Двойное зеркало. Ирина
От Автора
События, описываемые в романе, происходили, а может, и не происходили, в период с 1991 по 1997 год в Ташкенте (но это неточно). Все персонажи повествования выдуманы автором и не имеют никакого отношения к реальным людям, любые совпадения случайны.
Глава 1
Сырое декабрьское утро занималось нехотя. Ночной сумрак никак не хотел уступать дневному свету, да и сам свет, жиденький и неверный, еле брезжил. Весь вчерашний день и почти всю ночь шел дождь, мелкий, холодный… К утру дождь прекратился, но все — земля, деревья, самый воздух, — было напитано промозглой сыростью. Низкое небо совсем заволокло тучами, все серо — ни просвета. Ощутимо пахло снегом.
Ирина плотнее запахнула пальто, и передернула плечами — холод медленно, но верно пробирался под одежду. Ноги в сапожках уже замерзли. Она переступила с ноги на ногу, стараясь не попасть в лужу, застывшей рукой сжала воротник у горла… Все-таки надо было надеть зимнее пальто и меховые сапоги, но кто же знал, что все так затянется… Когда же они, наконец, отъедут?.. И никак эта Альбина Викторовна не угомонится…
Вадим стоял напротив, по другую сторону машины, руки в карманах, меховая шапка надвинута на глаза… Всем своим видом он старался показать, что ему решительно все равно, и он пальцем не пошевельнет, чтобы ускорить дело.
Аркадий Михайлович давным-давно уселся в машину, забившись на заднее сиденье, в уголок. Ирине хорошо виден был его профиль и приподнятый воротник полупальто. На коленях у него лежал большой кожаный портфель, с которым он ходил в университет, поверх — руки в перчатках, и сидел он так неподвижно, словно задремал.
Ирина украдкой глянула на часы, — сорок минут уже прошло... Однако… Сколько же можно?
Крупная ворона спланировала на ветку, прогнувшуюся под ее тяжестью, с любопытством поглядывала вниз, поворачивая голову то одним, то другим боком, потом почистила лапой крепкий блестящий клюв и хрипло каркнула. В утренней тишине звук получился каким-то неестественно громким. Вадим от неожиданности вздрогнул — ворона сидела аккурат у него над головой, — и махнул рукой:
— Кыш ты, пошла…
Ворона, взмахнув крыльями, ловко переместилась на ветку повыше и снова принялась присматриваться к происходящему внизу.
А внизу стояла машина, темно-синий «Форд» с открытым багажником, куда уже были уложены два чемодана и объемистая спортивная сумка. Никак не могли тронуться в путь — казалось бы, все готово, вещи уже с вечера собраны и уложены, но Альбина Викторовна все суетилась вокруг машины. Сначала она распорядилась вытащить из багажника спортивную сумку, а на ее место водворить корзину, первоначально поставленную в кабину, после некоторого размышления потребовала вернуть все назад, потом принялась открывать чемодан и что-то искать там. Вадим молча, с каменным выражением лица выполнял все ее прихоти — кантовал сумку и корзину, вытаскивал и ставил назад чемодан… Сейчас он стоял с отсутствующим видом, ожидая, пока вернется мать — она зачем-то пошла в квартиру. На Ирину он не смотрел, надувшись обидой. Это была его обычная манера: когда он был неправ по отношению к жене, то всегда принимал обиженный вид, рассчитывая, что она первая будет делать шаги к примирению. На первых порах она так и делала, но потом, разобравшись, что к чему, перестала обращать внимание на его фанаберии. Попыхтев деньков пять, он сменял гнев на милость и возвращался к нормальным отношениям, и все шло, как обычно — до следующего раза…
Ирина прекрасно видела, что он изо всех сил старается дать ей понять, как она его разобидела, но теперь ей это было как-то всё равно…
На первом этаже, в застеклённой лоджии, зажегся свет, мелькнула неясная тень, шевельнулась занавеска — соседи, как видно, проявили интерес к действиям семейства Шацких. Семейство, Альбина Викторовна с мужем и сыном, собиралось на отдых в санаторий, расположенный в предгорьях Чимгана. Жена Вадима Ирина оставалась дома.
За пять с небольшим лет семейной жизни Ирина всего один раз, если не считать свадебного путешествия, ездила вдвоем с мужем в отпуск — они провели две недели в элитном подмосковном пансионате. Эти две недели запомнились ей надолго, и не столько своей прелестью и безмятежностью, сколько бурной реакцией свекрови по возвращении…
Наконец Альбина Викторовна вышла из подъезда — в правой руке болоньевая сумка, торчащая острыми углами, какие-то пластиковые пакеты, набитые неизвестно чем, левой рукой она прижимала к груди деревянную шкатулку и два газетных свертка. Торопливо просеменив к машине, сгрузила свою ношу в багажник, долго возилась там, укладывая и переворачивая, потом полезла в кабину, что-то разложила на переднем сиденье и опять сунулась в багажник, уйдя в него до половины…
— Ну вот, кажется, теперь все взяла… Если самой не позаботиться, никто даже и палец о палец не ударит, все сама, все сама должна, обо всем подумать…
Въедливый скрипучий голос свекрови неприятно ударил по ушам. В левом виске заломило, словно маленький острый буравчик ввинтился… Ирина прикрыла глаза, стараясь отрешиться от происходящего. Получалось плохо. Не открывая глаз, она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, мысленно представляя, что сидит на берегу моря и любуется прибоем. В какой-то момент ей даже показалось, что она слышит шум волн и шипение пены, исчезающей на песке, крики чаек, пролетающих над головой... Нет, это не чайки, это Альбина Викторовна, но теперь, слава Богу, голос ее идет фоном, как птичий гомон или уличный шум.
Ирина открыла глаза, возвращаясь в реальность. Вадим стоял со сложенными на груди руками, по лицу его ходили желваки — должно быть, сдерживался из последних сил. Она понимала, что он закипает от злости, но даже усилием воли не смогла бы заставить себя проявить к нему участие: душа у нее словно онемела…
Наверное, такое равнодушие хуже, чем прямая ненависть, но появляется оно не на пустом месте. Семя пало на хорошо подготовленную почву и принесло свои плоды…
— Ну вот, теперь, кажется, все, — просновав еще пару раз от переднего сиденья к багажнику и обратно, Альбина Викторовна удовлетворенно обозрела дело рук своих и обернулась к сыну. — Вадик, я надеюсь, ты взял свой мобильный телефон?
Вадим молчал, упорно глядя в сторону. Альбина Викторовна, собственно, и не ожидала ответа — она вообще привыкла задавать вопросы и сама же на них отвечать. Как большинство сверхсамоуверенных людей, она не признавала ничьего мнения, кроме своего собственного и втайне считала своих домочадцев людьми недалекими.
— Вадим, разумеется, взял мобильный телефон, но звонить тебе он не будет, — менторским тоном сказала она, поворачиваясь к Ирине, — потому что я считаю, что нет такой необходимости. Твои повседневные дела нам ни к чему. Надо отдыхать как следует, в полном соответствии, скажем так, а не… — она запнулась, не найдя, что сказать дальше, и продолжила невпопад: — Я все взяла, все собрала, у нас есть все необходимое и вряд ли потребуется запрашивать что-то дополнительно, так что нужды возвращаться в город, если можно так выразиться, у нас не будет… не возникнет такой необходимости… во избежание нежелательных потерь времени и нарушения, так сказать, санаторного режима…
Манера разговора Альбины Викторовны была очень своеобразная: она обожала канцелярит, полагая, что это придает ей значимости и солидности, и щедро пересыпала свою речь словесными штампами и клише. Она не могла сказать и двух слов, не вставив какой-нибудь заковыристый перл, обилие вводных фраз и слов-паразитов зачастую лишало ее разговор всякого смысла, а в стремлении выразиться покрасивее и позаумнее порой заезжала в такие дебри, что не знала, как из них выбраться.
Сейчас Альбина Викторовна всеми силами старалась дать понять Ирине, что они едут отдыхать сами по себе, своей семьей, а она, Ирина, хоть и жена Вадима, никакого отношения к ним не имеет и вообще вроде как лишняя. Для Ирины это не было открытием, она и без того прекрасно знала, как свекровь к ней относится и не питала никаких иллюзий по этому поводу.
Она стояла молча, не вникая в смысл произносимых Альбиной Викторовной слов, и смотрела на ее плечо. Плечо, одетое в коричневый клетчатый драп (Альбина Викторовна предпочитала вещи в клетку, считая их верхом элегантности), двигалось в такт жестикуляции; со стороны это отдельно взятое клетчатое плечо выглядело курьезно, но Ирине сейчас было не до смеха… Острый буравчик опять врезался в висок, разливая волну боли…
— Счастливого пути! Надеюсь, ваш отдых будет приятным.
Ирина сказала это достаточно громко, чтобы сразу перебить нескончаемые филиппики Альбины Викторовны. Прием сработал: запнувшись, свекровь умолкла и воззрилась на невестку недоумевающим взглядом. Ирине даже показалось, что она выглядит ошарашенной и даже несколько растерянной, что вообще-то случалось с ней редко. Ну что ж, если так...
Ирина выпрямилась, вскинула голову и глядя в лицо свекрови, слегка улыбнулась — чуть-чуть, краешком губ.
Альбина Викторовна секунду-другую смотрела на нее, потом молча, круто повернулась и, обойдя машину, скомандовала сыну:
— Поехали!
Вадим, по-прежнему глядя куда-то в сторону, направился к водительскому месту. Неторопливо открыл дверцу, помедлил, словно раздумывая, повернулся к Ирине и кивнул ей — чуть наклонил голову, словно они были едва знакомы. Но даже это мимолетное движение было замечено бдительной матерью, она что-то процедила сквозь зубы и, тяжело плюхнувшись на переднее сиденье, с силой захлопнула дверцу — Аркадий Михайлович так и подскочил на своем заднем сиденье и испуганно завертел головой — видимо, он и впрямь задремал, и пробуждение оказалось слишком неожиданным.
Машина взревела мотором и резко взяла с места, только брызги полетели… Вадим был водитель опытный и осторожный, бережный автовладелец, и такой нервный старт показывал, что терпение его иссякло. Должно быть, Альбина Викторовна подбавила масла в огонь каким-нибудь замечанием — с нее станется…
Ирина посмотрела вслед уехавшей машине — облачко синеватого дыма медленно таяло в сыром воздухе — и побрела в подъезд. Сейчас ей было решительно на все наплевать…
Она поднималась по лестнице, еле переставляя затекшие ноги, перехватывала рукой гладкие деревянные перила и про себя повторяла: «Наплевать, наплевать, теперь мне на все наплевать…»
Почему-то вдруг ей вспомнился Золотухин в «Бумбараше» и его частушка:
Наплевать, наплевать,
Надоело воевать,
Моя хата с краю, ничего не знаю…
Фильм этот она видела в детском возрасте и мало что поняла тогда из этой, в сущности, драматической истории, но сейчас по каким-то неведомым ассоциациям память неожиданно вывела из своих закромов эту частушку... Да, ключевое слово — наплевать, а еще — надоело. Ей тоже надоело воевать. Да и зачем? Чего она добьется? Пять лет она воевала, пыталась отвоевать то, что принадлежало ей по праву, и что? Да ничего! Ей действительно надоело, и наплевать на все, что там будет дальше...
Глава 2
Душное тепло квартиры обволокло ее со всех сторон, даже дыхание перехватило. Она торопливо прошла в свою спальню, распахнула форточку и несколько минут стояла, вдыхая холодный уличный воздух и стараясь унять сердцебиение — сердце колотилось где-то в горле, так что дышать было тяжело…
Она не любила эту квартиру, и квартира мстила ей тем же — ей здесь всегда было душно и неуютно. Низкие потолки, нависая над головой, давили, словно прессом, в углах вечно сгущались какие-то тени, и Ирина всей кожей ощущала смутную необъяснимую опасность, затаившуюся там… Здесь всегда, даже и в самые светлые летние дни, стоял какой-то неясный полумрак, а воздух казался ей затхлым. Время от времени в квартире что-то поскрипывало или потрескивало, и от этих внезапных звуков, странных и неожиданных в полной тишине, необъяснимых и потому еще более пугающих, она вздрагивала и покрывалась холодным потом. Нет, плохо, неуютно чувствовала себя Ирина в квартире свекрови…
Отдышавшись, она минуту-другую стояла, бездумно глядя на улицу — все тот же безрадостный пейзаж расстилался перед ней: пасмурное небо, голые ветви деревьев, мотающиеся под ветром, мокрый асфальт… Она повернулась к окну спиной, постояла, обводя взглядом комнату — их с Вадимом спальню, семейное гнездо… Потом решительно тряхнула головой, потерла руки, разминая нервно сведенные пальцы, и сказала сама себе: «Ну-с, начнем…»
На кровать она водрузила дорожную сумку, новую, еще не обмятую, — купила ее накануне, — раскрыла дверцы шифоньера и принялась аккуратно складывать вещи в черное сумочное нутро. Застывшие ноги так и оставались ледяными. Она отыскала носки из пушистой белой шерсти и нетерпеливо натянула их на ноги, пошевелила пальцами, чтобы быстрее согреться. Вдруг всплыло в памяти: в тот день у нее тоже ужасно замерзли ноги…
…В тот день, когда она впервые встретилась с Вадимом, шел снег, и у нее ужасно замерзли ноги… Если бы она тогда не пошла к Лильке Волошинской встречать Старый Новый год, все, возможно, сложилось бы по-другому…
Лилька Волошинская, в замужестве Рудерман, самая близкая подруга Ирины, позвонила в пятницу вечером и сразу, с ходу, едва поздоровавшись, начала уговаривать прийти к ним в воскресенье — встречать Старый Новый год.
- Ира, я тебя жду в гости к нам на Старый Новый год, - так начала Лилька, и сразу же, не дожидаясь ответа, продолжила: - Будут только свои, ты всех знаешь, и потом, мы с тобой сто лет не виделись, и вообще, дорогая, я без тебя не справлюсь! Ирина тяжело вздохнула и замялась, не зная, что ответить.
- Ну, я как-то... - выдавила она. А Лилька тут же прервала ее и заторопилась, зачастила:
- Ну вот смотри, на Рождество не получилось у нас, седьмое рабочий день был, на католическое рождество тоже как-то не собрались, но уж теперь-то, Старый Новый год, святое дело!.. И смотри, как хорошо получается, как раз тринадцатое — воскресенье, четырнадцатое — понедельник, посидим, встретим, то да сё, ты у нас переночуешь, а утром на работу пойдешь… Ну, Ирочка, ну я понимаю, все понимаю, но нельзя же так себя заживо хоронить, ты уж совсем никуда не выходишь… И я уверена, тетя Лариса тебя за это вовсе не похвалила бы, наоборот, я думаю, она была бы недовольна, что ты безвылазно дома сидишь…
Ирина опять тяжело вздохнула в ответ. Весной 1988 года умер ее отец, осенью 1989 — мать. Смерть отца была неожиданной — он служил пилотом в гражданской авиации, обладал прекрасным здоровьем и только недавно прошел медкомиссию… Для них с матерью это была трагедия, невосполнимая потеря, но они все же были вдвоем, как-то крепились, поддерживали друг друга…
Потом мать, никогда ничем не болевшая, крепкая энергичная женщина, вдруг стала прихварывать, начались головные боли, головокружения… Участковый врач разводил руками, пожимал плечами, в конце концов посоветовал обследоваться у хорошего специалиста, но обследоваться толком никак не получалось: медицина рассыпалась на глазах, грамотные специалисты косяками валили за рубеж… Только в Москве, приехав к сыну в отпуск, Лариса Константиновна смогла попасть на консультацию к хорошему врачу и пройти диагностику. Результат оказался ошеломляющий и неутешительный — аневризма сосуда головного мозга. Созвали консилиум, за успех операции никто из профессоров не ручался, и решили лечить консервативно… Как видно, медицина была бессильна, но сказать об этом вслух никто не хотел. Это было летом, а в ноябре Ларисы Константиновны не стало.
На Ирину эти две смерти, последовавшие почти одна за другой, произвели оглушающее действие. Она словно окаменела, застыла в усилии перетерпеть боль. Днем крутилась на работе, занималась делами и как будто немного забывалась, но вечером, когда приходила домой, одиночество наваливалось на нее тяжким грузом, тишина угнетала, давила, мучила…
Ей тяжело было дома, где все напоминало о родителях, но и тяжело было идти куда-то на люди… Она ходила на работу, потому что это было нужно, это было привычно, как-то естественно, ходила за продуктами — по необходимости, но заставить себя пойти еще куда-то она не могла никакими силами. Лилька была близкая подруга, очень близкая, и она старалась, как могла, помочь Ирине, но у нее была семья, работа, забот полон рот, и встречались они нечасто. Да и как может подруга, хоть и близкая, смягчить боль утраты?...
А боль порой бывала нестерпимая, хоть волком вой… Ирина тяжко страдала от одиночества, и когда первое, самое острое чувство притупилось, она стала осознавать свое горе еще глубже. С мамой они всегда были очень близки, мама для нее была всё — подруга, советчик, каменная стена, самое доброе и самое теплое… Теперь же она осталась совсем одна, брат далеко, в Москве, и как же трудно выживать в одиночку!.. Ирина порой ощущала себя пловцом, оставшимся один на один со стихией, бурным морем, имя которому — жизнь, и каждый гребок, каждый взмах руки давался ей с таким трудом…
Впрочем, посоветоваться ей было с кем. У Ларисы Константиновны были друзья, с которыми она, совсем еще молоденькая девчонка, работала в Горпромторге, а потом в министерстве торговли Узбекской ССР.
Бури Рахимович, для своих — просто Боря, второй десяток лет возглавлявший контрольно-ревизионное управление, Эмма Соломоновна, от простого счетовода дослужившаяся до главного бухгалтера, Клавдия Викторовна, начальник отдела капстроительства, и сама Лариса Константиновна, заведовавшая отделом товаров народного потребления — все они работали вместе очень долго, всю сознательную жизнь, знали друг о друге все, дружили семьями, ходили друг к другу в гости, всегда готовы были помочь друг другу, и отношения их были ближе и теплее, чем у иных родственников.
После окончания школы Ирина поступила в Ташкентский институт народного хозяйства, разумеется, на торгово-экономический факультет, и на работу устроилась сюда же, в УзМинторг.
И вот, когда Ларисы Константиновны не стало, ее друзья окружили Ирину заботой и поддержкой. Всех их она знала с детства, и теперь, в такой трудный момент, они стали для нее самыми близкими людьми, опорой. Ирина знала, что в любой момент может обратиться к ним за помощью, спросить совета, но одно дело — совет, а другое — горечь изболевшейся души, истекающая по каплям…
Слушая Лильку, ее низкий, грудной голос, Ирина вдруг подумала, что только на днях Бури Рахимович ей толковал, что напрасно она никуда не ходит, что надо как-то развлечься, выйти в люди, продолжать жить… Может быть, действительно ей надо взять себя в руки, встряхнуться, ведь по сути она не живет, а так, просто существует...
— Хорошо, Лилечка, — сказала Ирина, подавляя очередной вздох. — Раз ты так настаиваешь, я приду. Наверное, ты права… А что принести?
— Ай, да ничего не надо, — заторопилась Лиля. — Все у меня есть, Сенька еще на Новый год назапасал всего, консервов всяких, пресервов из рыбы — я и названий-то таких не знаю… И вчера опять притащил разных вкусностей… Еды навалом, не надо ничего, ты сама приходи пораньше, поможешь готовить, а то я теперь такая толстая стала, неповоротливая… Соня в воскресенье не учится, с Майкой заниматься будет, а мы с тобой все приготовим.
— Да, а как твое самочувствие? — поинтересовалась Ирина. — У тебя же вроде проблемы были, что-то там по медицинской части… Это как?
— Не, это все нормально, — Лилька подавила смешок. — Это все так, разговоры одни. Короче, потом расскажу… Ты только приходи.
В воскресенье с утра Ирина отправилась к Рудерманам. День был пасмурный, солнце мутным пятном просвечивало сквозь низко нависшие облака, но было не холодно, а даже как-то душновато, и Ирина оделась довольно легко — платье-костюм из плотного мягкого шелка, демисезонное пальто, итальянские сапожки на поролоне, на голову — фетровую шляпу с полями и пышным бантом сзади. В прихожей она задержалась у зеркала, оглядела себя и нашла, что ансамбль подобрался удачный — черное пальто с красными отворотами, черная шляпа, черные перчатки, красные сапожки на тонком каблучке и плоская сумочка-книжка красной кожи с длинным узким ремешком. Строгую черно-красную гамму немного портил объемистый пластиковый пакет, в который она сложила кое-какие вещи и продукты, ну а куда от него деваться… Она поправила шелковую косынку на шее, кивнула сама себе в зеркало, и отправилась в путь.
С Лилькой они были ровесницы, жили в соседних домах, учились в одном классе, вместе ходили в музыкальную школу и очень дружили. Лилькины родители оба были юристы, люди с юмором, и Ирине нравилась внутренняя атмосфера их дома — веселая, немного ироничная, очень доброжелательная. А Лиля с удовольствием приходила к Ирине, в уютное, домашнее гнездо, где по субботам пахнет пирогами, и все садятся пить чай за большим круглым столом, покрытым бабушкиной скатертью с бахромой…
Школьная дружба редко сохраняется. Обычно она заканчивается, когда подруги, получив аттестаты, разбегаются по разным дорожкам. А уж если одна поступила в институт, а другая — нет, то дружеские отношения переходят прямо-таки во вражду. Но Ирину и Лилю это не коснулось — обе сразу же поступили в Нархоз, на один и тот же факультет, правда, на разные специальности, и продолжали дружить — ни тени зависти не было между ними. Не помешало даже Лилькино замужество…
Дверь Ирине открыл Лилькин муж, и тут же, с порога, расцеловал ее в обе щеки. Семён Рудерман, Сенька, как любовно называла его супруга, очень любил гостей, обожал на праздники собирать шумные застолья, а Ирину прямо-таки боготворил, возможно потому, что на свадьбе она была свидетелем невесты.
Лиля познакомилась с будущим мужем на юбилее какого-то своего дядюшки — дело было в ресторане, банкет был многолюдный, шумный и веселый, половина гостей была незнакома друг с другом, и от этого было еще веселее… Лиля тогда только-только окончила первый курс, была застенчива, стеснительна, тиха, во всем слушалась маминых советов — настоящая пай-девочка. Сенька ворвался в ее жизнь, как ракета, мгновенно все перевернув в ней. Как оказалось, Лилечка, эта скромница и тихоня, очаровала его с первого взгляда и сама отчаянно влюбилась.
Внешне Семен был далеко не красавец: смуглый, с грубоватыми, несколько напоминающими обезьяньи, чертами лица; ноги у него были коротковаты, а руки, наоборот, длинноваты, и ходил он чуть развалисто, размахивая руками. Коренастый и широкоплечий, при среднем росте он казался приземистым и как бы квадратным. В довершение ко всему, волосы у него были темно-рыжие, что вполне оправдывало фамилию, вились крутыми кудрями и покрывали голову, как шапкой. Но стоило Семену заговорить, и непрезентабельная внешность куда-то пропадала, терялась. Идеально ровные, жемчужно-белые зубы так и сверкали на его смуглом лице, темно-карие глаза в густых и очень длинных ресницах словно излучали некий волшебный свет, притягивая собеседника. Обладая мощнейшим интеллектом и незаурядным даром рассказчика, он мог часами держать любую аудиторию, вокруг него всегда собиралась компания, и взрывы смеха, то и дело потрясающие ее, моментально привлекали остальное общество. Обаяние его было безгранично, глядя на его улыбку, хотелось улыбаться тоже, мощный поток энергии, исходивший от него, завораживал и притягивал всех.
— Я не удивляюсь, что влюбилась в него с первого взгляда, — говорила Лиля, — удивительно, что он влюбился в меня.
Родители Лилечки, увидев такое исключительное внимание к своей дочери со стороны совершенно незнакомого им молодого человека, поспешили разузнать, что он из себя представляет. Сведения, полученные из источника, заслуживающего доверия, были вполне утешительны: имеет высшее образование, кстати, тот же Нархоз, в котором учится Лиля, уже отслужил в армии, работает по части материально-технического снабжения, зарабатывает хорошо.
Лиля вышла замуж по окончании третьего курса. У родителей Семёна был большой частный дом недалеко от Госпитального базара, но Лиля категорически отказалась от совместного проживания, да и Семён не жаждал родительской опеки, а вернее сказать, контроля. Молодые сняли квартиру, через полгода Семён купил однокомнатный кооператив. Через год Лиля родила дочку, и Сенька души не чаял в ребенке и жене.
—Знаешь, — говорила Лиля, — я так счастлива, что мне просто страшно…
— С чего это страшно? — удивилась Ирина.
Она пришла проведать подругу, принесла, как водится, подарок новорождённой — ползунки, кофточки, миниатюрные башмачки, целую кучу мягких игрушек… Они сидели на кухне у Лили, пили чай, рядом в коляске посапывала, перебирая во сне губами, крохотная Маечка… Покой и безмятежность царили в этой маленькой уютной квартирке, и Ирине странно было слышать Лилины слова.
— Не понимаю, что тебе страшно? Все в порядке, ты благополучно родила прекрасного ребенка, даже диплом защитить успела, на работу тебя оформили, сидишь в декрете, стаж идет, Сеня здоров, работает, всё есть… Чего тебе ещё?
— Я не знаю… Мне почему-то страшно… Ночью проснусь и лежу, не сплю, всё как будто жду чего-то… Головой-то я понимаю, что всё нормально, а вот здесь, — Лиля прижала кулачок к груди, — всё как будто щемит что-то, словно предчувствие какое-то. Знаешь, я где-то читала, что боги завистливы, и если у кого-то всё хорошо, они не могут пережить это, и насылают беды, поэтому у нас в жизни то светлая полоса, то чёрная… Вот я и боюсь, как бы они мне не позавидовали…
—Ага, в моей душе покоя нет, весь день я жду чего-то... Знаешь, Лилька, ты, по-моему, начиталась всякой ерунды, вечно ты эти книжонки покупаешь… Или телевизора насмотрелась, про этих предсказателей всяких… Не выдумывай ерунду…
Ирина даже рассердилась на подругу — ну чего она панику разводит, только голову себе забивает какими-то страхами. Если все хорошо, то зачем заранее ждать, что будет плохо?
Лилькины страхи в какой-то мере оправдались: в конце года в строительной конторе, где работал Семён, началась реорганизация, и отдел снабжения ликвидировали. Работникам предложили на выбор — перейти в другой отдел и, соответственно, на другую должность и зарплату, или уволиться по собственному желанию. Семён предпочел последнее.
Страна, казавшаяся такой мощной и устойчивой, медленно, но верно входила в штопор, потихоньку рушилось всё, что составляло ее основы, власть предержащие изо всех сил цеплялись за ускользающие рычаги, попутно стремясь урвать себе всё, что можно. Антиалкогольная компания, доведенная до абсурда, превращалась в фарс. Кооперативное движение, получившее от государства право на существование, набирало силу. Одновременно с ним набирал силу криминальный беспредел. Словно неведомая стихия, неслышно надвигаясь, закручивала гигантскую воронку, и этот страшный и безжалостный смерч, вращаясь все быстрее и быстрее, поднимал со дна всё то, что там осело за долгие годы, было спрятано, подавлено, скрыто системой. Мало кто тогда осознавал это…
Семён, оставшись без работы, не растерялся. Он вступил в кооператив, выпускающий какие-то пластмассовые детальки, потом вдвоем с другом, бывшим одноклассником, организовал новый кооператив, наладив выпуск ширпотреба… Работа пошла, и хорошо пошла, кооператив процветал, принося доходы, и Семён уже подумывал обменять свою однокомнатную квартиру на двушку, но тут возникло непредвиденное обстоятельство — родители вознамерились вернуться на историческую родину.
Первыми засуетились Волошинские-старшие, за ними, торопясь, как бы не отстать, устремились Рудерманы. Семён, по горло занятый работой, как-то невнимательно отнёсся к новости, видно, она зацепила его сознание краем, но Лиля испугалась. С одной стороны, в Израиле предполагалось больше возможностей для детей в части образования, свободное общество, своя земля, свой народ, а с другой — её очень и очень угнетала перспектива жить в одном доме со свекровью — та уже сообщила, что наконец-то её мечта сбудется, и она будет воспитывать внучку сама… Лёва, старший сын — отрезанный ломоть, тут и нечего говорить, а вот Сенечка, он просто-таки должен жить с мамочкой и папочкой, скрасить их старость, порадовать внуками…
К сентябрю все должно было решиться с документами и с переездом, и тут выяснилось еще одно непредвиденное обстоятельство: Лиля оказалась беременна, а Инна Игоревна,врач-акушер, у которой она наблюдалась, и хорошая подруга Лёвиной жены Мани, объявила, что в случае переезда не может ручаться за благополучный исход беременности. Семён, едва только услышав, что его дорогой Лилечке и будущему наследнику (он почему-то твёрдо был уверен, что родится мальчик) что-то угрожает, тут же отказался ехать. Рудерманы-старшие возмутились, с матерью случилась истерика, отец выходил из себя, доказывая, что даже если что и случится, то ничего такого страшного в этом нет, они еще молодые, ничто не помешает им повторить попытку, и это даже хорошо, потому что ребенок в таком случае родится уже в Израиле, на земле обетованной, да и медицина там значительно лучше… Но Семён был непреклонен, и, в конце концов, здорово перессорился с родителями. Он заявил, что раз им безразлично здоровье и самая жизнь его жены и будущего ребенка, то он не желает иметь с ними никакого дела, переоформил на себя квартиру брата и отказался ехать куда бы то ни было, по крайней мере, до тех пор, пока Лиля не родит и не оправится от родов.
Пока суд да дело, младшая сестра Лили, Соня, тоже отказалась выезжать в Израиль под предлогом, что ей осталось учиться всего год — она уже окончила три курса все того же Нархоза. Разумеется, образование можно продолжать и в Израиле, но там все будет сложнее, проблемы с языком, с адаптацией, говорила она, так пусть родители едут себе, а она спокойно доучится и приедет, уже имея на руках диплом. Лиля подозревала, что это только предлог, а основная причина — роман Сони с неким молодым человеком, но свои подозрения благоразумно держала при себе, а родителям сказала, что Соня, в сущности, права, и не стоит устраивать такой кипеж из-за полной ерунды. Родители посовещались, перевели квартиру на Соню и продолжили сборы.
В начале сентября 1990 года весь кагал Волошинских – Рудерманов, с побочными ветвями Кацев, Шварцев и Маркманов благополучно отбыл в земли обетованные. Лиля с мужем и дочкой водворились в просторную квартиру Лёвы Рудермана, а Соня осталась в родительской квартире, но жила она, по большей части, у сестры.
—Сонечка, конечно, правильно сделала, что мамину квартиру за собой оставила, — рассуждала Лиля, выкладывая на стол овощи. — Кто знает, как у неё жизнь сложится, может, поженятся они, так, по крайней мере, будет где жить, чтоб не мотаться по съёмным, как мы с Сеней… Как думаешь, картошки хватит?
—Надо еще добавить, — сказала Ирина, прикидывая на глаз. — Ты же еще рыбу хочешь делать, туда тоже картошка нужна? А кто этот её парень?
— Да, к рыбе картошка нужна, — согласилась Лиля. — Вот столько к рыбе хватит, это для оливье, это… это для крабового… ну да, еще штук пять положим … А парень её — ничего так парень, Сеня сказал, что его видел и проникся, а в этом деле Сене можно доверять... О, еще яиц сварить надо, сейчас поставим…
Ирина с Лилей сидели на кухне, готовили праздничный обед — чистили овощи, разделывали селёдку, нарезали салаты… Ирина наблюдала за духовкой, где запекалась курица, Лиля поставила тушить рыбу. Между подругами царило полное согласие. Лиля в подробностях и с тонким юмором рассказывала об отъезде родни, делилась семейными секретами. Конечно же, обсудили они и Сонину тайну: действительно, у неё случилась любовь, и, судя по всему, это не сиюминутное чувство, а нечто гораздо более прочное. Соня вела себя очень сдержанно, ей не хотелось, чтобы родители преждевременно узнали о ее романтических отношениях, но с Лилей она все же немного поделилась: молодого человека зовут Борис, он программист, работает в какой-то конторе, и подрабатывает в программистском кооперативе, так что материально он обеспечен очень хорошо. В Штатах у него много друзей, бывших сотрудников и соученников, и кто его знает, может быть, он поедет туда на заработки…
- Только вот, видишь, он как серый кардинал — мы вроде бы про него знаем, но никто толком не видел, один Сенька сподобился. Ну ничего, я вот этим вопросом займусь как следует, Соню организую, чтобы она его пригласила — познакомиться, посмотреть на него в домашней обстановке... Тогда и определимся. Но я все-таки Сенькиному глазу доверяю...
- Ну, дай бог, чтобы все было хорошо у Сони, - заключила Ирина. - А как ты сама-то, как себя чувствуешь?
- Ой, - Лиля всплеснула руками, - я же тебе так и не сказала основное! Я же ходила на ультразвуковую диагностику — дала мне Инна направление, чтобы убедиться в точности, что все нормально.
- Ирина уставилась на подругу с нескрываемым интересом:
- И что там на этой диагностике? Как оно?
— Ну, они чем-то живот поливают, типа геля, что ли, и водят по животу таким датчиком, а на экране все видно, картинка появляется, ну не как мультфильм, конечно, а такая, медицинская... Они мне показали, там ручки видно, ножки. Интересно... И знаешь, я Сеньке пока ещё ничего не говорила, и сама ещё не уверена, но сказали, что вроде будет девочка.
— А почему вроде? Они разве точно сказать не могут?
— Ну, медицина вообще наука неточная … В каких-то случаях могут, в каких-то — нет. Мне сказали, скорее всего, девочка, а на сто процентов уверенности нет. Ну, это неважно, главное, что у ребенка все нормально. Предлежание нормальное, головное, ребенок соответствует сроку...
И Лиля расплылась в улыбке, а взгляд её стал совсем уж каким-то мечтательным и немного не от мира сего. Ирина невольно тоже заулыбалась, глядя на подругу, а потом вдруг спохватилась:
— А не вредно это УЗИ? У тебя же было угрожающее состояние, кажется?
— Да нет, какое там угрожающее, — отмахнулась Лиля. — Это я так, попросила Инну Игоревну сказать им, чтобы отвязались. Они ведь так обрадовались, что там мы должны будем жить с ними, уже всё заранее рассчитали, свекровь прямо-таки лапки потирала… Спала и видела, как она мне мозги пылесосить будет… Я думала-думала, а потом решила: ну и зачем мне туда ехать, если мне там будет хуже, чем здесь?
—Думаешь? — протянула Ирина. — Там же всё-таки историческая родина…
— Ай, ну и что ж, что историческая? Это всё так, слова, а каково мне там будет с ними в одной квартире жить? Как подумаю про это, так мурашки по коже… бррррр! — Лиля передёрнула плечами. — Это только с виду моя свекровь такая добрая и хорошая, прямо сладкая кисочка, уси-пуси, а на деле — хуже, чем отряд арабских террористов. Нет уж, лучше я здесь как-нибудь поживу… главное, без них… Видишь, теперь квартира-то какая! — она повела рукой, как бы демонстрируя новое свое жильё.
Квартира действительно была хорошая — кирпичный дом, строенный в начале шестидесятых годов Министерством энергетики для своих работников. Стены капитальные, пушкой не прошибешь, потолки высокие, хоть полати устраивай... Три большие комнаты, полы — штучный паркет, сверкающий свежим лаком, ванная комната и туалет выстелены чешским кафелем, а просторная квадратная прихожая — светлым деревом, две кладовки, антресоли… Правда, кухня была маловата, и балкон небольшой, но место отличное: недалеко от центра, куча транспорта, магазины, парк Кирова… После тесноты однокомнатной квартиры в отдаленном спальном районе Лиля прямо-таки блаженствовала.
— Ой, я же тебе ещё спальню не показала! — она отставила тарелки и настойчиво потянула Ирину за руку. — Мы же новый гарнитур купили…
— Да ну? — удивилась Ирина. — Ты вроде ничего не говорила.
— Идем, идем, покажу…
В спальне, куда Лиля привела Ирину, было сумрачно от полузадернутых штор, да и день, с утра не очень ясный, помрачнел ещё больше. Лиля включила свет, и принялась показывать подруге новый спальный гарнитур — полированное красное дерево, кровати с высокими резными спинками, два шифоньера с антресолями, настенное зеркало в резной раме, трюмо-трельяж… В зеркалах трельяжа они отразились обе — Ирина, тоненькая и стройная в серовато-зеленом костюме с узкой юбкой, и Лиля — грузная, округлая, в простом ситцевом домашнем платье на кокетке…
— Ой, Ирка, какая ж я стала толстая, особенно рядом с тобой, — протянула Лиля.
— Это ничего, — поспешила заверить Ирина. — Немного уж терпеть осталось, родишь — и тоже постройнеешь.
— Да нет, это вряд ли, — критически оглядывая себя со всех сторон, сказала Лиля. — Наверное, теперь я так и останусь — на сорок восьмой размер… После Майки я поправилась до сорок шестого, теперь уж не похудею… Может, и еще больше разнесёт… Нет, а ты помнишь, какая я была худенькая, когда школу заканчивали?
— Ну, худенькая, скажем, ты никогда не была, — шутливо сказала Ирина. — Миниатюрная — это да. А худенькая — извините…
— Это у меня просто сложение такое, что костей не видно, — вздохнула Лиля. — Ну, в конце концов, мужчина не собака, на кости не бросается.
— Ой, да не переживай ты так, — засмеялась Ирина. — По-моему, Семёну все равно, какая ты будешь, толстая или худая, лишь бы была здорова и при нём.
— Да уж… Знаешь, он ещё почему не хочет в Израиль ехать? — понизив голос сказала Лиля. — Говорит, что многие наши, как туда переезжают, расходятся со своими мужьями и выходят за местных. Вот он и боится…
— Да ну, глупости какие, — возмутилась Ирина. — Семен — и такого боится? Неужто у него самооценка так упала? Сколько его знаю, уверенности в себе у него в избытке. Да и вряд ли найдется какой-то местный лучше Семена…
— Ну, я ему то же самое говорю, что уж тут — менять шило на мыло? А он вроде бы как сомневается. Или придуряется… — Лиля подошла к зеркалу и почти вплотную приблизила лицо. — Ой, у меня уже пятна появились на лице… Фу, вблизи такая я некрасивая стала!.. Прямо настоящая жаба…
— А ты не смотри так близко…
—Девочки, а что вы здесь делаете? — в спальню вломился Семён, и просторная комната сразу же показалась тесной. — Чего без меня?..
—Сплетничаем мы, — кокетливо ответила Лиля, — так зачем нам ты?
—Значит, про меня сплетничаете? — усмехнулся он.
— Ну, как сказать, — Ирина развела руками. — Вот Лиля говорит, ты опасаешься, что переедете в Тель-Авив, и она найдёт себе там молодого-интересного…
— В Тель-Авив это вряд ли, — сказал Семен озабоченно, — там без нас полно, а вот куда-нибудь в Хайфу я б не отказался. Море, пальмы… А насчет молодых-интересных — это факт, несколько случаев таких знаю.
—По-моему, к тебе это не относится, — серьезно сказала Ирина. — Лиля на такое не способна.
Семен окинул жену взглядом, словно оценивая, на что она способна, а на что — нет, и выражение его подвижного, энергичного лица сразу же изменилось — оно словно засветилось изнутри. Ирина невольно взглянула на Лилю — та смотрела на мужа непередаваемо нежно, на губах появилась еле заметная улыбка, как у Джоконды. Ирине стало вдруг так хорошо, так душевно-тепло, и в то же время она смутилась — словно подсмотрела какой-то интимный момент в жизни подруги.
— Это Лиля тебе мебель показывала? — деловито сказал Семён. — Отличная мебель, долго прослужит. А то Лёвкины немецкие мебеля уже трещать стали. Говорил я ему — не бери ты эти германские прессованные опилки, так нет же, взял!
— А это чье производство? — поинтересовалась Ирина.
— Это — Италия, фирма…
— Ой, да что Германия, что Италия, всё равно сейчас всё из опилок делают, — вмешалась Лиля. — Нету сейчас настоящего дерева. Да и не поднимешь его, если из целого массива делать.
— Не поднимешь, — согласилась Ирина, — ни руками, ни по деньгам…
— По крайней мере, здесь шпон настоящего красного дерева, — любовно поглаживая полированную поверхность, заявил Семён. — В том немецком была просто бумажная проклейка под дерево, а сверху лаком залито. А здесь — во!..
Он постучал по спинке кровати, прислушиваясь, какой получается звук, и спохватился:
— Да, я чего искал-то вас, девчонки… Идите, посмотрите, всё ли накрыл, ничего не забыл?
Семён всегда с удовольствием брался накрывать на стол, когда ожидались гости, но при этом, увлекшись, частенько упускал из виду что-нибудь из сервировки, так что потом приходилось хозяйке спешно вскакивать из-за стола и второпях разыскивать и расставлять недостающие предметы. Поэтому он, наученный опытом, всегда звал жену — окинуть стол «хозяйским зорким женским глазом» и заранее исправить все недочеты. Все вместе они отправились в зал, где красовался раздвинутый во всю длину, накрытый крахмальной скатертью стол. Лиля внимательно всё осмотрела и нашла, что нет салфеток; Ирина тут же принялась раскладывать их, подсовывая уголок под тарелку, и заметила, что у двух приборов не поставлены стаканы для воды. Когда и этот изъян был исправлен, Семён принялся расставлять бутылки со спиртным и напитками.
— Что-то, Сеня, винища много ты ставишь, — усомнилась Ирина. — Куда столько?
— Не-е, мать, всё нормально, — возразил он. — У нас гости мало пьющие, в том смысле, что пьют — и всё им мало… Стас Лисовский — сколько ни налей, все выдует, и как стёклышко, опять же Иванихины и Рожковы, эти тоже не откажутся. Ещё Борис Сонин придёт… Как же, что же, мне перед ним стыдно будет, если не хватит. Спиртное дело такое, пусть лучше лишнее останется, чем не хватит…
— Борис Сонин? — недоумевающе протянула Лиля. — А ты мне не сказал ничего…
— А чего говорить-то? Придет — и всё. Я его сам пригласил.
— Сонин — это фамилия его? — поинтересовалась Ирина.
— Да нет, Сонин — в смысле Сонин, — нетерпеливо пояснил Семён. — Так-то он вообще-то Белоцерковский…
— Ну ладно, мы поняли, чей он, — тоже нетерпеливо перебила Лиля. — Ну а Соня-то сама знает?
— Что?
— Ну, что он придет?
— Не знаю, наверное, они между собой договорились… Я как-то не задумывался над этим, — Семён пожал плечами и воззрился на жену. — А что?
— А где ты его откопал? — продолжала допытываться она.
— А почему я должен его где-то откапывать? - Семен лицом и всей своей фигурой изобразил недоумение. - Я же говорил тебе человечьим языком, на улице я с ним столкнулся. Ну, вот и... - он повернулся к Ирине и слегка развел руки, как бы приглашая ее в собеседники и в союзники. - Третьего дня иду домой — смотрю, Соня впереди топает, с ней парень какой-то, высокий, она ему по плечо, под руку идут, да ладно так, в ритм, прямо в ногу попадают. Ну, я решил подождать немного, что дальше будет. Смотрю — у нашего подъезда остановились, поцеловались, она — в подъезд, он — назад. Ну, я ему навстречу, остановил его… Поговорили… Нормальный он мужик, и на вид, и вообще… Я ему сразу так и сказал: за Соню, мол, я отвечаю, так что приходи, познакомимся и всё такое… А он говорит, что сам давно хотел прийти познакомиться, только Соня против была.
— Ничего я не против была, — сказала Соня, входя в комнату из прихожей: она только что вернулась с Майкой с прогулки и ещё не успела снять пальто. — Просто если бы родители про Борю узнали, они ни за что не разрешили бы мне остаться. Мама вообще говорила, что по правилам на первое свидание девушка должна с мамой приходить. Ну, я и подумала…
— Не знаю, чего ты там подумала, — проворчала Лиля. — Они уж три месяца как уехали, могла бы и сказать. И пригласить его, познакомить.
— Я… откуда я знала, как получится, — пролепетала Соня, — а вдруг ты тоже мне так скажешь… А я…
Она смутилась, покраснела, и со слезами на глазах оглядывала стоящих вокруг нее сестру, зятя и Ирину.
— А я — а мы — а вы, — без тени улыбки сказала Лиля, разводя руками. — Я тебе не мама, а только старшая сестра, поэтому я тебе вот что скажу: обязательно надо, чтобы Борис пришел, я и сама хотела с тобой насчет этого поговорить. Познакомимся, посмотрим на него. Если он с серьёзными намерениями, то это сразу будет видно. И не надо по улицам шастать — я же вижу, ты последнее время поздно приходить стала. Приходите сюда, сидите, сколько хотите.
Красивые, пухлые Сонины губки растягивала улыбка и одновременно сводила плаксивая гримаса; в конце концов, она не выдержала и разревелась. Лиля с Семёном переглянулись и уставились на нее недоуменно.
— Ну, таки что тебе опять не так? — спросила Лиля.
Соня отчаянно замотала головой.
— Нет, я просто не ожидала… я думала, ты… — она размазала по лицу слёзы, потом кинулась к сестре, обняла и поцеловала её, потом так же порывисто поцеловала Семёна и выскочила из комнаты. В коридоре хлопнула дверь ванной и зашумела вода.
— Умываться пошла, — констатировал Семён. — Ну и ну, значит, это она так боялась, что мы про него узнаем… С чего бы это?
— Да не знаю, — Лиля задумчиво покачала головой. — Значит, есть что-то… Ладно, бог с ним, придет этот Борис — выясним. Что пока об этом зря говорить.
Глава 3
Ирина аккуратно сняла с вешалки, свернула и уложила в сумку последнее, что намеревалась взять с собой — жакет из букле, несколько шёлковых блузок, тёмно-серую твидовую юбку.
Потом она оглядела внутренность шифоньера: теперь здесь оставались только вещи Вадима — костюмы, отутюженные и распяленные на плечиках, каждый отдельно, рубашки, тщательно выстиранные и выглаженные ее руками, джемпера, галстуки на специальной вешалке… Она по привычке пересчитала воротники рубашек — двенадцать штук, целая дюжина! Ну ничего, на первое время ему хватит, а там пусть уж свекровь сама озаботится внешним видом своего чада — пусть стирает и гладит, и развешивает, чтобы не помялось… Теперь ей некому будет указывать, как лучше выглаживать воротнички и как развешивать на плечиках, чтобы не появились морщины, может и сама заняться этим делом.
В глубине шифоньера осталось то, что она не хотела забирать с собой: вечерние платья и нарядные костюмы, в которых она ходила с Вадимом на приемы и банкеты, и которые он покупал ей по своему выбору, да те вещи, что он привез из последней итальянской командировки — кожаное пальто с капюшоном, отделанным мехом, шубка, шапочка, меховые сапожки, перчатки, сумочка… Сдвигая вешалки в дальний угол, Ирина задержалась взглядом на серой шубке — той самой шубке, из-за которой и разгорелся конфликт, последняя капля, переполнившая чашу ее терпения...
Она провела рукой по мягкому, приятно шелковистому меху, и словно наяву почувствовала уютное тепло шубки на своих плечах, руки Вадима, приобнявшие ее, и то, как он вздрогнул, когда в комнату без стука ворвалась Альбина Викторовна…
И вспомнился ей его испуганный, какой-то вороватый взгляд, брошенный на мать, и быстрое движение, каким он снял руки с её плеч и спрятал их за спину, и весь его смущённый, виноватый вид… Опять всколыхнулась в ней волна обиды, горькое чувство неудовлетворённости, и она, зябко передёрнув плечами, захлопнула дверцы шифоньера и решительно повернула ключ — словно этим поворотом ключа она заперла остатки нерешительности, ещё прятавшиеся в самых дальних тайниках души: а правильно ли она поступает, уходя от мужа?
Она выдвинула ящики комода, достала свою косметику, два-три флакончика духов, разные мелочи, и положила в сумку. Потом открыла шкатулку для драгоценностей — изящную шкатулку темно-зелёного сафьяна с золотым ободком поверху, и с золотой монограммой в нижнем правом углу крышки, изделие ювелирной фирмы «Ферелли и Ко», шкатулку, преподнесенную ей в качестве представительского подарка лично самим Марио Ферелли. Она вспомнила, как стояла перед ним, чувствуя на себе восхищённые и одобрительные взгляды мужчин, компаньонов Вадима, и откровенно завистливые — их жён, а Марио все говорил и говорил по-итальянски, делая паузы для переводчика, а переводчик, растягивая слова, старательно, с выражением переводил, и из его перевода будто бы получалось, что эта шкатулка, этот представительский подарок — знак расположения и залог прочных и всё более крепнущих партнёрских и торговых связей между их фирмами, но по глазам Марио, по каким-то неуловимым флюидам, исходившим от него, она чувствовала, что это не совсем так, а вернее сказать, совсем не так… Зависть женщин немного улеглась, когда им вручили аналогичные подарки, но ощущения Ирины в отношении Марио остались неизменны — женская интуиция подсказывала ей, что именно её представительский подарок имеет некий подтекст. Она не обманулась в своих чувствах.
После приема начался банкет, небольшой оркестр начал играть что-то медленное, несколько пар вышли танцевать. Она сидела рядом с Вадимом, поигрывая вилкой и задумавшись о своем, женском, как вдруг подошел Марио и, мило улыбаясь, пригласил её. Она поднялась, он вывел её ближе к подиуму, где располагался оркестр, и они начали танцевать… Оркестр играл какую-то итальянскую мелодию, полную неги и сладостного любовного томления. Марио танцевал прекрасно, уверенно вёл в танце, и Ирина, сразу же попав в ритм, чувствовала себя с ним единым целым. Как-то незаметно они очутились в затенённом углу зала, и тут он нежно привлёк её к себе и надел ей на руку браслет. От неожиданности она растерялась, потом воспротивилась, — подарок был слишком дорогой, но Марио торопливо заговорил по-английски, ласково сжимая её руку с браслетом, и такое у него при этом было выражение лица, что она невольно пожалела его. То, что он говорил, она понимала с пятого на десятое, но тут особо и понимать было нечего — и так всё ясно… Её смущало лишь то, как отнесётся к этому Вадим. А Марио, внимательно следивший за выражением её глаз, весь просиял, и остаток вечера не отходил от неё. А она… ей было так неловко, словно она обманула ребенка.
Вечером, когда они с Вадимом пришли домой, она показала ему браслет, рассказала, при каких обстоятельствах он был ей подарен и поинтересовалась, не следует ли вернуть его. Вадим воспринял это совершенно спокойно, можно сказать, как должное: ну и что ж тут удивительного, фирма Ферелли очень заинтересована в установлении и поддержании прочных деловых связей с его фирмой, и от него, Вадима Шацкого, зависит многое… Так что нет ничего странного в том, что сын владельца фирмы сделал подарок его, Вадима, жене, и ни о каком возврате подарка речи быть не может…
Глядя на него, такого самодовольного и самоуверенного, Ирина поняла, что он смотрит на это только с одной точки зрения — своей собственной значимости. Вообще-то говоря, он на всё смотрел именно с этой точки — он всегда чувствовал себя центром Вселенной, а всё остальное было так незначительно, что не стоило и внимания. Она не стала пытаться разубеждать его, всё равно бесполезно, к тому же, браслет ей как-то сразу понравился, и так уютно сидел на руке…
Сразу она не обратила внимания, но позже, рассматривая подарок внимательно, обнаружила, что шкатулка, отделанная изнутри светло-зеленым бархатом, раскладывается, стоит потянуть за петельку, на три яруса с гнездышками для колец, серег, ожерелий и браслетов - в других шкатулках, презентованных в этот день, насколько ей было известно, имелся только один уровень. Кроме того, логотип на крышке отличался от фирменного - вместо инициалов FF - Фредерико Ферелли, основателя ювелирного дома Ферелли, в темно-зеленый сафьян было врезано MF, надо полагать, инициалы самого Марио, и эти инициалы заключены в тонкий золотой контур в форме сердечка. Это лишний раз подтвердило ее мысли, что дареная шкатулка содержит некий намек, но она решила, что будет правильнее не заметить его и держаться как ни в чем не бывало.
Она вынула из шкатулки те вещицы, которые принадлежали ей еще до замужества, а всё остальное, все подарки Вадима, включая три обручальных кольца и золотые часики с браслетом, украшенные бриллиантами, аккуратно разместила по бархатным гнездышкам.
Потом взяла браслет Марио и задумалась: взять его или оставить? На красновато-коричневой полированной поверхности комода браслет смотрелся изумительно: белое и розовое золото, россыпь мелких бриллиантов и сапфиров, гладкие, полированные звенья возле застёжки… Ирина накинула его на запястье, замкнула застежку и повернула к свету, любуясь игрой камней. Браслет, хоть и золотой, не был холодным, наоборот, он словно грел руку, и от него исходила некая притягательная сила; должно быть, золото и впрямь, как говорят, колдовской металл, и испускает особую энергетику… Сейчас Ирина совсем не думала о стоимости браслета, нет, при взгляде на него ей вспоминалось лицо Марио, его печальные, словно о чём-то умоляющие глаза, она как будто наяву ощущала его рядом с собой, даже вспомнила запах его туалетной воды, свежий, чуточку сладковатый и дымный… В конце концов, браслет этот — подарок ей лично, и Вадим тут не при чём! Ирина решительно отложила браслет к своим вещицам, а шкатулку захлопнула, заперла на ключик и поставила на прежнее место — в ящик комода.
Покончив с этим делом, она облокотилась на комод и опустила лицо в ладони. Словно киноплёнка в ускоренном темпе, пролетела перед её мысленным взором вся её семейная жизнь. Пять лет, целых пять лет, это много или мало? Худо-бедно, а она была замужем, и многие могли бы ей позавидовать, да что греха таить, многие и завидовали — завидовали её материальному достатку, дорогим нарядным вещам и драгоценностям, ее социальному статусу… Но завистникам было невдомек, что эта ухоженная, красиво одетая, с бриллиантами в ушах и на пальцах женщина зачастую засыпает в слезах, а бывает, и вообще не спит ночью, снедаемая горькой и незаслуженной обидой… Откуда им знать, каково это — ежедневно ощущать на себе неприязнь и откровенную ненависть, выслушивать придирки и нотации, и даже в собственном муже не находить поддержки и сочувствия, как тяжело осознавать, что в их семейном союзе нет главного — любви…
И всё же, всё же… Уйдя сейчас из этого дома, она распрощается со своим статусом замужней женщины. Впрочем, официально она по-прежнему будет женой Вадима Шацкого, но фактически — нет, она от него отказалась, ушла, и Альбина Викторовна приложит максимум усилий, костьми ляжет, чтобы не допустить её возвращения. Она ощущала себя стоящей на краю обрыва: назад дороги нет, надо прыгать, и не знаешь — то ли полетишь, как птица, раскинув руки-крылья, то ли упадешь камнем… Время уходит, и надо решаться, но… страшно. Даже слёзы на глаза навернулись…
Оторвав руки от лица, она подняла голову и посмотрела на себя в зеркало. Давно уже она не смотрела на себя в зеркало так близко и так внимательно, и вдруг сейчас, в этот напряженный момент, её взгляд словно приобрёл другой угол зрения. Большие темно-серые глаза в пушистых длинных ресницах, густые мелко-волнистые волосы темно-русого оттенка, — это досталось ей от отца. Черты лица — высокие скулы, чуть впалые щеки, пухлые, четко очерченные губы, нежная чистая, полупрозрачная кожа — от матери. Стильная стрижка от дорогого мастера, — Вадиму нравилось, когда она выглядит, как модная модель из каталога.
Но в остальном… Тени под глазами, потухший, тоскливый взгляд, устало опущенные уголки губ... На какое-то мгновение ей показалось, что из зеркала, из его неясной глубины на нее смотрит незнакомка. Неужели это она, Ирина? Невольно она протянула руку и провела пальцами по гладкой холодной поверхности стекла, и это прикосновение словно разбудило, отрезвило её. Что же ты ждёшь, сказала она самой себе, что тебе ещё надо? Что ты потеряла в этом чужом, враждебном доме, что у тебя ещё осталось здесь, что тебя держит? Муж? Только муж? Но ведь он давно стал чужим тебе, давно вас связывает только печать в паспорте, да эта комната, где вы вместе проводите ночь. Только проводите, и всё... Все разбилось вдребезги, сломалось и рассыпалось, и ты уже все решила для себя...
Она подхватила сумку с вещами, быстро вышла в прихожую, надела пальто, обула сапоги… Аккуратно закрыла дверь, зажала в ладони ключи и стала спускаться по лестнице.
Но по мере того, как Ирина спускалась вниз, шаги ее замедлялись. Разгулявшееся воображение услужливо рисовало ей коммунальные ужасы: внезапно непостижимым образом сорванный и фонтанирующий кран в ванной, лопнувшую трубу отопления, залитую кипятком квартиру, искрящие розетки, вздыбившиеся полы и обвалившуюся штукатурку… В конце концов она остановилась на площадке первого этажа и позвонила в соседскую квартиру. Дверь отворилась сразу же, словно там ждали ее звонка, и хозяйка буквально за руку втащила Ирину в коридор.
С нижними соседями Ирина всегда дружила. Мария Михайловна и Василий Петрович Ковалевы всю жизнь проработали на текстильном комбинате, он — бригадиром наладчиков текстильных машин, она — мастером в ниточном цехе. Теперь уже оба были на пенсии, дети у них выросли, завели свои семьи и жили отдельно. Василий Петрович был палочка-выручалочка для всего дома: у кого что-то сломалось, кому надо прибить полку или отремонтировать кран — все шли к Петровичу. Ирине он устанавливал ролики для белья, ремонтировал утюг. А Мария Михайловна, в свою бытность мастером, бессменно возглавляла цеховой женсовет, и проблемы молодых женщин ей были хорошо известны. По неуловимым, но прекрасно знакомым ей признакам она поняла, что в семейной жизни Ирины не все так гладко; кроме того, они были соседи, и хочешь — не хочешь, до нее доходили отголоски конфликтов, происходивших в семье Шацких. Кроме того, Ковалевы и Шацкие жили в одном доме практически с момента заселения, и за это время Мария Михайловна, или тетя Маша, как ее звали все соседи, успела хорошо изучить характер Альбины Викторовны. Поэтому она относилась к Ирине очень доброжелательно, а когда Альбина Викторовна однажды по-соседски попыталась пожаловаться ей на сноху, дала ей резкую отповедь.
Сейчас, втащив Ирину в коридор, тетя Маша насильно сняла с нее пальто и чуть не за руку повела в комнату, усадила за стол и заставила позавтракать вместе с ними. Ирина пыталась объяснить, что только хотела оставить ключи, но тетя Маша и слушать ничего не желала: сначала надо поесть, напиться кофе, а все деловые разговоры потом. За завтраком надо говорить только о приятном, потому что как день задался — так его и проведешь. Ирина, видя, что спорить бесполезно, покорно принялась за еду, и надо же, — и аппетит откуда-то появился, и настроение улучшилось…
За столом, накрытым розовой, в узорах, клеенкой, уставленным простой, но вкусной едой, Ирина успокоилась, отогрелась — и морально и физически — и почувствовала себя совсем хорошо. Петрович, сидя в массивном старомодном кресле, посмеивался в седые усы, попивал кофе из большой, с китайскими розами, чашки, а тетя Маша говорила без умолку, все рассказывала Ирине, как она готовит блинчики, какие теперь открылись чудесные магазины неподалеку, да как хорошо и славно учатся ее многочисленные внуки: у старшей дочери двое, у средней — тоже двое, у сына — один, но этот один стоит пятерых…
И только когда она своим опытным глазом определила, что Ирина достаточно пришла в себя, приступила к «делам».
— А ты, девонька, я вижу, далёконько собралась? Уйти от мужа решила? — так начала Мария Михайловна.
— Да… — Ирина смутилась, а потом решительно вздернула голову и смело посмотрела на соседку. — Решила. Вернее сказать, решилась. А как вы это поняли?
—Понять это несложно, милая моя, я-то уж вашу сестру, молодых баб, знаю до тонкости, — сказала Мария Михайловна с улыбкой. — Наконец-то решилась. А и правильно, и правильно, так и надо. Жизнь-то, ведь она вперед идет, развивается, движется, как это, Петрович, недавно ты мне говорил?..
—Развивается по спирали и вверх, — пробасил Петрович со своего места. — По законам космоса, значит.
—Ага, ага, вот-вот, все время я это забываю, по спирали и вверх, космос, — закивала тетя Маша. — Это вот правильно, должно быть развитие, должно двигаться все, а у тебя что же? Все на одном месте стоит, как есть на одном месте!
Ирина с интересом смотрела на тетю Машу — надо же, немолодая, и, в общем-то, неученая тетка, а рассуждает — дай бог всякому, мыслит прямо-таки философскими категориями…
—Ты подумай, что ты видишь, живя с ним, с Вадимом-то этим, кроме кухни да стирки да уборки? Ведь для женщины что главное — самореализация! (Слово это тетя Маша произнесла чуть не по слогам, важным, значительным тоном, видно было, что не первый раз рассуждает она на эту тему.) Женщина только тогда женщина, когда она все свои мечты, все свои желания, пусть тайные, пусть явные, но свои — претворит в жизнь. Тогда у нее и глаза светятся, и в руках все горит, и чувствует она себя человеком. Ты не думай, Ирочка, что я голословно говорю, нет. Я по опыту знаю. Вот смотри, давай возьмем меня, ну, кто я? Просто мастер в цехе была, образования у меня особо никакого и нет, но я всю жизнь прожила в самой гуще событий, можно сказать, в самом авангарде. Тогда жизнь, конечно, другая была, мы идеями жили, опять же, после войны, ох и тяжело было… Но я счастливая была, и сейчас счастливая. Почему? А потому, что жила я и сейчас живу с ним вон, с Петровичем, как у Христа за пазухой, душа в душу, жалею его, а он — меня, все, что ни делаем, все вместе, везде он мне помощник, а если надо — то и я ему помогаю. Троих детей вырастили, всем образование дали, шутка ли?.. Я в доме хозяйка, все дела сама ворочу, а если что и не доделаю, мало ли как в жизни бывает, так и ладно, никто мне за то укора не даст. А у тебя что за жизнь получается? Днем ты на работе, а домой пришла — и впряглась в ярмо. Помощи тебе никакой, одни только указания да претензии, а ты как белка в колесе, все время ты в делах, то со стиркой мечешься, то с уборкой хороводишься, а уж про базар и кухню я не говорю. И с Элей тебе досталось, когда она болела… Ведь все это, всю ее болезнь ты на своих плечах вынесла, хотя по сути, кто она тебе? Да никто! — она энергично, в три глотка, допила оставшийся кофе, поставила чашку на блюдечко и зорко взглянула на Ирину.
—Ты думаешь, никто ничего не знает про жизнь-то твою? Не-ет, милая, всем все видно, только молчат все, никому не надо, да и, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Что же тебе так пропадать-то заживо? Это ведь раньше, выйдет замуж молодуха, а свекровь и золовки рады — работница в дом пришла, вот и валят на нее всё валом, да еще и сверху пришпоривают, не ленись, мол, налегай, а ей, бедняге, и деваться некуда. Пока молодые на жильё заработают да отделятся, они из неё все соки-то повыпьют. И зря ты головой качаешь, что я, не вижу? Вон ты какая была, как только замуж-то вышла, белая да румяная, кровь с молоком, а теперь и бледненькая сделалась, и похудела как-то, да и смотришь невесело.
— Это называется энергетический вампиризм, — вдруг вставил Петрович. Ирина удивилась — ей казалось, он и не слушал воркотню своей супруги, так, дремал потихоньку в уголке, а он вдруг, потянувшись, достал с журнального столика кипу каких-то газет и протянул Ирине, — ты вот, дочка, почитай-ка, здесь все написано, один в один, это не какая-то тебе там ерундовина, это газета настоящая, «Аргументы и факты», здесь всё правду пишут. Я случайно натолкнулся, Марии вот говорю, смотри-ка, прямо про нашу Альбинку написано, точь-в-точь, а она и говорит, давай, мол, Ирочке дадим, пусть почитает.
— Да-да, именно так, я прочитала и диву далась, — подтвердила тетя Маша, согласно кивая. — И впрямь как про неё написано. Только я, получается, про это как-то раньше знала, что ли, только не понимала, что это оно и есть. Много ведь перед моими глазами девочек-то прошло, молодаечек-то, кто вот так, как ты, замуж выходит, и с родителями живёт, и не скажу, что все, но многие, очень многие так-то страдают. Ну, у нас-то тогда дело проще было, — работница заявление подает, а женсовет наш в завком представление пишет, молодым комнату в общежитии выделяют, вот у них всё и налаживается потихоньку да полегоньку, а потом, даст бог, детки нарождаются, и квартирку дают от комбината-то. А у тебя-то самой квартира есть, что ж вы там не живёте-то с Вадимом, отдельно от родителей?
— Ой, тетя Маша, не получается, — Ирина даже рукой махнула. — Я ведь так и думала, когда замуж выходила, что вот поженимся и будем жить у меня… Но Вадим ни в какую, нет и нет, мой дом здесь, и я здесь живу, а в твоей квартире жить не хочу, потому что она твоя. А ты, если здесь не хочешь, иди куда знаешь, и всё. Я сначала думала, что уйду — и он уйдет со мной, но поняла — нет, не будет этого. Мать и бабушки — они же тогда обе живы были — ни под каким видом его не отпустили бы. Ну, я подумала-подумала, и осталась. Что же я, замуж вышла, чтобы сразу развестись? Да и тяжело мне было тогда очень, одиноко, хотелось, чтобы рядом опора была, муж, семья…
— М-да-а, еще и бабушки… Ну и телок же он! — с сердцем сказала тетя Маша. — Что значит — не отпустили? Он что, ребенок малый, что ли? Сказал бы, на своем настоял, да и вся недолга!
—Ты не кипятись, Маша, — Петрович ребром ладони похлопывал по столу, словно расставлял все по местам. — Его тоже можно понять, он, должно быть, мыслит, если пойдет к жене в дом, то будет вроде как зависимый. А Ирочка ведь правильно все рассуждала, пожить надо, поосмотреться, что сразу-то сгоряча топором рубить? Это дело такое, его нельзя так решать, с кондачка.
—Зависимый? — энергично повернулась к нему его половина. Можно подумать, сейчас он независимый! Видела я сегодня, как собирались-то они, он ведь за матерью как бычок на веревочке… И раньше так было, она его, школьника, все за собой таскала, за руку вцепится и ведет, а он за ней плетется, как пришитый. Одного не отпускала никогда. С детства, видать, въелось… Ну а пожить… Вот уж пожили… сколько это получается… с девяносто первого года, сейчас девяносто шестой заканчивается…
— Пять лет, с августа шестой пошел, — грустно сказала Ирина.
— Вот, видишь, шестой год пошел, а что проку? Детей нет, жизни нет… Я к тому, — она повернулась к Ирине, — что правильно ты себе всё мыслишь, деточка. Вот возьмем сегодняшний случай — на курорт уехали… И что это за манера такая — родители отдыхать едут, женатого сына с собой тащат, а сноха дома одна остаётся… Это что за такое дело, я вас спрашиваю?
Риторический вопрос повис в воздухе. Мария Михайловна, кипя праведным гневом, налила себе из кофейника еще кофе, покачивая головой и всем своим видом показывая недовольство действиями соседей. Ирина меланхолично помешивала ложечкой в чашке, Петрович, водрузив на переносицу очки в тоненькой золотой оправе, читал про себя «Аргументы и факты». За столом возникла обстановка, которая в народе называется «белый ангел пролетел», и все сидели молча, словно боясь спугнуть тишину. Нарушил ее звонок в дверь — принесли квитанцию за кабельное телевидение.
Ирина всей душой ощущала уют и спокойствие, царившие в этом гостеприимном доме, ей до смерти не хотелось уходить, но и сидеть больше она не могла: надо было идти, да и у хозяев, должно быть, были какие-то свои дела. Она заговорила о том, для чего, собственно, и пришла — присмотреть за квартирой в её отсутствие, пока не вернется семейство Шацких.
— Да чего там смотреть? — изумилась тетя Маша. — Животных каких у них отродясь не было, цветы — и те не растут.
Ирина объяснила, что боится протечек и аварий. Ее тут же заверили, что за этим доглядят, ключи были прибраны на полочку в сервант, и Ирина, теперь уже с легким сердцем, отправилась восвояси.
Глава 4
Выйдя из подъезда, она направилась к остановке. Объёмистая дорожная сумка, вначале показавшаяся ей не особо тяжелой, с каждым шагом все больше и больше оттягивала руку, к тому же как-то ощутимо потемнело, пасмурное небо надвинулось еще ниже и даже заморосило противным мелким дождиком. Ирина решила не испытывать судьбу и, выйдя ближе к проезжей части, решительно подняла руку, останавливая машину.
Разместившись на заднем сиденье со своей сумкой, ощущая мягкое покачивание и приятное тепло, она опять погрузилась в воспоминания…
…Уютная комната казалась еще уютней от плотно задернутых штор и яркого света хрустальной люстры. Компания, сидевшая за столом, уже изрядно развеселилась — отпраздновали и старый Новый год, и уже две недели как наступивший Новый год, и в придачу Рождество — словом, все возможные праздники. Теперь застольная беседа перешла в другую плоскость — коммерческую. В этом не было ничего удивительного — мужская половина общества в большей или меньшей степени принадлежала к недавно зародившемуся и бурно развивающемуся классу предпринимателей и коммерсантов, и у них было о чем поговорить. Темы затрагивались весьма актуальные и специфические. Ирина слушала с интересом: сама она напрямую коммерции и предпринимательства не касалась, обо всем этом имела представление неясное и туманное, чисто теоретическое, и то, о чем говорилось, казалось ей занятным.
Стас Лисовский, высокий, худой, с узким бледным лицом и гладко зачёсанными рыжеватыми волосами, сидел, откинувшись, одну руку забросив за спинку стула, а пальцами другой постукивал по столу и оглядывал присутствующих водянисто-прозрачными, слегка навыкате глазами. Он возглавлял малое предприятие по производству кухонной мебели, и, судя по всему, дела его шли хорошо, но о них он особо не распространялся, а больше слушал других — Иванихина и Рожкова.
Иванихин подвизался в торгово-закупочной деятельности: завозил компьютеры, детали к ним и оргтехнику, и торговал оптом и в розницу. Рожков также занимался торговлей, только уже по другой части — его специализацией были ткани и одежда, он держал два магазина и намеревался открыть третий. Оба коммерсанта взахлеб рассказывали о своих делах, снисходительно поглядывая на Лисовского; в глубине души они считали его неудачником, но вслух этого говорить не хотели. Он также смотрел на них с толикой презрения, считая, что их купипродайство выгодно только до определенного момента, после которого неизбежно должен наступить полный крах. Тем не менее, он не спорил и внимательно слушал все, что они говорили.
Сенька Рудерман, обычно весьма разговорчивый, до поры до времени помалкивал. С полгода назад он заделался в компаньоны к своему бывшему однокласснику Игорю Розенталю. Оборотистый Розенталь состоял председателем правления одного кооператива, членом правления другого, вел бухгалтерию в третьем, и как-то так здорово сумел повернуть дела, что паи всех трех кооперативов оказались у него в руках. Ирина не знала, какую роль сыграл в этом деле Рудерман, не знала об этом и Лиля, известно было только, что Игорь с Семеном реорганизовали все три кооператива и открыли малое предприятие, в котором Игорь стал директором, а Семен — его заместителем и правой рукой. Он же взял на себя всю работу по снабжению производства сырьем и организацию сбыта. Игорь же занимался тем, что у него лучше получалось — административными вопросами, бухгалтерией, отчетностью. Кроме них двоих, в малом предприятии работала еще одна сотрудница — она занималась организацией производства и надзирала за техпроцессом, и пятеро собственно работников — эти работали на станках, изготавливали продукцию. Малое предприятие выпускало трикотаж, и не просто трикотаж, а чулочно-носочные изделия, попросту — носки, гольфы, гетры. В условиях всеобщего дефицита их производство стало золотым дном.
Еще только начав свою деятельность, Сенька как-то в разговоре обмолвился Лисовскому, что будет заниматься производством. Любопытный Лисовский приложил массу усилий, чтобы выяснить, что это за производство такое, но Сенька то ли из суеверия, то ли просто от вредности, не рассказывал ничего, и едва только Лисовский начинал говорить о Сенькиных делах, уводил разговор в сторону. Дошло до того, что Сенька в буквальном смысле стал скрываться от Лисовского, что было не особенно трудно, так как последнее время он, разъезжая по делам снабжения и сбыта, редко бывал дома.
Сейчас Лисовский, приняв этакую небрежно-ленивую позу, зорко следил за Сенькой в надежде, что тот все-таки расскажет что-то интересное и наконец-то выдаст все свои тайны. Но Сенькиным вниманием завладели Иванихин с Рожковым — завёлся разговор о поставках, о снабжении и логистике, и эта злободневная тема так увлекла всех троих, что они уже не обращали ни на кого внимания.
Ирину забавляла вся эта дискуссия, видела она прекрасно и напряженное внимание Стаса, хотя тот старался его скрыть и наивно думал, что это у него получается. Ей вообще доставляло удовольствие наблюдать за гостями, сидевшими за столом. Соня со своим Борисом — они сидели рядом — разговаривала вполголоса, и им, похоже, ни до чего не было дела, они видели и слышали только друг друга. Лиля, как хорошая хозяйка, бдительно следила, чтобы у всех всё было, вовремя приносила необходимое, вовремя убирала лишнее, и делала это так незаметно, что казалось, будто оно делается само собой. Она сидела напротив Семена, немного наискось, и когда её взгляд скользил по его мощной фигуре, обтянутой кипельно-белой рубахой с распахнутым воротом, на ее губы набегала невольная улыбка. Вообще, по всему было видно, что она, хоть и устала изрядно, довольна своим праздником. Жёны Иванихина и Рожкова, сидевшие рядом, нашли, похоже, общую тему для разговора. Они добрались до журналов «Бурда Моден» и перестали обращать внимание на своих слишком темпераментных мужей. Лишь время от времени, когда те чересчур сильно повышали голос, они лениво поворачивались в ту сторону, но потом опять возвращались к журналам, неторопливо перелистывая страницы и показывая друг другу понравившиеся модели. Жена Лисовского, под стать ему — такая же высокая, худая и бледная, с прямыми, подстриженными под каре обесцвеченными волосами, и сама вся какая-то бесцветная, как моль, напротив, внимательно следила и за разговором, и за своим мужем, но ни в какие разговоры не вступала. Она вообще весь вечер молчала, будто воды в рот набрала, и на Ирину произвела странное и неприятное впечатление.
Семён наконец так разошёлся, что начал излагать свои принципы и схемы снабжения. Иванихин и Рожков слушали его с открытыми ртами. Все трое сильно разгорячились: Сенькины смугло-румяные щеки приобрели медно-красный цвет, ворот рубашки распахнулся еще сильнее, открывая крепкую, поросшую курчавым волосом грудь, Иванихин снял пиджак, засучил рукава и распустил узел галстука. Рожков, от возбуждения размахивая руками в такт своим словам, угодил локтем в блюдо с пирогом, и Лиля сочла за лучшее переставить его на другую сторону стола. Лисовский вытянулся в струнку, изнывая от любопытства, и побледнел еще больше. В конце концов, он не выдержал:
— Да что такое вы выпускаете с вашим Розенталем? Что такое секретное, что ты молчишь, как рыба об лед? Ракеты баллистические, что ли, блин?..
Сенька вздёрнул головой, как лошадь, остановленная на всем скаку, обвёл общество глазами, спускаясь из своих эмпиреев на грешную землю, и наконец-то осознал, о чём его спрашивают…
— Какие тебе ракеты, кто сейчас ракеты купит, ты что!.. — он возмущенно всплеснул руками над столом — соседи пригнулись. — Людям пить-есть нечего, надеть нечего, голые ходят нафиг, в очередь стоят за штанами по талонам, а ты — ракеты… Кому они нужны, ракеты твои?..
— Ну почему… — примирительно сказал Рожков. — Я слыхал, ребята из военных ведомств приторговывают, и выгодно…
— Ага, оружием, — ухмыльнулся Иванихин. — В горячих точках…
— Да нет, продают всякие штучки электронные, железо… корабли на металлолом…
— Железо или цветные металлы?
— А кто это ходит голый? — томно полюбопытничала Рожкова — она уже некоторое время внимательно следила за этой перепалкой. — Где ты голых видал?
— Да навалом, — отмахнулся Сенька. — Голые, босые, голодные…
— Ну, насчет голодных это вряд ли, еда есть у всех, — кокетливо сказала Рожкова и отправила в рот кусочек балыка.
— Это у меня есть, у тебя, ну у него вот, — он кивнул на Иванихина. — А основная масса обнищала вконец. Им надо потребности удовлетворять! Вот мы и удовлетворяем…
— А в чём потребности-то, в чём? — чуть ли не простонал Лисовский.
Сенька помолчал значительно, взял двумя пальцами вилку, подержал ее на весу, склонив голову, словно прислушиваясь к чему-то, одному ему ведомому, потом аккуратно положил на стол — все это в напряжённой тишине, — и выпалил:
— В носках!
— В чем-в чем? В носках? Каких носках?
Заговорили все разом, торопясь и перебивая друг друга. Никто не мог ничего понять, а Сенька сидел, улыбаясь, довольный произведённым эффектом.
— Какие такие носки? Где ты их покупаешь? — не унимался Лисовский.
— Нигде не покупаю. Сами производим, — гордо сказал Сенька. — Мужские носки, мы сами их производим, то есть, вяжем, понимаешь ли, трикотажное производство, во как!
— Ох ты, господи, носки, — хохотнул Иванихин, — какая проза! Носки!.. Ты еще скажи — ночные колпаки!.. Ну, сколько можно заработать на каких-то там дурацких носках? То ли дело компьютеры — прогресс, научно-техническая революция… Опять же, доходный бизнес! Вот я сейчас завез партию компьютеров — хоть и желтой сборки, а качество ничуть не хуже …
И он принялся расписывать параметры завезенной партии — сколько мегов на винтах, да сколько в оперативке, да какие там материнские платы, да мониторы, да клавы… Некоторое время его ещё слушали, но потом, наскуча однообразием перечисляемых технических характеристик, потеряли интерес.
— Короче, всё с тобой ясно, — Рожков первым утратил терпение и решил вернуться к заинтересовавшей его теме. — Семён, расскажи всё-таки, что за носки?
Сенька, всю дорогу слушавший Иванихина с оттенком лёгкого презрения, теперь поглядел на него с каким-то даже сочувствием.
—Ты, Иванихин, за своим научно-техническим прогрессом дальше собственного носа не видишь, — веско сказал он. — Ну что твой компьютер — купил один раз — и всё, пользуйся, пока не надоест, или пока железка не сгорит. А носки — ты считал, сколько пар за год ты сносишь? На них постоянный спрос, круглогодичный. Опять же, компьютер твой купит только тот, у кого есть деньги, или, скажем, программист продвинутый… ну, вот, скажем, как Борис, — он выразительно кивнул в сторону будущего зятя, а тот корректно поклонился в ответ — то ли в благодарность за эпитет «продвинутый», то ли в подтверждение, что деньги у него есть. — Вот Борь, ты скажи, у тебя же есть компьютер дома?
— Да, конечно есть, — мило улыбнулся Борис и добавил ласково-снисходительно, — и малость получше, чем господа торговать изволят…
— Ну, уж не знаю, чего там лучше, — пробурчал Иванихин.
— Ваши компьютеры годятся для офиса, документы готовить, ну, что-то там по мелочи в Экселе посчитать, какую-нибудь мелкую бухгалтерию, ну и вместо пишущей машинки, — все так же мило улыбаясь, сказал Борис, — но серьёзную работу они не потянут.
— Ну вот! — шумно обрадовался Семён. — А я что говорю?.. Он же классный программист, ему хороший компьютер как воздух нужен, это его основной инструмент, а ты что подсовываешь? Какие-то лайбы!.. Ну, купят у тебя какие-нибудь фирмы, поставят у себя в офисе, будут на них письма друг другу писать или в тетрис играть вместо работы… А основная масса? Народ? Им сейчас не до компьютеров, им бы только свое насущное получить… Видано ли дело — на семьдесят четвертом году революции продукты по карточкам!.. Мыло, порошок стиральный — по талонам! Я уж не говорю за сахар, мясо и масло… Во как! А ты говоришь — носки… Да нам с Игорем за тои носки люди еще в ножки поклонятся, спасибо говорить будут… Мы ещё всю страну обуем…
- Ага, вы с этим Игорем, как уж его там по батюшке, точно всех обуете, — ехидно встрял Лисовский. Все так и покатились со смеху.
Это раззадорило Семёна еще больше.
— Да, обуем, — выкрикнул он, неожиданно срываясь на фальцет. — О нас еще весь Союз услышит!
От возбуждения Семён так размахался руками, что зацепил злополучное блюдо с пирогом — куски разлетелись по всему столу, попали в какой-то соус, а один шмякнулся прямо на тарелку к жене Лисовского, которая как раз примерялась откусить от бутерброда с икрой. От неожиданности она вздрогнула и чуть не выронила драгоценный бутерброд. Лилька, увидев неистовство своего благоверного, молниеносно выхватила у него из-под носа бутылку «Метаксы» и фужер на тонкой высокой ножке и переставила всё это от греха подальше — вне зоны досягаемости Сенькиных длинных рук.
— Ну-у, и разошёлся, и расходился, — проворчала она, усаживаясь на место. — Кто ж спорит, и обуете, и оденете, с вас станется…
К слову сказать, фирма «Розенталь» действительно заполонила своими носками весь рынок. Извечный советский дефицит чулочно-носочной продукции был с избытком перекрыт новорождённым детищем рыночной экономики, розенталевские носки заняли собой опустелые полки в магазинах. В каждой лавке, в каждом киоске «Союзпечати», в каждой стеклянной остановочной будке, торгующей сигаретами, спичками, турецкими жвачками и компакт-кассетами с блатными песнями, громко именуемыми «тюремным шансоном», красовались стопы и вороха разнопёстрых мужских носков с вывязанной на паголенке надписью «ROSENTALL». Изготовленные из рыхлых нитей некачественного прядения, самых невероятных и несочетаемых оттенков — хаки с ярко-красным, ядовито-зелёного с ярко-синим, кислотно-розового с грязно-коричневым, со спущенными петлями и кривыми пятками, эти носки были верхом безвкусицы, но всё же это были носки, и их покупали, носили, их дарили мужчинам на 23 февраля, и радовались, что их просто можно свободно купить…
К носкам позже добавились гольфы, шарфы, свитера и шапки «петушком» — такие же безвкусно-узорчатые, украшенные непонятной символикой, но и их покупали… Сенька оказался прав — измученные дефицитом люди радовались и такому ширпотребу…
И долго еще после того, как основатели и соучредители фирмы «Розенталь», собрав обильную жатву на родных землях, отбыли в земли заморские (Семён, поразмыслив, решил не испытывать судьбу, и вместо Израиля, где так нетерпеливо дожидались его родители, уехал в Штаты, в Балтимор, где к тому времени уже прочно обосновался Борис с Соней, а Игорь, после недолгих раздумий, отправился в Чикаго), палатки, ларьки, всевозможные лабазы и приземистые магазинчики, украшенные фирменной вывеской «ROSENTALL», приятно оживляли однообразный городской пейзаж, пока их не снесли за ненадобностью и не прибрали к рукам другие предприниматели…
Когда усталые и отяжелевшие от обильной еды гости тронулись по домам, совсем уж завечерело. Ирина тоже было засобиралась, но Лиля, а следом за ней и Семен категорически воспротивились. Темно, поздно, страшно, с прочими гостями ей совершенно не по дороге, а транспорт уже не ходит, и неизвестно еще, куда завезет такси, времена-то какие пошли… Ирина хоть и возражала, что транспорта навалом, и добраться до дому ей не проблема, но в глубине души ей и самой не хотелось ехать домой, в пустую квартиру, где можно было от тишины оглохнуть… Она осталась.
Вдвоем с повеселевшей Лилей они приступили к уборке, а Сенька уже притащил подносы и начал складывать на них всю грязную посуду — «нет-нет, девочки, я сам соберу, сам отнесу, вы только помойте, а отнесу я сам…» — как вдруг из Сониной комнаты появился Борис и решительным шагом вошел в зал. За ним выскочила Соня, она дергала его за руку и, как видно, хотела остановить, но он только отмахивался… И Рудерманы, и Ирина недоуменно вытаращились на эту пару — все были уверены, что Борис ушёл вместе с гостями, и теперь его появление стало большой неожиданностью. Борис остановился посреди зала, худой, высокий, с черными встрепанными кудрями, обвел взглядом всех троих и повернулся к Лиле.
— Ну, в общем, так, — начал он.
— Боря! — Соня опять подскочила к нему, схватила за руку, голос ее сорвался почти до писка. — Боря!
— Помолчи, — он отвел ее руку. — Короче, я Соню люблю, и она тоже… Мы хотим пожениться, а если вы будете возражать… — Он скользнул взглядом по Ирине — она здесь была вроде как посторонняя, — и решительно закончил, — фактически она моя жена, и я просто заберу ее отсюда, и все.
На мгновение повисла гробовая тишина. Борис стоял, сжав кулаки и весь напрягшись, ожидая, что будет, и готовый биться до конца, Соня отвернулась и закрыла лицо руками, Лиля переглянулась с Ириной и у обеих приоткрылись рты, а Семен… Семен несколько времени стоял молча, не шелохнувшись, осознавая услышанное, а потом весь расплылся в улыбке, шагнул к Борису и принялся его обнимать, тискать и хлопать по спине.
— Ну, ты даешь, парень, ну ты молодец, — бормотал он. — Ну, ты молоток…
Но Лиля, с ее практическим подходом к делу, восприняла происходящее по-своему:
— Погоди-ка, погоди-ка, — она решительно вытянула Бориса из объятий мужа и развернула к себе, — ты сказал, фактически жена, а это когда ж ты успел? Уж не сейчас ли?
Борис заметно смутился. Он, видимо, ожидал чего угодно, но не такой реакции, какую проявил Семен, и теперь, судя по всему, пожалел о своей поспешности. Но он все же справился со смущением и гордо поднял голову.
— Нет, Лилия Михайловна, не сейчас. Я говорил Соне, что надо обязательно сказать вам, но она не хотела, потому что думала, вы будете против… В общем, дело еще в том, что…
Коротко, в двух словах, Борис объяснил ситуацию: он выиграл грин-карту, а чтобы оформлять её, надо ехать в Москву, при этом если он хочет, а он, конечно же, хочет, чтобы Соня ехала с ним в Штаты в качестве жены, то регистрировать брак надо сейчас, и как можно скорее. Теперь Семен сориентировался гораздо быстрее жены, тут же обсудил с Борисом деловую сторону, хотел даже звонить кому-то из знакомых, дабы посодействовать с регистрацией брака, но спохватился — время было уже позднее.
День заканчивался бурно, но счастливо. Умиротворенная Соня, хлюпая носом — расплакалась все-таки, теперь уже от счастья, — проводила Бориса и ушла спать. Лиля кое-как уговорила своего благоверного отправиться в постель — его на радостях распирало отметить событие.
Вдвоем с Ириной они перемывали и убирали посуду, а заодно перемывали косточки ушедшим гостям. В основном, это касалось четы Лисовских, по большей части, жены — она какими-то сложными, окольными путями приходилась родней двоюродной сестре Сенькиной матери, и, должно быть, именно поэтому чрезвычайно раздражала Лилю. Впрочем, она сообщила Ирине много нового и интересного про Рожковых и Иванихиных, но жена Лисовского оказалась поистине неисчерпаемой темой для разговора (при этом про Бориса они не говорили вовсе, даже и не вспоминали, будто его и нет). Дело в том, что жена Лисовского, Лиза, то ли по глупости, то ли, наоборот, от великого ума, в письмах к родственнице сообщала мельчайшие подробности жизни семейства Рудерманов, какие только могла узнать, а то, что не могла узнать, додумывала сама. Родственница, соответственно, охотно делилась информацией с кузиной. Поскольку Лиза Лисовская предпочитала всё излагать в своей интерпретации и по большей части в намёках, а её израильская родня не всегда понимала, что имелось в виду, но обладала не менее креативным воображением, можно было представить, какого рода сведения доходили до Лилькиной свекрови. Сопоставляя письма сына и невестки с полученными разведданными, импульсивная Софья Савельевна начинала рвать и метать, и донимала Рудерманов письмами и звонками с заявлениями типа «я так и знала, что так и будет» и требованием «честно рассказать всю правду, как бы она ни была горька».
—Ты понимаешь, достала она меня, — говорила Лилька, перетирая и раскладывая по стопкам тарелки. — Раздражает это всё безумно, ведь глупости кромешные… Сенька, ему всё равно, он прочитает и отмахнется, — ай, ладно! — а я нет, я не могу…Я переживаю, сажусь писать письмо, пишу на десять страниц, потом начинаю звонить… кучу денег на эти звонки трачу… Она вроде бы успокаивается, а потом эта кикимора опять ей что-нибудь такое подкинет — и давай все по новой…
— Да что ж такое она пишет, что они так нервничают?
— Ой, не волнуйся, найдёт, что написать. У нее как фантазия разыграется, так я тебя умоляю… Написала же, что Семён дома не ночует, и вообще к другой ушёл, а я с ребёнком по подземным переходам побираюсь…
— Чего?
— Вот и я тоже думала — чего… Сначала не могла понять, откуда что берётся, а потом Лёва с Маней (Сенькин брат с женой) пошли, разобрались, в чем там дело… Как только эта Розалия к ним в гости заявится, так и начинается… Они к ней поехали, поприжали малость, она и призналась, что с Лизкой переписывается, а та ей то одно, то другое про нас пишет. Я, говорит, сама-то сомневаюсь, что это всё правда, но как не сказать? Опять же, из лучших побуждений… Ну, Лёва ей сказал, что самым лучшим побуждением было бы забыть дорогу к его матери, а она в слёзы: видите ли, ей и так тоскливо одной, да еще последнего общения лишают, мол, у нее кроме Софы нет никого…
— Но послушай, как же так? Ведь она сегодня у вас была, за столом сидела…Вы же их принимаете как друзей… Почему же…
— Почему-почему, — перебила Лиля. — Таки ты у меня это спрашиваешь — почему? Говорила я с ней, с Лизкой этой, спросила, зачем она всё это делает, а она ухмыляется и говорит: а что, мол, это неправда? Сеня твой месяц домой глаз не казал, это что — он дома живёт? И тебя я с Маечкой в переходе видела, где музыканты на скрипке играли, что ты там делала?.. Я ей пыталась растолковать, что Сеня месяц по командировкам мотался, сбыт налаживал, в Прибалтику ездил за сырьём, а мы с Маечкой в подземном переходе просто остановились послушать, как они играют, потом деньги им в футляр положили… Жалко их, скрипачей, кому ж сейчас музыка нужна?..
— А она что? — нетерпеливо спросила Ирина — беспардонность Лисовской её сильно задела.
— А она… Она засмеялась опять, так, знаешь, по-глупому как-то захихикала, и сказала, что я могу говорить всё, что угодно, вроде как делаю хорошую мину при плохой игре, а у нее на всё свои взгляды… Вообще говоря, по-моему, она немного того…
— Чего — того?
— Ну… не совсем адекватная девушка… с присвистом, короче.
Ирина всплеснула руками и уставилась на подругу с изумлением. Вот те на! — Стас Лисовский, такой изысканный, такой утонченный и высокомерный, словечка в простоте не скажет, а жена — ненормальная, умом тронулась?
Потом, впоследствии, оказалось, что Лилька была права в своих предположениях касательно состояния ума Лизы, но это было много позже, а пока… Пока, к двенадцати часам дом Рудерманов затих — все угомонились и улеглись спать.
Лиля постелила Ирине на диване в зале. Ирина думала, что заснёт, как только голова коснется подушки, — так она устала, но когда погас свет, и она, скользнув под одеяло, закрыла глаза, оказалось, что сон не идёт к ней. Часы в кухне глухо отбили четверть, и еще одну, а Ирина всё ворочалась с боку на бок на своём диване. Сна не было ни в одном глазу, со всех сторон ее обступали непонятные звуки… Из коридора (слава богу, дверь закрыта!) слышалось глухое бормотанье, за стеной кто-то невнятно говорил нараспев, то ли молитвы читал, то ли стихи, откуда-то сверху будто бы доносился тоненький плач… Паркет то и дело самопроизвольно поскрипывал и щелкал, казалось, что кто-то тяжёлый и грузный осторожно, стараясь не шуметь, шагает, подкрадывается… Ирина в ужасе накрылась одеялом с головой, но так было ещё хуже — и душно, и ничего не видно. Она сдвинула одеяло, прислушалась, почти не дыша… Шумела вода в трубах, с улицы донёсся разбойничий свист, и кто-то пробежал внизу, под окнами… Ирина вся похолодела, съёжившись под своим одеялом. Ещё немного, и она потащилась бы в спальню к Лильке, но детский забытый страх (вот сейчас встану, а кто-то в темноте, из-под кровати, ка-ак за ногу схватит!) не давал ей встать с постели… Совсем измученная, она уснула только во втором часу ночи…
Разбудил Ирину внутренний толчок, та пружина, которая живёт в каждом из нас, кто привык подниматься каждое утро по будильнику, и не дает поспать подольше даже в выходной. Некоторое время она обводила глазами комнату, соображая, где находится, но потом уловила слабое звяканье посуды, журчанье воды, и поняла, что кто-то возится на кухне, а она лежит на диване в зале у подруги.
На кухне хозяйничала Соня — вскипятила чайник, поставила на стол банку с растворимым кофе, вынула из холодильника вчерашние салаты, мясные деликатесы, жареную курицу…
Ирина подсела к столу, приняла из рук Сони чашку кофе, положила сахар, размешала, отхлебнула… Одного взгляда на стол, уставленный едой, ей было достаточно, чтобы понять, что есть ей не хочется. Для приличия она вяло пожевала ломтик сырокопченой колбасы, отломила кусочек пирога, да так и оставила его на тарелке, и только пила кофе маленькими глоточками.
Соня смотрела на нее сочувственно.
— Не выспалась?
— Да, что-то с вечера никак заснуть не могла…
— А-а-а, это я знаю, почему… Это у людей, которые ведут правильный образ жизни, ну, вовремя ложатся, вовремя встают, и всё такое, у них организм настроен на определенный ритм, а когда они с этого ритма сбиваются, то чувствуют себя больными и разбитыми. Вчера ты, получается, перетерпела своё время, когда спать должна была лечь, а теперь уже всё, — Соня выразительно щелкнула пальцами, — из ритма выбилась, и всё у тебя не так идёт. Организм никак перестроиться не может, потому что у нас внутри есть такие часы, биоритм называется, вот они-то и дают сбой. А вообще, самое продуктивное время сна — с десяти до двенадцати часов ночи.
— Что значит — продуктивное? — не поняла Ирина, механически помешивая в чашке ложечкой.
— То и значит, что если человек в это время спать ложится, в десять часов то есть, то он отдыхает за эти два часа так, как если бы за всю ночь… А вообще, я читала, был поставлен опыт, если человека лишить часов, чтобы он ориентировался по собственным ощущениям, то есть по внутренним своим часам, то получается, что у него в сутках двадцать пять часов. Из этого следует, что человечество имеет внеземное происхождение, и планета, с которой люди родом, вращается медленнее, чем Земля… Короче, мы произошли от пришельцев, представляешь?
— Ну и что? — со вздохом спросила Ирина.
— А то, что вся теория Дарвина — это просто за уши притянуто. Ну, сказать по правде, я даже рада этому — не очень-то хочется иметь в предках этих противных обезьян…
— Ты так говоришь, как будто они каждый день являются к тебе домой, и претендуют на родство…
— Нет, конечно, но все равно… противно… Представляешь, волосатые, хвостатые, все время ищутся, рожи строят — и это мои предки?..
— Ну не совсем предки — они же в людей не превращаются…
— Ой, неважно… Факт тот, что Дарвин со своей теорией происхождения видов терпит поражение. Значит, автоматически, на первый план выступает божественное происхождение человека…
— Только что говорила — от пришельцев…
— Ну, это одно и то же. А вот еще я читала — есть такой древний город, Аркаим…
Ирина слушала невнимательно. У Сони был пунктик — уфология, спиритизм, магия, экстрасенсорика, — все непонятное, непознанное, всякого рода необычные явления тянули её, как магнитом, благо информация обо всех этих вещах хлынула широким потоком. Свежий ветер перестройки повыдувал из умов советских людей замшелые догмы материалистического восприятия окружающего мира, а обширные пустоты, образовавшиеся вследствие такой радикальной чистки, надо было чем-то заполнять… Теперь в институтах не учили три семестра подряд историю КПСС, ее заменила история религии, а вместо политэкономии появился модный западный предмет — экономикс. Марксистско-ленинской философии, диамату и истмату пришли на смену теории Аристотеля, Платона и Франциска Ассизского. Студенты мучились ужасно: старые издания Academia 1933 года, где можно было бы почерпнуть информацию, были сданы в макулатуру при очередной чистке библиотечных фондов, новых учебных пособий, отпечатанных чуть ли не кустарным способом на сероватой газетной бумаге, на всех не хватало… Соня частенько бродила по книжным рядам в поисках потребной литературы, а заодно покупала массу книг по интересующей тематике — Луизу Хей, Кастанеду, даже какие-то справочники экстрасенса и «Магию» Папюса… Когда успевала она прочитывать все эти книги, да еще усваивать прочитанное — для Ирины это было загадкой, но факт оставался фактом — сведения сыпались из неё как горох из порванного мешка… В конце концов Ирина не выдержала:
— Ладно, Сонечка, ты мне это всё потом расскажешь, в другой раз… Мне на работу надо, я собираться буду.
— Да ты же толком ничего не поела, — всполошилась Соня. — Возьми хоть с собой, на работе покушаешь…
Она молниеносно завернула несколько свертков и насильно заставила Ирину положить пакет в сумку.
Лиля еще не вставала. Ирина припудрила лицо, немного подкрасилась — румяна, помада, — надела пальто, и, распрощавшись с Соней, вышла из квартиры. Она чувствовала себя не в своей тарелке, никак не могла сосредоточиться, и, наверное, поэтому не обратила внимания, что в подъезде очень холодно. Но, когда распахнула дверь и шагнула на улицу, то от неожиданности остановилась — все вокруг было засыпано снегом. Скамейки, столик для доминошников, живая изгородь, гаражи и сарайчики вдоль стены — всё, всё покрывал толстый снежный ковёр, и снег продолжал падать — крупные хлопья так и сыпались с низко надвинувшегося неба. От подъезда в сторону подворотни тянулась цепочка свежих следов — крупных, явно мужских, уже наливающихся влажной синевой. Еще несколько цепочек следов поменьше, очевидно, женских, снег уже наполовину засыпал…
Ирина решительно захлопнула дверь подъезда и торопливо зашагала к арке — на улицу. Тонкие итальянские сапожки на поролоне совсем не подходили к такой погоде, и ноги у нее моментально замерзли. Она старалась попадать в уже протоптанные следы и ругала себя за беспечность — зачем не удосужилась послушать прогноз по радио? С каждым шагом она все больше и больше убеждалась, что замерзает: костюм из скользкого искусственного шелка неприятно холодил кожу, демисезонное пальто ничуть не грело, а наоборот, словно отставало от тела, и под него так и задувало холодом, фетровая шляпа была больше украшением, чем полноценным головным убором… Она недоумевала, каким образом получилось так, что она не заметила снега, но потом сообразила, что с утра не выглядывала на улицу: занавеси в комнате были задернуты, а на кухне матовые, с узорами оконные стекла дневной свет пропускали хорошо, но увидеть, что на улице творится, сквозь них было невозможно…
Когда Ирина подошла к остановке, ее уже ощутимо знобило, а стоило остановиться — начало бить крупной дрожью, так что даже зубы застучали, и она никак не могла сдержаться.
На остановке было черно от народа. Шустрые студенты штурмовали маршрутки, набивались сверх всякой меры и согласны были сидеть хоть друг у друга на коленях, лишь бы ехать. Деловой люд с озабоченным выражением лица ломился в автобусные двери, помогая себе жесткими ребрами «дипломатов»… Положение усугублялось еще и тем, что весь электрический транспорт стоял — длинная вереница трамваев, протянувшаяся вдаль по улице, застывшие здесь и там троллейбусы, нахохлившиеся под снежными шапками… Как видно, неожиданный снегопад нарушил электроснабжение, и когда оно могло возобновиться, известно было одному господу богу…
Ирина поняла, что на общественный транспорт сегодня надеяться нечего, и решила остановить такси. Она шагнула с высокой платформы остановки вниз, на проезжую часть, и от неожиданности невольно охнула: ноги провалились в рыхлый снег по щиколотку.
Первая попытка оказалась неудачной: водителю было не по пути, и на заднее сиденье с размаху плюхнулся толстый мужик в тёмно-синем китайском пуховике и меховой шапке, с портфелем в обнимку.
Ирина пыталась остановить машину, вяло взмахивая рукой, но водители проезжали мимо, не останавливаясь. Она уже совсем замёрзла и отчаялась, и почему-то из головы не выходил тот мужик в пуховике: такому пузану только пуховики и носить, он в нём на колобок похож… Когда белая «Тойота», вильнув с проезжей части на обочину, остановилась возле неё, она даже не сразу сообразила, что нужно подойти… Водитель сам открыл дверцу, Ирина наклонилась, и буквально влетела в машину от сильного толчка сзади. Как оказалось, объёмистая и вульгарно накрашенная тетка в полушубке ринулась с остановки к машине, но поскользнулась на снегу и с налёту протаранила её. Ничуть не смутившись, тетка уцепилась за ручку дверцы и, отпихивая Ирину дублёным боком в рыжих пятнах, принялась выкрикивать, куда ей ехать. Водитель что-то сказал ей в ответ, видимо, весьма нелицеприятное, потому что она, замолкнув, отпрянула, как от удара, ненавистно взглянула на Ирину и, отойдя в сторону, разразилась гневной тирадой.
— Девушка, садитесь же…
Бархатистый баритон водителя, с какими-то смешливыми интонациями, словно подтолкнул Ирину. Она механически села на переднее сиденье, вытянула застывшие ноги, захлопнула дверцу, и в следующее мгновение ощутила, как со всех сторон её охватывает тепло: теплом дуло по коленям, теплая волна наплывала сзади, согревая затылок, струя теплого воздуха пахнула в лицо…. Даже спинка сиденья, обтянутая серым велюром, была тёплой — она почувствовала это сквозь тонкий драп пальто. Ирина невольно прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и постепенно приходя в себя.
Водитель осторожно тронул с места, медленно выезжая на дорогу и вливаясь в общий поток. Искоса он посматривал на Ирину, она уловила его взгляд, в котором смешалась жалость, любопытство, и что-то ещё, заставившее ее насторожиться… Но в следующий момент это мгновенно промелькнувшее ощущение тревоги исчезло, осталось только чувство защищенности. И впрямь, в машине, в закрытом, отгороженном от всего сущего мирке было так приятно, так комфортно и респектабельно, что она окончательно успокоилась и откинулась на спинку сиденья.
— Куда едем?
Этот вопрос водителя вывел её из сладостного оцепенения. Действительно, надо было определиться с маршрутом. Сначала Ирина намеревалась ехать на работу, но потом представила, как вечером будет добираться домой — в промокших сапогах, в этом легком драповом пальтеце, да еще вечером захолодает… Она решила заехать домой — переодеться, и только потом отправляться на работу, хотя бы даже и с опозданием. Да и всё равно сегодня почти все опоздают, подумалось ей, так что невелика беда.
Водитель пожал плечами, то ли выражая таким образом согласие, то ли давая понять, что ему абсолютно все равно, куда везти свою пассажирку. Он был молчалив, и в его молчании чувствовалась этакая уверенная солидность. Видно было, что он знает себе цену, и лишний раз суетиться не будет. Он довез её до дому, и когда она выходила из машины, спросил как бы между прочим:
— Вы скоро?
— Да, я пять минут, — быстро ответила она и торопливо вошла в подъезд.
Дома, стаскивая с себя костюм и натягивая теплое вязаное платье из ангоры, она всё вспоминала его вопрос и тон, каким он был задан — что-то задушевно-интимное было в нем, как будто они давно были знакомы и говорили о чем-то таком, что было близко и понятно обоим. Она обула теплые сапоги, надела зимнее пальто с пушистым меховым воротником — светло-кремовое, в елочку, — меховую шапку, подхватила сумку и выбежала на улицу. После полутьмы подъезда белизна снега ударила в глаза, и она не сразу поняла, что ее возница уже успел развернуться и поставил машину так, чтобы не мешать выезжать другим, а сам протирает лобовое стекло. Увидев её, он тут же сел в машину и призывно открыл дверцу с пассажирской стороны. Она сказала, куда ехать, и машина тронулась. Дорогой Ирина рассмотрела его украдкой, ловя на себе ответные взгляды. Он был крупный, широкоплечий, грузный, но не неповоротливый; густые темные волосы чуть заметно вились. Лицом он слегка напоминал тележурналиста Любимова из программы «Взгляд», и чем-то неуловимо был похож на молодого Ширвиндта. Темные глаза в густых ресницах смотрели пристально и как-то иронично, чувствовалось, что он изрядный циник, но старается не афишировать это. Ирину он одновременно и притягивал, и отталкивал; она вообще впервые столкнулась с подобным типом мужчины и чувствовала себя несколько неуверенно.
— Между прочим, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги, — я совсем упустил из виду одну важную вещь. Я не представился. Меня зовут Вадим.
— Очень приятно, — ответила она, несколько удивляясь серьезности его тона. — А меня Ирина.
— Рад познакомиться, — церемонно кивнул он.
Он подвез ее точно к тому месту, которое она указала, и спросил, кивнув на здание:
— И что же, вы здесь работаете?
— Да.
— Понятно.
Ирина попыталась расплатиться с ним, но он категорически отказался от денег, и при этом как-то так посмотрел на нее, что ей стало неловко…
…Воспоминания проносились у нее в голове очень быстро, словно кино в ускоренном темпе. Задумавшись о своём, она и не заметила, как промелькнула дорога, и очнулась только тогда, когда водитель окликнул её.
Выйдя из машины со своими пожитками, Ирина торопливо вошла в подъезд и захлопнула дверь. Дождь уже перешел в мокрый снег, на улице становилось все холоднее. По звукам, доносившимся сверху — шарканью, шуршанью, — она поняла, что на лестнице кто-то есть, и её появление не останется незамеченным. Ну что ж…
На площадке второго этажа наводила чистоту Елизавета Францевна — соседка из квартиры этажом ниже Ирины. Площадка и лестница уже были убраны, веник, щетка с тряпкой и совок стояли в уголке, а Елизавета Францевна протирала нараспашку открытую дверь в квартиру. Вкусный, необычайно приятный запах разносился по площадке.
— Здравствуйте, тетя Лиза, — поздоровалась Ирина, обращаясь к ней так, как привыкла с детства — она знала её, сколько себя помнила.
Елизавете Францевне Барвихиной шёл уже семьдесят третий год, но никто ей этого возраста не давал — выглядела она очень моложаво, фигуру имела стройную и подтянутую. На любопытные расспросы, как она умудряется так хорошо выглядеть, она с улыбкой отвечала, что надо просто следить за собой и заниматься спортом, и действительно — она регулярно плавала в бассейне, много гуляла пешком, летом каталась на велосипеде. Ее большие, светло-серые с зеленоватым оттенком, глаза всегда сияли, свежее, почти без морщин, энергичное лицо было ясно и приветливо; волосы, хоть и поседевшие, но все еще густые и пышные, она поднимала наверх, укладывая в прическу, открывающую уши и подчеркивающую идеальный овал лица, и стройную шею.
По профессии врач-офтальмолог, Елизавета Францевна долгое время, уже и выйдя на пенсию, работала в больнице, а ее муж, ныне покойный Константин Алексеевич Барвихин, доктор исторических наук, профессор, преподавал историю в университете. Двое их сыновей имели свои семьи и жили отдельно, а с приходом перестройки вообще уехали за границу: старший, Антон, в Бельгию — он преподавал в университете физическую химию, а младший, Юрий, в Австралию, в Сидней, где он работал в крупной страховой фирме. Сейчас Елизавета Францевна оставила работу и, как она говорила, «занималась собой». Раз в год она ездила к кому-то из сыновей — повидаться, проведать внуков, но остаться насовсем не хотела: она считала, что чем дальше, тем роднее, и неизвестно еще, как в дальнейшем сложатся отношения с тем сыном, к которому она переедет, а главное, как к этому отнесётся невестка…
— А, Ирочка, здравствуй, дорогая, — приветливо ответила Елизавета Францевна. — С праздником тебя наступающим! Непременно жду тебя к ужину. — Она окинула Ирину внимательным взором и продолжала: — Вижу я, возвращаешься в родные пенаты?..
Ирина оторопело уставилась на нее — второй человек за сегодняшнее утро сказал ей одно и то же. Помедлив, она сказала:
— За поздравление и приглашение спасибо, только что за праздник? И почему вы решили, что я возвращаюсь… в родные пенаты?
— Ну как же, сегодня ведь двадцать четвертое декабря, Рождественский сочельник. С утра у меня был знак — придет кто-то, кого приглашу на ужин, вот ты и пришла. Ну а насчет того, что возвращаешься — не знаю, просто так сказала, и, видно, в точку попала.
— Рождественский сочельник? - недоуменно переспросила Ирина. - А, ну да, это же католический... - Она помедлила и сказала решительно: - Да, так и есть. Возвращаюсь, тетя Лиза. И на ужин приду с удовольствием. У вас, как видно, сегодня что-то особенное?
— Особенного ничего нет, а просто я пеку пирог с мясом и капустой, чувствуешь, пахнет печеным? Ну, кое-что еще приготовлю, и обязательно карпа по-польски, в соусе с чесноком… Карп у поляков на Рождество — это традиционное блюдо. Так что ты уж приходи обязательно!
— Да-да, конечно…
Ирина поднялась к себе, и только когда уже вошла в квартиру и захлопнула дверь, подумала: «И почему не спросила я у неё, какой такой был ей знак? И причем тут поляки?» Некоторое время эта мысль еще занимала её, но потом она решила, что может поговорить об этом за ужином, а пока что надо было приниматься за домашние дела.
Глава 5
Прежде всего, Ирина взялась наводить порядок в спальне. После смерти матери она избегала заходить туда — слишком много было воспоминаний, щемило сердце, и сразу подступали слезы. Теперь, когда прошло столько времени, было уже легче, и Ирина решила перейти сюда из своей комнаты. Опять же — почему так решила, она не знала, просто заранее обдумывая свою новую жизнь, она себя иначе как в спальне не представляла.
Квартира у Ирины, несмотря на то, что она здесь не жила, была очень ухоженная, к тому же летом она сделала косметический ремонт — бригада рабочих побелила потолки, переклеила обои, заново покрыла лаком двери и оконные рамы из канадского ясеня. На лоджии настелили новые полы, выровняли и оклеили виниловыми обоями стены и поставили пластиковые стеклопакеты. Сейчас ей надо было просто немного прибраться.
Она бодро взялась за работу: повесила новые занавески — давно уже приготовила их, — заново застелила постели свежим бельем, взбила подушки, аккуратно расправила на кроватях одеяла из лебяжьего пуха и новое, нарядно выстеганное покрывало. Потом в ход пошел пылесос, влажные тряпки, средство для ухода за мебелью, распространявшее приятный аромат воска и лимона… Вскоре спальня, освежённая, обновлённая, засияла, несмотря на пасмурный день, а Ирина перешла в зал.
Здесь работы было больше — надо было навести порядок в горках с посудой, разобраться с книгами, натереть мебель. Лариса Константиновна обожала красивую посуду и книги, подписные издания, а Валентин Иванович собирал исторические романы, военные мемуары и художественные альбомы и каталоги — роскошные издания с репродукциями полотен из картинных галерей и известных музеев. Ирина начала с посуды, потом занялась книгами. Прикасаясь к разноцветным и разноформатным томикам, она испытывала ни с чем не сравнимое удовольствие — словно общалась с хорошим, испытанным, верным другом, и настроение, сильно подпорченное утром, постепенно поднялось. Когда последние книги нашли себе место на полках, её душевное состояние стало таким, каким оно не было уже много-много месяцев — полностью уравновешенным и умиротворённым. Беспричинная радость переполняла её. Она энергично принялась натирать мебель, любуясь блеском полировки, потом забралась на стремянку и протёрла все хрустальные подвески и шарики на люстре. Привычная домашняя работа не тяготила её — наоборот, она делала всё с удовольствием, не замечая усталости.
Покончив с залом, она перешла в свою бывшую комнату, но здесь всё и так было в идеальном порядке, и она только вытерла пыль и пропылесосила книжные полки. В средней комнате — кабинете — тоже особо не требовалась уборка, здесь Ирина прошлась пылесосом по книжным полкам, занимающим одну стену от пола до потолка и навела порядок на письменном столе. Стол этот, антикварный, в стиле ампир, был куплен Ларисой Константиновной в какой-то комиссионке и выглядел он тогда очень непрезентабельно. Пришлось искать мастера-краснодеревщика, который сумел восстановить и отполировать вещь так, чтобы ничего не испортить. Потом оказалось, что к столу требуется кресло, подходящее по стилю, а еще надо подобрать соответствующие занавеси, настольную лампу и ковер на полу, поменять люстру и переклеить обои... Но когда все было подобрано и сделано, и стол поместился на свое место у окна, а кресло, резное, с изогнутыми подлокотниками, обитое темно-голубым плотным шелком в букетиках, встало к нему, комната преобразилась. Ампирный стол создавал особую атмосферу, работать за ним было и удобно, и приятно, а комната действительно смотрелась как кабинет.
Лариса Константиновна вообще обладала замечательным чутьем и вкусом во всем, что касалось мебели и обстановки в целом, её умение оформить интерьер было непревзойденным, и поэтому именно ей всегда поручалось подбирать коллекции мебели для выставок. Разумеется, она имела возможность выбрать мебель для себя, и, не задумываясь, меняла её, если видела более стильные и качественные образцы. Ирине передался вкус матери, и она по достоинству ценила и белорусскую спальню, и финскую «жилую комнату», и югославский кухонный гарнитур, и все те отдельные предметы мебели, какими была обставлена квартира. Всё здесь — и мебель, и ковры на стенах и на полу, люстры и посуда, занавеси и гардины, декоративные вазы и картины — было подобрано со вкусом и с любовью и невольно напоминало Ирине о счастливых временах детства, о теплом и уютном доме, полном любви и безмятежного счастья. Убирая в комнатах, расставляя книги и посуду, прикасаясь к отцовским любимым «Дрезденской галерее», «Эрмитажу» и «Лувру», Ирина почти физически ощущала связь с родителями, так безвременно ушедшими от неё и всё же словно продолжавшими жить во всех окружающих предметах. Чего бы она ни касалась, за что бы ни бралась — всё, буквально всё напоминало ей об отце и матери. Вот кресло-качалка — в ней любила сидеть с шитьем или вязаньем мама, вот книжные полки в кабинете — они с любовью и старанием сделаны отцом, и на деревянной некрашеной поверхности сохранились следы шкурки и напильника там, где он снимал занозы и шероховатости. Вот горки с посудой — фарфор привозила мать из Ленинграда, и, вынимая его из коробки, стряхивая соломинки упаковки, говорила Ирине:
—Вот, Ирочка, посмотри, какая прелесть, какой рисунок, какая форма — настоящий Ломоносовский фарфор… А белизна какая! Только в Ленинграде могут сделать такое чудо!
Ирочка прыгала вокруг, радуясь не столько посуде, сколько тому, что мама приехала, а Лариса Константиновна, любуясь новым приобретением, говорила мужу:
—Ну вот, Ирочке приданое.
Отец всегда относился к таким разговорам с шуткой, и никогда не возражал — он считал, что женщины в таких делах разбираются лучше. Запасливость и предусмотрительность Ларисы Константиновны была оценена позже, когда женился Андрей: молодая семья получила на свадьбу практичные и добротные подарки — посуду, постельное и столовое белье, пылесос и миксер…
Ирине почему-то вспомнилось это — наверное, потому, что в антресолях стенки она обнаружила коробки с посудой, тщательно упакованные, заклеенные скотчем, с надписями маминой рукой: «Фарфор. Ирочкино приданое». Точно так же аккуратно были упакованы и надписаны тюки с постельным бельем и принадлежностями, скатертями, салфетками и занавесками, отрезами тканей… Меховая шуба в чехле, песцовая шапка, зимние сапоги, несколько пар туфель и босоножек… Все это Лариса Константиновна, уже будучи совсем больной, собирала и готовила для неё, Ирины, о ней, дочери, беспокоилась и пеклась… Ирина пересмотрела и перебрала все эти вещи, заботливо сложенные и обернутые мамиными руками, аккуратно вернула их на место, и, не в силах сдерживать эмоции, села на диван и разрыдалась. Она и не предполагала, что всё это лежит, старательно приготовленное для неё, и ждет своего часа... И как же могла она так долго жить вне этого дома, где в каждой вещи, в каждом уголке живет память родителей и их бесконечная любовь, как выдержала это испытание?..
Поуспокоившись, Ирина сказала себе, что теперь ничто не заставит её уйти из этой квартиры, ее родового гнезда, ее оплота и крепости, никогда больше не пойдёт она на поводу у кого бы то ни было и не станет никого слушать — только себя, только свой внутренний голос, свои чувства и желания.
И все время, пока она занималась этими нехитрыми домашними работами, воспоминания так и крутились у нее в голове…
…Вечером, выйдя с работы, Ирина торопливо направлялась к остановке, как вдруг почувствовала, что кто-то берёт ее под руку. От неожиданности она вздрогнула, обернулась — это оказался давешний молодой человек, Вадим.
—О, господи… — невольно вырвалось у нее.
—Я не думал, что вы так испугаетесь, — проговорил он смущенно. — Простите…
—Ничего… просто это было несколько неожиданно, — ответила она примирительно.
—Знаете, Ирочка, я тут подумал-подумал, и решил, что будет очень хорошо, если... В общем, я хочу отвезти вас домой, вот! Что вы мне на это скажете?
Он выжидательно уставился на нее. Она пожала плечами.
—Ну-у… если это вас не затруднит…
—Не затруднит нисколько. Наоборот, мне будет приятно сделать это…
Они уже подошли к машине, которую он припарковал довольно далеко от здания министерства. Он усадил ее, сел за руль, и всю дорогу — Ирина могла бы поклясться в этом — с его лица не сходило довольное выражение. Он привез её к самому подъезду, но не сделал никакой, даже самой малейшей попытки напроситься к ней в гости, просто распрощался — и всё.
Наутро, когда она вышла из дому, его машина стояла у подъезда.
Так и пошло: утром он отвозил её на работу, вечером — с работы домой. Они разговаривали на какие-то нейтральные темы, не делая попыток познакомиться поближе. Впрочем, как потом узнала Ирина, очень быстро он выяснил о ней всё — в министерстве оказались его друзья-приятели, от них он и получил необходимую информацию. Но тогда это всё выглядело, как простое, ни к чему не обязывающее общение…
В один прекрасный день, это было в середине февраля, он приехал к министерству вечером, но ее не было. Прождав полчаса, он уехал. Утром она не вышла из подъезда в обычное время. Постояв несколько времени в ожидании, он развернулся и поехал в министерство, где выяснил через свои источники информации, что вчера произошло ЧП — Ирина и еще одна сотрудница утром направлялись куда-то по служебным делам, но поскользнулись на мраморных ступеньках. Вернее, поскользнулась сотрудница, падая, она сбила Ирину с ног. Сама она отделалась ушибами, а у Ирины оказалась сломана рука и, судя по всему, легкое сотрясение мозга. Теперь она дома, на больничном.
Недолго думая, Вадим сел в машину и снова поехал к Ирине. Он давно уже вычислил окна ее квартиры, и теперь, взлетев одним духом на третий этаж, позвонил в дверь. За дверью было тихо, только потом послышался какой-то шорох и еле слышный голос спросил:
—Кто там?
—Это я, Вадим, — сказал он. — Ира, откройте мне.
Щелкнул замок, и он вошел в квартиру.
Она сидела перед ним бледная, измученная, с темными кругами под глазами, и рассказывала свою вчерашнюю эпопею. После неудачного падения «скорая» отвезла ее в травмопункт, но врач принять больную отказался — не работал рентгеновский аппарат, — и направил в травматологию при какой-то больнице. Там она провела почти три часа, пока сделали снимок и наложили гипс, очень устала и замерзла — отопление почему-то не работало, а ей пришлось ходить из кабинета в кабинет полураздетой… В общем, домой она попала в пятом часу, усталая, измученная болью — из-за отсутствия лекарств все необходимые процедуры ей делали без обезболивания. К вечеру у нее разболелось горло, поднялась температура, к тому же рука всё время болит и как-то даже дёргает…
Вадим потрогал ее пальцы, посиневшие и холодные, коснулся тыльной стороной ладони лба — горячий. Минуту-другую он сидел, глядя в стол и барабаня пальцами, потом решительно поднялся:
—Где у вас телефон?
…Через два часа, когда он уходил из больницы, Ирина спала, напичканная лекарствами. Задействовав свои связи, он поместил ее в институт травматологии, где после тщательного осмотра сняли неудачно наложенную гипсовую повязку и наложили новую, сделав при этом все необходимое, сделали обезболивание, дали лекарства от простуды, положили в отдельную палату… Вадим лично присутствовал при всех процедурах и не ушёл, пока не убедился, что пальцы больной руки у нее тёплые, а сама она чувствует себя лучше. На следующий день он пришёл её проведать, принес пакет с фруктами и роскошный букет роз… А через две недели, когда её выписали, отвёз домой и навещал каждый день, теперь уже дома.
Постепенно их общение стало более близким, не проходило дня, чтобы они не встретились или хотя бы не созвонились. Отношения были тёплыми, но просто дружескими — разговаривали, ходили в театры, в кафе… У них оказались общие точки соприкосновения — оба закончили один институт, она работала в Министерстве торговли, он — товароведом по мебели в фирме, но это было как-то между прочим. Ей нравилось его внимание, доставляло удовольствие пойти вместе с ним куда-то поужинать, или просто посидеть, поговорить, выпить чаю или кофе… Она видела, что и ему приятно повести её в кафе, в ресторан, приятно находиться рядом. Он всегда был так внимателен, предупредителен с ней, неукоснительно заботился о её удобствах, не было случая, чтобы он не проводил её домой… Иногда она замечала, что на них обращают внимание, по большей части посторонние, просто любопытствующие, но несколько раз — и она это поняла, — это были его знакомые. С кем-то он здоровался, на кого-то даже и не взглянул, но в любом случае он всем своим видом показывал, что доволен и горд своей спутницей.
Общение с ним растопило лёд, застывший в её душе — она ожила, вышла из оглушённого состояния, в котором пребывала последний год. Незаметно она потянулась к нему, привыкла к его обществу, он в её одиночестве был светлым пятном, островком спокойствия и уверенности, опорой, к которой льнула её измученная, исстрадавшаяся душа. Ей недоставало поддержки — и он давал её, ей не хватало сильного плеча — он подставлял своё. Он спасал её от пустоты, от одиночества, невольно помогал пережить утрату… Рядом с ним она чувствовала себя защищённой, обласканной, согретой теплом, умиротворённой душевно, но острой, всепоглощающей любви к нему она не испытывала. Ей просто было хорошо и приятно с ним — и всё. Впоследствии, вспоминая тот период жизни, Ирина пришла к выводу, что и Вадим, чувствуя себя с ней уверенно, комфортно и уютно, не питал к ней страсти — его отношение можно было назвать нежностью, привязанностью, наконец, просто привычкой, но никак не пылкой любовью.
Хотя Ирина в свои двадцать четыре года не была юной глупенькой девочкой, которая на всё смотрит широко открытыми глазами и наивно верит всему, что бы ей ни говорили, её нельзя было назвать и опытной во всех отношениях особой. Она имела представление об отношениях между мужчиной и женщиной, но оно было чисто теоретическим, основанным на сведениях, почерпнутых из популярной литературы или из любовных романов… В школьные годы первой любви у неё не случилось, в институте на втором курсе завязались было отношения с молодым человеком, её ровесником, да как-то быстро закончились, так что её собственный практический любовный опыт сводился к нескольким объятиям и поцелуям, торопливым и неловким, в мерцающей темноте кинотеатра или на улице, в вечерней тени деревьев…
Вадим был старше неё, солидный, уравновешенный. Его неторопливые манеры, спокойное, несуетливое поведение, сдержанность чрезвычайно импонировали Ирине. Он казался ей образцом бизнесмена — немногословный, уверенный в себе, чуточку ироничный, — подсознательно она переносила эти достоинства на его мужскую сущность. Самокопание было Ирине несвойственно, и она не пыталась проанализировать свои чувства. Вадим был ей приятен, ей нравилось его поведение с ней, его отношение к ней. Она привыкла к нему, как-то незаметно он стал ей необходим, и понемногу она убедила себя, что любит его в достаточной мере, чтобы выйти замуж. Всё остальное придет потом.
Неудивительно, что когда он сделал ей предложение, она тут же, не задумываясь, приняла его…
Со своими родителями он познакомил ее на следующий день после того, как они подали заявление в ЗАГС. Отец, Аркадий Михайлович, интеллигентный, спокойный, немногословный, произвел на нее очень положительное впечатление, мать — Альбина Викторовна — невысокая, излишне полная, ей не понравилась. Ирина давно подметила, что каждый человек похож на какое-то животное, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, и почти всегда черты характера человека соответствуют аналогу в животном мире. Так вот, с первого же взгляда Альбина Викторовна напомнила Ирине черепаху и змею одновременно, а змея — символ коварства…
Позже Ирина не раз об этом вспоминала, и лишний раз убеждалась, что интуиция ее не подвела.
Ирина догадывалась, что мать Вадима испытывает к ней аналогичные чувства, но в тот момент её это не особенно заботило: она рисовала себе будущую жизнь с Вадимом в розовых красках. Ирина твердо была уверена, что жить они будут у неё — этот вопрос даже не обсуждался, она считала это само собой разумеющимся, — и, значит, вовсе не обязательно, чтобы будущая свекровь полюбила ее с первой минуты, как родную дочь, вполне достаточно ровных отношений. Бабулю Руфу и бабулю Элю она тогда вообще не приняла в расчёт — эти суетливые старушки крутились на кухне, все время что-то делали и бесконечно ворковали, но, судя по всему, права голоса не имели. Воспитанная в семье, где царили любовь и доверие, она наивно полагала, что и в других семьях все обстоит именно так. Чистая и непосредственная душа, не имея жизненного опыта, она на многое тогда смотрела открытым, прямым взглядом, доверчиво, как ребенок…
Жених полностью взял на себя заботы по организации свадьбы. Он сам выбрал кафе, где должен был проходить банкет, сам договаривался насчет меню и прочего, сам оплатил все расходы. Он же озаботился выбором наряда для невесты, костюма для себя и колец. Невесте понравилось платье — роскошное, с пышной юбкой на кринолине, с лифом на косточках, понравился головной убор — шляпка с вуалью, заменяющей фату, понравились туфельки… Но кольцо, выбранное для неё женихом, она категорически забраковала: широкое, почти на весь сустав, оно было так массивно, что, надевая его, она не могла сомкнуть пальцы, и его ничуть не красила толстая платиновая напайка, усыпанная бриллиантами.
—Нет, Вадим, — решительно сказала Ирина, когда он принес ей кольцо — показать. — Такое я никогда не надену. И носить его невозможно, ну ты посмотри сам…
Вадим хмыкнул — кольцо было очень дорогое, и он был уверен, что ей понравится.
—А что бы ты хотела? — поинтересовался он.
—Ну… примерно вот такое что-нибудь…
Она достала шкатулку с драгоценностями и показала обручальное кольцо матери — гладкое золотое колечко с тремя бриллиантиками, оправленными в платину в виде диагональной полоски.
—Хм-м… — опять хмыкнул Вадим. — как говорится, просто и со вкусом… Ну что ж… А ну-ка, ну-ка, что еще у тебя есть, покажи…
Ирина выложила на стол содержимое шкатулки. Вадим достал из портфеля лупу в кожаном футляре, аккуратно протер ее кусочком замши… Ирина наблюдала, как он ловко и быстро брал каждую вещичку, осматривал в лупу и откладывал в сторону точным профессиональным движением. Закончив осмотр, он убрал лупу в футляр и сказал серьезным тоном, без улыбки:
—Хороший выбор. Теперь я знаю твой вкус и найду то, что нужно.
—Похоже, ты разбираешься не только в мебели, — заметила она, — но и в ювелирных изделиях тоже.
—Да-а, — самодовольно протянул он, — есть такое дело. Знаешь, это чрезвычайно выгодный бизнес.
Он тут же рассказал ей, что учился у одного старика-ювелира, но не столько ювелирному делу, сколько умению определять камни и оценивать ювелирные изделия. Учеником он оказался толковым — очень быстро научился оценивать вещи ничуть не хуже своего учителя. К тому же он обзавелся необходимыми приборами и инструментами, книгами по истории ювелирного искусства, различными справочниками и каталогами… Он мог навскидку по внешнему виду и мелким деталям, даже не глядя на именник и пробу, определить завод-изготовитель и примерный год изготовления ювелирных изделий, как советских так и импортных, прекрасно разбирался в антикварной ювелирке и наизусть помнил имена дореволюционных мастеров-ювелиров и их клейма, безошибочно определял камни, и на глаз и тестером, мог с первого взгляда выделить из общей массы раритетные вещи, а после того, как сумел определить и оценить несколько изделий фирмы Фаберже, за ним утвердилась репутация крупного специалиста-оценщика. Ирина тогда не знала, что он занимается не только оценкой, но и скупкой драгоценностей, вообще, его коммерческая деятельность её мало интересовала, ей вполне достаточно было знать, что он занимается товароведением в каком-то производственном кооперативе и в какой-то фирме — именно то, что он сам рассказал о себе.
О себе он рассказывал охотно, но как-то обтекаемо, обходя определенные моменты. Много вспоминал об учёбе в институте, и очень мало — о школьных годах, хотя сообщил, что кроме общеобразовательной школы закончил еще и музыкальную. Еще большие, и, видимо, приятные воспоминания, вызывала у него армия. Как поняла из его рассказа Ирина, сначала его служба проходила в штабе части, а потом, поскольку он был товароведом по мебели, его перевели в штаб округа, и он занимался там исключительно поставками и снабжением. После армии он вернулся на прежнее место работы — базу Посылторга, работал там товароведом, потом вступил в производственный кооператив, занимавшийся изготовлением мебели. Каким образом производство мебели соотносилось с ювелирными изделиями, Ирина не поняла, а от прямого вопроса он очень ловко, но деликатно ушел. Она видела, что по натуре он скрытный, и не настаивала, справедливо полагая, что со временем узнает всё, что нужно. Пока же она решила, что не стоит нажимать — кто его знает, может быть, его напугает излишняя напористость и любопытство. А она так устала от одиночества, так хотела устроить свою жизнь…
Обсуждая с ней их теперь уже совместные дела, Вадим сказал, что сразу же после банкета они уедут в свадебное путешествие, в Прибалтику. Ирина удивилась: она предполагала, что они поедут в Москву, погостят у брата, оттуда — в Ленинград, уже к тому времени переименованный в Санкт-Петербург… Но Вадим настойчиво, хотя и очень мягко, возразил: он уже договорился, для них зарезервированы места в пансионате под Ригой, и этот вопрос не обсуждается. Потом, на обратном пути, можно будет проехать через Москву, но пару недель они проведут на Рижском взморье. Так Ирина впервые столкнулась с его авторитарностью. Она не стала спорить и пытаться настаивать на своём — ей казалось, что в дальнейшем у неё для этого будет достаточно времени и возможностей. К тому же он не отказывается от заезда в Москву, просто это будет чуть позже… В конце концов, не стоит начинать совместную жизнь со скандала, нужно находить компромиссное решение, и она его нашла: согласилась со всем, что он предлагал.
Свадьба состоялась 16 августа. С утра Ирина съездила в парикмахерскую, а потом у нее не было ни минуты свободной — надо было одеваться, делать макияж… На регистрации были только свидетели — Лиля Рудерман с мужем и двое друзей Вадима, один из них беспрестанно щёлкал фотоаппаратом, запечатлевая для истории все моменты церемонии. Потом расселись по машинам, прокатились по городу — к Вечному огню и почему-то к памятнику Гагарину, возложили цветы, там опять фотографировались… Ирина устала, проголодалась, а надо было еще сделать целую кучу всяких мелких неотложных дел, окончательно собрать и упаковать к отъезду вещи…
Этот суматошный день отложился у нее в памяти как сплошная череда каких-то непрерывно меняющихся эпизодов, чётко выделялся лишь тот момент, когда они с Вадимом, в свадебных нарядах, входили в банкетный зал, разубранный и разукрашенный, сверкающий огнями, гремящий бессмертным маршем Мендельсона… Вадим торжественно вел ее по ковровой дорожке через зал, сквозь живой коридор, образованный собравшимися гостями, к столу, предназначенному для жениха и невесты, а у нее в глазах все сливалось в одну блестящую и сияющую массу, и только думалось: неужели это я? Неужели это всё со мной?..
Со стороны жениха кроме родителей было несколько друзей и — по большей части — партнеры по бизнесу, сплошь солидные деловые люди. Со стороны невесты родственников не было, зато присутствовали сослуживцы и друзья семьи. Бури Рахимович, под руку с женой, подошел к молодожёнам с поздравлениями, и Ирина вдруг поняла, что Вадим хорошо знает его и, судя по всему, побаивается. Правда, Вадим не сказал ей ни слова об этом, а она не стала акцентировать…
Шумное веселье ещё звенело у нее в ушах, а они уже мчались в аэропорт. В аэропорту Риги их, к удивлению Ирины, встречали. Высокий, прекрасно одетый молодой человек поздоровался с Вадимом как со старым знакомым, приветливо кивнул Ирине и повел их к машине. Едва светало, когда они приехали на место — небольшой поселок на Рижском взморье. Хозяйка, как видно, ждала их — она вышла навстречу, любезно поздоровалась и сразу же проводила Ирину на второй этаж, в комнаты. Вадим еще оставался на улице, что-то обсуждал с тем молодым человеком, а Ирина, торопливо распаковав чемодан, вытащила халат и ночную рубашку. Она так устала, что буквально валилась с ног, но все же отправилась в ванную — вымыться с дороги.
Ванная сверкала чистотой и благоухала ароматами — разноцветные флаконы гелей и пены для душа теснились на угловой пластиковой полочке, подзеркальник был уставлен множеством нарядных баночек, в настенной мыльнице с тремя ярусами источали сладкий аромат полупрозрачные брикетики мыла. На вешалке висели махровые халаты и пушистые банные полотенца — бело-розовое и бело-голубое. Ирина приняла душ, не дожидаясь Вадима, улеглась в прохладную, пахнущую свежестью и хвоей постель и сразу же провалилась в сон. Спать, спать, спать…
Проснувшись утром, Ирина некоторое время лежала, оглядывая комнату — накануне ей было не до того. Подушка на соседней кровати была смята, одеяло отброшено — видимо, Вадим спал здесь, рядом с ней, а она даже ничего и не почувствовала… Это вызвало у неё невольную улыбку…
Она встала, подошла к окну, отдернула занавеси и даже ахнула от неожиданности — такая ей открылась красота. Широкое окно выходило на лоджию, из приоткрытой двери веяло прохладой и утренней свежестью. Повсюду, куда хватал глаз, виднелись стройные, темно-зеленые сосны, между ними вдалеке проглядывала синяя полоса моря. Солнце золотило верхушки сосен, судя по его положению, было уже не рано. Ирина отыскала часы — второпях засунула их в косметичку, — но они остановились на половине шестого, видимо, она забыла завести их. Она принялась торопливо одеваться, умылась, причесалась, недоумевая, куда девался Вадим, потом вышла в коридор и спустилась вниз — как ей помнилось, она поднималась по этой лестнице.
В просторном, светлом холле было прохладно и тихо, но откуда-то из коридора доносились звуки — гудение пылесоса, обрывки разговора. На широком белом подоконнике сидела крупная, очень пушистая рыжая кошка и старательно намывала лапкой мордочку. Увидев Ирину, она бросила свое занятие и уставилась на нее немигающим взглядом янтарных глаз. Потом едва слышно мяукнула, длинным прыжком, пролетев едва не полкомнаты, скакнула на диван, с него — на пол, и молниеносно исчезла в раскрытой двери…
Заглядевшись на кошку, Ирина не заметила, как из противоположной двери вышла женщина — средних лет, невысокая и полная, в простом ситцевом платье в бело-синюю полоску и белом, обшитом кружевом передничке. Забранные кверху волосы украшала миниатюрная кружевная наколка, что придавало ей вид классической горничной из аристократического поместья. В одной руке она держала флакон средства для ухода за мебелью, в другой — безукоризненно белую тряпку. Увидев Ирину, она приостановилась, улыбнулась и сказала с заметным прибалтийским акцентом:
—О, здравствуйте! Это ведь вы приехали сегодня ночью?
—Да, я, то есть, мы с мужем, — подтвердила Ирина, и приветливо улыбнулась в ответ. — Здравствуйте. Я…
—Алдона, кто там?
В холл вышла еще одна женщина, помоложе, та самая, которая встречала Ирину с Вадимом. Одетая в строгое льняное платье, перехваченное в талии поясом, с гладко причесанными волосами, скрученными на затылке узлом, она имела весьма респектабельный и неприступный вид. При виде Ирины она тоже заулыбалась.
—Доброе утро! Вот вы и встали… Как спали?
—Спасибо, великолепно.
—Да, да, у нас здесь очень свежий воздух, сосны, и все говорят, что прекрасно спится. Теперь надо подумать о завтраке.
—Наверное, уже об обеде, — неуверенно сказала Ирина. — У меня часы остановились, я не представляю, который час…
Словно в ответ на ее слова, из соседней комнаты послышался тонкий музыкальный перезвон часов.
—О, слышите? — Алдона подняла палец. — Как раз часы бить собираются, сейчас одиннадцать.
Молодая женщина, ее звали Вероника (можно просто Вира, сказала она), повела Ирину в комнату с часами, как оказалось, столовую. Комната была внушительных размеров, посередине стоял овальный стол, сияющий отличной полировкой, вокруг него — шесть стульев с высокими изогнутыми спинками, обитые тёмно-зелёным плотным шёлком. Справа был камин с кованой решеткой, над ним — овальное зеркало в деревянной резной раме. Мраморную каминную полку украшали куклы в национальных латышских костюмах. Посередине красовались часы в виде готической башни, с вычурными стрелками, они все еще продолжали звонить. По обе стороны камина помещались два диванчика с изогнутыми подлокотниками, обитые той же тканью, что и стулья, у широкого, красиво задрапированного окна — такие же кресла. Светлый, с изысканным рисунком ковер на полу и старомодная низко висящая бронзовая люстра с плафонами молочного стекла завершали убранство столовой, придавая ей нарядный вид и какую-то особую добротность.
—Сейчас вы позавтракаете, потом можете прогуляться по окрестностям, у нас здесь прекрасные виды, море недалеко… Обед в два. А супруг ваш, — она предварила Иринин вопрос, — проснулся рано, за ним приехал Янис Августович, они выпили кофе и уехали. Он просил передать, что не будет к обеду, вернется к вечеру. Но вы не должны огорчаться, у мужчин дела частенько на первом месте, на то они и мужчины, — она позволила себе улыбнуться, давая понять, что шутит. — Я надеюсь, скучать вы не будете: у нас прекрасная природа, отдохнете, погуляете, посмотрите окрестности… это очень полезно, иногда отдохнуть друг от друга…
Ирина хотела было сказать, что еще не успела устать от мужа, они только что поженились, но какой-то внутренний голос подсказал ей, что этого не стоит делать. К чему посвящать в свои дела посторонних людей, даже если они такие тонкие психологи, как эта Вира… И, если присмотреться, она не так уж и молода, просто худощава, подтянута, очень ухожена… А вот взгляд ее пристальных серых глаз так и проникает насквозь… Должно быть, много всякого повидала в жизни, неудивительно, что она будто угадывает её, Иринины мысли.
Завтрак, сервированный Алдоной (она молниеносно постелила скатерть и накрыла на стол), оказался очень хорош — яичница с ветчиной, булочки с маком, взбитые сливки, политые малиновым сиропом, кофе в старомодном фаянсовом кофейнике, горячий и крепкий.
После завтрака (Алдона так же расторопно убрала со стола), Ирина завела часы, поставила правильное время, узнала меню обеда (суп с курицей, бифштекс с картофельным пюре, ягодный кисель) и поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться. Она надела купальник — все-таки к морю приехала, — поверх купальника — джинсы и легкую блузку, и вышла в холл.
—Решили пройтись? — улыбнулась Вира. — У нас здесь очень тихо, посторонние не ходят. Настоящий первобытный уголок.
—А что это за дом? Какой-то пансионат? — поинтересовалась Ирина.
—О, это дача, просто дача. Дачный поселок, Бернаты, но сам поселок дальше, — она небрежно махнула куда-то в сторону, — а мы немножко на отшибе… Впрочем, это и хорошо, здесь очень тихо и спокойно. Вы, наверное, к морю пройдете?
—Да, — улыбнулась Ирина.
—Вот, если хотите, зонтик…
—Зонтик? — изумилась Ирина. — Но зачем он мне?
—О, зонтик у нас совершенно необходимая вещь! Когда жарко, он спасает от солнца, когда идет дождь — от дождя…
—Ну, дождя, по-моему, не предвидится, а жары я не боюсь...
Ирина категорически отвергла зонтик, кивнула Вире и вышла на широкое, обрамленное перилами со скамеечками крыльцо.
От дороги дом отделял газон и довольно высокий штакетник. Справа в штакетнике были ворота, от них к дому вела широкая, аккуратно посыпанная белым песком подъездная дорога… Отойдя подальше, Ирина повернулась и оглядела дом со стороны — двухэтажное, компактное здание светлого кирпича, нарядное крыльцо, стеклянные двери, украшенные кованой решеткой, второй этаж обведен лоджиями, высокая крыша темно-красной черепицы красиво выделяется на густо-зеленом, даже с каким-то сиреневым отливом, фоне соснового леса… Как это сказала Вира — просто дача? Ну, если и дача, то не просто… Подобные дачи, да еще с такими интерьерами, стоят недешево… Интересно, выходит, Вадим знаком с хозяином этой дачи? Янис Августович, так, кажется, называла его Вира… А кто она, интересно, такая? И где, в конце концов, сам Вадим? Тоже ещё, молодожен…
Ирина решительно обогнула дом (все-таки, несмотря на кажущуюся компактность, внушительное строение) и зашагала к сосновой рощице. Ровные, цвета меди стволы возносились высоко в небо, легкий ветерок чуть колебал ветви; нагретые ласковым августовским солнцем сосны источали пряный, густой аромат хвои и смолы, к которому примешивался ощутимый запах моря. В воздухе стояла полупрозрачная, розоватая дымка. Ирина шла по тропинке, протоптанной между деревьев, под ногами скользила и пружинила опавшая хвоя. Но в целом лес не выглядел заброшенным — никаких куч хвороста, упавших стволов, непролазных кустарников. Все очень чисто и аккуратно… Боковым зрением она вдруг заметила какое-то мелькание вверху, на ближайшем дереве, остановилась и задрала голову. Минуту-другую она внимательно рассматривала привлекшее её дерево, и её терпение было вознаграждено: из-за ветки выглянула маленькая мордочка белочки с черными, блестящими глазами и ушками в кисточках. Белка настороженно смотрела на нее, поворачивая головку, и, стоило Ирине шевельнуться, тут же исчезла — только хвост мелькнул… Вообще, лес был полон жизни — посвистывали и чирикали какие-то птицы, то и дело стучал дятел, жужжали лесные мухи, муравьи бодро сновали по небольшой муравьиной куче… Но здесь все-таки было безветренно и очень душно. Ирине хотелось на простор, ближе к морю…
Она ускорила шаг и через четверть часа вышла к морю. Сосны кончились, берег здесь обрывался вниз, образовывая уступ, с которого она по протоптанной тропинке спустилась на широкий песчаный пляж. Казалось, раньше море подходило к самым соснам, размывая берег, а потом вдруг отступило, оставив широкую полосу невысоких песчаных дюн. Бледно-желтый, почти белый песок местами порос низкой плотной травкой, кое-где торчали одинокие кусты... Вид у этого пляжа был совсем нецивилизованный, и даже дикий.
Дальше, справа, стояли две массивные скамейки, но при ближайшем рассмотрении они оказались поломанными и замшелыми. Ирина подумала, что дачные обитатели вряд ли испытывали страсть к морским купаниям. Она подошла к воде, опустила руку в ласково набегающие волны. Вода была далеко не теплая, и единственное, на что она решилась — разуться и погулять по песчаной кромке, облизанной прибоем. Потом вышла на сухое место, поднялась выше, нашла подходящий валун и уселась на него.
Море расстилалось перед ней, серовато-голубое у берега и темно-лазурное у самого горизонта. Белоснежные кучевые облака, нежные, как перламутр, то закрывали солнце, то снова позволяли ему безмятежно сиять, но блеск его показался Ирине каким-то металлическим. Она сидела на своем камне, смотрела на море, и постепенно мысли ее куда-то исчезали, растворялись в окружающем покое, и оставалось только странное ощущение, которое невозможно было передать словами, непонятное чувство осознанности, заставляющее глубже дышать, шире открывать глаза в стремлении охватить все, что видишь вокруг… Ей казалось удивительным, что она видит и замечает каждую мелочь — и мелкие камешки на песке, и листочки на ветвях кустарника, и каких-то маленьких длиннохвостых птичек, опустившихся стайкой на песок и бродивших по самой кромке воды, что-то выискивая и выклевывая длинными тонкими клювами…
Ирина не заметила, как пролетело время — когда она спохватилась, было уже половина второго. Она поспешила назад, к дому, надеясь, что пришел Вадим, но его еще не было. Стол уже был накрыт; Ирина заметила, что постелена новая скатерть, а столовый сервиз очень изысканный. Как только Ирина села к столу, Алдона начала подавать обед. После обеда Ирина поднялась наверх, распаковала вещи, привела их в порядок и развесила в шифоньере, вынула свои кремы и прочую косметику, разложила и расставила на туалетном столике… Заняться было решительно нечем. Она вышла на лоджию, постояла, глядя на сосны и на море вдали, потом вернулась в комнату, прилегла на постель и не заметила, как уснула…
Проснулась она оттого, что кто-то поцеловал ее. Она открыла глаза — наклонившись к ней, стоял Вадим, в руках — букет белых роз, свежих, в каплях воды…
—Ирочка, я так виноват, я понимаю, что тебе одной было скучно, но, видишь ли, мне обязательно надо было поехать кое-куда, для меня это было очень важно, — его тон был ласковый, извиняющийся, но, в то же время, он разговаривал с ней как с ребенком, который капризничает не по делу — и ласково, и настойчиво одновременно.
—А я тебя ждала… и скучала тут… — сказала она, принимая цветы и поднимаясь с постели.
—Ну, не совсем скучала, — улыбнулся он. — Мне сказали, ты выходила погулять… Куда ходила, что видела?
Ирина наклонилась, вдыхая аромат роз. Тугие бутоны в глубине отсвечивали розовым.
—Да ходить-то тут особо некуда, прошлась к морю, только купаться здесь как-то не с руки…
—Ну, вообще-то, это Юрмала, дальше по побережью масса мест, где хорошие пляжи, уйма интересного, всякие развлечения, в общем, увидишь сама, — сообщил он. — Мы с тобой обязательно съездим… — А здесь… здесь — да, пляжа как такового нет… зато воздух очень чистый… сосны…
—Съездим? — удивилась Ирина. — На чем?
—Ну, отсюда, из этих окон не видно… Там, на лужайке, стоит машина. Это для нас с тобой, чтобы мы могли покататься по побережью, куда захотим.
Ирина налила в вазу воды, поставила букет. Потом отдернула занавеси и открыла дверь на лоджию нараспашку, чтобы хваленый сосновый воздух проникал в комнату как можно свободнее. Вадим заглянул в шифоньер, оценил ее домовитость, взял с полки белье и отправился в ванную. Пробыл он там довольно долго.
Так впервые Ирина узнала об этой его привычке — придя домой, он сразу же шел в ванную и тщательно, подолгу купался, считая, что на улице, на работе, да везде вне дома циркулирует масса микробов, и надо как можно быстрее смыть их с себя… Привычка, конечно, неплохая, но когда элементарная гигиеническая процедура возводится в ранг некоего ритуала, когда она становится культовой, то это невольно начинает раздражать. Позже, когда Ирина прибегала с работы и второпях начинала готовить ужин, он возмущался, почему она прежде не идет в ванную.
—Ведь на тебе микробы, уйма микробов, надо обязательно искупаться… почему ты не моешься сразу, как приходишь?
—Сначала мне нужно еду приготовить, а уж потом мыться, — отвечала она. — Вы же все не будете ждать, пока я приму ванну…
—Ну да, — тут же встревала свекровь, — нечего тут размываться... Приготовь ужин, подай, после убери со стола, вымой посуду, приведи в порядок кухню, а потом уж и сама можешь помыться… заодно и ванну помоешь…
—Ну не знаю… не знаю… как это так без ванны, без душа… везде микробы… — бурчал Вадим, отправляясь в спальню — прилечь в ожидании ужина с каким-нибудь детективчиком в руках. — Но уж потом обязательно, слышишь, обязательно искупайся как следует!..
Выйдя из ванной, благоухающий свежестью, с влажными, тщательно причесанными волосами, Вадим уселся в кресло и откинулся на спинку, всем своим видом выражая удовольствие.
—Что же, скоро ужин, — сказал он, мельком глянув на часы, — а потом…
—Что — потом?
—Нууу, потом найдем, чем заняться, — уклончиво сказал он и поднялся с кресла, подошел к Ирине, обнял ее за талию и повел на лоджию. — Посмотри, как здесь красиво и приятно… Тишина, покой… Самое место для медового месяца.
Ирина невольно посмотрела на него, и он улыбнулся в ответ, теснее привлекая ее к себе. Она прильнула к нему, чувствуя тепло его тела, сильную, чуть грубоватую хватку пальцев, и впервые за последние два дня полностью осознала, что она теперь замужем, она принадлежит ему, и он вправе полностью обладать ею. Ее сознание словно раздвоилось: с одной стороны, ей нравился ее новый статус, нравилось смотреть на свою руку с новеньким обручальным кольцом на пальце, она была рада, что теперь у нее есть муж, близкий человек, защита и опора, а с другой — она понимала, что наступит момент, когда праздник кончится, наступят будни, рутина, и рядом с ней у нее в квартире постоянно будет он, этот мужчина, а готова ли она к этому? Она гнала от себя эту провокационную мыслишку, старалась не думать о том, как сложится все в дальнейшем, ведь не она первая, не она последняя. Но странное ощущение, будто что-то она сделала не так, впервые заронилось в ее душу именно в тот момент, когда они с Вадимом стояли на лоджии роскошного загородного дома в Бернатах.
После ужина, очень изысканного и отменно приготовленного, они вышли прогуляться, а потом вернулись к себе. Небо темнело, загораясь искрами звезд, легкий ветерок, пахнущий сосновой хвоей, шевелил занавески, ночь вступала в свои права… Ирина видела совсем близко темные глаза Вадима, ощущала прикосновения его горячих, нетерпеливых рук, легкие быстрые поцелуи… Неумелая, неискушенная, даже чуточку напуганная его напором, она покорялась ему и отдавалась первой в жизни супружеской ласке.
Глава 6
Утро наступило ясное, душистое, легкая лиловая дымка окутывала сосны, и все вокруг дышало необычайным покоем. После завтрака Ирина с Вадимом вышли из дому и направились к машине, стоявшей на подъездной дороге. Это была серебристо-серая «Ауди», ухоженная и чисто вымытая, сверкавшая лаком и хромом. Вадим достал из кармана ключи, открыл машину и широким жестом пригласил Ирину садиться.
—Откуда такая прелесть? — спросила она, устраиваясь на переднем сиденье.
—Ну, я же сказал, что у нас будет машина, чтобы покататься по побережью. Мой деловой партнер предоставил мне автомобиль…
Он завел двигатель и аккуратно выехал за ворота. По узкой, вьющейся между соснами дороге они ехали довольно медленно, но когда выбрались на широкое, гладкое шоссе, Вадим прибавил скорость.
Последующие четыре дня они разъезжали по побережью, останавливаясь в понравившихся местах, чтобы полюбоваться красотой мощных, стройных сосен, высоким, чисто-голубым в пышных облаках небом, морем, дюнами… Купались в море, прохладном и очень мелком — приходилось довольно долго идти по мелководью, чтобы поплавать, — обедали и ужинали в маленьких уютных ресторанчиках, где каждый славился каким-нибудь своим особенным фирменным блюдом, гуляли по пешеходной улице Йомас, побывали в Юрмальском музее под открытым небом и в городском музее, на выставке ретроавтомобилей, посмотрели глобус Юрмалы, считающийся самым большим глобусом Латвии, а вечером, уставшие от прогулок и обилия впечатлений, устраивались на открытой веранде какого-нибудь кафе и пили кофе с крошечными булочками или пирожными — выпечка здесь была разнообразная и очень вкусная. Ирине эти вечера доставляли удовольствие: невероятные по красоте закаты, уют и безмятежность, очаровательная атмосфера, царившая в Юрмале — все настраивало на любовный лад, и она особенно остро ощущала, что они с Вадимом теперь муж и жена. Ей нравилось чувство беззаботности, нравилось нежное, немного покровительственное отношение мужа, и даже его собственнические, в чем-то грубоватые замашки уже не коробили. У нее не было ощущения, что она растворяется в нем и жить без него не может, не было чувства, что он ее вторая половина, которая подходит ей по всем параметрам, но и не было неприязни. Она решила, что начинает привыкать к нему, и хотя собственно физическая близость ей была неприятна, она терпела ее, понимая, что от этого никуда не денешься, и надеялась, что со временем все образуется и изменится к лучшему.
На пятый день погода испортилась — небо затянуло низкими облаками, поднялся ветер, сосны зашумели под его резкими порывами, и этот шум почему-то нагонял тоску и тревожное настроение. Заморосил мелкий дождь, стало холодно и неуютно.
—Знаешь что, — Вадим в ожидании завтрака стоял у окна в столовой и смотрел на раскачивающиеся верхушки сосен, — давай-ка мы сегодня поедем в Ригу. Там тоже масса интересного, и дождь нам не помешает, мы же на машине. А то здесь, в этом медвежьем углу, как-то тоскливо становится…
Как раз в этот момент Алдона вносила поднос с завтраком. Она, должно быть, слышала, что говорил Вадим, потому что метнула на него неприязненный взгляд. Быстро оглянувшись на Ирину, она поняла, что та видела ее реакцию, и выражение ее лица тут же сделалось приторно-любезным. Она проворно, сноровисто расставила тарелки и блюда на столе, водрузила на подставку кофейник с горячим кофе и поспешила уйти.
У Ирины остался неприятный осадок от всего этого, и после завтрака, когда они с Вадимом сели в машину и выехали на шоссе в сторону Риги, она поделилась с мужем своими наблюдениями.
—Ну и что? — спокойно сказал он. — Подумаешь, велика персона.
—Ну, я думаю, ей было неприятно, что ты так отозвался об их пансионате.
—Это не пансионат, — возразил Вадим. — Это дача, она принадлежит моему деловому партнеру, а они с Вероникой — обслуга, и должны знать свое место. Если ее что-то не устраивает, пусть уходит, и вряд ли она еще сможет найти такое место… И потом, может, тебе просто показалось?
—Может и показалось, — согласилась Ирина. Но она точно знала, что не показалось.
А Вадим, уверенно управляя машиной, стал рассказывать ей о владельце дачи, где они поселились.
Отец Яниса Радзиниса был директором совхоза, и семья была зажиточной — просторный двухэтажный дом, машина — все, что по советским временам считалось признаком хорошей, обеспеченной жизни, у них было. Закончив школу, Янис поступил в Рижский университет, активно занимался комсомольскими делами, и после окончания учебы быстро выдвинулся в комсомольские лидеры. Перестроечные времена пошатнули идеологию, но комсомольский вожак моментально сориентировался — у него была масса полезных знакомств, да и отцовские связи помогали, и Янис быстро организовал свой бизнес — торговлю подержанными машинами, купленными в Европе. Попутно он занимался антиквариатом, янтарем, ювелирными изделиями, еще чем-то, о чем Вадим не распространялся, сказав обтекаемо — различным бизнесом. Эту дачу отец Яниса получил еще в советское время, тогда она была гораздо меньше и скромнее, но теперь, когда можно позволить себе все, были бы деньги, Янис отстроил ее как загородный дом, и, по сути, это хорошее капиталовложение.
—Ты говоришь, он твой деловой партнер? — поинтересовалась Ирина невинным тоном. — А что за дела у вас?
—Да так, всякие… — неопределенно ответил Вадим, и быстро перевел разговор на красоты пейзажа, мелькающие за окном автомобиля.
В Риге они провели целый день — осмотрели Домский собор, Музей чертей, потом прошлись по магазинам. Вадим купил Ирине роскошный вечерний туалет— открытое платье черного бархата и кружевной жакет-накидку.
Ирине костюм понравился, но, оглядев себя, она смутилась:
—Это очень нарядно, куда я в нем буду ходить?
—О, не переживай, — небрежно ответил Вадим, — найдем, куда.
Эта его манера не договаривать и не объяснять свои действия несколько раздражала ее, но она, поразмыслив, решила, что у каждого свои недостатки, и со временем она займется ими и постарается исправить...
Через несколько дней, оставшись одна, — Вадим уехал на машине в Ригу по каким-то своим делам, — Ирина решила навести порядок в их апартаментах. Алдона ежедневно убирала в комнатах и наводила идеальную чистоту в ванной и санузле, но их личных вещей она не касалась. Ирина поинтересовалась, как можно постирать. Ей показали автоматическую стиральную машинку, установленную в прачечной на первом этаже, помогли загрузить белье и запустить стирку. Убедившись, что все идет путем, она вернулась к себе и принялась разбирать и раскладывать вещи в шифоньере, а потом стала приводить в порядок письменный стол, стоявший в уголке гостиной.
Вадим, уезжая, взял с собой кожаный портфель с бумагами, часть документов он вынул и оставил на столе. Ирина разбирала глянцевые журналы с иллюстрациями, рекламные проспекты и какие-то каталоги — их на столе была целая уйма, — и нечаянно задела пластиковую папку с документами. Гладкая папка проскользила по полированной поверхности стола и упала на пол, рассыпав веером листы. Ирина подняла их, собираясь положить обратно, и невольно задержалась взглядом.
Это были договора комиссии, составленные по всем правилам, на двух языках, русском и английском. Согласно договорам некие итальянские фирмы, числом три, уполномочивали комиссионера, в качестве какового выступал Шацкий Вадим Аркадьевич, от их имени и по поручению, и за их счет, организовать поставки товаров итальянского производства — готовой одежды, обуви, кожгалантереи и сопутствующих аксессуаров, буде такие понадобятся, — для продажи в Латвии и Москве. Оговаривалось всё: примерные объемы и сроки поставок, формы и способы оплаты, процент комиссионного вознаграждения и минимальная его сумма, бонусы за увеличение объемов, форс-мажорные ситуации и страховые случаи, ибо договора были застрахованы. Другие договора, составленные уже только на русском языке, от лица шести российских и двух латвийских фирм также уполномочивали комиссионера Шацкого организовать поставки готовой одежды, обуви и кожгалантерейных изделий итальянского производства для дальнейшей реализации указанных товаров в магазинах, принадлежащих фирмам. И в этих договорах точно так же оговаривалось комиссионное вознаграждение и прочие пункты, предусматривающие, должно быть, все возможные случаи, какие могли возникнуть при ведении дел. Судя по всему, все шесть российских фирм принадлежали одному и тому же лицу — договора были составлены на один образец и фамилия владельца была одна и та же.
Суммы комиссионных Ирине показались довольно внушительными. Некоторое время она сидела, изучая документы, потом аккуратно сложила их в папку, а папку положила на прежнее место, и глубоко задумалась. Теперь ей стало понятно, почему Вадим так настаивал на поездке в Прибалтику, почему он так уверенно заявил, что из Прибалтики они поедут в Москву, минуя Петербург — он уже заранее всё согласовал и получил все эти договора, и теперь совмещал приятное с полезным, занимаясь необременительными делами во время свадебного путешествия. Понятен ей стал и смысл выражения «деловой партнер», которым Вадим охарактеризовал Яниса Августовича, и то милое гостеприимство, которое им было оказано. Она невольно восхитилась деловой хваткой мужа, но то, что он ни словом не обмолвился ей о своих делах, ее покоробило. Она и раньше замечала, что он довольно скрытен во всем, что касается бизнеса, но то, что скрытность распространяется и на нее, ей не понравилось. С другой стороны, папка с договорами лежала на столе совершенно открыто, получается, что особой тайны от неё он не держал, вопрос только в том, что он не поделился с ней, не рассказал сам о своих делах.
Поразмыслив, Ирина решила оставить всё как есть — ни о чем не спрашивать мужа, не говорить, что договора попались ей в руки, и что она невольно вошла в курс его дел, и посмотреть, что будет дальше.
Но дальше не было ничего — вернувшись домой вечером, Вадим ни словом не упомянул ни о том, где он был, ни о том, чем занимался. Судя по всему, он не заметил, что папку с бумагами кто-то трогал. Словом, не произошло ничего экстраординарного, и Ирина промолчала — по сути, она просто не знала, как лучше поступить, и решила вообще не затрагивать эту тему. Правда, внутри, в душе, в самой её потаённой глубине, у неё остался осадок — лёгкий, как облачко, но неприятный. Она твёрдо уяснила, что общности с Вадимом у них нет, и если так пойдёт и дальше, то вряд ли она появится, но… ей так хотелось семейного уюта, покоя, так хотелось быть защищённой от одиночества, любимой, так хотелось быть не одной, что она до поры до времени отмахнулась от всего этого.
К тому же, жилось ей пока очень неплохо. Каждый вечер они с Вадимом куда-то ходили — в кафе, на концерт, в театр, — его нежное внимание доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Впервые за последнее время она была по-настоящему счастлива, и даже не обратила внимания на события, происходящие в стране, вернее сказать, они прошли как-то поверх её сознания.
А события, происходившие в тот август девяносто первого, оказались поворотным пунктом в жизни и в истории великой страны, и в жизни каждого, кто в этой стране жил.
Фаросское сидение Горбачева, ГКЧП и трясущиеся руки Янаева, сидящего за столом перед телекамерами, московские улицы, запруженные народом, танки и БТРы, окружённые людьми, упоённо скандирующими «Россия», Ельцин, карабкающийся на броню, чтобы произнести свою знаменитую речь, Ростропович с автоматом через плечо, примчавшийся из благополучной Франции на защиту демократии… Все это было, все это происходило, показывалось в прямом эфире и в записи, и простые люди, смотревшие на все это с восторгом и ужасом, вряд ли понимали, что же именно происходит. Не понимали, что приходит конец великой стране, в которой они родились и жили, которую считали своей Родиной, которой присягали и которую защищали с оружием в руках, которую ругали на кухонных посиделках за стаканом дешёвого портвейна и которой гордились несмотря ни на что, которая была их страной и частью их самих. Никто тогда и не думал о том, чем кончится вся эта заварушка и что случится тремя месяцами позже в Беловежской Пуще, как все эти события, с течением времени ставшие историей, отразятся на их жизни, как они перемелют, переломают и разнесут в клочья их привычный уклад и установившийся порядок, и самую их жизнь, как миллионы людей в одночасье окажутся выброшенными, отвергнутыми, отринутыми и никому не нужными, а известный писатель, позиционирующий себя философом и гуманистом, вознесенный перестройкой на гребень популярности и возвеличенный до уровня пророка, мессии, публично заявит, что надо освободиться от давящего груза «среднеазиатского подбрюшья», и наплевать на судьбы русских людей за пределами собственно России — «Не ждать же нам, когда наши беженцы беспорядочно хлынут оттуда уже миллионами»…
Но это все было в глобальном масштабе, а реально — увидев по телевизору происходящее в Москве, Ирина тут же принялась звонить брату, но, услышав от него, что всё у них нормально, и уже всё прекратилось и вернулось на круги своя, успокоилась.
Из Риги в Москву молодожёны ехали поездом. На вокзале их провожал Янис Августович — он галантно поцеловал Ирине руку, подарил роскошную коробку шоколада (в дорогу, в дорогу, к чаю…) и рассыпался в комплиментах, а когда она вошла в вагон, некоторое время разговаривал на перроне с Вадимом. Стоя у окна в вагонном коридоре, Ирина видела, как они беседуют, улыбаясь, кивают и пожимают друг другу руки. Потом Вадим поднялся в вагон, подошел к Ирине, и оба смотрели, как Янис, высокий, стройный, в светлом, хорошо сшитом костюме, помахав на прощание, свободной лёгкой походкой направился к выходу и вскоре потерялся из виду.
Поезд уже тронулся и набирал скорость, впереди была Москва, и ни Вадиму, ни Ирине не пришло в голову, что видят они Яниса в последний раз. Два года спустя деловой партнер Вадима, усевшись за руль той самой «Ауди», которую он так любезно предоставил своим гостям в пользование, выехал со двора своего загородного дома в Бернатах и …исчез. Поиски ничего не дали — не нашли ни человека, ни машины. А через неделю после его исчезновения роскошная вилла сгорела — занялось среди ночи, и когда приехали пожарные, дом пылал, как свеча. Расследование показало, что в пожаре погибла экономка, Вероника Глинская, а причиной возгорания признали короткое замыкание. Никого не интересовало, что сейф в кабинете хозяина был открыт, и что некоторое время спустя вдова Яниса Августовича покинула Латвию и по слухам, обосновалась в Швейцарии, где стала вести замкнутую, респектабельную и вполне безбедную жизнь. Лихие девяностые набирали обороты…
В Москве на Рижском вокзале их встречали — очень деловитый и очень предупредительный молодой человек, по имени Эдуард, любезно проводил их к машине, приземистой, роскошно сверкающей лаком и никелированными частями иномарке, за рулем которой сидел корректный, молчаливый шофер. Поселили их не в гостинице, а в большой, дорого и добротно отремонтированной, изысканно обставленной квартире на Гоголевском бульваре, недалеко от метро «Кропоткинская». Вадим сразу же уехал вместе с Эдуардом — извини, Ирочка, дела, дела, труба зовет, — а Ирина осталась в квартире — распаковывать вещи и обустраиваться.
В большой, прекрасно оборудованной кухне-гостиной холодильник был полон еды — мясные и рыбные деликатесы, различные десерты, шоколад, фрукты; в специальных ячейках на полках углового шкафчика кухонного гарнитура поблескивали разноцветной фольгой, обтягивающей горлышки, винные бутылки. Ирина прошлась по комнатам — везде чистота, порядок, ни пылинки, дорогая стильная мебель безукоризненно натерта, ковры на полу радуют глаз свежестью и чистотой красок, гладкий паркет сияет лаком. Но все же было заметно, что в квартире никто не живет — ни каких-либо личных вещей, ни индивидуальности, ни легкого беспорядка и налёта обжитости, какие всегда присутствуют в жилом доме.
В гостиной на маленьком резном столике стоял телефон — очень современный аппарат с кнопками и массой каких-то дополнительных функций, из которых Ирине был знаком только факс. Ирина позвонила брату, сказала, что они с Вадимом в Москве, договорилась о встрече. Она уже поняла, что здесь всё пойдет по тому же рижскому сценарию — Вадим будет заниматься своими делами, решать вопросы, связанные с бизнесом и подписывать договора, а она будет предоставлена сама себе, и будет очень хорошо, если они куда-то выберутся на один-два вечера. Ей вспоминались ее родители — когда они поженились, Валентин, выпускник лётного училища гражданской авиации, получил назначение на Крайний Север, но Лариса не могла поехать с ним, потому что там, в Заполярье, у него не было никакого жилья, только койка в общежитии, в комнате на четверых, а у неё здесь, в Ташкенте — мать, которую она очень не хотела оставлять, и свекровь, у которой было больное сердце. Отработав в Заполярье два года, Валентин подал рапорт о переводе в связи с семейными обстоятельствами, но его отклонили — пилотов не хватало. Раз в два-три месяца Валентин прилетал домой, в краткосрочный отпуск, на пять дней, несколько раз Лариса прилетала в Ленинград, куда Валентин вырывался, договорившись с руководством авиаотряда о замене, и они жили в Рощино, на даче у родителей его сослуживца, тоже пилота, Коли Заварцева. Так и приходилось четыре года летать туда-сюда. Потом Ларисе окончательно надоела такая неустроенная жизнь врозь, и она совсем было уже решилась ехать к мужу, даже написала заявление об увольнении и отрабатывала положенный срок, но тут свекровь попала в больницу с приступом стенокардии, а мать упала и сломала руку. Пришлось Ларисе отложить отъезд на неопределенное время, а там Валентин подал очередной рапорт о переводе в Ташкентский авиаотряд и получил «добро» — в конце пятидесятых началось хрущёвское сокращение военной авиации, квалифицированных военных лётчиков массово увольняли в запас, и они охотно шли работать на «гражданку», соглашались служить в Заполярье, на Крайнем Севере, пусть даже в экстремальных условиях, в полной бытовой неустроенности, лишь бы летать.
По сравнению с этим отсутствие Вадима по целым дням казалось такой мелочью, на которую и внимания не стоило обращать. К тому же, вечером он возвращался домой в прекрасном настроении, довольный и сияющий, — должно быть, коммерческие дела его складывались хорошо, — и не было дня, чтобы он пришёл без подарка. В первый же вечер он преподнес ей роскошное вечернее платье, пошитое из нежного шелкового крепа, цвета слоновой кости, и украшенное изысканной вышивкой под жемчуг, и, в тон ему, туфельки, которые пришлись ей точно по ноге, чему она искренне удивилась (правда, потом она заметила, что ее собственные туфли лежат не там, где она их положила, должно быть, Вадим брал их как образец). Потом последовали другие подарки — очень красивое серебряное колье с голубыми топазами, сумочка натуральной кожи, дорогие французские духи, еще несколько платьев, красивых и сидевших на ней безупречно, как влитые. Ирина понимала, что подарками Вадим старается компенсировать недостаток внимания, и решила, что лучше проявить благодарность, чем капризничать и кукситься.
Между делом Вадим поинтересовался, чем она занята днём. Ирина охотно поделилась — гуляет по Москве, ходит по музеям, побывала в гостях у брата.
—Ну, умница, я рад, что ты не скучаешь, — Вадим как раз преподнес ей очередной подарок — темно-синее платье с серебристой отделкой, и смотрел, как она примеряет его и разглядывает себя в зеркале. — Ты же понимаешь, что у меня деловые встречи, и от них многое зависит. Кстати, синий цвет тебе очень идёт.
Ирина повернулась перед зеркалом и посмотрела на себя со спины.
—Да, я знаю. Это именно тот оттенок, который я люблю. И много еще у тебя деловых встреч?
—Я думаю, к концу недели закончу. Тогда мы с тобой сможем сходить куда-нибудь вместе, в театр, скажем…
—А ты заранее все это распланировал? Все эти деловые встречи, Юрмалу, и все московские дела?
Вадим взглянул на нее несколько недоуменно, должно быть, она озадачила его своим вопросом. Потом неторопливо подошел к ней, осторожно взял за руку.
—Видишь ли, моя дорогая, я деловой человек, бизнесмен, как сейчас модно стало говорить, и я должен планировать и просчитывать все свои действия на три шага вперед, а лучше — на пять, иначе я очень быстро вылечу в трубу, и поверь, тебе от этого станет ничуть не лучше. И ты, и я — мы взрослые люди, далеко не дети, и оба понимаем, что романтика — это нечто эфемерное, а бизнес — основательное и прочное, и бизнес требует внимания, твёрдой руки, трезвой головы, хозяйского глаза, иначе он не будет успешным. Это моё кредо, и я следую ему неукоснительно, — с этими словами он поднес её руку к губам и поцеловал.
—Всё это так, это хорошо, и я не спорю, — примирительно сказала Ирина, — но почему бы не сказать об этом мне заранее?
Вместо ответа он опять поцеловал её руку, а потом, порывшись во внутреннем кармане пиджака, извлёк маленькую плоскую коробочку и открыл её. В коробочке в тёмно-синем бархатном гнёздышке сидело кольцо с камнем, который в свете люстры вспыхнул оранжевыми, голубыми и сиреневыми искрами — это был прекрасный бриллиант. Вадим вынул кольцо, надел его Ирине на палец и, не выпуская её руки, повернул к свету, любуясь игрой камня, брызгавшего огнём.
—Дивный камушек, — нежно сказал он, — неловко хвалить свои подарки, но камушек дивный. Он тебя достоин. Это сюрприз. А я — я люблю сюрпризы.
Потом — много позже — Ирина вспоминала эту сцену, и его слова о любви к сюрпризам. Сюрпризов было много, и не всегда они были приятные, а порой просто шокирующие…
Глава 7
Говоря о том, что все свои действия он должен просчитывать на несколько шагов вперед, Вадим нимало не погрешил против истины. Он действительно был очень расчетливым и дальновидным бизнесменом; именно расчетливость, умение предвидеть последствия, и сугубая осторожность при ведении дел гарантировали, что он «не вляпается» и «не попадет в историю», какими изобиловали девяностые годы.
Получив после окончания института распределение на торговую базу Узпосылторга, он прямо-таки фонтанировал энтузиазмом новичка, который твердо уверен, что знает и умеет все, и если постарается — сдвинет горы. Однако, на базе существовали свои собственные, твердо устоявшиеся порядки, ломать которые не позволялось никому, а уж тем более какому-то молокососу только что со студенческой скамьи, скорее его самого пообломали бы как полагается, и пыл молодого специалиста несколько поумерился. Главный товаровед базы, под начало к которому попал бойкий молодой специалист, был человек не первой молодости, поживший, видавший виды, своего рода патриарх, твердо придерживающийся мнения, что трудовая и исполнительская дисциплина по степени важности стоит наравне с умением работать, а в чем-то его и опережает. Под его жестким и неусыпным контролем Вадим начал постигать науку товароведения на одной, отдельно взятой базе, и довольно быстро понял, что теория и практика — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Гибкий молодой ум все схватывал на лету, и вскоре он вполне самостоятельно оформлял заказы, составлял отчеты, делал инвентаризацию, словом, вникал в суть работы и выполнял ее достаточно успешно.
Не отработав и года, он попал на военную службу — в институте не было военной кафедры, и его призвали в армию на полтора года. После учебки, поскольку у него было высшее образование, его отправили для дальнейшего прохождения службы в штаб части, а там, обнаружив, что он товаровед по мебели, и очень неплохо разбирается в вопросах снабжения, приписали к интендантству, а потом перевели в штаб округа. В окружном штабе он прослужил весь оставшийся срок, занимаясь поставками, снабжением, отчетами и заявками, привык к дисциплине, субординации и порядку, и очень четко уяснил себе, что всегда лучше промолчать, чем безудержно болтать.
После демобилизации он вернулся на ту же базу, быстро адаптировался и вскоре стал старшим товароведом. Теперь он занимался не только мебелью, но и хозтоварами, посудой, текстилем — словом, успевал везде. А с началом перестройки он попал в поле зрения Михаила Эфраимовича Беренштейна, который возглавлял производственный кооператив по изготовлению мебели и швейных изделий.
В доперестроечные времена Михаил Эфраимович был негласным владельцем подпольного пошивочного цеха, строчившего супермодные вещички малыми партиями. Какими-то непостижимыми путями готовая продукция распространялась в торговой сети, принося своему хозяину немалый доход, но дело это было опасное и преследуемое правоохранительными органами и бдительными сотрудниками ОБХСС. Инспекторы Лосевы, следователи Гуровы и иже с ними не дремали, честно отрабатывая свою зарплату, и Беренштейн вынужден был проявлять чудеса изобретательности и конспирации, чтобы не попасть в орбиту их интересов и не запутаться в сетях, которые власть расставляла для поимки особо предприимчивых граждан. Благополучно сумев избежать пристального внимания соответствующих служб, он, как только появилась возможность, вышел из тени и основал кооператив по пошиву модного ширпотреба. Разумеется, все его прежние сотрудники, швеи, снабженцы и прочие участники подпольного бизнеса также вошли в кооператив, и предприятие заработало в полную силу, теперь уже на законных основаниях. Беренштейн арендовал, а потом и выкупил помещение — старый детский садик, закрытый по причине аварийного состояния здания. Поскольку места было более чем достаточно, он, кроме швейного дела, решил начать производство мебели, — это сулило приличные барыши. Но если швейные изделия шли по накатанной технологии, и вопросы снабжения и сбыта здесь были доведены до идеального состояния, то в мебельном деле случилась накладка.
Для начала было решено изготавливать кухонную мебель, тем более что Михаил Эфраимович сумел приобрести по сходной цене необходимое оборудование и нанять опытных мастеров. Требовалось сырье и комплектующие — крепеж, фурнитура, плиты ДСП, а также поролон и мебельная ткань для обивки кухонных уголков. Вопросы снабжения Беренштейн возложил на своих верных помощников — братьев Могилевских, Сёмку и Иоську, в подпольно-цеховые времена служивших на посылках — экспедиторами и доверенными лицами, а те, не особо разбираясь в качестве, исходили из цены — что дешевле, то и лучше. Результат не замедлил сказаться — с ДСП и скобяными изделиями дело обстояло более-менее нормально, но партия обивочной ткани оказалась бракованной. Пришлось срочно искать специалиста-товароведа, и Беренштейн, воспользовавшись своими многочисленными связями в самых различных местах, такого специалиста нашел — им и оказался Вадим Шацкий. После того, как Вадим занялся вопросами снабжения, дело пошло на лад.
Начав работать в кооперативе, Вадим довольно быстро освоился и пожелал участвовать в вопросах управления. Но Беренштейн по каким-то своим таинственным соображениям не считал нужным вводить его в правление кооператива, хотя и признавал, что специалист он прекрасный и работник перспективный. Он ограничился тем, что поднял Вадиму зарплату и дал ему карт-бланш в вопросах снабжения и товароведения — Вадим сам решал, где и какое сырье закупать, с кем заключать договора, но и ответственность за поставки он нес полностью. Здесь проявилась его удачливость — договора, заключенные им, никогда не срывались, все шло как по маслу, и мебельное производство развернулось по полной программе.
Освоив мебель, кооператив начал расширять спектр продукции — запустили в производство домашние тапочки, а чуть погодя начали изготавливать бижутерию. Территория старого детского садика превратилась в многопрофильную мини-фабрику. Первый этаж занимал мебельный цех, здесь было шумно из-за работающих станков, в воздухе стояло марево от тонкой древесной пыли, воняло лаками и клеями, но кухонная мебель — настенные шкафчики, складные столики и кухонные уголки — имела вполне приличное качество, презентабельный вид, и пользовалась спросом.
На втором этаже размещалось швейное производство — здесь располагались закройный и швейный цехи, в уголке приткнулись фурнитурщики, изготовлявшие «фирменную» фурнитуру к джинсовым изделиям, они же ставили на джинсы и куртки эту самую фурнитуру — заклепки, пуговицы и прочие «фирменные» прибамбасы, а в маленькой комнатушке, оснащенной решетками на окнах и тяжелой железной дверью, находился склад готовой продукции.
В отдельной пристройке расположился цех по пошиву тапочек, где трудились двое угрюмых, звероподобных рабочих: один выкраивал заготовки, а второй шил собственно тапочки. Они работали в полном молчании, многие думали, что они глухонемые. Было тут также небольшое уютное помещеньице, где два умельца-ювелира, сидя друг против друга за специально оборудованными столами-верстаками, окруженные тиглями, горелками и какими-то таинственными устройствами, ваяли бижутерию, — кольца, серьги, кулоны, колье из мельхиора и каких-то сплавов. В качестве вставок умельцы использовали поделочные камни, стекло и перламутр, который они виртуозно окрашивали зеленкой и анилиновым красителем, придавая ему самые невообразимые оттенки. Готовые побрякушки упаковывались в полиэтиленовые пакетики, снабжались бирочками, отпечатанными фотоспособом, и отправлялись на продажу в многочисленные сувенирные магазинчики, где они пользовались прямо-таки оглушительным спросом.
В бывшем пищеблоке с утра до ночи кипели огромные котлы, где в бурлящих, исходящих резкими и зачастую гадостными запахами жидкостях окрашивались «под джинсу» куски молескина, ткани, в народе именуемой чертовой кожей. После окраски ткань перевязывали и особым образом вываривали, потом обрабатывали специальным раствором для закрепления цвета, выполаскивали, просушивали — и получалась так называемая «варенка»,— сырье для швейного цеха.
Все это стучало, гремело, дымило, источало невообразимые ароматы, исходило паром, словно какая-то адская кухня… С утра приезжали машины, загружали коробки или тюки с готовой продукцией и увозили к местам реализации, а к вечеру собирались доверенные лица с отчетами, подсчитывались дневные обороты, остатки на складе, планировалась стратегия на следующий день. Беренштейн здесь был как рыба в воде, толстый, грузный, но очень подвижный, с громким командным голосом, он везде успевал и за всем досматривал, ничто не ускользало от его зоркого хозяйского глаза.
Вадиму же производственный процесс и суета, с ним связанная, не нравились. Он льнул к деньгам, а деньги любят тишину. Его вполне устраивало то, чем он занимался — командировки, переговоры, договора на поставку, оценка партий товара… Он прекрасно разбирался в качестве товаров, умело вел переговоры и организовывал доставку, но ему хотелось самому распоряжаться денежными потоками, а так не получалось, босс предпочитал самолично всем руководить и все держать под своим неусыпным контролем. И Вадим, пораскинув умом, стал заводить нужные знакомства, чтобы со временем, при случае, ими воспользоваться.
Первый раз это получилось случайно — он занимался закупками в Риге и поставщик, свой в доску парень, свел его с представителями некой латвийской фирмы, которая имела намерения закупать в Ташкенте сырье, и искала комиссионера. Вадим предложил свои услуги, заключил с фирмой договор и самым лучшим образом выполнил договорные обязательства. За этим договором последовали другие, потом к нему обратились еще несколько фирм, и каждый раз он прекрасно справлялся со своей работой. Потом он познакомился с Янисом Августовичем, и это знакомство открыло перед Вадимом совсем иные перспективы.
То, что в советские времена было исключительной прерогативой определенного и весьма узкого круга лиц — торгово-экономические связи с зарубежными бизнесменами, с европейскими торговыми домами, с индустрией моды, и то, что из этого вытекало — фешенебельные дома, виллы, дворцы, роскошные курорты, дорогие автомобили, высшее общество с его светской жизнью и со всем тем, что для простого неискушенного советского человека было недосягаемо-соблазнительным, имело совершенно особенный, волнительный вкус, волшебный запах и ореол и виделось чудом, осененным золотой пылью европейской цивилизации, — все это в одночасье открылось Вадиму благодаря вальяжному латышскому предпринимателю, которому он чем-то приглянулся. Янис Августович пригласил его на прием в свою загородную резиденцию, где представил итальянским партнерам по бизнесу, и те заинтересовались, разумеется, не кустарными топорными изделиями беренштейновского кооператива, а богатейшими возможностями, какие таило в себе развитие совместных производств и расширение рынков сбыта в условиях острейшего дефицита товаров народного потребления, существовавшего на тот момент в Советском Союзе. Вадим довольно быстро понял, что круг, в который он попал — это отнюдь не самые сливки европейских товаропроизводителей, что у себя на родине эти дельцы занимают примерно такое же место, как и его работодатель, ну, может быть, чуть повыше и посолиднее, что их товарам далеко до мировых брендов, но на более высокий уровень ему подняться было практически невозможно. Надо было использовать то, что само шло в руки, и он охотно принялся сотрудничать с новыми итальянскими комитентами.
Разумеется, Вадим не занимался реализацией поставляемых товаров лично — на это у него просто не хватило бы ни сил, ни возможностей, — а находил фирмы, которые нуждались в товарах для реализации. Он выступал в качестве посредника, и вскоре у него образовался свой круг покупателей — хозяев коммерческих магазинов, которые забирали партии товаров на реализацию и делали на этом свой бизнес. Основным принципом его посредничества было то, что он сбывал товар только оптом и исключительно по стопроцентной предоплате, чтобы не иметь проблем с неплатежами и не оказаться ненароком в форс-мажорной ситуации. Этот принцип вынуждал его устанавливать минимальную торговую надбавку на товар, но и это шло ему в плюс — за то время, что другие поставщики сбывали партию товара по более высоким ценам, он успевал поставить три-четыре партии, и в конечном итоге имел бóльшую прибыль.
Сначала он привозил партии товара сам, но когда дело приобрело внушительный размах, стал организовывать независимую доставку. Довольны были все — и итальянские поставщики, и местные коммерсанты, и сам Вадим, исправно получавший свои комиссионные.
Председатель кооператива Беренштейн не имел ни малейшего понятия обо всех этих делах. То, что Вадим Шацкий, такой педантичный и исполнительный, может заниматься в командировках какой-то побочной деятельностью, ему и в голову не приходило, а Вадим очень внимательно и бдительно следил за тем, чтобы никакие сведения о его сторонних занятиях посредничеством не дошли до шефа.
Доходы кооператоров росли, соответственно возрастали и расходы. Расширять и модернизировать производство дальновидный Беренштейн не спешил, основную массу денег он тратил на себя и на свое окружение — устанавливал высокие зарплаты, выплачивал премии, словом, был этаким царьком, распределяющим жизненные блага. Вся компания часто собиралась на посиделки, и тогда гульба шла вовсю — столы ломились от изобилия изысканных блюд, спиртное лилось рекой, танцевали до упаду… Вадим, наравне со всеми посещавший коллективные сборища, смотрел на это веселье с презрением. Все это было, с его точки зрения, низкопробно, убого и примитивно, по уровню типичного советского обывателя, предел мечтаний которого — квартира, дача, машина, бриллиантовое колечко для жены и шуба для любовницы… Его понятия и запросы теперь были совсем другими.
Вместе с Радзинисом он уже выезжал несколько раз в Европу, побывал в Швеции, Финляндии, Франции, Италии, и эти поездки произвели на него неизгладимое, совершенно ошеломляющее и незабываемое впечатление. Богатая, респектабельная жизнь, изобилие, особенная, необычайно притягательная аура европейских городов, самый стиль европейского бытия — все это буквально заворожило его. Однажды попав в этот удивительный мир, он не мог забыть его сладостной манящей прелести, его как магнитом тянуло туда, и с тех пор им руководило одно желание — уехать в Европу, натурализоваться, стать полноценным жителем какой-нибудь западноевропейской страны, настоящим, по всем статьям, европейцем, и открыть свой бизнес. Особенно его притягивала Италия — Милан и Флоренция, в мечтах он видел себя владельцем великолепной, увитой плющом виллы, полным достоинства и уверенным в себе бизнесменом, который может позволить себе абсолютно все…
Вадим прекрасно понимал, что это требует денег, и денег немаленьких. Его практичному, трезвому уму было совершенно ясно, что ехать наобум, в чисто поле, не имея внушительной денежной подушки — это полное безумие, и он планомерно и целенаправленно стал создавать эту подушку, сколачивать капитал, который позволил бы ему однажды осуществить свою мечту. Он ни с кем не делился, ни с кем не обсуждал своих планов, но трудолюбиво и настойчиво работал для их реализации, проявляя при этом немалую изобретательность и предприимчивость. Проанализировав состояние рынка и степень доходности того или иного дела, он использовал старые связи и вошел как соучредитель в фирму, владеющую ювелирным комиссионным магазином. Товароведом в магазине работал старый ювелир, помнивший еще торгсиновские времена, Лазарь Ааронович Гельфанд, старик суровый и своенравный, но специалист исключительный. У него-то Вадим и научился определять и оценивать драгоценные камни и ювелирные изделия, и это стало новым ощутимым источником его доходов.
Он по-прежнему стремился попасть в правление кооператива, и, видя нежелание Беренштейна допустить его к истокам, начал исподволь выяснять, чем оно вызвано. Ларчик открывался просто — супруга Михаила Эфраимовича, Лора Борисовна Сафир, дама, приятная во всех отношениях, обладающая изрядным самомнением и имеющая определенное влияние на своего деловитого мужа, считала, что настоящим, прочным, солидным дельцом может быть только степенный женатый мужчина. Вадим же, мало того, что был неженат, еще и умудрялся приводить на корпоративные вечеринки своих подружек, которые слишком явно выделялись на фоне основной массы и прямо-таки эпатировали почтенных матрон и чопорных дам их замкнутого кружка своим развязным и чересчур свободным, на грани распутства, поведением. Вадиму нравились такие оторвы, незакомплексованные и опытные в плотских утехах, они будили в нем острые, ни с чем не сравнимые чувства, имеющие пряный вкус запретного плода. В их нежных душистых объятиях он переживал прямо-таки волшебные мгновения, а, кроме того, с ними не было проблем — они прекрасно умели позаботиться о себе и не пытались навязываться в качестве возможных спутниц жизни.
Лора Борисовна, для которой нравственность была своеобразной иконой, грудью встала на защиту своего кредо.
—Нет, нет, нет и нет, — так сказала она своему супругу, который по привычке обсуждал с ней все свои дела и, что интересно, зачастую следовал ее советам. — Ты посмотри на этих его девок, что он приводит с собой… Это же совершенно распутные особы, путаны какие-то, где он их только подбирает!.. И с такими приходить в порядочное общество? Да он, как только доберется до денег, тут же все на них и растранжирит, ты и оглянуться не успеешь! Не-ет, Мишенька, пока он не остепенится, пока не женится и не осядет, пока не станет вести нормальный образ жизни, пока он не станет путёвым, порядочным, степенным женатым мужчиной, ни о каких таких вещах и речи быть не может. Так ему и передай.
С этими словами она повернулась на другой бок и погасила ночник — разговор происходил вечером, когда супруги укладывались спать.
Михаил Эфраимович, поразмыслив, пришел к выводу, что супруга права. Он и вообще-то неохотно делился с кем-либо властью, а тут еще такое дело — деньги…
Выбрав момент, он вызвал к себе Вадима и объяснил свою позицию. Сначала Вадим воспринял этот разговор, как посягательство на свою личную свободу — как это так, кто-то будет решать за него, что ему делать и как строить его собственную жизнь?! Но после длительных раздумий, расчетов и прикидок его точка зрения изменилась — он представил себя на месте своего шефа и проникся его чувствами, осознал все резоны и опасения, и согласился с ним. А кроме того, в последнее время получалось как-то так, что интрижки с подружками начинали его тяготить — они не желали считаться с его делами, вели себя, как вздумается, могли поставить его в неловкое положение и откровенно наслаждаться получившейся ситуацией. И потом, всем им требовались деньги, подарки, и чем больше — тем лучше, и все это уходило в песок. Последняя пассия вообще потребовала, чтобы он снял для нее квартиру, и не какую попало, а с хорошим ремонтом и в дорогом районе. Он попытался урезонить ее, но она и слушать ничего не хотела — вынь да положь, и все тут. Однако, при этом она была так привлекательна и соблазнительна, так заводила его, что он, в конце концов, сделал все, что она хотела, и даже скучал по ней, пока пребывал в своих коммерческих вояжах. Именно она вызвала самое большое недовольство Лоры Борисовны своей дерзкой и вызывающей манерой держаться, и та, считая себя женщиной дипломатичной и тактичной, чрезвычайно тонко, в очень сложных выражениях, намекнула Вадиму, что его приятельница — персона нон грата в их обществе. А дальше произошла совсем уж из ряда вон выходящая вещь — подружка объявила Вадиму, что беременна. Это его так огорошило, что он моментально потерял к ней всякий интерес. Ее привлекательность и соблазнительность вмиг испарились, вместо очаровательной, полной шарма и игривости сексапильной красотки оказалась скандалистка, вульгарная и крикливая, как базарная торговка, кипящая раздражением и злостью баба, единственной целью которой было захомутать его и затянуть в свои бабские сети.
Вадим быстро сориентировался и перехватил инициативу — никаких обязательств он не давал, и подчиняться ее нелепым требованиям он не намерен, — о чем она думала, почему не позаботилась о себе, и на что она, собственно, рассчитывает? Он организовал ей аборт в платном абортарии, и сразу же после этого прекратил с ней всякие отношения. Этот горький опыт многому научил его, он стал осторожнее и осмотрительнее, и, обдумав свое положение со всех сторон, пришел к выводу, что надо жениться.
К выбору кандидатуры будущей жены он подошел, как и ко всем своим проектам, с сугубо практической точки зрения. Будущая жена должна быть интересна внешне, хорошо воспитана, должна уметь вести себя в приличном обществе, красиво, со вкусом одеваться, и при этом она должна быть скромна, покладиста, в меру умна — умна настолько, чтобы не демонстрировать свой ум в открытую, не лезть в его, Вадима, дела и не пытаться им руководить. Перебирая в уме известных ему девиц на выданье, соответствующих требуемым критериям, он вспомнил про Алину — дочь Веры Михайловны Теохариду. Альбина Викторовна когда-то работала с Верой Михайловной в строительном тресте и продолжала поддерживать отношения, периодически совершая семейные визиты, так что они были более-менее знакомы.
Поскольку он был очень высокого мнения о себе, то решил, что с Алиной не стоит особо церемониться, достаточно предложить ей себя, развернуть перед ней блестящие перспективы, и она тут же согласится стать его женой. Однако здесь он потерпел фиаско — мнение Алины Теохариду о себе ничуть не уступало его собственному, и его выгнали с позором.
Неудача посбила с него спеси, он даже несколько потерял апломб и сник, но тут случай свел его с Ириной. Первый провальный опыт послужил хорошим уроком, он твердо уяснил, что действовать надо исподволь, не торопясь, и не столь откровенно. Он старался придать своим действиям любовный оттенок, что было совсем не трудно — Ирина действительно ему нравилась. Он учел и то, что Ирина осталась совсем одна после смерти родителей, что она подсознательно ищет поддержки, и что в любовных делах она совершенно неопытна; он не стал торопить события, пустил в ход все свое обаяние, и постепенно добился ее полного расположения и доверия. Он, как опытный садовник, терпеливо ухаживал за диковинным фруктом, ревниво и трепетно следил за тем, как тот подрастает, наливается соками и розовеет в ласковых солнечных лучах, и когда пришло время, ему оставалось только протянуть руки и сорвать налитой, душистый, созревший плод, что он и сделал не без удовольствия. Ирина стала его женой, и вскоре после ее дебюта в их кругу его ввели в правление кооператива со всеми вытекающими последствиями. И без того прочное, его положение упрочилось еще больше.
Он по-прежнему продолжал заниматься своим посредническим бизнесом, используя для этого малейшую возможность, и даже свадебное путешествие организовал так, чтобы убить двух зайцев. Разумеется, его основной работодатель, Беренштейн, по-прежнему оставался в неведении касательно оборотистости своего товароведа.
Глава 8
Из аэропорта чета Шацких-молодоженов прибыла прямиком в родительский дом. Семейство Шацких-родителей занимало четырехкомнатную квартиру на втором этаже кирпичного дома, расположенного, правда, не в центре, но и далеко не на окраине. Квартира была типичная хрущёвка — узкий коридор-прихожая, ванная, совмещённая с туалетом. Комната Вадима, проходная, смежная со спальней родителей, была плотно заставлена мебелью — справа помещалась полуторная «арабская» тахта, слева — трехстворчатый шифоньер с зеркалом во всю высоту, с антресолями под потолок, который, кстати, был очень невысок — всего-то два с половиной метра. В уголке у окна приткнулся маленький письменный стол, над ним — две чешские книжные полки. Дверь в спальню Альбины Викторовны и Аркадия Михайловича находилась между шифоньером и столом, и всегда была открыта нараспашку.
Спальня родителей была довольно большая, с маленьким висячим балкончиком, которым практически никогда не пользовались. Альбина Викторовна постоянно, даже и в холода, открывала дверь на балкон, приговаривая, что ей душно и не хватает воздуха. Половину комнаты занимал спальный гарнитур под карельскую березу, сдвинутый к дальней стене. Кровати с вычурно изогнутыми спинками по форме напоминали ладьи, трехстворчатый шифоньер, широкий и низкий, также имел какие-то изогнутые обводы, та же дугообразная форма была и у тумбочек, и у низкой, по моде шестидесятых годов, тумбы трельяжа с поверхностью, крытой черным стеклом. В самом уголке приткнулась швейная машинка «Лада»-тумбочка, покрытая старомодной салфеткой с вышивкой «ришелье». Огромный немецкий ковер винно-красного цвета с мелким кремовым узором украшал стену против двери, узкая ковровая дорожка, красная с зеленым, красовалась на полу перед кроватью Альбины Викторовны. Убранство комнаты довершали редкие, как канва, занавеси неопределенного серовато-зеленого цвета, плотно сдвинутые и создающие полумрак.
Прихожая выходила в зал, обставленный румынским гостиным гарнитуром шестидесятых годов — сервант и книжный шкаф, сдвинутые вместе, диван, два кресла и круглый журнальный столик на тонких ножках, тумба с телевизором, обеденный раздвижной стол и шесть стульев с сиденьями, обтянутыми темно-зеленой тканью. Угол занимало пианино с круглой вращающейся табуреткой. Над диваном висел ковер, еще один ковер лежал на полу.
В комнате, смежной с залом, помещались бабушки. Эта комната по размеру была такая же, как спальня Альбины Викторовны, и так же плотно заставлена. Две полуторные металлические кровати с никелированными шишечками, так называемые «варшавские», были поставлены углом друг к другу. Торцы кроватей закрывали белые крахмальные занавесочки, на туго натянутых розовых пикейных покрывалах громоздились многочисленные мал-мала-меньше подушки, накрытые кружевными накидками с оборками и фестонами. Трехстворчатый полированный шифоньер сиял зеркальной серединой, сверху возвышалась целая пирамида чемоданов. Возле окна, почти впритык, помещался овальный столик с гнутыми ножками, покрытый вышитой льняной скатертью, на нем — большая картонная коробка, набитая коробочками и флакончиками с лекарствами и хрустальный кувшин с водой. В комнате стоял отчетливый, ничем неистребимый запах корвалола, штатного лекарства бабули Руфы.
Из зала можно было пройти на лоджию, где в уголке ютился маленький письменный столик Аркадия Михайловича, и далее — на кухню. Вторая кухонная дверь, из зала, находилась как раз напротив обеденного стола, и во время обеда обе бабули постоянно курсировали туда-обратно, подавая на стол и унося грязные тарелки.
Кухня поразила Ирину своей неустроенностью и каким-то коммунальным аскетизмом. Беленые стены с панелями, выкрашенными унылой грязно-зеленой краской, допотопная четырехконфорочная газовая плита на козлиных ножках раскинула чугунные «крылья», на которых вечно стояли какие-то кастрюльки и сковородки. Фанерный шкафчик-тумбочка с выдвижными ящиками, крашенный масляной краской и покрытый потертой, видавшей виды клеенкой, служил для хранения кухонной утвари. Над ним висели две полки, больше напоминавшие стеллажи, задернутые ситцевыми занавесочками, где хранились запасы макарон, крупы, сахара и прочей бакалеи. Эмалированная раковина с обколотыми краями, подпираемая чугунным водостоком, металлическая полочка-этажерка рядом с ней и холодильник «Орск-3», задвинутый в угол, довершали обстановку кухни и еще сильнее подчеркивали ее убожество. Ирине, привыкшей у себя дома к югославскому кухонному гарнитуру, сверкающему пластиком и никелем, белорусской газовой плите, холодильнику «ЗИЛ» последнего выпуска, странно было видеть все это. А уж зрелище двух бронзовых кранов, торчащих из стены и соединенных сложной конструкцией из резиновых трубочек в некий примитивный смеситель, сначала ее рассмешило, а потом заставило крепко задуматься.
Ирине и в голову не могло прийти то, каким образом их встретили: Альбина Викторовна уселась на середину дивана, усадила рядом с собой сына, обе бабули встали по обеим сторонам, как бы замыкая круг, и начались бесконечные разговоры, причем говорила, в основном, Альбина Викторовна, задавая вопросы, и сама же на них отвечая, бабули поддакивали и восхищались, а Вадим, когда к нему обращались, отвечал однозначно и уклончиво. Потом он раздал домашним подарки, которые они приняли соответственно: бабули ахали и неумеренно восторгались, Альбина Викторовна кисло улыбнулась и небрежно отложила пакет с презентом в сторону, не удосужившись развернуть. Аркадий Михайлович получил в подарок несколько книг, как видно, он заказывал их заранее, потому что, быстро просмотрев названия, удовлетворенно кивнул и подтвердил, что это именно то, что ему было нужно. Далее в общем сборе он не участвовал: похлопал сына по плечу, сдержанно поклонился невестке, задал пару дежурных вопросов о погоде и отдыхе, и, зажав книги под мышкой, молча удалился на лоджию, к своему письменному столу. Там он уткнулся в бумаги, и просидел над ними до тех пор, пока не позвали к обеду.
Ирину откровенно игнорировали; правда, она и не ожидала особого внимания к себе, но никак не предполагала, что негативное отношение свекрови будет столь явно выражено. Зато она получила возможность рассмотреть воочию расстановку сил в семье мужа.
Главным действующим лицом, несомненным лидером и главой семьи была, конечно же, Альбина Викторовна, она, что называется, заказывала музыку, а все остальные под эту музыку должны были танцевать, причем опять же именно то, что хотелось ей.
Аркадий Михайлович в домашней жизни семьи принимал очень ограниченное участие: придя вечером с работы, он вместе со всеми садился за стол, молча ел, вставал из-за стола и шел на лоджию, к своим бумагам. Он постоянно готовился к лекциям, составлял какие-то задания для студентов, готовил статьи для публикаций, писал рецензии, словом, работал, и, похоже, при этом забывал обо всем, ничего не видел и не слышал. Позже Ирина поняла, что для него это был способ отрешиться от бестолковой домашней рутины и от деспотизма жены, который он воспринимал как данное и неизбежное зло, и от которого не мог уйти по-другому. Он регулярно приносил зарплату, и немалую, и Ирина очень удивилась, узнав, что он, оказывается, доктор наук, профессор, что в определенных кругах он пользуется известностью и большим уважением, чего никак нельзя было сказать о домашнем окружении. Она с самого начала относилась к нему с пиететом, а после этого ее уважение к нему еще больше возросло, но к нему прибавилась и толика сочувствия: уж очень не соответствовали одна другой две стороны его жизни.
Обе бабушки были существами подчиненными и бесправными, особенно бабуля Эля. Бабули целыми днями крутились на кухне, занимались стиркой и уборкой, покупали продукты, словом, полностью вели хозяйство. Однако, их способ ведения хозяйства Ирину, мягко говоря, удивлял: за что бы они ни брались, начинали всегда с обсуждения, как это сделать. Любая домашняя работа, даже повседневная, превращалась у них в какое-то событие глобального значения, которое следовало изучать со всех сторон, обдумывать и обсуждать часами. Например, собираясь что-нибудь готовить, они долго, многословно, в детальных подробностях обсуждали, как описывается этот рецепт в кулинарной книге, как готовят они сами, и как готовит та или иная их знакомая, приводили различные варианты набора продуктов, вспоминали, как и при каких обстоятельствах готовили это блюдо три года назад… Только после того, как планируемое блюдо было всесторонне обсуждено, перетолковано, когда о нем вдоволь наговорились, они приступали к его приготовлению. Возня и суета, которую они при этом поднимали, не поддавалась никакому описанию. То же самое было и в тех случаях, когда они собирались мыть окна, стирать занавески, сдавать вещи в химчистку, а про консервирование на зиму и говорить было нечего — здесь обсуждению и разговорам не было предела…
В обсуждениях принимала активнейшее участие лично Альбина Викторовна, что само по себе выглядело странно: она никогда не касалась кухонных дел, не занималась бытовыми проблемами и ничего не делала своими руками. При этом обе бабули, и Руфа и Эля, внимательнейшим образом прислушивались к её указаниям, соглашались с ними и, что самое странное, на полном серьезе старались им следовать. Вначале такой подход к делу Ирину поражал, потом она стала недоумевать, как можно разводить такое пустословие и тратить столько времени и сил на простейшие дела, а впоследствии эта бестолковая и бездарная болтовня и суетня стали ее просто раздражать.
Вадим из общего семейного хоровода явно выпадал. Он никогда не принимал участия в семейных разговорах, если дело касалось обсуждения вышеупомянутых подробностей, никогда не рассказывал о своей работе, никогда не делился ни с кем своими планами и уж тем более, ни с кем эти планы не согласовывал… Общение его с бабулями сводилось к тому, что он сообщал им, какое именно блюдо хочет на завтрак, или на обед в воскресенье, кроме того, он указывал, какие костюмы они должны отнести в чистку, отутюжить… В основном, они обращались к нему с вопросами, а он, хмуро выслушав, отвечал односложно «да» или «нет» или же давал несколько более распространенный ответ… Свои личные дела он не обсуждал вообще ни с кем. Теперь уже Ирина поняла, что он и с ней не особо делится, и не пыталась вызнать что-либо, справедливо полагая, что действительно важные вещи она всё равно рано или поздно узнает.
Вот так и жила семья Шацких, в которую Ирина вошла на двадцать пятом году жизни.
После обеда, который подавали бабули (салат из огурцов и помидоров, на первое — борщ, на второе — рубленые котлеты с картофельным пюре, политые каким-то соусом, о котором Альбина Викторовна долго и со вкусом распространялась, и который, в сущности, был обыкновенной подливкой с томатом, приправленной смесью специй, на десерт — вишневый кисель), Вадим отправился в свою комнату, Ирина пошла за ним. Она ожидала, что вот сейчас он скажет, что теперь пора отправляться домой, то есть, в её квартиру, но он, улёгшись на тахту и закинув руки за голову, спросил, почему она не распаковывает вещи.
—Зачем? — удивилась она. — Распакую, когда домой приедем.
—Домой? — в свою очередь удивился он. — Мы и так дома.
Последовал оживленный диалог, в ходе которого Ирина узнала, что он отнюдь не собирается ехать к ней, а напротив, намерен жить здесь, у родителей, что ему и в голову не могло прийти переезжать к Ирине, и что если она придерживается иного мнения, то может сию минуту собираться и уезжать к себе, но на этом вся их семейная жизнь закончится.
Ирина пришла в совершенный ужас. Как это так? Жить здесь, в этой крошечной, проходной комнате, смежной со спальней его родителей, спать вдвоём на полуторной тахте… А куда она свои вещи положит?..
Но Вадим был непреклонен: или так, или вообще никак. Скрепя сердце, с камнем в душе и слезами на глазах, она начала распаковывать чемоданы, вынимать вещи… Горькая обида переполняла её сердце, она кусала губы, чтобы не разрыдаться… Как же так, почему он не хочет жить в нормальных условиях, в отдельной квартире, и её заставляет ютиться тут же?..
Вечером, собираясь ложиться спать и снимая халат, она закрыла дверь в спальню свекрови, и тут же вздрогнула от её окрика:
—Не закрывай дверь!
Альбина Викторовна распахнула дверь и встала на пороге — руки в боки, живот вперед:
—Не смей закрывать дверь! Мне воздуха не хватает!
—Но…
—Никаких «но»! — властно сказала Альбина Викторовна. — Я сказала — дверь должна быть открыта, значит, она будет открыта!
Ирина повернулась к мужу, но он, встретившись с ней глазами, махнул рукой и перевернулся на другой бок — лицом к стенке.
Лёжа на краю тахты, рядом с Вадимом, сладко посапывающим во сне, Ирина не могла уснуть почти до утра. Все в ней кипело от возмущения, от обиды, от несправедливости… Действительно, она не обсуждала с мужем, где они будут жить, но ведь это казалось само собой разумеющимся — конечно же, казалось для неё!.. Она и помыслить себе не могла, чтобы поселиться здесь!.. А он, как оказалось, думал с точностью до наоборот…
«Ну что же, — сказала себе Ирина, — теперь, прежде чем что-то делать, надо сначала полностью выяснить, что по этому поводу думает Вадим, как он себе всё представляет».
До конца отпуска у нее оставалось три дня. Еще в Москве она предвкушала, как в эти дни они с Вадимом будут устраиваться в ее квартире, побудут вместе в спокойной обстановке, а между делом она выстирает и приведет в порядок вещи, будет налаживать семейный быт... Но теперь она подумала, что надо срочно выходить на работу — перспектива провести ещё хотя бы один целый день в обществе домочадцев её ужаснула. Выйти на работу, окунуться в привычную атмосферу, посоветоваться с Бури Рахимовичем…
Глава 9
Бури Рахимович искренне обрадовался, увидев Ирину. Он отложил газеты, отодвинул пепельницу, выбрался из-за стола и уселся на диван, приглашая ее сесть рядом. Ирина выложила из пакета коробку московских конфет, ещё какие-то мелочи — подарки и сувениры из отпуска, — поймала на себе его озабоченный взгляд, и не выдержала: эмоции хлынули через край, она разрыдалась. Даже не дослушав её сбивчивых объяснений, он взял трубку телефона, и вскоре в кабинет вплыла важная, габаритная Эмма Соломоновна, а следом за ней впорхнула миниатюрная, быстрая и порывистая в движениях Клавдия Викторовна. Посыпались вопросы, ахи, охи… Когда женщины узнали, как, собственно, обстоит дело, они переглянулись и почти одновременно развели руками. Бури Рахимович посмотрел на одну, на вторую, поджал губы и молча кивнул, всем своим видом словно говоря: «Видали? Вот вам!» Затем повисло неловкое молчание.
Первая заговорила Клавдия Викторовна:
—В конце концов, что за нелепость такая! Что он, феодал, что ли? По-моему, Ирочка, тебе надо уйти к себе, а он не выдержит и прибежит следом… Вот и всё.
—Это ты так считаешь, Клавдия, — медленно сказала Эмма Соломоновна. — Если он то, что я думаю, то он никуда не прибежит. Если бы он жил один, тогда да, другое дело. А так — вряд ли. Понимаешь ли, он не хозяин сам себе, у него есть мама, да еще эти две бабки под ногами мешаются. Самостоятельный мужчина и такой мамсик — это две большие разницы.
—До тридцати лет дожил — и мамсик? — удивилась Клавдия Викторовна.
—Ну да, именно так и есть. Потому и мамсик, что до тридцати лет дожил с мамой. Всю дорогу за него решали, за него думали, ему всё подавали на тарелочке, он не мыслит себе другой жизни. Да и не пустит она его никуда…
—Ну, вообще-то в деловом плане он всё хорошо соображает, — робко возразила Ирина. — Пока мы были в Прибалтике, он часто встречался с одним дельцом, они заключили три сделки… И в Москве тоже постоянно ездил на переговоры, тоже договора, целых шесть штук, судя по всему, успешно подписали… Он был очень доволен, сказал, что в бизнесе должен следить за всем и всё просчитывать. По сути, в Москве он целыми днями был на этих переговорах, только вечером домой приходил, да в предпоследний день мы вместе сходили в ресторан и в театр.
—Откуда ты знаешь про договора? — быстро спросил Бури Рахимович. — Он тебя брал на переговоры?
—Нет. Но он оставил на столе папку с бумагами, они рассыпались, я собирала — и посмотрела. Контракты на поставку готовой одежды из Италии… Это еще в Риге было, в Юрмале.
—У него своя фирма? — недоуменно переспросила Клавдия Викторовна.
—Нет, он выступал как посредник, комиссионер, что-то вроде торгового агента. Договора комиссии, а ему с объема поставок пойдёт процент, бонусы там всякие. Договора застрахованы, предусмотрено всё, на все случаи жизни, любой форс-мажор. Магазины в Риге и в Москве.
—Хм… Значит, здешнее его начальство скорее всего не знает об этих его делах, — раздумчиво изрёк Бури Рахимович. — И, надо полагать, он считает, что ты в контрактах ничего не смыслишь, иначе он так просто бумаги бы не оставил. А то, что застрахованы — хорошо, Вадим не дурак. Впрочем, он всегда был не дурак, и всегда себе на уме. Сколько его знаю, всегда этим отличался.
—А давно вы его знаете? — спросила Ирина.
—Ну-у, достаточно давно… Не так хорошо, конечно, как ты теперь, — он хмыкнул, — но приходилось встречаться.
—А может, он их оставил нарочно, — возразила Клавдия Викторовна.
—Ну, Клаша, ты уж прямо в детективы играешь, — добродушно засмеялась Эмма Соломоновна. — Тоже мне, Джеймс Бонд, агент 007… Боря прав, он Иру всерьез не принимает… Ну, и не надо. Только я думаю, не стоит сразу на конфликт идти, а надо выждать, посмотреть.
—Ну, чего ждать-то? Так и будет до скончания века тянуться…
—Ой, Клашенька, не пори ты горячку, — остановил ее Бури Рахимович. — Уйти от него она всегда успеет, только вот будет ли этот уход ей на пользу? Она же не для того замуж выходила, чтобы сразу взбрыкнуть и расскандалиться, а потом одной остаться… Это дело такое, знаешь…
Клавдия Викторовна молча пожала плечами. Всем был известен ее взрывной характер. Муж её, военный, полковник в отставке, отличался, наоборот, чрезвычайно спокойным нравом, никогда не спорил и не ругался, если жена настаивала на своём. Они очень хорошо дополняли друг друга, и Клавдия Викторовна считала своё замужество удачным. Но она привыкла всегда поступать так, как ей хочется, и не понимала, как можно сдерживаться и искать компромисс. А здесь, по-видимому, нужно было именно компромиссное решение…
—Ты, Ирочка, вот что, — Эмма Соломоновна, мягко касаясь руки Ирины, повернулась к ней всем своим массивным телом. — Ты не нервничай и не переживай так сильно. Ведь вы только начали жить вместе, а до этого опыта семейной жизни не было ни у него, ни у тебя. А семья — это не шутка, и семейная жизнь — это, прежде всего, терпение, большое терпение, это дипломатия, хитрость, если хочешь, это каждодневный труд… И сразу ничего не может быть. Конечно, можно рубить сплеча, как Клавдия вот говорит, — при этих словах Клавдия Викторовна закивала, — ну, а много так-то нарубишь? Останешься ты со своим гонором одна — и кому от этого хорошо? А так, глядишь, ребёночек у тебя появится, а там и муж образумится, поумнеет… Да и любая невзгода — это всё-таки, опыт. А опыт — вещь бесценная.
Она помолчала и спросила уже совсем другим тоном:
—Ну, а в целом-то как?
—Ну, в целом — вроде как ничего, — со вздохом сказала Ирина. — На подарки не скупится.
—Да, вот даже как? А что подарил? Уж ты похвались…
—Ну, что — платья нарядные, стильные, туфельки, сумочку, ювелирные вещички всякие… Да вот, кольцо, — она подняла левую руку, на пальце сверкнул бриллиант.
—Ооо, хороший камушек, — Эмма Соломоновна обстоятельно рассмотрела кольцо, прихватив руку Ирины и поворачивая ее то так, то этак. — Не из дешевых. Ну что ж, значит, понимает, что к чему, если такие камушки дарит. Ну, опять же, какая-никакая компенсация…
—В общем, Ира, ты не торопись, — подытожил Бури Рахимович. — Я понимаю, ты думаешь: хорошо вам всем советы подавать, сидите себе все на всём готовом… Знаешь, мы в свое время тоже хлебнули… Я ведь на квартире долго жил с семьей, только после землетрясения своё жильё получил… Эмма тоже вот… в тесноте пожила, мужа в дом привела к себе… Клавдия год в красном уголке маялась, пока мужу квартиру дали… И твои родители, царство им небесное, четыре с лишним года врозь, считай, жили, пока Валентина в Ташкент не перевели… Да и потом не особо шиковали, дом жактовский, две комнатки да терраска. Хотя… тогда все так жили, и ничего. Жизнь-то была совсем другая. Неизвестно, когда квартиру получили бы, если бы не тряхануло. У тебя жильё есть, другое дело — муж туда идти не хочет… Ну, Москва не сразу строилась…
—Ты, Ирочка, не думай, что наш совет — это указание, — подхватила Эмма Соломоновна. — Ты нас слушай, а сама делай, как тебе надо. Просто обидно, если ты сразу разрушишь всё… Ведь не для того замуж шла, чтобы через месяц горшок об горшок — и разойтись.
Ирине и самой вовсе не хотелось едва ли не с первых дней совместной жизни идти на конфликт. Она ругала себя: почему с самого начала, еще до того, как подали заявление в ЗАГС, не заговорила о том, где они будут жить, почему не спросила, как представляет себе перспективы семейной жизни Вадим? Теперь вот получилось, что получилось…
Долго размышляла она, как быть, и решила всё-таки потерпеть и подождать. К тому же, муж был с ней ласков, щедр, то и дело баловал подарками, заботился о том, чтобы она была красиво и хорошо одета, преподнёс такое роскошное кольцо с бриллиантом… Они только начали совместную жизнь, пока-то привыкнут друг к другу… И очень не хотелось опять оставаться одной, ведь она и замуж-то вышла, спасаясь от одиночества. И Ирина решила набраться терпения и жить так, как хочет Вадим.
Привыкание к жизни в чужом доме очень трудно давалось Ирине. Замужество само по себе — это стресс для молодой женщины, а если ей при этом приходится переселяться в дом к родителям мужа, в чужую семью, где самый уклад жизни кардинально отличается от того, к которому она привыкла с детства, это стресс вдвойне. Ну, а если уж жена единственного обожаемого сына — не выбор свекрови, если она пришлась не ко двору — в этом случае степень стресса стремится к бесконечности.
Конечно же, сразу возникли трудности бытового характера. Трехстворчатый шифоньер, стоявший в комнате Вадима, был заполнен его вещами под завязку, свои вещи Ирине класть и вешать было некуда. Она постаралась уплотнить вещи Вадима, сложить и развесить их более компактно, но всё равно места не хватало. Тогда она приняла компромиссный вариант: из своих вещей оставила только то, что требовалось по сезону, остальное вернула к себе домой, а часть вещей Вадима, которые пока не использовались, уложила в чемоданы и водрузила на шифоньер сверху.
Квартира, хотя и четырехкомнатная, оказалась тесной и неуютной для Ирины. Здесь у нее не было собственного жизненного пространства, своего уголка, где она могла бы побыть наедине с собой. Альбина Викторовна постоянно курсировала по квартире туда-сюда и чуть ли не задевала Ирину полами своего халата. К тому же она совершенно бесцеремонно заглядывала через плечо, проверяя, чем занята невестка, вмешивалась и давала указания, а то и тыкала пальцем. Столь пристальное внимание угнетало Ирину, и она иногда начинала думать, что одиночество и тишина — это не так уж и плохо.
Вадим помог ей перевезти из дому стиральную машинку «Малютка» и швейную машинку «Веритас» в чемоданчике. Альбина Викторовна, увидев это, запретила ставить стиральную машинку в ванную: там-де, и так места нет. Пришлось Ирине поставить «Малютку» под письменный стол, а на время стирки относить ее в ванную. Первая же стирка вызвала повышенный интерес обеих бабуль и самой Альбины Викторовны. Они встали вокруг Ирины полукругом и стали внимательно наблюдать, как она наливает воду, как сыплет стиральный порошок…
—А я вот всегда Вадичкины вещи хозяйственным мылом стирала, — первой начала бабуля Руфа. — Этот порошок чрезвычайно вреден для кожи…
—Если бы он был вреден, его бы не продавали, — спокойно заметила Ирина.
—Ну, продавать-то его продают, но он всё равно вреден, — упрямо продолжала бабуля Руфа. — Я лучше разбираюсь в этих делах. И, чтобы ты знала, детские вещи всегда стирают мылом.
—Детские — возможно, но я не ребенок, да и Вадим тоже, — Ирина изо всех сил старалась сдерживаться, но повышенное внимание к её персоне уже начинало ей надоедать.
—Машинка может рвать вещи, — ввязалась бабуля Эля.
—Посмотрим, — лаконично ответила Ирина.
Она загрузила первую партию белья, закрыла крышку и включила машинку. Мерно заурчал мотор. Три представительницы семейства мужа стояли, напряжённо глядя на машинку, словно она была источником повышенной опасности. В другое время Ирина нашла бы ситуацию комичной, но сейчас ей было не до смеха. Она хорошо понимала, что здесь отношение к ней предвзятое, если не сказать враждебное, и ей надо отстаивать свои позиции, если она не хочет остаться ни с чем.
Остановив машинку, Ирина открыла крышку и принялась по одной отжимать вещи и опускать их в ванну с водой. Обе бабули, а следом за ними и Альбина Викторовна подобрались к ванне вплотную. Ирина понимала, что они внимательно рассматривают вещи, надеясь, что от стирки они стали значительно грязнее, чем были первоначально, и от них остались сплошные клочья, но все было абсолютно цело и очень хорошо простирано…
Она взялась за очередную партию, но тут её в полном смысле слова схватили за руку:
—Это же Вадичкина рубашка!
Ирина дёрнулась, поспешно освобождаясь от цепких рук бабули Руфы.
—Ну и что?
—Как это — что? Рубашки нельзя стирать в машинке!
—Почему?
—Потому что они испортятся! Мы всегда их стираем руками!
—На здоровье! — с сердцем сказала Ирина и утопила рубашку в мыльной пене. — А я буду стирать в машинке.
—Эти рубашки изготовлены из волокна, так сказать, высокой крутки. Они испортятся от машинки, — веско сказала Альбина Викторовна.
—На бирках не показано, что их нужно стирать вручную, — отвечала Ирина, начиная тихо злиться. — А если волокно, как вы говорите, высокой крутки, то с ним уж тем более ничего не может случиться — оно ведь должно быть качественное.
Очередная партия белья закрутилась в машинке. Альбина Викторовна не распознала иронии в тоне невестки, её больше озадачило то, что ей не подчинились и с ней поспорили. Такого в семье ещё не было, и она была в раздумьях, как поступить: то ли устроить скандал сейчас, то ли подождать, когда придет сын… И как именно устроить скандал: выхватить у снохи из рук эти злосчастные рубашки, или, напротив, рубашки не отнимать, а отнять у неё машинку, чтобы стирала руками, но отнять машинку довольно проблематично… А самое главное — примерно отчитать её, чтобы она раз и навсегда забыла, как спорить с ней, с Альбиной Викторовной… Пока она размышляла, достиралась вторая партия, Ирина выложила её в ванну и запустила третью, а сама принялась за полоскание. И не сразу Альбина Викторовна поняла, что Ирина обращается к ней.
—Ну что вы тут стоите над душой? Идите, занимайтесь своими делами, не стойте, здесь нет ничего интересного…
Обе бабули отступили в недоумении, нерешительно глядя на Альбину Викторовну и ожидая её реакции.
—Ну, вот что, — не придя ни к какому определённому мнению, она решила отложить разборки до вечера, — я это так не оставлю. Это тебе даром не пройдет. Вечером поговорим.
С этими словами она гордо подняла голову, развернулась и вышла из ванной. Обе бабули поспешили за ней, пристроившись в кильватер, как канонерские лодки за линейным кораблем. Пока поле боя осталось за Ириной.
Вечером Альбина Викторовна велела сыну зайти в её комнату. Разговор вёлся за закрытыми дверями. Вадим вышел из комнаты матери в раздражённом состоянии, но жене не сказал ни слова. Ирина поняла, что они поскандалили, и Вадим, судя по всему, не уступил матери. Она почувствовала это по отношению свекрови к себе: та несколько дней прямо-таки обливала её холодным презрением и фыркала на неё, как разъяренная кошка, только что не шипела и зубы не скалила…
Через несколько дней появилась ещё одна причина для конфликта: швейная машинка. В отсутствие Ирины Альбина Викторовна попыталась открыть её и попробовать, как она шьёт. Скорее всего, шитьё ей было не нужно, а двигало ею простое вульгарное любопытство, но удовлетворить его она не смогла: футляр оказался закрыт на ключ. Альбина Викторовна расшумелась, заявила Ирине, что она «запирается» и, в конце концов, потребовала, чтобы машинку увезли обратно. Ирине не хотелось отвозить машинку: она рассчитывала в выходные заняться кое-каким шитьём, в том числе, ремонтом мужниных рубашек, которые, судя по всему, бабушки штопали вручную…
Но на Альбину Викторовну не действовали никакие доводы, она только еще больше распалялась и кипятилась, и упрямо повторяла: «Увези её отсюда, я видеть её не хочу!»
На следующий день утром Вадим, собираясь на работу, сказал Ирине:
—Давай отвезём швейную машинку назад.
—Почему?
—Потому что мама так хочет.
—Ну, мало ли что она хочет! В конце концов, я же привезла её, чтобы твои рубашки зашить! — вспылила Ирина.
—Зачем их зашивать? — искренне изумился он. — И так неплохо.
—Это тебе кажется, что неплохо. А я вижу, что зашито на руках, неаккуратно, кое-как, швы неровные... Словом, мне это не нравится… Я хочу прошить на машинке, чтобы было чисто, как фабричная строчка, и тогда у рубашек будет совсем другой вид.
—Ой, ладно, ну что тебе стоит… Давай отвезём — и дело с концом.
Ирина подумала — и согласилась. Уж очень не хотелось слушать визгливые вопли свекрови. К тому же появился повод уйти в выходные к себе домой, что она и сделала в следующую же субботу.
Уступка Ирины подействовала на Альбину Викторовну как стимулятор, она почувствовала, что на невестку можно воздействовать именно таким образом, и продолжала придираться и цепляться к мелочам, то ослабляя хватку, то снова усиливая натиск, и каждый раз при этом втягивала в конфликт сына, всячески стараясь перетянуть его на свою сторону.
Ирина понимала, что эти стычки не прекратятся, и надеялась, что, в конце концов, скандалы надоедят Вадиму, и он сам запросится переехать в её квартиру.
Глава 10
Недели через три после возвращения из свадебного путешествия Вадим сообщил Ирине, что намерен ввести её в «общество». Он так и сказал: «Я введу тебя в наше общество», и предупредил, что она должна подойти к этому вопросу очень и очень ответственно. Общество это Ирина видела на свадьбе, но тогда у неё все сливалось перед глазами в одно яркое пятно, и она почти никого не запомнила. Тем не менее, она вынесла впечатление, что среда, в которой вращается Вадим, ничем особенным не блещет. Поэтому предупреждение Вадима вызвало у нее легкую досаду и раздражение. Но она не стала демонстрировать свои чувства в открытую, напротив, посоветовалась с мужем, что именно ей надеть и как себя вести, чем заслужила его одобрение. Он надавал ей кучу советов, половину которых она вообще пропустила мимо ушей, а второй половине следовать не собиралась.
Вадим настоял, чтобы она надела платье, купленное в Риге — теперь она поняла, что он выбирал его специально для таких мероприятий. Платье, открытое как сарафан, с неширокими бретельками, драпированное на груди, сидело на Ирине идеально, черный бархат подчёркивал белизну матовой кожи, легкий кружевной жакетик с широкими рукавами в три четверти придавал утонченность и шарм. Ирина обула чёрные лакированные туфли и прошлась перед зеркалом, оценивая, как смотрится все вместе. Потом достала из шифоньера маленькую бархатную сумочку-ридикюль, приложила ее к платью, изящным жестом отвела руку с сумочкой в сторону и повернулась к Вадиму.
—Ну как? Подходит?
- Отлично подходит, — кивнул он. — Откуда у тебя такая прелесть?
- Оттуда же, откуда и туфли — из дома, - ответила Ирина, поворачиваясь к зеркалу. - Это платье очень обязывающее, видишь ли, к нему не все подойдет...
- Вижу, на будущее учту, - Вадим чуть заметно пожал плечами. - Но вот это подойдет тоже...
Он вынул из портфеля плоский футляр и раскрыл его со щелчком. В футляре оказалось колье, которое он тут же очень ловко и аккуратно надел Ирине на шею. Застегивая замочек, он наклонился к ней ближе и сказал негромко:
—Это гранаты, они хорошо смотрятся с черным бархатом. И знаешь, я тут подумал… У тебя обязательно будут спрашивать, как прошло свадебное путешествие. Так вот, у меня к тебе небольшая просьба — не стоит афишировать мои деловые встречи в Риге и в Москве, поскольку это дела сугубо личные и никого не касаются. Ты меня поняла?
Он говорил несколько небрежным тоном, но за этой небрежностью чувствовалось явное смущение. Ирина поняла, что Вадим, как и предполагал Бури Рахимович, действовал в обход руководства, и не хотел, чтобы его дела стали достоянием гласности. По природе своей она не любила ложь, но просьба Вадима, по сути, лжи и не требовала — просто не надо было рассказывать все подробности. И Ирина, помедлив, согласилась, что следует соблюдать конфиденциальность.
…Под руку с Вадимом Ирина вошла в зал, освещенный приглушенным светом бра, и огляделась. Небольшое кафе, арендованное на вечер, было очень уютно. Круглые столики, расставленные по обе стороны зала, уже были накрыты, возле них сновали официантки в белых крахмальных фартучках поверх строгих тёмно-синих платьев.
Общество расположилось на мягких велюровых диванах, стоящих вдоль стен. Ирина заметила, что мужчины сосредоточились справа, и центром внимания была группка из трех человек, сидевших на крайнем диване перед небольшим журнальным столиком. Женская часть аудитории сгруппировалась с левой стороны, и здесь царила одна дама, также сидевшая на крайнем диване. Она восседала с видом королевы, важно держа голову и снисходительно поглядывая на других женщин, а они подсаживались к ней, и, перекинувшись несколькими словами, вставали и отходили в сторону, освобождая место для очередной собеседницы.
Вадим, остановившись на секунду-другую посреди зала, окинул взглядом присутствующих, сориентировался и повел Ирину влево.
—Это Лора Борисовна, — быстро, тихим голосом сказал он Ирине. — Я тебя представлю, она поговорит с тобой. Ты должна ей понравиться, от нее многое зависит.
Ирина вспомнила: Лору Борисовну она видела на свадьбе, это была жена председателя кооператива, где работал Вадим. Ну, что ж…
В следующую секунду они с Вадимом оказались перед Лорой Борисовной. Вадим поздоровался, произнес несколько вежливых фраз и отошел в сторону, оставив Ирину наедине с этой важной матроной. Боковым зрением Ирина видела, что все взоры обращены к ней, все женщины, крутившиеся на этом небольшом пространстве, внимательно наблюдают, что сейчас произойдет. Лора Борисовна кивнула Ирине и сделала приглашающий жест, указав ей место возле себя. Ирина села.
И сразу же, опустившись на диван, она почувствовала, что Лора Борисовна ее рассматривает, изучает самым строгим взглядом и самым бесцеремонным образом. Под этим взглядом, от которого, казалось, ничто не может укрыться, ей захотелось съежиться, спрятаться, сжаться, но где-то в глубине сознания, в самом дальнем и сокровенном его уголке промелькнуло, что этого ни в коем случае нельзя делать. Ирина медленно распрямила спину, и даже чуть выгнула ее, приподняла голову, слегка откинувшись назад, на мягкие диванные подушки, положила левую руку на колено, а пальцы правой — поверх нее. И сразу же почувствовала, что делает все правильно: исчезла скованность, холодный страх в глубине души испарился легким дымком…
Она не видела себя со стороны, но интуитивно сделала именно то, что нужно, подсознательно выбрала позу, которая выражала спокойствие и уверенность в себе.
Лора Борисовна, видимо, поняла это: ее взгляд смягчился, на губах появилась легкая улыбка. В течение каких-нибудь тридцати секунд все поменялось кардинальным образом, и в лучшую для Ирины сторону. Еще некоторое время Лора Борисовна молча смотрела на Ирину, продолжая «держать паузу», но Ирина теперь уже не смущалась и не терялась: она также оглядывала свою визави, и от нее не ускользнуло, что Лоре Борисовне уже давно за пятьдесят, что она очень умело пользуется косметикой, скрывая морщинки и дефекты кожи, что волосы у неё окрашены и уложены хорошим парикмахером, но цвет губной помады, персиково-розовый, подобран неудачно… Черты лица у нее были неправильные, круглое лицо и большие, слегка навыкате глаза необычного, зеленовато-лазурного оттенка в сочетании с этой персиковой помадой придавали ей несколько кукольный вид. Разговаривая, она очень любила «делать большие глаза» и значительно поджимать губы, и почти никогда не улыбалась, считая, что от улыбки появляются морщины…
—Ну что же, Ирочка, — заговорила, наконец, Лора Борисовна, — я очень рада, что ты вошла в наше общество… Мы все вообще рады, что Вадик женился. Наконец-то он остепенился, стал настоящим, солидным мужчиной. И нам приятно, что его семейное счастье составляет такая милая и скромная девушка.
Ирина отвечала приличествующими случаю словами, и добавила, что женитьба — естественное явление для каждого мужчины.
Лора Борисовна слегка наклонилась к ней и, чуть касаясь её локтя кончиками пальцев, сказала интимно-доверительным тоном:
—Ну, знаешь, между нами говоря, такого, как Вадик, довольно сложно заманить в сети, а уж заставить жениться… К тому же, этот шаг сделает его жизнь полнее и содержательнее не только в личном плане. У него грядут большие перспективы и в карьере… А как прошло ваше свадебное путешествие? Где вы побывали? Что видели?
Рассказывая о свадебном путешествии, Ирина умолчала о контрактах, заключенных Вадимом, зато в деталях описала пансионат на Рижском взморье, где они провели две недели. Лору Борисовну заинтересовало меню, особенно десерты, она подробно расспрашивала о погоде, о посещении музеев… Ирина поняла, что для неё не существует мелочей, важны самые мельчайшие детали, и не скупилась на краски. Но тонкие намёки, обронённые Лорой Борисовной, не шли у неё из головы. Что она имела в виду, говоря о перспективах в карьере?
Разговаривая с Лорой Борисовной, Ирина невольно обратила внимание на её руки: они были ухожены, с хорошим маникюром, но что-то подсказывало ей, что не всегда они были так выхолены и праздны, плоские ногти и тупые кончики пальцев — это руки машинистки, много печатавшей на механической машинке, где требовалась сила удара. Позже Ирина убедилась, что так оно и было: трудовой путь Лоры Борисовны Сафир начинался в машбюро, откуда она попала в секретарши к руководителю, как тогда говорили, среднего звена, заместителю директора строительно-монтажного треста Михаилу Эфраимовичу Беренштейну, и сумела выйти за него замуж. По моде, существовавшей в то время, она оставила себе в браке девичью фамилию, в тайне считая, что это придает ей определенный шарм, некую самостоятельность и независимость от мужа. А уж став женой, Лора Борисовна так удачно способствовала карьере супруга, что он в скором времени выдвинулся в директора, «крепкие хозяйственники», и занимал руководящие должности вплоть до самой перестройки… Словом, она была «шеей», которая успешно крутила «головой», и с наслаждением распоряжалась всем в своем маленьком королевстве, составившемся из жён деловых партнеров мужа. Она как-то так сумела поставить себя, что её побаивались не только жёны, но и кое-кто из мужей, от её расположения многое зависело, и её «фрейлины» всерьез опасались навлечь на себя недовольство властной патронессы.
За ужином, накрытым обильно и изысканно, Ирина оказалась за одним столом с Лорой Борисовной, и не просто за одним столом, а по правую руку от неё. Справа от Ирины поместился сам Михаил Эфраимович, и тут же принялся усердно за ней ухаживать. Заботясь о том, чтобы тарелка его соседки не пустовала, он успевал ещё отпускать одесские шуточки, сыпать анекдотами и смешными историями, и сам же первый хохотал над ними, сотрясая объемистым животом стол и для выразительности подталкивая Ирину локтем, с каждым тостом соскакивал со стула и, высоко подняв рюмку, азартно выкрикивал «Лехаим!». Лора Борисовна сидела за столом очень прямо, словно аршин проглотила, еле улыбалась уголками губ, на шутки своего супруга широко раскрывала глаза, что делало её совсем уж похожей на куклу. А Михаил Эфраимович, чувствуя себя душой компании, все больше входил в раж, и, развеселившись окончательно, схватил Ирину за руку и потащил ее танцевать «семь-сорок».
К десяти часам веселье развернулось на полную катушку. Оркестр наяривал все быстрее и быстрее какое-то безумное попурри, а вся компания окончательно расходилась, сорвалась с мест и, взявшись за руки, пустилась бегать между столов «цепочкой», приплясывая на ходу. Воспользовавшись всеобщим шумом и неразберихой, Вадим вывел жену из ресторана, усадил в машину, уселся сам и, положив руки на руль, с шумом выдохнул:
—Ф-фу… голова кругом… надоели с танцами своими… Давай прокатимся немножко, проветримся…
Покатавшись по городу, они остановились у маленького полупустого кафе, освещенного разноцветными фонариками, и сели за столик. Им принесли домашний лимонад, мороженое, потом Вадим заказал кофе.
—Понимаешь, — говорил он Ирине, помешивая в крохотной чашечке ложечкой, — вся эта куча, эта свора, эта шваль, — он поморщился, выговорив последние слова, — они все крутятся вокруг Беренштейна, как мошкара вокруг лампы, и каждому хочется урвать свой сладкий кусочек. Все они и мизинца его не стоят, но каждый считает себя этаким пупом… А почему? Да потому, что Михаил Эфраимович — это голова, это очень умная голова, и очень хитрая, дальновидная голова… Он сумел каждому из них внушить, что в нем нуждается, что без него, обалдуя такого, ничего у него не получится, что на нём все держится… Я вот одного не пойму: как им в голову не придет собраться всем вместе и поделиться друг с другом, что кому говорили?.. Тогда все сразу станет ясно!.. Так нет же, каждый сидит себе тихохонько и боится, что другой про него что-то узнает!.. И каждый считает, что он самый важный, самый нужный, надежда и опора босса, и в случае чего босс пожертвует всеми, а его, человека-нужника, умницу такую, оставит при себе, потому что без него не обойдется. — Он отхлебнул кофе, отставил чашечку и улыбнулся. — Поражаюсь я на них…
—А что, ты так не думаешь? — усмехнулась Ирина.
—Как?
—Ну, вот так, как они… Что ты самый важный и нужный, и без тебя шефу не обойтись…
—Да мне и думать так не надо, потому что так оно и есть на самом деле. Я у него правая рука, — снисходительно сказал он, — и в данном конкретном случае не я в нём нуждаюсь, а он во мне…
—Даже так?
—Да, так, — в голосе Вадима зазвучало явное самодовольство.
—А что имела в виду Лора Борисовна, когда говорила о перспективах в твоей карьере? — спросила Ирина невинным тоном.
—Она так говорила? — недоверчиво переспросил он.
—Да, но я не совсем поняла, что она хотела сказать…
—Ой, да ничего она не хотела сказать, — быстро сказал он, явно стараясь отвлечь её внимание, но она заметила, как по его губам скользнула довольная улыбка. — Она всегда что-нибудь такое говорит…
Этот разговор отложился в памяти Ирины, но тогда она не вдумывалась в его скрытый смысл. И только много позже она стала понимать, о чем говорил Вадим, имея в виду политику своего шефа, и на что так тонко намекала Лора Борисовна…
…Побывав несколько раз в «обществе», Ирина, со свойственной ей наблюдательностью и интуицией сделала определенные выводы. Основное деловое ядро формировалось вокруг Беренштейна, который, как она догадывалась, в советские времена проворачивал кое-какие «левые» дела, а теперь, с наступлением перестройки и расцветом кооперативного движения, вышел из подполья и наладил легальный бизнес. Мужское общество было довольно замкнуто, в нём существовала строгая иерархия, и каждый стоял на своей определенной ступеньке. Ступенька на иерархической лестнице, которую занимала та или иная представительница прекрасного пола, напрямую зависела от положения мужа; правда, бывали случаи, когда заслуги жены перед Лорой Борисовной способствовали неожиданному взлёту супруга, но они были крайне редки, и всегда обставлялись так, чтобы взаимосвязи не ощущалось. Лора Борисовна, как мудрый царедворец, тщательно скрывала своё влияние на мужа и всячески подчёркивала, что она человек зависимый и подчиненный. Именно это нарочитое подчёркивание и натолкнуло Ирину на мысль, что на самом-то деле всё обстоит с точностью до наоборот. Но свои наблюдения и домыслы она предпочла держать при себе.
«Цветник», культивируемый и пестуемый Лорой Борисовной, был весьма и весьма разномастным, но практически всех женщин объединяло одно: они ничего из себя не представляли. Все они работали, но, по большей части, номинально: числились на каких-то незначительных должностях «для стажа», работой особо не утруждались, зарплату получали небольшую… Музыкальный работник в клубе, библиотекарь на полставки — таковы были основные занятия жён преуспевающих мужей. Несколько дам служило в проектных институтах, занимая там мелкие должности и ни за что не отвечая, были и такие, которые числились в кооперативах или малых предприятиях мужей, но сроду там не появлялись…
Довольно скоро Ирина почувствовала, что значительно превосходит общий уровень женской половины общества как по развитию, так и по деловым качествам, и явно не вписывается в обозначенные рамки. Вадиму нравилось такое положение вещей, оно его даже забавляло, и при случае он не упускал возможности подчеркнуть, что его жена не такая, как все. Лора Борисовна была с ней предупредительна и любезна, и явно её отличала. Ирина прекрасно понимала, что это отличие ни в коей мере не способствует установлению дружеских отношений между нею и остальными представительницами прекрасного пола, составляющими их общество. Женская половина завидовала ей чёрной завистью и с нетерпением ждала опалы, разгромного падения, смешивания с грязью и прочих атрибутов, присущих низведению фаворитки в разряд изгоев. Но вот этого-то как раз и не было, Ирина держалась безукоризненно, не пыталась подольститься к Лоре Борисовне и не выказывала ни малейшего превосходства в отношении остальных. Ко всем она относилась ровно и доброжелательно, но особо близких отношений ни с кем не заводила и, тем более, ни с кем не делилась и не откровенничала, хотя к ней то и дело подкатывались с предложениями «подружиться поближе» и «немножко посекретничать». Она была просто самой собой, предпочитала промолчать, чем лишний раз сказать что-то, на провокации и попытки «развести» не поддавалась. Это помогло ей избежать неприятностей и конфликтов, которые часто возникают в подобных женских кружках. О ней сложилось мнение, что она «скрытная», «далеко не простая», и «очень себе на уме», но само по себе это не было поводом для раздувания скандала, и невольно ставило её наособицу от остальных женщин.
Вадим очень внимательно следил за успехами жены в их ограниченном кругу, и делал всё от него зависящее, чтобы она не теряла преимущества. Он настаивал, чтобы Ирина регулярно ходила к косметичке, к массажистке, к маникюрше, сам выбрал для нее парикмахера… Два раза в месяц Ирина ходила в сауну, после которой ей делали специальный массаж с ароматическими маслами… Всё это благотворно отзывалось на её внешности: она выглядела ухоженной, выхоленной, всегда подтянутой и безукоризненно изящной. Вадим не считался с расходами на её наряды и украшения, постоянно делал ей дорогие подарки… Дамское общество, зорко следившее за гардеробом товарок, не оставлявшее вниманием внешний вид, прически и, в особенности, украшения, с кислыми улыбками поздравляло её с очередной обновкой, на работе кое-кто откровенно завидовал.
А в семье мужа Ирина находилась под пристальным вниманием свекрови, и та была очень недовольна тем образом жизни, который Ирина вела по желанию Вадима. Альбину Викторовну раздражало всё: и походы Ирины в салон красоты, и нарядные вещи, и драгоценности, и то, что Вадим утром отвозит жену на работу, а вечером привозит домой.
—Не велика птица, — ворчала она, — могла бы и пешком добраться. Лучше бы мать отвез…
Она стала требовать, чтобы по выходным Вадим возил её по магазинам и ждал, пока она купит всё, что ей требуется, а поскольку её хождения по универмагам и торговым комплексам занимали немалое время, получалось, что домой мать с сыном попадали только к обеду. Вадим поэтому старался убить двух зайцев сразу: с утра пораньше отвезти жену в косметический салон, потом вернуться за матерью, оставить её в магазине, забрать жену из салона и заехать за матерью в магазин, чтобы всем вместе вернуться домой к обеду. Альбина Викторовна же категорически возражала: ей нужно, чтобы Вадим ждал её возле магазина, и точка, а Ирина может и сама съездить, куда ей там надо, а еще лучше — пусть дома сидит, нечего ей по этим салонам шляться!.. По этому поводу у них с Вадимом часто возникали молниеносные стычки, и зачастую побеждала мать. Настояв на своём, она становилась приторно-ласковой с сыном, а на невестку смотрела, как на врага народа, и Ирина всей кожей ощущала исходившую от неё ненависть.
Впервые она чётко осознала, что свекровь её ненавидит, примерно через месяц после возвращения из свадебного путешествия. Альбина Викторовна вдруг заявила, что молодые должны обойти с визитами всех её знакомых, причем в её сопровождении, и начала бурную деятельность, чтобы получить приглашения от этих своих знакомых. Первой в списке оказалась её приятельница Вера Михайловна. Альбина Викторовна созвонилась с ней и напросилась в гости, а потом объявила во всеуслышание, что Вера Михайловна приглашает её с сыном и невесткой оказать ей честь своим посещением.
—Ты имей в виду, что это очень важный визит, — наставительно говорила она Ирине, постукивая короткими тупыми пальцами по столу, — от него многое зависит. Поэтому ты должна одеться как следует, чтобы мне за тебя потом не краснеть. Вера Михайловна — женщина со вкусом… у неё, так сказать, высокие вкусовые качества… Но имей в виду, ты должна одеться скромно, и вести себя тоже соответственно. Это визит, имеющий, так сказать, основополагающее значение…
Ирину несколько покоробило словосочетание «вкусовые качества» применительно к живому человеку, к тому же, она не могла взять в толк, почему обычному походу в гости придаётся «основополагающее» значение, тем более что ей прекрасно было известно, каким образом Альбина Викторовна получила пресловутое приглашение. Она поинтересовалась у мужа, кто такая Вера Михайловна, и, услышав в ответ, что это бывшая сослуживица, с которой Альбина Викторовна поддерживает отношения, только плечами пожала.
В назначенный день — воскресенье — Ирина с утра побывала у парикмахера и маникюрши, «почистила перышки», и начала одеваться за час до выхода, чтобы освободить место Вадиму: в тесной комнатке двоим было не развернуться. Интуитивно она оделась так, чтобы выглядеть не слишком нарядно: светло-серое маленькое платье с вырезом под горло, а к нему жакетик с рукавами три четверти, и серые замшевые туфли-лодочки. Из украшений она выбрала жемчужные серьги и кольцо, на шею — жемчужное ожерелье-матинэ. Ожерелье досталось ей от матери, это был отцовский подарок на рождение первенца, Андрея, и Ирина знала, что покупалось оно в Ленинграде, в самом роскошном ювелирном магазине на Невском, и что это натуральный цейлонский жемчуг — мать сохранила и бирочку и магазинный чек. Она тщательно ухаживала за ожерельем, хранила его в футляре, обёрнутым в шелковый лоскут, и очень любила его.
Одевшись и полностью приготовившись к выходу, Ирина вышла в столовую и присела на край дивана. Следом за ней в столовую вышла Альбина Викторовна. Она уселась у стола, пристально оглядела невестку и сказала раздраженно:
—Послушай, Ирина, если я говорю, ты должна слушать и делать, что тебе говорят. Я тебе сказала, что мы идем делать очень важный визит, это не просто так, а… — тут она запнулась, не зная, какое привести сравнение, и, долго не заморачиваясь, пошла напропалую, — визит, имеющий, я бы так прямо сказала, судьбоносное значение! У Веры Михайловны очень тонкий вкус, она не просто так, а женщина интеллигентная, у нее бабушка в Смольном училась… Здесь надо быть на высоте, и бижутери́я здесь совсем не уместна.
Ирина недоуменно смотрела на свекровь. Безграмотное ударение резануло ей слух, но это было ничто по сравнению с напыщенным тоном и откровенной злостью, что так и сочились из этой тирады. Сделав усилие, она все же сдержалась и ответила кротко и коротко:
—Во-первых, бижутėрия. А во-вторых, это не бижутерия, это природный жемчуг.
—Что ты мне говоришь! — Альбина Викторовна даже рукой махнула. — Уж мне ли не знать! Я прекрасно разбираюсь в этих вещах, и отсюда вижу по блеску, что это никакой не жемчуг, а поддельные побрякушки. Если не веришь, спроси Вадима, он в ювелирных делах специалист, уж он-то знает, он тебе скажет…
Вадим как раз в этот момент вошел в комнату и направился к столу, где сидела мать. Она повернулась к нему, сладко заулыбалась и сказала:
—Вадик, я говорю Ирине, что неуместно надевать поддельные украшения, когда мы идем делать такой важный визит… Вера Михайловна сразу же это увидит, и что она подумает… Посмотри и скажи Ирине, что это фальшивые бусы.
Вадим подошел к жене и молча протянул руку ладонью вверх; она так же молча расстегнула застежку, сняла ожерелье и положила ему на ладонь. Он сделал движение, как бы взвешивая, присел к столу, достал из внутреннего кармана пиджака лупу в кожаном чехольчике и углубился в изучение ожерелья. Ирина сидела, безучастно глядя перед собой. В последнее время свекровь все время придиралась к ней по мелочам: то ей не нравился Иринин халат, слишком, мол, у него открытый вырез, то она цеплялась к туфлям — у них-де высокие каблуки, замужняя женщина не должна носить такие шпильки, надо что-то простое и скромное, вот, скажем, как у нее самой, туфли на плоской подошве, то бесцеремонно делала замечание, что у Ирины слишком вызывающий маникюр… Словом, она, как говорится, достала…
«Что ей от меня нужно? — тоскливо думала Ирина, тупо глядя в одну точку. — Я и так стараюсь меньше с ней сталкиваться, так нет же, придумала — идти в гости. Если уж я её так раздражаю, зачем затевать все это? Шла бы себе одна, зачем тащить меня с собой? И что ей далось это ожерелье?»
Вадим закончил осмотр, медленным движением протер лупу, неторопливо вложил её в футляр и посмотрел на мать. Она вся так и встрепенулась, подалась к нему:
—Ну, посмотрел? Правда же, фальшивка?
На лице у Альбины Викторовны расплывалась счастливая улыбка, больше напоминающая хищный оскал, она хитровато, как-то искоса, прищурив один глаз, поглядывала на Ирину и чуть ли не подпрыгивала от нетерпения.
—Ожерелье жемчужное, градуированное, — негромко, четко произнес Вадим, — жемчуг натуральный, природный, не выращенный, добычи Южных морей, точнее — цейлонский, цвет белый с легким сероватым оттенком. Качество жемчуга — три А. Судя по именнику и клейму на застежке — изделие производства Ленинградского ювелирного завода, шестидесятый год… Проба золота — пятьсот восемьдесят третья, нанизано на шелк, состояние превосходное.
Когда он заговорил, Альбина Викторовна, продолжая плотоядно улыбаться, закивала ему, как бы отмечая каждое сказанное слово, потом повернулась к снохе и, склонив голову, прямо уставилась на нее, всем своим видом словно говоря: «Ну что, получила?» Она, похоже, не прислушивалась к словам сына, не вникала в их смысл, её интересовал сам процесс… И только через некоторое время до неё дошло, что здесь что-то не так. Продолжая улыбаться, она переспросила:
—Так что ты говоришь? Какая такая там может быть проба?
—Проба золота на застежке, говорю, — буркнул Вадим. — Пятьсот восемьдесят третья со звездой. Ювелирное изделие высокого класса, натуральный цейлонский жемчуг.
Альбина Викторовна вмиг погасила улыбку. За несколько мгновений выражение её лица изменилось от самодовольно-снисходительного к недоуменно-обиженному, а от него — к брюзгливо-раздраженному. Позже Ирина не раз наблюдала подобную смену выражений на лице свекрови, и каждый раз удивлялась её молниеносности. Должно быть, в Альбине Викторовне пропал талант актрисы…
Именно тогда Ирина поняла, что Альбина Викторовна ожидала от сына совсем другого ответа, что его вердикт её крайне разочаровал, и что её неприкрытая неприязнь к ней, Ирине, перешла в глухую и стойкую ненависть.
Это открытие сначала откровенно огорчило ее, но потом как-то перестало иметь для нее принципиальное значение, а через непродолжительное время она сама начала испытывать к свекрови антипатию, которую, как ей казалось, ничто не могло исправить.
Глава 11
Подошел к концу 1991 год, новогодние праздники Вадим с Ириной отмечали все в том же шумном и веселом обществе, под предводительством Беренштейна и его супруги. Вроде бы все было как всегда, однако от Ирины не ускользнула некая напряженность, присутствующая в поведении Михаила Эфраимовича. Он держался настороженно, во взгляде появилась тревожность, глаза у него так и бегали по сторонам, и он, словно стараясь скрыть беспокойство, то и дело прикрывал веки. Да и вид у него как-то изменился: он похудел, будто съежился, и утратил свой веселый задор. Лора Борисовна, напротив, выглядела еще более безмятежной и спокойной, взгляд у нее сделался совсем уж королевским, хотя и раньше был — дальше некуда.
Заметив отсутствие нескольких семейных пар, Ирина поинтересовалась у мужа, куда они подевались, почему не пришли.
- Нуууу, видишь ли... Они не придут по причине наличия неимения, — Вадим несколько смутился и попытался скрыть смущение шуткой. Шутка, впрочем, оказалась неудачной, он и сам это понял, и тут же попытался сгладить неловкость улыбкой, но Ирина его игру не приняла.
— Ты не мог бы выражаться яснее? — спросила она, глядя на него в упор и по какому-то наитию добавила: - Если они уехали, то так и скажи.
— Ну… да, уехали. В Израиль.
Сказав это, Вадим словно снял с себя какую-то тяжелую ношу. Ирина вдруг поняла, что и он сам в последнее время тоже был озабочен, просто она, живя с ним бок о бок, как-то не замечала этого.
— А Беренштейн? — спросила она, взглядывая на мужа с интересом.
— Ну… и он собирается… в общем, много кто собирается… мы сейчас как раз решаем с бизнесом… Это очень сложные вопросы, знаешь ли… А тебе зачем? — вдруг резко спросил он.
— Ну, как — зачем? — Ирина пожала плечами. — Завтра ты тоже решишь уехать, поставишь меня перед фактом — и что?
— Нет, — быстро ответил он, — я пока что уезжать не собираюсь… Впрочем, здесь не место, давай поговорим позже.
Но позже разговор не состоялся. Единственное, что сказал Вадим — это то, что уезжать он никуда не собирается, и что к лету он полностью урегулирует все свои дела с бизнесом, так что Ирина может ни о чем не беспокоиться.
— Да я и не беспокоюсь, — сказала она, пожимая плечами. — Ты мне уже дал понять, что твои дела — это исключительно твои дела, и мне здесь делать нечего.
Они сидели в маленьком ресторанчике и ужинали. Вадим почему-то очень трепетно относился к дате их свадьбы, каждое шестнадцатое число он приглашал Ирину поужинать в ресторан или кафе, и вот сейчас, шестнадцатого января, они отмечали пятый месяц их совместной жизни. С закусками и мясом по-гусарски уже было покончено, теперь они пили кофе.
— Ну, вот и славно, я рад, что ты у меня такая понятливая, — Вадим, похоже, совершенно не уловил горькой иронии в ее тоне. Он улыбнулся, положил свою руку поверх ее руки и чуть пожал. — Обстановка меняется — другие люди, другое общество, но в целом все остается по-прежнему.
— Значит, мы по-прежнему так и будем жить с твоими родителями? — печально спросила Ирина.
Он резко вздернул голову и быстро взглянул на нее.
— И, видимо, придется мне привыкнуть и смириться, что ты не только не советуешься со мной, но и вообще заранее ничего не говоришь, а просто ставишь перед фактом, причем так, походя, между делом. И тебя совершенно не волнует, что я думаю, что чувствую, как я себя ощущаю, каково мне в тех условиях, в которые ты меня ставишь. Знаешь ли, это очень неприятно. — Ирина колупала ложечкой плотную корочку безе на пирожном и не смотрела на мужа — разговоры об отдельном проживании были для нее больным местом.
— Мы живем у моих родителей в комфортных условиях, на всем готовом, у нас своя отдельная комната, и лично меня все устраивает. А если устраивает меня, не вижу причин, почему это не должно устраивать тебя. К тебе хорошо относятся, у тебя есть все, что ты можешь пожелать, и не требуй невозможного. Насчет советоваться — ну, о чем я могу с тобой советоваться? В бизнесе ты ничего не понимаешь, я веду свои дела сам, как считаю нужным, и тут советчики мне не нужны. Ты должна понять, что я решаю, как быть и что делать, — он сделал ударение на местоимении «я», — а твое дело — подчиняться и делать, что тебе говорят.
— Комнату нашу отдельной назвать можно только с натяжкой, — грустно сказала Ирина. — Она смежная со спальней твоих родителей, и твоя мама не разрешает закрывать дверь. Получается, мы с тобой не можем даже побыть наедине друг с другом. Я все время под надзором, поверь мне, жить у вас, в тесноте, в этой обстановке… Это для меня очень тяжело, — решительно закончила она, — и я не понимаю, почему ты не хочешь уйти в мою квартиру.
— Потому и не хочу, что это твоя квартира, — он со стуком поставил чашечку на блюдечко. — Что значит под надзором? И чем тебе не нравится обстановка?
— Всем. Мне всё не нравится, я чувствую себя как под стеклом на выставке. Мне некомфортно. Это пристальное внимание твоей матери, постоянное давление, оно меня угнетает, она постоянно ко мне цепляется, вечные придирки, всё не то и не так… Я же чувствую, как она ко мне относится.
—Она к тебе нормально относится, — сказал Вадим со снисходительной улыбкой, — а если что и говорит, то это из лучших побуждений, ты должна выслушать и принять к сведению. Тебя учат, как лучше, ты просто не понимаешь, что для тебя хорошо, и ты должна усвоить, что это для твоего же блага…
—Ну да, конечно — я не понимаю, что для меня хорошо, а кто-то другой понимает и решает за меня... И получается, я все время только должна, — дрожащим от слез голосом сказала Ирина. — Прав у меня никаких нет, одни обязанности. И я уже не в том возрасте, когда нужно учить!
—Учиться никогда не поздно, — наставительно сказал Вадим. — Относись ко всему проще и не накручивай себя. И выбрось это из головы, мой тебе совет. Все это для твоего же блага.
Он откинулся на спинку стула и сидел с крайне самодовольным видом, напоминая сытого кота, казалось, он вот-вот замурлыкает. Ирина кое-как сдержала слезы, но ей уже не хотелось ни кофе, ни пирожного. Она сидела, тупо глядя в одну точку и ощущая, как начинает болеть голова — ломило виски, затылок, мозг словно распухал и наливался свинцовой тяжестью. Сколько раз она уже пыталась уговорить, убедить Вадима жить отдельно от родителей? Она уже и сбилась со счета. И каждый раз это кончалось одинаково — он категорически отказывался перейти в ее квартиру, при этом как-то так ловко поворачивая разговор, что она начинала чувствовать себя виноватой. Она срывалась в слезы и оставалась полностью разбитой — и морально, и физически, а он чувствовал себя великолепно и был крайне доволен собой и своей победой.
Председатель кооператива Беренштейн действительно принял решение отойти от дел и репатриироваться в Израиль. Вадим уже давно предполагал такой вариант, и для него это не стало неожиданностью. Он выкупил у Беренштейна и прочих членов кооператива их паи, закрыл кооператив и открыл вместо него два малых предприятия, мебельное и швейное. Основные средства бывшего кооператива — здание и оборудование, — которые перешли теперь в его собственность, он внес в уставный капитал в качестве вклада. Реорганизация практически не отразилась на работе предприятий — железной рукой крепкого хозяйственника Беренштейна производственный процесс был устроен и налажен безупречно, и Вадиму оставалось только поддерживать все в должном порядке. Постепенно нашлись соучредители, и очень скоро производство мебели и швейных изделий расширилось и стало приносить внушительную прибыль. Вадим, как основной владелец капитала, умело распоряжался денежными потоками — часть прибыли использовал на расширение производства, часть вносил в уставные капиталы фирм, которые открывались его деловыми партнерами, становясь соучредителем и не забывая при этом получать дивиденды и конвертировать их в твердую валюту.
Два года назад Вадим познакомился с Марио Ферелли, сыном владельца миланской фирмы, производившей мебель. Они встретились на инвестиционно-экономическом форуме, который проводила в Милане торгово-промышленная палата Италии. Вадим попал на форум по приглашению Яниса Радзиниса, а Марио, директор по рекламе и связям отцовской фирмы, выступал в качестве ее полномочного представителя. Фирма «Ферелли и К°» была заинтересована в расширении рынков сбыта и организации совместных производств в странах, где есть дешевая рабочая сила, и Марио предложил Вадиму заключить договор о намерениях. Однако на тот момент у Вадима не было никаких полномочий на ведение переговоров, — он присутствовал на форуме как частное лицо, и совершенно не собирался сообщать Беренштейну об этом своем присутствии. Но он дальновидно позаботился установить дружеские взаимоотношения с Марио. Теперь же, став владельцем собственной фирмы и полностью определяя политику ее развития, Вадим возобновил старые связи. «Ферелли и К°» охотно пошла на контакт, Марио тут же прибыл в Ташкент, и начались переговоры, дружеские связи перешли в деловую плоскость, в короткий срок были разработаны инвестиционные проекты, сверстаны бизнес-планы, и подписаны договора о сотрудничестве. Малое предприятие по производству мебели преобразовалось в совместное предприятие с участием иностранного капитала. Итальянцы в счет своей доли в уставном фонде завезли производственное оборудование и расходные материалы и организовали процесс производства мебели по собственной технологии. Некоторую часть рабочих отправили для обучения и стажировки на мебельную фабрику в Милан, остальных обучили на месте, и достаточно скоро предприятие начало выпускать мебель, качеством ничуть не уступающую оригинальной итальянской.
Все вопросы взаимодействия с итальянцами Вадим полностью взял на себя, что, с одной стороны, вполне устраивало его местных деловых партнеров, поскольку сами они имели весьма отдаленное понятие о том, как это делается, а с другой — вызывало их недовольство и даже зависть, — им тоже хотелось ездить в Италию каждые три месяца. Но Вадим, владея контрольным пакетом, занял очень жесткую позицию: хотите прокатиться в Италию на прогулку — пожалуйста, но за свой счет и без сохранения содержания на время поездки, а фирма ваши капризы оплачивать не будет. Недовольные пороптали, но делать было нечего, и они смирились.
Внимательно следя за конъюнктурой рынка, Вадим очень выгодно продал швейную фирму, и вложил капитал в общество с ограниченной ответственностью, занимавшееся разработкой программного обеспечения для различных услуг сотовых компаний, а также проектированием линий связи. Это капиталовложение стало приносить ему ощутимые дивиденды, значительно большие, чем швейное производство. Часть из них он инвестировал в гостиничный бизнес, также ставший весьма доходным вложением. Доходы Вадима росли, а вместе с ними рос и денежный капитал, та самая «подушка», которая должна была обеспечить ему исполнение заветной мечты. Но все это было тайной за семью печатями, и он предпочитал держать в неведении всех, а в первую очередь — Ирину.
Глава 12
Совет Вадима — не накручивать себя, — Ирина взяла на вооружение. По-прежнему к ней цеплялась Альбина Викторовна, по-прежнему обе бабушки следили за каждым ее шагом, хотя и были с ней прямо-таки приторно-вежливы и очень предупредительны, но она старалась не реагировать, не слушать, не обращать внимания. Сил на это уходило немерено, часто ее буквально трясло, и она сдерживалась неимоверным усилием воли. Впрочем, особого эффекта такая тактика не возымела, разве что прекратились быстрые, одномоментные перепалки, которые всегда возникали, если она начинала отвечать на сентенции свекрови.
Так и проходила семейная жизнь Ирины — ни шатко, ни валко, ни плохо, ни хорошо, просто жила — и все. Внешне, со стороны, все выглядело просто замечательно, кое-кто ей откровенно завидовал — хорошо, мол, тебе, муж дает деньги и даже не спрашивает, на что потратила, дарит дорогие подарки, водит в рестораны… Действительно, Вадим никогда не скупился на подарки, в основном, ювелирные украшения и роскошные вечерние платья — в этом он знал толк, и, как догадывалась Ирина, имел возможность приобретать все со скидкой, так что это было своеобразным вложением капитала. Вадим прекрасно понимал, что нарядная и элегантная, со вкусом одетая жена весьма способствует улучшению его имиджа, и денег на это не жалел. Несколько раз в месяц он привозил Ирину в элитный салон красоты, «почистить перышки» и получить целый комплекс уходовых процедур. Из бассейна Ирина переходила в сауну, из сауны — в руки высококвалифицированного массажиста, от него, благоухая ароматическими маслами — к стилисту, маникюрше… Все это влияло благотворно на ее внешность — она выглядела ухоженной, выхоленной, свежей, всегда аккуратно и к лицу причесанной, с отличным маникюром. Бывая с Вадимом в обществе — а это общество, разумеется, составлялось из его новых партнеров по бизнесу и их жен, — она чувствовала на себе оценивающие взгляды мужчин и нервно-завистливые — женщин, и первое время это ей нравилось. Это была как бы игра — она появлялась под руку с мужем, нарядная, изящная, и, вливаясь в общий хоровод, понимала, что занимает в нем далеко не последнее место.
Тот круг, в котором теперь вращался Вадим, и в который он ввел Ирину, разительно отличался от «общества», которое составилось во времена кооператива Беренштейна и царствования его супруги Лоры Борисовны. Он состоял из весьма обеспеченных людей, с крепкими связями, этаких тяжеловесов, которые привыкли командовать и распоряжаться, знали себе цену и не распылялись по мелочам. Главную роль в нем играли мужчины. Они котировались здесь в зависимости от места, которое занимали в бизнесе, а их жены служили неким отражением, вроде индикатора, показывающего уровень соответствия. Но постепенно Ирина поняла, что она опять, как и в том, прежнем кружке, как бы выпадает из общего правила, и ее интерес к этой игре иссяк. То ли ее манера держаться холодно и независимо, то ли тот факт, что она практически единственная из жен работала, то ли еще какие-то внутренние причины, необъяснимые словами, но ощущаемые интуитивно, ставили ее несколько выше того уровня, который ей полагалось бы занимать. У нее не было здесь ни подруг, ни наперсниц, ни с кем она не общалась близко, и уж тем более никому никогда ни на что не жаловалась. Мужская часть общества выражала ей явное расположение, женская молча завидовала и тихо ненавидела.
Конечно же, Вадим все видел и замечал. Ирина всегда вела себя безукоризненно, и он с молчаливым одобрением наблюдал, как при ее появлении устремлялись на нее мужские взгляды, как важные, надменные «деловые люди», зачастую не удостаивающие вниманием женскую половину, приосанивались, подтягивали животы и, охорашиваясь, подходили к ней, чтобы поздороваться, пожать или поцеловать руку, сказать комплимент. Вадиму это очень нравилось, хотя он никогда не говорил об этом жене.
Они прожили почти год, и Ирина ни разу не задумалась, почему у них нет детей. Ребенок для нее никогда не был самоцелью, к тому же те условия, в которых ей приходилось жить в доме мужа, совсем не располагали к желанию обзаводиться потомством.
На лето Ирина всегда брала абонемент в бассейн, и в этот раз она не изменила своим привычкам. Требовалась справка от врача, и она, как и обычно, отправилась в здравпункт министерства. Здравпунктом заведовала медсестра Ольга Ивановна, веселая, бойкая толстушка; она делала уколы, мерила давление, проверяла санитарное состояние кабинетов, а также снабжала всех желающих справками для бассейна, спортзала, аэробики, фитнеса — чего угодно. Но на этот раз Ольги Ивановны в здравпункте не оказалось. Вместо нее сидела какая-то старуха в гремящем от крахмала длинном халате и сползающем на глаза еще более крахмальном чепце. Неприязненно оглядев Ирину, она спросила, что ей нужно, и едва услышав про справку, замотала головой:
— Нет, нет и нет! Никаких справок мы не выдаем! Идите в поликлинику по месту жительства, к кожнику и гинекологу, а здесь вы ничего не получите.
— Но Ольга Ивановна… — растерянно начала Ирина.
— Ольга Ивановна здесь больше не работает, — отрезала старуха. — Она вообще не имела права выдавать справки… И нечего тут! Вам сказали, что делать, вот и идите.
С такой же проблемой столкнулись и все остальные, кто взял абонементы. Делать было нечего, и в ближайшую субботу Ирина отправилась в поликлинику по месту жительства — добывать справку. Ей и в голову не приходило, какие последствия вызовет это вроде бы обычное дело…
Участковый терапевт, выслушав ее, согласно покивала головой и сказала, что справочку она, конечно же, напишет, только Ирина должна посетить дерматолога и гинеколога. На Иринино счастье, дерматолог в поликлинике был, и даже принимал в субботу. Рассеянно выслушав посетительницу, он велел показать руки, небрежно порылся в прическе и молниеносно написал справку, в которой Ирина ничего толком не поняла: в начале слов было еще нечто, напоминающее букву, а дальше шла волнистая линия. В конце он размашисто расписался и (самое главное) приложил печать со своим именем. С драгоценной бумажкой Ирина опять пошла к терапевту, надеясь уговорить ее выписать справку, а к гинекологу она сходит потом — ее поджимало время, абонемент начинался через три дня. Попытка удалась — добрая докторша, помнившая еще ее маму, выдала вожделенный документ, но взяла с Ирины честное-пречестное слово, что она принесет ей бумагу из женской консультации: «сами понимаете, порядок есть порядок». Ирина обещала…
В консультацию она отправилась на неделе, после работы. В полутемном мрачном коридоре, пропахшем дезинфекцией, сидело несколько женщин, вид у всех был отсутствующий, усталый, какой-то безжизненный. В кабинете, куда Ирина наконец-то попала после получаса ожидания, сидели врач — полная женщина средних лет, — и акушерка, особа пенсионного возраста, еще более полная и с необъятной грудью. Обе уставились на Ирину с таким нескрываемым интересом, что она несколько опешила.
— Ну, а вы что пришли, тоже за направлением? — небрежно поинтересовалась врач.
—Нет, мне нужна справка, — ответила Ирина.
—Справка? Какая еще справка? Для чего?
— Ну, справка, в бассейн, что я здорова…
— Хм… То, что вы здоровы, это еще надо выяснить, — отозвалась врач, переглядываясь с акушеркой. — Карточка ваша где?
Она отыскала на столе, заваленном какими-то бумажками и папками Иринину карточку, и губы ее округлились от удивления.
— Как, вы первичная? Вы первый раз пришли?
— Ну… да, — Ирина недоумевала, что же здесь такого, и почему врач так удивлена.
— И вы хотите, чтобы я вам вот так сразу дала справку? — продолжала та прокурорским тоном.
— Хочу, — устало сказала Ирина — этот диалог начинал раздражать ее.
— Ну, знаете…
Врач посмотрела на нее уничтожающе, опять переглянулась с акушеркой, обе покачали головами и снова уставились на нее, словно она просила о невесть каком одолжении. Ирина не понимала, что же такого плохого она сделала, но дальше оказалось еще хуже: выяснив, что Ирина замужем уже почти год, врач совсем разошлась.
—Нет, вы только посмотрите на нее, — кричала она противным визгливым голосом, колыхаясь всем своим обширным телом, так что даже высокий крахмальный колпак мелко вздрагивал, — она только сейчас соизволила прийти в консультацию, и то только потому, что ей справка занадобилась! А если бы не справка, то и совсем не пришла бы!
— Я не понимаю, в чем дело, почему вы на меня кричите, — не выдержала Ирина. — Почему я должна идти к вам с первого дня, как замуж вышла?
— Вы что, не знаете, что есть такой порядок, что вы должны прийти обследоваться через месяц, как вышли замуж?
— Не знаю. А откуда я должна это знать? На этот счет есть какие-то законы? — возмутилась Ирина.
—Каждая женщина должна это знать, — отрезала врач. — Так, сколько беременностей у вас было? Живые дети есть?
— У меня нет детей, и беременностей тоже нет, — Ирину шокировала постановка вопроса.
— Ну вот, — опять взорвалась врач, — вы скоро год замужем, у вас до сих пор не наступает беременность, и вы только сейчас приходите к врачу, да и то за справкой! Вам что, в голову не приходило, что вы должны прийти на обследование, выяснить, почему вы не беременеете? О чем вы вообще думаете?
Ирина молча посмотрела на кипящую гневом врачиху и тяжело вздохнула — все это вместе взятое утомило ее чрезвычайно, навалилась такая апатия, что ей даже не хотелось говорить…
Дверь отворилась, вошла еще одна представительница медицинского сословия, еще более полная, чем две предыдущие…
— Что за шум здесь у вас, Евгения Осиповна?
— Да вот, Инесса Яковлевна, посмотрите на нее, полюбуйтесь! Год замужем, не беременеет, в консультацию не появляется… Пришла за справкой! — последнюю фразу Евгения Осиповна произнесла брезгливо и с невероятным сарказмом.
— Вы что же, действительно пришли только за справкой? — повернулась к Ирине вновь прибывшая. — Что за справка, какая справка?
—Справка в бассейн, — ответила Ирина, недоумевающе оглядывая все троих — она никак не могла понять, чем они возмущены, и в чем состоит ее преступление.
—Вот, видали? — Евгения Осиповна сделала театральный жест. — Год не беременеет, а туда же, в бассейн!.. Ну хоть вы ей объясните, Инесса Яковлевна …
— Вы что же, не знаете, что если вы ведете регулярную половую жизнь, и беременность у вас не наступает в течение года, вы обязаны прийти в консультацию и обследоваться? — тон у Инессы Яковлевны был прямо-таки инквизиторский.
— Не знаю, — раздраженно ответила Ирина. — Почему я должна это знать? И почему обязана, кем обязана? Где это написано?
— Это должна знать любая грамотная женщина, в любом журнале «Здоровье» это написано, да в конце концов, вам должна сказать об этом ваша мать…
— Моя мать умерла, — голос у Ирины предательски дрогнул. — А журнал «Здоровье» я не читаю.
Дальнейший разговор носил такой же содержательный характер. Инесса Яковлевна — она оказалась заведующей консультацией — менторским тоном объяснила Ирине, что она обязана следить за своим женским здоровьем, каждые полгода являться в консультацию для наблюдения, а поскольку она скоро год как замужем и до сих пор не забеременела, ее святая обязанность — пройти полное обследование, лечь в стационар и лечиться, лечиться, лечиться…
Из консультации Ирина вышла с пачкой направлений на анализы, с тупой болью внизу живота — ее посмотрели сразу два врача — и со смутной неприязнью к этому медицинскому учреждению, впоследствии перешедшей в стойкое отвращение.
Вожделенную справку Ирина, в конце концов, получила, но при этом выяснилось, что в консультации она может сдать кровь только на общий анализ и реакцию Вассермана, а за всеми остальными анализами придется побегать. Да что там говорить, побегать ей пришлось даже за такой элементарной вещью, как флюорография. В поликлинике по месту жительства не работал аппарат, ей дали направление в районную поликлинику, оттуда ее направили в районный тубдиспансер, где худая, жилистая тетка в клеенчатом фартуке и голубом целлофановом чепце сообщила, что надо записаться в очередь и ждать две недели, поскольку у них нет ни пленок, ни реактивов. Ошеломленная всем этим Ирина присела на скамеечку в коридоре — передохнуть и прийти в себя; наверное, она так и ждала бы две недели, но из случайного разговора услышала, что если заплатить, то можно получить требуемую справку хоть сию минуту. Ирина решительно вернулась в кабинет, сунула в карман клеенчатого фартука купюру и получила требуемую бумажку тут же, не сходя с места.
С другими анализами так не получилось — там действительно надо было записываться в очередь и ждать, пока появятся необходимые реактивы, а до того надо было выяснить, где вообще можно сдать такие анализы… Сложнее всего было с ультразвуковым исследованием — аппаратов по городу было мало, и по большей части они не работали, а если и работали, то не было врачей, которые могли бы ими пользоваться… Словом, пока Ирина сумела собрать все требуемые бумажки, прошел почти месяц.
В консультации, куда она пришла в середине августа, шел ремонт. В коридорах царил разгром, все вокруг заляпано побелкой, линолеум с пола содран, от запаха краски щипало в носу.
В регистратуре все было перевернуто вверх дном. Сонная девушка в белом халате бродила, как сомнамбула, между штабелями анкет, каких-то бумаг, растрепанных конторских книг, и совершенно не обращала внимание на Ирину, стоявшую у окошка. После третьего оклика она, словно очнувшись, соизволила подойти.
— У вас что-то срочное? — вяло поинтересовалась она. — Видите же, что творится… ничего найти не могу.
— Да… нет, наверное… я не знаю… — Ирина растерялась. Послушать врачей, так срочное, срочнее не бывает, а, судя по скорости, с какой реально можно сдать анализы — никакой спешки.
— Ну, как не знаете? — девушка выказала признаки раздражения. — Вам что нужно?
— Мне дали направления на анализы, обследования всякие… Вот…
Ирина протянула ей пачку бумаг. Та мельком взглянула на листочки и протянула обратно.
— У нас сейчас прием ведется только по срочным показаниям, а у вас ничего такого горящего нет. И врач ваш в отпуске. Так что приходите через месяц.
— Но я…
—Все, сказано вам, приходите через месяц, — отрезала девушка и повернулась к Ирине спиной.
— Эй, дамочка, поберегись, — рявкнули сзади.
Ирина испуганно отшатнулась — двое рабочих в мазаных спецовках тащили подмости, едва не задевая ее. Следом вразвалку шли женщины-маляры с ведрами и кистями, на ходу переругивались с мужиком, на плече которого висели свернутые в кольцо шланги от сварочного аппарата… Ирина вздохнула и вышла на улицу — все ее усилия оказались ни к чему, визит к врачу откладывался, по меньшей мере, на месяц…
Через месяц оказалось, что участковый врач сменился. В том же самом кабинетике, несколько посвежевшем после ремонта (впрочем, на потолке так и остались разводы после протечек, а побелка уже вспухла), сидела все та же полногрудая акушерка, а за столом врача восседала молодая худощавая докторша, стриженная под длинное каре и неуловимо напоминающая лицом крысу. Ирине она почему-то сразу не понравилась.
— Что у вас?
—Вот…
Ирина протянула пачку бумажек и покосилась на акушерку — та смотрела куда-то вбок, но краем глаза наблюдала: что будет дальше?
Докторша торопливо просмотрела листочки, небрежно отодвинула их в сторону и, положив локти на стол, навалилась на них грудью.
— Что вы мне это все показываете? Зачем мне это? Я спрашиваю, что у вас, с чем вы пришли?
Тон у нее был раздраженный, капризный и крайне недовольный. Ирина вздохнула и начала рассказывать с самого начала, с того момента, как пришла за справкой… Когда длинное повествование кончилось, докторша сгребла все бумажки в кучу, и, держа за кончик двумя пальцами на весу, как мерзкого жука, сказала с ехидной полуулыбкой:
— И вы что, хотите сказать, что вот эти все анализы вы сдали?
—Именно так, — ответила Ирина.
— А от меня теперь что вы хотите?
— Как — что? Меня направили на анализы, на обследования, я все это сдавала, ходила, делала, потом у вас был ремонт, в регистратуре мне сказали, чтобы я приходила через месяц. Ну вот, теперь я пришла… Зачем-то меня ведь посылали это все делать?
— Не знаю, зачем… Всё это совсем не нужно, и всё это делается не так. Я вам сейчас выпишу направления, пойдёте сдадите анализы, потом посмотрим, положим вас в отделение, будем лечить…
— Но я же уже сдала кучу анализов! — взорвалась Ирина. — Что ещё вам нужно?
—Анализы ваши уже старые, текущей картины они не отражают. И мне они не нужны. Идите к врачу, кто вам их выписывал, от него и требуйте… А я вас направлю на нормальные анализы, сдадите, придёте — и будем решать, что с вами делать…
— Ну, знаете…
Ирина поднялась со стула, кипя от негодования, внутри у нее всё дрожало.
—Послушайте, больная, вы тут истерики не закатывайте, — вмешалась акушерка. — Вам говорят, что нужно делать — вот вы и делайте. Врачу виднее.
— Вы же мне все эти направления и выписывали, — возмутилась Ирина, голос у нее прерывался от обиды, — вы здесь сидели, когда другой врач был, что вы теперь мне говорите?.. Кому здесь что видно?
…Впоследствии Ирина спрашивала себя, почему сразу не ушла из этого кабинета, хлопнув дверью, почему не пошла к главному врачу, почему позволила себе идти на поводу у этих бездушных и безразличных ко всему, явно страдающих профессиональной деформацией теток в белых халатах — назвать их врачами как-то язык не поворачивался... Ответа не находилось, и она не могла понять, почему так получилось, что она опять взяла направления и опять терпеливо принялась сдавать анализы и таскаться по разным кабинетам.
В числе прочего было назначение к терапевту, здесь же, в консультации. Молодая, нарядно одетая, выхоленная и очень ярко накрашенная врач-терапевт померила давление, послушала сердце, задала несколько обычных вопросов и углубилась в чтение заметно разбухшей Ирининой анкеты.
— Это вам сейчас двадцать шесть лет? — оторвавшись от изучения бумажек, она внимательно уставилась на Ирину.
— Да.
— А замуж вы вышли год назад? — продолжала уточнять терапевт.
— Да.
— Ой, какой поздний брак! — она взяла ручку и принялась писать. — У меня в вашем возрасте уже двое детей было…
Ирину задел тон, каким это было сказано, ее вообще раздражала эта терапевтичка, державшаяся с ней снисходительно, и даже с неким оттенком покровительственности, как дама-патронесса.
— А мне не грозило распределение в район, вот я и не стала торопиться с замужеством, — дерзко ответила она.
Её собеседницу бросило в краску — как видно, снаряд достиг цели. Некоторое время она молча продолжала писать в карточке, потом отложила ручку и сказала с мстительным наслаждением:
— А вот зато теперь у вас проблемы с деторождением.
— Не вижу взаимосвязи, — пожала плечами Ирина.
— Найдем взаимосвязь, не волнуйтесь…
Эта пикировка заставила Ирину задуматься: что же, действительно у неё что-то не в порядке? Она не придавала значения тому, что у нее нет детей, более того, она радовалась этому — их с Вадимом девятиметровая комната, смежная со спальней свекрови, вряд ли вместила бы еще и детскую кроватку, да и перспектива сидеть дома с ребенком, на глазах у бабушек и, надо полагать, под их строгим контролем, ее отнюдь не прельщала. Но теперь, после всех этих хождений по врачам и анализам, у нее зародились сомнения — а действительно, почему она не беременеет?
…Выйдя из консультации, Ирина медленно перешла через дорогу и побрела по тротуару. Этот последний визит в консультацию окончательно выбил ее из колеи, она шла, не соображая, где находится, и что делает, куда идёт…
Пасмурный октябрьский день был прохладен, ветер, налетавший порывами, гнал по тротуару опавшие листья. Все вокруг было тускло и мрачно, и мрачно было в душе у Ирины. Участковый врач, звали ее Аделя Ибрагимовна, просмотрев все собранные Ириной анализы, прочитав записи, сделанные в ее анкете разными врачами-специалистами, авторитетно и безапелляционно объявила ей, что дело плохо, и не просто плохо, а катастрофично, налицо сложный случай, что Ирина серьёзно и тяжело больна, но она, Аделя Ибрагимовна, высококвалифицированный акушер-гинеколог, берется ее лечить, и, разумеется, вылечит, но для этого Ирине нужно лечь в больницу минимум на три недели, и в точности выполнять все рекомендации лечащего врача. Акушерка сокрушенно смотрела на Ирину; вручая ей направление на госпитализацию, всем своим видом она давала понять, что дело плохо, что она, Ирина, можно сказать, и не жилец на белом свете, а к тому же безмерно виновата в чем-то таком ужасном, чему и названия нет, и эта бумажка — ее последняя надежда. Ирина вышла на улицу, чувствуя себя абсолютно разбитой, ей казалось, что у нее всё болит, от волос на голове до кончиков пальцев ног… Она еле плелась, недоумевая, как это так получилось — только четыре месяца назад она была здорова, полна сил, энергии, ходила в бассейн, в салон красоты и чувствовала себя великолепно, а теперь вот тащится, еле переставляя ноги, как какая-то старая развалина, и чувствует себя совершенно больной и разбитой, а кругом полная беспросветность…
Она вздрогнула от неожиданности, когда кто-то схватил ее за руку.
—Кричу-кричу, Ира-Ира, а ты не слышишь! — молодая женщина в сером английском костюме улыбалась и держала ее за руку, и Ирина не сразу поняла, что это Таня Соловьева, одноклассница. — Что с тобой такое, ты как не от мира сего…
— Ой, Таня, я действительно рада тебя видеть… Но у меня и вправду дела не очень…
Голос у Ирины задрожал слезами, и она умолкла, пытаясь справиться с подступившим рыданием.
— Да что случилось такое? — Таня участливо заглядывала ей в лицо. — Что с тобой? А ты часом не больна ли?
Ирина отчаянно закивала, и долго сдерживаемые слёзы так и хлынули. На них стали оглядываться прохожие, какой-то мужчина остановился, явно намереваясь предложить помощь. Таня решительно взяла Ирину под руку и отвела ее в сторону.
—Господи боже… Вот еще незадача! Ну, вот что, ты успокойся, давай зайдём сейчас в кафетерий и поговорим, я же все-таки врач, может быть, чем-то тебе помогу…
—Врач?.. — удивилась Ирина. Она не виделась с Таней с выпускного вечера, и ничего не знала о ней.
— Ну да, врач, невропатолог…
Они зашли в кафетерий, помещавшийся в гастрономе. Давным-давно, еще в школьные времена, они бегали сюда после уроков — перекусить, выпить кофе или сок, и потом пойти в кино, в «Тридцатку»… С тех пор здесь ничего не изменилось — та же стеклянная витрина, где на тарелочках разложены бутерброды, пирожки, блинчики, фаршированные мясом, пирожные — корзиночки с пышным белковым кремом и «наполеоны», осыпанные сахарной пудрой, — тот же блестящий никелированный титан, те же зеркала и полочки с массивными фарфоровыми вазами… Дверь во внутреннее помещение закрывала белая занавеска, оттуда, неслышно ступая, вышла толстая серая кошка, равнодушно посмотрела на них круглыми желтыми глазами и бесшумно, как тень, скользнула куда-то за прилавок. Следом за кошкой появилась буфетчица; она молча выслушала заказ, принесла две тарелочки с пирожками, блинчиками и пирожными, налила две чашки кофе и снова исчезла за занавеской.
Таня с аппетитом накинулась на еду. Ирина думала, что не сможет съесть ни кусочка, но, глядя на Таню, тоже принялась есть, и вдруг поняла, что очень голодна. Ничего удивительного — время как раз подходило к обеду. Кофе оказался очень хорош — горячий и крепкий, и подруги заказали еще по чашке.
Отхлебывая ароматную жидкость, Ирина подробно рассказывала Тане все свои злоключения, та слушала молча и только головой качала время от времени.
— В общем, она сказала, что я должна лечь в больницу и лечиться, по меньшей мере года два… Все очень плохо, и вообще, говорит, моя конституция такая, что не способствует деторождению…
— И все это она определила по анализам, которые ты сдавала? — иронично сказала Таня.
— Ну, наверное… Не знаю, я же не врач… Сдавала я анализы, которые она назначила, и врачей прошла всех, говорю же…
—Н-да… гидротурбации она тебе собирается делать… А ты вообще хоть имеешь представление, что это такое?
—Нет, откуда? — Ирина пожала плечами. — Я вообще понятия не имела, что такое вся эта консультация, пока туда не попала.
—Знаешь, эта ваша участковая, как ее...
—Аделя Ибрагимовна ее зовут…
—Вот-вот, эта Аделя Ибрагимовна… Это не врач, это коновал какой-то… С какого перепуга она всё это решила, что тебе наговорила? Откуда взяла такой бред?
Таня допила кофе, поставила чашку на столик и достала из сумочки записную книжку.
— Я сейчас запишу тебе телефон, — сказала она, листая книжку, — это моя хорошая знакомая, мы вместе учились, зовут ее Ольга Павловна. Позвони ей, скажи, что от меня… Я сама ей позвоню тоже… В общем, она скажет тебе, куда и когда прийти, и я думаю, что она разберется, что к чему. А это… Никуда не ходи, а направление это выбрось!
— А как же, если что-то надо будет? Это же районная поликлиника…консультация…
— Да никак. Если справка какая понадобится, они не имеют права её тебе не давать, а если будут говорить, что ты у них должна лечиться, скажешь, что лечишься у другого врача, только и всего.
— Думаешь? — неуверенно протянула Ирина.
Танина энергия вселила в нее изрядную дозу оптимизма, она уже значительно лучше себя чувствовала, и противные меленькие сомнения, терзавшие ее последние пару месяцев, вдруг стали таять, как снег под весенним солнцем. Да и погода словно ответствовала ее настроению — ветерок развеял тучки, и солнышко робко проглянуло в просвет, позолотив верхушки деревьев.
Распрощавшись с Таней, Ирина вдруг вспомнила, что давно уже не занималась собой — посещения врачей в основном приходились на субботу, и у нее совсем не оставалось времени на салоны красоты, да и настроение не способствовало. Но сейчас она, полная решимости, отправилась к знакомой косметичке, провела у нее почти три часа, и вернулась домой, к мужу, с нарядной прической, маникюром, ухоженная, благоухающая ароматическими маслами и полностью успокоившаяся душевно: листочек с телефоном Ольги Павловны и спокойная уверенность Тани подействовали на неё прямо-таки волшебным образом.
В тот же день, вечером, Ирина невольно подслушала разговор, имеющий прямое касательство к теме и во многом открывший ей глаза на обстановку в семье мужа. Она стирала в ванной кое-какие свои вещички, и до нее донеслась болтовня бабушек на кухне. Услышав свое имя, Ирина невольно стала прислушиваться.
—Ирочка, как видно, сегодня в парикмахерскую ходила, — говорила бабушка Эля. — Постригли её хорошо, ей идет. Она вообще девочка красивая, Вадичке с ней повезло.
—Это ей с ним повезло, — ворчливо ответила бабушка Руфа. — Она целый день где-то проболталась, в парикмахерскую ходила без его ведома. Другой бы на его месте скандал ей учинил, и был бы прав.
— Да, слава богу, что он не такой, как Виктор покойный, — со вздохом сказала Эля. — Тот вообще уж такой был нетерпимый…
— Эля! — В голосе Руфины Михайловны зазвенело явное недовольство. — Занимайся своим делом, вон у тебя закипает…
—Ах, да, да, — за стеной что-то зазвякало, видно, бабуля Эля кинулась ловить убегающую жидкость. — Ну что греха таить, было же… всякое было, ты думаешь, я ничего не видела и не знала… А Ирочка хорошая, она мне часто помогает, я говорила тебе…
—Да уж… Помогала бы лучше самой себе…
—Ну что же делать, Руфочка, раз у нее с детками не получается… А так хотелось бы, чтобы у нее родился маленький… Я бы с ним гуляла, возила бы его в колясочке, стирала бы пелёночки… Как славно было бы, если бы у нее родился чудненький маленький мальчик, и чтобы он был похож на Вадичку…
Судя по всему, бабуля Эля спала и видела, как у ее ненаглядного Вадички появится маленький мальчик, будущий наследник рода Шацких, но бабуля Руфа, как всегда, быстро вернула её с небес на землю.
—Да, вот только маленького нам не хватало, — пробурчала она. — Ты хоть подумала, куда они его поместят?
—Ну… я могла бы поставить кроватку у нас в спальне…
—Ага, и всю ночь сидеть над этой кроваткой, укачивать…
—Ну и что? Вадика же мы вырастили...
—Вадика! Вадик – другое дело, ты не равняй! Сейчас женщинам декретный отпуск дают, полтора года, мать и сама может своего ребенка укачивать… И вообще, с чего ты взяла, что она даст тебе своего ребенка нянчить, если он вообще у неё появится? Ирина не такая, она очень себе на уме…
—Ну не скажи… По-моему, она открытая, ласковая девочка… И добрая…
—Да, добрая… Ты, Элечка, все в облаках витаешь, до седых волос дожила, а жизни не знаешь. И вообще, я думаю, это очень хорошо, что у Ирины нет ребёнка.
—Почему? — разочарованно протянула Эля.
—Потому что сейчас она всё своё время посвящает Вадиму, — важно сказала бабушка Руфа. — А если бы был ребёнок, она занималась бы только с ним, а Вадима — побоку.
—С чего ты это взяла? — удивилась Эля. — Она не такая!
—А какая, по-твоему? Все они одинаковые, эти молодые свистушки. Им только одно нужно...
—Что — одно?
—Ладно, оставим эту тему, — недовольным тоном сказала Руфа. — Только я тебе скажу вот что: если у нее появится ребёнок — жизни нам не будет. И Вадиму — тоже. Так что это очень хорошо, что у неё детей нет. И Вадичке надо сказать, чтобы он ей запретил по врачам шляться — нечего ерундой заниматься. Лучше бы за мужем ухаживала как следует…
Дальше разговор перешел в другое русло, но Ирина долго не могла опомниться, переваривая услышанное. Ах, вот оно что, эти приторно-слащавые бабушки Вадима, которые ей так сладенько улыбаются и так с ней сюсюкают, на самом деле они вовсе не так хорошо к ней относятся… Чутье ей подсказывало, что она для семьи — нежеланное приобретение, свекровь достаточно прямо и открыто дала ей это понять едва ли не с первых дней ее замужества, но эти бабульки… Они так мило улыбались ей, вроде бы так старались угодить, и вот, оказывается, все это только показуха, а на самом деле они тоже ее ненавидят… Возмущенная, Ирина с удвоенной силой начала тереть белье, с остервенением покидала его в ванну — полоскать, и долго шлепала вещами по воде, словно вымещала зло на ни в чем не повинных кофточках и прочих женских штучках. Это возымело свое действие — к концу стирки Ирина успокоилась. Ну, в самом деле, что обижаться на этих бабулек?... Они живут в своем собственном, ими же самими придуманном мирке, и дальше него нос не высовывают, для них любая мелочь — событие, они обсуждают всякую ерунду так, словно это дело глобальной важности. Но, в сущности, их жизнь — это череда мелких, никчемушных эпизодиков, каждый из которых, отдельно взятый, сам по себе ничего не представляет. Изо дня в день они озабоченно суетятся, производят массу каких-то движений, что-то говорят, даже что-то делают, незначительное и препустое, как и они сами, и если эта жалкая суетня вдруг прервется — никто этого не заметит. И что же на них обижаться, на таких никчемных и незаметных? Да и потом, они настолько зависимы от Альбины Викторовны, настолько ей подчиняются и так ее слушаются, что было бы странно, если бы они на деле хорошо относились к невестке, которую та откровенно ненавидит.
Глава 13
Созвонившись с Ольгой Павловной, Ирина договорилась о приеме. В назначенный день она пришла в назначенное место — это оказалась консультация «Брак и семья», — и сразу же была приятно обрадована тем, как разительно отличалась эта консультация от того заведения, где ей пришлось проходить обследование в последние полгода. Уютные коридоры, где под ногой мягко пружинит ковровая дорожка, а освещение приглушено, холлы с комфортной мягкой мебелью, расслабляющим журчанием фэншуйских фонтанчиков и релаксирующими картинами, огромный, красиво подсвеченный аквариум с рыбками, масса цветов в нарядных кашпо, везде исключительная чистота, порядок и абсолютно никакого запаха дезинфекции.
Молоденькая девушка с внешностью фотомодели, сидевшая на ресепшен, встретила Ирину доброжелательной улыбкой, и улыбка эта не сходила с ее лица во все время разговора. Она выяснила, к какому врачу Ирина желает попасть на прием, записала ее в журнал, заполнила какие-то карточки, и пояснила, что для записи на последующие приемы надо будет обращаться к ней же, причем Ирина может выбрать удобный ей день и время, а под конец показала прейскурант и выписала счет. Ирина уплатила по счету, получила квитанцию, талончик и направилась в указанный кабинет.
Ольга Павловна оказалась высокой, стройной женщиной, с распущенными по плечам, тщательно обесцвеченными, завитыми и уложенными волосами. Под белым халатом нараспашку она была одета в платье из «вареного» шелка того оттенка красного цвета, который идет блондинкам, умело и тщательно накрашена, так что с первого раза трудно было определить ее возраст. В ушах у нее покачивались серьги с крупными жемчужинами, на шее также сиял жемчуг. Увидев Ирину, она мило улыбнулась, встала из-за стола, приветливым жестом указала на небольшой диванчик, покрытый безукоризненно чистым белым чехлом, сама присела рядом и завела непринужденный разговор. Темы, затронутые в разговоре, носили самый разнообразный характер, и только немного погодя приблизились к медицине. Ирине понравилась доброжелательная манера разговора Ольги Павловны, ее неспешность и обстоятельность. Разговаривая с ней, Ирина невольно подмечала разницу между медициной официальной, какую представляла районная консультация, и альтернативной, негосударственной, — именно так именовалась эта самая консультация «Брак и семья». Сравнение было явно не в пользу первой.
Тем не менее, прием закончился осмотром и длинным списком направлений на анализы. Правда, во время осмотра Ирина не почувствовала никакого дискомфорта, к тому же ей сразу же дали понять, что все используемые инструменты и принадлежности исключительно одноразовые и абсолютно стерильные, оборудование в консультации применяется только импортное, а что касается анализов — ей не придется никуда бегать и ничего искать — здесь есть своя лаборатория, и все можно сделать в один день.
Действительно, так оно и вышло, но обошлось Ирине в круглую сумму. Все же, поразмыслив, она пришла к выводу, что лучше заплатить подороже, но не иметь проблем. Ведь нервные клетки, как известно, не восстанавливаются…
Во время очередного визита Ольга Павловна ознакомила Ирину с результатами анализов, которые, кстати, оказались вполне приемлемыми, и сказала, что необходимо провести расширенное обследование, учитывающее массу различных факторов. Одним из этих факторов была так называемая базальная температура — Ольга Павловна очень обстоятельно объяснила Ирине, что именно она означает, как правильно следует ее измерять, и вручила нечто вроде ежедневника, разграфленного особым образом, в котором и надлежало фиксировать результаты измерений. Кроме этого, она назначила еще несколько узкоспециальных анализов, ультразвуковую диагностику, и велела, чтобы к ней на прием пришел Вадим. Ирина удивилась такой просьбе, но Ольга Павловна объяснила ей, что причина бесплодия не всегда кроется в женщине, поэтому необходимо обязательно обследовать не только жену, но и мужа.
—В конце концов, мы же консультация «Брак и семья», — улыбаясь, добавила она, — а значит, должны консультировать семью в целом.
Вадим отнесся к сообщению Ирины более чем прохладно.
—Это еще зачем? — недовольно буркнул он.
—Сказали, что надо обследовать обоих, — примирительно сказала Ирина. Она уже поняла, что ее хождения по врачам не вызывают у мужа положительных эмоций, но делать было нечего — Вадиму, хочет он или нет, надо было пойти, иначе все ее старания свелись бы на нет.
Он ничего не сказал, но Ирина поняла, что он все-таки выполнил ее просьбу.
Потянулись недели нудного измерения температуры, заполнения бесконечных таблиц, периодической сдачи анализов на какие-то гормоны… Через три месяца Ольга Павловна сделала первые выводы: в принципе, Ирина здорова, хотя есть небольшие отклонения, и надо провести несколько специальных курсов лечения. Курсы лечения растянулись на четыре месяца. Потом снова были анализы, измерения температуры, УЗИ, опять какие-то курсы лечения, специальные массажи и физиопроцедуры… Так прошел почти год.
Придя на очередной прием, Ирина обнаружила, что ошиблась по времени — пришла на час раньше. Она решила подождать здесь, в консультации, благо для ожидающих приема были предусмотрены все условия — удобные кресла и диваны, журналы, газеты… Чтобы не сидеть под дверями кабинета, она прошла в небольшой холл, уставленный цветами в керамических горшках и кадках, и уселась на диванчик, задвинутый в самый угол. Некоторое время она прилежно читала какой-то журнал, но потом ее привлек странный звук, доносившийся, казалось, откуда-то снизу, из-под дивана. Прислушавшись, она поняла, в чем дело: стена холла, к которой был придвинут диван, была фактически просто перегородка, и звук доносился из щели между этой перегородкой и капитальной стеной здания. Ирина по звуку догадалась, что там, за перегородкой, закипает чайник. Через некоторое время ее догадка подтвердилась: послышались шаги, шорох, звяканье посуды… Потом раздался голос:
—Тебе сколько сахара?
По голосу она узнала Ольгу Павловну и невольно стала прислушиваться.
—Два кусочка, — услышала она мужской голос. — А кофе полную ложку — я люблю покрепче.
Как видно, за перегородкой собирались пить кофе. Она услышала, как размешивают в чашках, шелестят чем-то, потом послышался хруст фольги — вскрыли плитку шоколада.
—У тебя во сколько следующий? — произнес мужчина. Ирина, наконец, узнала голос — это был врач УЗИ, он уже три раза делал ей диагностику. Она вспомнила — звали его Сергей Владимирович, и, хотя врачей УЗИ в консультации было трое, все почему-то старались попасть на обследование именно к нему — считалось, что он очень хороший специалист.
—В четыре, — невнятно пробормотала Ольга Павловна — она что-то жевала.
—А кто?
—Шацкая, ты ее смотрел…
—Это кто же такая?
—Ну, такая дама… симпатичная… волосы с перышками… бесплодие, — Ольга Павловна, как видно, проглотила то, что жевала, и теперь говорила очень четко — несмотря на перегородку, Ирина прекрасно слышала ее голос.
—А, все, понял я. И что, стойкое бесплодие? У нее, вроде бы, все нормально, по крайней мере, я никакой патологии не увидел…
—Да, непонятно. У нее гормональный фон в норме, отклонения в пределах допустимого, состояние органов малого таза ну просто на редкость прекрасное, лечение проводили, а не беременеет… Не знаю, что бы такое еще предпринять.
—А мужа ты проверяла? А, стой-ка, погоди, я же сам его и смотрел… Не, у него все в норме, это я точно знаю.
—Откуда?
—Я когда в платном абортарии работал, он туда свою подружку приводил, аборт делать. Я его потом вспомнил. Так что с воспроизводством у него все в порядке.
—Она абортов не делала, это точно.
—Я же говорю — подружку. При чем тут она?
—А ты уверен, что подружка от него…
—А от кого? Вряд ли мужик будет платить за аборт, если он ни при чем… По крайней мере этот уж точно не будет.
—Ну, наверное… Вам, мужикам, виднее. Дай-ка мне вон то печенье…
—На. А мне оно не нравится, сладкое очень. А что ты думаешь с ней дальше делать?
—Ну… не знаю пока. Может быть, еще курс физиотерапии назначить… электрофорез… Гормонотерапию делать смысла нет, да и рискованно — как пойдет все вразнос…
— А ты ей посоветуй к экстрасенсу сходить. И этот, как его, психотерапевт, есть же у нас... Назначить ей какие-нибудь психотерапевтические сеансы...—Психотерапевтические сеансы? Вот уж чего не хватало… А впрочем, нужно подумать. Она, видишь ли, кредитоспособная, обидно упускать.
—Если кредитоспособная, ехала бы в Москву, там Оганесянц частную клинику открыл, лечит бесплодие только так, еще и искусственное оплодотворение делает…
—Да ты что?.. Я не знала… И давно он там?
—Рита приехала из Москвы недели две как, на УЗИ стажировалась, она его видела. Говорит, у него клиника где-то в районе ВДНХ, шикарное здание, небольшое, но вместительное, ему хватает. И Рузанка его там же работает, Ритка говорит, Рузанка одета, как картинка, все из каталога… Полушубок там какой-то особенный, сапоги чего-то с чем-то, шапка из барана…
—Из каракуля…
—Ну, наверное, не знаю. В общем, она ахала-ахала… обзавидовалась вся.
—Ну еще бы… Если частная клиника, он, наверное, лопатой деньги гребёт, не то, что мы…
—Ну, мы-то тоже не страдаем…
—Ну, да, по сравнению с обычной консультацией, конечно… Но всё равно, знаешь, хочется чего-то такого… Ну надо же, Рузанка… Ведь последняя троечница была, а смотри-ка! Вот что значит удачно замуж выйти.
Они продолжали и дальше болтать в таком же плане, но Ирина уже не прислушивалась. Она обдумывала слова Ольги Павловны относительно её самой. Что же это получается — она, выходит, здорова, явной причины бесплодия определить они не могут, и лечат её наугад — авось поможет… Их интересует её кредитоспособность, ну да, конечно, здесь же всё платное, даже самая мелкая мелочь.
Ирина задумалась так глубоко, что не сразу сообразила, зачем она здесь сидит. Потом спохватилась: как раз подошло время приема. Она несколько раз бесцельно открыла и закрыла сумочку, посидела еще минуту-две, размышляя, стоит ли вообще идти к Ольге Павловне, и решительно поднялась с места.
Ольга Павловна встретила её, как и всегда, мило улыбаясь, но теперь эта улыбка показалась Ирине неестественной, неискренней и даже какой-то плотоядной. У Ирины словно открылось новое зрение, теперь она видела всё совсем в ином свете: любезность и доброжелательность Ольги Павловны показались ей наигранными, её нарядная дорогая одежда — вычурной, и вся она — манерной и приторной до тошноты.
Ольга Павловна пристально разглядывала графики температуры, которые принесла Ирина, потом подчеркнуто внимательно изучала данные анализов, долго сопоставляла их с предыдущими, перелистывала все свои записи, задумчиво покусывая губы… Ирина молча наблюдала за ней, сдерживая раздражение.
В конце концов, Ольга Павловна оторвалась от изучения анкеты и подняла глаза на свою пациентку. Широко улыбнувшись, она сказала жизнерадостным тоном:
—Ну что же, анализы неплохие, вам нужно теперь пройти еще два курса физиотерапии, а потом я вам назначу…
—Я боюсь, что это не получится, — прервала ее Ирина, — потому что я собираюсь уехать.
—Уехать? — как эхо, повторила Ольга Павловна. — Как — уехать? Куда уехать? Вы вроде бы ничего про это не говорили…
—Да, это получилось неожиданно, — подтвердила Ирина. — Мои обстоятельства складываются так, что мне нужно уехать в Москву, и довольно надолго. Но я слышала, в Москве есть клиники вроде вашей, так что я продолжу лечение там. Я очень вас попрошу дать мне выписку из истории болезни, или копию, словом, что-то такое, чтобы я могла там обратиться…
Ирина и сама толком не понимала, что говорит, она хотела просто отказаться от лечения, мотивируя отъездом, про продолжение лечения у неё вырвалось как-то случайно, а потом её буквально понесло, и теперь она продолжала развивать свою мысль… Ольга Павловна, к её величайшему удивлению, приняла всё за чистую монету и, согласно покивав, сказала, что через три дня подготовит выписку.
Действительно, три дня спустя Ирина получила выписку, где были приведены все данные анализов и обследований, подробно расписано проведенное лечение, и указан диагноз: первичное идиопатическое бесплодие.
—Что значит — идиопатическое? — недоумённо спросила она у Ольги Павловны.
—Значит, неустановленного генеза, невыясненной этиологии, — пояснила та. — То есть без видимых причин. Методы диагностики в иных случаях не позволяют выяснить причину, ну, скажем, всё на месте, всё в норме, а беременность не наступает…
—То есть, вы меня лечили, не зная, от чего?
—Ну… — Ольга Павловна несколько смутилась. — Иногда бывает так, что точная причина неизвестна, но лечение помогает, именно физиотерапия дает хорошие результаты. Ну, и некоторый процент мы кладем на Господа Бога… Я думаю, зря вы отказались от проведения дальнейшего лечения… и потом, у нас есть психотерапевт, и можно попробовать нетрадиционные методы… у нас принимает экстрасенс, и есть те, кому он помог.
—Я же говорю, что должна уехать, — мягко сказала Ирина — она видела явное огорчение Ольги Павловны, и решила несколько подсластить пилюлю. Ведь если бы не этот случайно услышанный разговор, она, наверное, так и продолжала бы ходить сюда на лечение, и даже не подозревала бы, что проводится оно, мягко выражаясь, пальцем в небо…
Вот так бесславно и бездарно закончились хождения Ирины по врачам. Некоторое время она переживала по этому поводу, а потом смирилась и как-то успокоилась. Через некоторое время, когда ей понадобилось получить в районной консультации какую-то справку, она взяла с собой эту самую выписку. Адели Ибрагимовны уже не было, вместо нее сидела другая докторша, но акушерка была та же самая. Докторша, полистав довольно пухлую Иринину анкету, спросила, где результаты лечения, и проводилось ли оно вообще. Ирина сказала, что обследовалась в платной консультации, и показала выписку. Докторша, пробежав глазами бумагу, удовлетворенно кивнула и попросила принести копию, чтобы вклеить её в анкету. Требуемую справку Ирина получила незамедлительно, и на этом всё и кончилось.
Дома Вадим ни о чем её не спрашивал, и сама она не заговаривала на эту тему. Альбине Викторовне на её дела было глубоко наплевать, и только бабуля Руфа как-то раз, обиняками и намеками попыталась заговорить с ней на тему о возможных наследниках рода Шацких. Ирина с холодной вежливостью ответила, что в таких условиях, в каких ей приходится жить, о детях думать бессмысленно. Бабуля Руфа с недоуменным видом вытаращилась на нее и изрекла длинную и витиеватую сентенцию о материнстве как о долге и предназначении женщины, а потом как-то неуверенно добавила, что Ирина не совсем правильно все понимает, что у нее сложился предвзятый взгляд на все, и вообще, смысл жизни — преодоление себя…
Уважение к старшим было воспитано в Ирине с раннего детства, поэтому она сдержалась — да и зачем было грубить старушке? А та, приняв молчание Ирины за согласие и приглашение к дальнейшему разговору, пустилась было в пространные рассуждения, но тут уже терпению Ирины пришел конец. Остановив бабулю Руфу, Ирина совсем уж ледяным тоном заявила, что не желает говорить на эту тему, и впредь просит ее не трогать и оставить в покое. Руфина Моисеевна осеклась, у нее сделалось какое-то странное выражение лица, но больше вопросов она не задавала.
А дальше всё покатилось с какой-то постоянно нарастающей скоростью, как снежная лавина, и Ирина, захлестнутая мощным потоком событий, и думать забыла обо всём этом…
Глава 14
Подходил к концу 1993 год. В конце ноября Вадим сообщил жене, что от кого-то из своих многочисленных друзей получил приглашение на зимний отдых в подмосковном пансионате: последняя неделя декабря и первая неделя января, встреча Нового года в лесу…
—Если у тебя есть возможность взять отпуск, мы могли бы вдвоём съездить, отдохнуть. Как ты смотришь на это?
Вадим, как всегда, не договаривал и не ставил Ирину в известность о подлинном состоянии своих дел. Работа по договорам комиссии, которые он подписал, будучи в свадебном путешествии, шла своим чередом, комиссионные исправно выплачивались, но с исчезновением Яниса Августовича латышские контракты прекратились. Московские же партнеры затеяли какую-то реорганизацию, и Вадиму было необходимо срочно перезаключать договора, а для этого нужно было ехать в Москву. Просчитав по привычке все свои шаги, он решил совместить итальянскую поездку с московской, тем более что сроки того и другого примерно совпадали, и подогнать по времени командировку в Милан ему ничего не стоило — он сам распоряжался ею. Московские деловые партнеры согласовали сроки проведения переговоров, а затем последовало приглашение провести новогодние праздники в элитном подмосковном пансионате, причем — это было оговорено особо — Вадим был приглашен вдвоем с супругой.
Московские переговоры начинались двадцать пятого декабря и должны были завершиться тридцатого, максимум тридцать первого декабря. Вадим спланировал прилететь в Москву из Милана двадцать четвертого. Оставалось только сделать так, чтобы Ирина тоже приехала в Москву — и провести маленькие зимние каникулы вместе.
Они сидели за столиком в небольшом уютном ресторанчике — было воскресенье, с утра Вадим отвез Ирину в салон красоты и уехал по каким-то своим делам, а потом зашёл за ней, ухоженной, красиво подстриженной и причёсанной, излучающей свежесть и здоровье, посадил в машину и повёз обедать. В последнее время он практически каждое воскресенье виртуозно, с большой изобретательностью находил причины, чтобы увильнуть из дому на целый день, по большей части ссылаясь на большой объем работы по концу года. Ирина догадывалась, что его тяготил семейный быт и унылое, церемонное однообразие воскресных семейных трапез. Ее саму тоскливая суета выходных в домашнем кругу угнетала чрезвычайно, а воскресные обеды давным-давно навязли в зубах. И она охотно, с удовольствием подыгрывала мужу, — если у него дела складываются так, что он вынужден работать и в выходной, то она, жена, должна делить с ним все невзгоды и составлять ему компанию, когда он вынужден обедать вне дома.
У них было несколько излюбленных мест, где можно было вкусно, хорошо поесть и приятно провести время, но в этот ресторан Ирина попала впервые. Ей понравился и элегантный интерьер, и отменная кухня — им подали изысканный салат по-гречески, мясное и сырное ассорти, прекрасно приготовленное мясо по-французски, а потом принесли десерты и кофе. И вот, как раз перед кофе, Вадим сказал Ирине, что есть возможность поехать в отпуск…
Ирина задумалась. Отпуск она могла получить в любое время: несмотря на конец года, работы было немного, министерство потихоньку сдавало свои позиции, поговаривали, что будет реорганизация, акционирование, еще какие-то новшества, а может быть, вообще всех разгонят поганой метлой и без выходного пособия. Кое-кто, не дожидаясь реорганизации, уволился сам, некоторые устраивались по совместительству в частные фирмы, сохраняя за собой основное место работы и сокращенный рабочий день, либо брали отпуска без сохранения содержания. Ирина чувствовала себя на работе очень неуютно — приходили новые люди, которые начинали задавать тон, и не всегда он был доброжелательным, ломался привычный ритм работы. Новые руководители и начальники в открытую заявляли, что устоявшиеся с советских времен экономические взаимоотношения, сами принципы ведения дел не отвечают сегодняшним реалиям. Эти молодые реформаторы были глубоко убеждены, что новое можно создать исключительно на пустом месте, для чего надо снести все старое, причем снести основательно, не оставляя и обломков. Более того, почти все они чистосердечно верили, что стоит только уничтожить, истребить советскую экономику и, как они выражались, запустить механизм рыночных отношений, как он, этот механизм, тут же все наладит — все сделается само, рынок сам отрегулирует все так, как нужно, и все пойдет путем, причем семимильными шагами. Что за зверь такой этот самый механизм рыночных отношений, что он из себя представляет, как работает, и самое главное, как его запускать, — этого никто из них толком не знал, но тем не менее все они уповали на него как на панацею, и готовы были костьми лечь, но своего добиться.
Разумеется, все они, едва умостившись на руководящей должности, стремились избавиться от старых работников — ведь им для новых побед и свершений нужны новые, молодые кадры, мыслящие по-современному. Каждый новый назначенец приводил с собой свою команду, преданную ему всецело. Члены команды, юные управленцы, словно вышли из рекламных клипов Альфа-банка — с бледными, чисто выбритыми лицами, аккуратно и стильно подстриженные и причесанные волосок к волоску, одетые в одинаковые строгие костюмы модного покроя и от хороших фирм, в однотонные сорочки, с неподражаемо завязанными галстуками, с ухоженными, даже изнеженными руками. Они с различной степенью свободы владели английским языком, гордо называли себя менеджерами, с презрением смотрели на старую гвардию и начинали с того, что требовали себе отдельный кабинет, застеленный ковром, компьютер последнего выпуска и телефон с факсом. Разумеется, на всех отдельных кабинетов не хватало, и они снисходили до кабинета на четверых, в крайнем случае, на пятерых. Столы уставлялись модными органайзерами, горизонтальными и вертикальными лотками для бумаг, и – непременно — семейными фотографиями в рамках. Каждый имел при себе пухлый ежедневник, стильно переплетенный в дорогую кожу, и старательно записывал в него все указания начальства и планы на текущий день, на месяц, на год — смотря, как разыграется фантазия. Особое значение придавалось различным сертификатам, подтверждающим, что их обладатель прослушал курсы бизнес-администрирования, менеджмента, маркетинга, ценных бумаг, финансового и управленческого учета, а также прошел столько-то часов тренингов и коучингов. Наличие сертификатов как бы подчеркивало степень причастности к небожителям, и плотные, глянцевые, покрытые замысловатыми узорами, украшенные многочисленными печатями дипломы и свидетельства в изобилии теснились на застекленных полках офисных шкафов, создавая имидж своим обладателям.
Словом, это была та категория служащих, которая носит название "офисный планктон", и Ирина подсознательно чувствовала, что никогда не сможет полноценно влиться в их стройные сплоченные ряды. Это ощущение вызывало у нее стойкий душевный дискомфорт, и она не раз и не два подумывала о смене работы, но никак не могла решиться на этот шаг — уж очень была сильна инерция привычки. Отпуск, смена обстановки, возможность отдохнуть, осмотреться, обдумать, как быть дальше, выработать и принять решение — все это пришлось ей очень по душе. И в то же время, она колебалась: как отнесется Альбина Викторовна к тому, что они устроят себе эти зимние каникулы и проведут вместе две недели? Вместе, но не под ее бдительным надзором? Зная характер свекрови, она почти наверняка могла предположить, что отрицательно…
Когда она высказала свои соображения и опасения Вадиму, тот небрежно отмахнулся:
—А, это не её дело…
—У вас в семье нет дела, которое было бы не её, — возразила Ирина, — особенно если это касается тебя. И наших с тобой отношений.
—Да? Ты так думаешь? — Вадим, судя по всему, был в недоумении. — Ну, в конце концов, мы можем ей ничего не говорить.
Поведение Вадима лишний раз дало Ирине возможность убедиться в том, что он в первую очередь думает о себе, и только потом — о ней. Но его предложение было так соблазнительно, так отвечало её собственным желаниям, что она согласилась.
Десятого декабря Вадим улетел в Италию — в командировку, а в Москву должен был прилететь двадцать четвертого. Ирина взяла билет на пятнадцатое декабря и сообщила Альбине Викторовне, что поедет в Москву — навестить брата.
Свекровь сказала с кисло-сладкой улыбкой:
—Надеюсь, твой брат будет, так сказать, рад твоему приезду.
Больше об этом не говорили, но Ирина поняла, что Альбина Викторовна недовольна. Впрочем, по отношению к ней она всегда была недовольна, и Ирина постаралась выбросить всё это из головы и перестать рефлексировать хотя бы на эту тему.
В аэропорту Домодедово Ирину встречал брат, Андрей. Он отвёз её домой и умчался на работу: год подходил к концу, и на службе у него, а он работал в банке, в управлении информатизации, дел было по горло и выше крыши. Дома была одна тётя Марианна, родная тетушка жены Андрея. Она тут же накрыла на стол и принялась кормить Ирину, а чтобы той было не скучно, составила ей компанию, потом пришёл из школы Никита, голодный, как волк, и тётя Марианна накрыла на стол заново, теперь уж за еду уселись все трое.
Тётя Марианна, не переставая, рассказывала о московском житье-бытье. Она недавно вышла на пенсию, и теперь наслаждалась жизнью: в охотку занималась домашними делами, возилась с внуками, два раза в неделю ходила в бассейн, закончила курсы кройки по методу Любакс и курсы вязания.
—Ой, Ирочка, ты себе не представляешь, как я счастлива, — говорила она, сидя за столом и попивая чай из нарядной чашки кузнецовского фарфора. — Теперь, когда я на пенсии, не надо никуда бежать, не надо давиться в этом метро, утром — на работу, вечером — с работы, не надо в перерыв по магазинам бегать, чтобы продукты купить… Правда, Андрей меня частенько на работу на машине подвозил, но это тоже не выход — где моя работа, а где — его… В последнее время и работать тяжело стало, народ-то какой… хоть и Академия наук, а так… — она обреченно махнула рукой, и тут же заулыбалась: — Зато теперь я сама себе хозяйка — что хочу — то и делаю!
—Ну, судя по всему, свободы у вас вряд ли прибавилось, с утра до ночи на кухне, — заметила Ирина.
—Есть немножко, — тётя Марианна опять улыбнулась. — Но, знаешь ли, я ведь не для чужого дяди, для своих, — она кивнула в сторону Никиты, который, навернув полную тарелку картошки с мясом, принялся за пирог с вареньем и чай. — Мне приятно готовить для детей, они так любят вкусненькое… Я ведь теперь и печь стала, вот, видишь, пирог испекла… булочки тоже всякие пеку, кексы… Дрожжевое тесто научилась делать, и какое! Отлично получается, на этих, как их, французских дрожжах. Обидно же, столько у меня кулинарных книг, а лежат без дела… Теперь достаю, читаю, что понравится — готовлю…
—Да, — закивал Никита, — бабуля такие замечательные кушанья готовит, вот на прошлой неделе зразы делала, я три котлетки сразу съел, остановиться не мог, так вкусно было!
Тётя Марианна посмотрела на него ласково, с улыбкой, как смотрят на балованного любимого ребенка.
—Понравилось — и хорошо, слава богу, если в аппетит, — сказала она. — А теперь наелся?
—Да, я сейчас пойду погуляю немножко, а потом уроки сделаю, ладно, бабуль?
—Да ладно, ладно, только смотри, далеко не уходи…
—Нет, я недалеко, мы с Денисом кататься будем, здесь, во дворе, — крикнул Никита уже из прихожей.
Тётя Марианна вышла в прихожую, о чем-то там пошепталась с ним, потом послышался звук открываемой двери, щёлкнул замок…
—Да, дети, дети…— тётя Марианна вернулась в кухню, собрала со стола тарелки, вымыла, поставила на полку сушилки. — Скоро уж Татьяна придет, Инночку из садика привёдет, посмотришь какая стала… Да, дети… Мы-то вот Никиту только недавно одного на улицу отпускать стали, до этого всё я с ним выходила, или мать, пока ещё дома сидела… Повезло ей, на работу устроилась, проблема это ведь сейчас… Да, не то, что в наше время…
Она разгладила руками фартук на животе, уселась за стол напротив Ирины, подперла рукой щеку, и взгляд у неё сделался какой-то задумчивый, туманный — как видно, современная реальность не шла ни в какое сравнение с «нашими временами».
—Да что вы, тётя Марианна, какое такое ваше время? — примирительно сказала Ирина. — Вроде всё идет к лучшему…
—Ох, Ирочка, не знаю я, что к лучшему, а что — нет… Жизнь такая пошла, что только держись. Помнишь, как там, у Мандельштама — «Мы живем, под собою не чуя страны…» Как в воду глядел. Это, правда, к сталинским временам относится, и вроде бы прошли они, а разницы особой не вижу, безвременье какое-то. Помнится, когда Горбачев к власти пришел, все обрадовались, ну как же, застой кончился, перестройка, гласность, самоуправление… Такие восторги, куда там! Сидели у нас тут, в гостях, Виталика друзья, историки, с кем он в Институте истории Академии Наук работал, обсуждали эти самые дела, и один академик, почтенный такой старец, борода седая, не буду уж фамилию называть, ни к чему это, сказал: «Ничего хорошего из перестройки не выйдет, этот комбайнер управлять страной не сможет, у него потолок — совхоз средней руки. Понтов, как молодежь говорит, много, а умишко-то не государственный, мыслит он узко. Разбазарит все и развалит, этим все кончится. Власть он не удержит, а те, кто после него, узурпаторы, растащат и продадут страну. Вот попомните мои слова». Стали они спорить, исторические параллели проводить, ученые все-таки, а он на своем стоит — развалит он страну, разнесет все до шпента и приведет к полному краху...
И ведь как в воду глядел! Так оно и вышло! Хоть и референдум провели за сохранение Союза, и большинство было за, а этим на все наплевать, народ они ни в грош не ставят, решили всё по-своему. Такая страна была — и нету ее. И не знаешь, что дальше будет, то ли гражданская война, то ли еще что… Вот тоже, у нас-то, когда осенью заварушка эта началась… Ужас, что творилось, ты и представить себе не сможешь, ведь в самом центре Москвы стрельба была, война настоящая… Татьяна-то Никитку две недели в школу не пускала…
—А действительно, что всё-таки было, толком объясните вы мне, — сказала Ирина. — Мы же только по телевизору всё смотрели, да и то…
—Эх, Ирочка, милая, телевизор-то, он того…— тётя Марианна грустно покачала головой. — Виталик мой покойный, он же всё-таки, как-никак, историк, доктор исторических наук, член-корр, так вот он всегда говорил, что история — наука партийная, и продажная она, как последняя девка… Ведь для того, чтобы любое событие в жизни страны осветить, большие умы, идеологи эти, думают, как это сделать, да как преподнести, чтобы, значит, власти это было на пользу. Особенно события такого рода… Ведь подумай, это же не случайные стычки, это борьба за власть в самом открытом и самом неприглядном, даже непотребном виде… Ну и соответственно, меры каждый принимал те, которые считал нужными, а уж потом думали, во что это выльется, если вообще думали. Теперь вот спорят все, была команда стрелять или нет... Одни говорят, что была, а другие — что вроде как и нет, не было такого, они сами, мол… Вранье всё это, военные без приказа стрелять не будут, да еще по своим… Я-то знаю, что говорю, сосед наш по площадке, генерал отставной, все события нам откомментировал. В Минобороне служил, а потом в Академии Генштаба преподавал — повидал всякого, много чего рассказывал мне тут за чашкой чая. Да и потом… Знаешь, люди ведь тоже ничего не поняли сначала, что творится… Вон, у Тани на работе, сотрудницы одной муж, офицер в отставке, "афганец", когда противостояние-то это только началось, пошёл на защиту Белого дома… Уж как она его просила-молила, не ходи, мол, что они тебе, зачем ты… Нет, говорит, пойду — и все, это мой долг, там Руцкой, он в Афгане с нами под огнём душманским насмерть стоял… Меня, мол, говорит, учили, есть такая профессия — Родину защищать… Ну, и ушёл… И всё…
—Что — всё?
—Сгинул, погиб ни за что — вот что… Она его потом искала, искала, еле нашла, а в каком виде — не спрашивай… Хоронила сама, хорошо хоть, девчонки на работе помогли, деньги собрали, скинулись, а теперь и пенсию на детей добиться не может… Завертели дело: участие в антиправительственном мятеже… А двое детей осталось, кто их поднимать будет?Старший-то у них почти нашему Никитке ровесник, а меньшую дочку уж после того, как из Афганки вернулся, родили, три годочка всего… Вот и прикинь, каково ей-то, матери, без мужа… А уж любила она его… душа в душу жили. Так что, Ирочка, все эти дела народу, по большому счету, боком выходят. Как говорится, паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат. Родину, конечно, защищать надо, я не спорю, но здесь выходит, что Родина-то у всех разная… И не Родину они защищают, а за власть борются, а это разные вещи… И Родина, она здесь, получается, кому мать, а кому хуже мачехи. Когда Сережа погиб, Танечкин-то отец, Лизе пенсию назначили на Таню, и очень даже приличную, он же пограничник был, начальник заставы, погиб при исполнении, на защите государственной границы, от китайской пули. Шестьдесят девятый год это был, тогда на границе с Китаем частенько перестрелки были, столкновения, ты-то вот не знаешь, наверное, а тогда с китайцами большие нелады были. На Даманском тогда тоже было дело — китайцы прорвались. Их, конечно, разнесли по кочкам, но и пограничников наших погибло немало. Сережа на китайской границе служил, под Читой. Лиза, конечно, с ним, на заставе… В школе она преподавала, а Танюшка уже и в школу пошла, она ведь шестьдесят первого года, восемь лет ей тогда было. Ну вот, Сережа поехал с каким-то проверяющим из штаба округа. На «газике» они выехали, бог его знает, что такое им там проверять надо было, но подъехали очень близко к границе… Ну, и обстреляли их с той стороны… Шофера ранило сильно, но сумел все-таки парень дотянуть до заставы, свой же был, сержант, весной демобилизоваться должен был. Проверяющего этого ранило, контузило — еле жив остался, спасло его то, что у «газика» лобовое стекло не цельное, а вдоль разделено металлической рамкой, вот от нее пули отрикошетили, вскользь прошло, по касательной… А Сережу — сразу насмерть… Вот так и погиб — при исполнении служебных обязанностей. Да только тогда жизнь была другая, идеалы другие, и цена за жизнь человеческую тоже была совсем другая. Хотя, если посмотреть, жизнь-то человеческая, она-то ведь бесценна… А сейчас — посмотри-ка, такого бандитизма и после войны не было, ведь крушат все подряд, банды эти в открытую по городу разъезжают, милиции до них дела нет, да и не в состоянии они справиться с таким беспределом. Ездят на джипах, охрана вооруженная с ними, целые кортежи, и не поймешь, кто — то ли бизнесмены крутые, то ли воры в законе. Да, собственно, что те, что эти — разницы нет, мало чем одни от других отличаются. А правительству — тем более наплевать, у них дела поважнее, они власть делят, страну на куски растаскивают. Ведь власть — это, прежде всего, деньги. Коммунистов вот только ленивый не хает, а они, как посмотришь, все-таки меру знали, и совести побольше имели, чем эти все младореформаторы. Этим что́ — до власти дорваться и хапать, хапать, хапать… Я уж не говорю о том, как из Германии уходили, тут прямое предательство Горбачева. Ни стыда, ни совести, что со страной делают, и при этом все про рыночную экономику толкуют — она-де страну из застоя выведет. Ну да, идеологически можно подвести любую базу, придумать можно и научно обосновать все, что угодно, но конечный итог всегда один — власть и деньги. Потому что власть — это верный способ получить доступ к деньгам. А как уж с ними поступить, как распорядиться — умножать или делить, потратить на себя, любимых, или пустить на развитие страны, на социальные нужды — это будут решать те, кто до власти дорвался. Ведь неспроста же они затеяли все это дело — смену власти. Забрать власть, самим взяться за управление, а попутно разрушить все, что годами строилось. А как уж они управляют, видно невооруженным глазом — все под себя. Воровской общак какой-то… А мы, простой народ — мы не нужны никому, на нас им положить с прибором…
Ирина слушала ее рассуждения — и грустные мысли приходили в голову, ей вспоминались ее утраты, думалось о своей жизни, в которой не так-то много радостей…
Звонок в дверь прервал беседу — пришла Таня с дочкой, следом прибежал со двора весь вывалянный в снегу Никита, с порога крича, что хочет есть. Марианна тут же засуетилась, захлопотала. Ирина, расцеловавшись с невесткой, подхватила на руки племянницу, стала доставать подарки, которые привезла для неё, словом, сразу стало шумно и весело, и грустным мыслям уже не было места.
Вскоре пришел и Андрей — с пакетами, набитыми деликатесами, с тортом в нарядной коробке… Дети кинулись к нему, повисли на шее… Ирина смотрела на это домашнее веселье и невольно вспоминала, что так же шумно и весело было у них дома, когда отец прилетал из московского рейса… Теплая, дружелюбная обстановка в доме брата была ей очень по душе, она была счастлива в этом семейном кругу…
Стол накрыли в зале, тётя Марианна ради такого случая вынула из серванта фамильный сервиз — темно-синий, с узорными краями, обведенными золотом. Таня помогала ей накрывать на стол — серебряные столовые приборы, хрустальные фужеры для вина, тонкие нарядные стаканы для минеральной воды. Увидев красиво накрытый стол, маленькая Инночка захлопала в ладоши:
—Ура, у нас будет праздник! Как хорошо, что тётя Ира приехала!
—Ну, вот видишь, Ирочка, ты нам праздник привезла, — широко улыбаясь, сказал Андрей, — есть повод для веселья. Да только, сдается мне, сама ты что-то не очень весёлая. Или я ошибаюсь?
—Знаешь, давай потом об этом поговорим, — сказала Ирина.
Ей не хотелось именно сейчас делиться с братом своими проблемами. Да и потом, наслушавшись рассказов тёти Марианны, она невольно пришла к выводу, что её домашние неурядицы — такая мелочь по сравнению с теми событиями, что происходят здесь, в Москве, что и говорить-то о них не стоит.
В семье брата, среди своих, в доброжелательной и приятной обстановке, Ирина словно оттаяла душой. Тоскливые мысли разлетелись, как дым, ушли на задний план, и она повеселела, заулыбалась.
Дети после ужина перебрались на диван — рассматривать подарки. Взрослые сидели за столом, разговаривали. Андрей настойчиво расспрашивал Ирину о жизни — он не забыл о её словах «поговорим потом», и внутренним чутьем уловил, что она, что называется, не в настроении.
Сначала Ирина не хотела рассказывать брату подробности своей жизни в семье мужа, ей казалось, что это очень личное, и делиться с ним своими неурядицами ей было неловко и неудобно, в конце концов, ее замуж никто не гнал. Зато рассказала, какие проблемы у нее на работе.
— Да-а, — это тяжко, — подтвердил Андрей. — Когда начинаются вот такие фокусы, все эти подковерные игры, подсиживания, подкапывания, хуже нет, это последнее дело… Ну, у нас здесь тоже есть свои нюансы… Впрочем, вот, Татьяна нашла работу…
—Точнее, ты нашел, — усмехнулась Таня.
—Ну, и так можно сказать…
Татьяна работала программистом в фирме, разрабатывающей программное обеспечение, зарплата у нее была очень приличная, и, что самое главное, платили без задержек, своевременно. Устроил ее туда действительно Андрей — фирма делала какие-то заказы для банка, где он служил. Но, как поняла Ирина, Татьяне там не очень нравилось — не устраивал коллектив.
—Знаешь, Ирочка, когда я пришла работать после института, по распределению, опыта у меня никакого не было, можно сказать, ничего я не умела, но мне очень хотелось всему научиться, и ведь со мной занимались, учили, терпеливо, старательно… Словом, мне было так комфортно на работе, что я туда бегом бежала, Андрей даже ревновал…
—Да уж, — усмехнулся Андрей.
—Представляешь, даже на ВЦ к нам приходил, смотрел, что у нас там, и как, — засмеялась Таня. — Ну, он быстро понял, что мне просто работа интересна. У нас было весело, коллектив молодежный, все были так доброжелательны друг к другу… А здесь — народу немного, но все какие-то такие замкнутые, никто ни с кем разговаривать не хочет… И даже не в этом дело, ладно… Вопрос в том, что они по большей части друг друга ненавидят, понимаешь… Смотрят друг на друга волком, стараются узнать, кто сколько получает, свою работу друг от друга прячут… Боятся, как бы кто-нибудь не подсмотрел, не разузнал… Друг друга стараются подсидеть... Словом, обстановка не очень-то…
—А ты что думаешь, у нас в банке лучше? — вздохнул Андрей. — Вот я — начальник департамента информатизации, у меня восемь человек в подчинении… Двое из них — балласт, один — позвоночник, еле-еле работает, но хоть работает, а вторая — подружка одного там… словом, нужного человека, так эта вообще ничего не делает, делать не умеет, и главное — не хочет, целыми днями только по телефону болтает, кофе пьет да ногти красит… А зарплата у них, у этой сладкой парочки, не меньше, чем у остальных, кто работает нормально и тянет… Конечно, остальные недовольны. А что я могу сделать? Уволить нельзя, скорее самого меня уволят, если я заикнусь об этом. Говорить этим бездельникам что-то — бесполезно, они знают, что за своими покровителями — как за каменной стеной, еще и посмеиваются чуть ли не в глаза. Вот и думай, как быть, что лучше…
—Да, в последнее время всё стало как-то не так, — сказала Ирина задумчиво. — Кто-то работает, а кто-то непонятно чем занимается, и при этом на хорошем счету у руководства… Как-то так всё переворачивается… с ног на голову… В общем, не знаю, что делать… И дома тоже…
Она осеклась и умолкла. Но Андрей, похоже, не заметил этого, он сидел, задумавшись, что-то соображая. Потом поднял голову:
—Ну, вот что, сестренка, в твоем положении лучший выход — сменить работу.
—Что? — не поняла Ирина.
—Сменить работу, — повторил Андрей, — причем кардинально. Уйти из министерства, устроиться в фирму какую-нибудь… Ты с Вадимом своим про это не говорила?
—Нет, не говорила. Я не думаю, что он воспринял бы с энтузиазмом такую идею. Да и вообще…
—Что — вообще?
—Даже если я сменю работу, это не решит всех проблем. Живем мы у родителей мужа, ко мне он переезжать категорически отказывается, говорит, именно потому, что квартира моя… А мне иной раз и домой-то идти не хочется. С сентября нам установили сокращенный рабочий день, так я с работы к себе домой уходила, а вечером — к мужу, он и не понял ничего. Надоело это всё до ужаса. Не ко двору я им пришлась, свекровь меня ненавидит… отсюда все неприятности.
—Ну, какие неприятности? Скандалы постоянные? А муж как к тебе относится?
—Да муж-то ничего относится, терпимо. Но не защитник он мне, понимаешь? Не то чтобы скандалы, но постоянные придирки, всё ей не нравится, ко всему она цепляется, всё ей не то и не так. Прессинг постоянный. В общем, ненавидит она меня. Собственно, будь на моем месте другая — было бы то же самое, я думаю. И чувствую я себя у них… дискомфортно.
—Ну, раз такое дело… может, тебе сюда переехать?
—Куда — сюда? В Москву, что ли?
—Ну да. С работой здесь тоже не ахти, но что-нибудь придумаем. Не будет же всё это долго тянуться.
—Что ты имеешь в виду под словом «всё»? — заинтересовалась Таня.
—Ну, вот это вот все, что сейчас творится, — он развел руками, как бы охватывая что-то объемное, и одновременно кивнул на телевизор, почти неслышно бормотавший в углу. По телевизору показывали Чубайса.
— Знаешь ли, дорогой, мне кажется, то, что ты подразумеваешь, не только никогда не кончится, но и ещё больше усугубится, — сказала Таня, зябко передернув плечами.
—Как ты себе мыслишь переезд? — удивилась, в свою очередь, Ирина. — Я все-таки замужем… И потом, где я буду жить?
—Здесь, — в один голос ответили Татьяна и Андрей.
—Но…
—Я не говорю — завтра, — примирительно сказал Андрей. — Но в перспективе — подумай. И то, что ты замужем, тебе не помеха. У нас уйма народу ездит работать за границу, и ничего, всё нормально. И кстати, я тут подал на грин-карту. Оно хоть и лотерея, но бывает, что люди и выигрывают... Да, между прочим, а твой муж, куда он поехал и когда прилетает? И что вы дальше собираетесь делать?
—Поехал он в Италию, в Милан. Двадцать четвертого должен прилететь в Москву, насколько мне известно. А дальше…
Ирина рассказала о планах встречи Нового года. Татьяна с мужем переглянулись.
—Что ж, неплохо, — одобрительно сказала Таня. — Новый год в подмосковном пансионате — это круто! А что он думает о собственной отдельной квартире, раз уж твоя его не устраивает?
—Вот об этом он, как раз, ничего не думает, — с горечью сказала Ирина. — И слышать не хочет.
—А ты ему об этом говорила?
—И не раз. Только, похоже, собственную отдельную квартиру он по каким-то таинственным причинам иметь не хочет. Я не могу понять, в чем тут дело, но он будто привязан к матери. Она имеет на него очень сильное влияние, хотя, казалось бы, в его возрасте пора бы и стать самостоятельным. Во всем, что касается работы, бизнеса, он весь из себя крутой — дальше некуда. А здесь — с точностью до наоборот. Как загипнотизированный, право слово... А я — я вижу, что я там не ко двору…
—Ну, вот видишь, тем более, — с энтузиазмом воскликнула Таня. — Тем более надо подумать, стоит ли продолжать такую жизнь. Ты вот не замечаешь сама, а я вижу — ты похудела.
—Вряд ли. Вес у меня прежний, — возразила Ирина. — А то, что вы предлагаете… Ведь это — развестись с ним?..
—Да не обязательно!.. Просто уедешь, и все. Для начала, скажем, на полгода, а там посмотрим… даже если и развестись — ну а что здесь такого?
—Ну, как-то так, - протянула Ирина неуверенно. - Не знаю… Вы хотя бы родня тёте Марианне, а я кто?
—А ты родня нам, — уверенно ответила Татьяна.
Но Ирина не разделяла ее оптимизма. Она никак не могла прижиться в доме мужа, и теперь ее пугала любая перемена. По крайней мере там, в Ташкенте, у неё была квартира, своё собственное жилище, принадлежавшее лично ей, жилище, куда она всегда могла прийти, которым она располагала полностью. А здесь?..
Тётя Марианна приходилась родной тётей Татьяне, она была старшая сестра её матери. Марианна и Лиза Поляковы выросли в интеллигентной семье: отец, Сергей Петрович Поляков, служил главным инженером в проектном институте, мать, Мария Дмитриевна, работала учителем русского языка и литературы в школе. По тогдашним меркам, семья жила хорошо — Сергей Петрович по должности получал большую зарплату, а потом, после защиты кандидатской диссертации, еще и надбавку за степень, так что Мария Дмитриевна могла бы и не работать, но она не мыслила себя без школы, без своих учеников, без преподавания «великого и могучего» русского языка, и, надо сказать, учителем она была прекрасным. Поляковы жили недалеко от центра города, в так называемом жактовском доме, в большом общем дворе, где кроме них проживало ещё восемь семей. Их дом размещался в глубине двора и стоял особняком, за домом имелся маленький отдельный садик, где росли розы роскошного сорта «президент», и виноград «дамский пальчик», на редкость крупный и сладкий. В доме было три больших комнаты с высокими потолками и высокими, узкими окнами, большая квадратная кухня и застекленная терраса, летом вся увитая плющом, вьюнами, усыпанными крупными «граммофончиками» белого, лилового и василькового цвета, и «мышиным горошком», обильно цветущим лиловыми гроздьями со специфическим запахом, от которого, видимо, и пошло название этого растения. На террасе висели настенные часы «Павел Буре» с маятником, в резном деревянном футляре, отбивавшие четверти и целые часы. Глубокий полнозвучный бой часов разносился по всему двору, особенно летом, когда бывали открыты все окна, и в соседском обиходе часы получили название «поляковские куранты». Сергей Петрович заводил часы самолично, раз в две недели, сам за ними ухаживал, смазывал и подстраивал, когда это требовалось. Поразительно, но в тот день, когда он умер, часы остановились. Мария Дмитриевна, убежденная атеистка, не признававшая никаких суеверий, была так фраппирована этим фактом, что отказалась нести часы в ремонт, и они целый год висели на стене в бездействии, молчаливые, строгие — как напоминание о свершившемся, пока, наконец, Марианна не решилась обратиться к часовщику. После ремонта часы водрузили на их обычное место, но бой отключили — все-таки в атеистической душе Марии Дмитриевны что-то сдвинулось, и она категорически отказалась слушать часовой перезвон.
Марианна закончила библиотечный факультет Пединститута, и по распределению попала на работу в библиотеку Академии наук.
Лиза пошла по стопам матери — поступила на факультет русской филологии университета. На четвёртом курсе она вышла замуж за Сергея Звягинцева — молодого лейтенанта, выпускника пограничного училища, и получив диплом, уехала с ним к месту службы — в Туркмению. Через три года Сергея перевели на Камчатку, потом — под Читу, на китайскую границу. В 1969 году капитан Сергей Звягинцев погиб при исполнении служебных обязанностей, а Лиза с дочкой вернулась к матери, в Ташкент, в родительский дом, благополучно переживший землетрясение, отремонтированный, обновленный и казавшийся ей особенно уютным после спартанской простоты жилья на заставе.
Марианна жила с матерью и продолжала работать в библиотеке Академии Наук, теперь она была заведующей иностранным отделом, но личная жизнь у неё как-то не складывалась: за кого попало выходить, лишь бы «сходить замуж», она не хотела, а мужа по сердцу не находилось. Мария Дмитриевна очень переживала по этому поводу, но у неё хватало такта не высказывать дочери своих переживаний. Марианна же отнюдь не тяготилась своим незамужним состоянием — она не замыкалась в себе, не обижалась на весь белый свет и не искала приключений, а просто жила, радуясь жизни, всегда веселая, доброжелательная, уравновешенная.
В конце концов, и ей улыбнулось счастье. В апреле 1973 года из Москвы, из Института Истории Академии Наук СССР приехала по обмену опытом делегация, в составе которой был молодой — всего-то сорок два года — доктор наук Виталий Сергеевич Руднёв. Приезжий доктор наук много работал в библиотеке, а литературу подбирала ему Марианна, и как-то так получилось, что у них нашлись точки соприкосновения, общие интересы и взгляды. Виталий Сергеевич попросил показать ему город, и Марианна охотно согласилась быть его гидом. После прогулки по городу они сходили в театр Навои — на оперу «Чио-Чио-Сан». Московский гость был в восторге и от спектакля, и от интерьеров фойе театра, и от своей милой спутницы. Как раз в это время в Ташкенте проходили гастроли Московского театра Сатиры, он накупил билетов на все спектакли и несколько смущенно сообщил Марианне, что хотел бы, чтобы она его сопровождала, а еще ему очень хотелось бы посмотреть знаменитый спектакль «Трамвай «Желание» в театре Горького...
Очень скоро их прогулки по вечернему Ташкенту приобрели определенное направление, приятное для обоих. Виталий Сергеевич, как оказалось, уже почти два года вдовел, и милая, приятная, очень скромная и очаровательно женственная Марианна как-то незаметно и естественно вошла в его помыслы. Перед отъездом Виталий Сергеевич сделал Марианне предложение руки и сердца, она ответила согласием, в августе отбыла в Москву, к будущему мужу, а в конце сентября сыграли скромную свадьбу, и в просторной «академической» квартире, оставшейся Руднёву от покойной жены, появилась новая хозяйка.
Марианна сразу же устроилась на работу — тоже в библиотеку Академии Наук, но уже союзной. Места заведующей отделом для неё не нашлось, так что начала она работать в Москве на скромной должности библиотекаря. Впрочем, это её особенно не огорчало — она вся погрузилась в семейную жизнь, и совсем не задумывалась о карьере. Она охотно и умело помогала мужу в научной работе — делала переводы с английского, перепечатывала его рукописи для «Византийского временника» и других изданий, где он печатался, подбирала для него литературу, делала выписки… При этом она прекрасно вела дом, содержала в чистоте квартиру, замечательно готовила и искусно завязывала галстуки мужу — сам он до конца жизни так и не научился это делать самостоятельно.
Детей у Руднёвых не было, но они охотно принимали у себя племянницу Танечку, а когда племянница вышла замуж — и её мужа, Андрея. А после смерти Лизы в 1985 году Марианна настояла, чтобы молодые переехали в Москву и поселились с ними.
—Кто его знает, как дело повернется, — говорила она, — всё в жизни так сложно, и чем дальше, тем сложнее… Пока вы молодые, переезжайте к нам, в Москву, и устроиться легче будет, и привыкнуть быстрее, и у Никитки больше перспектив будет, и нам с вами всё веселее…
Виталий Сергеевич полностью был согласен с женой. Молодым выделили две комнаты — спальню и детскую для Никиты, и тихая, мрачноватая квартира ожила, наполнилась веселым шумом и детским смехом.
Вот так и получилось, что брат Ирины стал москвичом. За восемь лет, прожитых в столице, он привык, обжился и стал совершенно своим для Марианны, но Ирина вовсе не считала, что может так же спокойно переехать и войти в семью брата.
Тётя Марианна вроде бы и не прислушивалась к их разговору, но, судя по всему, суть уловила, и чувства Ирины поняла гораздо лучше, чем Андрей.
Она приготовила постель Ирине в кабинете, и, поправляя подушки, сказала:
—Ты ложись-ка, отдыхай, выспись. Утро вечера мудренее. Есть случаи, когда надо всё делать быстро, а есть — когда не вредно и подождать. И прежде чем на что-то решаться, обдумать всесторонне… По живому резать — оно ещё никому пользы не приносило…
Ирина благодарно кивнула, говорить ей совсем не хотелось, а больше всего хотелось остаться одной — насыщенный событиями день совсем её вымотал, да и вообще в последнее время она чувствовала себя опустошённой и очень усталой.
Дверь за Марианной закрылась с приятным щелчком. Ирине казалось, что стоит лечь — и она мгновенно уснёт, но на деле всё оказалось не так. Из головы не шли разговоры за ужином, то и дело вспоминались Марианнины рассказы о недавних московских событиях, и вдруг всплыло перед внутренним взором лицо свекрови с поджатыми губами и кислой кривой улыбкой, больше похожей на гримасу…
Чувствуя, что надо немножко успокоиться, Ирина встала, прошлась по кабинету, отодвинула плотную коричневую штору, выглянула в окно — внизу, по ярко освещенной улице, изредка проносились автомобили.
В углах кабинета сгустились тени, в полумраке смутно виднелись высокие, под потолок, книжные шкафы, за стеклянными дверцами таинственно и солидно мерцали массивными переплетами книги. «Сталинская» настольная лампа с абажуром матового зеленого стекла отбрасывала круг света на письменный стол и массивный чернильный прибор настоящего уральского малахита, отделанный потемневшей от времени бронзой.
Ирина обошла стол, уселась в черное кожаное кресло с деревянными подлокотниками, оказавшееся неожиданно мягким и удобным, и окинула взглядом просторный стол, крытый тёмно-зеленым сукном. Справа, на небольшой, хорошо отполированной тумбочке помещался старомодный черный телефон с диском и матерчатым шнуром, соединяющим трубку с аппаратом, слева, на задвинутом в самый угол столике стояла ещё более старомодная пишущая машинка с круглыми клавишами и надписью «Remington» на кожухе.
Ирина покачала пальцем массивное пресс-папье, приподняла бронзовую крышечку, прикрывающую пустую чернильницу, огладила пальцами стаканчик для карандашей, выточенный, должно быть, из цельного куска малахита, ощутила его холодную каменную твердость… Время как будто застыло в этом кабинете, сгустилось над столом, и у неё появилось странное чувство, как будто она проваливается в прошлое, ей даже померещился сам хозяин кабинета, как будто бы он, сидя в этом кресле, пишет перьевой ручкой, то и дело окуная её в чернильницу, а потом неторопливо прикладывает к написанному пресс-папье… Ирина тряхнула головой, и наваждение исчезло, остался только слабый отголосок, легкий, тающий...
Она осторожно потянула за точеную деревянную ручку на ящике стола, и ящик, к её удивлению, мягко и совершенно бесшумно выдвинулся. На дне ящика лежал чёрный кожаный бювар, слегка потертый на углах, пластиковый футляр с разноцветными фломастерами и большая ярко-розовая стиральная резинка. Ирина задвинула ящик, выбралась из-за стола и, неслышно ступая по мягким ковровым дорожкам, почти полностью закрывающим паркет, прошлась по кабинету, рассматривая старые фотографии в рамках, развешанные над диваном. Потом обернулась — и в глаза ей бросился портрет, висевший в простенке между окон. Удивляясь, почему не обратила на него внимания сразу, она подошла к портрету ближе, потом отошла несколько назад, выбирая точку, с которой удобнее всего было смотреть. На портрете был изображён пожилой мужчина с властным, тяжёлым взглядом; короткие седые усы и глубокие носогубные складки подчёркивали сухое, презрительное выражение лица, тонкие губы были плотно сжаты. Он сидел за столом, положив руки со сцепленными пальцами, худыми и суховатыми, перед собой, за спиной — книжные шкафы, набитые книгами… о, да ведь это те самые шкафы, что стоят у стены за креслом! Должно быть, этот старик и есть неведомый хозяин кабинета…
Ирина сдвинулась на несколько шагов влево, и ей показалось, что старик на портрете следит за ней, она переместилась вправо, и точно, зрачки холодных серых глаз смотрели на неё, не отрываясь. Она уже не помнила, где, в каком из многочисленных дворцов Ленинграда видела картину с похожим эффектом — из любой точки комнаты казалось, что глаза человека с портрета смотрят на зрителя. Заинтересованная, она подошла к портрету вплотную и в правом углу, в самом низу, высмотрела подпись художника, что-то вроде «Яро» и витиеватая «Д», впрочем, не совсем разборчиво. Она подумала, что надо бы расспросить Марианну, чей это портрет, и кто художник, а пока, отступив назад на пару шагов, ещё раз всмотрелась в полотно. Старик на портрете определённо ей не нравился, но было в нем что-то такое, что притягивало и заставляло смотреть на него. Она перевела взгляд на руки, покойно лежавшие на столе, и вздрогнула — ей вдруг показалось, что старик моргнул.
Не отводя глаз от портрета, Ирина попятилась и уселась на диван, застеленный тётей Марианной. Нет, конечно, как может изображение на портрете двигаться? Ей просто померещилось в неясном свете настольной лампы… Но всё же, вид у этого старика какой-то зловещий, и висит портрет, ну надо же, прямо напротив дивана!
Перед столом стояли два стула, повернутых друг к другу, ещё два стула стояли прямо под портретом. Ирина соскочила на пол, перетащила стулья к дивану и поставила их в ряд, потом накинула на спинки покрывало. Теперь, если лежать на диване, лица старика видно не было, в поле зрения оставались только верхний край портрета и широкая тёмно-коричневая резная рама.
Отгородившись таким образом от неприятного портрета, Ирина улеглась, но и теперь сна не было ни в одном глазу. Она снова встала, в который уже раз, и прошлась вдоль шкафов, выискивая, что бы такое почитать, чтобы успокоиться и наконец-то уснуть. Заметив подписное издание Гоголя, она вытащила наугад один том и улеглась с ним на свой диван. «Вечер накануне Ивана Купала» и «Страшную месть» она пропустила (эти вещи ей никогда не нравились), и начала читать «Майскую ночь». Певучий язык Гоголя, его волшебные образы постепенно захватили ее, она проглатывала страницу за страницей, и вскоре очутилась между сном и явью — ей стало казаться, что не Левко, а она сама бродит по улицам украинского селения, сидит на высоком берегу старинного пруда, глядя в черную стоячую воду… Она как наяву видела белые стены хат, освещенные призрачным зеленоватым светом месяца, вишнёвые деревья за низкими оградами палисадов, камыш и осоку в воде у самого берега пруда… Внезапно на берегу появился старик с портрета, одетый в чёрное, высокий и тонкий. Он бесшумно, плавно приблизился к ней, посмотрел сурово, поднял руку и погрозил тонким, сухим пальцем. Ирина хотела спросить у него, что он здесь делает, но язык у неё прилип к гортани, губы онемели, и она не могла произнести ни слова. А старик повернулся, указывая куда-то вбок, и там открылся узкий коридор, пустой и слабо освещённый. Ирина чуть не бегом устремилась туда, торопясь убежать от страшного старика, пробежала несколько поворотов и выскочила на свет — большое открытое пространство было залито ровным, неярким, очень приятным сиянием, здесь было тепло и как-то очень комфортно, век бы отсюда не уходила. Оглядевшись, она поняла, что стоит посреди луга, поросшего низкой плотной травой, и стоять на этом травяном покрове ей понравилось. Она сделала несколько шагов, и вдруг почувствовала, что здесь она не одна, обернулась и увидела неясную, словно выступающую из дымки, мужскую фигуру. Незнакомец шагнул к ней, она вгляделась в его лицо, пытаясь рассмотреть, и вдруг, словно оступившись, полетела куда-то вниз, сильно вздрогнула и проснулась.
Настольная лампа под зелёным стеклянным абажуром освещала письменный стол. В кабинете царил полумрак. Томик Гоголя валялся на полу. Часы показывали половину второго. Ирина встала, выключила лампу, осторожно пробралась на свой диван и улеглась снова. Теперь уже она уснула почти мгновенно, и спала безо всяких сновидений.
Глава 15
На завтрак Марианна нажарила блинчики — тонкие, как бумага, румяные и очень вкусные. Как оказалось, сама она ещё не завтракала, и теперь уселась пить кофе вместе с Ириной.
—Не люблю я этот растворимый, — Марианна налила кофе из большого эмалированного кофейника, — оно, конечно, быстро, вкус у него свой, и всё такое, но я себе всегда варю настоящий кофе, свежесмолотый, в кофейнике, как в старые добрые времена… Виталик мой покойный тоже растворимый кофе не любил, он и привёз кофейник этот, из Праги, между прочим… Чехи без кофе ни утром за стол не садятся, ни спать не ложатся, это у них прямо-таки национальный напиток…
—Да? — удивилась Ирина. — А я думала — пиво.
—Ну, пиво, — это само собой. Да ведь на завтрак-то пиво пить не будешь… А ты что же ничего не ешь? — Она заботливо придвинула Ирине масло в фарфоровой маслёнке, джем, пластиковую упаковку с густой сметаной. — Ну-ка, давай, намазывай на блины…
Завтракая (кофе действительно был отменный, а блинчики со сметаной — объедение), Ирина завела разговор о портрете. Марианна внимательно, без улыбки выслушала её и согласно кивнула.
—Да, есть в нём что-то такое… непонятное и неприятное… Это, между прочим, Дмитрий Марцинковский, профессор медицины…
—А чего же его портрет у вас висит?
—Эта квартира когда-то ему принадлежала, первой жене мужа моего покойного отцом приходился… Она в семье младшая была, Юлия её звали, а до неё ещё пятеро братьев и сестёр…И вот поверишь ли, никто из них до сорока лет не дожил, так и получилось, как предсказывали…
—Предсказывали? Ох, как интересно! Кто предсказывал? И откуда вы знаете? Тетя Марианна, расскажите…
Ирина обожала слушать, как рассказывает Марианна. Годы работы в библиотеке Академии Наук наложили свой отпечаток на её манеру речи — она говорила очень плавно, неторопливо, распространёнными законченными предложениями, и в то же время точно излагала суть, не сбиваясь с темы разговора.
…Дмитрий Игнатьевич Марцинковский происходил из хотя и обедневшего, но все же дворянского семейства. Отец его, Игнатий Львович Марцинковский, служил по почтовому ведомству, в Петербург был переведен по службе из Польши. Ему было уже за сорок, когда он женился на дочери своего же сослуживца, Ивана Сергеевича Ивернева, восемнадцатилетней Сонечке. Сонечка Ивернева была очень хорошенькая, хозяйственная девушка, в приданое мужу она принесла дом на Васильевском острове— небольшой двухэтажный флигель. Домик этот имел первый этаж каменный, второй — деревянный, а улица, где он располагался, была довольно захолустная, вдали от блеска и роскоши центра. Молодые поселились во втором этаже, старик Ивернев продолжал жить с ними, но и двух лет не протянул после замужества дочери — умер.
У Марцинковских родился сын — Митенька, оба родителя души в нем не чаяли, и первейшим своим долгом считали дать отпрыску хорошее образование. Митенька в положенное время поступил в гимназию, а потом в Императорскую медико-хирургическую академию. Едва закончил он первый курс, как Игнатий Львович умер. Жалованье он получал весьма приличное, не только хватало содержать семью, но и оставалось кое-что отложить, да и пенсию вдове назначили достаточную, так что Митенька учебы не бросил. Через некоторое время, по прошествии года или полутора, Софья Ивановна завела свое дело — открыла модную мастерскую. Она всегда хорошо шила, вкус у нее был прекрасный, и очень скоро мастерская стала известна в округе. Три швеи были заняты шитьем, а сама Софья Ивановна занималась с заказчицами, кроила и делала примерки. Разумеется, ее клиентура не выходила за пределы околотка, и заказчицы были примерно одного с нею ранга, но все же дело пошло, и средств достаточно было и на жизнь, и на ученье Митеньки. Закончив учебу с отличием, Митенька начал работать в госпитале, хирургом, а кроме хирургии, интересовался он наукой, особенно — работами Ивана Петровича Павлова в области физиологии.
Постепенно научная работа так увлекла молодого хирурга, что он стал делить свое время между госпиталем и научными лабораториями. Несколько его исследований было опубликовано в европейских научных журналах, его деятельность высоко оценил Боткин.
В 1916 году Дмитрий Игнатьевич женился. Ему тогда было уже почти тридцать лет, а жена его, которую звали Анфиса, только что перешла порог шестнадцатилетия. Анфиса была сирота, воспитывалась у дяди, служившего врачом в госпитале, где начал свою врачебную карьеру Дмитрий Игнатьевич.
Молодые хотели было зажить собственным домом, но Софья Ивановна настояла, чтобы они поселились у нее во флигеле. Места было предостаточно, к тому же, после небольшого ремонта второй этаж разделили на две отдельные квартиры; в меньшей, трехкомнатной, поселилась Софья Ивановна, а в большей, состоящей из четырех комнат, кухни и ванной комнаты — сын с супругой. Софья Ивановна очень полюбила молодую сноху, не нарадовалась на нее, и все мечтала, как будет нянчить внуков. Но её надежды не сбылись — в самом начале октября 1917 года она сильно простудилась и умерла от воспаления лёгких, а в декабре того же года Анфиса родила первенца, мальчика, которого назвали Сергеем. Через три года семья пополнилась еще одним сыном — Алексеем.
К этому времени Дмитрий Игнатьевич полностью обратился к науке — он перешел на работу в Институт экспериментальной медицины, который с 1918 года назывался уже Государственным. Революция и революционные преобразования также наложили свой отпечаток на жизнь семьи Марцинковских — флигель перестал быть их собственностью. В первом этаже поместились какие-то советские учреждения, бывшую квартиру матери заняли под жилье, вселив туда целых три семьи — по числу комнат, а им оставили квартиру, в которой они жили с 1916 года, да и на ту периодически посягал жилищный отдел, пытаясь отобрать какую-нибудь комнату, чтобы вселить в неё очередного нуждающегося в жилье.
В 1924 году у Марцинковских родилась дочь Софья, а в 1928 — Елизавета, Лизанька, как ее всегда называли в семье.
Дмитрий Игнатьевич по-прежнему работал в ГИЭМ, вел научную работу — у него теперь была лаборатория, — а, кроме того, преподавал в Медицинском институте. В своей среде он был достаточно известным ученым, часто печатался в научных журналах, участвовал в заграничных научных конгрессах и вел активную переписку с учеными из европейских и американских университетов. Анфиса полностью занималась домом и воспитывала детей. В 1932 году в семье родился еще один сын — Михаил.
В 1934 году ВИЭМ, где продолжал работать и заниматься наукой Дмитрий Игнатьевич, был реорганизован. В Москве появился головной институт, а в Ленинграде остался филиал. Дмитрий Игнатьевич был персоной весьма заметной, и ему предложили лабораторию в головном институте, в Москве, для чего, разумеется, надо было переехать в столицу.
Переезд для семьи с пятью детьми — сложная задача, а здесь добавилось еще одно обстоятельство: дядюшка Анфисы, у которого она выросла, который воспитал ее как родную дочь, стал уже совсем стар, и с отъездом племянницы остался бы совершенно один. После долгих раздумий решили забрать с собой дядюшку и переезжать в Москву всем вместе.
Семейству Марцинковских предоставили пятикомнатную квартиру, располагавшуюся на третьем этаже нового, только что построенного дома, недалеко от Патриарших прудов. Дом был выстроен специально для научных работников, ученых — новой советской интеллигенции — и был типичным образцом сталинского зодчества тридцатых годов — помпезное здание с богатым декором фасада: рустованными стенами, лепниной, колоннами и полуколоннами, балконами и барельефами в нишах… Стены дома были очень толстые, массивные, так что двойные входные двери квартиры образовывали тамбур, паркетные полы выдержанного дуба лоснились под слоем мастики, двери и окна сверкали белой эмалевой краской. Анфиса, впервые войдя в новую квартиру, пришла в совершенный восторг — пять больших, светлых комнат; ванная с дровяной колонкой и санузел, как тогда говорили, ватерклозет, облицованы кафелем, а пол в них отделан метлахской плиткой красивого песочного цвета; просторная прихожая и коридор, три кладовки внушительных размеров (одна из кладовок, впритык к ванной, словно специально сделана для хранения запаса дров), высокие, три с половиной метра, потолки украшены лепным багетом и нарядными розетками под люстру. Но больше всего в новой квартире ей понравилась квадратная, очень светлая, с большим окном, одиннадцатиметровая кухня, смежная с маленькой комнаткой об одно окошко — судя по всему, для прислуги. Правда, прислуги в семье никогда не было — Анфиса привыкла все делать по дому сама. Так что в маленькой комнатке поселили дядюшку. Одну комнату, узкую, но длинную, в два окна, определили под кабинет, остальные — под спальни.
Дмитрий Игнатьевич в Москве сразу же с головой окунулся в работу — масштабы научной деятельности здесь были куда крупнее, чем в Ленинграде. Анфиса же целиком отдалась домашним делам, воспитанию детей и обустройству новой квартиры.
Мебель, ковры, посуду и кухонную утварь Марцинковские привезли с собой. От Софьи Ивановны остался роскошный, хорошо отполированный и украшенный тонкой резьбой гостиный гарнитур — овальный обеденный стол палисандрового дерева, дюжина стульев с мягкими, обитыми дорогой шелковой материей сиденьями и спинками, два дивана, обтянутых таким же шелком и выглядевших как два и три соединенных между собой стула и высокий массивный буфет с зеркальными стеклами.
В спальне водворился ореховый спальный гарнитур, который заказывали еще в 1916 году, к свадьбе, а мебелью для кабинета Дмитрий Игнатьевич занимался сам. Приглашенный на дом краснодеревщик обмерил все стены и простенки в кабинете и долго что-то вычислял на грубой желтой бумаге. Полмесяца спустя привезли и установили книжные шкафы с застекленными дверцами, письменный стол, крытый темно-зеленым сукном, угловой столик для телефона, специальный стол для пишущей машинки, и огромный, как катафалк, кожаный диван, занявший почти всю стену против окон. Книги в книжных шкафах Дмитрий Игнатьевич расставлял самолично, по какой-то одному ему известной системе. Шкафы запирались на ключ, открывать их и доставать книги не разрешалось никому, кроме самого хозяина, Анфиса могла только вытирать пыль и убирать в кабинете. Да она, собственно, и не интересовалась, какие такие раритеты скрываются за стеклянными узкими дверцами; к тому же, половина книг была на немецком и французском языках, которых она практически не знала.
Осенью Дмитрию Игнатьевичу присвоили вновь введенную ученую степень — доктора медицинских наук, причем присвоили, минуя предыдущую, кандидатскую степень, и без защиты диссертации — по совокупности работ. Кроме того, он возглавил какую-то новую лабораторию, и научная работа, которую он там вел, была, должно быть, очень важная — в институт и обратно его отвозил служебный автомобиль, ему часто звонили по телефону, и, разговаривая, он обязательно плотно закрывал дверь в кабинет. Иногда приходили сослуживцы Дмитрия Игнатьевича, такие же, как он, немолодые, маститые ученые, седовласые, с бородками и без, почти все в очках в золотой оправе, в добротных костюмах и крахмальных сорочках, вежливые, предупредительные, с рафинированными манерами и изысканной речью. Гости, раскланявшись с Анфисой в прихожей, сразу же проходили в кабинет, где и запирались с хозяином. Толстые стены и капитальные двери глушили любые звуки, и Анфиса не имела ни малейшего понятия, кто они такие, о чем разговор…
Она по-прежнему боготворила мужа, преклонялась перед его научным гением, и никогда не спрашивала, кто к нему приходил, куда уходит он сам, над чем работает и чем занимается в своих лабораториях. Если муж просил подать поднос с чаем и сладким — поднос сиюминутно подавался, если требовал принести что-нибудь покрепче (и соответствующую закуску) — все также появлялось моментально, как из-под земли. Анфиса не знала, что одним из частых гостей ее мужа был печальной известности Григорий Моисеевич Майрановский. И ей было совершенно невдомек, что научные работы, которыми занимался ее высокоученый супруг в тиши своих лабораторий, курировались лично всемогущим Берией…
А в конце 1936 года в семье Марцинковских произошло сразу два события — умер старый дядюшка, и родилась дочка, Юлечка. Рождение дочери едва не стоило жизни Анфисе, она долго не могла оправиться после родов, и больше у нее детей не было, чему она, втайне от супруга, была рада.
—Виталик женился на Юлии Марцинковской в 1954 году, ему тогда двадцать три года было, только-только университет закончил, истфак, а она совсем молоденькая была, на первом курсе училась, тоже исторический… И жили они здесь, вот в этой самой квартире, мать её жива ещё была… И сестра её с мужем здесь же жила.
Виталик говорил, кабинет отцовский у них сохранялся в неприкосновенности, ну, конечно, работать в нем, заниматься можно было, но что-нибудь с места тронуть — ни-ни… А портрет этот — прямо фетиш какой-то был, вдова на него чуть ли не молилась. Был такой художник, Ярославский-Демченко, его кисти произведение…
…Художник Ярославский-Демченко, известный в определённых кругах советской номенклатуры тридцатых годов и очень мало известный в художественной среде, взял себе столь звучный псевдоним из практических соображений. Ну, кому придет в голову заказывать картины у Менделя Сурица? А Ярославский-Демченко звучит… Манера письма у него была своеобразная — он не умел написать что-то своё, зато очень хорошо копировал чужое. Должно быть, он был первым художником, который начал писать портреты по фотографии, но никогда об этом не распространялся — это было его ноу-хау.
Портреты, выходившие из-под его кисти, также были своеобразны. Например: «Слушая музыку…» («Супруга начальника отдела Наркомтяжпрома тов. Коростылёва в ложе Большого театра») — полная, барственная дама в бархатном платье сидит вполоборота, положив руку, унизанную кольцами, на барьер ложи; в руке зажат веер, глаза подняты кверху. Или: «Мечты о будущем» («Сыновья начальника РОНО тов. Коврижкина на даче») — трое молодых людей в полосатых теннисках сидят вокруг садового стола, у двоих в руках модели планеров, третий склонился над своей моделью, лежащей на столе, то ли ломает, то ли собирает — непонятно. Лица у всех одухотворённо-сосредоточенные, волосы зачёсаны назад. Или ещё один шедевр: «На пороге жизни» («Дочь зав. баней №3 тов. Михайловского с подругами в саду») — на садовой скамейке сидят две девушки, полуобернувшиеся к третьей, а та, стоя у них за спиной, склонилась к ним и слегка обнимает их за плечи; все трое в белых платьях с кружевными воротничками и пышными короткими рукавами фонариком, косы перекинуты через плечо, на лицах мечтательные улыбки.
Такого рода картины Ярославский-Демченко писал десятками, используя для скорости и удобства фотографии, и его произведения пользовались преогромным спросом; номенклатурные деятели средней руки с удовольствием заказывали портреты своих домочадцев и свои собственные с тем, чтобы потом гордо-небрежно демонстрировать их гостям или просто любоваться на себя, любимых.
Марцинковский своего портрета не заказывал, это сделали его друзья в качестве подарка к пятидесятилетию. Юбиляр был удивлён и польщён, и собственноручно, с помощью гвоздей и проволоки, укрепил портрет на стене в кабинете, где он так и провисел без малого шестьдесят лет…
—Довольно неприятная личность, — заметила Ирина. — Взгляд у него какой-то… такой… Он мне снился сегодня.
Марианна неопределённо хмыкнула и принялась собирать посуду со стола.
—А что за предсказание всё-таки? — Ирина встала и начала помогать ей.
—Ну, это не ему, это его жене предсказано было. Она вела что-то вроде дневника, вернее сказать,приходо-расходную книгу. Записывала, сколько денег дал на хозяйство муж, сколько и на что она потратила, какое белье в прачечную сдавала… между прочим, очень интересно, до войны она отдавала прачке, а после — именно в прачечную. И покупку стиральной машины отметила, как выдающееся событие, равно как и холодильник... Виталик изучал эти её вахтенные журналы, у неё их скопилась целая стопа, она ничего не выбрасывала. Там и цены на продукты, на товары, словом, целый исторический пласт семейного быта, и, что интересно, когда читаешь эти записи, так явственно ощущается дух времени… К тому же, все записи, даже и семидесятых годов, сделаны чернилами, пером, судя по всему, рондо, почерк у нее очень красивый, аккуратный и довольно разборчивый, даже и в старости. Не признавала, должно быть, ни самописки, ни шариковые ручки, строгая особа была, и стойкая, ничего не скажешь. - Марианна развела руками и покивала, как бы констатируя факт. - Очень своеобразные и интересные документы. А кроме учёта расходов она записывала, что готовила, или же — какая погода была, иногда — о делах детей в школе, а иной раз — о чём-то своём… для памяти, видно.
Вдвоём они быстро перемыли и убрали посуду. Марианна, стоя посреди кухни, задумалась, потом решительно тряхнула головой и открыла холодильник.
—Знаешь что, Ирочка, давай-ка мы с тобой сегодня пельмени сготовим. Фарш у меня есть, его только с луком надо промолоть, всё остальное тоже найдется. Уж больно мне не хочется выходить сегодня. Погода хорошая, но — не хочу.
Ирина согласно кивнула, и дело у них закипело — Марианна просеивала муку, замешивала тесто, а Ирина почистила лук, приготовила фарш. Потом принялись делать пельмени — Марианна раскатывала тесто в большой тонкий пласт, формочкой вырезала кружочки, а Ирина, вооружившись вилкой, набирала фарш, вручную лепила маленькие, аккуратные пельмешки и раскладывала их ровными рядами на листе, присыпанном мукой.
Неспешно, но и споро двигались Марианнины руки, в такт им покачивались в ушах крупные аквамариновые серьги, и также неспешно лился её рассказ…
—Записи Марцинковская вела довольно обстоятельно, и очень тщательно отмечала дни. Каждый раз писала: число такое-то, день недели такой-то, иногда даже время указывала. Ну, так вот, в конце пятьдесят второго года у неё встретилась такая заметка: «Митю вызвали к Б., пришёл расстроенный, но мне ничего не сказал. Чует сердце — что-то случилось». Я это запомнила дословно, потому что мы с Виталиком вместе разбирали этот текст — у неё там запись за этот день пришлась на конец страницы, она почему-то не захотела перейти на следующую, начала мельчить, чтобы уместить побольше, и получилось, что написано вроде как одно поверх другого, да и чернила выцвели… Через некоторое время Марцинковский заболел, сначала лечился дома, а потом, когда стал совсем плох, его забрали в больницу. Жена записала, что доктора признали у него двустороннее воспаление лёгких, не знают, выкарабкается ли он. Болел он долго — попал в больницу перед самым Новым годом, пятьдесят третьим, и почти месяц в больнице пролежал. В середине января ему полегчало, в больнице ей сказали, что именно можно принести из домашней еды. Она приготовила, собрала всё, как она там пишет, «в кошёлку», и пошла в больницу. На обратной дороге шла бульваром, был сильный снег, очень холодно, она шла и думала о муже — выздоровеет ли, уж очень он был слаб. И вот тут на бульваре с ней случилась странная вещь: она попала то ли в облако, то ли в туман, и эта субстанция странным образом заглушила все звуки и скрыла всё вокруг — она оказалась полностью изолирована от мира, как в коконе. Она, конечно, испугалась, бросилась бежать, поскользнулась и упала, кошёлку свою выронила. Кто-то, она не знает кто, поднял её. Она почувствовала, что её ставят на ноги, и какой-то шелестящий бестелесный голос сказал ей в самое ухо: «За него ты не переживай, он скоро поправится. Умрёт не от болезни. А за его дела твои дети расплатятся, ни один до сорока лет не доживёт». Перепуганная, она хотела спросить, кто это говорит, и что всё это значит, но вся как окаменела, не могла шевельнуться и вообще словно куда-то провалилась, в какое-то безвременье. Не понимала, где она находится и что с ней происходит. Очнулась она там же, на бульваре, только уже сумерки сгустились, а она сидит на скамейке, прямо на снегу, и кошёлка у ног стоит.
Пришла она домой — уж вечер. Почти пять часов у неё из сознания выпало. Что значило всё это событие, понять не могла, а если и пыталась, начинала сильно болеть голова, и появлялось состояние необъяснимой паники. Она это дело и бросила. Но всё-таки записала, скрупулёзно так…
Мужа выписали из больницы, и вроде всё пошло хорошо, он начал работать, по-прежнему занимался своей наукой… А в марте умер Сталин, и через несколько дней после похорон к ним домой приехал Берия. Был уже поздний вечер. Марцинковский со своим высокопоставленным гостем заперлись в кабинете, о чём они там говорили, неизвестно, но когда Берия вышел в прихожую, вид у него был недовольный и мрачный. Через две недели после этого Марцинковский умер — внезапно скончался, будучи на работе. Как ей сказали, умер от сердечного приступа.
Ну вот, похоронили его, провели, как водится, поминки… Она даже подробно записала, какое меню было, и кто был на поминках. Между прочим, Берия приезжал туда, но на поминках не задержался, показался — и всё. Недели две спустя пришли двое сотрудников из лаборатории мужа — она их знала, — и с ними еще один, незнакомый. Сотрудники объяснили, что Дмитрий Игнатьич брал с работы кое-какие бумаги, назад не принёс, а теперь эти бумаги занадобились, так нельзя ли им поискать их и забрать? Вдову постановка вопроса смутила, но она согласилась: да, мол, пожалуйста, в моём присутствии. Сотрудники (и незнакомец с ними) зашли в кабинет и часа полтора там шарились, весь стол перерыли, какие-то бумажки отобрали и отбыли. А через некоторое время, вернувшись домой из магазина, по косвенным признакам она поняла, что в квартире в её отсутствие кто-то побывал; ничего не тронули, всё было на месте, и, судя по всему, заходили в кабинет, а что оттуда исчезло — она, конечно же, знать не могла. Разумеется, в милицию она обращаться не стала — замок в двери не взломан, ничего из вещей не пропало, кто бы ей поверил? Да и время тогда было такое, что в её положении лучше было молчать. Она и молчала, но почему-то вдруг вспомнила о зимнем эпизоде на бульваре.
К тому времени трое старших детей погибли на войне, но тогда почти в каждой семье были потери. Всё же это дело, это странное пророчество, или что-то непонятное, что там с ней случилось, у неё из головы не выходило. И несчастная женщина поехала куда-то в Мытищи, то ли к гадалке, то ли к прорицательнице…
Должно быть, прорицательница открыла ей нечто такое, что надолго выбило её из колеи — в записях у неё большой пробел, потом возобновляется фиксирование денежных расходов, записи по прачечной, еще какие-то хозяйственные дела. Между прочим, она записывает, что расстрелян Берия, как враг народа. И где-то в пятьдесят шестом году, уже после двадцатого съезда, у нее появляется такая запись: «Теперь я знаю всё. Но я не верю, что Митя делал это сам, его заставили. Он сам не мог».
Потом — в пятьдесят седьмом году — погиб брат Юлии, он был геолог, работал на Камчатке, попал в район извержения какого-то вулкана, надышался сернистых газов… Было ему тогда всего-то двадцать пять лет… И старая история о непонятном предсказании всплыла снова. Теперь уже вдова Марцинковского пишет прямо — она ездила в Мытищи, к некой гадалке, которую присоветовали ей знающие люди, и та поведала ей, что муж её проводил медицинские опыты на живых людях, что кто-то из подопытных его проклял, и что помер он не своей смертью, а был отравлен, однако правда об отравлении не выяснится никогда. А грехи отца падут на детей, — ни один из них не доживёт до сорока лет, и потомков у него не будет — род пресечется.
—Надо же, какие страсти, — Ирина отставила один лист, полный пельменей, и принялась заполнять второй. — И что, действительно пророчество исполнилось, тётя Марианна?
—Виталик поднимал документы, и знаешь, так оно и вышло — все шестеро детей Марцинковского ушли из жизни раньше сорока лет, оставалось двое внуков, один спился и умер, а второй — сгинул…
—Как это — сгинул? — не поняла Ирина.
—Ну, так. Уехал куда-то на заработки, в Восточную Сибирь, на золотодобычу, что ли, и исчез, ни слуху, ни духу… У Юлии, жены Виталика моего, было несколько выкидышей, врачи сказали, детей не будет, а потом она умерла от рака, за полгода сгорела. И было ей тогда тридцать пять лет… Вот и думай после этого, верить — не верить…
—Интересно, — задумчиво сказала Ирина, — хотела бы я попасть к этой гадалке, да вряд ли она жива еще... А что за опыты такие? Он что, как доктор Менгеле был, что ли?
—Да кто ж его знает, — Марианна в сердцах махнула рукой. — Может, и так. Сейчас вон, архивы-то стали открывать, так чего только оттуда не вылезает! Про Майрановского слыхала, наверное, а он с этим вот, — она энергично кивнула в сторону кабинета, — учёным, с позволения сказать, дружки-приятели были… должно быть, вместе и экспериментировали. Берия курировал лабораторию Майрановского, работы Марцинковского тоже были в его ведении. Так что наш хирург-экспериментатор и Майрановский — одна компания. Майрановский его, поди, и отравил… Ой, ну их всех, тошно от одной только мысли, что тогда творилось…
—А портрет этот, нельзя от него избавиться? И вообще, сам кабинет какой-то такой мрачный…
—Знаешь, я как-то Виталику стала говорить, давай, мол, портрет отдадим в музей, или, может быть, в медицинскую академию, в общем, сплавить его отсюда куда-нибудь, а он мне и говорит: портрет культурной ценности не представляет, в музей его не возьмут, в академию — тоже вряд ли, и вообще, не буди лихо, пока спит тихо… Я вот всё думаю, может быть, к лету соберемся мы ремонт делать, тогда и переоборудуем кабинет, авось и портрет денем куда-нибудь… А пока что давай-ка я тебя спать в зал переведу.
—Да, хорошо бы, — обрадовалась Ирина, — а то вчера что-то совсем никак уснуть не могла… Ещё висит он так неудачно — как раз напротив дивана…
—Да, диван-то этот тоже Марцинковский заказывал, тогда мода такая была, черные кожаные диваны в кабинетах ставить… Да и мебель вся кабинетная, шкафы, стол этот гигантский, кресло — его изобретенье… Хотя… стол удобный, мы с Виталиком, когда он дома работал, на нём все бумаги раскладывали, места много, всё помещается. А уж прочный он — ничто не берет, не шатается, не рассыпается. Когда паркет циклевали, чтобы отлакировать, двигали его, он на колёсиках, так не скрипнул даже. Да, мебель тогда была что надо, не то что теперешняя. Неподъемная, правда, массив дерева, но прочность необыкновенная.
После обеда Ирина решила выйти погулять — побродила по городу, по центру, по тем местам, где бывала вместе с матерью и отцом, но прогулка удовольствия ей не доставила. Она привыкла, что Москва — это праздник, а тут никакого праздника и не было, наоборот, суровые и угрюмые будни. На Новом Арбате тротуар загромоздили торговые киоски, полные какой-то дребедени, кругом бродили стаи горластых цыганок, шмыгали какие-то непонятные и сомнительные личности. Белый дом стоял в запустении, весь в саже и копоти после октябрьского штурма, то и дело на глаза попадались кучи каких-то обломков, запорошенные снегом — Марианна потом объяснила, что это остатки баррикад.
Ирина не могла понять, в чем дело, то ли Москва сильно изменилась со времен ее детства, то ли просто безвозвратно ушло сладостное время полной безмятежности, безусловного счастья от одного только сознания, что ты живешь на свете. Исчезло острое чувство восторга, какое всегда переполняло её во время московских прогулок, осталась только горечь, и даже не пряная, а тупая, всеохватывающая, как от хины, и неясная, разъедающая душу тоска, словно что-то забыла, и никак не можешь вспомнить, что именно. Прохожие глядели хмуро — ни приветливости, ни улыбок, только озабоченность и какая-то настороженность во взглядах. Погода тоже не способствовала прогулкам — шел сильный снег, было очень ветрено и морозно. Окончательно замерзнув, Ирина с удовольствием вернулась домой — в уютное тепло, к мягкому свету люстры и аппетитным запахам, доносящимся из кухни.
На кухне Марианна чаевничала с соседом — отставным генералом. Увидев Ирину, разрумянившуюся от мороза, генерал тут же вскочил с места, галантно подал ей руку, проводил к столу и усадил на самое теплое, поближе к батарее, место. Марианна налила ей чаю, придвинула блюдо с пирожными, вазочку с шоколадными конфетами, и они с генералом вернулись к теме беседы — искусству солить грибы. На столе стояла полулитровая банка соленых грибов, рыжиков, и другая, семисотграммовая, с солеными груздями. Первую, как оказалось, принес отставник, вторую достала из своих закромов Марианна, и теперь они очень обстоятельно исследовали содержимое обеих банок, дегустировали оба вида грибов, сравнивали вкусы и обсуждали рецепты. Отставной генерал утверждал, что солит рыжики по рецепту, которым поделился с ним известный писатель Владимир Алексеевич Солоухин. Рецепт этот вроде бы был подробно описан в одной из книг писателя, а ему, генералу, передан в устной форме во время совместной зимней рыбалки. Марианна же сказала, что по ее рецепту солила грузди, а возможно, и рыжики, няня Пушкина, Арина Родионовна, и это абсолютно точно, потому что узнала она его от известного пушкиниста и директора музея в Михайловском Семена Степановича Гейченко, с которым ее муж был знаком накоротке, и у нее есть запись рецепта, сделанная им собственноручно.
Отставной генерал подмигнул Ирине и предложил ей выступить в качестве независимого арбитра, но она отказалась, мотивируя тем, что пьет чай с пирожными и конфетами, и вряд ли сможет в должной мере оценить все тонкости и нюансы вкуса соленых грибов на фоне сладостей, и как по ней — каждый гриб вкусен сам по себе, лишь бы не был поганкой.
Марианна полностью с ней согласилась и выразительно посмотрела на бойкого отставника, который тут же поднял руки — сдаюсь, сдаюсь, и засобирался домой, смиренно попросив хозяйку проводить его.
Проводив гостя, Марианна вернулась на кухню и села на свое место, едва заметно улыбаясь. На немой вопрос Ирины она кивнула — да, он интересный и забавный, но здесь тоже масса нюансов...
Остальные дни до приезда Вадима Ирина проводила очень приятно — вместе с тётей Марианной, под её неторопливые разговоры занималась домашними делами, вдвоем они с удовольствием готовили какой-нибудь кулинарный шедевр, который потом с аппетитом съедался за ужином. В выходной Андрей повез Марианну в гипермаркет, закупать продукты на неделю, и Ирина отправилась вместе с ними. Огромный магазин произвел на нее незабываемое впечатление — для начала она, засмотревшись на витрины и полки с продуктами, потеряла из виду своих спутников и чуть не заблудилась, — а выбор товаров привел в полный восторг. Она не смогла удержаться и купила набор антипригарной посуды — сковороды разных размеров, сотейник, противни и формы для запекания; все эти кухонные принадлежности имели единый дизайн и смотрелись чрезвычайно привлекательно. Марианна оценила и одобрила ее выбор, и повела ее к стендам, где были выставлены кухонные комбайны, миксеры и прочая техника, но Ирина не могла глаз отвести от изобилия ножей. Дома на кухне старушки пользовались ножами от столовых приборов — один был с белой «костяной» рукояткой, второй — простой металлический, с полустертым узором. Ирину эти ножи всегда раздражали, — неудобные, скользят в руке, клинки источились от времени, пользоваться ими — одно наказание. Она твердо решила купить фирменный кухонный нож, качественный и удобный «к руке». В конце концов, она выбрала два ножа — шеф и мини-шеф известной немецкой фирмы, а потом не удержалась и купила, уже для себя, целый комплект ножей. Кроме обычных ножей — шефа, мини-шефа, филейного ножа и ножа для разделки рыбы здесь был нож-топорик, очень удобный как для нарезки овощей, так и для разрубки мяса, небольшой нож для очистки овощей,нож-сантоку с выемками на лезвии, четыре ножа для стейков, и керамический мусат для правки заточки. Все эти орудия кухонного производства размещались в ячейках ложемента, помещенного в компактный чемоданчик, чем-то напоминающий портфель-дипломат. Марианна, увидев комплект, не удержалась и взяла себе такой же.
Андрей, увидев их покупки, удивился:
—Да зачем вам столько ножей?
—Обожаю хороший кухонный инвентарь, — сказала Марианна. — Пусть будет. А Ира говорит, на кухне у них там, у матери-то мужа, не ножи, а одно звание, пользоваться невозможно. Вот пусть запасается, авось да пригодится!
—Ну, как знаете, — Андрей пожал плечами и поставил чемоданчики с наборами ножей в тележку, где уже лежали отобранные продукты. — А кстати, Ириш, что ты надумала?
—Насчет чего? — Ирина посмотрела недоуменно.
—Ну, помнишь, разговор был по приезде… насчет переехать тебе к нам… ты решила что-то?
Ирина окинула взглядом огромный торговый зал, шумный и полный народа, пробежала глазами по бесконечным полкам с яркими упаковками и медленно повернулась к Андрею.
—Нет, Андрюша, не надумала я ничего. Переехать сюда — нет, это нереально. Да может, еще и образуется все…
—А, ну хорошо, — бодро кивнул Андрей и решительно покатил тележку к кассе.
Ирине показалось, что при этом он вздохнул облегченно.
Глава 16
Плотно укатанная лыжня, плавно изгибаясь, уходила вниз, под пригорок. На нетронутых участках, там, где на снег попадали солнечные лучи, снег искрился под солнцем, как сахар, переливался всеми цветами радуги, даже глазам было больно. Деревья — густые ели и ровные, красноствольные сосны, отбрасывали на снег темные тени. В изгибах лыжни было синё, синева залегла под деревьями, где кроны смыкались, задерживая солнечный свет. Рукой в лыжной перчатке Ирина сдвинула защитные очки, опустила их на глаза, и пейзаж сразу потемнел.
Она любила останавливаться на этом месте трассы, чтобы передохнуть после подъема на небольшую горку. Деревья здесь расступались, открывая прелестную панораму — спуск вниз, в неширокую ложбину, а дальше — по прямой, широкой просеке, где можно бежать на лыжах, не опасаясь напороться на пенек или корень, торчащий из-под земли. Она наклонилась, опираясь на лыжные палки, воткнутые в снег перед собой, и подышала глубоко, размеренно, как учил инструктор — после подъема надо было отдохнуть, а потом уж можно бежать дальше — соскользнуть с горушки и быстро, по инерции набирая скорость, выкатиться на просеку.
Бойкие пестрые синички, цвиркая и тенькая, перепархивали с ветки на ветку, любопытно посматривали на нее, готовые в любой момент сорваться с места и улететь. Покачивались на ветках птичьи кормушки, привязанные на длинных шнурах. Еловые лапы, темно-зеленые с просинью, провисли под тяжестью снега, между деревьями снег лежал толстым волнистым слоем, скрывая все неровности почвы. В изгибах притаились густые лиловые тени. Воздух был спокоен, недвижен, от мороза немножко пощипывало в носу.
Шутки ради Ирина выпростала из снега лыжную палку и кончиком дотянулась до еловой лапы, нависшей почти над головой. От легкого толчка сухой снег моментально осыпался, разлетелся легким облачком, и засверкал в солнечном луче тысячью вспышек, в лицо ударило колючей снежной пылью. Освободившаяся от тяжести лапа закачалась, словно приветствуя Ирину. От неожиданности она вздрогнула, потом засмеялась и, оттолкнувшись палками, заскользила вперед — к спуску.
Было 31 декабря, уже неделя, как они с Вадимом поселились в этом элитном пансионате, расположенном в лесу. Место нельзя было назвать глухим, но оно было достаточно уединенным — несколько одно- и двухэтажных коттеджей прихотливо разбросанных в живописном лесном массиве, в сторонке — лыжная база, изящная деревянная постройка, так заваленная снегом, что напоминала сказочный пряничный домик, и совсем уж в глубине леса, спрятанный от глаз гостей, коттедж для обслуги.
Каждый день, невзирая на погоду — а последние три дня шел снег, и довольно сильный, — Ирина сразу же после завтрака бежала на лыжную базу. Добродушная и разговорчивая кастелянша, Полина Прокофьевна, или просто тетя Поля, подавала ей лыжную куртку на пуху и специальные лыжные брюки, все подобранное по размеру и росту, и помогала одеваться. Потом Ирина шла к инструктору. Инструктор был невысокий, сухощавый, жилистый, с лицом красным, словно обожженным, от постоянного пребывания на морозном открытом воздухе, звали его Борис Михайлович, а фамилию Ирина точно не запомнила, то ли Ленкин, то ли Пенкин. Был он отставной военный, и военное прошлое так и сквозило в его манере разговора — краткой, точной, сухой и сдержанной. Тетя Поля утверждала, что Михалыч — вполне нормальный мужик, и с юмором у него все в порядке, и со всем остальным — тоже, это просто у него правило такое: с гостями — только по делу, и все по уставу. Каким-то непостижимым шестым чувством она вычислила, что Ирина не относится к обычному контингенту гостей пансионата — крутым бизнесменам, избалованным до крайности, хамоватым и желающим за свои деньги получить все самое лучшее и ни в чем себе не отказывать, или же золотой молодежи, мажорам, привыкшим на деньги родителей кутить напропалую, так чтобы чертям становилось тошно. К Ирине она относилась по-дружески и даже чуточку по-матерински, очень ласково и тепло.
Борис Михайлович терпеливо учил Ирину технике ходьбы на лыжах — ступающему и скользящему шагу, попеременному и двухшажному ходу, поворотам, подъему «елочкой» и торможению «плугом». Ирина выросла на юге, где снег — редкий гость, и на лыжах катаются только в горах. Она не умела ни ходить, ни бегать на лыжах, но оказалась очень способной ученицей. Через пару дней тренировок она уже уверенно проходила трассу для начинающих, малый круг, проложенный в лесу, а потом перешла и на большой маршрут, описывающий по лесу восьмерку и относительно сложный, имеющий крутые спуски и подъемы и достаточную протяженность. Инструктор утверждал, что успехи Ирины объясняются тем, что она раньше никогда не вставала на лыжи, и не приобрела дилетантской манеры ходьбы, а сразу попала в руки к опытному учителю, каковым он себя считал, и освоила навыки движения по правилам, как положено,потому что учить с нуля проще, чем переучивать. Ирина не задумывалась об этом, ей просто нравился бег на лыжах, ощущение скорости, равномерное скольжение на ровных участках трассы, и чувство сродни полету на спусках. Зимний лес, весь в снегу, был великолепен, и никто не мешал ей любоваться этой девственной красотой, никто не нарушал ее одиночество. Одна, предоставленная самой себе, что может быть лучше?
Да, Ирина была предоставлена сама себе — Вадим, как только они устроились в пансионате, каждое утро уезжал в Москву на деловые переговоры, и возвращался только вечером, к ужину. Но, как видно, дела у него шли хорошо — он был в прекрасном настроении, очень весел и доволен. После ужина они проводили вечер вместе в своих апартаментах, и тогда Ирина ощущала, что они действительно семья, что у них есть общие темы для разговора, и что их близости, и душевной, и физической, никто и ничто не мешает. Да, целый день он на работе, зато вечера и ночи принадлежат ей.
Отведенные им апартаменты располагались на втором этаже большого двухэтажного коттеджа, состоявшего из двух флигелей, соединенных основным зданием. И отделка комнат, и обстановка — мебель, ковры, занавеси, люстры, — все было сделано и подобрано со вкусом. Ирине все здесь нравилось, и она чувствовала себя вполне комфортно.
Из просторной, обставленной мягкой мебелью и устланной нарядным ковром гостиной можно было попасть в кухню-столовую, оборудованную встроенной кухонной техникой. В шкафах и на полках Ирина нашла самую разнообразную, от фарфора и хрусталя до чугунных сковородок и толстодонных лотков для запекания, посуду. В специальном шкафу-энотеке хранились дорогие французские и испанские вина.
Спальня была обставлена просто, но с максимальным комфортом — мягкая двуспальная кровать, шифоньер, комод, большое настенное зеркало, где можно видеть себя в полный рост. К спальне примыкала ванная комната, оборудованная джакузи и душевой кабиной, укомплектованная всем необходимым, — феном, банными махровыми халатами, полотенцами, шампунями, гелями и солями для ванны, и прочими предметами и средствами гигиены.
Кормили гостей вкусно, разнообразно, по принципу шведского стола. После завтрака Вадим уезжал в Москву, а Ирина шла кататься на лыжах. Накатавшись, она бежала в душ, обедала с прекрасным аппетитом, а потом усаживалась перед телевизором или укладывалась подремать. Ужин заказывали в номер — Вадиму нравилось ужинать вдвоем, при свечах, в романтической обстановке. Ирине его жажда романтики казалась несколько надуманной, но она не возражала, тем более что ей не надо было ни готовить, ни убирать посуду — официанты приносили заказ и после ужина наводили на кухне порядок.
Осматривая в первый день спальню, Ирина обнаружила в шифоньере несколько вечерних платьев, очень модный в этом сезоне меховой жакет и хорошенькую шапочку из соболя, а внизу на полочке — три пары нарядных туфель. Вадим, улыбаясь, сказал, что это его подарок ей к Новому году, — предстоит новогодний вечер в веселой компании, и она должна быть красиво одета.
Зная характер мужа, Ирина ни капли не стала обольщаться. Она была уверена, что вещи подобраны Вадимом заранее и с тем расчетом, чтобы произвести впечатление в том кругу, который соберется на празднование Нового года. Примерив платья, она убедилась, что все сидит отлично, ей к лицу, и осталась довольна.
…Закончив пробежку по трассе, Ирина вернулась на лыжную базу. Борис Михайлович помог ей снять лыжи, но раздевалка была закрыта — тети Поли почему-то не было на месте.
—Ты, дочка, иди к себе, переоденься сама, — Михалыч ловко очистил лыжи от снега и поставил их к стене, — а я потом Поле скажу, она твои вещи принесет, а это все заберет. Дойдешь до коттеджа-то, или умоталась?
—Дойду, конечно, куда я денусь? — Ирина обеими руками подняла очки на лоб, натянула перчатки, улыбнулась. — Я уже привыкла на лыжах ходить, и не так устаю, как в первые дни, мне нравится…
—Ну, молодец, — инструктор смотрел на нее с явным удовольствием, — вон, поздоровела как, щеки румяные, глаза горят… Ну, беги…
Бежать Ирина, конечно, не собиралась — что ни говори, а она все-таки притомилась, да и бегать в лыжных ботинках несподручно, а вот дойти спокойным шагом, любуясь кучевыми облаками причудливой формы, плывущими высоко в ярко-голубом небе, и роскошным снежным ковром, сверкающим на солнце, как россыпь бриллиантов — в самый раз. Дойдя до коттеджа, она вдруг непонятным для себя образом очутилась в окружении молодых людей, которых сразу определила, как охрану. Все они были похожи друг на друга, как зайцы — одинакового роста, одинакового телосложения — крупные, накачанные парни, — одинаково коротко пострижены и одеты в одинаковые костюмы темно-серого цвета, именуемого в народе «мокрый асфальт», у всех было одинаково бесстрастное туповато-каменное выражение лица и бегающие глаза. Они оттеснили Ирину в сторону и чуть ли не прижали к стене. Она остановилась в недоумении и вдруг между крутыми плечами, туго обтянутыми стандартными пиджаками, и бритыми затылками узрела столь тщательно и бдительно охраняемый объект. Из подкатившего черного джипа выбрался тщедушный рыжеватый мужичонка в дорогом костюме-тройке, и следом за ним — ярко накрашенная блондинка в длинном вечернем платье и роскошной шубе, небрежно накинутой на плечи.
Многие думают, что стоит надеть дорогое платье от известного модельера и туфли на шпильках — и ты уже королева. Отнюдь — и платье, и шпильки нужно уметь носить, нужно вообще уметь держаться, вести себя в обществе, и это умение не приходит само, если только оно не врожденное — по происхождению и по воспитанию в семье аристократов, чья история насчитывает пятнадцать поколений.
Блондинка к аристократии явно не относилась — неловко переступив на высоченных каблуках, она запуталась в чересчур длинном подоле платья и чуть не упала. Шуба, накинутая на плечи, сползла и свалилась на снег. Охранники кинулись подбирать шубу, отряхнули и вернули ее на место — блондинка жеманно заулыбалась, попыталась подхватить подол — и снова чуть не упала. Тщедушный мужичонка что-то сказал стоящему у него за спиной охраннику, видимо, главному — он был самый крупный и держался наособицу, — тот дал команду подручным, они подхватили дамочку под локотки и быстренько препроводили ее в холл. Мужичонка направился следом, осторожно вышагивая по снегу тонкими кривоватыми ногами в лаковых туфлях.
Подъехал еще один джип, и из него, к величайшему Ирининому изумлению, вышел Вадим. Он быстро, в три шага, догнал мужичонку в лаковых туфлях и собирался уже войти вместе с ним в двери, но тут его взгляд упал на Ирину, зажатую в углу мощными торсами охранников.
—Ирина, ты что там делаешь? — Вадим кинулся к ней, расталкивая кордон охраны, и схватил ее за руку. — Ты как сюда попала?
—Шла с прогулки, они меня задержали и буквально затолкали…
Вадим резко обернулся, но главный охранник уже, как видно, сообразил, что к чему, и дал отмашку своим подручным, те отступили от Ирины и засуетились, забегали глазами с удвоенной силой. Ирина взяла мужа под руку, и они вместе вошли в холл, где уже стояла, озираясь по сторонам, блондинка в шубе. На лице ее были написаны восторг и восхищение: строгий, дорого и стильно отделанный холл сейчас был декорирован, как пещера Али-Бабы — с потолка струились роскошными каскадами полупрозрачные драпировки, стены, отделанные полированным мрамором, сверкали в свете люстр, паркетный пол устилали ковры, по углам, забранные драпировками, создающими иллюзию гротов, помещались уютные диванчики, обтянутые дорогим шелком, а перед ними — низкие стеклянные столики, и на каждом столике — канделябр со свечами. Прямо напротив входа сияла, блестела, переливалась огнями новогодняя елка, живая, прямо из леса, и тонкий запах хвои растекался по всему помещению волнами. Ирина обводила всю эту роскошь и красоту недоуменным взглядом — утром, когда она выходила на прогулку, ничего этого не было. Должно быть, обслуживающий персонал приложил немало усилий, а дизайнер — фантазии, чтобы создать такой шедевр.
Блондинка в шубе, не переставая улыбаться, подцепила под руку своего неказистого супруга. Вдвоем они поднялись по устланной ковром лестнице на второй этаж, где им, как оказалось, тоже были приготовлены апартаменты, в том же крыле, что и супругам Шацким, но в противоположном конце.
До обеда оставалось еще некоторое время, и пока Ирина приводила себя в порядок и переодевалась, Вадим сообщил, что вновь прибывший — его деловой партнер, Виталий Петрович Сироткин, а его жену зовут не то Ангелина, не то Анжелина, он точно не уловил.
—Ну, я думаю, ты сама разберешься, — заключил Вадим, завязывая перед зеркалом галстук. — Познакомитесь, подружитесь… А к ужину будут еще гости…
—Тоже деловые партнеры? — Ирина примерила новые туфли, потопала в ковер и осталась довольна. — Надо же, прямо точно в размер, и удобные какие…
—Стараемся, — с мяукающей интонацией кота Матроскина промурлыкал Вадим и потерся щекой о ее щеку. — И партнеры, и партнерши, словом, полный комплект… И все зажигают… Скучно не будет.
—Надеюсь, — Ирина критично оглядела себя в зеркале — совсем не хотелось выглядеть, как Ангелина-Анжелина Сироткина. — Лишь бы только коттедж не подожгли — на улице-то мороз…
—Нууу, это вряд ли, вон, охраны сколько, — усмехнулся Вадим. — Потушат, если что…
—А куда ему столько охраны-то, кстати?
Вадим только молча развел руками, выражая полное отсутствие мнения по этому поводу. Потом взял жену под руку и торжественно повел ее вниз, в столовую.
Глава 17
За обедом Ирина присмотрелась к сотрапезникам и не увидела ничего выдающегося. Виталий Петрович был значительно старше своей жены, и вид имел непрезентабельный, несмотря на усилия дантистов и портных. Жиденькие рыжеватые волосенки неравномерно покрывали его череп, вытянутый наподобие огурца, тонкая морщинистая шея с выступающим кадыком краснела пятнами. Такие же красные пятна то и дело выступали на его розовато-бледном, веснушчатом, как у многих рыжих людей, лице. Выпуклые глаза неопределенного, водянисто-голубоватого цвета, часто моргали, ресницы и реденькие бровки у него были тоже рыжие. Он ел не спеша, внимательно разглядывая каждый кусочек, тщательно все пережевывал и, должно быть, наслаждался едой.
Его жена — она представилась как Анжелина, со смешком уточнив — «как Анжелина Джоли» — сидела напротив Ирины, держалась очень прямо и двигалась как-то странно, скованно, словно обдумывая и рассчитывая каждый жест и принимая заученные позы. От Ирины не ускользнуло, что блондинка она не натуральная, а крашеная, и совсем не так юна и свежа, как хочет казаться. Ее слишком яркий макияж и вечернее платье, обильно расшитое стразами, совершенно не соответствовали моменту, но она, должно быть, не задумывалась над этим, считая, что все в порядке. Несколько раз Ирина ловила на себе ее пристальный изучающий взгляд. Анжелина, не стесняясь, рассматривала ее украшения и покрой платья и даже, как ей показалось, принюхалась к духам, но ей было не привыкать, и очень скоро она перестала обращать на это внимание, прислушиваясь к беседе мужчин.
После обеда все перешли в зимний сад. Мужчины устроились в креслах и продолжали свои разговоры, Анжелина бродила между кадками с растениями, что-то высматривая. Ирина села на диван возле большого панорамного окна, откинулась на удобную, упругую спинку. Ей было очень хорошо, покойно, ни забот, ни хлопот — славно. Погода поменялась: солнце, такое яркое и сияющее с утра, ушло за тучи, начал сыпать редкий мелкий снежок. От огромного стекла чуть заметно веяло холодом — видимо, мороз к ночи усиливался.
—Вы позволите составить вам компанию? — Анжелина, не дожидаясь ответа, уселась на диван рядом с Ириной. — Что вы такая молчаливая? Или вы думаете, что молчание вам идет?
Ирина пожала плечами. Она не представляла, что можно ответить на такой вопрос, но Анжелине, похоже, хотелось поговорить самой.
- А я вот не могу молчать, меня прямо-таки угнетает молчание, и тишину я не люблю… У нас дома, знаете, мы живем в особняке, - она медленно, со вкусом выговорила слово «особняк», - на Рублево-Успенском шоссе, — это название также было произнесено медленно и значительно, — у нас там большой дом, в два этажа...
Она примолкла, выразительно глядя на Ирину и, должно быть, ожидая какой-то особенной реакции на такие подробности, но Ирина продолжала смотреть на нее с вежливым безразличием, не выказывая никаких эмоций. Анжелина поняла, что ее слова не произвели должного впечатления и торопливо продолжила:
- У нас, понимаете, у нас дома в каждой комнате телевизор, и я прям с утра включаю, чтобы что-то говорило… Не люблю, когда тихо.
Разговаривая, она все время крутила в руках сотовый телефон — то клала его на диван рядом с собой, то перекладывала на колени, то совала под мышку, как градусник, то вертела в пальцах… Кончилось тем, что он выскользнул у нее из рук и упал на ковер, и она, торопливо подобрав устройство, принялась тыкать в кнопки.
—Не могу без мобилы, — с улыбкой сказала она, видя, что Ирина проследила за ней взглядом. — Я все время должна звонить домой… Вот сейчас позвоню… извините…
Отойдя в противоположный угол зимнего сада, она скрылась за стоящей там пальмой в массивном керамическом горшке и принялась разговаривать. Разговаривала она долго, Ирина уже успела забыть о ней и, глядя в окно, на ранние зимние сумерки, представляла себе, как завтра выйдет на лыжню, припорошенную легким снежком, и заскользит, оставляя в мягком снегу блестящий лыжный след, отливающий синевой, а с веток будут слетать серебристые облачка снежной пыли…
Она совсем унеслась мыслями и полностью ушла в себя. Снег за окном повалил гуще, крупными мягкими хлопьями, густая сумеречная синева скрывала окружающий пейзаж. Ирина бездумно смотрела в окно, и ей казалось, что она одна в засыпанном снегом первобытном лесу, и вот сейчас произойдёт какое-то чудо — ведь наступает Новый год, а в Новый год бывают всякие чудеса, самые невероятные…
—Ну вот, поговорила, наконец-то, она уложила ее спать…
От неожиданности Ирина вздрогнула — голос Анжелины прозвучал над самым ухом, и диван прогнулся под тяжестью ее тела. Но сама Анжелина, похоже, ничего не замечала, полностью поглощенная собой и своими делами.
В следующие полчаса Ирина узнала массу фактов и подробностей о семье Анжелины — о ее ребенке, дочери полутора лет, оставленной дома с няней, о домработнице, о муже и о самой Анжелине, но все это было ей абсолютно неинтересно. Анжелина же заливалась соловьем, детально расписывая свою семейную жизнь, и самодовольная улыбка не сходила с ее лица. Она явно наслаждалась процессом, молчание Ирины ее ничуть не смущало, наоборот, словно подхлестывало, и она все глубже и глубже погружалась в дебри своего бытия.
Появление Вадима остановило этот нескончаемый поток. Анжелина запнулась на полуслове, вопросительно глядя на него, а Ирина, сорвавшись с места, буквально кинулась к мужу.
—Идем, дорогая, — он взял ее под руку и повел к выходу из зала. — Давай отдохнем немного.
—Да уж, отдых мне не помешает.
—А что? У тебя, как мне показалось, был вполне довольный вид.
—О, это тебе только показалось…
—Ну, вы подружились?
—Ты уж извини, дорогой, но, по-моему, это не тот вариант.
—Хм… Ну, что делать, — философски заключил Вадим.
Поднявшись к себе, Ирина приняла ванну с ароматическими солями, улеглась в постель и сразу же уснула. Ей снилось что-то невероятно приятное — то ли она гуляла по какому-то таинственному лесу, то ли плыла по реке — проснувшись, она тщетно пыталась вспомнить свой сон — и не могла, осталось только впечатление — легкое, как дымка, тонкое, как аромат хороших духов и неуловимо-чудесное.
Улыбаясь своим мыслям, Ирина бодро принялась приводить себя в порядок — надо было причесаться, надеть приличествующее случаю платье, сделать макияж…
Она наводила последние штрихи — подкрасила губы легкой розовато-бежевой помадой и рассматривала себя в зеркале, когда в спальню заглянул Вадим.
—Ооо, да ты уже готова! — он оценивающе окинул ее взглядом. — Я так и знал, что ты наденешь на новогодний ужин именно это платье. Специально подбирал под твои глаза — фиалковый цвет…
—У меня глаза темно-серые с синевой, — возразила Ирина.
—Да, я знаю. Но этот оттенок очень к ним подходит, мне кажется, они даже немного меняют цвет, а кожа так вся и светится… Бархат очень нежный, и сшито точно по твоей фигуре, так хорошо облегает. И потом, ты за последнее время очень посвежела и похорошела… ты сама не замечаешь этого? — его голос сделался низким и в нем появились какие-то интимные нотки, от которых у Ирины по спине побежали мурашки. — У меня, оказывается, на редкость привлекательная жена…
Он обнял ее сзади и привлек к себе. Она чуть откинулась назад и повернула голову, их взгляды встретились.
—К сожалению, ты только сейчас заметил это, — сказала она, невольно копируя его интонацию. — Должно быть, раньше возможности не было…
Он крепче стиснул руки, вдыхая ее аромат, потом нехотя отпустил ее.
—Скоро уже вниз спускаться, а я еще не подготовился. Давай-ка ты посидишь в гостиной, а я тут буду одеваться.
Ирина вышла в гостиную и уселась в кресло. У нее из головы не выходил тон, каким говорил с ней муж — обычно он был суховат и чужд нежности в отношениях, никогда не демонстрировал страсть, а сейчас? Или это результат того, что они только вдвоем, и никто им не мешает, никто не следит за ними ревниво и недовольно? Она опустила голову и задумалась, вызывая в памяти ощущение объятия, нежную и в то же время по-мужски крепкую хватку его рук. Как жаль, что дома он никогда не бывает таким…
Новогодний ужин начался в девятом часу вечера, когда собрались все гости, и ди-джей, мрачный дядя с бородой, одетый крайне оригинально — в джинсах, в жилетке поверх ковбойской рубашки, настоящих желтовато-коричневых ковбойских сапожках и шляпе со шнурком, свисающим на грудь, — наладил свою аппаратуру. Кроме уже знакомой Ирине пары Сироткиных здесь был еще один деловой партнер — Игорь Ласкин — высокий, крупный мужчина с холеным, породистым, гладко выбритым лицом, в шикарном костюме и с рафинированными манерами, и его подруга, Олеся, одетая в очень дорогое дизайнерское платье вызывающего покроя — с сильно открытой спиной и грудью, и с глубоким разрезом слева, почти полностью обнажающим ногу при ходьбе. Она была буквально увешана драгоценностями и все время улыбалась к месту и не к месту, показывая ровные, явно искусственные зубы. Прибыла также молодая женщина, Ольга Владимировна Зурова — одна. Вадим приветствовал ее очень тепло и уважительно, поспешил познакомить с ней Ирину, и отозвался о ней как о чрезвычайно успешной бизнес-леди. Успешная бизнес-леди выглядела изысканно — длинное, в пол, вечернее платье, в меру открытое, сидело на ней безукоризненно, туфельки и сумочка — из крокодиловой кожи, темно-русые волосы тщательно уложены в прическу-улитку, которая подчеркивала правильные черты лица и очень молодила ее. Украшений на ней было минимум — серьги и кольцо с бриллиантом, — и минимум косметики, но это только добавляло ей шарма, в пику Олесе и Анжелине, которые были накрашены очень сильно, если не сказать вульгарно, и сверкали своими драгоценными цацками, успешно конкурируя с новогодней елкой.
За ужином Олеся очень быстро напилась. Ее обуяло безудержное веселье, и она громко, через весь стол, принялась рассказывать Анжелине какую-то историю, размахивая руками, тыкая пальцем и после каждой фразы срываясь в хохот. Игорь, сидевший рядом, попытался ее одернуть, но она небрежно отмахнулась — «Не мешай мне развлекаться» — и не успокоилась, пока не договорила до конца. У Игоря, как заметила Ирина, сделался раздраженный вид, он посматривал на подругу коротко и зло, но молчал. Сироткин, глядя на все это, веселился от души, а выражение лица Ольги Владимировны было совершенно непроницаемым и нейтральным.
Ирине скоро надоело это шумное застолье. Она потихоньку выбралась из-за стола и ушла в зимний сад, к своему любимому панорамному окну.
Она сидела, не зажигая света, и смотрела на непрекращающийся снегопад, когда к ней присоединилась Ольга Владимировна. Она не стала садиться на облюбованный Ириной диванчик, а устроилась в кресле напротив; между ними оказался журнальный столик. Некоторое время они сидели молча, потом Ольга Владимировна заговорила:
—Ирина, как вам компания?
—Да никак, — равнодушно ответила Ирина. — Компания как компания, каждый веселится, как может, в меру своих сил и возможностей.
—Вот именно — возможностей. Умственных, — ядовито сказала Ольга Владимировна. — Потому что у некоторых они весьма ограничены.
Ирина посмотрела на нее, чуть подняв бровь, и промолчала — опыт пребывания в «обществе» научил ее не обсуждать и не осуждать, и держать при себе свое мнение.
—Ой, что это вы тут в темноте сидите? — Анжелина ворвалась в комнату, на нетвердых ногах описала полукруг и встала перед ними, пошатываясь на высоченных каблуках. — Не страшно? А то я темноты боюсь… — и она захихикала.
—Нет, нам не страшно, — Ольга Владимировна даже и не посмотрела в ее сторону. — Мы как раз темноты не боимся, сами кого хочешь напугаем.
—Ааа… А идемте тогда танцевать? Сейчас музычка будет, ди-джей у нас такой клевый, — она опять сбилась на хихиканье, которое Ирину уже стало раздражать.
—Ты иди, иди, попляши сама со своим Сироткиным, укрась ему существование, — тон у Ольги Владимировны был небрежный, но Анжелина с готовностью закивала головой и унеслась по синусоиде прочь.
—Даа, такого вы, должно быть, и не видели никогда…
Ольга Владимировна вынула из сумочки пачку сигарет и зажигалку.
—Я покурю, ничего?
Ирина кивнула. Ольга Владимировна щелкнула зажигалкой, ловко прикурила и глубоко затянулась. В темноте замерцал красный огонек.
Эта женщина, такая спокойная и уверенная в себе, нравилась ей все больше и больше. Прямой, открытый взгляд, без тени вульгарного любопытства, и некая величавость в движениях импонировали ей — это была настоящая дама из высшего общества. А Ольгу Владимировну, судя по всему, заинтересовала она сама.
—Ирочка, — вы позволите мне так вас называть? — Ирина кивнула. — Мне очень интересно, не сочтите за любопытство, — вы вообще-то в курсе, чем занимается ваш супруг?
Столь прямой и незавуалированный вопрос несколько шокировал Ирину. Помедлив, она сказала:
—Я не хотела бы отвечать на ваш вопрос, не зная причины, которая побудила вас задать его.
Ольга Владимировна засмеялась. Смех у нее был низкий, с хрипотцой, но очень приятный.
—А вы дипломат, — все еще улыбаясь, она потянулась к пепельнице, чтобы стряхнуть столбик пепла, и Ирина заметила, что пальцы ее дрожат. — Кроме того, что вы красивы, вы еще и очень умны. Это, знаете ли, редкое сочетание. Этим двум сладким идиоткам до вас как лампе до солнца. Вы мне как-то сразу понравились, милая, поэтому я и спрашиваю. — Она докурила сигарету, тонкую, темно-коричневую, с золотым ободком на фильтре, и смяла ее в пепельнице. — Дело в том, что у меня сложилось впечатление, что Вадим вас не особо посвящает в свои дела. Он вообще очень себе на уме, этот товарищ Шацкий. А я придерживаюсь того мнения, что жена должна быть в курсе дел мужа, хотя бы затем, чтобы не сесть в лужу…
Ольга Владимировна выросла в семье высокопоставленных работников Совмина СССР — просторная квартира в совминовском доме на Спиридоновке, музыкальная и английская школы, дома — все, что душа ни пожелает — единственной и любимой дочери ни в чем отказа не было. Она поступила в МГИМО, на четвертом курсе вышла замуж на студента-пятикурсника, сына дипломата — родители позаботились подобрать ей мужа под стать, согласно рангу. Молодым купили двухкомнатную кооперативную квартиру в Теплом Стане, обставили ее дорогой импортной мебелью, живи — не хочу. Молодой супруг, закончив институт, начал дипломатическую карьеру в МИДе, ожидалось, что когда Олечка закончит институт, они поедут за границу, в какое-нибудь приличное консульство. Но этому не суждено было сбыться — вернувшись домой во внеурочное время, жена обнаружила в своей собственной постели мужа — начинающего дипломата — в объятиях какой-то девицы. Случившееся его нимало не смутило — ну и что тут такого? Домой нужно приходить вовремя, нечего с занятий сбегать. Вмешались Олечкины родители-совминовцы, неудачливому донжуану указали на дверь, пригрозив сообщить на службу о его похождениях в рабочее время. Тут уж ввязались родители-дипломаты. Разговор между родителями обеих сторон носил отнюдь не дипломатический характер, дело кончилось разводом, хорошо еще, что молодая пара не успела завести ребенка. После этого Олечка долгое время сторонилась мужчин и слышать не хотела о замужестве, хотя сердобольные родители старательно выискивали и подбирали ей мужа, теперь уже путёвого, стóящего и морально устойчивого. Из дипломатии Олечка ушла, устроилась во Внешэкономбанк, благо свободно владела двумя языками — английским и французским. Во Внешэкономбанке познакомилась она с Алексеем Зуровым, возглавлявшим один из отделов. Молодые люди подружились, понравились друг другу, завязался красивый роман, и Олечка решилась на повторный брак. На волне перестройки Алексей занялся предпринимательством, сумел раскрутиться и один за другим открыл четыре бутика модной итальянской одежды. Попутно он заинтересовался биржевой игрой, будучи профессиональным банкиром, довольно быстро разобрался, что к чему, и это дело у него тоже пошло в гору. Но совмещать одно с другим было слишком сложно, и он решил передать свои магазины жене. К тому времени Зуровы приобрели в Милане квартиру и жили на два дома — четырехкомнатная квартира на Спиридоновке осталась за Ольгой Владимировной. Ольга Владимировна успешно управляла своей империей моды, а для решения вопросов с поставками в московские магазины решила нанять комиссионера. Комиссионером оказался Вадим Шацкий. И вот, однажды, не имея возможности расплатиться с ним наличными, поскольку все деньги были в обороте, она предложила ему акции крупного немецкого машиностроительного концерна. Вадим согласился, чутье дельца подсказывало ему, что здесь можно получить прибыль. При случае он переговорил с Алексеем Зуровым, тот свел его со своим биржевым брокером. Брокер провел несколько успешных операций, и через некоторое время капитал Вадима удвоился.
—Миллионером вашего мужа назвать нельзя, конечно, — Ольга Владимировна закурила новую сигарету, — пока нельзя, хочу я сказать, — но он человек далеко не бедный. У него, судя по всему, были определенные собственные средства, потому что он приобретал еще что-то помимо тех акций, что я ему передала, и в результате удачной биржевой игры он на текущий момент как минимум утроил капитал. И я хочу, чтобы вы об этом знали.
Она докурила сигарету и снова раздавила ее в пепельнице.
—Но, моя дорогая, имейте в виду, вовсе не обязательно сообщать вашему мужу о нашем с вами разговоре – пусть и дальше пребывает в блаженном неведении относительно вашей осведомленности о его делах... и делишках...
—А зачем тогда вы мне все это рассказали? — у Ирины от наплыва столь неожиданной информации голова пошла кругом, — она предполагала, что у Вадима есть валютные счета за границей, но то, что он — владелец акций иностранных предприятий, человек с капиталом, ей и в голову не приходило.
—Хм, — Ольга Владимировна усмехнулась и чуть пожала плечами. — Я же говорю — чтобы ненароком не сесть в лужу. Видите ли, я за вами наблюдаю весь вечер — в вас есть нечто притягательное, вы не такая, как эти, — она мотнула головой в сторону банкетного зала, откуда доносилась громкая музыка, женские взвизги и какое-то разухабистое уханье. — Эта Анжелина, вообще-то она Алевтина, приехала в Москву из Торжка, не знаю уж, из каких соображений женился на ней Виталий, но явно не по великой любви, об этом и речи не идет, и она готова на все, только бы удержаться на том пьедестале, куда ее вознес случай. Она, конечно, глупа, как пробка, но у нее все же хватает ума худо-бедно управлять своей семейной лодкой… хотя правильней было бы назвать ее баржой. А Олеся… ну, эта вообще не пойми что, ни образования, ни воспитания, ни ума особого у нее нет. Гордо называет себя светской львицей, а по сути она профессиональная содержанка, ну, собственно, как все они, что уж тут скрывать, будем называть вещи своими именами. Начала с мелких дельцов, незаметненько обирала их, пускала по ветру и бросала за ненадобностью, потом разорила двух бизнесменов средней руки, промотала деньги на Лазурный берег, тряпки и драгоценности, теперь вот к Игорьку приклеилась, к его деньгам подбирается. Для него ведь модный магазин — это не бизнес, так, баловство, для жены завел, а вообще-то он совсем другими делами занимается.
Видя недоуменный взгляд Ирины, она кивнула.
—Да, была у него жена, умница, красавица, все при ней, да только ударили деньги в голову, пустилась во все тяжкие… Пьяная, разбилась на машине. А он, не знаю уж, в память о ней, что ли, так и продолжает держать этот свой бутик. По-моему, он Олеську скоро прогонит, надоела она ему... Грубо говоря, слаба на передок, да и к спиртному неравнодушна, а это для него нож острый. Деньги, знаете ли, это тоже испытание. Плохо, когда их нет, но когда их слишком много, а человек к этому не готов и не знает, что с ними делать — это, наверное, еще хуже, крышу срывает только так...
Ирина смотрела на Ольгу Владимировну и не могла понять, к чему она ведет. Что это — разведка боем, провокация, или попытка развести на откровенный разговор, предварительно размягчив видимостью понимания и сочувствия?
А та, еле заметно улыбнувшись, одними глазами, наклонилась к Ирине и сказала негромко:
—Вы, я вижу, мне не доверяете. Ну и правильно. Это очень хорошо, в наше время никому нельзя доверять, это опасно. А еще опаснее раскрывать душу перед незнакомым человеком. Но бывает и так, к сожалению, что знакомый, а то и близкий человек, кому вы верите, как себе, может вас предать. Так что мой вам совет — не доверяйте Вадиму всецело, вы о нем многого не знаете. Я, конечно, не оракул, но в одном уверена абсолютно точно — ради себя, любимого, своей драгоценной персоны, он способен на все.
Она хотела еще что-то сказать, но в это время в зимний сад влетела Олеся.
—Гос-с-споди, что вы тут сидите в темноте-то! — она зашарила по стене в поисках выключателя. Ирина поморщилась — после приятного полумрака свет ударил по глазам. — Как заговорщики какие… А, заговорщики? — с пьяным напором она двинулась к ним и с размаху плюхнулась на диван, где сидела Ирина — скрипнули пружины и в диванных недрах что-то жалобно дзинькнуло. — Через полчаса Новый год наступит, а вы тут сидите, и трезвые, ни в одном глазу… Оййй, что деется, что деется, с кем связалась…
Олеся была очень возбуждена, растрепана, с размазанной помадой и расплывшейся тушью — видимо, славно побесилась. В руках у нее оказалась пачка сигарет «Данхилл», она прихватила одну сигарету губами и защелкала зажигалкой, пытаясь прикурить. И тут Ирина с изумлением поняла, что Олеся пьяна вдребезги, настолько, что даже огонь высечь не в состоянии. Ольга Владимировна щелкнула своей зажигалкой, Олеся прикурила, жадно затянулась и откинулась на спинку дивана, выпуская дым через ноздри. Взгляд у нее был совершенно расфокусированный, некоторое время она курила молча, потом попыталась стряхнуть пепел в пепельницу, но уронила его на себя, принялась смахивать, растерла по платью и заругалась — беззлобно, но так изощренно и грязно, что нервы у Ирины не выдержали — она резко поднялась и направилась к выходу.
—Что это она? — хрипло спросила Олеся у нее за спиной. — Дым не нравится? Вы ж тут вроде курили?
—Сиди уж, — с сердцем сказала Ольга Владимировна. — Светская львица… кошка ты драная…
—Да, львица, — с вызовом ответила Олеся, язык у нее заплетался, и говорила она невнятно, хриплым голосом, с трудом выговаривая слова. — И не вам…
Остальное Ирина не расслышала — она вышла в зал и вернулась на свое место за столом. Виталий Петрович, весь в красных пятнах, взлохмаченный, проводил ее взглядом. Ди-джей в ковбойских сапожках отстукивал ногой ритм, старательно отрабатывал гонорар — музыка гремела оглушительно. Вадим и Игорь, как ни в чем не бывало, беседовали, сидя в креслах в углу зала. Анжелины не было. К двенадцати часам за столом собрались все за исключением Олеси — она, как оказалось, уснула на диване в зимнем саду, и ее не стали трогать. Анжелина вернулась — в новом платье, причесанная по-другому, с обновленным макияжем и уже с другими украшениями.
—Я десять платьев привезла, — доверительно сообщила она Ирине. — Под каждое платье свой комплект драгоценностей, понимаешь? Надо же мне все плàтьишки понадевать, все драгоценности выгулять, а то что ж, даром возила? И брюлики я так люблю… ну прям как Алла Пугачева… Муж дарит — так что ж не носить? — и она опять глупо захихикала, прикрывая рот ладошкой.
—Я на Новый год хотел в Испанию поехать, да вот жена снега хочет, — задребезжал тенорком ее супруг. — На тот год в Куршавель поедем, как все.
—О-о-о, Куршавель! — Анжелина запрыгала на своем стуле и захлопала в ладошки. — Обожаю Куршавель…
—Все-таки Куршевель, наверное, — тихонько заметила Ирина.
—Ну, разумеется, да тут все равно, как ни скажи, — Ольга Владимировна бросила на Анжелину неопределенный взгляд — та отнюдь не выглядела завсегдатаем Куршевеля или каких бы то ни было европейских курортов. — Я думаю, они и понятия не имеют, как выглядят горные лыжи... Им принцип важен — как все… Потусоваться в великосветской тусовке, на людей посмотреть, себя показать, а потом гордо так сообщить между делом, мы, мол, на Новый год в Куршевеле были, с Прохоровым в одной компании шампанское пили – так, ничего особенного...
В двенадцать открыли шампанское, выпили и поздравили друг друга, мужчины вышли на улицу — запускать петарды и фейерверки, покидались снегом, повеселились и, замерзшие, страшно довольные собой и всем происходящим, вернулись назад.
Ирине все это стало надоедать — поговорить ей было не с кем, да и не о чем, слушать разговоры мужчин — утомительно, музыка, чересчур громкая для такого зала, раздражала. Она чувствовала себя усталой и, воспользовавшись моментом, когда никто не видел, ушла к себе. Она улеглась спать и уснула так крепко, что даже не слышала, когда пришел Вадим.
Утром она встала как можно тише, чтобы не разбудить спящего мужа, позавтракала и пошла на лыжную базу. Тетя Поля, помогая ей одеваться, сообщила, что кое-кто уже вышел на лыжню.
—Да? И кто же?
—А вот та женщина, что вчера вечером приехала, одна совсем…
—А, Ольга Владимировна?
—Не знаю, как ее зовут, знаю, что приехала одна, на сером джипе.
—Весьма решительная дама, — вмешался Михалыч. — Рука крепкая — такой машиной управлять. И на лыжах бегает очень хорошо…
Ирина пожала плечами — хорошо так хорошо, — и вышла на лыжню.
Вчерашний снег занес накатанную трассу, но свежий след уходил в лес. Ирина оттолкнулась палками и неспешно пошла по лыжне, — торопиться ей было некуда, и она не хотела запыхаться.
С Ольгой Владимировной она встретилась как раз посередине трассы — в точке пересечения двух петель восьмерки. Ольга Владимировна помахала ей издали, и Ирина остановилась, поджидая, пока она подъедет.
Каталась Ольга Владимировна действительно хорошо — быстро, в несколько энергичных шагов подкатила к Ирине, эффектно затормозила. После взаимных приветствий и поздравлений с наступившим Новым годом они пошли по трассе вместе, гуськом. Ольга Владимировна попыталась было завязать разговор, но Ирина решительно воспротивилась — во-первых, надо было беречь дыхание, и на морозе особо не поговоришь, а во-вторых, ей очень не хотелось продолжения вчерашней беседы — и без того у нее было смутно на душе. Поэтому она, когда прибыли на базу, постаралась ускользнуть от нежеланной собеседницы — под предлогом необходимости зашить шов на куртке зашла к тете Поле, да так у нее и осталась, пока Ольга Владимировна не ушла. Ирина выждала полчаса и отправилась к себе.
Она шла по пустынному коридору к своим апартаментам и вдруг заметила боковым зрением какое-то движение. Обернулась — и невольно остановилась — из распахнутой двери апартаментов Сироткиных выскочил Виталий Петрович и чуть ли не бегом припустил по коридору. Заметив Ирину, он тут же сбавил шаг, походка его приобрела неспешность и даже некоторую вальяжность, на лице появилась искусственная улыбка. Дверь снова резко распахнулась, мелькнула женская рука в широком рукаве кимоно, и по коридору вслед Сироткину полетели небрежно скомканные вещи — несколько галстуков, подтяжки, какая-то мелочь. Еще один бросок — по полу, застеленному пушистым ковром, закувыркался сотовый телефон. Дверь с грохотом захлопнулась, в замке сухо щелкнул ключ. Сироткин в упор посмотрел на Ирину, заколебался, но тут же обрел уверенность. Он вздернул головенку — рыжие волосы взлетели и опали, — заложил руки за спину и направился к лестнице. Ирина, не в силах понять эту странную сцену, смотрела ему вслед, — он спускался небрежной походкой, лениво, — потом опомнилась и пошла к себе. Галстуки с подтяжками и сотовый телефон остались лежать на ковре.
Вадим, когда она рассказала ему об этой сцене, усмехнулся, но ничего не сказал. Он сидел в кресле у окна и что-то подсчитывал в ежедневнике. Ирина присела на подлокотник кресла, наклонилась к нему — перед глазами мелькнула страничка, исписанная ровным почерком мужа, какие-то цифры, номера — и ежедневник тут же захлопнулся.
—Ты хорошо покаталась? — его темные глаза непроницаемо смотрели на нее. — Иди, прими душ, отдохни немного, потом пойдем на обед, а после погуляем.
Интересно, каким образом можно быть в курсе дел мужа, как советует Ольга Владимировна, если он этого не хочет? Рыться по его вещам и бумагам?.. И что потом — чулан Синей Бороды? И что задумал Вадим, каковы его цели?..
За обедом, как и обычно, был сервирован шведский стол. Игорь Ласкин, на этот раз без пиджака, в дорогом пуловере и рубашке без галстука, в безукоризненно отутюженных брюках, приветливо поздоровался с Ириной. Он был один и ел с большим аппетитом. Сироткин вкушал пищу также в одиночестве, он внимательно разглядывал каждый кусочек, прежде чем отправить его в рот, тщательно пережевывал и сидел прямо, словно аршин проглотил. Ольга Владимировна пришла чуть позже Шацких и уселась рядом с Ириной. На ней было короткое темно-бордовое платье из ангоры, красиво облегающее точеную фигуру, и черные лаковые туфельки-лодочки; после утренней лыжной прогулки она выглядела великолепно. Анжелина и Олеся за столом так и не появились.
После десерта – лимонное суфле с ванильным соусом и экзотические фрукты – Ольга Владимировна встала и, кивнув Ирине в сторону зимнего сада, сказала:
–Пойдемте-ка, посидим, поболтаем о своем, о девичьем...
И добавила, видя недоуменный взгляд Ирины:
–Мужчины хотят, судя по всему, переговорить о делах, давайте не будем им мешать, но и постараемся не упускать их из виду...
Игорь с Вадимом и впрямь увлеклись беседой, и говорили очень тихо, видимо, и впрямь не желая посвящать в свои дела всех прочих.
В зимнем саду Ирина устроилась на облюбованном месте – возле панорамного окна. Ольга Владимировна уселась напротив, в глубокое кожаное кресло, и сразу же закурила.
–Послушайте, Ирочка, – заговорила она, небрежно разгоняя рукой дым, – вот смотрю я на вас и думаю, что вы не имеете и четверти всего того, что заслуживаете.
Ирина вопросительно посмотрела на нее.
–Да-да, – продолжала Ольга Владимировна, подтверждая свои слова энергичными кивками, – именно так! Вы можете далеко пойти, с вашим умом, с вашим характером, наконец, с вашими данными... Я прекрасно разбираюсь в людях и вижу с первого раза, кто чего стоит. Ваш Вадим не только, – она чуть замялась, – ну, скажем так, держит вас в стороне и в неведении касательно своих дел, но он вас еще и не ценит... А, возможно, и недооценивает, на что вы способны на самом деле. В вас присутствует все то, что должно быть в женщине, чтобы подняться, вам только нужен хороший руководитель... Если вас ввести в соответствующий круг, вы очень быстро освоитесь и приобретете все необходимые качества, чтобы пойти еще выше. Вы работаете?
–Да, – Ирина кивнула.
–Впрочем, что это я, – усмехнулась Ольга Владимировна. – Можно было бы и не спрашивать, и так за версту видно. И я даже рискну угадать – вы не какой-то там офисный планктон... Вы – министерская штучка, ваш лоск ничем не скроешь... Вы не думайте, я вам не в обиду говорю... Я сама такая, а рыбак рыбака, как говорится...
Ирина слушала ее с таким же смутным чувством, что и вчера. Она не понимала, куда Ольга Владимировна клонит, а подобного рода непонимание всегда вызывало у нее настороженность и сильно напрягало – это уж была министерская привычка. Она молчала, в душе надеясь, что на её лице не отражается вся эта гамма чувств.
–У меня к вам конкретное предложение, – Ольга Владимировна затушила в пепельнице сигарету, достала из сумочки мятную конфетку и сунула ее в рот. – Мне нужен как раз такой человек, как вы – в рекламное агентство. Условия обговорим потом, когда пойдет конкретный разговор, но я вам гарантирую, что вы ни в чем нуждаться не будете. На первых порах вам будут помогать, чтобы вы могли достаточно быстро войти в курс дела, а потом вы начнете работать самостоятельно... ну, в определенных рамках, разумеется. Это все будет обговорено в контракте, если мы с вами сойдемся в вопросе... Вы поймите, сейчас у вас никаких перспектив нет, а супруг ваш... он ни капли, ни вот столечко, – она показала кончик мизинца, – не заинтересован в вашем развитии и продвижении вперед. Рядом с ним вы деградируете, и чем дальше, тем больше. Весь мир стремится вперед, а вы скатываетесь назад, и, к сожалению, вы сами этого не понимаете. Пока не понимаете...
Она сидела против Ирины и играла своим бриллиантовым колечком, то наполовину стаскивая его с тонкого пальца, то возвращая обратно. Ирина невольно следила за движениями ее рук, и мысли у нее в голове мелькали одна за другой. К чему Ольга Владимировна ведет этот разговор, чего добивается и в чем ее конечная цель? Ибо – Ирина достаточно хорошо знала мир дельцов, к которому принадлежал ее муж и сама Зурова, – не всегда то, что говорится вслух, является конечной целью. Такие люди зачастую говорят одно, думают другое, делают третье, а в результате получается четвертое, совершенно неожиданное, но заранее продуманное и рассчитанное. Вряд ли за эти пару дней Ольга Владимировна, даже и с учетом ее отличного знания (по ее же словам) человеческой породы, изучила и поняла ее, Ирину, насквозь, вряд ли прониклась к ней такими теплыми чувствами, что готова ей протежировать и способствовать ее движению по карьерной лестнице – филантропией она явно не страдает, не такой человек. Такие, как она, никогда ничего не делают просто так, у них все просчитано и предусмотрено до малейшей капли. Ирина, как опытный министерский работник, не понаслышке знакомая с восточным коварством, не склонна была доверять кому бы то ни было, а здесь ее степень доверия вообще стремилась к нулю – она не забывала, что Ольга Владимировна ведет дела с Вадимом, а в бизнесе каждый сам за себя. И все-таки, зачем-то она Ольге Владимировне понадобилась?.. Зачем? Узнать какие-то секреты Вадима? Вряд ли... Втянуть ее в какие-то махинации, использовать и подставить? Возможно, но к чему такие сложности?.. И чем дальше Ольга Владимировна расписывала перспективы, какие откроются перед Ириной, если она примет ее предложение, тем сильнее в ней росли подозрения и тем больше она проникалась мыслью, что предложение это принимать не следует.
Кончилось все тем, что Ирина в аккуратных и обтекаемых выражениях поблагодарила Ольгу Владимировну за оказанное ей доверие и высказала желание тщательно и всесторонне обдумать все, о чем они говорили. Ольга Владимировна хмыкнула и сказала с улыбкой, напомнившей Ирине герцогиню Мальборо в фильме "Стакан воды":
–Ваш ответ достоин всяческой похвалы. Я в вас не ошиблась, вы и не могли бы согласиться сразу, поспешное решение претило бы всем вашим принципам... И все же – подумайте, взвесьте – я вас не тороплю... И, я думаю, вы и сами прекрасно понимаете, что нет необходимости пересказывать наш с вами разговор вашему мужу...
После обеда Ирина с мужем вышли прогуляться. Ирина, в меховом жакете, теплых сапожках, чинно вышагивала с Вадимом под руку, и они имели счастье лицезреть грандиозное шоу — отъезд четы Сироткиных. Опять суетились и шарили глазами по округе звероподобные охранники, опять черные джипы подкатили чуть не вплотную к дверям коттеджа… Разница была лишь в том, что Сироткин и Анжелина сели в разные машины. Кортеж взревел моторами и умчался в вихре снежной пыли.
На следующий день уехала Ольга Владимировна. Она все старалась выбрать момент, чтобы поговорить с Ириной наедине, а Ирина также старательно уходила от приватного разговора – она попросту к нему не была готова. Тем не менее, расстались они по-дружески, и даже поцеловались на прощание, как подружки-одноклассницы. Возможно, Ирина и ошибалась, но ей показалось, что с ее отбытием Вадим явно повеселел и раскрепостился. Ласкин уехал через два дня. Куда и когда подевалась Олеся, Ирина не поняла — она так и не появилась, о ней никто не вспоминал и не заговаривал, словно ее вообще и не было.
Глава 18
Возвращение молодых Шацких под сень родительского крова вызвало более чем бурную реакцию. Альбина Викторовна, увидев сына под руку со снохой, румяных, улыбающихся и довольных жизнью, обомлела и начала раздуваться, как жаба. Еще больший гнев вызвал у нее наряд Ирины — меховой жакет, соболья шапка с хвостиком, — она затряслась, и вся пошла пятнами. А уж когда ее взору предстали неподъемные итальянские чемоданы на колесиках, вулкан страстей взорвался окончательно, и ничто не могло воспрепятствовать его мощному извержению. Ирину буквально захлестнул поток обидных слов, возмущенных сентенций и прямых оскорблений в ее адрес. Она не могла вставить ни слова — Альбина Викторовна не утихомирилась до тех пор, пока не высказала все и не охрипла. Ирина недоумевала, что же такого ужасного она сделала — просто съездила с мужем в отпуск — и все. Но Альбину Викторовну было не остановить — какая же бессовестная у нее невестка, нарочно подгадала так, чтобы поймать Вадима в Москве, заморочить ему голову, не пустить домой, чтобы встречать Новый год как полагается, с семьей, и еще, такая-сякая, кичится своим возмутительным поведением!
Вадим же, вместо того, чтобы одернуть мать, посадить ее на место и прекратить безобразный скандал, полчаса намывался в ванной, а потом ушел в свою комнату и завалился на постель. И все это — пока Альбина Викторовна, не стесняясь в выражениях, чихвостила Ирину вдоль и поперек. Полночи Ирина проплакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить мужа, и только под утро забылась в беспокойном тревожном полусне.
К завтраку бабуля Руфа подала Вадиму паровые фрикадельки в морковно-сметанном соусе. Ирину она откровенно проигнорировала — стол был накрыт только для Вадима, и она обращалась подчеркнуто к нему одному. Ирина молча сварила себе кофе, молча выпила его и ушла к себе — одеваться. Альбина Викторовна также не замечала ни ее утреннего приветствия, ни ее саму — словно вместо нее было пустое место.
Ирина уже заканчивала одеваться, когда в комнату вошел Вадим — сытый, довольный, спокойный.
—Ты что, уже оделась? Погоди, сейчас я тоже оденусь, отвезу тебя.
—Зачем?
—Ну, как — зачем? Погода плохая, на улице слякоть…
—Разве тебе не все равно? — горько сказала Ирина.
—Нет, конечно, — он открыл шифоньер и начал передвигать вешалки, выбирая рубашку. — Ты же моя жена…
—Что-то вчера ты об этом забыл.
—Ты о чем? — он обернулся к ней с искренним недоумением.
—О чем? Ты не видишь, что происходит? Вчера этот скандал, сегодня они меня в упор не видят. Помнится, я говорила тебе, что так и будет…
—Ой, да не обращай ты внимания, — отмахнулся он. — Покричала — и замолчала. Ей обидно, что ты отдыхала, а она — нет.
—Ну, вот и высказывала бы это тебе, а не мне. Ты-то оказался вроде как не при чем, твоя мать именно на меня накинулась, получается, что отпуск с мужем — это преступление с моей стороны…
—Нууу, ты преувеличиваешь.
—Ничуть. Ты что, не слышал, какими словами она меня вчера честила?
—Я не прислушиваюсь ко всякой ерунде, — он уже оделся и завязывал перед зеркалом галстук. — Иди надевай пальто, я сейчас выйду.
Всю дорогу в машине Ирина молчала, и только когда они уже почти приехали, она не выдержала:
—Я не понимаю одного, почему ты вчера молчал, почему ты не остановил весь этот поток грязи, который твоя мать на меня вылила?
Он медленно повернул голову и посмотрел на нее странным, непроницаемым взглядом.
—Мне не нужно лишних скандалов. Надо быть выше житейских дрязг. Ну, ругалась она, ну, кричала — ну и что? Тебя от этого убыло?
—А то, что меня оскорбили, грубо, незаслуженно, ни за что, просто так, фактически за то, что я с тобой, моим законным мужем провела две недели на отдыхе — это тоже ничего? Нормально?
—Да брось ты, — небрежно сказал он и, наклонившись перед ней, открыл дверцу, давая понять, что разговор окончен.
Ирина молча вышла из машины. Глаза застилали слезы, губы дрожали, и все в ней кипело — оказывается, он просто не хотел связываться, чтобы ему под горячую руку не попало, а то, что свекровь над ней откровенно издевалась — это пустяки, дело житейское. Дрязги, в которые он не хочет вникать, чтобы не опуститься до уровня семейного скандала и не запачкаться… И это после всего того, что было в пансионате… Она-то думала, что теперь так будет всегда, а оказалось, что все кончилось, едва они вернулись… Ну, и как жить дальше?
Едва она вошла в кабинет, ей сообщили, что ее искал Бури Рахимович, и велено, как только она появится, зайти к нему.
Бури Рахимович встретил ее приветливо, спросил, как отдохнула — обычные расспросы после отпуска. Чудовищным усилием воли она сдержалась, чтобы не разрыдаться. Отдохнула замечательно, все хорошо, лучше не бывает…
Он покивал, помолчал, потом решительно выбрался из-за стола и зашагал по кабинету — невысокий, грузный, одышливый… Куда девался тот молодой стройный парень в тенниске с распахнутым воротом, в лихо заломленной тюбетейке на густых кудрявых волосах, что стоял между Эммой Соломоновной и ее мамой на старой фотографии, снятой перед первомайской демонстрацией? Эмма, уже тогда полноватая, в белой блузке с вышивкой «ришелье», с высоко подобранными, уложенными в «халу» волосами, Лариса, худенькая, тоненькая, в светлом муслиновом платьице с круглым воротничком и оборочками, совсем еще девочка, ей тогда было всего-то шестнадцать лет, и между ними, гордо отставив ногу, расправив плечи, вытянувшись во весь свой небольшой рост, он, Бури, и даже на старой фотографии видно, какие у него смугло-румяные щеки, какие густые кудри, и как задорно сияют глаза…
Они, все трое, пришли в мебельный трест одновременно. Эмма — после окончания бухгалтерского техникума, медлительная, важная — ну, еще бы, дипломированный специалист-бухгалтер, она всегда знала себе цену и держалась соответственно. У Ларисы за плечами была восьмилетка, ей очень хотелось учиться дальше, но мать часто болела, денег не хватало, а за обучение в старших классах школы надо было платить, вот и пришлось пойти работать, а учебу продолжить в вечернем техникуме. А он, Бури, оставил свой маленький кишлак под Янгиюлем и прибыл в Ташкент частью на попутках, частью пешком, потому что денег у него на автобусный билет не было, да и автобусов, можно сказать, тоже почти не было… Старший сын простого дехканина, вернувшегося с войны одноногим инвалидом, а кроме него — двое братишек и две сестренки… И отец, и дед, и прадед — все работали в поле, выращивали хлопок, и ему, Бури, была уготована та же судьба. Но жизнь распорядилась по-другому — бойкий, смышленый паренек отлично справлялся с работой учетчика, помогал председателю разбираться в ведомостях и нарядах, и тот настоял — пусть сын Рахима идет в город, пусть учится, у него большое будущее. Бури приняли в трест помощником ревизора, и не было у того более старательного и благодарного ученика.
Как же давно это было — сорок с лишним лет назад. Эмма Соломоновна в конце прошлого года уехала в Израиль, Лариса Константиновна умерла, а Бури Рахимович продолжал возглавлять контрольно-ревизионное управление. На новшества он взирал с олимпийским спокойствием, не без основания полагая, что ревизионная служба будет существовать при любом раскладе, к тому же, он имел такой большой авторитет, что ничего и никого не боялся. Многих из тех, кто пришел на руководящие должности, он знал желторотыми юнцами, и когда они заводили свои речи о новых порядках и современных методах управления, лишь скептически ухмылялся. Он-то повидал многое и отлично знал, что новое — это хорошо забытое старое. С Ириной у него были особые отношения — он считал ее как бы своей дочерью и чувствовал себя ответственным за ее судьбу.
—Вот что, Ирочка, доченька, я подумал, посоветовался кой с кем, и думаю, что тебе надо с этим кончать, — в голосе его было столько доброты и участия, что у Ирины невольно перехватило дыхание. — Хватит тебе сидеть тут и тянуть воз… Сейчас эти младореформаторы чувствуют себя не очень уверенно, они пока присматриваются да пристраиваются, раздумывают, пытаются понять, что к чему, а вот дай-ка, они освоятся, да переймут твой опыт — вот тогда держись… Подсидят, сожрут, не поперхнутся, и костей не оставят! Такая порода, что ж делать… Нечего тебе тут дожидаться… Знаешь, как у Мичурина — мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее наша задача. Вот мы тоже милостей ждать не будем. Перехватим инициативу сами.
Он остановился перед ней, протянул лист чистой бумаги.
—Так. Бери ручку, пиши…
Под диктовку Бури Рахимовича Ирина написала заявление на отпуск с последующим увольнением.
—Два дня можешь отдохнуть, в себя прийти, то-се, ну, что женщинам обычно надо — парикмахер там, маникюр, педикюр, прочая красота, а со среды в Ассоциации бухгалтеров начинаются курсы, бухгалтерский учет. Я тебя записал, Улугбек договор взял и оплатил, так что давай-ка ты походи, поучись, получи сертификат. Учеба у них с обеда, а с утра будешь приходить к Улугбеку на фирму, его бухгалтер будет с тобой практикой заниматься, расскажет, покажет, что он делает, как работает. Отпуск пройдёт, трудовую на руки получишь, Улугбек тебя к себе на фирму и оформит… Только проследи, чтобы кадры тебе в трудовой все правильно записали, а то тоже — грамотеи, то приказ не тем номером укажут, то запись переврут. И справочку не забудь по зарплате, для исчисления подоходного. Курсы двухмесячные, правда, но у Улугбека главбух ас, он тебя поднатаскает…
Изумлению Ирины не было предела. Все это свалилось на нее нежданно-негаданно, но настолько соответствовало ее желаниям и мечтам, что она поневоле поверила в силу провидения. Все время, с момента того памятного разговора с Зуровой, Ирина прокручивала в голове, обдумывала ее предложение, и поняла, что даже если отбросить все "но", "если" и прочие сомнения в искренности Ольги Владимировны, она все равно не готова к столь радикальному изменению своей жизни. Сжечь за собой все мосты, не имея никакого представления о том, что ждет ее на том берегу – это было бы слишком опрометчиво... Мысли и сомнения буквально захлестывали ее, она изо всех сил старалась овладеть собой, понимая, что стоит чуточку отпустить вожжи – и она неминуемо впадет в состояние панической атаки. Ей вспомнилась мать, ее всегдашняя спокойная уверенность, что из любого, даже самого безвыходного положения есть выход, надо только твердо знать, что ты хочешь — и он сам откроется перед тобой... Воспоминания о матери подействовали на нее успокаивающе, она полностью справилась с раздраем, творившимся в ее сознании, и, отправляясь на работу, решила спросить совета у Бури Рахимовича. И вот — нá тебе, Бури Рахимович, словно угадав ее мысли, делает ей такой чудесный подарок, сколь неожиданный, столь уместный и нужный…
С этого дня началась у Ирины новая жизнь. Утром она, как и обычно, уходила на работу, но ее рабочее место было теперь в небольшом уютном офисе, принадлежащем фирме Улугбека.
Бизнес Улугбека, сына Бури Рахимовича, был четко налажен, и все шло по накатанной, но его бухгалтер собрался уезжать, и ему требовалась полноценная замена. Ирина оказалась подходящей кандидатурой, и теперь во второй половине дня она училась на курсах бухгалтерского учета, а первую половину проводила в офисе у Улугбека — осваивала бухгалтерию на практике, перенимая опыт у грамотного специалиста и постепенно входя в курс дела. Мужу она, по совету Бури Рахимовича, ничего не стала говорить, да и самой ей не хотелось докладываться Вадиму.
Иногда ей приходило в голову, что в их жизни наконец-то наступило некое равновесие — у Вадима были дела на стороне, о которых, как он думал, она ничего не знала, и она делала вид, что ничего не знает, никогда не спрашивала у него подробностей и не проявляла любопытства, а вот теперь она сама занималась работой, о которой он не имел понятия. Конечно же, дела, которые проворачивал Вадим, не шли ни в какое сравнение с тем, что делала она, но — большому кораблю — большую торпеду. Зато теперь, когда у нее завелась тайна от мужа, пусть крохотная и незначительная, но все же тайна, жизнь приобрела другой вкус — чуточку острый и пряный, отдающий авантюрой. Она была уверена, что Вадим отнёсся бы к её решению сменить работу совершенно спокойно, но сейчас, когда и он кое-что о ней не знает, она чувствовала себя отмщенной. Конечно, самую малость — но всё же…
На курсах было интересно. Бухгалтерскому учету в институте отводилось два семестра, и Ирина сдала экзамен на отлично, но все это было какой-то непонятной абстракцией, голой теорией, чем-то туманным и трудноуловимым. И только сейчас, когда к теории присоединилась практика — а на фирме Улугбека практика была обширная и разнообразная, — она стала что-то понимать и улавливать. Теперь уже она адекватно воспринимала лекционный материал, и вместо пустого звука у нее перед глазами стояли пачки первичных документов, бухгалтерские журналы, приходные и расходные ордера, счет-фактуры, банковские выписки и приложения, и она буквально на лету хватала и усваивала все, что объяснял преподаватель. Переспрашивая и уточняя тот или иной вопрос, она видела в глазах лектора неподдельное уважение, потому что спрашивала конкретно и по делу. А когда их группу усадили за компьютеры и стали рассказывать и показывать, как пользоваться программой 1С-Бухгалтерия и прочими офисными приложениями, Ирина обнаружила, что знает и понимает почти все, что говорит преподаватель. Теория и практика, сливаясь воедино, становились стройной системой, которая без труда укладывалась у Ирины в голове, и скоро ей стало казаться, что она всю жизнь занималась бухгалтерией. Часто, сидя за столом в офисе, она ловила себя на том, что работает автоматически, почти не задумываясь, словно ее ведет какое-то наитие, некое шестое чувство. Впервые за многие месяцы ей нравилось то, что она делала.
Говорят, счастье — это когда утром хочется идти на работу, а вечером хочется бежать домой. И если первая половина этого жизненного афоризма полностью соответствовала настроению Ирины, то вторая была ему прямо противоположна. Домашний бойкот со стороны Альбины Викторовны не прекращался ни на минуту, бабуля Руфа его активно поддерживала, бабуля Эля безвольно тащилась в кильватере, Аркадий Михайлович соблюдал вежливый нейтралитет — не бойкотировал, но и не проявлял излишних признаков дружелюбия.
Кроме того, каким-то непостижимым образом ненависть Альбины Викторовны материализовывалась — Ирина ощущала ее всем своим существом. Едва входя в квартиру, она чувствовала густое, как воздух перед грозой, застоявшееся неприятие, домашняя обстановка, и всегда-то безрадостная, теперь давила на нее, как прессом. Как уж делала это Альбина Викторовна, Ирина не знала, но ее чуткая, ничем не защищенная, открытая душа остро воспринимала волны неприязни, исходившие от свекрови. Находиться в одной комнате с Альбиной Викторовной для Ирины стало тяжким испытанием — от одного ее присутствия у нее разыгрывались приступы необъяснимой, невыносимой тоски, на глаза наворачивались слезы и хотелось выть в голос. Усилием воли Ирина подавляла это состояние — положение у нее было безвыходное, уйти она не могла, и изменить ничего была не в силах. У нее начались головные боли — мозг словно распирало изнутри, в висках пульсировало, глаза как будто вылезали из орбит. Иногда ей казалось, что голова вот-вот лопнет. Лекарства — анальгин, а потом баралгин — не помогали, она ложилась спать с головной болью, ощущала ее во сне, утром с трудом отрывала голову от подушки — каждое резкое движение причиняло боль и головокружение, ее мутило.
Такое состояние не могло не сказаться на ней — у нее пропали последние остатки душевного равновесия, настроение постоянно было подавленное, она нервничала по мелочам, перестала радоваться и улыбаться. И что-то случилось со сном — ложась с вечера в постель, она не засыпала, а словно проваливалась в забытье, ей постоянно что-то снилось, непонятное, мутное и тревожное, на грани сна и яви, и утром она вставала с тяжелой головой, усталая и хмурая. В довершение ко всему, она стала замечать, что хуже видит — ей приходилось напрягать зрение, чтобы работать за компьютером, и часто экран расплывался и двоился у нее перед глазами. Она не могла понять, что с ней происходит. Сначала она не обращала внимания на свое состояние, затем оно стало ее пугать, а потом наступила какая-то непонятная апатия, полное безразличие ко всему. Ее словно опутала невидимая сеть, странная серая полупрозрачная пелена, и эта пелена давила, душила, не давала жить полной жизнью.
Улугбек заметил эти метаморфозы. После возвращения из короткой командировки ему бросился в глаза ее больной вид и подавленное настроение. Исподволь, осторожно, он начал выяснять, не случилось ли чего — но нет, на фирме все было в ажуре. Теряясь в догадках, он пошел напролом:
—Ира, твой вид мне совсем не нравится. По сравнению с тем, какая ты была после нового года и сейчас — небо и земля. Ты не заболела ли?
—Да нет, наверное, — неуверенно сказала она. — Не знаю… Не могу сказать, что больна, только вот голова... ну и как-то в целом плохо.
Он проявил настойчивость, и она призналась, что нервничает, плохо спит и испытывает хроническую усталость, а в последнее время — приступы головной боли и необъяснимой паники.
—Ну, вот что, моя дорогая, тебе надо обследоваться. Давай-ка, ты пойдешь к Луизе, она тебя проверит со всех сторон.
Жена Улугбека, Луиза, работала врачом на «скорой», и любящий муж сделал ей подарок — медицинскую фирму. Луиза охотно ушла со «скорой» — нервная работа и суточные дежурства, постоянная езда и еда как попало, всухомятку, стали отражаться на здоровье. За дело она взялась с энтузиазмом, пригласила на работу кое-кого из своих однокурсников, сама наспециализировалась на диагностике УЗИ и допплероскопии, нашла опытных биохимиков для проведения анализов. Улугбек не ожидал от ее фирмы ничего особенного, и приготовился считать убытки. Первый год действительно свели с убытком, а второй неожиданно оказался с небольшой, но все же прибылью. Работа пошла на лад. Луиза показала себя грамотным маркетологом — постоянным клиентам фирмы делались скидки, проводили акции «Приведи друга» и «Здоровая семья», которые дали ощутимый рост доходов. Потом Луиза посоветовалась с бухгалтерией — пересмотрели прейскурант услуг и несколько снизили их стоимость — и после этого народ повалил валом. Многих привлекало не только качество, цена и скорость обслуживания, но и то, что медики обращались к ним не уныло-больнично — «больной, больная», но — подчеркнуто-вежливо — «господин, госпожа». Затурканные государственной медициной люди здесь чувствовали себя комфортно. Вежливый, грамотный, доброжелательный персонал, анализы любой сложности, обследования, которых в районной поликлинике пришлось бы добиваться не одну неделю, возможность записаться на прием по телефону, выбрать удобное время, чуть ниже, сравнительно с другими диагностическими центрами, цена услуг — все это было очень привлекательно, и фирма процветала.
Улугбек сам привез Ирину в медицинский центр к жене, и ей сделали полное обследование. Как ни странно, ничего не нашли — диагностические процедуры не выявили никакой патологии, все анализы были в норме, даже очень хорошие, как заявила заведующая биохимической лабораторией Татьяна Алексеевна. Они сидели в кабинете Луизы — Ирина и трое врачей, — сама Луиза, Татьяна Алексеевна, и Элла Борисовна, врач-гинеколог. Медики изучали результаты обследования и диву давались — надо же, все прямо-таки идеально, полное здоровье, блеск, а на деле — женщина явно больна. В конце концов, Луиза отложила бумаги и откинулась на спинку кресла.
—Ну, Ира, ты у нас прямо загадка природы, не знаем, что с тобой делать. Давление в норме, легкие, сердце, сосуды в порядке, внутренние органы — дай бог каждому, анализы хорошие, все на месте, как полагается — и что бы это значило?
—Ты вот что мне скажи, — Татьяна Алексеевна, крепкая, пышущая здоровьем дама лет под пятьдесят, повернулась к Ирине всем своим объемистым телом, — что у тебя все-таки болит?
—Голова болит, — со вздохом сказала Ирина. — И вот тут болит, то есть не болит, а как-то ноет, — и она приложила руку чуть выше груди. Все трое врачей одновременно уставились на нее. — Не знаю я, как сказать, но мне просто плохо. Такое состояние… непонятное… Ну не знаю, тревожное, что ли, нервное, в общем. Я все время в напряжении, все время чего-то боюсь, внутри, в душе. И усталость страшная, ничего мне не хочется. Хочется забиться под плинтус, и чтобы никто меня не трогал.
—Невропатолог что там пишет? — Элла Борисовна повернулась к Луизе. — Вообще-то не нравится он мне…
—Не нравится — уволим, — спокойно сказала Луиза. — Ну-ка, что пишет… Ну, что-что? Начальная стадия остеохондроза, шейный отдел… плохой сон… хм… легкое невротическое состояние… Интересно, а что он считает тяжелым неврозом?
—Наверное, когда будут кидаться с топором, — улыбнулась Элла Борисовна.
—Значит, у Раскольникова был тяжелый невроз, — задумчиво подытожила Татьяна Алексеевна.
—У Раскольникова? Раскольников был настоящий психопат! У него было раздвоение личности, параноидальный психоз!
—Психоз — да, вполне возможно, но раздвоение личности? Это уже шизофрения…
—Ой, я вас умоляю! Все едино психопатология…
—Не понимаю, что вы к бедному Роденьке привязались? — примирительно сказала Луиза. — Ну, пришил старушку, ну, топором, недезинфицированным, правда…Так ведь она тоже была не конфеточка… Так что — фифти-фифти…
—Нууу, девочки, что-то вы уж совсем, — голос у Татьяны Алексеевны был низкий, грудной, с красивыми модуляциями. — Делом давайте заниматься.
В разгар обсуждения в кабинет вошла еще одна медичка — гастроэнтеролог. Ее тут же призвали к консилиуму. Она внимательно, не перебивая, выслушала Луизу, потом задала Ирине несколько вопросов, вроде бы не имеющих отношения к здоровью: где она живет, с кем, давно ли вышла замуж, кто родители мужа. Потом полистала анализы, посмотрела все записи врачей и сказала спокойно, будничным тоном:
—А знаете, девочки, я бы сказала, это типичный случай так называемого сглаза.
—Чего-чего?
—Сглаза. В народе говорят — сглаз, не слышали, что ли?
—Слышали. И видели. Магия вуду, шаманы, экстрасенсы, Алан Чумак …
—Не знаю насчет вуду, не видела. А вот со сглазом сама сталкивалась, лично испытала. Прямо один к одному, как здесь.
—И как?
—Да никак, говорю же, то же самое, анализы все в пределах нормы, патология практически не выражена, а самочувствие — ниже канализации. И самое неприятное — не поймешь, в чем дело, просто плохо — и все…
—Что именно плохо? — деловито осведомилась Луиза. — Как плохо? Вот в чем это «плохо» выражалось?
—Да как сказать — в чем выражалось? Так просто словами не опишешь. Утром встаю — вроде бы и спала ночью, а ощущение такое, будто всю ночь вагоны с углем разгружала. И, как бы это сказать поточнее, нервы на взводе, и душа болит, места не находишь и тоска какая-то непонятная гложет.
—И чем кончилось?
—Моя медсестра на приеме посоветовала сходить к одной бабушке, я сначала не хотела — ну, как это, я же все-таки дипломированный врач – и к бабушке, а потом, когда невмоготу стало, сама ее попросила, она и отвела. Ничего особенного — бабушка лет за шестьдесят, пухленькая, чистенькая старушка, в белом таком платочке с узорчиками… Посмотрела, головой покачала, потом посадила меня на стул и стала вокруг ходить, что-то бормотала, то ли молитвы, то ли заговоры — не помню, я просто в тот момент отключилась. Потом будто бы заснула и увидела сон. Помню, что сначала я в темноте блуждала, а потом вышла на полянку в лесу, светло, ясно, березки такие белые, аж светятся, веточки поникли, ветерок травку шевелит, и — земляника, много земляники. Я сорвала веточку, и две ягодки мне в руку скатились. А когда очнулась, она спрашивает — что, мол, видела? Ну, я сказала. Хорошо, говорит, если не двойня у тебя будет, то погодки. Дала мне какой-то воды из стакана выпить, сказала, что надо подождать три дня, а что сейчас видела, никому не говорить, Я спрашиваю — а что через три дня будет? Она улыбнулась так, одними глазами, и говорит — а сама увидишь.
Медики с интересом слушали ее рассказ. Она поглубже уселась на стуле и продолжила:
—Собираюсь я на работу — муж прибегает с криком — беги скорее, маме плохо. Я к свекрови — а она на полу лежит, хрипит. Инсульт, в общем. Мы ее госпитализировали, в реанимацию, потом в интенсивку, — откачали, вроде бы все нормально, даже поднялась на ноги, двигаться стала. Тут нам как раз очередь на квартиру подошла, мы переехали, стали жить отдельно. Так вот, она буквально за полгода из цветущей женщины средних лет превратилась в сморщенную старушку, враз постарела… Я не сразу сообразила, что инсульт у нее случился через три дня, как я к бабушке-то сходила. Ну, пошла я к бабульке, рассказала, она кивает — да, это твоя свекровь тебя сглазила, к какой-то ведьме ходила, заплатила ей, и немало, а та поколдовала… А теперь это все к ней вернулось. Вот и все.
—Хм, интересно, — протянула Луиза. — А двойня родилась?
—Погодки, сын и дочь у меня. А до этого детей пять лет не было. Вот, кстати, — она обернулась к Ирине, — у вас дети есть?
—Нет, — призналась Ирина. — Обследовали в «Семье и браке», сказали, идиопатическое бесплодие.
—Ну вот, — гастроэнтеролог развела руками, — что и требовалось доказать. Так что, Ирочка, мой вам совет — ищите бабушку. Ну, ежели приспичит, конечно…
—А я думаю, что ей надо сходить к хорошему семейному психологу, — сказала Татьяна Алексеевна. — Сейчас это, как говорят, в тренде. Луиза, если найдем такого психолога, можно открыть специальный кабинет, решение семейных проблем…
—Ага, а потом возникнут проблемы у нас, это не медицинский профиль. Погоди уж, вот Элла пройдет специализацию, будет у нас сексопатолог… А психология — это пусть кто-нибудь другой занимается…
—А вы знаете, девочки, — сказала Элла Борисовна, — со мной училась одна девушка, вот у нее были, что называется, способности… Правда, спички взглядом она не двигала, но больные у нее в кардиологии после операций чуть не на второй день вставали. И диагност она была бесподобный, что твое УЗИ, если не лучше. Было в ней что-то такое, особенное, наверное, вот эта самая экстрасенсорика. Я попробую, наведу справки, где она и что. А пока что давайте-ка традиционными методами, с соблюдением заповеди «не навреди»…
Посовещавшись, Ирине назначили курс витаминов и препараты, улучшающие мозговое кровообращение. После курса лечения физическое состояние у нее улучшилось — прекратились изнуряющие головные боли, хроническая усталость отступила. Но на душе по-прежнему оставалось тяжело — невыносимая обстановка в доме угнетала ее, семейные обеды и ужины превратились в мучительную повинность, за столом она сидела подавленная и почти не могла есть. Вадим, как ни странно, ничего этого не замечал — он держался, как ни в чем не бывало, и в упор не видел состояния жены.
Ирина старалась бывать дома как можно меньше. Если она заканчивала работу рано, то шла к себе на квартиру, и только к семи часам возвращалась к мужу, в выходные ходила в бассейн, в парикмахерскую, в сауну, на массаж, или опять же уходила к себе — лишь бы не сталкиваться со свекровью, не ощущать ее тяжелого взгляда, не чувствовать незримого давления с ее стороны.
Так прошли январь и февраль. Ирина уже даже как-то привыкла к обстановке нетерпимости, она уговорила себя, что от Альбины Викторовны другого ждать и не приходится. Но недовольство бабули Руфы ее озадачивало — она не могла понять его причины, ведь интересы любимого внука не были задеты. По идее, Руфу это все не касалось, но она ничуть не меньше Альбины Викторовны окрысилась на Ирину. Первое время она в открытую бойкотировала ее, подчеркнуто поворачиваясь к ней спиной и фыркая, как разъяренная кошка, а потом взяла манеру высказываться — не напрямую, а косвенно, как бы размышляя вслух. Она бросала на Ирину быстрые, колючие взгляды и бормотала себе под нос, но достаточно разборчиво, высказывала свое мнение о «некоторых недостойных особах, которые думают только о себе» и шипела, что «теперь добра не жди»…
Ирине это безумно действовало на нервы, но с детства привитое уважительное отношение к пожилым людям, кем бы они ни были, заставляло ее молчать и терпеть. Невольно она обращала внимание на Руфу, и вдруг поняла, что с той случилось нечто странное, неуловимое и непонятное, она словно вылиняла, выцвела, стала какая-то белесая и полупрозрачная – точь-в-точь моль. Она осторожно высказала Вадиму свое наблюдение. Он окинул Руфу быстрым взглядом, недоуменно пожал плечами и покачал головой.
—Это тебе все кажется, — сказал он, — не бери в голову. Они на тебя наехали, вот тебе и кажется. Обойдется.
—Значит, все-таки наехали? — не удержалась Ирина. — Сам признаёшь?
—Ой, ну да, да, если уж тебе так хочется… В конце концов, ничего страшного не произошло, поговорят — и забудут. Не обращай внимания.
—Знаешь, слишком много того, на что я должна не обращать внимания, — горько сказала Ирина. — Это уже переходит всякие границы.
—Да ладно тебе, — небрежно бросил он, — не цепляйся к словам.
Слышать такое от собственного мужа было по меньшей мере странно, но у Ирины в последнее время появилось какое-то непонятное безразличие ко всему, даже к себе. Она словно стала покрываться жесткой коркой, панцирем, не пропускающим эмоции ни внутрь, ни наружу, приучилась не воспринимать близко к сердцу остракизм в свой адрес и все чаще думала: «Ну и ладно, как хотите, а мне всё равно». Так было легче, и она подсознательно шла по пути наименьшего сопротивления.
Наверное, благодаря этому, она и не приняла смерть бабули Руфы близко к сердцу.
Стоял март месяц, на редкость теплый и дождливый, все бурно распускалось и расцветало, по утрам воздух казался особенно прозрачным и напоенным сладостью. Все было наполнено соками, кипело и бурлило жаждой новой жизни, играло и сверкало яркими, свежими красками. На этом фоне бабуля Руфа выглядела еще более бледной и прозрачной, она заметно похудела и словно как-то усохла, съежилась. Ирина не удержалась и спросила ее о самочувствии. Руфа окатила ее откровенно неприязненным взглядом, словно Ирина допустила какую-то бестактность, процедила сквозь зубы ледяным тоном «Спасибо, у меня все хорошо», поджала губы и ушла в свою комнату.
Умерла она во сне. Вечером, как обычно, легла спать, а утром не проснулась. Эля, которая спала очень крепко, не слышала ничего. Проснувшись от звонка будильника, она соскочила с кровати и поспешила на кухню, думая, что Руфа уже там. На кухне было пусто, темно. Недоумевая, что же такое случилось, она вернулась в спальню, и тут-то всё выяснилось.
Все заботы и хлопоты, связанные с похоронами бабули Руфы, легли на плечи Ирины и Вадима. Альбина Викторовна, едва узнав, что произошло, тут же легла в постель и объявила, что ей очень плохо, она не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой, ничем не может заниматься, и пусть они делают что хотят, а ее оставят в покое, и вообще, она человек больной…
Ирина с Вадимом, переглянувшись, молча принялись за неотложные дела — врачи, справки, бумаги, организационные вопросы… Делать поминки — готовить, подавать и убирать — Ирине пришлось тоже самой: на Элю событие подействовало совершенно ошеломляюще, она ни на что не годилась, а только бродила из комнаты в комнату с комканным платком в руках и заливалась слезами. Альбина Викторовна ничего не касалась, но она обзвонила всех своих знакомых, позвала соседей. Народу на поминки явилось столько, что пришлось накрывать стол трижды. Сидя на диване с томным видом, Альбина Викторовна снисходительно принимала соболезнования и жаловалась на ужасное самочувствие.
Глава 19
Совет Татьяны Алексеевны — обратиться к психологу, — Ирина не забыла, просто как-то не доходили руки. Но после всех дел, связанных с похоронами, она чувствовала себя настолько подавленной морально, что решила — пора.
Найдя в рекламной газете предложение услуг психолога, Ирина озадачилась — объявлений было много, и все они были примерно одинакового содержания — решение семейных проблем. Какое же выбрать? Эх, надо было у Татьяны Алексеевны поинтересоваться, наверняка у нее есть какие-то контакты. В конце концов, Ирину привлекло одно объявление, где кроме решения семейных проблем предлагалось улучшение психологического климата в семье, а также постановка уверенности.
Судя по всему, это было не частное лицо, а фирма — заученно-любезный тон офис-менеджера, вежливые вопросы, предупреждение, что «у нас все по записи», и «наши услуги платные»… Ирина поинтересовалась ценами. Озвученная сумма показалась ей вполне приемлемой, она попросила, чтобы ее записали, и вежливый офис-менеджер сообщил ей дату и время приема, сказал, что фирма называется ООО «Юпитер», а также назвал номер — довольно длинный, — который она должна сообщить, когда придет. Ирина попыталась выяснить, по какому адресу найти фирму, и услышала в ответ: «Найдете указатель, а там дальше по стрелке». И только на месте она поняла, что это значит.
Предпринимательское движение набирало силу, мутировало, трансформировалось и порождало массу малых предприятий, фирм и фирмешек, которые торговали, производили, оказывали различные услуги… Предприниматели плодились, как мухи-дрозофилы в теплую погоду, и зачастую фирмы, оказывающие услуги — консалтинговые, бухгалтерские и аудиторские, юридические и адвокатские, экологические, проектно-конструкторские, а также создающие различные программные продукты и распространяющие их среди потребителей, регистрировались по месту жительства директора, благо законодательство этого не запрещало. Таким образом они экономили на офисе — не надо было арендовать или приобретать помещение, — и свою деятельность осуществляли на территории заказчика, ненавязчиво пользуясь заодно его компьютерной и офисной техникой, мебелью и помещением в целом и занимаясь проектированием, конструированием и написанием компьютерных программ, в случае необходимости, у себя дома.
Но магазины, медицинские и образовательные центры, парикмахерские, гордо называющие себя салонами красоты, страховые и лизинговые фирмы, то есть те, кто работал с покупателями и клиентами, вынуждены были строить, арендовать или приобретать помещения. Появилась тенденция покупать квартиры на первых этажах жилых домов, переводить их в статус нежилого помещения, перестраивать и отделывать «под офис», или «под минимаркет»; особым спросом пользовались дома, расположенные вдоль больших дорог, на «бойких местах». Квартиры на первых этажах, традиционно не пользовавшиеся спросом, тут же подскочили в цене. Кроме того, обширные ремонты со сносом перегородок, изменением системы отопления и полными перепланировками квартир, с применением мощных перфораторов и прочих стенобитных орудий, часто приводили к тому, что на верхних этажах портился уже сделанный «евроремонт», осыпалась лепнина, перекашивались рамы и двери, батареи еле-еле теплились, а стены покрывались трещинами… Жильцы жаловались на предпринимателей, разрушающих их дома, творящих произвол и беззаконие, а предприниматели доказывали жильцам и инстанциям, что они тут ни при чем, и все было именно так с самого начала… Противостояние сторон вызвало целый всплеск судебных дел, попортивших немало крови истцам и ответчикам, и принесших богатую поживу ушлым адвокатам.
Многие фирмы и магазины арендовали помещения в различных учреждениях, проектных и научно-исследовательских институтах, которые с приходом перестройки, всеобщей коммерциализацией жизни и особенно с развалом СССР оказались в очень тяжелом финансовом положении, и пытались заработать любыми способами, хотя бы и ничуть не соответствующими направлению их основной деятельности. Зачастую договора аренды заключались на символическую сумму, а разницу между договорной и реальной арендной платой арендодатель получал в твердой валюте и мимо кассы. Пышным цветом расцветала коррупция и различные «схемы», и все это, в конечном итоге, тяжким грузом ложилось на плечи простого потребителя.
Стало модным также обустраивать подвалы жилых домов — предприниматели каким-то образом выкупали их, ремонтировали и отделывали, превращая в роскошные кафе и бары или же уютные салоны красоты, клубы и бог знает, что еще, — безудержная фантазия поставщиков бизнес-идей, из которых так и фонтанировал креатив, заносила их в такие выси и заводила в такие дебри, что иной раз оставалось только диву даваться. И, что интересно, самые неожиданные, самые безумные и невероятные идеи приносили вдруг немалую прибыль.
Разыскивая требуемую фирму, ООО «Юпитер», Ирина забрела в самый центр жилого квартала, расположенного сразу же за ЦУМом. Она догадалась, что фирма располагается где-то в жилом доме, но спросить было не у кого — ни души на улице. Только что прошел дождь, с листьев капало, пахло влажной землей, сыростью, прелью и — неожиданно — жареным мясом. Она скользнула взглядом по фасаду дома напротив — застекленные балконы, опущенные шторы, закрытые жалюзи, а на балконе первого этажа приоткрыта створка, мелькает неясная тень, слышны обрывки разговора, смех, звонкие удары капкиром по казану… В приоткрытом окне показалась женщина, немолодая, полноватая, посмотрела куда-то вниз и позвала ласково:
—Марсик, Марсик, кушать иди!
Из-за кустов живой изгороди появился толстый черно-белый кот, неторопливо, важно, как дипломат на приеме, прошел по влажному после дождя асфальту, осторожно ставя лапы, обходя лужицы и настороженно поводя ушами, вскинул голову и замер, принюхиваясь.
—Кис-кис-кис, — позвала Ирина.
Кот быстро обернулся, янтарные глаза вспыхнули, сканируя ее с ног до головы. Минуту-другую кот не сводил с нее глаз, потом зевнул, показывая острые длиннющие клыки, и вдруг, внезапно сконцентрировавшись, мощным прыжком взлетел на горизонтально вытянутую ветку дерева, растущего вплотную к балкону, прошел по ней, как по мосту, и ловко запрыгнул прямо в открытую створку.
Ирина проследила за эманациями кота, перевела взгляд выше и наткнулась на указатель — «ООО «Венера». Стрелка указывала влево, в сторону перекрестка внутриквартальных дорог. На перекрестке, на фонарном столбе, оказалась целая куча таких стрелок-указателей, направленных во все стороны света: ООО «Сатурн», ООО «Меркурий», ООО «Плутон», ООО «Юпитер»… Похоже, здесь была представлена чуть ли не вся Солнечная система. Оценив юмор неведомых шутников, она направилась по стрелке Юпитера, и прямиком пришла к торцу пятиэтажного дома. Еще одна стрелка указывала прямо и вниз. Узкий «карман», ведущий в подвальное помещение, был облицован серо-коричневой плиткой, на стенах — перила, сверху устроен пластиковый козырек от дождя. Ирина спустилась по ступенькам, выложенным ребристой плиткой и оказалась перед массивной металлической дверью, оборудованной глазком. Сбоку виднелась крохотная кнопочка звонка. Ирина позвонила, и сразу же раздался низкий мужской голос:
—Здравствуйте. Вы по записи?
—Да, — Ирина завертела головой, недоумевая, откуда идет звук. — Я записывалась.
—Назовите ваш номер, — бесстрастно произнес невидимый привратник.
Ирина достала бумажку, на которой записала номер-пароль, прочитала, и дверь, щелкнув, открылась. Она вошла внутрь, и дверь с приглушенным щелчком захлопнулась за ней. Она оказалась в низком, совершенно пустом коридорчике, отделанном светлым деревом, шагнула вперед, и тут же из-за угла вывернулся крупный, массивный мужчина в темном костюме и белой рубашке с галстуком. Ирина достаточно повидала в своей жизни, чтобы с ходу понять, что это профессиональный охранник: вид, выражение лица, манера держаться у него были именно такие, какие бывают у охранников бизнесменов средней руки. Подойдя к Ирине, он молча сделал приглашающий жест. Она прошла вперед, свернула за угол и оказалась в таком же коридорчике, но здесь, почти перекрывая проход, находилась стойка ресепшен. За стойкой сидел юноша в тонких золотых очках, худой, бледный и чрезвычайно нервный — он все время находился в движении, руки у него так и летали по столу, все время что-то перебирая и перекладывая. Он еще раз попросил Ирину назвать номер, торопливо пощелкал на клавиатуре и уставился в экран, спрятанный за высоким барьером стойки. Отсвет экрана придавал его худому подвижному лицу голубоватый оттенок, что делало его похожим на вампира; сходство усугублялось бликами на очках, превращавших глаза в какие-то невообразимые бельма. На секунду Ирине даже показалось, что мелькнули длинные загнутые клыки. Он выписал квитанцию и долго, то и дело сбиваясь, пересчитывал деньги, а после откуда-то из-под стола вытащил лист бумаги — распечатку — и вручил его Ирине торжественным жестом:
—Это вам, передадите психологу. Желаю удачи.
Ирина кивнула, приняла бумагу, охранник провел ее за ресепшен и дальше, до поворота направо. Перед ней открылся очередной коридорчик, с дверями по обе стороны. Она вопросительно взглянула на охранника.
—Вторая дверь справа, — медленно, низким голосом сказал он.
В это время послышался звонок. Охранник молниеносно канул за угол. Ирина услышала, как он здоровается с очередным клиентом, и, пройдя по коридору, решительно отворила дверь.
Комната, где она очутилась, была относительно большая, но вся заставленная старомодными вычурными пузатенькими комодиками, резными буфетиками, инкрустированными секретерчиками, столиками, стульчиками с мягкими сиденьями, вышитыми бисером, так что в ней было довольно тесно. Окна не было, а место, где оно предполагалось, было завешано то ли драпировками, то ли какими-то шалями с кистями. Такие же шали или скатерти, старомодные, темные, с узорами, вышивками и кисточками, длинные, чуть ли не до полу, застилали пузатенькие комодики и столики на гнутых ножках. Повсюду стояли слоны, драконы, лягушки с монетками во рту и прочие символы фэн-шуя, журчала, переливаясь из чаши в чашу, вода в небольшом фонтанчике, таинственно сияющем голубоватым светом. Подсвечники с разноцветными свечами дополняли интерьер, некоторые свечи горели. На стене красовался огромный фэн-шуйский веер, с потолка там и тут свисали гроздья колокольчиков «музыки ветра» и какие-то плетеные красные подвески с длинными кисточками. Пахло курительными палочками и старьем.
В углу, в покойном кресле с подлокотниками, перед круглым столиком, покрытым вязаной скатертью с кистями, сидела психолог — немолодая уже женщина с обесцвеченными волосами до плеч. Она была сильно накрашена, тонкие губы складывались в улыбку, но маленькие зеленоватые глазки смотрели прямо и жестко, оценивающе. Приглашающим жестом она указала на стул напротив себя. Ирина села и взглянула на свою визави, пытаясь составить первое впечатление.
—Здравствуйте, — голос у женщины-психолога был хорошо поставленный, тон — матерински-добродушный и очень вкрадчивый. — Меня зовут Елена Федоровна, я психолог-профессионал. Вы пришли на консультацию, и я готова вам помочь. Мы с вами вместе разберемся, в чем ваша проблема, я помогу вам осознать ее, мы с вами будем работать и терпеливо, вдумчиво анализировать, прорабатывать ее, находить пути решения... Вы должны понять, что это дело не одного дня, и даже не одного месяца, обычно курс длится от четырех до шести месяцев. У меня обширный опыт работы в части семейной психологии, все, кто ко мне обращался за помощью, ее получили, и очень мне благодарны, - она улыбнулась еще шире, растягивая тонкие губы в неприятную гримасу. - Судя по всему, у вас какие-то семейные проблемы, так вот, расскажите мне о них, только я прошу вас быть вполне искренней и объективной.
Ирина протянула ей распечатку, полученную на ресепшен. Елена Федоровна, едва взглянув, небрежно заложила ее между страниц пухлого растрепанного ежедневника, лежавшего перед ней. Кроме ежедневника, на столике были длинные четки из каких-то темных то ли зерен, то ли косточек, потертая колода карт таро и простые игральные карты, еще более потертые. Ирине вдруг подумалось, что обстановка комнаты больше напоминает какой-то оккультный салон, чем кабинет психолога, а сама хозяйка подозрительно смахивает на гадалку. Одета она была в какой-то непонятный бархатный балахон, скрадывающий расплывчатые очертания ее довольно объемистого тела, поверх него буквально увешана цепочками с подвесками из поделочных камней и блестящими бусами, и вся эта бижутерия при малейшем движении шелестела и позвякивала. Ирине с ее утонченным вкусом это несколько претило, но она решила не спешить с выводами и начала рассказывать о своих делах. Про себя она отметила, что при записи на консультацию сообщила проблему, побудившую ее обратиться к психологу, и Елена Федоровна об этом, разумеется, должна была прекрасно знать. Начать рассказ было трудно, она несколько раз запиналась, и Елена Федоровна пыталась подсказать ей, должно быть показывая тем самым, что проникается сутью проблемы. Время от времени она останавливала Ирину, переспрашивала и уточняла какие-то эпизоды, и даже что-то отмечала в ежедневнике.
Наконец, Ирина выговорилась. Елена Федоровна продолжала смотреть на нее молча, с нескрываемым интересом, как на некий особо интересный экземпляр, годный для исследования и еще не изученный. Потом как-то особенно сладко улыбнулась и сказала:
—Ну что же, в целом все ясно. Я вам дам несколько тестов, дома вы их заполните, и по результатам я сделаю выводы и разработаю стратегию. А пока что давайте сделаем так: попробуйте сформулировать свое отношение к сложившейся ситуации, и мы его оценим. Вполне может быть, что вы не правы, и нам нужно будет пересмотреть и откорректировать ваши действия.
Ирина добросовестно начала формулировать свое отношение к ситуации, но тут же остановилась.
—Послушайте, я не хочу пересматривать свои действия, я хочу, чтобы вы сказали мне, посоветовали, как можно выйти из ситуации, в которую я попала…
—Видите ли, в вашем положении есть простой и действенный выход — это жить отдельно от родителей мужа. Совместное проживание с родителями — это очень сложная и, я бы сказала, требующая особого подхода задача… Поэтому будет проще, если вы будете жить отдельно, ну, будете снимать, или купите свое жилье.
—Жилье есть, моя квартира. Я предлагала, и не раз. Муж не хочет, — горько сказала Ирина.
–У вас есть свое жилье? – Елена Федоровна оживилась и с интересом уставилась на Ирину. – Ваша собственная квартира? И что же?
–Я же говорю вам, муж не хочет переезжать туда, категорически.
—Что значит — не хочет? — Елена Федоровна снисходительно посмотрела на нее. — Это вы́ не умеете его заставить. При должном умении манипулировать сознанием мужчины очень легко, когда вы научитесь — веревки из него вить будете. Разумеется, учеба эта не бесплатна, требует определенных денежных затрат и времени, но игра стоит свеч. Потом еще мне спасибо скажете.
Должно быть, скепсис Ирины отразился на ее лице или во взгляде, потому что Елена Федоровна, смотревшая на нее очень пристально, продолжала доверительным тоном:
—Зря вы так настроены, говорю же, у меня очень большой опыт решения семейных проблем. Но, знаете, все сугубо индивидуально. Была у меня одна клиентка, молодая женщина, ну, чуть постарше вас, она прямо так и сказала: «Если вы вернете мне моего мужа, я вам подарю кольцо с бриллиантом!»
При этом взгляд ее остановился на кольце с изумрудом и двумя бриллиантами, украшавшем безымянный палец левой руки Ирины. Ирина прикрыла левую руку правой. Елена Федоровна уставилась на обручальное кольцо-бочонок с бриллиантовым треугольником. Ирина опустила руки на колени и вопросительно посмотрела на свою визави. Елена Федоровна отвела глаза, скользнула взглядом по ее серьгам и остановилась на подвеске, висящей на цепочке.
—И что? Вернули?
—А я ей прямо так и сказала, — заносчиво сказала Елена Федоровна, — что это еще надо посмотреть, почему муж от нее ушел, и заслуживает ли она, чтобы я ей его возвращала…
—А в чем заключается это умение манипулировать, хотя бы в общих чертах? — поинтересовалась Ирина, неприятно пораженная самодовольным тоном психолога и еще более — её вниманием к своим украшениям.
- Ну-у, это такая продвинутая методика, основанная на ряде психологических процессов… Вы специальными способами меняете мировосприятие мужа. Преподносите ему события в скорректированном виде, не так, как он может их воспринять в соответствии со своими привычками и установившимся мировосприятием, а так, как нужно вам. Вы убеждаете его, что то́-то или тò-то нужно для его блага, и именно у вас это есть, потихоньку, исподволь, вселяете в него уверенность, что только вы знаете, что для него нужно, и только вы сможете обеспечить ему это, а для этого он должен сделать... ну, скажем так, некие определенные вещи. При этом вы постоянно внушаете ему, что он единственный и неповторимый, и без него вы пропадете. Изо дня в день вы его как бы перекодируете, подчиняете себе… Мужчина — это такое существо, которым можно и нужно управлять, и грех этим не воспользоваться, если есть возможность… Скажем, такими способами очень легко добиться, чтобы он подарил вам что-то, ну, скажем, колечко с бриллиантиком, о котором вы всю жизнь мечтали… В конечном итоге он полностью подчинится вам, и вы заставите его уйти от родителей и жить отдельно…
—То есть, фактически это все время обман? — подытожила Ирина.
—Ну почему же обман, — Елена Федоровна ничуть не смутилась и хитро заулыбалась. — Это небольшая корректировка информации, изменение восприятия, от этого никто не пострадает, а вы, по сути, только выиграете.
—Да нет, мне это представляется иначе, — возразила Ирина. — Морочить мужу голову из-за колечка — это как-то странно, - она поморщилась и передернула плечами. - Да и все остальное — перекодировать, подчинять… Нет, меня это не устраивает.
—Ну, знаете ли, если не хотите научиться подчинять, то придется вам самой подчиняться и перестраиваться. Дело ваше, и выбор остается за вами… — в тоне Елены Николаевны появился некий пренебрежительный оттенок.
Ирину это задело.
—Я к вам пришла посоветоваться по поводу отношений со свекровью, — сухо сказала она.
—Ну, раз так, — Елена Федоровна выглядела недовольной и разочарованной, — вам нужно научиться выстраивать свою линию поведения со свекровью, вообще научиться строить отношения с кем бы то ни было, грамотно коммуницировать. Вот именно для этого-то и нужно скорректировать ваше поведение. Во взаимоотношениях со свекровью невестка всегда считает себя потерпевшей стороной, но очень часто это не так. Вы должны поставить себя на место свекрови и посмотреть на все ее глазами, тогда вам будет гораздо проще понять, что неправильно в вашем поведении. Ну, вот представьте себе: есть семья, давно сформировавшаяся, со своими понятиями, внутренними правилами и обычаями, такой определенный, твердо устоявшийся мир, и вдруг в этот мир врываетесь вы – и тут же начинаете пытаться переделать его под себя, причем делаете это грубо, наскоком, не считаясь ни с кем. Конечно же, вы будете встречать сопротивление, и я думаю, достаточно активное. В чужой монастырь со своим уставом не ходят – знаете эту истину? Ну, вот то-то! – Она воздела пухлый палец с массивным перстнем – черный камень в вычурной оправе — и погрозила им Ирине. ̶ Скорее всего, вы недостаточно участвуете в жизни семьи, и все время вступаете со свекровью в конфликты, пытаетесь навязать ей свое мнение, хотя более правильно было бы с ней соглашаться и советоваться. Я не зря заговорила о подчинении, здесь это ключевой вопрос. Вам обязательно нужно подружиться со своей свекровью, а именно этого вы и не сделали. Нужно найти общие точки соприкосновения с ней, например, вместе вязать или шить, пусть она вас поучит, передаст вам какие-то свои особые, фирменные приемы, — тут Ирина не удержалась и фыркнула, — да-да, именно так, и вы должны воспринимать это с радостью! Хорошо также пойти в семейный поход, в горы, причем с ночёвкой, чтобы всем вместе участвовать в приготовлении еды, вечером сидеть у костра, петь под гитару, ночевать в одной палатке… это, знаете ли, очень сближает… И не пытайтесь захватить первенство на кухне, это ведь ее территория, возможно, ей неприятно именно то, что вы стали полностью сами готовить пищу, а она лишена этого удовольствия…
—Мне кажется, вы плохо меня слушали или неправильно поняли, — терпеливо сказала Ирина. — Моя свекровь никогда в жизни, по крайней мере, за то время, что я живу у них в доме, не готовила еду, и кухня — не её территория. Она любит поучать, да, но её советы — это советы дилетанта, вычитанные в популярных журналах, в желтой прессе, а если ей дать в руки продукты, она не будет знать, что с ними делать, так что лишение удовольствия от приготовления пищи — это не о ней. Она в принципе не умеет готовить, вообще, никак, от слова совсем! Очень может быть, что она вообще не знает, как держать нож, и с какого конца рыбу чистить…
—Да? — с интересом встрепенулась Елена Федоровна. — А действительно, с какого конца?
Ирина молча уставилась на нее. Пока Елена Федоровна говорила, у нее сложилось окончательное впечатление об этой женщине — одета странно, китчево и безвкусно, но с явной претензией, макияж грубый и вульгарный, украшения — сплошь дешевая, низкого качества бижутерия. Тем не менее, она, должно быть, считала себя верхом элегантности, ну и вела себя соответственно… Вращаясь в обществе бизнесменов и их жен, Ирина привыкла видеть определенный стиль, здесь же стиля не было и в помине, было нечто, чему она не могла и названия подобрать. Легкая неприязнь, шевельнувшаяся у нее в душе при первом взгляде на эту психологиню, вылилась в стойкое неприятие, и сейчас Ирина смотрела на нее холодно и отстраненно.
А Елена Федоровна, будто и не замечая этого, опять завела:
—Понимаете ли, в чем дело, конфликт свекровь-невестка считается, пожалуй, самым распространенным, и есть целый ряд методик, которые можно использовать в этом случае для достижения успеха. Но все равно, что бы мы с вами не делали, какими бы методиками не пользовались, какие бы тренинги не проходили, вы должны начать, прежде всего, с самой себя. Ваша свекровь должна чувствовать ваше уважение к ней, и вы обязательно должны постараться расположить ее к себе, скажем, делать ей подарки… Вы пробовали дарить ей что-нибудь?
Ирине вспомнилось: она привезла Альбине Викторовне из Москвы подарок, французский кардиган из буклированной шерсти, чудесного серого с зеленоватым отливом цвета. Та едва глянула через пакет: «Что это, кофта что ли какая-то?» и небрежным движением закинула за спину, не сочтя нужным поблагодарить. Через некоторое время Ирина, моя полы в спальне, вытащила шваброй этот пакет, так и нераспечатанный, из-под кровати Альбины Викторовны. Другой ее подарок — шелковый шарф — Альбина Викторовна оглядела неприязненно и отбросила со словами: «Да на что это мне, что я, старуха, что ли? Нашла, что подарить…»
Елена Федоровна продолжала говорить своим хорошо поставленным голосом, монотонно и въедливо, излагая всё такие же ценные советы, словно наизусть читала выученный текст. А у Ирины зрело раздражение — она что, притворяется или действительно не может ничего понять, ведь я достаточно ясно и долго ей рассказывала…
—Послушайте, — она подняла ладонь, и Елена Федоровна остановилась, даже головой вздернула, как лошадь на скаку, явно недовольная тем, что ее прервали. — Можно вопрос?
—Да?
—А у вас у самой-то свекровь есть? Вы сами когда-нибудь жили вместе с родителями мужа?
Елена Федоровна опешила и несколько времени смотрела на Ирину недоуменно, потом выражение ее лица стало ангельски-кротким.
—Это к делу не относится.
—Почему же? — возразила Ирина. — Я хочу знать, применяли ли вы свои советы и методики на практике, на собственном опыте, ведь это так естественно…
—У меня была свекровь, но жили мы отдельно, — после некоторого раздумья изрекла Елена Федоровна.
—Была? А куда делась? — полюбопытствовала Ирина.
— Ну-у, я от нее избавилась, скажем так, — нехотя ответила Елена Федоровна.
У Ирины округлились глаза от удивления. Интересно, что значит — избавилась? На физическом уровне? Или как?
—Еще раз повторяю, это к делу не относится. Мы сейчас говорим о вас и вашей свекрови, — сказала Елена Федоровна каким-то странным, механическим голосом, и взглядом буквально впилась в Ирину. — Сейчас мы составим…
Дальше Ирина ничего толком не слышала — она вдруг почувствовала очень сильную дурноту. Все закружилось у нее перед глазами, так что она невольно ухватилась за край стола, в голове зашумело, перед глазами заплясали черные точки, а уши словно заложило ватой. Не в силах справиться с этим внезапно накатившим состоянием, она испугалась, и в этот момент у нее в сознании абсолютно четко всплыл образ матери — Лариса Константиновна стояла перед ней как живая и пристально смотрела на нее. «Мама, что со мной? Помоги мне, пожалуйста!» — взмолилась Ирина, и тут же все встало на свои места — прекратилось головокружение, вернулись все звуки и ощущения. Она резко, решительно встала.
—Ну, вот что, — она услышала свой голос как бы со стороны и удивилась, что так ясно и спокойно говорит, — давайте на этом закончим. Я не хочу больше пользоваться вашими услугами.
—Да? — Елена Федоровна вскинула на нее свои маленькие зеленоватые глазки, обведенные черным контуром (у нее это прозвучало как мм-нн-да). — Ну, как знаете, как знаете, дело ваше.
—Спасибо, — за спиной Ирина услышала какое-то бурчанье, но она уже ни к чему не прислушивалась.
Ей хотелось как можно скорее выбраться отсюда и очутиться на свежем воздухе, подальше от приторного запаха курений и атмосферы затхлости, царящей здесь. Нервный ресепшионист попытался было остановить ее, чтобы записать на следующий прием, но она молча отмахнулась и едва не бегом промчалась до двери, пролетела мимо охранника, отодвинула защелку и выскочила на улицу.
Жадно вдыхая влажный воздух, она быстро прошла по дорожке, минуя столб с многочисленными указателями, увидела скамейку, скрытую под сенью живой изгороди и буквально плюхнулась на нее. Сердце колотилось где-то в горле, все тело покрылось испариной, колени дрожали от слабости. Она сидела, бездумно глядя перед собой и пытаясь успокоиться. Внезапно, словно из-под земли, появился давешний черно-белый кот. Он остановился перед ней, янтарно-желтые глаза его фосфоресцировали зеленым. Потом кот тихо мяукнул, прыгнул на скамейку, потоптался, разворачиваясь, и вдруг улегся рядом с ней, привалившись боком к ее бедру. Ирина услышала громкое, равномерное мурчание и ощутила, как вибрирует его тело. Ирина принялась поглаживать кота, пальцы скользили по густой плотной шерсти, а кот мурлыкал не переставая, и вскоре она поняла, что чувствует себя гораздо лучше. Удивительно, но кот как будто тоже это понял — он поднялся на лапки, выгнул спину и потянулся, посмотрел на нее внимательно, опять тихо мяукнул и спрыгнул со скамейки. Мелькнуло под кустами гибкое черно-белое тело, чуть качнулась ветка, и он исчез так же внезапно и незаметно, как и появился.
—Спасибо тебе, котик, — совершенно искренне сказала Ирина и поднялась со скамейки.
Через неделю Ирина встретилась в гостях с Луизой — отмечали день рождения Бури Рахимовича, — и рассказала ей о своем неудачном опыте хождения по психологам.
–В общем, так, – закончила она и прихлопнула ладонью по столу, словно подводя итог сказанному, – ни к какому психологу я больше в жизни не пойду, всё это чистой воды болтовня и мошенничество, развод и выкачивание денег...
Луиза выслушала ее молча, едва заметно кивая, а потом сказала неприязненно:
—Вот не люблю я психологов, и не люблю. Видно, есть за что…
—А где, говоришь, фирма-то эта находится? — спросил Бури Рахимович, как оказалось, он с интересом прислушивался к их разговору. — Как называется?
Ирина начала было рассказывать, потом достала из сумочки записную книжку и продиктовала телефоны и название фирмы. Бури Рахимович аккуратно записал всю информацию и убрал записку в ящик стола.
—Да зачем вам это? — удивилась Ирина.
—Так, на всякий случай, — небрежно ответил он, махнув рукой.
Луиза проследила за ним взглядом и усмехнулась.
—Темнит дед. Что-то задумал… Ну, по большому счету, надо было тебе спросить у Татьяны, кого она там порекомендует, но знаешь, не верю я в этих психологов доморощенных. Если и есть специалисты, то их по пальцам одной руки пересчитать можно, а уж таких, как эта, этого-то добра, как грязи… Налаживать семейные отношения... При таком раскладе это несбыточно. Говорят, плетью обуха не перешибешь — как раз такой случай. И есть только одно средство – уходить тебе надо от Вадима твоего, Ирка… Это не дело, так жить, как ты…
Ирина вздохнула. Эта мысль — уйти от мужа — иногда посещала ее, и она гнала ее от себя, а вот теперь ее высказывает посторонний в общем-то человек.
Пару месяцев спустя она оказалась возле ЦУМа, и обнаружила, что все указатели планет Солнечной системы исчезли. Над входом в известный подвал красовалась новенькая вывеска «Стоматология».
На горизонтальной ветке дерева, протянувшейся к балкону, сидел толстый черно-белый кот с янтарными глазами. Ирина улыбнулась ему, как старому знакомому и помахала рукой. Кот встал, выгнул спину, потягиваясь, и тихонько мяукнул ей в ответ.
Глава 20
После смерти Руфы весь ворох домашних дел обрушился на Элю. Суетливая и неорганизованная, выбитая из привычной колеи, она целыми днями топталась по дому, стараясь все успеть, и к вечеру буквально валилась с ног. Ирине жаль было Элю, и она понемножку начала помогать ей.
В первый раз получилось это случайно, дело было в субботу. Альбина Викторовна пустилась с Вадимом в вояж по магазинам, бабуля Эля хлопотала на кухне, а Ирина в своей комнате разбирала вещи и гладила мужнины рубашки. Выйдя на кухню за водой для пульверизатора, она застала бабулю Элю в состоянии, близком к истерике, в слезах, с красными пятнами на щеках…
Оказалось, что к обеду Альбина Викторовна заказала беляши, а тесто, поставленное Элей, не подходит.
—Я не знаю, что делать, тесто у меня не поднимается! Я все сделала правильно, а оно не бродит! — трясущимися руками Эля схватила кастрюлю с тестом и шлепнула её на стол. — Вот, видишь, как было, так и осталось, я не знаю, в чем дело, что я сделала не так…
Она плюхнулась на кухонную табуретку и беззвучно заплакала, слёзы потекли ручьём, красные пятна на щеках сместились к носу, образовав «гипертоническую бабочку», плечи содрогались от рыданий, и всю ее буквально трясло. Ирине стало жаль несчастную старушку, и странно было, что она так близко к сердцу принимает столь обыденную вещь — ну, не подходит тесто, должно быть, дрожжи некачественные попались, ну и что, подумаешь…
Но, как оказалось, для бабули Эли это была настоящая трагедия, и главная причина — она боялась гнева Альбины Викторовны. Ирина решила проблему просто: сходила в кафе недалеко от дома, где с утра до ночи жарили и продавали пирожки, купила целую кастрюлю дрожжевого теста, сама разделала беляши и нажарила их к обеду.
Бабуля Эля несколько успокоилась, но все же переживала: а вдруг Альбиночка поймёт, что тесто не домашнее?
—Ой, да перестаньте вы так переживать, лучше выпейте что-нибудь успокоительное и от давления, — Ирину её паника начала уже раздражать. — Ничего она не поймет. У этих поваров в кафе рука набита, и тесто у них всегда хорошее. Ничего она не поймёт, если вы ей не долóжите…
—А как же…
—Да никак! Нечего ей всё рассказывать и во всем отчитываться! Просила беляши — получи… и всё тут. Ну, какое ее дело, как вы это сделали?
И действительно — Альбина Викторовна, оставшись в неведении, с аппетитом пообедала, и даже похвалила злополучные беляши — тесто-де сегодня удалось, пышные беляшики получились…
Надо сказать, что смерть матери заставила Альбину Викторовну несколько изменить отношение к невестке. Поневоле она была вынуждена общаться с Ириной, к тому же на похороны и поминки явилась масса посторонних людей — при них она не могла вести себя как прежде. Ни о каких нормальных взаимоотношениях и речи не шло, все ограничивалось сугубо деловыми вопросами, и здесь Альбина Викторовна не желала уступить ни на йоту — сноха должна знать свое место. Но в создании видимости семейного благополучия она вполне преуспела — внешне все выглядело достаточно благопристойно.
Ирина же не обольщалась — она прекрасно понимала причины, побудившие свекровь приостановить холодную войну, и не ожидала ничего сверхъестественного. Она не удивилась бы, если бы свекровь возобновила свой бойкот или придумала бы еще что-нибудь, чтобы посильнее уязвить невестку.
Но теперь у нее в стане врага появился доброжелатель. Эля, всегда относившаяся к Ирине с большей теплотой, чем Руфа, прониклась к ней искренней благодарностью за ту злополучную субботу.
Ирина начала помогать бабуле Эле вести домашнее хозяйство — вечером мыла посуду, убирала в кухне, гладила белье, на выходных брала на себя львиную долю работы по готовке… Вскоре между ними установились добрые, дружеские отношения. Эля, все делавшая с оглядкой на племянницу, наконец-то поняла: не стоит лишний раз показывать ей, что они с Ириной ладят.
—Бог ее знает, что у нее в голове, — приговаривала она, копаясь на кухне, — характером-то она, Альбина, в отца вышла, в Виктора покойного, не к ночи будь помянут…
Ирина осторожно наводила бабулю Элю на интересующие её темы — она ничего не знала об отце Альбины Викторовны, вообще об их семье, и её разбирало любопытство — что это за секреты мадридского двора, о которых никогда не упоминают в благородном семействе Шацких? Её свекровь ни разу не упомянула о своем отце, вообще эта тема — семейная, родственная — никогда не затрагивалась. Для Альбины Викторовны существовала только она сама, и ее «Я», неимоверно разбухшее от самомнения, всегда было на первом месте. Вадим был предметом ее гордости, но Ирина догадывалась, что свекровь в глубине души все же считает сына не то чтобы неудачником, но человеком без будущего, и причина столь плачевного состояния — его неудачная женитьба. Остальные же домочадцы существовали как некий фон, на котором она сама должна выглядеть особенно эффектно… Поэтому Ирина осторожно, исподволь, старалась разговорить Элю, чтобы та рассказала что-нибудь о прошлой жизни семьи. Ей почему-то казалось, что если она узнает некие подробности семейной истории, то лучше поймет взаимоотношения в семье мужа, и ей станет легче жить. И Эля, поддавшись поощрению, частенько заводила разговоры о прошлом, особенно когда дома никого не было, только они вдвоем с Ириной. Воспоминания, как это часто бывает у пожилых людей, доставляли ей удовольствие, она словно погружалась в то время, когда была молода, прошлое представлялось ей в идеализированном виде, будто подёрнутое розовым флёром, на губах появлялась мечтательная полуулыбка, и она как-то даже встряхивалась и приободрялась. Постепенно у Ирины сложилось представление об истории семьи мужа.
…Ни в школе, ни на улице не было девочек лучше, чем сестры Компанеец. Веселые, энергичные, сметливые, первые певуньи и плясуньи, они успевали везде и всюду. Ни одно школьное мероприятие — конкурс, музыкальный вечер, детский утренник, праздничный монтаж, спортивное соревнование — не обходилось без них. Кроме обычной школы, сестры учились в музыкальной; Руфа играла на пианино, а Эля — на скрипке, у неё был абсолютный слух, и все преподаватели в один голос прочили девочке прямо-таки выдающуюся музыкальную карьеру.
Мать, Софья Исааковна, сама прекрасная пианистка, преподавала в той же музыкальной школе сольфеджио. В её семье все были музыканты: дед играл на скрипке в Венской, а потом в Варшавской опере, бабушка пела в оперном хоре, отец был первой скрипкой в Одесском оперном театре. Поэтому классическому музыкальному образованию она придавала очень большое значение, и вообще, была особой возвышенной и утончённой. А отец, Моисей Ильич, к музыке никакого касательства не имел, а был он столяр-краснодеревщик и работал на мебельной фабрике. И внешне, и по характеру они были очень разные. Софья Исааковна — с волнистыми волосами цвета темного янтаря, аккуратно уложенными в высокую прическу, миниатюрная, изящная, с гладкой белой кожей, большими серо-голубыми, с зеленоватым отливом, глазами и точеными чертами лица, всегда держалась очень прямо, разговаривала тихо, как-то очень четко выговаривая слова. Моисей Ильич же — крупный, сутуловатый, с большими, натруженными руками, смуглый и черноглазый, с кудрявыми темно-каштановыми волосами, с громким голосом, манеры имел отнюдь не аристократические. Старший брат Семен неуловимо походил на мать, и ни капли — на отца. Сестры же пошли в отцовскую породу — смугловатые, с темными глазами, с такими же темно-каштановыми кудрями… Девочки, конечно же, никогда над этим не задумывались; они любили и маму, и папу, и старшего брата Сеню, и вообще, семья Компанейцев была очень дружная и во всех отношениях благополучная.
В школе Руфина училась двумя классами старше Элины, хотя разница у них была в три с половиной года, Сеня же был старше её на пять лет. Особых музыкальных способностей у него не было, хотя он и мог наигрывать на пианино вальсы и польки, а были несомненные способности к языкам — он в совершенстве владел немецким, свободно говорил по-польски и на идиш. Но это было как бы само собой разумеющимся, а на самом деле Семен обладал ярко выраженным математическим талантом. В школе он был лучшим математиком, легко занимал первые места в различных математических олимпиадах, и по окончании школы поступил в университет, на мехмат. Учился он прекрасно, закончил университет с красным дипломом. Ему прочили блестящее будущее — московскую аспирантуру, научную работу, радужные перспективы… Но шел 1938 год, и обстановка в стране требовала от молодых людей беззаветного служения отечеству там, где это было важнее всего. Поэтому молодой выпускник механико-математического факультета Семен Компанеец, готовивший себя, как всякий советский человек, к борьбе с внешним и внутренним врагом, пошёл служить в Красную Армию.
Тут надо сказать, что служба у Семена оказалась тоже не простая — его направили служить в артиллерийскую школу, учить курсантов, будущих командиров-артиллеристов, математике. Ему сразу же присвоили командирское звание, и у начальства школы он был на хорошем счету — аккуратный, исполнительный, не особо амбициозный. Курсанты тоже любили молодого преподавателя: он не только в совершенстве знал свой предмет, но и умел учить, донести до слушателей знания. А для курсантов, по большей части простых деревенских парней, вчерашних крестьян, это было очень важно.
Начальник школы в приватной беседе дал понять молодому преподавателю, что со временем школа даст ему направление в Московский университет для продолжения учебы, а буде Семен останется в строю, кадровым военным, перед ним развернется перспектива карьерного роста… Но времена были очень и очень непростые, и загадывать далеко наперёд Семену не хотелось. Пока что он исправно служил и учил своих курсантов. Поскольку школа располагалась в Минске, он, как все офицеры, вне службы жил не в казарме, а дома, и каждое лето проводил в летних лагерях, где курсанты получали практические навыки артиллерийской стрельбы.
Руфина по окончании школы также поступила в университет — на исторический факультет. Едва ей минуло восемнадцать, нашелся жених — молодой врач-хирург, Виктор Беленький. Вышло это благодаря Семену — Виктор дружил кое с кем из офицеров артиллерийской школы, через них познакомился с Семеном, и, как-то зайдя к нему домой, увидел Руфину. Через некоторое время доктор Беленький явился к родителям девушки, имел с ними долгий разговор за закрытыми дверями, после чего мать объявила Руфине, что Виктор Наумович просил её руки, и они, родители, дали свое согласие и родительское благословение. На самом деле Софья Исааковна и Моисей Ильич ничего подобного не ожидали и были в растерянности, когда этот молодой, не по годам серьезный, неулыбчивый товарищ Семена, которого они видели от силы раза три и практически не знали, вдруг явился к ним и официально, очень чопорно, попросил руки их дочери. Но их подкупила именно эта его чопорность и некая церемонность — вести разговор вначале с родителями, а не с девушкой, — и серьезный, взвешенный подход к делу. Они выслушали всё, что он имел им сказать, подумали, посмотрели друг на друга — и дали согласие. То, что он на десять лет старше их дочери, их нисколько не смутило — наоборот, это сочли хорошим признаком: возраст под тридцать — значит, не мальчишка, без ветра в голове. Порадовало их и то, что он уже самостоятельный, врач-хирург, зарабатывает, значит, дочь не будет нуждаться и думать, как прокормить себя и будущих детей. Несколько поколебало только одно — они не видели, чтобы Виктор ухаживал за Руфиной или хоть как-то проявлял к ней симпатию; да он и не скрывал, что между ними нет никакого чувства, просто в ответ на робкий вопрос матери сказал строго и холодно, что Руфине не придется ни о чем жалеть, он сумеет её обеспечить всем необходимым для счастья, а они как родители должны объяснить ей, в чем это счастье заключается.
Руфина, услышав вердикт родителей, растерялась, даже несколько испугалась, и… покорилась. Два месяца Виктор Беленький ухаживал за невестой — приходил по выходным в гости, дарил ей цветы, конфеты, несколько раз они сходили в кино, и даже один раз в театр, на «Евгения Онегина», в общем, как говорится, погуляли. Потом сыграли свадьбу, скромную, без особой помпы, и Руфина переехала к мужу, в небольшую трехкомнатную квартирку, где он жил вместе с матерью — сухой седой старухой с пронзительными глазами. Через год у молодых родилась дочь, которую назвали Альбиной.
Была ли Руфина счастлива в своём замужестве, как обещал Виктор Наумович? Эля об этом не думала, да и некогда ей было размышлять о семейной жизни сестры — она поступила в музыкальное училище, сразу же, на первом курсе попала в ансамбль скрипачей и полностью окунулась в студенческую жизнь — репетиции, выступления, опять репетиции с ансамблем и без, выезды на концерты то в подшефные колхозы, то в школы, то на какие-то заводы… К тому же, началась у неё личная жизнь — на новогоднем вечере она познакомилась с молодым человеком, студентом университета Всеволодом Садовским, Севочкой, как ласково она его называла. Первое трепетное чувство захватило молодую, неискушенную девушку полностью…
—Знаешь, Ирочка, я всё-таки тебе покажу… — бабуля Эля с некоторым трудом поднялась из-за стола, где они с Ириной чистили овощи для обеда. Она в последнее время вообще стала как-то тяжело передвигаться, ходила медленно, сильно переваливаясь с ноги на ногу и пришаркивая.
Ирина продолжала чистить морковь, краем глаза наблюдая за Элей. Та направилась в свою комнату, где по-прежнему стояли две кровати, но спала она одна, открыла шифоньер, достала с верхней полки изрядно потертый кожаный портфель и извлекла из него старомодный бархатный альбом с твердыми крышками, украшенными по углам пожелтевшими резными накладками слоновой кости.
—Вот! — она принесла альбом, бережно, словно новорожденного младенца, прижимая к груди, осторожно опустила на угол стола и торжественно открыла жестом фокусника, вынимающего из цилиндра кролика. — Это вот альбом с фотографиями, тут и мама, и папа, и Сеня, и вся наша семья, и, — она помедлила, — Севочкина фотография здесь есть тоже… Он мне подарил, когда уезжал…
Ирина с интересом стала рассматривать фотографии. Были они очень старые, кое-где покрывшиеся сеточкой трещин, пожелтевшие, но очень четкие. Вот мать — красивая, с высокой прической, одетая в бархатное, судя по всему, платье; на шее жемчуг, в ушах крупные, сложной формы серьги, большие с поволокой глаза с длинными загнутыми ресницами, отрешенный взгляд куда-то вдаль… Кабинетная фотография, наклеенная на очень плотный, темно-серый с мраморным рисунком картон, прекрасно сохранившаяся. Вот отец — в рубашке с воротничком, заколотым запонкой, с темным узким галстуком, напряженно смотрит в объектив, видно, что фотографироваться для него — событие; типичный пролетарий тридцатых годов. На большой семейной фотографии, снятой в ателье, мать и отец сидят рядом в плетеных креслах, а дети расположились за ними полукругом. Ирине бросилось в глаза, что Семен не похож ни на отца, ни на сестер — высокий, стройный, белокурый, с точеными аристократическими чертами лица. Рука, небрежно опущенная на спинку кресла матери, небольшая, с тонкими, длинными пальцами, совершенно не похожа на руки отца — узловатые, со вздутыми венами, грубые руки рабочего.
Севочка оказался худым, узкоплечим, с тонкой шеей, длинным крупным носом и несколько торчащими ушами; круглые очки в темной оправе совсем его не красили. Бабуля Эля ласково провела по фотографии ладонью, взгляд её затуманился, по щекам поползли слёзы… И без того слезливая, она совсем расчувствовалась и долго всхлипывала, сморкаясь в маленький скомканный платочек. Должно быть, давнее чувство, не найдя ни выхода, ни завершения, застыло и превратилось в некий фетиш, когда возлюбленный идеализируется, становится предметом поклонения и приобретает такие свойства и качества, каких при жизни отродясь не имел…
—А что случилось-то? — участливо спросила она у Эли. — Почему он уехал?
—Ну-у… как бы тебе объяснить… он учился в университете, жил с родителями. Родители у него были очень важные шишки… Отец в наркомате тяжелой промышленности служил, министерстве по-теперешнему, начальником управления был. Мать тоже в каком-то учреждении работала, по образованию, что ли… Отца его перевели в сороковом году в Москву, не мог же он оставаться в Минске, если родители уезжают… Они уехали, мы с ним переписывались… А потом, когда война началась, он пошел добровольцем. Мог бы и не идти, у него же зрение было плохое, а он всё-таки пошел, и погиб… в ноябре сорок первого года под Москвой…
Тут Элю окончательно одолели эмоции — она расплакалась. Ирина, конечно, сочувствовала горю, которое, как видно, до сих пор было живо, но при этом понимала, что такими темпами они обед не приготовят, и сочла за лучшее убрать пока альбом, чтобы посмотреть потом, когда будет свободное время. Эля, точно так же бережно прижимая альбом к груди, побрела к себе и долго возилась, укладывая его в портфель. Ирина слышала, как она наливала воду из графина — видимо, пила какие-то свои лекарства, — потом, вздыхая, вернулась на кухню, уже успокоенная.
—А это ваш семейный альбом? Как он у вас оказался? — поинтересовалась Ирина. — Вы в Минске жили… город же немцы заняли? Как дело-то было?
—Альбом?.. Ах, альбом, да… Альбом этот я здесь купила, уже после войны, в старом универмаге, такой славный универмаг был, на Карла Маркса… Господи, чего только там не было! — она всплеснула руками и мечтательно закатила глаза. — Ну, это до землетрясения, конечно… А фотографии Руфа сохранила, они у них дома в спальне на стене висели… Она их, когда мы собирались, вот перед самым отъездом, со стены сняла и в портфельчик сунула, вот в этот самый. Если бы не забрала, ничего бы у нас не осталось от семьи, ведь все пропало, и в живых никого не осталось…
…Осенью сорокового года доктор Беленький был призван на военную службу. Он продолжал работать врачом-хирургом, но теперь служил в военном госпитале, часто оставался на дежурствах или вообще выезжал на неделю-другую в командировки. О службе своей он не распространялся, жене ничего не рассказывал. Эля знала только, что есть «тревожный чемоданчик», который он велел собрать — белье, теплые вещи, кое-какие консервы, сухари… Чемоданчик этот стоял в спальне, в дальнем углу, и Эля, бывая у сестры, старалась не смотреть в тот угол — у неё почему-то от одного вида этого чемоданчика мурашки ползли по спине…
Маленькую Альбину отдали в ясли, Руфина продолжала учебу, и всё шло своим чередом. Дома у Беленьких всем заправляла мать Виктора Наумовича, Фаина Карловна, суровая, строгая, немногословная. Руфина ее робела и боялась до судорог, но тем не менее, многому у неё научилась — по сути она была совсем беспомощная неумеха, когда вышла замуж в столь раннем возрасте. Фаина Карловна не одобряла смеха и веселья, Эля, приходя к сестре, вела себя тише воды, ниже травы, и старалась уйти домой побыстрее. Руфина же из весёлой бойкой хохотушки превратилась в чопорную, степенную и неулыбчивую мать семейства, и даже приходя в гости к родителям, сохраняла на лице мрачно-кислое выражение. По-видимому, жизнь её была такова, что особых усилий для этого и не требовалось.
В феврале 1941 года Фаина Карловна уехала к каким-то родственникам в Могилёв. Накануне её отъезда приходил Виктор Наумович, они о чём-то долго беседовали вдвоём, за закрытыми дверями, даже и Руфину к себе не допустили.
—Что они там за разговоры вели — уж не знаю я, да и Руфа понятия не имела, — качая головой, рассказывала Эля, — только она, свекровь Руфочкина, собралась, да и отправилась на вокзал. Руфа её ещё провожала, они недалеко от вокзала жили. Я точно помню, что было это в феврале, у нас как раз концерты были ко дню Красной Армии, и мне пришлось после концерта Альбину из садика забирать, потому что Руфа на вокзал пошла. Так и явилась я в садик прямо с концерта, со скрипкой, с нотами…
Руфина с ребенком осталась одна. Муж был на казарменном положении, изредка появлялся по выходным, и Элина, чтобы помочь сестре, часто приходила к ней и оставалась ночевать.
От свекрови пришло несколько писем. Она писала, что живет в деревне, ждёт Руфину с Альбиночкой на лето — на молоко и ягоды. Виктор Наумович, прочитав письма матери, подтвердил, что Руфина должна будет поехать на лето в деревню — отдохнуть самой и оздоровить ребенка. Отъезд планировали на конец июня. Но этим планам не суждено было сбыться — началась война.
Минск бомбили, гражданское население было практически предоставлено само себе. Организованной эвакуации не было. Молодая и неопытная Руфа совсем растерялась и не знала, что делать, к тому же, на руках у неё была трехлетняя Альбина. Привыкнув полностью подчиняться мужу, она не могла принять никакого самостоятельного решения, застыла, как кролик перед удавом, и боялась проявить любую инициативу.
Поздно вечером 24 июня — Элина как раз осталась ночевать у сестры — военный почтальон, пожилой мужчина в полевой форме, принес Руфине пакет с письмом от мужа. Виктор Наумович писал, чтобы Руфина завтра никуда не отлучалась из дому, собралась сама и собрала ребенка — за ней должна была приехать машина. Утром чуть свет Эля побежала к родителям — сообщить о письме. Все вместе они пришли к Руфе — та металась по дому, пытаясь уложить вещи, а Альбина, сидя на полу в одной рубашке, громко плакала. У Руфы, растерянной и полностью дезориентированной, всё валилось из рук, и мать начала помогать ей собираться. Отец взял на руки внучку, кое-как успокоил.
Где-то через полчаса приехала машина, вся замызганная, в потёках грязи «эмка». Из неё выскочил лейтенант в запыленной полевой форме и пилотке и торопливо взбежал на крыльцо.
Выяснилось, что забрать с собой всех он не сможет — ему приказано было доставить жену доктора Беленького с ребенком на станцию и посадить в санитарный поезд.
—У меня приказ, поймите, — он кусал тонкие губы и старался не встречаться взглядом с Софьей Исааковной, которая с мольбой смотрела на него. — Я не могу…
Потом вдруг решился:
—Если только девочку возьму, — и кивнул на Элю. — Наверное, не откажут, упрошу как-нибудь…
Софья Исааковна мгновенно поняла его и быстро-быстро закивала. С самого утра рокового воскресенья она не находила себе места и держалась невероятным усилием воли. Эля знала, что её гнетёт и мучает — Семен со своими курсантами был в лагерях, неподалёку от Бреста, и никаких сведений о нём не было. Мать стояла с почерневшим, осунувшимся лицом, теребя платье, смотрела на дочерей и что-то шептала про себя — только губы шевелились… Потом спохватилась:
—Эля, вещи…
—Некогда, пусть возьмет Руфино что-нибудь из белья и одежды, — подал голос отец. — Им ехать надо…
—Да, времени в обрез, — лейтенант коротко глянул на часы, — быстрее, пожалуйста.
Собрали кое-что из Руфиных вещей для Эли, уложили в кожаный портфель. Эля прижала к себе футляр со скрипкой, лейтенант хотел было возразить, но потом махнул рукой и промолчал. Мать, словно внезапно что-то вспомнив, торопливо вынула из ушей серьги, сдернула с пальцев кольца, сняла с шеи цепочку с шестиконечной звездой — магендавид, которую не снимала никогда на памяти Элины, отстегнула с руки часики с браслетом, обернула всё это носовым платком и сунула в портфель — вниз, под бельё.
—Эти вещички, мамины, Руфе жизнь потом спасли, — сказала бабуля Эля, утирая слёзы. — Болела она… Если бы не эти вещи, — дополнительное питание для неё, — она не встала бы, наверное…
Эле запомнилась на всю жизнь сумасшедшая гонка на машине по лесным дорогам — хоть и торопились, на санитарный поезд, который был нужен, они не успели, и шофер поехал в объезд — на другую станцию, где можно было посадить перепуганных женщин в эшелон (много позже Эля узнала, что тот поезд, на который они не успели, разбомбили немцы). Дороги были забиты солдатами, беженцами, стадами скота, машинами и телегами, то и дело с ужасающим воем налетали немецкие самолеты, бомбили и стреляли… Только к вечеру добрались до крупной станции, где скопилось много эшелонов, и где лейтенант, вконец измученный, с посеревшим и осунувшимся лицом, посадил их в поезд, направлявшийся в тыл.
Почти три недели они ехали в этом поезде — больше стояли на разъездах, пропуская воинские эшелоны, чем двигались, — и это время для Эли слилось в один большой и бесконечный день, полный беспокойства, мучительного страха за оставшихся в Минске родителей, бытовых лишений и медленного понимания того, что прежняя жизнь, такая спокойная, счастливая, светлая, разлетелась вдребезги и уже не вернется никогда…
На вокзале в Ташкенте к ним подошла невысокая, средних лет женщина с добрым, круглым лицом, гладко зачесанными и уложенными в узел русыми волосами, улыбнулась, глядя на Альбину — девочка, совсем выбившись из сил, спала на руках у матери, — и сказала:
—Идемте, я вас к себе на квартиру отведу…
После всех ужасов и мучений последних недель небольшой домик с террасой, в тихом и зелёном общем дворе, показался им раем.
Руфина в последние дни чувствовала себя очень неважно, у нее болела поясница, частенько ее мутило, кружилась голова. Эля считала, что её нездоровье пройдет, как только она отдохнет и немножко успокоится, и порадовалась, когда сестра прилегла в отведенной им комнате. Сама она тоже валилась с ног, но всё же нашла в себе силы искупать и уложить в постель Альбину и даже устроить постирушку. Запах свежевыстиранного белья смешивался с запахом влажной, только что политой земли, волнами наплывал аромат ночной красавицы, расцветавшей по вечернему времени, сливаясь со сладкими нотами цветов душистого табака. Чуть тянуло дымком от самовара, который поставила хозяйка, Антонина Евграфовна, или тётя Тоня, как она просила себя называть. Муж и старший сын у нее были в армии, замужняя дочь жила отдельно, и она отнеслась к постоялицам очень доброжелательно.
Когда самовар вскипел, она усадила Элю пить чай на террасе, расспрашивала, как они добирались, рассказывала о себе, и все время угощала ее — то душистым клубничным вареньем, то густым, янтарного цвета, абрикосовым джемом. За разговорами наступил поздний вечер, стемнело сразу, как это бывает на юге; на свет летели ночные бабочки, и тётя Тоня задёрнула на террасе легкие занавески. Впервые с того момента, как Эля покинула Минск, ей было так уютно, так спокойно, так хорошо на душе, что всё, происходившее с ней в последние несколько недель, казалось дурным сном.
Войдя в комнату, где спала Руфина, она собиралась уже лечь, но, глянув на постель, ахнула: в неясном полумраке лицо сестры было мертвенно-белым, а на простыне вокруг неё расплылось темное пятно…
Руфине повезло, что тётя Тоня всю жизнь работала санитаркой в роддоме, повезло, что этот роддом был рядом, рукой подать, и повезло, что в эту ночь дежурила Эсфирь Яковлевна, умелый и опытный врач. В конечном итоге стечение этих обстоятельств и спасло Руфине жизнь.
—Ты не переживай, — говорила Эсфирь Яковлевна Эле, сидевшей в пустом, гулком вестибюле, — сестра твоя поправится, всё будет хорошо. Слава богу, быстро её доставили, еще бы час-полтора — и тогда было бы поздно… Не плачь, все обойдется, женщины, они, знаешь, живучие… Как же так, она, выходит, и не знала, что беременна?..
—Не знаю, наверное, нет, — пролепетала Эля. — Она мне ничего не говорила… Мы же из Минска три недели добирались…
—Да-да, я знаю, мне Тоня говорила, — Эсфирь Яковлевна похлопала всхлипывающую девушку по руке. — Ну, ничего, ничего, ласточка моя, все обойдется, выпей-ка вот бромчику…
Через два дня Эля устроилась на работу — в оркестр театра оперетты, скрипачкой, и еще подрабатывала, играя на рояле в кинотеатре перед вечерним сеансом.
Руфину выписали через десять дней, но на поправку она шла туго — сказывалась большая кровопотеря и плохое питание. Эля посоветовалась с тётей Тоней, и та помогла ей продать кое-что из вещей матери… Через месяц, благодаря усиленному питанию, Руфина встала на ноги и тоже устроилась на работу. А еще через некоторое время Виктор Наумович, разыскавший их по каким-то своим каналам, прислал свой продаттестат, и Эля перестала опасаться, что они умрут с голоду.
Виктор Наумович с первых дней войны служил начальником санитарного поезда. Чтобы принять раненых, приходилось выезжать чуть ли не на передовую, грузить под обстрелом, выбираться с передовой под бомбёжкой, но не было ни одного случая, чтобы его поезд серьезно пострадал. «Как заговоренный», — говорили про него.
В 1944 году подполковника медицинской службы Беленького назначили главным хирургом полевого госпиталя. Оперировал он блестяще, спас не одну жизнь, не считая рук и ног, брался за безнадёжные, по тем временам, случаи — ранения головы, позвоночника, и как-то умудрялся ставить людей на ноги.
Война кончилась. На территории Германии стояли оккупационные войска стран союзников, там же находился и госпиталь, где служил уже полковник хирург Беленький. В конце мая 1945 года грузовик, в котором ехал доктор Беленький, подорвался на мине. То ли сапёры были невнимательны и второпях не заметили мину на обочине дороги, то ли орудовали в этих местах недобитые немецкие фанатики (два дня спустя был обнаружен и уничтожен отряд немцев), — разбираться не стали. Шофёра выбросило из кабины, он получил контузию и перелом ноги, а доктора Беленького, сидевшего в кузове, загруженном медицинским имуществом и продуктами, ранило осколками. Ранение, в сущности, было неопасным, в своём же госпитале его заштопали и подлечили наилучшим образом.
Но после этого начались у Виктора Наумовича непонятные головные боли. И сам он, и другие врачи считали, что это последствия ранения, должно быть, его всё-таки контузило; надо полагать, со временем это должно было пройти. Так он и демобилизовался с этими непонятными симптомами.
…Сразу же после освобождения Минска Эля отправила письмо на адрес родителей — оно вернулось с пометкой «адрес отсутствует». Ещё несколько писем, отправленных на адрес Руфины, бывшим одноклассникам и друзьям, так же не прояснили ничего. Возвращаться самостоятельно, не дожидаясь мужа, Руфина не рискнула. Когда вернулся Виктор Наумович, она засобиралась было в Минск, но он строго и безапелляционно заявил, что никуда она не поедет. Как оказалось, он был в Минске, справлялся о судьбе родни, и полученные сведения оказались неутешительны — колонна беженцев, в которой были родители Руфины и Эли, попала под немецкую бомбёжку, и они погибли. Это доктору Беленькому сообщила учительница музыкальной школы, где работала Софья Исааковна, она сама была в этой колонне и уцелела чудом. Летние лагеря, где находился с курсантами артиллерийской школы Семён Компанеец, немецкая авиация уничтожила в первые же часы войны, причём их не просто разбомбили, а прямо-таки «проутюжили», должно быть, у немцев имелись точные разведданные об их местонахождении. Эти сведения Виктор Наумович получил у особистов, так что сомнений в их достоверности быть не могло. Погибла и его мать — была расстреляна немцами за помощь партизанам.
Вот так и получилось, что Беленькие, а с ними и Элина, остались в Ташкенте и поселились недалеко от Алайского базара, в просторном особняке, купленном Виктором Наумовичем.
Война меняет человека. Тяжёлый ратный труд, постоянное напряжение всех сил, и физических, и душевных, острое чувство опасности и близости смерти, которая ходит за солдатом по пятам, оставляют в душе человеческой следы, словно зарубки. У каждого, кто пережил войну, остался этот след, отпечаток, рубец на сердце и в душе. Нельзя остаться прежним человеком, познав все ужасы, которые несёт война, выстрадав и пропустив через себя боль, кровь и смерть.
Неудивительно, что и Виктор Наумович стал другим, вернувшись с войны. Он и всегда-то был неласков, строг и суховат с женой, а теперь стал и вовсе суров, непреклонен, непримирим. Кто знает, может быть, причиной были головные боли, терзавшие его после ранения, а может быть, что-то другое… Но с его возвращением в жизни Руфины, и раньше не очень-то веселой, наступило совсем уж нелегкое время.
Руфина всегда испытывала к мужу чувство некоего благоговения, смешанного со страхом. С самого первого дня семейной жизни он подавлял её — подавлял авторитетом, уверенной, хозяйской манерой держаться, наконец, просто возрастом. В его тоне, когда он обращался к жене, не было ни тени просьбы — только требование или приказ.
Руфина была воспитана в безоговорочном уважении к старшим; пример родителей показывал, что жена должна относиться к мужу почтительно, во всём слушаться его и безропотно подчиняться. Муж — всему голова, он всё знает, всё решает, а жена должна во всём соглашаться с ним, поддакивать и угождать, быть послушной и покорной, словом, быть женой.
Она не вдавалась во взаимоотношения родителей, ей всегда казалось, что отец — глава семьи, а мать ни в чём ему не перечит, и из его воли не выходит. Но ей было невдомёк, что на деле мать, тихая и немногословная, поступает по-своему, незаметно и умело направляя отца в нужную сторону, исподволь управляя его поведением и зачастую манипулируя им, и проделывает это настолько искусно и неуловимо, что он ничего не замечает. Искусству семейной жизни Софью Исааковну никто не учил, она освоила его на интуитивном уровне, учителем у неё был житейский опыт, помноженный на утончённую еврейскую мудрость, но ей и в голову не пришло, что кое-какие уроки жизни следовало бы преподать дочерям. Да и вряд ли она об этом думала: её главной заботой, гордостью, её кумиром всегда был Семён, ему всегда отдавалось предпочтение во всём, а дочери — дочери как-то не в счёт…
И вот, выйдя замуж за человека много старше себя, Руфина не задумываясь, безоговорочно признала главенство мужа во всем. Возможно, поведи она себя иначе, попытайся отстоять свои права, постарайся самоутвердиться — все могло бы пойти по-другому. Очень может быть, что Виктор Наумович, — а он был далеко не дурак, — быстро понял бы, что его жена, хоть и мягкое, кроткое и незлобивое создание, обладает, тем не менее характером, стойкостью и чувством собственного достоинства, имеет свое собственное «Я» и готова отстаивать его… Но ничего этого не случилось. Он нажимал — она отступала, он давил — она поддавалась… Его властные требования не встречали ни малейшего отпора, она не сопротивлялась ничему, а только со всем соглашалась и безропотно все исполняла, и постепенно он обрел неограниченные права и сам твердо уверовал в них, почувствовав себя этаким царьком и божком в своем семействе. Авторитаризм его расцвел пышным цветом на столь благодатной почве, диктаторские замашки, не встречая преграды, трансформировались в принципы. Он стал нетерпимым, требовательным, придирчивым, любая мелочь, не стоящая внимания, могла вывести его из себя, и он часами нудно и методично выговаривал жене, заставляя ее трепетать и доводя до слез, или же молчал, и это тяжелое, мрачное молчание было во сто крат хуже, чем если бы он кричал и ругался.
Правда, все это было дома, в узком семейном кругу. У себя в больнице, в служебное время, он был безукоризненно вежливый, строгий, но справедливый руководитель, которому не чужды и доброта, и определенное чувство юмора, образцовый заведующий отделением, к которому весь персонал относился с искренним уважением. И вряд ли кто-нибудь из врачей, медсестер или нянечек мог вообразить себе, что их заведующий отделением, всегда такой корректный, объективный, в семье ведет себя как самый настоящий домашний тиран.
Руфина терпела все молча, стоически. Впрочем, что значит — терпела? Она совершенно искренне считала, что так и должно быть, что ее семейная жизнь ничуть не хуже, чем у других, по крайней мере, ее муж не бегает по бабам, не напивается до изумления и не дебоширит в пьяном виде.
Имея сильно развитое чувство ответственности и явно заниженную самооценку, Руфина, как и следовало ожидать, была вся в комплексах, и комплексы эти всецело правили ее жизнью. Основным, конечно, был комплекс вины. Руфина чувствовала себя виноватой за то, что больше не может иметь детей, как будто это была ее личная вина, некий проступок, допущенный ею, и из-за этого проступка у Виктора Наумовича нет сына, о котором он так мечтал всегда. Она не могла забыть выражения его лица, когда он узнал, что родилась девочка — разочарованно-презрительного, отчужденного, и искренне надеялась, что все переменится, когда родится долгожданный сын…
А сына не было — она не могла забеременеть, после того злополучного выкидыша у нее случился воспалительный процесс, вызвавший стойкое бесплодие. Муж, узнав об этом, смотрел на нее, как ей казалось, с горьким разочарованием и даже как-то брезгливо, и она чувствовала себя такой виноватой перед ним, и переживала, и плакала втихомолку, когда никто не видел, и все упрекала и винила себя. В чем? Она и сама не знала, но острое, разъедающее, как кислота, чувство вины прочно укрепилось в ее сознании, она внутренне признала себя виноватой, и это признание заставляло ее дома ходить, съежившись, втянув голову в плечи, и боязливо взглядывать на мужа. Пока она была предоставлена сама себе, все было нормально — дела шли путем, она прекрасно управлялась с хозяйством и с дочкой, даже успевала что-то шить и вязать, и на работе — закончив САГУ в Ташкенте, она преподавала историю в школе, — ее ценили и уважали, учителем она была прекрасным. Очень скоро, оценив незаурядные организаторские способности, Руфину назначили завучем по учебно-воспитательной работе; дети ее обожали, родители относились с пиететом. А дома, стоило мужу недовольно посмотреть на нее, или, не приведи господи, высказать какое-то замечание, она тут же терялась, начинала метаться и суетиться без толку, ее трясло какой-то внутренней нервной дрожью, и все валилось у нее из рук.
За комплексом вины не замедлил последовать комплекс неполноценности… Так и жила Руфина — на работе — успешный, уважаемый, вполне самодостаточный учитель, прекрасный воспитатель и организатор, а дома — тихая и покорная жена, вечно с оглядкой, с опаской, боясь поднять голову, боясь лишний раз огорчить мужа или вызвать чем-нибудь его недовольство, загнанная в угол, униженная и запуганная до крайности.
Элина, глядя на сестру, постепенно проникалась ее настроениями и чувствами. Она не то чтобы боялась зятя, но в его присутствии чувствовала себя натянуто и как-то тревожно. Странное это было чувство, странное состояние — атмосфера в доме с его присутствием сгущалась, и тонкие флюиды, словно ядовитый туман, проникали повсюду, вызывая непонятный дискомфорт — как будто кто-то следит за тобой пристальным и недобрым взглядом.
Она так и не вышла замуж — узнав о гибели ненаглядного своего Севочки в отряде ополчения суровой осенью 1941 года, долго плакала, потом смирилась и душевно застыла в своем горе. Робкие попытки ухаживания со стороны коллеги-оркестранта, игравшего на гобое в оркестре Театра оперетты, не встретили ни малейшего поощрения с ее стороны. Она невольно сравнивала гобоиста с погибшим любимым, и сравнение было далеко не в пользу первого, тем более что образ Всеволода Садовского, со временем несколько поблекший, как-то постепенно идеализировался. Она не могла найти достойной замены, да и не пыталась, ее вполне устраивала жизнь в семье сестры и зятя. Конечно, здесь были свои нюансы, ну а где их нет? И кто знает, будет ли лучше, если она выйдет замуж и будет жить со своим гобоистом по обязанности — ведь ни о какой любви между ними не могло быть и речи, вся ее любовь принадлежала покойному Севочке и умерла вместе с ним, а новой не будет, она ведь однолюбка...
—Вот так оно и случилось, Ирочка, — вздохнула бабуля Эля, — что замуж я не вышла. Ну, оно, может и к лучшему… Знаешь, как говорится, замуж выйти — не напасть, лишь бы замужем не пропасть. Жизнь — штука сложная, как знать, чем обернется, в какую семью попадешь…
Ирина невольно хмыкнула. Эля осеклась, сообразив, что сказала лишнее, и торопливо переключилась на приготовление обеда.
***
…В 1948 году Виктор Наумович, будучи в Москве на каком-то медицинском съезде, повстречал бывшего сослуживца, военного хирурга. Слово за слово, друзья разговорились, стали вспоминать былое…
Военный хирург поинтересовался самочувствием Виктора Наумовича — он был в курсе той злополучной истории с операцией после ранения. Виктор Наумович поделился своими проблемами — несмотря на то, что прошло уже три года, его по-прежнему мучают головные боли, и непонятно, в чем тут дело. Хирург, не долго думая, повез его к себе в госпиталь, тут же организовали обследование, сделали рентген… Рентгенолог, большая умница, подошел к делу вдумчиво, кроме обычных стандартных проекций, прямой и боковой, сделал еще и аксиальную рентгенограмму. Именно она-то и показала причину головных болей — у самого основания черепа, в ткани мозга, четко был виден крохотный, шесть миллиметров длиной, осколок, тонкий, как швейная игла. Узнав об осколке, Виктор Наумович помрачнел, а мнения врачей, участвовавших в обследовании, разделились. Молодые нейрохирурги, числом трое, стояли за операцию; почтенный седовласый профессор, приглашенный на консилиум, — категорически против, сослуживец Виктора Наумовича, между прочим, полковник медицинской службы и опытнейший специалист-практик, склонялся к мнению профессора.
—Операция очень опасна, — профессор говорил медленно, раздельно, словно читая лекцию, — совсем рядом, в полусантиметре от осколка находится крупный кровеносный сосуд, посмотрите, — он тыкал кончиком карандаша в рентгенограмму, — и сосудик еще разветвляется, как бы огибая этот осколочек… Есть большой риск повредить его при оперативном вмешательстве. В настоящее время больной находится вэ-э-э, состоянии устойчивой ремиссии, периодически, э-э-э, возникающие головные боли, не спорю, весьма неприятны, но с помощью правильно подобранных терапевтических средств приступы можно успешно купировать, что, собственно, и, э-э-э, делается. Разумеется, нужно тщательно следить за внутричерепным давлением, за общим, э-э-э, состоянием организма больного, исключить напряжение, нервную нагрузку… Осколок осумковался, воспалительного процесса, э-э-э, не наблюдается… В то время как операция — это известный риск, и даже очень большой в данном конкретном случае. Нет никакой гарантии, что после оперативного вмешательства больной обретет стопроцентное здоровье а не инвалидизацию…
—Вы рассуждаете как ретроград, — перебил его один молодой нейрохирург, с погонами капитана. — Риск всегда есть; даже и в том случае, когда оперируется самый банальный аппендицит… Оставляя осколок, мы рискуем не меньше, а может быть, даже и больше… В любой момент он может сдвинуться…
—То, что он осумковался, еще ничего не значит, — запальчиво добавил второй молодой, старший лейтенант.
—Вы забываете, коллеги, что в случае неудачной операции мы будем иметь инвалида, — вмешался медицинский полковник. — Сейчас больной чувствует себя вполне приемлемо, как изволил заметить уважаемый коллега, — он поклонился в сторону профессора и тот отдал поклон, — и, яс ним целиком и полностью согласен, нет никакой гарантии…
—Гарантии дает только Госстрах… Риск — благородное дело! — молодые спорили азартно, у них руки чесались оперировать.
—Скажите еще, кто не рискует, тот не пьет шампанского, — сварливо сказал профессор, шелестя страницами заключения. — Мы тут не в преферанс играем, а обсуждаем шансы больного, и я вас попросил бы…
—Что вы все надо мной спорите, как будто я уже покойник, — зарычал Виктор Наумович — он от этих беззастенчивых разговоров пришел в полную ярость.
Полковник, подскочив от неожиданности, в ужасе замахал руками, а профессор прошептал невольно «Свят, свят, свят…»
—Я ведь и сам нейрохирург все-таки, — веско сказал Виктор Наумович, — и кое в чем разбираюсь, — он насмешливо глянул в сторону молодых. — Профессор прав, исход операции неизвестен. И вообще, я могу решать сам за себя. Раз уж сохранил меня господь бог, не допустил сразу на месте помереть от этого осколка, то и дальше положусь на его милосердие. Сколько отпущено мне, столько и проживу. Вот и всё…
—Как вы не можете понять, — встрял третий молодой, до этого молча слушавший весь этот спор. Голос у него оказался странно пискливый, совсем не соответствующий крупной, представительной фигуре. — Как вы не можете или не хотите понять, что риска-то практически никакого и нет! Мы обладаем достаточным опытом, чтобы успешно провести операцию по экстракции этого осколка. Просто в данном конкретном случае, учитывая физиологические особенности кровеносной системы мозга больного, нужно применить новую методику, только и всего. И если вы хирург, тем более, нейрохирург, вы должны понимать, что всё когда-то делается в первый раз… Неужели вам неинтересно участвовать в таком эксперименте?
Виктор Наумович коротко взглянул на него.
—Накося, выкуси, — крепкие, суховатые пальцы хирурга, дочиста отмытые, с коротко обрезанными ногтями, сложились в недвусмысленную фигуру. — Экспериментатор хренов, твою дивизию… Экспериментировать будешь сам с собой… или со своими приятелями… вон они, от нетерпения носом землю роют… А я на своем веку наэксперементировался — во! — он энергично провел ребром ладони по горлу. — Четыре года только тем и занимался, что экспериментировал, вон, полковник не даст соврать… Теперь спокойно пожить хочу…
Профессор с полковником, переглянувшись, просияли от восторга — дерзкая молодежь, не признававшая заслуженных авторитетов, все время наступала на пятки, и такое посрамление молодого поколения, тем более приятное, что было оно неожиданным, пришлось им по вкусу.
Вечером, сидя на кухне у полковника за бутылкой отменного армянского коньяка (пришлось уступить настоятельному требованию фронтового друга и зайти к нему в гости, а там и остаться ночевать), Виктор Наумович все же выдал сокровенные мысли.
—Я не то чтобы против операции, сам знаешь, за что я брался и что получалось, сколько рук-ног сохранил, из каких кусков людей собирал… Только вот когда я снимки увидел, понял — нельзя трогать, не перенесу… Это как хочешь назови — предчувствие, внутренний голос, интуиция… Глупо, конечно… но факт.
И он смело взглянул в глаза полковнику.
—Да нет, Виктор, не глупо… Есть оно такое у нас, чутье, что ли… Потому, наверное, и войну пережили…
Приятели сидели за полночь и чего только не переговорили за коньяком и славной закуской…
Вернувшись домой, Виктор Наумович никому, ни одной живой душе не рассказал про свой диагноз. Он вел прежний образ жизни, заведовал отделением, много и успешно оперировал, вел научную работу, охотно занимался с начинающими врачами-интернами, передавая им свой богатый опыт, и многие молодые хирурги с гордостью называли его своим учителем и наставником.
Умер он в конце марта 1965 года. В этот день он, как и обычно, пришел к восьми часам утра в больницу, как обычно, провел утреннюю пятиминутку. Все уже расходились по местам, когда он, поднявшись со своего места, вдруг резко, до синевы побледнел и как-то странно осел назад. Его подхватили, уложили на диван, засуетились, бросились оказывать первую помощь… Бледное лицо его покрылось испариной, виски запали; он указал пальцем на своего заместителя и пробормотал с трудом, еле слышно:
—В сейфе у меня… папка серая… там бумаги… переслать…
Это были его последние слова. Кое-кто подумал, что он бредит. Он впал в бессознательное состояние и усилия реанимационной бригады оказались бесполезны — сердце остановилось, он умер, так и не приходя в сознание.
Только к вечеру заместитель Виктора Наумовича вспомнил слова своего шефа о папке в сейфе. Ключи от сейфа лежали на столе; в верхнем отделении, запертом отдельным ключом, отыскалась серая папка. На внутренней стороне обложки аккуратным почерком Виктора Наумовича было написано: «После моей смерти переслать по адресу… Приложить акт вскрытия». Имя и адрес человека, которому следовало переслать содержимое папки, заместителю заведующего ни о чем не говорили, но, ознакомившись с бумагами, находившимися в папке, он понял многое.
Здесь были результаты обследования Виктора Наумовича Беленького, эпикриз, датированный 1948 годом, — пожелтевшая, ломкая от старости бумага, чернильные записи, сделанные пером рондо, чуть выцвели от времени, — в хрустящем бумажном конверте — рентгеновские снимки в трех проекциях, тут же заключение рентгенолога, — витиеватый, дрожащий почерк, латинские термины, обозначающие участки головного мозга, неразборчивая подпись, — и три толстые общие тетради, исписанные рукой самого Виктора Наумовича. Зная свой диагноз, Виктор Наумович скрупулезно, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год фиксировал свое состояние, подробно описывал самочувствие, анализировал и сопоставлял, словом вел историю болезни. Здесь же были подшиты прописи лекарств, которые он сам себе назначал, и его наблюдения за состоянием после лечения, подклеены результаты анализов, словом, все, как полагается…
Заместитель Виктора Наумовича сидел за столом, просматривая эти записи, эти общие тетради, исписанные аккуратно, твердым убористым почерком, и мороз подирал его по коже… Двадцать лет Виктор Наумович Беленький носил в себе крошечный, в шесть миллиметров, осколок немецкой мины, двадцать лет этот осколок находился в его мозге, в полусантиметре от кровеносного сосуда. Он прекрасно знал, что носит в себе бомбу замедленного действия, что в любой момент этот осколочек может сдвинуться… Каждый человек знает, что он умрет, смерть — это естественное завершение жизни, но вряд ли каждый думает об этом ежедневно. А он, получается, думал, предвидел, фиксировал свои ощущения, свое состояние, наблюдал и заносил свои наблюдения в эту удивительную историю болезни. Он только не знал — когда. И вот, спустя двадцать лет, осколок сдвинулся и преодолел роковое расстояние. Почему именно сейчас, почему не раньше, не позже? Одному богу известно. Так карта легла.
Когда все кончилось — похороны, девятины, сороковины, — Руфина Моисеевна, оставшись одна, приготовилась скорбеть о смерти мужа, но, к своему удивлению, никаких сильных чувств, никакой вселенской скорби не испытала. Настроение у нее было печальное, слова соболезнования, как и всякое упоминание о Викторе Наумовиче, вызывали слезы, перебирая вещи покойного, она погружалась в воспоминания и опять же заливалась тихими слезами, но… Острого чувства утраты, горя, болезненного одиночества, ощущения, что с кончиной мужа жизнь потеряла все свои краски и превратилась в пустое существование — ничего этого не было. Пытаясь разобраться в себе, она вдруг поняла, под каким давлением жила все эти годы… И печаль утраты, смешиваясь с осознанием, что давление это прекратилось, и теперь она свободна, становилась светлой, как легкая дымка, туманный отблеск, и истаивала, оставляя невероятный, непередаваемо полный покой в душе. Совсем другие настроения овладевали ею, впервые за долгие годы она подняла голову и расправила плечи, почувствовала себя не тенью и отражением, не изгоем, а полноценным самостоятельным человеком.
Эйфория длилась недолго. Полностью прочувствовав, что невосполнимая утрата в ее душе не оставляет горькой печали, а наоборот, ощущается ею как избавление, Руфина Моисеевна устыдилась самой себя. Ей стало казаться, что все видят, какое облегчение она испытывает, оставшись вдовой, все это понимают и осуждают ее. Она испытала неподдельное горе, поняв, что не может искренне горевать. Новый виток самоедства, набирая силу, стал снедать ее душу, и новый комплекс согнул едва расправившиеся плечи…
Говорят, свято место пусто не бывает. Один тиран упокоился в вечности, а на смену ему уж заступил другой. Альбина, всегда отрешенно взиравшая на то, что происходило в доме, державшаяся как бы в стороне и над, вдруг стала во всё вникать, за всем наблюдать, вмешиваться во все семейные дела. Пока отец, глава семьи и непререкаемый авторитет, гипертрофированно властный и бескомпромиссный автократ, руководил всем и вся, она держалась индифферентно, но когда его не стало, ее поведение круто изменилось. Как видно, она привыкла считать мать бессловесным исполнителем, безвольным и покорным существом; эгоистические черты характера, с детства ее отличавшие, теперь проявились в полной мере. Ни о чём особо не задумываясь, Альбина с легкостью захватила власть в семье и прочно утвердилась в новом качестве — главы семейства. Этому немало способствовало и то, что Виктор Наумович, как оказалось, перевел дом на дочь, оформив дарственную перед тем, как выдать ее замуж.
Став полновластной хозяйкой в доме, Альбина развернулась вовсю. Она сразу же дала понять, кто в доме главный, и слабая попытка матери установить некий паритет тут же была пресечена в корне. Она — царь на горе, перечить ей нельзя, ее слово — закон.
Аркадию Михайловичу вся эта смена приоритетов была глубоко по барабану. Он полностью был погружён в свою науку, весь отдавался преподавательской работе, дома каждую свободную минуту сидел над своими книгами или же писал очередную статью в какой-нибудь научный сборник или вестник. Альбина относилась к этому спокойно и даже безразлично: сидишь — и сиди, занимайся себе, в мои дела не встревай. В душе она считала мужа рохлей, ученым не от мира сего, к его заработкам (а зарабатывал он, кстати, очень неплохо) относилась как к должному. Познакомил их Виктор Наумович, он же, образно выражаясь, и устроил свадьбу дочери с этим молчаливым, несколько стеснительным, интеллигентным до мозга костей молодым человеком.
Аркадий Шацкий родился и рос в Ленинграде, в войну был вместе с родителями эвакуирован в Свердловск, после войны семья вернулась в родной город. Отец, доктор технических наук, преподавал в Политехническом, мать работала в научно-исследовательском институте. В 1949 году отца арестовали, а четырнадцатилетнего Аркадия вместе с матерью выслали в Южный Казахстан, в маленький городок Чимкент. Мать устроилась на работу — на свинцовый завод, от завода дали им комнату в бараке, Аркадий продолжил учебу в школе. Судьба отца им была неизвестна. Через три года мать умерла, работа на свинцовом производстве ее погубила. Аркадий остался один. Денег не было, надо было как-то зарабатывать. Он устроился на завод электриком и перешел в вечернюю школу. Вскоре на толкового паренька обратили внимание в отделе главного энергетика, перевели из цеха к себе. Вечернюю школу он закончил с прекрасными оценками, получил отличную характеристику, но документы в институт у него не приняли — он был сын репрессированного. Он продолжал работать, по вечерам учился самостоятельно — по книгам, которые брал в заводской библиотеке. Один из специалистов отдела главного энергетика, как оказалось, учился у его отца, он начал помогать мальчику заниматься. А весной 1954 года Аркадию пришла бумага из Ленинграда — его отец реабилитирован за отсутствием состава преступления, но, как оказалось, он умер в тюрьме от воспаления легких через две недели после ареста. Юноша не знал, что делать, — из писем соседки ему было известно, что как только их с матерью выслали, в квартиру вселился майор МГБ с семьей, и вряд ли ему вернули бы жилье… Заводчане не советовали возвращаться; отдел главного энергетика дал ему рекомендацию для поступления в Среднеазиатский политехнический институт в Ташкенте, и осенью 1954 года Аркадий Шацкий стал студентом энергетического факультета. Через пять лет, блестяще закончив курс, он поступил в аспирантуру.
Как познакомился он с доктором Беленьким, Альбина не знала, да и не пыталась узнать. Отец сказал будто бы в шутку, что привёл для дочери жениха, и она отнеслась к этому спокойно и достаточно серьёзно: замуж ей хотелось, но как-то всё не складывалось. Аркадий ей показался вполне подходящей кандидатурой — молчаливый, без претензий, спокойный, очень мягкий по характеру. Так и получилось, что в конце осени 1959 года сыграли свадьбу, и Аркадий Шацкий переселился из общежития, где жил все годы учебы, в дом к жене.
Закончив аспирантуру, он остался на кафедре — преподавал и вел научную работу. Альбина делами мужа не интересовалась, и защита кандидатской диссертации в 1964 году вызвала у нее недоумение, смешанное с недоверием. Речи, какие произносились на банкете, устроенном по случаю защиты, заставили ее несколько изменить свое мнение — как оказалось, о ее муже отзываются весьма лестно и похвально, и люди-то все по виду умные, образованные, хорошо одетые и воспитанные. Виктор Наумович, всегда благоволивший к зятю, был очень горд — ведь это благодаря его стараниям Аркадий вошел в семью. И все же самолюбивая Альбина не могла понять — ну, в самом деле, что они все в нём нашли? В конце концов она пришла к мысли, что они не знают его так, как знает она, и поэтому их суждения пристрастны и однобоки, а отец вообще пристрастен вдвойне… На этом она и успокоилась. Главное было то, что муж не вникал во внутрисемейные отношения и ничего не пытался в них изменить.
Мать и тетку Альбина ни в грош не ставила. С детства она привыкла к неустанной заботе матери и считала это само собой разумеющимся. Ее приучали к аккуратности и чистоплотности, к умению вести себя за столом, внушали ей хорошие манеры, но никогда не учили обслуживать себя, наводить порядок в своей комнате и уж тем более в доме… Никакая уборка или стирка, мытье окон или подметанье во дворе, даже элементарное мытьё посуды её не касались. Зачастую она, проснувшись утром, даже постель за собой не удосуживалась застелить — это делала мать или тётка. Она никогда не заботилась о школьной форме и своих вещах — было кому постирать и погладить, пришить манжеты и воротничок, почистить вещи и обувь. Если ей чего-то не хотелось, она это не делала, проявляя при этом изрядную изобретательность. Но уж если что-то взбредало ей в голову — никакими силами нельзя было удержать или отговорить ее не делать этого. Матери стоило труда скрывать от отца выходки дочери, но, слава богу, он и не особо вдавался в подробности дочернего житья-бытья, а у нее хватало хитрости и сообразительности вести себя при нем пай-девочкой.
Так оно и шло, и росла Альбина своевольной, избалованной и крайне эгоистичной девчонкой, привыкшей все получать по первому требованию и не заботиться ни о чем.
Кризис разразился, когда она закончила школу.
Для Виктора Наумовича было само собой разумеющимся, что его дочь после окончания школы будет поступать в медицинский институт и станет врачом. То есть, он вообще не допускал иной мысли — по его понятиям только медицина была достойной стезей для Альбины. Он не преминул сообщить ей об этом, когда она перешла в одиннадцатый класс, и она с ним согласилась (вообще-то говоря, она предпочитала с ним не спорить, даже если и была не согласна – зачем спорить и что-то доказывать, если потом все равно можно сделать все по-своему). Виктор Наумович должным образом воспринял покорность дочери и дал ей целую кучу ценных указаний и советов, касающихся подготовки к вступительным экзаменам, а именно: обратить особое внимание на химию и биологию, а также на физику, завести особые тетради для занятий, каждый день заниматься не менее двух часов… Он говорил долго и много, вспоминал свою молодость… Альбина терпеливо слушала и думала про себя, что было бы гораздо лучше, если бы он воспользовался своими связями в медицинском институте и нанял бы ей репетиторов, но вслух она ничего этого не сказала. А он, должно быть, переоценил способности дочери и недооценил систему, которая начала тогда складываться вокруг вопросов поступления в высшие учебные заведения…
В школе Альбина училась очень неплохо. По математике и физике у нее всегда были пятерки, несколько хуже обстояло дело именно с химией и биологией, прихрамывал русский язык и литература, а по физкультуре и труду оценки ей натягивали, потому что ни то, ни другое не давалось ей напрочь, что, впрочем, не мешало ей придерживаться о себе самого высокого мнения и поглядывать на одноклассников чуть снисходительно.
А многие ее одноклассники подходили к поступлению в институт с большой серьезностью, особенно мальчики — для них неудача означала призыв в армию, а после армейской службы поступать в институт станет значительно труднее… Многие, и даже Илья Сливинский, признанный отличник и настоящий вундеркинд, занимались с репетиторами, пристраивались на какие-то подготовительные курсы. Кое-кто откровенно говорил, что курсы курсами, репетиторы — само собой, но хорошо бы иметь еще и знакомство; все чаще проскальзывало в разговорах новомодное словечко «блат». Если иметь этот самый блат, то можно без проблем поступить в любой институт…
Альбина не участвовала в подобных разговорах — она считала себя выше всего этого. Пусть их сплетничают, пусть бегают по репетиторам, пусть шепчутся по углам и обморочно закатывают глаза, пугая друг друга ужасами, какие будут на вступительных экзаменах — это их дело. А она, Альбина, не опустится до такого уровня, у нее всё будет по-другому, она просто сдаст экзамены и поступит в этот медицинский…
Она действительно, следуя совету отца, завела тетради по химии, физике и биологии, достала справочник для поступающих в ВУЗы, программы профильных предметов, и занималась самостоятельно — по полтора-два часа в день.
Выпускные экзамены в школе она сдала очень хорошо — как-то всё у нее удавалось, и она получила только две четвёрки — за сочинение по литературе и по биологии. Химию она умудрилась сдать на отлично — сама не знала как, но сдала. И эта пятерка по химии окончательно укрепила её уверенность в себе.
Признанный отличник и вундеркинд Сливинский сдал все выпускные экзамены, конечно же, на пятёрки: он был пай-мальчиком в бархатном костюмчике с бабочкой, круглым отличником все одиннадцать лет учебы и честно заслужил свою золотую медаль. Кроме него, вышли на золотую медаль еще четыре человека из класса, трое получили серебряные медали.
Отзвучал на выпускном вечере «Школьный вальс», схлынул восторг, успокоилось головокружение от предчувствия «новой жизни», о которой столько говорили учителя… Надо было делать выбор. Альбина его и сделала — подала документы в медицинский институт, получила голубенькую расписку с номером группы, переписала расписание экзаменов и консультаций и стала заниматься по конспектам, составленным в течение года.
Заниматься было неинтересно. Все казалось знакомым, давным-давно пройденным, таким простым и понятным, что даже противно становилось: ну, что здесь можно учить, что повторять? Тетради с конспектами она затерла чуть не до дыр и считала, что всю программу знает, как свои пять пальцев, куда приятнее было представлять себя сидящей на какой-нибудь лекции и строить планы — что делать на каникулах после первого семестра.
Первый экзамен — химию, — она сдала на тройку. Она и сама не могла понять, как это получилось: вроде бы все знала, начала бойко отвечать, а потом вдруг запуталась, сбилась, а экзаменаторша, строгая сухая старуха в каких-то допотопных огромных очках в черепаховой оправе — за выпуклыми стеклами глаза ее казались неестественно большими и круглыми, как у совы, — все смотрела на неё вопросительно, покачивая головой, и под её испытующим взглядом она путалась все больше и больше, пока окончательно не замолкла, потеряв нить рассуждений. На дополнительные вопросы, которые ей задали, она еле-еле смогла что-то пролепетать, и вот он, результат — в экзаменационном листе жирное фиолетовое «удов».
Это «удов» деморализовало Альбину полностью. Остальные экзамены она сдала кое-как; уверенности в себе не было никакой, внутри всё трепетало и замирало, и она только усилием воли заставляла себя отвечать, и её неуверенный дрожащий голос и сбивчивая прерывающаяся речь никоим образом не располагали к ней экзаменаторов. Физику и биологию она сдала на тот же «удов», и даже «хорошо» за сочинение её ничуть не обрадовало, и погоды не сделало.
Конечно же, она не поступила — не прошла по конкурсу.
Мать и тетка, услышав о ее провале, огорчились, ахнули, всплескивая руками, и тут же с испугом покосились на отца. Он сидел сухой, прямой, ни одна жилочка на лице не дрогнула. Усмехнувшись одними губами, он сказал очень отчётливо:
—Ну что ж, не прошла — значит, не прошла. Бывает. Значит, годок поработаешь, — вот хотя бы у меня в отделении, — позанимаешься, подготовишься как следует, а на следующий год будешь поступать снова.
Сказал — как припечатал. Альбина поразмышляла — что ж, видно, придется так и сделать — поработать в медицине, подготовиться получше, и на будущий год снова попытать судьбу. В мыслях ей уже виделось, как она в белом крахмальном халате сидит за столом, перебирает какие-то бумажки, что-то пишет, кому-то отвечает… Почему-то она представляла себя сидящей за стеклянной перегородкой, в светлой комнатке с белыми стенами и высоким потолком — нечто вроде справочного бюро или регистратуры… И наутро, когда отправлялась вместе с отцом в больницу, надев нарядное светлое платье с рукавами фонариком, это видение не покидало её.
Действительность оказалась совсем иной. Проходя вслед за отцом через больничный вестибюль, выложенный желтой и коричневой плиткой, она тщетно оглядывалась, отыскивая застеклённое окошко — своё будущее место работы, — но так и не увидела его. Здесь были гладкие стены с панелями, выкрашенными бледно-голубой масляной краской, стояли две жёсткие деревянные скамьи — и больше ничего, никаких окошек.
В гулком белом коридоре отчётливо пахло чем-то неприятно-медицинским, какой-то дезинфекцией. Отец вежливо отвечал на приветствия персонала, — все в белых халатах и высоких крахмальных колпаках, у многих на шее висит фонендоскоп с коричневыми резиновыми трубочками, выражения лиц — деловые и озабоченные… Альбина семенила следом за отцом, чувствуя на себе любопытные взгляды. Её уже не на шутку разбирало любопытство — что же она будет делать в этой мрачноватой, насквозь пропахшей медициной больнице, где же то окошко, за которым, как ей представлялось, она будет сидеть?
Навстречу им по коридору шла высокая худенькая девушка в рыжем клеенчатом фартуке от горла до колен, туго обтягивающем белый халат с завязками сзади, на руках у нее были резиновые перчатки до локтя, белая крахмальная косынка повязана по самые глаза, на ногах — высокие резиновые калоши… Она несла ведро с какой-то белой мутной водой, распространяющей острый запах хлорки, и швабру, но казалось, она не идёт, а плывет по воздуху — так легка была её походка. Её лицо сияло, неудержимая улыбка открывала ровные белые зубы, и вся она так и лучилась радостью.
—Здравствуй, Зиночка, — приветливо сказал Виктор Наумович, приостанавливаясь перед ней. — Ну, что, чем порадуешь?
—Доброе утро! — радостный голос Зиночки так и зазвенел колокольчиком на весь коридор. — Здравствуйте, Виктор Наумович! Поступила я! Правда, честное слово, прошла по конкурсу!
—Ну, поздравляю, — в голосе отца Альбина уловила непривычно добрые, теплые нотки. — Значит, будешь учиться, станешь врачом… Я очень рад за тебя, у тебя всё получится, характер у тебя для медика подходящий… А вот тебе и смена.
Он обернулся, взял Альбину за руку и вывел её вперед, как бы представляя…
Альбина стояла, с ужасом глядя на эту девушку, искрящуюся радостью, и ничего не могла понять. Это что же, она тоже должна вот так, в этом кошмарном фартуке, в этих уродливых перчатках ходить с этим вонючим ведром? Да ведь эта Зиночка, эта девушка в резиновых калошах, похожих на Золушкины чеботы, она же санитарка! Простая санитарка! И она моет пол, моет в коридорах, в палатах, и в туалетах она тоже моет!... И она, Альбина, должна тоже?..
Выражение лица дочери, должно быть, многое сказало Виктору Наумовичу. Кивнув Зиночке, он открыл какую-то дверь, и они оказались в маленьком белом кабинетике. Отец захлопнул дверь и повернулся к дочери.
Она не стала ждать, что он ей скажет. Гнев душил её, рвался наружу, и она опередила его.
—Ты что же думаешь, я буду вот так же как она, мыть полы? Чистить за больными? Да ни за что!
—Хм… Зиночка пришла к нам в прошлом году, она поступала в медицинский и не добрала два балла, — умиротворяющим тоном сказал Виктор Наумович. — Чудесная девушка, очень добрая, больные её любят… Целый год проработала санитаркой, и всё это время очень усиленно готовилась, занималась каждую свободную минуту. Мы дали ей положительную характеристику… В этом году поступала снова и, как видишь, сдала успешно, выдержала конкурс и поступила в институт. Теперь, когда она поработала санитаркой, у неё есть представление о…
—Не надо мне никакого представления! — перебила его Альбина — она тяжело дышала, глаза её сверкали. — И так все видно!
—Глупая девчонка! — Виктор Наумович повысил голос. — Ты думаешь, что медицина — это сплошные праздники и балы? Для начала вы все будете работать в анатомичке, изучать строение человеческого организма на трупах и препаратах, к этому надо привыкнуть, и ты должна понимать…
—Не хочу я ничего понимать! — взвизгнула Альбина. — Ничего не хочу! И медицина твоя мне не нужна! И санитаркой я работать не хочу! И не буду!!!
Последние слова она выкрикнула отцу в лицо — она не помнила себя от ярости, щеки у нее пылали, её всю трясло, и злые слёзы так и брызнули у неё из глаз. Кипя от негодования, сжимая кулачки, она стояла перед Виктором Наумовичем, всякая сдержанность, которую она обычно проявляла перед ним, улетучилась в один миг. Ее безмерно раздутое самолюбие было так чувствительно задето, что она готова была пойти на что угодно, лишь бы не подчиниться той участи, которую отец уготовил для нее, даже не спросив ее согласия.
—Альбина! — в его голосе зазвучал металл. — В чем дело?
Она видела, что он взбешен. У нее мелькнула мысль, что он, должно быть, не ожидал протеста с её стороны и думал, что стоит ему приказать, прикрикнуть — и она покорно согласится со всем, что он скажет… Но эгоизм, помноженный на своеволие, буквально взорвал ее изнутри. Она затопала ногами и отчаянно замотала головой.
—Нет! Нет, ни за что! Не буду и не буду! Что хочешь делай, хоть убей — не буду!!!
Ее собственные яростные крики звенели у нее в ушах. Она опрометью выскочила из кабинета, грохнув дверью так, что задребезжали стекла, под изумленными взглядами сотрудников отделения промчалась по коридору к выходу и вылетела на улицу — туда, где нет ни противных запахов больницы, ни гулких плиточных коридоров, ни скорбной атмосферы человеческих страданий, сконцентрировавшейся в этом ограниченном пространстве за долгое время. Она мчалась, не разбирая дороги, и прохожие недоуменно оборачивались вслед растрепанной, красной, заплаканной девчонке в светлом нарядном платье с рукавами фонариком…
Опомнилась Альбина довольно далеко от больницы — она сидела на какой-то скамейке, стоявшей в тени деревьев, совсем обессилевшая, измученная и опустошенная. Она не помнила, как сюда попала, как села на эту скамейку… Помнилось ей только вздернутое кверху белое лицо отца, гневное, с подрагивающими ноздрями, да слепая ярость, неудержимо охватившая ее.
Теперь первая вспышка бешенства миновала, осталась холодная злость и твердая решимость поступить по-своему, наперекор, сделать все, что угодно, лишь бы не быть на месте этой Зиночки.
Она полностью пришла в себя и обрела способность четко мыслить. Неподалеку от скамейки плескался прохладной струйкой мраморный фонтанчик; она напилась, потом быстро умылась, стараясь не замочить платье, достала из сумочки, висевшей на сгибе локтя, носовой платочек, и вытерла мокрое лицо. Потом снова вернулась на скамейку, достала зеркальце и оглядела себя, привела в порядок растрепавшиеся волосы, поправила платье. Подумав минуту-другую, решительно встала и зашагала по тротуару, умеряя шаг, чтобы опять не взмокнуть. Вот сейчас она дойдет до ближайшей доски объявлений, такие доски прямо-таки увешаны объявлениями «Требуется», и обязательно там найдется что-нибудь для нее, не может не найтись! Как хорошо, что паспорт у нее с собой, она сразу же пойдет и устроится на работу, а куда — как судьба решит…
Судьба явилась ей в виде вчерашней одноклассницы Доры Лейбман. Невысокая, пухленькая, кругленькая и румяная, похожая на сдобную пышечку, Дора неторопливо вышагивала по тротуару ей навстречу, зевая по сторонам и на ходу облизывая сливочное мороженое. Альбина никогда особо не любила Дору и не дружила с ней, манеру есть на улице считала дурным тоном, но сейчас она обрадовалась ей, как родной. Дора тоже выразила неподдельную радость от встречи с ней.
—Ой, Альбинка, здравствуй, дорогая! Как хорошо, что я тебя встретила!.. А я иду и думаю — ай, ну хоть бы кого-нибудь встретить из знакомых, — а тут ты! Ну надо же, какая удача…
Дора была очень незлобивая, наивно-простоватая и дружелюбная, со всеми она была в хороших отношениях, и обо всех отзывалась только положительно. Она отличалась удивительной информированностью обо всех и вся, не было такой вещи, о которой она не знала хоть чуточку. Альбине вдруг подумалось, что Дора, пожалуй, и есть тот человек, который сможет ей помочь. А Дора продолжала болтать без умолку.
—Знаешь, из нашего класса почти все, кто подавал в институт, поступили… Ну, Илья, конечно, в университет, на мехмат, пятерку по математике получил — и порядок… Ритка Зольникова, Мешкова и Фридлер — эти в медицинский, Анька Резник — на юрфак, ну да, конечно, папа у нее там завкафедрой… Восемь человек в политех, пятеро — в транспортный, двое в текстильный, Кутузов и Загайнов — в военное училище… Ну, еще кто-то в педагогический… Да, слушай, Люська Сурис в педагогический поступила, на библиотечный факультет, представляешь, вот умора…
—Почему умора, — механически спросила Альбина. Люся Сурис была маленькая, незаметная девочка, тихая, как мышка, и даже лицом она походила на мышь — бегающие глазки-бусинки, вытянутый острый носик в частых веснушках-конопушках, серые, бесцветные волосы, стянутые на затылке аптечной резиночкой в тонкий, как бы мышиный, хвостик. — Ей там самое место…
Тут она вспомнила, что сама-то как раз осталась без места, и помрачнела. Дора, как видно, поняла это.
— Слушай, Альбинка, да на кой тебе этот медицинский? — быстро заговорила она. — Зачем он тебе сдался? Сначала семь лет учиться, а потом всю жизнь в чужих кишках копаться… Вот тоже мне, радость какая! Ну, сама посуди, папа у тебя и так врач, таки зачем в семье два врача?
Обида, разочарование, горечь и печаль несбывшихся надежд, упоминание об отце — все снова всколыхнулось в душе Альбины, подступило клубком к горлу и сдавило его такой спазмой, что стало больно дышать. Горячие слезы опять выступили на глазах, и, не в силах сдержаться, она заплакала навзрыд.
—Ой вей, — Дора растерянно вытаращилась на нее, потом схватила за руку и потащила куда-то в сторону. — Ша, хватит! Идем скорее сюда…
Она завела Альбину в какие-то раскрытые ворота — большой жактовский двор, заросший зеленью, щербатые дорожки, выложенные большемерным желтым кирпичом, обомшелым от времени, виноградник с провисшими лозами, бежево-сизые горляшки и шумные воробьи…
—Где же это у них колонка? — Дора вгляделась в заросли, окружающие ближайший дом.
—И что это вам тут таки надо? — послышался низкий, словно надтреснутый голос. На дорожке показалась пожилая женщина, одетая в широкое бесформенное платье, полная, рыхлая; голова повязана косынкой так, что концы торчат надо лбом на манер рожек. Из-под косынки в разные стороны выбивались седые кудри, в одной руке она держала луковицу, в другой — нож, видно, появление посторонних отвлекло ее от приготовления обеда. Шагала она, переваливаясь из стороны в сторону и, не дойдя до девушек шагов пяти, остановилась.
—Ну, и что? — грозно спросила она. — Что вы здесь потеряли и что вы хотите здесь найти?
—Ай, мамеле, мы совсем не то, что вы таки думаете, — Дора вытаращила свои огромные голубые с зеленоватым отливом глаза. — Мы вовсе даже ваши соседи, только с другой стороны… Вы видите, она плачет, ей нужно немножко воды, чтобы умыться и напиться, и немножко успокоиться…
—Да-а? — пожилая женщина с нескрываемым интересом воззрилась на Альбину. — А что она плачет, ей что-то случилось?
—Да, то есть нет, то есть не то чтобы случилось, но в общем-то ничего хорошего, — нетерпеливо сказала Дора. — Мамеле, ну что вы стоите как памятник Пушкину? Будьте добрые, покажите нам, где тут есть колонка, мы совсем немножко умоемся…
—Колонка вон там, — мамеле ткнула рукой с луковицей влево, где сплошной стеной густо разрослась живая изгородь. — Вы таки можете умыться и даже постираться, если оно вам так надо…
—Вот постираться нам совсем не надо, только умыться и попить. Спасибо, мамеле, живите до сто двадцать лет, — отозвалась Дора.
Девочки обошли живую изгородь, за которой действительно находилась колонка — высокая, чугунная, с тугой ручкой-рычагом. Дора нажала на ручку, и вода, чуть помедлив, хлынула мощной струей; от неожиданности обе вскрикнули и отскочили, стараясь уберечь от брызг босоножки и платья, потом переглянулись и рассмеялись. Это неожиданное происшествие моментально сняло напряжение, Альбине полегчало, и Дора, глядя на неё, счастливо разулыбалась. Заулыбалась, глядя на них, и мамеле с луковицей. Девочки умылись, напились из-под крана, одернули платья, пригладили волосы и от души поблагодарили добрую тетушку за участие. Потом вышли за ворота, зашагали по тротуару, и тут Дора ахнула, всплеснув пухлыми руками.
—Ай, Альбинка, да что ж это мы! Сколько времени прошло! Идем скорее, а то не успеем!..
—А куда идти? — Альбина вытаращилась на нее с недоумением, но потом сообразила, что когда они повстречались, Дора куда-то шла, и достаточно целеустремленно. — Куда ты собиралась-то?
—А я разве не сказала? — искренне изумилась Дора, открывая еще шире и без того большие, навыкате, глаза. — Я же тебе, кажется, битый час про это толковала, что иду на работу устраиваться… Идем со мной, бикицер!
Пока ехали на автобусе, Дора, беспрестанно сбиваясь и отвлекаясь на всякие пустяки, рассказала, что её, Дорина, мама работает в ЦСУ, Центральном статистическом управлении, и она поможет им устроиться на работу, а когда они устроятся на работу, то возьмут справку с работы и подадут документы в финансовый институт, на заочное отделение. Будут работать и учиться заочно, все сразу.
—Финансовый, — протянула Альбина задумчиво. — А где это такое? И что там?
—Там все, — уверенно сказала Дора. — Я знаю, где это. Я поступала, только баллов не добрала на дневное, а на заочное я с такими баллами пройду спокойно, только надо на работу устроиться. — Она серьезно, без улыбки посмотрела на Альбину. — У меня математика не очень, а у тебя как раз хорошо, еще сочинение, история и география, ну успеешь подготовиться, еще месяц до экзаменов. И учиться заочно легче, там особо и не спрашивают.
—А как это — заочно?
—Ну, так — два раза в год отпуск дают на работе, приходишь, лекции слушаешь, потом сессию сдаешь, — она со вкусом произнесла это слово — «сессия», — потом опять работаешь. У мамы на работе почти все девчонки на заочном учатся.
—Что-то я в медицинском заочного отделения и не видела, — пробормотала Альбина.
—Господь милосердный, так его там и нет! — воскликнула Дора. — Медики только на дневном учатся. Да говорю же я тебе, зачем оно тебе надо? Финансовый гораздо лучше!
Дорина мама сидела в огромной комнате, уставленной одинаковыми конторскими столами (кроме нее тут помещалось еще одиннадцать человек) и заполняла какие-то разграфленные листы большого формата, переписывая в них цифры с других листов. В комнате было пыльно от бумаг, трещали и грохотали счетные машинки в металлических кожухах, гулко отдавались голоса, монотонно произносившие какие-то цифры, но после больницы с её мрачными унылыми коридорами и специфическим запахом, и особенно того ведра, в котором плескалась отвратительная жидкость, Альбине здесь показалось очень даже приятно. Дора расцеловалась с мамой, та поднялась с места и повела обеих девочек по длинному, хорошо освещенному коридору, застеленному ковровой дорожкой, в отдел кадров. Альбина с интересом оглядывала высокие двустворчатые двери, за которыми стучали пишущие и счетные машинки, что-то трещало, шипело, гудело и ухало, словно работали некие таинственные механизмы, раздавались голоса и телефонные звонки… Изредка навстречу им попадались сотрудники — озабоченные, деловые, с толстыми папками, какими-то бумагами в руках… Повседневная жизнь конторского учреждения кипела вовсю, и, странное дело, Альбине здесь нравилось — мельком заглянув в какую-то открытую дверь, она увидела молодую девушку, чуть постарше ее самой, сидящую за столом и что-то деловито пишущую в здоровенной амбарной книге — и ей захотелось вот так же сидеть и писать, и чувствовать себя нужной, занятой, деловитой, а самое главное — никаких противных ведер…
В отделе кадров, куда они пришли, обстановка была тоже очень деловая — за барьером, выкрашенным «под дерево», стояли массивные письменные столы, за ними сидели женщины, что-то писали, перебирали папки, рылись в бумагах… Антураж дополняли огромные, выше человеческого роста, железные шкафы с мощными рукоятками, выкрашенные светло-серой краской. Один из шкафов был приоткрыт, и Альбина увидела на полке множество толстеньких папок, стоявших вертикально, и это зрелище прямо-таки заворожило ее.
Тут же выяснилось, что Дорина мама уже договорилась со своей начальницей отдела насчет дочери, но об Альбине речи не было.
—Да и нету у вас там штатной единицы свободной, — строгая женщина с шестимесячной завивкой на полуседых волосах задумчиво рассматривала какие-то листки. — Нет, оформить не могу, нет.
Дора уселась за столик в углу и принялась писать заявление, часто макая ручку в чернильницу, высунув от усердия кончик языка и склонив голову набок. Альбина, расстроенная донельзя, стояла рядом, лихорадочно размышляя, как быть. И тут ей не повезло…
Должно быть, ее вид все-таки чем-то заинтересовал строгую кадровичку — она некоторое время смотрела на Альбину каким-то особенным, профессиональным взглядом, потом взялась за телефон.
—Надежда Павловна? Да, я… Надежда, у тебя там Котова так в декрет и уходит? Не рассосалось? — она усмехнулась и снова обрела серьезный вид. — Еще и со следующей недели? А есть кого на ее место? А… Ты зайди ко мне, пожалуйста, прямо сейчас. Да.
Она положила трубку и опять внимательно вгляделась в Альбину.
—А как у тебя с математикой? Ты вроде бы девочка грамотная? Аккуратная?
Через полчаса Альбина сидела за тем же маленьким угловым столиком, что и Дора, и писала под диктовку кадровички заявление о приеме на работу в бухгалтерию, на должность счетовода второй категории.
Ее приняли на место сотрудницы, на днях уходившей в декретный отпуск.
— Поработаешь, а там посмотрим, — главный бухгалтер завизировала заявление, отдала его кадровичке, — если все будет нормально, втянешься в работу, после нового года штатное перетряхнут — и будет у тебя своя должность. А в институт — ну, справку мы тебе дадим конечно, да и поступай себе с богом...
В тот день, придя домой, Альбина с торжеством объявила матери, что устроилась на работу, и не куда-нибудь, а в Центральное статистическое управление, в бухгалтерию, и с завтрашнего дня приступает к работе, а в сентябре будет поступать в финансовый институт, на заочное отделение.
Услышав все это, Руфина Моисеевна побледнела и молча плюхнулась на стул — от ужаса у нее пропал дар речи. Придя в себя, она запричитала:
—Альбиночка, доченька, да как же ты так?.. Без папы? Он же сказал, ты же должна в больнице работать… Ты же должна в медицинский поступать, какой еще финансовый институт?..
Ее охватил неподдельный страх — отец сказал, а она не послушалась! Самовольство дочери казалось ей страшным прегрешением, и она не знала, что делать и как быть. Вот-вот явится Виктор, узнает обо всем — и что тогда будет?
Как ни странно, не было ничего. Виктор Наумович, отмахнувшись от невнятно лепетавшей супруги, вопросительно взглянул на дочь, и она встретила его взгляд, не мигая, дерзко подняв голову. Когда она отчеканила ему все, как есть, он некоторое время задумчиво смотрел на нее, потом криво усмехнулся и сказал:
—Ну что ж, сама выбрала — сама и действуй. Хоть на север не завербовалась, и на том спасибо.
Альбина поняла, что он сказал это лишь для того, чтобы что-то сказать. Он любил, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним. Она и сама была такая, да и было в кого. Но сейчас она попросту не стала лезть на рожон. В споре «отцов и детей» победила она, Виктор Наумович молчаливо признал ее победу, и она вполне удовлетворилась этим.
На следующий день Альбина вышла на работу. Она быстро почувствовала вкус к цифрам и также быстро вписалась в коллектив. По вечерам усердно повторяла математику, историю и географию, а в сентябре успешно сдала экзамены в финансовый институт и поступила на заочное отделение. Виктор Наумович теперь демонстративно не вмешивался в ее дела, и это вполне её устраивало.
Конечно же, все эти обстоятельства и эпизоды биографии Альбины Викторовны Ирина узнала не сразу — бабуля Эля и не задавалась целью посвятить ее в подробности жизни племянницы, но если уж заходила речь на эту тему, она охотно пускалась в воспоминания. Ирина слушала, сопоставляла, анализировала — рассказов Элины Моисеевны, даже и отрывочных, было вполне достаточно, чтобы понять, откуда у Альбины Викторовны такая манера поведения, тем более что Эля не раз и не два говорила, что характером она пошла в отца.
Глава 21
То, что Ирина помогает бабуле Эле вести хозяйство, не осталось незамеченным Альбиной Викторовной. Она прекрасно видела, что Эля очень сильно сдала после смерти Руфы, что двигается она медленно, часто забывает, куда что положила, и теряет уйму времени на поиски, а то и просто бесцельно бродит по квартире как потерянная. Ирина взяла на себя мытье посуды, уборку квартиры, стирку и глаженье постельного белья, оставив на долю бабули Эли только приготовление еды да каждодневный поход в магазин за хлебом и всякими мелочами. Такой расклад Альбину Викторовну вполне устраивал — дома по-прежнему все делалось как бы само собой, ей оставалось только придумывать меню и наблюдать со стороны, как Ирина справляется со своей частью работы. При этом она никогда не упускала возможность дать Эле пространные указания по части приготовления того или иного блюда и очень подробно рассказать Ирине, как она должна мыть посуду, окна или же полы, и как по ее, Альбины Викторовны, понятиям следует стирать белье и выглаживать мужские рубашки.
И если Эля, выслушав указания, согласно кивала и даже в какой-то мере пыталась им следовать, то Ирина напротив делала все по-своему, так, как она привыкла и как считала нужным хотя бы уже потому, что так было гораздо быстрее и рациональнее. Альбина Викторовна же, видя это, начинала придираться к ней на пустом месте — ей важен был не результат, а то, чтобы невестка в точности следовала ее указаниям. Особенно недовольна она была тем, что Ирина не кипятит белье при каждой стирке, а делает это изредка, что она не использует синьку и крахмал и, самое главное — что она вывешивает сушить белье на веревках, натянутых на ролики за балконом, а не выносит во двор, где для этого есть специальное место. Ирина, в свою очередь, выслушивая претензии свекрови, отвечала на них с завидным терпением и кротостью. Кипятить белье при каждой стирке? Зачем? Она использует качественный стиральный порошок, который прекрасно отстирывает любую грязь и после него белье белоснежное, вы можете убедиться в этом сами. Синить и крахмалить белье? Ну, вот еще, это вчерашний день, сейчас есть специальный кондиционер для белья. А что касается роликов — это очень удобно и экономит время, не надо таскать белье во двор, а потом уносить обратно. К тому же, вывешивая белье за балкон, Ирина уверена, что никто посторонний его не тронет. Именно последний аргумент особенно задел Альбину Викторовну и она принялась с жаром доказывать, что их двор всегда отличался особенным порядком и высокой культурой поведения жильцов, никаких проблем с бельем никогда не было, а если вешать на этих балконных веревках, то белье не проветривается и плохо сохнет, и она требует, чтобы Ирина выносила белье во двор, как это принято у них в семье! Как раз в это время во дворе поднялся шум и крик, и она поспешила на балкон, чтобы посмотреть, что случилось. Как оказалось, дети, играя в футбол, залепили мячом в свежевыстиранное белье, развешанное на веревках, одна веревка оборвалась, и теперь хозяйка белья скандалила с родителями юных футболистов. Ирина выразительно пожала плечами и развела руками — ну вот, что и требовалось доказать... Альбина Викторовна распыхтелась и надулась, всячески демонстрируя свое недовольство.
Недовольна Альбина Викторовна была и тем, что по субботам Ирина с Вадимом ездили на базар и по магазинам на машине, закупая продукты и все необходимое на неделю. Из-за этих поездок ее субботний «шопинг» срывался. Она попыталась было заставить Вадима отвезти ее в универмаг и подождать, пока она сделает покупки, но он очень резко, в категоричной форме ответил, что у него нет времени на подобные глупости, а если ей так надо пройтись по магазинам, то пусть делает это самостоятельно — без него. Разобиженная донельзя, она срывала зло на Ирине, зачастую доводя ее до слез.
Беда была еще в том, что все эти наезды Альбина Викторовна устраивала в отсутствие Вадима, и когда Ирина постфактум жаловалась ему на очередную выходку свекрови, он выслушивал ее молча, с непроницаемым лицом, или же недоверчиво хмыкал. Однажды, когда Альбина Викторовна, чувствуя свою безнаказанность, совершенно потеряла берега и довела Ирину до нервного срыва, отголоски скандала все же дошли до него, он вмешался и попытался как-то приструнить мать, но та очень умело свела инцидент на нет и убедила его, что она лишь пыталась сделать как лучше, а Ирина ее неправильно поняла и напрасно расстроилась. Основным ее аргументом было то, что она старается для него, Вадима, поэтому и приходится учить Ирину, что и как она должна делать. В глубине души Вадим понимал, что мать лукавит, чувствовал тщательно завуалированную ложь и некие нюансы, которые Альбина Викторовна ловко скрыла за многословием и доверительным тоном, но уж очень ему не хотелось копаться во всех этих хитросплетениях, разбирать дрязги и пытаться вывести ее на чистую воду. Он попросту заявил матери, что не желает, чтобы подобные случаи повторялись, и поэтому ей надо ограничить свои притязания. Она выслушала его с кислым лицом и ответила, что так тому и быть, но он все же неправ, и наступит момент, когда он горько пожалеет обо всем этом, но тогда будет поздно.
К словам матери он отнесся прохладно — непоколебимо уверенный в себе, он подсознательно понимал, что она специально провоцирует конфликт, но не считал, что это может серьезно повредить их с Ириной отношениям. Сколько он себя помнил, мать всегда стремилась доминировать над всеми домашними и держала семейную обстановку в некоем напряжении — судя по всему, это доставляло ей определенное удовольствие. Теперь она стремилась подавить Ирину, сломать ее волю и полностью подчинить себе, а Ирина, выросшая и воспитанная в совершенно других условиях, не желала принять ее правила и отчаянно сопротивлялась. Ему же не хотелось вступать в конфликт с матерью, что-то менять в их взаимоотношениях и во всем жизненном семейном укладе. Он надеялся, что если мать, прислушавшись к его словам, прекратит доставать Ирину, а та не будет обращать внимание на всякие досадные мелочи, то в семье образуется определенный баланс и сама собой установится вполне комфортная обстановка, все как-то образуется и уладится. Он не раз и не два замечал, что если не заострять внимание матери на каких-то проблемах, которые она очень любила устраивать на ровном месте, если не обращать внимание и не пытаться докопаться до сущности вопроса, то постепенно все стабилизируется — мать или забывает или теряет интерес, и проблемы эти перестают быть актуальными и незаметно гасятся. Эта линия поведения вошла у него в привычку, и он уже и не мыслил себе, что может быть по-другому, он просто привык так жить, потому что всегда так было. Поэтому он уже в который раз посоветовал Ирине не придавать значения недовольству Альбины Викторовны: он-де поговорил с ней, сказал все, что считал нужным и дал понять, что она должна поумерить свой пыл.
Ирина к его словам отнеслась скептически. Сказал-то сказал, да, но ей от этого не легче — все равно Альбина Викторовна улучит момент и выскажет свое «фэ». Благодаря разговорам с Элей она уже достаточно хорошо изучила характер свекрови и имела представление, в каких условиях он формировался и выковывался, что послужило основой, а что — примером. Она уже поняла, что все придирки и претензии Альбины Викторовны возникают по сути из ничего, и ей не составляет никакого труда раздуть скандал из этого самого «ничего». Причины такого поведения были для нее загадкой, но со временем, постепенно, она начала догадываться, что выйдя замуж за Вадима, нарушила некий симбиоз, существовавший между ним и его матерью и очень ревниво ею охраняющийся. С точки зрения Альбины Викторовны она посягнула на её неотъемлемые права на Вадима — ну и теперь, опять же с точки зрения свекрови, должна получать в полной мере всё, что ей полагается за это посягательство. Но ведь она, Ирина, состоит с Вадимом в официальном браке, имеет на него права как законная жена, так почему же эти права напрочь не признаются его матерью? Должен же быть какой-то паритет? Ирина прекрасно помнила, как та психологиня, Елена Федоровна, визит к которой вызвал у нее такую массу отрицательных эмоций, толковала, что разрешить вопрос можно раздельным проживанием, но Вадим все разговоры об этом встречал в штыки. А любая попытка как-то договориться с Альбиной Викторовной, наладить с ней контакт и установить более-менее сносные отношения будет воспринята свекровью, как уступка, признание слабости и, соответственно, победа последней — это-то Ирина отлично понимала, и ей вовсе не хотелось быть на положении бессловесной и бесправной девочки на побегушках, которой можно безнаказанно помыкать. К тому же она была уверена, что даже если сознательно пойдет на уступки, признает верховенство свекрови и примет ее правила, результат будет нулевой, если не отрицательный — Альбина Викторовна никогда не угомонится в своих притязаниях, и еще неизвестно, как далеко она сможет зайти, если ей не препятствовать. И как разрешить этот конфликт интересов в сложившейся ситуации, на чужой территории, в условиях безраздельной автократии свекрови, она не знала.
Альбина Викторовна же после разговора с Вадимом решила несколько ослабить нажим на Ирину. При всей своей неограниченной авторитарности она понимала, что не следует сильно закручивать гайки, но и уступать не собиралась. По-прежнему она зорко следила за Ириной и подмечала то, что считала огрехами с ее стороны, а кое-что даже записывала для памяти. Время от времени она просматривала свои записи и размышляла над ними, придумывала какие-то сценарии, проигрывала про себя различные ситуации, в которых Ирина всегда оказывалась униженной, покоренной, признающей ее власть, а она сама выступала в роли победителя и снисходительно указывала невестке, где ее место и что она должна сделать, чтобы заслужить ее, Альбины Викторовны, прощение. У нее появились и еще кое-какие идеи, и она тщательно обдумывала и планировала, как их реализовать.
Жизнь распорядилась по-своему.
В воскресенье пятнадцатого мая — эта дата запомнилась Ирине очень хорошо — семья сидела за обеденным столом. С утра у бабули Эли все валилось из рук, она то и дело присаживалась отдохнуть, ничего не успевала, и Ирина, видя такое дело, сама занялась приготовлением воскресного обеда. На третье был клубничный морс. Ирина принесла поднос со стаканами из кухни и принялась собирать грязные тарелки. Альбина Викторовна, недовольная этим — она с утра находилась в состоянии умеренного недовольства — метнула раздраженный взгляд на Элю. Эля неуверенно поднялась со своего места, пошатнулась, ухватилась рукой за стол и тяжело плюхнулась обратно. Ирина, торопливо поставив стопку тарелок на стол, подхватила ее, и голова Эли безвольно мотнулась из стороны в сторону.
— Вадим! Помоги же, я ее не удержу! — вскрикнула Ирина — Эля тяжело заваливалась на бок, и Ирина испугалась, что сейчас она совсем свалится со стула.
Вадим вскочил, вдвоем они подняли бабулю Элю и перенесли на диван, уложили, подсунули подушку. Альбина Викторовна встала, подошла к дивану, вгляделась в лицо тетки и спросила громко и недовольно:
— А что это с ней?
Вадим коротко взглянул на мать и отвернулся. Аркадий Михайлович, сорвавшийся из-за стола вместе с Вадимом, вжался в угол и стоял, как потерянный, недоуменно глядя на происходящее. Ирина вызвала «скорую» и принялась торопливо собирать со стола посуду. Поднос с морсом так и остался на столе.
— Ну что могу сказать, скорее всего, инсульт, — врач «скорой помощи», пристроившись на уголке стола, торопливо заполняла сигнальный лист. — Будем госпитализировать. Кто поедет? Вы? — она повернулась к Альбине Викторовне. — Вы дочь?
— Нет, я не дочь, я племянница, — Альбина Викторовна отшатнулась и попятилась. — Я не могу… Я не могу никуда ехать… Мне самой плохо…
Она развернулась и чуть ли не бегом бросилась в спальню.
Врач проводила ее взглядом, хмыкнула и повернулась к остальным.
— Так кто поедет-то с бабушкой?
— Я поеду, только переоденусь, — решительно сказала Ирина. — Я сейчас, быстро.
Вадим пошел следом, тоже принялся одеваться.
— Вадик, ты куда собрался? — Альбина Викторовна в картинной позе — одна рука на груди, другая, полусогнутая, прижата ко лбу — возлежала на кровати поверх покрывала, всем своим видом показывая, как ей плохо.
— В больницу, — буркнул Вадим.
— Зачем? Ирина же поедет! И не поместишься ты в их машину!
— А назад она как поедет? Я и не собираюсь в их машине, я на своей.
— Доберется как-нибудь, не маленькая. Ты что, не видишь, что мне совсем худо? — в голосе Альбины Викторовны появились капризные интонации.
— Если тебе совсем худо, давай сейчас врача позовем, пока она здесь, заодно и тебе давление померяет, — Вадим одернул рубашку и вышел из комнаты. В дверях остановился и бросил через плечо: — Так позвать?
— Не надо, — Альбина Викторовна сбавила тон. — Обойдусь… Бессердечие какое…
Последнюю фразу она произнесла совсем уж умирающим голосом, но Вадим вышел, не оборачиваясь.
Госпитализировать больную с инсультом во второй половине дня в воскресенье оказалось довольно опрометчивым решением. Врач «скорой», быстренько выполнив все формальности, уехала, но дежурный врач в приемный покой не спешил. Медсестры особого рвения тоже не проявляли. В конце концов, Вадим пустил в ход самый веский аргумент — деньги. Это ускорило дело — бабулю Элю осмотрели, сделали какие-то записи в журналах и поместили в реанимацию. Вскоре к Вадиму вышел дежурный врач реанимации, сообщил, что бабушке делают все назначения по показаниям, а все вопросы и подробности — завтра, у лечащего врача.
Из больницы Ирина с Вадимом вышли уже в шестом часу вечера.
Вадим выглядел огорченным и каким-то встрепанным, его непробиваемое спокойствие на этот раз дало трещину. Ирина посчитала, что его нервозность связана с состоянием Эли, но как оказалось, его беспокоило совсем другое.
- Теперь столько проблем появится с этой больницей, - в его тоне прозвучало скрытое раздражение. - И дома, и вообще... Ох, как же все не во-время! Ирина взглянула на него с недоумением: а когда это болезнь бывала во-время? Вопрос по сути был риторическим, но ей вовсе не хотелось подливать масла в огонь и портить дополнительно и без того испорченное настроение Вадима, поэтому она промолчала. А он достал ключи от машины, повертел их в руках и сказал со вздохом:
- Видимо, завтра тебе придется приехать, поговорить с лечащим врачом, разобраться и выяснить, что к чему. Я понимаю, что это все с утра надо делать, ну ты уж отпросись с работы… Денег я дам, сколько надо, похоже, что здесь без этого никак. Ну там лекарства какие нужно, или что по уходу, все, что врач скажет, короче... Пусть делают все, что положено.
Ирине ничего не оставалось делать, как согласиться — на Альбину Викторовну надежды было мало. Так оно и вышло — едва услышав, что с утра надо подойти в больницу для консультации с врачом, она тут же объявила, что никак не сможет это сделать, потому что очень занята на работе, и вообще, зачем ходить к врачу, если Эля и так в больнице. Там же есть врачи — ну вот пусть они и лечат. А уход — в больнице есть санитарки, это их обязанность — ходить за больными, на то она и больница!
В понедельник с утра Ирина решила все вопросы — и с лечащим врачом, и с лекарствами, и с уходом за бабулей Элей. Денег, что дал ей Вадим, вполне хватило на всё, необходимые лекарства и кое-какие средства ухода она купила и принесла в больницу, и сама зашла в палату. Бабуля Эля лежала на кровати, опутанная разноцветными проводами, глаза у нее были закрыты, но дышала она самостоятельно, что уже само по себе было положительным признаком.
Интенсивное лечение помогло — Эля пришла в себя, ее перевели из реанимации в палату, но левую сторону у нее парализовало, вставать она не могла, и кормили ее с ложечки — Ирина каждый день привозила свежие йогурты и творожки, которые разрешили для питания. А на десятый день лечащий врач сообщил Ирине, что готовит все бумаги к выписке, и завтра бабулю Элю надо будет забрать домой.
Вечером за ужином — Ирина теперь готовила и подавала еду — она сообщила об этом событии. Альбина Викторовна, услышав новость, так и взвилась.
—Что это за безобразие? — возмущению ее не было предела, и обращалась она исключительно к Ирине. — Почему ты ничего им не сказала? Разве они ее вылечили, что выписывают? Надо было сказать…
—Они могут держать в больнице только десять дней, — терпеливо ответила Ирина. — Ее невозможно вылечить за это время, да и вряд ли вообще возможно, у нее же был инсульт, левая сторона парализована. Что могли, то они и сделали…
—Да ничего они не сделали! Она же лежит, и за ней теперь уход нужен, а кто будет ухаживать? Я что ли?
—А почему бы и нет? — вмешался Вадим. — Ты у нас вроде бы на пенсию собираешься, вот и будешь ухаживать…
—Ты что, совсем ума решился? — Альбина Викторовна молниеносно повернулась к сыну. — До пенсии мне еще полгода, что же я, должна работу бросить? Да и не отпустят меня… Еще чего — ухаживать…
—Но как-то этот вопрос решить надо, — продолжал гнуть свою линию Вадим. — Если ты не в состоянии, значит, наймем сиделку.
—Еще чего! Посторонний человек в доме? Ты думай, что говоришь! Никаких сиделок здесь не будет! И вот что — надо не забирать ее из больницы, — Альбина Викторовна хлопнула ладонью по столу, как припечатала. — Она больная, лежачая, вот пусть они ее и лечат, они же больница!
—Они уже провели интенсивное лечение, теперь только поддерживающая терапия, — примирительным тоном сказала Ирина.
—Какая еще там терапия… А ты тоже — повадилась каждый день в больницу бегать… Конечно, они и обрадовались, спихнуть побыстрее. Нечего было там торчать! — Альбина Викторовна совсем раскипятилась.
Ирина молча встала и принялась собирать грязную посуду. Поведение Альбины Викторовны шокировало ее. Она знала, что свекровь — черствая и далеко не добрая женщина, что бабулю Элю она ни в грош не ставит, но сейчас, похоже, она перешла всякие границы.
В конце концов, после долгих обсуждений пришли к соглашению: Ирина будет сидеть с бабулей Элей первую половину дня, а Альбина Викторовна — с обеда, с половины второго. При этом все домашние дела, стирка и приготовление еды оставались за Ириной.
—Мы, бухгалтера, заняты на работе целый день, — важно разглагольствовала Альбина Викторовна — после того, как все нюансы по уходу были обговорены, она пришла в более-менее уравновешенное состояние и повеселела. — Это у вас, у министерских, работа не бей лежачего. А мы — мы весь день, не поднимая головы, работаем. В первой половине дня я никак не могу отсутствовать на рабочем месте, это отрицательно повлияло бы на работу всей бухгалтерии в целом, если можно так выразиться. У меня ведь участки очень ответственные, кому-то постороннему доверить нельзя, да на мне еще статистика висит, это тоже сложный и ответственный участок, так сказать! Ну, с обеда еще как-то можно отсутствовать, но тогда придется мне всю первую половину дня работать с повышенной производительностью труда, то есть, так сказать, интенсифицироваться, а это тоже, знаете ли, не шутки и требует напряжения всех жизненных сил…
Пустая болтовня Альбины Викторовны Ирину смешила и раздражала одновременно. Она прекрасно знала, что свекровь давно уже не главный бухгалтер, а заместитель, что ведет она основные средства и материалы — далеко не ответственный участок, и что статотчетность по труду, которую она составляет раз в месяц и относит в горстат — довольно простая, если не сказать примитивная форма. Но спорить с ней и доказывать что-то — себе дороже, и потом, Ирине вовсе не хотелось выказывать осведомленность по всем этим вопросам и тем самым афишировать свою принадлежность к цеху бухгалтерских работников.
Разумеется, Ирина сообщила Улугбеку о болезни бабули Эли, и даже проконсультировалась с Лолой о перспективах на выздоровление. Лола не видела больную, не видела историю болезни, и могла говорить только в общих чертах, исходя из слов Ирины. Ее прогноз был неутешительным.
—В таких случаях, Ирочка, о полном выздоровлении не может быть и речи, да и сама возможность реабилитации под вопросом. Мне не хотелось бы тебя пугать, но скорее всего, она так и останется с частичным параличом. Возможно, конечно, что восстановится речь, некоторые другие функции, но вряд она ли встанет, это маловероятно. А вообще, ты-то что переживаешь? Она же тебе по сути никто?
—Никто, — согласилась Ирина. — Но все-таки это живой человек, да и привыкла я к ней как-то… Она ко мне хорошо относилась, зла не держала…
— Даже так? — Лола покачала головой. — А муж?
—Что — муж?
—Ну, он-то что говорит обо всем этом?
—А, вон ты о чем… Ну, а что он может сказать?
—Я к тому, что не мешало бы нанять домработницу, или, лучше, сиделку, ведь за такими больными постоянный уход нужен, и достаточно квалифицированный. Наверняка там целая куча назначений...
- Это да, назначений более чем, не знаю уж, как организм человеческий вообще может справиться с таким количеством лекарств, — вздохнула Ирина. — Из поликлиники приходит медсестра, делает уколы и капельницы, что-то из уколов делаю я сама. А насчет сиделки — мы заикнулись было, Вадим сам и предложил, но она ни в какую — мол, посторонний человек в доме и все такое. Встала в позу и отказалась категорически. Так что как-то придется выкручиваться…
- Ну, она вроде бы не молодая, на пенсии уже, наверное? Оставит работу и будет ухаживать за тетушкой...
- Да если бы, - печально ответила Ирина. - Сказала, ей до пенсии еще полгода, и работу она оставлять не намерена. И потом, она не из тех, кто может ухаживать за лежачим больным. Она предпочитает, чтобы ухаживали за ней самой.
- Вон оно что, - протянула Лола. - Ох и влипла ты, скажу я тебе…
— Ну, мы вроде бы уже обо всем договорились, — вступил Улугбек, — разговор происходил у них дома, за чайным столом. — С утра ты дома, к обеду приходишь, до вечера работаешь. Подготавливаешь банк на завтра. Все утренние дела делают помощники, каждый в своей фирме, твое дело — контроль, общее руководство, зарплата, налоги, отчетность. Первичные документы ты, слава богу, научила их составлять правильно, да и я проверяю, на компьютере проводки в базу вносить они умеют, зря мы, что ли, столько сил и времени положили, чтобы их научить. Ничего, не горюй, выдюжим!
Ирина согласно кивнула. Именно Улугбек предложил ей такую организацию работы — переложить всю рутинную работу на помощников бухгалтера, а ей заниматься более сложным и ответственным делом — зарплатой, налогами и отчетами, и на то, чтобы отладить процесс, было потрачено много сил, времени и терпения. Зато теперь это сыграло ей на пользу — она могла относительно безболезненно отсутствовать в первой половине дня.
Бабулю Элю забрали из больницы и перевезли домой. Два дюжих санитара — Вадим нанял спецперевозку — подняли больную на носилках на второй этаж и помогли Ирине уложить ее в постель. Альбина Викторовна незамедлительно явилась с инспекцией — посмотреть на тетку, — и вышла из комнаты очень недовольная.
—Что это за вид у нее странный какой-то, — заявила она. — Лицо все на сторону перекосило, один глаз совсем закрыт… Что они там с ней делали-то, в больнице?
—Ну, это из-за инсульта, — попыталась объяснить Ирина. — Левая сторона у нее отнялась, частичный паралич. Вон же выписка на столе лежит, читайте…
—Да что читать, и так все понятно, — буркнула Альбина Викторовна. — Вот не было печали… Теперь ухаживать… Она что же, все под себя теперь будет делать? — вдруг сообразила она.
—Ну да, вставать же она не может. Все средства ухода есть, если вы об этом, — ответила Ирина, озабоченно перебирая многочисленные рецепты, выписанные больничным врачом. — А, вот оно где… Вадим, вот это лекарство надо будет взять в аптеке, это в ампулах. А остальные препараты вроде бы есть...
Альбина Викторовна поджала губы, всем своим видом выражая недовольство. Особенно ей не понравились слова Ирины о средствах ухода. Уход за лежачей больной — вот уж чего не хватало… Пока все шло на уровне обсуждений и рассуждений, она как-то не задумывалась над тем, как это все будет выглядеть на деле, а теперь — вот она, Эля, лежит пластом, и неизвестно, когда встанет. Да и встанет ли? Да уж, без ухода не обойтись... Альбина Викторовна всеми силами постаралась максимально отстраниться от этого тяжелого и неблагодарного дела, и вполне в этом преуспела.
Ирина же впряглась по полной программе. Утром, приготовив завтрак мужу — он никоим образом не желал менять свои привычки и требовал подавать ему тефтельки или фрикадельки в соусе, — она занималась с Элей — меняла белье, умывала, кормила, поила, обихаживала. Кормить Элю надо было по часам, малыми порциями, полужидкой или протертой пищей. А кроме кормления — переворачивать, обтирать водкой и массировать спину, чтобы не было пролежней, приподнимать на подушках, и опять менять белье, давать лекарства и делать уколы. Вечером — те же самые нехитрые гигиенические процедуры, смена белья...
И как-то так получилось, что вставать ночью к бабуле Эле должна тоже Ирина. В первую же ночь она убедилась, что уследить за беспокойной больной из своей спальни та еще задача, а Вадим остался очень недоволен тем, что она то и дело встает к Эле, а потом ложится опять, и своими хождениями туда-сюда мешает ему спать. К трем часам ночи Ирина, окончательно вымотавшись, улеглась на пустующую кровать бабули Руфы прямо поверх покрывала и взяла руку Эли в свою. Эля, как по волшебству, успокоилась и уснула, так что Ирина смогла поспать остаток ночи.
Утром за завтраком, с аппетитом поглощая тефтельки в сметанно-луковом соусе, Вадим поинтересовался, каково Ирине на новом месте, все ли ее там устраивает и не нужно ли еще чего-нибудь, например, маленький ночник, или, скажем, столик на колесиках... Ирина, несколько удивленная его вниманием, ответила, что ночник, конечно же, не помешает, насчет столика она подумает, а в целом ее все устраивает: теперь, когда она рядом с Элей, гораздо проще уследить за ней, да и самому Вадиму явно удобнее — если она не будет беспокоить его постоянным вставанием, то он может полноценно спать всю ночь. Вадим охотно согласился, что так действительно гораздо лучше — после ее ухода он сразу же уснул и отлично выспался. Ирина деликатно промолчала, что ей самой тоже гораздо комфортнее спать на отдельной кровати, а не тесниться вдвоем на полуторной тахте под недреманным оком бдительной свекрови.
Бдительная свекровь моментально приметила, что Ирина перебралась к Эле. Вечером она зашла в комнату, оглядела все острым, цепким взглядом, особенно задержавшись на сервировочном столике на колесиках, задвинутом в угол, пощелкала кнопкой маленькой настольной лампы, — и столик, и лампу Вадим привез в обед , — усмехнулась и заявила Ирине:
- А я смотрю, ты тут неплохо устроилась... Все о себе заботишься, так сказать, чтобы поменьше работы было?
- Нет, забочусь о спокойствии Вадима, да и о вашем тоже, - ответила Ирина, чуть пожимая плечами и стараясь выдержать нейтральный тон. - Если я всю ночь буду ходить туда-сюда, он не сможет спать, да и вам все будет слышно, дверь же постоянно открыта... А так будет хорошо всем — и Вадиму, и вам, и бабуле Эле, - с этими словами она поправила край простыни, прикрывающий Элю, и та благодарно улыбнулась кривоватой улыбкой. Альбина Викторовна как-то по-особенному фыркнула, вздернула подбородок, поджала губы и неприязненно посмотрела на невестку. Опять та все сделала по-своему, не посоветовавшись с ней, не спросив разрешения, и хотя в конечном итоге от ее действий была несомненная польза, уязвленное самолюбие где-то там, в глубине души, покусывало Альбину Викторовну и не давало ей покоя. Она прокрутила в уме возможные варианты, прикинула, стоит ли устраивать скандал, оценила возможные последствия, и решила, что сейчас пока ничего не скажет, но запишет все это в свою памятную книжку, чтобы потом, при случае, припомнить... Выдержав паузу, приличествующую случаю, она важно, неторопливо ступая, удалилась к себе.
После выписки из больницы прошло чуть больше трех недель, состояние бабули Эли стабилизировалось, но явных улучшений не было. Альбина Викторовна каждую неделю вызывала на дом участкового врача и напористо допытывалась, когда же наконец Эля встанет, но врач, молодой и еще не зачерствевший в повседневной рутине, неопределенно пожимал плечами и разводил руками. Прогнозы давать он остерегался, и только лишь терпеливо повторял, как важен хороший уход и точное выполнение всех предписанных назначений. Альбина Викторовна со скептическим видом выслушивала его и тут же начинала жаловаться на свое собственное состояние, не скупясь на мельчайшие подробности: вчера, когда она собиралась ложиться спать, у нее болело в правом боку, вот здесь, в этом месте, а когда уже легла, заболело в левом, вот тут, что бы это значило? И она после этого полчаса не могла уснуть, это же у нее бессонница?.. И что по этому поводу думает врач? Насколько опасны такие симптомы? И какие лекарства ей надо попить, а может быть, лучше уколы какие поделать? Врач советовал ей побольше гулять перед сном, а на ночь пить бром... и вообще, у него еще четыре вызова сегодня, так что до свидания, будьте здоровы. Альбина Викторовна недовольно хмыкала — что это за врач такой, одни только советы, да и те ни о чем, она и сама таких советов может надавать миллион, но все же каждый вечер выходила на прогулку, в основном вокруг дома, а по возвращении булькала бромом в аптечной склянке зеленого стекла и страдальчески морщилась — бездушные домочадцы занимались каждый своим делом и не желали проявлять ни капли сочувствия к ее состоянию, даже выслушать не желали...
А у Ирины дни потекли один за другим, полные забот и хлопот и настолько однообразные, ничем не отличимые друг от друга, что в ее сознании они сливались в одну бесконечную вереницу.
С утра, обиходив Элю, Ирина замачивала белье, гладила рубашки мужу и свекру, готовила еду для очередного кормления и одновременно подготавливала все для ужина — варила бульон, чистила и резала овощи, готовила гарнир для второго блюда. По выходным она делала заготовки или, если точнее, полуфабрикаты — покупала сразу несколько килограммов фарша и разделывала на фрикадельки, тефтели, котлеты, биточки в расчете на неделю, потом все замораживала и упаковывала порционно — на один раз. Это очень экономило время и упрощало готовку.
Вадим быстро приспособился к тому, что жена днем дома — он приезжал домой в полдень, принимал ванну и усаживался за стол — обедать. Его совершенно не интересовало, как и когда Ирина приготовит ему обед из двух блюд и каким образом она совместит это со всеми теми делами, которые должна переделать с утра. После обеда он переодевался во все чистое, утренняя рубашка и белье летели в стирку. Ирина тем временем кормила и обихаживала Элю, потом в темпе мыла и убирала посуду. После еды Эля обычно засыпала. Ирина переодевалась, и Вадим подвозил ее на работу — к счастью, ее теперешний офис находился неподалеку от министерства, и он по-прежнему пребывал в неведении, что она там уже не работает. Альбина Викторовна приходила обычно к двум часам пополудни, когда Ирины уже не было дома, а Эля спала — дневной сон у нее был довольно крепкий.
Вечером Вадим подхватывал Ирину с работы и они ехали домой. Дома Вадим сразу же шел в ванную и мылся едва ли не полчаса, а Ирина принималась готовить ужин, используя утренние заготовки. Пока она готовила, Аркадий Михайлович помогал ей накрывать на стол — он сам вызвался делать эту нехитрую работу и справлялся с ней вполне успешно.
После ужина Ирина убирала со стола и мыла посуду, потом кормила бабулю Элю ужином и приступала к стирке накопленного за день постельного белья, к которому добавлялись рубашки и белье мужа и свекра, а параллельно со стиркой, пока крутится машинка, протирала полы.
Ирина прекрасно понимала, что весь дневной объем работы должен быть распределен и систематизирован по времени и приоритетам, что нужно организовать и распланировать дела, составить четкий график и неукоснительно его придерживаться, иначе она просто-напросто захлебнется. Так она и поступила — составила почасовой план дня с учетом различных вариантов, и в дальнейшем старалась максимально строго придерживаться его. По сути, она сделала то, что называется тайм-менеждментом, причем сделала это интуитивно, основываясь исключительно на собственных понятиях и опыте. Позже она с изумлением обнаружила, что тайм-менеджмент, управление временем — целая наука, и тому, что она сделала, образно выражаясь, «на коленке», учат на специальных тренингах сертифицированные тренеры, и стоит это удовольствие весьма недешево.
Между делом выяснилась еще одна любопытная подробность: оказывается, личные вещи Альбины Викторовны, белье и одежду, стирала и гладила бабуля Эля, а теперь, с ее болезнью, Альбина Викторовна осталась без обслуги. И, недолго думая, со свойственной ей бесцеремонностью, она заявила Ирине, что теперь это тоже входит в ее обязанности.
–Ты же стираешь свои вещи, – со льстивой, и в то же время какой-то застенчивой улыбочкой сказала она Ирине, – ну, заодно постираешь и мои. Не специально же – заодно...
Ирина как раз сортировала белье, подготавливая его к стирке, и кивнула в сторону бельевого вороха:
–Кидайте туда, заодно прокручу все вместе...
–Ты что! – возмутилась Альбина Викторовна. – Это же шелковое белье, тонкое, и блузки, платья шелковые... это надо отдельно, руками...
- Ну, не хотите — как хотите, – Ирина загрузила порцию белья и включила машинку. – А руками — это уж сами, пожалуйста...
Альбина Викторовна фыркнула и, вскинув голову повыше, с видом оскорбленного достоинства вышла из ванной. Несколько поколебавшись, она решила все-таки попробовать постирать свои вещи самостоятельно, и выбрала время, когда Ирина с Вадимом уехали за продуктами. Мало ли, вдруг у нее ничего не получится, она же никогда в жизни не стирала. Но первый же опыт показал, что не такое уж это и сложное дело, особенно если использовать современный стиральный порошок, а не хозяйственное мыло, и она осталась очень довольна собой.
От стирки у нее с непривычки разболелась спина, и веревки на роликах за балконом оказались очень кстати. Вывешивая последние вещички, она в глубине души ощутила некое бледное подобие признательности Ирине за эти ролики и даже испытала толику сочувствия к ней из-за каждодневной стирки, но тут же сказала себе, что ее дела — это одно, а дела невестки — совсем другое, и вообще, Ирина — непочтительная и дерзкая, просто сейчас не время выяснять отношения, и пусть все будет как есть.
Ирина, конечно же, поняла, что Альбина Викторовна сама выстирала свои вещи, но ей и в голову не пришло придавать этому какое-то особенное значение — ну постирала и постирала, подумаешь, великое достижение. Ее гораздо больше заботило, выдержит ли старая «Рига-55» те объемы стирки, которые ей приходилось проворачивать каждый день.
Неделя шла за неделей, подошел к концу июнь, и наступила пора, которую в Средней Азии называют чилля или же саратон — сорокодневная жара. С утра столбик термометра, установленного за балконом, поднимался к тридцати градусам, а к четырем часам пополудни взлетал за полсотни... Пыльные деревья стояли поникшие, ни один листик не колыхался в недвижном сухом горячем воздухе. Солнце нещадно палило, сияя в белесом небосводе как огонь электросварки. От жары плавился асфальт, а вывешенное белье высыхало за час. В открытые окна постоянно летела пыль, и Ирина каждый день, а то и по два раза в день, протирала полы в квартире.
Альбина Викторовна же ходила за ней по пятам и следила, нет ли пропущенных мест. Пропущенных мест обычно не было, поэтому она выражала общее недовольство: полы надо не протирать, а мыть, не жалея воды, и тряпку отжимать надо совсем по-другому, и вообще, полы моются не с того конца, не в ту сторону и не в той последовательности... И похоже, что у кого-то руки не из того места растут.
Наступил момент, когда Ирина, доведенная до белого каления этими бесконечными сентенциями, протянула ей только что неправильно отжатую тряпку и предложила наглядно показать мастер-класс. Альбина Викторовна возмутилась — что это за нелепые идеи пришли невестке в голову? Что она вообще себе позволяет? Ирина вскинула голову, взглянула на нее с каким-то странным прищуром и очень тихо сказала, что просит оставить ее в покое и не мешать под руку, и вообще уйти. И что-то такое было в тихом голосе невестки и в самом ее тоне, что заставило Альбину Викторовну молча развернуться и покинуть комнату.
На какое-то время Альбина Викторовна утихомирилась, но потом опять взялась за старое. Теперь она разнообразила репертуар, пространно рассуждая о необходимости проведения влажной уборки в квартире, где имеется лежачий больной, с использованием дезинфицирующих средств. Поскольку Ирина как-то недостаточно прониклась ее указаниями, она сама купила в хозяйственном магазине хлорамин, и как-то раз, когда Ирина, оставив в коридоре ведро с чистой, только что налитой водой, на что-то отвлеклась, сыпанула в него порошка прямиком из пакета. Эффект превзошел все самые смелые ожидания — не имея понятия ни о потребном количестве, ни о концентрации средства, Альбина Викторовна действовала «на глазок», полагая, что в таком деле избыток лучше, чем недостаток. Ядовитый запах мгновенно распространился по всей квартире, проникая в самые дальние уголки, у всех, а в первую очередь, у нее самой, тут же заслезились глаза. Вадим, выскочив в коридор, тут же наткнулся на источник едкой вони.
—Ирина! — загремел он. — Ты что делаешь? Что это за отрава?
Ирина, зажимая рукой нос, недоуменно заглянула в ведро, где плавала в белой мути половая тряпка.
—Не знаю, — растерянно сказала она. — Я только что налила абсолютно чистую воду…
Не веря своим глазам, она побежала в ванную и открутила кран.
—Совершенно нормальная чистая вода, — она зачерпнула горстью воду и поднесла к лицу. — Ну, на, сам посмотри…
Вадим тоже зачерпнул воду из-под крана, посмотрел, как она стекает с руки, поднес пальцы к носу… Тут его осенило, должно быть, он сообразил, что мать неспроста ведет себя так подозрительно тихо, и, выскочив из ванной, приступил к ней.
—Это твоя дель? — он ткнул большим пальцем через плечо, указывая в сторону нестерпимо благоухающего ведра.
—Что ты имеешь в виду? — надменным тоном спросила Альбина Викторовна.
—Вот это безобразие, — он опять ткнул пальцем. — Ты насыпала в воду эту стовосьмую хлорку? — Альбина Викторовна с видом оскорбленного достоинства вскинула голову, но не произнесла ни звука. — Ну конечно ты, кому же еще в голову придет такая глупость?
Он резко повернулся, подхватил ведро и ринулся с ним в ванную.
—Стой, куда ты потащил? — Ирина схватила его за руку.
—В унитаз, конечно…
—Тряпку-то вынь, канализацию засоришь…
—Тогда на улицу вылью! Не хочу руки пачкать этой гадостью!
—Еще хуже, перетравишь всех котов в округе, и развоняется на километр… Дай-ка сюда…
Бельевыми щипцами Ирина вытащила из ведра тряпку, имевшую самый жалкий вид, и завернула ее в полиэтиленовый пакет. Воду с хлоркой выплеснули в унитаз. Ирина принялась отмывать ведро, полезла в антресоли за новой тряпкой. Распахнули все окна, пытаясь выветрить едкий хлорный букет, но на улице не было ни ветерка — июльская жара не спадала и вечером. Вадим отыскал вскрытую упаковку с хлорамином, с отвращением держа ее двумя пальцами, рассмотрел со всех сторон, потом завернул вместе с испорченной тряпкой и самолично вынес все это на помойку. Альбина Викторовна смотрела обиженной девочкой — виноватой она себя не чувствовала.
В довершение ко всему, как по заказу, коммунальщики раскопали теплотрассу и отключили горячую воду. Уход за больной, постоянная стирка, ежедневное купанье — все это требовало горячей воды, и двадцатилитровый бак не сходил с плиты. Ирина буквально задыхалась в кухне, но деваться ей было некуда.
Эля плохо переносила жару. У нее совсем пропал аппетит, и без того неважный, ела она совсем чуть-чуть, творожки и йогурты, да еще мороженое, в которое Ирина добавляла тертые орехи и шоколад, отказывалась от супов и бульонов, и только жадно пила кисленькие компотики и зеленый чай с лимоном.
Медсестра, приходившая из поликлиники делать капельницы, посоветовала купить противопролежневый матрас. Вадим заказал матрас в Италии, и когда посылка прибыла, оказалось, что поставщик в качестве бонуса добавил несколько упаковок с памперсами. Матрас постелили на Элину кровать, и Ирина, постоянно опасавшаяся пролежней, немного поуспокоилась. Памперсы оказались неожиданным подарком — Эля чувствовала себя в них комфортно, а стирки стало вдвое меньше. Правда, Альбина Викторовна каким-то непостижимым образом умудрилась утопить одну упаковку в большом пластиковом тазу с водой, который Ирина ставила в комнате у Эли, чтобы увлажнить воздух. Вадим, узнав об этом, высказал матери свое недовольство. Мать же с ходу заявила, что во всем виновата Ирина — это все из-за нее, она расставляет по всей комнате тазы с водой, так что ни пройти, ни проехать. Ирину это ничуть не удивило — она прекрасно знала, что у Альбины Викторовны виноваты все кроме нее. Дознаться, как это получилось, случайно или преднамеренно, она, разумеется, не могла, да и не пыталась, но на всякий случай убрала оставшиеся упаковки памперсов в шифоньер, и доставала их оттуда поштучно, по мере надобности. Вадим, видя такое дело, заказал еще десяток упаковок, а когда они прибыли, самолично убрал в шифоньер, заявив при этом, что подальше положишь — поближе возьмешь. Альбина Викторовна приняла его слова на свой счет и страшно разобиделась, но крайней опять оказалась Ирина. Впрочем, Ирина, занятая бесконечной чередой однообразных дел по уходу и домашнему хозяйству, так устала от всякого рода инсинуаций, выходок и претензий, которые то и дело устраивала Альбина Викторовна, что попросту перестала на них реагировать. Одной больше, одной меньше — подумаешь, велика беда...
Позже, вспоминая тот период жизни, Ирина сама удивлялась, как смогла она выдержать и вынести все то, что тогда на нее свалилось. Пытаясь как-то защититься от давления эмоций, она словно закрылась в коконе, и не воспринимала ничего, что превышало бы некую критическую черту. Все, что было выше этой черты, она отметала как ненужное и несущественное. Наверное, именно поэтому она достаточно спокойно, даже безразлично отреагировала на сообщение брата, что он с семьей уезжает в Америку по грин-карте.
Так, в бесконечных хлопотах, пролетело лето. Альбина Викторовна упорно и целенаправленно донимала участкового терапевта, яростно требовала от него, чтобы он вылечил ее тетку, а если он сам не в состоянии, то пусть ее лечением займутся более компетентные специалисты в условиях стационара. Не слушая его доводов, она сама пошла к главврачу поликлиники и таки вытребовала ордер на госпитализацию. В конце августа Элю положили в больницу.
В больнице как-то все сразу не заладилось. Смена обстановки и привычного режима, интенсивное лечение с обилием новых препаратов и постоянное движение в палате, где кроме Эли было еще пятеро больных, нарушили хрупкое равновесие, которое установилось в ее состоянии за последние два месяца. У нее начало скакать давление, появились проблемы с сердцем, она стала апатичной и почти все время была в полусонном состоянии.Ирина навещала ее каждый день, и едва заметив, что самочувствие Эли ухудшилось, пошла к врачу.
- А зачем вы положили бабушку в больницу? - лечащий врач, немолодой, полноватый, с полуседой гривой волос, красиво зачесанных назад, отложил историю болезни Эли и откинулся на стуле, с интересом глядя на Ирину. - Она же, как я понимаю, была у вас стабильная?
- Да, - кивнула Ирина. - Стабильная. А в больницу — это свекровь настояла.
- Чья свекровь? - недоуменно спросил врач.
- Моя, - Ирина чуть пожала плечами. - Элина Наумовна ее тетушка.
- А вы тогда кто?
- А я жена ее внука. Или как там правильно, внучатого племянника?
- Хм, - врач покрутил в руках бумаги и положил перед собой на стол. - Понимаете ли, в чем дело, при том состоянии, в каком была Элина Наумовна, ей вполне хватало поддерживающей терапии, назначенной поликлиникой, ну, плюс еще хороший уход и спокойная обстановка. А мы — стационар, у нас своя схема лечения, и это значительная нагрузка на ее организм. Ну и условия у нас тут не домашние. Вот у нее и пошла защитная реакция, понимаете?
- Понимаю, - вздохнула Ирина. - Но и вы меня поймите, я здесь ничего не решаю. Но я вижу, что ей явно хуже.
- Что ж... - медик в раздумье побарабанил пальцами по столу. - Я могу подкорректировать схему лечения, конечно. Но вы имейте в виду, что бабушку в том состоянии, в каком она есть, вылечить нельзя. Не научились еще лечить такие вещи.
- Я все понимаю, - кивнула Ирина. - И знаю, что это не лечится. Я все знаю, что вы говорите, но от меня здесь ничего не зависит, и сделать я ничего не могу. Если только вы и впрямь как-то по-другому подойдете к лечению. Ну, скажем, замените ряд препаратов на витамины... - Ирина слабо улыбнулась и добавила: - Впрочем, что я — не мне вас учить, что делать.
- Хорошо, я разберусь, - решительным тоном заключил врач и взглянул на нее прямым открытым взглядом. - Не переживайте. И вы бы это, - он запнулся, подбирая слова. - Вы бы попросили племянницу, ой, вернее сказать, вашу свекровь, прийти, я ей объяснил бы ситуацию. Это был первый и последний раз, когда Альбина Викторовна посетила больницу. Вадим отвез ее на машине, и пока она беседовала с врачом, сидел в холле. Альбина Викторовна вышла к нему с каменным выражением лица и с плотно сжатыми губами, молчаливая и неприступная. О чем она говорила с врачом, что же такого он ей поведал — про то она не проронила ни слова, а Вадим и не спрашивал. Он слишком хорошо знал свою мать, чтобы пытаться вызнать у нее то, о чем она не желает говорить. В больнице Эля провела стандартные десять дней, и ее выписали домой под наблюдение участкового терапевта. Участковый терапевт не замедлил явиться и ознакомился со всеми выписками и назначениями. Альбина Викторовна пообщалась с ним очень кратко и сухо распрощавшись, ушла к себе, так что все указания, рекомендации и рецепты получила Ирина. Замотанная и уставшая, она не особо вдавалась в детали визита и только потом обратила внимание на странное поведение свекрови, явно отличное от того, что было раньше. Но разбираться в причинах произошедшего у нее не было ни времени, ни желания, она просто приняла это как данное — и все. Пришла осень, изнуряющая жара пошла на спад, ночи стали прохладнее, и Эле стало чуть лучше. Коммунальные службы, собравшись с силами, закончили ремонт теплотрассы и даже положили новый асфальт. В доме наконец-то появилась горячая вода, и Ирина вздохнула свободнее. От Андрея пришло два письма. В первом он в общих чертах описывал, как они устроились на новом месте и сообщил, что с работой у них все в порядке. Второе письмо было более развернутым и подробным, с припиской от Никиты, рисунком для тети Иры от Инночки, с двумя листами отдельного письма от Татьяны и с фотографиями, где все семейство было запечатлено за столом на террасе арендованного дома, на лужайке перед домом на фоне автомобиля и на аллее какого-то местного парка развлечений. Ирина порадовалась за брата и его семью и начала было писать ответ, но после строк приветствия дело застопорилось — она вдруг очень ясно поняла, что писать ей о себе совершенно нечего. Она сидела у себя в офисе, за своим рабочим столом, механически вертела ручку в пальцах, лихорадочно перебирала в памяти события последних двух недель и не могла вспомнить ничего, что касалось бы лично нее. Все, чем она занималась, что делала дома, она делала для кого-то — для мужа, для семьи в целом, для больной, лежащей в постели и медленно угасающей Эли... И свободное время, которое она могла уделить себе лично, появлялось у нее только здесь, на работе. Осознание этого открытия неприятно поразило ее и заставило по-иному взглянуть на свою жизнь.
Глава 22
Сегодняшняя банковская выписка оказалась особенно длинной, и Ирина довольно долго провозилась с разноской. Сделав последнюю проводку — сумма, кстати, была очень внушительная — она удовлетворенно вздохнула, сверила остатки и пометила выписку как проведенную. Собрала в аккуратную стопочку приложения, подровняла по левому краю и верхнему обрезу, подшила в папку вместе с выпиской и, развернувшись вместе с креслом, поставила папку на полку.
Мельком глянула на часы — до обеда оставалось еще часа полтора — и снова развернулась к столу, вынула из лотка пухлый ворох счет-фактур и приступила к работе. Работала она быстро, натренированные пальцы летали по клавиатуре, свободно бегая по клавишам, да и сама клавиатура была очень удобная — эргономичная, с правильным наклоном, специальной подставкой для рук, мягкая и бесшумная. Клавиатуру эту ей лично презентовал Виталик Иванихин — в качестве бонуса за положительные рекомендации клиентам и в знак личного благорасположения. Правда, вначале он пытался всучить ей клавиатуру для блондинок — здоровенную, зефирно-розового цвета, с кокетливым изгибом и прикольными надписями на клавишах — и утверждал при этом, что сейчас такие клавы в большом ходу у офисных леди. Ирина посмеялась над «самой длинной клавишей» и прочими наивно-туповатыми надписями и даже примерилась, как оно будет в деле, но розовый цвет, как оказалось, вовсе не сочетается с бухгалтерской работой. Иванихин неподдельно огорчился, но Ирина проникновенным тоном заверила его, что от крутой эргономики она в полном восторге, и посоветовала подарить трендовую клавиатуру жене — она-то как раз натуральная блондинка, и в большей степени подходит под категорию леди, так что ей должно понравиться. Тут она невольно попала в точку: жена Иванихина, Мариночка, как раз отправила младшего отпрыска в пятый класс и устроилась на работу в редакцию какой-то гламурной газетки, в названии которой фигурировало это самое слово, леди. Газетка была еженедельная, небольшого формата, но весьма объемистая, и Мариночка из номера в номер размещала там обширные публикации, ориентированные на дамскую аудиторию и напичканные скрытой рекламой по самое не могу. При этом тексты были составлены так ловко, что эта самая реклама практически не чувствовалась, за что Мариночку и ценил главный редактор. Несколько дней женская часть редакции обмирала от зависти, глядя на розовое чудо, поселившееся на Мариночкином рабочем столе. Но вскоре оказалось, что кукольный розовый цвет в искусственном свете приобретает неприятный оттенок, безумно раздражающий глаза и совершенно рассеивающий творческий настрой, отчего Мариночка не может толком работать — у нее пропадает вдохновение и желание сочинять свои опусы. Мариночка, недолго думая, сменила «блондинистую» клавиатуру на привычную, графитового цвета, и постепенно творческий настрой и вдохновение вернулись.
Руки быстро и привычно делали свою работу, Ирина проводила счет-фактуры одну за другой и подшивала их в соответствующие папки, но делала она это в автоматическом режиме, и мысли у нее были совсем о другом.
В апреле не стало бабули Эли. Ирина плакала, искренне жалея старушку, а Альбина Викторовна смотрела на нее с недоумением — что это еще за чувствительность такая неуместная?
Она размахнулась было устроить пышные поминки дома, и начала уже прикидывать и расписывать, кого из знакомых и соседей на какое время звать, чтобы установить очередность, но Вадим вмешался и заявил, что сейчас так никто не делает. Для таких событий есть кафе, где все будет организовано и устроено в лучшем виде. Все, кто пожелает почтить память бабушки Элины и помянуть ее добрым словом, прекрасно могут собраться там, а готовить поминальный обед дома, тесниться в квартире и тем более устраивать какие-то очереди — это убожество и дурной тон. Альбина Викторовна было заспорила и попыталась настоять на своем, мотивируя тем, что так не принято, и что это даже неприлично, устраивать поминки по Эле в ресторане или кафе, но Вадим был непреклонен.
Ирина догадывалась, что им движет — у него, судя по всему, еще были свежи в памяти поминки по бабуле Руфе, и он не хотел повторения по сценарию Альбины Викторовны. А еще она отлично понимала, что вся работа по организации поминок дома от готовки до сервировки и уборки достанется ей одной, Альбина Викторовна, как и всегда, палец о палец не ударит... Но она совершенно вымоталась — последние несколько недель Эля была в очень тяжелом состоянии... Так что решение Вадима было ей очень на руку.
Вадим, отправляясь по инстанциям, чтобы решить все вопросы, какие бывают в таких случаях, попросил ее сопровождать его — как группа поддержки. Ирина охотно согласилась, ей совсем не хотелось оставаться дома и выслушивать все то, что могла бы и явно собиралась выдать ей Альбина Викторовна. Вдвоем они уладили и утрясли все дела, включая и поминальный обед в кафе, и Ирина убедилась в правильности своих догадок — Вадиму претила самая мысль домашних поминок.
Когда закончились все скорбные мероприятия, Альбина Викторовна взяла на работе пять дней отпуска — ей, по ее словам, надо было прийти в себя после всех переживаний и успокоиться. Ирина же наоборот перешла на обычный рабочий график с полной занятостью. Впрочем, она по договоренности с Улугбеком пару дней отсыпалась у себя дома — утром уходила на работу, заглядывала в офис, нет ли чего горящего и требующего ее личного присутствия, и ехала к себе, а вечером возвращалась домой как если бы шла с работы.
Альбина Викторовна даже и после отпуска продолжала жаловаться на невероятную усталость и нервозное состояние. Из ее многословных и пространных разглагольствований выходило, что у нее серьезно расстроена нервная система, и она жизненно нуждается в полноценном длительном отдыхе, лучше всего в каком-нибудь хорошем санатории, причем ехать в санаторий она должна не одна, а в сопровождении Вадима.
Вадим сперва пропускал эту болтовню мимо ушей и игнорировал напрочь, но когда Альбина Викторовна всерьез приступила к нему с требованиями в ультимативной форме, ответил, что отдых в санатории он ей обеспечит, но ни о какой совместной поездке речи быть не может.
— Но я же не могу поехать в санаторий одна! — возмутилась Альбина Викторовна. — А это еще почему? — поинтересовался Вадим. — Ну, почему-почему… — Альбина Викторовна запнулась и после недолгих раздумий выпалила: — Потому что! Потому что мне в дороге может стать плохо! И в санатории тоже! — Ну, в санатории врачи есть, они, если что, быстро подлечат и в порядок приведут, — в голосе Вадима слышалась ирония, Ирина ее прекрасно улавливала, а Альбина Викторовна, похоже, не различала. — А в дороге… А может быть, раз все так плохо, лучше тебе в больницу лечь и пролечиться как следует, чем по курортам разъезжать? — Зачем это мне в больницу? — вскинулась Альбина Викторовна. — Не нужно мне в больницу, я себя нормально чувствую! — О как! — Вадим выразительно развел руками и усмехнулся. — То прямо болеешь-умираешь, а то — нормально чувствуешь. Ты уж определись… Альбина Викторовна сообразила, что попалась в расставленную ловушку и вскипела. — Я не так болею, чтобы в больнице лечиться! Мне нужно санаторно-курортное лечение, у меня нервы совсем на пределе! Я целый год тут мучилась, такое пережила! — Так, все, хватит! — Вадим повысил голос и выставил перед собой ладони, словно защищаясь от напора матери. — Давай договоримся так: в санаторий ты поедешь, я займусь этим. Будет тебе санаторий… будет и белка, и свисток… Но ехать с тобой я никуда не собираюсь, чтобы ты знала. Мне есть чем заниматься, кроме как с тобой по санаториям раскатывать. Альбина Викторовна резко отодвинула от себя тарелку — разговор был за ужином — встала, громыхнув стулом и удалилась к себе, всем видом показывая недовольство и что-то бормоча себе под нос. Вадим проводил ее взглядом, хмыкнул и спокойно продолжил есть, методично и размеренно подцепляя на вилку картофельное пюре и кусочки котлеты. Аркадий Михайлович точно так же спокойно доел свою порцию, сложил приборы на тарелку и придвинул к себе стакан с компотом. — Ты действительно намерен отправить мать в санаторий? — негромко спросил он, отпивая компот. — Да, — кивнул Вадим, — я подумаю, как это лучше устроить. — И буркнул, не поднимая глаз, как бы между прочим: — И вообще, тут не одна она такая, кому нужно отдохнуть… Он доел последний кусочек котлеты, сложил приборы на тарелку — Ирина в который раз обратила внимание на то, как они с Аркадием Михайловичем похожи в движениях — и повернулся к Ирине. — Котлеты сегодня удались, поджаристые, и такие сочные, — мимолетная улыбка скользнула по его губам, и он тоже потянулся к компоту. — Да, котлеты сегодня исключительные, — подтвердил Аркадий Михайлович, неторопливо вытаскивая ложечкой фрукты из стакана. — Спасибо, Ирина. — На здоровье. Ирина встала и принялась собирать грязную посуду. Мельком оброненная Вадимом фраза по поводу отдыха напрягла ее. Она не понимала, что он имел в виду и насторожилась, ожидая продолжения или хотя бы какого-то объяснения. Ей вдруг пришло в голову, что Вадим может отправить на отдых вместе со свекровью её, и она невольно передернулась. Но никакого продолжения не последовало, Вадим вел себя как ни в чем не бывало, и она поуспокоилась. Время шло. Ирина по-прежнему занималась хозяйством, готовила и подавала еду — Альбине Викторовне и в голову не приходило взять на себя хотя бы часть домашних дел. С уходом Эли Ирине стало посвободнее, но она, привыкнув к строгому временному распорядку, так и продолжала придерживаться его. Оказалось, в налаженном ритме значительно проще вести хозяйство — каждому делу свое время, все рассчитано и распланировано заранее, и остается только лишь четко следовать графику, не отставая и не опережая. И вот теперь Ирина занялась тем, на что у нее не хватало времени и что она так долго откладывала на потом и до лучших времен — собой и своими делами. Пока болела Эля, она не могла позволить себе посещать тот роскошный салон красоты, что в свое время выбрал для нее Вадим — у нее попросту не было столько времени, — а стала пользоваться услугами небольшого салона, расположенного неподалеку от дома. Оказалось, что здесь стригут, делают маникюр и прочие уходовые процедуры ничуть не хуже, чем в разрекламированном пафосном и дорогущем салоне, а цена на услуги значительно ниже. Ирина внесла в свой график посещение салона, и стараниями здешних мастериц очень скоро обрела прежний ухоженный и свежий вид. Она заново перечитала все письма, полученные от брата, и наконец-то написала ответное письмо. Написала она и тете Марианне, но та, похоже, не спешила с ответом, и Ирина позвонила ей. Ей ответил мужской голос. Ирина несколько растерялась, но быстро сориентировалась, представилась и объяснила, что ей нужна Марианна Сергеевна Руднёва. Мужчина тут же сообщил, что зовут его Игорь, что фамилия его Журавлёв, что Марианна Сергеевна продала ему квартиру и уполномочила его сообщить ее контакты Ирине Шацкой, буде такая позвонит, и что сейчас он и собирается это сделать, но перед тем всенепременно должен поставить в известность её, Ирину, что у нее чудесный, очень приятный голос, и он надеется иметь счастье познакомиться с ней не только по телефону, но и лично. Ирина хмыкнула и ответила ему в тон, что подобное счастье вряд ли осуществится, потому как, если он еще не заметил, звонок междугородний, и их разделяют даже не сотни, а тысячи километров. Игорь жизнерадостно ответил, что современная техника может все, и он не теряет надежды, а следом еще более жизнерадостно продиктовал контакты Марианны Сергеевны — целых два номера телефона и один почтовый адрес. Звонку Ирины Марианна искренне обрадовалась. Как оказалось, Андрей оставил ей номер телефона Ирины, да не учел, что это ее квартира, где она не живет постоянно, а если и бывает, то днем и недолго. Марианна же звонила по вечерам, когда по ее понятиям Ирина уже должна прийти с работы. Таким образом, недоразумение разрешилось. Ирина сообщила Марианне свои рабочие контакты и номер телефона квартиры свекрови, предупредив, что этот последний — на самый крайний случай, и добавила почтовые адреса — и своей квартиры, и офиса, мало ли, вдруг Марианне вздумается писать ей письма. Марианна очень подробно рассказала Ирине всю историю переезда Андрея с семейством в Америку. Роскошную квартиру Руднёвых продали некоему Игорю Журавлёву, топ-менеджеру крупного банка, и цена оказалась такова, что хватило и на депозит по грин-карте, и на переезд, и на двухкомнатную квартиру для Марианны. — Квартиру купили на Преображенке, — рассказывала Марианна, — в очень хорошем месте, не на дороге, и от метро недалеко, все, что нужно — поликлиника, магазины, рынок, все рядом. Но я, по правде сказать, там не живу… — Это как? — удивилась Ирина. — А где же вы живете? — Ну, я как бы замуж вышла, — несколько смущенно сказала Марианна. — Уговорил все-таки… — Кто? А, это ваш сосед, генерал этот отставной? — Ну да, Константин Иванович, сосед по площадке. Правда, официально мы ничего не оформляли пока что, — добавила Марианна.
— Но я переехала к нему, и ты знаешь, Ирочка, очень довольна. Он настаивает на официальном браке, а я пока что колеблюсь, думаю… — Ну, тетя Марианна, это уж вам решать, — улыбнулась Ирина. Марианна с ней согласилась, и они еще с четверть часа болтали о всяком-разном. Между прочим, Марианна сообщила, что кабинетную мебель и ореховый спальный гарнитур Журавлёв пожелал оставить себе, и доплатил изрядную сумму, а к библиотеке Марцинковского никакого интереса не проявил. — Знаешь, у меня сложилось впечатление, что он вообще имеет какой-то зуб на книги в принципе, смотрел на них с такой неприязнью, мне даже не по себе стало. Ну, мы всё собрали и к себе перетащили, я сейчас их потихоньку распродаю, букинисты и любители раритетов берут охотно… — А портрет? — поинтересовалась Ирина. — Ооооо, портрет — это отдельная песня. Ты бы видела, с каким восторгом он на этот портрет таращился! Сказал, что оставит его как часть кабинетного ансамбля, будто бы портрет является центральной осью кабинета и создает особое равновесие в интерьере. Главное, что ни у кого из его круга общения такого нет… Я от неожиданности опешила, а он сразу же — сколько вы за него хотите? — А он точно банковский топ-менеджер? — усомнилась Ирина. — Странные какие-то замашки… — Абсолютно точно, — подтвердила Марианна. — Я же документы по сделке видела. Но ты права, со странностями молодой человек. Сдается мне, он выходец из той когорты, кого Ярославский-Демченко на своих портретах как раз и запечатлевал для истории, какой-то их отдаленный потомок… Уж так он проникся, прямо прикипел к этому портрету… Они поболтали еще с полчасика, наговорились всласть и расстались с твердым намерением продолжить общение и в дальнейшем. Июнь пролетел незаметно, а в начале июля Вадим объявил матери, что организовал ей отдых на курорте, в Карловых Варах, и поедет она не одна, а вдвоем с Аркадием Михайловичем. Альбина Викторовна сперва обрадовалась, она была наслышана о знаменитом курорте и помыслить не могла, что когда-нибудь будет отдыхать там, потом огорчилась, что поедет вдвоем с мужем, а не с сыном, на что она в душе надеялась, а после, когда первая эмоциональная волна схлынула, прониклась важностью момента и стала пространно рассуждать, что ей теперь ну просто-таки необходимо полностью обновить гардероб, заказать особые «курортные» платья и костюмы, отдельно «дорожное» платье, а еще обязательно купить шляпу с полями, и непременно новый купальник, чтобы выглядеть прилично… Нет, надо купить два купальника, пока один будет сохнуть, она будет использовать второй. А то как же она без купальника?.. Вадим, слушая ее неуемную болтовню, про себя усмехался и помалкивал, а Ирина невольно перевела дух — отсутствие свекрови хотя бы на три недели показалось ей настоящим подарком. Аркадий Михайлович воспринял заявление сына спокойно и даже с какой-то долей фатализма и только уточнил, на какой срок рассчитана поездка. Вадим ответил, что курорт ровно на три недели и добавил вскользь, что по ходу будет видно… Аркадий Михайлович чуть изогнул бровь, еле заметно усмехнулся и неторопливо, с достоинством, кивнул. Ирина, наблюдая эту сцену, в который раз отметила, что они очень похожи, не столько внешне, сколько манерой выражения чувств и пластикой движения. От Альбины Викторовны этот диалог ускользнул — она настолько увлеклась рассуждениями о том, что именно ей нужно приобрести в поездку, что не видела и не слышала ничего вокруг, как токующий глухарь, а Вадим не стал заострять ее внимание на этой теме, и как Ирина поняла, сделал это совершенно преднамеренно. День отлета родителей пришелся на пятницу. В аэропорт приехали все вместе, и Вадим, проводив родителей к стойке регистрации и распрощавшись, не спешил уезжать, а с непроницаемым лицом дождался, пока строка с данными рейса исчезнет с табло. У Ирины сложилось впечатление, что он опасается, будто вот сейчас по какой-то непонятной причине отменят рейс, и Альбина Викторовна появится со всеми вещами, таща за собой молчаливого Аркадия Михайловича и кипя гневом. Но самолет благополучно улетел, и Вадим, выйдя из своего ступора, повел Ирину к выходу. После прохлады аэропорта на улице показалось очень жарко, хотя день клонился к вечеру, и дневная жара начала спадать. Машина, стоявшая несколько часов на парковке под палящим солнцем, раскалилась, в салоне было душно, и Вадим поспешил включить вентиляцию. Сидя на разогретом пассажирском сиденье, Ирина вяло размышляла о том, что день сегодня выдался нелегкий, и ей совсем не хочется сейчас ехать домой и готовить ужин. Едва она заговорила об этом, Вадим тут же охотно согласился и предложил выбрать ресторан с открытой террасой. После ужина они заказали кофе с пирожными нескольких видов, какой-то сложный десерт с орехами и желе, и долго сидели, наслаждаясь прохладой и покоем. Домой вернулись уже затемно. Дома Вадим первым делом отправился в ванную, а Ирина принялась наводить порядок у себя в комнате — после ухода Эли она так и продолжала спать на кровати Руфины. Здесь, в этой комнате, у нее было хоть какое-то личное пространство, и она чувствовала себя более комфортно, не ощущая ежесекундного пристального внимания свекрови. Укладывая белье в шифоньер, она который раз прокручивала в мыслях весь сегодняшний день, и который раз ей приходило в голову, что она упускает или недопонимает некий важный факт, связанный с отпускной эпопеей родителей мужа. Интуиция подсказывала ей, что в этом деле есть какое-то несоответствие, ускользающее от нее, и вызывающее некий душевный дискомфорт, и даже кропотливая механическая работа по раскладыванию глаженого белья по полкам и ящикам шифоньера не помогала забыться и войти в уравновешенное состояние. Она укладывала последние вещички, когда вошел Вадим — он был только что из ванны, с влажными, чуть вьющимися волосами, с благодушным выражением на лице. Она вопросительно посмотрела на него, а он обвел комнату каким-то особенно внимательным взглядом и заметил: — А что, хорошо тут у тебя… Просторно… Ирина продолжала смотреть молча, хотя на языке вертелись разные ответы. А он, засунув руки в карманы домашних трикотажных брюк, качнулся с носка на пятку и сказал значительным тоном: — И вот что я думаю, Ирина, надо сделать в этой комнате ремонт и устроить здесь нашу спальню. А та комната будет как кабинет. — Сделать ремонт и устроить здесь спальню? Ты уверен? — она захлопнула дверцу шифоньера, прислонилась к ней спиной и чуть запрокинула голову, пристально глядя на Вадима. — Да, абсолютно, — кивнул он. — Я давно уже об этом подумываю. — А что скажет об этом твоя мать? — поинтересовалась Ирина, и заложила руки в карманы халата, невольно повторяя его позу. — Об этом ты тоже подумал? Вряд ли ей это понравится. — Ну, может и не понравится, да что ж — поворчит и примет как должное, — небрежно сказал он. — Не вижу проблем… Так вот оно, то самое, что так беспокоило и тревожило ее! Мозаика сложилась, все встало на свои места, и Ирине теперь стало многое понятно — и поездка в Карловы Вары для обоих родителей, и тот мимолетный диалог Вадима с отцом… Вадим совершенно сознательно протянул время — надо же было и визы оформить, и оплатить тур или путевку, что у них там в этих Карловых Варах, — и подгадал так, чтобы у отца начался отпуск… И да, тот странный намек, что не мешало бы отдохнуть кому-то еще — получается, что именно это он и имел в виду… Да, он все продумал, все учел, все рассчитал заранее, но почему бы не поставить в известность ее, Ирину? Она перевела дух, сдерживая эмоции и сказала тихо, нейтральным тоном: — Что, опять сюрприз? — Да, — он улыбнулся самодовольно-победительно. — Я люблю сюрпризы. — А я — нет, — твердо ответила она. — И хочу знать заранее, что ты там еще задумываешь, хотя бы потому, что твои сюрпризы частенько выходят мне боком. — Ну, не преувеличивай, — примирительно сказал он. — Я же для тебя стараюсь, для твоего блага, поверь, и тебе только и надо, что научиться понимать и принимать все правильно. И добавил, выходя из комнаты: — Завтра поедем смотреть и выбирать мебель, а там и ремонт начнем. Ирина приняла ванну и легла спать, но ей не спалось. Разговор с Вадимом не шел из головы, и глухая обида смешивалась с недоумением — ну почему муж сразу не сказал ей о своих планах? Почему он не находит нужным узнать ее мнение и совершенно не считается с ней? И что ей сделать, чтобы изменить его отношение к себе?
Глава 23
Утром за завтраком Ирина поинтересовалась, в чем именно заключается выбор мебели. Вадим пояснил, что им требуется спальный гарнитур, а поскольку его фирма спальни не производит, надо ехать в магазин, смотреть образцы и выбирать, исходя из собственных предпочтений и учитывая площадь комнаты.
— Ну что же, — сдержанно сказала Ирина, — раз ты уже все решил, может быть, ты сам и съездишь, выберешь, что тебе нужно? Я-то тебе там зачем?
— Как это зачем? — удивился он. — Это же общая спальня, моя и твоя! У меня, конечно, есть определенные прикидки, но я хочу, чтобы и ты приняла участие в выборе мебели. В общем, хочу услышать твое мнение.
— А если мое мнение не совпадет с твоим? — усмехнулась Ирина.
— Ты думаешь, что такое может быть? — озадачился он. — Мне всегда казалось, что я знаю твои запросы. Вернее сказать, я знаю, что тебе нужно.
— То, что мне нужно, знаю только я. А ты только думаешь, что знаешь, — Ирина допила кофе и поставила чашку на блюдечко. — Больше того, ты уверен, что знаешь. И ты совершенно не считаешь возможным, что у меня есть какие-то свои понятия обо всем, что я могу иметь свое собственное мнение…
— Ну, иметь-то ты его, конечно, можешь, — протянул он, улыбаясь краешком рта.
— Но при этом держи его при себе и не высказывай. Так? — она взглянула на него в упор, и этот взгляд заставил его опустить глаза. — Ну и зачем городить огород и изображать игру в демократию?
— Так, хорошо, — он откинулся на стуле и сложил руки на груди. — Если ты так подходишь к делу, то давай, излагай. Какое у тебя мнение на этот счет?
— Насчет чего? Можно поконкретнее?
— Насчет ремонта в той комнате и переноса туда нашей спальни. Ну и, естественно, насчет спального гарнитура. Я весь внимание, — и он улыбнулся ласково-снисходительно.
— Ну, если ты действительно хочешь знать мое мнение… По моему мнению нужен ремонт в кухне, и не косметический, а основательный. Нужен современный кухонный гарнитур с хорошей плитой и мойкой, нужен новый холодильник, — Ирина встала и принялась собирать грязные тарелки в стопку. — Но тебе это вряд ли будет интересно, ты же твердо уверен, что лучше меня знаешь, что мне нужно, и у тебя одни сюрпризы на уме.
— Вот как? С чего ты это взяла? — он еще больше откинулся на спинку, хотя казалось, дальше некуда, и во взгляде у него появился явный интерес.
— С чего взяла? Да с того, что ты как раз не позднее чем вчера заявил, что любишь сюрпризы. И это не первый раз, между прочим. Вот так и получается — ты что-то там себе думаешь, решаешь, опять же сам с собой, а потом просто ставишь меня перед фактом, совершенно не задумываясь, как я к этому отнесусь, — горько сказала Ирина. — И что бы ты ни решил, я должна это понять и принять — это тоже твои слова и в принципе твоя позиция. Мое мнение тебе ни разу не сдалось, ты вообще не считаешь нужным спросить меня, что я думаю. Я попросту ощущаю себя пустым местом.
— Вовсе нет, — возразил он. — А теперь объясни мне, зачем нужен ремонт в кухне? Что там не так?
— А ты сам не видишь? А, ну да, ты же в кухню-то и не заходишь, — кивнула она. — Ну что ж, давай все-таки зайди и посмотри, что там и как.
Вадим нахмурился. У него действительно не было привычки заходить в кухню, он и не помнил толком, когда в последний раз был там, и искренне недоумевал, чем она недовольна. А Ирина, подхватив стопку посуды, поднялась одним гибким движением и пошла в кухню. В дверях приостановилась, обернулась и кивнула приглашающе:
— Ну, что же ты? Идем, идем…
Он вошел следом за ней, огляделся и невольно поморщился. А она, поставив посуду в раковину, поманила его к себе, и когда он подошел, молча провела пальцем по черным следам отбитой эмали на мойке, качнула резиновый смеситель, взмахом руки указала на плиту и холодильник.
Его взгляд скользил по стенам с потемневшей от времени побелкой, по буро-зеленой панели, по полке, затянутой ситцевой занавесочкой, по клеенке, что застилала фанерный шкафчик-тумбочку и остановился наконец на полу, на растрескавшемся линолеуме, из-под которого проглядывал бетон. Все было безукоризненно чисто, но так жалко и убого…
— А я здесь готовлю, — тихо сказала Ирина. — И изо дня в день вижу все это, и оно, поверь, не улучшает мне настроения и не добавляет оптимизма. Я уже не говорю об элементарном удобстве. Пока Эля болела, я молчала, не до того было, но теперь, по-моему, вопрос назрел, и даже перезрел. Так что мне без разницы спальня, меня и так устраивает то, что есть, и так, как оно есть, но вот это вот все, — и она обвела руками кухню, — начиная от шедеврального смесителя и разбитой раковины и кончая допотопным холодильником меня очень сильно угнетает. Мне здесь некомфортно, мне это опротивело, понимаешь?
Она отвернулась к раковине, включила воду и начала мыть посуду. Он постоял около нее пару минут, вышел из кухни, остановился возле обеденного стола, запустил руки в карманы домашних брюк и задумался. Как-то так получалось, что он и впрямь не видел, что там на кухне — она его попросту не интересовала. Ему все подавали готовое, за ним убирали — и зачем еще какая-то кухня?.. Сейчас он понял, что Ирина в общем-то права, кухня — полное убожество, и с этим надо что-то делать, но…
А Ирина закончила с уборкой, вышла из кухни и встала напротив него, сложив руки на груди и глядя в упор. В ее взгляде было столько всего, что он невольно смутился, что с ним бывало крайне редко. Пряча смущение за покашливанием и кривоватой улыбочкой, он как-то суетливо развел руками:
— Ну что же, давай собирайся, поедем…
Ирина несколько мгновений продолжала смотреть на него, а потом молча отправилась в свою комнату — одеваться. Он ожидал, что она опять будет что-то говорить, доказывать, пытаться отстаивать свое, но нет — она просто прошла мимо него, не говоря ни слова. И как-то так получилось, что ее молчание было красноречивее всяких слов. Ну, полный разрыв шаблона! Вот как она так, а?
Магазин, куда они приехали выбирать мебель, Ирина видела неоднократно, проезжая мимо, но внутри никогда не была — ей это попросту было незачем. Теперь у нее появилась такая возможность, и, едва войдя, она поняла, что магазин не просто большой — он огромный. Широкая лестница, застеленная ковровой дорожкой, вела наверх, на второй и третий этаж, внутри было прохладно, очень светло, просторно и немноголюдно, несмотря на выходной. На первом этаже были выставлены газовые и электрические плиты, стиральные машинки и холодильники, на специальных полках красовались прочие кухонные девайсы — микроволновки, кофеварки, тостеры, миксеры и блендеры, электрические мясорубки и пылесосы разной степени навороченности… Однако, все это изобилие, холодно сияющее в ярком свете люстр, почему-то не привлекало внимания потенциальных покупателей, народ толпился в основном возле отделов, где продавалась компьютерная техника и мобильные телефоны, и лишь отдельные любопытствующие неспешно бродили между стройными рядами плит и стиралок, проявляя умеренный интерес и не обращаясь к продавцам-консультантам, стоящим со скучающим видом. Бросив мельком взгляд на таблички с ценами, Ирина достаточно быстро догадалась, в чем тут дело — магазин был не из дешевых.
Поднявшись по лестнице на второй этаж, они сразу же попали в царство столов и стульев. И того и другого было в изобилии, как в составе обеденных групп, так и по отдельности. Здесь же были выставлены образцы вешалок и прихожих разных размеров и комплектации, а за ними шли кухонные гарнитуры, начиная от компактных, рассчитанных на малогабаритную кухню, до больших, имеющих сложную конфигурацию, оснащенных встроенной техникой и дополнительными столами-островками. Здесь посетителей было значительно больше, и продавцы-консультанты действовали очень активно. Мимо столов, стульев и прихожих Ирина прошла не оглядываясь, но как только начались кухонные комплекты, шаг ее замедлился, она то и дело поворачивала голову, присматриваясь, и наконец остановилась.
Кухонный гарнитур, притянувший ее взгляд, был угловой, с фасадами теплого кремового цвета и светло-зеленой, с кремовыми прожилками столешницей. Светло-коричневая, с зеленоватыми переливами плита четко вписывалась в ансамбль, так же, как и мойка, и стоящий сбоку высокий двухкамерный холодильник — должно быть, все это входило в комплект и полностью гармонировало по цвету. Ирина постояла, любуясь сочетанием цветов, так хорошо дополняющих друг друга, и утонченным, безо всякой нарочитой вычурности, стилем гарнитура в целом. Потом коснулась кончиками пальцев гладкой поверхности подвесных шкафов и пенала, по очереди открыла и закрыла дверцы, рассматривая внутреннее наполнение и наблюдая, как мягко и бесшумно работают доводчики, огладила ладонью столешницу, потрогала и покрутила маховички смесителя, приоткрыла холодильник и заглянула внутрь… Она ничего не вымеряла и не прикидывала, но на глаз видела, что гарнитур прекрасно установится на кухне, и угол, где расположена мойка, придется как раз туда, где сейчас имеется подводка воды и канализации, да и холодильник встанет по месту… Прикрыла глаза, представила, как это все будет выглядеть… А потом воображение почему-то совершило немыслимый кульбит и нарисовало ей большую, прямо-таки огромную кухню, скорее даже кухню-гостиную, полную света и воздуха, с вышитыми занавесками на окнах, а за окнами виднелась какая-то зелень, то ли лужайка, то ли клумба, и солнечный свет ложился на медовые плитки пола косыми прямоугольниками, и как будто бы пахло печеньем с корицей и тонко, едва уловимо — кофе…
Дойдя до конца зала и уже собираясь подниматься по лестнице, Вадим вдруг понял, что Ирины рядом нет. Он быстро огляделся, пытаясь отыскать ее взглядом — ведь только что она была рядом, он ощущал ее присутствие и легкий аромат духов, исходивший от нее, и вот ее нет… В какой момент это случилось, он не уловил, а все потому, что задумался, и задуматься было над чем. По его прикидкам выходило, что ремонт спальни можно будет сделать дней за двадцать, но если еще добавляется кухня, то сроки затянутся, и неизвестно насколько. У него имелись определенные соображения на этот счет, он просчитал возможные варианты продолжения отдыха родителей, и надо было выбирать, на каком остановиться. Впрочем, сейчас об этом еще рано думать, они улетели только вчера, и пара недель у него точно есть, чтобы определиться. Ладно, об этом он подумает попозже, но куда все-таки девалась Ирина?..
Он дошел до конца торгового зала и поднялся по лестнице на один пролет. Отсюда весь второй этаж магазина был как на ладони, и вскоре он увидел Ирину. Она находилась в отделе кухонных гарнитуров и, судя по всему, рассматривала один из них. Он облокотился на перила лестницы и принялся наблюдать, как она неспешно открывает дверцы, выдвигает ящички и легким толчком руки возвращает их обратно, исследует мойку и заглядывает в холодильник… Хороший, кстати, холодильник, двухкамерный, и цветом подходит к шкафам и тумбам — должно быть, входит в комплект… Ну да, конечно, вон и плита в тех же цветах выполнена. Судя по всему, именно этот гарнитур не просто привлек ее внимание, он ей понравился. Значит, она все-таки хочет ремонт в кухне, иначе зачем бы ей было смотреть этот гарнитур… А ведь он не сказал ничего конкретного, прямого согласия не дал… Хм, кухня, конечно, требует ремонта, в этом она права. Не хотелось бы с этим заморачиваться — у него же совсем другие планы… Перед мысленным взором у него замелькали очаровательные картинки его тайной мечты, итальянской виллы — напоенная светом и воздухом кухня-гостиная, огромные, до самого пола, французские окна, украшенные пышными занавесками, а за ними — газон, парк, в отдалении — бассейн… Усилием воли он запретил себе думать обо всем этом, и вернулся к окружающей действительности. Ну что же, гарнитур-то, что ни говори, хорош… Впрочем, у Ирины отличный вкус, он не раз в этом убеждался. Только надо будет выяснить, какие там габариты да и брать, если все подойдет… Потом, правда, придется разруливать последствия — мать, конечно, будет недовольна. Ну, что ж, она и так всегда чем-то недовольна…
Он неторопливо спустился вниз, намереваясь подойти к Ирине, но она уже сама спешила ему навстречу.
— Вадим, я сейчас смотрела кухни, здесь есть один гарнитур, который, по-моему, отлично подойдет для кухни, — с ходу заговорила она, беря его под руку и мягко разворачивая в нужную сторону. — Пойдем, посмотришь…
— Ну что же, пойдем, посмотрю, — он последовал за ней, невольно отмечая ее оживление — давно уже он не видел на ее лице такого выражения ничем не замутненной радости. — Покажи мне, что там тебе так понравилось…
Одного профессионального взгляда — а глазомер у него был безупречный — ему хватило, чтобы понять, что гарнитур идеально впишется в кухню. Ирина не ошиблась, и он лишний раз убедился в ее чутье и отличном вкусе. Но сообщать ей об этом он не спешил, напротив, состроил скептическую мину, этакое небрежное недоверие, и огляделся по сторонам в поисках продавца-консультанта.
Продавец-консультант появился как из-под земли, и тут же подтвердил, что газовая плита и холодильник входят в состав комплекта. Откуда-то из недр гарнитура он извлек небольшую плотную книжицу, пояснив, что это описание и схемы сборки и добавил извиняющимся тоном, что русского варианта здесь нет, но на картинках все и так понятно, и к тому же магазин предлагает услугу по сборке и установке мебели, очень качественно, быстро и недорого… Вадим остановил его небрежным движением руки и сообщил, что намерен приобрести гарнитур, и этот, возможно, подойдет, но к вопросу покупки он вернется чуть позже, потому что сейчас имеет желание посмотреть спальни, а этот гарнитур пока что резервирует за собой. Консультант заверил его, что на складе имеются гарнитуры в упаковке, и как только господин с мадам освободятся, он весь к их услугам, после чего удалился восвояси.
Вадим еще раз оглядел гарнитур, сравнивая описание с выставочным образцом. Оказалось, что в комплект входит еще вытяжка, которую следует устанавливать над плитой, посудомоечная машина и небольшой обеденный стол со стульями. Ирину посудомойка очень заинтересовала, но Вадим, полистав описание, заявил, что это совершенно лишняя вещь на кухне, и брать ее он не будет. После чего подхватил Ирину под руку и потянул ее на третий этаж, где были выставлены спальные гарнитуры, мягкая мебель и гостиные комплекты.
На третьем этаже спальных гарнитуров было море, но Вадим, как и предполагала Ирина, уже достаточно точно знал, что ему требуется, и быстро нашел искомое. Она не удивилась бы, если бы оказалось, что он уже был здесь и присмотрел мебель по своему вкусу. Спальный гарнитур, отделанный шпоном итальянского ореха, был изготовлен в стиле позднего барокко, украшен резьбой и сиял безупречной полировкой. Три средние дверцы массивного пятидверного шифоньера составляли единое зеркальное пространство, словно выглядывающее из резной рамы, такая же резьба обрамляла зеркало, что крепилось к комоду с четырьмя выдвижными ящиками. Спинка двуспальной кровати на головном конце имела форму пологой дуги, украшенной резным орнаментом, ту же форму и орнамент повторяло навершие шифоньера. Две прикроватные тумбочки также были украшены резьбой, а к комоду полагалась мягкая банкетка, обтянутая темно-розовым узорчатым шелком.
Продавец-консультант, профессиональным чутьем определив реального покупателя, бодро и со знанием дела нахваливал товар, цветисто расписывая все преимущества выбранного гарнитура, и намекал на скидки при условии приобретения кое-каких сопутствующих товаров. Вадим подтвердил, что да, кроме спального гарнитура они желают приобрести покрывало на кровать и шторы в комплекте, причем требуется и зимний и летний вариант, и все это должно быть подобрано так, чтобы максимально соответствовать узору резьбы. А кроме того требуется люстра, а еще настольные лампы-ночники, подходящие ей по стилю… Нет, ковер не нужен, возможно, понадобятся ковровые дорожки, ну и что-нибудь еще, что выяснится в процессе подбора. При этом он выразительно посмотрел на Ирину, как бы делегируя ей полномочия по выбору. Консультант, уловив его взгляд, тоже повернулся к Ирине и, проявляя профессиональный такт, выразил твердую уверенность, что такая изысканная и красивая супруга столь искушенного покупателя несомненно имеет прекрасный вкус, обладает необходимым опытом и прекрасно справится с подбором всех требуемых аксессуаров. При этом он ненавязчиво поинтересовался, нравится ли ей спальня, все ли ее устраивает, нет ли каких пожеланий? Пожелания у Ирины были, и она их озвучила — цвет шпона ей кажется слишком темным, хотелось бы более светлый оттенок, и нет ли у них аналогичной спальни с двумя кроватями? Консультант выслушал ее пожелания с крайне предупредительным видом, никоим образом не выражая иных чувств кроме усердного стремления угодить покупательнице, и ответы его звучали предельно вежливо. Спальный гарнитур, на котором они остановились — прекрасный выбор, однако в наличии только этот оттенок, итальянский орех, и именно в таком цвете он смотрится наиболее выигрышно. Вариант с двумя кроватями для этой модели не предусмотрен, к сожалению. И вообще, в последнее время мода поменялась, две кровати не в тренде, так что…
Тут Вадим прервал его рассуждения, сообщив, что они остановились в выборе на этом гарнитуре, несмотря на все его несовершенства, а еще им хотелось бы посмотреть, какие есть предложения по люстрам, ночникам и в целом по светильникам.
Люстру и ночники в спальню они выбирали вместе. Правда, вышло примерно так же, как и со спальным гарнитуром — образцов было великое множество, но Вадим практически сразу остановился на трех примерно одинаковых люстрах и предложил выбрать из них. Ирина прошлась по отделу, разглядывая люстры и интересуясь его мнением, но он отмахивался от того, на что обращала внимание она, и настойчиво, хотя и мягко, давал понять, что выбирать она должна из того, что предлагает он. Видя такое дело, Ирина рандомно указала на ту люстру, что была посередине, и на этом «выбор» завершился. Но плафон на кухню выбрала она сама, ориентируясь на цветовое решение гарнитура и требуемую яркость освещения, и то, что Вадим полностью согласился с ее мнением, лишний раз убедило ее, что люстру в спальню он присмотрел заранее, как, прочем, и сам спальный гарнитур. Ей очень хотелось дать ему понять, что она видит все его уловки, но взвесив все «за» и «против», она решила оставить всё как есть. Ей не хотелось устраивать выяснение отношений в магазине, и потом, зная характер Вадима, она была почти уверена, что он сумеет повернуть ситуацию так, что она же еще и окажется крайней.
— Ну что же, — бодро подвел черту Вадим, — ты пока сходи насчет штор, покрывал, ну и прочего текстиля, что там нужно будет, и скажи, что это все к общему заказу, а я сейчас загляну к директору магазина. — И, видя ее недоуменный взгляд, добавил: — У нас с ним свои дела, должен же я засвидетельствовать почтение… Ну, и решить вопросы с оплатой и отгрузкой-доставкой…
При этом его тон и выражение лица явно давали понять, что еще неизвестно, кто тут кому будет свидетельствовать почтение. Ирина знала, что в том кругу, где вращается ее муж, существуют определенные взаимоотношения между предпринимателями, но никогда не интересовалась этой стороной дела — пусть их сами ведут свои игры. Поэтому она спокойно отправилась выбирать ткани на шторы и покрывало, тюль, карнизы и прочие необходимые мелочи. Дело это было хоть и приятное, но хлопотное, и времени заняло прилично. А к самому концу, когда продавец-консультант принялся подсчитывать метраж и подбивать итоги, в отделе появился Вадим в сопровождении директора магазина, высокого представительного мужчины, одетого дорого и с претензиями на стиль.
При виде руководства продавцы тут же встрепенулись, подтянулись и удвоили любезность и доброжелательность к клиентам. Директор же, подойдя к Ирине, витиевато с ней поздоровался, давая понять, что очень рад ее видеть, и счастлив, что она остановила свой выбор на его магазине в целом, и на предлагаемых образцах товаров в частности. Ирина отвечала, что взаимно рада встрече, а ассортимент в его магазине выше всяких похвал. Она припомнила, что несколько раз видела его на банкетах, где бывала с Вадимом, и в памяти даже всплыло его имя — Тимур. Нечего и говорить, что после этой сцены любезность и предупредительность персонала по отношению к ней взлетела до небес. Все то, что она выбрала, было аккуратнейшим образом уложено в коробки, которые затем заклеили, запечатали, пронумеровали, подписали и подготовили к доставке. Вадим тем временем распрощался с директором и, подхватив Ирину под руку, повел ее на выход, к машине.
— Я правильно поняла, что они доставят домой все вместе? — спросила Ирина, устраиваясь на сиденье.
— Да, все верно, — кивнул Вадим, аккуратно выезжая с парковки. — Я договорился с Тимуром, пока будем делать ремонт, это хозяйство побудет на складе, а когда закончим, они привезут, соберут и установят все. Сейчас-то это все куда мы денем? И места нет, и вообще…
Ирина согласно кивнула, в очередной раз убеждаясь, что у Вадима все продумано до мелочей. Да, все продумал, все рассчитал, только ей ни словом не обмолвился, поставил перед фактом. Впрочем, как всегда… Ну и как ей быть, начинать с ним разговор на эту тему, пытаясь хоть как-то дать ему понять, что ей очень не нравится его позиция, или даже не стоит затевать его? Что даст это сиюминутное, на эмоциях, нервное и по сути бесполезное выяснение отношений? Ведь что бы она ему ни говорила, он все равно не признает, что не прав, да еще и ее постарается выставить в дурацком свете… А может быть, и ладно, пусть его делает и поступает по-своему, ведь он вроде бы старается для нее? Или все-таки для себя, но при этом лукавит и очень умело выдает одно за другое?
— Ты меня совсем не слушаешь? — голос Вадима ворвался в ее мысли, и от неожиданности она вздрогнула.
— Что? Прости, я не расслышала, задумалась…
— Хм, ну я так и понял, — кивнул он. — Ты уж, поди, придумываешь, какие обои надо на стены, чтобы с мебелью смотрелись, да какую плитку на кухню подобрать под цвет…
В его тоне отчетливо слышалась ирония, и Ирина очень ясно поняла, что вести с ним сейчас какие-либо разговоры на беспокоящие ее темы не имеет смысла — он ее попросту не услышит. А впрочем, как говорится, в эту игру можно играть вдвоем, и что ей мешает начать свою партию?
— Даже если и так, что в этом плохого? — она постаралась придать своему голосу максимально нейтральную окраску. — Или ты с обоями и кафелем тоже уже определился и все рассчитал?
— Нет, отнюдь, — он покачал головой. — Вот как раз с этими делами, я думаю, ты вполне справишься сама. И да, Ирина, мы сейчас едем домой или сначала заедем пообедать где-нибудь в приятном месте?
— Конечно давай заедем пообедать. Потому что дома обеда нет, — твердо ответила она. — И на его приготовление уйдет самое меньшее полтора часа.
— Нет, я не готов к такому ожиданию, — серьезным тоном ответил он. — И мне, признаться, очень хочется внести хоть какое-то разнообразие в наш распорядок дня, пока есть такая возможность.
За обедом Ирина поинтересовалась, как он вообще представляет себе организацию ремонта. Как оказалось, на этот счет у него были определенные, достаточно ясные идеи. Работать будет бригада, прораб вполне адекватный, опытный и с рекомендациями, но поскольку объем работ увеличивается за счет кухни, трех недель на все про все может не хватить, да что там может, их реально не хватит.
— И как тогда? — осторожно поинтересовалась Ирина.
— Ну как, — Вадим усмехнулся. — Значит, буду использовать запасной вариант. Из Карловых Вар они поедут в Прагу, недельку там побудут, погуляют, а дальше видно будет. Если что, в запасе есть еще одно местечко… Денег у них хватит, еще и перехватит…
— А как они там общаться будут в Праге? Там вроде чешский?
— Да, чешский, но и по-русски там объясниться могут. Но это все не проблема, отец свободно говорит по-английски, и сносно знает немецкий. Разберется, если что.
Он покрутил вилку в пальцах и добавил:
— Ты за это не переживай, лучше подумай, как нам дома придется обходиться с этим ремонтом кухни? Они же все уберут оттуда, и плиты не будет. Надо определиться, как нам быть с едой…
— Ну как, — пожала плечами Ирина, — обыкновенно, все решаемо, это же все временно. Рядом с домом есть вполне приличные заведения, где можно поужинать, не такие пафосные и роскошные, как это, но есть там можно. А что касается завтрака — ну, купим чайник тефалевский, будем делать бутерброды.
— Месяц на бутербродах? — Вадим неподдельно ужаснулся. — Нет, я к такому не готов…
— Ну, значит, поищем какое-нибудь место, где можно завтракать, — примирительно сказала Ирина. — В конце концов, можно купить электрическую плитку.
— Да, плитка — это выход, — подхватил Вадим. — Тогда можно будет и ужин дома готовить…
— Можно, — согласилась Ирина. — Но не из трех блюд с котлетами в соусе, сразу предупреждаю. Что-то попроще — сосиски, сардельки… Приспособимся как-нибудь… А может быть, купим микроволновку?
— Не нужно, — после некоторого раздумья ответил Вадим. — Нам нужен чайник, кофеварка и плитка. Микроволновку не нужно.
Бригада, прибывшая в понедельник спозаранку, тут же развернула бурную деятельность. Распоряжался всем прораб, невысокий сероглазый крепыш, которого звали Василий. Ирина обратила внимание на его манеры — он разговаривал негромко, но как-то очень весомо, рабочие слушались его беспрекословно и понимали с полуслова. За полчаса он в общих чертах изложил всю программу действий и озвучил предварительные сроки — месяц. Вадима это вполне устроило, и после команды Василия все пришло в движение. Спальню освободили за какой-то час — кровать, на которой спала Ирина, вынесли на лоджию, туда же выставили шифоньер и маленький столик, вторую кровать молниеносно разобрали и убрали в дальний угол. С кухней повозились чуть дольше — пришлось вытаскивать сначала посуду, а потом шкафчик, плиту и холодильник. Плиту вынесли на лоджию и подключили газ по временной схеме, раковину пока трогать не стали — как оказалось, на трубах подводки нет вентилей, и чтобы ее демонтировать, нужно перекрывать общую подачу воды в квартиру. Полку с ситцевой занавеской, где хранились запасы круп и прочих продуктов, пришлось разламывать и демонтировать по частям — она была приколочена к стене намертво.
— Ну что же, — Вадим, явно довольный всем происходящим, отвел Ирину в сторону. — Я сегодня буду дома, еще придется съездить насчет стройматериалов, закупить все, да еще вентили эти… Так что придется тебе ехать на работу самой.
— Да без проблем, — чуть пожала плечами Ирина. — Не маленькая, доберусь.
— Ну вот и славно, — кивнул Вадим. — Но если ты хочешь, я могу организовать тебе водителя…
От услуг водителя Ирина категорически отказалась — еще чего не хватало! Чтобы ее, жену шефа, рассматривали как под увеличительным стеклом, а после потихоньку обсуждали между собой? И потом, Вадим обычно подвозил ее по пути, высаживая неподалеку от министерства, и в офис она шла сама, а так водитель будет доставлять прямиком к дверям министерства, и что ей дальше делать с этим? А если, паче чаяния, еще вздумает проследить за ней, с него станется… Нет, никаких водителей!
Глава 24
Вечером, придя с работы, Ирина обнаружила, что полы в квартире застелены пленкой, мебель заботливо укрыта полиэтиленовыми коконами, на полу в зале складированы мешки со шпаклевкой и прочими стройматериалами, стоят ведра и банки с краской, а спальня и кухня уже подготовлены к ремонту.
Вадим и прораб находились на кухне. Прораб неторопливо и обстоятельно толковал Вадиму, что и как будет устроено в кухне, и время от времени сверялся с чертежом, который был у него в руках. Увидев Ирину, он остановился и очень вежливо, с каким-то неуловимым достоинством, поздоровался.
— А вот мы сейчас у хозяйки спросим. — Вадим явно обрадовался ее появлению — Ирина, подойди, пожалуйста, посмотри, что тут предлагают…
Чертежи оказались схемами разводки электрических проводов и расположения розеток и выключателей. Ирина быстро разобралась, что к чему, и предложения по спальне ей понравились. Прораб удовлетворенно кивнул и развернул аналогичный чертеж по кухне.
— На кухне розетки спроектированы с учетом высоты подставных тумб самой кухни, — палец прораба указал в соответствующее место чертежа, — а розетки для подключения духовки, стиральной машинки и посудомоечной занижены. Они будут спрятаны под шкафами и не видны. Здесь дополнительные розетки для кофемашины, микроволновки и других кухонных приборов, ну, скажем, мясорубки или миксера, что там у вас есть… Для холодильника тоже отдельная розетка, она занижена, чтобы не была на виду.
— А как это все будет выглядеть? — перебил Вадим. — Не получится так, что вся кухня будет как решето с этими розетками?
— Розетки собраны компактными группами, здесь три, здесь — четыре, — терпеливо ответил прораб. — Ну, если не хотите, разводку можем не делать, но потом будут проблемы.
— А как по-моему, здесь все придумано по уму, — негромко сказала Ирина, рассматривая чертеж. — Это же типовой проект? Правильно?
— Да, совершенно верно, — подтвердил прораб. — Не впервой делаем.
— Дополнительные розетки на кухне — это отлично, — Ирина повернулась к Вадиму. — Потому что, видишь ли, если их не будет, опять придется мучиться с тройниками и удлинителями, а мне бы этого не хотелось. И еще, Вадим, куда ты хочешь поставить стол? Судя по всему, к этой стене?
Вадим, который почему-то был недоволен обилием розеток, стоял в стороне, нахохлившись. Ирина намеренно втянула его в разговор, чтобы разрядить обстановку и заодно предложить идею, которую она сегодня обдумывала полдня.
— Вот смотри, здесь будет стоять стол, — она двумя руками как бы обозначила габариты стола, — а вот здесь, над столом, я хочу повесить бра.
— Бра? — переспросил Вадим — с него мигом слетела вся рефлексия, и он с интересом уставился на нее, явно пытаясь представить то, о чем она говорит.
— Ну да, бра. Я вчера видела в магазине, симпатичное, на две лампы, с очень красивыми абажурами, и выключатель такой прикольный, дерни за веревочку… У меня тогда мелькнула мысль, но было как-то не до того, а теперь я точно знаю, что сюда просится бра. Во-первых, дополнительное освещение, здесь довольно темно все-таки, а во-вторых, это будет так уютно, — протянула она, мечтательно улыбаясь.
— Хм, а что, в этом что-то есть, — Вадим покрутил пальцами в воздухе. — Неожиданно и свежо… Это же нетрудно будет сделать? — обратился он к прорабу.
— Да не вопрос, — тот уверенно кивнул. — Сделаем, конечно, сейчас вот внесу в схему, и протянем штрабу, делов то.
— А я схожу завтра в магазин, подберу бра и добавлю к общему заказу, — подытожила Ирина. — Между прочим, оно в том же стиле, что и плафон для кухни.
Через две недели основные работы были закончены, и началась чистовая отделка, рассчитанная также на две недели. Бригада работала споро, укладываясь в график, и вот уже пол кухни засиял нежной оливковой плиткой, потолок стал ослепительно белым, как и новый подоконник, заменивший старый, растрескавшийся от времени, а на полу в спальне появился линолеум с красивым паркетным рисунком.
Выбор плитки и обоев для кухни Вадим полностью поручил Ирине, и она остановилась на светло-салатовом кафеле с тонким мраморным узором, который на свету отливал перламутром, обои же выбрала в провансальском стиле — изящные цветочные гирлянды на кремовом фоне. Обои для спальни — бледно-розовые, без рисунка, но с выраженной фактурой и золотистой насечкой, предложил Вадим. Он уверял, что на их фоне темный итальянский орех спального гарнитура должен смотреться особенно выигрышно, к тому же обивка банкетки и цвет штор имеют тот же оттенок, хотя и разной степени интенсивности. Ирине такое цветовое решение показалось вполне приемлемым, по крайней мере, с такими обоями спальня не будет казаться темной.
Тем временем, Альбина Викторовна и Аркадий Михайлович закончили отдых и лечение в Карловых Варах и перебрались в Прагу, где для них был забронирован номер в отеле.
— А дальше как? — поинтересовалась Ирина. — Ты говорил, вроде бы неделя в Праге? За эту неделю не успеют закончить с отделкой, а еще люстры вешать, мебель собирать…
— Из Праги они должны прилететь в Москву, в аэропорту их встретят и прямиком отвезут в пансионат под Звенигородом, — Вадим был исполнен олимпийского спокойствия. — Места там чудесные, вот пусть и отдохнут от беготни по пражским достопримечательностям. Побудут там недельку или дней десять — посмотрим, как получится. У отца отпуск до двадцатого августа, у матери кончился на той неделе, ну да она оставила заявление на без сохранения содержания, так что без разницы, неделей больше, неделей меньше… Нам же тоже надо отдохнуть… Я, признаться, устал уже от этого ремонта и цыганского существования.
— Я тоже устала, не меньше твоего, — вздохнула Ирина. — Послушай, Вадим, а может быть все-таки возьмем посудомоечную машинку? И стиральную, автоматическую?
— Посудомоечную брать не будем, я же уже сказал, — Вадим нахмурился. — А стиральную — зачем тебе еще одна? Есть же стиральная машина…
— Я про автомат говорю… Загрузил белье, засыпал порошок, включил — она сама и выстирает, и выполоскает, и отожмет. А эта Рига — очень старая, на ладан дышит, — грустно сказала Ирина.
— Нормальная стиральная машина, стирает и еще долго будет стирать. Не нужно никакого автомата, — Вадим был непреклонен. — Вот когда сломается, тогда и будем думать.
Ирина только вздохнула. Когда Вадим так упирался и в голосе у него появлялись подобные интонации, говорить с ним о чем-либо было бесполезно. У нее мелькала мысль самой купить эту стиралку-автомат, но стоило ей представить реакцию Альбины Викторовны на подобное новшество, она сразу же отказывалась от этой идеи. Все-таки, Альбина Викторовна, как ни пыталась она выставить себя современной дамой, была большим ретроградом, а Вадим иной раз от нее не отставал.
Впрочем, кое в чем по мелочи Ирина все-таки поступала по-своему. Полностью взяв на себя приготовление еды, она занялась обновлением кухонной посуды, и первым делом выбросила старые источенные ножи, а взамен купила новый комплект ножей с удобной подставкой. Потом пришел черед истертых разделочных досок, а после них — старых, побитых жизнью и потерявших форму алюминиевых кастрюлек и мисок. Ирина купила комплект посуды из нержавеющей стали — три кастрюли удобных объемов и сотейник, и второй комплект — с эмалированным покрытием, яркий и нарядный, здесь кроме кастрюль с утолщенным дном и прозрачными крышками был еще небольшой ковшик с длинной ручкой и набор мисок разного объема. И в последнюю очередь она добралась до сковородок — алюминиевые, у которых дно уже повело от старости, заменила на комплект антипригарных тефалевских. Оставила она только чугунную блинную сковороду — тяжелая, отлитая, должно быть, в первые послевоенные годы, она держалась молодцом, и блины на ней выходили идеальные. Той же чести удостоилась и большая чугунная жаровня с высокими бортами — в ней отлично было запекать мясо в духовке.
Альбина Викторовна на кухне появлялась редко, свои указания и распоряжения касательно приготовления пищи она предпочитала давать, сидя за столом в зале или же развалившись в кресле перед телевизором, так что замена кухонной утвари как-то ускользнула от её бдительного взора. Ирина надеялась, что она и дальше не станет заострять свое внимание на таких мелочах, но стиральная машинка-автомат была далеко не мелочью, к тому же, свекровь крайне негативно воспринимала любые действия Ирины, направленные на облегчение домашнего труда. Вообще-то, она и саму Ирину воспринимала негативно, и не особо это скрывала, но при этом давала понять, что мирится с ее присутствием, как с неизбежным злом…
Все рано или поздно приходит к концу, и ремонт не составил исключения. С утра, пока строительная бригада собирала все свои инструменты и приспособления, Василий самолично повесил и подключил люстры, завезенные накануне вместе с мебелью, установил на кухне бра и поставил карнизы. Вадим дотошно проверил выключатели и розетки, убедился, что все сделано как полагается, и окончательно расплатился за работу, после чего рабочие распрощались и отбыли по своим делам.
На следующий день была запланирована сборка и установка мебели. Ирина договорилась на работе, что возьмет выходной — день предстоял нелегкий. Она и впрямь чувствовала себя уставшей, не столько от «цыганского существования», как выразился Вадим об их неустроенном быте, сколько от необходимости каждый день убирать квартиру, и не чаяла уже, когда все работы будут завершены.
Бригада сборщиков мебели, числом четверо, явилась рано утром, по холодку — Вадим с Ириной только успели позавтракать. Трое молодых мужчин в аккуратных фирменных комбинезонах принесли с собой несколько кейсов с инструментами, лестницу-стремянку и какую-то коробку, оклеенную логотипами магазина. Из-за их спин выглядывала высокая худенькая девушка, одетая не по форме — в легкие светлые брючки-капри и просторную трикотажную футболку. В одной руке у нее было ярко-зеленое пластиковое ведро, набитое тряпками и упаковками с моющими средствами, в другой — швабра. Пока мужчины разбирали и рассортировывали мебельные упаковки, девушка, ее звали Олеся, спросила у Ирины, где можно набрать воды, и ловко, сноровисто протерла полы в спальне. Сборщики принялись за работу, а Олеся перешла в кухню и принялась убирать там, между делом болтая с Ириной. Оказалось, она студентка, будущая журналистка, устроилась подработать на летних каникулах, а бригадир сборщиков — ее старший брат.
— Нам дали задание — написать очерк о какой-нибудь работе, достаточно простой, но требующей определенных навыков, ну, скажем, продавца в магазине или сантехника в ЖЭКе, или даже садовника-озеленителя, и посоветовали самим попробовать эту работу работать, чтобы, скажем так, на себе почувствовать все прелести, — рассказывала Олеся, бодро протирая тряпкой кафель. — Я попросила брата, он поговорил с директором, и Тимур Маликович разрешил мне выезжать на сборку в составе бригады. Ну, мебель-то собирать я не умею конечно, но инструменты подержать в руках мне дали… Так что процесс в целом изучила, и очерк написала. Ну, а чтобы не просто так маячить, я предложила убирать, все равно ведь без этого не обойтись. И вы знаете, те клиенты, кому собирали мебель с уборкой, остались очень довольны, так что Тимур Маликович оформил меня по договору, и я теперь как бы в составе бригады. Это у нас услуга такая, сборка мебели с уборкой, знаете, что-то вроде вип-обслуживания…
— То есть, мы еще и вип-клиенты, ну надо же, — улыбнулась Ирина. — А знаете что, Олеся, вип випом, но давайте мы с вами обменяемся телефонами. Я смотрю, рука у вас набита, мало ли, вдруг понадобится…
— А давайте, — охотно согласилась девушка. — Мебель-то не каждый день собирают, а уборка, она всегда нужна. И деньги мне не лишние…
Сборщики закончили собирать спальню и перешли в кухню. Здесь работы было больше — подвесные и подставные шкафы, монтаж плиты и вытяжки… Ирина некоторое время понаблюдала, как ловко и слаженно действуют сборщики, и ушла в спальню, где Олеся домывала окно.
— Если вы мне поможете, то мы и занавески повесим, — предложила она.
Ирина охотно взялась помогать. Вместе они закончили уборку, а потом Олеся бесстрашно взобралась на стремянку и быстро, отработанными движениями, повесила шторы.
— Вот смотрите, — по ходу дела объясняла она, — здесь как бы три слоя, первый будет тюль, его к окну, потом плотные шторы, середина, а последний — ламбрекен, его на крайний ряд. И вот так аккуратненько, этими тормозами, вы закрываете карниз, теперь крючки не выскочат.
— Хорошо, запомню, — кивнула Ирина. — Ну или просто позову вас, когда понадобится.
— О, это всегда пожалуйста. — Олеся спустилась со стремянки, бодро подхватила ее и потащила на кухню. — Пойду-ка я, ребятам помогу…
Оставшись одна, Ирина оглядела преображенную спальню. Пятидверный шифоньер занял почти всю стену, и старинный круглый столик на ножке, с которым она не хотела расставаться, пришлось убрать из угла, где он простоял без малого тридцать лет, и поставить сбоку от комода, ближе к двери. Впрочем, там он смотрелся вполне гармонично, и Ирина подумала, что может оставлять на нем свою сумочку и всякие мелочи.
Она принесла постельное белье, чтобы застелить кровать, и тут в спальню вошел Вадим. В руках у него, судя по всему, была простыня.
— Я хотел тахту перестелить, а тут смотри что…
Он развернул простыню — по центру зияла длинная дыра, ровная, словно прорезанная ножом.
— И что теперь делать?
Выглядел он прямо-таки обескураженно, куда только девался его всегдашний апломб.
— И как ты так умудрился? — Ирина подавила усмешку, невольно рвущуюся наружу. — Вроде целые были простыни…
— Сам не знаю, — он пожал плечами. — Развернул и встряхнул, только и всего. Она и того… порвалась. Может, что-то можно сделать? Как-то зашить?
— Да ну, еще тоже выдумал — зашить, — возразила Ирина. — Постельное белье новое покупать, вот что делать. Это же бязь, ей срок службы от силы года четыре, а эти простыни уже были, когда мы поженились. Ты эту простыню где взял, в спальне у родителей?
— Ну да, — Вадим озадаченно разглядывал дыру. — И ведь как ровно порвалась, точно посередине…
— Ну да, — спокойно сказала Ирина, — их же постоянно крахмалили и заутюживали, вот и результат, разрыв волокон в месте постоянного механического воздействия… Я не удивлюсь, если они там все такие. Зачем ты ее вообще взял, лучше достань нашу, из того шкафа, что раньше здесь стоял…
— Новое постельное белье покупать, — Вадим, похоже, не слышал ее, занятый своими мыслями. — А сколько комплектов нужно?
— Комплектов не нужно, — Ирина пощупала простыню, оценивая степень износа. — Нужно купить метражом, порезать и подрубить, это будет гораздо практичнее.
— Почему? — в тоне Вадима слышалось явное любопытство.
— Потому что комплект — это пододеяльник, простыня и две наволочки. У нас проблема с простынями. Вот простыни и надо менять. К тому же, насколько я вижу, постельное белье у вас покупалось не комплектами, а по отдельности. Простыни чисто белые бязевые, пододеяльники все ситцевые, с мелкими цветочками, и наволочки из той же оперы, но явный разнобой. Ну и потом, готовые простыни всегда какие-то кривые, косые и короткие. Но я тебе больше скажу, нам придется поискать и другую ткань на простыни, шире, чем полтора метра.
— Шире? А это еще зачем?
— А затем, что этот новый матрас шире, чем стандартная бязь, — Ирина кивнула на обширное ложе, сияющее в свете люстры новехоньким наматрасником. — Я же не просто так интересовалась, нет ли у них гарнитура с двумя кроватями. Там ширина матраса девяносто сантиметров, а здесь, если не ошибаюсь, метр шестьдесят.
— Вот те раз! А чего же ты раньше-то не подумала? — Вадим был в своем репертуаре.
— А почему я должна что-то думать? — Ирина встряхнула простыню, расправляя ее по матрасу. — Это же все твоя идея — и спальня, и спальный гарнитур, так что извини, дорогой, это не ко мне. — Она развернула вторую простыню. — Лучше помоги мне, натянем пока две эти простыни, внахлест…
— А может, как-то из двух одну сшить? — Вадим принялся расправлять простыню со своей стороны.
— И как это будет выглядеть? Сам подумай… Это евростандарт, наверняка есть ткань с соответствующей шириной.
— О, точно, пойду-ка я, Тимуру позвоню, спрошу, что у него есть там на эту тему, — Вадим бросил рваную простыню на кровать и торопливо вышел, загоревшись новой идеей.
Ирина критически осмотрела оставленную им простыню. Ну да, ей явно лет пять, если не больше, в середине ткань совсем истончилась. Заменить-то простыни не проблема, интересно только, какая будет реакция свекрови на эту замену. Обратит ли она внимание, или опять начнет докапываться и цепляться к мелочам? Надо будет поискать белую бязь, от греха подальше… А собственно, что здесь такого-то? Заменили простыни на новые, только и всего. А уж как Альбина Викторовна отреагирует на этот ремонт и на то, что теперь их спальня будет здесь, и они выйдут из-под ее контроля — об этом Ирина и думать не хотела, но оно невольно думалось, и опыт ей подсказывал, что реакция будет, мягко говоря, неоднозначной. Почему, ну почему Вадим не хочет жить отдельно от родителей, ведь есть же возможность…
Настроение у нее испортилось. Она закончила застилать постель, расстелила и расправила нарядное новое покрывало, выложила в изголовье тугие, пышно взбитые подушки, окинула все это великолепие равнодушным, безрадостным взглядом и отправилась в кухню.
По пути ее перехватил Вадим. Как оказалось, в магазине есть еврокомплекты постельного белья, хорошего качества и красивой расцветки, но в них пододеяльник и наволочки евроразмера. Зато рядом, чуть ли не в соседнем магазине, продаются ткани, и похоже, там есть, что нужно.
К обеду кухня была собрана и установлена по месту, подключена вода и газовая плита, включен холодильник. Олеся вымыла не только окно и дверь на кухне, но и все окна на балконе, до блеска отмыла плитку на полу и кафельные изразцы и повесила кухонные шторы.
Закончив работу, мебельщики преподнесли Ирине ту самую коробку с логотипами магазина — в ней оказались средство для ухода за полированной мебелью на восковой основе, несколько видов моющих средств для кухни, запасные упаковки комплектующих для потолочных карнизов, большая упаковка тряпок из микрофибры и комплект кухонных аксессуаров — варежки-прихватки, полотенца и фартук. Бригадир заверил Ирину, что всем клиентам, кто заказывает сборку мебели с уборкой, преподносят вот такой фирменный подарок, только наполнение зависит от того, какая мебель.
Ирина приняла подарок, и пока она рассматривала содержимое коробки, мебельщики уложили свои инструменты в кейсы и, прихватив стремянку, отправились восвояси.
— Ну что, теперь твоя душенька довольна? — Вадим проводил мебельщиков и вернулся на кухню.
— Довольна, — со вздохом ответила Ирина — голос у нее был грустный.
— Что-то не вижу я энтузиазма, — Вадима, напротив, распирало от самодовольства. — Как-то ты нерадостно, без огонька…
— Я радуюсь, — ответила она, — да только так устала, что сил просто нет. Я надеюсь, мы на обед куда-нибудь съездим?
— Да, конечно, ты же не успеешь сейчас ничего приготовить, — рассудительно заметил Вадим. — Съездим пообедаем, а потом заглянем в тот магазин, где постельное белье и ткани, заодно и выберем, что надо.
В магазине, куда они заехали после обеда, выбор постельных тканей оказался прямо-таки феерический. Простую белую бязь Ирина высмотрела сразу, здесь вопросов не было, просто отмерить ткани на дюжину простыней из расчета два с половиной метра на одну — и все. С широким полотном оказалось несколько сложнее. Турецкий стрип-сатин, облюбованный Ириной, имел столько расцветок, что у нее поневоле глаза разбежались, и она никак не могла определиться, чему отдать предпочтение: чисто белому, отдающему в легкую голубизну, или пепельно-розовому, или нежно-аквамариновому, отливающему какими-то даже муаровыми разводами, или же набивному, с дорожками цветов, разбросанных по бледно-зеленому полю. Вадим, когда она обратилась к нему за советом, сказал, что согласен с ее выбором, и надо брать из расчета по две простыни приглянувшихся ей расцветок, а остальные полдюжины пусть будут белые. Здесь же, в магазине, Ирина купила и нитки для шитья — продавцы принесли ей целую коробку с образцами, и она выбрала нужные оттенки.
Покупки аккуратно сложили и упаковали в два тюка внушительных размеров. Усаживаясь на своем сиденье, Ирина сказала, что нужно заехать к ней на квартиру, чтобы забрать швейную машинку.
В квартиру они поднялись вместе. Пока Ирина занималась с машинкой, Вадим прошел на кухню — ему хотелось пить. Налив полный бокал воды, он вышел в прихожую, невольно замечая, что в квартире, хотя и запертой, очень свежий воздух, и даже ощущается едва уловимый аромат, чем-то напоминающий цветущий виноград. Вот интересно, почему в квартире у матери никогда так не пахнет? Здесь, в квартире жены, он бывал очень редко, и сейчас оглядывал все как бы новым взглядом, не сглаженным привычкой. В процессе домашнего ремонта у него появилась некая «насмотренность», он стал замечать многое из того, на что раньше и внимания не обращал. Отметил и кухню, светлую и прекрасно оборудованную, и дорогие обои на безукоризненно ровных стенах, и наборный паркет на полу. Заглянул в спальню — косые лучи заходящего солнца, процеживаясь сквозь кроны деревьев, наполняли ее янтарно-зеленоватым светом, и в этом свете чуть поблескивали хрустальные подвески люстры, а спальный гарнитур светлого дерева (с двумя, между прочим, кроватями!) словно испускал какое-то неясное сияние. Он сморгнул — ему кажется, или действительно здесь, в этой комнате, а может, и во всей квартире, присутствует некий флер, чарующий и завораживающий, вызывающий умиротворение и неясное томление в душе? Странное, на грани восприятия, неуловимое ощущение, как будто снова вернулся в детство… Или туда, где когда-то было хорошо и покойно, но теперь нет туда дороги, и только слабый отзвук остался, как эхо, и тот едва улавливается, тая и исчезая…
Стену над кроватями украшали три картины в тонких деревянных рамках. Подойдя ближе и присмотревшись, он понял, что это не картины, а вышивки, выполненные бисером. Справа висела вышивка, изображающая букет цветов в вазе, слева — что-то вроде цветочного венка, перевитого атласной лентой, а между ними помещался пейзаж, напоминающий китайские картины на шелке. Средняя вышивка по высоте была такая же, как две боковые, но почти в два раза длиннее. Вадим подошел ближе, осторожно погладил пальцем тонкую, тщательно отполированную и покрытую лаком боковину рамки и наклонил голову вправо-влево, любуясь переливами оттенков и мастерством неведомой вышивальщицы — ровные ряды бисеринок были нашиты с ювелирной точностью. Он отступил на пару шагов, еще раз оглядел вышивки, теперь уж с другого ракурса, и подумал, что хочет иметь у себя в спальне нечто подобное.
Кофр с машинкой уже находился в прихожей, а Ирина стояла перед раскрытым шифоньером, отбирая какие-то вещи и укладывая их в пакет. Ну да, осень на подходе, а у нее дома только та одежда, что по сезону, летняя... Может быть теперь, когда будет новый большой шифоньер, получится устроить все по-другому? Старый шифоньер выставили на лоджию, оставить его, вот и будет дополнительное место для хранения...
- Вадим, а скажи мне, пожалуйста, - голос Ирины прервал его мысли, - вот ты не хочешь жить здесь, потому что это моя квартира. Но ты крутой бизнесмен, у тебя доходное производство, так почему же ты не купишь квартиру для себя, свою собственную?
Глава 25
— Вадим, а скажи мне, пожалуйста, вот ты не хочешь жить здесь, потому что это моя квартира. Ну, понятно, хорошо. Но ты крутой бизнесмен, у тебя доходное производство, так почему же ты не купишь квартиру для себя, свою собственную?
Вот так, ни много, ни мало! Этого вопроса Вадим давно подсознательно ожидал, и боялся его, хотел даже заранее придумать ответ, но никаких убедительных аргументов изобрести не смог. Да и ладно, пусть его! Ирина не заговаривала на эту тему, должно быть, ей как-то это не приходило в голову, а он все надеялся, что и так прокатит. Но нет, не прокатило.
Мелькнула мысль, что может быть вот сейчас наступил очень удачный момент, чтобы рассказать ей, о чем мечталось и грезилось все эти последние годы, над чем он так старательно и целенаправленно работал. И что именно поэтому у него нет никакого крайнего желания обзаводиться недвижимостью, вкладываться, тратить ресурсы и энергию — зачем, когда впереди такие перспективы? Да, мысль мелькнула, но он тут же отмел ее — нет, все-таки сейчас не время, ни к чему заранее озвучивать планы и делиться самым сокровенным. Мало ли как сложится — он сейчас выдаст ей всё, сообщит все подробности, все задумки — бизнес в Европе, итальянская вилла, натурализация — расскажет, что уже для этого сделано и что он ещё намеревается сделать, выложит всё, как на духу… А потом что-то не получится, сорвётся, или же она проболтается — всё в жизни бывает, а она всё-таки женщина… Ляпнет что-нибудь сгоряча или по простоте, по наивности или по глупости, и такое бывало, он-то знает, как это получается… Но почему вдруг этот вопрос? Она спросила просто так, или что-то знает? А что она знает? Что она вообще может знать о его делах? Ну, допустим, знала, что у него были переговоры, договора, но мало ли какие переговоры он вёл в своей жизни, а уж договоров заключил — не счесть.
И он начал издалека, десятой дорогой, по давнему школьному методу, когда тебя внезапно вызвали, а ты не учил, и тему знаешь только в общем, и начинаешь импровизировать по обстановке — побольше воды, общих округлых фраз и обтекаемых формулировок, которые годятся на все случаи жизни…
Ирина прекрасно поняла, что её вопрос, в сущности совершенно невинный, застиг Вадима врасплох, но вот причину, почему так произошло, она понять не могла. Казалось бы, ничего особенного, а вот поди ж ты — она совершенно чётко уловила мгновенный испуг, промелькнувший у Вадима в глазах, и какое-то неуверенное, даже растерянное выражение лица, которое по мере того, как он нёс полную чепуху и околесицу, явно менялось в сторону всегдашней уверенности и непроницаемости. Она видела, что он на ходу лихорадочно просчитывает некие варианты, и по мере того, как многословно, с подъездами и ненужными отступлениями он объяснял и растолковывал ей, что да как, она понимала, что он попросту ей врёт. Он говорил и говорил — да, он далеко не беден, но все его финансы вложены в дело, в оборот, и вывести средства, необходимые для приобретения собственного жилья он не сможет без ущерба для дела, а если и рискнёт совершить такой шаг, то закрытие брешей, образовавшихся вследствие столь опрометчивого поступка, растянется на длительные сроки, и отнюдь не факт, что это не скажется негативно на его финансовом состоянии и благополучии в целом. Возможно, что такое положение дел также может подпортить его деловую репутацию, а это ему уж вовсе нежелательно. И чем больше он говорил, тем больше она убеждалась, что правда в его словах искусно перемешана с ложью, и что он много чего недоговаривает.
За четыре года замужества она более-менее изучила характер мужа. Она знала, что Вадим скрытен, что у него есть свой мир, в который он не допускает никого, знала, что есть вещи, которые он недоговаривает или умалчивает. Она и сама в свое время приняла его правила игры и даже подыграла, также умолчав о его делах, когда Лора Борисовна пыталась ее «выпотрошить». Никаких угрызений совести она при этом не испытывала, потому что точно знала, что все здесь, в этом «обществе» кооператоров, поступают точно так же, и знала, что в любом коллективе, каким бы сплочённым он ни был, никому нельзя доверяться полностью, и никогда нельзя раскрываться до конца. И вот теперь перед ней неожиданно обнаружилась еще одна сторона его натуры, и не сказать, чтобы это ее обрадовало.
Терпеливо выслушав его многословные и велеречивые объяснения, она кивнула и сказала, что всё поняла, тем самым подтвердив своё согласие с той версией, которую он счёл нужным ей изложить. Но на деле она не приняла его слова на веру и пришла к выводу, что должна всё обдумать, и обдумать не на эмоциях, не наскоком, а спокойно, трезво, с холодной головой.
Вечером Вадим устроился на диване перед телевизором, она же сидела за швейной машинкой в их бывшей спальне и подрубала одну за другой новые простыни. Руки у неё были заняты, а голова свободна, и она размышляла, сопоставляла и анализировала.
Если бы она продолжала работать в министерстве, то разъяснения Вадима, изложенные к тому же таким доверительным и доброжелательным тоном, её вполне устроили бы. Но сейчас, когда она стала работать главным бухгалтером в крупной фирме, у неё появился практический опыт. Она стала разбираться не только в учёте, но и в финансах, в движении денежных потоков, в принципах работы предприятия, на практике узнала, из чего складываются его доходы и расходы, как формируется прибыль. И уж что такое дивиденды, как они образуются, как облагаются налогом, и как ими можно распоряжаться — это она знала очень хорошо. И поэтому сейчас слова Вадима вызвали у нее большие сомнения.
Вспомнилась ей и Ольга Владимировна Зурова, её тонкие, чуть дрожащие пальцы с безупречным маникюром, стряхивающие пепел с сигареты и негромкий, с хрипотцой голос: «Миллионером вашего мужа назвать нельзя — ну, пока нельзя, — но он человек далеко не бедный… в результате биржевой игры как минимум утроил капитал…» Ирина помнила свою реакцию на эти слова — она тогда растерялась, не знала, что ответить, и изо всех сил старалась сохранить невозмутимость и удержать лицо. Так, а когда это было-то? Встречали девяносто четвертый год, а сейчас август девяносто пятого, больше полутора лет прошло, а уж сколько воды утекло! За это время столько всего изменилось, а еще больше изменилась она, Ирина. Только вот Вадим, похоже, этого не замечает и не воспринимает ее всерьёз. Да, именно так и сказала тогда Зурова — муж не воспринимает вас всерьёз и не ценит. И добавила — не доверяйте Вадиму всецело, вы о нём многого не знаете.
Ну да, получается, что не знает… И что мы имеем в сухом остатке? Вадим однозначно выводит дивиденды и использует их… Использует для чего? Возможно, для развития своего бизнеса — судя по всему, с бизнесом у него все в порядке, и развивается, то бишь расширяется он вполне успешно. Но вряд ли на это самое развитие и расширение уходит сто процентов дивидендов, это сомнительно, процентов пятьдесят от силы, а то и меньше. Тогда на что используется разница? На любовницу? Возможно… Ирине вспомнились тонкие намеки Лоры Борисовны (и далеко не тонкие — отдельных особ из «общества») на шашни, что Вадим крутил с какими-то девицами легкого поведения, и даже, подумать только, приводил их на посиделки… Ну да, было дело, но, как ни странно, именно это в конечном итоге и заставило его остепениться и жениться — жениться на ней, на Ирине. Сейчас эта цепочка отдельных эпизодов и событий встала перед ней со всей очевидностью, и улеглась в четкую и логичную схему. Ну, что ж, вариант с любовницей возможен, но маловероятен. А вот более вероятный и вполне себе реальный вариант — свободный остаток дивидендов Вадим конвертирует и выводит за рубеж, очень может быть, что и в Европу — ездит он туда регулярно, и не на один-два дня. И скорее всего не прячет в кубышку, а вкладывает в дело — акции, паи, что там еще у них есть… И какая у всего этого цель?
Ирина дострочила очередную белую простыню из бязи, ловко срезала концы ниток и потянулась за следующей. О как! Бязевые кончились, сама и не заметила, как подрубила всю дюжину. Она встала, распрямила спину, потянулась, сделала несколько наклонов, разминаясь, и окинула взглядом ворох готовых простыней на полу. Что ж, возьмемся за стрип-сатин, сначала белый, раз уж белые нитки в машинку заправлены… Приятная тканюшечка, надобно сказать…
Она разгладила срез ткани, аккуратно подвернула край, подложила под лапку. Машинка снова мягко застрекотала. Так, на чем мы там остановились? Какая цель? Ну, явно не благотворительная. Скорее всего, отъезд в Европу на постоянное место жительства. Его соратники и заклятые друзья по кооперативу все поуезжали в Израиль и в Штаты, кое-кто будто бы осел в Европе, похоже, и он туда хочет перебраться. И скорее всего не только перебраться, но и построить там бизнес… Вот это как раз достаточно веская причина не обзаводиться недвижимостью здесь. Очень может быть, что собственная недвижимость окажется привязкой, которая сыграет как тормоз. Ну и да, отвлечение ресурсов… Плохого в том, что он замыслил возможный переезд, конечно же нет. А вот то, что ни сном ни духом не обмолвился об этом ей — это однозначно плохо. Выходит, он либо ни в грош ее не ставит, либо не доверяет, либо и то и другое вместе. Ну и как дальше жить с этим?
— Ирина, ты долго еще? — Вадим появился на пороге комнаты, свежий, с чуть влажными волосами, видимо, только что из ванны. — Ты спать собираешься? Давай, заканчивай, — в голосе у него прорезались требовательные, чуть капризные нотки. — Тебе еще в ванну идти.
И, уловив ее недоуменный взгляд, добавил, чуть рисуясь:
— Надо же освоить новую кровать.
«Освоение» новой кровати прошло ординарно и много времени не заняло — через полчаса Вадим уже спал, посапывая в подушку. А Ирине не спалось — она тихо лежала на своей стороне кровати, по привычке подложив под голову согнутую руку, и думала, и думы ее были далеко не радужные…
С того момента, как Ирина перешла спать в комнату Эли, их сексуальная жизнь прекратилась. Она, собственно и раньше не была особо бурной и регулярной — о чем речь, если дверь в комнату родителей постоянно открыта… Ремонт тоже не способствовал — Ирина спала на балконе, Вадим — в своей спальне, он не проявлял интереса, а она не испытывала никакой потребности.
Ирина выходила замуж, не имея ясного понятия о физической стороне взаимоотношений мужчины и женщины, и за последующие четыре года не намного продвинулась в этом вопросе. Вадим ничего не делал для того, чтобы помочь ей преодолеть естественное смущение и разбудить в ней чувственность — ему это, как видно, не приходило в голову.
Стереотип его взаимоотношений с женщинами выработался достаточно давно, и с самого начала он строился не на любви, а на определенной взаимовыгоде. Он выбирал красивых, броских, не отягченных высокой моралью, умелых и опытных, и оплачивал их внимание и ласки, будучи твердо уверенным, что это оптимальный вариант — выбор в полном соответствии с потребностями, какие у него были на тот момент. Но когда пришло осознание необходимости остепениться и жениться, критерии выбора кардинально поменялись. Судьба столкнула его с Ириной, и он сразу понял, что она совсем другая, нежели его прежние подружки. Она была именно такая, какой он представлял свою будущую жену — спокойная, выдержанная, хорошо воспитанная и образованная, умеющая вести себя в любой обстановке, красивая неброской, утонченной красотой. Решение о женитьбе он принимал с холодной головой, прекрасно осознавая, что им движет острое желание иметь ее своей женой, обладать ею не просто как женщиной, но как ценным ресурсом, который со временем принесет ему несомненную пользу. Это желание было основным, а к нему примешивалась легкая влюбленность и явное влечение, совершенно естественное для молодого здорового мужчины при виде красивой женщины. То, что он стал ее первым мужчиной, добавило ему самоуверенности и приятно тешило самолюбие. Ее неловкость и неопытность в постели вполне его устраивали — рядом с ней он чувствовал себя крутым брутальным мужчиной, этаким мачо — ну и зачем что-то менять? Он вообще придерживался мнения, что в семье ни к чему какие-то африканские страсти, все меньше проблем, какие от этих самых страстей могут появиться. В конце концов, она не маленькая, может и сама о себе позаботиться, а если нет — ну, значит, не судьба. Впрочем, в те две недели в подмосковном пансионате он проявлял к ней гораздо больше внимания, и она даже стала смутно ощущать некое приятное чувство, отклик на его ласки, но полноценного продолжения и развития не случилось — они вернулись домой, и негатив, который щедро выплеснула на нее свекровь, погасил все.
Лежа рядом со спящим мужем, Ирина неспешно, от эпизода к эпизоду прокручивала свою жизнь после замужества. Одна картинка сменяла другую, вспоминались разные мелочи, выплывали из глубин памяти давно забытые дела и события — что было, как было… Она хорошо помнила тот день, когда он сделал ей предложение — пришел с букетом цветов, четко и недвусмысленно сказал, что любит и предлагает руку и сердце, а когда она дала согласие, надел ей на палец кольцо с бриллиантом. Все было именно так — строго, четко, деловито, как по писаному. Ничего спонтанного, никаких необдуманных порывов… Ну что ж, просто он такой, какой есть, и с этим уж ничего не поделаешь. Но он ее любит, правда же, любит? И она отвечает ему тем же, значит, у них взаимная любовь, а как еще можно назвать их взаимоотношения? Уверенность, что у них с Вадимом любовь, не покидала ее все это время, она так и жила в этой уверенности, и никакие происки Альбины Викторовны и бабушек-старушек не могли эту уверенность поколебать.
Но сегодняшняя близость с мужем, случившаяся после столь длительного перерыва, вызвала у нее полнейшее разочарование. Ни сладостного предвкушения, ни какой-то, хотя бы номинальной любовной игры, ни милых нежных прикосновений, от которых внутри все тает и млеет — нет, это было бесцветно, пресно и уныло, плоско, как картонная декорация в игрушечном кукольном театре. И пришло к ней смутное, пока очень неясное понимание, что любовь у них с Вадимом какая-то не такая, какую она рисовала себе в своем воображении и принимала за идеал: есть некие теплые чувства, хорошее отношение и взаимная приязнь, забота и доброжелательность, даже терпение, куда же без него, но и только. Понимание этого пришло к ней именно сегодня — так уж оно получилось. Почему-то именно сегодня ей вдруг стало ясно, что в ее жизни что-то не так, и, как всякая перфекционистка с повышенным чувством ответственности, она принялась искать причины в себе. Её небогатого любовного опыта недоставало, чтобы понять, что есть вещи, которые делают вдвоем, и от того, насколько оба при этом искренни, насколько доверяют друг другу, зависит успех. Она-то доверяла всецело, и наивно думала, что это доверие взаимно.
Постепенно усталость взяла свое, и она не заметила, как заснула.
Наутро все было как обычно за исключением одного — Ирина накрыла на стол к завтраку в кухне. Вадим отнесся к такому новшеству даже с интересом и, сидя за новым столом, застеленным скатертью в золотисто-зеленую клетку, одобрительно поглядывал и на гарнитур, и на холодильник, и на бра, сияющее нежным золотисто-зеленым, хризолитовым светом. Он с аппетитом ел яичницу с помидорами и зеленью, и даже ни словом не заикнулся о тефтельках в морковном соусе или о рубленых биточках в сметанно-луковой подливке — своих любимых блюдах на завтрак. Кофе Ирина сварила в новой кофеварке с фильтром, и Вадим, дегустируя напиток, оценил качество — по его мнению, вкус у кофе стал гораздо более яркий и насыщенный.
— А сколько кофе ты положила? — он отхлебнул из чашки, покатал кофе во рту с сосредоточенным видом, проглотил и как-то по-особенному поджал губы, вздернув при этом подбородок и прикрыв глаза, словно прислушиваясь к своим ощущениям.
— Да столько же, сколько и обычно, — чуть пожала плечами Ирина, — чайную ложку с верхом на чашку. Сварила четыре чашки.
Вадим продолжал сидеть недвижно, всем своим видом выражая крайнюю задумчивость и сосредоточенность. Должно быть, он ожидал какой-то реакции Ирины, но она просто занялась своим кофе и никак не реагировала на его действия.
— У этого кофе все-таки очень насыщенный вкус, — Вадим, не дождавшись реакции, решил выйти из состояния задумчивости. — Я думаю, это потому, что кофе здесь варится в закрытой емкости, вот аромат и не улетучивается, — он сделал очередной глоток и продолжил разглядывать кофеварку. — И за ней не надо следить, она сама отключается, так ведь?
Ирина кивнула и хотела добавить, что для хозяйки это очень удобно, не надо следить за кофе, но передумала и промолчала. Любая ее попытка каким-то образом облегчить домашний труд вызывала негативную реакцию со стороны Альбины Викторовны — той всегда казалось, что Ирина только и ищет способ как бы сделать так, чтобы ничего не делать. Вадим, правда, такими вещами не занимался, но кто его знает, вдруг и у него появятся такие мысли?
Кстати, к вопросу о ничегонеделании… Она вчера не успела подрубить широкие простыни, это придется делать сегодня, а еще надо все это выстирать, высушить, выгладить, сложить и убрать в шифоньер, а она к тому же не имеет понятия, когда приедут свекровь со свекром… Вадим что-то говорил про двадцатое августа, это как раз конец следующей недели… Впереди два выходных. В понедельник надо пойти на работу, написать заявление на отпуск, взять хотя бы неделю, чтобы разобраться со всеми рутинными домашними делами, и хорошо бы просто отдохнуть, побыть самой с собой — как давно у нее не было такой возможности… Ну да, болезнь Эли, ремонт этот, да и вообще… И то, что было между ними вчера… Может быть, ей показалось, и она все себе надумала, а на самом-то деле все хорошо и замечательно?..
— Ирина, ты меня не слушаешь? — голос Вадима ворвался в ее мысли и от неожиданности она вздрогнула.
— Что?
— Я говорю, что в следующее воскресенье прилетают мать с отцом, — Вадим откинулся на спинку стула и небрежно двигал по столу чайную ложечку. — Шестнадцатого у нас с тобой годовщина. Я думаю, хорошо бы этот день отметить как-то по-особенному… А не съездить ли нам в горы?
— На один день? Утром поехать, вечером вернуться?
— Нет, конечно, это слишком утомительно. Заказать номер в отеле, на три дня, две ночи, это, я думаю, нормально. А ну-ка, посмотрим…
Он сходил за своим ежедневником, пролистал страницы с записями, читая про себя и что-то попутно отмечая, потом заглянул в табель-календарь.
— Ну вот, смотри, — кончик ручки уперся в август, — во вторник поехать, в четверг после обеда вернуться… Как раз, по-моему.
— Мне нужно разобраться с постельным бельем, — медленно сказала Ирина. — Дошить то, что осталось, все это перестирать, перегладить, убрать на место… Привести квартиру в порядок, закупить продукты… И все это надо сделать до приезда твоих родителей, а ты только сейчас сказал, когда они приедут.
— Ну, вопрос с приездом решился буквально на днях, — он пожал плечами. — Я же не знал, как управятся строители с ремонтом и мебельщики.
— Да, если бы я знала обо всем этом заранее, то взяла бы отпуск еще на той неделе, но теперь, — Ирина со вздохом развела руками, — теперь мне надо будет сходить на работу в понедельник, чтобы договориться и написать заявление.
— Ой, сходишь и напишешь, — отмахнулся он. — Тоже мне, проблема… И потом, за эти два выходных ты можешь и постирать, и погладить, времени достаточно.
— Ты забываешь, что мне еще надо и обедом заниматься, это тоже куча времени. И кстати, что насчет обеда сегодня? — Ирина принялась собирать посуду.
— Насчет обеда сегодня… А знаешь что, давай-ка эти дни походим по каким-нибудь приятным заведениям. Все-таки домашние воскресные обеды — унылый формат, а я хочу разнообразия и смены обстановки. Поэтому и предлагаю проехаться в горы, есть у меня на примете пара интересных гостевых домов.
— Ты уверен, что там можно будет остановиться? — скептически поинтересовалась Ирина. — Сейчас вроде бы сезон, у них, поди, все занято?
— Хм, сезон… Ну вот сейчас и проверим. — Вадим полистал ежедневник. — Где-то у меня тут было записано… А, вот оно! А ну-ка, пойду я позвоню…
Телефонные переговоры закончились только к обеду. Как оказалось, «интересные гостевые дома», весь интерес которых сводился к тому, что они были в непосредственной близости к водохранилищу и имели собственные пляжи, пользовались необычайным спросом, и все у них было забронировано вплоть до середины октября. Вадим расширил круг поисков, но то, что предлагалось, его не устраивало — либо это были крайне многолюдные зоны отдыха, либо гостевые дома и базы по типу туристических, с минимумом удобств. В конце концов он остановил выбор на небольшом отеле, расположенном на отшибе, но будто бы достаточно комфортабельном. Ирина согласилась с его резонами — ей тоже претило шумное многолюдство и очереди в столовой, а то, что до воды далековато — ну, в конце концов, у них есть машина…
Все выходные Ирина трудилась не покладая рук — подрубила оставшиеся простыни, перестирала и перегладила все белье, убрала до блеска квартиру и навела порядок в кухне. Последнее она сделала с особенным удовольствием — наконец-то у нее появилась возможность рационально и комфортно разложить по полкам кухонную утварь, посуду и запасы продуктов.
С утра в понедельник Вадим уехал в свой офис, Ирина же отправилась на работу и оформила отпуск на неделю. Проблем с этим делом не было никаких — помощники прекрасно справлялись с работой, да и документов было немного — деловая активность в августе традиционно низкая, так что Улугбек спокойно подписал ей заявление и пожелал хорошего отдыха.
Выйдя с работы, Ирина поехала в салон красоты — стрижка, маникюр, педикюр, массаж… К дате годовщины свадьбы она относилась спокойно, не придавая ей какого-то особого значения, как это почему-то делал Вадим, но раз уж такое дело — почему бы и не заняться своей внешностью, тем более что во время ремонта ей было не до того. Остаток дня ушел на сборы и пакование вещей для поездки и приготовление ужина.
Ужинали опять на кухне. Вадим даже стал находить в этом определенное удовольствие — все рядом, все под рукой, новый кухонный гарнитур такой красивый и стильный — приятно посмотреть, а сама кухня сияет свежим ремонтом и чистотой. И бра на стене, что вначале казалось ему странной прихотью Ирины, нравилось ему все больше и больше — свет от него так уютно освещал стол… Он, правда, засомневался, что с приездом родителей они будут продолжать обедать в кухне — скорее всего придется по-прежнему накрывать на стол в зале. Ирина скептически хмыкнула — она была в этом уверена, как и в том, что Альбина Викторовна воспримет их инициативы негативно.
Пока Ирина убирала со стола и мыла посуду, Вадим уткнулся в атлас автомобильных дорог. Он уточнил маршрут, прикинул время — оказалось, что весь путь займет не менее двух часов, а то и все три, в зависимости от состояния дороги, и определился с ориентирами.
— И выехать нам надо будет пораньше, не позже семи утра, — он отложил атлас и с удовольствием потянулся, откидываясь на стуле. — Потому что потом будет жарко и начнутся пробки… И да, я думаю, что позавтракаем мы по пути, а дома просто выпьем кофе с бутербродом…
Ирина согласно кивнула — ее такой вариант более чем устраивал.
Утром, пока Вадим со вкусом занимался в ванной водными процедурами, Ирина сварила кофе и приготовила бутерброды. Быстро застелив постель, она переоделась в джинсы и футболку, в несколько взмахов щетки привела в порядок прическу и поспешила на кухню, на ходу застегивая браслет наручных часов. Вадим уже пил кофе, и когда она вошла, окинул ее взглядом, в котором восхищение смешивалось со скепсисом. Она налила себе кофе и села за стол против него.
— Ты что же, так и поедешь? — поинтересовался он, выбирая себе бутерброд.
— Так — это как? — Ирина чуть приподняла бровь. — Ты о чем?
— Ну… Я имею в виду, в этих джинсах, — уточнил он и провел в воздухе пальцами, словно обводя очертания женской фигуры.
— А что с ними не так? — удивилась Ирина. — Нормальные джинсы, и сидят на мне хорошо, я бы даже сказала, идеально… И потом, мы же едем в горы?
— Ну… да, — кивнул он. — В горы…
— Ну и в чем, по-твоему, я должна ехать в горы? В шелковом платье с драпировкой и воланами? Или в английском костюме?
— Ну… наверное, да, — неуверенно протянул он. — Я надеюсь, ты не собираешься лезть в эти самые горы?
— Насчет лезть — это вряд ли, — Ирина покачала головой, — а вот погулять по округе — да, не откажусь. На канатке покататься тоже не прочь. И потом, за три часа в машине любое платье превратится в тряпку, знаешь ли…
— Дааа? — Вадим одним глотком допил кофе и отставил чашку. — Об этом я как-то не подумал…
— Ну, подумай, — Ирина встала и принялась собирать посуду. — И кстати, я тебе там легкие брюки приготовила, на кровати лежат…
Выходя из кухни, он напоследок окинул ее оценивающим взглядом и убедился, что и бледно-розовая футболка, и тугие темно-синие джинсы действительно сидят на ней идеально, и более того, все это невероятно идет ей. И да, выглядит она, скажем так, непривычно, но этот ее непривычный вид ему все же нравится. Переодеваясь, он продолжал раздумывать о своем открытии, и пришел к выводу, что все дело в джинсах, точнее, в брюках. А вообще, есть ли в ее гардеробе брюки? Не эти джинсы, которые, хоть и идут ей, но выглядят как-то все-таки легкомысленно, а именно классические брюки, строгие, такие, чтобы и на работу можно было надеть, и в обществе показаться? Скажем, деловой брючный костюм — дорогая ткань в тонкую полоску, хорошо скроенный и добротно пошитый пиджак… Почему-то в голову полезли мысли о тонких шифоновых блузках с драпированными воротниками, с пышными жабо, с пеной кружев на груди и на манжетах, кипельно-белых или же нежного сливочного цвета, и с жемчужным ожерельем поверх этих кружев… Он вспомнил, что видел все это на конфекционе в аутлете, когда последний раз был в Милане… А еще там было выставлено такое очаровательное кружевное белье… Как же назывался тот магазин?.. Надо будет в следующий раз обязательно зайти и подобрать пару-другую брючных костюмов для Ирины, ну и аксессуары соответствующие… Да-да, он так и сделает. Но это все потом, а сейчас… А сейчас он выкинул из головы все эти мысли и сосредоточился на предстоящей поездке.
Глава 26
Отель действительно оказался довольно далеко и от водохранилища и от канатной дороги. Но зато здесь было очень тихо, и не похоже, чтобы как-то особо многолюдно. На территории росли сосны — не поросль, не юные деревца, а вполне внушительные зрелые деревья с ровными, уходящими ввысь красноватыми стволами и густыми кронами, темно-зелеными, отливающими синевой — не совсем чтобы лес, но полноценная роща. В воздухе пахло сосновой хвоей и свежескошенным сеном.
На ресепшен им предложили два варианта двухместных номеров — эконом-класс и более комфортабельный, люкс. Вадим, конечно же, выбрал второй вариант. На свой этаж они поднялись лифтом, и приятно удивились тишине, царившей здесь.
В номере люкс, как оказалось, было две комнаты — светлая просторная гостиная и спальня, и у каждой комнаты — своя лоджия.
В гостиной две стены занимал огромный угловой диван, против него — дверь на лоджию, задрапированная пафосными шелковыми шторами с бахромой, кистями и ламбрекеном. Ирина распахнула дверь, впуская в комнату свежий воздух, и обнаружила, что в уголке лоджии имеется небольшой плетеный диванчик, застеленный чем-то вроде пледа.
Слева от двери на низкой широкой тумбе стоял телевизор, который Вадим не замедлил включить. С правой стороны, задвинутый в самый угол, помещался небольшой письменный стол с выдвижной тумбой на колесиках и мягким креслом. Посередине стола красовался очень своеобразный письменный прибор из штампованного хрусталя, сразу напомнивший Ирине министерские кабинеты: основательная подставка, а на ней вертикальный лоток-зажим для бумаг и высокий стакан для карандашей и ручек. В лоточке для мелочей лежала изрядно потертая стиральная резинка и одинокая забытая скрепка. Настольная лампа с хрустальным основанием и темно-зеленым шелковым абажуром, украшенным бахромой, похоже, составляла комплект с письменным прибором. Рядом с лампой был телефон, обычный дисковый аппарат цвета слоновой кости. Тут же лежала глянцевая картонная папка с ярким рисунком и названием отеля, и в ней Ирина обнаружила памятку для гостей, отпечатанную типографским способом на плотной бумаге. Последним пунктом в памятке значилось, что для связи с ресепшен или рестораном можно воспользоваться телефоном.
— Все верно, — Вадим переключил очередной канал, — на ресепшен администратор предупредил, что можно позвонить в ресторан и заказать обед или ужин, а завтрак у нас стандартный и входит в стоимость проживания.
— Надо же, какой комфорт, — восхитилась Ирина. — Они что, прямо в номер еду принесут?
— Нет, обедать в номерах у них не разрешается, — покачал головой Вадим. — Ну и ладно, ресторан-то практически рядом, только спуститься на первый этаж. Но сегодня, я думаю, мы будем обедать в том маленьком ресторанчике, что видели по дороге. Поедем на машине, пообедаем, а потом прокатимся по окрестностям и погуляем, как ты хотела…
— Хорошо, как скажешь, — согласно кивнула Ирина. — Сейчас распакую чемоданы, разложу вещи, а ты пока отдохни после дороги.
Спальня оказалась меньше гостиной, но отлично спланированной и нисколько не тесной. Две кровати, сдвинутые вместе и застеленные золотисто-зеленым стеганым покрывалом с оборками, маленькие ночники на прикроватных тумбочках, трехстворчатый шифоньер-купе с зеркальными дверцами, оливковый с белыми узорами ковер на полу. Шторы на двери, выходящей на лоджию, были темно-зеленые, очень плотные и простые, безо всяких излишеств. Здесь на лоджии стояло широкое плетеное кресло, под пару диванчику, также укрытое пледом.
Ванная комната сверкала белизной — и сама ванна, и пластиковая шторка, и настенный кафель, и даже плитка на полу. Ослепительно белые комплекты махровых полотенец, симметрично развешенные на сушилке, дополняли картину. Ирина оглядела большое зеркало над раковиной — безукоризненно чистое, отлично протертое, ни пятнышка. Она сдвинула в сторону разложенные на полочке одноразовые упаковки геля для душа, шампуня, кондиционера и мыла и извлекла из косметички свои средства гигиены. Выложила зубные щетки и пасту, бритвенные принадлежности Вадима, свою расческу и щетку для волос. Потом вытащила из держателя, висящего на стене, фен и попробовала его. Фен оказался рабочий, и вполне годный, так что свой, прихваченный на всякий случай, она доставать не стала — и так уж все полочки заняты. Ничего, один-то раз высушить волосы сойдет… Она вымыла руки, умылась, привела в порядок прическу и вернулась в гостиную. Вадим тут же щелкнул пультом, выключая телевизор и с готовностью поднялся с дивана — судя по всему, он уже проголодался.
Внутреннее убранство придорожного ресторанчика, который правильнее было бы назвать харчевней, не отличалось особой красотой и богатством, но в просторном светлом зале было чисто, уютно и прохладно, а запахи витали очень аппетитные. Ирина, не долго думая, заказала шурпу, Вадим выбрал домламу. К домламе подали румяную, пышную лепешку, еще хранившую тепло печи, к шурпе — целое блюдо маленьких, на два укуса, слоеных пирожков с мясом и зеленью. Пирожки оказались очень вкусными и буквально таяли во рту, но все съесть Ирина, конечно же, не смогла, и Вадим охотно пришел ей на помощь.
К чаю подали тарелочку с белой халвой, порезанной аккуратными кусочками, и маленькую вазочку с мёдом. Чай, заваренный с лимоном и какими-то травами, пришелся Ирине по вкусу, а еще больше ей понравилось его сочетание с мёдом. Она взяла в руки вазочку, повернула ее, наблюдая, как медленно наплывает на стенки густая янтарная сласть, принюхалась к аромату и подняла голову, глядя на Вадима. Взгляды их встретились, и они заговорили одновременно, но тут же осеклись, уступая друг другу.
Выждав момент, Вадим улыбнулся:
— Ну, говори, говори, что ты хотела сказать?
— Я хотела сказать вот что, — Ирина поставила вазочку на середину стола. — Надо бы выяснить, откуда этот мёд, и взять домой, для себя. Знаешь, у этого мёда совершенно удивительный вкус, он явно без добавок, я давно такого не пробовала.
— Я как раз и хотел тебе предложить это, но ты опередила, — усмехнулся Вадим. — Ты как будто мои мысли читаешь… Ну что же, сейчас все выясним…
Официантка, к которой Вадим обратился с расспросами, очень подробно и охотно рассказала, что мёд к столу и для выпечки покупают на пасеке, а пасека находится недалеко, вверх по дороге… Специального указателя, правда, нет, но найти нетрудно. Оставив Вадима выяснять подробности месторасположения пасеки, Ирина заказала еще две порции полюбившихся ей пирожков и попросила упаковать их с собой.
Дорога неторопливо стелилась под колеса — Вадим ехал неспешно, стараясь не попадать в колдобины, которых здесь было предостаточно. С левой стороны дороги тянулся густой кустарник, ежевичник, шиповник и боярышник, время от времени перемежаемый узкими прогалами, откуда вдаль уходили гравийные дороги. С правой стороны возвышался склон, поросший травой и все тем же кустарником. Время от времени склон прорезали довольно глубокие промоины, и Ирина, представив себе мощь и силу потоков, оставивших подобные следы, невольно задумалась, как здесь должно быть холодно и неуютно в дождливую погоду. К счастью, прогноз на ближайшую неделю ожидался благоприятный, а они все же не пешком, а на машине. Она покосилась на Вадима — тот сидел за рулем спокойно, даже как-то расслабленно, но когда из-за поворота показался встречный автомобиль, уверенно принял вправо и разъехался, не моргнув глазом. Заметив ее взгляд, улыбнулся ободряюще.
— Здесь нельзя слишком быстро ехать, поворотов много, а дорога узкая, и асфальт неважный, — пояснил он, выравнивая машину. — Ну и вверх дорога идет, подъем хоть и небольшой, но мотор-то чувствует. Ничего, не переживай, на то они и горы.
— Да, — кивнула Ирина. — На то они и горы…
Найти пасеку по описанию официантки не составило труда. Слева на обочине стоял маленький столик, уставленный банками с мёдом, а в сплошной колючей стене кустарника, здесь особенно высокой и плотной, была небольшая калитка, выкрашенная в темно-зеленый цвет. На калитке имелась табличка с надписью, выполненной явно умелой рукой художника: «Горный мёд от Павла. Качество 100%». Ниже был нарисован колокольчик и стрелка, указывающая вправо, как раз на кнопку звонка.
Вадим уверенно нажал на кнопку, и где-то вдали приглушенно отозвался птичьей трелью звонок, гулко, отрывисто гавкнула собака.
Вскоре калитка распахнулась, вышел высокий, крупный, немолодой уже мужчина, надо полагать, тот самый Павел, что гарантировал стопроцентное качество мёда. С ним пришла его жена, Валентина — невысокая, разговорчивая и улыбчивая, а следом из калитки выбрался здоровенный алабай, белый с бежевыми подпалинами и одним темно-коричневым ухом. Он внимательно оглядел присутствующих, уделив особое внимание чужим, как-то по-особенному фыркнул и, отойдя чуть в сторону, улегся на траву, вытянул лапы и положил на них крупную, лобастую голову. Вид у него при этом сделался совершенно расслабленный, но бдительности он не терял, то и дело поглядывая на незнакомцев.
Баночек с образцами было много, и Павел, предлагая попробовать, охотно рассказывал, где именно был собран тот или иной мёд, какие медоносы при этом цвели, какая была погода… Вадим слушал с интересом, задавал вопросы, заинтересовался отдельными сортами мёда и даже кое-что продегустировал. Пока он занимался этим приятным делом, Ирина отошла в сторону и заговорила с Валентиной — спросила, как давно они держат пасеку, насколько сложно управляться с пчёлами и каково живется здесь, за городом… Особенно интересовало её, как решаются бытовые и хозяйственные вопросы, и насколько страшна гроза в горах.
Валентина отвечала охотно и обстоятельно. Пасеку держал еще дед Павла, а после того, как его не стало, пчёлами стал заниматься отец. Сам Павел, с детства проводивший на дедовой пасеке летние каникулы, научился от деда всем тонкостям работы с пчёлами и помогал по мере возможности. Теперь же он полностью взял пасеку на себя — и отец совсем постарел, и работы другой нет… Крупный проектный институт, где Валентина с Павлом, оба инженеры-проектировщики строительных конструкций, проработали почти всю жизнь, был реорганизован, всех сотрудников сократили, а крошечное проектное бюро, которое возникло после реорганизации, занимается не пойми чем, и сидят там не специалисты-проектировщики, а родственники «реорганизаторов». Валентине еще повезло, на момент закрытия института она уже была на пенсии, а вот Павел, которому до пенсии оставалось доработать два года, попал в неприятное положение. Работу он, с его-то опытом, конечно нашел, устроился инженером-сметчиком в частную строительную компанию, его приняли очень охотно, и даже предлагали продлить контракт, когда подошел пенсионный возраст, но он отказался и полностью занялся пасекой, а она, Валентина, ему помогает. Здесь, в горах, живется им неплохо — у них хорошо оборудованный летний домик, есть электричество, септик, воду для бытовых нужд качают насосом из речки, протекающей неподалеку, а питьевую воду берут из родника. Есть холодильник с большой морозилкой, стиральная машинка «Чайка», для разъездов — машина Жигули, старая, правда, но ходит исправно, Павел сам её ладит, если что. За продуктами они ездят раз в неделю, а ещё Валентина разводит перепелок — они неприхотливы и регулярно несут яйца, продукт диетический… Дожди — да, неприятно, особенно если гроза, но домик крепкий, крыша прочная, и громоотвод есть, тут главное — вовремя дома оказаться.
Вадим наконец определился с выбором мёда и оплатил покупку. Отобранные банки Павел аккуратно упаковал в коробку, заботливо переложил картонными перемычками, и помог загрузить в багажник. Тепло распрощавшись с хозяевами пасеки, Вадим с Ириной отправились дальше, обсуждая между собой преимущества и недостатки жизни на природе.
Дорога незаметно забирала влево, кустарники на левой стороне стали совсем уж непроходимыми, превратившись в сплошную чащу, а потом как-то резко пропали, открывая пологий склон, уходящий вниз. Там, внизу, виднелись домики, сверху казавшиеся крошечными, небольшие, аккуратные дворики, огороженные камышовыми изгородями, хозяйственные пристройки, крытые камышом, фруктовые деревья, разбросанные там и сям, словом, типичный кишлак. Дорога, ранее совершенно безлюдная, оживилась, то и дело попадались местные жители, по большей части дети и подростки. Все они были заняты делом — кто погонял овец или коз, кто вез на ручной тележке огромные тюки сена, кто тащил связки камыша… Встречную машину они окидывали равнодушным взглядом, не удостаивая особым вниманием, и продолжали идти своей дорогой — у них была своя жизнь, явно отличная от городской, и городским жителям непонятная.
Миновав жилые места, Вадим прибавил скорости, насколько позволяла дорога, и вскоре внизу мелькнул край водохранилища, а через четверть часа оно показалось во всей красе. Расположенное в естественной природной впадине, в обрамлении серо-коричневых берегов с редкими вкраплениями зелени, оно казалось диковинной драгоценной брошью изысканного вида, и глубокий ярко-бирюзовый цвет воды только подчеркивал и углублял это необычное впечатление. Вадим остановил машину, и некоторое время они любовались открывшимся зрелищем, а затем поехали дальше, рассчитывая спуститься к самой воде.
Через полчаса, миновав еще несколько небольших кишлаков, Вадим нашел неширокую дорогу, ведущую вниз, и очень осторожно, подтормаживая двигателем, спустился вниз. Грунтовка вплотную подходила к воде и упиралась в отлогую галечниковую отмель, идущую вдоль берега. Густые заросли все того же шиповника, боярышника и ежевики расходились по обе стороны от дороги, между ними и водой тянулась широкая каменистая полоса, явно показывающая границу, до которой доходила вода. Выше вдоль дороги росли деревья с шарообразными пышными кронами, дававшие плотную тень, в которой Вадим, аккуратно развернувшись, и поставил машину.
Выйдя из машины, Ирина с наслаждением распрямила спину и потянулась всем телом — она уже устала сидеть. Место было уединенное — дальше некуда, и полную тишину не нарушал, а скорее подчеркивал сухой стрекот кузнечиков да легкие, едва слышные всплески воды у берега.
— Ну что, нравится тебе здесь? — Вадим тоже выбрался из машины и прошелся вокруг нее, осматривая колеса.
— Нравится, — Ирина кивнула. — Хорошее местечко, тенёк, машина не нагреется. Это же тутовники?
— Да, тутовники, и вон там, — Вадим кивнул влево, — есть еще ивы. Но с них всегда сыплется всякая дрянь, а тутовник — чистое дерево.
— Ну и отлично. У тебя, по-моему, в багажнике был брезент?
Ирина расстелила в тени деревьев брезент, поверх него — плед, прихваченный из дома, достала из машины пляжную сумку с полотенцами, соломенную шляпу с широкими полями и две пары сланцев — для себя и для Вадима. Вадим тут же переобулся и ушел к воде, а она, забравшись в машину, сняла джинсы и футболку и осталась в купальнике.
Вода оказалась ожидаемо холодной. Вадим в сланцах зашел в воду, прогулялся туда-сюда по мелководью, оценил перспективы и сообщил, что купаться не будет, а лучше поваляется на пледе в тенечке. Ирина тоже не рискнула лезть в воду. Она прошлась по плотной каменистой тропинке вдоль берега в поисках места, где можно посидеть с удобствами, и скоро нашла то, что хотела — большой плоский камень, выпиравший из земли чуть ниже границы роста кустарников. Сам камень, огромный валун, сидел глубоко в земле, но самый край, размытый высокой водой, когда водохранилище было заполнено по максимуму, обнажился, и образовалось что-то вроде удобной полочки. Теперь, в конце лета, уровень воды значительно понизился — воду сбрасывали на орошение, и от камня до кромки берега было не менее полутора метров. Выступавшая поверхность валуна, нагретая солнцем, была чиста от грязи. Ирина в два взмаха стряхнула налет мелкого мусора и песка, подстелила полотенце и устроилась на камне, вытянув ноги.
Сине-голубая, с бирюзовым оттенком, гладь воды расстилалась перед ней ровная, как стекло, у кромки воды внизу изредка чуть поплескивало. Берег на противоположной стороне виднелся в легкой дымке, а выше берега просматривалась дорога — время от времени по ней проезжали машины, на таком расстоянии казавшиеся крошечными букашками. А еще выше были горы — невысокие, кое-где поросшие растительностью, с буро-коричневыми склонами в лиловых тенях. Они стояли незыблемо, безразличные ко всему. Где-то там, у нее за спиной, был плед, на котором наверняка уже задремал и уснул сладким сном Вадим, была их машина, темно-синий «Форд», купленный в прошлом году, перед самой болезнью Элины, а еще дальше были кишлаки с глинобитными, чисто побеленными домишками под шиферными крышами, с огородами, камышовыми плетнями и овечьими загонами, пасека, где заботливо ухаживал за пчёлами энергичный пенсионер Павел и его деятельная помощница супруга Валентина, и их верный алабай с густым белым мехом и одним коричневым ухом… А где-то там, далеко, еще дальше был огромный город, со всей своей сложной инфраструктурой, с несколькими миллионами людей, и все эти люди были как бы сами по себе, и в то же время составляли единое целое. Все это было, существовало, жило своей жизнью, но рядом с этими молчаливыми суровыми вершинами и склонами терялось и отходило на второй план. Постепенно у нее из головы ушли все мысли, сознание словно остановилось, и она ощутила себя частью природы, крохотной, незаметной частицей, песчинкой во времени и пространстве. Все то, что она видела, все то, что ее окружало — оно было, было всегда, было до нее и будет после нее, и она была в нем, в этом окружающем мире… Она сидела на плоском теплом камне, и в то же время ей казалось, что она плывет, чуть покачиваясь, в каком-то серебристо-голубом потоке, напитывается энергией от ласковых прикосновений теплых мягких струй, завивающихся вокруг нее, растворяется в них, сама становится их частью, частичкой этого потока, и медленно, величественно движется в нем и вместе с ним… Куда — она не знала, но сейчас это было неважно, гораздо важнее было то, что она в потоке, она с ним одно целое, и поток не выталкивает её, а принимает всю как есть, полностью…
Она не знала, сколько прошло времени — часов у нее не было, но солнце уже заметно опустилось к горизонту, когда она очнулась от своих грез. Настроение было превосходное — она ощущала себя отдохнувшей, посвежевшей и удивительно спокойной. Даже грядущий приезд родителей мужа, о котором она думала постоянно и со все более нарастающей тревогой, сейчас отошел куда-то на второй план, и воспринимался как неизбежная унылая данность — ну, приедут, ну, будет скандал, ну и что? Никуда от этого не денешься, одним скандалом больше, одним меньше, да и ладно…
Она поднялась, уперла руки в бока и выгнула спину, затекшую от долгого сиденья, чуть подвигалась, разминаясь. Надо идти к машине, возвращаться в отель. Все время что-то надо… Она остановилась, прикрыла глаза и на какую-то долю секунды заново ощутила то, что было с ней в серебристо-голубом потоке. Ощущение было мимолетное, но острое и пронзительное, невероятно яркое, как вспышка молнии. Она словно увидела себя со стороны, стоящую где-то там, в отдалении, и самым краем сознания поняла, что видит себя в будущем времени. Мгновение невероятного по силе чувства счастья — или вечности? — и все, она снова вернулась сюда, на каменистую прибрежную тропинку, и услышала тихий, как шепот, плеск прибрежной волны.
Покончив с перекусом — пирожки пришлись очень кстати — они выехали наверх, на асфальтированную дорогу, и обратный путь, как это часто бывает, занял гораздо меньше времени, так что в отель приехали засветло. В отеле по-прежнему было немноголюдно, и в ресторане, куда они спустились на ужин, было занято всего несколько столиков. Обслужили их быстро, ужин — бефстроганов с картофельным пюре, салаты, греческий с маслинами и грузинский с запеченными баклажанами и перцами, — был приготовлен отменно. На десерт Ирина выбрала слоеный пирог с яблоками и корицей, Вадим же предпочел медовик, и, аккуратно действуя вилочкой, предположил, что мёд здесь берут все с той же пасеки Павла. Ирина согласилась — очень может быть, что и так, и предложила поделиться: она отдает Вадиму часть своего пирога, а он ей — кусок медовика. Официант, заметив их манипуляции, тут же подскочил с чистыми тарелочками и десертными ножами и помог аккуратно разрезать хрустящий слоеный пирог, который, кстати, оказался очень вкусным и буквально таял во рту. Вадим сразу же заказал дополнительный десерт, меренговый рулет, и его принесли незамедлительно, а следом — еще один чайник чая, потому что первый уже кончился. Официант подтвердил, что да, мёд для выпечки заказывают у Павла, а ещё там же берут перепелиные яйца, и завтра на завтрак можно будет их заказать, и да, на территории отеля, с обратной стороны основного здания, есть бассейн, как раз сегодня с утра его начали наливать после очистки, и завтра можно будет купаться, и да, он обязательно передаст повару благодарность от гостей за вкусную еду… впрочем, вы и сами можете это сделать, вот наш шеф. Шеф-поваром оказалась невысокая, средних лет женщина в светло-зеленых брючках и туничке, в темно-зеленом полосатом фартуке и с пышной кружевной шапочкой на голове, напоминающей чепчик. Выслушав благодарственные слова Вадима, она улыбнулась, кивнула своим чепчиком-короной и неторопливо ушла в недра кухни.
Поднявшись в номер, Вадим сразу же ушел в ванную, а после водных процедур разлегся на диване перед телевизором. Ирина же вышла на лоджию, примыкавшую к спальне, и уселась в плетеное кресло — полюбоваться звездным небом. Звезды здесь, в горах, были видны великолепно, огромные, яркие, четкие, а убывающая луна сияла в сине-черном небе холодным зеленоватым светом, словом, картина была прямо-таки инфернальная. Сначала Ирина пыталась отыскать знакомые созвездия, но вставать с места, чтобы увидеть все стороны небосвода, ей не хотелось, и она просто сидела, отдаваясь ленивому течению своих мыслей. Мысли были все те же — в выходные приедут родители мужа, и опять пойдет всё та же рутина — готовка, стирка, уборка…
Этот месяц, пока шел ремонт, ей достался непросто, сказалось отсутствие бытовых удобств и неустроенность в квартире, но особого напряга не было, именно потому, что они с Вадимом были вдвоем, а с Вадимом можно поладить и как-то договориться, хотя эти его сюрпризы… Но теперь все возвращается на круги своя… Как отреагирует Альбина Викторовна на новшества? Ирина примерно знала реакцию, но — странное дело, она сейчас поняла, что ей совершенно безразлична реакция свекрови. Появилось то же самое чувство, что и днем, когда она медитировала, сидя на камне, и она тихо порадовалась этому.
Через полчаса луна ушла в дымку, звезды засияли ярче, а Ирина почувствовала, что подмерзает — авгусровские ночи в горах довольно прохладны. Она вернулась в спальню, заглянула в соседнюю комнату, где тарахтел телевизор. Вадим, удобно раскинувшись, спал на диване. Ирина принесла из спальни одеяло и укрыла мужа, потом выключила телевизор, погасила свет и ушла в спальню. Уснула она почти мгновенно.
Утром она проснулась в половине восьмого, свежая и бодрая. Вадим еще спал, и она, не желая будить его, вышла на лоджию и села в облюбованное кресло. Прохладный утренний воздух пах чем-то сладким — то ли цветущими травами, то ли скошенным сеном, и был так чист и прозрачен, что на склонах гор можно было различить каждый кустик.
Сидеть на лоджии, любуясь горной панорамой, было чудесно, но утро шло своим чередом — Вадим проснулся и первым делом включил телевизор, а вскоре и сам вышел на лоджию.
— А, вот ты где… А я тебя потерял… Доброе утро!
— Доброе утро! — Ирина поднялась ему навстречу. — Как спалось? Ты уснул вечером, и я не стала тебя будить.
— Спасибо, — кивнул он. — Спалось прекрасно, воздух здесь замечательный, да и денек вчера был утомительный, меня прямо-таки сморило. — Он подхватил ее под руку и настойчиво потянул за собой. — Идем, у меня для тебя есть сюрприз.
Сюрприз оказался вполне ожидаемым — ювелирный гарнитур, кольцо и серьги в виде ассиметричных бантиков, по три бриллиантика в каждом. Вадим настоял, чтобы она переодела серьги — в поездку она надела сережки попроще, без камней, — и сам надел кольцо ей на палец. Она повернулась к зеркалу шифоньера, а он встал у нее за спиной, придерживая за талию.
— Очень красивый комплект… Спасибо, Вадим…
Она хотела повернуться к нему, чтобы поцеловать, но он, наклонившись из-за спины, поцеловал ее сам. Потом, развернув к себе, целомудренно чмокнул в уголок губ и очень тихо, почти шепотом, сказал:
— А все остальное давай отнесем на вечер.
Завтрак Ирине понравился — овсяная каша, в меру сладкая, сырники со сметаной, перепелиные яйца, сваренные вкрутую, масло на маленькой тарелочке и нарезанная треугольниками еще теплая фокачча, посыпанная луком и розмарином. Кофе принесли к концу завтрака — свежий, горячий, с пышной молочной шапочкой.
— Отличный завтрак, — Вадим допил кофе и аккуратно поставил чашку на блюдечко. — Шеф-повар у них молодец… И народу немного, тишина, благодать… А я-то еще переживал, что от водохранилища далеко…
— Ну, вот теперь ты знаешь, как здесь хорошо, — улыбнулась Ирина. — Можем через неделю-другую повторить опыт… Ну что, в бассейн пойдем?
— Пойдём, — он поднялся и неспешно выбрался из-за стола. — Еще переодеться надо и понять, как в этот бассейн попасть. Тут какая-то сложная система…
Система оказалась не такая уж и сложная — бассейн находился с обратной стороны отеля, и выйти к нему можно было, спустившись по лестнице с противоположной стороны коридора и пройдя через просторный холл. В дальнем конце холла виднелась барная стойка, сейчас пустая, рядом стоял бильярдный стол, диван и несколько кресел. Стеклянные двери, выходившие к бассейну, по летнему времени стояли нараспашку, и утренний ветерок чуть рябил поверхность воды. Разноцветные пляжные зонтики прикрывали плетеные лежаки от солнца.
К обеду, накупавшись и навалявшись на лежаках до одурения, они поднялись в номер — переодеться. Ирина опасалась, что сгорит на солнце, но нет, все обошлось, и она, приняв душ, надела легкое светлое платье. Вадим, уже переодевшийся и готовый к выходу, оглядел ее с видимым удовольствием.
— Джинсы тебе, конечно, идут, но в платье лучше, — заметил он.
— Зато в джинсах удобнее, — ответила Ирина, поворачиваясь перед зеркалом. — Домой поеду опять в них. И ты не сказал, мы после обеда поедем еще куда-то?
— Не хотелось бы, — Вадим покачал головой. — Я после обеда рассчитывал лечь и поспать… Ну, как в пионерском лагере, знаешь…
— Так полдня у бассейна бока отлеживали. Не устал?
— Устал. Потому и хочу отдохнуть. В кои веки есть возможность выспаться. Так что я — пас, не хочу никуда ехать. Да и покатались мы вчера.
— В запас спать — это круто, — усмехнулась Ирина. — Но раз такое дело — ладно, отдыхай.
— Ну, спасибо, дорогая, — со смешком сказал он, открывая перед ней дверь. — Идем, на обед сегодня должны быть пожарские котлеты, я интересовался.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге