Двуглавый. Книга первая

От автора

Дорогие читатели!

Вот и приступил я к практическому исследованию вопроса «есть ли жизнь после «Левского». Одному мне полноценно провести такое исследование не под силу, так что приглашаю всех желающих присоединиться и начинаю выкладку новой книги.

Прежде чем перейти к тому, что вас в этой книге ждёт, скажу пару слов о том, чего ждать уж точно не стоит. Здесь не будет ни магии, ни особой любовной линии, ни обилия постельных сцен, ни оголтелого прогрессорства, ни служебного роста или резкого повышения материального благосостояния героя. Не до того ему, герою, выжить бы...

Соответственно, будут пострелушки, мордобой, убегалки с догонялками, кражи со взломом и без оного и прочие мелкие р(г)адости того же толка, причём всё это произойдёт на альтернативно-историческом фоне в некоем параллельном мире. Ну и напряжённая умственная деятельность героя с целью обеспечения собственного выживания, разумеется. Развиваться всё это начнёт на первых порах неспешно, но с определённого момента события понесутся вскачь. Ах, да, вместо магии речь пойдёт о неких сверхспособностях, не имеющих пока научного объяснения.

Итак, если всё перечисленное вас ещё не отпугнуло — смело открывайте и приятного чтения!

С уважением, ваш автор

Глава 1. Авария с убийством

Когда после очередной поездки, не помню уже куда и зачем, я сказал, что водитель нашей фирмы Саша в прошлой жизни был лётчиком, причём, скорее всего, истребителем, со мной согласились все, включая самого Сашу. Он и в самом деле просто летал по дорогам, если имелась такая возможность, а если уж не имелась... Любое замедление движения, без разницы, что было тому причиной, Саша воспринимал как личное оскорбление, и в силу своих способностей очень эмоционально комментировал. Способности в том самом комментировании Саша проявлял немалые, вот только лежали они преимущественно в области использования слов, кратко и хлёстко описывающих половую жизнь и дефекацию, а уж как Саша выражал своё отношение к стоянию в пробках, я пересказать вообще не рискну, даже не уговаривайте. При всём при том Саша на моей памяти ни разу не попадал в сколько-нибудь серьёзные ДТП, хотя ума не приложу, как он умудрялся выворачиваться из опасных ситуаций, не имея, в отличие от прошлой своей инкарнации, возможности потянуть штурвал на себя и уйти вверх.

В общем, когда меня любимое начальство послало, пардон, направило в командировку в Вольгинский, да ещё и с выездом из Москвы на ночь, потому как программа предусматривала ночёвку на съёмной квартире в Покрове и беготню по делам на месте с самого начала рабочего дня, примирился я со столь бесчеловечной эксплуатацией из-за того лишь, что ехать мне предстояло на машине, за рулём которой будет сидеть именно Саша. Ну нормально, так я оставался в уверенности, что и отдохнуть да выспаться перед работой успею, и назад вернусь во вполне пристойное время. В общем, пришёл я с работы, отдохнул, покидал в сумку служебные бумаги да нехитрый набор барахла на суточную командировку и принялся ждать Сашу. Заехал он за мной в полдесятого вечера, и мы двинулись.

Горьковское шоссе, оно же в прошлом Владимирский тракт, дорога, прямо скажу, своеобразная. Пролегает она не в чистом поле, как, например, трасса на Тулу, а проходит через множество населённых пунктов. Соответственно, светофоры, переходы и все прочие так нелюбимые Сашей дорожные особенности попадались нам в немалых количествах, вызывая у водителя массу негативных эмоций, проявляемых в исключительно непечатных оборотах. Однако же дело было среди недели, машин на трассе чем дальше от Москвы, тем становилось меньше, и после поворота на Ногинск Саша смог наконец вспомнить свою прошлую жизнь в авиации.

...Откуда взялась машина, что неслась нам навстречу, я так и не понял. Наверняка не понял и Саша, но отреагировал на внезапную опасность мгновенно. Наша машина резко вильнула, и пусть избежать столкновения не удалось даже Саше, от удара лоб в лоб он всё-таки ушёл, а вот по левой бочине машинке досталось. Да, по касательной, но нам хватило — машину круто развернуло и отбросило в сторону, слух резануло звуком битого стекла и злобными матюгами Саши. Он заглушил движок, отстегнул ремень, попытался открыть покорёженную скользящим ударом дверь — не вышло. Решив попробовать открыть водительскую дверь снаружи, я вылез из машины, и тут вдруг у меня потемнело в глазах. На какую-то секунду, не больше, но всё равно, когда потемнение ушло, на дороге по-прежнему оставалось темнее, чем было, пока мы ехали. Причина столь резкого потемнения обнаружилась тут же — повертев головой, я с изумлением увидел, что фонарей вдоль дороги нет вообще. Да и сама дорога воспринималась как-то по-другому, нескольких секунд мне хватило, чтобы понять — она заметно уже, чем надо бы.

Как я разглядел все эти изменения? Здоровенная машина, не лимузин, но к легковым относящаяся один фиг по недоразумению, должно быть, та самая, что прошлась нам по борту, стояла на месте и светила фарами, похоже, не в полную силу. Возле неё скорее угадывался, чем виднелся стоящий человек, видимо, кто-то вышел и из неё. Ну, я ему сейчас...

Благоразумие, однако, перевесило, и я решил, что начать всё же надо с вызволения Саши. Водятлом в такой крутой тачке запросто мог оказаться какой-нибудь хрен во-о-от с таким самомнением, и численное превосходство при осуждении с ним сложившейся по его же вине ситуации нам бы точно не помешало.

Дальнейшие события, однако, мои надежды на двукратный перевес над виновником ДТП как-то очень уж неожиданным и более чем странным образом обломали — пока я обходил нашу несчастную машинку, она стала буквально растворяться в воздухе и через какие-то секунды полторы просто исчезла. Мать-перемать, вот это я влип! Это вообще что за нахер?!

— Э-э-э... Это что?! — охренение, в котором я пребывал, продублировал неуверенный и, похоже, молодой голос у меня за левым плечом. Обернувшись, я увидел совсем ещё молодого парня. Ну для моих лет все они молодые, кому не за тридцать, но этот, если я ничего не путал, и до двадцати не дотягивал.

— А это, дорогой ты мой, у тебя спросить надо! — от хамства, вполне вроде бы естественного в данном случае, я всё-таки воздержался. Во-первых, численного перевеса у меня уже не было, а парень намного моложе, да и здоровее, кстати. Во-вторых, как-то не особо он походил на стандартного мажора — и одеваются эти иначе, и наглость у них на подкорке прописана, а в парне её не ощущалось, уж к своим-то годам я оценивать незнакомых людей более-менее научился. На крутого коммерса парень походил ещё меньше, а на кавказца не походил вообще.

— Почему у меня? — не понял малый. Отступив на полшага в сторону, чтобы меня не слепили фары его машины, я смог разглядеть парня получше. М-да, а персонаж-то интересный... Высокий, хорошо сложенный, лицо при таком освещении особо не рассмотреть, но вроде бы и с ним тоже всё в порядке. Но вот одежда... Время ближе к ночи, и один чёрт прохладнее, чем днём, но я и в тоненькой ветровке не мёрзну, а этот вырядился в костюм-тройку, да ещё при галстуке и — полный ахтунг! — в шляпе. В шляпе! Но чувствуется, что он просто привык так ходить, а не выделывается. Хм-хм-хм...

— А у кого ещё-то?! — размышления о странностях во внешности молодого человека я решил отложить на потом и перешёл в атаку. — Это же ты на встречную выскочил и нас чуть не протаранил, хорошо, мой водитель успел увернуться!

— Я по правилам ехал! — уверенности в голосе у малого хватало, похоже, он и сам верил в собственный бред. — Это вы нарушили!

— Ну это ты, мил человек, напрасно, — я, понятное дело, пребывал в растерянности, но вид старался держать уверенный. — В конце концов, раз я тут пострадавшая сторона, то ты и виноват!

— Кхм, — мой натиск поколебал его позиции. — Да, возможно, и так... И что теперь?

— Как что? — не понял я. — Гаишников вызывать надо, — я полез за мобильником. Чёрт, сам же его в сумку сунул, а сумка в машине осталась!

— Гаишников? — переспросил парень. — А кто это?

Вот тут у меня в башке и щёлкнуло. Ну как же я сразу-то не сообразил?! Освещения на дороге нет, на Горьковском-то шоссе! Сама дорога какая-то узкая! И где, спрашивается, я сейчас нахожусь?!

— Ладно, — я перешёл к признанию своего незавидного положения, — вижу, тут ты мне не помощник. Давай-ка попробуем с тобой прояснить ситуёвину. Дорога эта как у вас называется?

— Что значит «у вас»? — изумился малый. — Она и у нас, и у вас всю жизнь Владимирским трактом была!

— Вот уж хренушки, — злорадно осадил я его. — У нас она Горьковское шоссе вообще-то.

— У вас? Это у кого? — он чуть ушами не захлопал.

— Давай об этом попозже, — мне показалось уместным начать с другого. — У вас тут какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот тридцать второй, — а парень и правда молодой, на вопросы старшего отвечает, не пытаясь перехватить инициативу. Молодой и воспитанный, замечу.

— Может, познакомимся для начала? — перехвалил я, кажется, молодого человека, как раз на перехват инициативы он и нацелился. — Елисеев, Виктор Михайлович, дворянин, — представившись первым, как и положено в беседе со старшим, он закрепил успех.

То есть, это ему казалось, что закрепил. Потому что такой реакции от меня он уж точно не ожидал — меня пробило не на смех даже, а на дикий неудержимый хохот с перехватом дыхания и покалыванием в груди.

— И что здесь смешного?! — оскорблённо взвился парень.

— Извини, — я миролюбиво поднял руки, — ничего, конечно же. Кроме того лишь, что я тоже Елисеев, тоже Виктор и тоже Михайлович, — кое-как отсмеявшись, ответил я и добавил необходимое уточнение: — Только у нас сословия отменили уж больше ста лет назад.

— Как отменили?! — оторопел парень. Похоже, отмена сословий вызвала у него даже больший шок, чем встреча с полным тёзкой.

— Да вот так, — развёл я руками. — Деды-прадеды мои все крестьяне, а вот отец был профессором.

— Вот даже как? — от удивления парень аж головой помотал. Ну да, понять можно, из крестьянских детей в профессора — это и для нас теперь редкость, только тогда и бывало, когда отец мой младше тёзки был. Хотя где оно, это «теперь»? Эхх...

На правах старшего я протянул тёзке руку, он чваниться не стал, пожал. Это хорошо, это мне понравилось. Что с революцией у них тут, судя по всему, не заладилось, оно, скорее всего, и к лучшему. Хрен его знает, насколько жёстко здесь с сословиями, но для бедного-несчастного попаданца перспективы всяко получше, чем в том же тридцать втором, но послереволюционном. А уж лет через пять при победившей-то революции стало бы вообще совсем неуютно... И раз мне теперь придётся устраиваться в новых условиях, надо налаживать отношения с полным тёзкой — не знаю, какие тут у него права с привилегиями, но ежели у нас этакое совпадение в имени случилось, да и беседа вроде доброжелательно пошла, будем ловить момент.

Пауза в разговоре как-то затянулась, чем я и воспользовался, собравшись, насколько это позволяли глубокие сумерки, получше рассмотреть тёзкину машину, которую он предусмотрительно остановил на обочине. Да уж, оно того стоило... Больше всего это изделие неведомого произодителя напоминало старые советские правительственные «зилы» — такая же здоровая, угловатая и слегка приплюснутая машина, чем-то напоминающая танк. Как и положено, чёрная с обилием блестящих хромированных наворотов. Серьёзность и основательность как они есть, в общем.

— Что за машина? — поинтересовался я.

— «Яуза» АМО эм двадцать два, — в голосе тёзки явственно слышалась гордость. Похоже, эта самая «Яуза» давала у них своему обладателю никак не меньше плюс тысячи к чувству собственного величия. Кстати, я не ошибся — АМО, если я ничего не путал, это «Автомобильное московское общество», как раз первое название ЗиЛа. [1] — А у вас какая марка авто была?

— «Фольксваген-поло» вроде бы, — ответил я. — Я в машинах не особо разбираюсь, профессиональный пассажир, так сказать.

Тёзка вежливо хохотнул над моей незамысловатой шуткой и тут же переспросил:

— Немецкая, по названию судя?

— Да, — лёгким кивком я отдал должное его сообразительности. — У нас это крупнейший автомобильный концерн в мире.

— Надо же, а у нас о такой компании никто и не слышал, — отозвался молодой человек.

— У нас в тридцать втором году тоже, — на всякий случай уточнил я.

На посторонний звук мы с тёзкой повернулись оба. Больше всего он походил на мотор мотоцикла, что почти сразу и подтвердилось быстро приближавшимся со стороны Москвы светом одинокой фары. Мы отступили в сторону, чтобы пропустить мотоциклиста, но вот у него планы оказались совсем иными. Лихо развернувшись и затормозив, он вскинул руку, в которой держал...

Да мать же его, так только пистолет держать можно! Я дёрнулся в сторону, но ублюдок оказался проворнее — в лицо мне блеснула вспышка, грудь резануло дикой болью, и я...

И я выхватил свой парабеллум и дважды выстрелил чуть выше фары. Попал, судя по падению и мотоцикла, и его седока. Вот только откуда у меня парабеллум? И где я научился так ловко с ним управляться? И... И почему я вижу себя самого, безжизненно лежащего на дороге?! Что за?!...

И если бы это было всё! Едва я наклонился над своим же телом, как и оно, так же, как совсем недавно Сашина машина, просто исчезло, растворилось то ли в воздухе, то ли в другом времени и другом пространстве. Я выпрямился и тупо стоял на месте, пока до меня не дошло, что смотрю я на всё это глазами своего тёзки. Ну вот, приехали, теперь мне ещё придётся выдавать себя за него и что-то подсказывает, что хрен оно у меня получится...

Дела, однако, никто не отменял, и я пошёл проконтролировать, что там с этим упырём на мотоцикле. Контроль показал, что контрольный, прошу прощения за тавтологию, выстрел не требовался — одна пуля вошла, как говорили в старину, восередь груди, вторая в левый глаз, на месте которого зияла теперь кровавая дыра в весёленьком таком обрамлении стёклышек от разбитых очков. Ну да, архаика, так уж архаика — ублюдок носил мотоциклетные очки, которые я только в фильмах про войну и видел.

Тут на меня и накатило... Знаете, я и слов-то подходящих не найду, чтобы передать ту боль, то сожаление и примешанную к нему обиду, что вот только-только познакомился с человеком из другого времени, да ещё полным тёзкой к тому же, а его тут же и убили. Стоп! Это же меня убили! Значит, и мысли это тёзкины, а не мои! Но если я могу эти его мысли фиксировать и оценивать, значит, я-то мыслю отдельно от него? И при том мыслю в его же теле, в чём я тут же и убедился, рассмотрев свою, то есть тёзкину, руку с парабеллумом. А как там по этому поводу говорил кто-то из древних? «Мыслю, следовательно существую»? [2] Значит, я существую в его теле, а он, раз уж тоже мыслит, существует в нём же? Вот это мы оба попали! Два в одном, блин-переблин... Хм, а не попробовать ли мне по такому поводу до тёзки докричаться?

— Виктор! — мысленно позвал я. — Виктор! Не переживай, тут я, в голове у тебя! Живой, если, конечно, можно так выразиться... Пистолет-то убери, от греха, а то застрелишься ещё случайно от избытка чувств.

— Виктор Михайлович!!! — заорал тёзка и вовсе не мысленно. — Вы?! Но как?!!

— Уж как есть, — ответить я снова решил мысленно, кажется, получилось. — Знал бы, как именно, сказал бы. И это, ты не ори так, мысленно говори, я всё равно услышу.

— Ох, как же так-то? — запереживал тёзка. — Вы же мне жизнь спасли! Он, паскуда, в меня стрелял, я же видел! А вы меня закрыли!

— Врать, извини, не стану, случайно так вышло, — раз уж нам теперь сосуществовать в одной башке, враньё тут было бы делом последним. — Но получается, и ты меня спас, раз я могу мыслить, пусть и у тебя в голове, но сам по себе. Так что квиты как бы.

— Это же прекрасно! — тёзка радовался чисто и искренне, что, в свою очередь, порадовало и меня. — И вы теперь мне всё про ваше время расскажете?

— Да куда ж я теперь денусь-то, расскажу, конечно, — согласился я. — Только давай для начала мы с тобой определимся, как говорят у нас, с форматом нашего дальнейшего общения.

Недоумение тёзки, казалось, можно было потрогать руками. Ну да, ещё бы знать, как это теперь сделать, если и руки у нас с ним только его...

— Я предлагаю перейти на ты и без отчеств, — пояснил я. — Один же хрен, вдвоём в одной черепушке живём, чего ради политесы разводить?

— Что же, вы старше, и раз это ваше предложение, не вижу никаких причин вам, то есть тебе отказать, тем более в нашем с тобой теперешнем положении, — тёзка наглядно продемонстрировал мне разницу в воспитании.

— Вот и замечательно, — подытожил я. — Но прежде чем я начну рассказывать тебе о своём времени, расскажи и ты мне кое-то.

— И что именно? — отозвался тёзка.

— Ну, хотя бы, кто этот урод на мотоцикле, чего ради понадобилось ему в тебя стрелять, и что ты теперь со всем этим собираешься делать?

[1] Всё верно, так оно и есть

[2] Виктор Михайлович ошибается. Это сказал Рене Декарт (1596-1650). До древности не дотягивает...

Глава 2. На новом месте

— Даже не представляю, — растерянно ответил тёзка. — Честное слово, ума не приложу! Может, он, — тёзка кивнул на труп мотоциклиста, — ошибся?

— А вот это вряд ли, — возразил я. — Он же остановился, так что и тебя разглядеть мог, и номер твоей машины.

— Похоже, ты прав, — вынужденно признал тёзка. — Но всё равно понятия не имею, кто он и зачем в меня стрелял...

Все мои дальнейшие расспросы с заходами с разных сторон остались без ответов. Без вразумительных, я имею в виду, ответов. Ничего внятного относительно причин злодейского покушения дворянин Елисеев не то что мне рассказать, а даже и для себя предположить не смог, и после обоюдного осознания бесполезности разговора на заданную последними событиями тему мы озаботились делами насущными. Что нельзя просто оставить труп с мотоциклом на дороге и уехать, мы оба прекрасно понимали. Поэтому тёзка предложил дождаться, пока мимо нас не будет проезжать кто-то ещё, и попросить этого проезжающего вызвать полицию. Честно говоря, я сильно сомневался, что с того выйдет какой-то толк — чего, спрашивается, ради человеку вешать на себя чужие проблемы, но никаких иных хотя бы относительно разумных предложений у меня всё равно не нашлось, вот и пришлось принять тёзкино. Действительность, однако, уже довольно скоро показала, что с взаимовыручкой тут у них дело обстоит намного лучше, чем я о том думал.

Немолодого водителя синей «Волги», ехавшего в сторону Москвы и остановившегося спросить, всё ли у нас в порядке и не нужна ли нам какая помощь, тёзка вежливо поблагодарил, от предложенной помощи ещё более вежливо отказался, и с какой-то прямо-таки изысканной вежливостью пожелал ему счастливого пути. А вот троих солидных мужчин, похоже, охотников, которых уже минут через десять непонятная ситуация на дороге побудила выйти из брутального «Терека», двигавшегося как раз из Москвы, Виктор попросил заехать в Покрове в полицию и сообщить, что для неё тут есть дело. Ну да, разумно — Покров уж всяко ближе Москвы, и оттуда полиция прибудет быстрее, в том числе и потому, что её скорее уведомят. Осознание того неоспоримого факта, что с головой тёзка дружит, меня откровенно порадовало. В голове у такого пожить незазорно. Лишь бы только пожить подольше...

В ожидании полиции тёзка немного просветил меня относительно здешнего отечественного автопрома. С этим у них тут всё было куда как лучше, нежели в тридцать втором году привычной мне истории, да ещё и хорошо подкованный любитель мне попался (или я ему, это как посмотреть), так что пришлось мне познакомиться и с массой технических подробностей, на мой взгляд, совершенно излишних. Зато я узнал, что здесь «Волга» даже имеет кое-что общее с «Волгой» моего мира, теперь уже, увы, бывшего. И там, и здесь делают «Волги» в Нижнем Новгороде, и там, и здесь сам автомобиль находится в ценовом классе выше среднего. На этом, правда, общее и заканчивается — видом своим здешняя «Волга» куда больше напоминает совсем уж древнюю советскую «Победу». «Терек» же проходит тут по разряду крутых внедорожников и видок имеет соответствующий — что-то вроде ленд-лизовского «доджа три четверти», только с кузовом-универсалом. [1] Рассмотрел я тёзкиными глазами и мотоцикл незадачливого киллера — БМВ, он и в Африке БМВ, занесло к нам баварского железного коня о двух колёсах, немцы в войну на таких же рассекали. Тёзка, кстати, немецкие мотоциклы хвалил, сказал, что лучше германцев никто их не делает. Меня, признаться, больше заинтересовало, из чего стрелял урод, валявшийся рядом со своим мотоциклом. Это оказался револьвер, но не «наган», а что-то больше похожее на американские образцы — с характерной расширенной к низу рукояткой, длинноствольный и шестизарядный, калибра, похоже, девять миллиметров. Тёзка опознать модель револьвера не смог, разглядывать маркировку нам обоим было лениво, да и трогать оружие до прибытия полицейских уж точно не стоило.

Полицейские — двое крепких усатых дядек глубоко за тридцать и неопределённого возраста господин в штатском, представившийся титулярным советником [2] Грековым, видимо, следователь или как он тут называется — приехали тоже на «Тереке», только что выполненном попроще, как раз в виде грузовичка. Место происшествия сфотографировали, труп и мотоцикл закинули в кузов, и впереди нас двинулись в Покров. События мы, предварительно посовещавшись, изложили господину Грекову в несколько сокращённой редакции — увидел, мол, как на дороге стоит мотоциклист и машет рукой, вышел узнать, в чём дело и не нужна ли помощь, а он, гад такой, стрелять принялся, вот и пришлось отбиваться. Пока тёзка дал показания, пока прочитал протокол, прежде чем украсить его своей подписью, пока перекусил парой бутербродов с колбасой и запил их чаем в круглосуточном трактире, прошло ещё часа два, так что в Москву мы выехали уже ближе к полуночи. В дороге тёзка, надо отдать ему должное, вопросами меня не доставал, сам, должно быть, умотался и не того ему было. Что ж, тем лучше — я мог подумать о своём нынешнем положении.

Положение, ясное дело, никак не радовало. Провести остаток жизни вторым номером в голове даже такого приятного молодого человека, как мой полный тёзка, на звание радужной перспективы как-то не шибко тянуло, да и сегодняшнее происшествие вовсе не гарантировало, что жизнь тёзкина окажется долгой, пусть и лет ему всего девятнадцать, как я узнал из его мыслей. Раз уж один раз его убить пробовали, то ведь могут и повторить, да и скорее всего повторят. А с каждым новым повторением шансы убийц на успех будут лишь возрастать, потому хотя бы, что тёзка и представления не имеет, кому понадобилась его смерть, а значит, и не знает, с какой стороны ждать очередного нападения. М-да, грустно и печально... Надо придумывать, что и как тут можно сделать, чтобы хоть как-то исправить столь унылое положение. И придумывать поскорее.

Кстати, о мыслях. Не могу сказать, что в тёзкиной голове я ощущал себя как в читальном зале библиотеки, скорее как на улице в центре большого города с обилием вывесок, указателей, рекламы и прочей, так сказать, визуальной информации. Правда, помимо возраста, и ещё многое о своём тёзке узнать успел. Сам он как раз из Покрова, а в Москве учится на юридическом факультете университета и снимает в доходном доме квартиру с завтраком и стиркой. Отец его — подполковник Михаил Андреевич Елисеев, командует учебным мотопехотным батальоном, отсюда, надо полагать, и любовь моего мозгового напарника к автомобилям, мать, Елена Васильевна, занимается домом, старший брат Андрей, как и отец, по военной части пошёл, в прошлом году выпустился из военного училища и служит теперь где-то у чёрта на куличках, старшая сестра Ольга замужем за чиновником из Покровской городской управы, младшая Наталья в гимназии учится. Сам тёзка собирается делать карьеру на гражданской службе, но пока не определился, где именно. Семья не сказать, что прям уж очень богатая, хотя отец жалованьем не обижен и имение приносит невеликий, но стабильный доход, каких-то важных и богатых родственников тоже нет, в общем, кому и зачем потребовалось покушаться на ничего особенного из себя не представляющего молодого человека, совершенно непонятно. По крайней мере, корыстные побуждения тут явно отсутствуют.

Когда мы добрались до места, приставать ко мне с расспросами тёзка не стал, как и я к нему. Едва поставив машину на стоянку у доходного дома в Посланниковом переулке, тёзка начал засыпать на ходу, и откуда он взял силы подняться на второй этаж, раздеться и наскоро ополоснуться под душем, прежде чем уронить нас обоих на кровать, я и предположить не могу. Впрочем, мне хватило времени, чтобы частично тёзкиными глазами, частично его же памятью оглядеться в квартире — не во всех подробностях, конечно, но общее впечатление от пристанища отнюдь не самого бедного студента я получил. Из малюсенькой прихожей можно пройти в совмещённый санузел с сидячей ванной и в комнату, служившую жильцу кабинетом, столовой и гостиной, а уже из этой универсального назначения комнаты в небольшую спальню. Мебелью хозяйка дома госпожа Волобуева квартиранта обеспечила во вполне разумном ассортименте — в прихожей имелись вешалка и полочка для обуви; в комнате стояли обеденный стол, четыре стула, тумбочка с выдвижными ящиками, при необходимости превращавшая стол в письменный, платяной шкаф, на стене висела трёхъярусная книжная полка; в спальне, помимо полутораспальной кровати, имелись ещё кресло и небольшая тумбочка. Как следует рассмотреть мебель я не успел, но из памяти тёзки узнал, что она деревянная, до изобретения ДСП тут дело, слава Богу, ещё не дошло. Из продвинутого по местным меркам хай-тека имелись здоровенный радиоприёмник-тумба и электрический чайник. Прочие бытовые электроприборы были представлены трёхрожковой люстрой и настольной лампой в комнате да торшером, игравшим, надо полагать, одновременно роли основного осветительного прибора и ночника в спальне. Естественное дневное освещение комнаты обеспечивалось трёхстворчатым окном, спальни — двухстворчатым. Какой-то намёк на комфорт давали мягкий шерстяной коврик в спальне, дешёвые бумажные обои серовато-голубоватого цвета с простеньким орнаментом более тёмного тона по всей квартире и тюлевые занавески с толстыми тёмно-синими шторами на окнах. В общем, не бедность, но и далеко не роскошь. Зато потолок высотой никак не меньше трёх с половиной метров не позволял воспринимать квартирку как маленькую.

Тёзка залез в кровать и почти сразу отключился, я же со своими совиными привычками заснуть долго не мог, а потому пытался справиться с нахлынувшими мыслями и ощущениями. Поначалу я даже порадовался, что могу не спать, когда этим занят главный владелец тела, и даже поставил себе задачу выяснить, возможно ли обратное положение, но тут же в голову полезли самые разные предположения о проблемах, что возникнут у Саши после столкновения с непонятно откуда взявшимся и непонятно куда девшимся автомобилем и моей гибели от рук исчезнувшего неведомо куда преступника. Прости, Саша, но эти проблемы теперь от меня бесконечно далеки — даже если вдруг проход между моим и тёзкиным мирами снова откроется в присутствии тёзки, вернуться к себе у меня никак не получится. А если вдруг и получится, не факт ещё, что тёзка так уж сильно тому обрадуется, да и обрадуется вообще.

И потому моя задача теперь — помочь тёзке выжить, потому как сам я отдельно от него выжить уж точно не смогу. Беда тут в том, что мало у меня сведений, которые для этого можно было бы использовать. Да какое там мало — считай, нет их совсем! Что ж, зато можно попытаться обдумать те крохи, что всё-таки имеются.

Итак, несостоявшегося своего убийцу тёзка не знает. Что из этого следует? Правильно, что этот невезучий урод действовал в чьих-то интересах. То есть у нас налицо попытка заказного убийства. Думайте, конечно, что хотите, а лично я уверен, что мотивы, по которым совершаются заказные убийства, везде и всегда одни и те же, и от места с временем никак не зависят. Что за мотивы? Прежде всего, конечно, корысть — как правило, ускоренное получение наследства. Затем идут стремление не допустить обнародования или адресной передачи третьим лицам каких-либо сведений, желание пресечь чью-то деятельность и, наконец месть. Не забываем и о том, что все перечисленные мотивы в любом их количестве и ассортименте могут составлять мотив, так сказать, комплексный.

Что корыстный мотив можно тут исключить, я решил ещё там, на дороге. Покопавшись в памяти спящего тёзки, признал решение правильным. Ну какое тут наследство?! Да, имение в Масляных Горках доход приносило, но за вычетом платы управляющему и работникам прибыли только и хватало на оплату обучения тёзки в университете, наём для него жилья в Москве да выдачи младшему сыну каких-то денег на пропитание и содержание автомобиля. Даже не представляю, кстати, откуда тёзкин отец взял деньги на дорогую машину для младшего сына. Семья, за вычетом отдельно проживающего старшего сына и живущей в семье мужа старшей дочери, жила на жалованье своего главы. Дом, понятно, содержала с прислугой, имелся свой автомобиль и у подполковника Елисеева, «Терек», конечно, кое-какие деньги откладывались на приданое для младшей дочки, но сказать, чтобы семья шиковала, нельзя. Теоретически, могли быть какие-то фамильные драгоценности, но именно что теоретически — тёзка о таковых и понятия не имел, да и завладеть ими, убив младшего сына вне дома, никакой возможности у заказчика убийства не было.

С прочими мотивами дело обстояло ещё печальнее. Ничего такого, что могло бы сильно поменять чью-то жизнь, тёзка, ясное дело, не знал, никакой хотя бы на что-то влияющей деятельности не вёл, как и не совершил в своей жизни ничего такого, местью за что могла стать смерть.

Всё это с неизбежностью влекло за собой небогатый выбор из двух вариантов: либо и вправду произошла ошибка, либо есть в тёзкиной жизни нечто такое, о чём не знает он сам, а значит, не знаю и я. И всё-таки вариант с ошибкой стоило, на мой взгляд, исключить. Заплатить убийце, не способному опознать жертву — для такого заказчик должен быть каким-то дебилом, а дебилы, как правило, денег, необходимых на наём профессионального преступника, не имеют.

Вернувшись к перечню мотивов для заказных убийств, я остановился на том, что тёзка когда-то где-то видел или слышал нечто такое, чему сам значения не придал, но что было настолько для кого-то важным, что человек решился потратиться на киллера, чтобы заткнуть нежелательного свидетеля, несмотря на то, что никаких действий, заказчику убийства угрожающих, тот предпринимать и не думал. Кто может подсказать другой вариант — обращайтесь, обсудим. Что, никто обратиться не хочет? Да я, собственно, и не ждал...

Порыться в закоулках памяти соседа по разуму, пока он спит, оказалось не таким уж лёгким делом. До многих воспоминаний я вообще добраться не смог, видимо, как раз из-за того, что тёзка спал, до многих добрался-таки, но толку с того было ноль целых, хрен десятых. Ну не тянули, никак не тянули на звание ужасных тайн, за которые могут убить, ни подглядывание в детстве за переодеванием старшей сестры, ни технология изготовления шпаргалок-невидимок, ни ощущения от похода в бордель госпожи Ланфар, на который тёзка копил три недели, отчаянно экономя на всём — да ничто не тянуло из того, куда мне удалось заглянуть! Зато с некоторым удивлением я узнал, что тёзка, оказывается, учился в кадетском корпусе. Почему же тогда по военной части не пошёл вслед за отцом и старшим братом? Надо будет при случае поинтересоваться...

Пришло на ум, что совпадение у нас с дворянином Елисеевым фамилий, имён и отчеств — вовсе не единственное, что сопутствовало нашей встрече. Ещё одно совпадение наблюдалось, как это было модно говорить в моём мире, по локациям — тёзка родом из Покрова, города, очень хорошо мне знакомого, а в Москве живёт в Лефортово, где я сам прожил почти тридцать лет. Интересно, могли такие совпадения как-то повлиять на моё подселение в тёзкину голову? Но тут, наконец, меня накрыло сном, а потому здравая мысль так и осталась недодуманной...

[1] См. вкладку «Доп. материалы»

[2] В Российской Империи чин 9-го класса на гражданской службе, соответствует штабс-капитану (штабс-ротмистру) в армии

Глава 3. Исторические выверты

… — Горазд же ты спать! — тёзка, похоже, уже какое-то время пытался до меня докричаться.

— Ага, и тебя с добрым утром, — я посмотрел на часы, они показывали восемь с четвертью. Вполне нормальное время, обычно я примерно во столько и встаю, вот чего, спрашивается, он прицепился?

— «С добрым утром», ха-ха, — передразнил меня тёзка. Ох, уж мне эта молодёжь... И куда, хотелось бы знать, делись хорошие манеры, которыми он вчера меня удивлял? — Я уже и умылся, и гимнастику сделал, и позавтракал, а ты — с добрым утром.

— Утро вообще добрым не бывает, — насчёт завтрака, это он молодец, сытость в теле ощущалась. Так-то я обычно по утрам просыпался всю жизнь со слегка пугающим пониманием того, что целую ночь не ел, похоже, теперь пришло время от этакой напасти избавляться. С гимнастикой и умыванием тёзка, пожалуй, тоже не промахнулся — наше с ним общее тело пребывало в хорошем таком тонусе. Но никакого права критиковать меня за привычный режим дня ни то, ни другое, ни третье ему всё равно не даёт.

— Скажешь тоже! — возмутился тёзка. — Не бывает! Ещё как бывает!

— У тебя, может, и бывает, — ворчливо согласился я. — А у меня нет. Вот ты сегодня чем завтракал?

— Яичницей, хлебом с маслом и сыром, хлебом с ветчиной, чаем, — ответ я, понятно, уже знал, но в воспитательных целях показывать это своё знание не стал.

— Вкусно было? — продолжил я спрашивать.

— Очень! — подвоха тёзка не уловил.

— Во-о-т! — назидательно подхватил я. — А я, между прочим, по твоей милости этих приятных вкусовых ощущений оказался лишён! И где, скажи мне, тут доброе утро, а? С чего бы это ему быть добрым?

— Так проснулся бы со мной вместе, вот и стало бы добрым, — он продолжал настаивать на своём.

— Я создам комиссию по рассмотрению этого вопроса, — затягивать дискуссию не особо хотелось, но и оставлять за тёзкой последнее слово тоже.

— Хорошо сказано, я запомню! — хмыкнул он.

— Запомни-запомни, — насколько позволяло наше мысленное общение, я постарался, чтобы в моих словах чувствовался сарказм. — Раз уж ты выбрал чиновничью службу, там тебе такое пригодится. Правда, придётся для начала дослужиться до чина, в котором будешь иметь возможность создавать комиссии.

— Дослужусь когда-нибудь, — беззаботно отмахнулся тёзка. — Лучше расскажи мне, наконец, как это у вас сословия отменили.

Я и рассказал. Не щадя тёзкиного самолюбия, кратенько обрисовал, до какой степени к 1917 году деградировало в России дворянство, ну и далее по порядку — революция, последовавшая за ней каша из крови и дерьма, ужасы и кошмары «построения нового мира», война, победа, тихое сползание страны в сонную одурь «развитого социализма», уголовно-реформаторские девяностые, беспрерывная череда войн по периметру России, постепенное оживление нулевых, новая война, в общем, тезисно прошёлся по основным историческим вехам. Даже не знаю, что шокировало тёзку сильнее — гибель российского дворянства, примерное количество людских, территориальных и прочих потерь страны от всех этих пертурбаций, нынешнее положение дел, изменения общемирового характера или что ещё, но мой товарищ по разуму выпал, что называется, в осадок.

По счастью, не первый уже раз за время нашего недолго знакомства я убедился, что тёзка мой — человек разумный и предусмотрительный. У него оказалась припасена бутылочка крепкой рябиновой настойки, и он даже без моей подсказки махнул одну за другой пару довольно больших, крупнее привычных мне, стопок, которые тут называют чарками. [1]

— На случай простуды держу, — пояснил он, — так-то я и не пью почти.

— Не оправдывайся, я всё понимаю, — постарался я его утешить.

Ни одно доброе дело, как известно, не остаётся безнаказанным, вот и за проявленное мною понимание незамедлительно наступила расплата — тёзка поведал мне историю своего мира, и тут уже пришла моя очередь охреневать. Впрочем, в отличие от тёзки, в названное состояние я впал совсем по другой причине. Если в моём мире нетрудно было поверить в некий всемирно-исторический заговор, потому как нам раз за разом нам доставались худшие варианты, то здесь всё происходило строго наоборот — Российская Империя в историческую лотерею чаще всё же выигрывала, пусть и ни разу не срывала джек-пот.

Свернула история с привычного мне пути тут в конце восемнадцатого века и начался этот поворот в Европе. Ну а где ещё-то ему начаться? Всё, что так или иначе влияло на судьбу мира, со времён Древнего ещё Рима там и начиналось. Можно, конечно, обозвать это оголтелым евроцентризмом или другой какой ярлык навесить, а можно просто принять к сведению, что нравится вам или нет, но так оно и есть, или, по крайней мере, было в нашей истории до того самого семнадцатого года. В общем, французская революция тут хоть и потрясла мир цареубийством и беспрерывной работой гильотин, но Бонапарта не породила. Тёзка, например, вспомнить, кто это такой, так и не смог, хотя честно пытался. Чтобы корсиканец совсем уж никак себя не проявил, это, конечно, вряд ли, но, похоже, то ли погиб молодым, то ли ещё что-то нехорошее с ним случилось. Надо будет потом поискать, когда время найдётся. А дальше уже пошло-поехало — и французская экспансия без Бонапарта тут иначе происходила, и ответ Европы на неё, а уж какие последствия всё это имело для России...

Последствия, прямо скажу, более чем благоприятные. Не вторглись к нам двунадесять языков в 1812 году, не было Польского восстания 1831 года — уже, знаете ли, нехилый такой исторический бонус. Но самым большим, на мой взгляд, плюсом для страны оказалось двадцатитрёхлетнее правление Павла Первого. Здесь он тоже стал жертвой заговорщиков, и даже не один, а вместе с сыном Александром, которого хоть и провозгласили императором Александром Первым, однако из-за тяжёлых ран, полученных от рук заговорщиков, процарствовал он чуть меньше трёх недель, да и то, почти не приходя в сознание.

Главным событием в правлении Павла, повлиявшим на всю дальнейшую русскую историю, стали ограничения, наложенные им на крепостное право. [2] В нашей-то истории он успел их только провозгласить, а тут у него хватило времени и на внедрение тех ограничений в жизнь, и на жёсткий, в своём неподражаемом стиле, контроль за их исполнением. Всё, как Павел Петрович умел и любил — включая отправку в Сибирь особо упорствующих.Так что ничего удивительного, что среди дворян государь, мягко говоря, особой любви не снискал, и на стороне заговорщиков сражались против верных царю войск целые отряды самозваного дворянского ополчения.

Ответка дворянству прилетела от государя царя-батюшки Николая Павловича. У нас этот, в общем-то, довольно волевой император так и не решился на отмену крепостного права, опасаясь рассориться с дворянством, а тут и опасаться было нечего, так что в истории тёзкиного мира Царём-Освободителем как раз Николай Первый и стал. Правда, отменить, как собирался, указ Петра III о вольности дворянства и пересмотреть екатерининскую жалованную грамоту дворянству Николай Павлович не успел, но это сделал Александр Второй, заодно и сокративший численность дворянского сословия, извергнув из него едва ли не половину имевшегося на тот момент состава, и сохранив принадлежность к благородному сословию и прилагающиеся привилегии тем лишь дворянам, чья верность престолу не вызвала сомнений у очень пристрастных проверяющих.

Впрочем, из всех перечисленных перемен Россия вышла сравнительно благополучно, и окончательно добил меня тёзка, в хорошем смысле добил, я имею в виду, показав мне карту Российской Империи. Да, без Польши и Финляндии, но оно, по мне, и к лучшему — в привычной мне истории что поляки, что финны играли в имперском организме роли паразитов и болезнетворных бацилл, причём умудрялись делать это одновременно. Про неоднозначную, мягко говоря, роль евреев, огромное количество коих попало в Россию как раз вместе с Польшей, я вообще молчу, это отдельная проблема. А тут обошлось. Финляндию, кстати, здесь вообще не присоединяли, если я ничего не путаю, из-за отсутствия соответствующей войны со шведами, с Польшей всё происходило сложнее, но в конце концов осталась и она, только в сильно урезанном виде. Зато Россия тут с Аляской, куском Маньчжурии и — вишенка на торте — с Константинополем и проливами. Мне, в общем, понравилось.

— Я, как ты понимаешь, из тех дворян, что принадлежность к сословию сохранили, — закончил свой обзор тёзка. — В обмен на обязанность служить царю и отечеству на военном либо гражданском поприще.

— А кто не захочет служить? — захотелось мне уточнений.

— Не поступит до двадцатипятилетнего возраста на службу без уважительной причины — всё, вывод из дворянского сословия и самого, и всех его потомков, — пояснил дворянин Елисеев.

— Строго, — уважительно прокомментировал я. А что, революция сверху она всегда лучше, чем снизу, есть тут кого и за что уважать.

— Строго, — согласился тёзка. — Ты вот недоумевал, как я так ловко с пистолетом управляюсь. А у нас право на оружие имеют все, кто не псих и не судим, но дворяне владеть оружием просто обязаны, как и учиться его применять. У меня и матушка стрелять умеет, и старшая сестра, младшей рано ещё, но тоже учиться придётся.

— Есть ради чего или власть просто держит вас в тонусе? — удивился я.

— В тонусе? — переспросил тёзка. — Да, скорее так, — правильно понял он смысл незнакомого выражения. — Просто оружие дисциплинирует. Служба, кстати, обязательна только для мужчин, женщины служат по желанию лишь, но уметь обращаться с оружием дворянки всё равно должны. Нас и на особые стрелковые сборы собирают ежегодно.

Хм, а неплохо придумано... На случай каких-то социальных потрясений иметь под рукой целое сословие, верное и дисциплинированное, да ещё и не просто вооружённое, но умеющее хотя бы простой лёгкой стрелковкой пользоваться, может оказаться очень полезным. Если я понимаю правильно, то у дворян тутошних имеются и свои оргструктуры, помню, читал когда-то про дворянские собрания, то есть и мобилизацию провести, если что, найдётся через кого. Опять же, немало дворян среди офицеров, а это тоже не просто так. Да и без потрясений такой вооружённый кадровый резерв лишним не будет. Тем более, держать дворян в тонусе — дело, насколько я мог судить, не шибко и затратное. Ну что там за сборы? Какая-нибудь воинская часть, хоть тот же батальон, где тёзкин папаша командиром, и место предоставит, и кормёжкой обеспечит без особых затруднений, и стрельбищем. Впрочем, тут, похоже, и ещё что-то есть...

— Виктор, — мягко начал я, — скажи, пожалуйста: что ты мне не договариваешь?

Ну точно, уже через несколько мгновений я примерно понял, что именно старательно обходил стороной тёзка, но выглядело то, о чём он умалчивал, как-то очень уж странно, не сказать бы грубее. Ладно, вот сейчас и разберёмся.

— Так и будешь всегда читать мои мысли? — тёзка, похоже, обиделся.

— Как и ты мои, — примирительно ответил я. — И мог бы заметить, кстати, что не настолько это легко. Я, например, почти ничего из того, о чём ты сейчас думаешь, просто не понимаю. Так что давай уж, рассказывай.

— А стоит ли? — задался тёзка риторическим вопросом. — Раз ты не понимаешь, так оно, может, и к лучшему? Да и не настолько это важно...

— Стоит, — нажал я. — Во-первых, ты всё равно будешь о том думать, тогда и я узнаю. Во-вторых, ты, конечно, лучше меня разбираешься в вашей жизни, но в жизни как таковой лучше разбираюсь всё-таки я. Просто потому что жизненного опыта у меня больше, а, уж поверь мне, большая его часть и здесь пригодится. И для нашей с тобой задачи лучше будет, если твоими познаниями ты поделишься со мной скорее и как можно в большем объёме.

— Нашей задачи? — недоумённо переспросил он. — Это какой же?

— А что, наше с тобой выживание в твоём молодом здоровом теле на такое звание не тянет? — искренне удивился я. — Стрелял-то тот урод на дороге в тебя, и стрелял умышленно. И что, друг мой, из того следует?

— Что же? — не сообразил тёзка.

— Что будет и повторная попытка убить. И заметь, не только тебя убить, но и меня добить окончательно. Может, кстати, и не одна. А я, как ты понимаешь, ну о-о-очень хочу этого избежать. Жить только в виде второго сознания в чужом теле один хрен лучше, чем не жить вообще. Или у тебя на этот счёт иное мнение?

— Похоже, ты прав, — со свойственным ему благоразумием признал тёзка. — Но это в том лишь случае, если убить и правда пытались меня.

— Вообще-то ты сам говорил, что стрелял он в тебя, — напомнил я. — Да и всё случившееся это подтверждает.

— Каким же образом? — затребовал тёзка разъяснений. Ну, такого добра для хорошего человека не жалко...

— Ну, смотри сам, — принялся я ему разжёвывать. — Ты ехал в Москву, он из Москвы. Так?

— Так, — согласился Виктор.

— Значит, двигался наперехват, — пояснил я. — Опознал этот козёл, скорее всего, твою машину, она у тебя приметная, да и номер он наверняка знал. Я так понимаю, он собирался завалить тебя именно на дороге подальше от Москвы, чтобы нашли не сразу и у него было время скрыться. Может, кстати, и тело планировал спрятать или вообще сжечь с машиной вместе.

Тёзку передёрнуло. Хорошо так передёрнуло, и страх его я очень даже явственно почувствовал.

— Но это, дорогой мой, ещё не всё, — принялся я дожимать товарища. — Я, видишь ли, точно знаю, что там, в моём мире, меня никто убивать не собирался. Не за что потому как.

— А меня, по-твоему, есть за что?! — тёзка от души возмутился.

— Получается, что есть, — не стал я щадить дворянина Елисеева и вывалил на него итоги своих ночных размышлений. — И меня, сказать по правде, очень печалит, что ты не можешь этого вспомнить, — добавил я. — Смог бы — нам с тобой было бы намного легче. Есть, конечно, возможность, что тебя с кем-то перепутали, но я бы на такое надеяться не стал. Речь о нашей с тобой жизни идёт, и перестраховаться тут куда лучше, чем недобдеть.

— Не поспоришь, — вздохнул тёзка. Вздохнул, что меня обнадёжило, не сразу, хорошо подумал предварительно. Приятно всё-таки иметь дело с умными людьми, хорошо бы, в данном случае оказалось ещё и полезно. — Но всё равно, ничего похожего я припомнить не могу.

— Вспоминай, дорогой, вспоминай, — наседал я. — Не сейчас, так завтра, послезавтра или ещё когда, но лучше бы поскорее. В идеале — раньше, чем случится вторая попытка нас с тобой прикончить.

— И когда, по-твоему, она случится? — встревожился тёзка.

— Когда до заказчика дойдёт известие о провале первой, — ну да, никакой особой конкретики мой ответ не содержал, но откуда ж её сейчас взять? — Плюс какое-то время на подготовку второго захода, — добавил я в том же духе.

Тёзка замолчал, погрузившись в раздумья, явно невесёлые.

— Я так и так в Покров на лето вернуться собираюсь, — наконец выдал он. — Значит, надо тут в Москве поскорее дела закончить и уезжать. Там, думаю, спокойнее будет...

Пришла моя очередь задуматься. В принципе, ничего плохого я в этом тёзкином плане не увидел. Да, просто, примитивно, я бы даже сказал, но в маленьком городе, где тёзкина семья наверняка не из последних, убийцам будет действовать уж всяко сложнее. Так что вполне себе может и сработать...

— Ну и хватит пока о грустном, — я решил вернуться к тому, с чего начал. — Так о чём там ты умолчал?

[1] У Виктора Михайловича глаз-алмаз :) 1 чарка = 123 г

[2] Манифестом 5 апреля 1797 года Павел I ограничил работу помещичьих и государственных крестьян на господина (барщину) тремя днями в неделю и запретил привлекать крестьян к работе по воскресеньям. Самое же главное — царь разрешил крестьянам жаловаться властям на помещиков, не исполнявших это повеление

Глава 4. О страшных тайнах и храмах науки

— Сказать по чести, я и сам толком не понимаю... — не особо уверенно начал тёзка. — Разное говорят...

Сосредоточившись на беседе, я не стал прислушиваться к его мыслям. Так, пожалуй, даже интереснее, если тёзка сам расскажет.

— Когда Николай Первый крепостное право отменил, для многих дворян это было как конец света, — кажется, тёзке удалось наконец собраться с мыслями. — Тогда дворянство увлеклось всяческой мистикой — спиритизмом, прорицаниями, прочей разной чепухой.

Ну да, ничего удивительного я от тёзки не услышал — не шибко уверенные в себе люди всегда на такое падки, особенно в нелёгкие времена. По своей жизни я такое хорошо помнил.

— А потом вдруг оказалось, что не такая уж это и чепуха, — смущённо выдал тёзка. — То есть общение с духами там всякими или мёртвыми — вздор, конечно, но вот другие сверхъестественные способности...

— Это какие же? — подтолкнул я его к продолжению.

— Слухи пересказывать, уж прости, не буду, — суховато сказал тёзка, — хотя всякое говорят и про многих. Но вот Ольга, сестра моя старшая, может лечить наложением рук. Не все болезни, понятно, однако ж, когда я детстве ногу себе сильно поранил, она кровь остановила сразу почти. Доктор потом только помазал чем-то и забинтовал, да удивлялся ещё, что очень уж быстро зажило.

— И что же, только у дворян такое? — честно говоря, я слегка обалдел. Нет, и там у себя не раз и не два подобное слышал, в том числе и о знакомых людях, но вот с демонстрацией и подтверждением тех самых способностей всегда как-то не залаживалось.

— По большей части, — что-то особой радости по такому, казалось бы, замечательному поводу я у тёзки не заметил. — Всё же именно дворяне первыми увлеклись всем этим, да и увлечённых таких среди нас было больше. Но у нас такое... не приветствуется.

— Почему? — не понял я.

— Считается не вполне пристойным и уместным, — кажется, я понял, почему тёзке не шибко приятно об этом говорить... Ну точно! — У Ольги после того случая были... хм... некоторые сложности.

На сей раз я обошёлся без наводящих вопросов, давая тёзке возможность сказать именно то, что он хочет и именно так, как он хочет. Всё равно потом по-тихому разберусь со всеми его умолчаниями, если таковые последуют.

— Уездный предводитель к нам приходил, — вспоминать тёзке было явно неприятно. — О чём он с Ольгой говорил, не знаю, но сестра потом ревела как маленькая. Священник ещё, отец Афанасий, с нею беседовал, вроде она после этого как-то успокоилась, но в церковь потом три недели не ходила.

— Однако замуж вышла, как я понимаю, удачно? — спросил я.

— Да, и у неё сейчас всё хорошо, — с некоторым облегчением ответил тёзка. — Но то у неё. Так-то говорят, что у некоторых, кто к властям и церкви не прислушивался, были впоследствии... неприятности.

— И какие же? — стало мне интересно.

— Прости, но это всё опять же слухи, — смотри-ка, как старательно учится тёзка на юриста! Даже ведёт себя прямо как судья — бездоказательным утверждениям хода не даёт. Но это он так говорит, а думает-то другое. И если даже это и правда только слухи, всё равно какие-то очень уж страшненькие. Лично людей, о которых те слухи ходили, тёзка не знал, однако же с тремя из них — одним из родного Покрова и двумя из Москвы — имел общих знакомых. Один предсказывал будущее и, вроде бы, до крайности успешно играл на бирже, двое других, подобно тёзкиной сестре, практиковали ненаучные методики целительства, и все трое неизвестно куда пропали, как и некоторые другие люди, фамилии которых тёзке называли, но кроме фамилий, он ничего о них не знал. М-да, как-то мрачновато...

С другой-то стороны, выходит, что дворянство здесь вооружено не только огнестрелом, но и паранормальными способностями, если, конечно, тёзка не преувеличивает — мало ли, что там на самом деле было в истории с целительскими умениями сестры. Впрочем, в памяти тёзки всё именно так и запечатлелось — сестра наложила руку на рану, вторую чуть выше, и довольно сильное кровотечение сразу прекратилось. Не в этом конкретном случае дело, а как раз в самих возможностях дворян. И раз появились в своё время эти самые возможности на почве недовольства дворянского сословия царской властью, ежу понятно, что власть без должного надзора, а в особенности без строгого контроля такое не оставит. Вот только казалось мне, что речь тут идёт не о секретной тюрьме, в которую заключают таких шибко способных, а скорее о столь же секретной шарашке, где они применяют свои необычные умения под неусыпным контролем. И вряд ли это прямо тюрьма тюрьмой, что-то вроде золотой клетки представлялось мне куда более вероятным.

Ладно, с этим я решил разобраться как-нибудь потом, если, конечно, получится, пока же посчитал разумным съехать с неприятной для тёзки темы. Ему же, кстати, теперь надо ещё и наш с ним мозговой симбиоз от всех скрывать, чтобы избежать ненужных вопросов относительно соответствия названного явления представлениям власти о должном состоянии добропорядочности и здравомыслия среди российского дворянства. Хотя... Если что, перспектива провести остаток тёзкиной жизни в той самой золотой клетке могла бы, при определённых условиях, оказаться вполне допустимой альтернативой внезапному и одномоментному переизбытку свинца в организме.

Пока же на первый план вышли дела, с которыми тёзке следовало развязаться перед отъездом в Покров. Первым в списке тех дел числилась поездка в университетскую библиотеку за книгами для летнего чтения. Каникулы каникулами, но кто сказал, что студенту положено отдыхать прямо-таки целое лето?! Правильно, никто ничего подобного не говорил, вот тёзка и принялся собираться. Что ж, в Москву мы с ним приехали глубокой ночью, и столицы я, можно сказать, так и не видел. Да-да, столицы — Александр Второй перенёс её обратно в Москву. Но теперь-то уж точно посмотрю.

...Посмотрел. Откровенно говоря, я бы предпочёл походить по непривычной для меня Москве пешком или хотя бы проехаться на общественном транспорте, всё-таки из машины любой город смотрится немного не так, по крайней мере для меня. Квартирует тёзка в Лефортово, университет расположен как раз там, где в моём мире громоздится Москва-Сити, поэтому поехали мы через центр — так короче, да и не такое тут движение, чтобы по всяким третьим кольцам объезжать, если, конечно, те кольца в этой Москве вообще есть. А потому дорога наша лежала по самым центральным улицам, и встреча с незнакомой Москвой обещала массу впечатлений.

Пустыми обещания не стали. Москва здесь мне в общем и целом понравилась. Она тут выглядела чем-то средним между той, какой я видел её на парадно-официальных фотографиях пятидесятых-шестидесятых, и той, какую помнил в детстве — нарядной и постоянно праздничной, независимо от того, какой день на календаре. Прорубить что-то вроде проспектов тут тоже додумались, но они не стали такими широкими, как в моей Москве, и их не застроили помпезными зданиями, настолько высокими, насколько вообще можно построить из кирпича. А в сочетании с заботливо сохранёнными маленькими улочками и переулками (через парочку таких тёзка проехал, чтобы сократить дорогу) смотрелась здешняя Москва одновременно и величаво-торжественно, как оно и положено столице великой империи, и по-домашнему уютно, чего и следовало ожидать от города по преимуществу купеческого и уж в любом случае по-настоящему русского. Дома в четыре-пять этажей радовали глаз не только окраской в весёлые цвета, чаще всего разных оттенков голубого или розового, но и серая краска, также встречавшаяся в изобилии, смотрелась куда приятнее глазу, чем «московская серая» моего мира. А вот двух-трёхэтажные особняки, периодически перемежавшие ряды больших домов (по здешним меркам больших) и прятавшиеся за коваными и литыми оградами, по странному совпадению все до одного были жёлтыми, по крайней мере, те, что попались мне на глаза. Всё это щедро освещало яркое летнее солнце, придавая городскому пейзажу вид исключительно жизнерадостный и настраивающий на всяческий позитив.

Сравнивать транспортную загруженность этой Москвы с той, которую я не по своей воле оставил, даже не хотелось — настолько здесь всё лучше, чем там. Тёзка, когда я мысленно показал ему московские пробки, поначалу и верить-то отказывался, а когда всё же поверил, пришёл в неподдельный ужас. Впрочем, от моего мрачного прогноза, что и им в будущем такое предстоит, он беззаботно отмахнулся, пребывая в уверенности, что уж на его-то век нормальной дорожной обстановки на городских улицах хватит. И ведь не скажешь, что он неправ — улицы в моей Москве без пробок я помню и сам, пусть уже смутно. Кстати, не факт ещё, что с предсказанием своим я не сяду в лужу — уж больно разумно тут у них организовано движение, может, и правда, до пробок и впоследствии не доведут. Трамваи тут ездят, как и у нас, по выделенным линиям, а не посередине проезжей части, автобусы, кажется, тоже (тёзка тут же мою догадку подтвердил), а троллейбусы отсутствуют как класс — проводов я не увидел.

Императорский Московский университет меня вообще потряс. Я, понятно, не ожидал увидеть тут нечто подобное тому, что отгрохали в моём мире, но вот как раз примерно то же самое и увидел. Маршрутом тёзка ехал вовсе не оптимальным и уж точно не единственно возможным, дорогу он выбрал именно чтобы впечатлить меня по самое некуда, и, надо признать, с поставленной задачей справился на отлично.

Вот чем, спрашивается, при всей своей величественности, плох вид университета в моей Москве? Правильно, тем, что нет в городе точки, с которой он был бы виден весь и сразу, причём со своего парадно-торжественного фасада — все самые удачные роскошные фото университетского комплекса сделаны с вертолёта. Здесь же, стоило тёзке съехать с широкой улицы, в этой Москве пролегающей почти там же, где в моей был Кутузовский проспект, на мост через Москву-реку, меня и поразил великолепнейший вид храма науки и образования. Вот уж действительно — императорский!

— Извини, — моим обалдением тёзка был явно доволен, — но ты так показал мне в своих воспоминаниях ваш университет, что я не удержался от ответной любезности.

Ну да, вот те самые фото с вертолёта я тёзке и показывал, представляя ему свою Москву в выгодном свете. Разумеется, я его извинил. И так-то он никак передо мной не провинился, а уж полученные мною впечатления тем более того стоили.

Больше всего тёзкина альма-матер походила на гибрид МГУ и Бауманки из той, моей, Москвы — высотка со шпилем поменьше университетской составляла центр композиции, по бокам от неё отходили полукруглые крылья, также заканчивавшиеся островерхими высотками, меньшего, естественно, размера, чем центральная. Тёзка двинулся в объезд и я увидел, что комплекс, подобно Бауманке, представлял собой единое замкнутое здание, между корпусами которого можно было перемещаться, не выходя на улицу.

Университетская библиотека занимала аж два соседних корпуса, соединённых переходом — в одном преобладали учебники, справочники и прочие книги, более необходимые для обучения, другой же предлагал посетителям исключительно научные труды. Тёзка отметился в обоих, уже не начинающий студент, продвинутый. Ещё и я ему подкинул груза — попросил взять хотя бы пару толковых книг по истории, для моего общего, так сказать, развития, всё-таки по многим вопросам мне хотелось подробностей, а тёзка их либо знал поверхностно, либо не знал вообще. Так что библиотеку он покинул не только с раздувшимся портфелем, но и с набитой книгами немаленькой холщовой сумкой, любезно предоставленной ему библиотечным смотрителем.

На обратном пути я продолжал разглядывать непривычную для себя Москву и не сразу обратил внимание на охватившую вдруг тёзку тревогу. Блин, неужели слежка? Прислушавшись к тёзкиным ощущениям, я как-то был готов посчитать, что товарищ слегка сгущает краски. Да, глянув его глазами в зеркало заднего вида, я тоже заметил, что тёмно-синяя «Кама» слишком уж старательно держится у нас в хвосте, но мало ли... Не складывалось однозначного впечатления, что она за нами следит, могло оказаться и совпадением, тем более, уже на Старой Басманной «Кама» от нас отстала и больше тёзке на глаза не попадалась. Он сразу и успокоился, а я пока решил с этим повременить, потому что если за тёзкой и вправду следили, тогда всё смотрится куда хуже, чем я предполагал.

Ведь что в таком случае получается? Правильно, не прошло и дня, а заказчик уже знает о провале исполнителя. Может, и не в подробностях, но главное — что дворянин Елисеев жив и здоров — ему известно. Как скоро неизвестный злодей возьмётся за подготовку второй попытки — соображайте сами.

— Виктор, а ты там у себя случайно не по сыскной части служил? — спросил тёзка. Как ни странно, о том, чем я занимался у себя, мы с ним не говорили, увлеклись, значит, другими подробностями. — Ты так ловко всё это по полочкам раскладываешь, прямо как заправский сыщик! — отвесил он мне комплимент.

— Я в оптовой торговле лекарствами работал, — с достоинством ответил я, будто речь шла и правда о чём-то значительном. — А раскладывать умею, потому что насмотрелся и начитался в своё время детективов, да и вообще с головой дружу.

— «С головой дружу», — повторил тёзка со смешком. — Высказываешься ты тоже интересно, необычно, но...

— Не в бровь, а в пах, — подхватил я его мысль.

В этот раз тёзка откровенно захохотал. Живьём захохотал, не мысленно.

— Ты, смотри, осторожнее с этими своими словечками, — усовестил он меня, — а то я так за дорогой не услежу!

— Не обещаю, но постараюсь, — обнадёжил я товарища.

— Но как ты мог из детективов чему-то научиться? — с недоумением спросил он. — Это же низкопробное чтиво для самой невзыскательной публики!

— Ну такое я не смотрел и не читал, — отмахнулся я. — Я всё больше по классическим детективам, а там как раз такое...

— Разве такие бывают? — удивился тёзка.

— А разве нет? — удивился и я. — Конан Дойль, Агата Кристи, да те же Рекс Стаут или Жорж Сименон, — припомнил я навскидку, тут же сообразив, что Стаут и Сименон в данном случае не к месту. — Не приходилось слышать?

— А это кто? — своим вопросом тёзка меня просто убил.

— Правда, что ли, не знаешь?! — выпал я в осадок. В тёзкино невежество как-то не верилось, вроде не такой человек, но... — Давай в книжный магазин зайдём, сам посмотрю? — предложил я.

Тёзке стало интересно, и вскоре он остановил «Яузу» у книжной лавки некоего господина Зайцева. Уже минут через десять я понял, что с такими предложениями стоило быть осторожнее — детективом здесь и впрямь считалась писанина, по сравнению с которой какая-нибудь поделка в стиле «Слепой против Бешеного» выглядела бы чтением для продвинутых интеллектуалов. М-да, не вдохновляло, никак не вдохновляло. Хрен с ним, в конце концов, с Бонапартом, но без Конан Дойля и Агаты Кристи тёзкин мир заметно поутратил привлекательности в моих глазах. Остаток пути я тихо помалкивал.

Тёзка ещё завернул в автомобильную мастерскую неподалёку от дома, где за умеренную плату быстро и качественно заполировали пару царапин, оставшихся на бампере его «Яузы» после ночной аварии, а заодно и заправили машину бензином. Комплексное обслуживание, ага. После оставалось только поставить автомобиль на стоянку у дома, дать гривенник сторожу, да пройти до входа в дом и подняться на второй этаж.

— Да мать же твою!... — только и смогли мы мысленно ахнуть, едва войдя в квартиру.

Глава 5. Дела сыскные

Явившиеся по вызову тёзки полицейские ничем почти не отличались от тех, с которыми мы имели дело на Владимирском тракте — такие же крепкие и ладные взрослые усатые мужики. Интересно, их здесь в этаком типаже специально подбирают? А вот прибывший с ними чиновник сыскной полиции коллежский секретарь [1] Дмитрий Антонович Воронков выглядел куда презентабельнее своего покровского коллеги. Тот, помнится, и возраста был не пойми какого, и выразительностью внешности не мог похвастаться, а господин Воронков произвёл на нас с тёзкой впечатление самое что ни на есть благоприятное. Сравнительно молодой, под тридцать лет, в безукоризненно сидящем костюме с идеально подобранными к нему галстуком и шляпой, с вполне себе благопристойными манерами... ну вот, совсем уже я по-тёзкиному заговорил! Впрочем, действительно очень и очень приятного вида молодой человек, даже не скажешь, что в сыскной полиции служит. Тем не менее именно там господин Воронков и служил, и к нам, то есть к тёзке, прибыл как раз по служебной надобности.

До прибытия служителей закона мы ничего не трогали, и лишь когда сыщик сфотографировал следы трудовой деятельности неведомых взломщиков и поинтересовался, не пропало ли что-то ценное, тёзка принялся разбираться с устроенным хрен знает кем бардаком, и уже через несколько минут с облегчением сообщил коллежскому секретарю, что имевшаяся денежная наличность в количестве восьмидесяти трёх рублей (двадцатипятирублёвая, четыре десятирублёвых, три пятирублёвых и трёхрублёвая купюры) так и продолжает оставаться там, где и раньше — между страницами латинско-русского словаря. Из прочих тёзкиных вещей тоже ничего не пропало.

Опросив тёзку и официально сообщив, что поскольку покушение на жизнь господина Елисеева совершено на территории Московской губернии, расследование по делу также будет вести сыскная часть полицейского управления Москвы, Воронков отпустил понятых и пошёл допрашивать домовую прислугу, тёзка принялся возвращать квартире привычный вид, я же на фоне такого всеобщего трудолюбия занялся единственным доступным мне делом — размышлениями.

Размышлениями, прямо скажу, недоумёнными, потому как получалась пока что какая-то ерунда. Ладно, информация о неудаче покушения почти наверняка уже до заказчика дошла, но какой тогда смысл подсылать воров? Да ещё таких то ли неумелых, то ли излишне торопливых, которые даже книги не протрясли? Смысл такого хода, если и был, всячески от моего понимания ускользал, и я мудро решил подождать, пока господин сыщик не подкинет чего-то нового.

Вернулся к нам Дмитрий Антонович через час с лишним — пока допрашивал прислугу и кое-кого из жильцов, прибыла и домовладелица, консьержка ей позвонила. Вор, как выяснил сыщик, действовал в одиночку, представившись курьером со службы одного жильца. Жилец этот, некий господин Ливанов, сидел дома со сломанной ногой, договорился об исполнении службы на дому и действительно ожидал доставки ему служебных бумаг, о чём заранее предупредил консьержку, поэтому она пропустила лжекурьера без каких-либо вопросов. Далее вор вскрыл замок тёзкиной квартиры отмычкой и совершил своё чёрное дело. Впрочем, как раз-таки с этим самым чёрным делом всё, по словам Воронкова, обстояло более чем странно.

— Я, Виктор Михайлович, совершенно не понимаю смысла действий вора, — с еле уловимым недовольством говорил сыщик, — даже отказываюсь понимать! Жизненные обстоятельства господина Ливанова он разузнал, замок вскрыл быстро и грамотно — и не то что ничего ценного у вас не нашёл, а не искал даже!

— Как это не искал?! — возмутился тёзка. — У меня после него будто Мамай прошёл!

— Уж поверьте моему опыту, Виктор Михайлович, Мамай выглядит совершенно иначе, — усмехнулся Воронков. — У вас точно ничего ценного больше не было и ничего не пропало?

— Ничего! — тёзка чувствовал себя оскорблённым — ну как же, сыщик высказал недоверие к его словам. Пришлось успокоить товарища, напомнив об особенностях службы коллежского секретаря, в силу которых установление истинной картины событий для него несоизмеримо важнее трепетного отношения к чувствам потерпевших.

— В таком случае, Виктор Михайлович, — на пару мгновений задумавшись, выдал сыщик, — могу лишь заключить, что вор хотел вас только испугать. Нет предположений, кому и зачем такое могло бы понадобиться?

— Ни малейших, — прежде чем ответить, тёзка тоже ненадолго задумался.

— Что ж, — Воронков огляделся в уже прибранной квартире, — попрошу вас, Виктор Михайлович, Москву пока что не покидать вплоть до особого дозволения.

— Но я собирался вернуться домой в Покров и оставаться там до конца лета, — возразил было тёзка, но сыщик ему растолковал всё раньше, чем это успел сделать я:

— Мы ведём розыск по покушению на вас, — напомнил он, — и у нас могут появиться к вам вопросы, ответы на которые нужны будут незамедлительно. Так что вынужден ещё раз с настоянием повторить просьбу к вам оставаться пока в Москве и со своей стороны обещаю приложить все усилия к скорейшему прояснению дела.

На просьбу, высказанную в таком виде, тёзке оставалось только ответить согласием, на чём коллежский секретарь Воронков нас и оставил.

— Вот же зануда! — тёзка ещё и рожу состроил, закрыв за сыщиком дверь. Кажется, благоприятное о себе впечатление, сложившееся у нас с самого начала, господин Воронков испортил. Ну, по крайней мере, у тёзки.

— Не кипятись, — взялся я его урезонивать. — Не он такой, работа у него такая.

Осмысленных возражений у тёзки не нашлось, и наша с ним жизнь продолжила своё неспешное течение. Сказать, что тёзка бездельничал, однако же, нельзя. То, понимаешь, вспомнил, что надо бы взять в библиотеке ещё пару книг, а то ведь профессор Любич никогда не довольствуется тем лишь, что по программе положено, наверняка на семинаре и это спросит; то отмечали двадцатилетие университетского приятеля, три дня отмечали — юбилей всё-таки; то потребовался отдых после столь интенсивного празднования...

Для меня же эти дни ознаменовались полезным открытием — оказалось, что я могу не только вполне нормально, а местами даже и продуктивно размышлять, когда тёзкино сознание отключено, но и управлять его телом. Открыл я это, когда тёзка вернулся-таки к себе на квартиру после эпической гулянки и завалился, кое-как раздевшись, в кровать. Он сразу и задрых, а у меня с этим возникли привычные затруднения, вот я и припомнил обычное для нас с тёзкой по утрам положение, когда я ещё сплю, а он умывается, упражняется с гантелями и завтракает, а заодно и подумал: а почему бы не проверить, как оно работает в обратную сторону?

Не буду врать, что взять на себя управление чужим, впрочем, теперь уже нашим общим телом было так уж легко. Получилось у меня не с первого и не со второго раза, а с какого, и сказать стыдно. Но упорство всё же перевесило, и мне удалось заставить наше тело встать с кровати, взять первый том трёхтомника «Павел Первый и Польша» авторства неизвестного мне Лось-Лосецкого и вернуться обратно в кровать, ничего по пути не уронив, а главное — не уронив себя. Как ни странно, читать я смог вообще без проблем — то ли со спиртным перебрал именно тёзка, а не я, то ли правы учёные, утверждая, что человек использует возможности своего мозга далеко не в полной мере, то ли ешё какая нашлась тому причина, но буквы перед глазами не скакали и тяжести в голове я не ощущал, хотя назвать таким уж хорошим своё (да-да, теперь уже своё!) состояние никак не мог. Так и читал до половины четвёртого утра, за окном уже начало светать, когда я всё-таки заснул.

Сразу с утра хвастаться тёзке своими достижениями я не стал, подождал, пока дадут ожидаемый эффект меры по борьбе с последствиями алкогольных излишеств, и поделился с ним результатами моих ночных упражнений уже после того, как он запил завтрак двумя чашками крепкого чаю. Размышлял тёзка над моими словами долго, я уже успел хрен знает чего себе напридумывать, как он, наконец, заговорил:

— Хм, странно... Я совсем не помню, как вставал за книгой, но вот что ты там прочитал... Да, теперь помню! Но это же прекрасно!

С такой оценкой я в общем и целом был согласен, но всё же предложил товарищу продолжить опыты в более корректных условиях — на трезвую голову, как минимум. С такой постановкой вопроса согласился уже тёзка, и мы две ночи подряд продолжали наши исследования, а затем тёзка предложил усложнить задачу и проверить опытным путём, смогу ли я управлять его телом, когда оба наших сознания бодрствуют.

Тоже получилось, хотя и с трудом. Да и само управление давалось мне хуже — видимо, подсознательно тёзка такому управлению противился. Но поскольку удалось обойтись без травматизма, тренировки решили продолжить — мало ли, вдруг когда пригодится. Что ещё выяснилось в ходе наших опытов, так это полное отсутствие какого бы то ни было влияния увеличившегося времени бодрствования общего для нас организма на его состояние. Или, скажем осторожнее, такового влияния мы с тёзкой пока не обнаружили. Так ежедневно и упражнялись, пока снова не явился коллежский секретарь Воронков.

Коротко сообщив, что ничего не взявшего вора ищут и есть уже некоторые успехи, Дмитрий Антонович перешёл к покушению, должно быть, уже ознакомился с присланными из Покрова материалами.

Первые его вопросы в общем и целом повторяли те, что задавали тёзке покровские полицейские на дороге, но чувствовалось, что это, как говорится, ещё цветочки, и занимает господина коллежского секретаря совсем другое. Однако же проявлять должную добросовестность оно Дмитрию Антоновичу не мешало. Кстати, к нам он прибыл в единственном числе, протокол не вёл, но по ходу разговора что-то быстро помечал у себя карандашом в записной книжке.

— Теперь, Виктор Михайлович, — Воронков убрал карандаш и книжку в карман, — хотелось бы побеседовать с вами, так сказать, не вполне официально.

Тёзка как-то остался к такому вступлению безучастным, а вот я напрягся. Имел по прошлой жизни представление, чем этакая неофициальность может обернуться, и господин Воронков уже не казался мне столь приятным молодым человеком, как это было совсем ещё недавно.

— Что за второй автомобиль был на месте происшествия, не подскажете? — ну так и есть, блин, началось! — На дороге найдены осколки стекла, не принадлежащие мотоциклу покушавшегося на вас, а отсутствие повреждений у автомобиля вашего отметили покровские коллеги, — я не смог решить, в плюс или в минус записать полицейским из Покрова не особо внимательный осмотр тёзкиной «яузы». Конечно, это серьёзный огрех в их службе, но нам-то с тёзкой оно на руку...

— Не психуй! — осадил я тёзку, собравшегося было запаниковать. — Ты же юрист, должен понимать, что неофициальную беседу к делу не пришьёшь!

Тёзка не то чтобы успокоился, но сыщику ответил вполне уверенно:

— Я никаких других авто на дороге не видел. Во всяком случае, до покушения на меня.

— Чью ещё кровь, кроме покушавшегося, нашли на дороге, тоже не знаете? — поинтересовался сыщик.

Тёзку снова охватило всёпропальческое настроение, но ненадолго, справиться с ним он успел и без моей помощи, ответив, что даже понятия о том не имеет. Но, похоже, господина коллежского секретаря всерьёз интересовало вовсе не это.

— Виктор Михайлович, вы утверждаете, что покушавшийся вам не знаком, и каковы были причины, побудившие его в вас стрелять, вы не знаете, — ровным спокойным голосом повторил Воронков то, что узнал из полицейского протокола.

— Не знаю ни его самого, ни причин, — ответил тёзка. Ответил, замечу, чистую правду.

— А вот мы преступника опознали, — вздохнул Воронков. — Некто Голубев Егор Исаевич, в преступном мире известный под кличкой Голубок. Два с половиной года уже во всероссийском розыске был. Я бы, Виктор Михайлович, вас поблагодарить от лица сыскной полиции был должен за то, что вы казну избавили от расходов на судебный процесс и виселицу, но...

Тут обострилось внимание у нас обоих. Но если тёзке и впрямь стало интересно, что это за такой Голубок, которому виселицу прочили ещё до поимки, то я ждал какого-то подвоха. Дождался...

— Голубев среди уголовников тем был известен, что не гнушался убийствами за деньги, — говорил Воронков подчёркнуто ровно. — За большие деньги, меньше тысячи рублей за голову и обсуждать, говорят, отказывался. Зато готов был убить кого угодно. И ведь смотрите, Виктор Михайлович, что получается...

— И что же? — к чему клонит сыщик, я догадывался, а вот тёзка не выдержал, спросил. Эх, какой же он всё-таки молодой ещё...

— А то, что кто-то не пожалел тысячи рублей, а может, и больше, чтобы вас жизни лишить, а вы, стало быть, ни сном, ни духом. Боюсь, при этаком-то раскладе сыскной полиции придётся не покушение на вас раскрывать, а просто убийство — заказчик преступления никуда ведь не денется и будет искать нового исполнителя, — ну да, примерно это я и ожидал услышать. Приятно, конечно, что не ошибся, но вот сам повод приятным никак не назовёшь. — Впрочем, Виктор Михайлович, — продолжил сыщик, — если вы решитесь поделиться со мною вашими соображениями, столь печального конца, я полагаю, избежать будет легче.

— Дмитрий Антонович, я и вправду понятия не имею, кому понадобилась моя смерть! Честное слово! — принялся тёзка заверять сыщика.

— Я, Виктор Михайлович, вам, пожалуй, поверю, — после некоторого раздумья сказал Воронков. — Но поскольку розыск нам ваше незнание не облегчит, вы уж продолжайте носить при себе пистолет.

Вообще-то, в признании таковой необходимости мы с тёзкой единодушно сошлись и без столь ценного совета. Впрочем, наверняка и сам Воронков понимал, что даёт совет исключительно для проформы.

— Просить вас и далее оставаться в Москве у меня теперь оснований нет, — сменил Воронков тему. — Мы, разумеется, будем искать заказчика Голубева, но если вдруг вы, Виктор Михайлович, что-то вспомните, будьте так любезны поставить меня в известность, — с этими словами коллежский секретарь протянул тёзке свою визитную карточку. — На том позвольте пока что откланяться, — вежливо закончил сыщик.

— И как тебе? — спросил я, когда Воронков нас покинул.

— Ужас какой-то! — тёзку аж передёрнуло. — Тысяча рублей за мою голову! И я представления не имею, кому это понадобилось! Завтра же с утра в Покров!

Ну да, завтра. Сегодня надо утрясти с хозяйкой все дела по квартире — расплатиться, не оставив ни копеечки долгов, и выдать ей немного денег в виде задатка за возобновление найма этой же квартиры в конце августа, так-то в отсутствие жильца госпожа Волобуева всё равно сдаст квартиру кому-то ещё. Да, есть всё же свои плюсы в нынешнем моём положении мозгового квартиранта. Сказал мне тёзка мысленно только про завтрашний отъезд, а про все дела с квартирой я и так в его сознании прочитал, такая вот экономия на вербальном общении.

О том, что в той своей жизни я бывал в Покрове не раз, не два и не пять, я тёзке, конечно, рассказывал, поэтому дворянин Елисеев уже предвкушал, как будет показывать мне свой Покров. Честно говоря, мне и самому было интересно посмотреть. Тот Покров, который я из-за частых туда поездок неплохо знал, мне, в общем, нравился, и что-то подсказывало, что здесь в городе тоже будет на что посмотреть. Многое я рассказывал тёзке и про посёлок Вольгинский по соседству с Покровом, там мне тоже неоднократно бывать приходилось, но в этом мире тёзка ни о каком Вольгинском и слыхом не слыхивал, а потому мы с ним вооружились картой и выяснили, что здесь на том месте стоит деревня Старово. Тёзка в ней, как оказалось, бывал пару раз и с его слов выходило, что ничего интересного там нет. Ну, может, ещё и будет. Когда-нибудь...

[1] Чин 10-го класса на гражданской службе, соответствует поручику в армии

Глава 6. Встречай, Покров!

Непривычность для себя управления автомобилем да и самой езды на водительском месте я отметил, ещё когда мы ездили в университет, но сейчас воспринимал это не настолько дико. Конечно, сесть за руль, если вдруг отключится по каким-то причинам тёзкино сознание, я бы пока не рискнул, но научусь ещё, тем более с таким учителем оно будет, пожалуй, и не так сложно. Водил тёзка машину совсем не так, как оставшийся где-то за границей миров Саша, за рулём воплощал собой аккуратность и осмотрительность, оставляя, впрочем, место для присущей, насколько я мог понять, всем водителям лихости, но строго в пределах разумного. За дорожной обстановкой следил он тоже внимательно, и даже на попытки высмотреть слежку не отвлекался. Тут, правда, заслуга больше моя, но и тёзка молодец, мои объяснения сразу же понял и принял.

— Если бы за тобой, прости, за нами, действительно следили, и делали это всерьёз, отправили бы несколько машин разных марок и цветов, — втолковывал я ему. — Чтобы не примелькались. И такую слежку мы бы с тобой попросту не заметили. Так что может она и есть, но...

— Но мы её не видим, — сообразил тёзка. — Однако же вообще жизнь у вас там, если вы в таких делах понимаете...

— Ага, «туда ехали — за ними гнались, обратно едут — за ними гонятся... Какая интересная жизнь у людей!», — процитировал я старое кино, [1] которое тут же пришлось тёзке и пересказывать. Содержанием фильма тёзка особо не проникся, но цитата ему понравилась.

Мысленная наша беседа на том и затухла, тёзка сосредоточился на дороге и на предвкушении возвращения домой, я в эти его соображения с переживаниями вмешиваться не захотел. Впрочем, по опыту я знал, что это ненадолго, и вскоре мы снова найдём, о чём поболтать.

За прошедшие с того случая на дороге дни мы с тёзкой сумели выработать устраивающий обоих образ добрососедских отношений между двумя личностями. Управление тёзкиным, то есть теперь уже нашим общим, телом днём полностью отдавалось дворянину Елисееву. Со своими ценными мыслями я старался лезть к нему пореже, разве что спрашивал, если не понимал смысла его слов, действий или происходящего вокруг, а больше просто ненавязчиво прислушивался к его мыслям. Кстати, такое прислушивание оказалось весьма ценным источником информации, пусть и не самой важной. Я, например, разобрался-таки с занимавшим меня вопросом, чего ради тёзка учился в кадетском корпусе, раз уж душа его не лежала к военной карьере. С самого начала почему-то не спросил, разговор тогда ушёл в другую сторону, а теперь вот выяснил. Всё оказалось просто — как офицерского сына, в корпус тёзку приняли на полное казённое содержание, подразумевавшее в числе прочего и бесплатное обучение. Да, такая вот экономия для семьи... С некоторым удивлением я узнал, что учёба в кадетском корпусе вовсе не накладывает на выпускника обязанность идти и дальше по военной линии, а вот образование там очень даже крепкое. Самое же главное, что окончание кадетского корпуса даёт право поступления в университет, как и окончание гимназии. Другое дело, что бывшие кадеты обычно выбирают образование естественнонаучное или техническое, а изучением гуманитарных дисциплин в большинстве своём занимаются экс-гимназисты, но тёзка личным примером показал, что «обычно» вовсе не означает «всегда».

Но вернусь к нашему с дворянином Елисеевым добрососедству. Ближе к ночи я постепенно выходил в нашем с ним сосуществовании на первое место — завладевал ведением мысленных бесед, задавал кучу вопросов, проясняя для себя картину здешней жизни, рассказывал о своём мире. А когда сознание тёзки погружалось в сон, брал на себя управление его телом и читал, читал, читал...

К резкому торможению и столь же резкому повороту на обочину с остановкой тёзкино тело оказалось готовым, что и понятно, а вот моё сознание — нет. Испугаться и тем более запаниковать я поначалу даже не успел, зато когда тёзка начал палить из «парабеллума» через опущенное по случаю жаркой погоды стекло водительской двери, мне стало уже не по себе. Чёрт, мы уже успели привыкнуть к спокойной жизни, а тут — нате вам, пожалуйста!

Стрелял тёзка вслед резво удалявшейся «Волге» кофейного цвета, и стрелял, увы, без особого толка — машина быстро удалилась и свернула влево на грунтовку, почти сразу скрывшись из поля зрения за росшими вдоль той грунтовки кустами.

— Что за нахер?! — такую постановку вопроса в имевшихся обстоятельствах я посчитал вполне допустимой. — Ты какого хрена стрелял?!

— У него пистолет был, — несколько нервно, что и неудивительно, ответил тёзка. — И он явно собирался в меня стрелять.

Ну да, точно. В тёзкином сознании я увидел, как пошедшая было на обгон «Волги» поравнялась с нами и её водитель поднял пистолет и принялся целиться в тёзку. Я, конечно, грязно выругался, но и похвалить товарища за быстроту реакции не забыл. Да, не знаю уж, как тут местных дворян тренируют в стрельбе, но тёзка на тех тренировках явно не филонил...

Я уж хотел было спросить, чего мы встали, когда тёзка выбрался из машины и принялся что-то искать на полу, но тут же прочитал в его сознании, что он собирает гильзы, чтобы они не попали под педали и не затрудняли ему управление. Это он, конечно, правильно делает, но мне казалось, что можно было и подождать. Ладно, фиг с ним, тёзке, в конце концов, виднее, насколько оно важно.

— Револьвером обзаведись, в машине возить, — до такого тёзка почему-то не догадался, пришлось подсказать. — Из него же гильзы не вылетают.

— А и верно! — согласился он. — Смотрю, и ты в оружии толк понимаешь!

— Чисто теоретически, — поскромничал я. — Так-то автомат последний раз в руках только в армии и держал, а это когда было...

— Автомат? — не понял тёзка. Странно, об оружии мы как-то и не говорили. Пришлось объяснять, хорошо хоть, мысленно показывать друг другу картинки и воспоминания мы с товарищем более-менее наловчились.

— Хорошая вещь, — уважительно оценил он. — У нас такого нет...

Тут же тёзкина память показала, что у них тут есть. А что, для тридцать второго года очень даже неплохо, намного лучше, чем это было у нас в том тридцать втором, который я знал по книгам. Тёзка принялся грузить меня названиями образцов и их техническими характеристиками, точно так же, как сразу после моего подселения к нему в голову рассказывал мне о здешних автомобилях — похоже, всяческие стрелялки были столь же близки его сердцу, как и самобеглые экипажи. Что ж, пришлось, как и в тот раз, попросту пропустить мимо мысленных ушей этот бурный словесный поток, тоже, понятное дело, мысленный. Всё-таки есть своя прелесть в таком нашем общении — в реале выслушивать всё это было бы куда более утомительно, и не факт, что удалось бы защитить себя от информационного перегруза. Это я уже не говорю о намного большем времени, которого потребовало бы речевое общение. Тем не менее, что-то из тёзкиной лекции я запомнил, мало ли, может когда и пригодится.

В Покрове тёзка первым делом заехал в полицейское управление, благо, прямо на Владимирском тракте оно и располагалось. Оставив у дежурного заявление о попытке нападения, дворянин Елисеев побеседовал с уже знакомым по происшествию на дороге титулярным советником Грековым. Беседа получилась недолгой, потому что кроме марки и цвета автомобиля злоумышленника тёзка мог лишь сказать, что свернул тот с тракта сразу после Киржача. Тут о деревне Киржач речь, а не о городе с тем же названием, он-то совсем в другом месте находится. Номера машины тёзка не разглядел. Сыщик таким показаниям особо не обрадовался, но любезно предоставил заявителю возможность позвонить в Москву и поставить в известность о случившемся господина Воронкова. Тот после недолгого разговора попросил тёзку передать трубку покровскому коллеге и ещё какое-то время нам с тёзкой пришлось выслушивать односложные ответы Грекова, а потом он вообще попросил тёзку подождать за дверью. Закончив с телефонным разговором, титулярный советник Греков вернул тёзку в кабинет и настоятельно посоветовал ему заранее ставить полицию в известность в случае выезда из Покрова. Тёзка, однако, заверил сыщика в том, что никуда пока не собирается.

— Дома-то что своим скажешь? — спросил я, когда мы покинули пристанище уездной полиции.

— А ты что посоветуешь? — тёзка, похоже, надеялся услышать от меня что-то ну очень умное.

— Ну, маме с сестрёнкой знать всё это уж точно не стоит, — начал я оправдывать тёзкины ожидания.

— Отцу тоже, — подхватил тёзка.

— Не уверен, — возразил я. — Он у тебя, как я понимаю, человек в городе не последний, ему Греков запросто и сам сообщить может.

— Вот уж не хотелось бы... — такая вероятность тёзку не обрадовала. — Но умеешь ты настроение испортить, умеешь.

Да тут мне и умения особого не требовалось — уж больно явственно читался в тёзкиных мыслях страх, что папаша законопатит его к себе в военный городок, разумеется, для безопасности. А у тёзки планы на летний отдых в родном городе были совсем другие...

— Сейчас ещё больше испорчу, — пообещал я. — Если, конечно, ты не против.

— А если и против — ты же всё равно испортишь? — товарищ проявил предельно правильное понимание обстановки. — Давай уж, не стесняйся.

— Уговорил, стесняться не буду, — согласился я и продолжил: — Вот смотри, что у нас получается. Голубок тот, которого ты завалил, вроде должен был соображать в убийствах, раз зарабатывал этим.

— Так, — подтвердил тёзка.

— Что ничего у него не вышло, это, скорее всего, случайность, — напомнил я. — Зато сегодня ты на дороге шуганул какого-то придурка.

— Придурка? — переспросил тёзка. — Почему ты так считаешь?

— Даже мне понятно, что с водительского места стрелять вправо тупо неудобно, — обратил я тёзкино внимание на особенность действий того дебила. — А он о том не подумал. Да, я понимаю, что обгонять тебя по обочине было бы ещё большей дурью, а стрелять на встречных курсах хотя и удобнее, но не факт, что сразу попадёшь, а повторить попытку будет уже невозможно. И как ещё его назвать после всего этого?!

— Хм, пожалуй, ты прав, — признал тёзка. — Но ты ещё про вора забыл. И не пойму что-то, как такое может испортить настроение?

— Такое не может, — не стал я спорить. — Но вот то, что из этого следует — очень даже может.

— Это как же? — не понял он.

— Ну, во-первых, понять, что с придурками связываться нет смысла, можем не только мы с тобой, но и заказчик нападений на тебя, — начал я нагнетать. — Значит, будет искать более толкового исполнителя, и если найдёт, нам точно лучше не станет. Во-вторых, заказчику этому уже известно или вот-вот станет известно, что ты в Покрове, а значит, ни о какой безопасности в родном городе говорить теперь не приходится. В-третьих, про вора я не забыл, но тут мне сказать пока нечего. Ну что, испортил? — не удержался я.

— Испортил, — тёзка даже усмехнулся, правда, не шибко весело у него получилось. — Я же сказал — умеешь...

Подполковник Елисеев домой пока что не прибыл, будучи занятым по службе, его ждали через пару дней, так что встречали дома тёзку только матушка с сестрёнкой. Обе произвели на меня впечатление, хотя, конечно, каждая по-своему. Что это мать с дочерью, по чертам их лиц больше угадывалось, нежели было заметно — если лицо Елены Васильевны отличалось прямо-таки величественностью и даже, я бы сказал, царственностью, как и общий вид этой статной и в свои сорок шесть лет всё ещё по-настоящему красивой женщины, то живое и миленькое личико Наташи постоянно меняло своё выражение вместе со сменой эмоций юной девицы. Впрочем, Наташей тёзкина сестрица смотрелась только не сильно взрослым лицом, а вот фигурою со всеми положенными формами она и в четырнадцать выглядела уже вполне себе Натальей Михайловной.

Со сдержанной теплотой ответив на почтительные сыновние приветствия, Елена Васильевна отправилась на кухню распорядиться о внесении изменений в обеденное меню, чтобы прибытие младшего сына домой сопровождалось, как оно и положено, праздничным обедом, Наташа же принялась донимать брата расспросами — что теперь носят в столице, правда ли так хороша новая германская кинокартина «Голубой свет», как пишут о ней газеты, и был ли Витенька в театре Эмильцева на скандальном спектакле «Капитолина», после премьеры которого решением суда дальнейшую постановку пьесы запретили, театр закрыли на месяц и оштрафовали на всю сумму сборов от премьеры, а режиссёра Эмильцева и исполнительницу главной роли Мокревскую отправили на шесть месяцев под арест. Тёзка только и смог посоветовать сестре «Голубой свет» обязательно посмотреть, когда в Покрове его покажут, потому как за модами не следил, а пока собирался на «Капитолину», все билеты уже распродали. Однако большая коробка конфет фабрики Абрикосова помогла юной барышне справиться с разочарованием и примириться с ужасающе низким культурным уровнем любимого брата.

В ожидании обеда я попросил тёзку пройтись по дому — интересно же посмотреть, как живёт его семья. Тёзке идея понравилась, и он устроил мне настоящую экскурсию. Что я могу сказать? Неплохо, очень даже неплохо. Два этажа с мезонином, подвал, отапливаемый гараж, хозяйственные пристройки — всё солидно и основательно. Дом построил, выйдя в отставку и осев в Покрове, ещё тёзкин прадед, генерал от кавалерии и герой Второй Маньчжурской войны Антон Михайлович Елисеев, и с тех пор каждое поколение покровских Елисеевых вносило в семейное гнездо свои дополнения. Дед, генерал-лейтенант-инженер Андрей Антонович Елисеев, надстроил мезонин и присоединил дом к городским водопроводу, канализации и электросети, когда их стали прокладывать в Покрове, отец, пока ещё подполковник, ограничился проведением телефона и переделкой конюшни в гараж, но так Михаил Андреевич Елисеев всё ещё служил и на внесение более серьёзных изменений времени не имел. Вот выйдет в отставку, да с генеральской пенсией, тогда и развернётся...

Впрочем, и сейчас дом смотрелся, повторюсь, более чем неплохо, и помимо упомянутых уже солидности с основательностью, отличался добрым и тёплым уютом, который, казалось, прямо-таки обволакивал. Но тут я о своих ощущениях говорю, а для тёзки это просто привычный с младенчества дом. Дом, в котором сам он, кстати, постоянным жильцом давно уже не был. В кадетские годы тёзка жил здесь только два месяца летом да ещё по две недели на Рождество и Пасху, и с поступлением в университет почти ничего в этом плане не поменялось.

...Выслушивать за обедом рассказы тёзкиной матушки о событиях, произошедших в жизни знакомых с прошлого приезда сына домой на Пасху, нас с тёзкой не особо напрягало — всяческие вкусности, коими в изобилии уставили стол, не давали тоске и скуке ни малейшего шанса нас одолеть. Однако же мне лично некоторые моменты в слегка нудноватом повествовании госпожи Елисеевой даже оказались интересными, поскольку очень наглядно показывали особенности здешней повседневной жизни, и вовсе не одного лишь дворянства. Жёсткого разделения сословий тут не было, да и жизнь в небольшом городе такому не способствовала, и потому среди знакомых и приятелей Елисеевых хватало и тех, кто к дворянству не принадлежал.

Кое-как выбравшись из-за стола, тёзка не без труда поднялся в свою комнату, что располагалась как раз в мезонине, разделся и залёг в постель — обеденные излишества требовали спокойного и неспешного усвоения даже столь молодым и здоровым организмом. Каких-то возражений против послеобеденного сна у меня в имеющихся условиях не нашлось, и заснул я лишь ненамного позже тёзки, успев, однако, высмотреть в его мыслях кое-что интересное...

[1] «Не бойся, я с тобой» «Азербайджанфильм», 1981

Глава 7. О любви и не только

— Ну ты и …! — подходящее слово у тёзки, конечно же, нашлось, и даже не одно, вот только употреблять те слова в нашем мысленном разговоре он не стал. На ум тёзке они, понятно, пришли, и я в его мыслях их тоже прочитал, но раз не было сказано, то и я сделал вид, что не услышал. Такие вот правила поведения сложились в нашем мозговом общежитии. Впрочем, мне вполне хватало той смеси восхищения и удивления, пусть и с примесью некоторого осуждения, с которой то слово было бы сказано, если бы тёзка на такое решился.

— Ага, дас ист фантастиш, — довольно отозвался я.

— А почему по-немецки? — удивился тёзка.

Пришлось объяснять, что под словами «немецкое кино» у нас и у них подразумеваются фильмы совершенно разных жанров. Живьём, впрочем, я здесь пока что ни одного фильма не видел, зато отдельные куски просматривал в тёзкиной памяти, и что немецкое кино у здешней русской публики очень даже популярно, знал. Многим, видите ли, нравится развлечения ради пощекотать нервы немецкими ужастиками, которые с местными кинематографическими эффектами я лично воспринимал как забавные и где-то даже милые и уютные детские страшилки примерно на уровне текстов «Раммштайна»; зрители с замирающим сердцем сопереживают героям и героиням немецких приключенческих фильмов об альпинистах; с немалым интересом и изрядной завистью («эх, а у нас так снимать не умеют!») смотрят эпические батальные сцены в исторических драмах о героическом сопротивлении немцев ордам кровожадных французских революционеров. У нас немецкое кино тоже пользовалось успехом, вот только тематика этих популярных в народе фильмов была... Ну что я буду тут говорить, сами же прекрасно помните.

— Тогда это должна была сказать Анечка, — хмыкнул тёзка.

— Ну да, — согласился я. — Только она-то эти фильмы не видела...

— Ничего, зато побывала теперь на месте их героинь, — тёзка в очередной раз проявил свойственную ему сообразительность.

Желание сходить к этой самой Анечке, Анне Сергеевне Фокиной, красивой и эффектной женщине двадцати шести лет, что смогла наконец отдышаться и с глуповато-блаженной улыбочкой лежала сейчас рядом, я обнаружил у тёзки вчера как раз перед послеобеденным отдыхом, перешедшим из-за объедения в сон, а вместе с тем желанием и сильные сомнения, стоит ли вообще затевать такое, учитывая, что идти придётся как бы вдвоём. Пересказывать наш с тёзкой спор о морально-этической стороне моего участия в их с Анечкой постельных упражнениях я, пожалуй, не стану, уж больно много всего мы друг другу наговорили, но мне удалось-таки убедить дворянина Елисеева в том, что ничего постыдного для него и тем более для меня тут не будет.

— Ну пойми же ты, Виктор, — старательно втолковывал ему я, — раз уж мы с тобой изображаем сейчас нашего гербового орла о двух головах и даже думаем, как бы нам спасти от неприятностей нашу общую задницу, почему бы нам и наш общий прибор не загрузить приятной и полезной работой? Или что, так и будешь теперь без женского общества обходиться, пока живой?!

Обходиться до конца жизни без женщин тёзке, ясное дело, совсем не хотелось. Более того, этакая перспектива привела его просто в ужас, а потому увещеваниям моим он в конце концов поддался. Да, понимаю, использовать в споре такие аргументы, это удар в то самое место, которое я обозвал «прибором», но я же для общего, в том числе и тёзкиного тоже, блага, старался!

Отношения тёзки с вдовой Анной Фокиной, длившиеся уже чуть больше двух лет и вспыхивавшие с новой силой с каждым прибытием Виктора в Покров, основывались, помимо взаимной личной симпатии, ещё и на совпадении интересов. Но если тёзкин интерес связан был только с удовлетворением известных потребностей молодого мужского организма, то Анечка извлекала из встреч с ним пользу двоякую. Да, и её тело тоже требовало удовольствий, и ей нравился интерес к ней молодого любовника, но, если верить тёзке, главным в их отношениях для Анечки оставалось нежелание выходить замуж за соседа — застройщика и домовладельца Попова. Самому Попову такой брак сулил бы немалую пользу в виде довольно крупного земельного участка, занимаемого доставшейся вдове в наследство никак не соответствующей такой земле полузахиревшей городской усадьбишкой, вместо которой застройщик собирался отгрохать уж не знаю что, но что-то большое и доходное, вот сосед и пытался добиться благосклонности госпожи Фокиной. Проявлял он в том, стоит признать, настойчивость и изобретательность, попытками привлечь внимание самой Анны Сергеевны не ограничивался, завёл приятельство с роднёй как самой соседки, так и её покойного супруга, и те, вдохновившись обещаниями господина Попова отстегнуть им кое-что из будущих доходов, принялись всячески подталкивать вдову ко второму замужеству. Но все эти попытки оставались безуспешными, поскольку госпожа Фокина где намёками разной степени прозрачности, а где и открытым текстом выражала полное своё нежелание настраивать против себя Елисеевых, прекрасно знающих, к кому и зачем отлучается их младший сын, пребывая в Покрове. Как я понял, ссориться с Елисеевыми в Покрове вообще не было принято — и среди дворян города и уезда они ох как не последние, и зять Михаила Андреевича большой человек в городской управе, да и дочка его старшая далеко не проста. В чём, говорите, непроста? Как, вы разве не знаете, что когда её уличили в тех самых неблаговидных занятиях, о которых лучше бы и не говорить, ничего ей не было?! Вот ничегошеньки, честное слово! Ну, подумаешь, наложил отец Афанасий епитимью, [1] не велел в храм Божий входить три недели, так и что с того? Другому кому за такое уж точно не поздоровилось бы, а подполковника Елисеева дочери — хоть бы что!

Что самое интересное, родители тёзкины и правда были в курсе амурных похождений своего младшенького, но вероятность того, что им пришло бы в голову как-то вредить Анне Сергеевне, если бы она вдруг отказала Витеньке в доступе к своему роскошному телу, тёзка всерьёз не рассматривал. Да и с чего бы ей ему отказывать? Во флигеле дома госпожа Фокина устроила меблированные комнаты и сдавала их внаём, каждой весной и осенью часть земли отводила, тоже вовсе не бесплатно, пусть и не задорого, под постой и хранение товара крестьянам и торговцам, прибывающим на уездную ярмарку, и доходы со сдачи в аренду недвижимого имущества вполне примиряли вдовицу с тем, что денег за любовь тёзка ей не платил, а подарки, хоть с известной регулярностью и дарил, но, скажем прямо, не особо дорогие. А сегодня ещё и удовольствий наполучала до крайности необычных, ужасно постыдных, зато и невыразимо приятных — после первого тёзкиного подхода я попросил товарища временно уступить мне управление телом, и, что называется, оторвался по полной.

— Где же ты, Витенька, таким вещам научился-то? — с восторженным придыханием спросила Аня, вернувшись с высот счастья и наслаждения.

— Ох, Анечка, тебя там, увы, не было, а сейчас и меня там нет, — с важным видом выдал тёзка подсказанный мной ответ, тут же и получив за него долгий и сочный поцелуй.

Вот тоже, кстати... Сказать, что тёзка в постели вёл себя как-то совсем уж патриархально и консервативно, нельзя — всё же поход в бордель, подробности которого я в его памяти подсмотрел, в своё время вдохновил дворянина Елисеева на решительное преодоление некоторых условностей и негласных запретов. Но ничто не стоит на месте, и навыки девочек из заведения госпожи Ланфар даже близко нельзя было поставить рядом с тем, что вытворяли актёры и актрисы немецких «фильмов для взрослых», исполняя фантазии сценаристов. В общем, Анечке понравилось. Тёзке, кстати, тоже, пусть и с некоторыми оговорками. А уж я вообще оказался тут самым довольным, потому как переживать такое в том подпорченном годами и болячками теле, что осталось лежать на Горьковском шоссе, и в теле молодого, здорового и крепкого парня — это, знаете ли, далеко не одно и то же.

На третий подход я вернул тёзке управление телом, и ему, бедному, пришлось исполнять самые необузданные желания, что я пробудил в и без того не особо ограничивавшей себя в удовольствиях Анечке. Но ничего, справился, пусть и с некоторыми затруднениями, более моральными, нежели физическими. Ладно, к хорошему привыкают обычно быстро, так что успеет ещё войти во вкус новых удовольствий. Тем более что-то мне подсказывало, что милая Анечка в этот самый вкус войдёт ещё быстрее и её молодому любовнику придётся немало стараться, чтобы соответствовать потребностям и ожиданиям своей милой подруги.

Да уж, войдёт... В благодарность за постельный праздник Анна Сергеевна устроила тёзке праздник чревоугодия, закатив совершенно роскошный ужин. Надо сказать, посещал свою даму тёзка обычно в послеобеденные часы и на ночь у неё не оставался, где-то чуть за полночь возвращаясь домой. Поступал он так исключительно из-за нежелания встречаться глазами с насмешливыми взглядами родителей и осуждающими сестрёнки, коими домашние щедро одаривали его по возвращении, если он ходил к Анне в другие часы.

Вообще, насколько я заметил, в повседневной жизни дворян Елисеевых многое строилось на всяческих условностях, многие из которых представлялись мне, скажем так, не шибко осмысленными. Например, к кому и зачем периодически отлучается младший сын, дома знали все, но в своё время, как поведал тёзка, дело ограничилось беседой с глазу на глаз с отцом после первого такого похода, и более тему не поднимали. Более того, любые разговоры, что хоть как-то относились или могли быть отнесены к этой стороне отношений мужчин и женщин, в семье, мягко говоря, не поощрялись — Наташу, было дело, оставили как-то раз без послеобеденного десерта за попытку заговорить о беременности гимназистки из старшего класса, и это при том, что оправдывать её поведение девица никоим образом не пыталась. Это, замечу, в семье с четырьмя детьми. То есть люди занимаются любовью, рожают детей, всё, как оно и должно быть, но вслух об этом — ни-ни!

Поразила меня и какая-то подчёркнутая вежливость, с которой в доме обращались с прислугой. Именно подчёркнутая, основанная, как мне показалось, никак не на уважении к не самому лёгкому, да и не самому порой приятному, труду горничных, садовника, кухарок или прачки, а только лишь на неких принятых в семье и обществе правилах. Я не удержался, побеседовал об этом с тёзкой, и мало того, что он подтвердил верность моих наблюдений и выводов из них, так после его разъяснений всё оказалось даже куда более запущенным.

— Понимаешь, — втолковывал мне тёзка, — мы, дворяне, сословие привилегированное, уже потому хотя бы, что кроме нас вторым сословием в истинном понимании этого слова остались только казаки. Даже священнослужители — это уже не совсем то же самое.

Да, помню, здесь всё тот же Александр Второй в 1881 году уравнял в правах и обязанностях все сословия как раз за исключением дворян, казаков и клира. По традиции тут продолжают ещё называть людей купцами, мещанами и прочими сословными именованиями, но это исключительно неофициально и за прошедшие полвека почти сошло на нет, особенно у молодых — тот же тёзка, к примеру, так уже не говорит, и, похоже, никогда и не говорил.

— И наша вежливость по отношению ко всем прочим, — продолжал тёзка меня просвещать, — на самом деле лишь подчёркивает наше над ними превосходство.

— Это каким же образом? — заинтересовался я. — Мы, значит, настолько выше вас, что можем себе позволить вам не хамить?

— Не совсем так, — возразил тёзка. — Просто вежливость позволяет удерживать человека на должной дистанции, без того, чтобы вступать с ним в противоречия хоть словом, хоть делом. И уж поверь, при вежливом общении любой эту дистанцию почувствует, как поймёт и невозможность её преодолеть.

— Ну да, ну да, — согласился я. — Большое видится на расстоянии...

— Именно! — подхватил тёзка.

Что тут скажешь? Тёзка в общем и целом прав. Когда человек с намного более высоким положением ведёт себя с тобой вежливо, разницу между ним и собой чувствуешь куда сильнее, чем если бы он хамил. Начальник на моей бывшей работе такой был — голос на подчинённых не повышал никогда, слова бранного от него не услышишь, со всеми на вы, но как скажет тихо так, да ещё и не прилюдно, а вызвав к себе в кабинет, что-нибудь вроде: «Виктор Михайлович, ваши действия в этом месяце по привлечению новых клиентов представляются мне не вполне обдуманными», — так, честное слово, лучше бы обругал или наорал, потому как я в таком случае имел бы полное право считать его козлом и дебилом, по глупой случайности оказавшимся выше меня, а так понимал, что он, мать его, абсолютно прав и на месте своём находится вполне по делу. Видимо, эти свои соображения я продумывал «вслух», то есть на том уровне сознания, где они становились доступны и для тёзки, потому что он сразу на них и отозвался:

— Ну вот, сам же прекрасно всё понимаешь!

...Всё это мы с тёзкой обсуждали, неспешно идя домой, когда выбрались кое-как из-за стола у Анны. Я помнил, что у нас до семнадцатого года Покров был городом по преимуществу купеческим, а потому исключительно богатым и благополучным, здесь же, раз тот год остался вполне себе обыкновенным, город тоже отличался и немалыми размерами своей казны, и умением городских властей её толково тратить. В нашем с тёзкой случае польза от этого заключалась в электрическом уличном освещении. Пусть фонарные столбы стояли тут и пореже, чем на улицах Москвы, передвигаться в потёмках припозднившимся прохожим не приходилось, вот и мы топали по ночному городу без того, чтобы напряжённо вглядываться в темноту. Если я правильно помнил план города, шли мы по улице, в моё время носившей дурацкое название «улица Третьего Интернационала», уж не знаю, к своему стыду, как она называется здесь. И только я собрался спросить о том у тёзки, как и моё, и его внимание переключилось на другое. Свернув на улицу, название которой в моём мире я не помнил, мы чуть не столкнулись с невысоким толстячком, судя по нетвёрдой походке, хорошо так переусердствовавшим с употреблением алкоголя.

— О! Виктор Михайлович! Рад, очень рад видеть! — похоже, подвыпивший толстячок и правда обрадовался неожиданной встрече, даже руки раскинул для дружеских объятий.

— Простите великодушно, что-то не припоминаю, — сухо ответил тёзка, отступив на шаг. Желанием обниматься с пьяным незнакомцем дворянин Елисеев вовсе не горел, да и вспомнить толстячка тоже никак не мог.

— Ну как же, Виктор Михайлович! — толстячок, похоже, готов был расплакаться от обиды. — Рождественский благотворительный вечер в губернском дворянском собрании! Неужели не помните?!

Тёзка напряг память. Безуспешно. Я попытался ему помочь, проскочив по закоулкам его воспоминаний, результат оказался таким же, то есть никаким. Тёзка этого слишком уж эмоционального выпивоху и правда не помнил. Чёрт, а ведь дворянина Елисеева, похоже, пытаются надурить... Или придержать на одном месте?

Что происходит что-то не то, начал уже соображать и тёзка, но поздно — чьи-то руки грубо схватили его сзади и тут же к лицу оказалась прижатой мокрая тряпка с крайне неприятным запахом. Я успел опознать тошнотворно-приторную вонь хлороформа, прежде чем мы оба погрузились в забытьё...

[1] Епитимья — наказание, как правило, в виде особого послушания, назначаемое священником или духовником покаявшемуся грешнику

Глава 8. Сладкие посулы

… — Ну наконец-то и ты очнулся! — ага, тёзка, значит, не только раньше меня по утрам просыпается, но и из-под воздействия хлороформа вышел первым. Молодец, что тут скажешь, прямо бодрячком держится. Ну, в его-то возрасте такое нормально, странно, если бы оно было иначе...

— Ты уже успел осмотреться, я так понимаю? — спросил я. Да, мысли в голове малость путались, но это, должно быть, ненадолго — раз тёзка пришёл в себя, то наше общее тело успело более-менее вернуться в нормальное состояние. А в здоровом теле — сами знаете что.

— Успел, — особой радости в словах тёзки не ощущалось. — Подвал какой-то, больше пока ничего не ясно.

Тёзка покрутил головой, чтобы и я смог оценить место нашего заключения. Да, и правда подвал. Хороший такой подвал, основательный, с кирпичными сводами, всё как положено в старинных домах. Тёзке в нём отвели небольшой закуток, отгороженный решёткой из толстых стальных прутьев, что интересно, не ржавых, крашеных чёрным. В решётке имелась дверца, закрытая, понятно, на замок (тёзка уже проверил), большая же часть перегородки была завешена брезентом, создавая некую иллюзию приватности. Гуманисты, мать их...

Да уж, гуманисты. Условия пленнику обеспечили более-менее приемлемые — железная кровать с толстым тюфяком, относительно свежим постельным бельём и верблюжьим одеялом, небольшой стол и табурет. Табурет, конечно, приделан к полу. Освещение электрическое, не сильно яркое, но и не сказать чтобы совсем уж тусклое. Вентиляционный ход под самым потолком и отсутствие параши обеспечивали свежий воздух, а подразумевающийся периодический вывод узника в уборную обещал вполне реальную возможность побега. Впрочем, это ещё надо будет выяснить поточнее.

— Чувствуешь себя как? — раз уж тело у нас с тёзкой общее, стоило поинтересоваться и его мнением на сей счёт. Я, например, состояние нашего тела ощущал как более-менее нормальное, но тёзкина оценка мне тоже пригодилась бы.

— Да неплохо... — тёзка прислушался к своим ощущениям и на всякий случай добавил: — Вроде бы.

— Ну раз для твоего молодого разума оно неплохо, то и правда хорошо, — что ж, тёзка меня порадовал, порадую и я его. — Значит, отравление хлороформом нам с тобой не грозит.

— Отравление хлороформом? — удивился тёзка. — А такое разве бывает? Хлороформ же только усыпляет!

— Хлороформ не только усыпляет, — принялся я восполнять пробелы в тёзкиных познаниях. — Если дышать его парами минут десять и дольше, это вызывает тяжёлое отравление, которое может закончиться смертью. Но раз мы с тобой не чувствуем ни затруднений с дыханием, ни нарушений работы сердца, ни поражения нервной системы, значит, такая смерть нам не грозит.

— Ты, смотрю, и в медицине толк понимаешь, — уважительно прокомментировал тёзка мою краткую лекцию.

— Больше в торговле медицинскими препаратами, — напомнил я.

— Значит, и в самих препаратах, — со свойственным ему здравомыслием постановил тёзка. — Надо же иметь представление о товаре, которым торгуешь!

Возражать на эти слова я не стал, но были у меня припасены для тёзки и более интересные новости.

— Кстати, усыпление хлороформом — это на самом деле ненадолго, — принялся я разрушать в тёзкином сознании расхожие заблуждения. — И что у нас из этого следует?

— Что держат нас где-то поблизости от места похищения, — тёзкина сообразительность нравилась мне всё больше и больше.

— Молодец, правильно, — похвалил я его и продолжил: — Но не только.

— А что ещё? — недоумённо спросил тёзка. Нет, успехи его, хвалить, конечно же, необходимо, но в этот раз я с похвалами, похоже, несколько поторопился.

— Пока тот пьяный клоун заговаривал тебе зубы, пырнуть тебя сзади ножом в печень или охреначить кирпичом по башке было бы куда проще, чем связываться с хлороформом, — тёзку аж передёрнуло, однако правоту этого утверждения он, пусть вынужденно, но признал. — А значит, количество твоих неизвестных недоброжелателей как минимум удвоилось, причём если один из них хочет тебя убить, второму ты для чего-то нужен живым.

— Точно! — я бы, конечно, предпочёл, чтобы тёзка догадался сам, но и полное принятие им моего вывода выглядело уже обнадёживающе. — Вот только кому и для чего?

— Скоро узнаем, как я понимаю, — предсказал я.

Сбылось моё предсказание быстро, меньше чем через час, точнее не скажу, потому что часы у тёзки отобрали вместе с пистолетом. В дверном замке довольно негромко, выдавая хорошее состояние запирающего устройства, дважды провернулся ключ и дверь открылась, пропустив к нам высокого и весьма крепкого на вид мужика, одетого в короткую песочного цвета курточку с накладными карманами поверх народной рубахи-косоворотки, светло-серые широкие полотняные брюки и рыжеватые туфли с матерчатым верхом, уж не знаю, спортивными они тут числятся или просто летними. Лицо он замотал не особо чистой тряпкой, оставив просвет для глаз. Несколько напрягла табуретка, что он держал в руке, но бить тёзку он ею не стал, а просто поставил её с другой стороны стола, а сам отошёл к двери. Тут же вошёл и другой человек, здесь и сейчас, похоже, главный, одетый в серый в буроватую клетку костюм, рубашку с галстуком и начищенные остроносые ботинки. Лицо он не скрывал, да оно ему и не требовалось в силу абсолютной и полной обыкновенности того лица, начисто лишённого каких-либо особых примет.

— Присаживайтесь, Виктор Михайлович, побеседуем, — указал он тёзке на приделанный к полу табурет, сам устроившись на том, что принёс охранник. — Ты, — это уже как раз охраннику, — выйди пока что.

— А есть о чём? — в вызовом в голосе спросил тёзка. — И кто вы такой?!

— Есть, Виктор Михайлович, конечно же, есть, иначе вас бы тут не было, — миролюбие в голосе клетчатого звучало явственно, но воспринималось и мной, и тёзкой исключительно как показное. Да и как ещё было его воспринимать в имеющихся обстоятельствах? — Представляться, уж простите, пока не стану, подождём до лучших времён.

— Это каких же? — тёзка решил, что называется, держать фасон, я в выборе именно такой линии поведения полностью его поддерживал.

— Когда наладится наше с вами сотрудничество, добровольное и, поверьте, очень даже взаимовыгодное, — клетчатый продолжал выставлять напоказ миролюбие и доброжелательность.

— И в чём же вы предлагаете сотрудничать? — тут тёзка подбавил в голос сарказма. Нет, ну молодец, так молодец!

— В использовании ваших... — тут клетчатый слегка замялся, подбирая нужное слово, — ...способностей. Ну, вы меня понимаете. Я найду, как на них заработать, за что и попрошу себе сорок процентов дохода.

— Каких ещё способностей? — оторопел тёзка. Эх, не успел я вклиниться! Ему бы сейчас покерфейс состроить...

— Не хотите признаваться, Виктор Михайлович? — усмехнулся клетчатый. — Понимаю, понимаю... Власти обладание таким даром не приветствуют, и осторожность ваша была бы вполне оправдана, будь я именно представителем властей. Но я — сам по себе, и человек деловой. Поэтому подумайте, Виктор Михайлович, подумайте и согласитесь. Вам таких условий никто больше не предложит. И лучше соглашайтесь сейчас.

— Мне не в чем с вами соглашаться, — холодно ответил тёзка. — Никаких сверхъестественных способностей у меня нет, и давайте уже прекращать этот бессмысленный разговор.

— Ну смотрите, Виктор Михайлович, воля ваша, — клетчатый даже головой покачал, показывая своё разочарование. — Я мало того, что выгодное предложение вам сделал, так ещё и встречу нашу устроил в такое время, чтобы дома у вас не волновались вашим отсутствием. А теперь вам придётся у меня погостить, пока не согласитесь. Отец ваш уважаемый волноваться будет, маменька ваша, сестрёнка... Зачем оно вам, Виктор Михайлович? Опять же, ежели прямо сейчас не согласитесь, я вашу долю в наших доходах сократить буду вынужден...

— Что скажешь? — спросил тёзка моего совета, вместо которого я выдал краткую эмоциональную речь, где за исключением союзов и предлогов самыми приличными словами оказались «жопа» и «говно». Тёзку такое мнение развеселило и он озадачил клетчатого неуместной в данных обстоятельствах широкой улыбкой.

— Смешно вам, Виктор Михайлович? — в голосе клетчатого явственно звучала обида. — Зря вы так, честное слово... Последний раз сегодня спрашиваю: согласны за шестьдесят процентов?

Ответом его тёзка не удостоил, и клетчатый с видимым недовольством нас покинул.

— А если по существу, что скажешь? — спросил тёзка, когда клетчатый избавил нас от своего общества. Громила с замотанным лицом закрыл дверь на замок и тоже куда-то ушёл.

— Если по существу, очень похоже на развод, — ответил я.

— Развод? — удивился тёзка. — При чём тут развод?

— Извини, — спохватился я. — У нас в нормальном языке «развод», как и у вас, означает расторжение брака, а вот на бытовом жаргоне — обман и мошенничество.

— И почему же ты полагаешь, что это было мошенничество? — мой ответ тёзку, кажется, удивил.

— Не было, а похоже, — уточнил я.

— Хорошо, и чем же похоже? — не унимался тёзка.

— Он, если не ошибаюсь, брал тебя на испуг, — пояснил я. — Как я понял, у вас такими способностями лучше не выхваляться, вот он и рассчитывал, что ты сам предложишь ему денег за молчание и недонесение властям. В полицию, опять же, не пойдёшь. Мне тут на самом деле другое не нравится...

— И что же? — хм, не первый раз уже замечаю: чем интенсивнее наш с тёзкой идёт мысленный диалог, тем сложнее нам следить за фоновыми мыслями друг друга. Оно, впрочем, и к лучшему, а то не диалог был бы, а вообще хрен пойми что. Кстати, может, я ошибаюсь, но у тёзки в этом плане всё сложнее, чем у меня. То есть ему во время наших разговоров читать мои мысли труднее, чем мне заглядывать к нему. Вот и сейчас тёзка своим вопросом в очередной раз подтвердил мои наблюдения...

— Они знают, как тебя зовут, знали, откуда и куда ты идёшь, ловили тебя в нужное время и нужном месте, — обратил я тёзкино внимание на очевидные для меня факты. Факты те и ему наверняка стали бы очевидны, но со временем, не умеет, к сожалению, товарищ думать быстро. — То есть сведения о тебе заранее собрать не поленились. И при всём при том клетчатый вёл разговор, будучи уверенным в том, что те самые способности у тебя имеются. Есть что сказать по этому поводу?

— Нечего, — решительно ответил тёзка. — Сам же знаешь, что нет у меня таких способностей!

— Они явно уверены в обратном, — повторил я и тут же спросил: — А откуда вообще такое становится обычно известно?

— Хм, по чести сказать, даже не знаю. На Ольгу-то тогда доктор Буров донёс, — вспомнил тёзка о неприятностях сестры. — Может, они к ней хотели через меня обратиться? Или решили, что раз такое может она, то и я тоже?

— Вот уж не думаю, — возразил я. — Я вообще считаю, что им твои способности не нужны, есть они у тебя или нет. Не захотели бы они связываться с этим, слишком оно сложно и опасно.

— А что тогда им нужно? — не сообразил тёзка.

— Что и всем мошенникам — деньги, — ответ и тут представлялся мне очевидным. — Если бы ты согласился, у тебя бы попросили взаймы в счёт будущих доходов или на первоначальные траты, а потом просто бы с теми деньгами скрылись. Опять-таки, в расчёте на то, что в полицию ты не заявишь, чтобы не выдать свои способности.

— Твои познания в преступлениях иногда пугают, — с лёгким сарказмом отметил тёзка.

— А ты не бойся, — отбрил я. — Мне вообще, кстати, представляется, что наши похитители не первый раз такое проворачивают, уж больно сноровисто всё у них получается.

— Похоже на то, — спорить тёзка не стал.

— Значит, доходов с этих дел им хватает, — заключил я. — Причём на троих.

— Да, с изучением криминалистики у меня, чувствую, сложностей не будет, — ударился тёзка в предсказание будущего.

— Не о том думаешь, — осадил я его. — Выбираться надо отсюда и желательно поскорее.

— Так меня же искать будут, — с оптимизмом сказал тёзка. — И найдут быстро. Не такой уж Покров большой...

— Ну-ка, напомни, кто боялся, что отец заберёт его к себе в батальон? — в очередной раз я применил для убеждения тёзки нечестный приём. — А он ведь так и сделает после всех переживаний и волнений, которые испытает, пока тебя найдут.

Мы с тёзкой расползлись мыслями по углам. О чём думал он, я даже не подглядывал, и так понимал, что взвешивает все «за» и «против», прежде чем решиться на авантюру с побегом. Мне интереснее были мои собственные размышления. Ведь понимаю же, что искать и правда будут, почти уверен, что найдут и найдут действительно скоро, если папаша загонит тёзку к себе в часть, мне от того вообще ни холодно, ни жарко. Нет, без походов к Анечке Фокиной будет, конечно, грустно, зато тёзка научит меня водить машину. Да и пострелять вволю было бы, пожалуй, неплохо...

И тем не менее что-то прямо подталкивает меня устроить побег. Молодое тёзкино тело, что ли, так на сознание влияет? Так-то я и при жизни, той жизни, я имею в виду, имел некоторую склонность к авантюризму, даже в свои-то солидные года, а тут на этот самый авантюризм аж прямо-таки тянет! И это, замечу, при том, что сам же поставил нам с тёзкой задачу выжить, а авантюризм, знаете ли, ох как не всегда выживанию способствует! Ко всему, я ещё как-то пока умудряюсь утаивать от тёзки свои дальнейшие планы, тоже проходящие именно по авантюрной части... Интересно, их он как примет? Но о планах потом, сначала надо этот чёртов подвал как-то поскорее и половчее покинуть.

В общем, подбить тёзку на побег мне удалось, оно оказалось даже легче, чем я поначалу думал. Я даже убедил его на время операции отдать мне управление телом. Зачем? Ну не был я уверен, что тёзка морально готов убивать человека голыми руками, зато в том, что именно через это проляжет наш путь на свободу, уверенность у меня была абсолютной — иметь дело при побеге почти наверняка пришлось бы с громилой-охранником, и чтобы быстро и надёжно его обезвредить, действовать нужно решительно и крайне жестоко. Да, самому мне убивать голыми руками тоже пока не приходилось, но я прекрасно понимал, что в нашем случае без этого никак. Более того, когда-то я занимался рукопашкой, на любительском, понятно, уровне, но хотя бы что-то знал и умел. Нет, проявлять нездоровый пацифизм тёзка точно не стал бы, я хорошо помнил, как ловко он расправился со своим несостоявшимся убийцей, но стрелять — это одно, а ломать ребром ладони гортань, душить или сворачивать шею — уже совсем другое. Так что эту неблагодарную, но крайне необходимую в нашем случае работу я готов был взять на себя.

Тем не менее естественные биоритмы организма, тем более, такого молодого и здорового, как тёзкин, никто не отменял, и раз уж даже без часов понятно было, что время глубоко за полночь, тёзку начало клонить ко сну. Я-то что, я со своей привычкой поздно ложиться и поздно вставать, подержался бы и ещё, но всё-таки посчитал, что перед побегом неплохо бы и отдохнуть.

Однако пока я раздумывал, поддержать мне тёзку в его сонных устремлениях или как, начало происходить что-то непонятное. Сначала мы услышали выстрелы, тёзка определил их как пистолетные — два потише, похоже, стреляли где-то в дальней от нас части подвала, затем два погромче. Минуты три-четыре спустя появился тот самый охранник с замотанным лицом и «парабеллумом» в левой руке. Ага, левша, значит. Ну точно — ключ от камеры он вытащил из левого кармана брюк, переложив пистолет в правую руку.

— На выход! — мотнул он пистолетом, раскрывая дверь.

Глава 9. Кто победил, тот и добрый

В любом единоборстве, будь то всяческие виды рукопашки или фехтования, левша считается противником неудобным, а потому и крайне опасным. Заслуженно считается, чего уж там. Ты можешь быть отлично выученным бойцом с огромным опытом, но и вся твоя выучка, и весь твой опыт основаны на том, что главная рука — правая, что у тебя самого, что почти у каждого твоего противника. А у левши наоборот, вот и приходится тебе иметь против своей главной руки руку не более слабую, а такую же главную и сильную. Проблема, да. Но в нашей ситуации оно мне, пожалуй, и в плюс, ну уж не в минус во всяком случае. Раз в левой руке у него пистолет, я могу действовать против неё своей правой, а значит, исключить ему возможность стрелять мне будет сподручнее. Пистолет, кстати, у него тёзкин, я чувствую злобу и ярость дворянина Елисеева, увидевшего своё оружие в чужих руках. Да, именно свой «парабеллум», а не такой же, уж не знаю, как тёзка его опознал. Это хорошо, давай, Виктор Михайлович, злись, мне твоя злость только прибавит сил.

Управление телом на мне. Я медлю, старательно изображая испуг. Ну как же, на меня, такого безоружного и беззащитного, пистолет наставили... Громила делает шаг вперёд, я, стараясь не смотреть ему прямо в лицо, поднимаюсь с кровати и неуверенно делаю пару мелких шажков. Краем глаза вижу, как морда громилы даже через тряпку, которой она замотана, сияет довольством и уверенностью — ага, кто с оружием, тот и главный.

Теми же мелкими шажками приближаюсь к двери, стараясь держаться поближе к стене, подальше от громилы. Я же его боюсь, жутко боюсь, до липкого пота и дрожи в коленках. Ну почувствуй, громилушка, дорогой, почувствуй мой страх, до ослабления внимания почувствуй!

Кажется, получается. В лицо я ему по-прежнему не смотрю, зато внимательно отслеживаю положение руки с «парабеллумом» — ещё чуть-чуть, и...

Пора! Мой тюремщик отступает на полшага, чтобы я мог выйти, и рука с оружием оказывается в положении, оптимальном для атаки на неё. Я посылаю громиле ещё одну волну своего страха, последнюю уже, выпускаю на волю тёзкину злость и свою решимость, и бросаюсь в атаку.

Приложить со всей силой руку громилы с пистолетом к решётке мне удалось, детина обиженно рявкнул, но оружие, гад, не выронил. Ладно, руку его я пока держу.

Лбом бью его в лоб. Очень хороший удар, которого обычно не ждут. Самый писк такого приёма в обратной зависимости уровня боли от скорости — тому, кто бьёт, конечно, неприятно, зато тому, кого так бьют, не позавидуешь, боль дикая. Тут же бью коленом в пах и обратным ходом ноги припечатываю каблук к его ступне, сверху прикрытой лишь тряпкой летней туфли.

Получилось! Мерзко взвыв, громила выронил пистолет, но тут же попытался исправить положение, схватив меня освободившейся рукой и резко подавшись вперёд, чтобы уронить на пол. Всё верно, с его весом и силой даже в здоровом и крепком тёзкином теле мне против такого не устоять.

Вот только устоять в мои планы и не входило. Чуть подавшись назад и ослабив стойку, я под напором противника слегка повернулся, подправив направление его натиска, руками добавил громиле скорости и он со всей дури впечатался башкой в стену. На совесть сложенная стена выстояла, прочная башка громилы, к сожалению, тоже, но вот соображать и вообще понимать, что происходит, он сейчас не мог, чем я тут же и воспользовался. Ребром ладони сзади по шее, носком ботинка в пах, опять носком ботинка, но уже по берцовой кости, а когда упал, несколько раз ногой по голове — в висок. Есть! Проверив на шее громилы пульс и с удовлетворением убедившись в его отсутствии, я подобрал «парабеллум» и рванул из камеры.

— Тело верни! — прозвучал где-то на отшибе сознания голос тёзки. — Драться ты мастак, но стреляю я лучше!

Резонное замечание, хорошо, что я, хоть и весь на адреналине, всё же услышал. Отдав тёзке контроль над телом, я вернулся, что называется, в зрительный зал.

Первое, что мы увидели, выбравшись в довольно просторный подвал, частично заставленный какими-то бочками и ящиками, был человек, лежавший примерно на полпути от камеры до проёма, за которым виднелись ступеньки уходившей вверх лестницы. Человек оказался тем самым пьяным толстячком, что отвлекал тёзкино внимание, вот только человеком его теперь можно было именовать только с обязательным добавлением определения «мёртвый». Две пулевых раны в груди, обе левее грудины, никакого иного варианта тут не допускали. Так, это, стало быть, те два выстрела, что были погромче. Рядом в тёмно-красной луже валялись зелёные стеклянные осколки — судя по зажатому в руке толстячка бутылочному горлышку, упав, он разбил бутылку вина. Горлышко, кстати, он держал так, будто собирался использовать бутылку как ударное или метательное оружие. М-да, против пистолета как-то неубедительно...

Подбираясь к выходу из подвала, мы услышали шаги — кто-то не торопясь спускался по ступенькам.

— Семён! — голос был незнакомым, клетчатому он явно не принадлежал. — Семён! Ты где там возишься? — громилу, значит, Семёном звали. Приятно познакомиться, хех.

Тёзка метнулся влево, там потемнее и заметить его было бы сложно. В проёме появился невысокий мужчина в костюме, других подробностей его облика мы разглядеть не смогли.

— Семён, хорош дурить! — крикнул он. Ответа по понятным нам, но не ему причинам, не получил, и потому, похоже, насторожился. — Где клиент? Семён?

Характерным движением новый персонаж полез под полу пиджака. Ну уж нет! Тёзка дважды выстрелил и рывком кинулся за груду бочек, меняя позицию.

— Мазила! — ругнулся я. Нет, тёзка, похоже, всё-таки попал, но не особо удачно — так и не вытащив оружие, наш визитёр схватился за левую руку выше локтя и немедленно рванул по лестнице вверх. Тёзка проявил разумную осторожность и преследовать его не стал — всё же в полумраке подвала наша с ним позиция выглядела предпочтительнее, чем на не особо широкой лестнице и затем в незнакомом помещении.

Вынув из «парабеллума» обойму, тёзка глянул на прорезь в ней [1] и незатейливо выругался — осталось всего два патрона. Быстро вернувшись к телу Семёна, он в темпе обхлопал карманы мертвеца и нашёл вторую обойму, полную. Что ж, десять смертельных подарков для непрошеных гостей у нас есть. Не до хрена, конечно, но всё больше двух.

Через подвальное окошко послышался какой-то шум, тёзка определил его как звук резко отъехавшего автомобиля. Похоже, раненый визитёр побежал не за подкреплением, а для экстренной эвакуации. Однако же даже без моей подсказки тёзка догадался выждать некоторое время, прежде чем начать со всей осторожностью подниматься всё по той же лестнице, стараясь ступать потише, насколько это позволяли подошвы его ботинок.

Клетчатого мы нашли уже наверху, недалеко от лестницы. Тоже мёртвого — этот получил пулю в спину и вторую в затылок. А это, значит, у нас те выстрелы, которые слышались не так явно.

— Интересно, за что он с ними так? — задался я вопросом.

— Да какая разница! — тёзке, похоже, интересно было другое. — Но как ты его забил... Я бы так, пожалуй, не смог. Откуда в тебе такая жестокость?

— От правильного понимания обстановки, — хмыкнул я и уже серьёзно пояснил: — Иным способом вырубить более сильного противника не получилось бы. Да и оставлять его позади себя живым было бы неразумно.

— Понимаю, — признал тёзка мою правоту. — Но всё равно, как-то у тебя вышло... Злобно уж очень.

— Да брось, — отмахнулся я. — Добро же всегда побеждает зло, верно? Значит, кто победил, тот и добрый.

— Так-то верно, — тёзка коротко хихикнул,— как и всегда у тебя. Умеешь ты что угодно в свою пользу вывернуть!

— Так учись, — посоветовал я. — В жизни всегда пригодится.

За этим трёпом мы не забывали осматриваться. Похоже, мы сейчас находились в старом доме, построенном без особого размаха, но до крайности добросовестно и основательно. Наверняка какой-нибудь купец строил, и строил для себя.

— Купцов Тришкиных дом, — определил тёзка, осторожно глянув в окно небольшой комнаты, куда мы зашли, убедившись, что в доме кроме нас никого нет. — Вон как раз аптека Никитина напротив. Никогда здесь внутри не был...

— А сами-то Тришкины где? — захотелось мне уточнений.

— Да наследники давно из Покрова перебрались — кто во Владимир, кто в Москву, — ответил тёзка. — А дом сдают. Понятия не имею, кому, никогда не интересовался, жильцы всё равно постоянно меняются...

Оно понятно. Зачем ему это? Но молодец тёзка, город родной знает и держится в курсе городской жизни, пусть и без излишних для себя подробностей.

Осмотр дома почти ничего нам не дал, разве что тёзка нашёл свои часы — лежали на столе в следующей комнате, куда мы заглянули. Деньги ещё нашли — одиннадцать золотых червонцев и шестьсот двадцать рублей купюрами от рубля до двадцати пяти. Тёзка, юрист всё-таки, сразу сказал, что деньги надо сдать полиции, меня поначалу душила жаба, но всё же хватило ума сообразить, что если полицейские не найдут вообще никаких денег в прибежище мошенников, это может вызвать ненужные вопросы. Я предложил тёзке забрать рублей триста, а остальное честно сдать властям, но он принялся меня отговаривать, резонно заметив, что у клетчатого могли остаться какие-то записи, и если полиция их найдёт, вопросы у неё всё равно появятся. В итоге я всё-таки тёзку убедил — во-первых, напомнив, что деньги мог хапнуть и тот крендель, которого тёзка подранил, а, во-вторых, пообещав чуть позже растолковать ему, по какой такой причине лишние деньги нам с ним в скором времени более чем не помешают. Мысли свои на сей счёт я пока от тёзки закрыл, потому как проблемы надо решать по мере их поступления, а не все сразу, один же хрен, не получится.

Следующей нашей проблемой стало обсуждение вопроса, а надо ли вообще заявлять в полицию. И снова тёзка выступил образцом законопослушности, а я остался на позиции то ли циничного прагматизма, то ли прагматичного цинизма, давя на дворянина Елисеева авторитетом народной мудрости относительно полного отсутствия надобности будить лихо, если оно пока что никаких шумовых эффектов не производит. В качестве того самого лиха, будить которое не следует, я выставил как уверенность мошенников в наличии у тёзки не приветствуемых властями способностей, так и тот факт, что клетчатый и толстячок застрелены именно из тёзкиного «парабеллума», уж это полицейские установят неопровержимо и быстро. С вопросом о способностях нашла, как говорится, коса на камень — тёзка с упорством, достойным, на мой взгляд, куда лучшего применения, выражал полную уверенность в том, что по отношению к нему, дворянину и законопослушному подданному Империи, полиция будет исходить из презумпции невиновности, а от моих опасений по поводу принадлежащего ему орудия убийства двух мошенников попросту отмахнулся, растолковав мне соответствующие положения действующего законодательства, согласно которым любые действия русского подданного против преступных на него посягательств являются оправданными и ненаказуемыми, а уж преступления нарушителей закона друг против друга честных людей никак вообще не касаются. Я, конечно, за местных всячески порадовался, раз уж повезло им жить в государстве со столь разумными законами, но от тревоги за последствия тёзкиной упёртости меня эта радость, однако же, не избавила.

Проведением в дом телефона наследники Тришкиных не озаботились, так что тёзке, припрятав по моему наущению деньги на улице, пришлось топать в полицию, где он сочинил заявление о похищении и попытке совершения мошенничества, а затем в сопровождении полицейских вернулся в дом, вместе с ними дождался прибытия туда же срочно извещённого титулярного советника Грекова и стал участником следственных действий. Стоит отдать должное прозорливости тёзки и трепетного отношения к законности господина Грекова — каверзными вопросами о полноте и правдивости показаний сыщик тёзку не донимал и в целом вёл себя предельно корректно. У меня вообще сложилось впечатление, что появление и последующее бегство подстреленного тёзкой персонажа заинтересовало титулярного советника намного больше, чем рассказанная дворянином Елисеевым история его похищения, уж больно въедливо он тёзку о том расспрашивал. И что-то ненавязчиво подсказывало, что, во-первых, господин Греков, в отличие от нас с тёзкой, имеет некоторое представление, кто бы это мог быть, а, во-вторых, представление это сыщика совершенно не радует.

Кстати, забитого нами с тёзкой (ну да, нами, чьим телом я управлял-то?) громилу полицейские немедленно и уверенно опознали. Это оказался некий хорошо знакомый городской полиции Семён Ефимович Черношляпов, он же Шляпа, детинушка, которого Господь не обидел силой, но почему-то не расщедрился для него на разум и совесть. С малых лет Семён привык жить по принципу «сила есть — ума не надо» и к восемнадцати годам успел зарекомендовать себя убеждённым правонарушителем. На каторгу так и не загремел по мелкости своих многочисленных провинностей, что не помешало ему не раз, не два и не пять побывать под полицейским и судебным арестом. Не зря, значит, Черношляпов заматывал тряпкой лицо — примелькалась уже его морда в Покрове, даже тёзка вспомнил, что в прошлый свой приезд видел его на рынке, вот и маскировался Шляпа, когда на серьёзное дело его позвали. Интересно всё же, с какой радости он перестрелял своих подельников? Похоже, связался малый не только с мошенниками, но и с кем-то посерьёзнее, вот эти серьёзные ему и приказали от прежних подельничков избавиться... Что ж, участие в большом деле обернулось для шпанёнка до крайности неудачно. Да и хрен бы с ним, вот уж о ком жалеть точно не стоило. Не стал жалеть его и Греков, но видом трупа Черношляпова и тёзкиным рассказом об эпической битве впечатлился...

Дома у тёзки особых сложностей не возникло — пусть он и задержался, но не так уж и надолго, до полудня успел вернуться. Главу семейства ждали завтра, в крайнем случае послезавтра, вот и пришлось тёзке снова выдерживать слегка завуалированные насмешки матери и полные осуждения и одновременно интереса взгляды сестрёнки — рассказывать им он ничего не стал, и они считали, что всё это время он так и провёл у вдовы Фокиной. Ну да ничего, дело для тёзки привычное.

Ближе к вечеру тёзка отправился на прогулку, чтобы забрать, наконец, припрятанные в кустах деньги, что мы изъяли у мошенников. Двенадцать двадцатипятирублёвых купюр, скрученные в трубочку и завёрнутые в обрывок газеты, смирно ждали нас всё это время, а по возвращении с прогулки даже оказались рады избавиться от унизительного соседства с газетой и уютно угнездиться в тёзкином бумажнике. Ну я так полагаю, что рады.

После прогулки тёзка объявил домашним, что собирается почитать заданное ему на лето, и скрылся в своей комнате, попросив по возможности не беспокоить. Для убедительной демонстрации он, по моему совету, вооружился вторым томом «Истории правовых учений» профессора Айзенберга и даже раскрыл его на двадцать первой, кажется, странице, чтобы если кто вдруг и побеспокоил, то сразу бы и увидел, с каким старанием относится к учёбе студент Елисеев.

— Ты обещал рассказать, зачем тебе деньги, — проявил названный студент завидную памятливость.

— Не мне, а нам, — напомнил я.

— Прости, нам, конечно же, — согласился тёзка. — Но, всё же, зачем?

Уважаемые читатели!

Со следующей проды 19 июня на книгу будет открыта платная подписка. Во время подписки книга будет продаваться за 140 руб., завершённая книга — за 152 руб.

Ваш автор

[1] Да, в обойме «парабеллума» имелась продольная прорезь, позволявшая видеть количество оставшихся патронов, см. вкладку Доп. материалы

Глава 10. Первый шаг

— А ты помнишь, как мы с тобой гадали, кто мог бы потратиться на заказ твоей смерти? — задал я встречный вопрос. — И что ни до чего правдоподобного или хотя бы просто умного так и не додумались?

— Помню, конечно, — ответил тёзка.

— И вот — бац! — новое преступление против твоей светлой особы, — продолжил я. — Да, на сей раз от тебя хотели только денег, но чтобы их из тебя выжать, провели целую операцию запугивания.

— Ты всё так же считаешь, что это была попытка мошенничества? — с некоторым сомнением спросил он.

— Я всё так же не вижу никакого иного поддающегося объяснению варианта, — этак ненавязчиво подчеркнул я титаническую мощь моего разума. — И заметь, тебя пугали не только и не столько самим похищением и заточением в подвале.

— Опять ты про якобы имеющиеся у меня способности, — недовольно проворчал тёзка. — Сколько тебе ещё говорить, что нет их у меня!

— А мне, честно говоря, всё равно, есть они у тебя или нет, — такому повороту тёзка удивился, но я не дал ему это удивление выразить. — Главное тут, что мошенники исходили из того, что они есть. И не только они, кстати.

— Ты про того типа, в которого я стрелял в подвале? — нет, тёзка мой однозначно толковый малый.

— Про него, — подтвердил я тёзкину догадку. — Смотри, что у нас получается... Черношляпова этого кто-то перекупил ещё когда тот с клетчатым и толстячком работал, как я понимаю. И перекупил именно в расчёте на то, что рано или поздно этой компашке попадёшься ты, весь такой хороший. И как только такое случилось, Черношляпов убивает подельников, дабы не путались под ногами действительно серьёзных людей, а те присылают за тобой своего человека. Я, кстати, уверен, что сколько-то денег Семёну они дали, но основную часть оплаты он получил бы в той же свинцовой валюте — лишние люди этим деятелям не нужны.

— Но это всего лишь твои предположения, — к моим умозаключениям тёзка отнёсся с явным недоверием.

— Не нравятся мои предположения — выкладывай свои, — с лёгкостью парировал я. — Только желательно такие, чтобы они хоть как-то объясняли всё произошедшее.

— Нет у меня таких, — признался тёзка после недолгой паузы. На самотёк я тут дело не пустил, к его мыслям прислушался и убедился, что никаких предположений у него и правда нет.

— Тогда продолжай выслушивать мои, — припечатал я и принялся развивать тему. — И хорошо, что к этим заказчикам Черношляпова мы с тобой не попали. Уж им-то от тебя нужны не деньги, а именно твои способности, и боюсь даже представить, что они с тобой сделали бы, если бы убедились, что никаких таких способностей у тебя нет.

— Не если, а когда, — поправил меня тёзка.

— Вот тут, — я сделал вид, что замечания его не услышал, — мы и подходим к главному: к вопросу о твоих способностях.

— Да что ты всё о способностях! — тёзка снова начал возмущаться, но я его сразу заткнул.

— Точнее, к вопросу о том, почему мошенники и наниматели Черношляпова уверены в наличии тех самых способностей у скромного студента. И только ли они, кстати? Резонно же предположить, что раз из уверенности в твоих способностях исходили и при попытке мошенничества, и при попытке устроить твоё настоящее похищение, то из той же уверенности вполне мог исходить и заказчик твоего убийства! Нет, можно, конечно, и о чём другом тут думать, но мы уже пытались и ничего у нас не вышло. Так зачем тогда плодить другие предположения, если у нас есть такое, которое подходит под все твои неприятности?

Закончив свою вдохновенную речь, я сделал паузу, давая тёзке возможность всё обдумать и признать мою правоту осознанно, а не под нажимом. Контролировать его мысли я на сей раз не стал — доверие тёзки и принятие им моих доводов того стоили.

— И что ты предлагаешь? — ага, лёд тронулся!

— Выяснить, откуда ветер дует, — ответил я. — Откуда все твои недоброжелатели получили сведения о наличии у тебя сверхъестественных способностей. Заметь — о правдивости тех сведений я сейчас не говорю, тут важно именно то, откуда они распространились. Вот для этого нам деньги и пригодятся. Мне всё равно, как мы это разузнаем — силой, хитростью или подкупом. Силой мы, как выяснилось, кое-что можем, на хитрости у нас есть я, а для подкупа нужны деньги. Это тебе как раз ответ на вопрос, с которого ты начал.

— Выяснить, говоришь... — тёзка засомневался. — Но для этого есть полиция!

— Полиция-то есть... — изобразил сомнение и я. — А вот надежды на неё — уже и не так чтобы очень.

— Почему? — не понял тёзка.

— А помнишь, как посмурнел Греков, когда ты рассказывал ему про того хрена в подвале? — начал я готовить почву для объяснений.

— Да, было что-то такое, — о, значит, тёзка тоже заметил.

— Нет соображений, почему? — поинтересовался я.

— Нет, — признал тёзка.

— А как тот хрен Черношляпова звал, помнишь?

— Семёном, — тёзка помнил. — Но что тут такого? Он же действительно Семён!

— Семён он в официальных документах, — уточнил я. — А в преступном мире он Шляпа. И клички у уголовников куда большее значение имеют, нежели имена. Так что если кто-то назвал мелкого правонарушителя Шляпу Семёном, то...

— ...То к преступному миру этот кто-то не принадлежит, — наконец сообразил тёзка.

— Вот потому Греков и посмурнел, — заключил я. — Потому что когда солидные люди совершают тяжкие преступления, а похищение человека — преступление несомненно тяжкое, за этим обычно стоят большие деньги или важные персоны. И расследовать такие дела полиции всегда очень и очень сложно.

— Пожалуй, — теперь посмурнел и тёзка. — Но если такое сложно для полиции, как мы с тобой будем расследовать?

— А у нас стимул посильнее будет, — я невесело хмыкнул. — Как говорится, жить захочешь — хоть наизнанку вывернешься.

— Убедил, — выдал тёзка после долгого раздумья, на время которого я снова оставил дворянина Елисеева наедине с самим собой, тихо и скромно ожидая его согласия. — Но с чего мы начнём?

— С сестрой поговори, — посоветовал я. — Хоть ты и знаешь, что доктор её сдал, мало ли, какие подробности мимо тебя тогда прошли. Я понимаю, что ей, что тебе разговор будет неприятен, но начинать нам больше не с чего.

Тёзке оставалось только согласиться.

Возможность поговорить с сестрой выпала тёзке в ближайшее воскресенье, когда всё семейство, кроме, понятно, старшего брата, собралось за столом на обеде по случаю прибытия младшего сына на каникулы. Для начала, однако, пришлось мне познакомиться, неявно, разумеется, с подполковником Михаилом Андреевичем Елисеевым. Да, папаша у тёзки смотрелся более чем солидно... Тёзке с его ростом и сложением было в кого пойти — даже Елена Васильевна со всей своей статностью и царственностью рядом с супругом выглядела уже не столь величественно. Первым моим впечатлением от Михаила Андреевича стало сравнение его с медведем, однако же оно оказалось обманчивым — манера господина подполковника держаться, а особенно двигаться делала его куда больше похожим на тигра. Лицо старшего Елисеева тоже, кстати, выглядело этак по-кошачьи — круглое, обрамлённое аккуратной светло-русой бородой, с очень живыми зелёными глазами. Даже несмотря на характерную выправку, ни за что бы не подумал, что тёзкин отец — кадровый военный, если бы увидел его без мундира. Но нет, как раз-таки в мундире я Михаила Андреевича и увидел.

Не скажу, что я в истории военного мундира очень уж сильно понимаю, но на мой неискушённый взгляд, примерно так и должен был выглядеть офицер Российской Империи. Мягкая фуражка оливкового цвета с козырьком и ремешком чёрной кожи и чёрно-золото-серебряной кокардой, того же оливкового цвета китель со стоячим воротником и широкие брюки, почему-то не галифе, заправленные в начищенные до зеркального блеска сапоги. Погоны на кителе меня вообще поначалу шокировали — пусть и были они золотыми, но на двух красных просветах поблёскивали серебром аж три звёздочки, в моём представлении отличавшие исключительно полковников. Тёзка, впрочем, тут же растолковал мне, что у них тут три звёздочки при двух просветах чин подполковника и означают, а полковники носят просто просветы вообще без звёздочек. По мне, дичь какая-то, но раз так, то деваться некуда.

Ремень или портупею, не знаю, как правильно назвать, господин подполковник не носил, кобуру и шашку тоже («повседневная форма вне строя», — подсказал тёзка) зато носил кортик, прямо как у моряков. Как вновь просветил меня тёзка, всё дело тут в красном с узкой золотой каёмкой темляке [1] на кортике, превращавшим оружие в орден Святой Анны четвёртой степени, полученный тогда ещё поручиком Елисеевым за храбрость в стычках с хунхузами [2] в Маньчжурии. Ещё два ордена, уже более привычного мне вида, тёзкин отец носил на мундире. Орден Святого Георгия я опознал и сам по белому крестику и чёрно-оранжевой ленте на колодке, капитана Елисеева наградили им за разгром его ротой многократно превосходивших её сил противника во время русско-персидской Месопотамской экспедиции. Вторым орденом оказалась та же Анна, но уже третьей степени, эту награду Михаил Андреевич получил по итогам восьми лет беспорочной службы со дня производства в штабс-капитаны. Заслуженный, в общем, офицер.

С тёзкой отец, понятно, поговорил, успехами младшего сына в учёбе поинтересовался, но так, больше для порядка. Столь же дежурным оказался и вопрос, успел ли уже сын встретиться с вдовушкой Фокиной, причём никакого недовольства этой связью тёзкин отец не высказал. О прочих приключениях сына отец пока не знал, а тёзка не торопился с ним делиться, в глубине души надеясь, что как-нибудь обойдётся, так что в этом плане всё оставалось тихо.

Зато когда прибыли старшая дочка с мужем и все уселись за общим столом, Михаил Андреевич прямо-таки искрился остроумием, сыпя многочисленными шуточками и анекдотами, совсем, кстати, не казарменными, как того можно было бы ожидать. С моей подачи тёзка поддержал отца и выдал энное количество анекдотов из моего мира, переиначенных под местные реалии. Хохот за столом гремел поистине гомерический, если, конечно, именно так смеялись греческие боги в изложении Гомера.

— Ох, сын, если ты и по службе так же преуспеешь, Ольга с Натальюшкой ещё гордиться родством будут! — заключил, кое-как отсмеявшись, Михаил Андреевич.

Присматривался я и к старшей сестре тёзки, раз уж разговор с ней должен был стать отправной точкой нашего частного расследования, и к её мужу, городскому секретарю [3] Антону Васильевичу Улитину, стараясь понять, станет ли его влияние на супругу помехой нам или как.

Ольга Михайловна, как и её мать с младшей сестрой, была дамой крупной, но от матери отличалась заметным изяществом, с её статями смотревшимся просто невероятным. Черты лица тёзкиной старшей сестры тоже выглядели даже не то что изящными, а скорее утончёнными. Держалась Ольга с видимым достоинством, как при этом ей удавалось выглядеть ещё и скромной — не спрашивайте, сам не понимаю. Такая вот противоречивая натура, да.

Городской секретарь на фоне своей супруги смотрелся не особо убедительно, ну, мне так показалось. Какой-то он весь был... обыкновенный, что ли? Да, пожалуй, это самое подходящее слово. Вот вроде и тоже немалого роста, и сложением хоть и не богатырь, но и совсем не задохлик, и лицом вышел, но всё равно обыкновенный, а уж рядом с такой женщиной — ну просто нигде, никак и ни о чём.

Но вот в застольном общении господин Улитин показал себя человеком очень даже незаурядным. Во-первых, быстро выяснилось, что он весьма умён, что и понятно, при его-то должности. Во-вторых, с чувством юмора у городского секретаря тоже всё оказалось в полном порядке — он достойно поддержал тестя и шурина в устроенном ими празднике остроумия, рассказав несколько смешных историй из повседневности городского самоуправления, причём рассказывал он живо и увлекательно, превращая своё повествование в театр одного актёра.

...Поговорить со старшей сестрой с глазу на глаз у тёзки вышло уже ближе к вечеру.

— Витя, зачем тебе это? — встревожилась она, когда тёзка чётко, ясно и недвусмысленно сформулировал свой вопрос. Образование сказывается, что вы хотите.

Сильно уговаривать тёзку изрядно сократить историю своих неприятностей для пересказа сестре мне не пришлось — он и сам не больно хотел тревожить её по-настоящему, поэтому ограничился лишь упоминанием о мошенниках, опустив историю с похищением и взяв с сестры слово не говорить ничего родным. Про попытки убить его не сказал, понятно, вообще ни слова.

— Уездный предводитель когда приходил, он и пугал меня, и успокаивал, — вспоминать те события Ольге было явно неприятно. — Сказал, что там, — она мотнула головой за левое плечо, — присматриваются, если у человека четыре признака, а меня их лишь три, но, не дай Господь, буду и дальше практиковать, оно может усилиться и появятся новые, а тогда меня уже и забрать могут...

— Что за признаки? Кто присматривается? И куда забрать? — чёрт, мы с тёзкой и не предполагали, что один вопрос может потянуть за собой сразу столько.

— Я узнавала потом... Где через Антона, где сама... Только никому о том! — она выразительно приложила изящный пальчик к губам. — Есть признаки того, что человек предрасположен... к этому. И они вполне настоящие, никакой мистики. Всего их вроде бы восемь, но точно не скажу, не уверена. Как я поняла, их могут найти врачи, но это если целенаправленно искать именно эти признаки. Точно знаю только про один — у человека не растут зубы мудрости. У меня как раз и не растут. А кто присматривается... Даже не знаю. Жандармы, наверное. Куда забирают, тоже не знаю. Говорят много чего, но по мне, это всё полная чушь. Ты же Николашу Михальцова помнишь?

— Помню, конечно, — ответил тёзка. Ольга говорила о старшем брате Алёши Михальцова, с которым тёзка приятельствовал в детстве, ещё до поступления в кадетский корпус. Жили Михальцовы неподалёку, почти что соседями были, но когда тёзка прибыл домой по окончании шестого класса, шестнадцать лет ему тогда было, он узнал, что Николая давно уже никто не видел, а его семья перебралась вроде как во Владимир. Уже потом приятели из тогдашней компании под большим секретом рассказали тёзке, что пропал Николай как раз после того, как непонятным образом внезапно и полностью исцелился от застарелой болезни его отец, и поговаривали, что там что-то нечисто... ну, ты же понимаешь.

— Так вот, я его в прошлом году видела, — огорошила тёзку сестра. — Здесь, в Покрове.

— А это точно был он? — недоверчиво спросил тёзка.

— Точно, я же с ним разговаривала даже, — подтвердила Ольга. — Он приезжал документы какие-то выправлять по своей покровской жизни, но где и как он теперь, так и не сказал. Вот только на арестанта он не походил ни капельки, — улыбнулась она. — Тебе, прости, не сказала, но Николаша сам просил никому ни слова. Так что и ты молчи!

Ничего больше тёзка от сестры не узнал, но пока нам хватило и этого, чтобы слегка обалдеть. Впрочем, мне лично пришлось обалдеть ещё и чуть позже, когда за Ольгой пришёл муж, сказав, что пора им собираться домой.

— Я когда на учёт вставал в воинском присутствии, осмотр у врачей проходил, — сообщил тёзка. — Делали мне снимок зубов в рентгеновских лучах, так я тогда подслушал случайно, как доктор удивлялся, что у меня зубов мудрости и в зародыше нет.

[1] Петля, кожаная или матерчатая, крепящаяся на рукоять холодного оружия или трости и надеваемая на запястье для страховки от потери оружия/трости

[2] Организованные банды в Маньчжурии, состоявшие преимущественно из этнических китайцев

[3] Выборная должность в городском самоуправлении. Избирался городской думой по представлению городского головы и утверждался в должности губернатором. Заведовал делопроизводством городской управы и представлял интересы города в губернском по городским делам присутствии