Двойная память (Том I)

Глава 1 Первое воспоминание

Я очнулся в темноте и с хрипом втянул воздух через рот. Так как мои глаза ничего не разглядели, я даже подумал, что мне просто приснился дурной сон, но когда я попытался перевернуться на другой бок, то испугался, почувствовав путы на руках и ногах вкупе с ноющей болью в мышцах.

— Матерь Бездна... — прошептал я потрескавшимися губами, ощущая сухой вкус жажды во рту. Я никогда не был религиозным человеком, но сейчас, глядя в непроглядную мглу, я мог обратиться только к ней; к той, кто оберегает живых в этом мире и съедает души грешников после смерти.

Раздался громкий щелчок, и на потолке ослепительно замерцали лампы. Я вскрикнул, когда свет до рези ослепил глаза, а затем попытался отвернуть голову. Но она, увы, тоже мне не поддалась, как руки или ноги. Чуть погодя, когда я проморгался, то обнаружил, что меня привязали к креслу. Кожаные ремни были повсюду, крепко держа меня за лодыжки, запястья и шею, а голову, судя по ощущениям, обвили чем-то липким.

Я поднял взгляд и увидел широкое зеркало напротив себя. Оно явило мне пустую бело-серую комнату с креслом, как в кабинете зубоврачевателя, окруженную погасшими мониторами, и никчемного испуганного человека, сидящего в нем явно не по своей воле. Я оскалился и попытался отцепить руки от подлокотников, глядя на отражение. Тщетно. Но как только я задергался, за моей спиной блекло вспыхнул зеленый свет и что-то запищало в такт моему сердцу.

— Вот уроды! — новые слова сорвались с губ более уверенно. Я попытался тряхнуть головой, чтобы оценить весь масштаб трагедии. Кто бы не притащил меня сюда, он не только приковал меня к креслу, но и обрил мне виски с затылком, чтобы прикрепить липкую корону из невероятного количества проводов, тянущихся куда-то к потолку. — Чего вы от меня хотите?!

С потолка послышался громкий электрический треск. Я поднял взгляд и сквозь резь от ярких ламп разглядел маленькие колонки по углам комнаты. Мои похитители, кем бы они ни были, собирались говорить со мной по громкоговорителю.

— Ваше полное имя, — потребовал грубый мужской голос.

— Себерих Вольдар! — сразу сказал я. Громко, не щадя связок и пересохшего горла, чтобы человек, ведущий допрос, меня расслышал.

Тишина. Затем снова раздался треск.

— Сколько полных лет?

— Двадцать шесть!

Какой смысл врать? Если я желаю как можно скорее выбраться отсюда, то нужно идти по пути наименьшего сопротивления. Скорее всего меня просто с кем-то спутали. Это либо чья-то злая шутка, либо грубая ошибка, поскольку похищать такого человека как я — непростительная трата ресурсов и времени. С меня и моей семьи брать нечего. Разве что золотые медали прадеда за участие в войне, которая закончилась больше шестидесяти лет назад.

— Жена, дети? — спокойно спросил голос.

Я задумался. Детей у меня не было, а вот невеста была. Красавица, которую во всем мире не сыскать. Феллис. Она, должно быть, уже с ног сбилась, пытаясь меня найти.

— Не женат. Детей нет.

— Ближайший родственник?

Я нервно закусил губу. По виску из-под короны заскользила капля пота.

— Мой дед. Ротт Вольдар.

Колонки снова затрещали и затихли. Прошло, наверное, минут десять тяжкого и мучительного ожидания, прежде чем голос заговорил со мной снова.

— Хорошо, Себерих. Теперь назови имя, которое ты вспомнил.

Я нахмурился и уставился на зеркало. Я был готов поспорить, что похитители наблюдают за мной оттуда.

— Чего?

— Назови имя, — голос стал настойчивее.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Имя!

— Да уберегут меня боги! — второй раз за день, того не желая, я вспомнил про богов; не выдержал и принялся дергать руками. — Вы о чем вообще? Я ничего не помню и не вспоминал. Единственное, что я помню, как зашел пропустить стаканчик в бар после работы. Потом — ничего!

Колонки недовольно затрещали.

— Они что, не того взяли? — спросил второй голос, более терпкий, где-то в глубине шуршания, после чего послышался едва уловимый скрип пружин, будто кто-то поднялся со старого дивана.

Через несколько минут открылась единственная дверь, мерзко заскрипев на несмазанных петлях, и в комнате появился невысокий полноватый человек. Я громко выругался, глядя на него. Он не был похитителем в маске, офицером или столичным мельгаром, как я ожидал. Вместо формы он носил белый больничный халат с капюшоном и жуткую лекарскую маску с вытянутым подбородком.

Шурша полами халата, мужичок подошел ко мне, встал рядом и принялся изучать приборную доску за моей спиной — блики экранов тревожно отражались от черных круглых линз на маске разноцветными пятнами.

— Показатели такие же, как у остальных пациентов, — глухо сообщил голос. — Ошибки быть не может.

— Но я ничего не помню! — запротестовал я. Приборы позади меня предательски запищали — я с детства не переносил врачей, непропорциональные маски, белые высокие воротники и халаты, застегивающиеся на спине.

— Аномальный, — вскоре выдал лекарь, игнорируя меня. — Придется изучать.

— Да это какая-то ошибка!

Маска с черными линзами обернулась ко мне:

— Успокойтесь, Себерих, иначе нам придется вам с этим помочь.

— Вы не имеете права удерживать меня здесь!

Лекарь посмотрел на зеркало и тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес:

— Поставьте ему укол тертернава, сорок миллиграмм, и везите дальше, к Берку. Он уже ждет. У нас тут уже очередь из двадцати человек, нужно всех обследовать до конца дня.

— Я понял, — ответил голос из колонок.

Лекарь в маске вышел из допросной комнаты, и через пару минут пришел кто-то другой — еще один мужчина в больничном халате, но раза в три крупнее своего товарища, с широкими, как стволы дуба, руками и телом стероидного культуриста.

— Послушайте, это все чья-то ошибка. Меня тут быть не должно. Я…

Я не успел договорить, поскольку громила всадил мне короткую иглу в шею, и мой язык мгновенно превратился в мягкую глину и растекся по рту. Пока я стоически преодолевал нахлынувшую слабость, великан уже снял с меня корону из проводов, брезгливо вытер мою голову полотенцем, усадил в кресло каталку и покатил куда-то прочь, предварительно прикрепив к нему ремнями.

Где бы я ни был сейчас, но пол здесь был уложен старой потрескавшейся плиткой. Кресло-каталка дребезжала по ней, как по стиральной доске, и мне ничего не оставалось, кроме как безвольно трястись в кресле и со съехавшей на бок головой наблюдать, как мимо проносятся полупустые темные коридоры, запертые двери с облупившейся краской и проходят врачи в одинаково жутких масках.

В конце концов громила прикатил меня на второй этаж и завез в ничем не примечательную маленькую комнату без окон, где за столом, сгорбившись, восседал средних лет мужчина и что-то быстро строчил по бумаге. Он отвлекся от работы чтобы мельком взглянуть на меня, и когда он поднял лицо, я понял, что передо мной обладатель самого огромного носа в истории человечества, похожего на клюв хищной птицы. Залысины мужчины тянулись до самой макушки, а лицо казалось чрезвычайно вытянутым и приплюснутым с двух сторон, как будто в детстве его зажали между двумя каменными плитами и держали там до совершеннолетия.

— Хелли, — обратился незнакомец к громиле за моей спиной. Его голос звучал мягко, но совсем недружелюбно. — Сколько там еще?

— Еще человек двадцать, господин Берк, — флегматично отметил великан Хелли, подкатив меня к столу.

Берк поднес тонкую руку к лицу и крепко зажмурил глаза. Его пальцы, коснувшиеся переносицы, показались мне такими же неправильными и непропорциональными как и лицо. Внутри что-то всколыхнулось от неожиданного укола страха.

— Ладно, хорошо. Иди за следующим.

Собираясь уйти, Хелли передал Берку черную папку, но тот, лишь открыв ее, вдруг взмахнул рукой.

— А, нет, Хелли, со следующим пациентом придется повременить. Тут тяжелый случай.. — пристальные серые глаза Берка забегали по тексту, отсвет от настольной лампы заиграл тенями на его ястребином лице. — Следующих двух вези к Салани. Я тут задержусь.

Хелли молча кивнул и тяжелой великанской поступью вышел из комнаты, оставив меня наедине с незнакомцем.

— Что ж, господин Себерих Вольдар, — незамедлительно заговорил Берк, продолжая изучать папку. — У нас есть несколько минут, прежде чем у вас развяжется язык, поэтому, с вашего позволения, я заполню тишину и немного расскажу вам о том, что происходит. Сперва я хотел бы представиться: мое имя — Иммерих Берк, заведующий этого расчудесного заведения, в котором вам не повезло оказаться, и ваш наблюдающий лекарь.

Я попытался выпрямить шею и поздороваться, но проклятый тертернав, который мне вкололи, заменил мои слова сдавленным мычанием.

Берк вопросительно взглянул на меня поверх папки, затем продолжил ее читать.

— Превосходно. Вы меня слышите, Себерих, и даже пытаетесь говорить. Но вам не просто так дали успокоительное. Сперва вам нужно выслушать меня и кое-что узнать. Прежде всего поймите, что вы тут не пленник, а наш гость, которого мы сразу же отпустим домой, как окажем вам всю необходимую помощь. Это ясно?

Я с трудом, но все же сумел отрицательно мотнуть головой. Берк удивленно поднял бровь, глядя в папку.

— Вы ничего не помните? — спросил он будто сам себя. — Совсем? Ладно. Тогда я начну с самого начала.

Мужчина поднялся с места, не выпуская папку из рук, и я с ужасом отметил его громадный рост и болезную худобу. Он больше походил на человека, которого должны держать в этом «расчудесном заведении» и ставить на нем опыты, а не на того, кто должен здесь работать.

— Несколько дней назад, то есть двадцать шестого числа месяца Заката, этот мир был охвачен явлением, которое уже успели прозвать «Вспышкой». В этот день человечество чуть не сошло с ума. Обычно мне не приходится объяснять, что именно случилось, потому что обладатели двойной памяти сами все прекрасно понимают, но в этой папке сказано о вашей «аномалии», так что я поясняю: в тот день почти каждый человек вспомнил свое прошлое воплощение, кем он был и что с ним стало.

Если бы я мог, я бы возразил и вновь начал кричать, что ничего не помню, но успокоительное все еще крепко держало меня в своих объятьях, скользя по моей крови.

— Для большинства людей эти воспоминания оказались безобидными, — продолжил говорить Иммерих Берк, медленно расхаживая по кабинету. Его больничный халат, как и у остальных, завязывался на спине и шелестел при ходьбе. — Но были и те, кому повезло меньше. К примеру, представьте себе десятилетнюю девочку, которая неожиданно вспомнила, что была сорокалетним убийцей на войне. Или, например, молодого юношу, которой вдруг осознал, что всего несколько десятилетий назад был многодетной матерью, сожженной заживо в собственном доме вместе с детьми. Такие воспоминания не приносят никакой пользы и лишь деструктивно влияют на наше поведение, восприятие и разум. И вы, Себерих, не исключение. Поэтому вы здесь.

Тертернав терял надо мной власть. Я наконец смог поднять голову и сглотнуть горькую слюну, которая все это время стекала вниз по подбородку.

— Из-за вашей «аномалии», — в голосе Берка прозвучала неприятная нотка раздражения, — вы наверняка думаете, что я — идиот, и кормлю вас фантастическими небылицами. Но, на наше счастье, вы ходите по хорошим и дорогим барам, господин Себерих, где установлены записывающие кубы.

С этими словами Берк вернулся за стол, отложил папку и достал из верхнего ящика небольшое прямоугольное устройство — цимтус — с вырезанным для куба отверстием. Куб уже стоял внутри, но был не активен, и потому не светился.

— Этот цимтус с записью нам передали доблестные мельгары, когда доставили вас сюда, Себерих. Вы помните хотя бы это? Помните, как вас задержали?

Берк испытующе впился в меня бесцветными глазами, и я не смог отвести взгляда от его странного изборожденного морщинами лица.

— Не помните? — несколько металлических зубов Берка поблескивали на свету, когда он говорил. — Вы — безусловно интересный случай, Себерих. Если верить записям в папке, после Вспышки вы удерживали оборону в баре три дня, и чтобы вас нейтрализовать, за вами пришел десяток мельгаров. Впрочем… Давайте вместе посмотрим запись. Она датирована двадцать шестым числом — тем самым днем, и покажет нам, с чего все началось.

Я молча уставился на куб в цимтусе. Что-то ожило во мне от рассказа лекаря. На долю секунды перед глазами всплыло видение: наэлектризованные дубины мельгаров, овитые синими молниями, чадящие неприятным тошнотворным дымом. Я подавил рвотный позыв, вспомнив запах.

Берк нажал на кнопку и перед нами, над цимтусом, возникло небольшое изображение. Записывающее устройство было прикреплено где-то возле потолка так, что в небольшом полукруглом оконце я признал себя, сидящего за барной стойкой — с этого ракурса я видел только свой белобрысый затылок, несколько столов рядом и толпу людей вокруг, как обычно отдыхающих в заведении после трудового дня.

И тут — все в баре вспыхнуло ослепительно белым светом, озарив все вокруг. Ненадолго, лишь на миг пустив помехи по изображению, но после секундной заминки все изменилось: какая-то женщина, сидящая за столом за мной, начала беззвучно вопить, обхватив голову руками; кто-то мигом вскочил с места и побежал прочь, расталкивая всех на своем пути, а я — глазам своим не поверил — схватил со стола бутыль и с силой ударил ею по голове соседа, сидящего рядом за стойкой.

— Но я этого не делал… — вяло пробормотал я, приходя в себя после тертернава.

Но мое изображение не желало останавливаться. Напротив, столкнув противника на пол, мужчина на записи забрался на стойку и начал размахивать зажатой в руке «розой» от разбитой зеленой бутыли. Губы мои беззвучно зашевелились, а лицо скривилось в жуткой гримасе, которую я никогда не видел в зеркале.

У меня кровь в жилах похолодела. Разве такое возможно?

— О! — Берк самодовольно взмахнул рукой, указав пальцем в потолок. — Знаете, Себерих, нам повезло, потому что этот куб пишет не только изображение, но и звук.

И он нажал на кнопку на устройстве. Через секунду вокруг цимтуса завибрировал звук, и в шумной какофонии из криков, стенаний и плача я услышал собственный голос, пронзительный и резкий, но не понял и слова из того, что говорил.

— Это же старый имперский язык, — удивился я, подавшись ближе к изображению. — Причем столичный диалект, который…

— Который был запрещен после войны, — закончил за мной Берк.

Я взглянул на него сквозь изображение цимтуса и ужаснулся, когда странная ухмылка прорезала его лицо. Он опустил острый подбородок и его глаза исчезли в тени, отчего физиономия лекаря напомнила мне карикатурную театральную маску.

Тонкие пальцы коснулись цимтуса и изображение растворилось в воздухе.

— Послушайте, господин Берк, — я в третий раз за день вспомнил про богов, мысленно поблагодарив их за вернувшуюся способность говорить. — Это все какая-то ужасная и несправедливая ошибка. Да, я вижу запись цимтуса, но я не помню ничего из того, что есть на записи. У меня даже нет «второй памяти» и воспоминаний, что должны были вернуться ко мне после Вспышки. Я ни в чем не виноват.

— Себерих, — вкрадчиво произнес Берк, продолжая криво ухмыляться, — в тот вечер, когда нас всех захватили воспоминания, вы разгромили заведение, ранили десятерых человек, а четверых еще несколько дней удерживали в заложниках. Вы этого не помните, а вот люди и кубы наблюдения — очень даже. Если мы вас отпустим, то вы просто смените больничную койку на тюремную камеру. Это ясно? И мельгары будут относиться к вам не как к очередной жертве Вспышки, а как к фанатику, последователю человека, чьего имени мы не называем. И судить вас будут по всей строгости закона, как любого другого военного преступника.

Я захлопнул рот.

— Согласен, ситуация непростая, но мы вам поможем, — продолжил говорить лекарь, сцепив руки замком на столе. — Знаете, кто-то считает Вспышку происками Отца Хаоса и Порядка и ищет в ней божественного проявления и благословения, но я уверен, что это все грубая ошибка в работе мозга, которую можно и нужно устранить. И, как ни странно, многие священнослужители со мной согласны. Какими бы правдоподобными не казались воспоминания некоторых людей, никто не хочет, основываясь на них, переписывать устои тысячелетней религии и официально вводить понятие о «переселении душ». Последствия этой ошибки были бы неописуемы! Поэтому, Себерих, по всему миру и начали работать сотни и тысячи заведений, как это, спонсируемые служителями, — Берк обвел комнату руками, — и если повезет, то через пару лет о Вспышке даже никто не будут вспоминать. Мы поможем всем страждущим вернуться к нормальной жизни.

Я попытался сглотнуть, но в горле опять пересохло. Переселение душ, религия, двойная память, старый имперский диалект, разгромленный бар, обвинения и реальная возможность стать военным преступником… Голова от этого всего шла кругом. В словах Берка определенно присутствовала какая-то толика логики и смысла, но сейчас, едва очнувшись ото сна и впитывая все новую и новую информацию, я не мог этого переварить.

— Постойте... — я поймал на себе взгляд лекаря. — Но вы тоже что-то вспомнили, не так ли?

Мгновение Берк молчал, будто размышляя, говорить или нет, но затем кивнул:

— Да-да, безусловно, как и многие другие люди. И если мне вдруг понадобиться выполоть поле, подковать лошадь или сыграть пару баллад на старом струнном шаккете, я наверняка сделаю это благодаря воспоминаниям якобы прошлого воплощения. Но на этом, пожалуй, их польза заканчивается. Для нынешнего меня они ничего не значат. А некоторым нашим пациентам они только мешают жить и замещают реальные воспоминания. С этим необходимо бороться.

Не успел я согласиться, как за моей спиной распахнулась дверь, и легкий ветерок коснулся выбритой кожи на голове.

— Хелли, ты опять? — лекарь сердито нахмурился, глядя поверх меня на незваного гостя. — Я же сказал, что мне нужно больше времени.

— У нас слишком много пациентов, господин Берк, — глухо пробасил гигант из-под лекарской маски. — Мельгары привезли еще четверых буйных.

Берк смачно выругался и поднялся на ноги, после чего внимательно меня осмотрел с легким прищуром.

— Я направлю вас в одиночную палату, Себерих. На время, под наблюдение. Как только мы поймем, что вы не выкинете ничего из ряда вон, как в том баре, мы сразу же переведем вас в главный корпус.

Кресло шевельнулось — это Хелли взялся за него и принялся выкатывать меня из кабинета.

— А можно мне хотя бы связаться с родными? — впопыхах бросил я, выгибая шею, чтобы не упустить своего лекаря из виду.

Берк поджал губы.

— Мы уже сообщили вашим родственникам, где вы находитесь. Не беспокойтесь. Увидимся завтра с утра, Себерих Вольдар.

*** Новое утро не принесло мне новых ответов. Напротив, я все глубже зарывался в новую реальность, о которой поведал мне Иммерих Берк, и которую мне еще стоило принять.

Хелли поселил меня в небольшую комнатушку, ничем не отличающуюся от унылых коридоров с облупившейся краской на стенах и потрескавшимся кафелем на полу. Единственным отличием от помещений, где мне уже удалось побывать, тут было окно, единственным украшением которых служили ржавые решетки. Я пододвинул свою койку таким образом, чтобы можно было лежать и смотреть на серое, морозное небо. Этим я и занимался следующие несколько дней, размышляя о будущем и прошлом, и между делом дожидаясь редких визитов Берка с его странными расспросами.

Итак, что мы имеем?

Я напряженно стискивал голову руками всякий раз, когда пытался восстановить день Вспышки в своей памяти и заполнить пробелы между этим днем и днем пробуждения. Ничего не выходило. Я не мог найти ни фрагментов утраченной памяти, ни смутных намеков на нее. Берк в очередной свой визит посоветовал мне заниматься медитациями, но я лишь оскалился на него, заявив, что мельгары при задержании так крепко отлупили меня своими электрическими дубинками, что выбили из меня весь дух прошлого воплощения. Ожоги от них на теле напоминали о себе до сих пор.

— Все не так просто, Себерих, — покачал головой лекарь, неотрывно записывая что-то в черную папку. — Если бы вторую память можно было вылечить ударами дубинок, то все наши палаты были бы уже свободны, люди — счастливы, а у меня не было бы работы. Ваша память вернется к вам, не сомневайтесь. Это лишь вопрос времени. И мне бы хотелось, чтобы это произошло вдали от тех, кому вы можете причинить вред.

Я сел на койке, и та противно заскрипела пружинами. Каждую ночь, лежа на ней, я боялся, что одна из этих пружин рано или поздно лопнет, разорвет старый матрас и вонзится мне под ребро.

— То есть, пока я ничего не вспомню, вы меня из этой комнаты не выпустите?

Берк вновь покачал головой.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Мне нужно будет посоветоваться на этот счет с другими специалистами и принять решение.

— А что насчет записи цимтуса? Вы уже разобрали, что я говорил там, в баре?

«На староимперском», — мрачно подметил я в голове, еще раз подумав о том, сколько бед мне сулит маленький записывающий куб.

— Это не так просто, Себерих, — Берк задумчиво облизнул тонкие губы. — Найти носителя запрещенного старого диалекта задача не из легких.

— Да бросьте! — я взволнованно подался вперед. — Я учился на языковеда, и я знаю историю. Война закончилась более полувека назад. И в те времена на запрещенном языке говорила большая часть империи Астеросса.

Берк прекратил писать и недовольно глянул на меня:

— Да, Себерих, вы совершенно правы! — он захлопнул папку и положил на нее свою жуткую длиннопалую руку. — Война закончилась более полувека назад, а это значит, что оставшиеся в живых носители диалекта уже давно не молоды, и помнят времена империи глазами маленьких детей.

Я открыл рот, но лекарь заткнул меня резким движением руки, указав пальцем в потолок.

— И если вы знаете историю, — продолжил он, — то вы также должны помнить роль, которую тогда послушно исполняли дети.

Я сглотнул, понимая, к чему ведет лекарь, и успел трижды пожалеть, что поднял эту тему.

— Имперские захватчики, офицеры и даже простые солдаты повсюду таскали за собой свои семьи, жен и детей, — тихо произнес я.

— Верно, Себерих. Армия имперцев была подобна саранче, уничтожающей все на своем пути. И все они были фанатиками, боготворившие своего императора, — сказал Берк. — Знаете, что обычно происходило после сражений?

— Знаю, — я кивнул. — На поле боя выходили имперские женщины и дети.

— И хладнокровно добивали всех раненых солдат. Детей, как известно, в те времена учили убивать чуть ли не с рождения. Поэтому, если ты найдешь живого носителя языка — дряхлого южного старика, он вряд ли признается тебе в том, что знает этот диалект, поскольку признание этого сразу сделает его соучастником злодеяний прошлого столетия.

— Но не все же южане были убийцами… — напомнил я.

— Хватит! — Берк взмахнул рукой и устало потер переносицу на «клюве». — Пожалуй, на сегодня все, Себерих. Я вернусь к вам завтра.

С этими словами он поднялся со стула и двинулся к двери. Ключ от нее блеснул в его руке. Но на пороге он вдруг остановился и оглянулся на меня:

— Не думайте, что вы единственный такой случай. В те годы в страшных сражениях погибло множество людей — солдаты и воины с одной и другой стороны. И нам сейчас приходится с этим всем иметь дело.

— Так, погодите! — Я взволнованно вскочил с койки. — Вы хотите сказать, что среди пациентов есть носители старого диалекта? Может стоит показать запись цимтуса кому-нибудь из них?!

— Совершенно исключено, — возразил Берг, блеснув стальными зубами, и захлопнул за собой дверь.

И я вновь остался один на один с тишиной и завыванием ветра за окном. Немного погодя, я вернулся на койку и принялся изучать темные облака, клубящиеся за окном как черный дым, летящий от пожара. Вэст-Моррон — хороший город, но холода здесь наступают также стремительно, как камень падает с карниза дома на голову прохожего. Все кричало о том, что зима уже точит свои зубы. Вскоре ночи захлебнутся заморозками, а улицы припорошит первым снегом. Размышляя об этом, я вдруг подумал про свою Феллис. В это время года мы обычно отмечали ее день рождения. Интересно, где она сейчас? Как она? Она ведь тоже наверняка что-то вспомнила в день Вспышки, и вполне вероятно, сейчас сидит в такой же палате, как и я. В такой же серой больничной одежде, похожей на тюремный комбинезон, и также всматривается в дали за решетчатым окном.

Мне не понравились эти мысли, и тогда я стал гадать, как Вспышка могла отразиться на моей немолодой родне. О чем мог вспомнить мой дед, родившийся во времена империи? О том, что было до войны? Если бы в моей палате были книги по мировой истории, то я бы не побрезговал их перечитать, чтобы это выяснить.

Но затем я заснул. И открыл глаза лишь когда небеса за окном окрасились холодной красной зарей. Столь неожиданная перемена красок вызвала во мне непомерно детский восторг, и я сел на койке, рассматривая далекие крыши и шпили городских особняков, полыхающие в утреннем зареве. Однако, первое потрясение почти сразу сменилось вторым, когда вдали между шпилями зданий медленно проплыло нечто вытянутое, выкрашенное в зелено-желтые цвета.

Дирижабль с земель Старого Оллевуса-Келлесина. Я улыбался, глядя на него, ведь его появление означало одно — кризис Вспышки был преодолен человечеством всего за неделю.

В первые встречи с Берком я очень настойчиво расспрашивал его про день трагедии, и он, не тая, поведал мне, что в вечер после Вспышки на землю рухнули почти все дирижабли, находившиеся на тот момент в воздухе. По меркам воздухоплавателей — это была первая крупнейшая трагедия после появления летающих машин, в один миг унесшая сотни жизней, но мир, к сожалению, был слишком занят, чтобы оплакивать погибших.

Вскоре после завтрака — унылой безвкусной кашицы из зерен манши — в мою палату пришел гигант Хелли и сказал мне собираться. «Ты переезжаешь», — глухо пророкотал он из-под лекарской маски и выпроводил меня в коридор в обнимку с вещами, с которыми меня доставили мельгары.

Утро оказалось морозным. Стоило выйти на улицу, как мое дыхание сразу же стало превращаться в пар, а холод начал неприятно кусать за пятки. Но в остальном новый день обещал быть погожим. В небе не было ни облачка, и длинные тени утреннего светила ложились вокруг нас на пожухлую траву, будто желая указать дорогу. Туман висел плотной пеленой вокруг деревьев, а под ногами шуршала листва.

— Тебе повезло, — заговорил Хелли, когда мы вышли на дорожку, выложенную камнем. Вела она к трехэтажному зданию, уже виднеющемуся за облетевшими деревьями. — Палата будет одиночной, но в общем корпусе.

— И в чем же здесь везение?

Я с опаской оглядел гиганта. Мне никогда не приходилось жаловаться на свой рост, но рядом с Хелли я начал стыдливо ощущать себя карликом, который макушкой едва ли доставал лекарю до плеча. При желании, наверное, эта детина смогла бы сломать меня пополам об свое колено.

— Тебе не придется делить палату с психами, — пренебрежительно бросил гигант. — На этом настоял господин Берк.

— А-а-а… а я смогу выходить в коридор? Общаться с остальными?

— А тебе оно надо? — в голосе Хелли проскользнула неподдельная нотка любопытства, и меня это смутило.

— Ну-у, хотелось бы.

— К вечеру ты изменишь свое решение.

И он был прав. Почти. Но до вечера времени еще оставалось много, так что я просто шел за Хелли и радовался незначительной перемене в своей жизни вроде переезда из полуразвалившегося «сарая» с решетками на окнах в место поприличнее.

Как и ожидалось, общий корпус оказался лицеприятнее моего предыдущего места заточения. В свете рассветного солнца здание из белого камня отливало оранжевым цветом, и глубокие тени лежали на его увитых узорами арках и полуколоннах. Стоя перед лестницей к главному входу, я поднял голову, пытаясь разглядеть статуи, сидящие на карнизах, но быстро отвлекся, когда из окна третьего этажа выглянул Иммерих Берк и впился в меня хищным ястребиным взглядом.

Вздрогнув, я поспешил за Хелли и оказался в приемном покое — невероятных размеров комнате с высоким потолком, украшенным лепниной, и двумя широкими лестничными пролетами, ведущих на второй этаж. Все вокруг явственно намекало, что столетие назад это здание могло быть домом какого-нибудь богача, живущего в роскоши и окруженного армией слуг.

Внутри, как и полагалось любому лечебному заведению, царила суета. Туда-сюда сновали лекари в масках, ходили пациенты в серых комбинезонах, а к стойке подле лестницы стояла очередь из посетителей, громко переговаривающихся друг с другом, наверняка все они хотели встретиться с родными, проходящими здесь лечение.

Я мельком оглядел разномастную толпу, и когда не признал в ней знакомых лиц, стал подниматься за Хелли на второй этаж. Здоровяк то и дело молчаливо поглядывал на меня черными линзами маски, проверяя, не отстал ли я, и тем самым нагонял на меня жути. Но вскоре мы с ним расстались, когда он довел меня до новой палаты и оставил одного, не сказав на прощание ни единого слова.

Моя новая «одиночка» выходила на солнечную сторону и выглядела не хуже простецкого гостиничного номера: деревянная застеленная кровать у стены, небольшая тумба рядом, а напротив — стол и пара стульев. Правда, и здесь на окнах стояли решетки, но они по крайней мере не были проедены столетней ржавчиной и потому не притягивали взгляда.

Полежав несколько минут на новой удобной кровати, я решился выйти в коридор и осмотреться. Хелли не запер дверь, так что отсиживаться смысла не было. Я быстро нашел уборные и душевые, осматривая коридор за коридором, и своих соседей по больничному крылу, слоняющихся без дела. Только вот заговаривать с ними я не торопился, потому что каждый встреченный мною человек явно был не в себе. Один парень сидел на подоконнике и, обхватив себя руками, тоскливо пялился в стену, другого я нашел возле декоративного пруда с рыбками — тот сидел на его краю и гневным тоном приговаривал какую-то тарабарщину, глядя в воду, а третий же прятался в углу под листьями разросшегося папоротника.

На обзорную экскурсию по своему новому дому мне понадобилось примерно полчаса, после чего я вернулся в коридор к своей палате, и уселся там на скамью, с тревогой размышляя, стану ли я таким же чокнутым, как люди вокруг, когда старая память ко мне вернется. Берк говорил, что это неизбежно. Так что, мне оставалось лишь с ужасом ждать озарения и надеяться на лучшее.

Что-то яркое промелькнуло рядом, раздражая боковое зрение. Я поднял голову и не сразу сообразил, что все это время передо мной на скамье напротив сидела девица лет двенадцати. Яркие рыжие волосы выдавали в ней уроженку раггорских земель, но в то же время заостренные черты лица и зеленые глаза намекали на келлесинское происхождение. Интересное сочетание.

— Че надо? Что ты уставился на меня? — быстро выпалила она, стоило нашим взглядам пересечься.

— Я не... нет, ничего, — я выпрямил спину и привалился к холодной стене. — Просто подумал, что ты выглядишь слишком серьезной для своего возраста.

— Мне сорок пять лет, чудила! — рявкнула девчонка, недовольно сложив руки на груди. — Я родилась и выросла в Астероссе в те времена, когда твоих родителей еще на свете не было.

Я вопросительно заломил бровь:

— То есть, считаешь себя имперской южанкой?

— Тебя это смущает? — с вызовом бросила она.

— Нет, но ты выглядишь как обычная девочка с Келлесина.

— И что? Девочкой я была от силы лет двенадцать, а на юге я жила больше сорока лет и большую часть этого времени сражалась на стороне Сопротивления. Этого не изменить.

Я поджал губы и кивнул, отведя от девицы взгляд. Берк все же в чем-то был прав: некоторым людям просто необходимо избавиться от воспоминаний, чтобы жить нормальной жизнью. Моя новая знакомая — яркий тому пример.

— А почему бы тебе просто... — я вновь открыл рот, ощущая, что вот-вот об этом пожалею, — не перенять все лучшее из прошлой жизни, а все остальное спрятать глубоко в памяти и жить по-новому?

— Спрятать «что»? — еще пуще осклабилась девица. — Я помню день своей смерти. Помню, как имперцы напали на Кадесс и сожгли его. Мои старшие сыновья умерли на моих руках. Младший сбежал. Я сделала все, чтобы выиграть для него время.

Из уст двенадцатилетней девочки эта тирада прозвучала довольно жутко.

— Ценой своей жизни?

— Ты бы меня понял, будь у тебя дети.

— Мне жаль.

— Жалость тут не поможет, чудила, — фыркнула она. — Я должна выбраться отсюда и найти своего мальчика.

— Найти? Но война кончилась, если быть точным, шестьдесят два года назад. Если он и выжил в тот день, то сейчас ему должно быть где-то к семидесяти годам.

— Это не повод его не искать.

Я отвернулся. Подростковый максимализм и материнская привязанность — гремучая смесь. Лучше просто не спорить и отойти.

Я попытался встать, опираясь на трость. Странно. Я замер, глядя на свою руку, которая совершенно точно собиралась за что-то взяться. Неужели это проснулись отголоски второй памяти? Мое замешательство застало меня врасплох. Это заметила и рыжая девица.

— Что с тобой, чудила?

— Нет, ничего.

Пришлось вернулся в свою палату, озаренную солнечным светом, где в воздухе продолжали кружиться тысячи золотых пылинок. Я прошел сквозь них и встал у окна, ощущая тепло на коже. Внизу, прямо под окнами, оказался «черный вход» в здание, возле которого небольшими группами толпились лекари. Их маски были сдвинуты на лбы, а в руках дымились самокрутки.

Чтобы не думать про трость, которую я неожиданно вспомнил, я начал хаотично размышлять, для чего лекарям нужны маски конкретно в этом лечебном заведении. Тут не было больных с заразной хворью и не проводились операции. Может, они прятали лица от пациентов, чтобы особо буйные не пытались вырвать им глаза? Если так, то почему Берк не носил маску? У него нос в нее не помещался?

— Раньше в этой комнате жил Моффен, — прозвучал девичий голосок у меня за спиной. — Странный парень. Когда я пыталась с ним заговорить, он все время затыкал уши и прятался под кровать.

Я вздохнул и обернулся к своей незваной гостье, застывшей в дверях. Она больше не скалилась и не злилась, так что, я жестом пригласил ее войти. Когда девица послушно шагнула в свет шурша больничным комбинезоном, ее волосы вспыхнули алой краской и в беспорядке рассыпались по узким плечам.

— И где Моффен теперь? — спросил я.

— Я не знаю, — девочка развела руками. — Его увели сегодня рано утром. Он так кричал, что разбудил всех в этом крыле.

Ее слова понравились мне еще меньше, чем неожиданное воспоминание про трость.

— Я тут с первого дня Вспышки, — продолжила говорить она, смахнув с лица непокорный рыжий локон. Это выглядело так, будто она пыталась отогнать от себя какую-то навязчивую мысль. — Не знаю, что происходит в этом здании, но точно ничего хорошего. Моффен — не первый человек, который пропал с этого этажа и больше не вернулся. Я говорю это тебе, чтобы ты тоже был в курсе.

— Ты думаешь, что нас тут не лечат?

— Не знаю, — снова повторила она, устремив свой взгляд на носы ботинок. — Я бы хотела это выяснить, но не в последний момент, когда за мной тоже придут.

Воцарилось молчание, преисполненное тревогой. Последние слова незнакомки зацепили меня. Они прозвучали как из уст девочки, одинокой и напуганной, оказавшейся вдали от родительского дома.

— Я Себерих, — представился я.

Она внимательно взглянула мне прямо в глаза и назвалась:

— Тишаль. Я живу у тебя за стеной, в сто четвертой палате. — Девица осмотрела меня с ног до самой макушки. — Кстати, а что у тебя на голове? Это ты сам постарался, или тебе помогли?

Я невольно потянулся к волосам и ощупал неровно выбритые виски с затылком. Плохо. Феллис хотела, чтобы к свадьбе я отрастил роскошную шевелюру. Целый год старательного избегания ножниц цирюльника был хладнокровно загублен чьей-то бритвой.

— Волосы мне обкромсали, когда доставили сюда.

Тишаль вдруг отшатнулась, сделав шаг назад:

— То есть, ты кого-то убил? На приборах проверяют только опасных ублюдков.

— Нет, — я улыбнулся, пытаясь успокоить девчонку. — Они просто сказали, что я «аномальный».

— А… — девица потупила взгляд и в задумчивости поднесла руку к лицу. — Ладно. Поняла. Свидимся еще, Себерих. — Она быстро вернулась к двери и, закрывая ее, добавила:

— Ты это, прости за «чудилу» и «ублюдка». Ты вроде нормальный.

Следующие несколько часов я терпеливо дожидался ежедневного появления Иммериха Берка с его любимой черной папкой, но в этот день он так и не соизволил спуститься ко мне с верхнего этажа. Вместо него ближе к вечеру ко мне пришел Хелли и принес целый поднос с различными склянками, заполненными разноцветной жидкостью, и с горстью пилюль. С его слов, я должен был съесть все это дело до ужина. «Чем быстрее вернется твоя память, тем быстрее мы сможем начать лечение», — рокотал он. Меня не воодушевил его тон, поэтому под строгим надзором Хелли я съел только три пилюли из шести, а все остальное уничтожил в уборной, когда он ушел.

На кой мне сдалась вторая память, если мне и без нее хорошо? Чем больше я об этом думал, тем больше страшился ее возвращения, и мысленно просил Отца Хаоса и Порядка, чтобы тот меня пощадил, смягчив свой удар.

Когда же на землю опустилась ночь и за окнами плотно легла темнота, ко мне с неожиданным визитом нагрянул один из лекарей и принес полотенце с мылом и бритвой.

— Господин Берк сказал сопроводить вас в душевую, а потом забрать бритву. — По голосу было слышно, что под маской прячется молодой парень лет двадцати. Я пожал плечами и пошел за ним по безлюдным коридорам. В конце концов, за время, проведенное здесь, я успел обзавестись жалким подобием бороды и мне не терпелось от нее избавиться.

— В честь чего Берк отправляет меня в душ? — поинтересовался я, пытаясь напомнить тишину хоть чем-то кроме ритмичного эхо наших шагов.

— Обычное дело, — глухо ответил парень.

Я уж хотел возразить ему, но тут меня настигли ароматные запахи масел и мыла с душистыми травами — кажется, я не первый человек, которого сегодня спровадили на водные процедуры. Когда мы дошли до душевых, я настойчиво попросил лекаря подождать меня снаружи, пообещав использовать бритву только по ее назначению, а затем скрылся в душевой комнате, наслаждаясь уединением, теплом и влагой.

Мягкий свет оранжевых ламп, клубящийся пар. Оставив одежду на скамье возле входа, я первым делом направился к запотевшему зеркалу и протер его ладонью. С той стороны на меня уставилось бледное лицо, усталое и изможденное. Неприятное зрелище. Что бы сказала Феллис, увидев меня таким? Светлые волосы на голове торчат клочьями, под глазами темные круги, да еще и эта ужасная поросль на лице, как у уличного попрошайки. Я вооружился мылом и бритвой и с остервенением приступил к заученному ритуалу, пытаясь выявить под всем этим безобразием реального человека со всеми его морщинами, суровыми чертами и шрамами.

Да, шрамы. Закончив бриться, я коснулся одного из них, изучая тонкую глубокую полоску, деформирующую верхнюю губу и уродливым рубцом врезавшуюся в подбородок. Я поморщился от неприятных воспоминаний, поймав в зеркале свой взгляд. Голубые глаза на подсвеченным красным светом коже. Синее на красном. Кажется, я где-то это уже видел. Кажется…

Синие знамена. Синие знамена на фоне алого пламени. Стяги реют над легионами захватчиков, опьяненных жаждой насилия. Столпы огня, черное от копоти небо. Крики, война, безумие. Блеск схлестнувшейся стали. Серые мундиры, головы в пепле. Флаг с красным гербом тлеет на ветру, рассыпаясь искрами. В моих руках бронзовый перстень, грязный от сажи… В моих?

Я тяжело выдохнул и едва не упал, чудом успев вцепиться в железную раковину. Видение исчезло, но мир вокруг меня поплыл. Все вокруг начало растворяться в тумане по мере того, как усиливалась пронзившая меня головная боль, способная расколоть камень. Я чувствовал ее пульсацию в затылке и висках, и даже где-то за глазами. Стук сердца звучал подобно боевому барабану, ухающему невпопад. Жар расползся по телу, превращаясь в озноб. Руки дрожали. Я вдруг обнаружил, что дышу, судорожно хватая ртом воздух.

— Проклятье… — сипло слетело с моих губ. Превозмогая боль, я поднял голову и сфокусировался на отражении в зеркале. В левом глазу что-то лопнуло. Белок покраснел, расплывшись пятном вокруг радужки. — Никаких больше пилюль, Себерих, — сказал я себе, — в Бездну все. Хватит с нас обоих.

Глава 2 Незавидное и опасное прошлое

— Вот это да! Ты еще здесь? — пронзительный девичий голосок пронзил тишину и вырвал меня из объятий всеобъемлющего черного и непроглядного «ничего», называющегося сном. — Если будешь так долго спать, то завтрака тебе не достанется.

Я открыл глаза и застонал. Солнечный свет уже вовсю лился сквозь решетчатые окна, так что пришлось выругаться и натянуть одеяло на раскалывающуюся голову.

— Не хочешь есть? Ладно. Я тогда захвачу тебе чего-нибудь.

Слова девчонки оборвались громко хлопнувшей дверью, и этот грохот лишь усилил головную боль. Следующие несколько минут я только и мог, что проклинать Тишаль и кататься по кровати с несчастным видом, схватившись за виски. Когда это не принесло облегчения, я обхватил голову руками и поджал колени к груди, но потом передумал так лежать — уж больно мерзким был матрас, пропахший насквозь плесенью.

Нужно было превозмочь себя и встать.

И по возможности выпросить у первого же лекаря порошка от головной боли.

Я промучился еще какое-то время, пока царящая под одеялом вонь все-таки не выгнала меня из кровати и не заставила одеться. Мир вокруг продолжал кружиться, но это не помешало мне влезть в свежий больничный комбинезон и застегнуть ботинки.

Да помилует меня Отец Хаоса, что вчера было? Образы, увиденные в ведении, все еще всплывали перед мысленным взором. Такие яркие, будто я лично был там вчера, смотрел на бойню, знамена и огонь, сжимая перстень в ладони. Вторая память начала неотвратимо просачиваться в мою жизнь, и один ее крохотный фрагмент изуродовал мой глаз и чуть не заставил меня биться на полу в конвульсиях. Что будет, когда вернется все остальное? И представить страшно.

В этот момент я вдруг вспомнил про рыжеволосую Тишаль — девицу с сознанием взрослой женщины, которая, с ее слов, помнит момент своей смерти. У меня появились к ней вопросы. Например, как ей, двенадцатилетней девочке, удалось во время Вспышки вынести такой удар и не распрощаться с умом. Почему она не прячется под листьями папоротника от всех невзгод, как некоторые пациенты? В чем ее секрет?

— У меня к тебе есть вопросы, — я нашел Тишаль в обеденной зале с потолком высотой в четыре человеческих роста. Здесь пахло зернами маньши, горьким кофе и пряностями. Свет солнца проникал внутрь сквозь высокие окна и золотистыми полосами ложился на пол, старые статуи и стены.

Тишаль перестала жевать, когда я подошел, и зацепилась взглядом за мое лицо. Она наверняка заметила мой залитый кровью глаз, но решила промолчать по этому поводу.

— Задавай, — произнесла она с набитым ртом, жестом приглашая меня присесть за ее стол. Я плюхнулся рядом, поставив перед собой поднос с миской каши. В чем-то девица была права — когда я пришел на завтрак, в поварских кастрюлях уже ничего не осталось, кроме маньши с корицей.

— Смотри что я тебе прихватила, — Тишаль протянула мне сахарную булку.

Я принял от нее лакомство. Затем вздохнул:

— Скажи мне, почему ты не сломалась после Вспышки? Почему ведешь себя нормально, а не как все?

«Как все», — слишком обобщающая фраза. Каждый пациент даже в обеденной зале вел себя по-особенному. К примеру, побритый наголо мужик, сидящий за соседним столом: имея на подносе все необходимые столовые приборы, он ел маньшу руками и поглядывал на проходящих мимо людей так, будто они хотят отнять у него еду.

— О-о, — протянула Тишаль, — так мне во многом повезло. У меня, как это сказать, тяжелый случай. Лекарь Салани назвала это «полным замещением». То есть, вторая личность оказалась сильнее первой, и в день Вспышки маленькая Линн исчезла. И осталась только Тишаль

Я сжал губы. Получается, я из-за новых воспоминаний мог начать не только биться в конвульсиях на полу, но и забыть, кто я есть на самом деле. Страшная правда. Я должен быть сильным. Я должен…

— А что насчет тебя? — девица отвлекла меня от размышлений. — Что ты вспомнил в тот день, Себерих?

Я съел пару ложек маньши, прежде чем ответить.

— Честно? Почти ничего. Только какие-то смутные отрывки. Но с каждым днем их все больше.

— И что же в этих отрывках? — не унималась она.

— Огонь. Знамена. Война… — я вдруг замолчал, передумав рассказывать девчонке про запись цимтуса. Интуиция отозвалась болью в голове, подсказывая, что этого делать не нужно.

— Знамена? — Тишаль резко вскинула голову, изучая меня, и рыжие волосы всколыхнулись, подобно волне. — Какого цвета?

— Синие, — вполголоса произнес я. Красный стяг с гербом я тоже видел, но именно от воспоминания о синих знаменах я ощущал тревогу и неподдельный страх.

— Синие… — она задумалась. — Так это же дружественные знамена Стармора, короля Кормарка Бритса. Получается, ты со мной из одного времени? Мы с тобой были союзниками на этой треклятой войне!

И она по-дружески ударила меня кулаком в плечо. Тут я подумал, что маленькая Линн никуда не исчезала. Она просто растворилась в новой личности, и они создали прекрасный симбиоз.

Я ретиво закивал, соглашаясь с Тишалью, хотя на самом деле не был уверен в правильности ее выводов. Скорее всего синие знамена моей нынешней родины стали в прошлом причиной моей погибели, но я не стал озвучивать этого вслух.

— Кстати, — девица отодвинула свой поднос с пустой тарелкой и положила на стол руки. Больничный комбинезон был ей великоват, и потому из его длинных рукавов торчали только ее пальцы. — Смотри, что у меня есть.

С этими словами она медленно вытащила руку из рукава и раскрыла ладонь, показывая мне связку из нескольких коротких ключей. Они завораживающе блестели на свету. Секундное замешательство заменила тошнота: маньша от этого зрелища подступила к горлу.

— Откуда ты это достала? — я перешел на шепот и быстро натянул ей рукав на ладонь, подавшись вперед.

— Я разузнала об этом месте достаточно, — также тихо сообщила Тишаль. — В нашем крыле палаты на ночь не запираются, но запирается каждый этаж по отдельности и само крыло — выход в общий зал. Вчера, как ты помнишь, на нашем этаже дежурил молодой и слишком невнимательный лекарь. И я…

— Украла это? — опередил ее я.

— Нет, — девица игриво улыбнулась. — Я клянусь тебе, эта штука прямо прыгнула мне в руку и приклеилась к пальцам, словно хотела, чтобы я унесла ее с собой!

Я вздохнул:

— И что дальше?

С одной стороны я чувствовал необходимость убедить Тишаль вернуть ключи на место, пока ее не поймали на воровстве и не поступили как с неким Моффином, но с другой — мне хотелось похвалить девчонку за ловкость рук. Возможно, сейчас в своей ладони она держала наш единственный шанс на спасение. Нельзя его упускать.

— В этой связке все три нужных ключа: от этажа, от крыла, и от черного хода, где днем обычно курят лекари, — сказала девица. — Остается лишь выяснить, какой из них какой…

— Ты думаешь, они не начнут искать ключи по палатам? Не будут проверять пациентов?

— Не-е-е, — вальяжно, со знанием дела, Тишаль откинулась на спинку стула, убрав со стола руки. — Каждому лекарю в этом корпусе выдаются такие ключи. Потеряв свою связку, вчерашний парень мог втихаря взять запасную, чтобы его не наказали за провинность. Неизвестно, когда они обнаружат пропажу, и обнаружат ли вообще.

Я с прищуром глянул на рыжеволосую девчонку:

— А мне для чего ты все это рассказываешь?

— Тебе, как и мне, тут не место, — коротко ответила она, осмотревшись по сторонам, будто проверяя, не подслушивают ли нас.

— Да ну? — я усмехнулся. — А выглядит все так, будто тебе не вынести эту ношу самостоятельно, и ты хочешь взвалить ее и на мои плечи, превратив в своего подельника.

— Ну да, — она хитро ухмыльнулась. — Две головы лучше, чем одна.

Мы резко замолчали и повернули головы к женщине в халате и в вытянутой маске. Она подошла к нашему столу незаметно, словно беззвучная тень, и я вздрогнул, увидев свое отражение в ее черных круглых линзах. Заметила ли она блеск ключей в ладони девчонки, пока шла к нам через весь зал?

— Себерих Вольдар? — уточнила она, крепко сжимая в руках белую папку.

— Я, — внутри меня вздыбилась тревога, но не настолько, чтобы исказить мое лицо.

— К вам посетитель, — с безразличием сообщила лекарь, — ждет в общем зале. Тоже касается и вас, Линн Симмель. К вам пришли родители. Сегодня у вашего этажа день свиданий.

Мы с девицей переглянулись, и я ринулся доедать маньшу, быстро скребя ложкой по тарелке. День обещал стать интересным. Еще вчера до меня никому не было дела, а сегодня каждый норовил со мной встретиться или поговорить.

Чуть позже мы с Тишалью покинули обеденную залу, и обходными путями, по полупустым, но богатым убранством коридорам, направились к людям, которые ждали нас внизу. Голова все еще трещала, но я заглушал боль, жуя сахарную булку. Она была суховата. Спустя несколько укусов я был весь в хлебных крошках и сахарной пудре.

— Ты чего? — спросил я, не переставая жевать, когда Тишаль остановилась возле закрытых двустворчатых дверей и впилась в них злобным взглядом. Солнечный свет нашел ее и здесь, коснувшись детского лица: необычный оттенок ее зеленых глаз напомнил мне о витражном стекле, которое я однажды видел в местном храме Мирного Неба.

— Ты знаешь, что людей из этого крыла никуда не выпускают? — тихо спросила она. — Я подслушивала разговоры лекарей. Они говорили, что тут держат староимперцев и фанатиков, и бывших солдат, и еще кого-то, кто раньше был для имперцев очень важен.

Я с громким хрустом откусил кусок булки.

«А почему меня туда не поместили?» — мысленно расстроился я, а вслух произнес:

— Нужно держаться от этого места подальше.

Девица согласно шмыгнула носом, и мы пошли дальше. От меня не скрылось, что Тишаль начала тревожно теребить ворот комбинезона.

— Волнуешься?

— Немного, — призналась она, — родители пришли. Вроде для меня они и чужие люди, и одновременно с этим — самые близкие. Они вырастили меня, научили снова говорить, держать столовые приборы. Я не могу пожаловаться на свое детство: здесь оно у меня было счастливыми и безупречным, в отличии от предыдущего, на задворках старой Империи. — Тишаль тяжело вздохнула. — Пожалуй, дальше я пойду одна. Не пойми меня неправильно, Себерих, но ты не лучшая компания для двенадцатилетней девчонки: ты старше меня больше, чем вполовину, у тебя все лицо в шрамах, один глаз заплыл кровью, а на голове волосы растут клоками в разные стороны. Если я появлюсь вместе с тобой, родители начнут думать невесть что.

— Конечно, — я улыбнулся подруге, — беги. Увидимся позже.

Она благодарно кивнула и, ухмыльнувшись, побежала вперед, оставив меня доедать булку и отряхиваться от крошек. Выждав пару минут, я пошел в ту сторону, куда убежала Тишаль, и уже на следующем повороте до меня начал доноситься гул из главного зала. Этот шум, отражаясь эхом от стен, напоминал яростное гудение роя пчел, готового искусать любого до полусмерти.

А вот и она, лестница, ведущая вниз, в зал с высоким потолком, украшенным лепниной. Подле главного входа толпилось множество людей, но даже с такого огромного расстояния я узнал ее — свою Феллис, и моя головная боль магическим образом утихла, растворившись в радостном предвкушении встречи.

Я ускорил шаг, перепрыгивая через ступени, и уже через мгновение девушка оказалась в моих объятьях.

— О, боги, Себ! Я так рада тебя видеть! — Я сгреб Феллис в охапку, опьяненный ароматом ее духов. От нее пахло домом, свободой. Счастьем. И морозом, принесенным с улицы. — Как только твой дед сказал, куда тебя отправили, я сразу же поехала сюда. Я уже четыре дня штурмую эти стены, но пустили меня только сегодня!

Я отстранился от Феллис, чтобы полюбоваться родными чертами. Боги, ну как тут устоять. Волевое лицо, аккуратный носик, ясные голубые глаза, точеные скулы, а еще восхитительно пухлые губки — и все это в обрамлении белокурых от природы волос.

— Я так рад, что ты здесь.

Она приподнялась на цыпочках, чтобы меня поцеловать, и я жадно впился в ее губы, наплевав на все правила и приличия. Если кому-то что-то не нравится — пускай не смотрит.

Феллис отпрянула, нежно улыбаясь. Я смотрел на нее и все вопросы, которые я собирался ей задать, исчезали из разума, оставляя после себя пустоту.

— Мне кажется, я тебя уже вечность не видела.

— Даже больше, — кивнул я. — Скажи, как там моя семья? Ты видела моего деда? Как он после… — «Вспышки», хотел сказать я, но последнее слово застряло где-то глубоко в глотке, как рыболовный крючок.

— О, у него все хорошо, Себерих, не переживай. Ротт Вольдар говорит, что в прошлом, оказывается, был странствующим торговцем. Гаприйцем, если быть точнее. Так что, теперь он свободно говорит на гаприйском, умеет рисовать их узоры, и даже знает несколько их народных песен, — с этими словами Феллис рассмеялась, и я вспомнил, за что ее полюбил.

— А ты? — вкрадчиво спросил я, не переставая обнимать ее. — Вспомнила что-нибудь?

— Что-то про горы, про снег и холод, — девушка отвела взгляд, пожав плечами. — Кажется, я была маленьким ребенком. И наверное, там и умерла. Так что, все это уже не важно.

Феллис снова одарила меня мягкой влюбленной улыбкой. Отступив на шаг, я стукнул пятка о пятку, как это раньше делали рыцари, и предложил ей руку для сопровождения. Она не отказалась, взяла меня под локоть, и я прогулочным шагом повел ее к выходу из зала. Уж очень мне захотелось проверить, что будет, если я попытаюсь покинуть лечебный корпус. Кто-нибудь попытается меня остановить?

— Расскажи мне лучше, как ты себя чувствуешь? — в голосе Феллис проскользнуло неподдельное беспокойство. — Тебя тут не обижают? Хорошо кормят? У тебя глаз разбит, волосы обрезаны, и я подумала…

— Нет, у меня здесь все хорошо, Феллис, насколько это возможно, — я вложил в голос всю уверенность и силу. Не хватало еще, чтобы моя невеста, дожидаясь меня, не находила себе места от тревоги. — Знаешь, меня даже поселили в отдельную палату. Я бы пригласил тебя туда, но боюсь, правилами лечебницы это запрещено.

Феллис игриво ткнула меня в бок, и мы пошли дальше, огибая семейную пару, пришедшую на встречу к престарелому мужчине с пепельными волосами.

Тут у дальней стены зала я заметил рыжее пятно — Тишаль, в крепких объятиях такой же рыжеволосой женщины — роггарки. А рядом с ними, улыбаясь, стоял темноволосый мужчина в очках. Его кожа была медово-смуглой, как у любого другого келлесинца, а глаза блестели зеленым цветом, как у дочери. Глядя на них, я ощутил тоску. Бедные люди. Как же им теперь вернуть свою малютку-дочь, чья память теперь плотно переплетена с памятью женщины из прошлого столетия?

— А что вспомнил ты, Себерих?

Мы подошли к дверям. Я с наигранным спокойствием оттолкнул их от себя, и свобода встретила меня порывом мерзлого ветра и светом солнца, ярким, но слишком слабым, чтобы согреть этот мир.

— Я увидел что-то про войну, — я решил не раскрывать Феллис всех подробностей. Отчасти потому, что хотел ее от них обезопасить. — Что-то про огонь и знамена.

— Про войну? Ты случаем, не один из этих… — девушка запнулась, взглянула под ноги. — В газетах то и дело пишут про психов, устраивающих в городе погром. Мельгары до сих пор не всех переловили после Вспышки.

— Нет. Думаю, я не один из них, — поспешил успокоить я ее, а сам удивился, почему Ротт Вольдар, вроде как знающий все подробности, ничего не рассказал Феллис о моих злоключениях в баре.

— Я пыталась узнать у твоего деда, за что тебя отправили в лечебницу, — произнесла девушка, будто прочитав мои мысли. — Но он молчал, как рыба.

— Понятно, — сказал я, а сам принялся мысленно благодарить деда за столь осмотрительное молчание. Узнай Феллис про цимтус с записью и мою стычку с мельгарами, она бы не обрадовалась.

И вот, мы уже стоим на крыльце лечебницы, подальше от толпы и любопытных глаз. Лекари не сторожат вход и не гонят меня обратно, мельгары не машут своими чадившими вонью электрическими палками. Кажется, сбежать из этого места проще, чем представляет себе Тишаль. Вокруг, конечно, хватает лишних глаз среди лекарей, ходящих из корпуса в корпус по территории лечебницы, и посетителей, ищущих своих родных, но в некоторых случаях это может даже сыграть на руку. Нет ничего лучше, чем прятаться у всех на виду.

Феллис снова притянула меня к себе, и я заметил висящую на ее шее золотую цепочку сложного плетения, инструктированную сапфирами. Мастерская работа и очень дорогая. Я подарил ей ее, когда сделал предложение. Следующий шаг — обручальные браслеты. Феллис хочет, чтобы те были сделаны из синего металла — самого крепкого материала на Севере, чтобы тот символизировал наши чувства.

— Тебе уже сказали, когда тебя отсюда выпустят? — спросила она, неотрывно глядя на меня.

Я помотал головой.

— Пока нет, но я постараюсь это выяснить, когда увижу своего лекаря.

Феллис ничего не ответила и в задумчивости провела пальцами по моему запястью до изгиба локтя. Я почти не почувствовал ее прикосновения сквозь плотную ткань комбинезона.

— Я чувствую, как любовь витает в воздухе, Себерих Вольдар, но боюсь, что должен вмешаться.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности, услышав скрипучий голос Иммериха Берка. Тот вырос подле нас с Феллис, как по волшебству, и я удивился, как он вышел на крыльцо и не сгорел в солнечных лучах, подобно сверхъестественным существам из старых легенд, живущих недалеко от острова Ишалы.

— А вы не можете подождать? — оскалился я, инстинктивно спрятав Феллис за спиной. Видят боги, что-то не так было с этим лекарем. Длинные руки, тощее тело, широкие плечи, сплюснутая вытянутая голова и ястребиные почти бесцветные глаза, хищно взирающие на всех вокруг.

— Увы, нет, — Берк суетливо взглянул на наручные часы под рукавом халата. — У нас с вами сегодня назначена встреча с человеком, который не любит ждать. Нам нужно поторапливаться.

Феллис тихо пискнула, когда я сделал шаг вперед. Берк не оставил мне выбора — нужно идти за ним, пока он не выписал мне еще каких-нибудь пилюль для лучшего послушания.

— Не пропадай, — шепнул я девушке, коснувшись на прощанье ее руки.

— Береги себя, — шепотом ответила она.

Взглянув на нее в последний раз, я вернулся в лечебницу вслед за лекарем, и двери тяжело захлопнулись за моей спиной.

— Мне действительно жаль отвлекать вас от встречи, — сказал Берк, протискиваясь сквозь толпу посетителей и пациентов. — Но человек, о котором я говорил, может сильно ускорить процесс вашего лечения. Вы же понимаете, Себерих, что это все для вашего же блага? Чем быстрее вы пройдете лечение, тем скорее вернетесь домой к своей возлюбленной.

Я скривил лицо, но ничего не ответил. В словах Берка была доля истины, но я все еще злился, что он не дал мне спокойно поговорить с Феллис.

— Я выписал вам лекарства, — продолжил говорить Берк. — Вы съели и выпили все, что вам вчера принесли?

— Да, — соврал я, поднимаясь за лекарем по лестнице. Внизу я заметил Тишаль с родителями — она настороженно-испуганным взглядом вцепилась в спину Берка, как будто впервые увидела его. Или не впервые?

— И как ощущения? Вспомнили что-нибудь?

— Вспомнил, но совсем не много, — я помолчал, раздумывая, что стоит говорить лекарю, а что — нет, и решил умолчать про знамена. — Это были какие-то бессвязные отрывки битвы. И еще я, кажется, в прошлой жизни ходил с тростью.

— С тростью? — Берк вдруг остановился и странно посмотрел на меня, схватившись за лестничные перила. Что его так взволновало?

— Ну да. Вчера я инстинктивно пытался на нее опереться, когда вставал со скамьи. Вас это удивляет? На войне, вроде как, было много раненых солдат.

Берк скользнул по мне пустым ничего не выражающим взглядом, затем улыбнулся:

— Вы делаете успехи, Себерих. Идемте.

И он повел меня на третий этаж. Все бы ничего, но уже на следующем лестничном пролете я заподозрил неладное, когда нам на пути стали попадаться странные люди в светлых монашеских одеяниях, стоявшие на равном удалении друг от друга. Сначала я принял их за служителей местного храма, но потом беглым взглядом обнаружил, что у каждого из «служителей» под накидками прячется оружие: стилеты, рапиры и даже здоровенные северные мечи. На некоторых из них под белой тканью я даже рассмотрел кирасы и кольчуги, так что, когда мы с Берком поднялись на третий этаж, сомнений у меня не осталось — нас со всех сторон окружала вооруженная свита загадочного гостя.

Преодолев три длинных коридора в напряженном и невыносимом молчании, мы с лекарем оказались перед дверью, охраняемой с двух сторон крупными «служителями» с копьями в руках. Берк кивнул им, и они расступились, пропуская нас внутрь комнаты.

Внутри — потемки. Окна маленькой комнатушки были плотно занавешены, на тумбах горели свечи, а в центре комнаты друг напротив друг друга стояли кресла. Тонкая фигура в рясе служителя шевельнулась в одном из них, когда открылась дверь. Без сомнения, это была женщина с громоздким и высоким головным убором, по форме напоминающим лезвие двустороннего топора. Лицо гостьи было закрыто белой вуалью, но даже сквозь него я сумел разглядеть глубокие старческие морщины и крючковатый нос.

— Это Сабена Марн-Рухх, верховная Мать главного храма Мирного Неба и одна из трех ренн’ганов, хранителей древних фолиантов, — представил женщину Берк и поклонился ей.

Я посмотрел на старуху с порога и невольно сглотнул. Про ренн’ганов ходили разные легенды, как и про их мистические книги, написанные каким-то всесильным старцем тысячу лет назад, дружившим с богами. Будучи детьми, все слушали эти истории перед сном: в них говорится, что книг Мудреца на свете всего три — каждая из них таит в себе дар одного из Трех богов — и что раньше за их обладание велась кровопролитная бойня. В те времена отчаянные охотники за сокровищами пытались завладеть фолиантами, чтобы обладать «магией», бессмертием, властью и силой, способной изменить ход истории. Но с тех пор многое изменилось, когда одна из книг — книга Мира — стала достоянием общественности и вернулась в одноименные храмы. Благодаря этому мир сделал сильный скачок в развитии технологий. Взять те же цимтусы с записывающими кубами — они, как известно, работают сугубо за счет текстовых формул Мудреца, найденных в книге и спрятанных внутри каждого предмета.

— Сабена проделала долгий путь из Старого Оллевуса-Келлесина, — произнес Берк, жестом зазывая меня в комнату, — чтобы помочь тебе и всем остальным нуждающимся, заблудившимся в закоулках памяти.

Я нехотя переступил через порог, и «служители» закрыли за мной дверь. Берк расположился в одном из кресел. Я поклонился старухе, подражая лекарю, и сел в свободное кресло напротив нее, пытаясь побороть странную дрожь в руках. Никогда бы не подумал, что повстречаю хотя бы одного ренн’гана. В народе поговаривают, что обладатель книги Мира может заглядывать в прошлое и будущее, читать мысли, а также перемещаться из одного уголка мира в другой по щелчку пальцев.

Мое внимание привлек предмет, лежавший на коленях у старухи — старая толстая книга в кожаной светло-синей обложке, выцветшая от времени. Она была обшита медными узорами, тянущимися к драгоценному камню по центру. Я взглянул на камень, и он слабо мигнул светом, будто почувствовал мой взгляд.

— Подойди, мальчик, — сипло проскрипела старуха.

Странно, но ее голос подействовал на меня успокаивающе. Я подошел к ней, и Берк посоветовал мне встать на колени. Пол был холодным, как и взгляд ренн’гана. Верховная Мать откинула вуаль: ее старческое лицо оказалось изуродовано тонкими черными полосками текста, начертанными иглой татуировщика и расплывшимися от пережитых лет. Но я подозревал, что текст на ее лице — не настоящий. Настоящие письмена из древней книги служители храмов наносили себе на тело, под одежду, чтобы спрятать формулы, усиливающие их способности, от глаз непосвященных.

Я стоически выдержал на себе ее оценивающий взгляд темно-зеленых глаз, почти затерявшихся в складках морщинистого лица, покрытого чернилами и пятнами возраста.

— М-м-м, да, я вижу, — старуха моргнула, и ее глаза заволокло белесой пеленой, словно она сделалась слепой. — Себерих, мальчик с непростой судьбой. Сирота. Родители погибли. Все детство провел в скитаниях, из семьи в семью, из города в город. Кровные родственники отказывались от тебя, передавая в руки другим. И так до тех пор, пока ты не попал к своему деду, отшельнику. Не родному, по линии троюродной сестры твоей матери. Он дал тебе кров и назвал тебя сыном.

Я продолжал смотреть на старуху. Многое же она узнала, лишь взглянув на меня.

— Ты нашел утешение в книгах, учил языки, — продолжила она. — Попал в дурную компанию и чуть не погиб. Исправился. Выжил. Пошел учиться. М-м-м… Мальчик, ты только в начале пути. А что было раньше, много лет назад, ты не знаешь?

— Не могу вспомнить, — признался я. — Видел только расплывчатые образы. Огонь, войну.

— Да, я вижу, — снова произнесла старуха, поджав тонкие морщинистые губы. В этот момент Берк заерзал в кресле, будто ему стало неуютно в нем. — Я должна помочь тебе вспомнить? Ты этого хочешь?

— Иммерих Берк говорит, что это необходимо, чтобы закончить лечение.

Старуха продолжила молча глядеть на меня, не моргая. Ее лицо дрогнуло заметным спазмом, после чего она перевела невидящий взор на лекаря:

— Вы уверены? — сомневаясь, спросила она, и свет свечей выхватил ее измученное морщинистое лицо из темноты. — Я могла бы заблокировать это в его памяти. Построить стену.

Берк недовольно покачал головой.

— Вы же знаете, что это не выход, достопочтенная Сабена. Это временное решение, «стены» крошатся и рушатся. Он так или иначе все вспомнит. Нужно лечить болезнь, а не прятать ее симптомы.

— Но на разрушение стены могут уйти годы, — возразила старуха. — Может быть, десятилетия. Мальчик успеет прожить нормальную жизнь, прежде чем на него обрушится незавидное прошлое.

«Незавидное?» — мысленно повторил я.

— Мы не можем этого допустить, — зловеще пророкотал Берк. — Мы подозреваем, что внутри Себериха дремлет что-то опасное. Нельзя, чтобы он навредил другим людям. Мы за него в ответе.

«Опасное?»

Возникла недвижимая тишина. Казалось, что застыл даже сам воздух, ожидая решения ренн’гана.

— Как скажете, — наконец, выдохнула Сабена, и наклонилась надо мной. От нее пахло лечебными мазями и снотворным порошком, который она скорее всего принимала сегодня ночью. От этой смеси запахов у меня засвербило в носу. — Расслабься, Себерих. — Ее сухие горячие пальцы прикоснулись к моим вискам, все еще пульсирующим болью, но я сумел сдержать невольное желание отпрянуть. — А теперь закрой глаза. Позволь мне заглянуть глубже.

И вот, видение снова поглотило меня. Я вновь оказался там: увидел бушующее пламя и черное небо, синие знамена на фоне красного зарева. Кольцо в руке, испачканное в саже. Серые мундиры. Тлеющее знамя на горячем ветру. Я явственно ощутил его на своей коже.

— Помоги… помоги увидеть мне больше! — раздался где-то вдалеке скрипящий голос Сабены Марн-Рухх, воззвавший к кому-то, но не ко мне.

Что-то холодное вмиг коснулось шеи, и образы перед глазами понеслись галопом, сменяясь так быстро, что я едва успевал их замечать: богатая картинная галерея, купола золотого града, внутренний двор дворца, утопающий в зелени. Званый ужин, шелест юбок кружившихся в танце женщин. Отзвуки возбужденных голосов заглушенных чьим-то звонким смех. Красные нашивки с черным полусолнцем. Темноволосая женщина на портрете, заставляющая меня о чем-то сожалеть. Благородное смуглое лицо, имперская кровь. На ней красное платье, а в руках синяя фарфоровая кружка.

Синее на красном.

Я увидел перед собой гиганта, человека с обожженной кожей и ярко-синими глазами. Ожоги скрывали его возраст, бугрились на лысой голове, но взгляд говорил, что он уже не молод. Я узнал его. Сложно не узнать человека, которого после войны на своих картинах пытались изобразить художники со всего света. Кормарк Бритс, король Стармора. Тот, кто переломил ход войны. И вот он здесь, прямо передо мной. Живая легенда. Но что-то злобное закралось в его чертах, вселяющее абсолютный ужас. Я чувствую, как моя смерть пульсирует на кончиках его обгорелых пальцев. Я знаю, что еще немного и она вопьется в меня своими когтями. Но я не могу так умереть. Я…

… видение схлынуло, как морская волна во время отлива. Я удивленно заморгал, все еще глядя на старуху. Два белесых глаза широко распахнуты, рот открыт. Раздался пронзительный крик, и сухая старушечья рука обрушила весь свой гнев на мою щеку, влепив звучную затрещину.

Она с силой оттолкнула меня и вскочила с кресла с быстротой, несвойственной ее почтенному возрасту.

— Эш шасса эмер нан хулун! — эти слова прозвучали как удар бича. Отчетливо и громко. Выкрикнув их, ренн’ган накинула вуаль на татуированное лицо и, горделиво выпрямив спину, вышла из комнаты, прижимая к груди старую книгу.

Дверь за Сабеной захлопнулась, от сквозняка вздрогнули свечи, но даже после этого я продолжал смотреть в ту сторону, где она только что стояла.

— И… — пытаясь перевести дыхание, я окинул Берка вопрошающим взглядом. — И что это было?

Лекарь сидел, вальяжно развалившись в кресле. Вместо должного непонимания или испуга, я прочел в его глазах неясный мне восторг, чуть ли не смешанный с ликованием. Но уже через миг его лицо сделалось каменным, как и всегда при каждой нашей встрече.

— Думаю, достопочтенная Сабена просто устала, — будничным тоном предположил Берк. — Вы, Себерих, пятнадцатый человек за сегодняшнее утро, который удостоился ее внимания. Верховная Мать уже не молода, и сил на ваши воспоминания у нее уходит много. Возможно, пережитые вами ужасы переполнили чашу ее терпения.

Я потер щеку, ощущая исходящий от нее жар. Будь здесь зеркало, я бы наверняка увидел на своем лице четкий отпечаток ладони.

— А затрещина мне прилетела за что?

Берк едва заметно улыбнулся:

— Это вы сами у Верховной Матери спросите, если увидите снова. — Он поднялся, разминая длинные ноги. — Ступайте к себе, Себерих, и не переживайте из-за случившегося. То, что ренн’ган не вернула вам воспоминания, всего лишь означает, что мы продолжим лечить вашу голову лекарствами.

Уже через несколько минут я вышел в главный холл, где в последний раз видел Тишаль, и устало присел возле ступеней. Путешествие в прошлое не прошло бесследно: меня одолело сильное головокружение и слабость, ноги подкашивались, а голова трещала и болела, как будто в нее забили гвоздь. Да что уж там голова! Сердце колотилось в груди как бешеное, и я, как бы ни старался, не мог его унять. Размышления над новыми видениями не приносили мне покоя.

Кем я был и что со мной стало? Я видел старый Юг, или это было что-то другое? Да еще эти синие глаза на красной обгорелой коже. Почему Кормарк Бритс хотел меня убить?

— Тишаль? — Сквозь морок я заметил рыжее пятно, промелькнувшее у лестничного пролета. Позвал громче: — Тишаль!

Я не ошибся. Девица услышала меня и подошла. В руках она крутила яблоко, вероятно украденное из столовой.

— Плохо выглядишь, Себерих, — сообщила она, присаживаясь рядом.

Зал внизу был почти пуст: время свиданий закончилось, и теперь перед главным входом мельтешили только лекари да пациенты. Потолок кружился над нами, как пластина в калейдоскопе. Я посмотрел наверх и меня затошнило. Казалось, еще чуть-чуть, и я грохнусь без чувств.

— Тишаль, я хотел спросить: ты же знаешь староимперский?

— Ахис! — воскликнула она, а потом добавила: — Это означает «да».

— Слушай, тут такое дело… — я повернулся к девице. Ее лицо расплывалось передо мной, как и потолок.

— Куда тебя водил тот странный мужик? — перебила она меня. — Он мне не понравился. Могу ошибаться, но мне кажется, будто я уже видела его раньше.

— Раньше? В первые дни лечения?

— Нет. Много раньше. На Юге.

Я устало приложил ладонь к разгоряченному лбу.

— Это невозможно, Тишаль.

Она пожала плечами и захрустела яблоком.

— Так куда он тебя водил?

— К ренн’гану книги Мира. Представляешь? Она у нас сейчас в лечебнице. Тот мужик, Иммерих Берк, хотел, чтобы она помогла мне все вспомнить.

— И? Как успехи? Ты вспомнил? — новость про верховную Мать девицу нисколько не удивила. — Колись, ты был солдатом сопротивления как я, или северянином?

— Нет, не все так просто. — Я сделал глубокий вдох, прикрыв глаза. Губы пересохли. — Верховная Мать вернула мне еще несколько обрывком памяти, затем с размаху треснула меня по лицу и вскричала что-то. Кажется, на староимперском. Нечто вроде «эш шасса эмер нан хулун». Сможешь перевести?

Тишаль задумалась, опустив голову. Несколько рыжих прядей упало ей на лоб.

— «Я не буду этого делать». Это ее слова. — Девица заметно напряглась и с сомнением оглядела меня. — А ты точно видел синие знамена в воспоминаниях?

— Точно. В этот раз я даже увидел самого Кормарка Бритса, — я тактично умолчал о том, в каком именно настроении и при каких обстоятельствах.

— Может, ты был предателем-перебежчиком… И это ее напугало Верховную Мать? Или она увидела что-то, что тебе не показала?

— Я не хочу гадать, Тишаль. Но… — я зашипел сквозь зубы и зажмурился. Головная боль сделалась невыносимой. — Берк явно от меня что-то скрывает.

— Себерих, ты как? — обеспокоилась подруга, коснувшись моего плеча.

— Плохо. Сможешь довести меня до палаты?

Я вновь попытался подняться, опираясь на невидимую трость. Тишаль взяла меня за руку и потянула со ступеней, видимо решив, что я жестом попросил ее помочь.

— Спасибо.

— Поспи, Себерих, и все пройдет, — бормотала Тишаль, уводя меня в сторону нашего лечебного крыла. — Поспи. Сон — лучшее лекарство от всех невзгод и болезней.

Я что-то удовлетворенно промычал, соглашаясь с ней, но про себя подумал, что и в мире грез теперь не будет мне покоя. Синие глаза короля Бритса смогут найти меня и там.

Глава 3 «Люцерхалы»

Следующие несколько дней ничего не происходило, и моя новая жизнь текла своим чередом: я ходил на завтраки и обеды с Тишалью, обсуждая с ней наш возможный побег и новые сплетни, которые она подслушивала за закрытыми дверьми, а потом в мою палату наведывался Иммерих Берк и настойчиво пытался выудить новую информацию про мои воспоминания. Я ничего ему не рассказывал, кивал на все его рекомендации, а затем незаметно уничтожал все лекарства, которые он мне приносил. Я видел по его хищным глазам и неприятному прищуру, что лекарь не верит мне, но Берк продолжал играть в эту игру по установленным ранее правилам, и я делал тоже самое, притворяясь дурачком.

Верховная Мать Сабена Марн-Рухх уехала из лечебницы на следующий день после нашей с ней встречи, но до того Тишаль каким-то чудом успела пробраться на третий этаж и услышать, как старуха с кем-то очень громко переругивалась в глубине коридоров третьего этажа. Девица пришла ко мне в палату в грязном от пыли комбинезоне, с паутиной в волосах, и рассказала удивительную историю о своем неожиданном путешествии по вентиляционной трубе, где едва не застряла:

— Когда ты ушел отсыпаться, я все же решила посмотреть на этого вашего ренн’гана. Так вот, — Тишаль присела ко мне на кровать, отряхивая руки. Маленькая, тонкая и юркая, она, казалось, может пролезть куда угодно. — Из вентиляции я не разглядела Верховную Мать, и не видела, с кем она разговаривала, но помилуют нас всех боги… какой же там стоял крик! Себ, я таких бранных слов ни в одной из своих жизней не слышала. И даже если бы услышала их снова, то не смогла бы объяснить их смысла!

— Готов поставить весь свой завтрашний обед на то, что старуха кричала на Берка. — Я кивнул, размышляя об этом. — Ты смогла что-нибудь разобрать из этой ругани? Хоть что-то?

— Нет, — Тишаль наморщила носик, снимая налипшую паутину с волос. — Ренн’ган ругалась громче, чем говорила, а говорила она почти шепотом, как будто боялась, что ее могут подслушать. Видимо, не зря.

Следующий день не отличался от предыдущего, пока с наступлением темноты ко мне в палату не вошел Хелли. Он принес лекарства на серебряном подносе: горсть пилюль и несколько склянок со странной жидкостью.

— Что это? — я тревожно приподнялся на кровати. — Мне уже приносили поднос сегодня с утра.

Хелли закрыл за собой дверь. Черные линзы маски сверкнули, поймав отражение моей настольной лампы.

— Господин Берк сказал, что вы не едите свои лекарства, так что я должен проконтролировать этот процесс.

— Что?

Когда-то давно у меня дома жил кот по имени Мезон. И однажды, когда этот проказник заболел, мне приходилось ловить его по всему дому и насильно заталкивать ему в глотку лекарства, зажимая пасть кота таким образом, чтобы он не мог их выплюнуть.

Хелли поступил со мной соответственно: поймал за шиворот, встряхнул, запихал в рот горсть горьких пилюль, залил их малоприятной жидкостью и сжал мою челюсть с такой силой, что та едва не треснула. Когда же я сдался и проглотил тошнотворный комок мерзости, Хелли сразу же вколол мне сыворотку тертернава и оставил лежать на кровати. Видимо, все для того, чтобы я сразу не побежал промывать желудок.

Этой ночью мне снились цветные кошмары. Я то и дело просыпался потным на мокрых простынях, задыхаясь от страха. Синие глаза ныне мертвого короля преследовали меня повсюду, и я сквозь дурноту спрашивал себя, почему я вспомнил не того, кем я был, а того, кого боялся. До самого утра я вздрагивал от каждого постороннего шороха и звуков шагов, раздающихся в коридоре. Король Кормарк, обгорелый гигант, мерещился мне в темных углах палаты, и в какой-то миг мне даже почудилось, что он стоит над моей кроватью и смотрит на меня, зловеще ухмыляясь.

Когда за окном рассвело, я уж было подумал, что на этом мои кошмары закончатся, но через пару часов случилось то, чего никто не ожидал — в нашу лечебницу прибыли военные. И не простые солдаты старморской гвардии, подчиняющиеся нашей королеве, и даже не городские мельгары, а люди в строгих черных мундирах Объединенной армии, созданной более полувека назад.

— А это еще кто? — спросила меня Тишаль, тревожно потеребив воротник. Мы с ней вместе наблюдали за прибытием гостей из окон второго этажа. Военных привезли к лечебнице на черных каретах, с соответствующим опознавательным знаком — белым гербом о трех линиях, загнанных в разорванный ромб. Каждая из семи отдельных линий на гербе носила имя правителя, когда-то давно подписавшего договор о союзе.

— Это люцерхалы, — пояснил я, наблюдая, как люди в мундирах вылезают из карет, — так их называют. Они вроде как наделены непомерной властью и могут свободно действовать на территории любого королевства или государства, с которым у Объединенной армии заключен союз. Это странно. Я никогда не видел их здесь, в Вэст-Морроне.

— Судя по нашивкам на плечах, это не простые солдаты, — заключила Тишаль, — офицеры, или может даже кто повыше. Вон, — она указала на высокого мужчину в очках с зализанными светлыми волосами, — у этого, помимо нашивок, на груди какие-то значки блестят. Он тут самый главный.

Я с опаской присмотрелся к главному люцерхалу, но с такого расстояния было сложно рассмотреть его знаки отличия. Спустя мгновение, из кареты следом за ним вылез офицер, держа что-то в руках. Это «что-то» было завернуто в ткань, перевязано ремнями, и по форме напоминало меч.

— Проклятье, — выругался я. — Они сюда не просто так притащились.

— Себерих, смотри! Они куда-то не туда пошли! — Тишаль так сильно прижалась к окну, что стекло начало запотевать вокруг ее лица.

Бросив кареты у входа в лечебницу, люцерхалы принялись обходить здание, растянувшись вереницей по каменистой тропе. Я видел их дыхание в мерзлом воздухе, поднимающееся облачками пара. Запряженные в кареты лошади нетерпеливо топтались за их спинами, такие же черные, как и военная форма. Я услышал тревожное лошадиное ржание сквозь закрытое окно.

— Они идут в соседнее крыло, — понял я. — К имперским фанатикам.

Тишаль отвернулась от окна и посмотрела на меня, удивленно вскинув брови:

— Это плохо или хорошо?

— Не знаю, — я старался не показывать виду, но от неожиданного укола страха у меня свело живот. — Объединенная армия была создана коалицией в годы войны с одной единственной целью — чтобы бороться с Империей. И теперь, спустя более полувека, люцерхалы вновь могут заниматься тем, чем должны.

Тишаль промолчала, грозно сведя тонкие рыжие брови, промолчал и я. В этот день я решил отсидеться в своей палате и лишний раз не высовывать носа за пределы нашего крыла. Мало ли, что там происходит? Толпа люцерхалов в лечебнице не предвещала ничего хорошего, как скорпионы в коробке с печеньем. Сунешь туда руку — и ты труп.

С этой мыслью я просидел до вечера, пока в коридоре за дверью не началось какое-то движение. Услышав топот множества ног и перепуганные голоса, я нерешительно выглянул из палаты, и передо мной сразу же появилась женщина в халате и лекарской маске.

— Себерих Вольдар, двадцать шесть лет? — спросила она, глядя в блокнот и что-то по нему проверяя. — Вы подходите. Идите за мной.

— Что происходит? — попытался выяснить я, глядя, как многие соседи с моего этажа, женщины и мужчины с поломанными судьбами, идут прямиком к лестнице на третий этаж. Лекарь мне ничего не ответила и просто пошла дальше, сопровождая пациентов. Я уж было хотел вернуться в свою палату и спрятаться там, но на другом конце коридора вдруг возник гигант Хелли с подносом в руках, так что я, не раздумывая, поспешил следом за остальными, поскольку неизвестность показалась мне куда привлекательнее очередной бессонной ночи в компании мертвого короля.

На третьем этаже лекари выстроили всех пациентов в длинную очередь, и та растянулась на весь коридор, заворачивая на лестницу. Я выглянул вперед, и увидел, как люди по одному заходят в комнату за черной дверью. Кто-то не задерживался там и минуты, а кто-то «застревал» надолго. Прошло, наверное, около часа, прежде чем подошла моя очередь. Когда мужчина, стоящий передо мной, исчез за дверью, я принялся грызть ногти, тревожно гадая, как долго он там пробудет.

Минута, две, три. Время тянулось мучительно долго. Лекари, ходившие по коридору словно тюремные надзиратели, странно косились на меня. Женщина за моей спиной начала тихонько плакать. Я обернулся на толпу за спиной и осознал, что все люди здесь примерно одного со мной возраста. Тут не было стариков и детей вроде Тишали. Интересное разделение…

Не успел я подумать об этом, как черная дверь отворилась и мужчина стрелой вылетел оттуда, чуть ли не бегом.

— Давайте следующего! — прозвучал грубый голос из-за приоткрытой двери.

Я сглотнул и сделал шаг в неизвестность, стараясь не задерживать очередь.

Зрелище за черной дверью превзошло все мои ожидания: в тесной комнатушке с единственной настенной лампой собрались почти все прибывшие люцерхалы. Один, что в очках, сидел за столом, а другие стояли вокруг него, напряженные, подобно своре охотничьих собак, готовых кинуться на любого, на кого укажет хозяин. Все в строгих черных мундирах с жесткими воротниками, с нашивками на плечах, в свободных штанах и высоких военных сапогах. Два десятка глаз недобро вперились в меня, и я искренне пожалел, что прошедшей ночью не помер от лекарств.

— Не бойтесь, входите, — мужчина в очках улыбнулся мне, положив на стол руки. — Это обычная проверка. После Вспышки мы обязаны переговорить со всеми, на ком она сказалась хуже всего.

Я шагнул ближе, приметив у некоторых присутствующих пистолеты, пристегнутые за кобуру к поясным ремням. После войны только люцерхалам разрешалось носить огнестрельное оружие и пользоваться им.

— Меня зовут Чеммез Рицен, — представился мужчина, поправляя очки в тонкой оправе. — Я главнокомандующий старморского армейского корпуса люцерхалов.

Я поклонился Рицену, как того требовал этикет. Вполне заслуженно. Этот человек сразу же произвел на меня неизгладимое впечатление хотя бы тем, что разительно отличался от всех своих товарищей в черной форме. Ухоженный, с аккуратно зачесанными назад волосами, с массивным лбом, свидетельствующим о высоком уме, он скорее походил на ученого, надевшего военную форму, чем на главу военного корпуса. И его манера высказываться вполне соответствовала внешнему виду.

Тишаль была права насчет него.

Я уже хотел назвать люцерхалу свое имя, но тут Иммерих Берк, подобно тени, отделился от дальней стены комнаты, проскользнул через строй вояк и прошептал что-то на ухо главнокомандующему. Рицен выслушал его, покосившись на стол. Там, на самом краю, лежал цимтус со знакомым кубом — Берк показывал люцерхалам запись со мной, сделанную после Вспышки.

Меня проняла злоба, и руки сжались в кулаки от бессилия. Видят боги, как же мне хотелось врезать лекарю. За ложь и недомолвки, за подосланного с лекарствами Хелли и бессонную ночь с призраками прошлого. Ох, с каким бы удовольствием я сломал ему гигантский нос!

Берк выпрямился в полный рост, убрав за спину руки. Выглядел он весьма довольным собой. Улыбался.

— Себерих, правильно? — уточнил Чеммез. — Для вас у нас будет специальное задание. Тест, если угодно. Обратите, пожалуйста, свое внимание на стол.

Помимо цимтуса с кубом и нескольких папок с бумагами на столе лежало продолговатое нечто, накрытое куском плотной коричневой ткани. Один из офицеров шагнул к столу, скрипнув кожаными сапогами, и аккуратно отвернул ткань.

— Вы знаете, что это за предмет? — спокойно спросил Чеммез.

Я мысленно выругался и поднял взгляд на люцерхала.

— Очевидно, это трость.

— Вы правы, трость, — тот кивнул. — Но знаете ли вы, кому она принадлежала?

Я вновь посмотрел на нее. Золотая Т-образная рукоять с хищной птицей, черное лакированное дерево. По древку расходилось множество позолоченных элементов. Что-то нехорошее таилось в этом предмете.

— Не имею не малейшего понятия, — откликнулся я. — Но трость старая и похожа на музейный экспонат.

Двое мужчин в форме переглянулись и один из них злобно насупился, наморщив лоб, будто я только что его оскорбил и нелестно выразился о его матушке. Сильно уж бандитская рожа была у этого люцерхала. Если бы не его форма, я бы с уверенностью мог сказать, что он работает грузчиком в порту, обдирая вновь прибывших капитанов до нитки.

— И вы снова правы, — ровным тоном сообщил Чеммез. — Мы привезли эту трость из столичного музея Нового Астеросса. Она непростая и таит в себе множество секретов. Вы сможете найти их все?

Я заломил бровь:

— Вы хотите, чтобы я ее разобрал?

— Да, пожалуйста.

Я подошел к столу и судорожно выдохнул. Что ж, так тому и быть.

Руки сами потянулись к музейному экспонату: я взял трость и взвесил в руках — она оказалась тяжелее, чем кажется — и правой рукой принялся откручивать ее позолоченную упорную часть, похожую на конус. Та легко пошла по резьбе и уже через пару секунд оказалась у меня в руках, полая внутри. Глядя в полость, я почему-то подумал, что внутри было бы удобно хранить записки на завернутом куске пергамента. Дальше я повернул трость так, чтобы золотая птица на рукояти смотрела в пол, и большим пальцем руки отсчитал три прикосновения влево от резьбы, где нащупал прямоугольную кнопку. Та слегка заедала, но я вдавил ее, и из древка трости, где только что была опора, с приятным скрежетом выстрелило острое скрученное лезвие, как у ледоруба.

Люцерхалы охнули. Я проигнорировал их и принялся изучать трость дальше. Где-то в душе закралось странное, но приятное ощущение, что я уже делал это раньше. Руки помнили все, каждый изгиб и выступ на трости, хотя я сам не понимал, как это делаю.

И вот, пальцы нащупали крохотный стык на древке, едва заметный, спрятанный под золотой окантовкой. Я взялся за него, и открутил «ледоруб», положив его на ткань. Принялся осматривать оставшееся древко и обнаружил в нем потайное отделение. Я подцепил его край ногтем снизу, и крышка отвалилась, упав на пол. Внутри, под слоем пыли, железные «лапки» удерживали в плену грязный закупоренный пузырек с чем-то темным внутри. «Яд», — прокричало сознание. Я не стал его вытаскивать, и просто положил кусок древка на стол, к опорному конусу и «ледоколу».

Мужчины принялись перешептываться, прикрывая ладонями рты, будто боялись, что я сумею прочесть их слова по губам.

Наконец, рукоять. Я вложил ее в ладонь правой руки — на удивление оказалось приятно держать ее — и одновременно с двух сторон нажал на сложенные крылья птицы. Что-то внутри щелкнуло, отсоединилось. Я потянул рукоять, держась за остаток неразобранного древка, и в моей руке появился острый кинжал.

На этом, пожалуй, все. Разбирать больше нечего.

Я так и остался стоять с кинжалом в руке. В комнате воцарилось молчание. Все взгляды были устремлены на меня, но в них змеилась уже не та враждебность, с которой люцерхалы встретили меня, а что-то совсем иное, что я никак не мог прочитать по их лицам.

— Себерих Вольдар, так? — в голосе Рицена послышалось плохо скрываемое нетерпение, смешанное с очевидным волнением.

— Да.

— А обратно собрать трость вы сможете?

Я пожал плечами и принялся собирать музейный экспонат в обратном порядке. Сложнее всего оказалось с «ледорубом», но тот с тем же приятным скрежетом убрался обратно после быстрого трехкратного нажатия заедающей кнопки. Чеммез молча закивал, не сводя меня взгляда мутных серых глаз.

Закончив закручивать упорную часть, я вернул трость на ткань, бережно, словно младенца.

— Ну, я прошел ваш тест?

Два люцерхала подошли к столу главнокомандующего. Чеммез переглянулся сначала с одним, потом с другим. Среди них был тот самый мужик с бандитской рожей. Странно, но каким-то образом один изгиб губ преобразил его. Темные глаза весело заблестели и стали почти дружелюбными.

— Вы сделали даже больше, чем мы ожидали. — Рицен вернул в голос спокойствие, и Берк весело ухмыльнулся за его спиной.

— И к чему все это? — спросил я.

— Простая проверка, — Рицен вновь поправил очки, прислонившись к высокой спинке стула. — Возвращайтесь к себе, Себерих. Спасибо, что уделили нам время.

Я поклонился люцерхалам и, стиснув в кулак всю свою волю, повернулся к ним спиной-мишенью, чтобы покинуть комнату. Но как только дверь за мной захлопнулась и выстрелов не прозвучало, я перешел с шага на бег, и помчался по коридорам, подгоняемый жгучим страхом.

— Тишаль… Тишаль! — Я без стука, запыхавшись, залетел в ее палату. — Кажется, все очень плохо!

Девица воззрилась на меня из-под рыжих непослушных локонов, удивленная моим появлением. В палате она была не одна — рядом с ней на кровати сидела милого вида старушка в больничном комбинезоне, и улыбка не сходила с ее полноватого лица.

Тишаль захлопнула книгу, лежащую у нее на коленях:

— Кажется, на сегодня все, Игги. Остальное я прочитаю вам завтра.

Старушка понимающе кивнула и не без труда поднялась со скрипучей кровати.

— Они разбили мне очки, когда везли сюда, — прошамкала она, проходя мимо меня. Ее шаги были мелкими и медленными, как будто женщина назло тянула время, задерживаясь здесь. С ее лица не сходила улыбка. — Теперь я ничего не вижу, но эта милая девочка согласилась помогать мне с чтением.

Я отошел в сторону, чтобы не заслонять собой выхода. Старушка ушла, и я, тяжело вздохнув, припал спиной к двери, съехав по ней на пол. Головная боль усилилась, стоило коснуться задницей холодного пола.

— Рассказывай, — попросила Тишаль голосом, в котором слышалась нарастающая тревога. Свет настольной лампы, стоявшей у изголовья кровати, окружил ее голову ярким ореолом.

— Люцерхалы, — выдохнул я, — говорили со мной.

— И? Что они тебе сказали?

— Ничего хорошего, Тишаль. Нам пора бежать отсюда. Если мы не сделаем этого сегодня, боюсь, завтра мы уже с тобой не увидимся. За мной придут, как за тем мужиком Моффеном. Я уверен в этом.

— Бежать? — вопреки всем моим ожиданиям, на лице девчонки отразился чистый восторг. — Ну наконец-таки ты созрел! У меня уже почти все готово, я…

В дверь громко постучали.

Я сжал зубы и быстро отполз за шкаф, стоящий рядом. Как раз вовремя, потому что в этот миг дверь распахнулась, и незваный гость тяжело шагнул внутрь. Я услышал, как скрипят его кожаные люцерхальские сапоги. На пол легла длинная, угрожающая тень.

— Девочка, — обратился он небрежно. Грубый голос, глубокий, с хрипотцой. — А ты случаем парня из соседней палаты не видела? Белобрысый такой, с подбитым глазом.

Я не видел лица люцерхала, пришедшего по мою душу, но зато, сидя за шкафом, прекрасно видел Тишаль. Ее лицо, обращенное к двери, вытянулось, губы задрожали, а в широко распахнутых зеленых глазах заискрилось неистовое, почти опасное безумие.

— Убирайся! Убирайся! Убирайся! — Она схватилась за волосы и принялась истошно вопить, дергая за них, как ненормальная. — Убирайся отсюда! Все сладкие рулеты мои! Мои-и-и-и, ха-ха! Ты их не получишь, проклятое отродье! Рулеты мои!

Не успел люцерхал ничего ответить, как Тишаль яростно запульнула в него своим ботинком. Судя по тени на полу, мужчина не увернулся и получил подошвой прямо в лоб.

— Убирайся!

— Не трогайте девочку, — прозвучал из коридора добродушный шамкающий голосок старушки Игги. — Она очень больна и головушка у нее тугая.

Люцерхал задерживаться не стал. Выругался и захлопнул дверь. Тишаль продолжала пялиться в то место, где тот только что стоял, и лишь когда в коридоре стихли шаги, повернулась ко мне:

— Сиди здесь, — с выпученными безумными глазами и растрепанными волосами девица приобрела необычайное сходство с дикой совой. — Сиди здесь, тихо. Никуда не уходи. Мне нужно кое-что сделать.

И с этими словами она быстро выбежала из палаты. Мысль о том, чтобы оставаться в комнате одному, показалась мне такой же безумной, как и возможная попытка покинуть ее. Поэтому я выдавил вздох отчаянья из самых печенок и подтянул к себе колени, пытаясь свернуться в «клубок». Все полетело в Бездну слишком быстро. Нужно было как следует пораскинуть мозгами. Как сбежать из здания, кишевшего люцерхалами? Как пройти через них и украсть цимтус с записью? Я начал судорожно представлять себе все дальнейшие варианты развития событий, но не один из них не начинался с того, что я вскрикиваю, как девочка, при виде возникшего в комнате ренн’гана.

Сабена Марн-Рухх, верховная Мать, появилась в палате совершенно беззвучно, и я бы не обнаружил ее присутствия, не заслони она собой свет настольной лампы. Я медленно поднялся с пола, глядя на нее. На голове все та же широкая четырехугольная шапка гигантских размеров, вуаль на лице. Стоя предо мной, а не сидя в кресле, Сабена показалась мне совсем маленькой, отощалой и хрупкой. Ее спина сгибалась под тяжестью бархатного церемониального одеяния, выдавая ее возраст, а на боку, перекосив ее пояс, висела толстая старая книга с мерцающем камнем на обложке.

— Мальчик, мне очень жаль, что нам не дали переговорить лично, пока я была здесь, — сухим голосом произнесла она. — Тебе нельзя здесь оставаться. Эти люди опасны. Они не те, за кого себя выдают.

— Спасибо. Я уже понял.

— Тебе нужно покинуть это место.

— Лечебницу? — уточнил я.

— Континент.

Я распахнул глаза. Старуха хочет, чтобы я покинул Стармор? А как же Феллис?

— Если останешься и эти люди найдут тебя, все станет в стократ хуже, — прошептала Сабена, будто прочитав мои мысли. Оглядевшись вокруг себя, она осторожно присела на кровать Тишали.

Я отошел от стены, сделав шаг в сторону ренн’гана. При виде этой женщины я испытывал странный благоговейный трепет. Ей хотелось верить, хотелось доверить все свои тайны и страхи; открыть душу, чтобы Сабена изгнала из нее тьму. Ее голос звучал сухо, как шелест книжных страниц, но вместе с тем он действовал на меня успокаивающе, внушая мнимое ощущение безопасности.

— Вы видите будущее, верно?

Я сделал к ней еще один шаг. Ну, словно мотылек, боязно стремящийся к огню.

— Вспышка ослепила меня, мальчик, — Верховная Мать едва заметно качнула головой. Она моргнула, и ее глаза под вуалью стали белыми. — Больше я не вижу четких образов, все смешалось. Этого не должно было произойти. Люди из прошлого вернулись и начали уродовать наше будущее. Исход неизвестен.

— Вы знаете, почему это произошло?

— Нет.

Я шагнул ближе.

— Вы знаете, как все исправить?

— Нет.

— И даже кем я был, вы не знаете?

Молчание. Старуха в задумчивости пожевала губы.

— Боюсь, ты должен узнать правду не от меня, мальчик. Она ждет тебя далеко отсюда, на Юге. Я не могу тебе помочь, но постараюсь направить, — Сабена подманила меня ближе и что-то вложила в мою ладонь. Ее прикосновение было теплым, как будто свет солнца коснулся кожи. — Если хочешь найти ответы, их следует начать искать оттуда.

— Что это? — я принялся разворачивать кусок пергамента дрожащими руками. Внутри, к моему разочарованию, не оказалось ничего, кроме написанных невпопад цифр. — Это координаты? Что это за место?

Я обратил свой взгляд на старуху и глупо захлопал глазами. Та уже исчезла, также беззвучно, как и появилась. Единственным напоминанием о ней остался клочок бумаги в моей руке и смятое покрывало в том месте, где она только что сидела.

Дверь в палату открылась, и я инстинктивно закрыл лицо рукой от слепящего света, льющегося из коридора. Темный силуэт в грозном молчании заполнил собой дверной проем, и от его вида у меня сбилось дыхание. Хелли, гигант, кто же еще? Ужас накрывал меня с головой, но я знал, что не могу позволить себе утонуть в нем. Я быстро спрятал бумажку в карман и выставил перед собой кулаки, предвкушая грандиозную драку. Что-что, а драться я умел. В свое время темные переулки Вэст-Моррона научили меня многому, и я с радостью был готов продемонстрировать гиганту все свои способности.

Но тут кто-то подпихнул Хелли сзади, и дверь за ним закрылась.

— Спокойно! — раздался тонкий голосок Тишали. Она обогнула гиганта в больничном халате и встала перед ним. — Это друг! Он мой земляк!

Ее слова меня не убедили, я не опустил кулаки.

— Когда «земляк»? Тогда?

— Сейчас, — пробасил Хелли и потянулся громадной ручищей к лицу.

Он снял маску, и широкое лицо под ней напугало меня еще сильнее, чем черные круглые линзы — теперь вместо них на меня уставились жуткие черные глаза, выделяющиеся на фоне смуглой кожи. Южанин. Имперец воплоти. С черной копной густых волос, стянутых в тугой хвост на затылке.

— В Кадессе, в моем родном городе, на центральной площади установлен памятник женщине, защитившей город ценой собственной жизни. — Хелли одарил девицу тяжелым взглядом. — Если это та самая Тишаль, о чьих подвигах до сих пор слагают песни, я обязан ей помочь.

Я невесело хмыкнул. Не поверил, да и доверие к девчонке стремительно улетучивалось. Мне начало казаться, что эти двое разыгрывают меня и тянут время, пока люцерхалы окружают лечебницу, заряжая пистолеты.

— Самое время бежать, — затараторила Тишаль. — Мы только что видели, как люцерхалы вышли наружу. Видимо они решили, что ты убежал, и ринулись осматривать территорию.

— Да, но без меня вы в город не попадете, — обратился к нам Хелли. — Весь периметр охраняется мельгарами.

— И что теперь? — Я все-таки опустил руки.

— Уходим через черный ход, — пробормотала Тишаль, — а дальше полагаемся на Хелли.

— Рано, — отмахнулся я. — Мне нужно забрать цимтус с моей записью. Я видел его на третьем этаже, в комнате, где заседали люцерхалы. Если его оставить, я уверен, мое лицо вскоре появится на всех информационных табло города.

— Согласен, — кивнул гигант. — Если не хотите проблем в будущем, вам также нужно уничтожить свои дела и фотографии. Все хранится в рабочем кабинете Иммериха Берка на третьем этаже левого крыла.

Я прикусил язык.

— И как же мы туда попадем? Левое крыло всегда закрыто. Пациентов оттуда не выпускают.

Южанин посмотрел на меня тем взглядом, от которого у меня зачесались кулаки. Этот взгляд словно говорил мне: «ты идиот».

— Я открою для вас крыло, но сам туда не пойду. Я не согласен с тем, что там происходит.

— В смысле «не согласен»? — возмутился я, а сам подумал про имперских убийц, которых там держат. Неужели Хелли им сопереживает?

— Сам увидишь, — с неохотой пробурчал гигант. — Идем. Не будем тратить время. У нас есть еще полчаса до отбоя, пока пациентов не начнут разгонять по палатам.

Итак, Хелли вернул на лицо маску, и мы начали выходить из палаты по одному. Первым пошел гигант, и когда осмотревшись он подал условный знак, мы с Тишалью последовали за ним, предварительно кивнув старушке Игги, подыгравшей в нашем небольшом спектакле для люцерхала. Она так и сидела на скамье рядом с нашими палатами, и вид у нее был пугающе безмятежный, как у цветка, растущего в поле.

Мы быстро достигли черной двери на третьем этаже, и Хелли без вопросов отворил ее одним из своих ключей.

— Дерьмо, — выругался я, осматривая пустую комнатушку, сильно пропахшую табаком и мужским парфюмом. Люцерхалов тут не было, как и моего цимтуса, что около получаса назад лежал на столе. — Цимтус исчез.

— Так может его твой Берк забрал? — прошептала за спиной Тишаль.

— Может… — я осекся, зацепившись взглядом за плотную коричневую ткань. Руки сами потянулись к ней, чтобы отвернуть.

— Себерих, идем, — позвала девица, встав на пороге.

Хелли молчаливо дожидался нас в коридоре и поглядывал по сторонам, как бы мы не пропустили приближение угрозы, но мимо него то и дело прохаживали только пациенты с пустыми глазами и лицами, не обремененными умом.

Я отвернул ткань, и золотая ручка трости приветливо сверкнула на свету. Завороженный, я подумал, что было бы расточительно оставлять этот славный предмет люцерхалам. Зачем он им? Мне трость была нужнее, к тому же я уже умел ее разбирать. Без угрызения совести я поднял ее со стола, и нутром почувствовал, что от владения этой штукой может зависеть моя жизнь; мое прошлое и будущее.

— Зачем тебе это? — с опаской скривилась Тишаль, когда я вышел в коридор с тростью в руках, прижимая ее к себе, как ребенок любимую игрушку.

— Пригодится, — хмыкнул я. В ответ Хелли обратил ко мне лицо, сверкнул линзами на маске, и молча развернулся, чтобы уйти.

Пока мы мелкими перебежками перемещались из одного больничного крыла к другому, я вдруг решил, что мне все это не нравится. Слишком просто складывался наш побег. И даже редкие лекари в масках, попадающиеся нам на пути, не рыскали по коридорам в поисках меня по приказу Берка, и не пытались меня остановить. Не было в коридорах и люцерхалов с пистолетами на изготовку. Совпадение ли? Я не верил в такое счастливое стечение обстоятельств. Там, где за одним поворотом тебя поджидает удача, за следующим может скрываться предательство и смерть.

— А почему бы нам сразу не открыть дверь на третий этаж, к кабинету Берка? — спросил я у Хелли, когда мы спускались по лестнице вниз, топая так громко, что нас должны были услышать даже с улицы.

Гигант обреченно выдохнул, прежде чем ответить.

— У меня нет такого ключа.

— А-а…

Вскоре мы достигли двустворчатых дверей второго этажа — главного входа в левое крыло. Хелли достал свою связку ключей — она у него была значительно больше и разнообразнее, чем та, которую недавно выкрала Тишаль у мальчишки лекаря — и пару раз провернул нужный ключ в замочной скважине. Замок щелкнул, дверь приоткрылась. Черные линзы маски уставились на нас с Тишалью, и в них я увидел отражение наших взволнованно тревожных лиц.

— Дальше действуйте сами, — глухо пробормотал Хелли. — Я буду ждать вас внизу у черного хода в вашем крыле.

— Ты точно не пойдешь с нами? — уточнил у него я, сильнее стиснув трость. Поначалу мне не нравилось таскаться с этим бугаем по лечебнице, но теперь, когда тот засобирался нас бросить, мне не захотелось терять столь полезного союзника со связкой ключей и массивными ручищами, способными «успокоить» любого агрессивного пациента.

— Нет. Мне там делать нечего.

— Спасибо, Хелли, — шепнула Тишаль

Гигант кивнул и удалился, поглядывая по сторонам. Его можно было понять: он не хотел подставляться под удар и лишаться работы из-за каких-то едва знакомых людей. Если люцерхалы прознают, что он помогал «опасным» пациентам бежать, звания лучшего лекаря Стармора ему не дадут, а скорее всего сразу депортируют на родину с закованными руками.

Мы с Тишалью переглянулись. Лицо девицы было болезненно бледным, но губы мрачно и решительно поджаты.

— Идем, — шепнула она, и я нырнул первым в левое крыло.

— Какого х…

Звук закрывшейся двери заглушил мой гневный шепот. Крыло для «фанатиков» выглядело совсем не так, как я его себе представлял. Никаких тебе тюремных камер, надзирателей с электрическими дубинами и лекарей с горстями пилюль. Вместо этого коридоры были устланы дорогими коврами, а на стенах красовались свежеотпечатанные имперские гобелены с крылатым гербом. Меня прошиб холодный пот — именно этот герб, тлеющий на горячем ветру, я видел в воспоминаниях.

— Держись рядом, — сказал я девчонке, но та отпихнула локтем и крадущейся походкой побрела мимо зловеще приоткрытых дверей. Левое крыло было зеркальным отражением нашего. Значит, лестница наверх дожидалась нас где-то впереди.

Я пошел за девицей следом, крепко сжимая трость в вспотевшей ладони, и уже через мгновение до нас донеслась приглушенная музыка. Кажется, что-то из оперы, классика Джоби; нежный перебор клавиш, сопровождаемый легким женским сопрано. Запись едва заметно потрескивала на проигрывателе. А затем на фоне музыки послышались и голоса. Незнакомые, веселые, что-то бурно обсуждающие.

Мы с Тишалью медленно подходили к общей комнате отдыха, и чем ближе мы были, тем сильнее я хмурил лицо. Староимперский диалект из уст людей звучал хуже скрежета металла по стеклу. Я с детства испытывал к этому наречию странную неприязнь, смешанную со страхом, и до сих пор не понимал, как эдакая тарабарщина с невероятным количеством резких шипяще-хрипящих звуков может складываться в слова, наделенные смыслом.

Тишаль застыла подле раскрытых настежь дверей общей комнаты, мельком заглянула туда и повернулась ко мне. Боги, она была в ярости. Я почти чувствовал, как она сжимала зубы, чтобы не взорваться. Мой гнев тоже нарастал, как бы я ни пытался его подавить.

— Они… играют… в карты, — сообщила она мне, почти беззвучно шевеля губами.

Я потянул девицу за рукав комбинезона и отодвинул от дверей. Затем сам встал на ее место и заглянул в комнату — та тонула в табачном дыму. Человек пятнадцать сгрудилось над круглым столом и внимательно следило за карточной игрой, громко переговариваясь друг с другом. Мужчины и женщины, немногим старше, чем я сам. У многих в руках блестели наполненные выпивкой бокалы.

Я отвернулся и припал к стене, ощущая, как вновь разболелась голова. То ли от увиденного, то ли от стойких запахов табака и крепкого пойла, как в дешевой пивнушке.

— Медленно… по стене, — шепнул я, указывая на стену коридора. — Прикрой волосы руками.

Тишаль прибрала рыжие волосы и тенью проскользнула мимо дверей. Я последовал ее примеру, и когда за нами никто не кинулся, то облегченно вздохнул. Дальше по коридорам крыла мы шли осторожно, замирая при каждом новом шорохе или звуке. В палатах тоже находились люди. Где-то за приоткрытыми дверьми, судя по голосам, имперцы заседали большими компаниями. Мы прошмыгнули мимо них и уже совсем скоро поднялись на третий этаж — здесь в уютном полумраке располагались рабочие кабинеты лекарей, о чем гласили позолоченные таблички на дверях.

Я быстро нашел имя Иммериха Берка, но когда потянул за ручку его двери, та оказалась заперта. Тишаль, вставшая рядом, одарила меня мрачным взглядом. В ее глазах я увидел сотни невысказанных ругательств по поводу того, что происходило внизу. Казалось, еще чуть-чуть, и она изойдет яростным воплем.

У меня резко испортилось настроение. Я тихонько постучал по двери.

— Ты чего творишь? — зашипела Тишаль. — Ты думаешь он там и тебе откроет?

— Нет, — я резво отвернул опорную часть трости. — Я думаю, что все двери здесь спрессованы из трухи.

С этими словами я обнажил «ледокол» и под испуганный всхлип Тишали с силой вонзил его в дверь над замочной скважиной. Тот вошел в труху, как нож в вязкое масло. Я сделал из «ледокола» подобие рычага и уже через мгновение замок с треском отделился от двери, крепко держась за запорные механизмы.

Я оттолкнул дверь от себя, сомневаясь, что пьяное сборище внизу придало раздавшемуся шуму хоть какое-то значение. Перед нами открылась широкая темная комната с высоким потолком. Уже на входе сквозь полумрак я различил в кабинете высокие книжные шкафы с забитыми донельзя полками, ломившимися под тяжестью бумаг.

Тишаль взяла из коридора лампаду и вошла в кабинет Берка, ничего мне не сказав. Я тоже взял лампаду и не задерживаясь пошел за ней. Да, мы могли бы включить в кабинете верхний свет, но это было бы неосмотрительно и глупо. Люцерхалы сразу бы заметили это с улицы, и уже через несколько минут стояли бы здесь на пороге с разъяренным Берком во главе.

— Да он здесь живет, — пробурчал я, обнаружив застеленную кровать в углу комнаты, со сваленными в кучу вещами.

— Не отвлекайся, Себ, — сквозь зубы прошипела Тишаль, подойдя к шкафам. — У нас мало времени.

Она поставила лампаду на пол рядом с собой и принялась перебирать бумаги и папки в поисках наших имен. Я уже было хотел присоединиться к ней, но мое внимание привлекла картина, висящая на стене строго по центру комнаты. Огромная, высотой с человеческий рост, и судя по всему, очень старая. Ее возраст выдавали выцветшее полотно и облупившаяся золотистая краска на широкой раме.

Откуда здесь такой антиквариат? Берк у нас что, любитель искусства? Я таковым не был, но это полотно почему-то пробудило несвойственную мне любознательность. Я подошел ближе, всматриваясь в таинственную фигуру. С картины на меня грозно взирал какой-то богато разодетый южанин. Темные волосы, мелко вьющиеся, убраны с лица назад. Смуглая кожа, темная бездна глаз. Квадратная челюсть пряталась за густой и аккуратной бородой.

Я медленно перевел взгляд с лица на серый камзол с золотыми пуговицами. Красный плащ был перекинут через правое плечо. Без сомнения, этот человек был одет в цвета империи.

— Тишаль, — тихо позвал я, — а как выглядел император?

Это весьма интересный вопрос, поскольку после войны король Кормарк Бритс приложил все усилия, чтобы лик императора был забыт навсегда, а его имя затерялось на страницах истории. Он уничтожил все записи, картины и статуи военных времен, избавил мир от имперской символики, и с тех пор от правителя старого Астеросса не осталось ничего, кроме громкого «Император» и сомнительных упоминаний из чудом уцелевших летописей. Служители храмов писали, что «тяжелый взгляд Императора убивал всякого, кого касался, его голосу подчинялись силы природы, а его руки были способны сравнять горы с землей и иссушать моря». Чушь, конечно же. Кто в это поверит? Скорее всего служители преувеличивали возможности Императора либо из-за страха перед ним, либо из-за излишнего фанатизма и восхищения. В конце концов, он был всего лишь человеком, пускай и стремился в годы правления затмить своим величием богов и даже самого Мудреца.

— Выглядел? Да как южанин, — отозвалась Тишаль из другого конца комнаты.

— Ты видела его?

— Да. Однажды. Когда мы пытались его убить.

Я осекся. Помолчал, облизнув губы. Затем спросил снова:

— Ну и как же он выглядел?

Я продолжил разглядывать незнакомца. Ну и жуткое же было лицо у мужика. Мне не нравился его острый и пронзительный взгляд, будто впитавший всю ярость этого мира. Он казался слишком живым для обычной масляной картины.

— Мы устроили засаду недалеко от Альмарийской заставы, — вполголоса начала Тишаль. — Я видела императора в окошке кареты. Мельком. Издалека. Ничего в нем особенного. Обычный мужик. Темноволосый и темноглазый, как и все южане. Нос у него примечательно горбатый и кривой, — послышался шорох бумаг. — Себ, чем ты там занят? Ты собираешься мне помогать? Времени у нас не так много, и…

— А борода у него была? — я грубо прервал ее лепет.

— Тогда почти все носили бороды. Мода на Юге была такая. К чему ты…

— А выбритые борозды по линии скул у него на бороде были? — не унимался я.

— Ч-что?

Тишаль оставила бумаги и медленно подошла ко мне. Теперь и она глядела на портрет, запрокинув голову. Ее зеленые глаза широко распахнулись:

— На этом человеке имперская форма.

— Это он?

Молчание. Девица открыла рот, похлопала глазами и закрыла его. Вид у нее стал задумчивый.

— Не знаю. Не уверена. Нос не тот.

— А все остальное? — продолжил наседать я. — Художник может изменять или приукрашать лица тех, кого рисует. Для гармонии или по убедительной просьбе.

Я опустил взгляд на руки южанина — в прошлом на юге все вельможи, калифары и калифари, обязаны были носить украшения, подчеркивающие их статус в обществе. На пальцах этого человека не было колец и дорогих перстней, но зато под ладонями, сложенными друг на друга, блестело что-то золотое. В полумраке кабинета я не сразу обратил внимания на эту деталь. Я испуганно выдохнул и трость выскользнула из моей ослабшей руки, приземлившись на пол с оглушительным грохотом — она же была изображена на картине.

— Тишаль, — вкрадчиво произнес я. — Ответь мне: он ходил с тростью?

— Я… я не знаю. Я видела его только раз.

Девица еще раз осмотрела человека в имперской форме, затем опустила взгляд на трость.

— Так с тростью или нет?

— Нашу засаду разогнали его солдаты. Он даже не вышел из кареты... — Тишаль наморщила лоб, глядя на трость с такой опаской, будто та могла взорваться или неожиданно выстрелить. — Может быть, это какой-то советник, единственный сохранившийся портрет тех времен. Императора в прошлом окружала завидная свита.

Я поморщился, махнул рукой.

— В Бездну все, тут даже таблички с именем нет.

Расстроенный очередным нераскрытым секретом, я целенаправленно направился к книжным шкафам с бумагами, ощущая на спине всепронзающий взгляд неизвестного мужчины с картины. Странное дело, но интуиция забила тревогу, будто говоря мне, что нельзя поворачиваться к этому человеку спиной.

Тишаль искала бумаги не там, где нужно. Едва я подошел к шкафам, я увидел за ними широкий стол из черного дерева, заваленным всяким барахлом. Цимтуса среди него не было, но зато на углу стола лежали папки, разделенные на несколько разномастных стопок. Я подошел ближе и обнаружил таблички с именами местных лекарей.

— Тебя лечит женщина по имени Салани, так ведь?

— Да.

Тишаль юркнула ко мне вместе с лампадой, и мы начали быстро пролистывать папки. Мужик с картины продолжал яростно взирать на нас, опираясь на золоченую трость.

— О, Моффен. Знакомое имя? — Я открыл папку, быстро пробежался по записям Берка. На удивление у него был очень аккуратный каллиграфический почерк. — Вот это да. Тишаль, а твой Моффен, оказывается, не такой простой «чудила», каким ты его считала.

— Что там? — спросила она.

— Тут сказано, что раньше он был генералом старморской армии, Уимфри Хагаллазом. — Я поднял голову, уставившись в пустоту. Имя этого человека часто вплывало на уроках истории. — Генералом!

— Это правая рука короля, — Тишаль, явно обеспокоенная, встала возле меня.

— Нет, не рука, — я прицокнул языком, перелистнув страницу, — но ее указательный палец.

Тишаль вырвала у меня папку из рук, будто та была драгоценным сосудом с чистой водой, а она умирала от жажды.

— Поверить не могу! Сам Хагаллаз! — гневно шипела она. — И они его убили!

— Постой, — я поморщился в непонимании. — Ты в этом уверена?

— А что они могли с ним еще сделать, Себ? — Тишаль гневно воззрилась на меня исподлобья. — Я слышала, как он кричал, когда его уводили. Скорее всего его притащили сюда, в этот корпус, и дали имперским фанатикам с ним расправиться!

И вот мы коснулись темы, которую я меньше всего хотел сейчас обсуждать. Имперские фанатики, живущие в лечебнице, как в лучшей гостинице Вэст-Моррона. Красные гобелены с черным гербом. Странная картина на стене в кабинете Берка. Сама личность Иммериха Берка, вроде как заведующего этим местом, но позволяющего происходить всему, что происходит. А еще эти люцерхалы, проторчавшие в левом крыле почти весь день, но ничего не предпринявшие против фанатиков.

Я помотал головой.

— Ищи бумаги, Тишаль.

Она не стала возражать, и мы взялись вновь листать страницы. Через пару минут дело было сделано: она нашла свою папку и принялась рвать рукописные листки в клочья, а я нашел свою. Удивительно, но в мою историю «болезни» Берк не поленился даже влепить отпечаток цимтуса — блеклое изображение с куба наблюдения, застывшее на листе. Я принялся листать свое дело в надежде, что увижу заветное имя в графе «кто», как у Моффена, но вместо имени я обнаружил нарисованные знаки вопроса и подозрительные, но ничего мне не говорящие инициалы «Б.С.А.». Я мысленно выругался. Глупо было полагать, что записи Берка прольют свет на правду, но их следовало сохранить и прочесть в более спокойном месте. Поэтому, вместо того, чтобы уничтожить записи, я вырвал листы из папки, свернул их и спрятал во внутренний карман больничного комбинезона.

— Себерих! — резко окликнула меня Тишаль. Она смотрела в сторону выхода.

Я проследил за ее взглядом и страх прошиб меня с головы до пят. В коридоре стоял человек в больничном комбинезоне; имперский фанатик, обнаруживший нас.

Глава 4 «Один из них»

Наши тени замерли на гладких каменных стенах. Молодой имперец смотрел на нас, не мигая — мы на него. Время будто замерло, и тишина на миг сделалась почти оглушительной.

А потом парень побежал.

Тишаль среагировала быстрее, чем я: не издав не единого звука, она кинулась за имперцем с проворством дикой кошки и исчезла в темноте коридора. Ну и скорость! Я поднял с пола трость и кинулся за ней. Правда, далеко она не ушла. Тишаль повалила парня на пол возле самой лестницы, и тот теперь кряхтел и извивался под ее весом. Девица уселась ему прямо на лопатки, выкручивая руки. Если бы нам сейчас не угрожала смертельная опасность, я бы даже счел это зрелище забавным.

Я подошел ближе, наблюдая за возней. Казалось, я размышлял целую вечность, зная, что отступить нельзя, но понятия не имел, что делать дальше. В итоге я провернул трость в руке и нацелил «ледокол» в лицо имперца. Иногда импровизация — это все, что у нас есть.

Парень оторвал свой взгляд от пола и завороженно уставился на трость, перестав дергаться. У него была такая же криво обритая голова, как и у меня.

— Захлопни пасть и лежи здесь, — я поднес «ледокол» к его глазу, так близко, что парень должен был зажмуриться, однако этого не произошло. — Я знаю, что ты меня понимаешь.

— У нас нет выбора, мы должны его убить! — гневно прорычала Тишаль, все еще крепко сжимая его руки.

— Не нужно, — меня охватило какое-то странное, почти ледяное спокойствие. По взгляду имперца я прочел, что интуитивно все делаю правильно. Возможно, все дело в трости. Я должен воспользоваться этим преимуществом. — Мы не на Юге, война закончилась. Слезь с него.

— Что?!

— Слезь, — почти приказал я, и удивился тому, как холодно прозвучал мой голос.

Тишаль скривила злобную и недоверчивую мину, но послушалась меня. Парень остался лежать в той же позе, распластавшись на полу тряпичной куклой, но на его лице появилась странная благоговейная улыбка, почти напугавшая меня.

— Уходим, — произнес я, стараясь сохранить прежнее спокойствие.

Имперец не ринулся за нами следом, однако внизу нас уже поджидали. Видимо, грохот упавшей трости не остался незамеченным — кто-то услышал его, предупредил остальных, и вот, едва мы спустились на этаж ниже, толпа фанатиков бросилась на нас, что-то прикрикивая и радостно улюлюкая. Их руки тянулись к нам, пытались схватить, но я спрятал Тишаль себе за спину и ловко провернул трость над головой, утихомирив пыл имперцев. При желании из трости получается добротное замысловатое копье. Интересно, когда я научился им так орудовать?

— Стоять! — рявкнул я на фанатиков. На миг создалось впечатление, что я не тростью размахиваю, а коптящим факелом перед сворой голодных диких собак.

Имперцы замерли, будто послушались моей команды. Все их взгляды были прикованы к трости: изумленные, восторженные, заворожённые. Я почувствовал, как руки сжимают трость слишком крепко, до белых костяшек. Как будто часть меня боялась, что эти люди отнимут ее у меня.

— А-а-а! — вперед вышел мужчина с металлическим блеском в волосах. Он широко улыбался, и его глаза добродушно светились — такое достаточно сложно сымитировать. — Это ты, старый друг! Берк говорил, что ты здесь.

— Кто — «ты»? — быстро осведомился я, слегка удивленный тем, что имперец заговорил со мной на чистом старморском, хоть и с заметными нотками заморского акцента.

Улыбка незнакомца стала еще шире, сделав его лицо похожим на хитрую морду куницы:

— И о твоем незнании он тоже говорил.

Я присмотрелся к нему, направив на того острее «ледокола»: ничем не примечательное морщинистое лицо, бледная кожа, седеющие волосы с единственной черной прядью на макушке, которая просто забыла состариться вместе со своим обладателем. Было что-то смутно знакомое в его затуманенном взгляде. На секунду мне даже показалось, что я знаю этого человека, хотя, клянусь, видел его впервые.

— Может просветишь меня? — осклабился я.

Незнакомец весело хмыкнул, закатив глаза. Только сейчас я обратил внимание на потолок. Имперцы так накурили в общей комнате, что теперь над нашими головами нависал туман из едкого дыма.

— Нет, — тот покачал головой, — ты должен сам во всем разобраться.

Я сжал зубы от негодования. Этот человек бесполезен, он просто тянет время. Поэтому я взял за рукав комбинезона молчаливую Тишаль и потащил ее прочь от фанатиков. Те расступались перед нами, как будто опасались, что я могу пырнуть «копьем» любого из них. Некоторые из них даже кланялся, встречаясь со мной взглядом.

— Что передать Иммериху Берку, когда он вернется? — спросил седовласый.

Я обернулся и красноречиво, не стесняясь в выражениях, послал Берка в самую Бездну. Толпа фанатиков зашлась звонким смехом. Это вдохнуло жизнь в одно из моих смутных воспоминаний, возвращенных прикосновением Верховной Матери: множество богато разодетых людей сидят за столом, ломящемся от яств, и смеются. Кто-то искренне, кто-то — наигранно и почти театрально. «Прихлебатели» — прозвучало у меня в голове.

Итак, мы с девчонкой покинули левое крыло и теперь бегом спускались вниз, к парадному залу. Отсутствие на этажах пациентов и лекарей подсказывало мне, что уже протрубили отбой. Если во время вечернего обхода обнаружится пара пустых коек, нас будут искать не только люцерхалы, но и все мозгоправы лечебного заведения, поэтому следовало действовать быстро и не попадаться никому на глаза.

Парадный зал был пуст, коридоры тоже. Я уже был готов вздохнуть с облегчением, когда впереди замаячила черная арка запасного выхода, но тут что-то пошло не так. Рыжеволосая девица обогнала меня и подсекла. Я споткнулся о нее, тяжело рухнул на пол, треснулся челюстью о каменный пол и выпустил из руки трость. И уже через мгновение Тишаль выросла надо мной, направив мне в шею «ледокол». Так быстро, что я не увидел, как она это сделала. Я лишь знал, что каким-то образом оказался прижат к полу, и холодное лезвие царапает мне горло. Дышать стало невозможно.

— Себерих, ты кто такой? — её зеленые глаза, суровые, как кремень, сосредоточились на мне. Я видел в них что-то ненормальное. Животную ярость. Видел, что она способна на убийство.

Мое сердце зашлось барабанной дробью. Я оскалился:

— Когда узнаю, то обязательно тебе сообщу.

Тишаль восприняла мою язвительность «в штыки» и сильнее надавила лезвием. Я зашипел. Почувствовал, как лезвие поранило кожу. По шее потекла кровь.

— Последний шанс, Себерих, — она не шутила. — Кто ты? Сначала ты стащил эту треклятую трость у люцерхалов, и я решила, что ты один из тех воришек, не способных пройти мимо блестящих вещей. Но затем мы увидели трость на картине, и ты начал размахивать ею так, будто занимался этим всю жизнь. И еще фанатики, да-а… Фанатики! Они расступались перед тобой и кланялись, называли «другом». Ты один из них!

— Они кланялись и расступались перед тростью, а не передо мной. Слушай, — до меня наконец дошло, что быть убитым в коридоре лечебницы двенадцатилетней девчонкой — очень плохая перспектива. — У меня с собой записи Берка. Когда выберемся отсюда, ты сможешь с ними ознакомиться.

— Записи — чушь, — фыркнула она. — Я наплела своей лекарше Салани такую убедительную несуразицу, что любой профессиональный лжец начал бы аплодировать мне стоя. Думаешь, скажи я им правду, они бы оставили меня в живых? Убили бы, как Моффена.

Холодная рука страха запустила пальцы мне в живот. Взгляд Тишали был красноречивее слов, и я просто не мог подобрать нужной фразы, чтобы хоть как-то заставить ее усомниться в правильности принятого решения.

Для нее я был врагом. Имперцем.

И она меня убьет.

— Прости, Себерих, — сухо произнесла она, крепче обхватив трость. — Я не собираюсь якшаться с имперской мразью.

Выстрел прогремел в коридоре также явственно и громко, как гром среди ясного неба. Руки девчонки дрогнули. Она взвизгнула от испуга, лишь на мгновение отвела взгляд, но мне этого хватило, чтобы лягнуть ее ногой и вырвать трость. Уязвленная Тишаль упала на четвереньки. Я подумал, что мог бы пырнуть ее «ледоколом», однако я не был убийцей, как южанка, запертая в ее юном теле. Поэтому я быстро поднялся на ноги и закричал:

— Беги, мелкая! Беги!

Перечить мне она не стала: вскочила и помчалась к выходу, оставив меня наедине с человеком, так кстати выстрелившим в воздух. Как и ожидалось, нас настиг люцерхал: тот самый, с бандитской рожей портового грузчика. Он до сих пор целился в мою сторону, однако дуло его револьвера смотрело не в меня, а в спину убегающей девчонки. Я сделал шаг в сторону, заслоняя ее. Не хватало еще, чтобы кто-то шмалял синим металлом по детям.

Поменявшись в лице, люцерхал убрал револьвер в кобуру и направился ко мне, опустив руки — не чувствовал исходящей от меня угрозы, и сам ее не излучал. Когда он подошел, свет потолочной лампы озарил его грубую физиономию, очертив тенями глубокие морщины.

— Себерих, вы как? — он обеспокоенно скользнул взглядом по моей шее. — Вы ранены.

Я сжал губы и потрогал рану. Вот дерьмо. Тишаль не пробила мне артерию и не проткнула глотку насквозь, но порез был глубже, чем я предполагал. Воротник комбинезона уже побагровел и стал мокрым от крови.

— Вы видели, что происходит в левом крыле? — спросил я.

— Конечно, — люцерхал закивал.

— И что вы собираетесь с этим делать?

— Нужно срочно переводить отсюда пациентов.

— Да ну? — я изогнул бровь.

Мужчина едко ухмыльнулся:

— Из этого места получится прекрасный штаб.

Мне не понравились его слова. Не раздумывая, я замахнулся тростью и врезал люцерхалу по голове. При желании трость, помимо копья, превращалась в увесистую дубину. Мужчина повалился без чувств, оглушенный точным ударом. Я быстро огляделся по сторонам, а затем схватил люцерхала за ноги и потащил к двери с надписью «прачечная». Негоже оставлять этого бугая посреди коридора.

Прачечная оказалась не заперта. Я без проблем затащил мужика внутрь и принялся искать среди белых гор выстиранных простыней чистую тряпицу, чтобы приложить к шее или повязать вокруг нее. И пока я стоял, пытаясь остановить кровь и хаотично размышляя о безрадостном будущем, в дальнем углу темной каморки что-то блеснуло. Я пригляделся и увидел надтреснутую лекарскую маску с черными линзами, лежащую на свежих халатах.

Прелестно. Я быстро облачился в халат, натянув его поверх больничного комбинезона. Надел перчатки, постиранные и пахнущие мылом, а затем надел маску и накинул капюшон. В прачечной не было зеркала, чтобы убедиться в качестве маскировки, но я решил, что смогу зайти «за своего» хотя бы издали, и снова вышел в коридор, крепко сжимая трость. Она выдавала меня, но я не мог ее здесь оставить. Поэтому оставалось лишь положиться на госпожу удачу и делать то, что собирался.

Маска неприятно пахла каким-то лекарством, а линзы сильно портили обзор. Темные, как ночь, они глушили свет и пропускали его через зеленый фильтр. Поначалу я не понимал, для чего это, но затем оказался в кромешной темноте возле запасного выхода и искренне порадовался, что вижу все вокруг себя. Линзы помогали видеть в темноте. Может, лекари носили их, потому что в лечебнице было много темных комнат и неосвещенных углов? Распознать затаившуюся во мраке угрозу не составило бы труда.

Я остановился, когда впереди замаячила тонкая полоса света. Дверь наружу осталась приоткрытой. То ли Хелли, встретив здесь Тишаль, просто забыл ее закрыть, то ли оставил для меня путь к отступлению. В любом случае я им воспользовался и уже через мгновение оказался на улице под темным и безлунным небом. Ночь упала на землю, словно камень. Холодная, кусающая морозцем за щиколотки, и на удивление туманная. Отовсюду доносились голоса. По тонкому лучу света, промелькнувшему за деревьями, я обнаружил парочку рыскающих люцерхалов, и побрел в противоположную сторону от них, пытаясь сохранять спокойствие.

Территория лечебницы удивила меня необъятными просторами. Всюду были деревья, кустарники, пруды и холмы с оврагами, почти как в настоящем лесу. Покрывшаяся инеем жухлая трава хрустела под ногами, и каждый новый шорох, исходивший не от меня, вынуждал меня останавливаться и озираться по сторонам, словно испуганную дичь.

Удивительно, но эта ночь напомнила мне детство. Моя вторая мамочка, Лизетта, которой я достался после смерти родителей, занималась изготовлением декоративных свечей и каждую неделю по ее указке мне приходилось таскаться по улицам и продавать ее свечи каждому встречному незнакомцу. Но однажды мне это не удалось. Прошатавшись до позднего вечера, я вернулся домой и честно признался ей, что в этот раз не сумел продать все. Она разозлилась и выгнала меня, семилетнего мальчишку, прокричав, чтобы я не возвращался до тех пор, пока корзинка со свечами не опустеет. Это была первая ночь, которую я провел на улице. Я помнил, как тогда продрог и не чувствовал замерзших пальцев на ногах. Помнил, как боялся. Помнил снег, хлопьями падающий с темного неба, и помнил одиночество, вцепившееся в меня когтями так крепко, что казалось, после них на теле останутся шрамы.

Возможно, я мог бродить по территории лечебницы бесконечно, как и той проклятой ночью по пустым городским улицам, если бы впереди не замаячило белое пятно. Хелли. Я бы признал этого гиганта даже без линз лекарской маски. Он стоял ко мне спиной, и я уже было порадовался, что нагнал его, как вдруг ночную тишину нарушил незнакомый мне голос, слишком далекий, чтобы я смог расслышать отдельные слова. Я обогнул спину Хелли, обойдя того со стороны густых зарослей кустарника, и увидел стоящего перед ним люцерхала. Тот держал лекаря на прицеле револьвера, а между ними стояла мелкая Тишаль, успевшая сменить больничный комбинезон на более подходящую одежду для побега. Она спрятала рыжие локоны под шапку, а плечи — под теплую куртку, слишком длинную и не подходящую ей по размеру. Увидь я ее в таком виде на улице, принял бы за мальчишку.

— Да что ты мне втираешь?! — у этого люцерхала был пронзительный гнусавый голос. — Никто не мог проникнуть на территорию лечебницы!

— Но я только что поймал этого беспризорника, сэр, — глухо сообщил Хелли. Он крепко держал Тишаль за плечо, и та делала вид, что пытается вырваться. А может, все было взаправду.

— Ага! — прогнусавил люцерхал, не опуская револьвера. — А сам-то ты здесь забыл, в этой части парка? Главный выход находится в другой стороны!

«Дерьмо», — подумал я, и поспешил обойти кустарник, ступая так бесшумно, насколько позволяла обувь.

— Я шел домой, сэр, — с тем же ледяным спокойствием произнес Хелли. Тишаль продолжала дергаться под его ручищей.

— Да ну, а почему в халате?

— Вы не знаете здешних правил? — Хелли изобразил удивление. — Работники лечебницы не могут находиться на ее территории без спецодежды.

— Чушь какая! — люцерхал гневно отхаркнулся на землю. — Со мной пойдете, оба. И ты еще раз перескажешь эту дивную историю Иммериху Берку!

Я выскочил из-за кустарника и с размаху треснул мужика тростью. Кажется, по затылку. Удар прозвучал глухо, как будто его голова была набита опилками. Люцерхал упал, выпустив из руки револьвер, и Хелли с Тишалью вперили в меня недоверчивые взгляды.

Я задрал маску, улыбнувшись им самой лучшей из своих улыбок:

— Ну как, хороший был удар?

Хелли зашевелился в полумраке. Я вновь натянул маску на лицо, чтобы лучше его видеть.

— Нам пришлось уйти без тебя, — проворчал он. — Где тебя носило?

— Я отвлекал люцерхала, чтобы Тишаль смогла удрать, — и это отчасти было правдой.

Я поймал на себе озлобленный взгляд девчонки. Стоило отдать ей должное: Тишаль оставила Хелли в блаженном неведении касательно нашей маленькой ссоры.

— А что с шеей?

Я потрогал нашейный платок. Он тоже промок, как и воротник комбинезона.

— Поранился, когда брился.

Хелли издал какой-то недовольный звук и пошел вперед, поманив нас за собой.

— Идемте, пока другие не набежали.

Я быстро нагнал гиганта по хрустящей траве и пошел чуть впереди него. Отчасти для того, чтобы не подставлять спину безумной девице.

— А вы правда не можете находиться на территории лечебницы без халатов?

— Вообще-то да, — хмыкнул Хелли, — но у главных ворот в будке охраны есть специальное место для переодевания. — Он повернулся ко мне. — У кого ты отобрал халат?

— В смысле «отобрал»? — меня почти оскорбил его тон. — Я нашел весь комплект в прачечной на первом этаже.

— Странно. Мы не держим халатов и масок в главном здании. Там обычно стирают только постельное белье.

Я кивнул и подумал про Сабену, Верховную Мать. Может быть, это она мне подсобила?

И вот, спустя несколько минут утомительной и тревожной прогулки по лесу, впереди показались городские огни, манившие нас из-за высоких ворот.

— Каков план? — спросил я и остановился.

— Для начала выкинь трость, — посоветовал Хелли. — Или… что это вообще?

Хелли только что разглядел острее «ледокола».

— А-а-а…

— Ты с этой штукой мимо не пройдешь. Тебя не выпустят, будут задавать вопросы.

Я быстро выудил из кармана опорную часть, по щелчку кнопки убрал лезвие, и навинтил полую железку на место. Затем, ощупав центр трости пальцами, я провернул ее дважды против часовой стрелки, и нижняя ее часть магическим образом «ввалилась» в верхнюю. Теперь эту штуку, чем бы она не была, можно было спрятать за пояс.

Хелли от удивления даже маску приспустил и хмурясь, уставился на диковинный предмет. Лицо Тишали исказилось не менее прозаично. Да я и сам, если честно, был удивлен не меньше. Руки все сделали сами, не спрашивая меня.

— Одной проблемой меньше, — я убрал «трость» под халат, во внутренний карман комбинезона, где уже лежали украденные у Берка бумаги. — Дальше что?

— Импровизация. Надень маску и помалкивай. Веди Тишаль под руки. Говорить буду я.

Так мы и сделали. Тишаль с большой неохотой, но все-таки дала мне себя схватить, и мы повели ее под конвоем к выходу — небольшой дверце, хорошо замаскированной в высокой ограде и не нарушающей течение ее узоров. Если бы я пришел сюда один и начал искать выход, то без сомнения проглядел бы ее.

Хелли скрипнул дверцей, и перед ним почти сразу же возниц мельгар — городской страж в тяжелом черном обмундировании, в громоздком шлеме, закрывающим большую часть лица, и с дубинкой на поясе. Благо, та была выключена, и не чадила дымом от электрических разрядов.

— Какого хрена, Гинн? — взревел Хелли. Как говорится: не в бровь, а в глаз. Я дернулся от неожиданности, когда гигант оттолкнул мельгара, открывая нам дорогу. Он вел себя так, как будто давно и очень хорошо знает этого человека. — Вы вообще работаете? Тут вам не складское помещение с цацками королевы, а частная лечебница, где держат опасных людей. За этим местом нужен глаз да глаз! Как, объясни мне, беспризорник проник на территорию? За что вам вообще платят?

Я вывел из-за ворот Тишаль, держа ее за плечи. В своих обносках она и правда могла сойти за беспризорника; одного из тех, которых полно в Вэст-Морроне. Нередко они сбиваются в дикие озлобленные шайки и обчищают на улицах карманы беспечных прохожих.

За стеклами мельгарского шлема я не разглядел глаз охранника, но рот его распахнулся в удивлении. Хелли продолжил свою гневную тираду, не дав тому и слова вставить.

— У меня нет выбора. Я пожалуюсь твоему начальству, Гинн. Вас всех лишат премий. Это называется «коллективная ответственность». Если один заснул на посту и позволил ребенку пролезть через забор, где гарантии, что этого не произойдет снова?

Тишаль с усердием лягнула меня, вырвалась, и побежала в город — на тесную улочку меж трехэтажных домов, стоящих напротив территории лечебницы.

— А ну постой! — я не растерялся и помчал за ней.

Вот и все. Долгожданная свобода.

Опьяненный радостью, придавшей мне сил, я быстро нагнал девчонку за следующим поворотом. Пока я бежал, «трость» тяжело оттягивала карман.

— Тишаль, выслушай меня!

Я снял маску с лица.

— Отвали, имперский выродок!

Пришлось припереть девчонку к каменной стене дома и схватить ее за руки, чтобы она не смогла меня ими придушить.

— Послушай меня, Тишаль. Я тебе не враг. Неважно, кем я был раньше. Главное, что я не поддерживаю их сейчас. Посмотри мне в глаза, и ты поймешь, что я не вру. Посмотри же! — зарычал я. Ее зеленые глаза встретились с моими. — У нас с тобой сейчас общая цель: ты хочешь отправиться на Юг, а я хочу отсюда убраться. Вместе у нас больше шансов. Ты понимаешь это? Я только за этот вечер несколько раз спас твою жизнь: не дал люцерхалам пристрелить тебя и не оставил фанатикам на растерзанье. Разве этого недостаточно, чтобы поверить мне?

Выдохнув, я отступил от девицы. Она не побежала и не врезала мне под дых, и это уже о многом говорило. Правда, до полного доверия было еще далеко. Если Тишаль внушила себе, что у меня руки по локоть в чужой крови, отмывать их перед ней придется очень долго.

— Так ты правда ничего не помнишь? Только фрагменты? — уточнила она.

— Насчет них я тебе не врал.

За нашими спинами вырос Хелли, успевший избавиться от маски, халата и капюшона. Человек, еще недавно заталкивающий мне в рот пилюли, исчез, и теперь в гиганте я увидел незнакомца, одетого в теплый свитер и темные брюки, как раз по погоде. На вид южанину было не больше тридцати пяти. В смуглых руках он держал свои белые больничные тряпки, и как только подошел к мусорному баку, то сразу их выкинул.

— Пока мельгары не поняли, что случилось, предлагаю покинуть улицы, — без лекарской маски его голос звучал по-другому и стал казаться более дружелюбным.

— И куда же нам идти? — спросил я. — По домам нельзя — нас там станут искать в первую очередь.

Хелли пожал плечами.

— Ко мне домой.

— Ты уверен? — вмешалась Тишаль. — Я правда ценю все то, что ты для нас сделал. Но не будет ли у тебя потом проблем из-за нас?

— Ты про лечебницу? Смеешься? — Хелли попытался улыбнуться, но улыбка эта вышла вымученной и очень усталой. — Я больше туда не вернусь. Я думал, люцерхалы прибыли, чтобы прижать Берка, а они в итоге с ним заодно. Я сваливаю отсюда. С меня хватит. Имперцы, люцерхалы, поганый Берк, озверевший после Вспышки… В Бездну. Завтра же я отправляюсь домой, в Кадесс.

Мы с Тишалью озадаченно переглянулись — вот так наш неожиданный спаситель превратился в нашего нового попутчика.

*** Как оказалось, Хелли жил в самой старой части Вэст-Моррона, которую все с легкой ухмылкой любили называть «исторической». По правде говоря, ничего исторического в ней не было — всего лишь несколько грязных кварталов со старыми двухэтажными домами, построенными задолго до войны и расцвета Империи. За ними никто должным образом не ухаживал, так что, сейчас дома начинали постепенно крошиться от времени, превращаясь из горделивых построек в убогие руины. Единственное, с чем Хелли повезло, так это с расположением — его квартирка находилась буквально за углом от главной городской улицы, широкой, как река, и тянувшейся от самого порта к сердцу города — Белокаменной Цитадели.

До места мы добирались узкими проулками, стараясь никому не попадаться на глаза. Отчасти потому, что я все еще был в сером больничном комбинезоне и выглядел очень неуместно на фоне городского пейзажа. Хелли решил эту проблему у первой попавшейся нам на глаза пивнушки, выкупив у пьяного незнакомца, сидевшего на мостовой, его старый кожаный плащ за пару серебряных аланцев. Парень был в полный умат, с раскрасневшимся лицом и едва шевелил языком, так что, я сомневался, что он сумеет вспомнить хоть что-то о прошедшем вечере, когда протрезвеет. Поэтому без угрызения совести я накинул на себя его плащ, и мне стало чуточку спокойнее и теплее.

После этого мы вышли на главную торговую улицу, где днем стройными рядами стояли торговцы со всего света, предлагая людям все, что только можно купить, а ночью начинали мерцать вывески различных увеселительных заведений, приманивающие к себе горожан, как открытый огонь мотыльков. Признаться, зрелище не из приятных, когда ты не пьян. Всюду снуют толпы малоприятного вида, кто-то дерется, кто-то кричит, а кто-то напропалую спорит из-за полюбившейся куртизанки.

Раньше, еще до войны, Вэст-Моррон называли «городом-мечтой», где можно купить все что угодно и исполнить даже свою самую сокровенную мечту. Из чьих-то уст я даже неоднократно слышал, что «белые городские стены мерцали в свете солнца, как алмазы, а сам Вэст-Моррон пах душистыми специями, привезенными со всего света». Однако, с тех пор многое поменялось. Отныне улицы пахли не пряностями, а дешевым вином и потом с грязных тел портовых рабочих, пытающихся найти утешение в выпивке и азартных играх, а городские стены облезли, растрескались и покрылись цветастыми вывесками баров и игорных клубов.

К сожалению, война на всем оставила свой отпечаток. Даже на людях, снующих вокруг. Всем известно, что ранее отличительной чертой старморского народа считались светлые волосы и ясные голубые глаза, но когда грянула война и южане отхватили себе побережье, они быстро подпортили северную кровь, наплодив темноглазых ублюдков. А потом, когда наступление Империи обрело более масштабный характер, в Стармор хлынули беженцы со всего света, уверовавшие в обещания короля Кормарка, собиравшегося «всех защитить». С тех пор на северных землях хватало келлесинцев, ганазийцев, роггаров, гаприйцев и прочих народов, частенько ввязывающихся в массовые драки из-за цвета глаз или кожи. Все было настолько плохо, что нынешняя королева Стармора, госпожа Альмисса Бритс, до сих пор разгребала последствия самоотверженности и доброты своего деда, взявшего полмира под свое крыло.

— Идем, тут недалеко, — произнес Хелли, не оглядываясь на нас с девчонкой.

Мы свернули за ним за угол с людной улицы и уже через пару минут оказались у него в квартире — на втором этаже обветшалого дома. Квартирка была старой, небольшой, но на удивление опрятной. В чистоте вокруг ощущалось присутствие женской руки, однако, когда Хелли закрыл за нами дверь на ключ, никто не вышел к нам навстречу из глубины темных комнат.

— Снимайте обувь, будьте как дома, — пробасил хозяин квартиры. — Я пока приготовлю нам что-нибудь поесть, а вы можете покопаться в верхнем ящике комода и найти себе что-нибудь по размеру. Одежды там хватает.

— Одежда? — удивилась Тищаль. — Чья?

— У меня большая семья, — пояснил Хелли, включая везде свет. — Раз в год ко мне приезжают младшие братья и сестры. Сейчас, с наступлением холодов, все разъехались, но некоторые из их вещей остались здесь.

Мы так и сделали. И пока Хелли шумел на кухне, мы с девицей взялись копаться в комоде. Правда, сперва она обработала мне рану на шее и залепила ее келлесинцским пластырем, найденным в квартире. Я принял ее кроткое извинение за происшествие в коридоре, однако понимал, что оно едва ли искреннее. Окажись мы там, девица, возможно, повторила бы свой финт с тростью.

— Хелли? — позвала Тишаль, переодевшись в длинную серую кофту, которая на ней смотрелась, как платье. — Ты купил то, о чем я тебя просила?

— Да. Все в ванной комнате, на нижней полке.

Тишаль скрылась в ванной, и я продолжил рыться в одежде. Судя по всему, у Хелли было несколько братьев: один из них был почти с него размером, как буйвол, а второй — чуть поменьше. В одежду второго брата я и влез, сменив больничный окровавленный комбинезон на простые черные штаны и рубаху южного покроя — с пуговицами на груди.

По звуку зажурчавшей воды я сознал, что Тишаль застряла в ванной надолго, и потому я присел на кушетку с украденными записями Берка. Взяв бумаги в руки, я вспомнил про цимтус, который мне так и не удалось найти. За этой мыслью мгновенно пришел страх, что Берк использует запись против меня. Но, с другой стороны, разве может быть еще хуже? Люцерхалы и так уже разыскивают меня.

Тишаль вышла из ванной, и я охнул, удивившись ее новому цвету волос — огненно-рыжие локоны почернели, словно солнце село и наступила ночь.

— Ганазийская краска, — пояснила девчонка, вытирая голову полотенцем. На нем оставались темные разводы. — Делается из черных лепестков хищной инаи. Это липкая и вязкая дрянь въедается во все, к чему прикоснется, правда, держится всего несколько дней. На флаконе написана таинственная фраза: «до четырех суток».

— А еще краска осталась?

Я никогда не красил себе волосы, так что, попросил Тишаль о помощи. Она согласилась, и уже через пару минут я стоял на коленях перед ванной, опустив в нее голову, чтобы краска не заляпала все вокруг. Девица медленно водила большой кистью по моим волосам

— Ого, — пробормотала она, — да у тебя здоровенный шрам на затылке. Да не один!

— Три, — поправил ее я. Чем бы ни была дрянь из флакона краски, она стала неприятно пощипывать кожу. — Три на затылке, один на губе, и еще парочка на теле.

— И как тебе так удалось?

— «Друзья» подсобили, — сказал я и замолчал. Вспомнить тот случай, и тем более о нем рассказывать, мне не хотелось.

Когда Тишаль закончила выкрашивать меня в черный цвет, настала моя очередь принимать душ. Я отмылся от грязи лечебницы, нашел у Хелли ножницы, и наконец подстригся перед зеркалом, отстригая нелепые клоки волос, торчащие врастопырку. Как я мог судить, вышло недурно, и теперь с отражения на меня смотрел совсем другой человек, темноволосый, как южанин. Феллис не узнала бы меня.

Феллис… От воспоминания о ней я почувствовал себя ребенком, который прижимается лицом к окну и смотрит в теплую и уютную комнату, куда ему никогда не попасть. Как бы мне не хотелось, я не мог взять ее с собой, или даже навестить перед своим скоропостижным отъездом. Нельзя подвергать ее опасности. Нельзя, чтобы ее нашли люцерхалы-фанатики. Ей было лучше оставаться в неведении.

— Себерих, еда стынет, — сказал Хелли, когда я вышел в комнату.

Гигант накормил нас с девицей яичницей с овощами, а затем без лишних слов и расспросов застелил две раскладушки и отправил спать. День выдался тяжелым, и я думал, что с легкостью провалюсь в сон, оставив все малоприятные думы и изучение бумаг Берка на утро, однако ночь решила иначе. И несмотря на то, что у меня вновь разболелась голова, а глаза резало от усталости, уснуть я не мог — грядущее будущее меня ужасало. Потому я беспокойно перевернулся в темноте на другой бок и тихо произнес:

— Ребята, вы спите?

Хелли мгновенно испустил недовольный вздох со своей кровати. Он тоже не спал, но разговаривать не хотел. В отличии от Тишали, что резко зашевелилась на скрипучей раскладушке:

— Я все жду, когда люцерхалы постучатся в дверь. Они видели нас, а мельгар у ворот видел Хелли…

— Они нас не найдут, — сонно пробасил гигант. — Даже в лечебнице не знают, где я живу. Иначе бы я вас с собой не взял.

— А если найдут? — не унималась Тишаль.

Я решил перевести тему, задумчиво уставившись в потолок. Огни с улицы рисовали на нем причудливые полосы, пробиваясь через шторы.

— Как думаете, как на самом деле умер император?

— Не знаю. Незавидная судьба постигла меня раньше, чем его, — пробормотала девчонка со своей койки. — Но я слышала множество предположений о его погибели: он или застрелился, или взорвал себя, или отравился, или…

— Или? — протянул я, когда Тишаль вдруг замолчала.

— Или его сжег Кормарк Бритс, как и хотел.

Я вспомнил синие глаза короля на обожженной коже и меня передернуло.

— Я слышал, что император собственноручно застрелился в своих покоях во время штурма имперской столицы. По официальной версии он пустил себе в голову «ишальский разрывной», и потом, мол, ошметки его головы со всех стен соскребали.

— Брехня, — фыркнула Тишаль. — Ишальский разрывной и всего один? А почему так мало? Не верю. Император на себе всегда таскал красную ленту с ишальским порохом поверх формы. Именно поэтому мы не могли к нему подобраться: при желании он мог подорвать себя и всё живое в радиусе нескольких миль!

— Согласен, чушь, — я кивнул в темноту. — Есть еще одна теория, гласящая, что во время штурма столицы император спасся из города по реке Фехри. Его вывез оттуда корабль-призрак. Вроде бы «Аспирра». Эта версия кажется мне более логичной, потому что после взятия столицы войска императора еще несколько лет продолжали яростно отвоевывать потерянные территории. Ими точно кто-то руководил…

Хелли громко вздохнул.

— Корабль-призрак? «Аспирра»? Не смешите. Это обычное торговое судно. Моя бабка говорила, что кто-то из нашей родни плавал на этом корыте, и ничего особенного в нем не было. А теперь, пожалуйста, спите. Ради всех богов. Нужно быть готовыми к тому, что готовит нам завтрашний день.

Слова Хелли подействовали на меня как нельзя убедительно, так что я вновь перевернулся на другой бок, укутался в одеяло, и сон вонзил в меня свои зубы, утянув в царство ночных кошмаров.

Глава 5 Через горизонт

На следующее утро мы не обсуждали ни императора, ни люцерхалов с мельгарами. То, что они не появились на пороге с рассветом и не оцепили дом Хелли — уже было хорошим знаком. Так что, единственное, что меня настораживало с утра, это мрачное расположение духа Хелли, в котором тот проснулся. Какое-то время гигант испускал вокруг себя недовольство, как бездомный дурные запахи, но к моменту сборов в дорогу он был уже вполне благодушен и даже пару раз пытался пошутить.

Я допивал горький кофе, вчитываясь в украденные записи Берка, но мой взгляд то и дело соскальзывал на южанина, деловито расхаживавшего по комнате. Он по-прежнему оставался для меня тайной. И если его желание помочь Тишали еще можно было как-то объяснить, то мое нахождение в его квартире — нет. Южан не просто так считали жестоким и своенравным народом, и по «доброте душевной» они никому не помогают. Поэтому я смотрел на Хелли и гадал, что же ему от меня надо. Не исключено, что он держал меня при себе как «разменную монету» для люцерхалов, чтобы в случае неприятностей обменять меня на свою свободу.

— Себ, иди за мной, — Тишаль возникла на пороге кухне с непривычными черными волосами и поманила меня за собой.

Я допил кофе и пошел за ней. В ванной она достала маленький пузырек с пипеткой и протянула мне.

— Знаешь, что это такое?

— Догадываюсь. — В мире, где можно получить в глаз только из-за его цвета, умные люди все давно придумали. — Это ганазийский экстракт, верно?

— Верно. Всего пару капель на радужку, и твои глаза станут черными, как у южан.

Я поджал губы и прочитал надпись на этикетке: «Эффект до шести часов. Взболтать перед применением».

— Хелли говорит, что самый простой путь на Юг — это на корабле. Нам нужно смешаться с толпой и незаметно попасть в гавань. А там, если повезет, нас встретят какие-то его друзья. А если нет, нам просто придется купить билеты до Кадесса.

— Понял.

Я взболтал содержимое, открутил пипетку от пузырька и запрокинул голову, чтобы закапать в глаз. В прошлом, во время темных делишек с Хамцелем, мне приходилось частенько проделывать этот фокус, чтобы проникать в места, куда пускали только темноглазых.

— Проклятье, как же жжется.

Я зажмурил глаза, прекрасно зная, что после экстракта нельзя их тереть, иначе почернеет не только радужка, но и белок вокруг нее.

Пока я считал до десяти, скрежеща зубами от боли, Тишаль забрала у меня пипетку и пузырек. По истечению отсчета я открыл глаза и сделал шаг к зеркалу. Ну и образина. Волосы черные и жесткие, темные глаза — один из них все еще с красным белком, шрам поперек губы. Почти южанин, но только бледный, как рыбье брюхо. Был бы смуглее, сошел бы за полукровку.

— Вы там закончили? — прозвучал из комнаты грубый голос Хелли.

— Да! — откликнулась Тишаль.

Пытаясь проморгаться, девица закрыла пузырек. Такая же бледная, как и я, но черный цвет как-то лучше гармонировал с ее лицом. Так и не скажешь, что темные волосы не ее родного цвета.

Мы закончили сборы, и я, в последний раз окидывая взглядом квартиру, накинул на плечи кожаный плащ вчерашнего пьянчуги, распихав по карманам записи Берка, сложенную трость и бумажку с координатами от старухи Марн-Рухх. Плащ обладал каким-то нехорошим запахом, напоминающем о своем бывшем хозяине, но сегодняшнее холодное и пасмурное утро не позволяло мне с ним расстаться. А потом, когда мы втроем вывернули на торговую улицу и вклинились в плотный людской поток спешащих по своим делам работяг, я и вовсе порадовался, что он у меня есть, поскольку с небес начал накрапывать ледяной дождь. И по мере того, как мы приближались к порту, морось становилась все более нестерпимой, превращаясь в ливень. Вода начала стекать с крыш на мостовую по дырявым желобам, капала с замшелых карнизов на головы прохожих, заставляя людей браниться.

Куда ни глянь, городу не было конца: дома, старые и новые, возвышались друг над другом, мерцая разноцветными вывесками торговых лавок и пивнух, обещая всем и каждому еду и сухое прибежище за звонкую монету. Далекие башни Вэст-Моррона, его купола и острые шпили, призрачно-серые в дождевой завесе, уходили в необозримую даль, исчезая в тумане. На ветру хлопали рваные объявления, приклеенные к стенам, скрипели вывески. И когда мы подошли к широкой городской гавани, полностью отделанной камнем, погода испортилась совсем, предвещая затяжную бурю засвистевшим над головами ветром.

Хелли, как самый высокий из нас, первым замер посреди улицы, предвещая беду:

— Они перекрыли порт, — мрачно произнес он, всматриваясь вдаль.

— Да быть не может!

Разозленный, я подошел к ближайшему дому и кое-как вскарабкался по мокрой покоцанной стене, чтобы разглядеть, что творится впереди. Хелли был прав — людей в гавань не пускали. Мельгары выстроились вдоль улицы плотной линией и препятствовали всем и каждому, кто пытался прорваться через них. Не из-за того ли, что люцерхалы искали по городу «особо опасных» беглецов?

— Просим вас разойтись! Порт закрыт по приказу королевы Бритс! — один из мельгаров продемонстрировал мощь своего голоса через переносной громкоговоритель. — Пока погода не улучшится, ни один корабль не покинет эту гавань!

Людская толпа встретила эту новость отборной бранью. Расходиться никто не собирался. Особенно торговцы, застрявшие в толпе с вереницей крытых телег, груженых товаром. Негодуя, они начали пробивать путь локтями для своего каравана. Кажется, назревала драка.

— И что теперь? — ко мне подошла Тишаль, укутанная в нечто черное и мешкообразное с капюшоном на голове. Я слышал, что подобные куртки-плащи сейчас были популярны на Юге.

Я спрыгнул со стены, расплескав вокруг себя лужу, и прислонился к ней, спрятавшись от дождя под карнизом старого дома. Прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться.

И правда, что теперь?

Шум города превратился в неумолкаемое шипение. Все его звуки — голоса недовольных людей, крики торговцев, громыхание колес телег по дороге, шум дождя, далекий рев прибрежных волн, свист ветра, скрип вывесок на домах — все смешивалось в единое целое, подобно вареву в огромном котле. Однако, был еще один звук, выбивающийся из общей картины, сначала едва слышный, но теперь размеренно загудевший над нашими головами. Я открыл глаза и с восторгом посмотрел на сигарообразного гиганта, медленно снижающегося вдалеке над крышами домов. Темно-красный цвет его обшивки говорил, что тот прилетел со стороны Аршальских земель.

— Придется ждать окончания бури, — разочарованно подметил Хелли, встав возле нас.

— Зачем? — я ехидно улыбнулся ему. — Если морской порт закрыт, то я предлагаю отправиться в воздушный.

— С ума сошел? — Хелли покачал головой, презрительно и удивленно одновременно. — Это развлечение для богачей. Один билет на летающую громадину стоит как четыре на лучший корабль с отдельными каютами.

— А еще это место охраняется лучше банковского дома, — пробормотала Тишаль из-под капюшона, а затем пояснила:

— Я просто живу в том районе, недалеко от ангаров.

— В районе для богачей? — недоверчиво уточнил Хелли.

— Да. Я видела, как там все устроено возле воздушной станции. Мельгары стоят на входе стройными рядами и досматривают всех, кто проходит внутрь. Нам туда не попасть при всем желании.

— Вы правы, конечно. Билеты на дирижабли дорогущие и охраны порою там больше, чем пассажиров в зале ожидания, но… — я закатал рукав плаща, показывая маленькую татуировку на запястье в виде ромба с узором внутри. Подобные знаки отличия получали все заслуживающие доверия работники. — Я уже несколько лет работаю на воздушной станции.

Хелли опустил взгляд на мою татуировку, затем грозно свел кустистые черные брови и вновь мысленно обозвал меня идиотом.

— Тогда нам точно туда нельзя, — заключил он.

— Ты знаешь, как проникнуть к ангарам минуя главный вход? — спросила Тишаль.

— Тебе тоже туда нельзя, — резко бросил Хелли, явно взволнованный резким изменением в наших планах. — Подумайте головами: вас там будут искать в первую очередь!

— И что же ты предлагаешь? — спросил я у гиганта, сощурив глаза. — Стоять под дождем и мокнуть?

Ответ нашел нас быстрее, чем Хелли открыл рот — на торговую улицу с грохотом вывернула черная карета, заставив прохожих с криками броситься врассыпную. Запряженная тройкой черных лошадей, та остановилась возле соседнего дома. Дверца кареты открылась и оттуда — я глазам своим не поверил — мужчина в люцерхальской форме выволок вчерашнего пьянчугу с улицы, у которого Хелли выкупил плащ. Парень выглядел еще хуже, чем прошедшим вечером: с кровоподтеками на лице и с бордовым фингалом под глазом. Осмотрев беснующуюся толпу, собравшуюся возле входа в порт, бедолага зацепился взглядом за Хелли, а затем указал на него дрожащей рукой.

Мое сердце ухнуло в пятки.

— Бежим! — зашипел я, и сам же последовал своему совету.

Плутая в панике по узким проулкам с журчащими ручьями вдоль домов, мне было немного стыдно, что я обогнал Тишаль. Но мои ноги были длиннее, чем у нее, а страх — прекрасный мотиватор, в нужную минуту раскрывающий весь потенциал возможностей человека. В свое время улицы Вэст-Моррона научили меня многому, и искусство побега не было исключением. Его истина гласила так: хорошо бежать быстрее преследователей, но куда важнее быть проворнее самого медленного из тех, за кем бегут.

Таковым оказался Хелли. На очередном повороте я осмелился обернуться и увидел его темный силуэт далеко позади, почему-то заметно прихрамывающий на правую ногу.

Проклятье! Его что, подстрелили? Когда успели?

— Там за поворотом мост, Тишаль. Беги через него. Увидимся на другой стороне.

Пробегая мимо, девица кивнула мне и умчала прочь. Я же кинулся в сторону Хелли, хотя все мои инстинкты говорили этого не делать. Плевать, что гигант меня недолюбливал. Я должен был ему помочь. Он нас накормил и приютил, запятнал свое имя перед люцерхалами. Совесть потом загрызет меня, если я его брошу.

— Куда собрался?! — Едва я приблизился к Хелли, тот сгреб меня в охапку огромной ручищей и грубо оттолкнул от себя в ту сторону, откуда я прибежал. — Не рискуй собой!

Я вжался в стену, пропуская перед собой Хелли, и точным ударом ноги опрокинул груду хлама из пустых ящиков, стоящих возле нее. Как раз вовремя, потому что в темноте переулка замаячили наши преследователи. Это должно было их задержать при условии, если они не решат открыть по нам огонь.

— Идиот! — рявкнул здоровяк.

Я проигнорировал его и повел в ту сторону, куда убежала Тишаль, и уже через мгновение над нами возвысилась закрытая решеткой арка — проход во внешний мир, за которой простиралась людная набережная реки, уложенная белыми плитами. Тишаль стояла перед решеткой, дергая за прутья.

— Здесь тупик! — запищала она.

Не взирая на ее предупреждение, Хелли влетел в арку, подобно брошенному в нее валуну, и дверца с грохотом распахнулась, взвизгнув на петлях. Я протолкнулся через арку с силой, порождённой отчаянием. Секундой позже следом за мной выскользнула Тишаль, и Хелли, подняв с мостовой отлетевшую от решетки балку, захлопнул дверцу, вернув покореженную балку туда, где она была.

И загнул ее голыми руками.

Загнул!

От удивления я распахнул рот. Страх не только может сделать людей быстрее, но и сильнее, в случае Хелли.

Сквозь шум дождя в темноте арки послышались шаги, и Хелли быстро повел Тишаль к белому мосту. Мне тоже не стоило задерживаться, однако голос, прозвучавший из переулка, заставил меня замереть.

— Это ты, старый друг. Новый цвет волос тебе к лицу.

Я узнал его, как и акцент. Мгновение спустя к решетке подошел седовласый мужик из лечебницы с хитрым лицом лисицы, наряженный в форму люцерхалов. Похоже, они решили пополнить свои ряды за счет фанатиков.

— Я передал Берку твое послание, — сказал тот, улыбаясь через прутья. Он подергал за дверь, и его рожа сделалась слегка разочарованной. Второй мужик замер за его спиной, как каменное изваяние.

— Правда? — осклабился я.

— Да. И Берк тоже попросил меня кое-что тебе передать.

Я развернулся, чтобы уйти. Тяжесть сложенной трости в кармане напомнила мне о ее наличии.

— Адреналин может вернуть тебе память быстрее таблеток, друг мой, и потому Берк отпустил тебя, чтобы посмотреть, что ты будешь делать дальше.

— Да ну? — Я остановился. — Это что, какая-то игра?

— Ну да, — улыбка фанатика сделалась шире. — Вроде тех, как раньше. Ты помнишь, как мы устраивали охоту на людей? — Он тихонько рассмеялся. — Никогда не думал, что однажды мне придется охотиться и на тебя.

Если фанатик хотел нагнать на меня жути, то у него это получилось. Я быстро двинулся к широкому мосту, вдоль перил которого стояли статуи, усеянные птичьим пометом. Людей там тоже хватало. Прикрываясь зонтами и газетами от дождя, они текли мимо меня, как одна река над другой. Всех видов и мастей. Темноглазые и светлоглазые, келлесинцы, северяне, гаприйцы и даже южане. Мне пришлось поработать локтями, чтобы протиснуться через людской поток, и уже через пару минут я оказался на другом берегу.

Через реку лежал сравнительно новый район Вэст-Моррона, построенный вместе с воздушным портом, так что, дома здесь выглядели светлее, богаче и опрятнее, а улицы казались чище. Даже по здешнем дорогам было приятнее ходить — они были выложены белой плиткой, стык к стыку, а не вымощены разноразмерными камнями, о которые ты спотыкаешься, когда сильно пьян.

Тишаль с Хелли дожидались меня недалеко от моста, спрятавшись за угол дома.

— Идем, — позвал я, и повел их той дорогой, которой каждодневно ходил на работу. По высоким лестницам, мимо магазинчиков и лавок с южными пряностями, мимо дорогих гостиниц для прибывающих по воздуху гостей, мимо питейных заведений и мимо бара, где любил отдыхать. Увидев его, я ускорил шаг, ощутив неприятный укол из стыда и вины — бар больше не работал, и его дверь была заколочена досками, как и выбитые окна с почерневшими арками от копоти пожара. Только боги знали, что там случилось, и как меня оттуда выволакивали мельгары. Мне бы не хотелось об этом вспоминать.

— Так ты говоришь, что работал на воздушной станции? — меня нагнала Тишаль, и в ее голосе слышалась неподдельная заинтересованность. — А кем?

— Переводчиком.

— Правда? И сколько языков ты знаешь?

Впереди в толпе я различил люцерхальскую форму и резко повернул за угол, где нас никто не поджидал — на узкую улочку, откуда в погожий день звучал размеренный бой молота по наковальне. Тут располагались различные мастерские, плавильни и кузни, закрытые сейчас из-за непогоды. Тишаль с гигантом молча последовали за мной, как будто мне доверяли.

— Я свободно говорю на келлесинском, ганазийском и гаприйском, ну, и немного знаком с новоастеросским наречием. — Я поежился от холода, размышляя, что языки всегда давались мне легко. Если бы мне в руки попало пособие по староимперскому, я не сомневался, что уже бы через десять дней смог вести на нем заумные разговоры с поэтами и словоплетами.

— А что делает переводчик на станции? — продолжила наседать Тишаль. Я недовольно покосился на девчонку, решив, что сейчас говорю не с южанкой-убийцей, а с двенадцатилетней девчонкой Линн, которая все еще была заперта в одном теле вместе с ней. Дети, к сожалению, бывают приставучими.

— Я встречал гостей, прибывших в Вэст-Моррон, либо летал на дирижаблях вместе с ними. Интересная работа. Платили хорошо, — предвкушая грядущие вопросы про гостей и полеты, я перевел тему, обернувшись на гиганта, плетущегося позади. — Хелли, я видел, ты хромаешь. Что с ногой?

— Старая травма.

Больше он ничего не сказал. И, наверное, к лучшему, потому что, чем ближе мы подходили к воздушному порту, тем чаще на нашем пути встречались люцерхалы, парами патрулировавшие улицы. Из-за них нам пришлось плутать покатыми закоулками, как по лабиринту, изрядно вымокнув под ледяным дождем и продрогнув.

Когда мы почти достигли цели и принялись быстрым шагом обходить воздушный порт по краю взлетной площадки вдоль отвесной стены, возвышающейся над нами, я начал беспокоиться о бумагах, спрятанных в плаще. Из-за сырости они могли размокнуть, а чернила — потечь. Я мысленно корил себя за то, что не додумался обернуть их чем-нибудь водоотталкивающим.

— А оттуда высоко падать, да? — спросила Тишаль, пытаясь разглядеть край стены, высокой, как десятиэтажный дом.

— У нас не было таких случаев, — сказал я, на нее не глядя. — Мы к краю никого не пускаем, да и работники станции туда не подходят.

Новый район Вэст-Моррона строился на склоне холма, и поэтому, что логично, был разделен на уровни высокими лестничными пролетами. Воздушный порт величаво расположился на самой вершине, и в послевоенные годы имел всего две летающих машины, сменяющих друг друга на небольшой площадке возле главного здания. Но вскоре, с развитием летающих аппаратов и высоким спросом на них, королевская семья Бритс бросила все силы на расширение единственного во всем Старморе воздушного порта. Итоги не заставили себя ждать: всего через пару лет всеми силами королевства был воздвигнут воздушный причал — ровная платформа, пролегающая вдоль холма на несколько километров вперед. С высоты птичьего полета она напоминала огромный треугольник, окаймленный железом, но на деле полая конструкция была куда сложнее — она держалась на тысячах балок из синего металла, и имела несколько уровней. С верхнего дирижабли отправлялись в путь, а на нижних механики собирали новые машины и чинили старые. Даже сейчас, проходя у края платформы, я слышал из-за стены неладный гул неисправного мотора — внутри работали люди. Как будто после Вспышки здесь ничего не поменялось.

— Сюда, — шепнул я. Возле стены платформы, средь облысевших деревьев и кустарников, рабочими была протоптана тропинка, так что, найти проход на платформу не составило труда. Правда, едва я выглянул за угол, все мои надежды на спокойное проникновение канули в Бездну. Возле дверей, устало привалившись к стене под навесом, стояли люцерхалы, охраняя вход. Такие же несчастные, продрогшие и усталые, как и мы.

Один из них чихнул, и я резко вжался в платформу.

— Сука, — выругался мужчина, шмыгнув носом. — Надеюсь, мне потом оплатят отпуск по болезни.

— Кажется, я что-то слышал, — заявил второй.

— Это я чихнул.

— Нет, идиот. Было что-то еще.

Стиснув зубы, я уставился на своих друзей. По размытой дождем тропе захлюпали чьи-то сапоги. Мгновение, и люцерхал появился перед нами. Я тут же схватил его и утащил за угол, зажав ему рот ладонью. Началась возня. Не совсем понятно, что я хотел сделать, но я чувствовал, что проигрываю — неделя на скудной маньше с корицей не сделала меня сильнее.

— Что там у тебя? — выкрикнул второй люцерхал из-за угла.

Хелли выбежал к нему навстречу.

Тем временем я с силой шваркнул дергающегося мужика головой о стену платформы. Послышался глухой удар, и тот обмяк у меня в руках. Дело было сделано. Вскоре наш гигант расправился и со вторым. Я не совсем понял, что произошло, но лежащее на земле тело выглядело так, что люцерхал свалился от страха еще до того, как Хелли его стукнул. Тишаль отметила нашу победу беззвучными аплодисментами.

Итак, мы затащили оглушенных солдафонов за двери и оставили лежать возле ржавой лестницы, уходящей по спирали высоко наверх. Как я помнил, сюда мало кто спускался, поэтому если кто и поднимет тревогу, увидев люцерхалов, то это случится не скоро.

Подъем на платформу занял много времени. Отчасти потому, что нас тормозил Хелли со своей больной ногой. Нам с Тишалью приходилось то и дело останавливаться, дожидаясь его под мерцающими на стенах лампочками. Вокруг витали ароматы машинного масла, и по мере нашего восхождения к вершине они становились все насыщеннее, а воздух — все теплее.

Парни из банды Хамцеля любили приговаривать, что боги наделили меня удачей, сопутствующий только пьяницам и сумасшедшим. Я вспомнил об этом, когда ни на одном из уровней нам на лестнице не встретились работяги станции, отлынивающие от дел, и подумал об этом еще раз, когда мне навстречу начал спускаться человек в мешковатой рабочей одежде.

— Дед? — я замер, схватившись за липкие перила, грязные от рук рабочих.

Встретить знакомое лицо на огромной станции — это не просто удача, а почти что благословение небес.

— Себерих? — мой дед удивился, но не сильно, как человек, который ждал гостей, а те решили заявиться несколько раньше. — Как ты здесь оказался?

Я шагнул к нему и тот меня крепко обнял, похлопав по спине. Ротт Вольдар был небольшого роста, слегка полноват, с почти лысой головой, но чрезвычайно пышными седыми усами. Он работал штурманом на станции и отвечал за распределение полетов, взлетов и посадки.

— А ты? — Я не мог сдержать улыбки. — Ты же должен быть в командной рубке.

— У меня обед, — старик мелко пожал плечами. — Я хотел провести его с ребятами из мастерской. Сегодня женушка Рига наготовила на всех рыбы с овощами.

Тишаль осторожно выглянула из-за моей спины. Хелли, наконец, доковылял до нас и остановился несколькими ступенями ниже.

— О, — если Ротт Вольдар и напрягся при виде незнакомцев, то не подал виду, — а кто твои новые друзья?

— Дед, послушай, мы влипли в большую переделку. Я готов тебе обо всем поведать, но сперва скажи мне, что известно тебе самому.

Старик нахмурился и его лицо сделалось по-отечески обеспокоенным. Таким оно выглядело всякий раз, когда я, будучи мальчишкой, возвращался домой с новым синяком или ссадиной.

— О чем? — спросил он.

— Про лечебницу. Про меня… — я осекся. — Нас. С тобой никто не пытался связаться? Не приходил к тебе домой?

— Нет, сынок. Не было такого.

Я беспокойно закусил губу. Странно. Еще накануне вечером люцерхалы должны были вломиться к деду в дом и попросить его посодействовать в моих поисках, предварительно обыскав все комнаты.

— А здесь, на станции, знают, что со мной было и куда я пропал?

— Нет, — старик покачал головой. — После Вспышки тут была та еще неразбериха. Но когда все устаканилось, я сказал, что у тебя отпуск. Решил не портить тебе репутацию.

— То есть, — я недоверчиво наморщил лоб, — меня тут не считают психом и преступником? И из лечебницы никто с руководством станции не связывался?

— Сынок, да кому это интересно? — дед слегка улыбнулся, но улыбка скрылась под усами. — Тут такое происходило, что ты себе представить не можешь. Мы, например, два дня подряд ловили механика Гримлоу на нижних ярусах. Он возомнил себя ганазийским принцем и качался на проводах, как обезьяна. То еще было зрелище!

Я глупо захлопал глазами.

— А люцерхалы? Ты знаешь, почему они появились в городе и заполонили улицы?

— Нам сказали, что они проводят учения, — дед сосредоточил взгляд на мне. — Так что случилось, Себерих? Почему ты здесь, и что с твоими волосами? И с глазами… Если бы не шрам на губе, я бы тебя и не признал.

— Мы сбежали, — я произнес это громче, чем рассчитывал, — из лечебницы. И теперь нас всюду разыскивают. Нам нужна помощь.

— И куда вы собираетесь? — обеспокоенно спросил Ротт. Он всегда отличался исключительной сообразительностью.

— На Юг, — робко голос подала Тишаль. — Кто-нибудь летит в Кадесс сегодня?

— Почти все полеты отменены из-за непогоды.

Несколькими пролетами ниже скрипнула дверь. Я насторожился, не зная, это рабочие вышли на перекур, или люцерхалы шли по нашему следу.

— Но кто-то же сегодня полетит на Юг, — заметил я. — Какие ближайшие рейсы на Астеросс?

— Ближайший — «Армерейс». Летит в Камору, на берег пролива, — заверил нас Ротт Вольдар.

— От Каморы до Кадесса несколько недель пути по империи, — недовольно пробасил Хелли. — Это путешествие может затянуться на месяц. Или больше.

Я обернулся:

— Это лучше, чем ничего.

— Доедем на слифах, — пискнула Тишаль.

— Но у меня не хватит аланцев на билеты, — продолжил ворчать гигант. — Возможно, только на один.

— За это не волнуйся, — старик небрежно махнул рукой. — После трагедии в день Вспышки цены на билеты сильно упали. Люди боятся летать. Желающих мало, — он нашел глазами Тишаль. — А детям билеты сейчас выдаются бесплатно, при условии, что их сопровождает кто-то из родителей.

Я кивнул Хелли.

— Идите вперед, я догоню.

Гигант послушался меня и стал медленно подниматься наверх, к взлетной площадке, утянув за собой Тишаль. Через несколько секунд я остался один на один с Роттом Вольдаром. Тот, выжидая, глядел на меня.

— Говори, сынок.

— Мне нужна твоя помощь еще кое в чем, — я достал из кармана плаща клочок бумаги, отсыревший, но цифры на нем не успели расплыться. — Это координаты. Ты можешь сказать, где находится это место?

Старик неуверенно перенял у меня бумажку, пробежался по ней взглядом.

— Я посмотрю, Себерих. Но мне потребуется время.

— Мы будем на станции. Скорее всего возле «Армерейса», пока тот не взлетит.

Я еще раз с благодарностью обнял деда и принялся подниматься по лестнице. Тревожные думы подгоняли меня вперед: руки люцерхалов не дотянулись до меня прошлой ночью, не схватили в переулке, не настроили против меня деда Ротта и не успели лишить меня путей отхода. Как-то уж все слишком хорошо складывалось. А возможно ли, что Берк с прихвостнями изначально преследовали какую-то другую цель?

Я выбрался на взлетную площадку, продуваемую всеми ветрами мира, и быстро обнаружил девицу с гигантом. Они не успели уйти далеко. Запрокинув головы, они испуганно смотрели как в серые небеса, громыхая, поднимается «Король» с синим-белым гербом Стармора — самый крупный рейсовый дирижабль по меркам нынешнего времени. Признаться, с земли он выглядел довольно угрожающе, и я, восхищенный, почти оцепенел перед его величием.

История гласила, что наступление Южной Империи произошло столь стремительно, поскольку мир не был к этому готов — к армаде летающих машин, атаковавших сразу четыре разных континентах. К сожалению, Император был первым, кто открыл способ перемещения по воздуху и использовал его исключительно для завоевания и запугивания своих врагов. Это оставило на следующих поколениях неприятный отпечаток. Даже спустя столько лет люди боялись дирижаблей. Я видел это сотни раз. Видел, как от гула заведенных моторов люди замирали в беспамятстве; как женщины прижимали к себе плачущих детей, а мужчины прятали в карманы дрожащие от тревоги руки. Этот звук у многих до сих пор ассоциировался с горем и войной. Но не у меня. Я всегда испытывал детский душещипательный восторг, глядя на воздушных гигантов.

— Это «Король»! — пояснил я, пытаясь перекричать его могущественный рев. — Двести пятьдесят метров в длину, и сорок — в ширину. Он оснащен четырьмя двигателями, и тремя капсулами для пиромантов!

Мои слова не были удостоены восхищением или вопросами, и мы быстро принялись пересекать взлетную площадку меж рядов дремлющих машин. На наше счастье, на пути нам не встретилось ни одного люцерхала, как будто они охраняли воздушный порт только снаружи и боялись заглядывать внутрь.

В главном здании, где располагался зал ожидания для пассажиров, оказалось достаточно людно — всему виной отмененные рейсы, на которые так никто и не попал. Теперь люди стояли в кассы длинными очередями, пытаясь вернуть аланцы за билеты или обменять их на другие. Мы легко смешались с разномастной толпой. Очередь продвигалась медленно, заставляя меня нервничать. И когда впереди показалась девушка-кассирша в небольшом окошке, а над ней, подрагивая, замерцали изображения навесных цимтусов с названиями дирижаблей, ценами и временем взлета, Хелли медленно повернул ко мне голову:

— У тебя проблемы, Себерих, — пробасил он, смерив меня мрачным взглядом. — Берк доплачивал мне за молчание о левом крыле лечебницы, но не так много, чтобы я смог заплатить еще и за тебя. Я возьму билет себе и для «дочери». А как быть с тобой — я не знаю.

Я поморщился, оглядев южанина исподлобья. «Ну и скотина же ты, Хелли», — хотелось сказать мне, но я проглотил эти слова вместе с кислой слюной и отвернулся. Надеяться на его помощь с самого начала было опрометчиво и глупо. Но, если честно, я и на судоходный билет не рассчитывал, купленный с его подачи. Я предполагал, что мы попадем в порт и на этом мирно разойдемся по разным суденышкам. Мне ведь не нужно было в Кадесс, как ему с Тишалью. Я должен был найти свой путь. Причем, желательно по координатам старухи с волшебной книгой.

Изображение с расписанием полетов над кассой затрещало и моргнуло, указав заветную цену на «Армерейс». Пять золотых аланцев за место. Не дурно.

И где же мне их достать?

Само собой, при себе аланцев у меня не было. Откуда им взяться у парня, еще прошедшей ночью сбежавшему из лечебницы? Я не мог просить деда о помощи, поскольку не хотел его подставлять и беспокоился за него сильнее, чем за себя, и не мог светить рожей перед кассиршей, которая наверняка меня знает. Что тогда?

«Сражайся!»

Предательский шепот вырвался из самых тёмных пределов моего разума и отозвался резкой болью в висках. Я зажмурился, покачнулся на ногах, и не сразу понял, что произнес это слово вслух.

— Что? — тихо спросила Тишаль. На меня уставились два темных глаза. — Так что ты решил, Себ?

Меня посетила мысль, что я мог бы вписать свое имя в список команды «Армерейса», но тотчас отбросил эту идею, потому что списки сдаются по утрам, и внесение в них изменений несомненно привлечет внимание люцерхалов.

Я оглядел необъятный зал, высокий, светлый и чистый, украшенный колоннами — своеобразный храм славы победившего в войне Стармора, и хищно облизнул выемку на верхней губе. Вторая идея, в равной мере прекрасная и достойная презрения, показалась мне лучше предыдущей.

— Я достану билет.

И я направился к прилавку с едой на противоположной стороне зала, на запах свежезаваренного кофе. Сегодня, в отличии от прочих дней, у прилавка собралось много посетителей. В основном, конечно, члены команд не взлетевших дирижаблей. Тут были и важные командиры в синей форме, и их помощники, и навигаторы с рулевыми, но меня интересовали не они. Мой взгляд прожигал дыру в низкорослом парне с обритой, покрытой татуировками головой, что похлебывал кофе вдали от остальных. Одет он был в серую форму пироманта.

— Эй! — Я не смог ничего лучше, чем подойти к нему и раскинуть руки. Я даже попытался дружелюбно улыбнуться, но порою улыбка делает мое лицо еще более пугающим, вселяя в людей беспокойство.

Парень отвлекся от стаканчика с кофе. Распахнул глаза, увидев меня. И рванул с места, будто за ним пустили свору собак. Проклятье!

— А ну постой, Фрид!

Я побежал за ним следом, хотя это в мои планы не входило. Удалой малый понесся сквозь толпу, через центр зала, ловко огибая недовольных пассажиров, стоящих в очередях. Он пытался смахнуть меня «с хвоста» и затеряться в толпе, но в итоге я все равно нагнал его, когда он выбежал на улицу; схватил за шиворот, развернул к себе и вжал в стену главного здания.

— Ты помнишь меня, Фрид? Узнаешь?

— Да тебя хрен забудешь, Себ.

— За тобой остался должок.

— Ага, сейчас! — пиромант попытался проскользнуть у меня под рукой, но я вновь поймал его. — Я видел вчера Феллис. Она сказала, что тебя в лечебницу запрятали, как какого-то психа. Но теперь ты здесь, и похож на имперское чумро! Нет, Себ, я не стану тебе помогать. Мне не нужны проблемы.

— Да ты что?

Татуировки на его лице, голове и шее лежали сплошными черными линиями и были полны таинственных знаков, которые никто не мог прочесть. И не удивительно. Взяты они были из книги Мудреца — из книги Отца Хаоса и Порядка, если быть точнее — и могли наделить любого человека силой повелевать огнем.

Без пиромантов, как известно, не мог влететь ни один дирижабль. И если сейчас эти татуировки люди получали по собственному желанию, ради общего дела и хорошего заработка, то раньше, во времена империи, дирижабли летали за счет силы келлесинских рабов, сбежавших из-под гнета своего безумного ренн’гана.

— Если ты меня сейчас не отпустишь, я ошпарю тебя, Себ, — сипло прошипел Фрид. — Я знаю, что использовать силу вне капсулы запрещено, но я сделаю это.

— Угрожаешь? Старому другу? — я невесело рассмеялся. — Может, напомнить тебе, что я для тебя сделал?

Фрид недовольно сжал губы, вперив в меня взгляд зеленых глаз. Молчание знак — согласия. Я продолжил:

— Я вытащил тебя из банды, Фрид, хотя ты застрял так глубоко, что это было почти невозможно. Я прятал тебя от мельгаров и людей Хамцеля, рискуя собственной шкурой, а потом, всеми правдами и неправдами, помогал очистить перед законом твое доброе имя. И это не все! Если помнишь, именно я подсобил тебе с работой. Устроил тебя сюда, на воздушный причал. И посмотри, кем ты стал, Фрид! Добропорядочный и законопослушный старморец. Никаких тебе грабежей и разбоев. Никаких мельгаров с дубинами за спиной.

Пиромант тяжело вздохнул:

— Чего ты хочешь?

— За все это я прошу всего об одной маленькой услуге: достань мне билет на «Армерейс».

Фрид стряхнул с себя мои руки.

— И это все?! Боги, Себ, ты совсем спятил! — Он поежился от холодного ветра. — Ладно, я помогу тебе. Надеюсь, что потом мне это не аукнется.

— Возьми «семейный билет», по нашей, внутренней цене. Чтобы на нем имени не стояло.

Фрид утвердительно закивал, и мы вернулись в зал ожидания, огромный, светлый и теплый, словно королевские хоромы. Я остался стоять возле выхода на взлетную площадку, но долго ждать не пришлось. Вскоре татуированный пиромант вернулся с заветным квитком в руке, с синими круглыми печатями, как и положено. Он передал мне билет, и мы скрепили сделку крепким рукопожатием.

На этом, кажется, все. Я принялся искать громадного Хелли и черноволосую Тишаль, но вместо них зацепился взглядом за приятное лицо белокурой девицы в синем плаще, почти неприметной среди прочих пассажиров.

И похолодел от ужаса.

Все встало на свои места. Люцерхалов не было в зале ожидания, потому что внутри дежурили фанатики. Я узнал ее. Прошлым вечером она принялась кланяться мне одной из первых, когда я выводил Тишаль из левого крыла, грозя всем тростью.

Я схватил Фрида за плечо, когда тот уже развернулся, чтобы уйти.

— Еще один дружеский совет, — быстро пробормотал я. — Отработай сегодняшнюю смену, будто ничего не случилось, а затем спрячься куда-нибудь. Хорошо?

И под пристальным взглядом девицы я покинул зал, отправившись на поиски «Армерейса». Дирижабль, окрашенный в оранжево-черные цвета Аршальских земель, уже был готов к полету и радостно гудел от предвкушения предстоящего путешествия. Возле него толпилось несколько десятков пассажиров, медленно поднимающихся на борт. Тишаль с Хелли тоже. И, конечно же, мой дед. Я подошел к ним, расплывшись в нахальной улыбке. Показал заветный билет. И отвел Ротта Вольдара в сторонку, чтобы попрощаться.

— Сынок, я проверил координаты, которые ты мне дал.

— Они вообще существуют? — я нервно почесал пластырь на шее, когда старик вернул мне бумажку с цифрами. Говорить приходилось громко, потому что гул моторов все сильнее набирал обороты.

— Отмеченное место находится недалеко от Хадшала. Где-то рядом с городом, если двигаться на восток.

— Превосходно. Где это?

Название мне ни о чем не сказало. Я лишь понял, что этот город находится на Юге.

— Это старая Империя, Аршальские земли.

— Что-то не так? — от меня не утаилось сомнение во взгляде деда.

— В этом месте ничего нет. Там пустыня, сынок, — он замялся, смешно дернув усами. — Да-да, не смотри на меня так. Это та самая пустыня, над которой вся наша техника с ума сходит. Если ты решишь туда наведаться, тебе придется купить компас у местных, чтобы не заблудиться. У них он какой-то особенный, говорят, на магии книги Мира работает.

Я с недоверием уставился на бессвязный набор цифр, нацарапанных тонким пером.

Замечательно, просто прелестно. И когда моя жизнь успела рухнуть в Бездну? Еще пару недель назад я был обычным служащим на станции, переводчиком для заморских гостей, жил с любимой девушкой и готовился к нашей свадьбе, а теперь за мной охотились все люцерхалы Стармора, не говоря уж про вновь оживших имперцев, и единственный ключ к спасению заключался в клочке бумаги от старухи, которая, якобы, видит будущее. И координаты, начертанные на нем, грозят мне путешествием в пустыню, о которой ходит немало жутких легенд.

— Спасибо, дедушка, — сказал я вполне искренне.

Он снова обнял меня. Крепко, как в последний раз. Проливной дождь над нашими головами снова превратился в морось.

— Ты ведь вернешься?

— Я постараюсь. Ну, а пока пообещай мне, что присмотришь за Феллис. — воспоминание о невесте больно кольнуло в самое сердце. Я так и не успел с ней попрощаться. — Возьми отпуск, увези ее куда-нибудь подальше от Вэст-Моррона. Вы оба должны быть в безопасности, пока все не закончится.

Едва ли дед понял о чем я говорю, но лишних вопросов он задавать не стал и просто кивнул в знак согласия. Я отвернулся от него, решительно посмотрел на «Армерейс». Он был меньше «Короля», но казался достаточно крупным, чтобы противостоять ветрам. Я дождался своей очереди и взошел на борт, отдав билет встречающему гостей улыбчивому члену экипажа в оранжевой форме. Внутри меня поджидала Тишаль. Стоя у самых сходней, она печальным взглядом провожала город, и я понял, что взгляд принадлежал не ей, а маленькой Линн, решившей отправиться в одиночку в большой враждебный мир. Скорее всего, она беспокоилась за судьбу родителей. Или, может быть, за саму себя.

Я приобнял ее, увлекая вглубь дирижабля:

— Идем. Скоро взлетаем.

Командир «Армерейса» тут же объявил об этом через потрескивающий громкоговоритель, и экипаж дирижабля принялся убирать сходни и блокировать дверь. Я оглянулся через плечо на оставшийся позади Вэст-Моррон, погруженный в серый морок непогоды, и неожиданно затосковал по жизни, которой меня лишила Вспышка: по Феллис и нашему, казалось бы, распланированному светлому будущему. Богам только дай посмеяться над человеческим счастьем. Теперь только им было известно, что будет дальше, и вернусь ли я вообще.

А тем временем внизу у дирижабля продолжали стоять провожающие, неистово машущие друзьям и родственникам, отправляющимся в путь. Десяток человек, не больше, но этого было недостаточно, чтобы девица в синем плаще, скромно обнимающая сумку, смогла слиться с толпой.

Это еще больше омрачило мое настроение.

Фанатики знали, куда мы летим.

Глава 6 В логове змея

— Поверить не могу, что вы дали им уйти.

— Уйти? Кому? — Чеммез Рицен, глава старморского люцерхальского корпуса, деловито развернулся к мониторам вместе с креслом. Блеклые экраны настольных цимтусов, стоящих друг на друге, мерцали и потрескивали в хорошо освещенной комнате, обустроенной для совещаний. Среди множества изображений сияла карта мира с одной мигающей точкой, обозначающей дирижабль «Армерейс». — Пара наших осведомленных человек на борту, несколько других полетят следом, а наши друзья из Каморы уже оповещены и готовы встречать беглецов. Никто от нас не ушел, Идан. Здесь важнее, куда они нас приведут.

— И куда же, позвольте спросить?

— На Юг.

— Не мудрено. Нас всех влечет обратно к дому.

Люцерхал, названный Иданом, поджал губы и прикурил, чиркнув спичкой. Остальные мужчины в черной форме, сидящие за круглым столом на старомодных трехногих стульях, начали возбужденно перешептываться между собой. Где-то в комнате приглушенно играла музыка, сопровождаемая мягким женским сопрано.

— Вы уже ознакомились с отчетом о проделанной операции? — осторожно поинтересовался Иммерих Берк, сидящий рядом с Риценом по правую руку. Лекарь все еще был в больничном халате, но ради приличия накинул на плечи чей-то черный мундир.

— Да, ознакомился… — Рицен небрежно указал на бумаги, лежащие перед ним, с отпечатками изображений и подробным докладом от каждого участника утренней операции. — И, если честно, я остался разочарован. Мы дали ему столько возможностей, а он ни сделал ничего, что бы выдало Его.

— До сих пор сомневаетесь? — удивился Берк. — А как же трость?

— Не показатель, к сожалению. Был еще один человек, который умел с ней обращаться также ловко — тот, кто ее создал. — Рицен поправил круглые очки. — А вот досье, которые вы собрали на Вольдара, выглядит куда более впечатляюще. Его любовь к учебе, тяга к жизни и способность к чужим языкам выглядит знакомо. Все это уже было, только раньше, много лет назад. С этого все начиналось.

— А еще наш Себерих северянок любит, как и Он, — подал голос мужчина, сидевший в дальнем конце стола. — Я сегодня весь день наблюдал за домом его девицы. Ух, ну и хорошенькая! Если он не вернется, я заберу ее себе.

Люцерхалы сухо засмеялись, и в этот момент открылась дверь, привлекая всеобщее внимание. Внутрь вошло двое военных в черное форме: седовласый с единственной черной прядью и его мрачный спутник со сморщенным лицом, прижимающий к себе несколько папок, раздутых от пергаментных бумаг.

— Извиняюсь за опоздание, офицеры, — седовласый отсалютовал в лучших старо-имперских традициях. — Нас задержали дела в архивах.

— Ты вновь отличился, Зигел, — лицо Рицена не дрогнуло. — Опоздать на первое совещание Совета не каждому дано. Даже Рошад сегодня заявился раньше вас, хотя раньше его кресло на совещаниях почти всегда пустовало.

— Рошад?! — один из люцерхалов нетерпеливо вскочил из-за стола, рыская глазами по залу. Его голова была обвязана бинтами после встречи с имперской тростью. — Рошад здесь, среди нас? А ну покажи свое новое личико, старый увалень! Дай посмотреть на тебя.

Фигура с накинутым на голову капюшоном дернулась по другую сторону стола, и тонкие бледные руки, появившиеся из-под лакированной столешницы, потянувшись к лицу. Мгновение, и капюшон черной накидки упал на плечи, явив собравшимся недовольное женское лицо, тонкое и не лишенное красоты, в обрамлении светлых волос.

Комната взорвалась смехом, заглушая музыку.

— Рошад, ну как же так! — задыхаясь от смеха, воскликнул люцерхал. — Никогда бы не подумал, что ты станешь бабой!

— А ну, к порядку! — мужчина, сидящий по левую руку от Чеммеза Рицена, с силой ударил кулаком по столу. Его округлое лицо было настолько суровым, что казалось, его никогда не касалась улыбка. Разве что в раннем детстве, и то по чистой случайности.

Гогот мигом смолк. Люцерхал поспешно уселся на место.

— Давмонд, я замечу, что даже в таком виде Рошад имеет полное право сидеть с нами за одним столом, — спокойно процедил Рицен. — Если помните, раньше у нас были женские карательные отряды. И женщины-капитаны. И даже одна ведьма.

Тишина в комнате сделалась почти гробовой, и даже музыка будто бы заиграла тише, испугавшись упоминания о имперской ведунье.

— Как думаете, — тихо произнес кто-то из-за стола, — а она еще жива?

Вопрос остался без ответа. Музыка из проигрывателя вдруг оживилась, и перешла к той части, где звонкий перелив клавиш контрастировал с трагичным голосом певицы.

— Да во имя всех Богов! — не выдержал Давмонд, потирая ушибленную голову. —Заткните уже эту воющую суку. Она меня бесила, когда еще была жива!

— Кто? — не понял его сосед по столу. — Ведьма или…?

— Да певичка эта! — рявкнул Давмонд.

— В самом деле? — удивился люцерхал, сидящий напротив. — Именно поэтому ты ходил на все ее выступления?

Послышался сдавленный гогот. Рошад в девичьем обличии не сдержал усмешки.

— Мы все ходили, и неоднократно, — тоскливо напомнил еще кто-то. — Потому что Ему нравилась ее постановка и «небывалый артистизм».

— Но на наше счастье, — Давмонд растянулся в едкой ухмылке от уха до уха, — эта певичка ртом не только пела.

Мужчины вновь рассмеялись, за чем сразу же последовал жесткий удар кулака по столу.

— К порядку!

Но в этот раз галдеж не прекратился. Берк страдальчески упал лбом в ладонь.

— Как думаете, а что Он теперь слушает?

— Надеюсь, что-то более современное. В прошлом году в вэст-морронском оперном театре ставили хорошую пьесу. Ему бы, наверное, понравилось.

— Я скучаю по нашим званым изысканным вечерам.

— К порядку! — самый суровый из люцерхалов вновь ударил по столу.

Наконец, Рицен поднялся с кресла, заставив всех замолчать. С привычной маской спокойствия и холодной уверенностью на лице, он постучал по столу тонкими пальцами, требуя внимания.

— Господа, давайте уже начнем, — поверх очков он скользнул взглядом по седовласому Зигелу с товарищем, что все это время стояли смирно и ждали приглашения. Все строго по уставу. — Присаживайтесь, друзья. Теперь мы все в сборе. — Он подождал, пока присутствующие займут свои места, и продолжил:

— Сегодня, после долгого перерыва и нашего умопомрачительного провала я объявляю первое совещания Имперского Совета открытым. К сожалению, в этот раз мы собрались очень малым составом. Не все наши друзья еще откликнулись на зов или до конца осознали, кто они есть. Но я вас уверяю, это лишь вопрос времени. Когда мы громогласно объявим о своем возвращении на весь свет, наши люди, доблестные защитники империи, раскиданные по миру, сами найдут к нам дорогу.

Музыку заглушили аплодисменты. Рицен гордо распрямил плечи, сложив руки за спиной.

— Спустя столько лет мы оказались в очень интересном положении, — продолжил он. — Раньше мы имели власть только на границах нашей лоскутной Империи, но Вспышка сыграла нам на руку. Теперь у нас везде есть друзья среди высших чинов: на землях Старого Оллевуса-Келлесина и островах Урия, в Гапре, Ганазии, Аршале, Астероссе, Серандии и даже в Совете самой старморской королевы, которая об этом не подозревает.

Из-за стола раздались удивленные вздохи. Даже те, кто не участвовал в оживленной дискуссии и сидел со скучающим видом, выпрямились на стульях.

— Что таить, даже некогда ненавистные нами люцерхалы теперь под нашей пятой. — воодушевленно объявил Рицен. — Два корпуса из семи уже пали, и мы с легкостью заняли их место. Каково вам, господа, ощущать себя волками в овечьих шкурах?

Одобрительные голоса прокатились по комнате. Рицен улыбнулся:

— Для присутствующих сегодня, как всегда, приготовлено кофе, закуски и крепкие напитки. На последнее прошу не налегать, поскольку не исключено, что мы просидим здесь до самого утра. Нам предстоит обсудить нынешнюю повестку и долгосрочные планы на будущее.

С этими словами люцерхал сел, и в комнату, как по команде, занесли несколько подносов с напитками и едой. Зазвенело стекло, заскрипели по полу ножки стульев, комната наполнилась запахами свежезаваренного кофе. Прошло какое-то время, прежде чем Рицен снова заговорил, звякнув вилкой по краю бокала.

— Иммерих, пожалуйста, цимтус.

Берк повиновался. И пока он запускал переносной аппарат, Зигел поднялся из-за стола, чтобы приглушить верхний свет. В полумраке комнаты мониторы настольных цимтусов за спиной Рицена сделались контрастнее и ярче.

Берк положил аппарат на стол и записывающий куб начал светиться. Изображение всплыло перед присутствующими, явив им лицо одного из сбежавших пациентов лечебницы.

— Это Себерих Вольдар, — спокойно произнес Рицен. Изображение отражалось ярким пятном от стекол его очков. — Думаю, за прошедшие сутки каждый из вас так или иначе успел познакомиться с этим человеком.

Давмонд поморщился, потирая перевязанную голову. Кто-то вновь тихо хихикнул и прикурил от спички. У дальней части стола вспыхнул маленький красный огонек.

— Вольдар исключительно важен для нас, поскольку есть вероятность, что именно он должен возглавлять наши совещания. Но, к сожалению, наши коллеги-мельгары слишком переусердствовали при задержания молодого человека. Вновь вернувшаяся память временно покинула его.

— А почему вы думаете, что это именно Он? — раздался голос из-за стола.

— Хороший вопрос, Халид, — Рицен кивнул Берку, — воспроизведи запись.

Без лишних слов Берк подтянул к себе цимтус по лакированной столешнице и нажал на кнопку, предварительно отмотав запись куба в самое начало — на момент Вспышки.

Люцерхалы с любопытством придвинулись ближе к столу.

Картинка ожила, задвигалась, вспыхнула ослепительно белым светом, а затем начался переполох. Уже через несколько секунд юный Себерих разбил бутылку о голову мужчины, сидевшего рядом, и вскочил на барную стойку.

— Нашей силы мы не ждали! — перекрикивая шум, он заговорил на староимперском, на этом же языке в комнате проводилось совещание. — Проигрывая, мы побеждали!

Берк остановил запись. Секундное замешательство люцерхалов сменилось тревожным перешептыванием.

— Для многих из вас, как и для любого другого имперца, эти слова могут показаться бессвязным потоком мысли, — произнес Рицен. — Но самом деле это нечто иное. Рошад, пожалуйста, просвети ребят. Мы с тобой из собравшихся здесь были ближе всех к Нему, и только нам ведом смысл.

— Это шифр, — неуверенно начала девушка, не сводя глаз с застывшего изображения. — Крик о помощи, если вам угодно, придуманный самим Императором для конкретного круга лиц. В первый раз мы использовали его при наступлении старморской армии на берегах Хамшира, и впоследствии — в письмах, когда знали, что их могут перехватить.

— То есть, — подхватил Рицен, — этот человек один из нас. Либо из Его ближайшего окружения, либо тот, кого мы ищем. Обнаружив себя в неизвестном месте, полным чужеземцев и наших врагов, он в первую очередь ранил гаприйца и попытался найти друзей среди присутствующих. Но когда не обнаружил… — люцерхал постучал пальцами по столу. — Иммерих, пожалуйста, промотай запись дальше.

Берк провел несколько хитрых манипуляций с кубом, и картинка сменилась снова. Бар, где велось наблюдение, был разгромлен. За стойкой полыхало пламя.

— Но когда он не обнаружил соратников, — повторил Рицен, — то без зазрения совести решил уничтожить это место.

Кто-то в полумраке прочистил горло:

— Позвольте уточнить. Вы говорите, что этот человек невероятно важен, но при этом сегодня вы спокойно отпустили его.

— На то есть свои резоны, — подал голос Берк и хищно улыбнулся, сложив руки на столе. — Как бы не были сильны и эффективны препараты, ничто не вернет ему памяти быстрее, чем пребывание в родном краю. И когда это произойдет, мы должны быть рядом, поскольку я больше чем уверен, что «пробудившись», он придет в ярость.

— Он всегда был вспыльчив, — хохотнул Давмонд.

— Не торопитесь с выводами, — Рицен покачал головой. — Вторая личность Себериха Вольдара до сих пор не установлена. Не исключено, что под его личиной прячется Намтар Шепре, золотой ум нашего столетия. Именно он собрал трость для Императора, и он же доводил до ума ишальские наработки. Первые дирижабли, как вы все помните, полетели благодаря ему.

— Сожалею, но я не согласен, — Берк переглянулся с главой корпуса. — Намтар был в той же степени умен, как труслив и малодушен. Он бы не решился ворваться ко мне в кабинет за бумагами. И не стал бы громить бар после Вспышки.

— Возможно, тут мы имеем дело с личностью самого Себериха.

— Кстати о его личности, — подал голос Зигел. Он перенял папку у своего молчаливого товарища и передал ее по рукам, прямиком к Рицену. — С вашего позволения я проверил люцерхальские архивы и нашел кое-что интересное насчет его семьи. К слову, у него очень интересная биография. Если верить записям двадцатилетней давности, родителей Себериха убили не случайно.

Рицен молча заломил бровь, вчитываясь в строки:

— Это… проверенная информация?

— Вряд ли люцерхалы стали бы хранить в архивах ложные дела, — подметил Зигел.

— Перепроверьте, — Рицен закрыл папку и отложил. — Найдите доказательства.

— А что насчет громилы? — выкрикнул гнусавый голос из-за стола. — И девчонки. Почему эти двое за ним увязались?

— Еще одно очко в Его пользу, — седовласый Зигел подкинул конфету в воздух и поймал ее ртом. — Он всегда умел окружать себя правильными и полезными людьми.

— И насколько они полезны?

Берк вновь подтянул к себе цимтус, и застывшее изображение разгромленного бара сменилось смуглым широким южным лицом с густыми бровями.

— Зовут «громилу» Хеллицад Борви, — произнес лекарь с явным оттенком недовольства. — Когда он поступил на работу в мою в лечебницу, о нем было известно немногое. Родом он из астеросского Кадесса, там же он отучился там на лекаря и приехал в Вэст-Моррон на заработки.

— Кадесс… — презрительно прошипел Давмонд. — Город сопротивленцев всегда был белым пятном на карте нашей империи и портил общую картину.

— Им просто повезло с расположением, — заговорил молчаливый Идан, выкуривая очередную самокрутку. Возле его лица тлел блеклый огонек. — С одной стороны — море и скалы, с другой — горы. К сопротивлению было так просто не подобраться. Не город, а настоящая несгибаемая крепость. Но, несмотря на нежелание этих людей стать частью новой империи, Император относился к ним с уважением, восхищаясь их твердостью духа.

— Да ну? — хмыкнул кто-то в полумраке комнаты. — Именно из уважения Он «душил» город, лишив сопротивление пресной воды и поставок провианта?

— К порядку! — бугай возле Рицена опять треснул кулаком по столу. Так сильно, что чашки с бокалами зазвенели и подпрыгнули. — Мы тут беглецов обсуждаем, а не промахи прошлого.

— Чеммез, позвольте, — Зигел подался ближе, и отсвет от изображение окрасил его морщинистое лицо призрачной синевой, — в люцерхальских архивах я нашел бумаги и на этого Хеллицада. На него было собрано целое досье, как на любого другого выходца из Астеросса, желающего получить старморское гражданство. Он не так прост, как может показаться.

В этот раз молчаливый товарищ Зигела сам передал папку с документами, и та вновь пустилась по рукам, огибая круглый стол.

— Он бывший военный, — продолжил Зигел, ухмыляясь, — с подмоченной репутацией.

— Да по нему видно, что он ни разу не лекарь, — подметил Давмонд.

— Наш Хеллицад служил в новоастеросском флоте. Причем не «кем-то», а лейтенантом, пока с него не содрали погоны и с позором не выгнали на сушу.

— За что? — сухо поинтересовался Рицен, когда папка, наконец, оказалась в его руках.

— За то, что думать надо головой, а не причинным местом между ног.

По комнате прокатились глумливые смешки.

— Продолжай, — хохотнул Давмонд.

— Наш удалой лейтенант водил сразу два романа. И обрюхатив одну девицу, он почти сразу обручился с другой, — Зигел выдержал паузу, дав люцерхалам отсмеяться. — Возможно, этот проступок сошел бы Хеллицаду с рук, если бы брошенная в положении девица не оказалась дочерью знатного человека. Корабела, между прочим. Тот быстро донес обо всем высшему руководству флота, после чего лейтенанта отдали военному суду и лишили погон. В досье было сказано, что «подобное поведение неприемлемо для человека его звания», и что, якобы, он подавал плохой пример для молодежи.

Вновь раздался смех.

— После провала на флоте Хеллицад слишком уж быстро отучился на лекаря, — заметил Рицен, неотрывно изучая документы. — За год вместо трех. Очевидно, у него в Новом Астероссе есть влиятельные друзья. Это может стать для нас проблемой.

— А с мелкой девчонкой что? Кто она? — не унимался гнусавый.

— О, это более интересный случай, — Иммерих Берк загадочно улыбнулся и заерзал на стуле, будто пытаясь устроиться поудобнее перед грядущим представлением. Его руки коснулись цимтуса, и изображение Хеллицада, пару раз мигнув, уступило место хмурой рыжеволосой девчонке. — Позвольте представить, это Линн Симмель. Она умна не по годам, смекалиста и умеет добиваться своего. Родители приволокли ее в лечебницу почти сразу после Вспышки, потому что девчонка билась в истерике, ничего не говорила и не могла прийти в себя. Лекарь Салани решила проблему несколькими уколами тернернава. Если верить ее записям, то уже через день к Линн вернулся голос и рассудок, и она поведала Салани историю о жизни многодетной нищенки, которой когда-то была. До вчерашнего вечера мы были уверены, что Линн ничего из себя не представляет, как и многие из наших пациентов, однако потом я решил побеседовать с милой старушкой, видевшей ее и Вольдара вместе в последний раз. Беседа оказалась более чем содержательной, — Берк хищно сверкнул глазами. — Пациентка сказала, что Себерих называл девочку Тишалью.

Потрясение, обрушившееся на головы собравшихся, породило мертвецкую тишину. И оно же в миг подстегнуло люцерхалов, как хлыстом.

— Тишаль?!

— Та самая?

— Наемница?

— Богомерзкая сука! — взревел Давмонд.

— Погодите, вы сейчас кого имеете в виду? — завертел головой Зигел.

Идан глянул на соратника исподлобья, затушив самокрутку о край блюдца:

— Разве ты не помнишь нашу последнюю попытку взять Кадесс силой?

— Не-а, — виновато улыбнувшись, Зигел повел плечами. — Меня убили значительно раньше.

— А, — Идан кивнул, — тогда слушай. Мы отправили в Кадесс через горы четыре тысячи человек. Это были опытные и бравые солдаты, закаленные в боях. Их должно было хватить, чтобы дать отпор сопротивлению и взять город.

— И? — Зигел перегнулся через своего молчаливого товарища, чтобы лучше расслышать Идана сквозь брань недовольных люцерхалов.

— Часть наших людей все-таки прорвалась в Кадесс с фланга. Я там был, и резня вышла славной. Только вот Тишаль, ныне легенда несломленного Кадесса, лишила нас победы. Переодетая в нашу форму, она незаметно проскользнула в горы, на перевал, обмотавшись лентой ишальского пороха.

— Только не говори мне…

— Да, Зигел. Она подорвала себя, разнесла перевал и похоронила вместе с собой несколько тысяч человек. Города мы так и не взяли.

— А ну, к порядку! — мужчина с грузным лицом снова ударил по столу кулаком, прерывая всеобщий бурный галдеж. Это сработало.

Рицен в очередной раз поднялся на ноги. Обвел взглядом собравшихся и, уперев руки в стол, сообщил:

— Это еще одна причина, почему мы позволили им уйти, — в голосе главы люцерхалов лязгнула холодная сталь. — Логично предположить, что раз вернулись мы, то вернулось и сопротивление, несогласное с нашими убеждениями. Тишаль так или иначе попытается найти старых друзей. И если ей это удастся, мы раздавим сопротивление до того, как оно зародится.

Люцерхалы поддержали слова Чеммеза Рицена бурными аплодисментами. Берк достал из-под стола бутылку шампанского и с хлопком открыл ее.

Рицен самодовольно ухмыльнулся:

— А теперь, господа, я хочу обсудить с вами нашу дальнейшую стратегию… Работы предстоит много, и потребуется помощь каждого из вас.

Глава 7 Камора

— Знаете, из Берка вышел бы отличный госслужащий, — я перелистнул страницу, исписанную его рукой. Бумага моего «личного дела» все еще была сырой после дождя. Чернила заметно поблекли. — Ну, или какой-нибудь мелкий советник королевы… Слов много, а конкретики никакой. Только догадки, предположения, наблюдения. Тишаль, а ты знала, что Берк постоянно следил за нами в обеденном зале?

Я взглянул на темноволосую девицу поверх бумаг, но та задремала на раскладном кресле. Конечно, что еще делать, когда летишь в двухстах метрах над землей неведомо куда, закрывшись в тесной комнатке, рассчитанной на четырех человек.

До Каморы лететь полтора дня. До Кадесса — еще дольше. А если бы мы все-таки сели на корабль, как того хотел Хелли, нам бы пришлось почти неделю качаться на беспокойных волнах Серого моря в сырости и холоде. Я с ужасом представил себе тяготы морского путешествия, которого нам лишь чудом удалось избежать, и принялся дальше постигать смысл записей Берка. Витиеватые строки громоздились друг над другом, как будто боялись, что им не хватит места.

— Представляете, Берк собирался испытывать меня, — нахмурившись, я не удержался от очередного замечания. — На кой хрен ему сдались мои «творческие навыки»? Рисование, музыка... Я в жизни рисовальных кистей не касался. Тишаль! Тишаль, не спи. Скажи, разве в старой Империи рисование не считались исключительно женским делом?

Она сонно заморгала:

— Ну да, так и было. Мужчины чаще всего занимались войной, а женщины — творчеством.

Я озадаченно вернулся на первую страницу к строчке «кто» с вписанными инициалами. Кто такой «Б.С.А.»? А может... кто такая?

Нет, такая перспектива меня совершенно точно не устраивала.

— На Юге мужчинам вообще запрещалось заниматься изобразительным искусством и играть на клавишных инструментах, — продолжила Тишаль. — Это считалось чем-то до неприличия вульгарным.

— Да, — пробурчал Хелли из своего угла. — Но потом же все изменилось.

Я поднял на него взгляд — здоровяк заполнил собой большую часть нашей каюты. Он расположился в кресле у маленького окошка и до сего момента в каком-то немом оцепенении пялился на проплывающую мимо дымку облаков.

С чего это вдруг он решился вклиниться в беседу?

В этот момент на горизонте золотом забрезжил мутный солнечный свет и озарил каюту — мы все дальше улетали от дождливого Вэст-Моррона в сторону солнечных земель Аршаллы.

— А ты-то откуда знаешь? — Тишаль повернулась к гиганту, щурясь от солнца.

Тот испустил ленивый вздох:

— Я почти все детство провел со своей прабабкой, а она любила поразглагольствовать на тему прошлого. Про Империю и о том, что с ней стало. Интересное было время.

— Ну и? — спросил я, когда понял, что дальше Хелли ничего говорить не собирается. — Что изменилось «потом»?

Он посмотрел на меня безо всякого интереса:

— В какой-то момент Император в противовес войне занялся культурой, искусством и образованием, сплотив народ вокруг идеи просвещения. Пьянство и невежество стало жестко порицаться в обществе, а тяга к искусству поощрялась денежными грантами. Можно сказать, что за время его двадцатилетнего правления Астеросс пережил культурный расцвет, породивший множество талантливых музыкантов, драматургов, художников и архитекторов. Император, бывало, даже лично проводил прослушивания. Туда допускались как женщины, так и мужчины, желающие впечатлить его лично.

— Хочешь сказать, что таковых было много? Серьезно? — изумился я.

— Лучшим давалась полная свобода действий, деньги, слава и одобрение Императора.

— Ага, — фыркнула Тишаль. — Император охотно покровительствовал людям искусства, особенно скульпторам, рассчитывая, разумеется, на то, что объектом для изображения выберут его. Но не забывай про обратную сторону медали, Хелли. Тех, кто проваливался с треском на этих «прослушиваниях», либо отправляли в шахты, либо расстреливали на месте. Император был тем еще тираном, и он контролировал все, от образования до простого досуга.

Я откинулся на спинку кресла, позволив себе представить образованное общество, чем-то увлеченное и не лишенное морали; скованное жесткими рамками и текущее в одном направлении, словно горный ручей, не способный свернуть с единственного верного пути. Интересная мысль, но слишком нереальная. От нее у меня разболелась голова, когда я попытался сравнить Империю с нынешним грязным и разрозненным Стармором.

— Прабабка говорила, — продолжил Хелли, — что имперские города было видно издалека. Белые и чистые, блестящие в лучах Мирного Ока, они светились как брильянты. На улицах сплошь и рядом стояли статуи из белого мрамора, высокие колоннады, картинные галереи, библиотеки….

— А потом пришел король Бритс и все уничтожил, — мой язык обожгло злобой, и я тотчас его прикусил. Эти слова, бездумно слетевшие с губ, удивили меня не меньше Тишали, которая резко развернулась ко мне и выпучила темные глаза, смазанные ганазийским экстрактом.

— Не уничтожил, а освободил людей от имперского гнета! — рявкнула она. — Пока сраная империя процветала, весь мир полыхал огнем, а люди на захваченных землях были низведены до рабов! И горбатились ради процветания южан!

Хелли поднялся на ноги и в один шаг оказался у двери:

— Я пока вас оставлю.

— Постой, нам лучше лишний раз лицами не светить, — рука опять попыталась нащупать трость, но я встал с кресла без ее помощи. Отложил бумаги.

— Вам, может быть, и лучше, — холодно пробормотал Хелли и вышел.

Я нагнал его в коридоре, пролегающим между дверьми тесных кают и рядом широких окон, огражденных перилами. Члены команды дирижабля обычно называют это место «смотровой». Многие пассажиры, совершающие перелет в первый раз, могли стоять здесь часами, вглядываясь в бесконечные небесные просторы.

— Лучше держаться вместе, — сказал я, поравнявшись с гигантом. Как обычно, в «смотровой» было достаточно людно, поэтому зачарованных небом зевак то и дело приходилось огибать. — Мало ли вместе с нами на «Армерейсе» летят какие-нибудь люцерхалы или фанатики.

— И что? — Хелли недовольно поджал губы. — Даже если так, они заперты здесь вместе с нами. Они ничего не сделают, пока мы не окажемся на земле.

Его слова не были лишены смысла, так что, я последовал за ним, и вскоре мы оказались в заведении «Зенд-Ло», ничуть не отличающимся от лучших ресторанов в Вэст-Морроне как по виду, так и по ценам. Столы вокруг были накрыты белыми скатертями с аршальскими народными узорами, а у дальней стены стоял рояль с легким корпусом из алюминия. За ним, как обычно, сидел музыкант. Впрочем, люди здесь сидели повсюду. Приятного вида девушка улыбнулась нам из-за прилавка, когда мы подошли.

— Чего желаете? — спросила она.

— Поесть бы…

Широкой ладонью Хелли выложил на прилавок южные райндкоры – две золотые монеты с ребристыми краями. Раньше, насколько известно, на монетах печатался лик самого императора, но теперь вместо горделивого профиля был отчеканен колокол, напоминающий о том дне, когда он зазвонил впервые, оповестив людей о падении Астеросса.

Я с кислой миной проводил монеты взглядом, когда девушка спрятала их под прилавок. Райндкоры по сей день ценились больше, чем старморские аланцы. При желании Хелли мог бы купить билет и мне, если бы захотел, и мне бы не пришлось подставлять старого друга-пироманта.

— Присаживайтесь за свободный столик, вам принесут обед.

Выбирать не пришлось — Тишаль помахала нам рукой из-за стола, стоящего возле окон. Мы подсели к ней, и парень в оранжевой форме экипажа принес нам воды. Воду, как было заведено, подавали всем, кто приходил в заведение. А затем музыкант принялся развлекать обедающих пассажиров ненавязчивым перебором клавиш.

— Постойте. Я знаю эту мелодию, — от осознания этого у меня мурашки побежали по спине, — но она должна звучать не так.

Тишаль повернулась в сторону музыканта и прислушалась.

— Я тоже ее знаю, — признала она. — Слышала когда-то.

— Это что-то староимперское, — подметил Хелли. — Но переписанное в послевоенные годы. Как, впрочем, многое из того, что было популярно в те времена.

— Чушь какая. Зачем уродовать классику?

— Потому что все имперское под запретом, — напомнил гигант, явно недовольный тем, что я то и дело задаю вопросы, на которые ему приходится отвечать.

Я тяжело вздохнул, слушая музыку. Мелодия, выходящая из-под пальцев музыканта, меня раздражала. Она звучала заунывно и медленно, даже коряво, и передавала совершенно не то настроение, которое должна.

Через минуту я уже стоял возле рояля, за спиной музыканта, и наблюдал за тем, как его руки-пауки резво перемещаются по клавишам, чередуя черные и белые. Признаться, я мало что в этом понимал. Никогда не играл, да и желания не было. Музыка меня волновала лишь в те редкие моменты, когда в пивнушке можно было как следует проораться под бренчание бардовской лютни.

— Парень, а я могу попробовать? — я осторожно похлопал музыканта по плечу, когда тот закончил играть. Он обернулся ко мне. Поморщился. Видимо, учуял чудные запахи моего плаща, принадлежавшего ранее какому-то несчастному пьянчуге.

— А ты умеешь играть?

— Да, — соврал я.

Я обнаружил свое размытое отражение на поверхности рояля и провел рукой по волосам — черная дрянь на них держалась по-прежнему крепко. Повезло, что смывалась она не дождевой водой, а временем и мылом.

— Ну ладно, — парень пожал плечами и встал, уступая мне место. Он был ниже меня ростом и казался сильно раздавшимся в талии — пуговица его оранжевой жилетки, казалось, вот-вот отлетит кому-нибудь в голову. Не мудрено. На щедрый заработок члена экипажа можно питаться много и хорошо.

Я сел перед роялем, не совсем понимая, что нужно делать.

— Что хочешь сыграть? — поинтересовался музыкант.

Я переглянулся с ним и понял, что его маленькие зализанные усики раздражают меня также сильно, как и его дурная манера игры.

— То же, что и ты. Но по-другому.

— Ха! Ну удачи.

Я перевернул ноты на самое начало, посмотрел в нотный лист со странными закорючками и все равно ничего не понял. Вот дурак. И на что я надеялся? Я с опаской оглянулся на зал — Тишаль с Хелли пялились на меня, как на умалишенного. Смотрели и все остальные, кто пришел на обед, но с интересом. Несколько десятков глаз. Действо перед роялем завладело всеобщим вниманием.

Я повернулся к клавишам со смущением и страхом оконфузиться перед публикой. Но, увы, отступать было нельзя. В своих записях Берк писал, что у меня «почти наверняка» сохранились прежние таланты, так что, я решил довериться ему, на слух нашел нужную клавишу, с которой должна начаться мелодия, закрыл глаза, и…

Это случилось также, как и с тростью. Сначала медленно, неуверенно, но затем пальцы нашли нужный ритм, и мелодия полилась рекой. Она игралась «ниже», громче и злее. Отрывистее и быстрее. Это не колыбельная и не девичьи танцы под луной, как пытался показать местный музыкантишка, а почти военный марш, должный вселять трепет в людские души.

Я закончил игру на грозной ноте в нижнем регистре и в сгустившейся тишине вышел из-за рояля, опьяненный игрой и неожиданным для себя открытием. Пришлось даже виновато опустить голову и спрятать дрожащие руки в карманы. У меня с новой силой разболелась голова, и казалось, что хуже уже быть не может, но тут обрушившиеся на меня аплодисменты только усугубили дело.

Я испуганно осмотрел обеденный зал через пелену дурмана — людей вокруг стало значительно больше. Пока я играл, тут собралась большая часть экипажа и пассажиры со «смотровой». Многие толпились на входе с удивленными и восхищенными лицами.

— Браво! — вскричал кто-то.

— Да-да, спасибо, — пока я пробирался к нашему столику сквозь толпу, многие зрители сочли своим долгом похлопать меня по плечам и спине.

«Не нужно светить лицами», — говорил я Хелли, сидя в каюте, и уже через несколько минут сам же устроил шумиху. Ну и дурак!

— Тебе сейчас за это король Кормарк бы голову свернул, — заметила Тишаль.

— Да, но людям вроде как понравилось.

Пока меня не было за столом, Хелли успели принесли еду, и он благополучно разделил свою трапезу с девицей, поставив перед ней овощной салат с прожаренным куском мяса. От этого запаха у меня заурчало в животе.

— То есть Берк был прав насчет тебя? — хмыкнул гигант, ковыряя вилкой жаркое.

Я плюхнулся на свое место и отпил воды из стакана. Лучше мне не стало — голова закружилась еще сильнее.

— А он говорил тебе что-то, чего не знаю я?

Мой вопрос остался без ответа. К нашему столику подбежала девушка в оранжевой форме. Чистокровная ганазийка с серой, как пепел, кожей, темными волосами, заплетенными в косу, и черными раскосыми глазами.

— Себерих, о боги! Какими судьбами? Я тебя почти не узнала!

— Здравствуй, Уррун.

Я нашел в себе силы подняться и обнял давнюю подругу, полноватую, но хорошенькую, не лишенную обаяния. Мы говорили с ней на ганазийском — на ее родном языке — как было заведено с первого дня нашего знакомства в воздушной гавани. Мне нужна была разговорная практика, чтобы не растерять навыка, а ей это просто было в радость.

— Я думала, что с тобой после Вспышки что-то случилось! Я пыталась узнать у твоего деда, куда ты пропал, но он ничего мне не рассказывал.

— Все в порядке, — уверил ее я, изобразив подобие улыбки. — У меня отпуск. — Тут я заговорил на старморском. — Вот, решил составить компанию другу. Он вместе с дочерью летит в родные края.

Я кивнул на наш стол, поражаясь своей способности привирать на ходу. Обычно моя ложь выходит складной и убедительной, в отличии от правды. Из моих уст та всегда звучит паршиво.

Хелли даже не взглянул на нас и продолжил орудовать вилкой, но Тишаль решила мне подыграть и приветливо помахала Уррун, положив Хелли голову на плечо.

— Ну и правильно, что улетаете, — девушка понимающе закивала. — В Вэст-Морроне сейчас делать нечего. Одни дожди, да холод. Будь у меня отпуск, я бы тоже полетела на Юг.

Я наклонился к Уррун и прошептал:

— Слушай, можешь нам принести что-нибудь еще? Мне бы обед какой-нибудь, не самый дорогой, а моим друзьям… — я задумался, — девочке что-нибудь сладкое, а здоровяку пива. И мне тоже бокальчик, если можно. Запиши все на мой счет.

Уррун принесла заказ минут через десять. Тишаль широко распахнула глаза, когда перед ней поставили чашку с пудингом. Ее удивление выглядело таким по-детски искреннем, что на мгновение я даже позабыл о сидящей внутри нее кровожадной южанке.

— Это что, все мне? — она принюхалась к лакомству.

— Ага.

Я пододвинул к себе пиво, поближе к принесенной еде. Хелли повторил мой жест, но не проронил ни слова. Только передернул бровями.

— Приятного отдыха, — улыбнулась Уррун и ушла. Правда, не далеко. На выходе из зала она перекинулась несколькими короткими фразами с каким-то мужчиной, странно качнув головой в нашу сторону. Я зазевался, засмотревшись на них, и Тишаль почти удалось стащить мое пиво.

— Нет. Малая еще! — Я едва успел выхватить его и вернуть на стол.

Она гневно сверкнула на меня глазами:

— Я как будто в старую Империю вернулась с их дурацкими правилами про выпивку.

— Давай ешь свой пудинг.

— Но он странно пахнет!

— Может, залежался. Не капризничай. Ешь.

Тишаль скривила лицо и вернулась к салату. Я уже решился отведать хорошо прожаренное мясо, как на мое плечо легла мягкая, теплая рука, и я застыл с вилкой у рта.

— Себерих, прости пожалуйста, — Уррун вернулась. — Можешь отойти со мной ненадолго?

Я пожал плечами и пошел за ней, огорченный тем, что мне не дают и минуты покоя. А еще я определенно начал ощущать тревогу, повисшую в воздухе. В обеденном зале вроде бы ничего не поменялось — люди вокруг все также скребли вилками, смеялись и вели непринужденные беседы, однако моя интуиция сходила с ума и заставляла приглядываться к каждой незначительной детали.

Через минуту мы вышли в «смотровую» и встали возле перил возле окон. Солнце за пеленой облаков казалось слабым — вместо яркого зарева я видел лишь бледный угасающий круг.

— Себерих… — Уррун открыла поясную сумку, такую же, как у всех членов экипажа «Армерейса», и достала оттуда раздутый холщевый мешочек, перевязанный толстой нитью. — Мне это передал Ротт Вольдар.

— Мой дед? — усомнился я. — Когда?

— Он сказал мне передать это тебе, — ганазийка отвела взгляд. В мешочке обнадеживающе звякнули монеты. — Это твоя получка, которую выдавали на станции после Вспышки.

Все еще сомневаясь, я забрал у нее мешочек, и мои сомнения усилились в стократ, когда я ощутил его вес. Тот оказался в разы тяжелее чем то, что я обычно получал. Я развязал нить и выудил монету — южный золотой райндкор. Солнечный свет отразился от нее и осветил мое лицо, напомнив, что получку на станции выдают только старморскими аланцами.

— Уррун, — я позвал подругу, не сводя с нее пристального взгляда. — И ты с ними?

Она развернулась ко мне, убрав упавшую на лицо смоляную прядь, и я все прочел по ее черным глазам. В них читалось то же осоловелое обожание, как и у фанатиков в левом крыле лечебницы.

— Да, с ними, — сказала она без стеснения. Кажется, даже с радостью, что ей больше не нужно лгать. — Они сказали присмотреть за тобой и передать тебе это.

— Зачем? — пускай райндкоры были и не от деда, я все равно убрал монету и спрятал мешочек в карман плаща. Уррун не стала этому препятствовать. Деньги, как известно, лишними не бывают, особенно если ты в бегах и направляешься неизвестно куда.

— Они беспокоятся за тебя. Ты не должен отправиться на Юг с пустыми руками.

— Да ты что? И кто ты для них теперь?

— Никто, — беспечно хмыкнула она. — Солдат. Как и раньше.

— И где погибла?

— Под Кадессом, — Уррун сообщила мне это с намеком на легкую ухмылку. — В горах.

Я отшатнулся от нее, схватившись за перила. Страх полоснул меня по горлу.

— Тишаль.

— Да, мне уже сообщили, кто эта девица, — губы ганазийки разошлись шире, и в миг от моей подруги не осталось и следа. Ухмылка превратилась в зловещий оскал, а прежняя доброта черных глаз сменилась отблесками гневного пожара. — Мне сказали присмотреть только за тобой. Насчет девчонки ничего сказано не было.

— Проклятье!

Я бегом помчался в обеденный зал, расталкивая локтями всех, кто попадался мне на пути и звеня монетами в кармане. Да помилуют меня боги, я ведь сам попросил эту бестию принести еду! Мой мир сузился до коридора, по которому я бежал, и времени, которого у меня, возможно, уже не было.

Благо, я успел. Тишаль как раз занесла ложку над сладостью с гримасой отвращения на лице. Конечно, пудинг будет «плохо пахнуть», если он отравлен. Я смахнул лакомство со стола, разбив чашку, а затем схватил девицу за руку, не дав ей возможности даже пискнуть от возмущения.

— Больше мы тут не едим, — сообщил я, прихватив со стола пиво.

Хелли проводил нас отрешенным взглядом.

***

Мы причалили в Камору после полудня и солнце стояло уже высоко. Здесь не было взлетно-посадочной площадки, как на Севере, поэтому «Армерейс», недовольно гудя, пристал к высокой башне — воздушному причалу, и пассажиры начали медленно спускаться по сходням, прощаясь с членами команды летающего судна, выстроившимися в ряд.

Я покидал дирижабль в мрачном настроении, недовольный духотой и рубашкой, что с восходом солнца начала прилипать к телу от пота. Но потом, стоило мне выйти под безжалостный палящий свет, тот ослепил меня и выжег все мое негодование, оставив лишь беспокойство. Я встал у перил причала и обвел взглядом залитый солнцем город, окруженный пальмами и растянувшийся по краю морского берега, огибая его дугой.

— Ну и дыра, — сказал я сам себе, дожидаясь, когда Хелли вместе с девчонкой спустится с дирижабля.

Я был готов взять свои слова назад. Вэст-Моррон — лучший город на свете, если сравнивать его с обветшалой Каморой. Деревянные домишки здесь громоздились друг на друга, как пьянчуги в переулке поздним вечером, пытающиеся устоять на ногах, и одновременно поддержать своего товарища. Соломенные крыши, редкая сланцевая кровля на каменных трехэтажных домах, узкие улочки, спрятанные под тряпичными навесами, и единственный шпиль вдалеке, вероятно принадлежавший одному их храмов Трех богов. С верхотуры Камора выглядела так, будто застряла в прошлом столетии, и не менялась со времен войны. Мне отчего-то даже начало казаться, что если я спущусь вниз, то обязательно смогу обнаружить на каменных стенах следы от выстрелов или черную копоть от ишальских разрывных снарядов.

Со лба покатилась капелька пота. Я стер ее рукавом и оглянулся на дирижабль: оттуда продолжали медленно выходить пассажиры, снимая куртки и обмахиваясь веерами; все те, кто аплодировал мне вчера в обеденном зале, но не Тишаль с гигантом.

От невыносимого и долгого ожидания я достал бумаги Берка и перевернул их — на одном из пустых листов, которые лекарь не успел заполнить, я исподтишка набросал портрет Тишали угольным карандашом. В своих записях Берк уверял, что у меня должны сохраниться таланты художника, и он снова оказался прав. Портрет вышел сносным и даже детализированным, и это при том, что я впервые взял карандаш, чтобы изобразить нечто подобное. Удивительное дело. Руки помнят все, в то время как разум будто спит и блокирует возможные воспоминания.

— Ну наконец-то! — обрадовался я, когда Тишаль с Хелли встали возле меня и также принялись осматривать город. — Какие у нас дальше планы?

— Магазины, — буркнул Хелли. Его смуглое лицо уже заблестело от пота.

— Припасы, — подтвердила Тишаль. — Предлагаю здесь не задерживаться. Разживемся всем необходимым для путешествия и выдвинемся путь, когда Мирное Око поцелует горизонт.

Ее план мне понравился — уж очень мне не хотелось оставаться в Каморе больше, чем требуется. Но я все-таки уточнил:

— А далеко отсюда до Хадшала?

Странное название. Как будто произносишь его и песок сразу набивается в рот.

— Несколько дней, — задумавшись, сообщила Тишаль. Горячий ветер подхватил ее смоляные волосы и начал трепать, как рваный флаг. — Нам по пути, если мы не хотим идти прямиком через пустыню.

— А тебе туда зачем? — Хелли, как всегда недовольный и хмурый, повернулся ко мне, но я выдержал его взгляд.

Я не говорил своим спутникам о координатах, оставленных мне Верховной Матерью, и, если честно, не очень-то хотел. Поэтому я пожал плечами, оставив свой секрет при себе.

— Всегда мечтал там побывать, — соврал я.

Хелли недоверчиво что-то пробормотал, и мы принялись спускаться с башни. Внизу, едва мои ноги ступили на сухую потрескавшуюся землю, я вспомнил об еще одной проблеме Каморы, помимо вездесущей разрухи. Жуки. Заезжие смуглые аршальцы часто любили приговаривать, что пока в Вэст-Морроне с небес падает снег, на Земли Аршаллы с тех же небес валятся насекомые. Я всегда думал, что это какая-то шутка или фигура речи, но прибыв в Камору, понял, что смешного здесь мало: насекомые начали клубиться вокруг нас черной тучей, норовя залезть под рукава, за шиворот, в уши и даже в рот. Я не совсем понял, мухи это, жуки, или кто-то более опасный, но размер этих тварей поражал воображение. Убегая от них к дверям ближайшей торговой лавки, в панике размахивая руками, я подумал, что если связать всех жужжащих насекомых вместе, они бы вполне могли поднять «Армерейс» в воздух и унести его куда подальше.

Хелли вбежал в лавку последним и плотно закрыл за собой дверь, обрывая настойчивое жужжание. Внутри мух не было, но пахло так, будто тут есть, над кем им кружиться. Непривыкшие к темноте глаза не сразу обнаружили за прилавком улыбчивого торговца, обнимающегося с мухобойкой.

— О, у меня снова гости, — мужчина заговорил на языке Стармора с легким южным акцентом, будто знал, откуда мы прибыли. — А мне сегодня везет!

Он нажал на кнопку под прилавком, и по бокам от нас вспыхнули лампы, подсвечивая товары, спрятанные под стеклом, и его самого. Я ничуть не удивился, признав за прилавком худощавого лопоухого гаприйца, одетого в белую тунику. Разумеется, десятки лет, проведенные под солнцем Земель Аршаллы, натянули его плоть на кости, выжгли бронзовую кожу в плотные морщины, но его глаза, слишком близко посаженные друг к другу, все еще таили в себе алчный блеск, свойственный всем гаприйским торговцам.

Старое поверие гласило, что гаприйцы могут продать тебе все, что угодно, и даже то, что уже тебе принадлежит. Поэтому я проверил свои карманы, запахнул плащ, и принялся осматривать товары на прилавках. Здесь хватало всякой всячины от ножей до ковров и украшений, сразу с воздушного причала мы угодили в лавку старьевщика.

— Вы хотите что-нибудь купить? — уточнил гаприец. — Или, может быть, продать? Я выслушаю все ваши предложения и, вероятно, сделаю для вас особую скидку.

— Нам бы снарядиться в путешествие, — сказал я.

В этот момент что-то позади меня загрохотало. Я обернулся и приметил Хелли возле стойки с оружием. Он вытянул оттуда нечто похожее на гигантскую шпагу, и при этом уронил пару других мечей. Само собой, обратно он их не поставил. Просто отошел подальше и со знанием дела провел пальцем по краю лезвия:

— Ваши мечи никуда не годятся, — пробасил он. — Они тупые. Хуже дубины.

— О! — торговец заерзал за прилавком. — Так у меня тут кузен работает недалеко в кузне. Если купите пару мечиков, он вам заточит их за символическую сумму.

Я закатил глаза, подозревая, что торговец не собирается нам помогать, а просто хочет продать как можно больше хлама, нагреть руки на наших монетах и обогатить свою родню. Как известно, гаприйцы вне своих родных земель сбиваются в общины, как овцы в стадо. Но в отличии от белых и пушистых овечек — у них были «зубы», способные оставить тебя без гроша и последних портков.

Признаться, этот кочевой народец мне никогда не нравился. Профессиональные лжецы и воришки с бронзовой кожей не раз оставляли меня в дураках. Будучи подростком, я уже начал понимать, что если имеешь дело с выходцами из Гапры, вас должно быть больше, чем их — с раскладом примерно трое на одного. Один человек должен говорить с гаприйцем и не отвлекаться на его уловки, второй должен следить за вашими карманами, а третий за руками гаприйца, чтобы тот не пустил их в ход.

— Я, кажется, нашла нормальный кинжал, — радостно сообщила Тишаль, нырнув с головой в гигантский сундук, стоявший рядом с выходом. — Он острый!

— А зачем нам оружие? — спросил я как житель Стармора, где ношение подобного холодного оружия было запрещено по закону. Мечи разрешались только королевским гвардейцам и городским охранникам, а еще людям, имеющим на них разрешение от королевского двора.

Гаприец рассмеялся, так наиграно и звонко, что стекло прилавков задрожало:

— Сынок, ты действительно не знаешь? Вон, даже твоя маленькая подружка все понимает, — он опять расхохотался, положив бронзовую руку на живот. — Дай-ка угадаю! Ты, поди, всю жизнь на Севере провел? Не отнекивайся, я все по твоему лицу вижу. Позволь объяснить: тут тебе не цивилизованный Стармор, не Келлесин, и даже не раздробленная Серандия. Это Астеросс! Ну, точнее… то, что от него осталось. Это раньше Империя была самым процветающим, развитым и могущественным местом на земле, однако после войны сюда вернулось мрачное средневековье. Я тебя уверяю, сынок, без меча на поясе ты и квартала пройти не сможешь. На тебя обязательно набросятся, изобьют и обчистят карманы.

Я поджал губы и похлопал себя по бокам. Трость все еще была там, во внутреннем кармане плаща, оттягивая его. Мне подумалось, что нужно бы достать ее, разложить, и носить на виду.

— Так вы поможете нам со снаряжением или нет? — Хелли шагнул вперед и встал рядом со мной — великан в серой рубахе. Под его сапогами жалобно застонали половицы. — Палатки, фляги, одежда, оружие. Есть у вас хоть что-то нормальное, или вы только бесполезный хлам продаете? Если вам нечего предложить, то мы уходим.

И он развернулся, чтобы сделать это.

— Нет, постойте! — гаприец беспокойно всплеснул руками. Я едва успел увернуться от его мухобойки, чуть не прилетевшей мне в лицо. — Ладно уж. Вижу я, вы знаете, чего хотите. Ладно! — он нажал на очередную кнопку под прилавком, и свет вспыхнул в дверном проеме за его спиной, сокрытом полупрозрачной вуалью. — У меня есть второй зал, и там лежат товары поприличнее. Выбирайте, что душе угодно, гости мои. Обещаю, что заламывать цены не буду.

Ну да, ну да. Конечно. «Обещания гаприйца и медяка северного не стоят», — гласит старая поговорка, но Хелли с Тишалью все равно протиснулись во вторую комнату и исчезли за вуалью. Я, в свою очередь, остался наблюдать за хозяином лавки — тот пялился на меня во все глаза, желтые, как янтарь, не стесняясь своего поведения. А затем снова улыбнулся искренней и зубастой улыбкой торговца, который пытается умилостивить клиента.

— Позволь полюбопытствовать, юноша, а куда вы направляетесь?

Боги, ну и рожа! Его и без того морщинистое лицо из-за улыбки превратилось в испущенный на солнце сухофрукт. Наверное, гаприец услышал звон монет в моих карманах, когда я оказался на пороге, и не собирался так просто отступать.

— А вам какое дело?

— Может быть, в столицу? — ответил он вопросом на вопрос.

— Почему туда?

— Ну-у-у… Сейчас многие туда направляются, со всех концов света, представляете? Прямо-таки какое-то паломничество. Правда, в основном это люди, которые вспомнили не очень хорошие времена.

— Имперцы, — жестко сказал я.

— Да, они самые.

— И к чему вы это?

— У меня есть… — он понизил голос до шепота, — особые товары.

— Показывай.

Это было невозможно, но довольная улыбка гаприйца стала еще шире и будто бы вышла за пределы лица.

— Я как знал, что ты один из них! — возрадовался он и нырнул под прилавок. Через несколько секунд мужчина вновь появился передо мной, с нежностью обнимая нечто, замотанное в плотный кожаный сверток. — У меня всякого хватает, поверь. Может быть, тебе повезет, и ты узнаешь одну из своих вещей.

— Моих вещей? — не понял я и резко смолк, когда гаприец взвалил сверток на край прилавка и развернул его, раскатав от края до края.

Красные офицерские нашивки с гербом Империи, рекрутские повязки, запонки, кольца, браслеты, острые кинжалы, кожаные сумки — все это барахло уставилось на меня, обдав пылью — запахом истории. Я чихнул, прикрывая рот рукавом.

— На нашивки сейчас большой спрос, — отметил гаприец. — Многие хотят либо вернуть себе ранг, либо покрасоваться перед былыми товарищами.

Если бы я увидел сейчас себя в зеркало, то на моем лице почти наверняка бы отразилась борьба смешанных чувств — недоумение и злоба.

— Мужик, ты совсем из ума выжил? Ты что творишь? Имперцы в годы войны почти истребили твой народ, а ты теперь торгуешься ними!

— Сынок, послушай сюда… монеты ведь не пахнут! — Гаприец перегнулся через прилавок, опустив уголки тонких губ. Теперь в его голосе не было ни намека на покровительственный тон и дружелюбие. — У меня большая семья, и наши предки сражались достойно. Что, по-твоему, я должен сейчас делать с добытыми трофеями? Оставить их пылиться в шкафах? Какая чушь! Я лучше продам их тем, кто в них нуждается. Как я уже сказал — на имперскую атрибутику спрос сейчас большой, и выручить за нее можно не мало.

Я смерил торговца долгим мрачным взглядом.

Гаприйцы не были главным поводом для войны, но являлись одной из ее первопричин. Вообще, новейшую историю Юга можно было отсчитывать от смерти императора Баатара Арбора, умело отравленного не шибко умным мастером ядовитых искусств. После этого Астеросс погряз в кровавой гражданской войне, затянувшейся на годы. Дети Арбора, брат и сестра, принялись биться за власть, но девчонка совсем скоро потеряла свое влияние, а ее брат был слишком слаб здоровьем и почил почти сразу после начала южной грызни. А потом, невесть откуда, пришел он — Император, с новым гербом цвета крови и тысячами приверженцев. Он объединил народ, взял силой трон, внушил южанам идею о единстве, и принялся очищать земли Астеросса от пришлых чужеземцев, что за время гражданской войны поджали под себя целые города — от гаприйцев.

История гласит, что сперва Император пытался решить дело миром. Он поставил перед выходцами из Гапры жесткий ультиматум: либо те добровольно покинут Юг, либо им придется жить в Астероссе с рабскими клеймами на шеях. Но гаприйцы воспротивились воле Императора, и тогда его гнев, подобно снежному кому, вскоре обрушился на всех заморских соседей, способных посягнуть на Астеросс.

Старморские летописцы считали Императора захватчиком и узурпатором, но на Юге с ними бы не согласились — служители тех времен были уверены, что Император просто защищался. А лучшая защита, как известно, это нападение.

— Ну так что, будешь брать нашивку? — гаприец отвлек меня от мыслей. — Только скажи сначала, что ты вспомнил, и кем был. Подумай хорошенько. От этого будет зависеть цена. Я могу…

Вспылив, я резко достал золоченую трость из кармана и в пару щелчков и оборотов из «культи» она вернулась к нормальному размеру.

— Ты знаешь, что это? — спросил я, указав в торговца блестящей рукояткой.

Тот испугано охнул и отскочил назад, влетев спиной в шкаф. За закрытыми дверцами что-то с грохотом попадало. Я подумал, было бы неплохо, если бы трость с тем же успехом разгоняла мух снаружи.

— Прошу вас, берите все, что хотите, — залепетал гаприец. Он поднял руки к голове и разжал ладони, выпустив мухобойку. — Берите и уходите. Только не трогайте меня.

— Бесплатно? — я удивленно вскинул бровь.

— Бесплатно! Как подарок столь почтенному гостю!

На шум из-за вуали выглянула Тишаль и ее юное личико сделалось до невозможности суровым. Ну да, так себе картина: черноволосый и темноглазый парень угрожает безоружному гаприйцу имперской тростью. В Вэст-Морроне за такое мельгары бы закрыли меня в камере на неделю.

Откинув вуаль, Хелли протиснулся через дверной проем с громадным баулом на плече, набитым до отказа. На его поясе теперь висели парные мечи, прикрепленные к специальным ремням. Он покривил пухлыми губами, глядя на меня с торговцем, и прошел мимо — к выходу.

— Прекрасно, — сказал он. — Я все равно не собирался платить за это барахло.

Тишаль проследовала за ним, наградив меня взглядом, что красноречивее слов назвал меня исключительным мерзавцем. Я поморщился, взял со стола имперскую кожаную сумку и сложил в нее офицерские нашивки, красные повязки с гербом и один кинжал. И вышел следом за друзьями.

— Себерих, что ты творишь? — гневно прошипела Тишаль, когда нас снова окружили мухи.

— Ты про нашивки? — я похлопал себя по новой сумке, не переставая отмахиваться от насекомых. — Это нам пригодится, если мы решим смешаться с толпой. Торгаш сказал, что имперцев много и они все направляются в столицу.

— Я про гаприйца, Себ. Мы в Каморе и часа не пробыли, а ты уже обнес чью-то лавку.

Ее слова пристыдили меня, и я разозлился на себя за то, что позволил раздражению вылиться наружу. Почему-то в этот момент я вспомнил своего отца. Тот, пока был жив, обладал буйным нравом и заработал нашей семье прискорбную репутацию. Стоило ли уподобляться ему?

Следующие несколько часов мы короткими перебежками перемещались по улицам Каморы, закупаясь всем необходимым: легкой одеждой, обувью, оружием, едой, картами и компасом. Никто из моих спутников так и не поинтересовался, откуда у меня появились золотые райндкоры, но такое безразличие меня устраивало.

К вечеру мы уже были готовы отправляться в путь. Едва солнце скатилось к горизонту и начало затухать, насекомые исчезли, и работники местных увеселительных заведений начали выносить на улицу столики и плетеные кресла. Я решил, что нет идеи лучше, чем «присесть на дорожку», и предложил плотно поужинать, прежде чем двигаться в путь. Никто мне не стал возражать, так что еще какое-то время мы провели в тени навеса, наслаждаясь хорошо приготовленной едой и попивая вино местных виноделов из глиняных кружек. И пока Хелли с Тишалью прорабатывали план нашего маршрута, разложив перед собой карту, я просто смотрел на мир и его обитателей, надеясь, что в очередном смуглом лице аршальца или южанина я не признаю местного представителя люцерхальского корпуса, следящего за нами.

Но по этой улочке ходили не многие. Даже на закате солнце палило так, что люди, одетые в причудливые светлые одежды, бродили только вдоль тенистой стороны, и им до нас не было никакого дела.

А потом по улочке прошагал военный отряд с гербом Каморы на щитах. Оранжевые туники, бронзовая кольчуга, тяжелые шлемы, массивные мечи. Смуглые лица решительно смотрят вперед. Было что-то умиротворяющее в их уверенном строевом шаге. Я прикрыл глаза, отметив, что у них кольчуга даже звенела синхронно. Какой приятный звук…

— Себерих! — Тишаль потрогала меня за руку. — Ты слышал, что я сказала?

— А?

— Вон, посмотри туда, — она указала в сторону. На тенистой стороны улицы появилась крытая повозка, запряженная двойкой гигантских лошадей, которые скорее больше напоминали старморских медведей. Кажется, этих тварей на Юге называли слифами. Питались они исключительно мясом, и их пасти имели два ряда острых зубов, как у крокодилов. — Кто-то из местных торговцев собирается в путь.

Секундой позже возле повозки появился седовласый гаприец и закинул внутрь баул. Его белая рубаха была перевязана голубой лентой с гербом какого-то местного вельможи. Значит, человеком он был важным, и работал не только на себя, но и на своего господина.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Нужно уточнить, куда он направляется, — подхватил Хелли, отхлебнув вина из кружки. — И если он едет в сторону Хадшала, то можно попытаться напроситься с ним. Повозка большая. Даже если она будет забита доверху, нам хватит места.

Я скептически осмотрел Хелли, вообразив себе эту картину. Если громила полезет в повозку, то нам с Тишалью весь путь придется держаться у ее противоположной стороны, чтобы та не перевернулась.

— Ладно, я попытаюсь.

Я вышел из-под навеса в слепящий солнечный свет и быстро пересек улочку, поприветствовав торговца по гаприйски — сложил ладони вместе, чтобы пальцы касались запястий, и поклонился.

— Добрый вечер, уважаемый… — начал было я на гаприйском, но торговец одним колким взглядом заставил меня заткнуться.

— Что надо? — спросил он на новоимперском. Его строгий взгляд задержался на моей кожаной сумке с выжженным черным гербом, и я быстро поправил ремень на плече, спрятав ее за спину. С первой попытки, конечно, мне это не удалось. Сумка зацепилась за рукоять нового короткого клинка на моем поясе.

— Э-э, вам помощники не нужны? — проситься задарма в повозку было бы глупо — гаприец сразу бы меня послал. — Если вы направляетесь туда, куда и мы с друзьями, мы бы могли отправиться с вами.

— В Бездну таких помощников, — скривился торговец. — С бывшими имперцами я дел не вожу.

— Я не имперец, — возразил я, и меня тотчас накрыло тенью — это Хелли встал рядом, заслонив собой солнце.

— Эту сумку нам продал ваш земляк возле воздушного причала, — на своем родном языке здоровяк говорил безупречно, без акцента.

— Цамид? — гаприец гневно сплюнул под ноги. — Проклятье. Я же сказал ему, чтобы он бросил это дело и сжег имперское барахло.

— Так вам нужны помощники? Мы направляемся в Хадшал. Вы, вероятно, тоже, раз носите герб местного калифара.

Торговец горделиво поправил повязку с гербом в виде солнца с пятью длинными лучами и его лицо чуть смягчилось — габариты Хелли произвели на него впечатление. С таким гигантом, вооруженным парой острых рапир, можно было бы не переживать за сохранность своих товаров.

— Нет, — все равно сказал он, немного поразмыслив. — Идите своей дорогой.

У меня упало сердце. В этот момент к нам подошла Тишаль, задумчиво оглядывая повозку. В ближайшей лавке я купил ей светлую блузу с широкими рукавами, защищающими кожу от безжалостного солнца. Ткань была такой легкой и мягкой, что девица поначалу боялась ее трогать.

— Постой, Гуртан, — раздался женский голос. Полог повозки приоткрылся и перед нами появилась светловолосая гаприйка с тонкими чертами лица. Вероятно, жена торговца. Юбки ее платья всколыхнулись, когда она спрыгнула на землю. Женщина была низенькой, но крепкой, и судя по ножам на поясе, могла бы с легкостью пустить их в ход. — Ты посмотри на них. Они и дня не протянут на дороге без неприятностей. Такие чистенькие, в хорошей одежде, с большими сумками…

Я поморщил нос. К сожалению, в Каморе только мы и могли похвастать чистотой. Каждый из переулков этого города вонял на свой неповторимый лад, и это вездесущее зловоние перемежалось пряными ароматами еды, которую продавали уличные торговцы. На жаре смесь этих запахов становилась еще более тошнотворной.

— И что? — возразил торговец. Он зачесывал седые волосы назад, пытаясь спрятать под ними седеющую макушку. — Это не наши проблемы, Рапри. Я не согласен кормить несколько лишних ртов. К тому же, мечи у них новые, и только один из мужчин похож на воина. От второго юнца, я уверен, пользы не будет, если на нас решат напасть мародеры.

Я почти оскорбился, но культурно промолчал.

— Гуртан, — продолжила настаивать гаприйка. Мягко, даже с улыбкой. — А девочку тебе не жалко? Взгляни на нее. Наша дочь сейчас такого же возраста. Ты бы позволил ей бродить пешком по Землям Аршаллы? Думаю, что нет.

Торговец сурово взглянул на Тишаль в лучах заходящего солнца, и та, будто подыгрывая ему, спряталась за широкую спину Хелли.

— Ладно, — выдохнул Гуртан. — Я возьму с каждого за проезд по одному золотому, и на этом закончим. Мы довезем вас до Хадшала, но кормить не будем. Ешьте свою еду и пейте свою воду. И в случае проблем на дороге, вам придется пустить свои клинки в ход.

Я кивнул — это приемлемая сделка — и достал золотой райдкор. Хелли проделал тоже самое, и что меня удивило еще больше, Тишаль также достала монету из кармана новых парусиновых штанов. Интересно, у кого из нас она ее стащила?

Итак, мы помогли старому Гуртану нагрузить повозку товарами из его лавки, и когда вечернее небо приобрело оттенок лилового синяка, мы выдвинулись в путь под скрип колес и тяжелые удары копыт запряженных слифов.

Оглядывая на прощание улицы Каморы, мерцающие вечерними огнями, я уже было хотел порадоваться, что сегодня никто не попытался нас отравить или поймать, но затем мое внимание привлекли три сомнительные черные фигуры. Две недвижимые — на крышах домов над переулком, где мы грузили товары, и еще одна возле забегаловки, притаившаяся у стены — недалеко от столика, где мы пили вино.

Люцерхалы это, фанатики, или наши будущие грабители — я не понял, но следующие несколько часов продолжал тревожно высматривать их на дороге в сгустившейся темноте.

За нами все-таки кто-то следил, и мне это не понравилось.

Глава 8 «Пустыня хранит молчание»

— Нет, я не согласен! — разгоряченный терпким астеросским вином, я ударил кулаком по столу, подтверждая свое несогласие звяканьем стоящей рядом посуды. — Мы должны сократить путь!

— Я не вижу смысла рисковать, — Хелли недовольно нахмурился в свете приглушенных огней таверны. — Лучше обогнуть пустыню, чем идти напрямик.

— Пустыня Шаб’лосс… — задумчиво произнесла Тишаль, накрутив на палец темню прядь волос. — Во времена старой Империи я не слышала об этом месте. Но вот после перерождения — еще как. В детстве мне все время рассказывали про нее страшилки, Себ. Над этим местом даже дирижабли не летают. Там вся техника сходит с ума. И люди тоже, если осмеливаются провести в пустыне хотя бы ночь.

Я оскалился и махнул рукой.

— Это все бредни. Суеверья! По мне так страшнее провести несколько недель в пути, огибая пустыню и Гилденский пролив по земле. Вот, посмотрите сами. — Я ткнул пальцем в разложенную перед нами карту южных земель и специально провел им через то место, куда, по идее, указывали координаты старухи Марн-Рухх. — Если мы пройдем здесь через пустыню, то сможем сесть на корабль в Марлитте, и уже через день окажемся в гавани Харбинта на другом берегу. А там до столицы Ново-Астеросса недалеко, как и до вашего Кадесса. В итоге мы проведем в пути от силы неделю, а не полтора месяца.

Тишаль многозначительно переглянулась с Хелли.

— Это безумие, — будто предостерегая, пророкотал гигант.

— Да, — согласилась девица. — Но если будем делать «крюк», то у нас быстро закончатся припасы и золото.

— Будем экономить.

— Это не выход, Хелли.

Я откинулся на спинку деревянного стула, пригубив вино. Пускай эти двое и дальше спорят между собой. Я знал, что как бы Хелли не упирался, он рано или поздно сдастся — Тишаль умела уговаривать людей. Для такой юной особы у нее был хорошо подвешен язык, так, что даже я не всегда мог ей противостоять.

Мимо нашего стола прошла полураздетая южная девица с серебряным подносом в руках и подмигнула мне. Я попытался улыбнуться ей в ответ, но у меня заболело лицо, пылающее жаром. Не зря говорят, что чем дальше от побережья Каморы — тем ярче и беспощаднее солнце. Всего за несколько дней путешествия вместе с торговцами я превратился из бледного северянина в вареного красного рака. Но, что еще хуже — по прошествию времени черная дрянь начала отслаиваться от моих волос и отваливаться кусками, напоминая черную перхоть. Голова из-за этого страшно зудела, как и глаза, в которые постоянно приходилось капать ганазийским экстрактом, чтобы скрыть их настоящий цвет.

Наш с Тишалью флакончик вот-вот должен был закончится. Еще пара дней, и к нам все станут относиться как к второсортному сброду и начнут с презрением называть «светлоглазыми». Империя пала более полувека назад, но нравы у южного народа, увы, остались прежними — они до сих пор недолюбливали заморских чужаков.

Думая о скором путешествии по пустыне, я обвел взглядом хадшальскую таверну из белого камня, пересчитывая местных пьянчуг и высматривая знакомые лица. Мало ли, фанатики и люцерхалы могли добраться сюда раньше нас? Но, нет. Таковых я здесь не видел. В основном за широкими столами заседали южане и темнокожие аршальцы — под вечер сюда набилось много мокрого, потного народу. Некоторые уже были вусмерть пьяны, а другие только подходили к этой кондиции, обливаясь вином и горланя незнакомые мне песни. Были здесь и те, кто обращал на нас враждебные взгляды, но я быстро гасил их ответной враждебностью. Оно и понятно — моя обгоревшая на солнце кожа выдавала во мне чужеземца, но шрамы на лице и затылке рассказывали иную историю о моих былых победах. Мало кто хотел связываться со мной. И с Хелли. Даже среди земляков он казался огромным верзилой.

— Ладно, — наш гигант неожиданно быстро пошел на попятную. — И как, по-вашему, мы пройдем через пустыню? Пешком? Одни? Мы и ночи там не протянем.

— Думаю, есть другие варианты… — я кивнул на компанию в дальнем углу зала, что держалась обособлено, заняв отдельный стол. Если честно, издалека эти люди напоминали горы ожившего тряпья, поскольку были закутаны с ног до головы и шевелились так редко, что это даже пугало.

Схеты.

Мы распрощались с торговцем Гуртаном и его женой еще на рассвете, когда прибыли в Хадшал, так что нам нужны были новые проводники через аршальские земли. Схетские кочевники прекрасно подходили для этой роли.

В былые время, еще до появления Старой Империи, этот народ был настоящей занозой в заднице как для Севера, так и для Юга с Оллевусом-Келлесином. Они нередко устраивали набеги на прибрежные селения и города, тащили все что не прибито и угоняли людей в рабство. Но потом пришел Император и решил эту проблему мощнейшим взрывом ишальского пороха в истории человечества: разнес их жалкий островок и стер его со всех карт, лишив схетов исторической родины. С тех пор немногие, кто смог выжить, кочевали с материка на материк. Торговать они не умели — гаприйцы в этом деле никому не уступят свое первенство, так что, схетам ничего не оставалось, кроме как зарабатывать на жизнь тяжелым трудом. Из них, говорят, выходили неплохие наемники. Выносливые, живучие и страшные в гневе.

— Это безумие, — в который раз за вечер повторил Хелли, поглядев на опасную шайку кочевников. — Я не стану платить еретикам.

Тишаль тихонько рассмеялась:

— Боишься, что они попытаются тебя обратить в свою веру?

Ответа Хелли я не услышал, так как вознамерился проверить свою удачу на чужаках. Вдруг повезет и в этот раз? Я подошел к замотанной в тряпки братии, готовый к тому, что меня просто прогонят. Их было семеро. Крепкие и широкоплечие мужчины. Все в черных куфиях, кроме одного. Возможно, южанин без тряпки на лице был новообращенным еретиком, еще не прошедшим обряда посвящения. Схетский бог Урмуз запрещал своим последователям открывать лица перед «неверующим сбродом».

— Господа, можно вас отвлечь? — спросил я на языке Астеросса.

Схеты в грозном молчании повернулись ко мне, и я тотчас пожалел, что вообще открыл рот. Веяло от этих людей чем-то нехорошим. И заключалось это не только в смраде немытых тех и вони поношенных тряпок.

— Чего от нас хочет эта розовощекая свинья? — спросил мужик на схетском наречии, сидящий во главе стола. Голос его был резким и грубым, как и сам выговор.

Я знал схетский язык достаточно хорошо, чтобы понять чужеземца, но не так идеально, как тот же гаприйский или келлесинский. Поэтому я улыбнулся, как сельский дурень, и посмотрел на парня без куфии.

— Что он сказал?

— А… — тот ответил мне вежливой улыбкой, и на его лбу пролегла глубокая морщина, похожая на шрам. — Хозяин Сахед спрашивает, чего ты хочешь.

— Я хотел узнать, куда вы, кочевой народ, держите путь.

— А свинье есть до нас дело? — рассмеялся Сахед, и собратья поддержали его дружным гоготом. Понятно. Этот тип знает новоимперский, но говорить на нем отказывается.

— Зачем это тебе? — задал вопрос южанин, интерпретировав слова своего господина.

— Мы с друзьями хотим срезать путь до Марлитта через пустыню Шаб’лосс. Я подумал, если вы направляетесь туда же, мы бы могли объединиться.

— Свинья пьяная, или просто спятила? — Сахед продолжил гоготать, и его соратники тотчас начали соревноваться в остроумии, придумывая, что могло меня, «пьяную свинью», заставить принять подобное решение.

Южанин без куфии с тоской осмотрел своих друзей, потом повернулся:

— Честно, я бы не советовал вам туда идти. Из этой пустыни мало кто возвращается. И там зверья всякого хватает.

— Какого еще зверья?

— Мы однажды провели там сутки, — вспомнил он и вздрогнул. — И когда солнце село, на нас в ночи напала какая-то жуткая тварь в полтора человеческих роста. Она выла страшнее голодного слифа, а когти у нее остры и длинны, как лезвия секущих клинков. Мы чудом унесли ноги, пока она рвала глотки нашим верблюдам.

Странный рассказ. Зная о свирепых схетских нравах и непоколебимости духа, история про их побег показалась мне неправдоподобной. Что это за чудище такое, которое не смогли одолеть несколько сильных мужиков?

— Прости, хочу уточнить: тварь была одна, а вас было семеро?

— Вообще-то, раньше нас было двенадцать, — парень вновь обвел взглядом присутствующих. — Ты ведь считать умеешь, так? В ту ночь почти половину нашего акхулума постигла участь несчастных верблюдов. — Грубые схетские голоса взорвались гоготом, сотрясая стены таверны — кому-то из них удалось хорошо пошутить. Нас они не слушали. — Не ходите в пустыню, вот вам мой совет. Лучше обойдите. Вы потратите много времени, но, по крайней мере, останетесь живы.

Схеты продолжали гоготать, а моя рука невольно потянулась к сложенной трости. Ее я тоже прикрепил к поясу, как и меч, но по левую руку. Со стороны она могла показаться просто громоздким и неудобным украшением.

Я стиснул зубы, нервно размышляя.

Мало того, что старуха Марн-Рухх отправила меня в пустыню, так еще и прямиком в пасть какой-то неведанной твари. А не хотела ли она таким образом просто избавиться от меня?

— В пустыне есть сокровища, — выпалил я, и только потом сообразил, что сделал.

Схеты тотчас перестали ржать и замолчали, впившись в меня темными глазами из прорезей в куфиях.

— Скорее всего та тварь, которую вы видели, их и охраняет, — за первой ложью последовала вторая, искрометная и неудержимая, как и мое желание окружить себя опытными путешественниками, способными выжить в белых песках Шаб’лосса.

— Что ты знаешь? — спросил Сахед на новоастеросском, обратившись напрямую ко мне. Его жуткий акцент оцарапал мой слух.

— Об этом месте мне поведала старая ведунья, — это было правдой хотя бы отчасти. Схеты — народ суеверный, так что, слова шаманов и ведьм для них не пустой звук. — Я знаю, где находится это место. Если мы его проверим, то, вероятно, сможем выйти из Шаб’лосса не с пустыми руками.

— Она сказала тебе, что там?

— Нет, — и это тоже было правдой. — Но было бы здорово выяснить это.

Сахед осмотрел собратьев, и те принялись разгоряченно перешептываться на схетском, сгрудившись над столом. Слов я почти не разбирал, но затем обсуждения стихли, и Сахед поднял голову:

— Дай нам время подумать, мальчик.

Вот как. Из «свиньи» я резко превратился в «мальчика» — обещанные богатства могут резко изменить чужое мнение. Неплохо для начала. Я кивнул и удалился, присев за единственный свободный стол, подальше от схетов и Тишали с Хелли, которые продолжали что-то бурно обсуждать. Из-за громкого говора десятка подвыпивших глоток я не слышал их голосов, но скорченная рожа Хелли, как всегда угрюмая и недовольная, подсказала мне, что они до сих пор обсуждают пустыню.

— Эй, парень, — промелькнув незаметной тенью меж столов, ко мне подсел незнакомец, закутанный в белые южные тряпки, подпоясанные широким кожаным ремнем. Его кожа была иссиня черной, как у любого другого аршальца, голова острижена до мелкой щетины, а белки безумных глаз налиты кровью.

— Что надо? — спросил я, догадываясь, кто передо мной.

Аршалец улыбнулся мне, демонстрируя удивительно белые зубы:

— Ответы на вопросы. Я щедро заплачу.

Я безрадостно вздохнул, не сводя глаз с хадшальского торговца информацией. На землях Стармора дельцы этой старейшей профессии оказались вне закона после войны, как и имперский язык, и потому бедолагам по сей день приходилось ютиться по канализациям и темным углам, торгуя сведениями прямо под носом у мельгаров. Но здесь, на Юге, они, кажется, свободно предлагали свои услуги кому угодно, словно неразборчивые девицы в публичном доме.

— Я не тот, кого ты ищешь, — сказал я и отвернулся в поисках полураздетой южанки, разносящей по залу вино, но не увидел ее за множеством мужских спин.

— Я так не думаю, — аршалец уходить не собирался. — С утра в город прибыли «белые спины» и начали искать каких-то путешественников. Особенно — мужчину с Севера. Само собой, они заходили ко мне, но у меня не было ответов на их вопросы. А я не люблю, когда ответов у меня нет, поэтому я пошел их искать. — Что-то странное было в его хриплом голосе, и в том, как он выстраивает друг за другом слова. — Я обошел за этот день все городские таверны, и только ты, парень, похож на того, кого искали утром.

— «Белые спины»? — я нехотя усмехнулся. — Это вы тут так люцерхалов называете?

— Да. Импераборцы носят белую форму, под цвет песка. Из таклейской ткани, кажется. Она редкая в наши дни. Днем она холодит кожу, а ночью — согревает. Удивительное дело.

— И ты думаешь, что теперь я тебе все расскажу? Чтобы ты на радостях помчался к люцерхалам продавать мои слова?

— Продавать? Нет. Нет! — Аршалец так выпучил глаза, что, клянусь, они должны были вывалиться из глазниц и покатиться по столу. — Они не собирались мне платить! «Белые спины» ворвались ко мне в дом и требовали, чтобы я выложил им все, что знаю. Я ничего не знал, и хорошо. Но любопытство меня гложет. И теперь, если я утолю жажду знаний, то смогу направить белоспинников по ложному следу, если они вернутся вновь.

— А твоя выгода здесь в чем?

Я внимательно оглядел таверну, присматриваясь к каждому южному лицу. Не исключено, что этого парня ко мне могли направить люцерхалы, и теперь лично наблюдали за нами из темного угла. Только вот, увы, новых лиц я не увидел — мой взгляд зацепился за упругую задницу работницы таверны. Поднос девицы вновь был полон глиняных чаш с вином, и лес мужских рук не давал ей прохода.

— Выгода? — парень не сразу нашелся ответом, постучав розоватыми пальцами по столу. — Знания. Информация. Обещаю, что «белые спины» ее не получат. Они, невежи, требовали Амина говорить бесплатно. Амин теперь им и крупицы правды не выложит, даже если они поднесут нож к его горлу.

Я расплылся в кислой ухмылке. Просто потрясающе. Аршалец еще и говорил о себе в третьем лице. Это на нем так Вспышка отразилась, или он всегда был таким?

Неожиданным резким движением парень подкинул монету. Та блеснула золотом в свете огней, провернувшись в воздухе, и я ее поймал. Райндкор с колоколом. На ощупь — настоящий.

— Одна монета — один ответ. Устроит такая цена?

— Валяй, — сказал я, взвешивая все «за» и «против». Как бы не вопил здравый смысл, я не мог отказаться от легких денег, зная, что мой кошель, полученный от Уррун во время перелета, опустел уже больше, чем наполовину.

Аршалец деловито подался вперед:

— Откуда ты?

— Стармор. Вэст-Моррон.

Еще один райндкор оказался в моих руках.

— И куда направляешься?

— В столицу, — я ответил быстрее, чем подумал, но сделал вид, что так и должно быть.

Улыбка торговца превратилась в хищный полумесяц из белых зубов:

— Значит, ты «возрождённый»? Имперец?

— Да.

И еще одна монета упала в мою ладонь.

— Я подслушал твой разговор с еретиками. Ты хочешь перейти Шаб’лосс?

— Да. Это единственный краткий путь.

Амин положил новую монету на стол и подвинул ее ко мне указательным пальцем. Ногтя на нем не было, и фаланга выглядела неестественно раздутой. Неужели это последствия встречи с люцерхалами?

— Ты, верно, на солнце перегрелся, — будто осуждая, произнес Амин, качая головой.

— И ты туда же? Только не говори, что тоже будешь пугать меня россказнями о невиданных тварях.

— А ты думаешь, их там нет? Мой друг, ты видел стены вокруг Хадшала? Они, уверяю тебя, возведены не просто так. Пустыня полна чудищ. Я здесь живу всю жизнь и знаю, о чем говорю.

— Лучше дай мне какой-нибудь дельный совет, как остаться в живых, — я подбросил одну из монет, возвращая ее торговцу. Он поймал ее между ладоней, радостный, что я играю по его правилам игры. На его правой руке не было еще трех ногтей.

— Смотри за ночным небом и держись огней. — Амин спрятал монету в складках одежды и поднялся со стула, поправляя белое одеяние. Похоже, я ответил на все его вопросы. — Запомни: чем шире Око Бездны, тем опаснее твари. Шаб’лосс не так пуст, как говорят. Где-то там даже есть оазисы, заселенные людьми. Но нравы местных обитателей суровы, как сама пустыня. За воду придется очень дорого заплатить.

Торговец информацией удалился, и я поспешил вернуться за стол к Хелли и Тишали, чтобы южане, наблюдавшие за нашей игрой в монеты, не попытались меня ограбить.

— Ну и? — пробасил Хелли, неприязненно оглядев меня исподлобья, отчего я невольно поежился и в который раз убедился, что в такие моменты неясной мне ненависти он приобретал неоспоримое сходство с гигантской нахохлившейся совой. Широкий лоб, грубые скулы, тупой подбородок и суровый взгляд едва ли делали его предметом обожания прекрасных южных дам. Скорее наоборот — его грубая рожа их отпугивала, как пыталась напугать меня.

— Я поговорил… — начал было я, да быстро замолчал — возле нашего стола появился южанин в вонючих схетских тряпках.

— Хозяин Сахед согласен проводить вас через пустыню, — произнес он с вежливой учтивостью. — Но нам нужно подготовиться к путешествию, так что, завтра на закате мы будем вас ждать у главных городских ворот. Будьте готовы.

— Хорошо. — Я мысленно порадовался, что мы не задержимся в Хадшале дольше, чем планировали. — А условия?

Тишаль дернула бровью, услышав мой вопрос, но ничего не сказала, продолжая буравить незнакомца взглядом. Ее рука медленно легла на карту пустыни, где они с Хелли успели что-то начертить угольным карандашом.

Южанин облизнул потрескавшиеся губы:

— Половина от того, что мы там найдем.

Половина от ничего? Достойная цена.

— Идет.

Южанин поклонился и ушел, заставив нашего гиганта недоверчиво сощурить глаза.

— А что мы должны найти? — не понял Хелли.

Я сделал глоток из глиняной чашки, и терпкое южное вино вернуло улыбку на мои уста. Вечер складывался удачно, и я наивно понадеялся, что наше грядущее путешествие пройдет не хуже.

***

— Сраный песок... сраное солнце! — Каждый новый шаг давался с трудом, заставляя меня выплескивать все новые и новые ругательства. — Сраная пустыня!

Говорят, что песок ни добр, ни жесток, но когда ты остаешься один на один с просторами Шаб’лосса, сложно не думать, что песок тебя ненавидит. Он хватал меня за ноги, засасывая куда-то вглубь. Настолько горячий, что казалось, мои сапоги расплавятся, прилипнут к ногам, и потом я смогу их снять только вместе с кожей.

Налетел жаркий сухой ветер, с тихим шелестом сметая песок с фигурного гребня дюны.

— У-у-у, сука. Только этого не хватало. — Я зажмурился и прикрыл лицо руками, но песок, прилетевший с дюны, все равно набился мне в нос и рот и попал в глаза. — Боги! Сраная пустыня!

В этот момент мимо меня на верблюде пронеслась Тишаль, весело гогоча. Маленькая засранка. Тяжело нагруженные верблюды выдохнутся через полмили, если им придётся тащить пеших. Но это дурно пахнущее животное несло всего один баул со спальниками и сложенной палаткой, так что, схеты разрешили хрупкой девице ехать верхом, когда она сказала, что хорошо обучена верховой езде.

— Да, давай, смейся громче! — крикнул я ей вслед, обливаясь потом. Я не сомневался, что навык держаться верхом вернулся к ней вместе со Вспышкой. — Смотри, не навернись!

— Что ты там бубнишь? — меня нагнал Хелли, ступая по песку широкими шагами. Мой страдальческий вид заставил его весело ухмыльнуться. — Не думал я, что ты такой неженка. Вон, погляди. Даже Тишаль держится бодро.

Я молча поднял взгляд на гиганта, проклиная все на свете. Я весь взмок и хотел умереть, но Тишаль с Хелли явно переносили жару лучше. Возможно, секрет был заключен в их крови. Хелли – чистокровный южанин, и у него на роду написано не страшиться гнева солнца, а Тишаль была родом со Старого Оллевуса-Келлесина, вечнозеленого, как и ее глаза. На тех землях, густо поросших лианами и пальмами, лето влажное и жаркое, а зима представляет собой затяжной сезон теплых дождей. Поэтому я бы сильно удивился, если бы горячая пустыня лишила Тишаль сил и превратила в беспомощную хныкающую дурочку, вроде меня. Северяне и Шаб’лосс — вещи несовместимые.

— Давай, Себерих, последний рывок. Если верить еретикам, мы вот-вот устроим привал.

Хелли обогнал меня, и я озадаченно уставился в его спину. Это я на солнце перегрелся или он действительно попытался меня подбодрить?

Я оглянулся назад — наша процессия растянулась по пескам на полмили, но по воле судьбы я сильно отставал от основной массы путешественников. Так сильно, что меня почти нагнали «замыкающие» с изогнутыми скимитарами в руках — две серые фигуры с блестящем на солнце оружием. Сахед говорил, что «в хвосте» должны идти сильные мужчины, способные справиться с любой напастью, что попытается подобраться с фланга, но по мне выглядели эти мужчины так, будто должны не защищать нас, а добивать клинками всех отстающих и слабых. Поэтому я вновь выругался, поправил тяжелую сумку на плече и ускорил шаг, стараясь не отставать от Хелли, что быстро карабкался по песку на вершину дюны.

— Да помилуют меня Боги… — зашипел я пересохшим горлом.

Взбираться по песчаной дюне вверх намного сложнее, чем по холму, будь он даже вдвое выше. Дюны засасывают ноги, крадут энергию из каждого шага так, что ты задыхаешься, не успев взобраться на высоту своего роста. Спустя пятнадцать шагов по крутому склону у меня закружилась голова, а жажда сделалась и вовсе невыносимой. Я с трудом поднимался наверх, опустив голову и стараясь не думать о том, как сильно, должно быть, солнце сжигало мою оголенную шею.

А потом, запыхавшись, я остановился на самой вершине, глядя вниз. Схеты нашли тень естественного происхождения: огромный валун посреди замерших волн песка и ставили возле него палатки. Хелли был прав — вот и долгожданный привал. Скорее всего мы останемся здесь до заката, пока не спадет жара, а затем продолжим путь, как это было прошедшей ночью.

Спускаясь с дюны к схетам, я в который раз пожалел, что не расспросил торговца информацией Амина про этих еретиков. В конечном счете их оказалось больше, чем семеро — к нашей разношерстной компании прибавилось три женщины, замотанные в тряпки, и два четырнадцатилетних пацана. Скорее всего, это были чьи-то жены и сыновья, но чьи именно, я так и не понял. У схетов, несомненно, где-то в Аршалле была своя деревня. Еретики часто вспоминали об этом месте, переговариваясь между собой на родном языке. Я слушал их и помалкивал, не давая им и намека на то, что прекрасно их понимаю.

— Себерих, ты как? — у дюны меня встретила Тишаль, уже успевшая спрыгнуть с верблюда. Лицо ее сделалось по-матерински обеспокоенным. — Выглядишь совсем паршиво.

Про нее того же я сказать не мог. Пускай краска с ее волос почти облезла, возвращая волнистым локонам родной огненно-рыжий цвет, кожа девицы, в отличии от моей, приобретала в пустыне правильный коричневый оттенок.

— Умираю от жажды, — фыркнул я, мечтая как можно быстрее оказаться в тени.

Я пошел дальше, к спасительному валуну, почесывая зудящую голову. Отнял от волос руку и с отвращением осмотрел ее — она опять оказалась в черных крошках — и мысленно порадовался, что поблизости нет зеркал. Феллис бы пришла в ужас, увидев меня таким. Волосы черно-белые, как шерсть у дворняги, просаленные и покрытые слоем грязи и песка. Красная обожженная кожа, красные глаза, да еще и подбородок весь порос убогой пародией на бороду. В отличии от меня, Хелли хотя бы шла поросль на лице. С ней он казался еще старше, но вместе с тем и благороднее, как калифары прошлого на старых фресках.

Я уселся возле валуна, переводя дух, и Тишаль принесла мне флягу с водой. Пожалуй, спасительный глоток воды стал для меня первым светлым пятном за сегодняшний день. Непередаваемое удовольствие. Лить эту чудесную живительную влагу в рот было всё равно, что родиться заново, но в конце концов Тишаль вырвала флягу из моих рук, и я не стал ей сопротивляться. Воду необходимо экономить. Я знал об этом, но в который раз чуть не выпил все за раз. Сложно контролировать себя, когда жара грозит тебе убийством.

— Он там живой? — спросил Хелли, начиная ставить палатку рядом с нами. Я не видел его лица, но без всякого сомнения, гигант улыбался, когда говорил.

— Вообще-то я тебя слышу, — сказал я. — Не нужно говорить так, будто меня здесь нет.

— Да-да, — Хелли начал вбивать чрезмерно длинные колышки в песок. — Но я же не с тобой разговариваю. Тишаль, как он?

Я взглянул в глаза девице, ярко зеленые, напоминающие мне о прохладе северных лесов.

— Хелли, да он весь горит!

Только после этих слов я ощутил на своем лбу прикосновение ее маленькой холодной ладони.

— Меня мутит, — подтвердил я.

Гигант выпрямился, в задумчивости поправляя широкий пояс с клинками.

— Тишаль, дай ему еще воды. Пускай отдохнет до вечера.

— Вы, северяне, такие нежные! — девица вернула мне флягу, сняв с нее крышку.

— Ага, — я попытался ей улыбнуться. — Давай поговорим об этом, когда ударят морозы.

После нескольких спасительных глотков Хелли отправил меня в палатку и настойчиво попросил поспать. Сначала духота делала это задачу поистине невозможной, но затем усталость взяла свое и я провалился в небытие.

Очнулся я уже в сумерках, когда схеты принялись сворачивать лагерь и шуметь: трое мужчин работали, нагружая верблюдов, двое охраняли лагерь по периметру отсвета огня на песке, а остальные сидели перед костром и что-то ели.

Я направился к пирующей компании и чуть не налетел на верблюда, который галопом пронесся мимо меня на зов своего хозяина. Жуткие же твари, и пахнут не многим лучше схетов. У этого вокруг горбов поднимались высоко сложенные тюки, обернутые тканью, а по бокам свисало два больших кувшина.

— Себерих! Иди к нам.

Тишаль позвала меня к огню, и я не мог отказаться от столь заманчивого приглашения. Я сел возле девицы на песок, и одна из схетских женщин молча протянула мне несколько полосок вяленого мяса. Я заметил, что глаза у нее были широкими и неестественно зелеными, как и у Тишали. Значит, помимо одного южанина без куфии, в этой компании была еще одна еретичка, добровольно принявшая чужую веру.

— Удалось поспать, мальчик? — прохрипел Сахед на ломаном новоастеросском, на мгновение приспустив ткань на бороду, чтобы положить кусок мяса в рот. Несмотря на то, что он всегда ходил в куфии, его кожа выглядела сильно загоревшей.

— Да, я готов идти дальше.

— Мне понадобится твоя помощь, чтобы свериться с курсом.

Я кивнул, и мальчишки, сидящие рядом с Сахедом — вроде бы его сыновья — обратили ко мне мрачные взгляды. Я проигнорировал их и приступил к еде. Небо над нашими головами становилось все темнее, а вместе с темнотой на пустыню опускалась долгожданная прохлада. Небесный свод замерцал первыми звездами.

— Удивительно, но за прошедшие сутки мы не встретили ни одной пустынной твари, — добродушно продолжил Сахед. — Невероятное везение. Кто-то из вас, чужаков, либо отпугивает их, либо приносит нам всем удачу.

Сыновья перекинулись парой фраз на схетском и рассмеялись. Один из них решил, что тварей распугали мои страдальческие стоны, второй же пошутил про мой запах, что странно, ведь от них самих пасло хуже, чем от верблюдов.

Я заскрежетал зубами и продолжил есть, хотя на самом деле еда в глотку не лезла. Меня знобило после прошедшего дня, и обожженная солнцем кожа болела при каждом движении. Но я решил, что острые зубы местных обитателей будут ощущаться на коже куда больней, поэтому запихивал в себя еду через не хочу — мне нужны были силы, чтобы в случае опасности либо сразиться с пустынной тварью, либо быстро от нее удрать.

Через несколько минут мальчишки достали из складок одежды изящную длинную трубку из белой кости, чем-то набили ее и прикурили от костра. Судя по вони, они жгли в ней мусор, а не табак. Поэтому я отмахнулся от трубки, когда схеты пустили ее по кругу, и мы с Сахедом взобрались на ближайшую дюну, чтобы скорректировать курс.

При себе у схета был странного вида местный компас, похожий на маленький прямоугольный цимтус. На приборе присутствовала привычная стрелка, указывающая на юг и север, но соседствовала она с небольшим экраном. На нем, в зависимости от направления, менялись тускло светящиеся цифры координат.

— Вот вам, где-то в нескольких днях пути, находится Марлитт, — Сахед повернулся ко мне боком, сверяя показатели на компасе. — А где лежат сокровища твоей ведьмы?

Я молча достал из кармана бумажку с координатами. Сравнил цифры с теми, что показывал прибор схета в руке, и потянул Сахеда за рукав, чтобы компас показал нужное значение.

— Вон туда, — я махнул рукой в сторону вихрящейся пыли и бесплодных дюн, тянущихся до самого горизонта. — Это место уже близко.

Сахед попытался заглянуть в бумажку, но я быстро спрятал ее в карман. К сожалению, я доверял нашим проводникам не больше, чем пустыне, и мои опасения нашли подтверждение уже на следующий день, когда на новом месте привала я проснулся еще засветло, потный и липкий от жары, услышав заговорческий схетский шепот.

— Нам не стоит так рисковать, — шептала женщина. — Лучше вернуться.

— Махмуд говорит, что за нами уже второй день кто-то следит, — беспокоился второй женский голос. — Дюны движутся, это не к добру. Ночью, клянусь Урмузом, за нами придут твари и сожрут нас всех.

— Давайте просто ограбим чужаков и убьем, — предложил кто-то третий.

— Этот парень — имперец, — подхватил другой голос. Кажется, южанин без куфии. — У него на сумке старый герб, а в ней звенят монеты. Урмуз благословит нас, если мы подарим ему душу старого врага.

— Да, но убить здоровяка будет сложно.

— Не говори ерунды, — я узнал грубый голос Сахеда. — Он такой же мягкотелый, как мы все.

— Только девочку мне оставьте, — прошептал еще кто-то. — Она хорошенькая. Будет мне третьей женой.

Боясь выдать себя, я пнул гиганта, лежащего рядом.

— Хелли… Хелли, очнись! Они хотят нас убить! — я произнес это тихо, на старморском, понадеявшись, что схеты не знают северного языка.

Здоровяк не пошевелился, но зато по другую сторону от него резко села Тишаль. Ее рыжие локоны взвились вокруг головы, превратившись в воронье гнездо, а в руке блеснуло лезвие ножа. В пустыне она всегда спала с оружием в обнимку. Теперь я понял, почему.

— Каков план? — прошептала она на старморском. Зеленые глаза, широко распахнутые и почти безумные, уставились на меня.

Я прислушался. Схеты недалеко от палатки продолжали обсуждать детали грядущей расправы.

— Ведем себя, как обычно, — спокойно ответил я, хотя мое сердце от тревоги застучало в ушах подобно боевому барабану. — Вылезаем. Собираем свое барахло и фляги с водой. И не в коем случае не поворачиваемся к схетам спиной. Они не знают, что я их понимаю.

— Проклятье, — тихо выругался Хелли, приподнявшись на локтях. — Отправиться с еретиками — твоя идея, Себерих. Чтобы еще хоть раз я тебя послушал.

Тишаль покинула палатку первой, спрятав нож в широкий рукав туники. При виде нее схеты резко замолчали, но девица не подала виду, что знает об их планах. Она поздоровалась с чужаками, потянулась, и обошла палатку с левой стороны, кротко постучав пальцами по натянутому брезенту — сообщила нам, что никто не затаился рядом с мечом в руке.

Я выполз из палатки следом за ней на затекших ногах. Выпрямился и приветливо помахал чужакам, усыпляя их бдительность. Сахед, сидящий в тени тента вместе с собратьями ответил мне кивком головы, и я убедился, что они нас не слышали.

Хелли вылез на песок последним, щурясь от яркого света, сквернословя и отплевываясь песком.

— Боги, ну и пекло здесь! — Я мельком оглядел невероятную синеву неба, утирая лоб рукавом. Солнце висело еще высоко, но уже совсем скоро должно было склониться к горизонту.

— Что-то вы рано! — крикнул нам южанин без куфии на новоастеросском.

— Слишком жарко, чтобы спать, — отвечая, Хелли сплюнул на песок. Кажется, он перенял этот обычай у верблюдов.

Рядом на дюну приземлился облезлый гриф с воротником из грязных перьев. Тишаль недовольно посмотрела на птицу и молча принялась вытаскивать колья из песка, собирая палатку. Хелли взялся ей помогать, так что, мне ничего не осталось, кроме как попытаться выиграть немного времени им на сборы.

— Сахед, могу ли я свериться с курсом? — я подошел к схетам, прекрасно сознавая, что в любой момент один из них может попытаться вспороть мне брюхо.

Еретик в куфии обратил на меня взгляд, и я попробовал вызвать его симпатию своей улыбкой. Сейчас она не очень-то срабатывала, но это всё, что у меня оставалось.

— Держи, — он нехотя протянул мне компас.

Я взял его и, будто проверяя цифры на экране, начал пятиться от схетов, поворачиваясь то вправо, то влево. Эта штука должна была остаться у меня при любых обстоятельствах. Если мы побежим и затеряемся в пустыне без нее, нас ждет неминуемая гибель.

Закончив кривляться перед схетами, я нагло запихнул компас в карман. Сахед было попытался возразить, но я быстро снял с пояса сложенную трость и привлек ею внимание еретиков, подобно фокуснику в цирке. От блестящей на солнце рукоятки было действительно сложно отвести взгляд.

— Вы знаете, что это такое?

Глаза Сахеда и его собратьев посуровели. Прошла долгая минута тишины, которую нарушал лишь тихий шелест песка и фырканье верблюдов.

— Это трость! — торжественно объявил я в напряженном молчании и начал медленно ее раскладывать. Мой короткий клинок оставался лежать с остальными пожитками, но вот трость всегда была при мне. — Очень, кстати, полезная штука в ваших пустынных краях.

Краем глаза я заметил, что Тишаль с Хелли упаковали палатку и теперь взялись собирать вещи, что лежали вокруг.

— И чем же она полезна? — с нескрываемой неприязнью спросил Сахед. Двое схетских мужчин, не сговариваясь, поднялись на ноги и вышли из тени тента.

Я сделал еще несколько шагов назад по мягкому песку, подальше от них, и трость с приятным щелчком вернулась к своему первоначальному размеру. Одна из схетских женщин удивленно охнула, глядя на нее, а сыновья Сахеда предсказуемо перекинулись колкими шуточками про то, что ниже пояса.

— Ну, у трости очень удобная рукоять, — начал рассказывать я, откручивая ее опорную часть. Схеты угрожающе приближались ко мне, заставляя мои пальцы работать быстрее. — Трость может помочь удержать равновесие, а еще из нее может выйти неплохая увесистая дубина. А еще…

Я молча уставился на схета в темной куфии. Верзила, почти такой же как Хелли, застыл предо мной, словно гора, которую не обойти и не перепрыгнуть. Мои пальцы быстро нащупали нужную кнопку: «ледокол» выскользнул из трости, выиграв мне несколько секунд на раздумья, пока еретик в недоумении пялился на острие, почти упершееся ему в живот.

— А еще, — произнес я на схетском, лихорадочно вспоминая нужные слова. — Эта трость может помочь отбиться от схетских ублюдков, желающих моей смерти.

Закругленный скимитар еретика тут же обрушился на меня, со свистом рассекая воздух. Я едва успел уйти из-под удара и отбить «ледоколом» лезвие. Необъяснимая радость наполнила меня, когда металл встретился с металлом, звонким лязгом оповестив пустынных стервятников о начавшимся бое.

А дальше мир закрутился в суете: схеты повскакивали со своих мест и бросились ко мне с воинственным улюлюканьем, верблюды в страхе заметались по лагерю, топча палатки и припасы, а рослый схет так и продолжал яростно размахивать скимитаром, пытаясь меня задеть.

Уже через несколько секунд я оказался рядом с Хелли и Тишалью — в безопасной тени нашего южанина, вооруженного парными мечами, но окруженного схетами. Девять человек наставили на нас клинки, остальные побежали ловить верблюдов.

— Может, попытаемся решить дело миром? — предложил я на схетском.

Вместо ответа Сахед стянул с себя куфию, оголяя лицо. Еретики последовали его примеру: все оказались загоревшими, крючконосыми и бородатыми, с глазами, словно чёрные камни. Среди них была одна женщина, но та не торопилась подражать собратьям.

— Вам же запрещено снимать куфии при посторонних, — возмутился я, ощущая, как под сапогами странно завибрировал песок. Возможно, виноват в этом был Хелли, в предвкушении драки тяжело переступающий с ноги на ногу.

— Вы должны видеть наши лица, чтобы потом рассказать Урмузу, как мы вас убили, — заявил Сахед и криво ухмыльнулся, в чащобе густой черной бороды показались желтые зубы.

Я почти позабыл про жару. Забыл про пустыню, верблюдов, жажду и палящее солнце. Битва — вот что имело значение. Меня захлестнула слепая кровожадная ярость. Я смотрел на Сахеда и мог явственно представить себе, как острее трости вспарывает ему глотку. Я хотел, чтобы кровь оросила песок. Я… хотел?

Я тряхнул головой. Эти мысли принадлежали не мне, и тем самым меня напугали. А затем я испугался еще сильней, когда песок под нашими ногами пришел в движение.

Видят боги, схеты чудом успели ретироваться с того места, где осел песок и закружился, как в гигантской воронке. А затем из этой самой воронки выбралось нечто большое, неестественно длинное и худощавое. На спине и груди коричневая кожа обтягивала кости, а с рук свисала лоскутами, подобно кружевным манжетам. Чудище, кем бы оно ни было, выпрямилось в полный рост, и я решил, что схожу с ума. Оно было значительно выше Хелли и обладало непропорционально вытянутой головой; выглядело мертвым, но двигалось, словно живое. У него не было глаз, но в ввалившихся глазницах что-то заблестело, когда тварь начала ворочать головой, осматриваясь вокруг. А затем рот чудища раскрылся так широко, что челюсть с хрустом треснула, и оттуда донёсся шелест, как от песка, сыплющегося с дюн — рокочущий звук из сухой глотки.

Чудовище завопило.

Вместе с ним закричали и мы.

Оглушительно громкий выстрел прозвучал в пустыне раскатом грома, прервав наши вопли. Разрывной ишальский угодил в голову твари, и та разлетелась на вонючие ошметки. Второй патрон прилетел практически сразу. Но не в тварь, а в схета, что мгновением раньше сражался со мной. Несчастный лопнул как мыльный пузырь, и брызги вместе с жаром окатили меня, как вода из горячего фонтана. Рядом истошно закричала женщина. Убегая в ужасе, я стер с лица кровь, вчерашняя еда попросилась наружу как спереди, так и сзади.

В спешке я заметил, как на ближайшей дюне ровной линией выстроились силуэты в белых одеяниях. Люцерхалы. У каждого из них в руках были громадные пушки, их длинные дула блестели на свету. Один целился, другие перезаряжались. В этот миг прозвучал очередной выстрел, превративший одного из схетов в кучку грязи, и ноги понесли меня невесть куда.

Я потерял из виду Хелли. Не имел понятия, куда делась Тишаль. Верблюды в панике метались передо мной, гадя на песок и издавая звуки, не поддающиеся описанию. У одного из них рожа была окрашена кровью, словно тот отведал человеческой плоти.

Я обернулся и увидел, что женщина в куфии бежит за мной. Поначалу мне показалось, что она просто убегает, но руки ее были сжаты в кулаки, а в движениях читалась угроза. Она преследовала меня, и двигалась по песку быстрее, чем бы мне хотелось.

— Вот дерьмо! — мои сапоги завязли в песке у подъема в дюну.

Неумолимо приближаясь, женщина сорвала с себя куфию. Татуировки тонкими линиями опутывали ее жесткое келлесинское лицо и уходили по лбу на коротко остриженную голову. Я узнал эти знаки.

— Нет!

Пироманша с диким ревом вскинула руки.

Огненная стена заслонила ее.

Прозвучал выстрел, и волна жара захватила меня.

В огне я увидел глаза. Синие глаза на обожженной коже.

Глава 9 «Звон колоколов»

Наши взгляды встретились.

Кормарк Бритс, король Стармора, заслонил собой дверной проем. Одетый в черное, он пригнулся, перешагивая через порог, и его уродливая обожженная рука легла на белую стену, оставив на ней кровавый отпечаток ладони.

Я сделал шаг назад, борясь со страхом. Через открытые арочные окна до меня долетели звуки битвы: крики захватчиков и лязг металла, выстрелы, топот сотен ног и копыт, испуганное ржание лошадей. Где-то вдалеке грохотали взрывы. От них сотрясалась земля и каменный пол под моими ногами. Я мельком оглядел окна, но не увидел ничего, кроме плотной дымовой завесы, оранжевой от огней пожара.

— Все кончено, — жестокий голос короля прозвучал как приговор, потрескивающий и хрипящий, словно пламя в печи.

Как в подтверждение его слов, снаружи зазвучали колокола. Сначала один, затем второй, третий… Тревожный звон заглушил звуки битвы, превратившись в безумную какофонию, аритмичную и лишенную красоты.

Я молча взирал на короля Стармора — опаленное огнем синеглазое чудовище — и страх все глубже проникал в мое сердце и душу. У него не было ушей, не было волос и бровей. Бугристая красная кожа напоминала потекший воск, застывший на свече. В этом лице не было ничего человеческого, и сострадание, как и милосердие, было ему чуждо.

Король поднял руку, и я почувствовал, как смерть пульсирует в его ладони, обещая свой скорый поцелуй. Я должен был что-то сделать. Должен защищаться. Я попытался дотянуться до трости, но понял, что не могу разжать рук и опустить их. Я уже что-то сжимал в них, так крепко, что казалось, не выпущу никогда.

Я опустил взгляд.

Черные бусины глаз испуганно смотрели на меня из свертка белой простыни. У младенца смуглая кожа, как и мои руки. Он такой маленький. Слишком беззащитный. Теплый.

Пламя рядом с нами вспыхнуло беззвучно, заполняя комнату бурлящим водоворотом оранжевого огня. Я закричал, и мою глотку тотчас опалило нестерпимым жаром, будто я глотнул раскаленного чугуна. Огонь выжег кислород, пополз по коже, стал со мной единым целым. Мир вокруг исчез, поглощённый клокочущем бело-оранжевом инферно, и последнее, что я в нем увидел — женский едва различимый силуэт, будто пытающийся заслонить меня собой.

***

— Он убил нас. Он убил нас всех…

Я услышал свой голос откуда-то издалека. Хриплый и тихий, как треск сухой ветки, на которую наступили.

— Он сжег нас!

Я чувствовал, как меня кто-то медленно волочит по песку за ворот рубахи. Между пальцами просачивается песок. Изредка попадаются мелкие камни. Я вспомнил, как держал в руках младенца. Мои ладони все еще помнили его тепло.

— Он убил нас всех! Меня, мою дочь, жену…

Дочь? Как странно. Когда я произнес это, песок заскрипел на зубах. Он же налип мне на губы, набился в глаза тысячами песчинок и, кажется, даже начал сыпаться из ушей.

— Может, мы просто кинем его здесь? — раздался грубый голос Хелли.

— Дай ему время, — беспокойно шепнула Тишаль. — Со мной происходило нечто похожее, когда я вспомнила свою смерть. У тебя разве такого не было?

— Нет.

— Он убил нас! — вновь сказал я, но в этот раз громче, но никто не обратил на меня внимания.

Кожа горела, будто смертоносное пламя короля коснулось меня через десятилетия и снова попыталось убить. Я все еще видел перед глазами его обезображенное красное лицо. Младенца. Женский силуэт.

— А что ты вспомнил? — тихонько поинтересовалась Тишаль.

— Я не хочу об этом говорить.

Я попытался разлепить глаза, но ничего не вышло. Песок крепко держался на веках.

— Да ну, неужели это что-то постыдное? Расскажи мне, Хелли. Тут тебя никто не услышит кроме меня.

— Кажется, я был бабой… — неуверенно начал гигант. Его голос исказился от стыда. — Я все время кого-то ждал, вглядываясь в холодное северное море.

— И это все? Не может быть! — Тишаль недовольно фыркнула. — А кого ты ждал? Это был красивый мужчина? О, может быть, это был какой-нибудь заморский принц, а ты был красивой северной принцессой!

— Не помню, — холодно отрезал Хелли. От этого разговора ему было явно не по себе. — Ко мне вернулись только воспоминания о море. И еще, кажется, что-то про маяк, с которого я упал. Или прыгнул.

— Прыгнул с маяка? — с сомнением переспросила Тишаль.

Хелли остановился.

— Он перестал бормотать. Проверь его. Вдруг помер.

Гигант отпустил мою рубаху, и я упал головой в песок. Затем моего лица коснулись бережные девичьи руки.

— Себерих, ты как? Ты с нами? — Я почувствовал как Тишаль что-то соскабливает с моих щек и век. Какую-то странную налипшую корку. — Бедненький, ну и досталось же тебе.

Я с трудом проморгался и приподнялся на локтях. Сквозь невероятную резь в глазах я увидел расплывчатое лицо Тишали, беспокойное, будто она смотрит на мертвеца. Слезы бесконтрольно катились по моим щекам. Из-за песка или от ощущения беспросветной тоски и утраты? Скорбь переполняла меня. Я все еще слышал перезвон колоколов.

— Почему я все еще жив? — спросил я и закашлялся.

Черная тень заслонила заходящее солнце — рядом встал Хелли и протянул флягу с водой:

— Выпей, полегчает.

Я взял флягу и сделал пару глотков.

— Тебя спасли люцерхалы, — вздохнула Тишаль. — Я видела все издалека. За тобой гналась женщина. Пироманша. Но когда она соткала огонь, ее разнесло ишальским порохом. Я боялась, что и тебя задело тоже. Когда мы с Хелли подошли ближе, ты был весь в крови. И в… ошметках. И дергался, как припадочный.

Сквозь дурман я испуганно оглядел себя: моя некогда светлая одежда сплошь почернела от крови и извалялась в песке. Я вернул флягу и боязно, дрожащей рукой, отлепил от штанов какую-то вязкую дрянь. Это что, кусок мозгов пироманши?

Вода тотчас поспешила покинуть желудок — меня вывернуло на песок.

— Может, все-таки бросим его здесь? — в который раз предложил Хелли.

Я молча уставился на гиганта: тот, как всегда, смотрел на меня с выражением брезгливой неприязни, как в день нашего побега. Я уже оскалился, чтобы ответить ему, но сгустившаяся вокруг нас тишина сбила меня с толку. Пустыня была тихой и почти безмятежной. Только песок шелестел от ветра.

— Где схеты? Люцерхалы? — я повернулся к Тишали.

Она поджала губы, затем произнесла:

— Когда люцерхалы расправились с пироманшей, возле них из песка появилась еще одна вопящая тварь. Мы забрали тебя и унеслись оттуда.

— Спасибо, — я приметил свою сумку. Все это время Тишаль тащила ее на себе, как и мою трость, из которой до сих пор торчал «ледокол». — Спасибо вам обоим.

— Можешь идти? — фыркнул Хелли, поправив тяжелый баул за спиной.

Я кивнул и попытался встать, а затем зашипел, когда лодыжку обожгло болью. Скорее всего, я вывернул ее, когда завяз в песке.

Я с надеждой посмотрел на Тишаль. Она вздохнула, подошла ко мне, позволила опереться ей на плечо, и мы медленно поковыляли дальше по пескам в унылом и усталом молчании.

А между тем солнце все ниже спускалось к дюнам, окрасив небо алыми разводами, словно от воспоминания о прошедшем жутком дне. Привычная жара спала, но ее отсутствие обещало нам множество других проблем. Я ковылял, глядя под ноги, и думал про неведанных песчаных тварей, спящих под песком; про схетов и люцерхалов — не все же погибли в сегодняшней стычке. Не исключено, что еретики сейчас идут по нашим следам, желая отомстить, а за ними вереницей тянутся все остальные.

У меня возникло дурное предчувствие. Мы передвигались по местности лишенной примет, среди дюн, где одна песчаная гора похожа на другую, и нас то и дело осыпало пылью, принесенной сухим ветром. Я не понял этого в первые дни путешествия, но сейчас осознал так ясно, что душа сжалась в комок — пустыня держала нас железной хваткой, хуже любых каменных стен. Мы были заперты здесь, лишены свободы, и все наши недоброжелатели оказались в точно таком же положении.

— Вы тоже видите это? — подал голос Хелли, всматриваясь куда-то вдаль.

Я поднял голову. И правда — впереди точно что-то было. Вдалеке на цепи дюн чернела тонкая полоса, слишком подозрительная и заметная на фоне белого песка. Мы подошли ближе, вскарабкались на дюну, и я уронил челюсть, увидев то, чего здесь быть не должно.

— Железная дорога, — выпалил я. — Матерь Бездна!

— Не действующая, — отметил Хелли и устало присел на широкую рельсу, стирая пот с лица.

Он был прав: насыпь дороги просела от времени, рельсы местами прогнулись, оплавились от жары. Цепь железнодорожных путей, лежащая посреди пустыни до самого горизонта, выглядела пугающе и завораживающе одновременно. Она уходила в самую даль и манила за собой, обещая выход из песчаного плена, но вместе с тем заставляла от бессилия опускаться руки — слишком уж длинной и непреодолимой она казалась.

Я сглотнул сухим горлом и примостился рядом с Хелли, положив трость на колени.

Как и дирижабли, поезда были подарены человечеству старой Империей. Пожилые люди до сих пор помнили странные тяжелые машины, дымящие во все стороны черной копотью и паром. Но как только война закончилась, на Юге закончились и поезда — у мира хватало других более серьезных проблем, и никто не собирался заниматься развитием нового транспорта. На мой взгляд, это было большим упущением.

— Да, я помню… — Тишаль встала перед нами, обнимая себя за плечи и задумчиво покачиваясь на носках. — Здесь должна была появиться новая дорога, соединяющая Земли Аршаллы с основной Империей, но это оказалось слишком затратно даже для Императора. Возможно, если бы не война на несколько фронтов, он бы смог оплести Империю железнодорожными путями, как и мечтал.

Я закивал, ощущая, будто сижу не на рельсах, а на музейном экспонате.

— И куда теперь? — пробасил Хелли. — По путям, в Марлитт?

— Нет.

Ткань штанов от запекшейся крови стала твердой, как кора дерева. Я достал из кармана компас, украденный у Сахеда и включил экран. На удивление, он показал нужные цифры — почти те же, как на бумажке от Сабены Марн-Рухх. Прошедшим утром я заучил комбинацию наизусть, чтобы больше не показывать координаты схетам.

— Мы близко, — сообщил я, подхваченный внезапным воодушевлением. Моя поразительная удача сработала вновь: Хелли с Тишалью, убегая, выбрали правильное направление, как будто само Мирное Небо указало им путь.

— «Близко» к чему? — Хелли прищурился, и в уголках его глаз появились глубокие морщины. — Каких небылиц ты наплел еретикам?

— Ребята… — тихо позвала Тишаль с внезапной тревогой в голосе.

Она повернулась к нам спиной и теперь смотрела на дюны. На верхушке одной из них, на фоне бордового неба, недвижимо стоял человек, замотанный в пустынные тряпки. Я поначалу принял его за Сахеда, да потом смекнул, что силуэт на голову выше нашего старого приятеля, и раза в два уже его в талии.

Я моргнул, и человек исчез. Будто и не было.

— Мираж? — шепнула Тишаль.

Я не нашелся с ответом, но ощутил растущую тревогу. Хелли тоже решил не отвечать: скинул сумку на рельсы и поднялся, медленно вынимая из ножен свои клинки.

В спину подул горячий ветер. Казалось бы, такой же как и всегда, но в этот раз, помимо пыли и песка, он принес едва различимую смесь запахов, слишком отличающуюся от нашей смрадной вони. Я учуял пряность, дым и терпкие травы, как будто кто-то жег благовония, обсыпаясь корицей, и одновременно раскуривал табак.

Мой взгляд метнулся в сторону — я увидел свои глаза в отражении зеркальной стали, возникшей подле моего лица. Я вскрикнул и едва успел отбить клинок тростью, когда тот взметнулся в воздух, чтобы отсечь мне башку.

Тишаль обернулась, с визгом схватившись за нож. Хелли ринулся в атаку на чужака. Послышался жуткий лающий смех.

Я вскочил с рельс, да позабыл от страха, что подвернул лодыжку. Пронзенная болью нога меня подвела. Я упал и покатился кубарем с дюны, глотая белый песок. Мир стремительно завертелся вокруг меня, как в калейдоскопе, и сквозь шорох тысяч потревоженных песчинок я услышал, как зазвенела сталь.

Тишаль снова закричала, и ее крик заглушили вопли чужаков.

Отплевываясь, я приподнялся на руках, лежа под дюной — на железнодорожных путях невесть откуда появилось еще пятеро мужчин. Облаченные в белые куртки, они, воинственно голося, погнали Хелли с Тишалью туда, где я потерял их из виду.

— Ас’хан нан урмиз?

Один из чужаков ловко соскользнул с дюны и теперь направлялся ко мне, держа в руках меч. От зеркальной стали отражалось бордовое небо.

Я не понял, что он говорит. Не знал этого языка, да и такой мягкий акцент услышал впервые. Я пополз от него спиной, пытаясь нащупать рукой трость, которую потерял, когда катился вниз.

— Эрке хаз эгал? — спросил тот на староимперском, понурив голову.

Его лицо было замотано пустынной серо-желтой тряпкой. Он двигался плавно, словно танцор, и глядел на меня бесстыжими глазами, до неприличия светлыми для его смуглой кожи — такими же, как у волков в снежных степях Стармора.

— Ты северянин! — выпалил я на старморском.

И сразу же получил пыльным сапогом по лицу — удар пришелся в щеку.

Я перевернулся через себя и попытался встать. Стоять я мог не взирая на больную лодыжку.

— Северянин здесь ты, — прошипел чужак, коверкая слова.

Высокий и тощий, как тростник, он застыл рядом, поигрывая клинком в руках.

Я пригляделся к его серым тряпкам и меня настиг ужас. На его плечах был не просто порванный и потасканный от времени жакет. Он был имперским, с выцветшей красной нашивкой на плече, и выглядел так, будто его, не снимая, носили последние лет шестьдесят.

— Мы вам не враги, — сказал я, а сам принялся искать рукой клинок, купленный в Каморе. Не нашел. Я так и не прикрепил ножны к поясу.

— Вражина, — подтвердил чужак. — Другие сюда не приходят.

Я сжал зубы и быстро огляделся по сторонам. В этот миг жуткая пустыня Шаб’лосс, в которой якобы ничего нет, показалась мне слишком людной. Я бы не удивился, если бы сейчас на ближайшей дюне вновь появились люцерхалы с громоздкими пушками.

— Послушай, — я поднял руки, показывая, что они пусты. Где-то на железнодорожных путях вновь послышался звон стали. — Мы беглецы, а не враги. За нами идут люцерхалы, схеты, и песчаные твари. Мы…

Чужак не дал мне договорить. Он треснул меня рукоятью клинка. Я повалился на песок, и когда вновь открыл глаза, обнаружил, что небо сделалось темнее, а возле меня топчется десяток чужих ног.

— И что с ними теперь делать? Здесь оставим? — спросил кто-то на южном наречии. Этот голос донесся до меня через головную боль, а затем исчез в гуле голосящих глоток, перебивающих друг друга. Голоса чужаков звучали молодо и бодро. Я не видел их лиц из-за пустынных тряпок на них, но не сомневался, что все они либо моложе меня, либо одного со мной возраста.

Я медленно повернул голову и, испугавшись, обнаружил, что рядом со мной на песке лежит Тишаль, повязанная путами, и Хелли рядом с ней. Оба были без чувств, но если девица просто казалась спящей и могла пожаловаться только на царапину вдоль руки, то нашему гиганту досталось хуже всех: он был ранен, на его одежде прибавилось кровавых разводов, и по виду он напоминал касатку, которую выкинуло из моря на песчаный берег.

А между тем чужаки, облаченные в белые лохмотья старой имперской формы, принялись потрошить наши пожитки. Я видел, как как они быстро раскидали вещи Хелли из его груженого баула, раздербанили нашу палатку, вылили воду из наших фляг. Один из них взял мою кожаную сумку и просто вытряхнул из нее все содержимое на песок. Зазвенели монеты, вывалились нашивки, бумаги Берка подхватило сухим ветром и унесло прочь. Одна из монет вывалилась из кошелька, отскочила от чего-то и упала прямо перед моим лицом.

Я вперил в нее взгляд. Золотая монета с колоколом — картинка со звуком. Я вновь услышал этот безумный перезвон, учуял запах гари. Кормарк Бритс, обожженный король, все еще стоит в том дверном проеме, и ярость вспенилась во мне, как дыбится пена на волнах, бьющихся о скалы.

Нужно было действовать.

Я зашевелился, проверяя, не связаны ли руки. Нет. Тот, кто оглушил меня и оставил лежать, не потрудился связать меня, видимо посчитав, что я не смогу оказать сопротивления.

Один из чужаков держал в руках факел. Свет огня, подрагивая, рисовал длинными тенями на песке. В отсветах пламени что-то сверкнуло — рукоять трости, занесенной песком, в десятке шагов от меня. Прекрасно. И пока чужаки горячо спорили и делили мои пожитки между собой, как звери жертвенную тушу, я принялся ползти по песку к золоченой рукояти.

Я почти коснулся ее, когда кто-то наступил мне сапогом на ладонь, вдавив ее в песок. Беспечный идиот. Я тотчас дернулся, с силой лягнул мужика, и тот повалился рядом со мной.

Превозмогая боль и изнеможение, я вскочил на ноги, держа перед собой трость лезвием вперед. Время игр закончилось, и иного исхода я не видел: либо я их, либо они меня.

Чужаки отвлеклись от дележки и ринулись ко мне, обнажая мечи. Я отпрыгнул от мужика, лежащего на земле, чтобы тот не схватил меня за ногу, и принял неизвестную мне стойку, игнорируя больную лодыжку. Пальцы, что касались трости-копья, как будто горели. А сама трость подрагивала в них, словно умоляя взмахнуть ею, крутануть, ударить…

— Подходите ближе! — крикнул я на новоимперсксом.

Копье — годное оружие, хотя, если честно, я бы предпочел, чтобы меня от противника отделяла куда большая дистанция. Но глядя на то, как меня обступают чужаки, я ощутил внезапный прилив сил.

Первый чужак ринулся на меня рыча и скалясь. Я увернулся от разящего лезвия и ударил концом копья того по лодыжкам, сбивая с ног. Затем выполнил поворот с выпадом, и с легкостью отразил удар, прилетевший с левой стороны. Мое тело двигалось само по себе, выполняя последовательность движений, которую, казалось, повторяло так часто, что я мог даже не задумываться о них. Мышцы знали, что делать. Само «копье» знало.

Еще двое чужаков нагрянули слева, один справа. Один из них ударил так быстро, что меч, сверкнув в свете факела, превратился в размытое пятно. Я отразил и его, отступая по песку все дальше. В этот миг боль в ногах показалась чем-то далеким, не связанным со мной. Ее сменила жажда крови.

Чужаки перегруппировались и сгрудились, дав мне несколько секунд на раздумья. Разминка закончилась — я понял, на что способен. Теперь я смотрел на противников и хладнокровно прикидывал, куда сподручнее ударить каждого их них, чтобы закончить драку в несколько ударов. Я…

— Зиих зээль! — рявкнул кто-то за моей спиной, чуть выше по склону дюны.

Эти слова донеслись до меня вместе с холодным ветерком, коснувшимся вспотевшей головы и шеи. А вместе с ними меня настигли и запахи пряностей, смешанные с табачной вонью.

Последовав староимперскому приказу, чужаки послушно сложили оружие в ножны. В этот миг их командир поравнялся со мной, плавно съехав с дюны. Им оказался светлоглазый южанин, огревший меня рукоятью меча, но в этот раз вместо клинка он держал в руках бумаги Берка. Те самые, что унесло ветром, когда чужаки потрошили сумки.

— Б.С.А.? — спросил он меня, сверкнув глазами светлыми, как лед. — Ты?

— Да, — я мелко кивнул, но «копья» не опустил.

Взгляд чужака остановился на трости. У него единственного из всей компании на плече была красная офицерская нашивка, говорящая о его старшинстве.

— Мама будет в восторге, — лениво произнес он без всякого восторга, коверкая старморский язык.

Затем главарь чужаков стянул с себя тряпку, явив пустыне свое вытянутое, худощавое лицо. Он был немногим старше меня, и на его южное происхождение намекала только смуглая кожа. Острые черты, длинный нос и тонкий безгубый рот, будто созданный для того, чтобы недовольно его поджимать, явно достались парню от северного предка, как и бесноватый цвет глаз.

Чужак криво ухмыльнулся, демонстрируя не менее кривые зубы, похожие на повалившийся частокол:

— Отдай мне трость и иди с нами.

Он протянул паукообразную руку, обвязанную грязными бинтами. Я мешкал. Лишь сильнее обхватил древко трости.

— Отдай, — потребовал чужак.

Раскатом грома над дюнами пронеслось грохочущее эхо — все быстро повернули головы на звук.

— Это люцерхалы, — сказал я на новоимперском. — Идут сюда. Если придут, то плохо будет нам всем. Послушайте…

Никто меня не слушал. Чужаки продолжили пялиться на темные дюны, уходящие в ночь. Трое из мужчин, не сговариваясь, отделились от группы и посеменили по песку в ту сторону, откуда донесся грохот.

— Послушай, — я попытался дотронуться до плеча главаря. Тот схватил мою руку раньше, чем я успел сделать это. — Послушай, не знаю, как тебя там…

— Фейд, — скривив тонкие губы, назвался чужак.

— Послушай, Фейд, — он все продолжал крепко сжимать мое запястье. — Я оказался здесь не случайно. В эти гиблые края меня отправила сама Сабена Марн-Рухх, верховная Мать главного храма Мирного Неба и одна из трех ренн’ганов книги Мудреца. Она сказала, что здесь я смогу найти ответы на свои вопросы. Ответь мне, Фейд, это так? Если ты знаешь, кто или что здесь может мне помочь, то отведи меня туда. Если нет — просто позволь нам уйти. — Я кивнул на друзей, неподвижно лежащих у подножья дюны среди разбросанного хлама из наших сумок. — Поверь, мы не собираемся задерживаться в вашей пустыне.

Чужак смерил меня задумчивым взглядом, отпустил. И протянул руку, снова требуя мою трость.

— Ты получишь ответы, если с тобой согласятся говорить, — новоимперским языком он владел лучше, чем северным, и его скрипучий голос зазвучал более благозвучно. — Отдай трость и пошли с нами.

— А мои друзья?

— Мы заберем их с собой.

Нехотя, я все-таки подчинился чужаку, и тот отдал приказ своим людям собираться в дорогу. Вскоре мы пошли по песку — было слышно, как он шуршит под ногами. Один из чужаков нес на руках Тишаль, двое других взгромоздили на себя Хелли и двигались позади нашей колонны, а я тащил на себе наши сумки и то барахло, которое не успели растащить наши новые союзники.

Нога болела при ходьбе, но я пытался это превозмогать. Куда страшнее было остаться в пустыне одному в окружении тварей и люцерхалов, чем ощущать боль при каждом новом шаге, поэтому я просто шел и пытался вслушиваться в разговоры чужаков в старых имперских куртках. Слушал, и ничего не понимал. Их голоса звучали рассерженно.

— Почти пришли! — объявил Фейд на новоастеросском, маршируя впереди нашей колонны.

Все это время он хаотично размахивал моей тростью, словно мальчишка, играющий с новой палкой, найденной во дворе. Со стороны это выглядело очень неуместно и странно, но я старался не думать об этом и о том, что с нами может случится. Мне нужны были ответы на вопросы, и я, проделав столь долгий путь, был обязан их получить.

Скоро среди темных дюн, на фоне усыпанного звездами неба вырос тонкий монолит, похожий на покосившийся шпиль здания, занесенного доверху песком, и наша унылая процессия направилась к нему. Вблизи эта штука сильно увеличивалась в размерах. Я смотрел на монолит, запрокинув голову, пораженный его высотой и удивительно ровными стенками. А затем удивился еще больше, когда Фейд подошел к его основанию, и там, где не было ни единого стыка, перед ним отворилась высокая дверь, без посторонней помощи и лишних звуков отъехавшая в сторону.

Затем Фейд крикнул, чтобы ему принесли факел. Долго ждать не пришлось. Мгновение спустя он подманил меня к себе, и я вошел за ним в темноту под молчаливое неодобрение его собратьев.

Внутри меня встретила лестница, уходящая под землю в холодную беспросветную тьму. Но она, присыпанная песком, старая и раскрошившаяся от времени, располагалась не так, как положено — лестница спускалась вниз вдоль стены под неправильным углом, и идти было проще по стене рядом, нежели по ступеням.

Мы прошли шагов тридцать по скользким плитам, прежде чем лестничные ступени оказались у меня над головой. Меня затошнило от осознания, что мы спускаемся вниз по перевернутой башне. Это место навеяло мне воспоминания о ночных кошмарах, лишенных логики и смысла. В принципе, как и в любом другом дурном сне, я ощущал здесь поднимающийся холод земных глубин, никогда не видевших солнечного света.

— Что это за место? — спросил я, и мой голос превратился в продолжительное эхо.

— Его быть не должно, — коротко ответил Фейд. — Как и тебя.

Тени двигались и шевелились. Мерцающий свет факела прикасался к камням, очерчивая трещины и стыки, а за нашими спинами гремел топот множества сапог — процессия из чужаков, не отставая, спускалась за нами.

— Вы здесь живете?

Лестница сделала круг над моей головой и опустилась по левую сторону, преграждая путь. Фейд с легкостью перескочил через ступени. Мне же пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть, перешагивая их.

Чужак оставил мой вопрос без ответа, и вскоре мы уперлись в глухую гладкую стену. Мне показалось, что сейчас он развернется и попросту всадит мне в брюхо лезвие моей же трости, но через несколько секунд гладкая стена отворилась, отъехав в сторону, и мягкий зыбкий свет коснулся моего лица, обещая уют.

— О, боги! — первое впечатление всегда бывает обманчиво.

Из темной перевернутой башни ноги привели меня в просторный зал, устланный красными коврами, с множеством арок и высоким потолком. Его освещал десяток огненных чаш, висящих на цепях. И все бы ничего, если бы не старые имперские знамена, украшающие стены в два ровных ряда, от вида которых у меня кровь похолодела.

— Мама! — весело позвал Фейд. По красным коврам он пошел в сапогах, оставляя за собой песчаные следы. — Ты посмотри, кого я привел!

Меня окружили чужаки в белых имперских куртках, но никто из них не собирался идти за вожаком. Все чего-то ждали, и я почти физически ощущал напряжение, нависшее над нашими головами.

Из арок под знаменами с любопытством начали выглядывать люди. В основном — смуглые южане. Мужчины в имперской военной форме, как с чудом уцелевших картин, и женщины в платьях. Стражники и служанки. По толпе пополз шепот, я чувствовал на себе неприязненные и удивленные взгляды.

Через мгновение чужаки положили у моих ног измученных друзей. Раненный Хелли так и оставался без чувств, а вот рыжеволосая Тишаль, связанная по рукам и ногам, уже начала молча ворочать глазами. Вид у нее был испуганный. На ее месте, будь я сопротивленцем, я бы тоже испугался, попади в лоно врага.

Но вместо испуга я почему-то почувствовал себя как никогда одиноким. И разочарованным. Знамена холодно взирали на меня, так же смотрели и люди. Какая-то часть меня ожидала чего-то другого, но ожидания не оправдались.

— Мама! — снова воззвал Фейд.

Из главной арки появился мужчина в строгом черном мундире. Спина прямая, руки сложены за спиной. На сапогах звенели застежки. Лицо его было морщинистым и беспристрастным, а длинные редкие волосы прилизаны к макушке и убраны в хвост на затылке. Все бы ничего, да кожа его была бледной, как и моя.

Не успел я удивиться появлению северянина, как из-за его спины вышла смуглая женщина, закутанное в нечто похожее на черный шелковый халат. В темных волосах блестело серебро. Пускай она и стояла далеко, насколько это возможно, я все равно ощутил на себе ее взгляд, острый, как лезвие бритвы.

— Кого ты с собой притащил? — жестко спросила она, и голос ее зазвенел льдом, отражаясь от стен.

— Гостей! — радостно сообщил Фейд, взмахнув моей тростью. — С подарком!

Вместо ответа стена темноты сомкнулась за ее спиной. Над аркой погасла чаща, уголь посыпался, мерцая искрами. Люди, стоящие рядом с ней, испуганно заохали и поспешили расступиться по сторонам.

— Этих напоить, накормить, отмыть и дать отдохнуть, — наконец, сказала женщина. — И только потом я соглашусь их принять.

Она развернулась и растворилась в темноте арки, но мужчина в черном мундире за ней не пошел. Напротив, он направился к Фейду, и я смог рассмотреть его получше: его лицо было костлявым и бледным, подбородок чисто выбритым, а глаза, глубоко посаженные, бледно-голубыми.

— Надеюсь, ты помнишь правила, Фейд, — грозно проскрежетал он, даже не взглянув на нашу измученную троицу.

Правый висок пронзило острой болью, как будто в голову вбили гвоздь. Я сморщился, поднес руку к лицу, и сквозь грязные пальцы еще раз взглянул на старого северянина — я мог поклясться всеми богами, что видел его раньше. Но где и когда, я припомнить не мог.

— Да-да, — Фейд небрежно отмахнулся от старика. — Я несу ответственность за всякую гадость, которую притаскиваю в дом, — сказав это, он развернулся к своим соратникам и громко свистнул. — Вы слышали вашу калифари! Помогите расположиться нашим гостям. И не выпускайте их из виду.

После его слов парни в куртках подхватили Хелли с пола, подняли Тишаль, и под конвоем нас повели куда-то вглубь холодного подземелья.

Глава 10 Саар

Я думал, что нас троих закроют в темнице. Ну, или запрут в тесной каморке и дадут перевести дух. Но вместо этого, не взирая на мои гневные протесты, парни в белых куртках разделили меня с товарищами и погнали по бесконечным лабиринтам пустых коридоров. В конце концов они загнали в круглую комнату с единственной дверью и заперли ее. Комната была пустой и темной, за исключением большой ржавой бадьи, стоявшей посредине. Над ней висела лампа, подрагивающая тусклым светом. Даже если бы я встал на бадью и подпрыгнул, я бы не сумел до нее дотянуться.

— Вот дерьмо, — выругался я.

В полумраке холодной комнаты я заскучал по горячим белым пескам и небу над головой. К тому же, я смертельно устал. Казалось, что если я сяду на пол и прислонюсь к стене, то тотчас провалюсь в сон, однако вместо этого я решил осмотреть каждую трещину на стенах. Дверь, когда я вновь подергал за нее, мне не поддалась, но зато у дальней стены под толстым слоем пыли я обнаружил старое зеркало. Когда я его протер, то ужаснулся чудовищу, глядящему на меня: светлоглазому, с коркой из грязи и запекшейся крови на лице. Я коснулся щеки и боль напомнила мне, что я пару часов назад получил по лицу сапогом.

Щелкнул замок, открылась дверь. Внутрь вошли мужчины в белых имперских куртках, не знакомые мне, а за ними появились три женщины в серых платьях с южными строгими воротниками; почти старухи, с мягкими руками и черствыми лицами. Каждая из них держала по плетеной корзине с полотенцами, тряпками, мылом и различными склянками. Но меня корзинки не интересовали, я зацепился взглядом за самую страшную их старух с перекошенным лицом и подумал, что, если моя голова также продолжит гудеть от боли, мое лицо «поплывет» и обвиснет также, как у нее. Боль в висках до сих пор перекликалась с пульсирующим ушибом на голове, оставшимся от удара Фейда.

— Раздевайся, — прогремел имперец на старморском, демонстрируя свой ужасный акцент и почерневшие зубы.

— Я знаю новоимперский, — сказал я, и мужчина нахмурился.

— Раздевайся.

Никто из присутствующих не отвернулся, так что, под их пристальными взглядами пришлось отвернуться мне. Раздеться оказалось не так-то просто. За день одежда пропиталась всеми жидкостями человеческого тела и обвалялась в песке. Ткань задеревенела. Мне пришлось отдирать ее от себя, как прогнившие капустные листы с кочана. И пока я был занят этим непомерно интересным занятием, одна из старух подошла к бадье, повернула кран и пустила воду. Барабаня по стенкам бадьи, вода быстро поднялась до краев под аккомпанемент загудевших над головой труб.

Вода в пустыне — удивительное зрелище. Глядя на нее, я вспомнил, что смертельно хочу пить, но старухи не дали мне этого сделать. Они, щебеча что-то на староимперском, загнали меня в бадью и принялись намывать. Я пытался отмахнуться от них, прогнать. Говорил, что могу справиться самостоятельно. Но они меня не понимали, и вскоре усталость взяла свое. Я сдался и позволил себе расслабиться, глядя на одну единственную лампу в темноте высокого потолка, пока женщины обихаживали меня черствыми мыльными губками и тряпками. Вода быстро побагровела.

— Потолок был зеркальным, — вырвалось у меня, и я удивился этому откровению не меньше кривомордой старухи, протирающей мое лицо.

— Зеркальный, — повторила она за мной свистящим шепотом. Один из ее глаз был слепым.

Я наморщил лоб, игнорируя ее:

— Почему зеркальный? Это было здесь, или где-то еще?

Никто не ответил мне. После всех не особо приятных и даже несколько унизительных процедур, старухи обернули меня полотенцами, выдали в руки новую одежду серого цвета, подхватили кровавое тряпье с пола и понесли его прочь.

— Постойте! — крикнул я. — Мне нужно кое-что достать из кармана!

Но они не послушали меня и исчезли вместе с моим барахлом и запиской с координатами от Сабены Марн-Рухх. Я выругался и принялся одеваться под строгим надзоров стражей. Когда я нырнул босыми ногами в свои сапоги — единственное, что осталось от моей старой одежды — стражники вновь повели меня по стылым коридорам подземелья.

Вскоре я оказался в небольшой комнатушке, обставленной побогаче ванной комнаты. Здесь было несколько кроватей, застеленных свежим бельем, пара кресел, стол с подносом фруктов и наполненными водой кружками и зеркало в полный рост, возле которого крутилась Тишаль, расчесывая гребнем мокрые волосы. Ее грязный от пыли наряд сменился на серое южное платье. Золотистая вышивка на полах переливалась в свете масляных ламп.

— Себерих, что ты им сказал? — Рыжеволосая девица внимательно посмотрела на меня через отражение в зеркале. — Почему эти фанатики нас не убили?

Хелли тоже обратил ко мне вопрошающий взгляд. Гигант уже пришел в чувство, и, раздетый по пояс, сидел в кресле, пока престарелая служанка зашивала рану на его плече, ловко орудуя иглой и нитью. Его черные волосы были распущены после мытья и теперь напоминали растрепанную львиную гриву.

— Я ничего им не говорил, — признался я. — Их главарь с нашивкой, Фейд, нашел бумаги Берка, забрал мою трость, и решил пригласить нас в гости.

С этими словами я отвернулся и направился к столу с фруктами и кружками. В них, как оказалось, была не вода, но я все равно с наслаждением осушил предложенный напиток в несколько больших глотков и стер пивную пену рукой. Чуть скривился, ощутив ладонью многодневную щетину.

Я уже хотел обратиться к Хелли и справиться о его здоровье, как дверь снова отворилась и внутрь, в окружении стражей, вошел северянин с записями Берка в руках. Он был одет в старую южную форму: черные брюки заправлены в высокие лакированные сапоги, на мундире переливаются красно-серебряные погоны. На поясном ремне висел короткий меч с посеребрённой рукоятью.

— Б.С.А.? — спросил тот с порога, вчитываясь в листки. Я удивился его правильному старморскому выговору. — Это, должно быть, шутка.

— Вообще-то, нет, — быстро подал голос Хелли. — Тот, кто это писал, действительно в это верил.

Служанка закончила зашивать его рану, отрезала нить и поспешно удалилась из комнаты, отвесив северянину низкий поклон.

— Я не верю. — Северянин наградил меня суровым взглядом, явно оценивая, причём, судя по его выражению, его оценка могла сместиться как в лучшую, так и в худшую сторону. Он покачал головой и затем подобно магическому заклинанию произнес какую-то староимперскую тарабарщину.

— «Проигрывая, мы побеждали»… — перевела Тишаль последние слова, нахмурив безупречное детское личико. Она отвернулась от зеркала и посмотрела на старика. — Я не поняла. В чем смысл этой фразы?

— Она предназначена не для твоих ушей, — отрезал тот, продолжая буравить меня ледяными глазами.

Я пожал плечами:

— Я ничего не понял.

— Значит, бумаги врут, — от его слов повеяло холодной злобой.

— А вы их читали? — встрял Хелли, и я почти поперхнулся, удивленный его наглостью. — На первых страницах после графы «кто», сказано, что Себериху отшибло память.

Я резко развернулся к Хелли. Я не давал ему читать свое дело.

— Что это за место? — Тишаль решила быстро перевести тему, пока старик, оскорбленный выпадом нашего гиганта, не приказал нас всех казнить.

— Город Саар.

Не многозначительный ответ.

— И что теперь с нами будет? — не унималась она.

— Юный калифар сказал, что ваш друг Б.С.А. напросился на аудиенцию. Что с вами будет — решать не мне.

Тишаль оглянулась на меня, будто ища подтверждения. Хелли кашлянул за моей спиной.

— Фэйд? Калифар? — выдавил я, слегка удивленный.

Калифары и калифари на южных землях были равнозначны титулованным лордам и леди на Севере. Названия разные, но смысл один: эти люди относятся к высшему обществу и обладают неограниченной властью там, где правят. Либо по праву крови, либо по праву завоевателей. Но Фэйд не произвел на меня нужного впечатления. Он скорее походил на вольного наемника, находящегося в милости у местного правителя, чем на того, кому нужно кланяться в ноги.

— Для вас он калифар Мелькихор и никак иначе. Я не потерплю фамильярности в адрес правящей семьи.

— А кто здесь правит? — задала Тишаль вполне резонный вопрос. — Этого места нет на карте.

— М-м-м… — безрадостно протянул старик. Вот и весь ответ.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Советник.

— Но это должность, а не имя.

— Тебе достаточно и этого.

— Я помню ваше лицо, — неожиданно сорвалось с моих губ.

— Да ты что? — Старик еще раз взглянул на бумаги, затем на меня. — Надеюсь, ты ошибаешься. Тебя я вижу впервые.

Он вышел, гремя застежками на сапогах, и молчаливые стражи вышли за ним, заперев за собой дверь. Я же вернулся к столу, наполнил свою кружку из графина и залпом опрокинул ее.

— Хелли, — тихо позвала Тишаль. — А что за железными пластинами на стенах? Я чую, как оттуда сквозит.

Пластины? Я обернулся, все еще прижимая к себе кружку. Пластин я и не приметил — они были того же цвета, что и стены. Хелли поднялся с кресла, мускулистый, как буйвол, и через пару мгновений оторвал одну из пластин. За ней зияла черная дыра. Я подошел ближе и охнул бесцветным голосом, устав чему-либо удивляться.

Внизу, за чернотой, горело целое море переливающихся огней: оранжевые, желтые и синие. Нечто похожее я наблюдал летними деньками в Вэст-Морроне, когда с наступлением темноты взбирался на колокольню и смотрел с высоты на ночной город.

— Старик назвал этот город Сааром, верно? — пискнула Тишаль, подойдя к нашему новому окну.

— В Бездну этот город, в Бездну старика. Все в Бездну. — Я поставил кружку на круглый столик и пластом свалился на незанятую кровать. От подушек пахло свежестью и мылом.

— Себерих, ты чего? Поешь чего-нибудь! — обеспокоилась девица.

— Спасибо, я сыт, — промямлил я в подушку. Я наелся впечатлениями до отвала. Был подавлен и слишком устал. Голова продолжала гудеть, тело — болеть, а кожа — зудеть после прикосновения жаркого южного солнца. — Если еще кто-то к нам ворвется, просто пните меня.

Сказав это, я провалился в забвенье, и проспал до следующего дня.

***

Не зря говорят, что сон — лучшее лекарство, исцеляющее тело и дух. Очнувшись, я почувствовал себя значительно лучше и даже подумал, что нахожусь дома. Но, к сожалению, свежим простыням удалось обмануть меня лишь на миг. Все вокруг было чужим и незнакомым. И даже я сам предстал перед собой каким-то незнакомцем. Когда я выполз из кровати и оказался посреди комнаты, зеркальная гладь зеркала явила мне угрюмого, смотрящего исподлобья мужика, с головы до ног обряженного в мешковатую чужую одежду, вдобавок ко всему краснолицего, с тусклыми глазами, кое-как подстриженными волосами и белой щетиной, выгоревшей на солнце.

Все, что напоминало о прошлом, бесповоротно потерялось где-то в шаблосских песках. Даже записка с координатами от старухи, и та канула в небытие.

Я потрогал обгорелую шею и вспомнил о словах Феллис. Она частенько спрашивала меня, почему я не ношу никаких цепочек, браслетов и кулонов. В такие моменты я всегда отвечал, что не мужское это дело — цацки носить, и получал в ответ целую лекцию о том, что украшения на теле человека несут в себе его историю.

Я улыбнулся, вспомнив об этом, и сразу пожалел, что не носил ничего из того, что она мне подарила.

За прошедшую ночь масляные лампы погасли, и комната освещалась лишь благодаря окну, проделанному Хелли. Я подошел ближе, поежившись от сквозняка, и удивленно захлопал глазами. Да уберегут нас всех боги, откуда здесь так много света?

«Зеркала», — быстро смекнул я, когда насчитал несколько ослепительно ярких «солнц» в скалистых стенах, отражающих свой свет на город из белого камня, раскинувшийся внизу. Удивительное зрелище. Я коснулся руками камня и высунулся из окна, осматривая низину. Фасадная стена здания, в котором мы гостили, оказалась отвесной скалой, а внизу под ней, на мощеных камнем улицам суетились людишки, с такой верхотуры казавшиеся не больше муравьев.

Я отошел от окна, задаваясь вопросами, на которые не находил ответа. Как здесь живут все эти люди? Где берут воду, еду? Как давно они здесь, и знают ли они о том, что происходит в мире?

На столе с прошедшего вечера остались фрукты. Я взял апельсин и принялся счищать с него кожуру. От этого звука проснулась Тишаль. Взъерошенная и испуганная, она села на кровати так резко, что напугала меня. В руках она сжимала какую-то острую деревяшку. Вероятно, это был кусок от деревянной рамы зеркала, которую она сломала, пока я спал.

— Все в порядке, — прошептал я. — Отдыхай.

Сонно заморгав, девица кивнула и отвернулась на другой бок. Хелли продолжал мирно посапывать на соседней койке, поджав под себя массивные ноги. Кровать оказалась ему не по размеру, но он все равно каким-то чудом сумел в ней уместиться.

Через пару часов к нам пришла служанка с подносом свежей выпечки и горячими напитками. Я удивился, когда обнаружил в металлической кружке горячий кофе, а затем, когда за нами пришли имперские стражи и сказали следовать за ними, мое удивление переросло в восторг, стоило им вывести нас на городские улицы подземного Саара, пахнущего сладкими специями. Видят боги, я даже позабыл про боль в подвернутой лодыжке!

Гигантский каменный купол накрывал город, подобно защитной скорлупе, которой не страшны ни солнце, ни ветер, ни песчаные бури. Большие зеркала стояли тут и там, преломляя свет; между домами на улочках росла трава, а в скверах, окруженных пальмами, били фонтаны, украшенные статуями из белого мрамора. Мой глаз цеплялся за все, на что падал свет, и подмечал каждую мелочь. Не город, на настоящее чудо. Улицы были настолько чистыми, что с земли, казалось, можно было есть. Уложенные гладким камнем, они вели нас куда-то к противоположной стороне каменной «скорлупы» меж зданий, украшенных скульптурами, золотом и серебром. Нечто подобное я видел лишь на редких уцелевших картинах имперских времен. Здесь все напоминало о величии старого Астеросса. Даже люди, провожающие нас, чужаков, настороженно-сердитыми взглядами. Куда ни глянь — вокруг одни южане, одетые на старинный манер. Прачки, служанки, работники, стражи, солдаты, дети, и даже…

— Служители храма Бездны, — прошептала Тишаль, когда нам на встречу вереницей вышли женщины в черных строгих платьях, расшитых серебром. Их головы венчали жуткие высокие шапки, похожие на плетеные корзины, обмотанные черной тканью. Лица закрывала плотная вуаль.

— Их здесь слишком много, — буркнул Хелли, провожая женщин каким-то хищным, нездоровым взглядом. Должно быть, все дело в платьях. Они слишком тесно обхватывали пышные бедра служительниц, не оставляя места для фантазии. Даже я обернулся им вслед, чтобы посмотреть, как обтягиваются ягодицы.

— Иди!

Стражник, идущий позади, тотчас подтолкнул меня вперед.

— Я слышала, что под своими шапками на головах они носят кувшины с водой, — сообщила Тишаль. — Именно поэтому у них такая прямая осанка и ровная, осторожная походка.

— Я слышал, что под шапками у них прячутся змеи, — фыркнул Хелли.

Про себя я подумал, что было бы интереснее посмотреть на женщин, что прячутся под платьями. Подумал и тряхнул головой. Эти мысли не были моими.

Вскоре мы дошли до противоположной стороны города, где отвесную скалу украшали имперские черно-красные знамена, развешанные над высокой аркой в три человеческих роста. И все бы ничего, если бы не черно-белый прямоугольный стяг, висевший в самом центре.

Тишаль застыла под ним, задрав голову.

— Я знаю, кто здесь правит, — тревожным тоном сообщила она, убирая с лица рыжую непослушную прядь. — Я видела этот стяг раньше. На войне. По другую сторону.

— Кто? — не понял я.

Девица ответила не сразу, но я заметил, как она дрожит.

— Ренн’ган книги Бездны. Южная Ведьма.

Я посмотрел на стяг. Понятно. Не желая возвращать мне утраченную память, старуха Марн-Рухх отправила меня к другой старухе — сестре по тяжкой ноше — книге Мудреца.

Это осознание погнало мурашки по моему телу. После войны и катастрофического поражения Империи книга Бездны считалась утерянной, как и ее таланты, связанные с бессмертием, жизнью и смертью, однако я слышал множество легенд об этом фолианте. Как о нем, так и его владельцах. Эти истории дети пересказывают друг другу на ночь, пытаясь нагнать жути на друзей.

— Проклятье… — встрепенулся Хелли. — Та самая Ведьма? Которая еще при Императоре землю топтала? Невозможно. Люди столько не живут.

— С книгой Бездны? — Тишаль горько хмыкнула. — Еще как.

Я заметил, как глаза девчонки заблестели от непрошенных слез, и стражи повели нас в арку, наверх, по широкой белой лестнице, и вперед, по новым лабиринтам коридоров. Здесь явственно ощущалась рука «начальства»: чем ближе мы подходили к нужному к месту, тем опрятнее и чище становилась форма стражей, встречающихся нам на пути, а их лица — сосредоточеннее.

— Тишаль, что с тобой? — понизил я голос, наклонившись к девице.

— Битва при Кадессе, та самая, где я умерла… — девочка перешла на шепот, шмыгнула носом. — Нападением в тот день руководила Ведьма. Я помню ее стяги. Помню… Я отняла у нее победу.

— Тише, — я положил подруге руку на плечо, не сбавляя шага. — Мы не дадим тебя в обиду. Ты сегодня Линн Симмель, а не Тишаль. — Я с трудом вспомнил ее настоящее имя, услышанное от лекарей в лечебнице. — Линн ничьи победы не отнимала и в Кадессе не была. Запомни это. Все будет хорошо.

Я соврал. Все было хорошо лишь в первые секунды, как только стражи привели нас в рабочий кабинет Ведьмы, пропахший сладкими травами. «Кабинет» — потому что здесь не было трона, как я ожидал. Вместо него в комнате стоял чрезвычайно широкий стол, заваленный стопками книг вперемешку с пергаментными листами, а на стене за ним висело бессчетное количество цимтусов. Разноцветные экраны мерцали и зловеще потрескивали, привлекая внимание: на одном из них мелькали цифры и слова, на других — изображения. Я мог поклясться, что на одном из них увидел блеклое отражение главной площади Вэст-Моррона, темной и дождливой, как и положено в это время года.

Призрачный свет цимтусов очерчивал силуэты. С правой стороны стола стоял высокий и жилистый мужчина со злым на весь мир взглядом. Фейд. Я сразу его узнал. Ворот имперской куртки был небрежно расстегнут, и в просвете за оранжевым платком синела затейливая вязь татуировки, подбирающейся к самому горлу. Я подумал, что Фейд бы органично смотрелся где-нибудь в трущобах Вэст-Моррона, с такими же светлоглазыми бандюганами, как и он сам, но не здесь, в кабинете южной калифари.

Он едва заметно кивнул нам, и силуэт по другую сторону стола повторил его жест. Это была женщина, одетая в традиционные шелка служительниц храма Бездны: ее лицо пряталось за вуалью, в то время как платье обтягивало складную тонкую фигурку.

Однако силуэт, сидящий за столом, не шелохнулся. «Южная Ведьма» — так ее назвала Тишаль — сидела к нам спиной, глядя на экраны, но стоило дубовым дверям с грохотом закрыться за нашими спинами, она вмиг развернулась на стуле. Темно-пепельные волосы взметнулись вокруг ее лица, не дав его рассмотреть, а затем Ведьма произнесла:

— Слишком долго.

От ее требовательного тона мороз побежал по коже. Я и моргнуть не успел, как нас обступило пятеро громил. По тому, в каких позах они к нам приближались, смело можно было предположить, что они вооружены и готовы без промедления пустить оружие в ход.

Тишаль по-девичьи взвизгнула, Хелли попытался вступить с одним из южан в рукопашный бой. Не вышло. Впечатленный тем, как громилы быстро скрутили и вжали Хелли в стену, я сам развернулся лицом к холодному камню, положив на него руки.

— Мальчики, бояться нечего, это обычная процедура, — голос Ведьмы раздался в такт ее размеренным шагам. Каблуки застучали по полу. — Назовите мне любое число, от одного до десяти.

— Что? — злобно прохрипел Хелли, скаля зубы. Он все еще трепыхался в руках громил, таких же здоровых, как он сам. Где-то за нашими спинами пищала Тишаль — в отличии от нас ее никто к стене не прижимал. Один из громил просто держал ее за плечи, чтобы она не дергалась.

— Число, — повторила ведьма, слегка раздраженно. Голос прозвучал ближе. — Лучше бы вам его назвать, иначе я сделаю выбор за вас.

— Два, — выдохнул Хелли, и краем глаза я увидел, как его затылка коснулась смуглая рука. Гигант странно всхлипнул, но не умер. Стражи отпустили его.

— Твоя очередь.

Я почувствовал, что ведьма встала за моей спиной, и поежился от неестественного холода. Долго думать не пришлось:

— Два.

Ее рука легла мне на затылок — это было легкое прикосновение, на удивление теплое. А затем что-то впилось мне в позвоночник острыми лезвиями. Но не успел я зарычать и скорчиться от боли, как все прошло, и на меня накатило странное облегчение: ожоги на теле перестали «гореть», головная боль утихла, и даже больная нога, вывернутая в пустыне, перестала напоминать о себе.

— Что… что это было? — я похлопал себя по бокам, потер шею, затылок, и только потом нашел в себе смелость развернуться к ренн’гану книги Бездны.

Она была ниже меня ростом. С худым лицом, не старым, но в морщинах, с жесткими скулами и пронзительными черными глазами, обведенными темными кругами. Я предположил, что раньше эта женщина была очень красива. И жестока, если судить по выражению непреклонной решимости на ее лице — в нем одновременно читалась угроза и вызов. И что-то еще, чего я не мог понять.

— Я взяла с вас плату за вход, — сказала она на новоастеросском и улыбнулась, у тонкого рта вмиг появилась страдальческая складка. — Если вы пришли забрать мое время, то почему я не могу забрать ваше?

Холодок узнавания пробежал по моей спине, словно кто-то плеснул ледяной водой. Что-то знакомое было в ее мимике, взгляде… Но я не стал озвучивать своих мыслей и вместо этого спросил:

— Вы… излечили меня?

— Я забрала время, которое твое тело потратило бы на излечение.

— Два года?

— Могу забрать еще.

Я опустил взгляд и осмотрел свои руки. Ничего не изменилось, разве что кожа лишилась загара. А вот когда я переглянулся с Хелли, то заметил у него на лице пару новых морщин и пробившуюся на висках седину. Помилуют нас всех боги, какой же он старый. Во время путешествия я почти забыл, сколько ему лет.

— Так что же вас, дорогие мои, сюда привело? — спросила Ведьма. — Как вы нашли это место?

— Они… — заговорил было Фейд, но женщина остановила его резким взмахом руки, сжав пальцы в кулак.

— Не надо. Пускай наши гости все расскажут сами. — Она развернулась на каблуках и направилась к столу, наградив Тишаль презрительным взглядом. — С тобой, девочка, мы поговорим позже.

Девица поежилась и отступила за спину Хелли. Тот же напротив, расправил плечи и выкатил колесом грудь, словно какой-нибудь ревностный солдат на плацу. Затем он вздохнул и заговорил таким бесстрастным тоном, что мне невольно вспомнилась военная школа, куда меня запихнула тетушка Жилла, когда мне стукнуло одиннадцать:

— Мы вас не искали, достопочтенная калифари. Мы шли через пустыню, чтобы попасть в Марлитт. Решили сэкономить время, и…

— Вообще-то, — перебил я Хелли, сделав шаг вперед. Отчасти для того, чтобы виноватыми глазами не пялиться на друзей, все это время находившихся в неведении. — Мы здесь не случайно. То есть, я… Меня сюда направила ренн’ган книги Мирного Неба.

Ведьма остановилась возле стола и недовольно постучала ногтями по столешнице. Этот звук затерялся в бранном шепоте Хелли, как и удивленный вздох Тишали. От стыда у меня запылало лицо. Я пожалел, что не рассказал об этом раньше, но говорить, как и извиняться, уже было поздно. Поэтому я просто продолжал изучать спину Ведьмы. Точнее, ее изящный длиннополый мундир, белый как снег, с красными имперскими нашивками на плечах, золотыми вставками и кожаным ремнем, затягивающимся на талии. Я видел подобную одежду только в музеях Вэст-Моррона, посвященных моде прошлого столетия.

— Старуха Марн-Рухх? — Ведьма окинула меня взглядом через плечо. — Она что, еще жива?

— Да. Она сказала, что я должен искать ответы здесь.

— Ответы на что, прости?

Женщина вернулась в кресло за столом. Фейд тотчас попытался что-то ей прошептать на ухо, но она вновь отмахнулась от него, как от назойливой мухи.

Я шагнул ближе и постучал себе пальцем по виску.

— Мне нужны ответы на то, что скрывает моя память. Сабена Марн-Рухх отказалась мне ее возвращать. С ее слов, я должен узнать правду от кого-то другого, на Юге. И она дала мне координаты этого места.

Воцарилась неприятная тишина. Ведьма медленно моргнула. Спокойный жест, но я уловил в нем раздражение.

— Мама, — Фейд оперся руками на стол. Голос его зазвучал настойчиво и громко. — Он один из этих, вернувшихся после Вспышки. При нем были бумаги. В них стояли инициалы: «Б.С.А.»

Тишина вмиг сменилась тревожным шумом: вокруг пронесся шепот, точно шорох множества перьев по бумаге. Стражники принялись переговариваться друг с другом, несомненно, нарушая дисциплину. Я быстро осмотрелся вокруг, изучая изумленные лица южан.

— Чьи это инициалы? — спросил я, и удивился тому, как требовательно это прозвучало.

— А ты еще не понял?

— Нет. Просветите меня, прошу вас.

На лице Ведьмы заиграла полуулыбка, которая могла означать все что угодно.

— Благословенный Саджам Арбор, — сказала она.

— Саджам Арбор, — с придыханием повторила служительница храма Бездны и отшатнулась от стола, будто у нее резко подкосились ноги.

Стражники начали переговариваться громче.

— Она им восхищается, — пояснила Ведьма, смерив служительницу укоризненным взглядом. — Удивительный был человек. Культовая фигура. Он многое сделал для Юга.

— Арбор? — не понял я. И даже слегка разочаровался, когда произнес старую фамилию вслух. Во мне она не вызвала никаких эмоций и внутреннего отклика не нашла. — Сын Баатара Арбора? Того, что правил еще до войны? Погодите, это же чушь какая-то. Саджам Арбор умер во время гражданской грызни, когда бился с сестрой за власть. До появления нового Императора. До войны. Так гласит история.

— Эта история, мальчик мой, случилась очень давно. И с тех пор почти каждые пять лет кто-то ее переписывал, искажая факты и перевирая события.

— Я изучал историю, — упрямство не позволило мне согласиться. — Я читал фолианты старморских служителей. Изучал записи келлесинских ученых. Знаком с летописями южных историков. Все писали, что Саджам Арбор мертв.

— Да? — Ведьма изогнула изящную бровь. — И как тебе фолиант Ин-Ремма Фрикке? В финале этот человек излагает просто поразительную теорию, что Империя с Севером была заодно, и что в итоге Император перед тем, как сбежать, просто передал власть королю Стармора, Кормарку Бритсу. Ты согласен с этим?

— Нет... — я захлопнул рот, ощущая себя глупцом. Эта женщина слишком ловко увела меня от темы.

— Молодец. Потому в работе Фрикке, этого простодушного келлесинца, нет и слова правды. На свете почти не осталось тех, кто помнит, как было раньше.

— Имперцы помнят, — сказал я. — Те, кто вернулся после Вспышки. — Сказал, и из обыкновенного глупца мгновенно превратился в полнейшего идиота. Пришлось почесать шрам на губе, чтобы скрыть смущение. Именно Иммерих Берк в своих бумагах нарек меня инициалами «Б.С.А.» А он, несомненно, когда-то был имперцем, раз позволил фанатикам обосноваться в своей лечебнице и всячески им помогал.

— Имперцы? — Ведьма издала короткий, неубедительный смешок. — Не смеши меня. Империя здесь, прямо перед тобой. Жалкая часть того, что от нее осталось.

— Но они...

— Переродились? Да, знаю. И вернувшаяся к этим людям память имперцами их не делает, хоть они трижды нашими знаменами обернутся. От этого теряется весь смысл. Раньше у империи была идея. Идеология. Смысл. Цвет глаз, чистота крови. А теперь так называемые «имперцы» — это кучка разномастных озлобленных идиотов, которые просто хотят главенствовать над всеми остальными. Император бился за то, чтобы очистить Юг от чужеземцев, но тот, кто устроил Вспышку, загубил его идею на корню.

— Император пытался поработить другие народы! — сорвалась Тишаль, выкрикнув с места.

— Да, — губы ведьмы дрогнули в подобии улыбки. — Но лишь потому, что они не хотели оставаться на своей исторической родине. Только подчинив народы, их можно было остановить. Очень жаль. Идея была славной, но следуя за ней, Император надорвался душой и телом, сошел в могилу, а вместе с ним сошло и его дело.

Фейд встал за спиной матери, подобно молчаливому стражу. Служительница Бездны застыла, обратив ко мне закрытое вуалью лицо. Стражи замолчали. Тишина побудила меня к действию:

— Вернемся к Саджаму, — потребовал я. — Кто он такой? Что он сделал для старой Империи?

Но ответа я так и не услышал — за моей спиной отворились двери, запустив в кабинет сквозняк и несколько незваных гостей. На сапогах одного из них зазвенели застежки.

— Моя калифари, я бы не стал выкладывать все подробности этому человеку.

Я обернулся и нисколько не удивился появлению бледнолицего Советника в черном мундире. В руках он держал берковы бумаги. Важно прошагав мимо меня, он положил их Ведьме на стол.

— Скорее всего, — продолжил говорить он, — перед нами не «Б.С.А.», как здесь написано, а некто Намтар Шепре. Он подходит под описание.

От одного только надменного тона старого Советника во мне вскипела ярость, о существовании которой я и не подозревал. Чувство было сильным и неприятным; горячим, как солнце, обжигающее пустыню.

Я сжал руки в кулаки.

— Шепре? — флегматично переспросила Ведьма, взяв бумаги в руки. — Золотой Ум прошлого столетия?

— Да, — кивнул старик. — Тот, кто создал дирижабли и первым предложил использовать силу келлесинских рабов в качестве подъемной тяги.

— Я, кажется, помню такого. Он ведь с тростью ходил, правильно? Мелкий такой замухрышка. Затворник. Редкий гость на праздниках и застольях. Все время пропадал в библиотеках…

— Как умер Шепре? — прорычал я, глядя Советнику в спину.

Взгляд на меня поднял только Фейд. Ведьма со стариком продолжали обсуждать Шепре — ученого, о котором я лишь пару раз находил упоминания в старых книгах о дирижаблях. В новых старморских изданиях разработку летающих машин предписывали какому-то другому человеку — северянину, который якобы попал в плен к имперцам и под страшными пытками выдал врагам все свои тайны.

Меня проигнорировали. Обсуждения продолжались. Тишаль незаметно подкралась ко мне и дернула за рукав.

— Себерих, — шепнула она беззлобно. Даже с оттенком печали. — Не надо.

Я опустил взгляд на девицу и заметил, что у меня дрожат руки. «Колотит от злобы» — не просто красивое литературное выражение.

— Я знаю, ты хотел, как лучше, но стоило нам обо всем сразу рассказать… — прошептала она. — Сабена Марн-Рухх ошиблась. Не нужно было сюда приходить. Эти люди тебе не помогут. И нам тоже. Если мы не поторопимся отсюда убраться, Ведьма заберет у вас не только два года жизни.

Я зашипел и шагнул к столу.

— Как умер Шепре? — повторил я громче. Точнее, почти заорал, позволив неведанной ярости подняться на поверхность из глубин души и овладеть собою. Не для того я повел друзей через пустыню всеми правдами и неправдами, рискуя собой и ими, чтобы развернуться, сдаться и уйти. Не для того чуть не помер от рук пироманши, пустынных чудищ и схетских скимитаров. Не для того чуть не сжарился вусмерть на солнце.

Мне нужны были ответы. И я их получу. Либо вытяну силой.

— Как. Умер. Шепре?!

Наконец меня услышали.

Лица Советника, Ведьмы и Фейда обратились ко мне, недовольные и мрачные. В них определенно читалось кровное родство, но сейчас я не хотел думать об этом.

Где-то за разлетающимся эхо моего голоса раздался скрежет металла — это стражники решили обнажить клинки.

— Шепре умер в столице?! — гневно уточнил я, игнорируя стражей. — Или, может, на пепелище у стен города? — Перед глазами возникло видение: я держу бронзовый перстень, грязный от сажи под черным от копоти небом. — Или же Шепре умер в огне? — Я вновь увидел пламя, почувствовал его жар. Позволил себе разглядеть обожженные красные пальцы короля. — В огне! От рук синеглазого ублюдка Кормарка Бритса! С дочерью на руках!

Вновь на зал обрушилась тишина, быстро сменившаяся громким топаньем сапог. Один из стражников почти успел упереть мне острие меча в лицо, как Ведьма поднялась из-за стола и приказным тоном выкрикнула:

— Все вышли отсюда! Кроме вас, — она кивнула Фейду и служительнице, — и вас. — Ее взгляд нашел нас в центре зала.

Советник отвесил легкий поклон и без возражений удалился, так же быстро, как и пришел. Все стражи последовали за ним. Через несколько секунд двери захлопнулись с громким стуком, а затем зловеще защелкнулся замок.

— Никто не знает, как умер Шепре, — понизила голос Ведьма, убрав руки за спину. Она вышла из-за стола и принялась медленно расхаживать по кабинету. — В тот день, когда зазвенели колокола, он действительно находился в столице, но его тела так и не нашли. Да особо и не искали, если честно. У оставшихся имперцев, желающих спастись от разъяренного войска северян, не было времени оплакивать и искать мертвецов.

— А Саджам Арбор? Как он умер?

Ведьма прошла мимо, плотно поджав губы. С горьким, как мне показалось, и почти виноватым видом. Я перевел вопросительный взгляд на служительницу храма Бездны. Ведьма сказала, что та «восхищается» Саджамом, так что, кому, как не ей, знать, как этот человек закончил свою жизнь?

Но опять мой вопрос остался без ответа: на изображении настенного цимтуса что-то мелькнуло, издав пронзительный пищащий звук, и цифры на нем сменились совершенно иными.

— Мама! — воскликнула служительница, обернувшись к экранам. То ли от испуга и удивления, то ли чтобы позвать Ведьму.

— Замечательно, — мрачно усмехнулась ренн’ган, оглядев цимтусы. — Они что, решили обвалить все наши черные рынки?

— Они массово скупают старое барахло… Поверить не могу!

Я не мог не отметить, какой у служительницы приятный звонкий голосок. Наверняка под черными тряпками прячется молодая красавица.

— Флаги, стяги, офицерские нашивки, форма, повязки рекрутов на рукава… — начала перечислять она. — О-о-о! Кто-то даже купил императорский умывальник из Его бывшей резиденции! И стульчак!

Со стороны стола раздался странный крякающе-хрипящий звук, по-видимому, заменявший Фейду смех.

— Кхр-кхр-кхр, — «рассмеялся» он. На фоне света цимтусов мелко заходили его плечи. — Зато мы теперь можем очень выгодно продать имперскую трость.

— Я не собираюсь этого делать, — быстро бросила Ведьма. — Она не твоя. И не моя. Верни ее тому, кто ее принес.

— Но мама, это же мой подарок! Я хотел порадовать тебя.

— Воровством?

Фейд недовольно фыркнул и нырнул под стол. Оттуда он достал трость, нехотя передал ее Ведьме, а она принесла ее мне и вложила в руки. Женщина скользнула по мне каким-то странным взглядом, почти оставившим ожог на моей щеке. Я спросил:

— Так кто я, по-вашему? Саджам Арбор или Намтар Шепре?

Она тоскливо вздохнула.

— Ты — Себерих Вольдар, запутавшийся мальчишка, пытающийся водрузить на свои плечи непосильное бремя, от которого тебя милостиво освободила Матушка Судьба. Я не знаю, почему ты так гонишься за прошлым, и тем более не возьму в толк, для чего Сабена Марн-Рухх отправила тебя сюда. Возможно, за советом? В таком случае слушай: откажись от того, что подарила тебе Вспышка и вернись к нормальной жизни. Забери всех своих родных и уезжай куда подальше — туда, где тебя не найдут возрожденные «имперцы». Спрячься, пережди бурю. И лишь тогда, возможно, все несчастья обойдут тебя стороной.

Я не понял, почему, но слова Ведьмы резанули меня по сердцу больнее ножа. Я сильнее сжал трость, будто та была спасительной соломинкой, удерживающей меня от полета в Бездну.

— Но мои воспоминания…

— А что они? В бумагах сказано, что у тебя их нет.

Ведьма принялась вышагивать вокруг меня, цокая каблуками по каменному полу.

— Почти нет. Но они возвращаются.

— И многое ли вернулось к тебе, кроме воспоминания о собственной смерти?

— Не многое… — признался я. — Фрагменты, какие-то бессвязные обрывки. Люди, застолья, война.

— Так может оно и к лучшему? Большего тебе знать и не стоит.

— Но…

«Цок-цок-цок» — пронеслись каблуки по полу.

— Ты не думал о том, что старая Сабена не просто так отказалась возвращать тебе память? Она, как само милосердие, попыталась тебя защитить. И я попытаюсь сделать то же. Не важно, кем ты был раньше, Арбором или Шепре — это были страшные, сложные люди, с такой ядовитой кашей в головах, что я бы никому не советовала ее расхлебывать. Старые воспоминания отравят тебя, лишат рассудка. Ответь мне честно, Себерих, ты помнишь себя в день Вспышки?

— Нет.

— Хочешь, чтобы это повторилось снова?

— Нет.

— Вот тебе и ответ. Не лезь в это. Вернись на Север и спрячься в какой-нибудь глухой Серандии. А вот на Юге я прятаться не советую. И не потому, что тебя нарекли Арбором или кем-то еще, а потому, кто ты есть. Здесь не любят северян, от Марлитта и до самого края бывшей империи. Особенно теперь, когда те забрали у южан родной язык, культуру, технологии, богатства, достоинство и честь, и даже человека, перед которым они приклонялись. И все, что у них осталось — это гордость за свой цвет глаз и глубокая ненависть к северянам, передающаяся из поколения в поколение.

Мои плечи поникли. Ведьма обошла меня кругом и остановилась напротив. Взглянула мне в глаза, не добро и не жестко. Почти требовательно.

— Ты понял меня?

— Но… — только и смог выдавить я. Никогда еще моя решимость не была слабее. — А что же вернувшиеся имперцы? Вы будете с ними что-то делать?

Я не отводил взгляда. Казалось еще немного, и черная, гипнотическая бездна ее глаз меня поглотит, низвергнув в иной мир, где нет ничего, кроме холода и мрака.

— Нет. Пускай они делают, что хотят. Это не мои проблемы. И меня, как и этот город, их возвращение никоем образом не трогает.

Я открыл рот. Но Ведьма подняла руку, останавливая мои протесты.

— Я уже сделала для Юга все, что могла. Это время прошло. Пускай теперь люди справляются как-нибудь сами.

— Но вы ренн’ган книги Бездны! — все же вырвалось у меня. — Хранитель ее талантов и наследия Мудреца! Я не верю, что вы все так и оставите. Вернувшиеся уже внедрились в люцерхальские ряды, и только богам известно, куда еще. Они, я уверен, продолжат рваться к власти. Вы ведь лучше всех знаете, к чему это может привести. Никому не нужная новая война и толпы неуправляемых фанатиков, славящих мертвого Императора. Вы можете остановить это безумие.

Женщина медленно моргнула.

— Нет.

Что-то в темноте ее глаз шевельнулось и тем самым подстегнуло мое упрямство. Мне страстно захотелось вытащить ее на солнечный свет, и, если она не зашипит и не рассыпется в прах — направить ее силу против возрожденных имперцев. Эта мысль показалась мне столь правильной светлой, что я даже задумался: а не для этого ли старуха Марн-Рухх отправила меня сюда?

— Помогите нам, — попросил я. — Не мне. Миру.

Губы Ведьмы подернулись улыбкой:

— Чего ради? Не стану я помогать, — и тут ее взгляд повело в сторону. — Пускай Фейд вам поможет.

— Что?! — раздался удивленный крик с разных сторон кабинета.

— Ну, мама! — голос Фейда прозвучал как из уст капризного ребенка.

— Матушка, прошу тебя! — служительница храма Бездны ретиво подалась вперед. — Только не он! Он не справится. Не дай ему опозорить нашу семью. Я пойду вместо него!

— Исключено, Исэя, ты мне нужна здесь, — сказав это, Ведьма обернулась к Фейду. Тот принялся нервно расхаживать по кабинету, словно загнанный в клетку зверь. — А тебе уже пора сделать хоть что-нибудь полезное в этой жизни. В твоем возрасте я уже все потеряла, а ты еще даже ничего не приобрел. Только и делаешь, что носишься по пескам со своими разгильдяями и держишь в страхе несколько деревень. В Хадшале из-за тебя несчастные люди даже город стеной окружили. Ха! Велико ли достижение?

— Мама, сжалься, — процедил он сквозь зубы, не сбавляя шаг. Светлые глаза беспомощно метались по кабинету в поисках выхода. — Что ты такое говоришь? Куда ты хочешь меня отправить? К фанатикам, в столицу? Я же там никогда не был и могу умереть!

Я проследил за ним взглядом и наткнулся на рыжеволосую Тишаль, что неуютно вжала голову в плечи. Хелли держался рядом с ней и стоял с таким туповато-бесстрастным видом, явно вопрошающим: «что я вообще здесь делаю?»

— Умереть? — Ведьма задорно рассмеялась. — Побойся Бездны, милый мой. Если бы не я, то не ты бы бегал по пескам, а песок бы сыпался с тебя. К тому же, больше в смерти ничего страшного нет. Иначе бы юная Тишаль не наведалась к нам в гости.

Услышав свое имя, девица испуганно выпучила глаза, но сказать ничего не успела. Ведьма ее опередила:

— Признаюсь, я до сих пор в восхищении. То, что ты сделала в Кадессе — это невероятно. С такой самоотверженностью пойти на смерть и превратить четырех тысячное войско в пепел! Браво! Сейчас миру не хватает столь смелых и решительных людей, знающих, ради чего жить, за что бороться и умирать. Они — на вес золота.

— Как вы поняли? — тихо просила Тишаль.

Фейд продолжал наворачивать круги по кабинету. Исэя молчала, сгорбив спину.

— Я же ренн’ган Бездны! — весело заявила Ведьма, но затем ее улыбка увяла. — Люцерхалы не шифруют информацию, когда делятся ею друг с другом. Очень опрометчиво с их стороны. Я вижу все. И знаю, что знают они. Даже о том, какой длинный путь проделали «особо важные» беглецы из лечебницы Вэст-Моррона.

— Что вы еще знаете? — быстро оживился я.

— Они нашли Императора.

Эти слова застали меня врасплох, и сперва мне показалось, что я ослышался.

— Что?

— Да, нашли. — Ведьма деловито щелкнула пальцами. — Уже, вроде как, четверых, в разных концах света. И каждый из них искренне уверен в своем происхождении. Смешно, правда? Скорее всего это его двойники. Их в то время было много. И мне ужасно жаль этих бедолаг, раз их прошлые жизни были так серы и скучны, что они не помнят ничего, кроме званных вечеров, где их высаживали за столами в качестве живых мишеней.

— Мама, сжалься надо мной, — вновь попросил Фейд, проделав очередной круг по кабинету.

Ренн’ган покачала головой, затем осмотрела собравшихся:

— Значит, мы во всем разобрались? Славно. Я даю вам еще один день на сборы и отдых, а потом я прошу вас всех отсюда убраться. И тебя, Фейд, это тоже касается. Хватит бездельничать. Выведи наших гостей из пустыни и отправляйся в столицу. Пока не решишь проблему с «имперцами», можешь не возвращаться.

— И что я, по-твоему, должен сделать? — он остановился и раздраженно развел руками. — Поработать мясником и разделать всех новых имперцев, что встретятся мне на пути? В одиночку?

— Для начала включи голову! — Ведьма посуровела. — Если вернулись старые имперцы, значит, где-то есть и старое сопротивление. Найди тех, кто тебе нужен. Влейся в их ряды. Возглавь. Твой цвет глаз открывает пред тобой широкие горизонты.

— И зачем мне это?

— Затем же, зачем ты наводишь ужас на жителей Хадшала. Повеселись как следует.

Женщина прошла мимо меня и остановилась возле Хелли.

— О, ну надо же, — она оглядела гиганта с ног до головы, будто впервые его заметила, — какие знакомые черты: линия лба, брови, и даже этот диковатый взгляд. Интересно. Позволь спросить: у тебя, юноша, в роду была женщина по имени Валенсия?

Хелли заметно смутился. Не выдержал пронзительного взгляда Ведьмы, ссутулился и начал разглядывать носки своих сапог.

— Да. Прабабка моя. Вы… — он запнулся, — ее знали?

— Однажды видела. Правда, тогда она была младше, чем ваша рыжеволосая подружка. Ты знаешь, Хеллицад, что один твой дальний родственник задолжал мне целых пятнадцать лет?

Гигант недоуменно скривился, чем рассмешил Ведьму. Я заметил, что та совсем смягчилась. Расплылась в улыбке и потянулась к Тишали смуглой рукой.

— Идем со мной, дорогая. Поговорим. Не бойся. Что было — то давно прошло. У меня для тебя есть очень заманчивое предложение.

Тишаль тревожно переглянулась со мной, но все-таки пошла за ренн’ганом, обнимая себя за плечи. Под стук каблуков южанки двери отворились по сторонам — кто-то отпер их с другой стороны.

Советник и остальные стражи дожидались нас снаружи. Несомненно, они слышали все, что происходило в кабинете, и лица у всех сделались такими же каменными, как у белых статуй, подпирающих рядом стены.

Получается, нам дали еще один день? Что ж, это на день больше, чем я рассчитывал, и тень победоносной улыбки легла на мое лицо. За это время можно успеть все что угодно. Изучить это место, осмотреть город, выспаться, разузнать побольше про Саджама и Намтара, разговорить Ведьму, и даже попытаться убедить ее отправиться к фанатикам вместо Фейда.

Я почти обрадовался этому, но тут скорее почувствовал, чем увидел, как Фейд начал зло пялиться на меня. Он будто что-то хотел сказать, но сдерживался, и невысказанные слова прожигали мне затылок. Я быстро оглядел его через плечо, зацепился взглядом за молчаливую служительницу Исэю, застывшую на фоне светящихся цимтусов, и поспешил убраться восвояси, подумав, что с этими двумя оставаться наедине опаснее, чем ночью одному в пустыне.

Глава 11 «Один день»

Тишаль проснулась в теплой постели и сладко потянулась. Полусвет в комнате был зыбким, солнечным, что на миг ей почудилась, что она вернулась в Вэст-Моррон, а матушка вот-вот позовет ее завтракать. Чтобы убедиться в этом, она принялась шарить рукой по кровати — по простыни из тонкого льна, но вместо любимого мягкого одеяла нашла рядом острый кусок деревяхи. Она сжала его в ладони. Все вспомнила. И села.

Рядом что-то зашуршало.

— Доброе утро, — тишину прорезал бесцветный бас Хелли.

Тишаль протерла глаза, проморгалась. Свет пробивался через единственное окно. Если бы над этим городом можно было разглядеть небо, она бы по положению солнца могла бы с точностью до минуты определить время, но по здешним зеркалам этого сделать было невозможно. Неизвестно, сколько она проспала.

— Доброе, — сипло поздоровалась Тишаль.

Хелли сидел за круглым столиком в центре комнаты. Гигант успел одеться, и теперь уплетал принесенный служанками завтрак. По комнате вновь принялся витать аромат кофе и свежей выпечки. Это утро почти не отличалось от предыдущего, однако…

— Где Себерих? — спросила девица, сонно оглядывая комнату. Вольдара нигде не было, а его завтрак стоял на столе нетронутым.

— Я не знаю, — так же спокойно ответил Хелли, откусив кусок от хрустящей булки. — Когда я проснулся, его здесь уже не было. Ни его, ни его трости, ни сапог.

— Может он сбежал, чтобы вы снова не сцепились? — Тишаль нехотя вспомнила прошедший вечер, завершившийся гневной перепалкой между мужчинами. Сколько раз Хелли назвал Себериха «эгоистичным безумцем» — она припомнить не могла, но зато хорошо помнила раскрасневшееся лицо Вольдара, выслушивающего гневную тираду; помнила, как у того нервно заходили желваки на скулах, а в глазах разгорался какой-то нехороший огонь. В тот миг Тишаль была уверена, что в Себерихе бушует настоящая буря, но слова не срывались с его губ только потому, что злоба мешала ему соединить их в связное, осмысленное предложение.

— Из-за него мы чуть не погибли, — напомнил Хелли. — Все, что произошло в пустыне — случилось исключительно по его вине.

Тишаль поджала губы. В словах Хелли совершенно точно присутствовала крупица истины. Она понимала его гнев и в глубине души даже его разделяла, но при этом не могла взять в толк, почему Хелли игнорирует все остальное — все хорошее, что сделал для них Вольдар. Ведь именно из-за него они все еще были живы. Их не сцапали люцерхалы и не убили имперцы лишь потому, что Себерих смог убедить Фейда отвести их всех в безопасное место. Если бы той ночью они остались в пустыне — неизвестно, чем бы все закончилось.

Тишаль тряхнула головой, влезла в плетеные тапочки и встала с кровати, пытаясь привести в порядок непослушные всклоченные волосы. Спорить с Хелли ей не хотелось, как и поднимать больную для него тему. Она видела, что тот все еще был раздражен. Это читалось по его скованной позе и суровому лицу, лишенному всякой радости.

— Надеюсь, после Шаб’лосса наши с ним пути разойдутся, — вдруг произнес гигант и замолчал. Сначала девочке показалось, что он хочет добавить что-то еще, но этого не произошло.

Тишаль молча подошла к зеркалу и охнула — отражение продемонстрировало, что она выглядит ужасно. Красные глаза с мешками под ними, на голове вихрь из рыжих волос, а платье… Боги! Мятое после сна, оно смотрелось так, словно Тишаль обнаружила его в куче мусора, а не получила в дар от местных старух-служанок. Грубая ткань неприятно касалась тела, а еще этот подол — она потянула его рукой — теперь определенно стал короче и едва закрывал колени.

Все дело в Ведьме. После общего собрания, где Себерих своими воплями почти обрек их на смерть, ренн’ган Бездны увела Тишаль в небольшую комнатку, напоила пряным чаем, и говорила с ней так тепло и ласково, что ее забота, как и неподдельный интерес к «пробуждению» после Вспышки, казались искренними. А затем Ведьма предложила сделку. Точнее, в понимании Ведьмы это была «сделка», в то время как Тишаль сочла подобное предложение попыткой воровства: Ведьма намеревалась забрать у нее восемь лет жизни, чтобы превратить ее из девочки в женщину. Тишаль отказалась. В конце концов, она все еще собиралась вернуться в Вэст-Моррон к своим родным, и хотела, чтобы по возвращению они ее узнали. Поэтому Тишаль «отдала» Ведьме два года, как Вольдар с Хелли, «за вход». И еще месяц — за информацию, скрепя сердце, поскольку всем своим нутром не желала сотрудничать с женщиной, что все еще кланялась старому имперскому гербу.

Но Тишали повезло. Ведьма оказалась столь заинтересована ее историей, что попросила служительницу Исэю поискать в архивах информацию про человека по имени Эршер Бархом. Долго ждать не пришлось. Тонкая бестия в высокой черной шапке вернулась примерно через полчаса и принесла старый клочок пергамента, в котором говорилось, что несколько лет назад некий Эршер Бархом приобрел дом в самом сердце старой Империи, в столице — Ард-Ровэнне. Тот это был Эршер или нет, узнать возможности не представлялось, но Тишаль о большем и не просила. Теперь она знала, куда идти и где искать. Поиски единственного выжившего сына, потерянного после трагичных событий в Кадессе, следовало начинать оттуда.

Девица наклонилась к зеркалу, пытаясь получше себя рассмотреть: два потерянных года почти никак ее не изменили. Разве что с щек схлынула детская припухлость, а ноги стали чуть длиннее. Не велика потеря.

— Хелли, — позвала Тишаль, глядя на гиганта через отражение в зеркале. — Я пойду поищу Себериха.

Южанин не поднял взгляда от кружки с кофе:

— Ладно. Только будь осторожнее.

Тишаль сощурила глаза, приглаживая рыжие локоны к голове. Как и всегда, Хелли не упускал возможности проявить о ней заботу. Не то дружелюбную, не то отеческую — сложно было разобрать. Это началось еще в лечебнице, с первых дней Вспышки, когда громилу подослали к ней, чтобы сделать успокаивающий укол тертернава. Тогда, ничего не соображая и захлебываясь от рыданий, Тишаль все ему и рассказала. Хелли был первым, кто узнал правду о ней, и единственным лекарем в лечебнице, которому она представилась Тишалью. Какое-то время он недвижимо стоял над ней в жуткой лекарской маске и ждал, пока успокоительная сыворотка сработает, а затем, когда Тишаль перестала плакать, он снял маску, показав южное лицо, и попросил больше никому не называть этого имени.

Как оказалось — не зря. После побега Тишаль часто задумывалась об этом: если бы не Хелли и его совет, ее бы, возможно, уже давно растерзали фанатики.

Тишаль кивнула гиганту, накинула на себя простыню, подобно плащу с капюшоном, и вышла за дверь. Снаружи ее встретил рослый страж, охраняющий комнату, и окинул скучающим взглядом. На военной форме — имперская нашивка, мечи — в ножнах на боках.

— Я могу выйти? — спросила Тишаль на имперском.

Мужчина лениво пожал плечами:

— Калифари сказала, что вы гости, а не пленники. Иди, если хочешь. Но если уйдешь, за твою безопасность я не ручаюсь.

— Я могу за себя постоять, — бросила в ответ девица и пошла по коридорам — к лестнице, что должна была вывести ее в город из каменного лабиринта.

Куда, проглоти его Бездна, делся Себерих, и как давно он убежал? Тишаль припоминала, как прошедшим вечером он что-то говорил про Ведьму, и о том, что должен с ней еще раз поговорить. После этого они с Хелли и поругались.

Тишаль остановилась возле арки, ведущей в город, и хмуро посмотрела на солдат, притаившихся в тени. Задумалась. Как бы ей не хотелось, сперва придется наведаться к Ведьме и узнать, заходил ли к ней Себерих. Этот дурень только из-за цвета глаз мог влипнуть в любую неприятность, и Тишаль бы не хотела, чтобы ему их выкололи на потеху разъяренной толпе.

После войны прошло столько лет, а воспоминания о ней все еще плясали в голове Тишали, словно она видела зверства имперцев вчера на рассвете. Захватчики всегда жестоко обходились с теми, кто не разделял их идеалов, и не ведали пощады даже к старикам и детям. К сожалению, пропагандисты Императора в то время знали свое дело. Они настолько переконопачивали южанам мозги, что те свою жестокость с легкостью оправдывали «заботой о народах мира», мечтами о светлом будущем, моральной чистотой и нерушимой верой в Императора. Сладкие речи ораторов постепенно внедрялись в сознания молодых людей помимо их воли, превращая их в непоколебимые и бездушные орудия убийств, нападающие на всех, кто на них не похож.

Даже сейчас стражник в арке преградил Тишали дорогу.

Причем не заслонил грудью, как полагается, а вскинул руку и схватился за арочный проем. Так резко, что Тишаль едва не налетела на эту руку и судорожно выдохнула, глядя на серый рукав. Форма, конечно, была староимперской, перехваченной в поясе широкими ремнями с тяжелыми литыми пряжками. Тишаль всегда испытывала перед захватчиками страх, но сейчас это чувство только усилилось, потому что от южанки, которая всегда могла притвориться «одной из них», у нее остались только воспоминания.

Страж не отходил, не двигалась и Тишаль. Она упрямо смотрела себе под ноги, ощущая теплое дыхание солдата на своих волосах. Замерла, как дичь, примеченная охотником. В напряжении сжала кулаки.

А затем страж подался назад и опустил руку, пропуская ее.

Тишаль быстро проскользнула мимо него, но через несколько шагов, выйдя на свет, все-таки остановилась и обернулась. Имперец больше на нее не смотрел. Смуглый и весьма молодой парень, как заметила она, уже был занят беседой со своим соратником в темноте арки.

Интересно, что бы случилось, посмотри она ему в глаза? Этот вопрос не давал ей покоя, пока на чистых улицах Саара она не нашла калифара Фейда. Черноволосый, как и все вокруг, он сидел на развалинах старой мраморной статуи — гигантской голове, поросшей плющом — и взирал оттуда на небольшую шумную площадь. Чем-то это место напоминало «Рыночный закуток» Вэст-Моррона, с торговцами, палатками и работягами, тягающими ящики и бочки.

Завидев внизу девчонку, Фейд поманил ее рукой. Не без труда, Тишаль все же взобралась на голову безызвестного героя по разрушенному фрагменту его бюста.

— Малявка, а ты чего тут бегаешь? — спросил он на имперском. Светлые глаза калифара одобрительно сверкнули, когда он повернулся. — Молодец, что накинула на себя тряпку. Не многие горожане рады присутствию чужаков.

Тишаль присела рядом с Фейдом, поглубже спрятав голову в простыню. В прошлый раз, когда он находился так близко к ней, то замахивался мечом, оскалив зубы. Сейчас от него не веяло злобой. Только благовониями и табаком.

— Я ищу Себериха, — призналась Тишаль. — Вы не видели его?

— Нет, не видел.

Немногословный ответ. Чтобы не растягивать неуютную тишину, девица зажмурилась и спросила:

— Так вы отправитесь с нами в пустыню?

— Похоже, что так. Мать не изменит своего решения. Она давно искала повод сослать меня куда подальше, — со вздохом поведал Фейд. — И да, ради наших богов, опусти титулованность и обращайся ко мне, как к человеку. Матери здесь нет, а значит нет и нужды соблюдать условности.

Тишаль удивленно моргнула. Не ожидала она, что этот человек, едва с ней знакомый, сразу перейдет к подобным речам. До этого момента Фейд казался ей острым, опасным, злым и неразговорчивым человеком. Возможно, излишне резким и вспыльчивым из-за горячей южной крови. Но теперь... Он казался другим: спокойным, как замерзшая река в горах, задумчивым и даже чем-то опечаленным.

Девушка беспокойно заерзала на камне.

— Ты ведь из нововозвращенных, правильно? — вдруг поинтересовался Фейд.

— Да.

Она кивнула, но Фейд на нее не взглянул. На его чисто выбритом лице застыло странное выражение. Голубые глаза смотрели вниз, на оживленную площадь, но будто бы не видели ее.

— Скажи, это страшно… умирать?

Тишаль замерла. Задумалась. Нехотя вспомнила последние мгновения перед взрывом ишальских снарядов — сотни темных глаз, в ужасе уставившихся на нее со всех сторон. Крики. И яркий теплый свет, затмивший все вокруг.

— Ожидание смерти страшнее ее самой, — наконец, произнесла она. — К чему ты это спрашиваешь?

— Из любопытства. Если бы не силы моей матушки, Бездна бы уже облизывала черную Пасть, предвкушая скорый пир. Я гораздо старше, чем ты можешь подумать, и моя молодость мне не принадлежит. И я не знаю, сколько она продержится, если я уйду отсюда на другой край империи.

Тишаль вновь подумала своего маленького Эршера, улыбчивого, большеглазого, с темными завитками волос. Вспомнила, на что пошла, ради того, чтобы он выжил. И произнесла:

— Мать никогда не оставит своих детей без защиты.

Фейд тотчас злобно покосился на Тишаль, будто она оскорбила его, выпалив несуразную глупость. Затем он быстро поднялся на ноги и принялся отряхиваться военные брюки.

Подумать только, голубоглазый южанин в имперской форме… Тишаль поняла, что если бы это увидели имперцы, жившие полвека назад, они бы сказали, что Фейд, надевая форму, оскорбляет ее. Его бы вздернули на виселице.

— Раз уж зашел разговор про старость… — произнес он, криво ухмыльнувшись. — Пойдем, покажу кое-что действительно очень старое.

Тишаль напряглась, но пошла за местным калифаром. Сначала спрыгнула за ним с мраморной головы, а затем побрела по многолюдным улочкам Саара. Интересно было наблюдать, как толпа расступалась перед Фейдом и кланялась ему. Это казалось лишним, ведь он был настолько тощим, что мог спокойно проходить в зазорах между людьми, как сквозняк под дверью.

Вскоре он привел Тишаль к краю города, где золоченые дома соприкасались с отвесной стеной каменного купола, и повел вниз по старой, раскрошившейся лестнице куда-то в подземелье. В пещеру, если точнее, и вход в нее никто не охранял, как будто люди специально старались держаться от этого места подальше.

Путь освещал чадящий факел, который Фейд снял со стены. Сначала проход был настолько узким, что Тишаль могла коснуться противоположных стен руками, но затем стены пещеры разошлись и они ступили в изумительный зал с ровным каменным полом и толстыми круглыми колоннами. Это место чем-то напоминало старинный собор в столице Ард-Ровэнна. Тишаль было хотела сказать об этом, но не осмелилась нарушать тишину.

Фейд молча повел ее дальше. По утомительно длинным коридорам и залам, выложенных камнями со странными узорами. Свет факела позволял рассмотреть древние своды, местами покрытые трещинами, с проступающим кое-где известняком.

— Что это за место? — подала голос Тишаль, и ее слова повторило многократное эхо.

— Увидишь.

Девица продолжила идти за тенями, уводящими ее все глубже. Коридоры вновь сменились узкими туннелями, но здесь одна из каменных стен с узорами стала другой, гладкой и отражающей свет, как старое кривое зеркало. Увидев свое искаженное отражение под слоем ржавчины, Тишаль коснулась стенки туннеля рукой и обнаружила, что та холодная как лед, хотя воздух под землей казался теплее, чем на городских улицах.

— Как странно… — вырвалось у нее. — Тут стены из металла?

— Почти пришли, — хмыкнул Фейд, не оборачиваясь.

И в конце концов привел ее в просторный зал, со множеством каменных рвов непонятного назначения глубиной в человеческий рост. Это была развилка, как поняла Тишаль. Здесь лестница заканчивалась, и в странной литой стене открывалось два удивительно круглых прохода, увитых тем же блестящим и холодным материалом. Они чем-то напоминали водопроводные трубы, но гигантские, высотой в несколько этажей. В них зияла чернота, которую не разгонял даже свет факела. Там мог бы спрятаться целый дирижабль.

— Это что такое? — испуганным шепотом спросила Тишаль и принюхалось. В горячем воздухе пещеры запахло чем-то горьким, оседающем в горле. — Шахты? Трубы?

— Это части двигателей, — с самодовольной ухмылкой заявил Фейд, встав спиной к беспросветным черным дырам. — Матушка уверена, что эта штука когда-то летала по небу.

Тишаль непонимающе нахмурилась:

— Эти трубы летали?

— Нет. Весь город, представляешь? — Улыбка Фейда, восторженная, как у ребенка, обнажила кривой ряд зубов. — Матушка также убеждена, что здесь был рожден Мудрец, и что именно здесь он и повстречал саму Бездну. Ты же помнишь эту легенду, правда? Про Мудреца. О том, как он пришел из неоткуда, был проглочен черной Пастью, выжил, и Мать Бездна смиловалась над ним, первой из богов даровав ему свои таланты. Не исключено, что это случилось здесь, когда летающий город упал с неба и отравил землю, превратив Аршаллу в пустыню, полную ядовитого песка.

— Земли Аршаллы всегда были пустыней. — хмуро заметила Тишаль.

— Нет! — Фейд помотал головой. — Город наверху старше, чем мы с тобой. Старше империи. И старше самого Мудреца. Большая часть города ушла глубоко под землю, и она до сих пор не обследована. Но в том месте, где лежат железные разрушенные башни и в горле саднит так, что невозможно дышать, мы нашли древние карты, вытесанные в странном ровном камне. Аршалла на них обозначена зелеными равнинами, а земли Севера и Юга — единым целым.

Тишаль глупо заморгала и вновь посмотрела на гигантские трубы. Воображение позволило ей представить, как они дышат огнем. В сравнении с ними война Империи со всем миром показалась ей очень мелкой и незначительной.

— Таких труб здесь много, — продолжил рассказывать Фейд. — Во время вылазок в «низины» я насчитал их штук пятьдесят. Но потом матушка запретила нам туда спускаться.

— Почему? — от привкуса горечи в горле засаднило. Тишаль закашлялась и прикрыла рот тряпицей.

— Потому что все, кто ходили туда со мной, потом умирали. Их кожа меняла цвет, чернела и краснела. Пузырилась. Слезала с вместе с мясом, отделялась от костей.

— Но ты ведь жив, — испуганно отметила Тишаль.

— Я крепко связан с Бездной, как и моя мать. Но не остальные... — Заметив страх в глазах девицы, Фейд быстро добавил: — Не бойся. В этом месте безопаснее, чем в остальных. Все, кто сюда спускался, даже не болели.

Затем он развернулся к трубам и осторожно коснулся блестящего металла пальцами.

— После исследований мы предположили, что темнокожий народ Аршаллы стал таким не из-за гнева Мирного Ока, как говорится в легендах, а из-за яда упавшего города. Он отравил землю и изменил их самих. А удар города о землю разбил единый материк на Север и Юг.

У Тишали закружилась голова. То ли из-за невероятного рассказа Фейда, то ли по вине горячего горького воздуха.

— Пойдем отсюда, — жалостливо попросила она. — Мне тут не по себе.

— Конечно.

Легкий дурман не отпускал Тишаль до тех пор, пока Фейд снова не вывел на подземный уровень города к просторным сводчатым залам. Тут она было почувствовала себя лучше, но странный проблеск света по другую сторону зала заставил ее насторожиться. «Себерих?» — подумала она, но все же зашагала дальше за Фейдом, что вел ее через катакомбы, не оборачиваясь.

Наверху, когда Фейд вернул факел на место и привел Тишаль на площадь, он повернулся к ней и сказал:

— Проведи остаток дня с пользой, — посоветовал Фейд, прощаясь. — Подумай, что вам пригодится в дорогу, и скажи об этом солдату возле вашей комнаты. Он мне все передаст, и я распоряжусь, чтобы вам принесли все необходимое. Одна больше по городу не ходи. В Сааре живут славные люди, но, к сожалению, они смертельно боятся чего-то нового и того, чего не понимают.

Тишаль кивнула, поправляя плащ-простыню, Фейд попрощался с ней по-имперски — прислонил тыльную сторону ладони ко лбу и отсалютовал, и Тишаль быстрыми шагами побрела по чистым многолюдным улочкам, нигде не задерживаясь и не отрывая взгляда от земли. Но не к безопасной комнате, как предложил Фейд, а обратно к подземелью. Там Тишаль вновь сняла факел со стены и спустилась вниз, к величественным канонадам, и снова побрела по темноте, слушая, как под сводчатыми потолками свободно гуляет эхо. Ноги понесли ее в ту сторону, где она видела странный проблеск света. Она не сомневалась, что это был свет от фонаря. Или, может быть, от лампады. В его поисках девица прошла через пустоту квадратных залов, широких коридоров и низких галерей, и в итоге наткнулась на ржавую железную дверь, никак не гармонирующую с великолепием нижних комнат Саара.

Тишаль положила факел на пол и вцепилась обеими руками в проржавевшую грубую рукоять. Дверь оказалась тяжелой как Хелли, но все-таки поддалась на ее усилия и приоткрылась на хорошо смазанных петлях.

Во времена войны Тишаль была разведчицей. Одной из лучших, как говорили в Сопротивлении. Только она была способна проникнуть туда, куда не осмеливался никто, остаться незамеченной и вернуться обратно невредимой. Так что, уверенная в собственных силах Тишаль подняла факел и пошла дальше по узкому коридору, приведшего ее вертикальной круглой шахте с едва заметными крючками-ступенями, по которым можно было вскарабкаться наверх.

Простыню-плащ, как и факел, пришлось оставить внизу. Но наверху и без того хватало света: шахта привела Тишаль в лабиринты туннелей, испещренных ржавыми витиеватыми трубами и маленькими красными лампочками. Здесь было жарко и влажно. Местами из дырявых труб валил пар. Где-то щелкали механизмы, капала вода. Осматриваясь вокруг, Тишаль решила, что скорее всего это место снабжает водой весь город, перекачивая ее из подземной реки или какого-нибудь специального резервуара.

Собравшись с духом, Тишаль пошла дальше, стараясь ступать по железной сетке на полу как можно тише. В этих лабиринтах помимо нее находился кто-то еще. И она убедилась в этом, когда преодолела третий поворот на очередной развилке: вдалеке раздались чьи-то приглушенные голоса, едва различимые за воем труб и шипением пара.

Тишаль замерла, прислушиваясь, но голоса быстро растворились в общем шуме. Тогда она крадучись подобралась к следующему повороту и выглянула из-за него, пытаясь рассмотреть говоривших.

И тотчас пожалела об этом.

В соседнем тоннеле их оказалось двое. Мужчина и женщина, оба были нагими. Мужчина — несомненно, обладатель самой бледной задницы во всем Сааре — стоял к Тишали спиной и телом закрывал женщину, которую прижимал к трубам. Раздавались мягкие влажные звуки. Черные тени в свете красных ламп двигались медленно, ритмично. Тишаль смотрела на все это круглыми от удивления глазами. Дыхание застыло в ее горле, когда смуглая женская рука обвилась вокруг шеи мужчины и притянула его ближе. Этот обритый затылок не узнать было невозможно.

— Себерих, — шепнула Тишаль, и едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, когда в соседнем туннеле заметила движение.

Подобно паукообразному чудовищу из кошмарных сновидений, служительница храма Бездны бесшумно выплыла из-за соседнего поворота. Она плавно двигалась над железной сеткой, словно ступая по натянутому шелку. На боку ее платья, прикрепленный к тонкому ремешку, висел маленький фонарь размером с ладонь. Его-то Тишаль и приметила в темноте, когда Фейд выводил ее из катакомб.

Девица в ужасе уставилась на еще одну незваную гостью. Та тоже приметила Тишаль и в удивлении наклонила голову на бок. Высокая черная шапка медленно накренилась, зловеще покачнулась вуаль. В этой тонкой женщине ощущалась сила и хрупкость — молоденькие девочки часто рисуют подобные силуэты в своих альбомах.

Сердце панически застучало в ушах. Но даже его стук не заглушал стонов, доносившихся из бокового туннеля.

Тишаль всю свою жизнь относилась к служителям Бездны с опаской. И не потому, что они могли тебе что-то сделать, а из-за страшных суеверий, переходивших из уст в уста от одного поколения к другому. Увидеть служительницу на улице средь бело дня — к беде. Увидеть ее лицо без вуали — к скорой смерти.

Будто прочитав ее мысли, служительница потянулась к высокой шапке и обхватила ее края обеими руками, собираясь снять. Тишаль зажмурилась, резко отвернулась.

И бросилась прочь из катакомб.

***

Цокали каблуками по начищенному до блеска полу крепкие сапоги солдат. Скрипели рядом сапоги Хелли. Эти звуки передразнивало эхо торопливых шагов, отражающихся от стен пустого зала, где в свете отраженных от зеркал солнечных лучей летали редкие пылинки.

Затем открылась тяжелая дубовая дверь.

— Что на этот раз? — сухо проскрипел старик, осматривая вошедших людей с ног до головы.

Хелли не нужно было выглядывать из-за плеч стражей, чтобы увидеть Советника, стоявшего у окон в тенях занавесей, ведь он превосходил ростом всех четверых мужчин, притащивших его сюда.

— Докладываю... — один из стражей выступил вперед, гремя амуницией. — Этот человек сновал под стенами вашей башни и потому был задержан. Он утверждает, что зовут его Хеллицад Борви. Он из компании бледнолицых, найденных калифаром Фейдом в пустыне.

— Я вижу, что Хеллицад, — с тяжелым вздохом отозвался Советник. — Вопрос в том, что он тут забыл.

— Я хочу поговорить, — быстро вставил Хелли на староимперском.

Это, очевидно, произвело на Советника впечатление. Силуэт у окна махнул рукой.

— Вы свободны, возвращайтесь на свои посты. А этого оставьте мне.

Стражи отсалютовали в лучших имперских традициях и молча удалились. Советник вышел на свет. Его походка оставалась прямой и уверенной, как у любого другого молодого солдата, но вот его морщинистое лицо изрядно портило общее впечатление. Особенно сильно выделялись его острые скулы, серые хищные глаза под тяжелым лбом, большой и изогнутый нос, темные жидкие волосенки. Советник отращивал их и зачесывал назад, собирая в хвост, чтобы скрыть старческую лысину.

— Я знаю, кто вы, — вполголоса сообщил Хелли, когда за стражами закрылась дверь. — Знаю из рассказов своей прабабки — только один светлоглазый человек добивался на Юге подобных высот. Но если это и правда вы, то вам уже, должно быть, за сотню лет.

Старик лениво моргнул, не пошевелился. Его кислое лицо чем-то напомнило Хелли физиономию командира Варло — капитана корабля, с которым он служил несколько лет. С тем же скучающе-пренебрежительным видом Варло смотрел на сырые морепродукты, иногда подаваемые к капитанскому столу.

Тогда Хелли выпятил грудь, расправил плечи, и заговорил в той манере, выработанной на флоте:

— Сперва вы были советником императора Баатара Арбора, затем в гражданской войне поддерживали его младшую дочь. Потом за несколько десятков лет сменили не одно знамя, и теперь здесь, с имперцами. Почему?

Советник даже бровью не повел. И сказал:

— Семья.

— Что?

Сбоку что-то звякнуло. Хелли отвел взгляд и увидел на столе Советника резные деревянные часы. Над циферблатом, бороздя деревянные волны, гордо возвышался миниатюрный резной корабль с алыми парусами.

— На старости лет я понял, что семья важнее карьеры и преданности знаменам. Чего, к сожалению, нельзя сказать о тебе, юноша.

Хелли поморщился, вновь посмотрел на старика. Прабабка предупреждала его об этом человеке. Она предостерегала об опасности, которая исходит от него, и говорила, что его ледяные глаза способны сразу узреть брешь в душе человека, а острый язык — ударить в самое сердце. «Стоит тебе взглянуть ему в глаза, как он узнает все твои секреты и тайны», — шептала она в темноте, рассказывая страшилки на ночь.

— Сколько лет твоей старшей дочери, Хеллицад? — слова Советника прогремели камнепадом и тяжело ударили Хелли по голове. Уязвленный, он не успел даже рта раскрыть, как старик продолжил: — Кажется, не больше шестнадцати. Ответь мне, Хеллицад, не поэтому ли ты взялся помогать маленькой Линн, брошенной родителями в лечебницу? Думаешь, это поможет тебе искупить вину перед своими незаконнорожденными детьми? Заглушить совесть?

Хелли в ужасе попятился назад, узрев в задрожавшем воздухе заплясавших призраков прошлого. В один миг Советник из дряхлого старика превратился в беспристрастный голос совести, или в голос судьи, готового вынести самый страшный приговор, равноценный согрешению. В руках у него не было оружия, но Хелли казалось, что он занес над его головой топор палача.

— А ведь она все еще там, на той же ферме, где ты ее оставил вместе с несчастной матерью. Живет среди нищих и горбатится в поле. Без надежд, прошлого и будущего, — продолжил рассказывать старик. — Мать ее, оскверненная тобой, давно уж забрала хворь, поэтому девочку кличут Сироткой, и обращаются с ней соответственно. За время службы во флоте ты проплывал мимо этой фермы дважды, Хеллицад. Скажи, ты хоть раз навещал свою дочурку?

Хелли оскалился и отмахнулся. Ему нечего было сказать, да он и не хотел. Он попытался зажмуриться, но лицо той женщины из далеких воспоминаний проступило сквозь них и теперь осуждающе смотрело на него, обвиняя в своей поломанной судьбе.

Стыд обжег его нутро, вина заставила корчиться душу. И потому, не дожидаясь новой тирады Советника про еще одного брошенного бастарда, Хелли выпалил сквозь зубы:

— Что теперь с нами будет? Я не верю, что вы просто возьмете и отпустите нас.

— Безусловно, — улыбнувшись, согласился Советник. Он шагнул ближе и победоносно сложил на груди сморщенные руки. — Вас троих нужно было сразу прикончить в пустыне. Не важно, кто вы, зачем пришли, и чего искали. Никто не должен был обнаружить это место.

— Но? — прошипел Хелли, в сердцах порадовавшись, что старик не продолжил давить ему на больное.

— Но решать не мне. Наша калифари решила даровать вам свободу. Не знаю, почему. Возможно, у нее есть какой-то план, но мне он неведом.

— А у вас есть планы? — спросил Хелли. И быстро добавил: — Насчет мальчишки, Себериха.

Старик едко ухмыльнулся тонкими морщинистыми губами.

— Ты говоришь так, будто он есть у тебя, юноша.

Хелли задумался, но все же решился сказать правду. Даже если бы он соврал, Советник быстро бы уличил его в этом:

— Если Себерих не отступит и пойдет дальше, я хочу сдать его военному комитету в столице как «Б.С.А».

— Чтобы вернуть свое место на флоте, — усмехнувшись, подытожил старик и разочарованно покачал головой. — Хочешь обеспечить хорошее будущее себе и своим детям, Хеллицад? Вот тебе мой совет: держись рядом с мальчишкой. И если он станет кем-то другим — просто убей его. Поверь, этим ты окажешь миру огромную услугу. И мир наверняка тебя поблагодарит.

Хелли вылетел на улицы Саара, как будто слова, вырвавшиеся изо рта Советника, превратились в рой пчел и погнали его прочь. Убежать он не смог. Правда быстро нагнала его, низвергла и отравила. Заставила задуматься, все вспомнить и снова пережить. Он шел, спотыкаясь о каменную кладку на дорогах города, как пьяный, пока его затуманенный взор не наткнулся на бронзовую крышку люка, ходившую взад-вперед.

— Хелли? Хелли! Помоги!

Знакомый голос вернул гиганта к жизни. Он подошел к люку и увидел за бронзовыми прутьями знакомые зеленые глаза, круглые, как блюдца.

— Тишаль?

Хелли наклонился, быстро сдвинул крышку, взял подругу за руку и вытащил ее из черной дыры канализации, мокрую и замаранную в грязи. Девица почти ничего не весила.

— Я нашла Себериха! — испуганно запищала она, в тщетных попытках отряхнуть грязное платье.

Хелли заглянул в дыру люка, но так и не увидел нахальную светлоглазую рожу.

— И где он?

— Он там, внизу! — взвизгнула Тишаль. — Трахается с Ведьмой!

***

Остаток дня я провел в пустыне, на гребне одной из дюн, недалеко от покосившейся башни, служившей входом в Саар. Шелестел песок, тени вытягивались и чернели, а вечернее солнце продолжало палить с бессмысленной яростью. Я почти чувствовал, как под ним сохнет кожа. Красное небо, растянувшееся разводами до самого горизонта, напоминало мазки неумелого художника, как на картинах, которые преследовали меня с самого утра.

Все началось с одноглазой старухи-служанки, что пришла за мной в ночи и склонилась над моей кроватью, точно стервятник, готовый выклевать мне глаз. Она разбудила меня свистящим шепотом:

— Зеркальный, — произнесла она в тишине, и я почти закричал, увидев ее уродливый лик над собой. Но сдержался.

Старуха отпрянула и жестом поманила меня за собой.

Мне пришлось быстро одеться, прихватить трость и выйти за служанкой в коридор, не совсем понимая, чего она от меня хочет. Стражник у входа на нас даже не взглянул: то ли старательно игнорировал, то ли спал с открытыми глазами, привалившись к стене. В любом случае, он не преградил нам путь, и старуха, шаркая по каменной плитке, повела меня по темным коридорам куда-то вглубь подземелья, освещая путь тусклым фонарем, снятым со стены.

Я не задавал вопросов. Мой сонный разум нашел занятие поинтереснее: я с тревогой изучал темноту, сгущающуюся по углам и ползущую за нами следом. Мое воображение рисовало в ней силуэты и чудовищ, но вскоре это прекратилось, когда старуха привела меня на нижний уровень города и легким прикосновением руки к стене открыла потайную дверь.

Внутри, едва я переступил порог, меня почти ослепил свет, отразившийся от старых золоченых картинных рам. Я сразу понял, что это за место — кладовая с имперским наследием. Все то, что удалось спасти. Покрытые пылью картины стояли на полу, навалившись друг на друга. Большие и маленькие, некоторые были высотой с человеческий рост. Одни являли собой ожесточенные сцены битв и морских сражений, на других были изображены собрания и застолья, золотые города, но старуха подвела меня к портрету, стоявшему отдельно, поодаль от всех остальных. Оттуда на меня смотрел молодой парень с затуманенным взором. Один из его темных глаз косил в сторону, темные волосы почти касались плеч черного имперского камзола. Что-то в его лице с широким подбородком и кособоким носом показалось мне знакомым, но сколько бы я не силился, я не мог его вспомнить.

— Его… — просипела старуха, с трудом подбирая слова на новоастеросском. — Его изображали так, как он хотел. Всегда.

В кладовой пахло старостью, пылью и дурными воспоминаниями. Я сощурился, всматриваясь в портрет.

— Это Император? — спросил я, вспомнив картину в кабинете Берка. Между этим безбородым парнем и жутким мужчиной с тростью не было ничего общего.

— Зеркальный... — каким-то благоговением в голосе отозвалась старуха. Мне это ни о чем не сказало.

— Это Саджам Арбор? Или Намтар Шепре?

Я присел на корточки, чтобы картина оказалась на уровне глаз, но фонарь старухи отражался от масляных красок ярким пятном как от корки льда, мешая рассмотреть портрет. На вид парню было не меньше двадцати лет. И чем больше я всматривался в его лицо, тем больше примечал его нескладность. Помимо косящего в сторону глаза и кривого носа, я обнаружил, что один уголок его губы чуть спущен вниз, как это бывает и людей, переживших апоплексический удар. Это ошибка художника, или с парнем действительно было что-то не так?

— Да ну, — я поднялся, выпрямил спину. — Я не знаю, кто это. Картина даже не подписана. Женщина, я задал тебе прямой вопрос. Ты можешь мне ответить? Кто это? Зачем ты меня сюда привела?

Я оглянулся на костлявую служанку и почувствовал, как в подземелье начал усиливаться холод, будто ночь пошла трещиной, через которую утекало тепло. Старуха заморгала слепым слезящимся глазом и рот раскрылся в нездоровой беззубой улыбке.

— Это молодой. Настоящий.

— Кто? — снова спросил я и подумал, что годы обошлись с этой женщиной сурово, лишив ее рассудка.

— Он не любил это лицо, и просил для себя лица чужие, которые видел сам. Художники рисовали красавцев, воителей. Но сперва была Иидас, да. Да! Еще до начала всего. Она рисовала по памяти, настоящего, не спрашивая, и молодой был злой, узнав тогда. Он увидел портрет. Хотел казнить Иидас, но не стал, и просто решил ее всего.

— Лишил? — аккуратно поправил я старуху.

Она кротко закивала.

— Лишил. И лишил глаза.

Я глупо заморгал, изучая безобразный лик старухи Иидас в полутьме. Ее ломаный рассказ вполне походил на одну из тех имперских баек, рассказанных Тишалью.

— Значит, это Император, — решил я и снова посмотрел на портрет. Если я не ошибся с выводами, то этот человек был так же уродлив, как и его дела. — А я здесь причем?

— Зеркальный…

Я устало возвел взгляд к темному сводчатому потолку. Замечательно. Старуха приняла меня за парня на картине, кем бы он ни был. Возможно из-за трости? Я протянул ее вперед, показывая Иидас. Трость блестела золотом, как старые картинные рамы.

— Этот «молодой» ходил с тростью?

Иидас отпрянула, будто я наставил на нее нож. Скользнула настороженным взглядом по трости и моим рукам.

— Ходил, — шмыгнула она. — Но с другой.

Этот разговор не имел смысла. Я развернулся, чтобы уйти. Россказни полубезумной старухи мне ничего не дали. Мне нужна была другая старуха. Ведьма. И правду можно было узнать только у нее.

Я уже шел к двери, когда одна из картин привлекла мое внимание. На изъеденном временем полотне была изображена молодая женщина в красном платье и с синей чашкой в руках. Этот портрет отличался от предыдущего в своем исполнении. Стиль другой. Другие краски, резкие мазки. Но лицо я узнал сразу.

— Это же Ведьма! — я вспомнил прикосновение ренн’гана в лечебнице. Эта картина являлась мне в одном из первых видений, когда Марн-Рухх начала копаться в моей голове.

— Дар. Он рисовал это для нее, — старуха встала за моей спиной. — Чаша цвета родины, платье — новый флаг.

Я дотронулся до полотна дрожащей рукой, понадеявшись, что смогу вспомнить еще хоть что-то. Но видение не пришло. Только голова разболелась.

— Я понял, — слетело с моих губ, но на деле Иидас только больше меня путала.

У самого входа в каморку стоял мольберт с незаконченной работой. Я обошел сложенные в стопку картины, бережно обернутые тканью, и приблизился к нему.

— Во имя Бездны! А это еще что?

Полотно багровело от алых и оранжевых цветов, таких вульгарных, что глазам было больно. Четкие линии очерчивали тронный зал и развешенные на колоннах имперские знамена. Люди — размазанные силуэты — толпились у каменного трона, стоящего на пьедестале, и чествовали мужчину, обряженного в имперские черно-золотые одежды. Тот сидел на троне, подавшись вперед, и ореол света обрамлял его голову, подобно острозубчатой короне. Трость переливалась золотом в его руках, а ухмылка — мрачным торжеством и злобой. И все бы ничего, если бы этот человек не был так сильно похож… на меня.

Обескураженный, я повернулся к старухе:

— Что это за хрень? Твоя работа?

— Так будет, — произнесла она и самодовольно улыбнулась.

— Будет «что»? — я фыркнул, отмахнувшись. — Женщина, ты безумна. Держи свои фантазии при себе.

Но старуха меня не услышала.

— В этот раз лицо выглядит лучше, — она прищурила единственный глаз, и ее взгляд начал метаться с меня на картину и обратно. — Да. Так лучше. Лучше! Когда я закончу, все начнется вновь. Польется кровь! И в этот раз моя работа первой будет!

— Себерих? — тяжелый бас отвлек меня от изучения волн песчаного моря. Я медленно повернулся и обнаружил, что сижу в тени нависшего надо мной Хелли, успевшего незаметно вскарабкаться на дюну. — Что ты здесь делаешь?

— А ты? — Я спокойно встретил его взгляд.

Хелли какое-то время постоял надо мной, раздувая ноздри, но затем тяжело опустился и сел рядом на песок.

— Тебя Тишаль весь день ищет.

— Да? — теплый ветерок принес за собой ворох песка, мигом набившийся в нос. Я чихнул. — У меня были дела.

— Успешные? — как-то странно поинтересовался гигант.

Я вновь поймал на себе его взгляд и понял, что тот с беспокойством пялится на меня, как какой-нибудь закадычный друг или заботливый дядюшка, решивший почитать мне нотации. В сегодняшнем Хелли не было и следа от того рявкающего верзилы, что прошедшим вечером обвинял меня во всех наших неудачах.

— Нет, я так не думаю.

— Ты нашел Ведьму?

— Да, нашел.

И теперь мне казалось, что все мое прошлое; все, что я когда-то испытывал в жизни, обратилось в песок, клубящийся над дюнами.

— И что она сказала?

Я позволил себе мысленно вернуться в темные коридоры Саара, где нашел ее. Поначалу мне показалось, что Ведьма сама поджидала меня недалеко от кладовой с картинами, но стоило мне приблизиться, как она сорвалась с места и стуча каблуками направилась прочь. Мне не осталось ничего другого, кроме как последовать за ней в темноту.

— Постой! Подожди! Давай поговорим!

— О чем? — она не остановилась.

— Твоя служанка Иидас рисует ужасные картины! — выпалил я, пытаясь угнаться за Ведьмой. Но спустя несколько мгновений моя погоня начала напоминать кошмарный сон: как бы быстро я не шел, я не мог к ней приблизиться. Будто бы мои ноги завязли в трясине, и я беспомощно шагал на месте. — Постой же!

— Картины? — голос Ведьмы отозвался гулким бесцветным эхо. — Иидас всегда что-то рисует и иногда ей лучше просто не мешать.

— Иидас привела меня в вашу кладовую с имперским барахлом! Показала мне портрет какого-то уродливого парня! — я пытался докричаться до Ведьмы, но она уходила все дальше. Полы белого мундира раскачивались в такт ее шагам. — Объясни мне все!

Но вместо ответа Ведьма просто растворилась в темноте. Стук шагов исчез, сгустилась тишина, и я остановился, не имея ни малейшего понятия, куда эта женщина меня завела. Нижние уровни Саара, с одинокими тусклыми лампадами на высоких стенах, пустые и безлюдные, напоминали лабиринты, куда попав однажды, ты уже никогда не выберешься на свет.

— Почему я все время обязан за тобой бегать?! — рявкнул я, и сам удивился тому, как несдержанно это прозвучало.

— По крайней мере теперь ты это делаешь быстрее. Без трости.

Ведьма рассмеялась. Я разозлился. Ее тень промелькнула в соседнем коридоре.

— Хватит играть со мной в игры! Постой!

Я продолжил погоню, выкрикивая в спину Ведьмы вопросы, остающиеся без ответов. И все же я не сдался: прошла вечность, прежде чем я каким-то чудом настиг ее и сумел поймать за рукав мундира.

— Ой… — я развернул ее к себе лицом и опешил, сбитый с толку. Казалось, картина из кладовой ожила и теперь не я смотрел на нее, а она — на меня. Вместо старухи я вытащил из тени молодую женщину, не лишенную очарования. Ее взгляд суровых черных глаз меня смутил, но я не опускал ее руки. Знал, если отступлю, придется гнаться за ней снова. — Кажется, ты была немного старше.

— Разве? — ее лицо смягчилось, она весело изогнула бровь.

— Не важно... — Я мельком осмотрел наши руки — боялся, что ее рука вот-вот выскользнет, обратившись бесплотной черной тенью. Сжал крепче ее запястье и почувствовал тепло. — Прошу тебя, ради всех богов, хватит пустой болтовни, намеков и загадок. Хватит держать меня за дурака. Просто скажи мне, кем я был. Либо развей мои домыслы, либо оправдай. Прошу.

— Себерих, — она взяла мои руки в свои, погладила большими пальцами. — А станет ли тебе легче жить, если ты узнаешь?

— Да.

— Подумай еще раз. Стоит ли возлагать столь тяжкий груз на свои плечи? Я уже говорила это тебе и повторю снова: раз в первые дни Вспышки твоя старая личность тебя не захватила, и ты сумел освободиться, значит, ты сильнее ее. У тебя все еще есть выбор, кем быть и что делать дальше. Не лишай его себя. Начни жить нормальной жизнью. Используй, наконец, свой второй шанс.

Она меня не убедила:

— Мы должны отправиться в столицу. Вместе.

— Нет.

— Послушай. Если я как-то причастен к тому, что происходит, значит я могу это остановить.

Перед мысленным взором всплыла жуткая картина старухи Иидас, нарисованная в красных тонах. Я говорил, конечно, не о таком исходе, но раз по мнению служанки был возможен и такой вариант событий, я вполне мог превратить его в противоположный. Я моргнул, и вдруг обнаружил, что красный свет окружает нас и здесь. Вокруг замелькали алые лампочки. Тени отступили, но Ведьма оставалась молодой. Прекрасной, как на том портрете.

— Было бы лучше, если бы держался от этого всего подальше и поберегся, — нежно произнесла она, все еще держа меня за руки. — Отправляйся на Север, Себерих. Собери своих родных и спрячься, пока еще не поздно. Не корчи из себя спасителя. Время показало, что мир способен справиться со всем сам, без нашей помощи.

— Нет, не могу, — упрямство не позволяло мне с ней согласиться. — Если не пресечь последствия Вспышки, все может стать в стократ хуже, и меня, как и нас всех, уже никакой Север не спасет. Тех имперцев — тщеславных выродков, мечтающих о прежнем величии, здесь быть не должно.

— Тебя тоже, — заметила Ведьма с холодностью, не сочетающейся с теплом ее пальцев.

Я приблизился к ней. Поймал ее взгляд.

— Я помню тебя, — и это было правдой. В отражении ее темных омутов глаз я увидел то, что когда-то знал. И радость от этого была равносильна боли, отозвавшейся в висках.

— Неужели? — спросила Ведьма без улыбки. — И даже имя?

Я прикрыл глаза, освобождая разум. Заветное слово поднялось из его глубин, как солнце поднимается из-за края земли — также величественно и неотвратимо.

— Йерра, — сказал я, и изумился тому, как мягко прозвучало это имя.

А потом что-то щелкнуло внутри, за ушами. Может, мне и почудился этот щелчок, но головная боль усилилась многократно.

Я вновь моргнул. Что-то скользнуло по лицу. Йерра потянула ко мне руку и утерла щеку. На ее пальцах осталась кровь.

Она нахмурилась, глядя на нее:

— Нет, милый мой. Тебе лучше вернуться туда, откуда ты пришел. Прошлое может не только захватить тебя, но и убить. Дальше ничего хорошего тебя не ждет. Послушай, пожалуйста, моего совета, ради всех богов.

Она что, попыталась меня передразнить?

— А как же ты? — спросил я и нагло притянул ее к себе за талию. Крепко обнял. И видят боги, это было ни на что не похоже. Как будто я, наконец, вернулся домой из долгого путешествия, найдя свое место.

Ведьма не оттолкнула меня. Напротив, дотронулась до шрама на моей губе, провела кончиком пальца по неровно зарубцевавшейся коже.

Темное пламя пронеслось по моим венам. Она улыбнулась, и я понял, что похожая улыбка невольно появляется на моем лице. От такой близости меня захлестнула волна восхищения, смешанная с животным возбуждением. Я вдохнул ее аромат: пахло цветочными травами, вернувшими меня на луга возле старой безымянной крепостной стены в лучах заката. Совсем как раньше. Очень давно. И это было прекрасно.

Я потерся шершавой, щетинистой щекой о ее щеку, ткнулся носом ей в нос, коснулся губ, потом зарылся лицом в шею. Головная боль прошла, весь мир исчез. Ее руки заскользили по моей спине…

— Себерих? Так что она сказала?

Хелли положил мне ладонь на спину. Я вздрогнул. Его мерзкое мужицкое прикосновение отогнало воспоминание.

— Ну… Ничего конкретного из того, что бы я хотел услышать. Только то, что вернувшихся имперцев она разгонять не будет, в столицу не пойдет, а я должен спрятаться где-нибудь на Севере, пока все не закончится.

Но я этого не хотел. В худшем случае я бы предпочел отправиться в столицу без Ведьмы, а в лучшем — остаться здесь, в Сааре. Конечно, моя Феллис никуда не делась. Я все еще помнил ее и совершенно искренне за нее переживал. Но мысли о том, что я должен вернуться на Север, забыть о всем, что случилось на Юге и жениться, как я когда-то пообещал, наводили меня ужас. Юг был полон прелестных возможностей и многообещающих искушений. Здесь я чувствовал течение жизни, чего нельзя было сказать про мой родной Стармор, вечно промерзлый, холодный и серый. Совместная жизнь с Феллис, казавшаяся теперь чем-то до невозможности скучным, больше не входила в мои планы. Мне хотелось большего.

— Я не вернусь на Север! — я озвучил эту мысль вслух, и она показалась мне на удивление правильной. Мне даже не пришлось себя в этом убеждать, поскольку высказанные слова принесли за собой ощущение, что теперь куда бы я не пошел, все сложится удачнее, чем могло бы сложиться в Вэст-Морроне.

На Севере же все было неправильно. И даже то, как я произнес слово «Север», прозвучало как-то не так. Я сглотнул сухим засаднившим горлом, принимая для себя окончательное и бесповоротное решение.

— Себерих, — Хелли улыбнулся, но бесцветно и почти виновато. — Это не твои слова.

— Как не мои? — я всполошился, будто гигант поддал мне пинка. — Мои! Мне их никто не навязывал. Я…

— Себерих, — медленно произнес Хелли, перебив меня. — Ты сейчас говоришь на староимперском. И я тоже.

Я захлопнул рот. А ведь здоровяк был прав — новые ощущения в глотке подтверждали его слова.

— А ты откуда староимперский знаешь? — зашипел я словами, которые раньше не понимал, и с детским восторгом отметил, что они, как по волшебству, теперь складываются в цельные и правильные фразы.

— Я же все детство провел со своей прабабкой, — хмыкнул Хелли. — И со мной она говорила только на старом языке. Ну, и хватит об этом. — Он поднялся, отряхиваясь от песка. — Пойдем отсюда, Вольдар. Время поджимает. Если ты не забыл, нам выходить завтра с рассветом. И было бы лучше собрать все необходимые вещи заранее, всем вместе.

Я закивал и послушно побрел за Хелли с гребня дюны, размышляя о своем. Даже после всего того, что сегодня случилось; после жарких мгновений страсти, пылких объятий и моих жалостливых просьб остаться в золотом граде, Ведьма попросила меня покинуть Саар. Меня этот вариант не устроил, но я стиснул зубы и согласился с ее решением. В конце концов, я был твердо уверен, что если вдруг возвращусь обратно, она не сможет не пустить меня в свое сердце и свою постель.

Глава 12 Победители

Чемез Риццен проверил приборную доску. Сверил показатели, карту на экране цимтуса, и постучал по стеклу одного из указателей — его стрелка периодически западала с первых минут полета.

— Аррел, как идут дела?

— Неплохо, командир, — быстро отчитался парень, стоящий у руля дирижабля. В рулевой рубке, и по совместительству в командном центре, их было четверо: Зигел, Рошад, Аррел и сам главнокомандующий старморского корпуса люцерхалов. — Видимость практически нулевая из-за облачности, но мы, уверяю вас, почти на месте. Щиты включены, поэтому нас не могло сбить ветром с курса. Скоро сами все увидите.

— Сколько до зрительного контакта?

— Полчаса, командир.

Удовлетворенный Чемез кивнул. Вернулся к приборной доске и быстро нашел на ней надпись, смысл которой никто не понимал. Она светилась блеклым синим цветом, подтверждая слова рулевого: щиты включены. Почти все современные дирижабли были ими оснащены. Без толики силы книги Мирного Неба поднимать надводные суда с земли в плохую погоду было опасным и предосудительным занятием.

За панорамными окнами рубки все еще было черно из-за дождевых облаков, клубящихся вокруг. Приятно гудели исправные двигатели.

— Аррел, — снова позвал Чемез. — Сколько ты прослужил в имперском воздушном флоте?

— До самого конца, командир, — с восторженной гордостью заявил тот, дернув точеным подбородком. Аррелу было всего семнадцать лет, но из всех вернувшихся имперцев, найденных в Старморе, он был самым опытным рулевым. — Я много лет прослужил на всеми любимой «птичке». Ну, то есть, на «Грифе». И тот встретил свой конец в день падения столицы.

— А что случилось? — Зигел мигом оживился и повернулся на крутящемся стуле. Как человек, погибший на Великой войне раньше всех, он не брезговал задавать вопросы о событиях, которых не застал.

— Так нам с земли подрезали крылья, — из звонкого голоса Аррела куда-то запропастился весь прежний задор. — Поначалу я думал, что в нас попали из какой-нибудь старморской самоходки, но сейчас мне кажется, что тот здоровенный огненный шар мог запустить только сам Кормарк Бритс.

Кормарк.

Упоминание об этом человеке заставило Риццена поежиться, словно ему за шиворот налили ледяной воды. В прошлом он неоднократно встречал короля Севера: сперва на деловых встречах и переговорах, затем — на полях брани. Неприятный был тип, как по виду, так и по поведению. И последняя встреча с ним у стен столицы закончилась очень плохо.

Чемез встряхнулся.

— А что же с погодой? — не унимался Зигел. — Она не помогла?

— Нет. Северяне пришли на закате ясного дня.

— Мда-а-а… — Зигел откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя в потолок. — Я вот помню наши первые воздушные атаки. Не с дирижаблей, конечно же. С земли. Нас, как разведчиков, посылали вперед, и там мы по несколько дней дожидались появления воздушного флота. Он, как сейчас помню, всегда выбирал для атак облачную ночь. Дирижабли подлетали к городам — ярким огням на земле, выключали двигатели, и, плывя по инерции, в полной тишине скидывали на города грузы с ишальским порохом. Наши машины было видно в облаках только в момент взрывов, в отсветах пламени. Грандиозное было зрелище. И пугающее. Хоть картины рисуй.

— Рошад, — позвал Чемез связного, не желая больше слушать россказни старого бойца, болезненно напоминающие о былом величии Империи. — Есть вести с Аршаллы?

— Есть! — девушка резко отвернулась от сияющей стены цимтусов.

Перед полетом Рошад облачился в люцерхальскую форму, но форма, как и полагалось, была мужской, и потому смотрелась на тонкой девушке без должного лоска: та висела на ней, как мешок, топорщилась на животе и выступала в плечах. Пускай Рошад и пытался подражать остальным товарищам, глаза он все равно подвел угольком, уступая место новому женскому началу.

— Они нашли Вольдара после разминки в пустыне? — сурово спросил Чемез.

— Нет, но они сумели поймать нескольких схетов и допросить их. Те быстро раскололись и рассказали, как встретили Вольдара и как повели его через Шаб’лосс.

— А причина? Что Вольдару понадобилось в пустыне?

— Две версии, — девушка загадочно улыбнулась. — Сперва схеты утверждали, что должны были перевести его через пустыню в Марлитт, но после допроса с пристрастием признали, что Вольдар заманил их в пустыню, обещая некие сокровища, которые охраняют шаблосские твари.

— Сокровища? — Чемез тоже улыбнулся. Отчасти от того, как глупо это прозвучало. — Скорее всего, это уловка. Ему нужны были проводники по чужой земле.

— Похоже на Него, — подал голос Зигел.

— Дальше — лучше, — девушка улыбнулась шире, сверкнув ясными глазами.

«Ладно», — решил про себя Чемез. В новом облике Рошад выглядел лучше, чем раньше. С него хоть сейчас можно было рисовать агитационный плакат для новобранцев.

— После стычки со схетами наши друзья поймали троих южан в нашей старой имперской форме, — после этих слов все взгляды нетерпеливо переметнулись к Рошаду. Даже юный Аррел отвернулся от панорамных окон. — Двое из южан, как и предполагает военный устав, успели проглотить пилюли с кламом, попав в плен. Третий не успел. Он долго молчал, наши методы допроса на нем не работали. Но потом, когда пленник признал в люцерхалах «своих», он сообщил, что в пустыне находится последний имперский город.

Эта новость заставила всех встрепенуться: Зигел торжествующе закричал, вскинув в воздух руку, сжатую в кулак, и Аррел поддержал его радостным гоготом. Глядя на своих людей, Риццен стоически позволил себе только широкую улыбку, хотя его дух воспрял ликуя вместе с остальными.

На шум в командную рубку вбежали трое: Давмонд, Идан и Иммерих Берк. Все в черной форме, аккуратно выглаженной и застегнутой на все пуговицы.

— Что случилось? — тревожно спросил Давмонд, видимо принявший ликование Зигела за вой ужаса — обычно подобные звуки на поднятом в воздух дирижабле не означают ничего хорошего.

— Наша Империя еще жива, — поделился радостью Рошад. — Где-то в пустыне есть уцелевший город. Наш город, где люди чтят старые знамена.

Каждый из вошедших принял эту новость по-разному: лицо Давмонда вытянулось в удивлении и залилось бардовой краской, Берк едва заметно улыбнулся, и только Идан скептически наморщил лоб.

— В Аршалльских землях? — уточнил он, все еще сомневаясь. В его руках мигом оказалась самокрутка, которую он поспешил прикурить. — Там же нет ничего. Безводная пустошь. Суровый край непригодный для жизни. Мы там даже не сумели продолжить железную дорогу.

— Мы ее прокладывали не просто так, — напомнил Риццен и по взглядам присутствующих понял, что мало кто был осведомлен о ее истинном назначении. — Незадолго до падения столицы мы нашли в пустыне древние руины. Он лично хотел исследовать их, но наступление северян после событий в Кадессе попортило наши планы.

— То есть, кто-то все-таки укрылся в этих руинах после Его смерти? — насупился Зигел, почесав обвисшую шею.

— Похоже, что так, — кивнул Рошад.

— Пленник сказал, где находится город? — вмешался Аррел, слегка повернув штурвал.

— Нет, но он готов проводить нас туда, если встретит кого-нибудь из высших чинов; того, о ком знает из старой истории.

Все взгляды устремились на Чемеза Риццена и тот деловито поправил очки. Из всего экипажа на дирижабле он занимал наиболее высокое положение. Как сейчас, так и раньше. Во времена существовании Империи он был одним из первых приближенных Императора: его «Голосом» и советником. Именно он читал громкие речи перед людьми на площадях и проводил официальные переговоры и встречи. И в экстренных ситуациях мог даже принимать важные стратегические решения, потому что Император всецело ему доверял.

— Какая ирония, — хмыкнул Риццен. — Я думал, Вольдар приведет нас в оплот сопротивления, а он — напротив — нашел нам союзников.

— Теперь вы удостоверились в моих догадках? — заговорил Берк из-за спины все еще изумленно багровеющего Давмонда.

— Нет, — Чемез снял очки и протер их тряпицей. — Я не делаю поспешных выводов, тем более без веских доказательств. Я все еще уверен, что мы ведем охоту на Намтара Шепре.

На этой радостной ноте бывшие имперцы и ныне люцерхалы начали делиться друг с другом эмоциями, предположениями о новом городе и рассказывать байки. Риццен не стал их останавливать. Он решил, что пускай солдаты отдыхают, пока у них есть время, ведь в скором времени у них такой возможности не будет. После приземления в столице Астеросса, в Ард-Ровэнне, им предстоит много работы, и каждому будет поручено свое особое задние. И теперь к запланированным неотложным делам прибавилось еще одно — встреча с союзниками на просторах Шаб’лосса. И пока Риццен сосредоточенно раздумывал об организации встречи с ними, голоса люцерхалов становились все громче.

— Нет, правда! — воскликнул Давмонд в своей обычной возбужденной манере. — Ганазийцы были страшны в гневе! Особенно их женщины. Я не поверил, пока своими глазами этого не увидел во время высадки на Белых берегах! Вы только представьте! Вместо того, чтобы добивать наших раненых солдат, они их кастрировали прямо на поле боя.

Эта новость повлекла за собой бурные обсуждения. В итоге после пятиминутной перепалки все сошлись во мнении, что лучше быть расстрелянным.

— Это ужасно! — выпалил Аррел.

— Не страшнее лекций о венерических заболеваниях, зачитываемых для новобранцев Намтаром Шепре перед вторжением в каждый новый город, — с ехидством вспомнил Зигел.

— Самых ретивых даже это никогда не останавливало, — прозвучал чей-то голос в общем шуме.

— Мужиков северных тоже всегда надо было добивать, как и ганазийцев, — уныло проговорил Идан. — Этого помните? Как его там… Эрнис, кажется.

— Который громче всех вопил, что прославит Астеросс своими подвигами?

— Да, этот. Так вот, он не добил. Дело было в Старморе при захвате Алерата. Он поторопился и насел на бабу. А раненый северянин встал и пырнул его кинжалом в спину. Так мы этого Эрниса и нашли, со спущенными штанами и задом к верху. Нелепая смерть.

— Так себе подвиг, — заметил Давмон.

Все загоготали.

— Очень смешно, — из коридора высунулся молодой парень, охраняющий соседние каюты. — Вообще-то я все еще здесь.

— А, да. Все время об этом забываю.

Смех стал громче.

В этот момент в ближайшей каюте раздался женский визг.

— Баррнис, ради всех Богов! — повысил голос Риццен, поднявшись со стула. Все мигом захлопнули рты. — Если ты не прекратишь пугать девочку, я не побрезгую и лично отрублю тебе пальцы!

— А почему нет? — тихо подхватил Зигел, переглядываюсь с друзьями. — С культями от него было бы больше пользы. Например, из него получилась бы хорошая вешалка для шляп.

Люцерхалы опять заржали, но Риццен не обратил на них внимания и прошел мимо, в коридор. Молчаливый Иммерих Берк, что все это время терпеливо стоял у стены и слушал пустую болтовню солдат, пошел за ним следом.

— А вы помните эти дурацкие высокие шапки, которые Он пытался внедрить в военную форму? — задорно продолжил Давмонд. — Они все время цеплялись за дверные проемы и мешали в бою.

— Мы походили на армию яйцеголовых, — фыркнул Идан. — Враги валились на землю еще до того, как мы к ним подходили. От смеха.

В коридоре голоса приближенных зазвучали тише. Риццен преодолел несколько закрытых кают и нырнул в ту, где была настежь открыта дверь.

— Баррнис, — сдержанно произнес он, убрав за спину руки. — Если бы ты был чуть более внимательным, то увидел, как у девочки медленно округляется живот.

На Чемеза уставилось три пары испуганных глаз. Первые, конечно же, принадлежали люцерхалу Баррису, должному охранять пленников — угроза Риццена произвела на него впечатление, и он быстро спрятал руки в карманы. Вторая пара глаз светилась яростью у рыжеволосой сорокалетней роггарки, матери Линн Симмель. Она прижимала к себе вторую до полусмерти перепуганную пленницу, ясноглазую и светловолосую, будто пытаясь спрятать ее от всех невзгод. Девушку звали Феллис.

Иммерих Берк с любопытством выглянул из-за плеча Чемеза:

— Скажи, Вольдар знает?

Феллис, всхлипнув, отрицательно покачала головой. Риццен улыбнулся.

— Какая наивная простота.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — рявкнула роггарка, сильнее прижав к себе подругу по несчастью. Обе они были прикованы кандалами за лодыжки к своим койкам.

— Мы не причиним вам вреда, обещаю, — вполне искренне произнес глава люцерхальского корпуса. — Мы просто перевозим вас в столицу Империи. У вас будет еда, крыша над головой и хорошая охрана.

— Зачем? — с тем же надрывом в голосе прорычала женщина. Глядя на нее, Риццен подумал, что Тишалью вполне могла быть и она. Свирепость и гонор вполне соответствовали той наемнице из Сопротивления, которую он помнил.

— Меры предосторожности, — спокойно объяснил Риццен. — Лучше уж мы позаботимся о вас, чем кто-то другой. Слышал меня, Баррнис? Мы должны их защищать, а не запугивать. Еще услышу хотя бы звук из этой комнаты — сразу лишишься пальцев.

Под тихие поскуливания белокурой Феллис Риццен вышел в коридор. Берк быстро его нагнал.

— У нас хороший козырь, командир.

— Превосходный, — согласился Чемез. — Если Вольдар ничего не вспомнит, ему так или иначе придется сотрудничать с нами. Впрочем, у нас на всех найдется своя управа.

— Командир! — позвал женский голос, когда Риццен вернулся в рулевую рубку. — Мы поймали сигнал.

Остальные люцерхалы продолжали вести непринужденную беседу, подтрунивая друг над другом.

— Чей?

— Сигнал слабый, но, кажется, наш.

Риццен прильнул к экранам навесных цимтусов. На одном из них начали всплывать символы, блеклые, как будто едва начерченные грифельным карандашом — это говорило о том, что источник сигнала находится очень далеко. При помощи сил книги Мира сообщения могли за считанные минуты преодолевать немыслимые расстояния.

— Я узнаю символы. Это имперский шифр. Нас приветствуют.

— На этой высоте? — Рошад с удивлением повернулся к командиру. — На земле этого сигнала не было. И скорее всего он исчезнет, когда мы приземлился.

— Странно. В этой части Империи нет гор. Попробуй отследить сигнал и сверься с картами.

— Да, командир.

Вскоре Аррел сообщил о приближении к столице и люцерхалы выстроились у панорамных окон, нетерпеливо ожидая выхода из облачного фронта. Долго ждать не пришлось. Через несколько минут дирижабль, наконец, снизил высоту, хмурые тучи рассеялись, и в низине перед имперцами возник невероятных размеров город, расположившийся по обе стороны полноводной реки.

Риццен невольно зажмурился и едва не выругался, опечаленный унылым зрелищем. Он помнил, как раньше величественно сверкали в свете солнца купола белых дворцов и крыши домов с золочеными фасадами. Помнил чистые улицы и широкие тенистые галереи, золотые мосты, высокие остроугольные часовни и многолюдные площади; помнил зеленые оазисы возле императорского дворца, цветущие сады, пруды с прозрачной водой, высокие пальмы, мраморные статуи, глядящие на людей свысока, и красные знамена с имперским гербом, украшающими все это великолепие.

Теперь все это исчезло.

Ард-Ровэнн лишился крепких стен и золоченых крыш. Исчезли купола, а вместе с тем и величие старого дворца, что с высоты птичьего полета теперь практически не отличался от прочих унылых серых зданий, окружавших его. За полвека город растекся вокруг реки бесформенным пятном, лишив улицы геометрического великолепия. Внутри новых убогих построек и кварталов все еще прослеживались черты старого города, но это лишь усиливало недовольство Риццена. По его мнению, все, что было кое-как построено после смерти Императора, больше походило на каменные помои, которые просто разлили вокруг, чтобы посмеяться над былыми амбициями имперского народа.

— Ублюдки, — первым подал голос Давмонд, утробно зарычав, как бойцовая собака, готовая броситься в бой и перегрызть кому-нибудь глотку. Если Чемез не ошибался, то Давмонд, как и многие на этом дирижабле, погиб во время финальной битвы с северянами, и не видел победобесия старморцев, впоследствии разграбивших город и сжигающих все, что представляло для имперцев хоть какую-то ценность.

Чемез видел все. Плененный, осужденный, и впоследствии казненный перед захватчиками, он несколько дней наблюдал, как необразованные светлоглазые упыри сжигали книги, свитки, гобелены, знамена и картины. Он помнил, как северяне ломали статуи и вынимали из них драгоценные камни. Помнил, как эти бледнолицые свиньи, празднуя победу, напивались до поросячьего визга, плясали под какофонию звуков, названных музыкой, и валялись с раздутыми от жратвы животами прямо на улицах. Помнил головы своих убитых друзей, по-варварски насаженные на северные пики, взирающие все это бесчинство мертвыми глазами.

И его гневу не было ни конца, ни края.

— Мы все вернем, — тихо пообещал Чемез, сжав руки в кулаки. Он пообещал это как себе, так и своим верным соратникам. Он никогда не откажется от этого обещания, и сделает все, чтобы Ард-Ровэнн, его родной город, оскверненный чужаками, снова засиял под солнцем. — Мы возродим Империю. Напомним южанам, кем они были. Вернем людям свободу и гордость. Вернем старый язык. Вернем нашу культуру.

— Вернем, — согласился Идан.

— Вернем, — хором повторили остальные.

Зигел не сказал ничего. Он, не видевший ни краха Империи, ни падения столицы, замер возле панорамных окон с лицом, перекошенным от ужаса и небывалого потрясения. Возможно ему повезло, что он умер в годы расцвета Империи, и запомнил ее процветающим безмятежным краем.

— Он будет в ярости, когда увидит… это, — скрежещущим голосом произнес Берк.

Люцерхалы согласно закивали.

— Столько лет прошло, а город все еще горит, — грустно заметил Аррел, опуская дирижабль все ниже, к посадочной площадке возле старого дворца. — Он вообще прекращал гореть?

Пожары полыхали практически повсюду, но в большинстве своем — на правом берегу реки, где располагался прежний императорский дворец и основная часть старого города. Черные столпы дыма поднимались от горящий баррикад и зданий, закрывая обзор.

Риццен знал, почему это происходит.

— Рошад, у нас есть сводка по боям за столицу?

— Есть, — сообщила девушка. Она говорила, не отрывая скорбного взгляда от убожества, названного новой столицей Юга. — На данный момент захвачено четыре района из двенадцати. Старый дворец уже наш, и нас там встретят.

— А что сообщают насчет нынешнего калифара-управителя?

Зигел гневно сплюнул под ноги. Риццен неодобрительно глянул на него, но вполне разделял его чувства. Императора на Юге больше не было. Король Кормарк Бритс, пришедший в чужой край со своими порядками, быстро упразднил прежний государственный строй, поставил во главе калифара, согласившегося править непосредственно из-под его пяты, и нарек его «управителем». Эта семья, как было известно, до сих пор занимала правящий трон, отгрохав себе новый дворец после войны на другом берегу реки. Старый же был кое-как восстановлен и обращен в «музей позора» по указу северного короля.

— Люцерхалы Астеросса убили его несколько дней назад, — без радости или сожаления произнес Рошад холодным женским голоском. — Сейчас бразды правления перенял на себя его шестнадцатилетний сын и его мамаша. Они пытаются организовать оборону города, но все тщетно. Понимая, что происходит, люди переходят на нашу сторону.

— Что-то еще, Рошад?

— Да, командир. Они ждут подкрепления. Не исключено, что скоро сюда прибудут армии северян, келлесинцев, гаприйцев и всех прочих старых союзников. Мы ударили наших врагов в самое сердце, разбив на осколки их так называемую «объединенную армию», но они все еще намерены сражаться.

«Мы лишили их люцерхалов», — подумал про себя Риццен и в глубине души похвалил себя. Похвалил дважды, если точнее, с усердием и гордостью. Первый раз — за то, что он пошел по прежнему пути, не зная его, и дослужился до старшего чина у люцерхалов. И второй раз — за то, что после Вспышки ловко расправился с прежним главой люцерхальского корпуса Стармора, незаметно подчистил ряды и подмял всю власть и их ресурсы под себя. Император бы похвалил его за идеально проделанную работу, если бы узнал.

Император.

Пока дирижабль кружился над белым дворцом, медленно теряя высоту, Риццен принялся раздумывать про Вольдара и того, кто мог быть в нем заперт. Он это или нет? Ответ лежал так глубоко, что казалось, найти его будет не под силу. Возможно, если бы Риццен взял ситуацию под контроль чуть раньше, и принялся искать возрожденных имперцев с первого дня Вспышки, а не после открытия лечебниц, то он, быть может, успел бы забрать Вольдара из того злосчастного бара, где вэстморронские мельгары забили его до потери памяти.

Он до сих пор корил себя за нерасторопность. И невнимательность. Ведь в тот вечер он находился в каких-то паре кварталах от него.

Риццен устало потер переносицу, прекращая заниматься самобичеванием.

И вот, заглохли моторы, тросы были спущены и закреплены, сходни — сброшены, и люцерхалы гордым строем начали спускаться на мрачную площадь подле старого дворца, где раньше маршировали выстраиваясь тысячные армии. Здесь же Император выступал с речами, произнося их с полукруглого балкона, вдохновляя своих воинов на победу. Риццен позволил себе задержаться взглядом на этом балконе, потрескавшимся и кое-где обвалившимся от времени. На миг ему даже почудилось, что из темноты покосившихся распахнутых дверей вот-вот выйдет тот, с кем он провел большую часть своей жизни, продумывая грандиозные планы и свершения; тот, кому он присягнул на верность, и поклялся защищать до последнего вздоха.

Но там никого не было. Только призраки былых воспоминаний.

Вокруг прилетевшего дирижабля столпилось по меньшей мере три десятка людей. В основном все они были в белой форме — в форме люцерхалов Астеросского корпуса, такого же покроя, как и у северных коллег, но здесь присутствовали и те, кто сильно выделялся среди прочих. Например, молодая девушка-южанка в пышных серых юбках. Поймав на себе ее восторженно-радостный взгляд, Риццен не смог сдержать улыбки. Даже в новом обличии он ее узнал.

— Госпожа Даллах, — он приблизился и сдержано поцеловал ее руку. — Вы не представляете, как я счастлив вновь увидеть вас.

— Дорогой Изель, — шепнула она, назвав его старым именем. — Я разделяю твои чувства.

Глядя на старую подругу, Риццен впервые поблагодарил богов за Вспышку; за второй шанс начать все с самого начала. Он поправил очки.

— Кажется, только вам, госпожа, удалось родиться там же, где и в первый раз. На той же земле и в не менее знатной семье.

Сказав это, он повернулся к мужчинам в белой форме — та оттеняла их лица и делал их еще более смуглыми. И вперед, как по команде, выступил самый старший из них, как по званию, так и по возрасту.

— Ализар Бархом, — представился южанин с проседью в густой бороде, по северному обычаю протягивая руку для рукопожатия, — главнокомандующий астеросского армейского корпуса люцерхалов.

— Чемез Риццен, — мужчины с заговорщическими ухмылками пожали друг другу руки. — Рад, наконец, встретить вас лично.

Как и все люди, рожденные в послевоенные годы, командир Бархом обладал хорошим здоровьем, физической силой и удивительной тягой к жизни. Об этом говорили его черные блестящие глаза, не лишенные юношеского задора, и прямая осанка.

— Надеюсь, мы не пропустили ничего важного?

— Никак нет, — весело произнес Бархом. — Все только начинается. Мы практически отбили правый берег Фехри, так что, сторонники управителя развели над рекой мосты и закрепляют позиции вдоль набережной.

— Я так понимаю, вы довольны результатом.

Пока командиры были заняты разговором, люцерхалы в черной и белой форме начали приветствовать друг друга кивками и рукопожатиями. И даже объятиями, если признавали друг в друге бывших соратников, знакомых и друзей.

По докладу, полученному Рицценом, одна часть южных люцерхалов состояла из нововозвращенных, как в Старморе, а другая — из приверженцев старых идей. Глядя на бойцов, Чемез подумал, что в ближайшее время стоит внедрить в форму какие-нибудь новые отличительные знаки, чтобы различать одних от других. Во всем должен быть порядок.

— Левый берег Фехри недолго будет принадлежать людям управителя, — самоуверенно заявил Бархом, посмотрев в сторону реки, которую, к сожалению, больше не было видно из-за новых уродливых построек. — Наши сторонники все продолжают прибывать в столицу, чем сильно подрывают боевой дух противника и привносят неразбериху в его рядах. Я имею в виду людей, возвращенных Вспышкой: их сложно вычислить, пока они сами об этом не скажут. Среди них полно северян, келлесинцев и даже, вы не поверите, Риццен — гаприйцев. Мы уже запустили производство новой формы. Она будет отличаться для людей из разных фракций, разделяющих наши взгляды. Мы ведь не можем допустить, чтобы те же гаприйцы носили нашу старую имперскую форму. Правильно я говорю?

— Совершенно верно, — кивнул Чемез, поймав себя на мысли, что командир Бархом понравился ему с первых минут разговора. Он казался надежным и чрезвычайно умным человеком, и таким же ярым сторонником былой Империи, как и он сам.

— В прошлом калифари Даллах, и ныне калифари Хесин, — продолжил Бархом, гордо распрямив широкие плечи. — Как и полвека назад первой вложилась золотом в наше дело и официально во всеуслышание признала новую власть и возрождение Империи.

Южная девушка в пышных юбках присела в глубоком реверансе за спиной Бархома. Глядя на нее, Чемез не испытал ничего, кроме гордости, восхищения и глубочайшего восторга.

— Как и тогда, ее имя имеет свой вес в обществе, — догадался Риццен. — Люди послушают ее.

— Уже слушают, — важно заметила юная калифари. — С каждым днем у нас все больше сторонников среди простонародья, но знатные семьи, к моему сожалению, до сих пор молчат и не принимают ничью сторону.

— Как и в прошлом, знать примет сторону победителя, когда ситуация прояснится, — поправил ее Бархом и повернулся к Риццену. — Пока хватит об этом. Поговорим о важном. Скажите, вы нашли Его? Ваши сообщения на сей счет были весьма… неоднозначны.

— Нашли, — сказал Чемез и лукаво улыбнулся. Сказать иначе он не мог, поскольку это бы подпортило всем боевое настроение.

— И где же Он? — Бархом начал озираться по сторонам, будто ожидая, что новое воплощение императора сейчас расхаживает среди люцерхалов, пожимая всем руки. — Вы привезли Его с собой?

— Он в пути, — заверил командира Чемез, — и скоро будет здесь. Как и наше подкрепление из Стармора.

Бархом взволнованно выдохнул.

— Откройте мне тайну, Чемез, кем Он выродился. Северянин или келлесинец? Многие наши люди уже делают ставки и заключают пари. Все почему-то ждут появления человека именно северных кровей. Мы выяснили, все дело в каком-то аршальском торговце информацией, пустившим ненужный слух.

— Скоро вы сами все увидите.

— Ох, неужели Он гаприец?!

— Нет, не гаприец, — поспешил успокоить коллегу Риццен, хотя не так давно Рошад действительно получил сообщения из Гапры о человеке, который в открытую назвал себя Императором. Скорее всего, он был одним из его двойников, но это не помешало коллегам из гаприйского корпуса люцерхалов быстро привлечь его к делу, чтобы организовать в Гапре восстание.

Подул холодный ветер и принес с собой знакомый Риццену запах гари, напоминающий о последних днях, проведенных в Ард-Ровэнне перед смертью.

— Бархом, вы нашли девчонку, о которой я вас спрашивал?

— Да, конечно, — отвечая, командир слегка смутился, — только я так и не понял, для чего она вам.

— Она здесь?

Ализар Бархом указал в сторону, и Чемез проследил за его рукой: чуть поодаль от собравшихся он заметил люцерхалов в белой форме, державших южную девушку за плечи. По виду ей было не больше шестнадцати лет. Она стояла, безвольно понурив голову, как будто в ожидании скорой казни. Волосы растрепанные и сальные, вместо платья — нищенское грязные обноски, на ногах — дырявые рассохшиеся сапоги.

Риццен подошел к ней и нежно приподнял ее голову за подбородок, обращая к себе.

— Как зовут тебя, дитя?

— Я не знаю, — она грозно воззрилась на него из-под рваной сальной челки. — У меня нет имени. Я сирота.

— Ну, а какое имя тебе нравится? — Чемез улыбнулся ей, быстро найдя ответ. Эта «сирота», как он сразу убедился, имела сильное сходство с Хеллицадом Борви — сбежавшим вместе с Вольдаром работником лечебницы.

— Кали.

— Замечательно. Теперь тебя будут звать Кали. Скажи мне, что ты умеешь?

— Ничего. Махать плугом. Колоть поленья.

— Это больше, чем ничего. У тебя сильные руки. Я уверен, ты сможешь хорошо управляться с мечом. Сможешь ведь, правильно?

— Наверное.

Риццен отступил от девушки и обратился к ее охранникам:

— Выдайте ей свежую одежду, хорошо накормите, покажите новую постель в казармах и завтра отправьте на тренировки с другими новобранцами.

— Но… — промямлил один из них.

— Никаких «но». В жилах нашей Кали течет чистая южная кровь, как и в вашей. — Он вновь обратился к девушке. — Мы будем возрождать женские батальоны. И мы будем счастливы, если ты согласишься вступить в один из них.

Она закивала. Без улыбки. Но живой блеск в ее глазах говорил о многом.

— Теперь мы твоя семья, Кали. И мы сделаем все, что в наших силах, чтобы ты никогда больше не вернулась в ту жалкую лачугу, где тебя бросили.

Глава 13 Марлитт

Мы покинули Саар еще засветло, едва заря начала расплываться на горизонте грязным пятном света. Никто не вышел нас проводить, кроме двух молодых парней в драной имперской форме — друзей Фейда, с которыми он до самого расставания пихался и отмачивал шутки, которые никто не понимал, кроме них троих.

На выходе, конечно же, нас еще встретила паукообразная служительница Бездны Исэя, из-за чего Тишаль испуганно вздрогнула и попыталась, увидев ее, спрятаться за Хелли, но на этом скромный список провожающих обрывался. Я был расстроен, что Ведьма так и не вышла к нам, и мы не высказали ей слов благодарности за теплый прием и набитые баулы с походными вещами, но вскоре мое уныние сменилось едва сдерживаемым раздражением.

Все дело было в Фейде, нашем новом попутчике. В первые часы путешествия этот тип держался обособленно и просто шел впереди, ведя нас по каким-то своим «дюнным тропам», но потом, очевидно, ему это надоело, и он начал испытывать на нас свое природное обаяние, которое, по моему мнению, просто не должно было сработать.

Я смотрел на него и все еще мысленно припоминал тот вечер, когда он треснул меня по голове, а потом с дружками распотрошил наши вещи. Вместе с этим меня отвращало и его поведение: в пустыне, без поддержки своры друзей-имперцев, он начал казаться мне дерганным, нервным, и каким-то радостно возбужденным, словно гончая перед охотой.

Он все время ухмылялся, демонстрируя кривые зубы, и эта его странная ухмылка таинственным образом очень быстро обратила незнакомцев в друзей. С каждым днем Хелли с Тишалью все сильнее очаровывались Фейдом, и я дивился тому, как сильно меня это задевает.

Каждый вечер этот мерзавец демонстрировал какую-нибудь новую добродетель, да с таким превосходным мастерством и непринужденностью, что его нельзя было обвинить в ехидстве или хвастовстве. На первую ночь в пустыне он достал из своего вытянутого баула струнный инструмент, похожий на северную лютню, и почти насильно вовлек моих друзей в истории южных баллад, демонстрируя низкий тенор и идеальный слух. Следующим вечером он устроил перед нами целое представление, проявляя заботу о Хелли, получившим солнечный удар. А на третий день он сварил для нас некое «традиционное блюдо» из предусмотрительно прихваченных припасов из Саара. Я проглотил его мясное варево и выдавил что-то вроде «сносно», хотя на деле только благодаря железной воле сдержался, чтобы не выхлебать остатки похлебки из котелка.

Сегодня же этот тип шествовал впереди с Тишалью, ведя девчонку под руку по гребню дюны. Было ли дело в том, что она еще на рассвете ушибла ногу, я не знал, но мне казалось, что даже если бы не ее неудачный кувырок, она бы все равно вцепилась ему в руку, чтобы начать сыпать вопросами. В этих двоих ощущалось нечто общее. Она — герой сопротивления в теле юной девицы, а он, как я понял по его россказням, был стариком с искаженным и по наивному детским восприятием мира.

— Исэя, получается, твоя сестра? Правильно? — спрашивала его Тишаль.

В этот момент я плелся по песку позади и нехотя слушал их болтовню, таща на себе большую часть наших походных сумок, как какая-то вьючная кобыла. Все дело было в глупом споре с Хелли, закончившимся игрой в кости и моим поражением.

Я обернулся: гигант триумфально лыбился во все бородатое лицо, держа в руках длинный прут, и его глаза прямо-таки светились утренним обещанием: «Я буду тебя подстегивать, если начнешь отлынивать или отставать».

Вот зараза. По старой задумке, до позорного проигрыша, прутом должен был орудовать я.

— Сестра, ты права, — ответил Фейд.

— А где ваш отец?

— У нас разные отцы.

— А…

Я уставился на этих двоих исподлобья, завидуя их легкой походке. Мне же каждый шаг начал даваться с трудом — ноги то и дело проваливались в песок, а со лба гроздьями катился пот. И вокруг взгляду не за что было зацепиться, кроме унылых песчаных дюн, раскаленных от солнца.

— А Исэя старше тебя?

— Не намного. Может, лет на десять.

— И вы всю жизнь прожили в Сааре?

— Насчет нее — не знаю, но я родился там.

— И вы никогда не покидали Аршаллу?

— Никогда. Но я пару раз бывал в больших городах.

Их трескотня продолжалась до темноты, пока, наконец, Фейд не объявил привал и не развел костер. Но даже там, едва Хелли с Тишалью устроились у огня, он принялся развлекать их рассказами. В этом стоило отдать ему должное: рассказывал Фейд складно, и даже я, того не желая, сумел почерпнуть из его историй много интересного и подчас неожиданного.

Например, про жутких огромных тварей, вылезающих из песка Шаб’лосса. Как оказалось, эти полумертвые чудища были марионетками его матери, охраняющими границы Саара по всему его периметру. Правда, откуда они взялись — Фейд умолчал, как и о многом другом, но что-то мне подсказывало, что эти твари были далеко не единственной причиной, заставившей жителей аршалльских городов окружить себя высокими стенами.

Но сегодняшняя тема разговоров меня не занимала: пока Фейд разглагольствовал о чудом сохранившейся в Сааре классической имперской литературе, словно был сморщенной дамой, сбежавшей из книжной башни, я слушал его вполуха, лежал, укутавшись в спальник, лихорадил и почти скулил от бессилия и усталости. И единственным моим утешением были мысли о времени, проведенном в объятиях Ведьмы. В ночной прохладе Шаб’лосса я вспоминал тепло ее тела и прикосновения нежных губ; прелестные изгибы и сладострастные мгновения, накатывающие волнами плотского восторга. А еще ее шепот, мягкий и слабый, успокаивающий, но вместе с тем что-то требующий… Кажется, я слышал его даже сейчас, едва уловимый, будто доносящийся из-под толщи шелестящего песка. В какой-то миг я даже мог поклясться всеми богами, что ощутил легкую вибрацию дюн, однако это ощущение исчезло, когда я поднял голову со спальника. Словно повязанные узами Бездны твари, провожающие нас от самого Саара, резко притаились в глубинах пустыни, стараясь не выдать себя. Безумная фантазия, но она, как ни странно, успокоила мой тревожный разум, и я сумел провалиться в беспамятство забвенного сна. Но уже на заре все продолжилось снова: бесконечные споры с Хелли о том, кто тащит баулы, настороженные взгляды Тишали, которые я не мог объяснить, и показательное безразличие Фейда, старательно избегавшего всякой возможности заводить со мной разговор.

Я искренне надеялся, что когда мы дойдем до Марлитта, что-то в нашей компании переменится, и не ошибся, когда изменения начались во мне самом. Едва мои ноги коснулись относительно твердой почвы, пронизанной лысыми кустарниками, пожухлой травой и извилистыми корнями сухих деревьев, я начал чувствовать себя увереннее и значительно лучше. Молодая кровь забурлила от предвкушения скорой встречи с городскими улицами, и даже моя походка под тяжестью баулов стала пружинистой и легкой. Но, не исключено, что все дело было в жаре — она спала, как только белые горячие дюны сменились бурой равниной, полной прохладных ветров. Должно быть, залив Сабира был уже близко, и прохлада воды смогла подарить выжженной солнцем земле долгожданный покой.

Через день пути по равнинам впереди показались горы, а уже на заре следующего дня у их подножья показался город Марлитт, разделенный на свет и тень выглянувшим солнцем из-за горных вершин. Одна его половина лучезарно светилась, напоминая отблесками о золоченых крышах Саара, а другая все еще покоилась в предрассветной тьме. Полоска морской глади выглядывала из-за крыш разномастных построек.

Этот вид почти заставил меня разойтись ликующим криком и кинуться вперед, к цивилизации, но тощая длинная рука Фейда преградила мне дорогу. Моя радость была ему чужда: при виде города его лицо свело мрачным напряжением, а его кривозубая улыбка, бесившая меня на протяжении всего пути от Саара, сменилась недовольным оскалом.

— Не так быстро, — прошипел юный калифар и повернулся к нам.

Тишаль быстро подошла к нам, обеспокоенно сверкнув зелеными глазами:

— Кажется, я знаю, что ты хочешь сказать.

Я вздохнул, скинул сумки, и сел на один из баулов, сложив имперскую трость на коленях. Хелли встал за моей спиной. Его я скорее почувствовал, чем увидел — за несколько дней пути громила успел так провонять потом саарскую одежду, что его можно было учуять за милю на подветренной стороне.

— Марлитт — крайний город земель Аршаллы, — тихо произнес Фейд, указав пальцем в его сторону. — Портовый город, третий по величине. А за ним, за большой водой, начинаются исконные земли старой империи Астеросса.

— Ну и? — От предвкушения у меня чесались руки. Не в силах сидеть спокойно, я снял сапоги и принялся вытряхивать из них песок. — Мы это знаем.

— Это портовый город, Себ! — с явным оттенком недовольства осадила меня Тишаль. — Подумай головой.

Я обменялся с ней взглядом, но так и не понял, за что она так осуждающе на меня смотрит.

— Учитывая обстоятельства, — продолжил Фейд. — Марлитт может кишеть имперскими возвращенцами, и только боги знают, кем еще.

Тишаль в отвращении плюнула под ноги. Она по-прежнему не любила имперцев, но пока Фейд был с ней заодно, она закрывала глаза на его старую военную форму с красными нашивками. Что до Хелли, то он просто держался рядом, предпочитая, чтобы его во все это не вовлекали.

— Да-да, мы в курсе, — я влез обратно в сапоги и встал. — Будем держаться вместе, не высовываться и вести себя осторожно. Ты об этом хотел сказать? — затем я нырнул рукой в кожаную наплечную сумку, возвращенную мне еще в Сааре, и достал оттуда три красные нашивки, предлагая по одной из них Хелли и Тишали. — Возьмите, на случай, если имперцев в городе окажется больше.

Фейд больше ничего не сказал, и мы пошли дальше, скрипя песком под подошвами сапог. Калифар, как и раньше в пустыне, повел нас к городу, но чем ближе мы подходили, тем явственнее в нем начинало ощущаться что-то не то, и это «не то» нельзя было увидеть и потрогать. Как приближение скорого ненастья.

Но Тишаль, казалось, этого не замечала. Напротив, она поравнялась с Фейдом и начала осыпать его вопросами, вновь превратившись из легенды сопротивления в чрезмерно любознательную девицу Линн Симмель, не скованную рамками приличия и стеснением.

— Фейд, — позвала она, — скажи, а что ты вспомнил после Вспышки?

— Ничего.

— Как ничего? Но ведь все...

— Не все, — перебил он ее, сосредоточенно глядя вдаль, на город. — Вспышка не коснулась ни меня, ни матери. Когда все случилось, матушка заявила, что «слишком стара для этого дерьма», и заключила, что Вспышка — не дело рук богов, и даже не природный катаклизм, как полагают служители храмов, а дело человека, добравшегося до утерянной книги Мудреца; книги Хаоса и порядка.

— Человека?

Тут уже и я встрепенулся, прислушиваясь к их разговору.

— Вспышка ни коснулась тех, кто старше определенного порога, — пояснил Фейд, — а это значит, что тот, кто ослепил ею мир, пытался найти кого-то определенного.

«Или возродить Империю», — мысленно добавил я, умудрившись не сказать этого вслух.

— А как Вспышку пережили в Сааре? — подал голос Хелли, поспешно уводя тему в совершенно иное русло.

— Спокойно, — не оборачиваясь ответил Фейд. — Без беспорядков: те, кто вернулся, был этому рад, а те, кто захотел уйти — ушел, но таких оказалось не много.

Вскоре мы достигли высоких и кое-где раскрошившихся стен Марлитта, защищающих город от ужасов равнин и Шаб’лосса, и здесь, в их тени, я ощутил то же, что и Фейд — острое и почти невыносимое беспокойство. Еще на подходе к городу соленый морской ветер принес с собой запахи затухающих пожаров, смерти и непрекращающуюся какофонию звуков из криков, женского плача, лязгов стали и холодящего душу смеха. И я понял, что белые накидки, спрятавшие наши головы с Тишалью, нам здесь не пригодятся. И уж точно не помогут.

У главных городских ворот, настежь распахнутых и висящих на сбитых петлях, не было стражников. Не было их и внутри темной арки, и даже с другой стороны. В городе творилось невесть что, и только мы оказались за его стенами, стало ясно, что Марлитт пал. И если это случилось не вчерашним днем, то сегодняшней ночью, и зачинщики беспорядков до сих пор не смыкали глаз.

Оглядев перевернутые повозки, догорающие горы хлама, брошенные баррикады, истыканные стрелами, дохлых верблюдов, лошадей, мертвых людей, лежащий ничком на гладком камне вымощенных дорог, я в гробовом молчании прицепил нашивку на плечо. Мои товарищи без колебаний повторили за мной, и то было правильным решением, поскольку через мгновение с боковой улицы к главной городской арке подлетел всадник, закованный в окровавленный железный панцирь с криво нарисованным на нем крылатым имперским гербом. Южанин радостно ухмыльнулся, оглядев форму Фейда, поднял коня на дыбы, приветственно отсалютовал и умчался дальше по дороге на шум все еще гремящей рядом битвы.

Не задерживаясь, мы направились вглубь города, затерявшись в беснующейся толпе, и каждая новая улочка удивляла нас не меньше предыдущей. И если в одних закоулках гремело веселье, играла музыка и рекой лилось вино, то на других обязательно не обходилось без массовой драки и поножовщины.

Пробираясь все дальше, я видел, как местные жители запирали двери своих скудных жилищ и закрывали ставни арочных окон, сторонясь безумия; видел, как любопытные дети наблюдали за буйством жизни на улицах с плоских крыш домов и прятались за парапетами, стоило кому-нибудь задрать голову к утреннему небу. От моих глаз не утаились и распутные женщины, предлагающие в темных переулках свои тела прибывшим путникам в обмен на их монеты, и женщины поприличнее, кричащие и убегающие от стай молодых мужчин, желающих взять их силой.

Южане, келлесинцы, северяне, гаприйцы, роггарцы и даже узкоглазые выходцы с островов Урия — все смешалось воедино и теперь варилось в едином котле, некогда бывшим цивилизованным городом. Одни вымещали друг на друге гнев, радуясь безнаказанному кровопролитию, другие претворяли в жизнь самые потаенные желания прямо на грязных мостовых. И даже бессовестное ворье нашло чем себя занять, не то мародерствуя в домах жителей, не то обирая карманы мертвых и живых.

Но то, что происходило на главной городской площади, превзошло все мои ожидания: сперва я услышал размеренный перезвон колоколов местного храма, от которого меня передернуло и бросило в холодный пот, а затем на фоне рассветного неба я увидел птиц, черным рукавом обмахнувших его острые высокие башни. Воронье повисло над городом с негодующем карканьем, и будто бы ожидая чего-то плохого, всматривалось вниз на людское столпотворение.

Внизу творилась история. Как на уцелевших имперских картинах, пред нами всколыхнулось море людских голов и лес вскинутых в воздух рук и кулаков. С одной стороны площади, у храма, мужчины с красными нашивками вещали что-то с помоста, угождая взбудораженной разномастной толпе, а с другой, на толстых столбах, висело с десяток округлых клеток. Скорее всего в них были заперты прежние уважаемые лица города, не согласившиеся без боя отдать власть в руки возвращенных имперцев. Кто-то из пленников еще был жив и даже сумел сохранить достоинство, прикрываясь лоскутами порванных богатых одежд, но эти обноски едва ли могли защитить их от летящих камней и гнилых фруктов. К несчастью бедолаг, вокруг их клеток собралось слишком много желающих потренироваться в меткости, так что, я сомневался, что кто-то из пленников доживет хотя бы до полудня.

Фейд не стал задерживаться на краю площади, и сразу повел нас через нее, чавкая грязью под ногами. Он врезался в толпу подобно носу огромного корабля и начал расталкивать народ локтями, освобождая нам дорогу. Но, к сожалению, это сработало не на всех оборванцах: какой-то смуглый старик нагло вынырнул из толпы и почти повис на моих плечах, впившись в меня тонкими костлявыми пальцами. Его глаза, водянистые и широко распахнутые, безумно заблестели.

— Парень, откуда у тебя эта трость? — из его рта, полного гнилых зубов, повеяло таким смрадом, что у меня почти заслезились глаза. — Это не подделка. Нет-нет, не подделка! Неужели это ты? Ты вернулся к нам?

Я огрел мужика той самой тростью и откинул его от себя, повалив в грязь. Дальше мы пошли быстрее и вскоре пересекли площадь, но моя тревога только усилилась. Воображение взяло надо мной верх и разум начал рисовать картины бесчинств в столице нового Астеросса. Что же должно было твориться там, если далекие имперские окраины уже захлебнулись в беззаконии и человеческой жестокости?

— Фейд, — позвал я, пытаясь догнать юного калифара. — Фейд!

Но он не остановился, не замедлил шаг, и продолжал вести нас по наклонным улочкам в сторону воды с такой чрезмерной уверенностью, будто знал, куда нам нужно. Мимо бесконечных групп оборванцев, шепчущихся в узком кругу, и тех, кто скрючившись лежал на обочинах и протягивал к нам руки в безмолвных просьбах.

— Куда мы идем? — крикнул я, даже не взглянув на нищих оборванцев, распластавшихся на дороге.

— В порт!

— Как скоро? А припасы? Нам нужна хотя бы вода!

— Какие еще в Бездну припасы? — нервно огрызнулся Фейд, дернув головой. — Сперва я должен посадить тебя на корабль и проконтролировать, чтобы ты убрался отсюда как можно дальше, Вольдар! Мать взяла с меня слово.

Я резко остановился.

— А кто сказал, что я этого хочу?

Наконец, Фейд оглянулся. И развернулся ко мне так резко, что казалось, он не сдержится и познакомит свой кулак с моим лицом.

— Мать взяла с меня слово, — грозно повторил он сквозь сжатые зубы. — Я обязался защищать тебя и спровадить отсюда при первой же возможности.

Матерь Бездна, вот это взгляд. Не зря говорят, что в ледяных северных глазах видны все помыслы и чувства. В его стылом взгляде я видел и гнев, и нескрываемую неприязнь, и возможно даже что-то похожее на ревность. А еще я видел, что он давно намял бы мне бока, но надо мной незримо нависала чья-то спасительная тень. Либо Ведьмы, либо человека, которым я когда-то был. И этого человека Фейд боялся и ненавидел.

Невольные соглядатаи нашей ссоры, устало сидевшие на дороге, поспешили скрыться в темных закоулках. Но самые смелые все же остались и начали жадно пожирать глазами мою золоченую трость.

Я скинул со спины походные баулы на дорогу и расправил плечи. Вдали что-то загрохотало, напоминая раскаты грома.

— Так не пойдет, — сказал я, вложив в голос все спокойствие, что во мне осталось.

— Не вынуждай меня, Вольдар.

Я вздохнул. Ветер с моря принес за собой рыбный душок и запахи едкой гари вперемешку с порохом. В этот момент Хелли подобрал баулы и быстро увлек меня за собой. Тишаль проделала тоже самое с Фейдом, потянув его за рукав.

— Уходим отсюда, — глухо пророкотал гигант.

Я нехотя обшарил взглядом улочки, оставшиеся за нашими спинами, и обнаружил, как несколько десятков вооруженных оборванцев подбираются к нам по темноте. Также тихо, как предрассветные тени. С голодными и злыми лицами, не оставляющими сомнений насчет их намерений.

Я прибавил шагу и невольно нагнал Фейда. Тот, шагая также быстро, склонился надо мной и прошипел:

— Я не знаю, кто ты, Вольдар, но ты определенно один из старых маминых дружков. Я впервые вижу, чтобы она так о ком-то переживала, так что, я сдержу данное ей обещание, даже если ты этого не хочешь.

«Заткнись ты уже, ради всех богов», — хотел сказать я, но вместо этого произнес другое.

— Она поручила тебе меня защищать? — уточнил я.

— Да.

Мы свернули за угол и оказались в зеленом сквере с пальмами, кустарниками, белым фонтаном и каменными скамьями, так и манящими опустить на них свой зад. Отсюда простирались дивные виды на нижний уровень города. А еще на дымящийся порт и залитый солнцем залив, устланный лесом из высоких мачт.

— Ну так защищай, — фыркнул я, глядя на далекие корабли, кружащие в облаках порохового дыма. — А не отправляй на смерть на деревянной посудине под обстрел.

Признаюсь, действо на воде меня заворожило: корабли то терялись в густом дыму, то снова появлялись из него, подобно призракам. Я бы с радостью остановился, чтобы понаблюдать за сражением, только вот сильная рука Хелли то и дело подталкивала меня вперед.

— Я узнаю эти флаги, — пробасил он, поторапливая нас. — Это флот регулярной армии Астеросса.

Над водой вновь прогремел залп из пушек, и под звуки рокочущего эха мы свернули из сквера на очередную узкую улочку, пытаясь скрыться из виду оборванцев с ножами, набравшихся смелости выбраться из темноты на солнечный свет.

— По кому стреляют? — спросил я. — Ты разглядел?

— Вероятно по всем, кто пытается пересечь границу.

— Они закрыли воду, такое уже было, — тревожным голоском добавила Тишаль и вдруг замерла, указав рукой вперед. — Ребята…

Мой живот свело от нехорошего предчувствия, когда десяток крепких парней отделился от густых теней и преградил нам дорогу. На лицах ухмылки, на рукавах — красные имперские нашивки, в руках — острые мечи. Я похлопал Хелли по плечу и указал назад, как со стороны сквера показались другие наши преследователи.

— Вот сука! — зашипел я и принялся откручивать опорную часть от трости.

Но не успел я этого сделать, как над высокой каменной оградой, к которой нас почти прижали, показалась смешная соломенная шляпа.

— Сюда, быстро! — проскрипел чей-то голос, и вниз опустилась смуглая крепкая рука.

Не мешкая, Хелли подхватил Тишаль и передал ее незнакомцу. Фейду помощь не пригодилась: он крутанулся вокруг себя и, подпрыгнув, с животной прытью ловко вскарабкался на ограду.

— Эй, куда собрались? — рявкнул кто-то из толпы. Парни с нашивками неумолимо приближались, как и мерзко хихикающие оборванцы. Я насчитал человек двадцать с обеих сторон. — Вы в нашем городе. И от нас не скроетесь!

Мужик в соломенной шляпе резво высунул голову над оградой:

— А ну, прочь отсюда! — и с этими словами зашвырнул в имперцев невесть откуда взявшейся бутылью. Та звонко разбилась о камни возле их ног и ярко вспыхнула, разметав по переулку синее ганазийское пламя.

— Вот дерьмо! — закричал я.

Затем раздались крики и вопли боли. Жар масляного пламени лизнул мне щеку, когда я вжался в каменную ограду, но тут подоспел Хелли, быстро подсадил меня, и мужик в шляпе схватился за мою руку. А затем, едва я оказался на ограде, мы вместе с ним и Фейдом помогли огромному Хелли взгромоздиться на препятствие. Но даже когда мы оказались по ту сторону ограды в миниатюрном дворике, заваленном ящиками и бочками, синее пламя продолжало танцевать в переулке, рисуя на стенах высоких домишек длинные тени метавшихся туда-сюда вопящих бедолаг.

— Боги, каким ветром вас принесло и откуда? — Неожиданный спаситель обвел нас недоумевающим взглядом из-под полей шляпы. Щетина на его коричневом сморщенном лице была белой, словно снег. — Все дороги забаррикадированы, имперцы тут и там. О, боги! — он опустил взгляд на Тишаль. — Еще и ребенка с собой притащили. Детям тут не место!

— Мы пришли из Хадшала, через пустыню, — сказал я, поправляя наплечную сумку свободной от трости туркой.

— Через Шаб’лосс? — удивился мужик, но затем удовлетворительно хмыкнул и поманил нас за собой. — Не мудрено. Там сейчас безопаснее, чем здесь.

Я кивнул. Шаблосс и правда показался чем-то незначительным. Жарким и сухим? Да. Изнурительным? Да. Но на этом, пожалуй, все: никто из нас с ума не сошел и тварей с когтями не видел, кроме «охранников» Саара, так удачно помешавших нашей стычке со схетами.

Я не исключал, что только благодаря Фейду мы не повстречали когтистых тварей, однако теперь это не мешало мне чувствовать себя разочарованным и даже обманутым. Легенды нам врали. Не так страшна пустыня. Города, окруженные стенами, оказались куда ужаснее.

— Мужик, как тебя зовут? — спросил я, стараясь от него не отставать. Южанин повел нас закоулками пустынных дворов, то и дело сворачивая из одной темной арки в другую. Скорее всего, в мирное время этими узкими лабиринтами пользовалась только местная прислуга.

— Лемнин, — сухо бросил он из-за плеча.

— И почему ты решил нам помочь?

— Ну, вы явно не из здешние. В порт соваться — смерти искать. Его захватили еще дня два назад, и все об этом знают.

— И тебя даже наши нашивки не смущают? — осведомился я и нехотя посмотрел на Фейда, все еще обряженного в имперскую форму.

— Нашивки, — мужик сердито сплюнул. — Вон, у меня тоже есть. — И он похлопал себя по плечу, демонстрируя рекрутскую повязку над локтем — красную с черным гербом. — И что с того? Обычные меры предосторожности.

— Что здесь случилось? — прозвучал голосок Тишали.

— Накануне в Марлитт пришла весть, она же город и разорвала, — Лемнин на миг остановился и хмуро оглядел нас. — А, вы не знаете, да? В столице убили главного управителя. Имперцы приняли это за призыв к действию.

— Получается, они уже захватили Новый Астеросс? — Фейд мигом оживился и в два широких шага оказался возле мужика в шляпе.

— Не-е-ет, не сказал бы, — будто сомневаясь, протянул тот. — Говорят, бои в столице все еще идут. Тамошняя власть всеми силами держится за трон, но боюсь, что долго это не продлится, если в дело не вмешаются какие-нибудь северяне во главе с королевой Альмиссой Бритс.

Бритс. Последнее слово мужика откликнулось во мне головной болью. Я зажмурился и вновь увидел синие глаза старого короля на обожженном лице, пожары за окном, и услышал далекий колокольный звон.

Но в этот раз колокола зазвонили по-настоящему. Их перезвон с храмовых башен разлетелся над городом, лишь усилив мою тревогу. Перепуганные звоном вороны вновь взметнулись с крыш и закружили черной стаей над домами.

— Куда мы идем? — глухо поинтересовался Хелли. Он все еще тащил на спине наши баулы. По крайней мере несколько из тех, с которыми сумел перебраться через ограду.

— Туда, где безопасно, — коротко ответил Лемнин.

— Куда? — его ответ меня не устроил.

— В кузнечные цеха, — произнес тот с явной неохотой. — Я там долгое время садовником работал. Знаете, старый Мастер по цеху любил цветы также сильно, как и хорошо закаленную сталь. Жаль мужика. Он первым встал на защиту Марлитта и это стоило ему жизни.

— Откуда садовник знает, как изготавливать ганазийский огонь? — недоверчиво прогремел Хелли.

Лемнин рассмеялся.

— А вот в этом уже Вспышка виновата, и я, знаете, ей искренне благодарен. Некоторые навыки приходятся сейчас очень кстати.

— И кем вы раньше были? — поинтересовалась Тишаль.

— Наемником, кажется. Много, где был, и всякое повидал. Даже на кораблях каких-то плавал по Серому морю.

— Так вы из Сопротивления?

— Да, милая. Ты права.

Тишаль юркнула мимо меня, догнала старика и протянула ему руку.

— Тишаль Бархом, — не скрывая улыбки представилась она. — Из Кадесса.

Белесые брови мужика удивленно взлетели вверх. Затем он широко улыбнулся ей в ответ и горячо пожал руку, как старому другу.

— Деточка, да я знаю тебя!

— Правда?

— Конечно! Встречал несколько раз. Правда, ты была значительно старше, и волосы у тебя были черными, как смола.

Спустя несколько минут мы вошли в так называемые «кузнечные цеха», сокрытые от городской суеты железной решеткой с маленькой дверцей и внутренними крепкими стенами с небольшой башенкой, нависающей над ближайшими домами. Внутри просторного двора, вдоль каменных стен, располагалось множество крытых построек, где раньше ковалось железо и сталь, а по центру, как и говорил Лемнин, раскинулся буйный кустистый сад, видимо, предназначавшийся для отдыха работников.

Сейчас же сложно было представить это место в былом его величии: двор был донельзя наводнен перепуганными людьми, и вместо стука молотов по наковальням друг другу из разных концов двора вторил детский плач. В основном люди собирались семьями, которые, наверно, совсем недавно были обычными горожанами, но теперь превратились в нищих, потерявших свои дома.

Лемнин уводил нас во двор все дальше, и я начал чувствовать на себе пристальные взгляды незнакомцев. Они будто бы размышляли. Стоило ли нас ограбить? Была ли у нас еда или вода? К счастью, мы все были вооружены, и мечи на поясах Фейда и Хелли в достаточной степени отпугивали потенциальных разбойников.

— Сколько вас здесь? — спросил я у Лемнина, пытаясь сосчитать набившихся во двор кузни несчастных, но это занятие оказалось бесполезным — я сбился на третьем десятке, когда семья желтокожих гаприйцев вылезла из палаток, сооруженных в саду из одеял, и с ужасом уставилась на Фейда, олицетворявшего все то, чего они боялись.

— Я не считал, — признался бывший садовник. — Мы ищем тех, кого еще можем спасти, и приводим сюда. Здесь есть свой колодец и продовольственный склад, а значит запасов у нас вдоволь. Здесь есть стены, они спрячут детей, женщин и стариков, а еще есть кузня, где мы можем вооружить мужчин.

Я посмотрел на стены — на них плотным рядом стояли сомнительного вида лучники. Лишь немногие из них оказались в кожаных нагрудниках и железных панцирях, остальные несли караул в рваной одежде и лохмотьях.

Это дело дурно пахло, во всех смыслах. Жизнь не останавливается на время войны. Нужно носить воду, стирать одежду, готовить еду, мыться и, помилуют нас боги, где-то испражняться. Солнце поднималось все выше, нагревая землю, и обычная дневная жара постепенно начинала становиться вонючей. Через пару дней здесь будет невозможно дышать, и от удушливой вони человеческих жидкостей и тел не спасут даже цветущие в саду растения.

— Вас уже слишком много, — сказал я, глядя на гаприйку в лохмотьях с сопливым ребенком на руках, изможденно прислонившуюся к стене здания. — Вы так долго не протяните.

— Знаю, — со вздохом признал Лемнин. — Но мы на это не надеемся, нам продержаться хотя бы еще день. Ты слышал грохот пушек в заливе? Это флот Астеросса. Если повезет, то уже вечером они высадятся на берег и наведут здесь порядок.

— Да? — я сильно в этом сомневался, вспомнив толпу безумцев на площади и бесчисленное множество парней с красными нашивками. — Ладно, Лемнин, я понял. Кто у вас тут главный?

— После смерти Мастера командование обороной взял на себя его подмастерье. Его шатер там, — садовник было показал на высокую палатку из дырявой ткани, но затем опустил руку. Та оказалась пустой. — Проклятье, нет его там. Наверное, пошел на обход по стенам. Ага. Вон он, я его вижу.

Лемнин указал на стену, тыкнув пальцем в сторону высокого крепкого мужика, почти такого же огромного, как и Хелли. Вот это я понимаю, подмастерье. Глядя на него, любой бы подтвердил, что он молота из рук дни и ночи напролет не выпускает. Тот лучился улыбкой, разговаривая с кем-то из лучников. На поясе у него был грубый топор, на спине — круглый металлический щит, как панцирь у черепахи. А что за татуировка у него на лице? Я попытался разглядеть символы на его лбу, как в его виске возник арбалетный болт.

— Что за… — только и успел сказать я, а затем подмастерье безвольно свалился вниз, на кузнечные строения, чем переполошил всех людей внизу.

Поднялся крик. Лучники начали сыпаться со стен, как гроздья спелого винограда. Кто-то пытался отстреливаться от людей за стенами, но защитников хватало ненадолго: после пары удачных выстрелов они также валились на крыши пристроек, нашпигованные стрелами и болтами. И минуты не прошло, как убийцы подмастерья начали ломать ворота, при помощи рычагов сняли их с петель и хлынули во двор, вскинув над головами оружие.

За одно мгновение я потерял из вида Хелли, Лемнина и всех остальных, закружившись в безумном водовороте толпы. Одни люди начали убегать от нападавших к башне, прижимая к себе орущих детей и жалкие пожитки, а другие, напротив, рванули к воротам, на подмогу к тем, кто принял на себя первые удары.

Я пытался пробиться вперед, но людской поток неумолимо увлекал меня вглубь внутреннего двора. А потом, едва я сумел разглядеть просвет между бегущими телами, какой-то гаприйский мужлан отбросил меня плечом на пустую палатку бывшего командира. Я упал, свернул палатку, запутался в плотной ткани, постарался встать, но перепуганные люди, как известно, не смотрят, куда бегут. Десятки ног начали топтать меня, пинать по голове. Я закричал что-то невразумительное, попросив о помощи, но вместо нее получил крепкий удар по почкам — кто-то споткнулся об меня, упал, и больше не поднялся. Перед глазами потемнело, словно наступила ночь, и звуки начавшейся у ворот битвы перенесли меня в совершенно иное место.

— Дайте мне руку, — надо мной нависло вытянутое лицо южанина. В его круглых очках, едва державшихся на горбатом носу, отражались всполохи пожара. — Быстрее!

Я так и сделал, но вместо своей бледной руки увидел поднятую вверх широкую смуглую ладонь.

— …чего?

— Отлично, живой. Поднимаем.

— Что за… погодите, — прохрипел я, но голос прозвучал сдавленно и слабо.

Кто-то поднял меня на руки, словно я ничего не весил. Я посмотрел наверх и уцепился взглядом за невысокую белую башню, охваченную ярким пламенем — она была единственным зданием, не утонувшим в черной копоти и дыму.

— Уходим.

— Погодите, нет. Еще рано.

— Поздно! — рявкнул кто-то.

— Не меня спасайте, — я слабой рукой потянулся к башне с ощущением невосполнимой утраты. — Спасите ее!

***

— Спасите ее!

Громкий женский визг вторил голосу в моем видении и заставил очнуться под тряпками поваленной палатки и чьим-то тяжелым телом. Не без труда я сбросил его с себя отдавленными руками и осторожно сел. От боли ломило все тело, что не мудрено, когда по тебе пробегутся толпы перепуганных гаприйских семей.

Я выругался и начал шарить пальцами по земле и складкам палаточной ткани в поисках трости. Нашел ее и попытался встать, откинув в сторону ткань. Какой-то урод отдавил мне лодыжку. Ее обожгло болью, стоило мне перенести на нее свой вес. Но эта боль ни шла ни в какое сравнение с той, что являлась неотвратимым спутником всех моих воспоминаний — та выжигала мне дыру где-то за глазами и отдавалась пульсацией сердца в висках.

А тем временем от ожесточенной схватки возрождённые имперцы перешли к не менее ожесточенной казни. Большая часть людей пыталась прятаться у стен и каменных пристроек, прижимаясь друг к другу и шепча молитвы наперевес проклятьям, но небольшая группка бывших защитников кузнечных цехов стояла на коленях ровным рядом недалеко от ворот. Трое из этой шеренги уже потеряли головы, и те валялись вместе с их телами, омывая кровью каменные плиты.

— Вот дерьмо, — среди связанных воинов я разглядел Фейда и Хелли, но слегка успокоился, когда не обнаружил Тишаль рядом с ними.

— Поглядите, а это еще что такое?!

Над Фейдом склонился рыхлый мужчина с имперскими нашивками, приставшими к нему, как к корове седло. Он был так раздут в талии, что казалось, одно неловкое движение, и на нем разойдется имперский бело-серый камзол. В правой руке палача нетерпеливо покачивался окровавленный топор.

— Ты откуда, парень? — спросил он у Фейда на староимперском, но тот, ожидаемо, ничего не ответил. — Рожа у тебя почти северная, а вот форма на тебе наша… Парень, у кого ты ее украл?

Ответом послужило молчание. Фейд лишь скривил окровавленное лицо и оскалился, чем сразу приобрел необычайное сходство со своей матерью.

— Дерьмо, дерьмо… — шипел я сквозь зубы, стараясь перебирать отбитыми ногами чуть быстрее. Пришлось опираться на трость, лавируя между скулящими от страха горожанами.

Одутловатый палач рассмеялся. Его злобный смех подхватили прочие имперцы, столпившиеся рядом с пленниками.

— Скажи-ка, это твоя шлюха-мать раздвинула ноги перед северным ослом, или твой отец без разбора наседал на каждую северную суку? Потому что по-другому твое происхождение объяснить невозможно. Знаешь, парень, что мы раньше делали с полукровками? — палач сделал паузу, позволив имперцам весело повыкрикивать с мест свои предположения. — Да-да, все так. Сперва мы привяжем тебя к позорному столбу, чтобы люди смогли вдоволь полюбоваться на ублюдского выродка. Затем поставим на лбу особое клеймо. Оно будет ярким дополнением твоему безносому и безглазому лицу. А потом, если с тебя не хватит, мы протащим тебя по всем улицам, привязав к кобыле, и…

— Захлопни пасть, Фархад! — чей-то голос разлетелся эхом над кузнечными пристройками, отражаясь от стен. Лишь по испуганным взглядам людей я понял, что этот голос был моим.

Палач встрепенулся и начал оглядывать толпу горожан. Его подручные также нетерпеливо завертели головами.

— Кто? Кто это сказал?!

— Я!

Я прошагал вперед на больных ногах, тревожно размышляя, почему мужика пришлось назвать Фархадом. Это имя вылетело из глубин памяти, как пробка из бутылки, отдавшись в голове болезненным звоном.

— Ты? — Тот оглядел меня и отшатнулся, когда заметил золотую трость в моих руках. — Нет. Не может быть.

Я едко усмехнулся. Вне сомнения, в зачатии этого раздутого верзилы участвовал дикий кабан. Иначе откуда у него эти поросячьи маленькие глазки и нос, вздернутый, как пятачок?

— Это мое старое имя, — обескураженно пробормотал он, понизив голос. Из его приоткрытого от удивления рта не хватало только торчащих бивней. — Откуда ты его знаешь?

Не в силах выдержать моего взгляда, здоровяк отвернулся.

— Я знаю тебя, — сказал я, и на меня накатило неожиданное спокойствие, как будто бойня в городе закончилась, а рядом на каменных плитах не лежали обезглавленные тела. Совершенно точно, когда-то давно я уже слышал эти несусветные кровожадные речи. И произносить их мог только…

— Фархад Усул, — выдохнул я, и улыбка моя стала шире.

Палач вновь посмотрел на меня, растерянно и напугано, как свинья перед забоем, и я окончательно убедился, что он мне ничего не сделает. Ни мне, ни кому-либо еще. И его перепуганные дружки в наспех застегнутой форме — тоже.

А вместе с тем по толпе за моей спиной поползли неприятные тревожные шепотки. Я чувствовал, как все эти бедолаги прожигают глазами мой затылок, но я лишь распрямил болящую спину и плечи, наслаждаясь чудным мимолетным мгновением превосходства и силы. В этом определенно что-то было. И казалось, такое уже происходило не один раз.

— Кто у вас здесь главный? — требовательно спросил я. — Ты, Фархад?

— Д-да, — запнувшись, он ретиво закивал, сотрясая двойным подбородком.

Я мельком оглядел шеренгу пленников: Фейд сгорбился и почти вжался лицом в землю, как и все прочие, в то время как Хелли оказался достаточно смелым, чтобы вертеть головой и с бесстрастным видом наблюдать за всем, что происходит. Его шея была залита кровью. Но из-за растрепанных волос я не видел, была ли у него на голове рана, или ему просто оттяпали кусочек уха в пылу битвы.

— Почему в городе бардак, Фархад?

В памяти всплыло другая картина. Совсем недавняя. Вэст-Моррон под покровом ночи. Пару лет назад, пока я водился в банде ублюдка Хамцеля, мне часто приходилось играть чужие роли и выдавать себя за того, кем я не являюсь. В этом деле удача всегда мне благоволила. А еще, конечно же, наглость.

— Я…

— На меня напали, Фархад! — я шуточно разъярился, но гнев в голосе проступил почти настоящий и напугал меня не меньше, чем всех вокруг. — А затем чуть не растоптали! Так, по-твоему, и должно быть? Марлитт утонул в беззаконии, разбое и грабеже, и вместо того, чтобы навести на улицах порядок, вы режете беззащитных людей! Это не имперский город, а свинарник, полный имперского дерьма!

Здоровяк опустил топор и побледнел, насколько может побледнеть южанин. У него даже задрожали руки. Я на миг задумался, а не переигрываю ли, как вдруг один из подпевал Фархада рухнул на одно колено и склонился в имперском поклоне — положил руку на подставленную ногу и упал на нее лбом. А за ним, как по команде, попадали и все остальные, выпуская из рук оружие и склоняя головы. Даже некоторые южане в толпе, также не удержались на ногах и подставили спины яркому солнцу. Где-то за ними промелькнули рыжие локоны прячущейся в тенях девчонки.

Последним на землю осел Фархад, неуклюже, как набитое соломой и навозом чучело.

— Встань! — рявкнул я.

Когда он выпрямился на коротких оплывших ножках, мне снова захотелось крикнуть «сядь!», но я сдержался. Я должен был выяснить кое-что другое.

— Я помню. В прошлом ты был важным человеком, правда, Фархад?

Об этом мне подсказали не воспоминания, а то, как вели себя его подчиненные. Имперцы вроде них не стали бы подчиняться абы кому.

Фархад медленно кивнул. Я хотел бы провозгласить «палачом», но язык не поворачивался. Напрашивалось какое-то другое слово. Я заскрежетал зубами, пытаясь направить память в нужное русло, но та начала издеваться надо мной, захлопывая перед носом каждую новую дверь.

— Телохранитель, — сорвалось с губ, и у меня запылали щеки — кровь предательски прилила к лицу от вернувшегося волнения.

— Телохранитель самого Императора. — тихо подтвердил Фархад.

Я что, угадал?

— Значит, ты должен знать, как Он умер.

Я пытался говорить ровно, стараясь не выдать удивления и дрожи голоса.

— Кажется, только я и знаю, как это случилось. Я был рядом. Там, в тот день.

И тут тревога стиснула мое горло холодной клешней. Исчезли кузнечные цеха, толпа и пленники, а вместе с тем и вонючая жара. Всем моим вниманием завладели поросячьи глазки здоровяка. Я сильнее сжал трость, как пресловутую спасительную соломинку, и легонько кивнул, заставив Фархада продолжить рассказ.

— Я охранял двери его покоев. Я должен был вывести его оттуда, посадить на корабль. И его самого, и имперскую семью. Но потом...

— Кормарк Бритс, — прошипел я сквозь сжатые зубы, и мою гримасу ненависти повторили остальные имперцы, поднявшие головы.

Фархад качнул головой. Медленно, со страхом. У меня задрожали колени.

— Я так виноват. Я не смог ничего сделать. Он поджарил меня и оставил тлеть. Но я все видел, смотрел на распахнутые двери, пока боль не унесла меня в Бездну.

— Как умер Император? — требовательно вопросил я, заставив имперцев вокруг Фархада испуганно дернуться, как будто мой голос мог их ошпарить подобно огню старого короля.

Фархад обреченно вздохнул.

— В своих покоях. В огне.

— С ребенком на руках, — закончил я, и утвердительный кивок верзилы, едва заметный, перевернул с ног на голову весь гребанный мир.

Я выдавил стон из самых печенок и зажмурил глаза, поднеся дрожащую руку к лицу.

Вот и все.

Марн-Рухх утаила меня от правды и сказала сбежать от имперцев-люцерхалов, переложив всю ответственность на Ведьму. Ведьма также попыталась меня уберечь от прошлого и отправить туда, где бы ничего о нем не напоминало. Но правда, которую я так жаждал и одновременно страшился, все-таки настигла меня, разъяренно впилась когтями в душу и чуть не свалила с ног.

Боги, права была Ведьма. Знания не принесли мне покоя, и лишь породили новую бурю нескончаемых вопросов. Я попытался мысленно ответить хотя бы на один из них, как за моей спиной раздался дикий визг — Тишаль выпрыгнула из толпы, отчаянно замахнувшись на меня кинжалом.

Не понятно, на что она рассчитывала: имперцы быстро схватили девчонку, выбили оружие из ее рук и грубо усадили на колени. Она не прекращала визжать и вырываться, выкрикивая грязные проклятия. Один из солдат замахнулся мечом, собираясь заколоть ее, как беспомощного ягненка.

— Хватит! — я вскинул руку, вовремя остановив имперца. — Хватит на сегодня крови.

Я поймал на себе взгляд девчонки и не обнаружил в нем ничего, кроме безумной ненависти. В ее правом глазу плавала огромная слеза, готовая в любой момент скатиться по щеке.

— Будь ты проклят, имперское отродье! — крикнула она с надрывом и плюнула в меня. Плевок не долетел.

Я повернулся к Фархаду:

— Эту рыжую бестию, полукровку и этого, — последним я указал на Хелли, никак не изменившегося в лице после всего, что случилось, — мы забираем с собой. Остальных людей отпустите и не мешайте им покинуть город. Пускай все, кто хочет уйти — уйдут. Раньше, кажется, мы руководствовались именно этой политикой.

Я почесал вспотевшую шею и опустил взгляд на каменные плиты. Только сейчас мое внимание привлекла лежащая рядом соломенная шляпа и седовласая голова — имперцы успели казнить Лемнина, пока я валялся растоптанный под тентом палатки. Нехорошо получилось.

Тошнота подступила к горлу.

— Давайте, наведите уже в городе порядок.

Фархад отсалютовал по-имперски, и его жест почти синхронно повторили остальные прихлебатели. Вокруг забегали имперцы, засуетились люди. Людской поток бывших жителей кузнечных цехов поспешил к выходу под пристальными взглядами вооруженных солдат. Проходя мимо меня все смиренно опускали головы.

— Еще указания, мой калифар?

Рядом со мной вырос сухопарый южный парень в серой форме, предусмотрительно доставший из кармана кусок пергамента и угольный карандаш. Кажется, я уже видел его сегодня, на площади, стоящим на помосте.

«Мой калифар». Боги, за что мне все это? Я взглянул на молодого парня и вымучил из себя улыбку, хотя моя душа обливалась слезами, а сам я был готов заскулить.

— Да. Уберите тела. — Сохраняя видимое спокойствие, я указал на крыши кузнечных надстроек и тех, кто погиб во время осады. — На такой жаре мертвецы гниют быстро, а нам здесь не нужна новая чума.

Парень скрупулёзно все записал. Я мельком взглянул в его пергамент и с ужасом отметил, что пишет он старой имперской вязью, которую я не знал, и не смог бы прочесть даже под страхом смерти.

— Что-нибудь еще? — он поднял на меня внимательные омуты глаз, темные и крупные, как врата в Бездну.

— Да. Как тебя зовут?

— Моаз, мой калифар, — тонкое лицо парня озарила невероятно счастливая улыбка. Как будто такого вопроса он никак не ожидал и был польщен моим вниманием. — Раньше мы не встречались лично. Я был саррадом ударного батальона «Аша», так называемого «особого подразделения».

Я поджал губы и принялся ворошить память. Повезло, что любовь к истории была мне не чужда, и я много читал о былых укладах старой Империи, иерархии и прочих мелочах, показавшимися мне на тот момент интересными. «Особые подразделения» нередко встречались в летописях. Туда, как известно, записывали одних отбитых негодяев, не знающих ничего, кроме лязга стали и войны. Их «лечили» муштрой и изнурительным трудом, а свободное время новобранцев заполняли обязательным посещением читальных залов и познавательными лекциями, чтобы у них хоть сколько-то прибавилось ума.

— Саррад, — повторил я, пытаясь вспомнить значения слова. — То есть, писарь, ответственный за документацию и припасы.

— Так точно. Я отличался особой исполнительностью и хорошей памятью. Правда, эти качества мне не помогли, когда нас настигли северяне.

Имперцы начали выволакивать за арку со снесенными воротами несчастных, которых еще совсем недавно собирались казнить. Ноги Фейда безвольно волочились по земле.

— Этих троих, которых вы назвали… — Моаз замялся, постучав карандашом по бумаге. — Куда их определить? Мы прошлым вечером заняли дом бывшего управителя. Хорошее место, просторное, с толстыми стенами. В подвале я видел тюремные камеры. Если хотите, мы можем посадить их туда.

— Хорошо.

— Распоряжения?

Я покачал головой.

— Накормите и напоите.

Моаз засомневался и удивленно изогнул куцую бровь:

— Даже эту? — и указал карандашом на Тишаль.

Девчонка продолжала настойчиво брыкаться, извиваясь в руках имперцев как куница, пойманная в сети. При этом ей все еще хватало сил кричать что-то невразумительное, пока ее тащили к выходу.

— Ее тоже.

— Я также посоветовал бы вам выступить перед народом, мой калифар, чтобы привнести некую ясность в это время смуты. Но боюсь, сперва вам нужно переодеться.

Немного погодя мы вышли за ворота кузнечных цехов и направились к дому управителя по тесным улочкам Марлитта. Ровными рядами со всех сторон меня окружили имперцы, готовые предложить каленой стали любому, кто осмелиться приблизиться к нашей мрачной процессии. Фархад покинул цеха раньше, видимо отправившись «наводить порядок», но со мной остался лучащийся улыбкой Моаз, который то и дело обращался к пергаментному листку, записывая мои замечания по поводу города и того, что предстоит сделать.

Когда я принялся объяснять Моазу, что в скором времени мне понадобится быстроходный корабль для путешествия через залив, то не сразу заметил гул приближающихся моторов. Дирижабль! Совсем скоро тот возник над нашими головами и медленно поплыл над городом в сторону пустыни. Темно-багровый на фоне лазурного неба, со старым имперским гербом, он зачаровал всех, кто был внизу, и заставил людей наблюдать за его величественным полетом. Высота была небольшой, так что, я даже смог рассмотреть силуэт человека, стоявшего возле смотровых окон. Многие на улицах салютовали, приветствуя его.

В этот момент я почему-то подумал про главу люцерхалов Стармора Чемеза Риццена. А ведь в день нашей встречи у него на носу были очки точь-в-точь как у мужика из моего недавнего видения…