Двуглавый. Книга третья

От автора

Итак, третья и заключительная книга о двух людях в одном теле. Собственно, на три книги цикл и планировался, затягивать повествование или развивать его в титанический (по моим, разумеется меркам) сериал я не собирался.

Проды пока планирую выкладывать в привычном средне-субботнем режиме (т.е. по средам и субботам), насколько смогу этот режим выдержать дальше, время покажет — мне в ближайшем будущем предстоит множество дел вдали от письменного стола и компьютера.

Как это у меня обычно бывает, бесплатный фрагмент будет довольно длинным, в треть книги — мне нравится, когда вы покупаете мои книги осознанно, а такого фрагмента на понимание, нужна вам книга или нет, более чем хватит.

Что до содержания — вот и посмотрим, насколько у меня получится оправдать ваши ожидания. Но в любом случае я буду стараться.

Приятного чтения!

Ваш автор

Глава 1. Туда и обратно

— За дорогой бы лучше следил! — пресёк я поток тёзкиных рассуждений, — нам сейчас только не хватало в аварию попасть...

Интересно, предвидел я или накаркал? Буквально через пару секунд ехавшая перед нами потрёпанная зелёная «Кама» вдруг ни с того ни с сего сбросила скорость, и столкновения удалось избежать то ли чудом, то ли благодаря водительскому мастерству дворянина Елисеева, что, впрочем, я воспринимал одинаково — как тёзке удалось извернуться и не врезаться этому дураку в жестяную задницу его машинки, я, честно сказать, так и не понял. И ведь, случись что, нам бы ничего не было — «Яуза» и в родной-то комплектации машина исключительно прочная и тяжёлая, а уж тот броневичок, которым дворянин Елисеев управлял сейчас, несчастную «Каму» просто смял бы в лепёшку, но пришлось бы остановиться, а вот это в нашем положении было до крайности нежелательным.

— Дорожным сообщите, придурка этого остановить бы да потрясти, — подал голос с заднего сиденья унтер-офицер Дягилев. Говорил он, понятно, не в пространство, а в микрофон — машина имела радиостанцию.

Да, охрану дворянину Елисееву обеспечили ого-го какую. Навороченная «Волга», вроде той, на которой тёзку возили в Михайловский институт и обратно, но с тем же ефрейтором Фроловым за рулём, вахмистром Чучевым и унтер-офицером Прониным как пассажирами, да ещё и Дягилева тёзке в машину подсадили, целую операцию провернули, чтобы сделать это незаметно для любых возможных соглядатаев.

Если что, это тёзка возвращался из Покрова в Москву, Денневитц всё же решил, наконец, что пришло время для такой операции. Готовили её тщательно и старательно, Воронков несколько раз мотался между Москвой и Покровом, устаканивая детали с Грековым, да и по столице Дмитрию Антоновичу пришлось побегать, налаживая взаимодействие с московскими сыщиками, и вот когда всё уже, как нам всем казалось, было предусмотрено, проверено и перепроверено, дворянин Елисеев отправился в родной город.

Не могу оценить, перестраховался Денневитц или, наоборот, блестяще всё спланировал, но сам выезд его столь тщательно охраняемого подчинённого из Москвы обставили красиво. Ночью в дом госпожи Волобуевой, где раньше квартировал дворянин Елисеев, доставили загримированного под него чиновника дворцовой полиции, тот утром вышел, отправился на автостоянку, сел в тёзкину «Яузу» и двинулся к Владимирскому тракту. Ближе к той Яузе, которая без кавычек, потому что река, машину по-тихому припрятали в одном из неприметных проездов между тамошними заводиками и складами, откуда потом она с фальшивыми номерами отъехала в Кремль, а из соседнего тупика выехала «Яуза» из кремлёвского гаража с номерами тёзкиной машины и самим тёзкой за рулём. Хорошо, что почти все «яузы», кроме тех, что экспортируют в жаркие страны, красят в чёрный цвет, и вообще выполняют в едином дизайне — выдать одну машину за другую не так уж и сложно. Тут же к нам пристроилась машина с охраной и уже вскоре тёзка вырулил на Владимирский тракт и принялся наматывать на колёса километры, отделявшие его от отчего дома, неутомимо и неуклонно количество тех самых километров сокращая. Уже в Покрове, когда тёзка свернул с тракта к дому, местные полицейские и прибывшие из Москвы дворцовые устроили исчезновение машины охраны из поля зрения вероятных нежелательных наблюдателей, и через пару минут тёзка въехал во двор дома Елисеевых — прямо как в старые добрые времена, когда он перемещался между Покровом и Москвой исключительно за рулём своей «Яузы». Объяснив положение отцу, тёзка получил заверения в том, что даже никто из прислуги в эти дни в гараж не попадёт, чтобы вдруг не заметить подмену автомобиля. Сам подполковник Елисеев, однако, замаскированный броневичок внимательно осмотрел, хотя особого восторга автомобиль у Михаила Андреевича не вызвал. Оно и понятно — как человек военный, Елисеев-старший привык к совсем другим бронемашинам, на фоне которых частично бронированная и ничем не вооружённая «Яуза» смотрелась не очень-то и серьёзно.

Дома очередному возвращению младшего сына, ясное дело, обрадовались, и не только самому факту того возвращения, но и тому, что, как и в прошлый свой приезд, Виктор впечатлил родных своими успехами — теперь его форменный сюртук украшали петлицы не внетабельного канцеляриста, а аж целого зауряд-чиновника. [1] Оно, конечно, есть куда расти и дальше, но для получения первого классного чина тёзке надо закончить университет. Впрочем, до этого исторического события осталось не так и долго...

Программа пребывания свежеиспечённого зауряд-чиновника Елисеева в отчем доме чем-то из ряда вон выходящим не отличалась — родные пересказывали тёзке домашние и городские новости и тут же заваливали его вопросами о московской жизни и служебных достижениях, тёзка изо всех сил старался выдерживать баланс между стремлением показать, какой он незаменимый человек на службе, и соблюдением служебной тайны, поэтому его рассказы изобиловали красноречивыми недоговорками, многозначительными умолчаниями, а иной раз, чего греха таить, и сознательным искажением действительности с элементами откровенного хвастовства. Но семье слушать всё это явно нравилось, отец, мать и сестрёнка переполнялись гордостью за младшего. Обычно все эти разговоры происходили за общим столом — подполковник Елисеев каждый день находил время для присутствия на семейном ужине, а субботу с воскресеньем, пришедшиеся на побывку сына, вообще провёл дома полностью, да и старшая тёзкина сестра с мужем как раз на выходных и зашли.

Собственно, разговор с Ольгой и вспоминал дворянин Елисеев, когда я так своевременно посоветовал ему более внимательно следить за дорогой. Но тёзку я всё же понимал, было чего ему вспомнить...

Как и в прошлый раз, тёзка со старшей сестрой нашли возможность поговорить с глазу на глаз, пока её супруг рассказывал, какие нововведения готовит для жителей Покрова городская дума — Ольга и так уже знала, а тёзку, как теперь уже московского жителя, эти новшества не особо интересовали. Дворянин Елисеев пригласил сестру в Москву на обследование и обучение в Михайловский институт, и не так уж сильно покривил душой, подавая приглашение как свою протекцию.

— Да ты, Витя, смотрю, в этом своём институте прямо в начальство выбиваешься, — явный интерес сестра попыталась спрятать за лёгкой подначкой.

— Ну, в начальство мне пока рановато, — с притворной скромностью возразил тёзка, — но кое-чего я уже достиг, и моё слово в институте теперь далеко не последнее. А учить тебя будет сама Эмма Витольдовна Кошельная, она у нас главная по целительской части.

— Кошельная? — переспросила Ольга. — А к доктору Кошельному она какое-то касательство имеет?

Ну да, если даже тёзка знал, кто такой доктор Кошельный, то старшая сестра и подавно. Хирург был и правда выдающийся, газеты постоянно его восхваляли, и даже спустя почти десять лет после смерти этого заслуженного врача ещё помнили.

— Вдова, — ответил тёзка.

— Ты тоже у неё учился? — заинтересовалась сестра.

— Да, и учила меня она, и исцеляли непростых пациентов мы с ней не раз и не два вместе, — сдержанно похвастался дворянин Елисеев, — но, сказать по чести, мне до неё в целительстве далеко.

— Далеко? — в голосе Ольги отчётливо ощущалось недоверие. — Я же видела, что и как ты в прошлый раз сделал с Антоном! Что же тогда может эта Кошельная?!

— Сама скоро увидишь, — усмехнулся тёзка.

— Да уж точно увижу, — сестра усмехнулась в ответ, только её усмешка получилась какой-то растерянной. — Но ты, Витя, совсем другим стал, прямо будто и не ты вовсе...

Тёзка напрягся. Такие разговоры, тем более с близкими людьми, нас с ним как-то не радовали. Ладно, Эмма, с ней отношения особые, ей, раз уж она сама докопалась, нашу с дворянином Елисеевым подноготную знать дозволялось, но вот неконтролируемое расширение круга таких знающих в наши планы никак не входило и заранее рассматривалось как недопустимое.

— Я это, Лёля, я, — попытался он успокоить сестру. — Всё тот же я. Просто научился всякому... Ты тоже научишься.

Ответить Ольга, к счастью, не успела — в комнату вошёл её муж и предложил потихоньку собираться домой, благо, время было уже позднее.

Вот тёзка и припомнил эту беседу, заодно отметив и в сестре женскую проницательность. Да, это они, милые и красивые, умеют. Но ничего, тут мы справимся, лично я испытывал в том полную уверенность. Сестра всё-таки не любовница, и на такой уровень, когда человека можно, что называется, прочувствовать, как оно получилось у Эммы, ей никогда не выйти. Да и ладно. Интересно, дорожная полиция того оленя на «Каме» остановила или как?

У нас же всё пока шло тихо, мирно и спокойно. Выехал дворянин Елисеев в Москву вечером, но не поздно, чтобы на пустом ночном шоссе присутствие второй машины не бросалось в глаза. Унтер-офицера Дягилева тёзке подсадили незаметно, а увидеть со стороны присутствие в машине пассажира было невозможно благодаря занавескам на окнах задних дверей. До самой Москвы никаких происшествий не случилось, смена машины с охраной, чтобы она не успела примелькаться возле «Яузы» с тёзкиными номерами, тоже прошла аккуратно и чётко, и в столицу мы въехали в смешанных чувствах — с одной стороны, радуясь, что обошлось без приключений, с другой же мучаясь неизвестностью, какие события за отъездом из Покрова уже последовали и какие последуют в ближайшее время. На сей раз для посторонних наблюдателей, если бы, конечно, таковые нашлись, машине предстояло потеряться в переулках между Николоямской улицей и одноимённой набережной, что и было исполнено быстро и аккуратно. Тёзка пересел в «Волгу» охраны и его повезли в Кремль, а бронированная «Яуза», изображавшая тёзкину, двинулась к Посланникову переулку, где, согласно плану операции, уже дежурили дворцовые и московские полицейские под общим руководством Воронкова.

— Как отдохнули, Виктор Михайлович, как доехали? — с улыбкой спросил надворный советник Денневитц у явившегося на доклад тёзки.

— Благодарю, Карл Фёдорович, неплохо, — начальственную заботу дворянин Елисеев принял с лёгким поклоном. — За исключением мелкого инцидента с неумелым водителем на дороге.

— Да, мне доложили, — Денневитц жестом предложил тёзке сесть и сел сам. — Дорожная полиция его остановила и как следует допросила. К нашему делу он никакого касательства почти наверняка не имеет, но на всякий случай какое-то время будем за ним присматривать.

— А по нашему делу новости есть? — раз уж беседа пошла в подчёркнуто неуставной форме, дворянин Елисеев посчитал возможным задать начальнику вопрос.

— Есть, — улыбка Денневитца превратилась было в хищный оскал, но надворный советник тут же вернул своему лицу бесстрастное выражение. — Телефонные звонки из Москвы в Покров отследили. Все они, кроме двух последних, были сделаны из московской конторы Русско-Балканской торговой компании, из кабинета некоего Вениамина Борисовича Перхольского, а последние два раза он звонил в Покров из своей квартиры. Совершив последний звонок через четверть часа после вашего выезда, Перхольский позвонил в доходный дом госпожи Февралёвой, предоставляющей своим жильцам и постояльцам доступ к телефону, откуда через неполных десять минут последовал телефонный звонок в трактир Еропкина в Малом Трёхсвятительском переулке. Февралёва, её управляющая и Еропкин арестованы, за Перхольским пока что установлен негласный досмотр. Греков в Покрове арестовал вашего соглядатая, его уже везут в Москву. Но главное тут не это...

Тёзке очень хотелось воспользоваться паузой, сделанной Денневитцем, чтобы перевести дух, и спросить, что же именно тут главное, но он не успел — пауза оказалась очень короткой, и надворный советник продолжил:

— Главное, Виктор Михайлович, вот в чём. Во-первых, поймать человека, принявшего звонок в доме госпожи Февралёвой и позвонившего в трактир Еропкина, не удалось, а это, очень на то похоже, и был наш неуловимый Яковлев.

Вот же чёрт! Опять ускользнул! Везуч, паскуда... Хотя нет, какое там, к свиньям собачьим, везение, это умение, это навыки конспирации. Лишний кирпичик в версию о пройденной Яковлевым профессиональной шпионской подготовке, к слову сказать.

— Во-вторых, — излагал далее Денневитц, — у автомобильной стоянки возле дома госпожи Волобуевой некий субъект, дождавшись прибытия автомобиля, исполнявшего роль вашего, направился к нему, на ходу доставая пистолет. Открыть стрельбу он не успел, полицейские его моментом скрутили, личность субъекта пока что не установлена, но Дмитрий Антонович уже над тем работает.

Ах ты ж, мать его наискось! Сработало-таки! Это, если что, была тёзкина реакция — мою тут изложить невозможно, я такое и вслух не везде решился бы сказать, а уж в письменном виде ну просто нигде и никак. Нашёл, значит, Яковлев исполнителя, чтоб их обоих...

— Ладно, Виктор Михайлович, идите пока отдыхать, — объявил Денневитц. — Завтра много работы. Мало того, что нам необходимо будет допросить всех арестованных, их за время тех допросов может и прибавиться. Идите, Виктор Михайлович, я и сам пойду уже...

Да уж, прямо добрый дядюшка, а не начальник... Но, как ни крути, Денневитц прав — работы завтра будет выше крыши, и отдохнуть перед ней уж точно не помешает.

— Премного благодарен, Карл Фёдорович, — мне даже не пришлось подсказывать, чтобы тёзка подпустил в голос побольше теплоты, дворянин Елисеев и сам принял начальственную заботу с должной признательностью, и скрывать эту признательность не собирался.

Добравшись до своих апартаментов в Троицкой башне, дворянин Елисеев совершил все положенные на сон грядущий процедуры и завалился в постель. Отключился тёзка быстро, с его молодым организмом это не проблема, так что предаться размышлениям я мог в тишине и спокойствии.

Итак, очередного исполнителя Яковлев всё-таки нашёл. Нашёл, кстати, быстрее, чем Яшку Мелкого после Голубка. Слух о нанимателе, все наёмники которого плохо кончают, Воронков в уголовный мир запустил, но, похоже, ожидаемого эффекта это не дало. Плохо, конечно, но деваться некуда, что имеем, то имеем.

Плохо и то, что Яковлеву в очередной раз удалось скрыться. На везение, как я уже подметил, это никоим образом не тянуло, выдавая в действиях фигуранта определённую и неплохо отработанную систему. Но если одни люди такую систему придумали, то другие, имея представление о том, как такие системы работают, могут понять механизм её действия, а значит, и предсказать события, что в рамках работы системы должны произойти, и вычислить, где и когда эти самые события будут иметь место. Тем более, резко выросло количество известных нам людей, с которыми этот неуловимый Джо контактировал, причём люди эти находятся у нас под арестом. Хорошо это тем, что чисто по теории вероятности заметно повышает наши шансы зацепиться хоть за что-то, что может привести нас к цели. Собственно, именно поиск этих зацепок и станет главной целью завтрашних допросов.

Что ж, итогами своих размышлений я остался доволен. Всё вроде как логично, подкопаться не к чему, а что не так много конкретики, так это дело наживное и уж завтра её в любом случае прибавится. Вот теперь неплохо бы и самому поспать, чтобы мой разум с утра находился бы в столь же хорошей форме, как организм дворянина Елисеева...

[1] В Российской Империи высшее звание чиновника на гражданской службе, не имевшего классного чина

Глава 2. Допросный марафон

Порядок, определённый Денневитцем для допросов наших арестантов, каких-то возражений у нас с тёзкой не вызывал, пусть Карл Фёдорович мнением дворянина Елисеева на сей счёт интересоваться и не изволил. Тьфу ты, совсем уже на местном официальном наречии заговорил, но тут деваться некуда — с кем, как говорится, поведёшься... Раз уж главным для нас оставался розыск поднадоевшего уже своей неуловимостью Яковлева, то и начинать стоило с тех, кто с тем Яковлевым имел дело последними — с владелицы доходного дома госпожи Февралёвой и её управляющей госпожи Квасовой.

Марина Сергеевна Февралёва, отчаянно и в чём-то даже успешно пытающаяся сохранить былую красоту дама сорока шести лет, вела вполне успешное дело на рынке арендного жилья. Она держала в Москве два доходных дома, и пусть квартиры и комнаты в них никакой роскошью не отличались, жильцы охотно платили ей чуть больше, нежели в обычном съёмном жилье, ведь в её домах они имели доступ к телефонной связи, причём не только сами могли кому-то звонить, но и принимать звонки тоже. Да, телефоны стояли у управляющих, и когда кому-то из жильцов звонили, приходилось отправлять за человеком посыльных, но так всё же лучше, чем никак, и потому желающих поселиться у госпожи Февралёвой хватало. Сама Марина Сергеевна полностью дела на управляющих не перекладывала, и принимала в управлении своими домами самое живое и непосредственное участие.

Только не надо думать, будто для удачливой домовладелицы на первом месте стояла не выгода, а что-то другое, и если снять в её домах квартиру можно было лишь после личного собеседования с хозяйкой и составлением письменного договора, куда вписывались паспортные данные нанимателя, то сдачу комнат в тех домах госпожа Февралёва отдавала на полное усмотрение управляющих, а те сдавали их едва ли не кому попало, и паспортов не спрашивали, довольствуясь именами, которыми постояльцы назывались сами. Довольно быстро выяснилось, что к сдаче комнаты, жилец которой нас интересовал, Марина Сергеевна отношения как раз не имеет, а имеет управляющая этим домом госпожа Квасова. Лжи в словах домовладелицы дворянин Елисеев не обнаружил, поэтому госпожа Февралёва, получив от надворного советника Денневитца строгое внушение и обещание передать сведения о ней московской полиции для решения в предусмотренном законом порядке вопроса о применении административных мер, в расстроенных чувствах отбыла домой, а мы взялись за госпожу Квасову.

В свои тридцать два года Елена Петровна Квасова выглядела этакой кустодиевской красавицей, уж не знаю, состоялся здесь Кустодиев как живописец, или нет. Пышные формы, румяное лицо, русая коса в руку толщиной, свисающая ниже талии — всё как полагается, только вот одевалась госпожа Квасова куда как скромнее кустодиевских купчих. По её словам, подкреплённым записью в домовой книге, дешёвую комнату в верхнем этаже снимал последние четыре дня некий Василий Харитонович Семёнов, описание которого, данное Еленой Петровной, почти один в один совпадало с тем, как описывали Яковлева московские уголовники, коллекционер компромата Бакванский, его секретарь Курёшин и несостоявшийся грабитель банка Шпаковский — не по возрасту крикливо одетый господинчик в годах, а вот на речевые особенности жильца госпожа Квасова внимания как-то не обратила. Впрочем, сообщила нам Квасова и нечто более существенное и интересное: этот же господин и ранее снимал дешёвое жильё в том же доме. Припомнить точные даты Елена Петровна не смогла, но в полиции же не дураки служат — помимо самой Квасовой и её работодательницы, нам доставили и домовую книгу, записи в которой мало того, что подтверждали показания управляющей, но и говорили о том, что в прошлый раз этот «Семёнов» пользовался в доме телефоном в тот самый день, когда погиб несчастный господин Ноговицын, а до того — в день, закончившийся объединением двух разумов в голове дворянина Елисеева. До звания прямой улики эти совпадения, конечно, не дотягивали, но и уровень улики косвенной переросли, что, однако, оставалось для нас лишь утешительным призом, поскольку поганцу опять удалось уйти — по словам Квасовой, покинул он дом почти сразу после звонка.

Выявилась на допросе управляющей и ещё одна неприятная для нас особенность ведения дел в домах госпожи Февралёвой, по крайней мере в том из них, которым управляла Квасова. Телефонных аппаратов в доме имелось две штуки на один номер, один стоял у самой управляющей, второй — в отдельной кабинке, в которой им пользовались жильцы. То есть, теоретически управляющая могла подслушивать разговоры, но никогда этого не делала. Более того, дверь в этой телефонной кабинке имела окно, глядя в которое жилец мог убедиться, что его разговор не слушают. Такая забота о конфиденциальности телефонных переговоров жильцов заметно повышала деловую репутацию госпожи Февралёвой и способствовала привлечению клиентов и, соответственно, росту доходов, но нам-то от того не легче, а совсем наоборот!

Тем временем Денневитцу доставили результаты дактилоскопирования комнаты, снимавшейся Яковлевым, пардон, Семёновым. Никаких его вещей там, понятно, не осталось — по словам Квасовой, и заселялся жилец, и покидал дом с одним и тем же неизменным саквояжем, довольно объёмным, зато всё, за что квартирант мог и должен был хвататься — дверные ручки, ручка на цепи сливного бачка унитаза, краны в умывальнике, графин и стаканы на столе — было обследовано самым старательным образом. Увы, но все эти предметы оказались тщательно вытертыми, и никаких отпечатков на них не осталось. Криминалисты, однако, показали высшую степень добросовестности, и сняли отпечатки пальцев с монет в изъятой при аресте управляющей кассе. Постарались они не зря — с одного из имевшихся в кассе серебряных рублей удалось снять отпечаток, совпавший с отпечатками того самого Василия Христофоровича Яковлева, он же одесский мошенник и аферист по кличке «Джексон», а госпожа Квасова совершенно определённо заявила, что среди денег, заплаченных жильцом, что назвался Семёновым, такая монета была.

Квасову тоже отпустили, на прощание Денневитц настоятельно рекомендовал ей в следующий раз при появлении этого Семёнова сразу звонить в полицию. Большой надежды на то, что Яковлев в очередной раз обеспечит себе доступ к телефону именно в этом доме, мы, конечно, не питали, но чем чёрт не шутит? Раньше-то он этой своей привычке не изменял...

Наскоро перекусив бутербродами с ветчиной и колбасой, да запив их чаем, мы продолжили. Пунктом следующим у нас шла очная ставка трактирщика Еропкина, двух его служащих и некоего Степана Фроловича Рюхина, среди московских уголовников человечка малоизвестного, поскольку сам он был родом из Нижнего Новгорода, где его под кличкой «Рюха» хорошо знали и в преступном мире, и в полиции. Пару месяцев назад Рюхин вернулся с каторги, отбыв там восемь лет за вооружённое ограбление, но в родных краях задержался ненадолго, решив поискать удачи в Москве. Нашёл, да. Только не удачу, а новый билет всё в те же не самые приятные для жизни места.

Хозяин трактира в Малом Трёхсвятительском переулке Матвей Еропкин и его служащие Никита Хренов и Фёдор Никаноров показали, что появился Рюхин в их заведении восемь дней назад, представился нормальным именем, а не кличкой («заведение у нас не для всякой шелупони, ваше высокоблагородие, к нам люди приличные ходют, назвался бы он по воровской кликухе, сей же час выпроводили да впредь бы и не пускали») и попросил хозяина звать его к телефону, если ему позвонят. За такую услугу Еропкин брал с Рюхина двадцать копеек в день. Дальше Рюхин посещал трактир ежедневно, в одни и те же вечерние часы. Заказывал всегда одно и то же, не шикуя, но и не шибко экономя, пил только пиво и понемногу, по два часа сидя с одной кружкой, пялился в «Московский листок», а может, и читал, кто ж его разберёт, сам ни с кем общение не заводил, редкие попытки других посетителей завязать разговор никогда не поддерживал, в общем, вёл себя тихо и спокойно. Звонок ему последовал только вчера, и Рюхин, кратко ответив, что всё понял, спокойно закончил с трапезой и ушёл. Оспаривать слова трактирщиков Рюхин не пытался, кратко подтвердив, что всё так и было. Получив со свидетелей подписи под протоколом, Денневитц со сдержанной важностью поблагодарил Еропкина и его служащих, принёс им от лица службы извинения за ночь под арестом, поинтересовался, есть ли у них претензии к условиям содержания, и, не получив таковых («мы, вашскобродь, люди с понятием, ежели дворцовая-то полиция, дело-то, стало быть, такое, сурьёзное, значится, дело»), пожал каждому руку и приказал Воронкову отрядить господам Еропкину, Хренову и Никанорову провожатого до Спасских ворот. Проникшись важностью честно исполненного ими гражданского долга, названные господа с явным злорадством посмотрели на Рюхина и благополучно нас покинули.

— Приступайте, Дмитрий Антонович, — сказал Денневитц Воронкову, когда тот вернулся. Логично, Воронкову с уголовной публикой беседовать сподручнее.

— Эх, Рюхин-Рюхин, — с укоризной начал сыщик, устроившись поудобнее. — Вот сразу видно, что в Москве ты чужой и раскладов здешних не знаешь...

— А что, начальник, раз я не с Москвы, то глупый, значит? — огрызнулся Рюхин.

— Глупый, не глупый, но что тебя взяли с поличным и поедешь ты снова на каторгу, ты не только мне спасибо сказать должен, но и тем, кто тебя с заказчиком твоим свёл, — усмехнулся Воронков. — В Москве-то все уже знают, что связываться с этим господином себе дороже выходит. Одного, кого он на дело подрядил, прямо на деле и застрелили, а второго он сам же потом и отравил, чтобы тот его не сдал. Так что ты, Рюхин, ещё дёшево отделался...

Если из жалоб Рюхина на то, как несправедливо обошлась с ним судьба-злодейка, убрать матерщину с многочисленными словами-паразитами и заменить воровской жаргон на литературную лексику, картина получалась в чём-то даже интересная... Наслушавшись на каторге рассказов о московских молочных реках с кисельными берегами, о том, как легко и просто спрятаться в Москве после удачного дела, о совершенно невероятном шике, с которым в Москве можно жить на добытые деньги, Рюхин естественным образом принялся мечтать о покорении столицы, и когда после возвращения домой у него как-то не сложились отношения с нижегородским преступным миром, отдохнул немного, достал припрятанную перед арестом заначку, да и подался в Москву.

В столице он воспользовался связями, коими успел обрасти на каторге, и искал такое дело, чтобы напрягаться поменьше, а денег срубить побольше. Так уж совпало, что в это же время Яковлев искал очередного исполнителя своего заказа на дворянина Елисеева. Искал, замечу, без особого успеха — запущенный московской полицией слух возымел действие и никто не хотел связываться с заказчиком, подрядчики которого мрут как мухи. В итоге очередному уголовнику после беседы с Яковлевым пришло в голову, что браться за дело выйдет себе дороже, а вот заработать на этом можно. Этот ушлый малый по кличке «Цыганок» и свёл ненадёжного заказчика с заезжим Рюхой. Не просто так свёл — с Рюхина он взял за наводку на «верное дело» золотые часы, что он получил с Яковлева, узнаем, когда этого Цыганка (он же Васильев Иван Яковлевич) поймают. Очень уж впечатлился Рюхин, узнав, что пришлось ему поделиться заначкой не за наводку на верное дело, а за дохлый номер, вот и сдал хитрозадого посредника...

Но это всё лирика. По разряду же физики у нас проходило стандартное уже для преступного мира описание нанимателя и выявившаяся зацепка, что теоретически могла нас к тому самому, чтоб ему пусто было, нанимателю привести. Яковлев при найме Рюхина передал ему фотографию, или, как говорят здесь, фотокарточку «объекта», и тёзка, глянув на неё, вспомнил, что сделана она была в фотоателье господина Шульмана на Ирининской улице вскоре после того, как дворянин Елисеев поступил в университет. Что ж, спросим, значит, у этого Шульмана, кому и зачем он фото клиентов раздаёт...

Что до прочих подробностей получения Рюхиным заказа на убийство, они, увы, ничего нам не давали. Встречался Рюхин с заказчиком дважды, каждый раз на улице и каждый раз в новом месте, задаток в двести рублей получил ассигнациями, встречу для отчёта об исполнении заказа и получения оставшихся денег уже пропустил, и вряд ли теперь Яковлев будет его где-то ждать, тем более, такой договорённости у них не было. Ладно, будем, стало быть, ловить заказчика иначе... Обидно, конечно, что тёзке на неопределённый срок продлевается проживание в Троицкой башне со всеми его ограничениями, но делать, к сожалению, нечего, придётся потерпеть.

Последним на этот день гостем нашего допросного марафона стал некий Артемий Денисович Грушин, тот самый слишком внимательный сосед, отслеживавший отбытие дворянина Елисеева из Покрова. Несмотря на соседство, тёзка этого Грушина не знал, и теперь нам стало понятно, почему — в допросную его доставили в инвалидном кресле-коляске. Вид господин Грушин имел, прямо скажу, неприглядный — в кресле сидел болезненно исхудавший человек с кое-как побритым сухим и безжизненным лицом, на котором живыми оставались лишь серые глаза. Всклокоченные седые волосы, одежда, уже, похоже, не помнившая лучших для себя времён, и заляпанный не пойми чем плед, укутывавший ноги, только усугубляли картину, довершали же её сложенные на коленях большие, а в сочетании с тонкими запястьями прямо-таки огромные ладони с длинными скрюченными пальцами. Добавьте ко всему этому стойкий запах немытого тела, и вы поймёте, насколько тягостное впечатление Артемий Денисович на нас произвёл.

Уж не знаю, что за недуг одолел господина Грушина, но на его разуме болезнь никак не сказывалась, и показания он давал внятно и связно. Толку, однако, с этих внятности и связности вышло не так много — ничего такого, что выводило бы на заказчика, он не сказал. По словам Грушина, заказ на наблюдение за младшим сыном подполковника Елисеева он получил от неизвестного ему лица по телефону, платило ему это самое лицо пополнением его счёта в банке, кто именно звонил ему и спрашивал, не выехал ли со двора автомобиль Елисеева-младшего, он тоже не знал. Самым же неприятным оказалось то, что лжи в словах Грушина тёзка не почувствовал, но какую-то неправильность показаний всё-таки ощущал. Что-то тут было не так, но понять, что же именно, дворянину Елисееву не помогали ни чутьё, ни соображение.

Положение спас Воронков, задав Грушину вполне уместный вопрос:

— И что же, Артемий Денисович, вот позвонил вам совершенно посторонний человек, предложил до крайности необычный способ заработать, и вы прямо сразу и согласились?

— А что вы хотите? — с вызовом ответил Грушин. — Мне требуется сиделка, лекарства, частые посещения доктора. Всё это стоит денег, знаете ли. Да, у меня есть деньги в банке, но ходить туда я не могу, мне приходится вызывать банковских служащих и заказывать доставку наличных денег на дом, а это опять-таки не бесплатно. Поэтому любой заработок для меня нелишний, тем более такой — мне же больше и не остаётся ничего, кроме как книги читать, да в окно смотреть!

— То есть, Артемий Денисович, если я правильно вас понял, вы приняли предложение мало того, что человека вам не знакомого, так ещё даже и не видели его никогда? — не отставал Воронков. — Как-то странно выглядит, не находите?

— Не нахожу, — расщедриться на развёрнутый ответ Грушин явно не собирался.

— Я так понимаю, — вклинился сообразивший, наконец, в чём тут дело, тёзка, — кто-то вас с заказчиком свёл? Порекомендовал вас ему и заручился вашим на то согласием?

— Нет, — сухо отрезал Грушин.

Ну вот, теперь уже тёзка совершенно явственно ощущал ложь. Был, был кто-то, кто устроил Грушину этот заказ. И этому кому-то Грушин определённо доверял, иначе бы не согласился.

— Поймите, Артемий Денисович, речь идёт о соучастии в приготовлении умышленного убийства, — Воронков попытался припугнуть Грушина, но тщетно.

— Мне нечего больше вам сказать, господа, — только и вымолвил тот.

Глава 3. Итоги, планы и размышления

В который уже раз надворный советник Денневитц показал себя начальником, служить под чьим руководством не в тягость, а местами даже и в радость — прежде чем мы принялись подводить итоги допросной серии, объявил перерыв на обед. Решение не только гуманное, или, как здесь говорят, человеколюбивое, но и почти что своевременное, потому как обычный обеденный час по расписанию мы пропустили, и не знаю, как оно было у Карла Фёдоровича и Дмитрия Антоновича, но молодой здоровый организм дворянина Елисеева прямо-таки настоятельно требовал пополнения запасов питательных веществ в комбинации с приятными вкусовыми ощущениями, так что нас с тёзкой такое распоряжение очень даже обрадовало. Более того, исполнение своего решения Денневитц возглавил лично, подавая подчинённым пример ответственного отношения к столь важному делу, каковым является употребление горячей пищи в благоприятствующих названному процессу условиях. Говоря об ответственном отношении, я вовсе не пытаюсь штутить или издеваться над официальными формулировками — попытку Воронкова начать обсуждение результатов допросов прямо за обедом Карл Фёдорович незамедлительно пресёк, заметив, что всему своё время и место.

— Дмитрий Антонович, вы что-то хотели сказать об итогах сегодняшних допросов, — напомнил Денневитц, когда мы вернулись из столовой и разместились уже за другим столом, не обеденным, а для совещаний. — Однако же вначале предлагаю выслушать Виктора Михайловича, — последовал лёгкий кивок в тёзкину сторону. Ну да, всё то же правило Петра Великого.

— Грушин лжёт, говоря, будто никто его с заказчиком не сводил, — дворянин Елисеев принялся излагать свои впечатления от последнего допроса. — Как я понимаю, такой посредник, учитывая особенности жизни Грушина, быть просто обязан. Более того, мнение этого человека для Грушина имеет значение, иначе вряд ли бы он согласился.

— Ваши предложения, Виктор Михайлович? — да, тут мы с тёзкой промахнулись, надо было высказать их сразу.

— Пусть титулярный советник Греков прояснит этот вопрос, — ответил тёзка. — Не думаю, что найти посредника будет так уж сложно, круг общения Грушина, как я понимаю, крайне ограничен.

— Разумно, — оценил Денневитц. — Что скажете по другим допрошенным?

— Прямой лжи в их показаниях я не увидел, — тёзка ограничился лишь этим, потому что мы с ним как раз пытались привести к общему знаменателю наши впечатления, чтобы он мог выступить с более-менее развёрнутыми соображениями.

— Хорошо, — Денневитц снова кивнул, на сей раз с видимым удовлетворением. — Теперь вы, Дмитрий Антонович.

— Я, Карл Фёдорович, Виктор Михайлович, вот на что обратил внимание, — начал Воронков. — Яковлев, как видно из свидетельских показаний, что мы слышали и сегодня, и ранее, почти всегда действует под своим именем и в одном и том же облике.

Да, тут Воронков прав, впрочем, мы с тёзкой и сами это заметили, только сказать о том дворянин Елисеев не успел.

— И мне представляется, что поступает он так умышленно, потому в том числе, что в прочих своих делах принимает не столь броский и вызывающий облик, о чём показывал, например, тот же генерал Гартенцверг, — продолжил Дмитрий Антонович.

Тоже логично, впрочем, и это уже не раз и не два обсуждалось. Что-то Воронков топчется по уже многократно перепаханному полю...

— Более того, — развивал свою мысль сыщик, — снимая комнату в доме Февралёвой, Яковлев назвался другим именем, оставаясь, однако же, в известном нам облике. Из этого можно с большой степенью уверенности предположить, что он пользуется документами, никак не имеющими отношения ни к его настоящему имени, ни к имени Семёнова. Поэтому я полагаю принять предложение Виктора Михайловича выявить посредника между Яковлевым и Грушиным, потому что очень может быть, что с посредником этим Яковлев имел дело, представляясь иначе, либо, на что хотелось бы надеяться, посреднику известно и то имя, под которым Яковлев действует законным, если можно так сказать, порядком.

Да, поторопился я с критикой в адрес Дмитрия Антоновича, хорошо хоть, только с мысленной. Не сказать, чтобы и я, и тёзка так уж сильно надеялись, что из этой затеи выйдет большой толк, но чем чёрт не шутит? Да, в худшем случае у нас разве что пополнится коллекция личин Яковлева, что тоже не так уж и бесполезно, но в лучшем можно ухватить за верёвочку, которая приведёт или хотя бы сможет привести к самому этому неуловимому поганцу. Во всяком случае поддержка Воронковым нашего предложения нас обоих порадовала.

— Ещё замечу, что возымел действие пущенный в уголовную среду слух о нанимателе, с которым лучше не иметь никаких дел, — не унимался Воронков. — В итоге никто из московских уголовников с заказом Яковлева не захотел связываться и заказ достался заезжему исполнителю, к слову сказать, не самому умному, что облегчило нам его поимку.

Ну да, сам себя не похвалишь, ходишь потом как оплёванный. Впрочем, право на такую похвальбу Воронков, на мой взгляд, имел полное и неоспоримое. Пусть идея столь удачно сработавшего слуха была и моя, но исполнил её Воронков с блеском, тут сказать нечего. А что касается крайне низкого мнения сыщика об умственных способностях Рюхина, то и здесь мы с тёзкой полностью соглашались с такой характеристикой, поскольку Дмитрий Антонович с утра успел рассказать дворянину Елисееву, что полицейские срисовали гостя столицы ещё когда он изучал подходы к стоянке и пути бегства после заказанного убийства, да и вытащить пистолет ему дали для того лишь, чтобы взять с поличным.

— Я хочу предложить развить достигнутый успех, — Воронков, похоже, разошёлся не на шутку. — Предлагаю провести силами полиции облавы и аресты в уголовной среде, провести с показательной жестокостью, и тут же запустить слух, что жестокость эта вызвана тем, что тому фраеру удалось-таки найти исполнителя. Так можно будет ещё больше отбить у уголовников желание связываться с таким опасным для них заказчиком и даже добиться того, что в следующий раз кто-то из них сообщит нам о новом поиске этим заказчиком исполнителя. И в любом случае пустым делом эти облавы и аресты не станут, обычно в их ходе раскрываются другие преступления и удаётся поймать находящихся в розыске преступников.

— Я понял вас, Дмитрий Антонович, — кивнул Денневитц. — Со своей стороны хочу обратить внимание на то, что для нас всё же важнее розыск и поимка Яковлева, желательно до того, как он предпримет новую попытку покушения на Виктора Михайловича. Будут ещё предложения? — обратился надворный советник уже ко всем, а не персонально к Воронкову.

— Фотограф Шульман, — напомнил тёзка.

— Всё? — вопросил Денневитц, кивнув дворянину Елисееву. — Тогда так. Вы, Дмитрий Антонович, завтра утром снова едете в Покров. Да, с розыском посредника между Яковлевым и Грушиным титулярный советник Греков справится и сам, но мне кажется, с вашим участием это будет сделано быстрее и лучше. Посредника этого как можно скорее доставить сюда. За Шульманом я пошлю сегодня же, успеем его сегодня и допросить — хорошо, не успеем — тоже не так плохо, ночь под арестом нередко благоприятствует разговорчивости на утреннем допросе.

— Ещё одно, Карл Фёдорович, — это я попросил тёзку немедленно озвучить пришедшее мне на ум соображение.

— Да, Виктор Михайлович, — заинтересовался Денневитц.

— Мы теперь знаем, как Яковлев узнавал о моих выездах из Покрова, — начал дворянин Елисеев с очевидного. — Но ведь звонить Грушину этот, как его, Перхольский, — вспомнил тёзка, — должен был, уже зная, что я в Покрове. Вопрос: как он узнавал о моём прибытии?

— Хм, резонно, — Денневитц ненадолго задумался. — Но мы спросим для начала у Грушина, а надо будет, и у самого Перхольского.

На том Карл Фёдорович наше совещание и распустил, сообщив, что сейчас отправится на доклад к генералу Дашевичу. Воронкову он поручил созвониться с Грековым и договориться о завтрашних действиях, дворянина Елисеева пообещал вызвать, вернувшись от генерала.

Да, стремление Денневитца изловить Яковлева до того, как он в очередной раз попытается убить дворянина Елисеева, грело наши с тёзкой души, хоть оба и понимали, что вызвана такая забота не только (да и не столько) добротой начальника, сколько его желанием сберечь ценного сотрудника, на использование способностей которого ещё более высокое начальство возлагает большие надежды, но в вопросе нашего с дворянином Елисеевым выживания наши потребности с желаниями начальства всех уровней совпадали целиком и полностью. Тут ведь с этим Яковлевым, чтоб его разорвало на кусочки, ещё одна опасность может нарисоваться... Какая, спросите? А я в ответ тоже спрошу: сколько ещё попыток потребуется, чтобы Яковлев наконец пришёл к принятию известной мудрости «хочешь, чтобы дело было сделано хорошо — сделай его сам»? Согласитесь, одно дело — застреленный по своей самонадеянности Голубок, безмозглый Яшка Мелкий или балбес Рюха, и совсем другое — умеющий виртуозно скрываться опытный преступник, прошедший вдобавок, в чём я уже не сомневался, специальную подготовку. Тут уровень опасности для нас с тёзкой вырос бы до совершенно уже недопустимых значений. Так что ловить надо Яковлева поскорее, ловить, пока он до такого не додумался. И так уже затянулась история...

Тем не менее, понимание грозящей нам с тёзкой опасности никак не способствовало понимаю действий, которые следовало предпринять, чтобы от такой напасти уберечься. Нет, что делать, мы прекрасно понимали — ловить Яковлева. Но вот как его поймать, толковых соображений не было ни у меня, ни у дворянина Елисеева, ни, как мы оба подозревали, у Денневитца с Воронковым тоже.

Тут мои мысли переключились на другое и я предложил тёзке поразмышлять на тему, чего ради Денневитц собирается его вызвать по возвращении от генерала Дашевича. Долго, однако, соображать не пришлось — почти сразу сошлись на том, что дворянин Елисеев получит очередные ценные указания по своей работе в Михайловском институте. Как показало уже самое ближайшее будущее, не ошиблись.

— Итак, Виктор Михайлович, — начал Денневитц, — на совещании у его превосходительства решено приступить к отбору кандидатов на обучение в Михайловском институте среди образцово благонадёжных чинов гвардии, дворцовой полиции, отдельного корпуса жандармов и сыскной части московской полиции. Для набора первой партии обучаемых предпочтение будет отдаваться лицам с наивысшим числом признаков, указывающих на наличие необычных способностей.

Разумное решение, ничего не скажешь — собственный тёзкин опыт показал, что учить таких легче. Столь правильный подход нам с дворянином Елисеевым нравился.

— К осени вы вместе с Сергеем Юрьевичем и Эммой Витольдовной должны подготовить начальные положения учебной программы. Я понимаю, что вряд ли возможно создать программу, единую для всех, однако же обучаемым надлежит освоить некие основы, каковые и послужат опорой для дальнейшего совершенствования их способностей, — поставил надворный советник задачу.

Тоже логично. Хм, что-то любимое начальство сегодня прямо фонтанирует мудростью... К чему бы это, а?

— О ходе работы по программе обучения будете докладывать мне еженедельно по понедельникам, — Денневитц продолжал раздавать указания. — Рассчитывайте на то, что первоначально вам предстоит обучать двух-трёх человек, с выбором которых мы с вами определимся по завершении врачебного осмотра отобранных кандидатов.

Кажется, тёзкино начальство охватила настоящая эпидемия умных решений. Что-то мне стало слегка не по себе — бесплатно такие благодеяния не даются, и теперь от того же начальства можно было ждать возложения на дворянина Елисеева каких-то чуть ли не титанических обязанностей.

— Однако, помимо выполнения этой задачи, необходимо определиться с дальнейшими действиями ещё по двум, — так, а вот, похоже, и то самое, чего я боялся...

— Во-первых, следует довести до ума ваши опыты по телепортированию в автомобиле, — напомнил Денневитц, — и либо прекратить их с обоснованным доказательством невозможности такового перемещения, либо достичь всё же успеха.

Чёрт, а ведь и верно, что-то у нас эта проблемка зависла... Действительно, надо тему закрывать к растакой-то матери, или так, или этак.

— Во-вторых, так или иначе у нас с вами не выйдет отвертеться от проведения учений лейб-гвардии Кремлёвского полка с телепортированием вами солдат и боевых машин, — продолжил Карл Фёдорович. Ого, надо же, что вспомнил! — Но это не раньше, чем гвардейцы представят свои соображения о мерах по обеспечению строжайшей секретности таковых учений. Его превосходительство настроен в этом деле исключительно серьёзно, и два плана, переданных ему командиром полка, уже отклонил, как не отвечающие таковым требованиям. Не думаю, однако, что так будет продолжаться бесконечно.

М-да, вот уж не думал, что эта идея опять всплывёт... Ладно, что теперь делать, потешим господ гвардейцев, когда генерал Дашевич посчитает, что они смогут обеспечить секретность. Глядишь, ещё какое-то время их помурыжит, хорошо бы, подольше, нам с дворянином Елисеевым и без того забот хватит. Интересно, генерал тоже это понимает или для него и правда так важна секретность? Да всё равно, нам-то с тёзкой что так, что этак только лучше.

В общем, вернулся дворянин Елисеев от Денневитца загруженный по самое некуда. Я, честно говоря, и сам пребывал в некотором расстройстве. Не то чтобы так уж сильно боялся, но объём предстоящей работы и правда внушал лёгкий ужас. Ладно, будем, как говорится, решать проблемы по мере их поступления. Опять же, с Эммой завтра встретимся, а то с этими отпускными и допросными делами давно не виделись...

Однако же, думая о допросных делах в прошедшем времени, я позорно ошибся. Часа не прошло, как позвонил Денневитц и вызвал дворянина Елисеева на допрос Эдуарда Борисовича Шульмана, владельца фотографического ателье на Ирининской улице, того самого, что снабдил Яковлева тёзкиной фотографией. Интересно, что заставило Карла Фёдоровича допросить Шульмана сразу, а не помариновать его предварительно в камере? Вот сейчас и узнаем...

— В ателье Шульмана найдено огромное количество порнографических снимков, — с кривой усмешкой поведал Денневитц. — Шульман полагает, что арестован именно за это, и прямо дрожит от страха. Грех таким его состоянием не воспользоваться...

Это точно! Уж не знаю, чего этому порнографу так бояться, тёзка уже объяснил мне, что речь тут может идти только о денежном штрафе, пусть и немалом, а конфискация оборудования или даже всего ателье возможна лишь при определённых условиях, но Денневитц прав — страх в данном случае нам на руку.

— Итак, Эдуард Борисович, поясните, кому, когда и при каких обстоятельствах вы передали этот фотографический снимок, — надворный советник положил на стол отобранную у Рюхина фотографию.

— Он меня шантажировал! — взвился невысокий пухловатый человечек с нездорово красным лицом. — Угрожал сообщить в полицию о моём увлечении, хм, фотографированием дам! И сказал, что будет молчать, если я отдам ему негативные фотопластинки, какие он скажет!

— И кто же этот «он»? — поинтересовался Денневитц.

— Не знаю, имени своего он не называл, — ну да, логично. Уголовникам Яковлев тоже не представлялся.

— Описать его внешность сможете? — не отставал Карл Фёдорович.

Шульман смог. Описать смог, а чем-то нас удивить — нет. Неожиданно толково он выдал поднадоевшее уже за много раз описание всё того же не по годам крикливо одетого господина с до невозможности правильной речью...

Глава 4. Теория и практика

Как ни хотелось нам обоим начать день в Михайловском институте встречей с Эммой, пришлось всё же уступить первенство Кривулину. И дело тут, разумеется, не в том, что он директор, просто начинать надо было с деловой части, и уж тут обойтись без Сергея Юрьевича никак не получалось. Да и Денневитц утром позвонил Кривулину и предупредил о визите зауряд-чиновника Елисеева, и после такого не явиться к директору сразу по прибытии в институт смотрелось бы, мягко говоря, неуместным, а жёстко я даже говорить не стану, и так всё понятно.

Тем не менее, чисто протокольным мероприятием визит к директору Михайловского института не стал — мы с Сергеем Юрьевичем сразу засели за составление примерных набросков учебного плана. Довольно быстро удалось сойтись на том, что начать занятия следует с освоения учениками базовых навыков, которые лишними не будут при любых обстоятельствах — умения определять правдивость собеседника, исцеления, хотя бы частичного, телесных повреждений и ускоренного внушения, ну, понятно, кто покажет способности именно к таким проявлениям. А уже по мере того, как станет видно, кому, что и как даётся, начнём составлять индивидуальные программы. И, конечно, предварительно проведём углублённое обследование всех отобранных, с привлечением Кривулина и Эммы.

Кстати сказать, как раз у Кривулина мы с Эммой и встретились, ясное дело, по институтским делам — Сергей Юрьевич пригласил её для обсуждения учебных проектов. Он ещё Бежина хотел позвать, но с помощью Эммы удалось убедить директора, что это пока преждевременно. Зато отбояриться от присутствия ротмистра Чадского нам не удалось, его Кривулин тоже пригласил. Впрочем, каких-то затруднений ротмистр нам не создал — всё-таки после инцидента с Хвалынцевым Александр Андреевич спорами с дворянином Елисеевым и Эммой Витольдовной как-то не увлекался, да и голос у него при обсуждении учебных вопросов был исключительно совещательным, а никак не решающим.

Превращать чисто рабочее совещание в какое-то бюрократическое шоу с многословными докладами, составлением протокола и прочими прелестями махровой канцелярщины никто не собирался, так что закончили мы уже скоро. Пришлось, конечно, устроить с Эммой игру в переглядки и насколько мы с тёзкой могли надеяться, сигнал о том, что сладкой встречи надо ещё немного подождать, она поняла и приняла.

Причина задержаться у Кривулина у нас с дворянином Елисеевым имелась более чем веская — с попытками телепортации вместе с автомобилем надо было что-то делать. Или закрыть вопрос ввиду бесперспективности, или же приделать, наконец, к этому вопросу более-менее удовлетворительный ответ.

— Знаете, Виктор Михайлович, — директор института как-то даже замялся, — мне вот что пришло в голову...

Исторический опыт приучил нас с тёзкой, что всякая ерунда в голову Кривулину если и приходит, то только по вопросам административным, что же до дел учебных, то в них мысли у Сергея Юрьевича исключительно полезные и правильные. Но переспросить тёзка не успел — Кривулин продолжил:

— Я ошибаюсь, или вы тогда ставили опыт не на своём автомобиле? Может, я что-то упустил?

Оп-па! А вот это он сильно зашёл! Вот уж точно — мысль, если и не шибко правильная, но интересная до крайности...

— Я понимаю, Виктор Михайлович, — тёзка вообще потерял дар речи, и Кривулин мыслил вслух без его комментариев, — с научной точки зрения выглядит такое предположение не слишком приемлемым, но что если вам и правда попробовать это со своим автомобилем? Если, конечно, он у вас есть. Или с автомобилем, управлять которым вам приходится чаще, нежели любым другим?

М-да, с научной точки зрения оно, конечно, та ещё чушь, но хрен его знает, как не по науке будет, а по обстоятельствам? Я-то ещё до подселения в голову дворянина Елисеева успел убедиться, что журнал «Наука и жизнь» не зря именно так называется, потому что наука — это одно, а жизнь — другое, причём нередко вот прямо совсем другое, да и тёзка за время нашего симбиоза с этой мыслью свыкся. В общем, только и оставалось, что от всей души поблагодарить Сергея Юрьевича за подсказку, вежливо попрощаться и с достоинством удалиться.

— Кто из вас так расстроился? — взяв тёзку за руку, поинтересовалась Эмма. По нашей ментальной связи поинтересовалась, не дура же она упоминать нашу с тёзкой двуглавость вслух.

— Мы не расстроились, мы озадачились, — уточнил я. — И умоляем вас, о прекраснейшая, помочь нам восстановить душевное равновесие, незамедлительно перейдя от глубоких размышлений к бездумным телесным удовольствиям!

— Вот, значит, как ты это называешь, — сказаны эти слова были опять ментально, но от коротенького живого смешка женщина не удержалась.

— А что делать? — я вздохнул тоже живьём. — Как есть, так и называю.

— Пойдём уже, — Эмма потащила гостя в комнату отдыха. — Ну и шуточки в этом вашем не нашем будущем...

И что ей не так? Шуточки как шуточки, ничего, понимаешь, такого особенного... Да, конкретно эта — из тех самых, в которых есть доля шутки, но что теперь?

Как и перед убытием тёзки в Покров, Эмма пожелала для начала отдаться дворянину Елисееву, и, как и в тот раз, тёзка не ударил в грязь ни лицом, ни иными частями тела, так что вскоре мы валялись в полном расслаблении и в столь же полном удовлетворении. Продолжение тоже в общем и целом напоминало прошлый раз — упражнения в приятных бесстыдствах перемежались расспросами. И если в тот раз это были больше вопросы о мире, столь странным и неприятным образом мною покинутом, то сегодня Эмму куда сильнее интересовали подробности частной жизни одного не самого последнего, хотя, к сожалению, и далеко не первого специалиста по оптовой торговле медицинскими препаратами. Не могу сказать, что интерес свой дама удовлетворила, наверняка меня ждёт продолжение, причём явно не одно, но, похоже, начала если и не понимать какие-то закономерности, то хотя бы мириться с их существованием.

— Да, Виктор... Будущее твоё и правда совсем не наше, — подвела Эмма итог сегодняшней серии вопросов и ответов. — Зато мы с тобой даже чем-то похожи — у меня дочь, у тебя дочь... Даже имена у дочерей похожи — у меня Ангелина, у тебя Алина.

Указывать ей на разницу в положении — она вдова, а я в разводе — я не стал, опасаясь новой волны вопросов. И так уже наговорились, тёзкин организм успел отдохнуть и теперь под моим руководством рванулся в новую атаку на податливое женское тело.

...Благостное состояние, в котором мы возвращались из института, продолжалось недолго. У меня недолго, тёзку тревожить я пока не стал, не надеясь, что привлечение его к обсуждению моих раздумий даст какой-то толк, тем более, что раздумья эти были вовсе не о приятном.

Толчком к размышлениям стала кофейного цвета «Волга», которую мы обогнали на Стромынке. Вспомнилось, что из такой же и такого же цвета машины какой-то козёл собирался стрелять в тёзку на Владимирском тракте. Тоже вот вопрос — почему эта история так и ушла в песок? Шпаковский, помнится, от причастности к тому покушению открестился, а Воронков с Денневитцем как-то не особо по этому поводу и чешутся — спрашивается, с какого перепугу? То ли считают дело безнадёжным висяком, то ли надеются выбить подробности из самого Яковлева, когда его наконец изловят, то ли тут ещё что, о чём мы с тёзкой и понятия не имеем...

И если бы только это! Непонятностей хватало и других. Взять ту же историю с фотографом Шульманом, например. Тут ведь не в том вопрос, откуда Яковлев знал, что Шульман в товарных количествах производит порнографию — знакомства этого неуловимого жулика в криминальном мире узнать такое вполне позволяли. Тут вопрос в другом — как Яковлев пронюхал, что именно в этом же ателье фотографировался дворянин Елисеев? И, как ни крути, а получается, что за тёзкой тогда следили — не то сам Яковлев, не то кто-то, кого он для такой слежки нанял. Ладно, это объяснение вполне логично, и не удивлюсь, если (а скорее всего — когда) оно впоследствии подтвердится. Но почему тогда Яковлев не пытался следить за дворянином Елисеевым в Москве потом, ограничившись не самой простой слежкой за его передвижением между Москвой и Покровом? Точнее, за прибытием из Москвы в Покров и обратным убытием? Впрочем, ответ, как мне казалось, лежал на поверхности — решение о ликвидации объекта слежки Яковлев принял не сразу, а когда принял, исполнить его решил не в Москве, потому что, во-первых, так удобнее, чем в многолюдной столице, а, во-вторых, у Голубка был мотоцикл, что делало его идеальным исполнителем такого плана. Ну, не то чтобы прям уж идеальным, и застрелил он не того, и самого застрелили, но это уже цепь непредвиденных случайностей. А вот Яшка Мелкий и Рюха, по бедности своей собственного транспорта не имевшие, действовали уже в Москве...

Оставив себе в памяти заметку насчёт того полузабытого покушения, я переключился на мысли о разговоре с Кривулиным, конкретно, о его идее с собственным автомобилем дворянина Елисеева. Тут уже надо было подключать тёзку, что я и сделал — нам предстояло выкатить Денневитцу максимально убедительное обоснование для перегонки тёзкиной «Яузы» в Кремль или на полигон.

На докладе у Денневитца обоснуй представлял тёзка, и я в который уже раз порадовался за качество здешнего гуманитарного образования. Да, доводы дворянина Елисеева неубиваемыми вовсе не выглядели, но как он их подал — было любо-дорого посмотреть и послушать. Юристов тут красноречию учат, и учат на совесть, а потому ничего удивительного, в том, что Карл Фёдорович тёзкиной речью впечатлился по самое некуда, я не увидел. Зато потом у нас появились аж целых две проблемы...

С первой из них мы столкнулись, когда Денневитц велел представить ему обоснование в письменном виде — на бумаге убойная сила тёзкиных достижений в риторике заметно ослабевала, соответственно, и аргументация смотрелась уже не столь убедительно. Вторую подкинул мне (себе, впрочем, тоже) сам дворянин Елисеев — на пути от начальственного кабинета в Троицкую башню он спросил:

— А ты и вправду полагаешь, что такое возможно? И как вообще собираешься это сделать?

— Возможно всё, — философски ответил я. — А как сделать — это вопрос уже больше к тебе, чем ко мне...

А что он хотел? Каков вопрос — таков и ответ!

Но, как бы там ни было, докладная записка, в которую превратилась вдохновенная речь дворянина Елисеева в кабинете надворного советника Денневитца, сработала, и уже через несколько дней упомянутого дворянина и принадлежащий ему автомобиль АМО М-22 «Яуза» доставили со всем положенным сопровождением на знакомый уже нам полигон лейб-гвардии Кремлёвского полка.

Быстро, однако, выяснилось, что само по себе право собственности на автомобиль никакого влияния на протекание опытов не оказывало — как ничего не выходило у тёзки в прошлый раз на чужой машине, так и в этот раз на своей результат оставался тем же, то есть нулевым.

— Вот что мы делаем не так?! — этот вопрос оказался единственным пригодным к написанию фрагментом крайне эмоциональной речи, с которой тёзка выступил после то ли пятой, то ли шестой подряд неудачи. Впрочем, парой секунд позже он смог-таки выдать ещё одну допустимую к изложению в письменном виде фразу: — И можно ли вообще тут сделать хоть что-то?

Да уж, вопросик... Почему-то мне казалось, что решение у проблемы всё же имеется, но чем-то подтвердить или хотя бы проверить свои смутные догадки я пока не мог. Хотя что это я думаю? Вот как раз проверить очень даже можно!

— Слушай, дорогой, — для проверки тёзка мне был нужен в боевом настроении, каковое я и принялся ему создавать. — Это же твоя машина. Твоя!

— Моя, — подтвердил он, пребывая в некотором недоумении.

— Я же прекрасно помню, как ты ей гордился, — продолжал я исполнять обязанности змея-искусителя, — с каким наслаждением ею управлял...

Похоже, старался я не зря — дворянин Елисеев аж приосанился и снова положил на руль только что упавшие в бессилии руки.

— Сколько раз ты ощущал себя единым целым с этим воплощённым в металле совершенством? — меня понесло в нездоровый пафос, но сейчас все средства были хороши. — Ведь не раз, не два и не десять?!

— Да! — в тёзкиной душе что-то зашевелилось, кажется, именно то, что надо.

— Вот и сейчас ощути! — велел я. — Ощути себя и машину единым целым и брось это единое целое вперёд!

Я как-то не успел отследить, что именно ощутил тёзка, хотя вроде бы нечто похожее, но бросок вперёд результата не дал — «Яуза» хоть и рванулась, но именно что просто рванулась, а не телепортировалась. Но своего я, похоже, добился — неудача дворянина Елисеева не обескуражила, а только раззадорила.

— Знаешь, я что-то такое почувствовал, — признался тёзка, развернувшись для нового захода и остановив машину. — Как будто мы с ней, — он нежно провёл ладонью по рулевому колесу, — и правда единое целое. И мне кажется, я знаю, что нужно сделать...

Вот не скажу, что испытал от тёзкиных слов какую-то уверенность, но в таком настроении дворянин Елисеев и впрямь мог добиться успеха. Уж надежда на это во мне точно теплилась.

Для очередной попытки тёзка проехался по дороге, проходившей через полигон и являвшейся его частью, и остановился метров за двести до моста через небольшую речку. Кажется, я понял его замысел — телепортироваться вместе с машиной за мост. Ну да, так оно было бы нагляднее и убедительнее.

Ох уж эта распроклятая частица «бы»! Нет, как мы пронеслись по мосту, было, конечно, любо-дорого посмотреть, но не того мы хотели, ох, не того!.. Но нет, шлея под хвост дворянину Елисееву попала очень уж правильная, и он, не теряя уверенности (это я чувствовал), приготовился идти на очередной заход.

Было дело, тёзка пытался как-то учить меня водить машину и даже достиг в этом некоторых успехов. То есть в безвыходной ситуации я с управлением этим монстриком справлюсь, но доводить до такого ну очень не хотелось бы. Тем не менее смысл действий дворянина Елисеева я после его уроков понимал. Отъехал он в этот раз подальше от моста, чтобы иметь больше времени на разгон, развернулся, тормознул, выжал сцепление, медленно его отпустил — и начал давить педаль газа. В моём сознании как-то само по себе заиграло органное соло Лорда из Highway Star, [1] и «Яуза», повинуясь воле водителя, понеслась, ускоряясь по мере усиления нажима на газ вплоть до вжатия педали в пол.

Джон Лорд давил клавиши своего «Хаммонда», [2] дворянин Елисеев давил педаль газа, мост со страшной скоростью приближался и... И тёзка резко затормозил, а затем и заглушил движок.

— Ты чего?! — не понял я.

В ответ тёзка уставился взглядом чуть правее, мне, сами понимаете, пришлось смотреть туда же вместе с ним. Блин, ну точно! Разбитый «Кабан», который оттащили с дороги, частично разобрали, оставили за обочиной и, судя по виду грузовика, благополучно забыли лет несколько назад. Ничего, скажете, особенного? Ну да, ничего. Кроме того лишь, что несчастная полуторка мирно ржавела не с той стороны моста, откуда мы стартовали, а с прямо противоположной, а значит, мост остался позади нас. Вот только мы по этому мосту сейчас не проезжали. А раз так...

— Получилось? — ответ я уже знал, но хотелось услышать его от самого виновника торжества.

— Получилось! — тёзка не удержался, сказал вслух. Не сказал даже, а как-то резко выдохнул. — Получилось, — повторил он уже мысленно и куда спокойнее. — Кстати, а что за музыка? Такая необычная... Но очень уж к месту оказалась.

— Ну раз к месту, может, повторим? — весело спросил я.

[1] Прослушать этот шедевр группы Deep Purple можно тут: https://vkvideo.ru/video530641232_456239223

[2] Марка лампового электрооргана

Глава 5. Ещё одна личина

— Отлично, Виктор Михайлович, отлично! — надворный советник Денневитц выглядел исключительно довольным, почти что счастливым. — Не буду скрывать, большой надежды на успех ваших опытов я не питал, но вы сумели меня приятно удивить!

Хех, а уж как мы с тёзкой сами-то удивились... Ну, удивились, конечно, поначалу, а затем взялись закреплять достигнутый успех. Да, ещё пару раз мы сталкивались с неудачами, но в конце концов количество успешных заходов взяло верх над провалами, а главное, общими усилиями нам удалось установить, почему у дворянина Елисеева получалось или не получалось телепортироваться вместе с автомобилем, после чего неудачи больше не случались.

Как и при телепортации по-пешему, в автомобильной телепортации первым делом необходимо либо видеть некий рубеж, преодоление которого является целью перемещения, либо представить некое место, в каковое нужно переместиться. Мы использовали оба варианта, причём после первого успешного опыта удача и далее значительно чаще сопутствовала попыткам преодоления видимого рубежа. Дальше у нас шло ощущение себя единым целым с транспортным средством, причём «себя» вовсе не означало одного лишь дворянина Елисеева — два раза миновать мост, не заезжая на него, получилось и под моим управлением. Третьим и последним, по порядку, разумеется, но не по значению, обязательным к исполнению пунктом программы оставалось ясное представление броска этого единого целого вперёд, и представлять этот бросок следовало именно во время разгона машины.

Смех смехом, но по какой-то необъяснимой причине лордовское соло так и играло в моём сознании всякий раз, когда тёзка начинал разгонять машину. Тёзка потом просил меня воспроизвести песню целиком, но, как я ни старался, удалось прокрутить в голове ещё лишь гитарное соло Блэкмора, а вот с вокалом вышел полный провал — не иначе, сказался мой плохой английский, из-за чего текста я просто не помнил. Впрочем, этих двух инструментальных фрагментов дворянину Елисееву вполне хватило, чтобы проникнуться невероятной мощью и новизной (для него, естественно) музыки нашего мира. Он, правда, сперва отказывался верить, что Блэкмор столь вдохновенно играет именно на гитаре, когда я объяснил, что гитара электрическая, вообще оторопел, а уж когда я показал ему внешний вид инструмента, попросту выпал в осадок. Эх, а я ведь теперь лишён возможности это слышать... Но не будем о грустном.

Тут, кстати, ещё один интересный момент обнаружился. После геройств дворянина Елисеева при штурме прибежища мятежников мы с ним никогда больше не видели голубых вспышек, сопровождавших телепортацию в начале её освоения нами. Учитывая, какие последствия для тёзкиного здоровья имели те самые геройства, немудрено, что тогда мы с ним это как-то не отметили, не до того было, а потом просто привыкли — ну нет вспышки и нет, а на нет, как говорится, и суда нет. А тут вот вспомнилось почему-то. Оно, как показал исторический опыт, ни на что не влияет, но интересно же! Надо будет, пожалуй, спросить у Кривулина, в чём тут может быть дело, больше-то всё равно не у кого...

Но вообще, конечно, тёзка душу отвёл — давно на любимой «Яузе» не ездил, давно. Машину он оставил пока на полигоне, лично поставив её в добротный кирпичный гараж и получив заверения полигонного начальства в полном соблюдении надлежащих условий хранения автомобиля. Что-то нам подсказывало, что опыты надо будет продолжить, а то и показать начальству, так что пусть пока постоит «Яуза» здесь, всё равно в Москву зауряд-чиновника Елисеева повезут в бронированной машине и под охраной.

— Я повторно допросил Грушина, — поменял тему Денневитц. — И выяснил, что при вашем прибытии в Покров он каждый раз звонил в Москву всё тому же Перхольскому, но не на службу, а домой. После уже Перхольский каждый день звонил Грушину и спрашивал, отправились ли вы в Москву. Кстати, Дмитрий Антонович вернулся. С уловом. Так что сходите, Виктор Михайлович, пообедайте, и снова ко мне.

Ага, допрос, стало быть, намечается, и тёзке снова предстоит работать живым детектором лжи. Дворянин Елисеев, ясное дело, ничего против не имел — и служебная обязанность, и самому интересно было, кто ему такую пакость устраивал. Мне тоже очень хотелось это узнать, но всё же сначала следовало исполнить начальственный приказ пообедать, чем тёзка с вполне объяснимым энтузиазмом и занялся. Поединок между желанием поесть и интересом закончился вничью — сокращать стандартный обеденный набор дворянин Елисеев не стал, но расправился с ним довольно быстро, хотя и без излишней торопливости. Это он молодец, одобряю, сам в жизни никогда с едой не затягивал.

...Слегка сутуловатый крупный мужчина чуть старше сорока с грубым лицом, которого ввели в допросную, показался тёзке знакомым, хотя и не мог дворянин Елисеев припомнить, где его видел. Но когда Воронков доложил об установлении по всей форме личности арестованного, всё стало понятным — на допрос привели Максима Феофановича Попова, того самого соседа покойной Анечки Фокиной, который зазывал её замуж за себя, чтобы прибрать к рукам принадлежавший ей немалый участок городской земли. Попов, похоже, тоже узнал младшего сына подполковника Елисеева и сразу заметно побледнел, уж не знаю почему, хе-хе. Но уже через несколько минут господину Попову пришлось побледнеть ещё сильнее — в допросную вкатили кресло с Грушиным.

Очную ставку Воронков провёл, можно сказать, блестяще. Сразу установив факт знакомства обоих, сыщик выявил и его причину — Грушин, как оказалось, до болезни, приковавшей его к креслу-коляске, работал ещё у отца Попова, да и при нынешнем хозяине дела успел потрудиться, помогая ему организовывать строительные работы. Далее Грушин показал, что именно Попов обратился к нему с предложением следить за младшим соседом и сообщать некоему заинтересованному лицу о его отъездах в Москву, на что он, Грушин, и согласился.

— Итак, господин Попов, — начал Воронков, когда Грушина отвезли в камеру, — извольте рассказать, при каких обстоятельствах вы познакомились с этим субъектом, как он вам представлялся, и по какой причине вы взялись устраивать его дела в Покрове?

Я успел отметить, что Дмитрий Антонович наконец-то научился говорить правильно — «в Покрове», а не «в Покрове», тёзка тоже это заметил, но тут Попов начал отвечать. Отвечал он крайне неохотно, Воронкову приходилось задавать кучу уточняющих и наводящих вопросов, чтобы вытянуть из Попова более-менее осмысленные ответы, но прямой лжи в словах арестованного дворянин Елисеев не чувствовал — отвечать на вопросы тот явно не горел желанием, но врать всё-таки опасался, не зная, что уже известно следствию, а что пока нет.

Со слов Попова получалось, что к нему обратился некий Константин Гренель, швейцарский подданный, представляющий в России американскую компанию «Катерпиллар», и попросил помочь ему выйти на сына подполковника Елисеева, да так, чтобы встречу устроить в Москве, а не в Покрове. За такую услугу Гренель обещал Попову какую-то невероятную скидку на строительное оборудование. Поскольку лично ни с кем из Елисеевых Попов знаком не был, при обсуждении и родилась идея отследить отъезд младшего Елисеева в Москву, чтобы господин Гренель искал знакомства с ним уже в столице. От внятного ответа на вопрос, с какой целью заграничный коммерсант проявлял интерес к знакомству с Виктором Михайловичем, Попов попытался уклониться, не прибегая, однако, ко лжи.

— Смотрю, господин Попов, вы до сих пор не понимаете всю незавидность вашего положения, — подал голос Денневитц, до того с важным видом, как и подобает большому начальству, наблюдавший за ходом допроса. — Вам грозит обвинение в соучастии в приготовлении умышленного убийства чиновника дворцовой полиции, и речь сейчас идёт о том лишь, чтобы выявить меру вашего соучастия и определить вашу готовность частично искупить вину правдивыми и подробными показаниями. Поскольку таковой готовности с вашей стороны я не вижу, ни о каком смягчении вашей участи в предстоящем судебном заседании говорить не приходится. Пока, — на это слово Денневитц нажал голосом, — не приходится.

— Убийство?! Да что вы, ваше высокоблагородие, и в мыслях не было! — Попов так испугался, что лицо его покрылось капельками пота. — Гренель этот, чтоб ему пусто было, говорил мне, будто часть земли в Масляных Горках хочет купить! Старший Елисеев, он сказал, продавать не хочет, вот он думал через сына на Михаила Андреевича повлиять! Ни про какое убийство Гренель мне ни слова не говорил, а сам я ни о чём таком даже и не думал!

— Вы что же, всерьёз хотите сказать, что пытались содействовать иностранному подданному в отчуждении в его пользу части дворянского имения?! — удивился Воронков. Ну да, любые действия по изменению собственности дворянских имений тут положено совершать исключительно через согласование с государственной властью и дворянскими собраниями, причём процедура там сложная и длительная, а за попытки её обойти всех причастных накажут так, что мало никому не покажется. А уж чтобы имение полностью или частично выкупил иностранец... Здесь это проходит по разряду не фантастики даже, а просто горячечного бреда.

— Каюсь, ваше благородие, было дело, уж больно хорошие условия Гренель мне обещал, — вздохнул Попов. А что, не самая глупая идея — признать меньшую вину, чтобы откреститься от более тяжкого обвинения. Впрочем, этого и следовало ожидать — будь Попов дураком, в акулы уездного масштаба не вышел бы. Вот только врёт, собака, врёт и не краснеет — тёзка испытывал в том полную уверенность и потёр нос указательным пальцем, подавая коллегам условный сигнал.

— А что и как оно на самом деле было? — деловито осведомился Воронков. — Лжёте же, господин Попов...

— Про убийство не было ничего! — после этой короткой контратаки Попов перешёл к отступлению на новый рубеж: — Гренель сказал, так устроит, что Виктор Михайлович в неприятную историю вляпается, вот Михаил Андреевич и будет посговорчивее, чтобы огласки нежелательной избежать. А я, по совести говоря, зол был на Виктора Михайловича за соседку свою Фокину, упокой, Господи, её душу, вот и согласился, уж простите, Виктор Михайлович, Бога ради...

— Ну ладно, господин Попов, — обманчиво миролюбиво сказал Воронков и тут же нанёс новый укол: — А скажите-ка мне, для чего Гренелю такие сложности, если Виктор Михайлович и так в Москве живёт?

— Гренель на дороге хотел какую-то пакость подстроить, — нехотя выдал Попов. — Что именно, не говорил, но сказал, надо, мол, младшего Елисеева именно в пути подловить, чтобы рядом никаких его знакомых не было и по телефону позвонить не мог. — На сей раз Попов не врал, и Воронков принялся вытаскивать из него описание внешности чрезмерно ушлого иностранного коммерсанта. С наблюдательностью у Попова оказалось не хуже, чем с сообразительностью, а вот с умением изложить свои наблюдения всё-таки не так и хорошо, однако торопиться нам было некуда, и после длинной серии вопросов и ответов мы получили результат, за исключением не сильно существенных деталей повторявший то, как описывал Яковлева генерал Гартенцверг — круглолицый высоколобый кареглазый брюнет с горбинкой на носу и узким подбородком, неестественно правильно говорящий по-русски. Да, без очков, без крикливых одеяний, но описание лица и выговора совпадало полностью. Спрашивать, почему мы не удивились, было бы в данных условиях излишним...

— Звоните Грекову, Дмитрий Антонович, — велел Денневитц, едва Попова увели. — Пусть поищет, с кем ещё этот «Гренель», — кавычки, в которые надворный советник поставил фамилию, ощущались даже на слух, — в Покрове имел дело.

— С вашего позволения, Карл Фёдорович, — вклинился дворянин Елисеев, — я тоже позвоню своему зятю, городскому секретарю Улитину. Если Яковлев под личиной Гренеля имел в городе официальные связи, мимо городской управы они не должны были пройти.

— Разумно, Виктор Михайлович, звоните, — служебное рвение зауряд-чиновника Денневитц оценил поощрительным кивком. — А я сделаю запрос паспортному отделению Московского полицейского управления.

Через недолгое время мы снова собрались втроём, на сей раз в кабинете Денневитца. Воронков коротко доложил, что задачу Грекову поставил. Доклад тёзки времени занял больше — Антон Улитин, как оказалось, с «Гренелем» этим даже пересекался лично, так, чисто формально, но всё-таки... Правда, Ольгин муж утверждал, что в Покрове этот деятель не появлялся уже давненько, чуть ли не больше года, точно Антон не помнил. В любом случае, к приходу Грекова, о котором тёзка зятя предупредил, тот обещал посмотреть свои служебные записи и дать более точные сведения.

— Прекрасно, Виктор Михайлович, благодарю за службу! — похвалил тёзкино усердие Денневитц. — Дмитрий Антонович, вам придётся ещё раз позвонить Грекову и рекомендовать ему обратиться к городскому секретарю.

Исполнять Воронков вызвался сразу, поскольку присутственные часы формально уже закончились и кто его знает, на какое время Греков задержится на службе, да и задержится ли вообще. Едва сыщик вышел из кабинета, Денневитц обрадовал дворянина Елисеева известием о том, что в свете его успеха в опытах с телепортированием в автомобиле участие тёзки в учениях Кремлёвского полка будет пересмотрено и, скорее всего, отменено. Ясное дело, избавив подчинённого от одной обязанности, надворный советник тут же обеспечил его кучей других. Тёзке предстояло, во-первых, опытным путём выяснить, сможет ли он теперь телепортироваться за рулём других автомобилей, и если сможет, то поупражняться с разными их типами, а также бронемашинами; во-вторых, впоследствии, пусть пока и неведомо когда, учить этому кого-то из гвардейцев. Ну да, начальство, оно такое начальство...

Ещё тёзка получил указание завтра с утра не отправляться в Михайловский институт, а ждать вызова Денневитца. Карл Фёдорович дождётся ответа из полицейского управления и в соответствии с его содержанием решит, что зауряд-чиновнику Елисееву делать дальше — отправляться в институт или участвовать в следственных действиях.

...Вызова от начальства пришлось ждать аж два с лишним часа после официального начала рабочего дня, присутственных часов по-здешнему.

— Вот, Дмитрий Антонович, Виктор Михайлович, извольте полюбопытствовать, — Денневитц с недовольным видом взял лежавшие перед ним несколько листов бумаги и принялся читать вслух. Закончив чтение, он перебросил на приставной стол фотографию.

Да, основания для недовольства у Карла Фёдоровича имелись более чем законные. Паспортное отделение столичного полицейского управления прислало справку по швейцарскому подданному Гренелю Константину Генриху Юлиусу, тридцати восьми лет, из которой следовало, что проживает в Российской Империи этот господин вполне законно, имея надлежащим образом оформленный вид на жительство, представляет в России интересы нескольких европейских и американских компаний, в том числе и «Катерпиллар», ни в чём незаконном или хотя бы просто предосудительном не замечен, а потому претензий к нему у полиции не имеется. Послание своё полицейские добросовестно сопроводили перечнем документов и фотографическим снимком, каковые Гренель представил с прошением о получении вида на жительство. И если к документам ни у Воронкова, ни у тёзки, ни даже у меня никаких вопросов не возникло, то фотография нас всех повергла в недоумение — человек, на ней запечатлённый, ничего общего с описанием «Гренеля» из Покрова не имел даже близко.

— Отправляйтесь, господа, к этому Гренелю, — всё с тем же недовольным видом распорядился Денневитц. — Сами решите, тащить его сюда или нет, но по возможности обойдитесь без ареста. Телефон его я уже приказал слушать, так что если к Яковлеву он какое отношение имеет, сразу и выяснится. И ещё: переоденьтесь в штатское, не будем пока интерес нашей службы показывать...

Глава 6. Так кто же он?

Судя по полицейской справке, дела у швейцарского подданного Константина Генриха Юлиуса Гренеля шли довольно неплохо, раз он мог себе позволить снимать квартиру с телефоном на Мясницкой, чуть ли не самой дорогой улице в Москве, но и не так чтобы уж совсем прекрасно — помещение под контору он не снимал, дела вёл прямо на квартире. Для нас это было исключительно удобно, именно на квартире мы Гренеля и застали. Карл Фёдорович всё рассчитал правильно — если Гренель тут ни при чём, в штатском он должен принять нас с Воронковым за обычных полицейских, потому как вряд ли способен отличить служебный жетон дворцовой полиции от аналогичного атрибута полиции городской, а если он сообщник или пособник Яковлева, его телефон уже слушают, да и негласное наблюдение вот-вот установят или уже установили, так что раскрытие им нашей маскировки делу никак не повредит.

Услышав, что его именем воспользовался опасный преступник, господин Гренель на хорошем русском языке, хотя и с отчётливым немецким акцентом, принялся выражать опасения, что это может повредить его деловой репутации, и, что было совершенно ожидаемо, от какой бы то ни было причастности к делам совершенно, разумеется, ему постороннего и никоим образом не знакомого правонарушителя открестился. Так решительно открестился, что дворянин Елисеев тут же потёр нос пальцем, но, как справедливо утверждал Фредди Меркьюри, шоу должно продолжаться, и Воронков задавал далее именно те вопросы, которые на его месте задавал бы обычный полицейский, не имеющий столь ценного напарника. Гренель, в свою очередь, продолжил старательно и, если бы не тёзка, даже убедительно показывать полное неведение, на чём мы с Воронковым и откланялись, получив от господина Гренеля заверения, что если ему станет что-то по этому вопросу известно, он немедленно свяжется с господином Воронковым. Для особых случаев Дмитрий Антонович держал при себе несколько визитных карточек, на которых значился только его служебный телефон, но само место службы не указывалось, вот как раз такую карточку он Гренелю и оставил.

Надворный советник Денневитц докладу Воронкова почему-то не удивился, зато удивил нас — за время, потраченное нами на возвращение в Кремль, Гренель никуда не звонил и из дома не выходил. Впрочем, того времени и прошло-то всего ничего, ещё успеет, но всё равно, отсутствие реакции по горячим следам выглядело со стороны господина Гренеля как-то странно. Да и хрен бы с ним, с Гренелем, наблюдение за ним идёт своим чередом, а нам Карл Фёдорович немедленно нашёл иные занятия. Что именно он поручил Воронкову, не знаю, потому как первым делом Денневитц отправил дворянина Елисеева в Михайловский институт, что мы с тёзкой и принялись немедленно исполнять.

— Ну-с, Виктор Михайлович, не терпится узнать, получилось ли у вас с телепортированием в автомобиле, — видно было, что необходимость поздороваться с посетителем и предложить ему сесть Кривулин воспринимал как досадную, пусть и обязательную помеху в исполнении желания поскорее услышать новости из первых рук.

— Получилось, Сергей Юрьевич, — тёзка широко улыбнулся, — всё получилось! Искренне благодарен вам за подсказку!

— Ну что вы, Виктор Михайлович, это всё-таки именно ваша заслуга! — директор Михайловского института и сам расплылся в довольной улыбке. — Моя подсказка — слово, ваш успех — дело! Но мне бы, откровенно говоря, хотелось, чтобы вы поделились подробностями.

Тёзка поделился, опустив лишь упоминание музыки, нечего, знаете ли, привлекать ненужное внимание к таким подробностям. Кривулин слушал внимательно, замечаний по ходу изложения не делал, и лишь когда дворянин Елисеев закончил, сказал:

— Как я понимаю, Виктор Михайлович, вы теперь собираетесь приступить к опытам с другими автомобилями? И не только той же модели, что у вас?

— Совершенно верно, Сергей Юрьевич, — подтвердил тёзка.

— Что же, Виктор Михайлович, могу только пожелать вам успехов в опытах, — лицо Кривулина осветила добрая улыбка. — Уверен, что теперь у вас и это получится.

— Благодарю, Сергей Юрьевич, — улыбнулся и тёзка. — Однако есть у меня к вам и вопрос несколько иного свойства...

Ох, уж эти местные речевые обороты! Не буду спорить, беседу они упорядочивают, дисциплинируют, я бы даже сказал, и сближают устную речь с письменной, по крайней мере, среди образованной публики, но вот расслабляться в общении не дают, заставляя внимательно следить за словами собеседника, улавливать подтекст сказанного, и через это постигать второй, а то и третий слой его слов. У нас, конечно, такого словесного гарнира тоже хватает, но по сравнению со старорежимными речевыми конструкциями, которые здесь вовсе и не старорежимные, а вполне себе актуальные, наша культура речи здешней заметно уступает. Вот и сейчас, этим своим «вопросом несколько иного свойства» дворянин Елисеев чётко обозначил переход от политесов к деловой части, причём переход не резкий, а как бы плавно вытекающий из ранее сказанного.

— Внимательно вас слушаю, Виктор Михайлович, — Кривулин показал полную готовность к обсуждению вопроса, наверняка более важного, чем обмен поздравлениями и благодарностями.

— Когда я только осваивал навыки телепортации, перемещение сопровождалось короткой голубой вспышкой перед глазами, — начал тёзка. Здесь, кстати, правильнее было бы сказать «телепортирования», но угадайте с трёх раз, от кого тёзка нахватался не совсем привычных местному слуху словечек? — Однако уже давно я таковых вспышек не наблюдаю...

— Хм, — ненадолго задумался Кривулин. — А не скажете, Виктор Михайлович, при каких обстоятельствах вы впервые отметили отсутствие описанного вами эффекта?

Да, идея обратиться к директору института оказалась удачной — моментально ведь ухватил суть!

— Мне пришлось телепортировать крупные и тяжёлые объекты, — кто скажет, что бронетранспортёр или пушечный броневик маленький и лёгкий, пусть первым бросит в дворянина Елисеева камень. Если, конечно, не побоится ответки. — Давалось мне оно с большим трудом и неприятными последствиями... Как будто я поднимал тяжести, большие тяжести.

— Что же, это вполне может стать объяснением, — в голосе Кривулина чувствовалось сомнение. — Но ведь на вашей способности к телепортированию это явление никак не сказалось?

— Именно так, Сергей Юрьевич, — признал тёзка.

— В таком случае повода для беспокойства я не вижу, — резонно заметил директор, — хотя, безусловно, само явление представляет научный интерес. Но знаете, Виктор Михайлович, давайте вернёмся к вашему вопросу... скажем, завтра? Или послезавтра, когда вам удобнее. Я посмотрю записи Шпаковского, не уверен, увы, что Александр Иванович уделил этим подробностям должное внимание, но вдруг?

Возразить тут было нечего, и дворянин Елисеев со всеми положенными словами прощания покинул директорский кабинет. Отправились мы с ним, ясное дело, к Эмме — пусть время было уже обеденное, но лучше же с удовольствием плотно поесть, восстанавливая силы после упражнений в сладостных телодвижениях, чем совершать эти самые телодвижения на полный желудок. С упомянутых упражнений мы общение с дамой и начали, но не надо думать, будто это была единственная цель нашего визита. Отдых после первого подхода мы совместили с обсуждением будущего обучения тёзкиной сестры — он же вчера звонил ей с мужем не для того лишь, чтобы спросить о Гренеле. В Москву Ольга собиралась уже на днях, так что со старшей сестрой дворянин Елисеев будет теперь видеться и в институте. Поговорили и о том, что в не самом далёком будущем появятся у Эммы и другие ученики, целителей из которых готовить не надо, но обучить их некоторым целительским навыкам было бы крайне желательно. Чуть подробнее поговорили, чем это было в прошлый раз в кабинете у Кривулина, Эмма пожелала уточнить некоторые моменты. Тут в наших разговорах случился перерыв — уж очень разошлась подруга в похвалах такому замечательному мне, столь стремительно выбившемуся в преподаватели и почти в начальство, оставить этот поток восхвалений без сладкой награды было бы немыслимо. А когда с этими благодарностями совсем уже умаялись, пришлось, разумеется, поучаствовать в очередном сеансе удовлетворения любопытства Эммы насчёт моего времени, куда ж теперь с ней без этого.

В этот раз её интересовало, как у нас обстоят дела с медициной, хотя, конечно, приходилось время от времени делать экскурсы и в другие области. Пусть я в медицине и не специалист, а просто хорошо эрудированный дилетант, но и того оказалось достаточно, чтобы впечатлить даму до глубины души. Конечно, был у неё и повод возгордиться — у нас-то ничего подобного её целительским способностям не наблюдается, на достоверно задокументированном уровне уж точно, но вот медицина, так сказать, научная у нас в сравнении со здешней... Ну, сами всё понимаете, чего я тут распинаться буду?

Обедать, кстати, мы с Эммой пошли вместе, причём инициатива тут принадлежала ей. Уж не знаю, хотела она этим совместным выходом что-то продемонстрировать институтской общественности, или просто проголодалась, но та самая общественность особого внимания на нас не обратила, да и было этой общественности в столовой раз-два и обчёлся, всё-таки с обедом мы заметно припозднились. Ну и ладно, не так оно и важно.

А вот что нам с тёзкой представлялось важным, так это новости о Гренеле — уж очень необычно для Яковлева смотрелся такой выверт с подменой реально существующего человека. Конечно, использование им своей собственной личности где-то как-то тоже можно посчитать подобной подменой, по крайней мере, принцип схожий, но к этому мы уже привыкли, а тут... Хотя, если подумать, в том самом случае оно было вполне разумно. Уж точно никто в Покрове не знал настоящего Гренеля, а документы Яковлев имел при себе хоть и поддельные, но с подлинными номерами и прочими данными, зарегистрированными в Москве. Не думаю, что Яковлеву понадобилось больше трёх-четырёх поездок в Покров, чтобы разузнать подробности о младшем Елисееве и договориться с Поповым, и эти три-четыре раза поддельные документы бывший одесский жулик мог использовать спокойно. Наглость? Ну нет, с учётом того, что настоящий Гренель врал, говоря, будто для него такое «раздвоение личности» стало открытием, поведение Яковлева — не наглость, а не вполне пока что понятный нам расчёт. Поэтому дворянин Елисеев, вернувшись в Кремль, поспешил к Денневитцу.

Непонятностей, однако, в ходе посещения начальственного кабинета только прибавилось. Дело шло к вечеру, а Гренель так никуда и не выходил, все телефонные звонки совершал исключительно по коммерческим делам, в общем, связаться с Яковлевым никак не пытался, да и никаких иных вызывающих подозрения действий не совершал. Оставалась, конечно, вероятность того, что в компаниях, куда звонил Гренель, могли работать лица, с Яковлевым как-то связанные, но проверка этого требовала немало сил и времени, причём не факт ещё, что дала бы какой-либо результат.

На этом фоне куда более понятно выглядели известия из Покрова. Титулярный советник Греков встретился с тёзкиным зятем, и тот сообщил, что вёл себя этот лже-Гренель так, будто и вправду пытался завести в городе деловые связи, но удалось ли ему это, не знает. Прошёлся Греков и по тем, о встречах кого с «Гренелем» Улитину было известно. Все эти лица показали, что беседы с заезжим коммерсантом носили ознакомительный и необязательный характер, ни к каким деловым отношениям не привели, а двое его собеседников поделились впечатлениями об интересе иностранца более к общим сведениям о городских раскладах, нежели к поиску тех, с кем можно было бы завести связи по части коммерции. Что ж, действия Яковлева стоило признать грамотными и в какой-то мере успешными. Не перешёл бы дворянин Елисеев на государственную службу, да ещё и именно на такую, очередного покушения мы с ним могли и не пережить...

— Я, Виктор Михайлович, вот что подумал, — Денневитц, закончив знакомить подчинённого с новостями, и впрямь выглядел задумчиво. — А так ли неправ был Шпаковский, принимая Яковлева за шпиона? Сами-то что по этому поводу полагаете?

Вот теперь повод задуматься появился и у нас. Приятно, конечно, что шеф интересуется тёзкиным мнением, приятно и для карьеры полезно. Но вот именно поэтому ответ стоило продумать как следует, чтобы не сесть в лужу с ошибочным предположением и, по возможности, не сильно противоречить начальственному мнению, да ещё и столь неопределённо высказанному. Однако прежде всего нужно было определиться, наконец, для себя, что каждый из нас по этому поводу думает, привести эти мысли к некоему общему знаменателю, а уж затем продвигать их Денневитцу.

Сразу выяснилось, что вторым пунктом изложенной программы можно пренебречь — общую логику действий Яковлева мы с дворянином Елисеевым оценивали одинаково: шпион, ещё какой шпион, чтоб ему!.. Разница в наших подходах состояла в том лишь, что я успел подвести под это мнение более-менее солидную теоретическую базу, а тёзка больше полагался на чутьё. Но чутьё к делу не пришьёшь, поэтому мы договорились, что представлять наше мнение начальству буду я. А я что, я представлю, первый раз, что ли?

— Видите ли, Карл Фёдорович, — я избрал манеру изложения «размышления вслух», показывая, что без Денневитца сам бы до такого не додумался, и вот прямо сейчас пытаюсь переварить откровение, явленное мне начальственной мудростью, — исходя из осмысления известных нам сведений такое предположение я считаю не лишённым оснований, — о каком именно предположении я говорю — Шпаковского или Денневитца — я расшифровывать не стал.

— И что же такого вы, Виктор Михайлович, осмыслили? — ага, сработало! Теперь Денневитцу интересно не то, что там предполагал себе Шпаковский, а то, что думает зауряд-чиновник Елисеев. Что ж, вот и воспользуемся...

— Во всех известных нам действиях Яковлева прослеживается определённая система, — начал я, и, не встретив возражений, продолжил: — Он стремится достигать своих целей чужими руками и либо не оставлять свидетелей, либо создавать у них превратное представление о себе, которое они затем передают в своих показаниях нам. Такая системность мне представляется совсем не свойственной даже профессиональным жуликам и мошенникам и подразумевает, по моему мнению, прохождение Яковлевым соответствующего обучения.

Задумчиво-благосклонный кивок надворного советника я воспринял как приглашение продолжить:

— Сюда же, по моему мнению, следует отнести и слишком правильную речь, которую многие образованные люди отмечают у Яковлева. Это, как мне кажется, следствие целенаправленного его отучения от воровского жаргона, который в Одессе, как известно, густо замешан на еврейских словечках и заметно отличается от языка уголовников в иных местностях империи. Причём отучение это проходило в условиях изоляции Яковлева от русской языковой среды, — упс, кажется так говорить тут не принято... — Тем не менее, возвращение его в Россию вернуло ему способность говорить по-русски чисто и живо, что также отмечали свидетели и что говорит о его умышленном использовании чрезмерно правильной речи для введения свидетелей и нас в заблуждение относительно его истинной манеры разговора.

— Хм, а в ваших рассуждениях есть резон, Виктор Михайлович, — оценил услышанное Денневитц. — Но что тогда скажете вы о целях Яковлева, если он и вправду шпион?

— Если рассматривать Яковлева как шпиона или, по меньшей мере, лица, действующего в интересах иностранных держав, то цель его, в свете известного нам, можно определить как препятствование властям Российской Империи в использовании способностей, изучаемых в Михайловском институте, — уфф... Сказал, кажется, всё, что хотел, и сказал, похоже, очень даже убедительно...

Глава 7. О логическом мышлении и начальственной воле

Если я ничего не путал, высказанные мною предположения упали на благодатную почву. Я бы даже сказал, не только на благодатную, но и на подготовленную — надворный советник Денневитц, как я видел, уже и сам приближался к тем же выводам. А может, и не приближался, может, уже их и сделал, но пожелал проверить свои умозаключения с помощью дворянина Елисеева. Да и пожалуйста, мы с упомянутым дворянином вовсе не против...

Другое дело, с чего бы это вдруг Карл Фёдорович озаботился вопросом именно сейчас? Ведь когда ещё Шпаковский высказал своё предположение, да и в наших обсуждениях тема эта, хоть прямо и не упоминалась, но в воздухе, как говорится, витала. Но спрашивать начальство о мотивах его действий или даже высказываний — ищите дураков в другом месте, мы с дворянином Елисеевым пока ещё в своём уме. В конце концов, если о шпионской сущности Яковлева разговор ещё пойдёт (а он пойдёт, вот уж в этом мы оба были уверены), Денневитц рано или поздно сам скажет, что побудило его заострить на этом внимание.

— Знаете, Виктор Михайлович, что не позволяет мне полностью с вами согласиться? — прервал надворный советник своё молчание, наверняка затраченное им на обдумывание моих слов. Мне оставалось лишь изобразить самое почтительное внимание, благо, не так сложно оно и было — соображения Денневитца, успевшего зарекомендовать себя в наших с тёзкой глазах начальником умным и серьёзным, действительно представляли для нас обоих немалый интерес.

— Михайловский институт, напомню, учреждён сорок лет назад, — начал Денневитц, — и его труды никогда публично не издавались, я особо уточнил это обстоятельство в самом институте. То есть, повод для интереса шпионов имеется, повторюсь, уже сорок лет как. Но почему же тогда проявился такой интерес только сейчас?

Да уж, хороший вопрос... А и правда, почему? Конечно, искать ответ в таких условиях было, прямо скажу, непросто, но вполне правдоподобное предположение на ум мне всё-таки пришло.

— Я так понимаю, Карл Фёдорович, столь позднее проявление шпионского интереса к Михайловскому институту вызвано не столько отсутствием публикации его трудов, сколько общим неблагоприятным отношением властей к изучаемым в институте явлениям, — с некоторой осторожностью начал я, и тут же перешёл к главному: — Однако, налаживая связи с заговорщиками, шпионы обратили внимание и на институт, тем более, что некоторые его сотрудники участвовали в вербовке сторонников мятежа. Теперь же, когда наметилось разительное изменение отношения властей к институту и его деятельности, интерес к нему разного рода шпионов только усилится, более того, действия Яковлева как раз и являются, на мой взгляд, проявлением такого усиления, — ну вот, вроде сказал, что хотел, и сказал в тех оборотах, которые тут приняты, никаких словечек и выражений из своего мира не пропустил.

— Хм, — Денневитц откинулся на спинку кресла и несколько секунд пребывал в задумчивости. — Ваше объяснение, Виктор Михайлович, мне представляется вполне приемлемым. Однако же, какими бы ни были причины проявления шпионского интереса к Михайловскому институту, интерес этот мы должны пресечь, как пресечь и череду покушений на вашу жизнь. А потому розыск и поимка Яковлева остаётся для нас главным делом.

Ох, в который уже раз вижу и слышу в исполнении Карла Фёдоровича эту привычную и по той моей жизни привычку начальников изрекать простейшие истины как некое озарение свыше или же как итог своих долгих и напряжённых размышлений. И ведь не оспоришь, потому что всё верно — и нездоровый интерес разновсяческих шпионов утихомиривать надо, и поганца этого Яковлева ловить надо, а уж что надо обезопасить дворянина Елисеева, тут и вопроса нет, никуда нам от того не деться. А что подача такая, с некоторым переизбытком пафоса, ну что теперь делать, так начальники устроены — что здесь, что там, что вчера, что сегодня. То же самое и завтра будет, и в какой-нибудь очередной параллельной реальности, не приведи Господь ещё и туда попасть — есть, есть вечные ценности!

— Кстати, Виктор Михайлович, — спохватился Денневитц, — вам же уже скоро закрывать экстернат за семестр. Вы готовы?

Надо же, какой заботливый... Нет, в учебники тёзка периодически нос совал, и по темам семинаров работы писал, но, если начистоту, давненько уже особого рвения к учёбе не проявлял. Распустился, понимаешь, да и я что-то его не пинал. Но это мы зря, надо, пожалуй, поднажать, тем более раз и начальство интерес проявляет.

— Готовлюсь, Карл Фёдорович, — доложил тёзка. — К экзаменам буду готов в полной мере.

— Вот и хорошо, Виктор Михайлович, — кивнул Денневитц. — Вы, откровенно говоря, мне в Михайловском институте нужнее, но и классный чин вам получить необходимо.

Кто бы спорил, мы с тёзкой не стали. Без классного чина — для дворянина это не служба, а не пойми что, а получить на гражданской службе такой чин без университетского образования... Нет, можно, теоретически, но дворянин Елисеев, например, так и не смог представить себе сколько-нибудь реалистичный способ сделать такую карьеру на практике. Хотя, конечно, душа теперь у тёзки больше лежала к Михайловскому институту.

На том Денневитц объявил подчинённому свободное время, каковое дворянин Елисеев, помня о начальственном интересе, решил посвятить университетской учёбе. Пока тёзка старательно и во многом даже успешно вгрызался в гранит науки, я, по установившейся привычке, погрузился в размышления о текущем, так сказать, моменте. Странный, конечно, выверт канцелярского языка — вот как, скажите, момент может быть текущим? Правильно, никак. Если только выдавить на наклонную поверхность клей «Момент», так и то, долго он течь по ней не будет, застынет. Впрочем, в здешнем канцелярите такого оборота нет, да и клей этот тут пока что не изобрели...

Итак, со статусом Яковлева мы определились, ошибки, как мне представлялось, в этом определении мало того что не было, так и быть не могло. С целью его мы, судя по имеющимся у нас сведениям, тоже не ошибались. Единственная принципиальная неясность, что в этом пока оставалась, состояла в том, что мы не знали, чей именно он шпион, хотя уж всяко не уругвайский, и почти наверняка английский. Почему, спросите, английский? Так спрошу и я: а чей ещё-то? Из тех книг по истории, что я читал тёзкиными глазами, у меня сложилось впечатление, что английская разведка здесь, как оно было в те годы и в моём мире, работать умеет намного лучше всех прочих, да и общий стиль действий Яковлева очень уж напоминал то, что приходилось мне читать о тайных операциях британцев в моём мире. Тут и грязная работа силами местных исполнителей, и отношение к этим исполнителям как к расходному материалу, и перемена личин... Сами по себе все эти приёмчики используют и их подлые шпионы, и даже наши героические разведчики, но в своей совокупности весь этот набор смотрелся как-то очень уж по-английски. Но главное, характерно для английских мастеров тайных дел выглядела сама цель Яковлева — уничтожить вместе с носителями то преимущество, которое Россия имела перед Англией. И раз уж одним из носителей тех самых преимуществ оказался дворянин Елисеев, деятельность Яковлева пора было самым решительным, а если понадобится, то и самым беспощадным образом пресекать — вне зависимости, кстати, от того, ошибаюсь я с его хозяевами или нет. Но вот как бы сделать это половчее да поскорее?..

Вопрос, мягко говоря, непростой. Как ни пытался я придумывать разные способы выхода на Яковлева через известные нам пути, ничего нового, по сравнению с тем, что уже придумали Денневитц и Воронков, мне в голову не приходило. Оно, конечно, понятно — они всё же профессионалы, но мне тем не менее казалось, что и я, как лицо больше всех из нас троих здесь заинтересованное, мог бы найти ещё какой-то способ. Увы, но переплюнуть опытных профи мне всё-таки не удалось.

Ну что, в самом деле, мог бы я предложить? Арестовать Гренеля и как следует его потрясти? А вы так уверены, что он Яковлева знает? Нет, втёмную Гренеля не использовали, согласие на то, что иногда нужный человек будет себя за него выдавать, у его хозяев (ну хорошо-хорошо, кураторов) имелось, это понятно. Но вот кто именно время от времени станет именовать себя Гренелем, самому Гренелю знать наверняка не полагается. Перхольский из этой, как там её, Русско-Балканской торговой компании? Тоже не факт, что он знает Яковлева лично, там всё знакомство может оставаться исключительно телефонным. Однако же кто-то этих двоих обеспечивать работу Яковлева подрядил, и если их сейчас взять за жабры, то далеко не факт, что восстанавливать себе связь и возможность выступать под личиной законопослушного подданного станет сам Яковлев, а не те, на кого он работает. Так что решение Денневитца последить за обоими и послушать их телефонные разговоры представлялось мне верным и оправданным, а додуматься до чего-то получше у меня, как я ни старался, не получалось.

Что там у нас ещё? Список Хвалынцева, по которому работают московские сыщики, а за ними присматривает Воронков. Тут я, по правде сказать, особых надежд не питал, разве что потом, когда удастся-таки Яковлева изловить, лишних несколько строк в обвинительном акте прибавится, да и доказать причастность этого урода хотя бы к ещё одному убийству получится.

Ещё остаётся совсем тёмное дело с попыткой покушения на дворянина Елисеева по дороге в Покров, но это тоже никак не прояснить до поимки Яковлева. Всё? Нет, не всё. Есть генерал Гартенцверг, к которому Яковлев теоретически ещё может обратиться по какой-то своей надобности, но, во-первых, тут придётся ждать, пока та самая надобность у него возникнет, а, во-вторых, военные могут тупо не пожелать выносить сор из избы и заняться этим сами, не ставя Денневитца в известность — пусть тёзка и втолковывал мне, что межведомственные дрязги здесь не так уж сильны, но кто их тут разберёт... В общем, самое время было вспомнить молитву Этингера, в особенности заключительную её часть [1] — ничего другого мне не оставалось, и я, отодвинув все эти мысли на задворки своего сознания, присоединился к дворянину Елисееву в постижении тонкостей здешней юриспруденции, чему мы с ним и предавались до самого отхода ко сну. Традиционные ночные раздумья меня после этого не одолели, и я заснул лишь на минуту-другую позже тёзки, неприлично для себя рано.

Весь следующий день тёзка провёл за учебниками и тетрадями, с перерывами на обед, ужин и две прогулки по Кремлю — дневную и вечернюю. Я как-то неожиданно для себя тоже втянулся в его занятия, и размышлениям о Яковлеве и способах его розыска места у меня в голове не оставалось — новых сведений по делу всё равно пока не поступило, а гонять по второму, третьему и сто сорок седьмому кругу одно и то же я не хотел. День закончился для меня очередным ранним засыпанием, а утром...

А утром выяснилось, что про готовность дворянина Елисеева к сдаче экзаменов Денневитц спрашивал не просто так. После короткого совещания, на котором Воронков доложил, что Гренель продолжает вести обычную для себя жизнь, не совершая ничего подозрительного, Перхольский никуда кроме как по служебной надобности не звонит, а в полицейском следствии по делам гибели лиц из списка Хвалынцева нет ничего нового, надворный советник Денневитц велел зауряд-чиновнику Елисееву задержаться.

— Вот что, Виктор Михайлович, — голос начальника звучал донельзя серьёзно, — ввиду поступивших указаний, — тут Карл Фёдорович многозначительно воздел глаза к потолку, — я вынужден некоторым образом пересмотреть распределение ваших задач на ближайшие несколько месяцев.

Звучали слова надворного советника очень уж необычно, не знай его мы с тёзкой, так даже и угрожающе, что заставило нас обоих слушать дальше со всем мыслимым вниманием. И мы не ошиблись — продолжение начальственной речи такого внимания более чем заслуживало.

— Главным для вас, Виктор Михайлович, остаётся подготовка обучения лиц с выявленной предрасположенностью к развитию тех самых способностей, — ну, это мы уже слышали. — Но! — повысил голос Денневитц и стало понятно, что сейчас он перейдёт к главному. — Но там, — на сей раз он указал на потолок не взглядом, а пальцем, — решили, что проводить названное обучение непременно должно лицо, состоящее в классном чине.

Хм, в логике высокому начальству, конечно, не откажешь. Было у меня подозрение, что немалую часть отобранных для обучения людей составят офицеры и чиновники, а скорее всего, первая группа обучаемых будет только из них и состоять. И что-то не сильно верилось, что выполнять указания преподавателя, имеющего фактически унтер-офицерский, сержантский по-нашему, чин, они станут с должным старанием. Какой бы ни была разница в количестве звёздочек на офицерских погонах, она ничто в сравнении с пропастью, отделяющей последнего прапорщика от первого унтера, это, спасибо дворянину Елисееву, я уже понимал так же ясно, как и он сам. А наш с тёзкой чин зауряд-чиновника — это как раз и есть первый среди унтеров, то есть мы сейчас пока что находимся не с той стороны пропасти, где набирают кандидатов на обучение.

— А потому, Виктор Михайлович, — в голосе начальника зазвенела оркестровая медь, — вчера Собственная Его Величества канцелярия отправила отношение декану юридического факультета Императорского Московского университета о единовременной сдаче вами экзаменов за весь университетский курс!

Приехали... Тёзка-то, наивный, уже начал было раскатывать губу на получение чина до завершения образования. На что он тут надеялся, прекрасно зная, как здесь обстоит дело с этим, даже не спрашивайте — не то что я, он и сам не знает. Не иначе, на чудо...

— Срок сдачи вами экзаменов вы определите сами, тогда же и подадите господину декану соответствующее прошение, — продолжал Денневитц, — однако необходимо сделать это до конца лета. Далее вам назначат экзамен на получение классного чина, принимать который будет его превосходительство генерал-майор Дашевич.

Хм-хм-хм... Генерал Дашевич тут лицо самое что ни на есть заинтересованное, так что с экзаменом на классный чин никаких проблем ожидать, как нам обоим представлялось, не стоило. Но с экзаменами за университетский курс... Вот сколько, хотелось бы знать, времени ушло на подготовку к аналогичным экзаменам у господина Ульянова, впоследствии товарища Ленина? Что-то мне подсказывало, что всяко больше, чем отпустило начальство дворянину Елисееву. С другой стороны, Ульянова и выгнали из университета в первом же семестре, если я ничего не путал, а потому объём изучаемого материала у него получался побольше, чем сейчас у тёзки.

— Михайловский институт вплоть до сдачи экзамена на классный чин будете посещать раз в неделю, не чаще, — а это уже удар ниже пояса, однако. Про Эмму Витольдовну Денневитц тут не сказал ни слова, но всё предельно понятно — быстрее сдашь, быстрее вернёшься к частым встречам со своей женщиной, или, как говорили в моём мире в определённых кругах: «Раньше сядешь — раньше выйдешь». Ох, вот же мы с тёзкой попали!.. Ладно, что теперь, начальственная воля выражена предельно чётко и ясно, будем, значит, её исполнять.

[1] «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого» — молитва немецкого богослова Карла Фридриха Этингера (1702-1782). В англосаксонских источниках приписывается американскому богослову Рейнхольду Нибуру (1892-1971) и именуется «молитвой Нибура».

Глава 8. В начале новых времён

— Всего раз в неделю?! — возмутилась Эмма.

— На самом деле даже хуже, — напомнил я. По установившейся с недавних пор традиции, наши встречи начинались с того, что Эмма отдавалась дворянину Елисееву, на чём считала свой долг перед ним, как хозяином нашего общего тела, исполненным, после чего управление нашим организмом принимал я, и дальнейшее общение с нею, как словесно-ментальное, так и телесно-двигательное, проходило с нашей с тёзкой стороны под моим руководством. — Карл Фёдорович сказал, не чаще раза в неделю.

— За что он так с твоим тёзкой? — участливо спросила она.

— Не за что, а для чего, — уточнил я. — Хочет, чтобы к тому времени, как у нас с тёзкой появятся ученики, Виктор состоял уже в классном чине, а для этого ему надо прежде всего сдать экзамены за университетский курс. Ну и чтобы это случилось поскорее, Карл Фёдорович тоже хочет, — выдал я страшную начальственную тайну.

— Широко твой тёзка шагает, — отметила Эмма очевидное. — Не боишься, что штаны порвёт?

— Ну, если только немножко, — признался я. — Пока-то особо нечего бояться.

— Так-то оно так, — даже при ментальной беседе чувствовалось некоторое сомнение подруги, — а если Карл Фёдорович про тебя узнает?

— Не сыпь мне соль на сахар, — мой ответ вызвал у Эммы коротенький смешок, — лучше бы как-то помогла так сделать, чтобы обо мне вообще никто и никогда не узнал.

— Я думаю, как это устроить, — Эмма озабоченно вздохнула. — Каждый день думаю. Пока ничего толкового в голову не приходит...

— А что приходит? — стало мне интересно. — Может, есть над чем вместе подумать?

— Пока нет, — лицо женщины исказилось недовольной гримасой. — Будет что-то заслуживающее внимания, я тебе сразу скажу. То есть, уже и не сразу, ты же у меня теперь редким гостем будешь.

Ну вот, понимаешь, опять на больное место нажала. Понятно, что и для неё самой тоже больное, но мне от того что, легче, что ли?

...Как и в прошлый раз, посещение Михайловского института мы с тёзкой начали с директорского кабинета, надолго там, однако, не задержавшись — Кривулин уже был в курсе перемен, Денневитц его предупредил. Мы прикинули, как новый тёзкин режим отразится на подготовке учебной программы, и решили, что директор института продолжит подбирать всё, что может для неё пригодиться, чтобы тёзка потом мог выбрать то, что подойдёт и ему, как преподавателю, и его ученикам в зависимости от задач, которые они должны будут выполнять после обучения.

Не забыл Сергей Юрьевич и о своём обещании покопаться в записях Шпаковского по поводу эффекта голубой вспышки при телепортации и его исчезновения у дворянина Елисеева, но толку от тех копаний оказалось ноль — никаких записей на сей счёт Александр Иванович не оставил. Надо отдать Кривулину должное, он сразу предложил вполне реалистичный метод разобраться с вопросом впоследствии — если кто-то из отобранных на обучение покажет способность к телепортации, наблюдать за эффектом на примере этого ученика. Решение, конечно, лежало на поверхности, но нам-то с тёзкой какое-то время будет не до всего этого, и хорошо, что Кривулин заранее приготовил его на будущее.

Заглянул дворянин Елисеев и в секретное отделение — надо было обговорить с ротмистром Чадским кое-какие вопросы по секретности будущих учебных занятий, всё-таки в институте далеко не всем полагалось знать, чем будет занят господин Елисеев. Выяснилось, кстати, что Чадскому Карл Фёдорович почему-то ничего не сказал о грядущих переменах в жизни упомянутого господина, вот и пришлось тёзке самому объяснять ротмистру новую ситуацию. Начальник секретного отделения, как до него и директор института, встретил новость с ожидаемым пониманием и пожелал Виктору Михайловичу всяческих успехов и скорейшего получения классного чина, хоть и не смог изобразить искренность тех пожеланий столь же убедительно, как оно вышло у Сергея Юрьевича. Впрочем, нам-то с тёзкой до той их искренности какое дело? Главное, чтобы толк от их действий был...

— Виктор, а как же тогда с сестрой твоего тёзки? — спросила Эмма после удовлетворения очередного приступа взаимного желания. — С её обучением?

— Как и договорились — будешь её учить, — вопрос подруги показался мне не сильно уместным.

— Я рассчитывала и на твою помощь, — напомнила она.

— Ну извини, не я тут, как видишь, решаю, — пришлось и мне напомнить Эмме очевидное. — И не тёзка. Чем сможем, поможем, конечно, но это уж как получится.

— Тёзка твой сестре о нас говорил? — поинтересовалась Эмма и тут же спохватилась: — Да что это я?! Тогда и о тебе должен был сказать, а уж этого ждать от него не приходится!

— Эмма, а ничего, что говорить о присутствующих «он» и «она» неприлично? — настроение подруги мне не нравилось, и я попытался её урезонить. — Виктор же всегда здесь, и прекрасно нас слышит.

— Прости... простите меня оба, — стушевалась она. — Не знаю, что на меня нашло... Я, наверное, из-за твоей новости расстроилась.

Это да, повод для расстройства у неё был, конечно, вполне оправданный, но... Не стану врать, что мою душу не грело явное предпочтение, что Эмма отдавала мне перед тёзкой, но вот показывать товарищу своё, пусть и не особо грубое, пренебрежение ей уж точно не следовало бы. Ох, чувствую, будут тут ещё проблемки, и самое поганое, что как их избежать, я и близко не представлял...

Отдам Эмме должное, одного замечания ей хватило, и до конца нашей встречи поводов для недовольства она больше не давала. Да и не до тех поводов подруге и было — оставшееся у нас время мы провели в самых безумных удовольствиях. Оставалось только надеяться, что этого заряда нам хватит до следующей встречи.

Обратный путь мы с дворянином Елисеевым провели в задумчивости — уж не знаю, о чём думал он, а я в мыслях своих всё ещё был с Эммой. Да, вот же положеньице сложилось, никому не пожелаешь... Уже на самом подъезде к Кремлю тёзка спросил, может, ему стоит вообще не проявляться отдельно на наших с Эммой встречах, мол, всё равно же телом положенные удовольствия получает. Я поинтересовался, долго ли он так выдержит, без того, чтобы ощущать процесс не только физически, но и душевно, напомнил, что так он уподобит полноценный секс банальному рукоблудию, внятного ответа не дождался и постановил на такое ненужное самопожертвование не соглашаться. Тёзка, впрочем, и сам особо не настаивал, всё же прекрасно понимает.

Доложив Денневитцу об итогах бесед с Кривулиным и Чадским, дворянин Елисеев немедля столкнулся с очередным доказательством полной непредсказуемости траектории полёта начальственной мысли — Карл Фёдорович вывалил на тёзку известие о том, что опыты с автомобильной телепортацией не отменяются, и товарищу придётся совмещать их с усиленной подготовкой к экзаменам. Видимо, надворный советник и сам понимал, что сочетается изложенное им вчера с этим новым распоряжением как-то не сильно хорошо, потому что снизошёл до объяснения этакого выверта — по его словам, программа опытов была утверждена уже раньше, а в процессе выдвижения требования об ускорении получения зауряд-чиновником Елисеевым классного чина о необходимости некоторой её корректировки просто забыли. В итоге у Денневитца в отношении тёзки имеются две утверждённых наверху программы, а что между собой они не шибко согласуются, никого на том самом верху не волнует. Мелькнула у меня мыслишка, что если кто тут что-то и забыл, то это начальство пропустило приём таблеток от жадности, но вот поди теперь, проверь...

Семинарский доклад об особенностях организации уголовного процесса в чрезвычайных обстоятельствах, за написанием которого дворянином Елисеевым я поначалу честно пытался наблюдать, быстро вызвал у меня беспросветную тоску, и я снова углубился в размышления. Мысли мои, однако, тоже были совсем не радостными.

Как ни странно, большее расстройство я сегодня испытал не от выходки Эммы, а от непомерной жадности начальства. Как-то быстро они привыкли к тому, что зауряд-чиновник Елисеев — человек исключительно полезный, а вот к необходимости использовать столь полезного человека с должной заботой о сохранении его умственных и телесных сил, привыкнуть не могут, а скорее, не хотят. Ну или для них просто не так оно и важно. Впрочем, начальство, оно везде такое, и если что тут могло послужить утешением, и то не шибко большим, так это то, что такое вопиющее пренебрежение к заботе о подчинённом проявил не Денневитц, а кто-то повыше — или генерал Дашевич, или даже не знаю кто ещё. И боюсь, пока неуловимый Яковлев не напомнит тёзкиным начальникам, что дворянина Елисеева надо как минимум беречь, сами они не сразу и сообразят, что холить, лелеять и уж всяко не перегружать названного дворянина необходимо тоже. Ну, не сообразят, так попробую что-нибудь измыслить, чтобы их к такому верному выводу подтолкнуть. Беда тут в том, что это самое напоминание со стороны Яковлева имеет все шансы оказаться опасным для жизни и здоровья всё того же дворянина, да и для моего существования тоже.

...Ольга приехала в Москву на четвёртый день стараний младшего брата в угрызении гранита науки. О грядущем прибытии сестры, как и о цели её прибытия зауряд-чиновник Елисеев уведомил начальство заблаговременно, так что встретили госпожу Улитину не то чтобы прям уж по высшему разряду, но всё равно очень даже неплохо — привезли в гостиницу Михайловского института, где Ольга поселилась вместе со служанкой. А что, удобно же, никуда ехать не надо, пройтись через институтский двор, и всё. Что ей сказали относительно того, что брат её не встретил, мы с тёзкой не знаем, но позвонила она ему сразу и какого-то волнения в голосе сестры дворянин Елисеев не обнаружил. Но удивилась, это да.

Встретились брат и сестра уже через два дня, и встреча эта произошла, как нетрудно было бы предсказать, в кабинете госпожи Кошельной. В очередной раз я поразился тёзкиному самообладанию — сеанс обмена удовольствиями с Эммой сегодня почти наверняка накрывался медным тазом, и как дворянин Елисеев это воспринимал, вопросов, полагаю, нет, так что некоторое недовольство сестрой было с его стороны более чем оправданным, но это самое недовольство он не то что не показывал, но и в самом себе старательно и даже успешно глушил. Понятно, его так воспитали, но без соответствующих задатков самого тёзки любое воспитание, хоть строгое, хоть разумное, хоть ещё какое, оказалось бы тут бессильным. Зато называть Эмму по имени-отчеству и на вы тёзке удавалось легко и просто, как будто они всегда именно так и общались, тут воспитание как раз пригодилось. Впрочем, Эмма и сама вела себя так же, и у неё оно тоже выходило вполне естественно.

Выяснилось, что освидетельствовать Ольгу на предмет готовности к обучению Эмма уже успела, как успела и ту самую готовность у госпожи Улитиной Ольги Михайловны установить. По словам Эммы, при том, что способности тёзкиной сестры безусловно относятся к низшему уровню целительства, она могла научиться исцелять лёгкие ранения, без нахождения инородных тел в ране, и не самые тяжёлые инфекции, как и облегчать состояние больных и раненых при более опасных повреждениях и заболеваниях. Ясное дело, в паре с этим шла и способность правильно диагностировать характер и степень болезней и ран. С известной осторожностью не исключала Эмма и того, что в ходе обучения у Ольги выявятся и какие-то иные способности или индивидуальные особенности их проявления.

Как в своё время дворянина Елисеева, так и сейчас его сестру Эмма Витольдовна нагрузила необходимостью изучения азов анатомии, физиологии и медицины, благо в институтской библиотеке книг на эти темы более чем хватало, и теперь занятия с наставницей Ольга чередовала с внимательным чтением и выпиской к себе в тетрадь того, что считала наиболее важным. Собственно, когда дворянин Елисеев зашёл к Эмме, она как раз проверяла, что её ученица посчитала самым важным из вчерашнего чтения.

Ради встречи родных Эмма объявила перерыв, и тёзка с сестрой отправился в столовую попить чаю, поскольку времени до обеда оставалось ещё немало.

— Надо же, я почему-то думала, меня будет учить строгая дама, — выслушав объяснения брата о грядущих переменах в его жизни и выразив полный восторг по такому поводу, Ольга принялась делиться своими впечатлениями. — А Эмма Витольдовна такая добрая и милая! Но требовательная, этого у неё не отнимешь...

— Есть такое, — согласился дворянин Елисеев. — Когда ты начнёшь практиковаться, требовательности ещё прибавится, — пообещал он сестре.

— Куда уж прибавляться-то? — удивилась та. — И так вон читать столько заставила! Тебя она тоже так драконила?

Тёзка хотел было отделаться простым односложным согласием, но что-то его удержало, и он принялся расспрашивать сестру, что именно, как она выразилась, заставила Эмма её читать. Тут и выяснилось, что Ольге приходится изучать заметно больше теории, чем доставалось самому дворянину Елисееву в его ученичестве у госпожи Кошельной. А ведь в женских гимназиях начальные знания по медицине дают примерно в тех же объёмах, что тёзка изучал в кадетском корпусе, то есть база у него с сестрой почти одинаковая. И с чего бы это, спрашивается, Эмма впала в такой преподавательский раж?

Вопрос этот, понятное дело, задавать сестре тёзка не стал ввиду явной бесполезности такого дела, а Эмме задать не успел, потому что уже вскорости ответ неожиданно нашёлся в кабинете директора, куда дворянин Елисеев отправился, проводив сестру обратно к госпоже Кошельной.

— Вас, Виктор Михайлович, и уважаемую Ольгу Михайловну можно поздравить, — выдал Кривулин после обмена приветствиями. — Как и всех нас тоже! Министерство народного просвещения утвердило образец свидетельства, каковое будет выдаваться в Михайловском институте физиологической психологии Российской Академии наук лицам, прошедшим курс обучения по заверенной министерством программе. Конечно, это пока что не диплом и не аттестат, однако уже документ установленной формы! И ваша, Виктор Михайлович, сестра станет, при должном усердии в учении, первой, кому таковое свидетельство будет в нашем институте вручено!

Ну да, вот оно и объяснение, почему Эмма так тёзкину сестру, как та выразилась, драконит. А что, неплохо... Интересно, оно так совпало или это такой подарок дворянину Елисееву от институтского начальства?

— Ваши, Виктор Михайлович, ученики получат другие документы, подтверждающие их обучение, — добавил директор, и раньше, чем тёзка успел удивиться, пояснил: — Их образцы будут утверждаться не министерством народного просвещения.

Тоже логично. Интересно только, где именно? У жандармов? Хм, вряд ли. Вот не могу сказать, почему, но мне казалось, что не у них. По идее, форму документов об обучении будущих подопечных дворянина Елисеева должны утвердить или в министерстве внутренних дел, или даже в минобороны, тьфу ты, в военном министерстве, конечно. М-да, растём, растём... Это уже совсем другой уровень, тут и правда, без классного чина тёзке никак не обойтись.

Одними лишь новостями о первых шагах легализации обучения в Михайловском институте беседа с Кривулиным не ограничилась, нашлось о чём поговорить и относительно самого обучения, так что в директорском кабинете тёзка несколько задержался. Вернувшись к Эмме, сестру он там уже не застал.

— Я отправила Ольгу Михайловну подготовиться к завтрашним занятиям, — с хитрой улыбкой сообщила Эмма. — А то ты же теперь опять через неделю только придёшь...

Глава 9. О незаменимости и мотивации

Из Михайловского института мы с тёзкой возвращались в Кремль озадаченные и довольные. Почему довольные, объяснить проще — всё-таки нам удалось, пусть и не особо долго, обменяться удовольствиями с Эммой, на что мы поначалу даже и не надеялись. Недостаток времени мы с ней компенсировали какой-то почти что запредельной страстью, нахватавшись впечатлений и ощущений на неделю вперёд. Озадаченность, как ни странно, тоже была связана с Эммой. Бросать слова на ветер наследница польских шляхтичей не собиралась, кое-какие действия в исполнении своего обещания помочь нам в дальнейшем сокрытии двуглавости предприняла, и нам с дворянином Елисеевым теперь было над чем подумать.

В институтской библиотеке Эмма подняла все имевшиеся там материалы по технике универсальной защиты, которую они с Кривулиным использовали, когда их пытался подчинить себе Хвалынцев, и внимательно всё проштудировала, выискивая, не остались ли там какие-то подробности, которые она не знала или забыла. Времени у нас было немного, в развёрнутое изложение она не углублялась, но уверенно обещала тёзку этой технике научить. Правда не всё там так уж хорошо — применение той защиты позволяет только держать глухую оборону, какие-то активные контрдействия в этом случае невозможны, то есть придётся либо ждать помощи извне, либо надеяться и молиться, чтобы противник выдохся раньше, чем сумеет эту защиту взломать. Тогда мы смогли вывернуться именно из-за нашей двуглавости — пока тёзкино сознание гасло под воздействием Хвалынцева, я телепортировался и вывел обоих из зоны поражения, но теперь-то требовалось несколько иное. Нам нужна была, строго говоря, защита не столько от воздействия, сколько от чужого проникновения в тёзкину голову и обнаружения там двух сознаний, и Эмма сейчас прикидывала, можно ли для этой цели позаимствовать что-то в имеющейся и уже отработанной технике.

Не стоило забывать и мой собственный опыт сокрытия своего сознания в тёзкиной голове, когда тот же Хвалынцев гипнотизировал дворянина Елисеева. На сей счёт, правда, в институтской библиотеке ничего не было. С одной стороны это, кстати, очень хорошо — сама возможность такого мозгового симбиоза Михайловскому институту неизвестна. С другой стороны, такая неизвестность создавала и определённые проблемки — что именно у меня тогда получилось и как эту способность развить и усилить, Эмма пока понятия не имела, а проводить полноценные исследования и опыты можно будет лишь когда тёзка сможет бывать в институте чаще и уж в любом случае не раньше, чем Эмма закончит учить Ольгу.

Опять-таки странно, но обучение тёзкиной сестры стало ещё одним источником негатива — Эмма собралась привлечь к занятиям Бежина, а к этому деятелю у нас с тёзкой отношение было, да и сейчас остаётся, прямо скажу, неоднозначным. И понимаем же оба, что Эмма никакой дури с его стороны не допустит, и целителем, по её словам, он в своё время был сильным, но это его оголтелое прожектёрство... Не приведи Господь, попытается Ольге мозги пудрить, я и за себя-то тут не поручусь, а уж за дворянина Елисеева тем более. Эмме я это изложил, она, конечно, дама с понятием, но я всё-таки посчитал необходимым обозначить нашу с тёзкой позицию чётко, ясно и недвусмысленно. Подруга наша всё поняла правильно и твёрдо обещала держать Бежина в узде. Что ж, что верить слову Эммы можно, мы оба уже не раз и не два убеждались...

— Хорошо, Виктор Михайлович, очень хорошо! — доклад зауряд-чиновника Елисеева об институтских делах надворный советник Денневитц выслушал с явным удовлетворением. Карл Фёдорович вообще выглядел довольным жизнью в целом, своим подчинённым в частности, и самим собой в особенности. — Сергей Юрьевич, как я погляжу, старается вовсю, прямо из кожи вон лезет. И вы, Виктор Михайлович, показывая ему неизменное наше внимание к институту, очень его усердию способствуете.

Это да, способствует тёзка, ещё как способствует... Денневитц прав — регулярные заходы дворянина Елисеева действительно показывают директору неослабевающее внимание Кремля и напоминают о том, что внимание это надо всячески оправдывать. Да Кривулин и сам не промах — из дальнейшего разговора с шефом выяснилось, что выдачу ученикам институтских светил каких-никаких документов, подтверждающих полученные знания и навыки, сам же директор и продавил, пользуясь своими связями в Академии наук. Ну да, не вышло пробить себе исключительные полномочия, пытается обеспечить себе выгодное положение иными способами. А что, и пусть себе пытается, пока результаты тех попыток будут нас устраивать...

— Как ваши успехи в подготовке к университетским экзаменам? — понять по тону Денневитца, действительно ли ему оно интересно, или это лишь проявление дежурной вежливости, тёзка не смог, поэтому ответил, не вдаваясь в подробности, но оставив возможность для их более-менее развёрнутого изложения, если вдруг начальник того пожелает:

— Написал половину семинарских докладов, продолжаю готовиться к сдаче устных экзаменов.

— Что ж, Виктор Михайлович, это хорошо, — судя по сдержанной похвале, не столь сильно это Денневитца сейчас интересовало, и вопрос был задан больше для порядка. — Сегодняшний вечер и весь завтрашний день продолжайте готовиться, а послезавтра отправитесь на Балашихинский полигон продолжать опыты с телепортированием в автомобилях. Перечень вопросов, ответы на каковые крайне желательно получить по итогам ваших опытов, я вам вручу перед отбытием.

Ага, вот оно и главное. Вот тоже интересно: почему список тех самых вопросов Денневитц не огласил сейчас — сам ещё не получил его сверху или не хочет отвлекать подчинённого от завтрашней зубрёжки? Если первое, то это плохо, потому как говорит о том, что высокое начальство само до конца не определилось в своих желаниях и ожиданиях, а значит, и дальше можно ждать от него шараханий в ту или иную сторону, и догадайтесь с трёх раз, кто тут окажется крайним? Правильно, исполнитель, то есть зауряд-чиновник Елисеев. Второй вариант нравился нам больше, и если имеет место он, это хорошо — хотя бы дёргать подчинённого Денневитц сильно не будет. Что ж, послезавтра, значит послезавтра, тёзка морально был к такому готов, я с ним за компанию тоже.

Вечер и весь следующий день мы с дворянином Елисеевым провели в обществе учебников и тетрадей. В отличие от тёзки, испытывавшего от постижения тонкостей юридической науки даже какое-то удовольствие, на мой взгляд, совершенно извращённое, мне это общество периодически надоедало, и тогда я отделялся от происходящего, уходил в себя и по привычке погружался в размышления.

Я потом сам удивлялся, но в размышлениях этих аферист, шпион и организатор прочих всяческих преступлений Яковлев главного места не занимал. Его, это самое главное место, уверенно перехватили мысли о некоторых вполне возможных сложностях, связанных с предстоящей преподавательской деятельностью моего мозгового товарища и соседа. Сама эта деятельность меня вообще никак не занимала, я почему-то был уверен, что тёзка с ней справится, куда больше волновало меня, устроит ли Денневитц или кто повыше, дворянину Елисееву очередную проверку ближе к началу тех занятий или нет, а если устроит, то какую именно — этот вопрос, сами понимаете, для нас обоих значил очень и очень много. Прийти к какому-то определённому выводу тут было невозможно, вот и я не пришёл, однако вероятность таковой проверки всё ещё продолжала оставаться, на мой взгляд, если и не высокой, то и всяко не нулевой. А раз так, острой оставалась и необходимость в инструментах, которые помогут ту самую проверку пройти, а лучше бы вообще обойти. И если Эмма ничего не сможет тут сделать, придётся снова выворачиваться нам самим, или любому из нас, если другой по тем или иным причинам участвовать в деле не сможет. Что это могут быть за причины, хрен их знает — выверты начальственной мысли мне недоступны, а что мысль та самая запросто может стать чемпионкой по непредсказуемости, я и в той своей жизни многократно убеждался, да и в этой успел уже не раз и не два.

Всё, что мы с тёзкой пока что тут могли делать — это всячески показывать любимому начальству свою исключительную полезность, а лучше даже и вообще незаменимость, причём по всем направлениям. И для этого вовсе не требовалось дожидаться получения классного чина и должности преподавателя, инструктора или как там ещё можно её обозвать. А раз мы это можем, то и должны, ради нас самих же отчего бы и не постараться? Вот я и принялся прикидывать, какие у нас сейчас есть направления, и как на каждом из них продемонстрировать, желательно максимально убедительно, нашу, точнее, зауряд-чиновника Елисеева, незаменимость — полную и неоспоримую, чтобы начальство десять раз подумало, стоит ли такому ценному сотруднику строить каверзы. Подумало — и не строило.

Первое и главное — это, конечно же, тёзкины способности. Я говорю «тёзкины», хотя и сам кое-что умею, но это никому кроме Эммы знать не положено. Ну тут всё понятно — уже послезавтра дворянин Елисеев просто обязан успешно провести если и не все опыты с автомобильной телепортацией, то хотя бы больше половины из них. Да, что это будут за опыты, мы пока не знаем, но что тёзке придётся упражняться с разными марками автомобилей и бронетехники, это практически стопроцентная гарантия.

Второе направление тоже связано с тёзкиными способностями, хотя и несколько меньше. Это участие зауряд-чиновника Елисеева в следственно-розыскных действиях, и вовсе не только как живого детектора лжи. Например, идея с запуском в уголовный мир слуха о нанимателе, дел с которым лучше не иметь, хоть была и моя, но Воронкову-то её подкинул как раз тёзка. И ведь сработало! Эх, надо бы ещё что-то такое-этакое придумать, но без новых сведений по делу это сложно, а их, тех самых новых сведений, у тёзки теперь долго не будет, раз приоритетом ему поставили подготовку к ускоренному получению университетского диплома. Ладно, придётся держать, как говорится, руку на пульсе и не упустить момент отличиться, как только такая возможность появится.

Направление третье идёт уже чисто по моей части, тёзка тут выступает только как рупор моих идей и мой консультант в приспособлении их к местным реалиям. Это я о запуске в здешнюю практику разных схем и методик, обычных для моего мира и давно в нём отработанных. Пока что похвастаться тут можно только созданием секретного отделения в Михайловском институте, отладка документооборота в том же отделении на этом фоне не так уже и заметна. Но с того времени прошёл без малого год, а ничего иного я пока не предложил, и тёзка, соответственно, не озвучил. Впрочем, тут надо хорошо, очень хорошо подумать, прежде чем что-то предлагать, да ещё чтобы эти предложения были своевременными, как оно удачно получилось с секретным отделением в институте. Зауряд-чиновник Елисеев должен с моими идеями выглядеть не безответственным прожектёром вроде Бежина, а автором вовремя найденного эффективного, или, как тут говорят, действенного, решения сложной проблемы. Так что ждём подходящий случай, ждём и не пропускаем. Можно бы, конечно, и попытаться самим такой случай создать, но это куда как сложнее...

— Хорошо ты всё по полочкам разложил, — впечатлился тёзка, когда во время небольшого перерыва в занятиях, совмещённого с послеобеденным отдыхом, я поделился с ним своими соображениями. — Прямо, как ты говоришь, бери и делай.

— Так бери и делай, — подначил я, — я что, против, что ли? Завтра порази всех своими достижениями в автомобильной телепортации, например.

— Я даже не знаю, что они завтра от меня захотят, — пусть наш разговор оставался мысленным, я почти слышал, что тёзка эти слова произнес с недовольным ворчанием. — Может, там такое будет, чего я и сделать не смогу...

— Да ладно тебе! — отмахнулся я от его опасений. — Фантазии у них на такое не хватит! Мы вон с тобой сколько смогли предложить вариантов, а? И на разных машинах телепортироваться, и на броне, и с пассажирами, думаешь, они тут смогут измыслить что-то ещё?!

— Хм, пожалуй, ничего, — согласился тёзка.

— Так и я о том же! — нажал я. — Твоя незаменимость на службе — наша с тобой лучшая защита от любых начальственных закидонов! Да, таких начальники не любят, кто по своим способностям и возможностям их самих превосходят, но чем выше ты будешь подниматься по службе, тем меньше гадостей смогут они тебе устроить.

— Да пока я поднимусь... — похоже, дворянина Елисеева одолевали нездоровые сомнения. Я уже прикидывал, как бы задвинуть ему охренеть какую мотивирующую речугу, как он сообразил и сам: — Но когда я начну учить, моя незаменимость станет полной, так ведь?

— А это уже от тебя и будет зависеть, — можно, конечно, было бы похвалить товарища за сообразительность, но я решил, что лучше всё же сделать ему хорошую такую накачку. — От того, как ты будешь учить и какие успехи покажут твои ученики сначала в учёбе, а потом и по службе. А в таких условиях стоять на месте в развитии собственных способностей тебе уж точно нельзя будет.

— Учить, стало быть, и учиться одновременно? — спросил тёзка.

— Молодец! — похвалу дворянин Елисеев заслужил честно, так что у меня с ней не заржавело. — Именно так! В твоём распоряжении будет институтская библиотека, и не воспользоваться этим — надо быть упоротым идиотом. А мы же с тобой не такие?

— Не такие-то, не такие, да, но... — так, опять, что ли, сомнения? Эх, когда же это у него пройдёт... Понятно, что с возрастом, вот только с каким? — Но кем же я тогда стану... Монстром каким-то...

— Во-первых, не «ты станешь», а «мы станем», — принялся я приводить тёзку в нормальное состояние. — Во-вторых, обратного хода у нас с тобой один хрен нет. И, в-третьих, если вас насилуют и нет возможности это безобразие прекратить, постарайтесь расслабиться и получить удовольствие.

— Цинично как-то, — тёзка аж скривился. Ну а что, пока никто не видит, можно.

— Цинично, — не стал я спорить. — Но в нашем случае предельно точно и ни хрена неоспоримо. Или ты полагаешь, что тут возможно что-то другое?

— Да невозможно уже, — сдался дворянин Елисеев, добавив длинную матерную тираду. Вот молодец всё-таки, умеет вовремя убрать сомнения куда положено! А что принятие неизбежного ему не особо нравится, так ничего, успеет ещё привыкнуть. — Но что тогда у нас, как ты говоришь, в позитиве?

— Что в позитиве? — переспросил я. — Может, сам сообразишь?

Тёзка задумался. Я терпеливо ждал, стало интересно, что он с таким своим отношением определит положительным в нашем состоянии и ближайшей перспективе.

— Про незаменимость ты и сам говорил, — начал он. Ну да, говорил, но мне его мнение нужно, своё я и так знаю. — А так... Погоди-ка... — тёзка опять погрузился в задумчивость, я его не торопил. — О! Ведь я, получается, буду делать карьеру не только в дворцовой полиции, но и в Михайловском институте!

Нет, ну не молодец, а?! Уж как минимум отделение спецподготовки, или как там его обзовут на местном канцелярите, дворянину Елисееву возглавить так или иначе придётся, а это, прошу прощения, как минимум тот же ранг будет, что у Чадского или Эммы. А там, глядишь, и...

Кажется, эту свою мысль я от тёзки не закрывал, потому что он тут же и подхватил:

— А там, глядишь, и вторым человеком в институте стану! И, может даже, потом и не вторым...

Вот! Вот оно! Может же, если захочет!

Глава 10. Полигонные радости

На полигон из Кремля тёзка выдвинулся в обществе всё тех же хорошо уже знакомых унтеров Чучева и Пронина, разместившихся на заднем сидении бронированной «Волги» с ефрейтором Фроловым за рулём, и той самой бронированной «Яузы», что использовалась при недавней поездке в Покров и обратно, её вёл ещё один старый знакомый, Дягилев. В свете полученных перед выездом инструкций такая компания странной не смотрелась — помимо опытов с телепортацией на транспортных средствах других типов дворянину Елисееву вменялось в обязанность провести телепортирование в автомобиле с пассажирами, заодно и выяснив, окажется ли такое вообще возможным.

По прибытии на полигон сразу и выяснилась причина, или, по крайней мере, одна из причин того, что опыты с автомобильным телепортированием так и остались за тёзкой — хоть и встречали нас три человека всего, одним из них оказался знакомый по штурму прибежища мятежников полковник князь Шаховской. Ага, военные, значит, всё-таки подсуетились, не мытьём, так катаньем пробили себе желаемые опыты. Ну, их понять можно...

Полковник, когда зауряд-чиновник Елисеев ему представлялся, выглядел слегка удивлённым, что и понятно — он-то помнил тёзку как «господина Иванова», именно под таким псевдонимом тот участвовал в подавлении мятежа. Но, как оно сплошь и рядом бывает у военных, с удивлением своим справился моментально, тепло поприветствовал гостя и представил своего адъютанта поручика Шмидта и старшего врача на полигоне коллежского секретаря [1] Лёвушкина.

Перед проведением опытов тёзка внимательно, я бы даже сказал, придирчиво осмотрел оставленную в тот раз свою «Яузу» и вынужден был признать, что условия хранения столь ценного автомобиля полностью соответствовали и его ожиданиям, и самым строгим требованиям к обслуживанию таких машин. Это сразу подняло дворянину Елисееву настроение, и он решительно, но без неуместной торопливости, взялся за дело.

Повторение, как гласит народная мудрость, мать учения, и тёзка перечить опыту предков не стал, начав именно с повторения пройденного — пару раз телепортировался со своей «Яузой».

Следующей очереди стала бронированная «Яуза» — тёзка посчитал, что автомобиль схожего типа, да ещё тот, которым он уже когда-то управлял, телепортировать вместе с собой будет проще. Расчёт оказался верным, телепортировался дворянин Елисеев с этим недоброневиком с первого же раза. Впрочем, сам тёзка не мог определиться, что тут было истинной причиной успеха — похожесть автомобилей или инстинктивно принятое им решение увеличить дистанцию разгона, поэтому сделал ещё заход с тем же разгоном, что и на своей машине, и снова успешно. Сравнительно успешно, если уж начистоту — на втором заходе у товарища ощутимо заложило уши, по моему настоянию скрывать от врача он это не стал, и теперь вынужден был ждать, пока не пройдёт дискомфортное ощущение.

— Нет, господин Елисеев, даже не спорьте! У вас свои инструкции, у меня свои! — Лёвушкин старательно и, к сожалению, успешно изображал саму непреклонность. — К продолжению опытов я допущу вас не ранее чем через полчаса, и это не обсуждается!

Дворянин Елисеев тяжело вздохнул, мысленно выматерился, поплёлся к машине и плюхнулся на переднее сиденье рядом с водительским, показывая полное, хотя и безо всякого своего согласия, послушание предписаниям врача.

— И чего ради ты заставил меня эскулапу сдаваться? — попенял мне тёзка, устроившись поудобнее. — Ну, подумаешь, уши немного заложило, само бы прошло.

— Так само и проходит, — ответил я. — Тебя вон никто шприцом не колет, пить всякую горькую гадость не заставляет, чего тебе ещё надо? Посидишь, отдохнёшь, да и продолжишь. Кстати, на будущее имей в виду: не знаю, как у вас, а у нас на самолётах пассажирам леденцы раздают, сосать их помогает, когда при взлёте и посадке уши закладывает.

— Да? — удивился тёзка. — Никогда не слышал... Правда, самолётами тоже не летал ни разу. А за подсказку спасибо, надо будет в следующий раз попробовать.

Когда назначенные полчаса истекли, Лёвушкин, выспрашивая дворянина Елисеева о его самочувствии, только что в глаза ему не смотрел, не врёт ли. Но тёзка уверил врача в том, что всё с ним в порядке, и коллежский секретарь, немного помявшись, продолжение опытов дозволил.

Телепортироваться на бронированной «Волге» дворянину Елисееву удалось без каких-то затруднений и нежелательных побочных эффектов. Добавив ещё два захода, прошедших столь же гладко, тёзка подумал и снова сел за руль бронированной «Яузы». С некоторым опасением сел, это да, ещё и в сторону Лёвушкина нехорошо так зыркнул, пока тот не видел.

На броне-«Яузе» дворянин Елисеев телепортировался дважды, по моему наущению снова, уже вполне осознанно, попробовав две длины разгона — как на своей машине и побольше. На более коротком разгоне снова заложило уши, но так, совсем чуть-чуть, и докладывать о том Лёвушкину тёзка отказался категорически. Я хотел было настоять, но решил, что не тот это повод, чтобы с тёзкой собачиться.

С «Тереками» — грузовичком и универсалом — никаких проблем не возникло вообще, если не считать, что в первый раз телепортироваться не получилось, но стоило дворянину Елисееву буквально чуточку удлинить разгон, и всё пошло как по маслу. Но когда тёзка уверенной походкой направился к грузовым машинам, я слегка напрягся. Нет, что у отца в батальоне он практиковался в вождении «кабанов» и «лосей», я знал, но вот насколько умело он с такими крупными и тяжёлыми автомобилями управляется, известно мне не было, да и вес грузовиков, в особенности «лосей», внушал некоторые опасения.

Начал дворянин Елисеев с «Кабана», что выглядело вполне логичным — всё-таки машина полегче. Разгон, естественно, по сравнению с «Тереком» пришлось ещё несколько удлинить, и его вполне хватило для телепортации — должно быть, у тёзки уже вырабатывалось чутьё на такое. С аналогичным успехом повторив своё достижение, товарищ отогнал грузовик на стоянку и, оставив машину, двинулся к ближайшему «Лосю». Мне, честно сказать, стало немного не по себе, но что делать, очень уж дисциплинированно зауряд-чиновник Елисеев взялся исполнять полученные инструкции. Хотя что я вру-то? Какие, к чертям, инструкции?! Завзятый автомобилист получил историческую возможность вытворять такое, что ни одному другому водителю в целом мире не снилось, вот и наслаждается на всю катушку. А что такое внезапно привалившее счастье совпало с пожеланиями начальства — просто дополнительный бонус.

Но вот с «Лосём» тёзке пришлось от души повозиться. По числу неудачных попыток грузовик превзошёл все сегодняшние машины, вместе взятые — целых восемь провалов, и все подряд! Матерился дворянин Елисеев даже не как заслуженный унтер, а уже прямо как пьяный сапожник, сколько раз лупил он в сердцах ни в чём не повинную баранку, и сказать не возьмусь, потому что сбился со счёта, но вот никак не хотело изделие ярославских автомобилестроителей телепортироваться вместе с ним. И дело тут было не в длине разгона или ещё каких технических подробностях — у тёзки почему-то не получалось ощутить себя единым целым с тяжёлой мощной машиной. Вот мы и устроили перерыв, пытаясь понять причину досадной неудачи, что так некстати нарисовалась на ровном месте.

Обсуждение у нас вышло, скажем так, сильно эмоциональным и в чём-то даже нервозным, особенно, когда тёзка возмущался несоответствием затраченных усилий и полученного, точнее, не полученного, результата.

— Ведь всё, всё сделал, как раньше! — бушевал дворянин Елисеев. — А толку нет! Как ты там говоришь? Ноль целых, хрен десятых! Не понимаю! Не-по-ни-ма-ю! — с нажимом повторил он.

Не понимает, да... А вот у меня какая-то догадка, похожая на понимание, появилась.

— Так, дорогой, дай-ка ты мне экспертную консультацию, да успокойся предварительно, — указать тёзке на его ошибку я собрался максимально мягко, в щадящем, так сказать, режиме.

— Какую ещё консультацию? — опешил тот.

— «Волга» же по габаритам меньше «Яузы», так? — вкрадчиво спросил я.

— Меньше, конечно, — мне бы хватило и такого ответа, но тёзка без запинки назвал размеры обеих машин с точностью до сантиметра.

— «Терек», даже в варианте грузовика, тоже меньше? — продолжил я. — Размеры можешь не указывать, просто скажи, меньше?

— Меньше, — тёзка, кажется, начал соображать, куда я клоню, и продолжил мою мысль сам: — А «Лось»-то больше!

— Вот-вот, — поддержал я его. — «Кабан», и то меньше, а «Лось» — больше.

— Хочешь сказать, что представлять себя единым целым с «Лосём» надо как-то иначе? — дворянин Елисеев перешёл к конструктиву.

— Уже не хочу, — я постарался, чтобы мои слова даже в мысленном произнесении смотрелись максимально бесстрастно.

— Это почему? — ага, попался!

— Потому что ты сам это и сказал, — ответил я.

Честно говоря, я так и не понял, почему эта, можно сказать, дежурно-стандартная шутка возымела такое действие — тёзка самым непристойным образом заржал. Может, просто его нервам требовалась разрядка? Скорее всего так... В любом случае, это пошло на пользу обоим — дворянин Елисеев и правда сбросил нервное напряжение, а минута смеха пошла на пользу и мне — организм-то общий, а смех, как говорят, полезен для здоровья. Ну и хорошо, что никто не видел, а то могли бы появиться ненужные вопросы относительно смеха без причины...

— Вот никак не привыкну к твоим шуточкам, — в тёзкиных словах чувствовалась зависть, хорошо хоть, белая и лёгкая. — Может, ещё и подскажешь, как именно иначе?

— Нет, — я его рассмешил, я же и вернул разговор в серьёзное русло. —Тут моя компетенция заканчивается и начинается твоя. Если что, я, конечно, постараюсь помочь или подсказать, но искать решение тебе, скорее всего, придётся самому.

Моей верой в его способности и возможности дворянин Елисеев в должной степени проникся, и после нескольких неудачных попыток нашёл-таки поразивший меня своей простотой способ мысленно объединить себя с машиной. Он просто представил себе весь грузовик, последовательно пройдя мысленным взором от бампера до заднего борта, и себя в нём. Представил раз, представил другой, и вместе с представлением в третий раз приступил к предшествующим разгону действиям. С длиной того самого разгона он снова не прогадал, и союз человека с машиной наконец телепортировался. Не давая себе расслабиться, а удаче махнуть хвостом и исчезнуть, тёзка закрепил достигнутый успех ещё двумя заходами, после чего отогнал грузовик на стоянку, в некоторой задумчивости осмотрел уже подогнанные и оставленные по соседству бронемашины, после чего решительно направился к ним. Я видел, что товарищ поймал кураж, и тормозить его в таком состоянии не рискнул.

Спасибо здешним конструкторам, управление доступной дворянину Елисееву колёсной бронетехникой от вождения автомобиля ничем принципиально не отличалось, что и понятно — делали её те же автомобильные заводы, да и разрабатывали, как я подозревал, те же люди.

Двухосный бронетранспортёр АМО Б-17 «Казак» поддался тёзке легко и просто, будто не бронированная машина была, а лёгкий грузовичок. Не сильно тяжело прошло у дворянина Елисеева и с трёхосным НАМФ Б-9 «Драгун», разве что опять малость заложило уши, и снова по настоянию тёзки Лёвушкин об этом не узнал. А вот с четырёхосным пушечным «Витязем», он же НАМФ ТБ-12, всё оказалось куда как сложнее.

Для начала дворянину Елисееву пришлось просто поездить по полигонным дорогам, чтобы привыкнуть к новому для него средству передвижения — в отцовском батальоне таких броневиков не имелось. Вёл себя длинный и тяжёлый «Витязь» на ходу заметно иначе, чем даже «Лось», похуже было с обзором, да и особенности управления отличались от всего, что пробовал тёзка раньше. Но талант, как говорится, не пропьёшь, тем более тёзка пристрастием к алкоголю никогда особо не отличался, так что с изделием Нижегородской автомобильной и машинной фабрики (именно это означало «НАМФ» в наименовании машины) дворянин Елисеев освоился довольно быстро. С первой же попытки удалось тёзке и телепортироваться вместе с этим монстром на колёсах. Вот только заплатить за этот успех пришлось не просто заложенными, а прямо-таки запульсировавшими болью ушами, и уж тут деваться тёзке было некуда, и лекарю он сдался сам, добровольно. Каких-то видимых повреждений проведённый Лёвушкиным осмотр не выявил, но пару пилюль пациента проглотить заставил и, что смотрелось совершенно оправданным, предписал тёзке перерыв в опытах. Тут зауряд-чиновник Елисеев проявил несвойственную его невысокому чину мудрость — на правах главного экспериментатора предложил полковнику Шаховскому объявить обеденный перерыв, чтобы не тратить время даром.

В процессе поедания наваристых щей и на удивление вкусной перловой каши с салом боль в ушах постепенно утихала и к концу обеда совсем исчезла, но Лёвушкин перестраховался и добавил пациенту ещё четверть часа отдыха, против чего тёзка и не возражал. Я его прекрасно понимал: какая, в сущности, разница, от чего отдыхать — от болезненных ощущений или от обильного приёма пищи?

Продолжением программы опытов стали телепортационные поездки с пассажирами, в роли которых выступили и, ясное дело, Чучев с Прониным и Дягилевым, и Фролов, и полковник Шаховской с адъютантом, и даже коллежский секретарь Лёвушкин попросился. Тёзка хотел было устроить придирчивому эскулапу стр-р-рашную месть и отказать, но я сравнительно легко уговорил его не злобствовать понапрасну, всё-таки действовал лекарь по инструкции, а вовсе не из вредности. Впрочем, дворянин Елисеев получил повод для некоторого злорадства — Лёвушкина телепортация в автомобиле откровенно разочаровала, и отмщение, пусть и в максимально безобидной форме, таким образом всё-таки свершилось.

Причину этого разочарования я, кажется, понимал. Со стороны тёзкины опыты, выглядели, должно быть, эффектно — р-раз! — и автомобиль на мгновение исчезает и почти тут же появляется намного дальше того места, куда бы он за этот миг успел бы доехать обычным, так сказать порядком. Поэтому естественным образом возникает ожидание каких-то необыкновенных ощущений и при личном участии в столь поразительном действии. А их, тех самых ожидаемых ощущений, нет — просто была за окнами одна местность, и вдруг она становится другой, а поскольку особым разнообразием пейзаж на полигоне не блещет, то и эта смена не так уж и бросается в глаза.

С пассажирами в грузовиках и бронетранспортёрах выяснилось, кстати, интересное явление: те, кто сидел рядом с водителем, переносили телепортацию так же, как и в легковых машинах, а вот тем, кто сидел в кузовах грузовиков и десантных отделениях бэтээров, доставались неприятности в виде резкого инерционного толчка, отбрасывавшего их к заднему борту. Никто, к счастью, на дорогу не выпал, и в следующие разы люди крепко держались за скамейки, но острых ощущений нахватались, что называется, по полной.

На том все пункты имевшейся у зауряд-чиновника Елисеева инструкции были выполнены, и тёзка, вооружившись предусмотрительно взятыми с собой письменными принадлежностями, принялся составлять отчёт, предварительно опросив всех пассажиров об их самочувствии и наблюдаемых при телепортации ощущениях, в наличии которых никто не признался. Закончив с писаниной, тёзка украсил отчёт своим автографом, после чего поставили подписи полковник Шаховской и коллежский секретарь Лёвушкин. Дворянин Елисеев убрал документ в портфель, с лёгким сожалением вновь завёл свою «Яузу» в гараж и вместе с теми же сопровождающими двинулся в обратный путь.

[1] Чин 10-го класса на гражданской службе, соответствует поручику в армии. Военные медики в Российской Империи носили офицерскую форму, но чины имели гражданские

Глава 11. Дела служебные, учебные и не только

— Вот, Виктор Михайлович, ознакомьтесь, — Денневитц пододвинул по столу несколько листов бумаги. — Доктор Васильев представил.

С учётом того, что как раз позавчера зауряд-чиновник Елисеев проходил у доктора Васильева обследование, бумаги тёзка взял с интересом, желая почитать, чего же такого Матвей Яковлевич про него написал. Само привлечение доктора Васильева к обследованию мы с тёзкой оценили как вполне разумное, поскольку Матвей Яковлевич уже занимался дворянином Елисеевым, когда тёзка изрядно перетрудился, телепортируя солдат и бронемашины при подавлении мятежа. Ну да, раз уж приходится расширять круг посвящённых в суть тёзкиных способностей, лучше делать это, хотя бы на первых порах, с теми людьми, кто уже имели ко всему этому какое-то отношение.

В общем и целом в составленном доктором Васильевым заключении мы с тёзкой ничего для себя неожиданного не нашли — если перевести документ с медицинского языка на русский, Виктор Михайлович Елисеев был абсолютно здоров, а по поводу отмеченной в отчёте периодической заложенности ушей пациента никакого внятного объяснения или даже предположения доктор дать не смог, о чём честно, хотя и не столь прямо, написал. Вот только, дочитав заключение почти до конца, тёзка сообразил, что под этим коротеньким документом лежат ещё несколько листов. И что бы, интересно, могло там быть?

А там были коротенькие справки о состоянии здоровья Петра Максимовича Чучева, Егора Фёдоровича Пронина, Николая Семёновича Дягилева и Степана Дмитриевича Фролова. Точнее, не просто о состоянии здоровья, а об изменениях в том состоянии по сравнению с последними осмотрами каждого. И вот там нашлось немало очень интересных подробностей...

Изменения доктор Васильев обнаружил у всех. Пусть и были те изменения не такими уж значительными, но, повторюсь, у всех, и у всех в лучшую сторону. Понятно, что полное исчезновение следа от ранения у Дягилева и заметное улучшение показателей на спирометре [1] у Чучева это несколько разного калибра улучшения, но все равно же улучшения!

— Полковника князя Шаховского и коллежского секретаря Лёвушкина Матвей Яковлевич осмотрит несколько позже, — сказал Денневитц, когда тёзка закончил читать. — Мы с Дмитрием Антоновичем тоже решили показаться доктору Васильеву, хотя, конечно, времени после телепортирования у нас прошло больше.

Тёзка медленно кивнул, принимая услышанное. Да уж, хороший такой побочный эффект. Ещё бы у самого у него с ушами наладилось, вообще было бы замечательно.

— И ещё, Виктор Михайлович, — Денневитц умудрился одним выражением лица показать, что сейчас скажет нечто более важное, — опыты с телепортированием на автомобилях вам придётся продолжить, пока не могу сказать, когда именно.

Ну кто бы сомневался! Я даже примерно представлял, в каком именно направлении от тёзки потребуют продолжения, но пусть лучше Денневитц сам скажет, потом сравним.

— Вы же, если я правильно понял, телепортировались в автомобилях просто на некоторое расстояние, не так ли? — спросил он и, дождавшись подтверждения продолжил: — Теперь же от вас потребуется телепортироваться в определённые места.

Ага, угадал! Впрочем, не так оно было и сложно, на поверхности же лежало. Тёзка тоже принял новость спокойно и тоже не удивился именно такому продолжению опытов.

— И когда? — только и спросил дворянин Елисеев.

— Пока неизвестно, — пожал Денневитц плечами, — но я сообщу вам заблаговременно.

Вернувшись к себе в Троицкую башню, садиться за учёбу тёзка не спешил.

— Слушай, это же великолепно! — и что же, интересно, привело его в такой восторг? — Если совместить целительство с благотворным воздействием телепортации, это же такие открываются возможности! Надо будет обязательно поделиться с Эммой!

— С Эммой поделиться, конечно, надо, — взялся я остужать нездоровый энтузиазм дворянина Елисеева, — но вот на открывающиеся возможности я бы на твоём месте губу закатал.

— Это почему же? — не понял тёзка.

— Ну, во-первых, как будут сочетаться и взаимодействовать между собой целительное воздействие и побочный оздоровляющий эффект телепортации, мы пока не знаем. Тут придётся опыты ставить, и без Эммы при этом никуда и никак, — начал я с конструктивной критики и сразу перешёл к деструктивной: — А, во-вторых, ты же сам понимать должен, что лечение телепортацией, оно, скажем так, не для всех, а только для тех, кому положено об этом знать. Остальным пациентам если только глаза завязывать или телепортировать их в бессознательном состоянии...

— М-да, и правда, — с признанием своих ошибок у тёзки, к счастью, всё в порядке, и в этот раз он тоже быстро понял, что несколько поторопился с восторгом.

— И вообще, к Эмме мы попадём в лучшем случае послезавтра, так что садись-ка ты давай за учёбу, — окончательно приземлил я дворянина Елисеева.

Сопротивляться титанической мощи моего разума тёзка не стал (хех, попробовал бы!), и принялся добросовестно и целеустремлённо грызть гранит науки, вознамерившись пополнить количество выполненных семинарских работ. Больше от скуки, чем из интереса, я вместе с дворянином Елисеевым стал вникать в тонкости применения правовых норм при рассмотрении споров между наследниками с русским и иностранным подданством, и как-то совершенно неожиданно для себя втянулся — уж очень занятные примеры приводились в учебных материалах, да и задание, что тёзке предстояло выполнить, разрешив по закону предложенный казус, тоже смотрелось интересно и занимательно. Но когда упорный студент справился с заданием и принялся составлять список законодательных актов, на которые он опирался, принимая решение по делу, мой интерес благополучно прошёл, и мысли переключились на другое.

Из закоулков памяти снова, в который уже раз, выполз случай на дороге по пути в Покров, когда тёзка принялся стрелять по кофейной «Волге», заметив, что её водитель целится в него из пистолета. Чёрт, что за наваждение?! Почему эта чёртова «Волга» снова и снова приходит мне на ум? Ведь ничего, можно сказать, серьёзного — выстрелить тот урод даже не успел, получив отпор, моментально смотался, ни тебе урона с ущербом, ни какой-то реальной угрозы, но вот же, мать-перемать, из головы не выходит! С чего бы вдруг, спрашивается?

Хм, а не с того ли, что на фоне всех других покушений на тёзку это очень уж выделяется? И выделяется как раз своей несерьёзностью, кстати сказать. Я же тогда ещё обратил внимание на непрофессионализм несостоявшегося стрелка, а теперь отметил и его чрезмерную осторожность, не сказать бы, что трусость, хотя, конечно, в тех условиях повторить попытку не то что убить дворянина Елисеева, а хотя бы просто выстрелить у водителя «Волги» никакой возможности не было, и экстренное отступление, оно же бегство, оставалось для него единственным выходом, так что с мыслями об осторожности и тем более трусости покушавшегося я, похоже, несколько поторопился. Однако обвинений в непрофессионализме это с него не снимало — покушение было из рук вон плохо спланировано и ещё хуже исполнено. Даже Яшка Мелкий, пусть и ошибся с жертвой, всё сделал куда как грамотнее, да и Рюхин на таком фоне выглядел не таким уж и дебилом, просто его переиграли заранее, о чём он знать не мог.

И? Вот за каким таким хреном Яковлеву понадобился столь бестолковый исполнитель? За что, скажите на милость, тут платить деньги? Рассматривая варианты ответа на все эти вопросы, я остановился на двух, показавшихся мне наиболее вероятными.

Первый из них так или иначе был связан с фактором времени. Сколько его, этого самого времени, у Яковлева ушло на поиск Голубка и достижение с ним договорённости, мы не знаем, но провальная неудача первого покушения очевидным образом вызвала у Яковлева желание исправить всё как можно быстрее, вот и подрядил он первого попавшегося наёмника, а тот не справился. В пользу такого варианта говорило и само поведение исполнителя, и то, что покушение состоялось при следующем же после провала Голубка появлении дворянина Елисеева на Владимирском тракте. Но имелись доводы и против этой версии. Точнее, всего один довод, но очень и очень веский: между этим покушением и ошибкой Яшки Мелкого тёзка ездил по Владимирскому тракту ещё аж пять раз — в Москву искать Алёшу Михальцова, затем обратно в Покров, потом на осмотр в лечебнице доктора Брянцева и обратно, и наконец снова в Москву — и никто за эти пять поездок на него не покушался. То есть не столь, похоже, важным было тут для Яковлева время. Или что-то не так в те разы пошло у Грушина и он не сообщал о выездах Елисеева-младшего в Москву, но это как раз можно проверить, допросив его ещё раз.

Второй вариант мне нравился больше — пытаться стрелять в тёзку из той «Волги» мог сам Яковлев. Помнится, не так давно я опасался, что он может взяться за дело сам, не поручая убийство дворянина Елисеева наёмным исполнителям, но кто сказал, что талантливый конспиратор может и должен одновременно быть талантливым или хотя бы просто умелым киллером? Правильно, никто такого не говорил, а единственное известное нам убийство, которое почти наверняка совершил сам Яковлев, это отравление Яшки Мелкого. Отравление, обратите внимание, а не огнестрел. Да и в Одессе за Яковлевым-«Джексоном» ни одного убийства не числилось, кстати. Что ж, версия смотрелась вполне себе правдоподобной, но толку от того пока что никакого не было, и она оставалась среди тех загадок, которые будут разгаданы только после поимки самого Яковлева. Но допросить Грушина ещё раз не помешает, напомню тёзке, когда он отвлечётся от своей учёбы, пусть к Денневитцу обратится.

Чем, кстати, мне эта версия нравилась, так это тем, что говорила о существенном сокращении возможностей Яковлева — если раньше он мог сам следить или организовать слежку за дворянином Елисеевым (а иначе объяснить его выезд на Владимирский тракт невозможно), то затем такой возможности у него не было и нет по настоящее время. Тоже вот не совсем понятно, в чём тут причина, но это опять же до того, когда мы этого урода изловим и заставим всё рассказать.

С тёзкой я чуть позже результатами своих умственных упражнений поделился, но вот его реакция меня, честно говоря, несколько озадачила.

— Знаешь, — сказал он, — пока я живу в Кремле и езжу только в Михайловский институт и на полигон, этот Яковлев ничего сделать мне не может. Поэтому пусть его Воронков ищет, мне с того ни холодно, ни жарко. А вот получу университетский диплом, сдам экзамен на классный чин, поднатаскаюсь в институте на преподавании и развитии... Я тогда сам Яковлева искать начну, если Дмитрий Антонович его ещё не поймает.

— Если тебе поисками Яковлева заниматься позволят, — попытался я спустить товарища с небес на землю, но тёзка неожиданно жёстко добавил:

— Позволят. Я так всё устрою, что Карл Фёдорович ещё сам же мне и поручит с Яковлевым покончить.

— Рассказывай, — потребовал я. — Что ты такое задумал?

— Мне же тех моих учеников не к исследованиям в Михайловском институте готовить надо будет, — начал он, — а к сугубо практической работе. Вот я и устрою так, чтобы большую часть занятий с ними проводить не в институте, а, как ты говоришь, в поле. На том же полигоне, а то и прямо на московских улицах. То есть, как ты это называешь, в обстановке, приближенной к боевой.

— Максимально приближенной к боевой, — поправил я тёзку.

— Пусть так, не суть важно, — отмахнулся он и продолжил: — Яковлев, чтоб он сдох, пропустить такое не сможет, а я же не один буду, а с очень способными учениками, они же мне помощниками и охранниками станут! И уж такую возможность поймать поганца Карл Фёдорович не упустит!

Вот тут я и офигел, не сказать бы грубее. Ну, тёзка, ну даёт! Нет, инициатива дело, конечно, хорошее, и даже какое-то рациональное зерно в словах дворянина Елисеева есть, вот только скрыто оно, то зерно, под толстым-толстым слоем не знаю чего, но уж точно не шоколада.

— И давно ты этот свой хитрый план придумал? — спросил я.

— Да не так важно, — увильнул тёзка от ответа, — главное, что придумал.

Ох, как мне хотелось разнести этот дурацкий план к растакой-то матери! Как вообще тёзке-то в голову такое могло прийти после стольких месяцев знакомства с Денневитцем?! Да Карл Фёдорович, услышав такое, не то что из Кремля, из Троицкой башни тёзке выходить запретит! А будет тёзка упорствовать, так Денневитц отправит его в Косино, там после Бежина как раз свободное место есть! Но, немного подумав, я всё же решил дать тёзке самому осознать, какую глупость он только что сморозил — всё-таки пора, пора товарищу умнеть. Поэтому я какое-то время многозначительно помолчал, и когда затянувшаяся пауза стала выглядеть особенно мрачно, тихонечко так предложил:

— Ты, пожалуйста, ещё раз подумай, ладно?

В мысли тёзкины я принципиально не полез — лучше потом его спрошу и пусть он мне на словах, а не переживаниями расскажет, почему отвергнет свою ересь. Вот если, не приведи Господь, не отвергнет, тогда я и начну приводить его к правильному пониманию окружающей действительности, а пока пусть думает.

Уж не знаю, долго он думал, или просто в его размышлениях на первое место вышло чтение учебников, за которое он взялся несколько позже, но к разговору нашему дворянин Елисеев вернулся уже ближе к ночи.

— Ты прав, мой план действительно не годится, — без предисловий выдал он. — Не пойдёт на такое Карл Фёдорович.

Поскольку мне в кои-то веки уже хотелось спать, несмотря на детское, по моим совиным представлениям, время, подробно расспрашивать тёзку, как именно добрался он до правильного вывода, я не стал. Захочет, сам потом расскажет, не захочет, и не надо, главное произошло — неправоту свою дворянин Елисеев понял и принял.

...К Кривулину тёзка, явившись в Михайловский институт, заглянул сразу, но ненадолго. Кратенько пересказав директору института итоги опытов с телепортацией автомобилей с пассажирами, особый нажим дворянин Елисеев сделал на отсутствие у тех пассажиров наблюдения каких-либо внешних эффектов при телепортировании, а также не умолчал и об улучшении их здоровья. Ясное дело, директор посоветовал сообщить о том Эмме Витольдовне, ясно и то, что именно к ней тёзка после Кривулина и направился.

— Эмма Витольдовна просила подождать, — встретила тёзку помощница нашей подруги Юлия Волосова, — они с Ольгой Михайловной скоро придут.

Спрашивать, где Эмма и его сестра, тёзка не стал — по здешнему этикету, если человек первым не сказал, где его начальник, спросить о том считается дурным тоном, потому что отвечая на такой вопрос, подчинённый своего шефа как бы предаёт, что, сами понимаете, недопустимо, а не отвечать как-то тоже не особо вежливо, так что лучше просто не спрашивать — вот вернётся начальник и сам расскажет, если посчитает нужным.

Так или иначе, Эмма обучением Ольги занимается, всё нормально, наверняка они сейчас в институтской лечебнице, и идти туда незачем, чтобы их не отвлекать. Устроившись на довольно удобном диване для посетителей, дворянин Елисеев включил режим ожидания, мысленно повторяя главное из прочитанного вчера учебника по уголовному праву.

Дамы появились минут уже через десять. Были сказаны все положенные приветствия, продемонстрирована искренняя радость, помощница уже открыла дверь кабинета, как вдруг в коридоре раздались крики:

— Пожар! Горим!

[1] Спирометр — прибор для измерения объёма воздуха, поступающего из лёгких при наибольшем выдохе после наибольшего вдоха, что определяет дыхательную способность человека