – вылитый Андор.

Дом, к которому мы пришли, был просто домом – как любой другой на этой улице.

- Он здесь? – спросил Женька.

- Он здесь бывает, - ответил Угрюмов-Андор.

Не тратя время на "осанны", Женька молча ударил по-над замком. Дверь послушно распахнулась, приглашая войти. Вошли.

Квартира как квартира.

Мой меч Женька заметил первым, и, прежде, чем вручить его из рук в руки, потребовал клятву, что "да не подымется рука, в которую влагаю сей клинок, на того, кто его вручает". Я пообещал – и принял меч в левую руку. Да не подымется рука, в которую влагаешь... Женька понял шутку, но возражать не стал. Доверяет.

На столе лежали бумаги с нарисованными чертями. Милицейский чин не был великим художником, но не узнать в его рисунках мест, знакомых мне по ночным посещениям, было нельзя. Ад. Значит, уже побывал. Куда дальше тронется?

- Нету, - констатировал Женька, заглянув для порядка под широкую двуспальную кровать. - Пошли...

- Кто вам разрешил, уроды недоношенные, раскрывать конспиративную квартиру? – раздалось нам вослед.

Двое наших невольных сопровождающих, видимо желая загладить вину, кинулись за нами. Я не воспользовался мечом только потому, что Женька меня опередил. Красиво так – ногами в прыжке, сразу двоих.

- Ты, Семёша, железом-то не очень здесь, - бросил он мне через плечо, поворачиваясь к объявившемуся хозяину квартиры. Я согласился с ним и спрятал клинок за спину.

Стоявший перед нами здоровенный бугай, который недавно серел от ужаса в квартире у Алёны, встретившись с бесом, теперь уже, кажется, расправился со своими страхами. Ну, ещё бы – всё-таки в Аду бывал не один раз, когда-то должен был привыкнуть. Что ему бесы, когда Кольцо на пальце, а не в кулаке и не в кармане, откуда его ещё успей достать? Пустяк.

- Как там в Аду-то? – спрашиваю. О том, чтобы он мог даже с помощью Кольца попасть в Рай, я даже не подумал. Что ему делать в Раю?

- Как? – переспрашивает, грозно хмуря брови. А потом хмыкает: - Скоро я покажу, как там. Всем покажу.

- А ну-ка, покажи сейчас, - предложил-попросил Женька, кидая себя вперёд.

Полковник воспользовался Кольцом быстрее, чем Женька долетел до него, но не раньше, чем я воткнул в себя меч. Полковник не знает, куда хочет попасть в Аду, значит, сначала попадет ко входу – как все. Как я...

А перед тем, как Минос обовьёт меня хвостом заслуженных семь раз с хвостиком, я ещё успею встретиться с этим "комодом", как ещё называет его Женька.

Иначе быть не могло. Я знал наверняка, что попаду во Второй Пояс Седьмого Круга, простою свою ночь деревом, но перед этим встречусь с полковником у Врат, советующих оставить надежду...

Ворота были.

И – пламя. Огромная яркая сфера пламени...

Мой "подопечный" стушевался, напуганный огнём – и повернул обратно. Ко мне.

Женька здорово это делает – удары в прыжке. Я попробовал повторить – "корни в небо", как называет это Старый.

Пламя встретило нас, но не обожгло, как это бывает в Аду, а... Выжгло что-то внутри?

А потом уже – корни в небо. В Первое Небо. Лунное.

Это был Рай.

Этого не могло быть.

***

Круги. Девять. И пусть здесь они зовутся Небесами – они всё равно Круги.

Меня тянуло в дурацкий хоровод людей, обречённых вечно двигаться по одному из Небес, глядя в Центр с идиотскими улыбками на лицах, искажённых выражением неземного счастья...

Рай не был мне в новинку – я бывал здесь, бывал не раз. Но Ад был... роднее, что ли? Там всё было привычно и понятно – а здесь? Все плохие люди плохи по-своему, а все хорошие? Какая разница между тем же воителем за веру и мудрецом, вращающимися в разных хороводах?

Свет. Невыносимый, нестерпимый – в глаза, в уши, в открытый в крике рот... Забываю всё, что видел, слышал, хотел сказать, не в силах стереть с лица оскал одной на всех улыбки...

Сфера огня встретила меня водоворотом щупалец, а потом швырнула вперёд – и вниз. Между Небесами Рая не заметно границ – переходы крадёт у глаз всё тот же свет, что крадёт здесь всё остальное: мысли, чувства, желания, воспоминания... Улыбайтесь, господа!

И никто не замечает, что небеса расположены амфитеатром – одно над другим, ступенями опускаясь к Центру, к арене...

Никто не замечает? Или не помнит, обворованный вспышками ослепительного безумия, дарящего иллюзию счастья...

Я уже забываю, зачем попал сюда... Нет, что-то помню – вот это лицо – улыбающееся, торжествующее. Перед ним бессильно божественное безумие Рая – он счастлив по своим, мелким, низменным, земным причинам. Конечно, он тоже безумец, как и все здесь, но на его пальце – Кольцо, дарящее ему шанс укрыться коконом собственного безумия от всеобщего, окружающего, ослепляющего, сжигающего дотла, которое царит здесь.

Это Рай. Страшный, потому что невозможный. Что я делаю здесь? Неужели ни разу не согрешил? А как же – грудью на меч? Или самоубийство больше не грех?..

Первое Небо – Небо Луны.

Второе – Меркурия...

Третье – Венеры...

Четвёртое – Солнца...

Пятое – Марса...

Шестое – Юпитера...

Седьмое – Небо Сатурна. Место для созерцателей. Почему я остановился? Кто прервал полёт? Кто решил, что мое место – здесь?

Седьмое Небо – Седьмой Круг?

И я чувствую, как деревенеет лицо, застывая в улыбке, как ноги врастают в землю (в небо?) корнями, и сухими ветвями трещат руки...

Я – дерево. Я расту вверх, вширь, я никуда не спешу, и всё, что мне нужно – вот оно... Я не двигаюсь, я замер на месте. Мне не нужны глаза и уши – чего не слышал или не видел я здесь? Тугая кора приняв форму моего лица, застыла, сохранив выражение неземного блаженства...

И свет – отовсюду.

За что мне такая награда?

Ветер не колышет ветвей, не шепчется о чём-то с моими листьями – нет здесь ветра, нет у меня листьев.

Я – дерево. Маленький, забытый, почти стёртый из памяти ужас ожидания боли ещё мечется где-то в корнях, в пятках – там, где должна быть душа. Или – тело? Здесь – тело. Тело ушло в пятки, в корни, в землю... Нет, здесь – в небо. В Седьмое Небо, обитель созерцателей.

Кто-то идёт мимо. Ужас последний раз дёрнулся под моей корой и забылся, как всё забывается здесь, забился в самую глубь, чтобы вернуться позже, когда я проснусь.

Но кто же это? Почему он идёт в этом месте, где всё неподвижно? Он улыбается – как и все здесь, но выражения на его лице меняются. Прежней остается только улыбка. Злая, добрая, довольная, растерянная, торжествующая – это лишь слова, эпитеты, придуманные людьми. А на самом деле улыбка злая ничем не отличается от испуганной. И подошедший ко мне улыбался так же, как и я. Просто улыбкой. Если забыть о словах и эпитетах, придуманных людьми...

Когда он сломал мою ветвь, я вспомнил про боль. Но продолжал улыбаться – и я, и он, - хотя по коре, по коже моей текла кровь.

Это – Рай?

Ад. Седьмой Круг. Привычный, знакомый лес самоубийц, и твари с железными когтями и стальными щетинистыми шкурами бегут сквозь чащу, ломая кровоточащие ветви.

Этот, что улыбается, причиняя мне боль, похоже, и сам не меньше моего удивлён переменам вокруг.

А твари с железными когтями были всё ближе, неся с собой привычную боль – боль без улыбки...

Железные когти?!

Свет не выжег мне всю память – не успел. Вернувшаяся боль сохранила нарочно для меня несколько воспоминаний. Например, о мече, который я так и не выпустил из – рук? ветвей?..

Я вспомнил.

И этот, с Кольцом на пальце и улыбкой на лице – он испугался, когда, ломая себя, я ударил его в лицо...

Сухая ветвь – не послушная рука и даже не гибкая ветка живого дерева – Дерева Жизни. Поэтому я не смог дотянуться железным шипом до жизненноважных точек – лишь вскользь хлестнул по лицу, размазывая свою кровь, смешивая её с его кровью...

Он взвизгнул – и пропал. А через миг меня уже терзали привычные твари со стальными зубами. Но это пройдёт. Это всегда проходит. Даже к Аду можно привыкнуть.

А чтобы не слишком привыкали – Ад можно на время делать Раем. Только и делов-то – плеснуть светом в глаза, заставляющим забыть обо всём до тех пор, пока вернувшаяся боль сама не напомнит о себе...

Ведь я прав?

Ведь всё так?

Рая – нет?

***

В квартире у Наташи было тихо. Наверное потому, что в ней было пусто. Не было здесь никого кроме меня. Странно – а где же она?

Визит к Алёне ничего не дал. То есть дал – то же самое. Пустота и тишина. Никого.

Зашёл я и к Женьке. Здесь очевидно было тесно сразу очень большому количеству людей, да так тесно, что кого-то, похоже, пришлось выносить. А на двери была наклеена бумажка с фиолетовым кругляшом печати. Я её сорвал, когда уходил, потому что зашёл через балкон, под которым лежал стул без одной ножки. Работа мастера Бамса. Женька он вообще мастер в этом деле – насчёт "бамс!". Спасайся, кто может! – и вперёд. Увидь Старый, как "работает" Женька – и я, и Ежен получили бы по солидной оплеухе, окажись мы рядом в этот момент. Учитесь, мол!

Я учился.

К учёбе располагало всё – и мир этот, чужой мне, но вдруг оказавшийся родным, и Рай, который оказался Адом, и...

И вот.

Дом, где мы искали "полкана" бритоголового. Не заперто – значит, можно войти, не спрашивая разрешения.

Тип в комнате поднял на меня мутные глаза. Потом изобразил левой рукой "козу" и направил в мою сторону, шевеля пальцами.

- Страшно? – спрашивает. – А зонтик, - говорит, - в коридоре повесь. На вешалку.

С трудом, но узнаю в человеке того, в чьём теле явился за Кольцом бес, который потом увёл Сашу.

А он смеётся. Так же, как улыбаются те счастливые в Раю, который Ад. Смеётся через боль, забывая про боль, про всё, что было и будет, про то, чего не может быть. Ад? Ну и чёрт с ним, с Адом! Сейчас здесь – Рай. И свет.

Щёлкаю выключателем, и лампа, отражавшаяся в безумных глазах бесовскими искрами, погасла. Вместе с глазами. Пусто в тех глазах – и чисто.

Не Ад, не Рай – Чистилище. Горе-гора. В какую сторону не иди по ней – всё одно, всё равно. Потому как одна сторона у той Горе-горы. Нет Ада и Рая – есть Рад, или Ай, или как ещё это можно назвать. Хотя и так не плохо. Там ты рад, а там тебе – "ай!". Но и там, и там – одно место. До одного места тебе эти там. Хорошо, что нас там нет сейчас...

Чему-то учил меня Старый? Сейчас вспомню.

Из чего бы здесь костерок разжечь? Да вот же – стулья, стол, всё ведь деревянное...

На славу вышел костерок. Вона как горит, зажигая ответные искорки в глазах притихшего безумца.

Огонь как раз между нами.

И – крик. Непонятный, страшный, на вороний грай похожий.

Кар-р!

Кара. Возмездие. Наказание. Боль за грех.

Таков ведь основной принцип Ада? Такова ведь суть каждого беса?

Кар-р-р!

Не "кар-р", конечно, но как иначе передать этот хрип-стон? И передаю – как могу. Туда. Туда, где привычны хрипы и стоны.

Ну, бес? Не хочешь вернуться? В это тело, что бросил здесь? Возвращайся...

Страшно полыхнули глаза человека по ту сторону огня – чужим пламенем, холодным, голодным... Бесов огонь, адово пламя. Жар, что обжигает, как лёд, и лёд, что жжёт, как пламень...

Бес.

Здесь.

- Чего ты хочешь?

Окажись рядом Старый – не миновать бы мне солидной плюхи. В том смысле, что сначала думай – потом делай, а не сначала делай, а там посмотрим.

Вот и смотрю. А чего хочу – не знаю.

- Ты ведь бес, - говорю. – Сам должен знать о наших желаниях. Ещё и договоры с нами заключать можешь от имени того, кого сковал вечный лёд Коцита. Вот и скажи, чего я хочу. И предложи свои условия...

Кажется, я всё сделал правильно – почему же он смеётся?

- Что смешного?

- Ты ведь бес, - передразнил он меня. Кажется, передразнил.

Или – нет? Ведь зачем-то же он добавил, уходя:

- Тоже...

Пламя погасло. Безумец на полу по ту сторону опадающего огня шевелился, собирая осколки своего разбитого разума. Но вот он пришёл в себя – словно склеил из осколков вазу. Или горшок древний. Настолько пришёл в себя, что смог спросить:

- Где я?

Что я мог ему ответить?

- Наверное, это Ад, - говорю. Наверное, я был прав.

***

Спортзал, в котором тренировал и тренировался Женька, найти удалось довольно легко.

- Привет, парень, - встретил меня у порога незнакомый голос. – Ты новенький?

В зале было людно - трое незнакомцев махали ногами, лупя воздух. Учатся. У Женьки это получается... Даже не лучше, чем у них, у него просто – получается. У них – нет.

- Я старенький, - отвечаю любопытному.

- А сэнсей твой где?

"Сэнсей" неприятно напоминало "Конвей", но именно поэтому было понятно.

- Сам его ищу. Не знаете, где он? Хотя, что я спрашиваю...

- Гляди-ка, лейтенант, - хохотнул один из "учеников", оставив воздух в покое, и явно намереваясь потренироваться на мне. – Он нас совсем за дурачков держит – мол, с нас и спросить нечего. А я его рожу сразу узнал – по ориентировочке! Что полкан роздал.

Трое начали отсекать меня от двери, а тот из них, который "лейтенант", поинтересовался у узнавшего меня:

- Это точно он?

- Это точно я, - спешу рассеять все их сомнения. – Ну, и где Женька? – добавляю для полной ясности.

- Это ты про здешнего Брюс Ли?

Кто такой "Брюс Ли", я ещё не знал, но кивнул на всякий случай.

- Сейчас вместе поищем, - пообещал "лейтенант" и прыгнул в мою сторону. Как-то боком, старательно прикрывая руками голову и этот самый бок. Явно, не у Женьки учился. Шаг вперёд, в сторону – и я у него практически за спиной, так что вся его защита до хвоста. Под хвост я его и пнул – это не больно, но очень губительно отражается на самолюбии. Обидно это.

Остальные двое тоже перешли от окружения и прикрытия возможных направлений отхода к непосредственному уничтожению воображаемого противника. Воображаемого – потому что, похоже, их всех тут учат только воздух лупить, а в реальном соприкосновении они – ноль. Злые, но глупые до безобразия, потому как воздух и мешки, набитые песком – это не противник. Старый учил нас по-другому – благо, мы можем себе это позволить.

Сейчас я не стал слишком много себе позволять – всё-таки люди, хоть и злые, хоть и глупые. Потом им воздастся сполна, а я не высший из судей, чтобы ускорять справедливое возмездие. Всему своё время.

С каждого по способностям, каждому по морде. Ну, или по чём там ещё попадёшь.

Когда воспитательная работа с местным населением была окончена, приступил к обучению аборигенов человеческому языку. Развесил болезных вместо тех самых мешков с песком – и начал мирную беседу.

- Что вы здесь делаете?

Вместо членораздельной речи раздавалось невнятное бормотание вперемешку со сквернословием.

- Сейчас я вас головами вниз повешу – и через часок можно будет уже не снимать. Что вы здесь делаете?

- Ждём, - проявил противник благоразумие и зачатки элементарной сообразительности.

- Кого?

- Хозяина.

- А ваш где?

- На месте.

Я не стал объяснять заблудшим душам, где место их "хозяину" – сами со временем увидят. В этом-то можно не сомневаться – Рая-то нет. Так что все будем ТАМ. Там, где нет Рая.

- Ты знаешь, что тебе за это будет, урод? – крикнул один из развешанных мне в спину.

Я посмотрел на всякий случай в зеркало – нормально выгляжу, никакой не урод, пусть не обманывает. А что мне за это будет – решит Минос, или кто там нынче номер Круга высчитывает.

- Полкан сказал, что тебя можно мочить смело! Ты слышишь, урод?! Тебя даже судить не будут – так закопают за городом!

Дослушивать не стал – не интересно. Так что смело можете меня "мочить". Не всё ли равно, какая ждёт смерть, если после смерти всех ждёт одно и то же? Куда важнее, какая тебя ждёт жизнь. Потому что Рая нет даже там, во сне.

Где место здешнего "хозяина", я уже знал. Женька называл это место "ментовкой", а ещё "мусарней".

Значит, будем знакомиться с местными красотами.

Оглядываюсь последний раз. Этим троим очень шло вот так висеть вместо мешков с песком. Такие же ведь мешки. И такой же песок внутри. Начнёт сыпаться – пока не высыплется весь. А там уж можно и не переворачивать. Время истекло. Дальше – вечность.

Саша. Взгляд со стороны

Бежать по кругу, ощущая себя секундной стрелкой, очень утомительно. В какой-то миг очень хочется остановиться, но коварный враг подносит руку, подкручивает что надо, или подталкивает, или что там надо сделать – и часы продолжают ход, а стрелки – бег.

"Никакая я не стрелка, - думал на бегу Саша. - Уж, скорее, стрелок".

Мысль была, в принципе, верная, но бесполезная – бег продолжался. Да и не очень-то верная была эта, в принципе, мысль. Достаточно было взглянуть на оружие у себя в руках, чтобы понять, что никакой ты, Саша, не стрелок. Никто ещё не стрелял из обычного меча...

Саша аж остановился от неожиданности. Мысленно – потому что ноги послушно продолжали нести это чужое тело, которое по воле случая стало своим.

Что же его остановило?

Мысль.

О том, что меч-то – обычный.

Самый обычный меч, каких, вообще-то, полно. Ничего в нём чудесного. Он не говорит с хозяином через металлическую руку; не становится деревянным в тренировочном поединке с другом; он не извлечён из камня рукой справедливого государя; он не высасывает энергию хозяина и не требует от того жертв и приношений... Просто меч. Хороший – слова нет. Но – просто хороший меч. Не блистающий Дан Гьен, не легендарный Эскалибур, даже не чудесный меч, носящий таинственное имя – Деталь, и являющийся частью чего-то большего...

Просто меч. Обычный.

Так что ж здесь чудесного?

Обычный меч делает своё обычное дело – убивает.

Но почему он убивает здесь? Потому как раз, что он – обычный, а здесь всё – необычно. Как сон. Сон и есть. Спросите у любого из спящих – вечно или каждую ночь, не важно. Они скажут в один голос, что это – сон. А что тогда – смерть?

Вот этот обычный меч...

Чужое тело продолжало бежать по кругу, окружённое ещё более чужими телами.

А вот и пустое место впереди.

И Семён, держащийся за самый обычный из ножей – обломок самого обычного из мечей. И трое в чёрном – с такими же обычными мечами, которые собираются делать своё обычное дело...

Поэтому – без раздумий вперёд. Уход, разворот, удар. Удар, удар, уход, удар. Прыжок, удар, разворот, укол, веерная защита, прыжок, удар. Всё.

- Привет, Саша. Опять?

- Похоже на то.

- Новый круг?

- Тот же самый.

- Натла о тебе волнуется.

- Я тоже. В смысле, о ней волнуюсь. Присмотри за ней там.

- Побежишь дальше?

- А что мне остаётся?

- Останься. Я попробую провести тебя обратно.

Чужое тело улыбнулось чужой улыбкой на чужом лице. Улыбнулось, не давая пробиться сквозь маску чужого лица собственной, чуть растерянной улыбке, испуганной этой надеждой.

- Проведёшь?

- Я постараюсь.

И когда он начинает уходить в Явь – протягивает руку.

Куда тебя чёрт несёт, Саша?..

Хриплый вопль, перед глазами – огонь. А за огнём – знакомое лицо незнакомого парня. Хотя нет – с ним ты уже знаком. Это Семеш. Не Семён.

Но чужое тело не спешит радоваться этой встрече. Чужому тело больно и страшно, чужое тело спрашивает:

- Чего ты хочешь?

И не понятно, к кому из вас оно обращается: к тебе ли, который внутри него; к ли парню по ту сторону огня, растерянно соображающему, чего же он хочет; или к третьему – к тому, в кого вошло твоё чужое тело, того, кто стоит второй стеной на твоём пути в родной мир.

Саша не участвовал в разговоре беса, вызвавшего беса и обуянного бесом – своего второго чужого тела, надетого поверх первого чужого, которое поверх первого – своего, единственного...

- Ты ведь бес, - говорит Семеш, будто чего-то ждёт от вызванного им существа.

- Ты ведь бес, - отсмеявшись, повторяет его слова тот, в котором ты. И добавляет: - Тоже...

Пламя угасло.

Невидимая рука подкрутила, что нужно, подтолкнула, повернула – и ты снова бежишь дальше, бежишь по кругу, чтобы опять вернуться на то же место.

Ты ведь бес. Тоже...

Новый круг. Тот же Ад.

"Как там Натла?" – думал Саша, кидаясь на Цербера.

"Семён обещал присмотреть – присмотрит. Ничего с ней не случится. А со мной?".

Одна из трёх псиных голов вцепилась в бок и замерла на миг, послушно ожидая самого обычного удара самым обычным мечом.

Как всегда. В который уж раз.

И тогда ты не ударил.

И трёхглавый страж Третьего Круга рвал на части твоё чужое тело, выпуская на волю просто твоё, родное, собственное...

- Ну что, трёхголовый? Покажем рогатым, где раки зимуют?

Пёс радостно вильнул хвостом-змеёй. И ты повернулся против движения – маленькая безумная стрелка в свихнувшихся часах.

И бесы, и кентавры, и даже эти – которые в чёрном, попятились. Как раки, о местах зимовки которых они сейчас узнавали от тебя и стоящего рядом с тобою трёхглавого и змеехвостого пса.

Новый круг. По-настоящему новый.

Время, беги вспять!

И время побежало...

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со всех сторон

В цирке Сергею Даниловичу не понравилось. Да и кому может понравиться, когда родной сын, тыкая пальцем в размалёванного под старую проститутку клоуна, паясничающего на арене, восторженно спрашивает у тебя: "Папа, а ты так можешь?". На это можно только не менее восторженно ответить: "Нет!", а потом до конца выступления сожалеть, что не пошёл когда-то в цирковое училище, и не прыгаешь теперь, как этот клоун с красным носом и в чудовищного размера ботинках.

По окончании циркового посещения – детям ещё по мороженому. Ещё – потому что по два уже успели съесть перед началом, вопреки настойчивым пожеланиям супруги лишить детей подобных излишеств, могущих отрицательно сказаться на здоровье молодых людей.

- Может, ещё и в кино сходим? – спросил счастливый отец семейства.

- Па, тебе что, видика дома мало?

Сергей Данилович лишь пожал плечами – нет, так нет. Хватит и видика дома. Может, ещё по мороженому?

- А что скажет мама?

- А кто скажет маме?

Нормальный хороший выходной с детьми.

- Здравствуйте, господин следователь Сергей Данилович, - кокетливо присела в подобии реверанса старуха с бидоном в руках, нарочито заступая дорогу обозначенному господину следователю. Будь она чёрной кошкой, Крухов трижды плюнул бы через левое плечо. На бегу – оглядываясь. Но кошкой бабка не была, поэтому Сергей Данилович лишь ругнулся себе под нос и поздоровался.

- Здравствуйте, милейшая. Что новенького вы имеете мне сообщить? Как на духу?

- Да я просто поздороваться подошла, - оправдывала своё существование старая ведьма, громыхая пустым бидоном.

- Это кто, папа? – спросил один из имеющихся в наличии представителей подрастающего поколения, доев-таки уже четвёртое за этот день мороженое.

- О! Это страшная женщина! – произнёс Крухов, всерьёз подумывая о том, не сплюнуть ли в самом деле через левое плечо. Хотя бы раз. – Настоящая ведьма. Если её встретишь, обязательно что-нибудь нехорошее случится.

Эта, только что придуманная им примета, не замедлила сбыться.

- Здрасьте, Сергей Данилович. Вы нам нужны.

Машина была знакомая – одного из молодчиков Короткова. И сам молодчик был знаком – Угрюм, кажется. Или - Угрюмов?

- У меня выходной, - попытался отвертеться Крухов, оглядываясь в поисках вредоносной бабки.

Ничего у него не вышло.

- Ваш дежурный приболел, а прокурор сказал вас поднимать. Супруга ваша подсказала, где искать...

"Все меня продали", - обречённо подумал Сергей Данилович, глядя, с каким восторгом дети рассматривают "тачку" молодчиков.

- Ладно, забрось-ка меня с детьми домой, а потом поедем. Что там у вас?

- Посягательство на сотрудников. В смысле, нападение. Ну, при исполнении. С причинением различной степени тяжести телесных повреждений. Да ваши же знакомые! Эти молодые, что в Коротковский джип въехали!

Крухов не стал спорить на тему, кто в кого въехал. Судя по всему, нападали тоже изначально не на сотрудников при исполнении ими своего священного (почти супружеского) долга, а скорее наоборот. А что до телесных... Вспомнив, как заехал Женя ногой по голове Короткову, Крухов пожалел Женю. Сядет ведь парень – за причинение телесных повреждений разной степени тяжести. Он ведь уж если причинил, то наверняка от всей души.

"Вот такая у нас говёная работа", - подумал Крухов с отвращением и прикрыл глаза.

И увидел.

Арена.

И уходящие в поднебесье ряды зрителей, одинаково радостно улыбающихся, глядя в центр этой арены. А в центре – он. Крухов Сергей Данилович, собственной персоной. Так сказать, впервые на манеже. Проездом из Парижа в Тьмутаракань.

Стоит он себе на этом манеже и аж светится...

Крухов помотал головой. Помогло.

Привидится же такое!

С тревогой оглянулся на сына.

"Папа, а ты так можешь?".

И очень хочется крикнуть: "Нет!".

Привидится же...

***

Местом происшествия оказался самый обычный, хоть и частный, спортзал. Луж крови и расчленённых при исполнении тел вблизи не наблюдалось, что несколько разочаровало старшего следователя прокуратуры, оторванного от законного отдыха.

Что порадовало – потерпевшие были на месте.

- Мы тут, Данилыч, решили до твоего приезда ничего не трогать. В профилактических целях, - пояснил, приветливо протягивая руку, Коротков.

В чём заключалась профилактика, понять было трудно. Три человека, развешанные вместо груш, производили печальное впечатление.

- Да ладно уж, снимите их, - пожалел потерпевших Крухов.

Крутящийся рядом эксперт-криминалист послушно начал щёлкать затвором фотоаппарата, снимая пострадавших с самых разных ракурсов.

- Фотографии, конечно, пригодятся, но и самих снимите, пока у них с руками чего нехорошего не случилось, - пришлось объяснять. Милиционеры – что с них взять?

Живые "груши" сняли и аккуратно прислонили к стенке. "Груши" стонали и пытались массировать передавленные запястья.

Выражения на лицах пострадавших носили следы грубого физического воздействия, прозванного в народе мордобитием.

- И кто их так? – формально поинтересовался Крухов у Короткова, набросав мимоходом протокол осмотра места происшествия.

- Один из этих молодчиков. Семён. Разбираться пришёл за дружка своего.

На "пришёл" Крухов постарался не реагировать. Что делали трое сотрудников в частном спортзале без хозяина, и почему "молодчик" пришёл разбираться с сотрудниками именно сюда, будет выяснено в ходе следствия.

- А сам дружок устроил сопротивление при аресте у себя дома и скрылся...

- А за что его арестовывали? И по чьему постановлению?

- Ну, не надо так буквально, Данилыч! Ну, не арестовывали. Паспортный режим проверяли. Или там звонок какой анонимный поступил на телефон доверия.

Крухов кивнул – с этим-то не поспоришь, потому как анонимные сообщения не регистрируются. Пойди, подкопайся.

- И что там?

- Да сейчас поедем, сам и посмотришь.

- Без крови обошлось?

- Не, никто в него не попал...

- ?!

- Он троих уложил и смылся. У одного тяжёлое сотрясение и перелом, у двоих – просто переломы.

- Ты не боишься, Евгеньич? Могу ведь и тебя посадить. За превышение...

- Так меня ж там и близко не было! А этих – сажай. За превышение моего высокого доверия. Раз не могут втроём с молокососом справиться...

Позиция замначальника была предельно проста и понятна. Твёрдая такая позиция – не сдвинешь.

Съездили на квартиру к Женьке-каратэисту. В квартире имел место быть погром.

- Твои постарались?

- Так ведь сопротивление оказал. При проверке паспортного режима, - добавил Коротков, забирая лежащий на тумбе паспорт и демонстративно пряча его в карман. – Понимаешь, документов не имеет, сопротивление оказывает. Может, террорист какой? Международный?

- Паспорт мне отдай.

- Какой ещё паспорт?

Находящиеся в квартире опера, молча следившие за происходящим, дружно заулыбались. Крухов поморщился. С "хозяином города" не очень-то и поспоришь. И не стал. А-то ещё расценят твои действия, как злостное неповиновение – докажи потом, что им было известно, что ты старший следователь прокуратуры, а не вор, грабитель, убийца или ещё какой-нибудь международный террорист, забравшийся в чужую квартиру и нарвавшийся на сотрудников милиции, доблестно выполнявших свой служебный долг. Ты вошёл – ни формы, ни удостоверения у тебя... Ну, погорячились ребята – молодые сотрудники, коллегу из прокуратуры в лицо не знают, вот и дали пару раз. В лицо – чтобы знал. Ногами. Каждый... Ну, выговор им объявим, а то и строгий. С занесением.

Крухов мотнул головой, отгоняя неприятные мысли. Прикрыл глаза, желая хоть миг не видеть лыбящихся ментов...

Открытым глазам предстал лёд на много километров вокруг, полумрак, кажущийся вечным (хотя, почему – кажущийся?), и три субъекта, один из которых был явно еврейской профессии, в смысле, национальности. Есть, как известно, древнейшая профессия, а есть древнейшая национальность. Остальные двое тоже были не лыком шиты – на обоих угадывались знакомые по картинкам из учебника истории одного из сыновей тоги римских сенаторов, или в какие там хламиды и хитоны они наряжались. А рожи у всех троих – хитрые-хитрые, подлые-подлые...

Сергей Данилович ошалело поморгал. Наваждение не пропало – напротив, дополнилось новой деталью. Откуда-то сверху на лёд шлёпнулся гнусного вида пацан в пионерском галстуке. На вопрос одного из присутствующих: "Как тебя зовут, мальчик?", тот, шмыгнув носом, ответил: "Павлик". И добавил, хорошенько подумав о последствиях: "Морозов".

- Самое место, - хохотнул тот, что древнейшей национальности, тряся пейсами. – А я – Джуда.

Представители Священной Римской не остались в долгу и тоже представились. Один оказался Брусом, другой – Кассием Лонгином...

"А пасти-то у меня всего три", - неожиданно для себя подумал Крухов. И добавил вслух, желая навести дисциплину в рядах величайших предателей:

- Пасть порву!

Оно и понятно – в одну-то теперь придётся сразу двоих запихивать...

- Это ты кому, Данилыч? – хлопнул его по плечу Коротков. - Забываешься? На кого ты пасть разеваешь? Забыл, с кем говоришь?

Реальность возвращалась нехотя, постепенно проступая очертаниями малость разгромленной квартиры и ошалелыми мордами оперов.

- Что-то я хреново себя чувствую, Евгеньич, - поспешил оправдаться Крухов. – Ерунда всякая чудится.

- А я подумал, что ты себя крутым почувствовал. Ты давай, делай своё дело, возбуждай его – и гуляй смело.

- А где подозреваемые?

- К завтрему будут. Сами придут за своими девками...

Крухов недоумённо глянул в деревянное лицо шкафообразного Короткова. Тот не шутил.

"Ой, доигрался ты, Геннадий Евгеньевич, - злорадно подумал Сергей Данилович. – Ой, доигрался". И, как-то само собой, правда, хорошо, что не вслух, прорвалась ещё одна мысль: "Пасть порву!".

Дописать протокол осмотра места происшествия, коротко опросить пострадавших при исполнении и выписать им постановления на медицинскую экспертизу заняло около полутора часов.

Дома ждали жена и дети. А перед глазами то и дело вспыхивали картинки ледяного поля, по которому раскатывали, как на коньках, четверо, один из которых был в пионерском галстуке. Вокруг поля поднимался ввысь светящийся амфитеатр, переполненный радостно улыбающимися идиотами. А сам Сергей Данилович неподвижно стоял в центре, ярко пылая от стыда – настолько ярко, что света хватало до самых дальних рядов амфитеатра...

"Привидится же такое", - подумал Крухов, целуя жену, чем её несказанно удивил.

- Что с тобой? – мрачно поинтересовалась благоверная. – Изменил, что ли?

Пришлось доказывать обратное.

А в голове крутилось бессмысленное: "Три дня. Три ночи. Три дня. Три ночи. Три...".

Как мало надо.

Женька. От первого лица

Прыгаю, ногами дрыгаю, хочу дать зажравшейся морде по роже. Ишь ты, закабанели да пооборзели! Хозяева города!

- Осанна!

Ударить человека в голову и удариться в стену – это большая разница. Даже если это очень плохой человек, разница всё равно есть.

Когда я вскочил, ни полкана, ни Семеша рядом не было. Зато ожили и начали проявлять бурную жизнедеятельность два недоношенных урода, которым никто не разрешал раскрывать конспиративную квартиру. Уроды изо всех природой отмерянных на их долю сил изображали из себя знатоков единоборств. Не тратя времени даром, кидаю в одного из них попавшим под руеу стулом, а второго самого роняю сверху.

Активная жизнедеятельность уродов была временно приостановлена, и, в целях предупреждения возможных последствий их возвращения в себя, уроды были пристёгнуты друг к дружке оказавшимися при них наручниками. Крест-накрест, в дружеском объятии.

- Пока, ребята! – и делаю им ручкой.

- Ты знаешь, что тебе за это будет?

- Да будет вам!

И ухожу, аккуратно прикрыв за собою дверь.

Когда невероятные события врываются в твою жизнь, то жизнь может оказаться под угрозой. И психическое здоровье – тоже. Пока я только нервничаю – иду, кулаками по стенам стучу. Изо всех сил.

Зашёл к Алене – там никого.

К Наташе – никого.

К себе – а там куча посторонних.

- Мне что – табличку над дверью вешать: "Посторонним вход воспрещён"?

Посторонние гнусно улыбаются, тычут в лицо стыдливо красными книжками, будто в тех написано, что эти посторонние – редкие особи, и отстрел их категорически запрещён. Сволочи они и впрямь редкие, так что стрелять я не буду. Они мне книжки свои в лицо, я им просто - в лицо. Ведь всем давно известно, что бьют не по паспортам-удостоверениям, а именно по роже-морде-харе.

Ломать собственную мебель было жалко. Ломать этих придурков – тоже. Поэтому ломать им ничего не стал, так, привёл в состояние временного чрезвычайного удивления произошедшим – и ушёл. Хотя, оставлять подобную публику дома...

В прокуратуру надо. Управу искать и защиту. На них и от них, понятно. Хотя, когда имеешь дело с человеком, который считает себя до такой степени хозяином в городе, что может позволить себе опуститься до банальной кражи колечка...

Я-то думал оно обручальное, а оно вон какое!

- Ты к кому? – поинтересовался сержантик на входе в прокуратуру.

- Этого... Крухова. Следователя.

- Так ведь выходной.

- Так ведь... – соглашаюсь. – А ты здесь что делаешь, если прокуратура закрыта?

- Конспекты забрать хотел. Я здесь на проходной сижу – сторожу. И пишу заодно, конспекты-то. А вчера забыл. Вот зашёл – думал, может, кто из ихней братии зайдёт на выходных.

Они, оказывается, ещё и учатся, - с удивлением посмотрел я на сержантика. Тот, правда, решил-таки обойтись в выходные без конспектов и через пару минут бесплотных ожиданий убыл восвояси.

Вот так они и учатся, - злорадно подумал я, глядя ему вслед.

Подошла какая-то странно знакомая бабка с бидоном в руке. Некоторое время молча меня рассматривала, словно экспонат из музея мадам Тюссо, волей случая оказавшийся у входа в нашу прокуратуру.

- Тебе чего, бабушка? – интересуюсь как можно более вежливо. – Через дорогу перевести?

- Переведи, - кивает та незамедлительно. Ох, вредная!

Но что делать, сам напросился – перевожу.

- Кого ждёшь-то под дверями, внучек? – спрашивает вместо благодарности.

- Тебе-то какое дело, бабушка?

- Мне до всего дело есть, - говорит. И бидоном своим так – грюк-грюк! Пустым-то.

Вспоминаю народную примету про бабу с пустым ведром, что дорогу перешла – но поздно. Перешла уже бабка дорогу – сам переводил. Не к добру.

- Так чего ждёшь-то, внучек? – спрашивает ласково эта Пандора со своим бидоном-ящиком с несчастьями.

- Силу жду. И власть. А-то один я что-то никак не справляюсь, - неожиданно для самого себя откровенничаю с бедоносицей. Бидононосицей.

- А ты не жди, - советует. – Я тебе адресок дам, - говорит. – Того, кого ждёшь. Не очень-то он похож на Силу и Власть, но всё-таки... Да не торопись особо – он через пару часов вернётся, тогда и ступай.

И адресок называет. А сама – топ-топ, да бидоном своим – грюк-грюк. И сгинула, как не была.

Иду по адресу.

- Вам кого? – спрашивает женщина.

- Мне бы... из прокуратуры который.

- А он уехал недавно. Подождёте?

- Я лучше на улице.

- А я вас и не приглашаю, молодой человек.

И дверью – хлоп!

Снова зашёл к Алёне и Наташе. Пусто и там, и там. К себе не пошёл – и так пусто на душе.

Хоть плачь – не знаю, что делать, куда бежать. Плохо это, оказывается, когда невероятные события врываются в твою жизнь.

А ведь, не забудь я тогда кольцо дома – может, и не было бы ничего...

Пара часов прошла, и я поспешил обратно. К этому... из прокуратуры.

Открыла снова та же женщина. После некоторой паузы. Отчего-то раскрасневшаяся и чем-то довольная. Ну уж не моим визитом точно – всё довольство с её лица, как маска, слезло.

- Опять ты? Сергей! Тут тебя молодой человек домогается. Второй раз.

Вышел и сам. Сила и власть. Как и жена, красный, как и она, недовольный. Видно, что я помешал.

- У меня к вам дело есть, - говорю. – Серьёзный разговор.

- В самом деле? Разговаривать будем при адвокате?

- Зачем? – не понимаю.

- Ну как же! Дело-то есть. У вас ко мне. У меня – на вас.

- Ладно уж, давайте без адвоката. Но прямо сейчас, - ставлю условие.

- Ну... Входите.

Жена за его спиной фыркнула и скрылась в районе кухни, откуда скоро донёсся возмущённый грохот.

- Что за день такой, - пожаловался следователь. – Ну, рассказывайте, молодой человек. Евгений, кажется?

- Вам правильно кажется. А вот рассказывать... Не знаю, с чего и начать...

Алёна и Наташа. Взгляд со стороны

- Знаете, девочки, что вас ждёт? – спросил одетый по гражданке тип криминальной наружности, поигрывая "финкой".

Девочки, не обременённые оковами и путами, должно быть, не воспринимали с должной серьёзностью сложившуюся ситуацию. Потому дружно фыркнули.

- А это вы зря, девочки, - сказал тип. – Всякое может случиться. Опять же обстановочка располагает.

К чему могла опять же располагать окружавшая их обстановка, было непонятно. Обстановку составляла допотопная пружинная кровать, застеленная прошлогодними газетами, несколько хромых табуреток, деревянный перекошенный стол, украшенный натюрмортом из пары пластиковых тарелок с засохшими от тоски рыбьими скелетами. Дополняла обстановку батарея пустых бутылок под подоконником.

- Ты представляешь, что тебе за это будет? – спросила Алёна.

Тип криминальной наружности подмигнул второму – стоявшему у окна, рядом с батареей бутылок, сверкая глазами бутылочного же цвета.

- А что ты можешь мне предложить? – спросил тип у Алёны в ответ на её "знаешь, что тебе будет?".

- По морде.

Оба типа заржали, словно услышали любимую шутку.

- Что это полкан так о вас беспокоится, девочки? Не всю выручку отдаёте? Или на стороне подрабатываете? Нехорошо это. Под полканом работаете – под него и ложите. Может, нас бесплатно обслужите?

Зря он подошёл ближе – тут же и обслужили, как просил.

- А вот это зря, девочка... – сплюнул тип, вытирая кровь на щеке. – Всякое может случиться...

- Ты бы подумал, урод, что с тобой полкан сделает. Ты ведь тоже под ним ходишь, - очень серьёзно заявила Алёна.

Тип утёрся, но не отошёл, наоборот – ближе присел, поедая глазами то, чего не мог руками трогать.

- Полкан их как наживку использовать хочет, - произнёс второй, видимо, более осведомлённый о намерениях "руководства".

- Да? – ухмыльнулся поцарапанный, снова утирая лицо. – Небось, жениха подманивает? Так жених быстрее прибежит, если невесту оприходовать. А, девочки? Чьего-то жениха ждём? Твоего? Или твоего? Или он у вас один на двоих?

Алёна решила не шитить на тему "может, у вас тоже один на двоих?". Наташа же вообще была не в себе. Слишком много всего за последние дни. И Семён, пропавший неизвестно куда, и Семеш, оттуда же появившийся, и вся эта нелепица-несуразица с тем светом, адом, раем... А тут ещё эти уроды. Слишком много всего.

- Жених что, Короткову денег должен? Так это он зря, не отдаёт-то. Полкану деньги не нужны, у него их куры не едят, но – принцип! Одному дашь без возврата, другому... Что молчите, девочки? Должен ведь? А может вы за дружка отработаете должок-то? С нами? А мы полкану скажем – он долг и спишет...

- Ты что, озабоченный? – зло спросила Алёна, примериваясь, чтобы залепить разговорчивому ещё раз.

- Не надо, Алёна, - подала голос Наташа, заметив настроение подруги.

- Так тебя Алёной зовут? – обрадовался не желающий умолкнуть "охранник", решив проявить остроумие. – А я как раз Иванушка!

- Ага, только водички перепил из копытца. Вот и ходишь – козёл козлом!

"Иванушка" побагровел.

- Ты ведь сейчас, сука, договоришься... Со стены будут соскабливать!

Алёна не терпела, когда её хватали за руки посторонние. Женька учил на этот случай безотказному приёму, который называется "расслабляющий удар в пах". Когда "Иванушка" расслабился, сама схватила за руку Наташу – и бросилась к двери их временной тюрьмы.

Второй тип не стал суетиться – бросил нож.

- Сама виновата, - бросил он равнодушно, пожав плечами.

- Ты чё? Полкан же... – "Иванушка" потихоньку приходил в себя, испуганно глядя на торчащий из спины Наташи нож.

- Полкан их как приманку хотел использовать. А так их дружки только быстрее прибегут. Мстить. Если хочешь – можешь свою "сестрицу Алёнушку" использовать. Я подожду.

Тот не хотел уже ничего, спеша уйти подальше от "места происшествия".

Алёна не слышала и не видела ничего вокруг. Только ужасно бледную Наташу у себя на руках и ужасно красную лужу, растекающуюся по полу. Не слышала и не видела, как оба "охранника", пройдя мимо, вышли вон, хлопнув дверью.

- Наташка... Ты что? Ты только не умирай...

Наташа дышала. Страшно, с хрипом...

- Да что же это? Кто-нибудь, помогите!

Соседние квартиры ответили на крик увеличением громкости телевизоров, магнитофонов или же просто усиленной тишиной – нет, мол, никого.

Семеш. От первого лица

- А документики не покажете ли, гражданин? – спросил, залихватски козырнув, наглорожий парень в форме. И, не дожидаясь ответа, добавил: - Знаю, что не покажете. Поэтому – пройдёмте!

Чему так радовался этот форменный... Этот парень в форме и двое его дружков в такой же форме, лишённой всякого содержания, было не понятно, но мне их предложение "пройти" было весьма кстати – сами доведут куда надо. А-то ещё заплутаю – города-то ведь толком не знаю.

Ничего плохого не ожидая (куда уж хуже-то?), я пошёл вперёд, дружески подталкиваемый радостными представителями закона.

Когда сзади ударили под колено, я всё ещё думал, что обойдётся – обычная здесь, если верить Женьке, предосторожность со стороны представителей закона. Сейчас руки свяжут, и поведут дальше. Нечего волноваться.

Думать о плохом стал только тогда, когда ударили по голове. Руки к этому моменту были уже застёгнуты за спиной стальными браслетами, соединёнными цепочкой, поэтому закон, почуяв безнаказанность, разошёлся не на шутку.

- Ты уверен, что это один из тех двоих? – на всякий случай спросил один из этих троих у другого – того, который уже бил. – Может, документики всё же проверить?

- Ты на фотку в ориентировке глянь! Тот самый...

Показывая товарищу какую-то бумажку, парень на шаг отошёл от меня. Напрасно он так – мне этого хватило, чтобы встать. Большего не потребовалось.

- Гляди-ка! Он поднялся! – то ли предупредил, то ли обрадовался – по голосу не понять – третий. – Сейчас всё будет, как в кино!

И согнул руками в дугу чёрную упругую дубинку. Остальные двое тоже заулыбались. Больше вокруг никого не было. Кроме меня.

- Вы б меня отвели, куда надо, - предлагаю им, желая решить всё миром.

- А тебя не надо никуда отводить. Тебя сказали доставить. Понимаешь? Доставить!

Наверное, это какое-то местное заклинание или что-то из их жаргона, но смысла я не понял, а потому сказал:

- Ну, доставайте!

И сам достал ногой того, что зашёл сзади. Конечно, это было нечестно с моей стороны. Человек подходит ко мне сзади, примеряясь для удара, ничего плохого не подозревая – и тут такая подлость!

Я не стал пускать корни в небо – не до красоты. Тут, как говорится – зри в корень! И руби под корень. Под корень и рубанул.

Остальные двое, проявив наличие сообразительности, отскочили и достали из кожаных ерундовин на поясе, похожих на по-дурацки сшитые ножны, свои железные стрелялки.

- Стой, стрелять буду! – крикнул тот, что был от меня дальше своих товарищей. Второй оглянулся на него как на очень глупого человека – кто же, мол, об этом предупреждает? – а потому выстрелить сам не успел – я достал его раньше. Тот, что обещал стрелять, выстрелил сначала зачем-то вверх, позволив мне дотянуться и до него.

А ещё через пару секунд всё было кончено – пришёл в себя тот, которого я вырубил первым, и вернуться к нему я уже не успел. Только обернуться. Помню шесть грохочущих выстрелов и пять ударов в грудь...

Потом – сон.

Меня встретили твари в чёрном, обмерившие меня вдоль и поперёк, уложившие на ковш огромной метательной машины, и помахавшие вслед лапами...

Какой будет Круг, меня не интересовало.

Мне надо было назад.

В Явь.

Внизу, пока летел, успел заметить бегающие бестолково толпы бесов, кентавров и чёрт знает кого ещё. Даже души грешников, которым положено мучаться в строго отведённых для этого местах, носились по кругу, не находя, кажется, себе места.

- Чёрт знает, что такое! – возмутилась душа, на голову которой я упал.

Некоторое время нас дружно топтали.

Всё-таки это Ад, - подумал я ещё.

- Привет, - сказал кто-то на бегу, рывком заставляя меня подняться. – Какого хрена ты здесь разлёгся?

Это был Саша. Дантист, бес, и всё, что только душе угодно ещё.

- Так ведь сюда кинули...

- Всех вас там кинули, - процедил он сквозь зубы, останавливаясь и вырывая меня из толпы бегущих.

Рядом с нами стоял громадный трёхглавый пёс. Цербер, конечно. А у него на спине...

Нет, это была не Натла – и именно поэтому мне стало страшно.

- Наташа...

Саша молча съездил мне по зубам.

- Знаешь сказку про Орфея? – спросил он, когда я сумел подняться. – Так вот сейчас мы пойдём к Центру – через все Круги. И не будем останавливаться и оглядываться.

"А это какой круг?" – хотел спросить я. Нет, не хотел – это было совершенно не важно.

Я уже бежал к Центру, распихивая тех, что оказывались на пути. Я бежал не оглядываясь – боясь оглянуться. Боясь увидеть мёртвой ту, которая может быть мёртвой, для которой смерть - не просто сон... Наташа...

Это всё сон, - твердил я себе, сбивая с ног всех, кто попадался под ноги. – Это всё сон. И спящую красавицу можно разбудить. Только поцелуя будет маловато. Нужно нечто более материальное.

Кольцо Пробуждения.

Я бежал к Центру Ада, боясь оглянуться, боясь увидеть Её здесь. Она не должна быть здесь! Она ведь не может проснуться!

Я не оглядывался. Я знал, что Саша с Цербером идут следом. Но впереди должен быть именно я.

Грязь, дерьмо, огненный ветер, кровавое болото, обжигающая пустыня... Ад? Но тогда откуда здесь столько света?

Это не имело значения. Важно было не остановиться. Не оглянуться.

Берег. И на той стороне – стены.

Дит – город Дита. Центр Ада.

- Флегий! Флегий!

Но нет, вместо привычного мне перевозчика появился другой – маленький урод в чёрном с эмблемой Конвея на плече.

- Что орёшь, как зарезанный? – ухмыльнулся он, довольный собственной шуткой. И сразу же отправился за борт – у меня не было времени объяснять разницу между зарезанным и застреленным – да и какая разница? Хоть повешенный – здесь все равны и всем – всё равно.

Лодка закачалась, и я, не оглядываясь ("знаешь сказку про Орфея?"), начал орудовать веслами. Перепутать рык Цербера с чьим-то ещё невозможно.

Берег.

Стены ждут. Стены смотрят тысячей глаз и слушают тысячей ушей. Но и у стен бывают глаза и уши – их обладатели носятся, очертя голову, у стен – носятся по кругу, то и дело поглядывая вверх – не ослабили ли внимание защитники?

Мы подошли как раз к штурму – когда глаза со стен и глаза у стен устали играть в гляделки.

Мы умудрились оказаться в первых рядах. Какая-то крылатая тварь (фурия? пернатый бес?) подхватила меня и подняла до края стены...

Большего не надо. Дальше – я сам.

Лишь бы не проснуться. Пусть этот сон будет долгим и кончится просто как сон – чтобы всё снова было на своих местах, чтобы можно было наконец оглянуться и встретиться со взглядом Наташи. Но не сейчас и не здесь – во сне, который Ад, а в Яви, которая совсем не Рай...

Но сейчас – не оглядываться. Сейчас впереди ещё четыре Круга. А там – Кольцо. Отниму у Дьявола!

***

Я не был единственным, кто поднялся на стены Дита, хотя, возможно, я и был первым.

С визгом, криком, рёвом бесы лезли на стены, кентавры били в ворота неизвестно откуда взявшимися здесь таранами, приемники Миноса уже вовсю использовали свои катапульты-баллисты, или что там у них. Когда я был на стене, один из бесов, пущенный из такой махины, врезался в соседнюю башню, выбив здоровенный камень. Правда, и сам он был размазан в месте попадания – но ведь здесь Ад, здесь не умирают, здесь только мучаются...

Моё мучение было совсем рядом – верхом на чудовищном трёхглавом псе, охраняемое моим другом. Мучение было в глазах этой девушки, что объяснила мне, что такое любовь, и которую я должен был уберечь – должен был и не смог. И теперь бежал, боясь встретиться с её взглядом. Я не хочу видеть эти глаза мёртвыми, а потому, как Орфей, не имею права оглянуться – пока не выведу её отсюда.

Меч. Откуда он взялся в руках? Саша наверное всучил. С голыми руками не очень-то потягаешься с Дитом.

Удар, удар, нырок вперёд – и удар, удар... И так – без конца. Сон, в котором главное – не проснуться. Самое главное. Пока ты ещё здесь – пусть происходит, что угодно, но если ты выйдешь в Явь... Зачем тебе тогда эта Явь? И любая другая – зачем?

Удар, удар, удар... Одна стрела прошивает меня насквозь, сбивая с ног, отбрасывая на шаг назад...

Боль. Но я заслужил эту боль – потому терплю её, переношу, несу с собой, в себе, и вместе с ней поднимаюсь и снова бросаю себя вперёд, навстречу человекоконю, натягивающему лук... Удар. На его бородатом лице ещё успевает появиться выражение удивления – и страха.

У меня в руках – живая сталь, которая убивает даже здесь. Прочь с дороги!

- Далеко ли собрался, Семеш?

Впереди – стройные шеренги тварей в чёрном. И Конвей, прикрытый стеной их щитов.

- Куда-то торопишься? Может, задержишься – уделишь мне внимание?

И я задерживаюсь. Потому что на пальце у него – Кольцо. И теперь мне нельзя убить его или умереть самому. Потому что он может уйти в Явь – в потерянную для меня Явь. И живая сталь в его руке может отправить меня в вечный сон – за грань, из-за которой нет возврата, за которой нет Ада или Рая, ничего нет, даже мучений...

- И твоя подружка здесь? – улыбается консул, или кто он теперь.

А я шагаю вперёд. Не шагаю – швыряю себя, как безумный вихрь швыряет вырванное с корнями дерево. Корни в небо – в тёмное, всегда ночное небо Ада. Грудью в сторону его клинка – пусть ждёт. Он и ждёт – неподвижно, уверенно выставив меч перед собой – ждёт, когда я сам насажу себя на лезвие...

А я пускаю корни в небо, цепляюсь ветвями за звёзды – и разворачиваю себя на пол-оборота. Лезвие его меча рвёт мне грудь, но не насквозь, через сердце, а вдоль по боку, правда, всё равно глубоко – я слышу, как скрипят ребра, по которым скользит металл. Он ещё успевает дернуть руку на себя – чтобы рана стала глубже, - и замахнуться для нового удара наверняка. И я знаю, что дам ему ударить – чтобы меч застрял во мне, и рука с Кольцом на пальце, сжимающая его рукоять, оказалась совсем рядом... Оказалась рядом в тот самый миг, когда всё понявший Саша будет у меня за спиной, ещё не замеченный Конвеем, ослеплённым своей победой. Главное, что он не успевает почувствовать близость опасности, что не успевает воспользоваться Кольцом...

Он не замечает того, что я стараюсь закрыть от его взгляда собой. Он смотрит только мне в глаза – смотрит победителем.

- Этот сон будет вечным, мальчик, - говорит он, оставляя меч у меня в груди и протягивая руку с Кольцом на пальце, чтобы взять мой меч, который я нарочно отвожу подальше – не для удара, а для того, чтобы Конвей протянул за ним руку...

И тогда Саша ударил – он всё понял правильно, и сделал, как надо. Я видел, как падает отрубленная кисть с Кольцом на пальце, видел глаза Конвея...

Меня ничто не интересовало в его глазах. Сзади меня ждал другой взгляд – не понимающий, испуганный...

Конвей тоже всё ещё не мог понять, что же произошло, и судорожно шарил в воздухе обрубком руки, не понимая, почему та не слушается его, почему не выхватывает мой меч...

Он так и стоял, шаря перед собой кровоточащей культей, когда я нагнулся и снял с пальца отрубленной кисти Кольцо.

Живая сталь Конвеева меча уже влекла меня в вечный сон из этого – и я успел надеть Кольцо и остаться здесь, в этом сне про Ад.

Был большой соблазн не снимать Кольцо – и быть. Здесь, или в любой Яви, сколько их есть – теперь я мог. Но я оглянулся – чтобы встретиться с Ней глазами. Правда, прежде, чем подойти к Ней, я вытащил из своей груди меч – зачем он мне?

- Отдай... – прохрипел за спиной Конвей. Я мог его понять – он хотел остаться. Остаться здесь живым, пусть и одноруким. Вторая рука у него осталась, а вот второй жизни ему явно не хватало. – Отдай...

Трёхглавый пёс позволил Ей спуститься на землю.

- Надень, - сказал я Ей. Глядя в глаза. А в них по-прежнему был страх. Чего бояться-то? Теперь? Глупенькая... Маленькая...

- А ты пойдёшь со мной? - спросил страх в Её глазах.

- Да, - соврал я. – Только чуть задержусь. Саша тебя проводит.

И они пропали. Просто исчезли из виду, просто ушли отсюда. Просто...

Живая сталь убивает даже здесь – а Кольцо Пробуждения не залечивает ран, оно лишь позволяет пойти в одну из сторон – туда или... Я остался здесь.

- Дурак, - сказал Конвей у меня за спиной.

Оборачиваюсь к нему. Ряды тварей в чёрном уже смешались, и сами твари потихоньку сбрасывали свои инкубаторские наряды с конвеевыми эмблемами. Скоро рядом не осталось ни одной из них. Только мы с Конвеем.

- Ты сейчас умрёшь, - пообещал он, перетягивая чем-то культю. – Совсем. Не уснёшь – умрёшь. Дурак...

Наверное, он был прав. У меня не было уже ни сил, ни желания с ним спорить. Резкая боль согнула одеревеневшее тело, заставила закашляться и испытать ещё более злую боль. Изо рта текла кровь...

- Что ты будешь делать теперь? – спросил Конвей, глядя на меня сверху вниз. Это было не сложно – я корчился у его ног.

- Перевяжи меня, - сказал я.

- Зачем? – удивился однорукий бывший консул. Здесь все становятся бывшими...

- Есть ещё два Кольца. И одно из них – там, - киваю в сторону Центра. – А на нём, - теперь киваю на всё ещё стоящего поблизости Цербера, одно присутствие которого, наверное, только и удерживало Конвея от желания добить дурака, валяющегося у его ног, - на нём мы туда быстро доберёмся.

- А там? – спрашивает заинтересованный Конвей.

- А там будем смотреть, - говорю.

Конвей с сомнением смотрит на меня, потом – в сторону всё ещё далекого Центра... На Цербера, который едва ли повезёт его одного. Потом подходит, и мы помогаем друг другу перевязать раны: он без одной руки, я – почти без сил. Но нам удаётся.

Прокатиться на Цербере – это, наверное, здорово. Жаль, что я не помню этой поездки.

В Аду положено мучаться – но мне, кажется, повезло...

***

Боли почти не было – была усталость. Старый когда-то говорил о такой усталости – усталости жить. А когда я спросил – как это? – то получил оплеуху.

- Скажи, Конвей, зачем тебе нужно было это всё?

Консул демонстративно оглянулся, тут же, впрочем, скорчившись от боли в перетянутом обрубке, оставшемся от правой руки.

- Всё это? – переспрашивает. – Мне нужно было не только это. Мне нужно было всё. Просто – всё. Не это, не то – всё!

- И что бы ты делал со всем? С этим, с тем...

- Сделал бы всё так, как я хочу. Таким, как хочу.

- А другие?

- А другие - это тоже лишь часть всего. А всё было бы моим – и стало бы таким, как я хочу.

- Таким как ты?

- Зачем же? Кое-что было бы и таким, как ты. Если бы мне было нужно всё таким, как я – окружил бы себя зеркалами, и всего дел-то. Но мне мало этого. Я был бы просто Центром всего.

- Дит тоже в центре, - напомнил я ему о ледяном плене владыки Ада.

- А чем я хуже?

В самом деле – тот ещё вопрос. Даже не чем хуже, а кто.

- Что ж они все тебя кинули? – спрашиваю сочувственно, вспомнив разбежавшихся тварей в чёрном с эмблемами на плечах.

- А зачем я им теперь нужен – такой? – спросил в ответ Конвей, корчась от боли в протянутой мне культе.

- Почему-то мне тебя не жалко, Конвей, - пожимаю плечами. – А как там Андор?

- Всё тебя, наверное, вспоминает, - хмыкает злорадно консул, словно представляя себе нашу с Андором новую встречу. – Не будь тебя, он был бы по-прежнему хорош собой. Да и неприятностей без тебя было бы меньше. И там, и здесь.

Он снова оглянулся. Я тоже. Чуть в стороне шагали в направлении стен колонны Загребал.

- Бьются ещё, - заметил их и Конвей. – Не все ещё знают, что случилось со мной. Пусть...

- А как ты-то оказался впереди всех?

- Кольцо у меня... было. Им и воспользовался.

- Понятно.

Едем дальше, не оглядываясь на раздающиеся за спиной визг, вопли, звон, хруст. Бьются ещё. Грешников видно не было, и разобрать, через какой уже Круг мы шагаем, было трудно. Хотя, уж Восьмой-то, с его рвами, с другими не спутаешь. Значит, ещё не дошли.

Закрываю глаза, продолжая покачиваться на спине Цербера. Вспоминаю, как начинался весь этот бред, как я шагал к Центру в поисках своего пробуждения, которое вывело бы меня в мой мир. Где-то оно сейчас – моё пробуждение? И где мой мир? И который из них – мой? И сколько их всего?

- О чём задумался? – безжалостно вырывает меня из наполненной вопросами дрёмы Конвей. Не спешу отвечать, но вдруг он вскрикивает, а через мгновение яркий свет бьёт мне по глазам сквозь опущенные веки, пробирая до костей...

Взрыкнул Цербер – и я ощущаю под собой вполне человеческие плечи вместо собачьего хребта. Испуганно приоткрыв один глаз, гляжу, на чьей же шее сижу.

Ангел. Уж не знаю, какого он чина – из престолов ли, херувимов или ещё каких начал-серафимов... А чинов-то ангельских – девять, - вспоминаю. Как и Кругов в Аду. Как и Небес в Раю.

- Я так и думал, - произносит Конвей, глядя на того, кто нас вёз. – Так и думал. Я так и знал!

А я молчу. Я тоже так и думал. Так и знал. Так и есть...

- Нет ни Ада, ни Рая! – вопит Конвей, не унимаясь. – Нет! И Центр у них – общий! Центр всего!

- И как ты это понял? – хмыкаю. Ангел, несущий меня на себе, молчит.

- Кольцо! – ответил бывший консул. – Для того, чтобы попасть в Ад или в Рай, я делал одно и то же...

- Что? – вяло интересуюсь, пытаясь сжать в зубах рвущуюся на волю боль.

- Трудно объяснить... Мысленный приказ Кольцу. Я не всегда был уверен в том, где окажусь – в Аду или Раю.

- А Горе-гора? Чистилище которая?

- А что Чистилище? Те же Круги, что и в Аду, те же ангелы, что и в Раю. Ад – вечная ночь, Рай – день. А Чистилище – утро или вечер, когда как. Что ж тут непонятного?

В самом деле, всё ясно, как режущий глаза райский свет. Ночь, день, да ещё утро с вечером. Всё в тех же декорациях, только по-разному видимых при разном освещении. Глянешь на какого-нибудь херувима-серафима в темноте – вылитый Минос или Герион, а то и бес рангом помельче, из Загребал, к примеру.

Спеша подтвердить наши догадки, чуть в стороне пронёсся к оставшимся за нашими спинами стенам отряд крылатых воителей в белоснежных одеждах с огненными мечами в руках. Будь здесь чуть темнее – кто бы отличил их от бесов?

Даже смешно стало.

Ада – нет. Рая – нет. Даже Чистилища – и того нет.

Всё это – сон. Просто сон.

- Ты хотел повелевать снами, Конвей? – спрашиваю, смеясь и расплёскивая смех через дыру в груди. – Снами?

- С вами, - кивает он. – Без вас я бы не справился. С помощью одних только бесов я бы не справился. А вы всё-таки люди, хотя тоже в чём-то бесы.

- В теле, - говорю.

Да – мы бесы в теле. Бесы, которым не нужно чужих тел – есть свои, готовые на всё. Выверни себя наизнанку – и ты здесь. Выверни обратно – и ты там. Сон, явь... И не понять уже, что реальнее.

- Вон уже и Рвы начинаются, - заметил Конвей. – Восьмой Круг.

- Восьмое Небо, - поправил его бывший Цербер.

- Молчи уже, пёс шелудивый, - махнул на него обрубком руки Конвей. И тот послушно замолчал. Это ж какое надо иметь ангельское терпение – одного на горбу тянуть, а от второго выслушивать всякое...

Женька и Крухов Сергей Данилович. Взгляды со стороны

- Вы, наверное, больны, молодой человек, - тоном уставшего от чужих забот Айболита предположил Крухов. – Ад, Рай – и наш заместитель начальника райотдела, как олицетворение тёмных сил?

"Я, наверное, болен, - мрачно поздравил сам себя Крухов, словно Айболит, внезапно обнаруживший, что одна из тварей божьих, им излеченных, наградила спасителя неизлечимым недугом. – Ад, Рай – и заместитель начальника райотдела, как олицетворение тёмных сил?".

- Вы не верите? – наивно спросил Женька у старшего следователя.

- А вы бы на моём месте поверили?

- Я мог бы показать вам архив дантистов... – с глухой безнадёгой во взгляде Женька потянул из рукава последний свой козырь.

- Я мог бы его посмотреть – люблю, знаете ли, фантастику. Но вы же сами понимаете, что это не более, чем грандиозный розыгрыш.

- А сам Саша, пропавший у нас на глазах?

- Вы же сами говорили, ваш Саша прошёл через тьму всяких учений и сект – так, может, он и у Копперфильда уроки брал? Тот вообще летает – я по телевизору видел. А исчезнуть для него – как для меня...

Крухов даже не нашёлся, с чем сравнить это умение знаменитого на весь мир иллюзиониста, а потому умолк на полуслове, задумчиво шевеля в воздухе пальцами.

- Ну, хорошо! Пусть чудес не бывает, - согласился Женька с неизбежностью. – Но с беспределом-то в городе что-то можно же сделать? Он же мне войну настоящую объявил!

- Скажу вам больше, Евгений, он уже почти победил. Всеми нами любимый, ценимый и уважаемый Геннадий Евгеньевич Коротков в городке нашем почти что богоравный владыка. Эдакий фараон, переживший на много своё время и попавший, волею судьбы, в наше. И судьба к нему осталась по-прежнему благосклонна, к сожалению.

- Так я из него мумию сделаю! – вскочил в сердцах Женька.

- Сядете, Евгений Иванович, - предупредил его Крухов о последствиях прижизненной мумификации заместителей начальников райотделов. – И встретимся мы тогда с вами уже на допросе – и никакой адвокат вам не поможет.

Женька заметно помрачнел, огляделся, залпом выпил принесённый супругой Крухова чай.

- Но вы-то мне можете помочь? – спросил он наконец.

- Про кольцо – это вы серьёзно? Что видели у Крухова именно ваше...

- Мне ли его не узнать! Раритет! Порадовать хотел Алёнку...

Тут помрачнели оба. Женька-то понятно почему. А Крухов – вспомнил про слова Короткова. Насчёт того, что "сами придут за своими девками".

- Где, кстати ваша Алёна?

- Сам уже обыскался, - буркнул Женька, лицом напоминая грозовую тучу.

Сергей Данилович нахмурился – не перегнул бы Коротков палку. Та ведь, как известно, о двух концах. Её согнёшь – а потом обоими концами тебе же и по лбу.

- Ваш высокопоставленный недруг ненароком обмолвился, что вы сами к нему придёте... – осторожно начал Крухов, но запнулся, встретив взгляд Женьки. – За ними...

Через пару мгновений Женьки в квартире уже не было. И чего-то не было в глазах у самого Женьки, когда он выбегал вон.

"Куда-то вы попадёте, молодой человек – в Ад или в Рай?" – подумал, собираясь, Крухов. Смех давно кончился – теперь могло произойти непоправимое.

А потом в глазах потемнело – от яркой вспышки света. Именно так – яркий свет, и в глазах потемнело...

- Ты бы прилёг, отдохнул, - откуда-то очень издалека неожиданно ласково сказала жена. Очень издалека...

"Папа, а ты так можешь?.."

Сколько же можно ощущать себя несмешным колуном?

- Ты бы прилёг... – повторила жена.

- Сколько можно спать! – неожиданно даже для самого себя зло рявкнул Крухов, и выбежал из квартиры, хлопнув дверью.

Женьки уже и след простыл, но куда тот пойдёт, можно было не сомневаться.

Коротков Геннадий Евгеньевич. Взгляд со стороны

Дежурный по отделу с мрачной озабоченностью смотрел в окно. Мрачность его озабоченности была вызвана множеством причин, одна из которых – стальные ставни, которыми пришлось закрыть окна дежурки. Учитывая сорокаградусную жару, обрушившуюся на город несмотря на прогнозы обещавших её синоптиков (вот и верь после этого тем, кто говорит, что синоптики врут), а также тот печальный факт, что кондиционер БК-1200, торчащий в одном из закрытых окон дежурной части, навернулся давно и надолго (возможно, что и навсегда), основания для мрачной озабоченности у дежурного были.

Пот тёк рекой по лицу, по спине под прилипшей рубашкой – и хоть бы кто дунул в твою сторону! Так нет же!

А из-за чего всё это? Из-за сукина кота Короткова!

Одно радовало огорчённого жизнью дежурного – вид стоящего на входе постового, обряженного, по случаю тревоги, в бронежилет, лично проверенный дежурным на предмет укомплектованности – а то есть умники, что достают и прячут титановые (или какие они там) пластины из столь необходимого во время суточной смены средства индивидуальной защиты! Бронежилет, автомат, подсумок... Приятно посмотреть на постового, короче говоря. Если б ещё и кондиционер пахал...

- Где долбанный электрик? – печально поинтересовался дежурный у помощника. – Пусть что-нибудь сделает с кондиционером.

- Он уже сказал, что с ним сделает – выкинет на хрен.

Личный состав, поднятый по тревоге, не спеша стекался в отдел, расписываясь в списках прибытия, лежащих на столике возле постового. Особой радости на лицах не было заметно. Ещё бы! Там – холодное пиво, хорошие компании, левые, но регулярные заработки... А тут – тревога! Вот уж не было печали.

Звонок. Телефон. Внутренний.

- В чём дело? – рявкнул из поднятой трубки голос Короткова. – Почему личный состав не получает оружие?

- Так ведь и четверть ещё не собралась... – начал было оправдываться дежурный.

- А-то ты не знаешь, что они и не соберутся! Выходной как-никак! Короче! Оружие выдать! Всем!

На той стороне провода швырнули трубку. Дежурный глянул на ту, что была у него в руке – и аккуратно положил на место. Любое резкое движение влекло за собой повышенное потоотделение, так что не стоит волноваться и кидаться чем попало зря...

У самого Короткова в кабинете кондиционер-то работает. И не какой-нибудь "сделано в Азербайджане" – там техника, так уж техника.

Дежурный обречённо вздохнул, и, нарочито не спеша, двинулся к оружейке.

- Слышь, а из-за чего сыр-бор? – спрашивали друг у друга поднятые по тревоге представители личного состава. Молодые да неопытные – позволить найти себя в выходной...

- А хрен его знает, из-за чего!

- Коротков на крутых нарвался – вот и баррикадируется...

- Так он же самый и есть...

- Покруче приехали.

- Так тревога ж учебная! – спохватился кто-то.

- Оружие-то всё равно боевое выдают...

- И зачем я телефон поднял? Был бы сейчас дома...

- А из-за чего сыр-бор? – спросил кто-то вновь прибывший.

И снова посыпались градом предположения и полился дождём пот с запертых в закупоренном отделе людей. Не с людей даже – с личного состава. И без того тяжёлая атмосфера, потихоньку раскалялась.

- Делать ему нечего – вот и бесится с жиру!

- Ага! Своих подручных бы и собирал, раз приспичило. Тех, что на него по всему городу работают.

- Да и тех, наверняка, собрал.

- Ага, сейчас сюда придут – оружие получать.

Кто-то засмеялся. Кто-то нет – шутка была старая.

- Да у них и без нашего-то арсенал будет – ого-го!

- А из-за чего весь сыр-бор?..

Коротков подставил бритый затылок мерно гудящему кондиционеру. Не воздух – лёд. А всё равно жарко.

- Ты что, урод, наделал? – грозно спрашивал Геннадий Евгеньевич у "урода", который стоял по стойке "смирно", и явно недавно "наделал". Хорошо хоть, что не пахнет... Рядом с первым стоял ещё один "урод", нервно переминаясь с ноги на ногу – вот-вот и он тоже "наделает".

- Что с девкой, урод?

- А хрен её знает, - сказал тот, что пока только собирался "наделать". У первого явно пересохло в горле, отсох язык, стал в горле ком, и произошли другие метаморфозы, из-за которых неизвестно где теряется дар речи.

- Кто из вас кинул нож?

- Я, - сознался уже "наделавший".

- Я тебя, сука, в сортире утоплю, - пообещал Коротков, поглаживая кольцо на пальце. В голове беспорядочно и бессмысленно вертелись фразы про "с того света..." и "из-под земли достану". Кольцо приятно холодило палец.

Тревога была объявлена вовсе не для собственной безопасности – уж на кого-кого, а на родную милицию в этом отношении Коротков не надеялся – сам оттуда. Для этого дела найдутся – да чего искать? – есть такие, вон, вокруг отдела ходят. Люди надёжные. Вроде этих двоих идиотов обделавшихся...

- Со второй что?

- Оставили...

- Что?!!

Тут уж наделал и второй, а первый наделал во второй раз.

- Так... – голос Короткова холодил покруче навороченного кондиционера в его кабинете. – Оба – пропали. Чтобы вас никто не нашёл!

Оба сразу пропали. Правда, скоро их, пожалуй, всё-таки найдут, но зато после этого уже точно не найдёт никто. Разве что сам Коротков – воспользовавшись колечком... Вот ведь удивятся! Вот уж помучаются...

Что дальше-то делать?

Кольцо напомнило о себе. Показалось – или впрямь сжалось на пальце? Даже страшновато...

Хотя – чего теперь-то бояться? И чёрт – не брат, и Ад – не плен!

Но может этого-то и стоит бояться?

"Тревогу что ли отменить? Нет – пусть помучаются, уроды", - подумал Коротков и подошёл к встроенному в стенку бару с холодильной камерой.

И "уроды" мучались внизу, истекая потом и сотрясая воздух бессильными проклятьями в адрес своего "сраного" начальства.

А дежурный с мрачной озабоченностью смотрел в закупоренное стальными ставнями окно.

"Наверное, это Ад", - думал дежурный, утирая пот.

Что он знает про Ад?

Семеш. Взгляд со стороны

Конвей непрерывно вертел головой, и Семеш не отставал от него, хотя голова у него кружилась и без этого, а теперь и вовсе кругом пошла. Как там говорится? Крышу сорвало...

На глаза то и дело попадались бесы с белоснежными ангельскими крыльями, херувимы с рогами на увенчанных нимбами головах, кентавры, больше похожие на пегасов — всё из-за тех же чужих белых крыльев.

— Интересно, они сами это замечают? — спросил в пространство Семеш, не пожалев на это и без того утекающих сил.

— А ты вон у Цербера своего спроси, у которого на шее сидишь, — посоветовал однорукий неудавшийся претендент на господство над тем и этим светом.

Цербер, принявший было ангельский облик, теперь менялся буквально на каждом шагу. То две песьи башки проступят рядом с ликом, то хвост-змея зашипит, вынырнув из-под белоснежной столы. Самому же обитателю Ада-Рая-не-пойми-чего эти постоянные метаморфозы, кажется, не доставляли ни малейшего неудобства.

День ли? Ночь? Нет ничего вечного — ни дня, ни ночи, а значит, не может быть и Ада, который только Ад, и Рая, который только Рай. Ночь сменяет собою день, и наоборот. Только видно по-разному то, что, на самом деле, не меняется.

Нет абсолютных грешников, как нет и истинных праведников, ни один ещё не заслужил всей своей жизнью только Ад или только Рай.

«А как же мы? — царапалась в идущей кругом голове Семеша мысль. — Ведь сколько жили — столько раз умирали. И уходили в сон — Ад, Рай, на склоны Горе-горы... Что же изменилось теперь?».

— Ничего не изменилось, — ответил Конвей говорящему с самим собой бывшему врагу. — Вы видели то, что вам показывали, да и не только вы, спящие со смертью. Ты когда-нибудь слышал, враг мой Семеш, что хороший враг — мёртвый враг?

— Тогда мы с тобой сейчас самые лучшие враги, Конвей. Может, ну его к дьяволу это Кольцо? Останемся лучшими врагами? А?

— Останемся? — в очередной раз оглянулся Конвей. — Нет, оставаться здесь я не хочу. Не Ад, не Рай — даже умирать не хочется... А вот насчёт Кольца и «ну его к дьяволу» — это ты верно сказал. Пошли-ка к дьяволу — Кольцо там.

Кольцо. Круг. Петля... Вытяни шею, висельник...

— Далеко ещё? — спросил Конвей после очередного шага, считать которые он давно устал и перестал.

— Почём мне знать? — удивился Семеш тому, что ещё в состоянии отвечать.

— Так вы ж здесь каждую ночь — вдоль и поперёк...

— Мы каждую ночь в каком-нибудь одном Круге — а там не особо побегаешь вдоль и поперёк, если это не часть наказания. Так что не измеряли. Правда, мне как-то довелось идти к Центру — когда весь этот Хаос ещё лишь начинался. Но слишком многое изменилось. Я ничего не узнаю.

— А он? — кивнул консул на хранящего молчание Цербера-ангела.

— А для него Третий Круг был как тюрьма.

Ангел по кличке Цербер согласно кивнул. Молча.

Так и шли — молча. Как ангелы.

— Что там за шум позади? — остановился Конвей.

Семеш оглянулся на далёкий шум, сидя на плечах своего ангела-носителя. Там и впрямь что-то происходило.

— Бьются, — сообщил он спутнику, приглядевшись.

— Ну, и кто кого? — не унимался Конвей.

— Я не пойму, кто с кем, а ты — кто кого, спрашиваешь!

— Может, вернёмся? — неожиданно предложил консул. Даже сам удивился своим словам. К счастью, Семеш не согласился.

— Сами догонят.

Семеш оказался прав. Через некоторое время побоище нагнало их. Сначала с визгом и гимнами промчались отступающие в беспорядке бесы-ангелы, кентавры-серафимы, херувимы-фурии и прочая честь-нечисть...

А за ними шли, не зарываясь, особо друг друга не обгоняя, победители.

— Наши... — произнёс Семеш, в очередной раз теряя сознание. Радость тут была вовсе не при чём.

— Наши? Которые из них? — хмуро спросил Конвей, отмахиваясь левой рукой от отступающих обитателей этого «того света» — то крылатых, то рогатых. Цербер глянул на консула с укоризной, но вмешиваться не стал, прикрыв собой Семеша — чтобы свои не затоптали.

Следом за бегущими хозяевами загробного мира шли дитки. Спящие со смертью — все, как один. Конвей узнал некоторых — и опустил руку... Пусть уж лучше эти — копытно-пернатые растопчут, чем те... Те будут не просто топтать, увидев, что ты без Кольца. У тех в руках живая сталь — у каждого. В обеих руках.

Конвей опустил руку с мечом. Так, чтобы приближающие дитки видели. Так, чтобы лезвие касалось горла лежащего Семеша. Обернувшийся Цербер-ангел изумлённо рыкнул — и попятился под взглядом однорукого консула.

— Отходи, отходи, — посоветовал Конвей.

Дитки стояли уже совсем рядом. Но — стояли. Увидели. А за спиной Конвея остановилась бегущая честь-нечисть, на плечах многих из которых ещё висели бляхи с эмблемами-гербами Конвея. Остановились, начали в кучу сбиваться. Увидели лидера. Одна рука — не так уж и мало, если протянуть её в нужную сторону.

Женька. Взгляд со стороны

На подходе к отделу стоял, перегораживая дорогу, служебный автомобиль – с мигалками, боевым раскрасом и прочими причиндалами, вплоть до двоих сержантов с автоматами, дружно обмахивающими свои потные лица, торчащие над бронежилетами, своими головными уборами: один - фуражкой, второй – форменной кепкой вроде серой бейсболки, но с кокардой на лбу.

- Стой, стрелять буду, - вяло пошутил тот, что с фуражкой.

- Стою, - остановился на всякий случай Женька.

- Стреляю, - снова пошутил этот, что с фуражкой.

- Что это у вас там? – поинтересовался Женька у обладателя фуражки, как у наиболее разговорчивого. Оно и понятно – тряпичной кепкой не больно-то много намашешь – вот владелец кепки и не находит времени для беседы с "гражданским", занятый своим делом – своим несчастным телом, обливающимся потом.

- Это у нас тревога, - сообщил счастливый обладатель фуражки, с лёгкостью заменяющей в умелых руках вентилятор, а то и кондиционер. – Так что, если у тебя что украли, то приходи попозже, когда всё кончится. Сейчас тебя всё равно никто не пустит, не примет и слушать не станет.

- Ну, ты же слушаешь.

- Ну, так то – я, а то – там! – для пущего эффекта и наглядного отображения разницы между "я" и "там" сержант даже перестал на миг обмахиваться и поднял фуражку куда-то кверху. – Вот так-то.

- А когда всё кончится? – начал терять терпение и постепенно закипать Женька. – Меня Коротков вызвал. Серьёзный вопрос. Финансовый...

- А-а! Ну, тогда он тебя примет. Он сейчас там, - ковок в сторону второго этажа здания отдела. – Он-то всё и затеял. Может, из-за тебя?

- А-то! – сказал Женька и прошёл мимо автоматчиков и их крашенного под милиционера автомобиля, направившись к отделу.

- Стой, стрелять буду, - всё так же вяло пошутил вслед обладатель фуражки. А может, и кепки – Женька не стал оборачиваться, чтобы узнать. Стрелять, конечно, никто не стал – он ведь не остановился.

Женьке повезло – когда он подошёл к запертой изнутри железной двери с глазком, та открылась, выпуская троицу жертв внеплановой тревоги, облачённых по полной программе: в одной руке автомат, в другой – бронежилет с каской, на лицах – выражение полного безразличия к происходящему.

Затуманенные взоры отстранённо скользнули по Женьке, тот, посторонившись, скользнул внутрь – мимо ещё одного в ",бронике" и автомате.

- Ты к кому? – поинтересовался тот, не поворачиваясь, впрочем, в Женькину сторону, целиком занятый засовом двери.

- К Короткову, - бросил Женька, тоже не оборачиваясь.

По коридорам отдела бродили потеющие люди в форме, но на постороннего гражданского никто не отвлёкся. Своих проблем полон рот.

"Тревога у них!" – возмутился подобным безразличием к собственной персоне Женька.

- Где Коротков? – поймал он одного, идущего навстречу.

- У себя, - ответил тот.

- А где он у себя?

- Он везде, как у себя, - пошутил кто-то рядом, сплёвывая на пол.

- На втором этаже, - ответил тот, к кому был обращён вопрос. – Там на двери увидишь.

- Прямо на двери, что ли, висит? – бросил Женька, направляясь к лестнице. Вслед кто-то неуверенно хохотнул.

На одной из дверей и впрямь обнаружилась табличка с фамилией-именем-отчеством заместителя начальника отдела по криминальной милиции. Такие же на могилках бывают.

"Только дат рождения и смерти не хватает", - подумал Женька, берясь за ручку.

Кабинет встретил прохладой и спиной хозяина.

Наверное, бить в спину нехорошо. Поэтому Женька ударил в голову. Коронным "маваши-гери" с криком-выдохом:

- Осанна!

Шкаф тихо упал. Что-то выпало из правой ладони.

Кольцо.

- Ворьё! – плюнул в сердцах Женька и нагнулся за колечком.

Но шкаф не зря упал тихо. Так же тихо, но быстро он поднялся.

- Убью, щенок!

Женька ухмыльнулся.

- Там у тебя на двери табличка висит, гражданин начальник. На ней двух дат не хватает – рождения и сегодняшней. Когда буду уходить – я их там нацарапаю.

- Ты отсюда не уйдёшь, урод малолетний!

- На себя посмотри, красавец!

"Красавец"-шкаф полез за пазуху, стал копаться "по полочкам". Что искал, не трудно было догадаться. Уж явно не зеркальце, чтобы полюбоваться собою по совету гостя.

Гость не спешил. Ни уходить не спешил, ни кидаться на хозяина с жаркими объятиями. На извлечённый шкафом из собственных недр пистолет глянул холодно и насмешливо.

- Давно в Аду был, начальничек? Сейчас ещё раз сходишь. Последний.

Обстановка в кабинете накалилась до предела, несмотря на все усилия импортного кондиционера.

Шкаф, не опуская пистолет, тоже улыбнулся.

- Тебя ведь тоже Ад ждёт, мальчишка – что здесь, что там. Ещё и сам захочешь ТУДА поскорее. Потому что здесь тебе станет очень неуютно. Знаешь, где сейчас твои девки? Алёна и Наташа, кажется?

От улыбки шкафа Женьку до костей пробрал мороз – и кондиционер был не при чём.

- Где они?

- Ад ведь может быть и здесь, мальчик, - шкаф уже улыбался во всю свою ширь.

Алёна и Наташа. Взгляд со стороны

- Наташенька, ну что с тобой? – Алёна выла. Как это называется, по-бабьи – во весь голос, на одной протяжной ноте. Можно сравнить этот вой с воплем Кисы Воробьянинова в финале "Двенадцати стульев", но это совсем не смешно. Впрочем, там тоже ведь было не до смеха.

Алёна выла – страшно, больно, без слёз даже, которые тихо стекали по щекам, почти сразу высыхая, так и не успев упасть. Невозможно видеть женские слёзы, невозможно слышать женский плач... Может, именно поэтому упрямо затыкали уши и закрывали глаза, притворяясь глухими и слепыми, больными, уехавшими и умершими, жильцы соседних квартир. Может, именно поэтому.

- Наташенька, ну открой глаза...

Алёна сама не знала – произносит ли она эти фразы вслух, или только думает, захлёбываясь страшным бабьим воем, рвущим горло.

Крови было очень мало – почти не было, но Наташа оставалась белой, как мел или снег, а тело казалось обжигающе холодным в невыносимом жаре доменной печи этого дня. Как снег, как лёд... Как смерть...

- Алёна...

Это даже не прозвучало – так, выдох, или скорее вдох, тронувший безжизненно бледные губы. Холодные как снег, как лёд, как смерть, пальцы слабо сжали руку Алёны – но так, будто сердце сжали в кулак. Слабый кулак, женский – не ударишь им, не защитишься...

Что же это было? Губы ли прошептали имя или вдохнули горячий воздух? Или – последний выдох – тот, с которым душа уходит?

Алёна вцепилась в холодные руки подруги – молча, но до крови из-под ногтей. И боялась закричать снова – не спугнуть бы слабую надежду, не отогнать бы недалеко ушедшую душу...

- Больно мне, Алёна...

Не вдох, не выдох – слова. Шевелятся губы, блестят больными звёздами глаза, пятнами алыми горят бледные только что щёки.

- Наташенька...

И притихшие в страхе перед женским воем глухие стены, кажется, притихли ещё больше от этого шёпота. Но тогда молчали, чтобы не слышать, а теперь наоборот – чтобы расслышать лучше. Столько радости было в этом шёпоте-вдохе, шёпоте-выдохе, что на всех хватит с лихвой – даже на тех, кто затыкает уши, чтобы не слышать женского плача.

- Ты не останешься, Саша? – еле слышно спросила Наташа, глядя прямо перед собой.

Алёна испуганно оглянулась, но никого не увидела. Только услышала что-то... Показалось, наверное.

- Дела у меня там, Наташа, - сказал откуда-то Сашкин голос. – А Семеша я потороплю. Только смотри – колечко не снимай!

Показалось, наверное. Алёна ещё раз осмотрелась, поводила глазами по комнате, в которой никого не было, на подругу свою глянула...

На пальце у Наташи было кольцо. Змейка блестящая задумчиво кусала себя за хвост.

- Откуда у тебя это? – нашла силы удивиться Алёна, немного даже завидуя подруге – кольцо-то было надето на безымянный палец. От Женьки такого когда ещё дождёшься! – Откуда, Наташа?

- Оттуда, - ответила та и улыбнулась. – ОТТУДА...

Семеш. Взгляд со стороны

- Мне нужно Кольцо, дитки, и мне всё равно, где и как вы его достанете. Их ведь было три?

- Иди ты к Диту, Конвей! – сказала Натла.

- Мы и так у него. А я хочу уйти. Мне не нужен этот Ад – мне нужная моя жизнь. И вы принесёте её мне.

Семеш не слышал того, о чём говорили над ним. Ему было всё равно. Живая сталь у горла – всё равно. Лица, родные и знакомые с первого пробуждения – всё равно. Враг, который может убить тебя навсегда, если раньше ты не умрёшь навсегда сам – всё равно.

Семеш не спешил открывать глаза – отдыхал. Это – сон. Сон спящего со смертью. Отдых. А ничего другого ему сейчас было не нужно.

Над ним что-то решали. Решали за него и без него. А ему всё было всё равно. Разве что...

– Ты пойдёшь за мной? – спросила Она.

- Да. Только чуть задержусь...

Каково это – вечный сон?

Семеш пока не знал этого. Но впереди ещё много времени – вечность...

- Семён! – позвал кто-то кого-то у него над головой.

Знакомое чужое имя заставило Семеша открыть глаза. Даже подумал: "Это ведь меня так зовут!". Приросло к душе чужое имя...

Глаза встретились с глазами. Зеркало отразилось в зеркале. Бесконечный коридор отражений, уводящий за грань спящих со смертью – за грань, из-за которой нет возврата.

"Интересно, почему я ещё здесь? – подумал Семеш, глядя в глаза своему отражению. – Ведь живая сталь убивает душу – почему я до сих пор здесь?".

Странно смотреть на себя со стороны – сам себе кажешься зеркалом, и боишься, что тот, в которого смотришься, уйдёт, и зеркало опустеет. Будут отражаться Рай, который не Рай, и Ад, который не Ад, а тебя в них не будет. Пустое зеркало.

- Ну, здравствуй... Семён, - сказал тот, что отражался в тебе зеркале, позволяя до сих пор оставаться здесь. Он даже звал тебя своим именем, словно не тебе – ему умирать навсегда. А тебе – остаться. – Ты смотри на меня... Семён. Я не отвернусь, ты не бойся, - говорило отражение тебя.

"Я не боюсь", - подумал Семеш, не удивляясь тому, что его зовут этим чужим именем. Чужим ли? Кто знает, кто из вас двоих теперь кто?

Зеркало отразилось в зеркале и увидело себя со стороны. Ад стал Раем, Рай – Адом, но всё стало на свои места. Потому что вечное блаженство – худшая из пыток, а к непрерывной муке можно привыкнуть – и даже получать удовольствие. Рай-Ад, Ад-Рай...

"Я не боюсь", - подумал Семеш, когда почувствовал, как дрожит у его горла лезвие меча, который сжимает в руке консул.

- Который из них твой, Натла?! – кричал Конвей, и в голосе его проскальзывали истерические нотки. – Которого тебе и все остальным будет не жалко?

А рука дрожит. И лезвие дрожит, царапая шею. Конвею жалко себя – жалко снова проигрывать. Но в руке у него меч, а за спиной у него – армия этого Ада-Рая... Скулят, повизгивают от страха – но стоят. И смотрят. И ждут.

Зеркало в зеркале.

"Мы ведь тоже бесы, - думал Семеш. – Бесы в человеческих телах. А здесь, где, вывернувшись наизнанку, мы прячем тело за душой – так и просто бесы, вышедшие на волю, наружу из плена тела. Кто-то сказал: "Выйди вон!", и вот мы здесь – вне себя. А эти, что скулят за спиной у Конвея – такие же, как и мы. В чём-то бесы, в чём-то ангелы. Точно такие же...".

Зеркало отразилось в зеркале и увидело себя со стороны. Неприятное должно быть, зрелище.

Над головой у лежащего под мечом Семеша что-то неуловимо изменилось – стало, как прежде.

- Мне нужно Кольцо, дитки, - процедил сквозь зубы Конвей. Снова-здорово, опять двадцать пять – пошли на новый круг... – И мне всё равно, где и как вы его достанете. Их ведь было три?

Семеш смотрел снизу вверх – в глаза своему отражению, и видел в этих глазах себя и однорукого консула, приставившего клинок к его горлу.

Новый круг. Всё сначала...

И тогда Семеш засмеялся, заставив сильнее дрогнуть клинок в руке Конвея, заставив отступить на шаг и бесов, и диток.

- Ты так и не понял, Конвей? – хрипел он сквозь рвущий горло изнутри смех. – Чем ближе к Центру, тем уже круг! Мы ведь так и будем торчать на одном месте! Ты – прижимая меч к моей глотке и требуя себе Кольцо Пробуждения любой ценой. Я – глядя в лицо этому парню с моим лицом. Твои бесы – таращась на тебя с надеждой, которую, вообще-то, здесь положено у входа оставлять, и со страхом – на тех, кого ты зовёшь дитками. Это Круг, Конвей! Так будет снова и снова!..

Клинок снова дрогнул, оставив глубокий порез, от которого дёрнулся не ты, а тот, что отражался в тебе-зеркале и отражал тебя, удерживая здесь, в этом сне.

- Круг... – шепнул Конвей, оглядываясь. – Как штурм стен Дита. Снова и снова... Значит, там, - кивнул он в сторону твоего отражения, в сторону знакомых тебе с первого пробуждения людей-бесов, и дальше – за их спины. – Значит, там ты всё ещё будешь снова и снова кидаться на меня, отнимая Кольцо? Более широкий круг? Ведь так?

Понятно было, что сделает Конвей. Бросит толпящихся у него за спиной бесов на диток и поведёт их дальше от Центра – в более широкий круг, где Кольцо всё ещё будет у него, а Саша ещё только замахивается, чтобы отрубить правую кисть... И даже дальше – туда, где всё ещё можно начать сначала.

Наверное, это выход – для Конвея. Бредовый сон, бегущий по кругу.

Но там, в Яви – Наташа, с руки которой нельзя ни в коем случае снимать Кольцо. Круги – они здесь, а там – там Явь, которая течёт от начала к концу, лишь после конца сворачивает в один из кругов здесь, из которого уже не выбраться. Если ты не спящий со смертью, или если нет у тебя Кольца Пробуждения.

Но с её руки нельзя снимать Кольцо!

Дрогнув ещё раз (или он нарочно?), меч начал подниматься – чтобы бросить бесов в атаку, прочь от Центра...

- Стой, Конвей! Не туда!

Семеш не узнал своего голоса. Но всё-таки говорил – и слова сочились, как кровь из израненного горла.

- Не от Центра, Конвей – надо идти к Центру. Там, - Семеш указал рукой в сторону замерших диток, - всё будет повторяться снова и снова. Наш с тобой бой, отрубленная рука, путь сюда...

Никто кроме Конвея, да ещё, пожалуй, Семена, стоящего впереди прочих спящих со смертью, не слышал этого лихорадочного хрипа. Да другие бы и не поняли, наверное, даже Старый. Их это не касается. Главное - нельзя снимать Кольцо с Её руки...

- ... А там, в Центре – ещё одно Кольцо, но там всё будет один раз. Так, как ты сможешь сделать. Один раз – навсегда. Чтобы больше уже не повторяться, не бегать белкой в колесе, совершая те же ошибки, получая те же раны. Там, в центре – единственный шанс и единственное, доступное сейчас Кольцо. Пошли к Центру, Конвей...

Меч снова дрогнул. Как и прежде – нанося ту же царапину...

- Мне нужно Кольцо, и мне всё равно, где и как... - в третий раз произнёс Конвей - и неожиданно отступил на шаг, уменьшая круг, в котором вынужден был метаться. – Мне хватит одного шанса. Но потом уже никто не сможет ничего изменить!

А потом он ушёл к Центру вместе со своими бесами. Использовать свой шанс.

У Семеша перед глазами стоял туман, лицо заливал пот... Много ли отразит запотевшее, затуманенное зеркало? Ничего почти... Отражение пропадёт, и человек, смотревшийся в стекло, уйдёт в сторону – на что ему теперь смотреть? И зеркало останется пустым...

- Ты только не глупи, Семён, - сказал ему кто-то его голосом, упорно называя чужим именем. – Я тебя так просто не отпущу...

Кто-то вытер пот с лица, и Семеш снова открыл глаза, которые не помнил, когда успел закрыть. Открыл и снова увидел – зеркало в зеркале...

- Ты ушёл тогда, - сказала оказавшаяся рядом Натла. Словно извинялась.

- Моё место - там, - ответил Семеш. – Он ведь заменил меня? – и кивнул на поддерживающего его Семёна.

- Нет, - ответила Натла, заставив Семеша удивиться. Он-то был уверен, что здесь, произошло то же, что и там – он занял место Семёна, тот – его место...

Семён молчал – и было ясно, что Натла говорит правду.

Подошёл Старый.

- Только давай без оплеух, - попросил у него Семеш, стараясь улыбнуться. Или – Семён? Он сам уже запутался в этих именах.

- О чём ты говорил с Конвеем? – спросил Старый. Обошлось без оплеух.

- Я только сказал ему, что в Центре всё стоит на месте, а не бегает по кругу раз за разом. А раз там всё стоит на месте, то, наверное, именно там всё должно стать на свои места. Я ведь прав?

- Прав, - вздохнул Старый. – Нам бы теперь от консула не отстать, а то ведь он займёт место, да и расставит всё так, что нам места уже не найдётся. Заслужил ты оплеуху, Семеш-умник... Ну да ладно – не до того сейчас. Это – потом. Догоняйте...

И ушёл. В направлении Центра.

- "Догоняйте" – это он нам с тобой, - сказал Семён, ставший Семешом, Семешу, ставшему Семёном, когда все спящие со смертью прошли мимо. Натла только обернулась, Иленка улыбнулась, да Ежен руку пожал – и ушли.

Только эти двое и остались.

Зеркало в зеркале.

Бесконечность.

Алёна и Наташа. Взгляд со стороны

- Ну и чего мы ждём? Пока они вернутся? – нетерпеливо спросила Алёна. Раз пятый примерно.

Наташа продолжала разглядывать колечко у себя на пальце. Уже минут десять смотрела – взгляд оторвать не могла, глаз отвести не умела. Красивое, конечно, колечко, но не настолько же, чтобы любоваться им, ожидая, пока тебя убивать придут. Снова.

- Пойдём, Наташа, - жалобно попросила Алёна. – Наглядишься ещё.

- Это ведь он мне его надел, - не в склад, не в лад произнесла Наташа, не отрываясь от украшения на своём безымянном пальце.

- Кто надел? – не поняла, конечно, Алёна. Оглянулась – никого вокруг. – Из тех двоих, что тебя ножом?

- Нет, Семёша... – с какой-то запредельной нежностью в голосе сказала Наташа, не поднимая взгляда от блестящей змейки, упорно грызущей свой хвост у неё на пальце. – Как там говорится? В горе и в радости, пока смерть не разлучит нас...

На лицо Наташи набежала мимолётная тень, сложившись задумчивой морщинкой меж бровей. Но кольцо сверкнуло от случайного луча – и тень исчезла с лица, убежав в самый дальний угол пустой комнаты. Наташа улыбалась.

- Смерть не разлучит нас.

Алёна испуганно смотрела на подругу и не знала, что делать – хватать ту за руку и волочь прочь отсюда, или снова в вой удариться. Да и что тут подумать, что поделать? Вот лежала подруга без дыхания на губах, без кровинки в лице, без света в глазах, без капельки тепла в теле... А вот – говорит с пустой комнатой, видя то, что не видно, улыбается счастливо, да на неизвестно откуда взявшееся колечко любуется. И дышит на то колечко, и румянцем щёк его греет, и глаза отражают его блеск, похожий на свет ОТТУДА, и жаром пышет тело – будто кто огонь внутри разжёг...

- Наташа, что с тобой? – чуть не плачет Алёна.

- Со мной всё хорошо Алёнушка, ты не плачь. Просто я больше смерти не боюсь – он не отдал меня ей. И сам у неё не останется – он ко мне придёт и ОТТУДА. Я знаю. Он обещал. А мы сейчас уйдём отсюда. Вот попривыкну немного к жизни – и пойдём.

И пошли. Наташа улыбалась – и говорила, говорила, говорила. Про Семёна, что у смерти её забрал и никому не отдал. Только звала его не Семёном, а Семёшей – вроде как больше на "Семеш" похоже.

- А с Сашей как? – спросила Алёна, сама себя дурой называя. – Как он там? Оказался, в смысле?

- Всё по их формулам дантистским. Ты же читала? Как сам Данте уходил – три зверя его окружали: рысь, лев, волчица... А что они означают, те звери? Сладострастие, гордость, корыстолюбие. Кто тогда в комнате был, ты помнишь?

- Помню – забудешь такое! Я была, ты, Женька мой с твоим... Семёшей. Саша был. Менты набежали в количестве не менее трёх штук. Потом ещё один пришёл... Бр-р! Жуть пробирает, как вспомню...

- А ты подумай, сколько там чувств накопилось. Уж сладострастие, гордость и жадность точно должны были найтись в нужном количестве, - усмехнулась Наташа и повторила Алёнину фразу: - Не менее трёх.

Вспомнив про "сладострастие", покраснели обе. Да, наверняка в тот момент в комнате было по самый потолок чувств – и нужные три среди них.

- А Вергилий-проводник – это ведь не обязательно поэт должен быть. Он ведь разум олицетворяет – кто-то же из нас должен был думать трезво и разумно. Опять же, перед выходом ТУДА были и лес грехов и заблуждений, и холм добродетели и спасения. Заблуждения – пожалуйста: ошибок и глупостей там каждый натворил-наговорил... И спасение – кто кого только не спасал! Даже того же шкафа бритоголового – и того спасли.

- Ещё пёс должен быть, - вспомнила Алёна несмешную "Божественную комедию" средневекового флорентийца. – Который волчицу побеждает...

- А там? Кто кого только не побеждал? Вот, все составляющие на лицо – Саша и ушёл. К тому же он коснулся Кольца, да ещё бес, который вошёл в него...

- Добился-таки Сашка своего, - констатировала Алёна. – А как же он теперь назад?

- Он сказал, что у него там дела, - пожала плечами Наташа.

- А у нас тут?

Девушки переглянулись – и вдруг засмеялись. Прохожие оглядывались, некоторые тоже улыбались – и шли дальше. Пусть себе улыбаются – почему не улыбаться? Лето ведь – отдыхай да жизни радуйся.

- А куда мы теперь? – вспомнила Алёна об их собственных проблемах. – У них там дела, но ведь и у нас здесь тоже не мёд.

- А пойдём в прокуратуру. К тому следователя с мешками под глазами. Может, он из-за мешков выбрался, чего умного придумал?

- А сегодня разве не выходной? – попыталась вспомнить Алёна, но не вспомнила. Столько всего произошло за эти – дни? Годы? Жизни?

- Мы его найдём, - уверенно сказала Наташа. Почему она так была уверена в успехе предстоящих поисков? Но сейчас происходило столько такого, чего не объяснишь и не поймёшь, что удивляться этой своей уверенности она на стала.

Теперь всякое происходит.

Сергей Данилович Крухов. Взгляд со стороны

"Бывают же такие хреновые выходные", - думал Сергей Данилович по дороге в родную до мешков под глазами прокуратуру.

Взялся за ручку двери – и чуть не отдёрнул руку. Обожгло. То ли жаром, то ли холодом – не разобрать.

"Перегрелась ручка на солнцепёке, - предположил про себя Крухов, с сомнением глядя на медленно тающую ледяную корку. – Или я перегрелся".

Придя к такому неутешительному выводу, решительно открыл дверь. В глаза ударил яркий свет.

- Что за чертовщина! – воскликнул Крухов, невольно отворачиваясь и потирая глаза. На другой стороне – через дорогу от здания прокуратуры стояла знакомая бабка с бидоном. И подмигивала.

Вспомнился старый рекламный ролик какой-то водки – про то, что "если я вам подмигиваю...". В чём была суть ролика, Крухов, впрочем, не вспомнил, равно как и наименования продукта. Хотя какой ещё смысл? Рекламируют – можно пить. Или даже нужно.

- А ведь не собирался сегодня, - огорчённо вздохнул Сергей Данилович, открывая заветный сейф и извлекая из его недр прозрачную ёмкость, радостно блеснувшую в лучах жаркого июльского солнца. Крухов заговорщицки подмигнул живительной влаге, извлечённой на свет божий – и тут же испуганно отбросил ёмкость подальше. Потому что изнутри тоже мигнули... То ли джин, то ли змий, то ли просто – белочка...

- Джин быть не может, - вслух начал успокаивать себя Сергей Данилович, на всякий случай прикрыв глаза – а то мало ли что привидится ещё. – Джин быть не может, потому что на этикетке по-русски написано – "водка". И не змий – тот зелёный. И не белочка, значит – та или рыжая, если белочка, или белая, если горячка. Но что-то ведь мигнуло!

Крухов приоткрыл один глаз. Левый или правый, он не обратил внимания. Потому что обратил внимание на другое. На то, что было вокруг. На то, чего не должно было быть.

Люди. Много ярусов, возвышающихся один над другим расширяющимися кругами, и на этих ярусах – люди. Сидят плечом к плечу и смотрят во все глаза. Во все свои, во все твои. И вроде только два глаза от рождения у Сергея Даниловича, а и он смотрит во все глаза разом – во все их глаза. И они улыбаются. Как на неудачных фотографиях – когда человек только-только скривил рот для улыбки, да таким и остался навеки...

"Папа, а ты так можешь?".

"Почему они улыбаются? – затравлено думал Крухов, глядя во все эти лица, обращённые к нему. – Что смешного? Может, у меня спина белая?"

Это предположение развеселило уже его самого – потому что все окружающие были в белых одеждах, одинаково похожих на саваны и ночные рубашки. Крухов даже ухмыльнулся криво – так же, как и остальные. Правда, всё равно попытался себя осмотреть, куда глаз достанет – вдруг и впрямь где вляпался?

От этой попытки оглядеть себя стало только хуже. Потому что ничего он не увидел. Нет, видел-то он всё – все эти бесчисленные, переполненные людьми ярусы, самих людей, застывших, как на неудачных фотографиях, их лица – одинаково отчётливо и передних, и задних... Даже не так – не было здесь задних и передних. Здесь было одно сплошное "вокруг" – и он видел это вокруг. Целиком. Не видел лишь того, что в центре – себя не видел. Будто тебя и нет. Так – точка, вокруг которой всё, а внутри и поместиться-то нечему, потому как точка эта – самое меньшее из меньшего. Есть всё вокруг, но нет ничего, вокруг чего всё это есть...

И Крухов закрыл глаз. Левый или правый – не обратил внимания. И поплотнее сжал веки. И почувствовал, что холодеет от ужаса.

"Все в белом... Санитары?".

Мороз по коже от таких мыслей

Значит, всё-таки белочка? Горячечка? Но тогда почему так холодно?

И снова Сергей Данилович приоткрыл один глаз, вновь не обратив внимания, какой именно. Кажется, другой. Хотя, показаться-то всякое может, но всё же решил глянуть на всё свежим взглядом...

Ещё бы не было холодно! Лёд вокруг сплошной. Зеленоватый такой. Как там у Высоцкого, слушанного ещё в детстве? "Как вечным огнём, сверкает днём вершина изумрудным льдом"... Изумрудным – значит, зелёным.

"Значит, зелёный змий", - обречённо смирился с судьбой Сергей Данилович.

Рядом находились три смутно знакомых личности, причём один – явный еврей. Все трое смотрели на Сергея Даниловича с ощутимым на расстоянии трепетом.

"Боятся – значит уважают, - подумал тот с некоторым удовлетворением. – А что это они так на меня уставились?".

И Крухов вновь окинул себя взглядом. На этот раз он себя увидел. Руки-ноги, всё на месте... Всё в порядке, значит, а то уж испугался, что совсем до точки дошёл.

Подошёл какой-то нагловатого вида пацан в пионерском галстуке.

- А бога-то нет! – заявил он с вызовом Сергею Даниловичу.

- А меня? – с вызовом же спросил Сергей Данилович, не успев особо задуматься.

Пацан смешался и начал смущённо теребить замызганный угол своего галстука.

- А ты есть, - вздохнул он наконец.

Вокруг бегали неприятной наружности существа, по всем внешним признакам – черти. С рогами, копытами, при хвосте...

"Ведь не пил же ещё!" – изумился происходящему Сергей Данилович.

- А я есть, - вслух согласился с пионером. – А так как пасти у меня три, а вас четверо, - бросил сердитый взгляд в сторону притихшей троицы, - то есть вас буду по очереди. На первый-второй – рассчитайсь!

- Первый!

- Второй!

- Первый!

- Второй!

- Первые – два шага вперёд!

Первыми оказались еврей и пионер...

Почувствовав, что у него начинает троиться в глазах, Сергей Данилович схватил голову руками. Одну голову – за левое ухо, другую – за правое, а средней начал бессмысленно разглядывать окрестности. Потом схватил обеими руками пионера, как вызывавшего наибольшее раздражение, и отправил в среднюю пасть...

И закрыл глаза. Всё.

И открыл.

В горле стоял ком. Бутылка валялась в углу. У стола стояли две девушки.

- Здравствуйте... Сергей Данилович?

Крухов кивнул, соглашаясь. Подумал хорошенько – и отрицательно помотал головой. Потом на всякий случай снова кивнул.

Девушки переглянулись.

- Да вы присядьте, - вежливо предложил Сергей Данилович, сглотнув стоявший в горле ком. На вкус ком напоминал обычную тряпку, и Крухов был уверен, что тряпка эта непременно красного цвета.

- Мы к вам, - после паузы напомнила одна из девушек.

- Все к нам попадают рано или поздно, - заметил Крухов, не замечая, что говорит. – Все дороги ведут к нам, какими бы намерениями их ни устилали. Все тут будут...

Сергей Данилович запнулся, переваривая проглоченный ком и то, что сейчас наговорил. Мысль за него закончила одна из девушек. Не угадала, правда.

- От сумы и от тюрьмы не зарекайся? – произнесла она то ли утвердительно, то ли вопросительно.

Крухов всё равно кивнул – ему было всё равно – и снова закрыл глаза.

Было плохо.

Было страшно.

Было холодно.

- Здесь лёд, Алёна, - сказала где-то за опущенными шторами век одна из девушек. – Как и там... И ещё – свет.

- Ты чего, Наташка? – спросила вторая и вдруг завизжала: - А-а!..

От неожиданности Крухов даже открыл глаза.

Всё вроде было нормально: кабинет, две девушки – он даже вспомнил, откуда их знает, - бутылка в углу...

А ещё в углу стоял чёрт. Самый настоящий.

- Белочка, - поставил себе окончательный диагноз Сергей Данилович. И ошибся.

- Вообще-то меня Сашей зовут, - сказал чёрт. – Вы уж извините, что в таком виде.

- Здравствуй, Саша, - сказала та из девушек, которая не визжала. Вторая тоже успела успокоиться. – Как там дела?

- Не только там, - ответил чёрт. – Теперь везде.

В кабинет вошла бабка с бидоном. Из бидона капало. Масло. Постное, конечно.

Если бы сейчас из стены выехал трамвай, Сергей Данилович уже бы не удивился – бросился бы навстречу, как родному, и без сожалений лёг бы под колёса.

Женька. Взгляд со стороны

Ненависть такая штука... Очень долго надо носить её в себе, чтобы убить. И тут – три варианта. Или ты убьёшь того, кого ненавидишь, или – ненависть в себе, или – она тебя изнутри.

Очень долго надо её носить в себе...

Что-то прохрипел импортный кондиционер – и умер. В кабинете как-то враз стало жарко, а потом и вовсе душно. На удивление быстро ушла живительная прохлада, которой от души одаривала хитроумная техника. Всю душу и выложила без остатка...

Женька снял кольцо и повертел между пальцами.

- Где они? – спросил, перестав замечать дырку пистолетного ствола, разглядывающую его лоб.

- А как сам думаешь? Возьмут их в Рай? – спросил Крухов, утирая свободной рукой пот со лба. Зря.

Ненависть надо долгов себе носить – а выплескивать её надо сразу, если уж не сумел убить. И Женька выплеснул – всю сразу. Только сначала он швырнул колечко – прямо в лицо, заставляя судорожно дёрнуться руки противника, заставляя выстрелить не прямо перед собой, а на взмахе. И под этот взмах уже – всего себя, а впереди себя – всю свою ненависть.

Когда-то Женька любил напоказ крушить кирпичи и доски. Когда под рукой затрещали кости, треск был очень похож на треск ломаемых досок...

Когда-то Коротков по пьяни падал с третьего этажа. Когда хрустят кости, это очень похоже на треск ломаемых досок...

Шкаф с деревянным грохотом ухнул на пол. Даже раньше, чем зазвенело отлетевшее от его лба кольцо.

В дверь постучали. Сначала осторожно и вежливо, потом стали настойчивее и грубее, а после и вовсе – ногами.

Зазвонил телефон. Вроде и звонки все одинаковые, но первые казались осторожными и вежливыми, следующие становились всё настойчивее и грубее, а после и вовсе – словно ногами в дверь.

Женька снова поднял с пола кольцо и опять повертел на свету, разглядывая. Точно, то самое.

- Вор на воре сидит... – сказал вслух. Притихший было шум за дверью возобновился с новой силой. Кажется, подвели наконец тараны. Решающий штурм. К большому своему сожалению, кипящей смолы на стенах осаждаемого снаружи кабинета Женька не заметил – охладить пыл осаждающих (или разжечь ещё сильнее – как получится) было нечем. Да и шкаф, вольно развалившийся на полу, не мешало бы просмолить. И в перьях вывалять заодно. И по улицам прогнать с голым задом, людям на потеху, ему на перевоспитание...

Телефон не умолкал, и каждая очередная трель тараном лупила в голову.

- Говорите, - поднял трубку Женька.

Трубка помолчала, испуганно задышав. Женька терпеливо ждал, не обращая внимания на начавшую поддаваться дверь.

- Босс, девок нету! – сказал кто-то не очень уверенно. – Ни одной, ни второй. Ни крови на полу – будто не было ничего!

- Вы где? – деревянным голосом спросил Женька.

- Ну это... Зашли, прежде чем исчезнуть, как вы сказали...

- Адрес!

Голос в трубке назвал адрес.

- Ждите там! – всё тем же деревянным голосом приказал Женька и бросил трубку, разбив вместе с аппаратом.

Ад может быть всюду. Потому что бес есть в каждом. Кольцо само скользнуло на палец.

Того, как не выдержала-таки внешних усилий дверь кабинета, Женька не увидел.

Он увидел Ад, ощутил его на себе, пройдя насквозь – и кипящую смолу, и пламя, и тучи гнуса, и огненный дождь, и липкую грязь-кровь, и обжигающий лёд... Всё сразу. И ещё – одуряющий свет в глаза, слепящий, оглушающий, заклеивающий рот улыбкой, заставляющий почти забыть про боль...

"Как у стоматолога в кабинете", - улыбнулся сравнению Женька. И только тогда почувствовал, что улыбка не стирается с лица – как прилипла. Так и лыбился от боли всех сортов и видов, размеров и качества.

Вокруг мелькали смутные, едва различимые во вспышках боли и света силуэты – то с крыльями за спиной, то с рогами на голове, а то и с тем и другим сразу.

- Вот же чёрт! – крикнул Женька, когда очередная туча гнуса облепила его и впилась в кожу. В ответ на его восклицание (Женьки, а не гнуса, хотя разницы сейчас почти не было) один из рогатых силуэтов замер – и действительно оказался чёртом.

- Как отсюда выйти? – спросил, отплевываясь и улыбаясь, Женька.

Рогатый глянул на Женьку. Потом на кольцо у него на пальце. А потом пропал.

Женька тоже посмотрел на Кольцо...

И боль ушла, и улыбка сгинула, скомкалась в шрам рта. Рядом был дом, названный голосом из телефонной трубки.

Кольцо Женька снял. "Ну его к чёрту!" – подумал и спрятал украшение в карман.

В пустой квартире ждали двое. Они ещё не знали, что Ад может быть и здесь – но об этом знал Женька. Потому что в каждом есть свой бес – нужно только выпустить его наружу.

- Осанна! – сказал он от двери. Не крикнул – просто поприветствовал как будто. Как там Семён переводил это с еврейского на общедоступный? Спасайся, кто может?

Один ещё умудрился успеть бросить нож. Упражнение для новичков. Рука выхватывает нож из воздуха прямо перед лицом и отправляет обратно. Да не опустеет рука дающего – и не успевшая опуститься после броска ладонь пришпиливается к оконной раме.

Теперь второй. Этот не стал ничем бросаться – бросился сам. К двери.

Ад может быть и здесь. Он здесь и есть. Так что, оставь надежду, вошедший.

Спустившийся в Ад, останется в нём, останется тем, чьё место в Аду...

За рукав ближайшей к себе руки – и по кругу, мимо двери, дальше. Потом – кисть назад, на излом – до хруста, до крика. И с размаху – спиной об пол...

Соседние квартиры снова испуганно и привычно притихли. То ли прислушиваясь, то ли стараясь ничего не слышать.

Ад может быть и здесь. Если ты был в нём, то он уже в тебе, то ты принёс его с собой...

Ненависть страшная штука – если ты не убил её, она, скорее всего, убьёт тебя. Даже если тебе будет казаться, что ты ещё жив...

- Женька, прекрати!

"Чёрт знает, что такое!" – возмутился Женька такому бесцеремонному вторжению в свой собственный Ад, поворачиваясь на голос, отворачиваясь от этих двоих, которые пока ещё были живы. Пока.

Голос был до боли знакомым. И лицо...

- Который из двоих? – спросил Женька, когда красная пелена перед глазами немного рассеялась. – Кто ты из них? Семён? Или – Семеш?

- А который из нас тебе сейчас больше нужен? – улыбнулся Семён. Или – Семеш?

Женька тоже улыбнулся. Неуверенно – той самой улыбкой из боли и света. Как и Семён-Семеш. Оглянулся по сторонам, снова увидел тех двоих, которые были живы пока. Потом снова на этого – который один из двоих, один из которых ему сейчас нужен... Потом заметил табурет, на который и сел.

- Ну, ты решил, который я из нас? – спросил тот, который один из двоих, не обращая на других двоих внимания.

- Тот, который мне сейчас всё объяснит, - вздохнул Женька.

- Тогда будем считать, что я – два в одном, - сказал этот парень, лицо которого знакомо так давно и так недавно.

- А звать-то мне тебя как, Семёша?

- Так и зови, - и по-прежнему улыбается той запредельной, болезненно-светлой улыбкой, которую не сгонишь с губ.

- Хули ты лыбишься как дурак? – устало спросил Женька, чувствуя, что у самого против воли рот до ушей. – Я тут чуть не убил двоих... людей...

Двое "людей" тоже лыбились в своём углу, осторожно сплёвывая ставшие лишними зубы и размазывая кровь по тому, что когда-то, совсем ещё недавно, было наглыми лицами.

- Райский свет, - объяснил Семеш-Семён. – Мы все сейчас как дураки.

- А почему мне тогда так хреново? – не переставая улыбаться, спросил Женька. Кололо в сердце, холодел низ живота, то и дело пробегал мороз по коже, на спине выступал холодный пот, ломило в висках... В общем, плохо было. Хреново. И швыряло из жара в холод...

- Адские муки, - снова всё объяснил друг детства.

- А почему при жизни-то? И свет, и муки эти?

Двое в углу притихли, тупо улыбаясь щербатыми ртами и навострив уши. Тоже было интересно, за что мучаются.

Притихли больше прежнего и стены соседних квартир, не скрипели половицы под осторожными шагами, не гундели приглушённые голоса – а из стен, казалось, тоже уши торчат. И из пола с потолком – тоже. Интересно им всем.

- Страшный Суд, что ли? – предположил Женька, не дождавшись ответа. Ослепительное летнее солнце за окном поспешно скрылось за невесть откуда взявшейся в чистом небе тучей, напуганное, кажется, этим неосторожным предположением. – Сейчас мёртвые из могил полезут? И – каждому по заслугам, каждому по способностям? Тому – Ад, тому – Рай, этому - среди ничтожных самое место...

- Мёртвые своё получили уже. И Ад, и Рай. Очередь за живыми теперь...

- Кто последний? Вы здесь не стояли! А я с утра самого! – нарочито громко и весело завопил Женька, подстраиваясь под корежившую лицо улыбку. – Как думаешь, Семёша, я куда попаду? Ты ведь теперь спец в этой области? Ад? А эти двое? – вспомнил про двоих недобитков в углу. – В Рай – за муки испытанные при жизни?

- Не Ад и не Рай, Женя. Сразу всё. За каждый день, за каждый поступок и проступок.

Женька прислушался к себе. По-прежнему швыряло то в жар, то в холод... Или – то в Ад, то в Рай?

- Так что же? Всё? Не смотря на мрачные прогнозы специалистов, Конец Света всё-таки наступил?

- В конце света – тьма. В конце которой – новый свет...

- Значит – просто конец?

Стало страшно. Почти так же, как тогда, когда услышал от полкана шкафообразного, что с девочками что-то случилось...

Вспомнил – и стало ещё страшнее.

- А Алёна с Наташей где?

Семён-Семеш передёрнул плечами. Ему явно тоже стало не по себе, хотя он и не знал о том, что здесь происходило в последнее время. Явно не по себе – но из-за "райской" улыбки на его лице, Женька был готов это лицо ему разбить.

Двое недобитков забились в самый угол, чувствуя, что достаться может и им – даже, скорее всего, им.

Женька сжал кулаки. На костяшках была кровь. Не своя.

- С тебя ведь всё началось, Семёша, - сказал, не зная, обвиняет ли или просто факт констатирует. – С того, как ты с собой местами поменялся... Или с меня, - вспомнил тут же, опуская руки. – Когда я тебя с собой позвал. Ничего могло и не случиться.

- Это не могло не случиться, Женя. Где Кольцо?

- Ты об этом? – достал из кармана кусающую свой хвост металлическую змейку.

- Пойдём со мной. Всё-таки с нас всё началось...

Двое недобитков в углу по-собачьи заскулили, когда другие двое, что только что были в квартире, шагнули в сторону и пропали.

Семён и Семеш. Взгляд во взгляд

Зеркало в зеркале.

Бесконечность.

Такая разная, но, в какую сторону ни брось взгляд, похожая сама на себя.

Уходящая в даль цепь повторяющих себя в себе отражений.

Глаза в глаза – выйти из себя, глянуть на себя со стороны, глядя изнутри.

- Я ведь видел тебя, - сказал Семён, или кто он там сейчас. – Как раз, когда умирал. Как там Наташа?

Семеш, или кто он здесь теперь, покраснел неизвестно с чего.

- Ладно, можешь не говорить...

- Я пришёл сюда за ней, - выдавил из себя Семеш. Хотя ведь мог и не говорить – разрешили.

Семён молчал – потому что не мог сказать ничего. Да и что тут скажешь? Здесь?

- Она опять там, - продолжал Семеш. – Ждёт...

- А ты?

- А я здесь. Мне больше нечего ждать. И меня нечего уже... – сказал, словно намекнул, словно пригласил, словно попросил – иди ты, она ждёт...

У Семена перед глазами стояла осень. И на душе, и в сердце...

- Ты, наверное, лучше меня, Семеш, - сказал он.

- Я такой же, как ты. Слишком такой же.

- Ты сам должен к ней вернуться. Она ведь тебя ждёт, а не кого-то слишком такого же, как ты.

- Тебя тоже ждут? – догадался Семеш.

Осень. Золото года. Ослепительный блеск ещё не ушедшего лета. Холодная белизна ещё не наступившей зимы. Маленькое чудо между жизнью и смертью – как любовь. Осень.

- Натла? – спросил Семеш.

- Нет.

- Хорошо...

Трудно понять, что происходит вокруг, когда не разберёшь, что творится в тебе. Да и творится ли в тебе что-нибудь? Может, только рушится то, что было?

Трудно понять, что у тебя внутри, когда душа наружу – и сама себя судит, и выбрать не может – в Ад ли себя, грешную, в Рай ли... Чего заслужил, чего добился?

Мечется душа снаружи, болтая тебя внутри, и меняются местами Ад и Рай в этой болтанке, сливаются в жуткую смесь, и нет ни мук, ни радостей – бессмыслица одна. Как жил...

- Наши в Центр пошли, - вспомнил Семён.

- Туда, где ничто не меняется и ничего нельзя изменить?

Они молча смотрели друг другу в глаза. Бесконечность в бесконечность. Зеркало в зеркало. Смотри, не смотри – ничего там уже не изменится. Там, за стеклом – ничего. А в тебе, в том, который по эту сторону? Отойди, отвернись, обойди вокруг, подойди к зеркалу с другой стороны – что увидишь? Ничего. Но это уже перемена – хоть что-то, но сменило тебя в этой плоскости, пусть даже не что-то – ничто. Но оно пришло тебе на смену, оно дало возможность что-то изменить – в тебе самом тоже. Кто знает, что покажет тебе зеркало, когда ты снова подойдёшь к нему с нужной стороны? Кто знает, какая из сторон – нужная?

- Старый тоже с ними пошёл.

- А Отшелень? – спросил Семеш.

- Отшелень? Он остался. За границей последнего круга.

- Пойдём, что ли?

Пошли. А остальных они ещё успеют догнать – там в центре всё стоит на одном месте, как есть, так и будет, даже по кругу не побежит.

- Не дождётся меня моё пробуждение, - прохрипел Семеш, зажимая рану.

Рядом кто-то пролаял. В три голоса, да ещё и с присвистом с той стороны, где хвост змеёй изливается. Цербер. И на всех трёх рожах пёсьих ангельское выражение. В том смысле, что "эх, прокачу!". И ещё что-то про "садись на меня, Айболит!".

Аника. Взгляд со стороны

Холод. Ледяной, страшный – потому что равнодушный. А что может быть страшнее равнодушия? А потому холод лезвия пугал тёплую маленькую руку, замерев над трепещущей жилкой у левого запястья.

Левая рука знала, что творит правая – держит этот пугающий холодом лезвия нож. Знала – и боялась. Но и правая боялась – того же самого холода у левого запястья, который скоро почувствует и сама. А пока – побелевшими от испуга пальцами вцепиться в рукоять и удерживать лезвие над дрожащей от страха жилкой...

Боялись не только руки, и холодила не только сталь. Лёд был и в душе – достаточно заглянуть в глаза. Вон он, холод – куда до него Коциту?

Зима в глазах. Лёд, снег, и злые ветры рвут в клочья скованную холодом душу, замершее в ожидании сердце.

Холод внутри и снаружи – а что между ними? Только хрупкая, дрожащая от страха перед этим холодом жилка...

- Зря, внучка, - сказал Отшелень, неслышно подойдя сзади.

- Что, думаешь, он того не стоит?

- Не мне его ценить и оценивать. Стоит – не стоит? Просто сейчас всё не стоит на месте, движется, катится...

- Бежит по кругу, - сказала Аника, глядя на циферблат лежащих рядом часов, стрелки которых недавно остановились, устав отсчитывать время его отсутствия...

- Ну, раз бежит по кругу, значит, всё вернётся – и начнётся сначала.

- Я не хочу всё сначала. Прежде, чем всё начнётся снова, всё должно кончиться. А я не хочу, чтобы это кончалось! – и слёзы в голосе, и на щеках слёзы, и в глазах – весна? Или просто зима, сошедшая с ума, прорвавшая свои покровы капелью до срока?

- Чего же ты хочешь, внучка?

- Я пойду за ним. Туда...

Похоже, слишком многие умеют приближаться беззвучно, не нарушая тишину звуками шагов, бряцанием оружия, неосторожным словом...

Вот и этот – вошёл в полумрак кельи и замер тенью среди теней. Но ему только кажется, что приход его остался незамеченным...

- Как твоё лицо, Андор? – не оборачиваясь, спрашивает старик.

- Разве это лицо, Отшелень? Одни глаза и остались прежними, говорят.

- Глаза – зеркало души.

- Разве это душа, старик? – ухмыльнулась уродливая маска замершего во мраке.

Аника не обернулась к незваному гостю, и нож не спрятала.

- Прогони его, дедушка, - только попросила. Чуть слышно – но так, чтобы все, кого касались эти слова, услышали их. Они услышали.

- Даже не пробуй, старик. Как ушёл Конвей, я здесь за главного.

- Угрожаешь мне, Андор? – хищно оскаблился Отшелень, щурясь нехорошо. То ли, чтобы получше приглядеться к собеседнику, то ли морщась от того, что собеседник ему не нравится. Да и кому такой понравится? Встретишь в тёмном закоулке – забудешь, как тебя зовут...

- Не угрожаю я, старый, - ухмыльнулось лицо-маска, разорвавшись улыбкой-шрамом. – Хвалюсь. Где лучшего жениха найти?

- Да не нужны мне старому женихи-то, - хихикнул колдун. – Я и сам жених хоть куда.

Засмеялся Андор – весёлым злым смехом первого человека в стране.

- Не к тебя я женихаюсь, дед. Внучку мне отдай. Думал, через годик за ней приду, а тут вижу – как бы не опоздать. То у диток пропадает, словно промеж них себе кого завела, кто Второго Круга не боится, то вот ножик у вен крутит, как сподручнее себя резать смотрит...

- Нужен тебе такой жених, внучка? – оборвал словоохотливого Отшелень.

- Да нужен он мне! - возмутилась та.

- Слыхал, жених? Да и опоздал ты уже.

- Значит, кто-то из диток? Так они ж все ушли – совсем. Пусто у них в посёлке. Второй день, как ни один не пробуждается. Поди, у Конвея да Дита на всех живой стали хватило...

Дрогнула рука – и холод стали обжёг запястье. Красная капля выступила из пореза и замерла, будто решая, что же делать дальше.

- Слышишь, красавица? – спросил Андор. – Второй день уж не возвращаются дитки. Это у вас тут в полумраке время замерло, а у нас два дня прошло. Рассвет уже второй, а спящих со смертью – ни одного не видно. Видно больно хорош оказался последний сон – просыпаться не охота...

Руки больше не боялись – и не дрогнули. Раз, второй – по левому запястью. И по правому теперь... И вырваться из рук, которые хотят тебя удержать здесь, остановить – кровь, бегущую из глубоких порезов, и тебя, бегущую прочь отсюда.

Холод внутри и холод снаружи. И ни капли тепла между ними – всё лёд...

- Стой, дура! – кричит вслед этот вояка с покорёженным лицом. – Ты же умрёшь так!

Так или иначе – теперь всё равно. Теперь забиться в самый тёмный угол, где никто не найдёт – и ждать.

Свет. Музыка. Кто-то очень знакомый идёт навстречу. Вот-вот мимо пройдёт, так и не заметив. А если и впрямь пройдёт мимо? Что тогда? А тогда – вон, за спиной у него ворота, а на них, буквами, заметными издали: "Оставь надежду...".

Хочется кричать, но тебя влечёт мимо него – к тем самым воротам, к той страшной надписи...

Кто-то хватает тебя за руку и тянет прочь от гостеприимно распахнутых створок. Вот уже и на руки тебя взял, чтобы легче было...

- Что ж ты с руками сделала, дурочка? Семеш, да помоги же мне!

Два похожих лица перед тобой – но ты легко узнаёшь его лицо. Потому что в его глазах пышет огнём и золотом та осень, которой ты с ним поделилась без остатка, прежде, чем внутри тебя наступила зима.

- Я же сказала, что пойду за тобой...

- Никогда! Слышишь?! Никогда больше так не делай!

Никогда... Страшное, казалось бы, слово – но оно греет тебя изнутри, в то время, когда его руки дарят тебя теплом снаружи. А внутри тебя – весна.

- Что ж ты чуть не сделала, глупая? Что бы я без тебя делал?

Его голос... Что ещё тебе надо?

Но есть ещё один голос, не нужный тебе вовсе. Злой, уверенный, сильный, страшный – как лицо того, кому этот голос принадлежит.

- Дитки? Вернулись-таки?

Семеш. От первого лица

- Что-то ты плохо выглядишь, Семеш, - сказал, глядя на меня, Андор. Кому из нас?

Оглядываюсь, чтобы убедиться, насколько же я действительно плохо выгляжу. И понял, почему же выгляжу плохо – потому что хоть и плохо, но было видно сквозь меня.

"Привидится же такое..." – только и подумал, глядя, как Андор крутит в руке меч, как он смотрит всё-таки в сторону дурака Семёна, который продолжает сидеть к нему спиной, сжимая руки девчонки с глубокими порезами на запястьях. Он что – не слышит Андора? Хотя, похоже, он сейчас ничего вокруг не видит и не слышит – только её.

Семён уже не успеет поднять меч – даже если очень захочет успеть... Если, конечно, не дать ему время. Хоть немного.

Живая сталь, она и есть живая сталь, она и будет живой сталью, каким бы почти уже неживым (или – почти ещё живым?) ни был ты сам. Рука чувствовала рукоять, и рукоять – руку. Люблю этот момент в бою, когда оружие отвечает тебе пожатием. Когда это происходит, можешь быть уверен, что меч не подведёт. Если, конечно, ты сам его не подведёшь.

Живая сталь, она и есть. Только меня почти нет. Я понял, что что-то не так, и даже понял, что именно не так, когда, шагая навстречу Андору, не задел мечом висевшую на стене портьеру. Не задел – хотя должен был. Но, похоже, здесь я все свои долги уже отдал и простил. Поэтому портьера не шелохнулась от прикосновения и не разошлась улыбкой разрыва...

Только Семёну по-прежнему нужно было время, чтобы оторвать себя от глаз этой девчонки – поэтому я всё равно шёл навстречу Андору.

Там, в мире, откуда пришёл Семён, куда ушёл отсюда я, есть такое выражение – "бой с тенью". Женька рассказал. Бойцы у них так тренируются. Здесь тенью был я, и бился со мной Андор. Мне даже удалось убедить его, что я опасен, пропуская живую сталь клинка в его руках мимо – обязательно мимо! – лезвия моего собственного меча. И только потом, когда я в силу вбитого в руку навыка, выставил меч для блока...

Не было ни искр, ни звона – меч обиженно пропустил сквозь себя своего железного собрата, который царапнул мне лицо самым кончиком...

Живая сталь, она и есть живая сталь. И рана на лице была самой настоящей из всего, что встретило меня в этом, когда-то родном мире.

Увидев, что я ничего не могу ему сделать, а он со мной – всё, что хочет, и, главное – когда захочет, Андор вновь повернулся к Семёну. К счастью, тот уже успел повернуться к нему. К несчастью, Семён был не самым лучшим учеником своего лучшего друга Женьки, а учеником Старыя он никогда и не был...

Андор только улыбнулся, увидев, как Семён держит меч. Я бы тоже улыбнулся, если бы не хотел завыть.

Каким-то чудом мой двойник парировал первую серию. Этим чудом был нож в его левой руке – явно переделанный из когда-то сломанного меча. Мне даже показалось, будто я сам чувствую, как этот нож жмёт Семёну руку. После такого оружие тебя уже не подведёт. И я впервые увидел, как при фехтовании мечом и ножом, главную партию ведёт тот, кто короче, да ещё находясь в левой руке правши...

Но и этого чуда не хватило бы надолго.

Кто из них это придумал – Семён или нож в его левой руке, – не знаю. Или не придумал – вспомнил? Что Семёна ждал сон – и пробуждение. А Андора...

Следующий выпад Семён парировал мечом – и конечно пропустил. Настолько, чтобы ударить ножом в упор.

В сон они ушли вместе. Вот только вернётся лишь один. Я даже знаю, кто из них. Живая сталь убивает и здесь, и там. Но здесь она просто убивает, а там – навсегда.

Девочка с безумной весной в глазах смотрела на остывающее тело Андора. Потом – на меня. Как сквозь... Хотя, почему – как? Потому что...

- Он вернётся? – спросила она. Так спросила, что невольно захотелось ляпнуть: "Я уже вернулся". Но меня ждали другие глаза, поэтому я просто сказал:

- Да.

Мы уже собрались было устроиться поудобнее и дожидаться пробуждения моего двойника, когда девушка, крикнув:

- Дедушка! – заставила себя подняться и побежала куда-то по этим бесконечным коридорам. Себя мне тоже пришлось заставлять подниматься.

Ну, здравствуй, Отшелень.

Сломанный пополам посох лежал на полу, рядом со сломанным пополам человеком. Нет, человека не разрубили на две части, но вас когда-нибудь кололи мечом в живот? Ощущение то же, как если бы просто перерубили...

Вот таким мы и застали Отшельня – будто сломанным пополам.

Но – пока только будто. Сломанный ведун всё-таки посмотрел на меня – и увидел всё-таки. Хотя ему-то куда ближе до меня...

- Ты ведь отсюда? Был? – спросил он.

Что он имеет в виду, понять было не трудно.

- Да, Отшелень.

- Я сейчас умру.

- Уйдёшь в сон, - поправил я. Наверное, глупость сказал. Потому что он спросил, улыбнувшись:

- Что ты знаешь о сне, мальчик?

А потом он мне рассказал о Сне. То, чего я не знал.

***

Девчонка – её звали Аника, - спала. Просто спала, как спят все, умирающие один раз. Отшелень тоже спал – так, как спят каждую ночь такие, как я. Правда, он не собирался просыпаться – как и все, кто умирает один раз.

Что было со мной, я не знал сам. Заблудившееся пробуждение бродило где-то в жуткой смеси из Ада и Рая, и совсем не собиралось меня отыскивать. Я сам себе казался сном о себе. Я и был сном, если верить умершему ведуну. Все мы были сном.

- Вас не зря столкнула судьба – тебя и Семёна, - говорил старик, когда ещё мог говорить. – Вспомни тех людей, которые встретились тебе в последнее время. Один из них видит этот сон...

Один из них. Если бы это был Андор или сам Отшелень – сон этот должен был бы уже закончиться. Значит, не они.

Хотя, кто знает? Может, это и есть – явь? Настоящая Явь, пришедшая на смену сну, участниками которого были мы все? Мы все – были?

Что происходит во сне, когда спящий открывает, наконец, глаза? Чем занято отражение, когда смотревшийся отошёл от зеркала?

Провожу ладонью по волосам спящей девочки, глаза которой ждали Семёна. Неожиданно для меня она проснулась, подарив мне моё отражение – в самой глубине вспыхнувших пугающей радостью зрачков. А потом радость стала гаснуть вместе с отражением отражения того, кого она ждала.

Я почувствовал, что и сам начинаю угасать вместе с не мне обращённой радостью в её взгляде.

- Где он? – спросила она потухшим голосом.

- Он скоро вернётся.

- Мне приснилось, что он уже здесь, - сказала она и осеклась. Она ведь тоже слышала, что рассказал перед смертью старый ведун. Про Сон.

- Я уверен, сейчас кому-то приснится, что Семён уже здесь.

- Но почему у этого кого-то такие плохие сны? – спросила она, плеснув на меня зимой из зрачков.

- Может, съел чего не то? – попробовал я пошутить.

Было не смешно. Дворец вокруг нас молчал во всём множестве своих коридоров, ниш, углублений, где не было никого, кроме этой девочки. Был ли здесь я, я был не уверен.

Семён просто не мог проснуться где-то ещё, кроме как здесь. Здесь он и проснулся.

- Доброе утро, - бормочу, глядя, как звёздами пылают эти двое. – Как там ночь?

- Мрак кромешный, - ответил мой двойник, брат, или кто он мне. – Ужас кромешный... Наши бьются за Центр.

Рядом с Семёном стоял Цербер. Все три его головы (Цербера, а не Семёна) были вполне пёсьими, но за спиной болтались рудиментарные крылышки. Белые. Мрак, одним словом.

- Что с Отшельнем? – нахмурился Семён.

- Он ушёл из сна.

- Ты хотел сказать – в сон?

- Я сказал, что хотел. Он ушёл из сна. А мы остались. И надо что-то делать, чтобы сон не кончился.

- Если это сон, - криво ухмыльнулся Семён, который, кажется, не особенно удивился, - то страшно представить, какая ж тогда Явь.

- Ни хрена ты не представляешь, - говорю устало. – И я не знаю. Отшелень предложил один способ...

- Я его никуда не отпущу! – взвизгнула дикой кошкой Аника, ища что-нибудь острое – не на меня кинуться, а к своим запястьям приставить, где повязки казались комками засохшей крови. – Он никуда не уйдёт! Или и я...

- Сон может кончиться, Аника, - убеждаю, убирая подальше всё острое, что есть поблизости.

- Какой способ? – спросил Семён, стараясь не смотреть девочке в глаза.

Я рассказал ему сказку о трёх Кольцах Пробуждения, благодаря которым появились на свет дитки – спящие со смертью.

- Дит, Дий – это две стороны одной монеты. Когда-то спящий увидел их в себе, а после они вышли из него – или он вышел из себя. Это как болезнь, сказал Отшелень. Но у этой монеты есть середина – та, что соединяет все три части воедино.

- А потом?

- А потом будем посмотреть... – говорю, хмыкая от своих слов. Набрался я у них там.

- А если он проснётся?

- А что, по-твоему, происходит сейчас? Это ведь он просыпается. Сон нарушен, что-то его волнует, вот он и мечется, и вот-вот откроет глаза – только нас он уже не увидит...

Аника кричала. Не бранила нас двоих дураков, не уговаривала – просто кричала долго и страшно, срывая повязки с рук. Тут я помочь ничем не мог, и Семёну пришлось самому её успокаивать.

Кто-то видит плохой сон – про нас. Но почему же всё так плохо в его сне?

- Где сейчас Кольца? – спросил Семён, когда всё-таки успокоил ведунову внучку.

- Одно у Дита. Если Конвей или наши его не забрали...

- Не забрали, - успокоил он. – Там всё стоит на своих местах. Я был, я видел – битва без смысла и без конца.

- Второе Кольцо я отдал... Наташе...

Семён вскинулся. Рыдавшая тихонько Аника, затихла, и теперь очень большими глазами посмотрела на меня, а после на своего ненаглядного, на меня похожего.

- Зачем? – спросил, не понимая, не желая понимать, этот ненаглядный.

Что я мог ему сказать? И я сказал, как было.

- А что будет, если она снимет Кольцо?

- Мы вместе останемся во сне... Во сне спящих со смертью. Я отведу её в Земной Рай.

Я многое мог сказать, но почувствовал, что сейчас зареву. Какой, к чёрту, Рай?

И почему только кому-то снятся такие дурацкие сны?

- А третье?

Я вспомнил про Короткова. И Женьку. Наверняка он сейчас ищет этого шкафа. Или уже нашёл.

- А где искать спящего? Середину эту золотую?

Долго вспоминаем, перебирая в памяти, пробуя на язык всех людей, что встретились нам за последнее время. Очень многих вспомнили – слишком многих. Но Крухова я вспомнил последним – уж очень легко он стирался из памяти. Словно не хотел, чтобы о нём помнили. Средний такой человек, один среди всех...

- Он? – спросил Семён, который лично со следователем знаком не был. Не успел познакомиться.

- Он.

Цербер в углу начал чесать лапой за ухом средней головы, то и дело попадая по той голове, что с краю. Покончив с этим крайне важным занятием, зверо-ангел кивнул всеми тремя головами и выжидательно уставился на нас, указывая иногда глазами себе на спину.

Эх, прокачу!..

- Ты вернёшься? – спросила у Семёна девочка с весной в глазах. А в той весне – дожди, готовые вот-вот сорваться с небес.

А здесь – небеса, готовые вот-вот сорваться...

- Конечно, - ответил Семён. – Ты только жди.

Я тоже заглянул ей в глаза. Пожалуй, я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы вернуть его ей. Но – потом. Сейчас он мне нужен. И не только мне.

Весна сменилась мимолетным летом, жёлтой вспышкой осени...

А потом нас встретил лёд Коцита.

- Может, вернёшься, Семён? – спрашиваю.

- Вернусь, конечно. Но сейчас я нужен здесь – и в первую очередь ради неё.

Цербер перешёл на галоп, словно торопясь унести нас подальше от всего, что ещё могло заставить хоть одного вернуться. Здорово это у него получалось. Как там в мире Семёна говорится? Как корова на льду? Или – как рыба об лёд... Последнее – про нас, когда наш трёхглавый друг поскользнулся-таки.

И дальше – как рыба об лёд.

***

Останавливаюсь и недоумённо трясу головой. После того, как наш трёхглавый друг человека несколько неосторожно (несколько раз подряд) ссадил нас на ломанный лёд Коцита, оставив на память несколько свежих ссадин на душах, мы решили идти пешком. Цербер со щенячьей ласковой радостью убегал вперёд, оскальзываясь и шлепаясь здоровенной жабой на искромсанную поверхность последнего приюта обманувших доверившихся. Раз за разом нашего слуха достигал весёлый трёхголосый лай - вдруг раздавался с самой неожиданной стороны, иногда даже сверху – так как его ангельские крылья были всё-таки способны на несколько героических взмахов.

Но остановиться меня заставил не резвящийся щенком бывший страж Третьего Круга, и даже не отсутствие тех, кому было место в исковерканном бесчисленными трещинами ледяном озере – к этому я успел привыкнуть. Остановиться и затрясти головой заставило зрелище, встретившее нас в самом Центре.

- Ты же сказал, что они бьются, - упрекаю Семёна.

- А чем они, по-твоему, заняты?

В самом деле...

Внимательно рассматриваю скульптурную группу, усердно изображающую жестокое сражение. Ежен даже висел в воздухе, ничем и никем не поддерживаемый ни сверху, ни снизу, кроме написанного у него на лице желания дать кому-нибудь ногой по роже. Прыгал он, кстати, на однорукого Конвея, удар которого с трудом, но всё-таки отбивала Натла. Иленка тоже изображала из себя фурию, замахиваясь клинком на ту, которую изображала. Старый на пару с Викашем рубились с Джудой и Брусом. Гадкого вида пацан с красной тряпкой на шее из невесть откуда взятой здесь рогатки пулял ледяными кусками в кучу-малу лупящих друг дружку спящих со смертью и бесов всех мастей и видов.

Неподвижность сражавшихся была бы комична, если бы сейчас мне не было не до смеха. Какой уж тут смех...

Что-то шевельнулось в самом центре свалки.

- Забавное зрелище, правда?

Вздрагиваю сам, успев заметить, что и Семён последовал моему примеру.

- Тот однорукий всё твердил о том, что здесь ничего не меняется, - улыбнулся тот, кто был исключением в этом царстве неподвижности. – Самый, говорил, центр. Вокруг всё несётся по кругу, а здесь – только то, что есть, и ничего нельзя изменить.

Снова трясу раскалывающейся от боли и переизбытка событий головой. Говорящий на время пропал из поля зрения, уступив место яркой до невозможного вспышке света, в лучах которого бесы, фурии и прочая нечисть превратились в ангелов, а Джуда и Брус с Лонгином – его я тоже разглядел в глубине свалки, - сменили свои привычные наряды на белые одежды праведников. Тоже ведь, наверное, привычные... Даже в пацане с красной тряпкой на шее что-то изменилось к лучшему, правда, что именно, я не разобрал, так как свет уступил место полумраку, и перед глазами снова был Дит. Конечно, Дит – кому ещё здесь быть? В самом центре-то? Правда в момент превращения в свет и обратно, что-то знакомое мелькнуло в его лице – чье-то знакомое лицо...

- Похоже на дурной сон, правда, детки? – спросил он у нас с Семёном.

- Что ты знаешь о сне? – пробормотал я, примериваясь к Кольцу у него на руке. – Что ты знаешь о сне?

- Я знаю, что это всё, - он отвёл глазами окружающее, - что это всё – ваш сон.

- Это не наш сон, Дит.

- А чей же? – удивился он искренне.

- Тебя никто не называл Сергеем Даниловичем? – спросил Семён, с которым я уже успел поделиться своей догадкой, решив взять за рога того, кого надо за них брать.

Дит вздрогнул и потёр кулаками глаза. На миг его верхняя часть растроилась – но это не были три чудовищные морды с жуткими пастями, предназначенными для пожирания величайших из предателей. Нет, это были просто лица. И я знал лицо, бывшее в центре. Мы угадали. Это он – золотая середина.

А потом я рассказал ему про дурной сон, частью которого мы являемся...

- А если Отшелень солгал?

- А ты вызови его. Здесь ведь души не умеют лгать?

- Я уже не знаю, чего можно ожидать от душ – слишком многое и слишком быстро изменяется. Но проверить надо. Церберушка, милый, сгоняй за дедом! – ласково попросил нашего чудовищного спутника Дит. – Наверняка, он в Четвертом Рве Восьмого Круга. Среди прорицателей...

Трёхглавый пёс радостно завилял гадиной, что заменяет ему хвост, и убежал с громким лаем.

- А разве?.. – начал было Семён, но не успел договорить – Цербер уже волок Отшельня. Может в Аду и изменилось всё, но новые души каким-то образом, вопреки всем изменениям, умудрялись оказаться там, где должны оказываться, а уж только потом разбредались, недоумевая, во все стороны. Отшелень, например, к Центру пошёл. Навстречу Церберу, посланному за ним.

- Что ты знаешь о сне, старик? – спросил Дит, придавая лицу выражение. То ещё выражение – подушкой не отмахаешься, если приснится.

- Всё это сон, - ответил ведун. Большего от него было не нужно – и он замер чуть в стороне от кучи-малы, изображавшей яростное побоище, сам при этом изображая искреннюю заинтересованность происходящим.

- И чего же вы хотите? – обратился Дит к нам.

- Вопрос в том, чего хотите вы... Сергей Данилович.

Дит задумался. Одна голова – хорошо, а тремя сразу – как?

Долго он думал.

- А что будет, если я проснусь?

- Хотите проверить? – спрашиваю.

- Хочу, - усмехается, заставив Семёна схватиться за меч. – Но больше всего я хочу получить три дня и три ночи – и закончить тот бой. Вы ведь знаете, где остальные Кольца?

Я знал.

- Идите, - просто сказал он. Даже плечами пожал – мол, чего мы ждём?

- А что взамен? – спросил Семён настороженно.

- Приятные сны, - пообещал Дит. – Для всех.

Что произошло потом – я не понял. Понял только, что я уже не ТАМ...

А потом Женька лупил у меня на глазах каких-то двоих, а я окликал его, а он спрашивал у меня:

- Который из двоих?

Если бы я сам это знал. Я-то был уверен, что я – это я. Но в последнее время уже не был уверен в том, кто же я на самом деле. Отражение отражения, зеркало в зеркале...

- А который из нас тебе больше нужен? – спросил я поэтому. Пусть уж он выберет, кем мне быть.

Женька улыбнулся...

- Где Кольцо?

- Ты об этом?

- Пойдём со мной. Всё-таки с нас все начиналось...

Сергей Данилович Крухов. От первого лица

Трамвая всё не было. Был бидон с маслом, вредная бабка была, был сумбур в голове... А вот трамвая не было. Да и откуда ему взяться в кабинете?

А откуда все эти взялись? Если бы на входе стоял постовой, было бы на кого злиться. Но постового не было по причине выходного дня, а в кабинете было очень много посторонних. А может, не так уж и много? Может, только я один - посторонний? Может, мне уйти?

Смотрю на этого, похожего на чёрта, и вижу, что меня не выпустят... Жаль, что через кабинет не проходит всё-таки трамвайная ветка – всё какой-то выход, пусть и сломя голову... Или – очертя голову? Чёрт знает что!

Все молчат и смотрят на меня, отчего я начинаю испытывать неудобство. Будто на потолке сплю, в самом деле. А одеяло спадает.

Ну, чего вы уставились? Что со мной не так?

Пытаюсь закрыть глаза, чтобы отвлечься от происходящего – бесполезно. Просто теперь я вижу их как бы в сумерках. Парень, похожий на чёрта, становится похож на вполне нормального человека. Девушки, кажется, не меняются, хотя всё время кажется, будто они не сидят неподвижно в не особенно удобных креслах в моём кабинете, а застыли в не особенно удобных позах на льду какого-то гигантского озера с длинными ножами – или мечами? – в руках, и заняты явно не фигурным катанием, и даже не хоккеем. Хотя, фигуры застывших рядом с ними в не менее неудобных позах, наводят на мысли о Национальной Хоккейной Лиге и команде с забавным названием "Дьяволы", уж и не помню, из какого города...

Изменилась и бабка... Да полно тебе, старший следователь Крухов! Какая ж это бабка? Если, конечно, в глаза не смотреть... А не смотреть нельзя, потому что глаз отвести невозможно. Разве что открыть их снова – и смотреть на то, что есть.

- Я дам тебе три дня, - сказала мне бабка, которая вовсе не бабка, прежде, чем я успел открыть глаза. И ещё - я успел заметить три Кольца у неё в руке...

А потом ослеп от света, ударившего под поднятые веки, выжегшего меня изнутри – и заполнившего меня своим сиянием. Один свет от меня и остался.

Парень, недавно походивший на чёрта, теперь был сущий ангел – даже крылышки имелись за плечами и что-то вроде нимба над головой. Девушки сохранили неподвижность и воинственность, а вот их враждебное окружение преобразилось к лучшему. Не помню, есть ли в НХЛ команда из Лос-Анджелеса? Потому что застывшие вокруг девушек вооруженные создания были самые что ни наесть "анжелес"...

- И три ночи, - сказала бабка, которая и не бака вовсе – если в глаза не смотреть.

И я перестал смотреть – и видеть перестал, что понятно. Открыл глаза – и снова оказался у себя в кабинете. Девушки сидели в креслах, бабка маячила перед столом... Только парень был снова похож на чёрти что, чем очень меня удивил. От удивления я решил выругаться погрубее, но закашлялся, отчего вместо великого и могучего трёхэтажного мата из горла вырвалось какое-то хриплое карканье...

Парня тряхнуло от изданных мною звуков – и он принял обычный человеческий вид, после чего оглядел себя с ног до головы с удивлением, а меня – с уважением, что ли?

- Три дня и три ночи, - пробормотала бабка, кажется, даже не заметившая перемен, случившихся с этим парнем – Сашей, кажется? – Три дня и три ночи. Три и три...

- Три и три... Дырка будет, бабуля, - сказал я почти ласково. - Шли бы вы все отсюда? А? Как вы мне надоели!

- Нельзя, чтобы все, - сказала старая. – Мы – это ещё ладно. А чтобы все тебе надоели – нельзя.

"Где же трамвай?" – подумал я, затравленно оглядываясь.

И дверь отворилась.

Я подумал сначала, что у меня двоится в глазах.

- А вот и Женя с Семёном, - сказала одна из девушек, поднимаясь им навстречу.

- С Семешом, - то ли поправила подругу, то ли добавила вторая.

А я смотрел на троих вошедших. Один действительно был Женей – с ним-то я уже знаком. Зато второй и третий, двигавшиеся синхронно, словно два отражения одного человека, словно отражения друг друга... Или у меня просто двоится в глазах?

- Как там Старый? – спросила у вошедших старая ведьма.

- Бьются они там, - сказали одновременно оба отражения. – Все бьются. А мы за ним вот, - и оба кивнули в мою сторону.

"Не пойду! – истерически подумал (хорошо хоть не закричал) я, стараясь отодвинуться от них подальше. – Это всё дурной сон! Дурной сон после трёхдневной попойки!".

Я усиленно щипал себя за все возможные места, желая вырваться из этого кошмара...

А потом мне стало страшно – что за пробуждение тебя ждёт, Сергей Данилович? Может, не было никакой трёхдневной попойки? Может, вообще ничего не было? Не было – всего? А всё это – сон...

- Всё это сон, - сказал этот, единый в двух лицах. – Твой сон...

Тот, который Женька, протянул одному из тех, которые Семён, колечко. Такое же было на руке у той, которая Наташа. Она подошла к одному из Семёнов.

- С милым рай и в шалаше? – спросила она, улыбаясь и снимая кольцо с пальца.

- Там мы его и построим. И шалаш, и сам рай, если придется, заново, - сказал только один из двоих Семёнов, нарушая синхронность. Он не улыбался. А в глазах у него плескались страх и боль. И я даже знал, почему. Почему-то я это знал...

Наташа, сняв кольцо, начала медленно оседать на пол – её едва успела подхватить мигом ударившаяся в слёзы подруга Алёна...

Мало кто, кроме меня, видел, что Наташа стоит чуть в стороне, выжидающе глядя на одного из Семёнов – того, который обещал ей рай... Он не заметил ни её, ни этот её взгляд. Второй Семён в это время посмотрел на меня – и протянул кольцо. Такое же, как то, что сняла сейчас Наташа, кольцо, которое ему отдал Женька.

- Лучше бы это был трамвай, - сказал я, позволяя серебристой змейке обвить мой палец. Кажется, никто меня не понял, но это было и не важно уже.

Я знал, на чью руку будет надето Кольцо, снятое Наташей, и знал у кого на руке окажется третье. Их ведь три, старуха? Три дня и три ночи... Три и три... Дырка.

Чёрная дыра.

Провал.

Сон...

От первого лица

Что-то едва ни разбудило меня. Я уже совсем было собрался открыть глаза...

- Ты спи, милый, - произнёс кто-то близкий совсем рядом.

И я спал.

И видел хороший сон.

Про всех.

Для всех.

За всех.

Взгляд со стороны

Яркий свет ударил в глаза, дальше – тьма. Постепенно, нарушая непроглядность этой черноты, перед глазами проступают круги – один в другом, разного цвета, разной ширины... Всего их девять.

В самом центре – человек. Самый обычный, самый средний, самый... Тот самый человек. Средний – между большим и малым, великим и ничтожным, светом и тьмой, добром и злом. Средний – потому что в самом центре, на полпути от крайности до крайности, от края до края. Он стоит, слегка балансируя вытянутыми в стороны руками, сохраняя любой ценой шаткое равновесие, не желая приближаться к краю. Ему не важно, что это за край, и что за этим краем. С одной стороны рождение, с другой – смерть, но только здесь, в центре, в неустойчивом равновесии – жизнь.

На пальце правой руки у человека – кольцо в виде змейки, кусающей себя за хвост. На безымянном пальце. Обручальное? Кто его знает - но он обречён на безымянность среди окружающей вечности...

Ему это снится. Всё снится – и крайности, и вечность, и центр всего. Сон – то, что между былью и небылью. Тоже ведь середина. Самый центр. В самую точку. В белый свет, как в копеечку...

Человек пошатнулся – как от удара, как от укола, как от выстрела. Лишь чуть пошатнулся – в сторону одной из крайностей. И вот уже на том краю появляется кто-то, похожий на человека... Он красив и страшен одновременно – две крайности из множества других, меж которыми замер, храня хрупкое равновесие, человек. И вот теперь равновесие нарушено. На самую малость, но... И тот, кто прекрасен и страшен, стоит на самом краю, перевешивая, перетягивая ближе к себе замершего в центре – сейчас он соскользнёт. К краю, на край, за край!

- Я знаю тебя! – говорит стоящий в Центре.

- Конечно, - улыбается стоящий на краю. – Наши лица похожи настолько, что можно решить, будто это оно лицо.

- А разве не так? – удивляется стоящий в Центре.

- Уже нет. Пока нет. Но приди сюда, - указывает он на свой край, - и мы снова станем единым целым...

Слишком страшно подойти к краю...

- Есть и другой край, - говорит кто-то третий.

Стоящий в центре резко оборачивается на голос, качнувшись в другую сторону, противоположной тому краю, куда он мог вот-вот соскользнуть. И с этой другой стороны стоял другой человек. Другой?

- Ты прав, наши лица похожи, - улыбнулся стоящий на краю. – Это одно лицо...

- Это моё лицо! – говорит тот, что стоит у другого края.

И эти двое начинают свой путь к центру, раскачивая мир под своими ногами, нарушая хрупкое равновесие. И человек в центре судорожно хватается руками за воздух, надеясь сохранить, вернуть всё на свои места, не сорваться за край...

- Это лишь сон, - утешает, убеждает он себя, продолжая тщетные попытки удержаться в середине.

- Сон, - соглашаются оба, идущие к нему с двух сторон.

Из края в край. У монеты две стороны, - бессмысленно крутится в голове, - у палки два конца, в баскетболе два кольца...

Кольца!

Стоящий в центре смотрит на идущих от края. На их руках такие же кольца.

Но это – лишь сон.

***

- Это Ад или Рай? – спросила девушка у парня.

- Это сон, Наташа, - ответил он.

- Тогда я не хочу просыпаться.

- Нам с тобой это уже не грозит, - сказал парень, впрочем, безо всякой грусти в голосе. – Этот сон не кончится.

Они были вместе, и им было уже совершенно не важно всё остальное. С милым рай и в шалаше. И в Раю с милым рай, и в Аду...

Этот сон не кончится.

***

Конвей не сразу понял, что остался один – никто не нападал на него, никто не дрался с ним плечом к плечу. Всё ушло куда-то в сторону, а рядом осталась только удивлённая тишина.

Тишина. И ещё – мгновенно напомнившая о себе боль в обрубке правой руки. "Вот уж правда, - пришло в голову, - когда левая рука не знает, что творит правая... Даже где она, не знает". И снова боль. Хотя, так, наверное, и должно быть – это же всё-таки Ад. За все грехи – своя цена. Поднял руку на то, что тебе не по плечу – вот тебе руку по плечо и отхватили.

Но такая боль!..

- Ну же! Добейте меня! Кто-нибудь!

Никто не откликнулся. Наверное, это тоже наказание.

***

Натла ещё пару раз махнула мечом перед собой, рассекая воздух. Рядом были Иленка, чуть в стороне – Ежен, только что неудачно закончивший свой прыжок, другие, также недоумённо кромсающие воздух...

- Что происходит, Старый? – спросила Натла. – Где Конвей с его воинством? Где Дит с троицей своих любимцев? Где этот пацан с красной тряпкой на шее?

- Сон закончился, Натла, - ответил Старый, пряча меч. – И я бы не особенно спешил уходить из этой Яви.

Рядом шевелились, переглядывались, переговаривались другие спящие со смертью. Удивлялись, некоторые ревели во весь голос, кто-то пытался что-то сказать, но не находил слов... Будто только на свет народились. Или только проснулись. И не стоит торопиться покидать эту Явь. Ад подождёт, да и Рай никуда не денется... Не стоит торопиться.

- Идём, - сказал Старый, и все заторопились домой – встречать первую ночь во всеоружии – под одеялом, с закрытыми глазами... Где только одеяла взять в посёлке спящих со смертью? Хотя сейчас это не важно. Лишь бы сон был добрый.

- Ты идёшь, Натла? – спросила, отстав от остальных, Иленка-подружка.

- Конечно, - ответила та, вытирая слёзы и не спеша уходить отсюда. Неужели, сон закончился? И теперь...

- Ты не меня случайно ждёшь? – спросил как из-под земли появившийся Саша. Как чёрт из табакерки. Как...

Натла утерла предательские слёзы (наверное в Коците подхватила – там ведь сплошное предательство) и зло глянула на Сашу.

- Тебя жду, - сказала она голосом, от которого ничего хорошего ждать не приходилось. И действительно – через секунду Саша не знал, что ему делать и куда себя деть – потому что Натла заревела снова, на этот раз во весь голос, что называется, от души.

Сергей Данилович Крухов или кто-то ещё. От первого лица

Я слышал про раздвоение личности. Но вот растроение – это уже перебор. Тем более, если на себе это испытать.

Словами этого не передать, руками от этого не отмахаться, глаза б мои этого не видели...

Короче, я был очень расстроен. И растроен заодно.

Самым главным оказалось удержать равновесие – сам не знаю, почему я так решил, но изо всех последних сил балансировал всем, чем только мог. И испуганно жмурил глаза, боясь увидеть то, что меня окружает. Боясь встретиться взглядом с одним из тех двоих, что с неотвратимостью трамваев двигались в мою сторону, каждый от своего края, размахивая опасного вида колюще-режущими предметами, сопровождаемые каждый несметным полчищем бог их ведает, чёрт их знает, кого. Мелькали рога, копыта, крылья, хвосты – и колюще-режущие предметы в неприятном изобилии, наводящие на странные мысли о бренности всего сущего...

С одной стороны меня слепил яркий свет, по другую сторону расположилась уютно непроглядная тьма.

Что будет, когда всё это столкнется, сольётся воедино?

И где всё это столкнется?

Но я уже знал – где. И знал, что за Кольцо у меня на пальце, и у кого ещё два таких же...

- Это лишь сон, - пытался убедить я сам себя, чувствуя, что почва вот-вот уйдёт из-под ног. – Всего лишь дурной сон. Сейчас я открою глаза, и всё кончится...

Всё кончится?

Всё кончится, если я открою глаза. Всё...

А потом я почувствовал, как всё-таки столкнулись эти двое, идущие каждый от своего края, каждый со своей крайностью. Столкнулись – в самом центре, в середине, в сердце...

***

- Сколько лет вашему мужу? – спросил молодой доктор у заплаканной супруги Сергея Даниловича.

- Четвёртый десяток пошёл...

- И уже инфаркт! Вы за ним получше присматривайте. Поменьше волнений, побольше свежего воздуха. И, конечно, крепкий здоровый сон...

***

Врачи продержали Сергея Даниловича ровно трое суток. Три дня и три ночи.

- Не забывайте! Крепкий и здоровый сон! – напутствовал врач.

Конечно, попробуй забудь про этот сон...

***

- Вот, - сказал Женька, протягивая кольцо. Просто кольцо. – Это тебе.

- Ты хорошо подумал? – спросила на всякий случай Алёна.

- Хорошо.

- Ну и хорошо.

И всё у них будет хорошо. Не жизнь – сон.

***

Геннадию Евгеньевичу Короткову раз за разом снился один и тот же сон – какой-то обнаглевший молокосос раз за разом бил его ногой по голове. На кого ногу поднял, щенок! После этого, поднявшегося волной из глубины души возмущения, обычно в голову приходил вопрос, для каких таких естественных надобностей поднимают ноги щенки. Вслед за вопросом приходил естественный ответ, от которого становилось горько и обидно. От головной боли, горечи и обиды Геннадий Евгеньевич вскакивал и начинал кидаться на людей. Люди встречали подобное проявление чувств непониманием, начинали крутить руки и тыкать шприцами в мягкие места. После этого Геннадий Евгеньевич проваливался в сон, в котором он лежал в огромной выгребной яме, и чертовски неприятные личности над ним смеялись. Коротков просыпался – и снова ему казалось, что его бьют ногами по голове. И снова было обидно и больно. Снова и снова...

***

В глазах у Неё жила осень. Золотая и светлая. И он тоже жил у неё в глазах – и что им двоим жизнь, смерть, сны?

Просто осень. Золотая и светлая...

Снова и снова – и зима, весна, лето пролетали незаметно, мгновениями, единичными кадрами в долгой ленте.

Осень...

Что-то вроде путеводителя от Данте для тех, кто ТАМ ещё не был (без подробностей, просто перечисление по порядку: какой Круг или Небо и кого там можно встретить)

Лес грехов.

Холм спасения.

Ад.

Врата Ада.

Ничтожные.

Переправа через Ахерон.

1 круг Лимб – некрещёные младенцы и добродетельные нехристиане.

2 круг - сладострастники. Минос.

3 круг - чревоугодники. Цербер.

4 круг - скупцы и расточители. Плутос.

5 круг – гневные. Стигийское болото. Флегий.

Город Дит. Врата Дита. Фурии.

6 круг - еретики.

7 круг - насильники над собой и ближним. Минотавр. Флегетон (река). Кентавры

1 пояс - насильники над ближним и его состоянием (убийцы, разбойники, тираны).

2 пояс - насильники над собой и своим состоянием – самоубийцы и моты.

3 пояс - насильники над естеством – содомиты.

Водопад. Герион.

Продолжение 3 пояса – насильники над естеством и искусством (лихоимцы).

8 круг - обманувшие недоверившихся (Злые Щели).

1 ров - сводники и обольстители. Бесы с бичами.

2 ров - льстецы.

3 ров – святокупцы.

4 ров – прорицатели.

5 ров – мздоимцы. Бесы с баграми.

6 ров – лицемеры.

7 ров – воры.

8 ров - лукавые советчики.

9 ров - зачинщики раздора.

10 ров:

- поддельщики металлов;

- поддельщики людей;

- поддельщики денег;

- поддельщики слов.

Колодец гигантов.

9 круг Коцит - обманувшие доверившихся.

1 пояс - Каина - предатели родных.

2 пояс - Антенора - предатели родины и единомышленников.

3 пояс - Толомея - предатели друзей и сотрапезников.

4 пояс - Джудекка - предатели благодетелей. Люцифер, Иуда, Брут, Лонгин.

Чистилище.

Умершие под церковным отлучением (= ничтожные).

1 ступень предчистилище.

1 уступ - нерадивые.

2 уступ - нерадивые, умершие насильственной смертью.

Долина земных властителей.

2 ступень (= 1 круг) гордецы.

3 ступень (= 2 круг) завистники.

4 ступень (= 3 круг) гневные.

5 ступень (= 4 круг) унылые.

6 ступень (= 5 круг) скупцы и расточители.

7 ступень (= 6 круг) чревоугодники.

8 ступень (= 7 круг) сладострастники.

9 ступень Земной рай.

Река Лета.

Древо познания.

Река Эвноя.

Рай.

Сфера огня.

1 небо – Луны. Нарушители обета.

2 небо - Меркурия. Честолюбивые деятели.

3 небо – Венеры. Любвеобильные.

4 небо – Солнца. Мудрецы:

- 1 хоровод;

- 2 хоровод;

- 3 хоровод.

5 небо – Марса. Воители за веру.

6 небо – Юпитера. Справедливые.

7 небо – Сатурна. Созерцатели.

8 небо – звездное. Торжествующие.

Три испытания – в вере, в надежде, в любви.

9 небо – кристальное. Перводвигатель.

Ослепительна точка и девять ангельских кругов.

Эмпирей. Лучезарная река. Райская роза.

Бог.