Двойная дверь

Глава 1

Конечно, ему открыла не хозяйка. В таких домах, как этот, хозяйки не торопятся к двери, услышав первый звонок гостя. Для этого есть прислуга. Но и прислуга бывает разной. Достаточно бросить взгляд, чтобы многое понять о тех, кто здесь правит и володеет.

Кто-то гонится за внешним лоском. Ему нужно, чтобы все – от горничной до садовника — «соответствали». Прежде, чем сделать окончательный выбор, такой хозяин переирает «резюме», присланные из агентств. Какое у кандидатки образование? Рекомендации? А языки будущая «Глаша» знает? Если знает – хорошо. Такую можно и в Европу с собой, при случае прихватить. Потому что сам хозяин если и знает по-аглийски «бэ», то на «мэ» его уже хватает, приходится на пальцах обясняться. А ноги у Глаши достаточно длинные? И на переезд она согласна? Потому что кто же будет из их села (своеобразной Волжской Рублёвки) каждый день пилить в город за полста километров-то? Тем более, что услуги Глаши могут потребоваться и ночью.

Второй вариант называется «проще некуда». Нанять в прислуги кого-то из местных жителей и дешевле, и надежней. Тётке, которая пришла узнать про место, и поспешно стягивает в прихожей резиновые сапоги – можно платить в пять раз меньше,чем городской фифе в белом передничке. О городских зарплатах тётка даже не мечтает – это для неё что-то астрономическое, вроде расстояния до Сириуса. А за те десять тысяч, что ей тут пообещали, тётка схватится двумя руками. В городе с работой туго, месяцами искать можно, а тут – тем более. Устроиться в магазин или на почту – очередь стоит – из дедок, бабок, внучек и жучек. Есть в селе спиртовой завод, старый, ещё до революции построили. Но туда своя очередь – сплошь из мужиков.

У Котовых прислуга была как раз не Глаша, а тётя Маша Вдовина. Она и открыла Антону, и он вспомнил, что уже не раз встречался с ней на улицах. Сельским врачом он стал всего пару месяцев назад. из местных. Если всё пойдёт благополучно, и он останется здесь на веки вечные, как собирался, ему предстоит не только познакомиться с каждым из местных жителей, но и узнать историю его рода до седьмого колена.

Тётя Маша Вдовина была полной женщиной лет пятидесяти. Чёрные волосы с проседью зачёсаны в простой узел, а глаза светлые как вода. Каких только кровей не намешано в тех, кто родился и вырос на берегах Волги! И беглые тут селились и ссыльные. А татары, чуваши, мордва и вовсе считали себя «коренными».

Он вспомнил, что слышал как-то раз в магазине, как продавщица Ольга говорила одной из покупательниц: «У Машки-то, у Вдовиной, сын так в Москве остаться и решил. Ну и правильно, где тут работать-то, а? Вот только им тепеь с мужем сиротами жить. Уж к старости дело. Случисьчто – Борька их сюда не наездится, разве что на похороны приедет. Вдвоём-то Машке с мужиком вроде и спокойно, а всё равно обидно. Вырастили сына, а теперь вроде, как никому не нужные. И самим жить не для кого – ни внуков, никого…»

Всё это вспомнил сейчас Антон, а Маша его даже узнала сразу – врачей быстро запоминают, пусть они и приехали.

—Проходите, пожалуйста…. Елена Львовна вас ждёт.

И повела его в глубину дома – того самого, который ему так хотелось рассмотреть поближе. Но он всё делал быстро, стремительно – работал, ходил,.. Вот и сейчас пересёк вестибюль тремя размашистыми шагами. Успев заметить только полутьму, синие обои на стенах и синие шторы. И вдохнув тот запах — в нём ощущалась лёгкая сырость — который неизбежно сопутствует старым домам, хоть какой ты тут затей генеральный ремонт.

А дальше был уже кабинет, где его ждали, и рассматривать что-либо стало некогда.

Хозяйка дома, Елена Львовна, пожилая дама, сначала хотела поговорить с ним сама, а уже потом пригласить дочь.

Жизнь научила Антона в первые же минуты знакомства, хотя бы навскидку определять, что за человек перед ним. От этого зависело – какой тон взять в разговоре. Иногда нужно идти как по минному полю, подбирать каждое слово. Иначе вывернут его так,что, пожалуй и жалобу напишут. Иногда, наоборот, надо взять тон старшего, подбадривать и говорить о болезни небрежно – мол, пустяки это всё, скоро поправитесь. С иными требуется изысканная вежливость, а с другими можно и матом завернуть. Потому что, если говорить о нашей медицине, часто других слов, кроме мата, не остаётся.

Другую женщину в годах Елены Львовны, молодой врач мог бы назвать «бабушкой». Но это был не тот случай. Здесь в глаза бросалось: женщина эта тщательно следит за собой. Пожалуй, ей можно было бы немного похудеть, но когда стареешь – небольшая полнота только на руку. Лицо гладкое, почти без морщин. Тёмные волосы уложены на голове короной. Домашнее платье – не какой-нибудь халат, а стильное платье, сшитое из дорогого магазина. И подкраситься Елена Львовна не поленилась и не сочла зазорным в свои годы. И взгляд у неё был – немного свысока. Такие люди даже к докторам относятся, как к обслуге. Пригласила врача, пригласила парикмахера – невелика разница.

Хозяйка чуть приподнялась с кожаного дивана (кабы не от старых хозяев остался, на вид 19-ый век), приветствуя Антона. Хорошо хоть руку для поцелуя не протянула, с такой бы сталось. И указала ему на кресло, напротив себя.

— Присаживайтесь… Антон Сергеевич, верно, да? Я хотела несколько слов сказать вам перед тем, как позову Аню. Простите, раздеться не предложила… Вещи и вашу сумку можно положить туда. Или я позову Машу, она уберёт.

— Нет-нет, то, что в саквояже, может мне понадобиться.

— Ах, да… Конечно…

Прежде, чем сесть, Антон сбросил лёгкую синюю ветровку, небрежно бросил её на спинку кресла. Чемодан у него непротив был – старинный, настоящий докторский, тяжёлый. Выпросил когда-то у одного из маминых коллег, старенького невропатолога.

В свою очередь хозяйка разглядывала врача, которого ей так расхваливали: и внимательный, и знающий. Молодому человеку, сидевшему перед ней, было лет тридцать, вряд ли больше. Прекрасно сложен, короткие рукава футболки открывали загорелые мускулистые руки. Волосы тёмные, очень густые, волнистые – какой-нибудь девушке подарок бы были – такие волосы, а достались – мужчине. Узкое лицо, крупные, чётко очерченные губы, сильный, может быть, немного великоватый для этого лица нос. А глаза глубоко посаженные, почти чёрные. Взгляд такой внимательный – в самую душу…

Елена Львовна поправила на плечах пуховый платок:

— Вы понимаете, при Анечке всего этого лучше не говорить. Но, может быть, вы сделаете какие-то выводы из того, что я скажу… в плане лечения. Ей…Ане тридцать пять лет, — Елена Львовна сделала трудную паузу, даже голос казался сдавленным, когда снова заговорила, — Аня не замужем и никогда замужем не была. Семья наша, она всегда была обеспеченная. Я надеялась — всё у моей девочки будет: подружки, мальчики. Но, начиная со школы – никогда, ничего. Всегда Анечка одна. Я понять не могла — что ж такое?

Может быть, дело в том, что Аня всегда считала себя очень неуклюжей, некрасивой. Нет, что могла, я делала, — Елена Львовна провела рукой по низенькому столику, по вязаной кружевной скатерти, — Я всегда покупала ей хорошие вещи, я старалась записывать её в кружки, секции. Мы перепробовали всё. Из фигурного катания нас – простите за выражение – просто турнули: сказали, что девочка высокая, не так сложена, и нет у неё никаких задатков спортсменки. Немного Анечка походила в танцевальный кружок, потом на вокал, потом в любительский театр…

Везде заканчивалось одинаково: «Мама, мне там не нравится, на меня все смотрят. Я лучше посижу дома, буду делать уроки»…

— А, может, к психологу стоило обратиться?

Антон знал, что многие из его пациентов подступают к больному вопросу такой окружной дорогой, что — куда там — «для бешеной собаки семь вёрст не крюк»! Они готовы вспомнить те далёкие дни, когда мама их в люльке качала. В поликлинике на Елену Львовну тут же рявкнули: «Сейчас что беспокоит?!»

Но для него, Антона, это частные вызовы, которые, в общем-то его и кормят. Так что, стиснув зубы, нужно поддакивать и делать заинтересованную «морду лица». Хотя — надо признаться — иногда в подробном монологе пациента и проскальзывает что-то полезное. Ведь любая болезнь – это вначале ребус. И чтобы разгадать его, чтобы верно назначить лечение…бывает, тут такая маленькая подсказка…зацепка пригодится.

— Вероятно, хорошие специалисты нам не попадались. Я про психологов, — сухо сказала Елена Львовна, — Хотя мы перепробовали — вы не представляете сколько. Начиная с той дуры, которая сидела у Анечке в школе, и заканчивая разными там именитыми.

Последний…звезда такая… вообще меня стал обвинять.Что раз я овдовела – значит, я мужа до могилы довела. Ему было со мной плохо. И это я должна была Анечку с детства приучать, — она раздражённо развела руками, — Ну там, кокетничать, мальчикам нравиться, одеваться, краситься…. По-моему, он женоненавистник. Из тех, у кого «бабы-дуры», и сами во всём виноваты. Но мы с мужем прожили…вот по нынешним меркам – долго. И не я его доводила, а у него инфаркт на работе случился – с кем-то там поругался. А то, что у Анечки – это, на мой взгляд, расстройство психики.

Антон чуть слышно вздохнул. Судя по всему, здесь его были готовы задержать на несколько часов.

— Но вы понимаете, я просто терапевт. Обычный сельский врач. Ко мне идут…ну, с обычными болезнями. Простудился, перепил, живот заболел… Если у вас речь действительно, как вы говорите, идёт о психике. Но вам надо к профессионалу, к психиатру…

— Простите, — не согласилась Елена Львовна, — Отзывы, которые я о вас получала…

Антон едва не застонал. Вот уж не хватало, чтобы на свет Божий в очередной раз вытащили его бурную биографию. Он и на работу-то здесь, в глуши, согласился не из-за миллиона, обещанного властями сельским врачам, а чтобы подальше… с глаз долой, как говорится…

— Давайте… мы не обо мне будем говорить. Вы мне можете рассказть, что сейчас вот конкретно беспокоит вашу дочь?

Елена Львовна стала загибать пальцы на руке.

— Бессоница – это самое главное. Ночью, когда бы я ни проснулась – у Анечки горит свет. По-моему, если человек несколько ночей нормально не поспит – это уже на нём скажется, правда?

Антон кивнул.

— Дальше. Она стала очень раздражительной. Раньше мы с ней никогда не ссорились. Вот, не поверите, что в этом возрасте мать и дочь могут быть как две подруги. А теперь она очень нетерпеливая стала, на всё огрызается. Но всё это мы бы пережили.

Хозяйка говорила о своей дочке и себе «мы» — обычно матери так отождествляют себя только с совсем маленькими или беспомощными детьми.

— Гораздо хуже то, что у неё появились страхи.

— А чего она боится?

— Знаете, об этом лучше пусть она сама расскажет. Я вас только хочу предупредить… Исходите из того, что в психиатрическую больницу мы не ляжем ни в каком случае. И вообще, ехать в город, в диспансер, становиться на учёт — для Ани это будет абсолютный ужас.

— А почему вы так сразу о психиатре и об учёте? И что вы там нашли такого страшного? У вас там уже кто-то лежал?

— Маша! — крикнула Елена Львовна, — Позови, пожалуйста, Анечку.

Дом был большой, Антон настроился ждать. Тем более, что речь шла о больной. Он едва не предложил пойти к ней сам. Но и двух минут не прошло, как он услышал шаги. Он оберулся к двери. Значит, это Аня….

После того, что сказала о ней мать, ему хотелось рассмотреть её повнимательнее.

— Здравствуйте! — сказала Анечка, входя, и прозвучало это робко.

Была она высокая, и какая-то… большая. В народе о таких говорят «широкая кость». Плечи широкие, большая спина, руки с крупными кистями.. Аня слегка сутулилась. Волосы невыразительного золотисто-русого цвета, уложены как у матери. Но если у Елены Львовны это смотрелось — причёской, то Анечка будто махнула рукой – а, заколоть бы эти пряди куда-нибудь, чтоб не мешали — этим и удовольствовалась.

Черты лица её действительно были некрасивы, лишены гармонии, но Антону понравились большие серые глаза – если Елена Львовна смотрела властно, то во взгляде Ани читались та же робость и испуг.

Антон помедлил несколько секунд, прежде чем заговорить. Слова Елены Львовны вызвали у него тревогу. Психиатрия больше всего претила ему изо всей медицинской науки.. В дипломе только по этой дисципине стояла у него тройка. Я должен считаться не только с тем, что мои пациенты видят чертей, — жаловался он друзьям после практики, — Но и доподлинно знать, о чём эти черти и чертенята с ними разговаривают!»

Он сам себе боялся признаться в мнительности, в том, что пообщавшись с ненормальными, он тоже может начать слышать голоса.

— Как вы себя сейчас чувствуете, — спросил он Аню, — Ваша мама говорит, что у вас поднимается давление… Рабочее ваше какое?

Из саквояжа был извлечён тонометр, затем фонендоскоп и тут же выяснилось, что все основные показатели у Ани довольно приличные.

— Рефлексы вот только чересчур оживлённые, — подвёл итог Антон и вновь ступил на скользкую почву, — Так что же, раздражительность, бессонница?

— Да как же спать? — боязливо сказала Аня и бросила быстрый взгляд в сторону двери, точно опасалась там кого-то увидеть, — Как спать с ним в одном доме?

— С кем?

— С при… с призраком, — сказала Аня чуть слышно.

«Звиздец, — подумал Антон, — Галлюцинации, а против психиатра мы настроены решительно». Но выражение его лица оставалось таким же спокойным, вернее, бесстрастным:

— Вы видите призрака? Здесь? Давно?

— Да как мы приехали пару месяцев назад…. С тех пор и вижу.

— Вы видите его только ночью? Или днём тоже? Вы можете его описать?

— Конечно, ночью, — в голосе Ани проскользнуло едва заметное раздражение. Точно кажый человек должен держать в голове энциклопедию, рассказывающую о нравах и обычаях призраков, и Антон сейчас сморозил явную чушь, — Описать? Это высокий немолодой мужчина. И он ходит по нашему дому!

— А почему вы знаете, что это призрак? Может…

— У нас, кроме мамы и Маши никого в доме нет. Ещё старичок один в саду помогает, но он в дом не заходит? Вор? Может ли вор два месяца подряд наведываться, бродить ночами по комнатам — причём наутро ничего не пропадает, ни одна вешь. Но самое страшное даже не это…

— Что же?

— Он стёршийся, понимаете? Вот знаете, когда вещь постираешь, она немного выцветает,бледнее становится? Так и он – он бледнее, чем мы все. И костюм у него выцветший, и шляпа, и лицо, и руки… И вместе с тем – ведь здесь по ночам совсем темно, фонарей нету — и я должна была бы видеть только его силуэт, очертанья… А я вижу его всего – до пуговиц на пиджаке, до седины в волосах. Он светлее всего остального, будто вот…это он сам светится.

— Что же он делает?

— Да ничего особенного. Он словно привык приходить сюда раньше, и теперь занимается обычным делом. С таким хозяйским видом может пройти через комнату, потом я слышу его шаги в коридоре, слышу, как скрипнет дверь зала. Но вы не представляете, как это жутко!Это хорошо в фильмах там или в книгах — бояться так, слегка …небольшими дозами. А в реальной-то жизни, даже если ночью что-то в открытом шкафу померещится – это ж сердце в пятки!

— Вы всегда плохо спали, или только сейчас?

— Да когда я сюда приехала, в первое время вообще, как убитая спала! Мама, может быть, не сказала вам – я немножко рисую. Приехала, и вот тут начала бродиить по окрестностям с этюдником. Были дни, когда я до вечера где-то ходила, рисовала. Красивое место найдёшь – обо всём забываешь. А потом на ногах еле держишься, только и думаешь, как добраться до кровати… Но после того, как он в первый раз мне показался… Больше я спокойно заснуть не могу. Я просилась спать с мамой, но мама говорит, что от этого мои страхи не пройдут, что надо разобраться — почему, от чего…

— Наладить сон необходимо, — согласился Антон, — Иначе наступает состояние хронической усталости, вам уже и днём чёрт-те-что будет мерещиться. Аппетит не пропал? Кушаете нормально? Нет ли у вас чувства, будто что-то сдавливает горло? Слёзы?

На первые два вопроса Аня ответила отрицательно.

— А слёзы… Я всегда легко плакала. Но здесь мне слишком страшн, понимаете? Я уже не могу… Мне не плакать хочется, а кричать от ужаса.

— А до того, как у вас появилась эта галлю….м-м-м… до того, как вы стали видеть этого человека, что-то подобное у вас было? Вы видели когда-нибудь что-то такое, чего не видели другие?

— Никогда.

Антон задумался. Аня смотрела на него, чуть приоткрыв рот, с такой надеждой, что ему стало неловко. Проще всего – и нужно было бы это сделать — пригласить сюда хорошего психиатра, если уж они с матерью наотрез отказываются ехать в больницу.

Для Антона всегда было единственным разумным решением – не тянуть, не присматриваться к симптомам, не наблюдать – куда повернёт болезнь? Не выжидать. Не медлить.Решить ребус в кратчайший срок, выяснить, что же за болезнь это – и как можно скорее начать лечиться, расстреливать недуг именно теми лекарствами, которые будут бить в точку. Но если Котовы настолько против даже любых конультаций… Физическое состояние у Ани пока неплохое…

Он принял решение.

— Если я назначу вам антидепрессанты, вы будете их пить? — спросил он.

Аня закивала головой и сглотнула как-то трудно:

— Да, да… Любые лекарства… Обещаю.

— Потому что некоторые опасаются. Они думают:если им назначают такие препараты, их считают сумасшедшими. Или начинают убеждать, что никакой депрессии у них нет. Но у вас может быть скрытая депрессия, а это целый букет симптомов — и очень неприятных. Во всяком случае, спать будет крепко — утром пушкой не разбудишь. Да, и ещё учтите – эти таблетки действуют не сразу, эффект накопительный, легче станет уже через неделю, а полную свою силу они проявят недели через две. Так что нужно не говорить себе, что они вам не помогают, а регулярно их принимать. Обещаете?

— Да! — так же горячо кивала Аня, и протянула руку за рецептом, — Это правда поможет?

— Я думаю, поможет. Во всяком случае, через две недели мы с вами увидимся, и посмотрим, как вы тогда будете себя чувствовать.

Елена Львовна в их разговор не вмешивалась, но теперь поняла, что «деловая часть» окончена.

— Чаю? — предложила она.

Ему не столько хотелось чаю, сколько самому задать вопросы. Но чтобы задержаться, благовидный предлог был только один – чаепитие. И он кивнул.

— А почему вы решили приобрести именно этот дом? — спросил он, — Понятно, места здесь замечательные, сюда переезжают многие. И всё-таки большинство людей или покупают готовые дома или решаются на стройку. А связываться с особняком …девятнадцатого века?

— Конца восемнадцатого, — поправила Елена Львовна и, повысила голос, — Маша, чаю!

— Конца восемнадцатого… Ведь это разруха, это – никаких удобств, всё нужно начинать с нуля. Да и репутация у дома…

— Какая репутация? — у Ани задрожали губы.

— Антон Сергеевич, я вас попрошу…

И Антон пошёл на попятную:

— Маргиналы тут всякие жили раньше, — пояснил он Ане, — Бомжи, пьяницы. Мне пару раз пришлось им помощь оказывать…Напивались до зелёных чертей, дрались…

Елена Львовна кивнула ему, А Маша принесла на подносе чай, и – не какое-нибудь изысканное печенье, а тарелку с горячими пирожками. Всё тут было перемешано, в этом доме. Изысканная лепнина на сохранившемся камине, пластиковые окна (поубивать бы кое-кого!) и пирожки с домашним вареньем.

Елена Васильевна сказала устало:

— Если бы тут был подходящий дом, мы бы купили. Но вы, наверное этим вопросом сами не занимались. И не заметили, что здесь никто готовых коттеджей не продаёт. Все, кто решил тут осесть, начинают с нуля… строятся… Мы – две женщины – ввязываться в стройку… простите. А дом этот не тайкой уж ветхий. И стиль у него приятный такой,… не вычурный. Я больше боялась, что будут проблемы из-за всяких документов, разрешений…Дом этот – такая старина! Но оказалось, что он нигде не стоит на учёте, памятником культуры не является.

И местный этот… ну вы его знаете… Вовченко..

Антон кивнул – кто же мог не знать главу сельской администрации. Как прежде говорили – сельсовета.

— Он был только рад, что это гнездо маргиналов… как вы правильно сказали, будет ликвидировано. Дом не станет ветшать, у него появятся хозяева. Конечно, средств пришлось вложить очень много. Вы понимаете – ремонт, разные там сети, канализация, газ и свет… Мы смогли переехать только через полгода. Но оно того стоило.

— Будет очень нескромно напроситься на беглую экскурсию? — Антон потянулся ещё за одним пирожком, — В общих чертах, так сказать… Я давно интересуюсь этим домом – ведь других достопримечательностей в селе нет. Хочется посмотреть, что вы с ним сделали.

Он подступал к границам того, что позволено при первом посещении. И по заминке Елены Львовны это было видно. Но она не отказала:

— Пожалуйста-пожалуйста. Анечка, может быть, ты проводишь доктора? Мне, с моими ногами, наверх лезть…

А ведь на ноги она ему не пожаловалась, хотя могла бы. У врача все при каждом удобном случае стараются получить совет. Антон надеялся, что это «Анечка, может быть ты» — не попытка познакомить его поближе с незамужней дочкой. Ничего, похожего на близкие отношения с женщинами, в его планы не входило. Не только сейчас, скорее вего — никогда больше.

— Пойдемте, — Аня встала. Она всё делала как-то робко, неуверено – говорила, двигалась. Её хотелось взять за плечи, встряхнуть и спросить – что ты такая запуганная? А ведь его и позвали из-за того, что она была запуганной.

— Со второго этажа начнём? – Аня стояла возле лестницы.

— А на чердак вы не поднимались?

Она покачала головой:

—Насколько я знаю, нет. Может быть, только рабочие, когда проверяли – не течёт ли крыша? Нам не до чердака было. Тут столько дел оказалось всяких! Если хотите, давайте посмотрим, что там – на чердаке.

Они поднялись по лестницам, которые в старых домах совершенно особенные. Где-то они пологие, с мелкими ступеньками – может быть, для того, чтобы по ним могли скользить вверх-вниз дамы в длинных платьях, а то и со шлейфами. А тут были лестницы узкие, с очень высокими и крутыми ступеньками – говорящими ступеньками, предупреждающими… Поскрипывали, пели они при каждом шаге. Наверное, потом их заменят, как заменили старые дубовые рамы, вставили пластик.

Отрезок лестницы между вторым этажом и чердаком был и совсем узкий – только-только одному человеку пройти. Оно и понятно, Казимирыч не терпел в своих владениях посторонних.

«Неужели будет открыто?» — подумал Антон, чувствуя какой-то даже трепет. Но нет! Дверь, сделанная из легкого, рассохшегося уже дерева, так и оставалась запертой.

— По-моему, у мамы ключа от чердака нет, — сказала Аня, — А что там, а? Вам ведь интересно узнать? Вы знаете, да?

И снова Антон уклонился от ответа:

— Ну, обычно на чердак стаскивают разные старые вещи. Обломки прошлого. Среди них бывает что-то любопытное. Один старый врач, который подарил мне докторский саквояж, нашёл его как раз на чердаке. Бог знает, сколько ему лет!

Аня кивнула – и повела его дальше. Коридор второго этажа остался таким же полутёмным, каким он его помнил. Но двери были заменили на современные, стены оклеены дорогими тиснёнными обоями, пол застелили ковролином.

Сравнение было неуместно, но Антону невольно вспомнился бревёнчатый домик на окраине села. Конечно, по сравнению с этим особняком он был новостроем – его поставили, должно быть, сразу после Великой Отечественной. И всё же брёвна уже почернели, фасад с двумя окнами, как в самых бедных избах – кто хоть чуть побогаче, уже старались сделать три окошка.

Недавно поселилась в этом доме молодая пара – ни на что лучшее денег у них, как видно не хватило. Мужу повезло – нашёл работу, устроился на известковый завод. Первое, что сделали супруги, скопив немного денег – поставили белые пластиковые окна. В обрамлении чёрных брёвен они смотрелись…

Аня шла и открывала двери:

— Вот тут моя спальня. Мамина – на первом этаже, у неё, правда, больные ноги, ей по летнице подниматься трудно. Тут что будет – мы пока не придумали что. Наверное, поставим много цветов в горшках и кадках, что-то вроде зимнего сада. Зимы в деревне такие долгие, хочется хоть немного зелени.

— Я вот только боюсь, — вдруг пришла ей в голову мысль, — Мама придумала везде постелить этот ковролин. Теперь шагов совсем не слышно. Вдруг это всё-таки не призрак, а кто-то реальный?…

— Сегодня пусть у вас кто нибудь соберётся и съездит за лекарствами. Тогда уже нынче вы будете крепко спать. И успокойтесь, здесь – насколько я знаю — уже много-много лет никого не обворовывали и тем более не убивали, — и, чтобы отвлечь девушку, Антон спросил, — А обманки вы убирать будете?

— Какие обманки?

— Не знаю, много ли их осталось. Может быть, только одна. Раз вы о ней не знаете, значит, её ещё не трогали. Давайте сначала закончим экскурсию, а потом я её вам покажу – она на улице.

Аня показала ему всё, ничего не скрывая. И ванную комнату, где вместо огромной чугунной ванны была теперь душевая кабина. И кухню, где хозяйничала Маша («Кушать хотите? Минут через десять борщ готов будет – можно обедать»).И пустые комнаты, только что после ремонта. Судьба их была ещё не решена, хозяева только обживались.

Потом Аня снова понизила голос:

— А вот сюда он чаще всего проходит! Я, конечно, никогда за ним не иду, даже на другой день заходить сюда боюсь. Но всё-таки потом захожу и смотрю – вдруг он что-нибудь после себя оставил? Вдруг это всё-таки живой человек?

Конечно, речь шла о самой большой комнате, которую нынче бы назвали «залом».Она была одной из самых тёмных в доме – первый этаж, да ещё окна во внутренний дворик. Когда-то – не при маргиналах, конечно — здесь была библиотека. Новые хозяева, похоже, больше всего денег, вложили именно в эту комнату.Если что-то и испортили тут, то очень мало. Дух старины вполне сохранился. Люстра с хрустальными подвесками очертаними своими напоминала даму в бальном платье, присевшую в реверансе. Паркет, тяжёлые бархатные шторы глубокого шоколадного цвета. И книги на полках, и кресла – может быть, даже купленные в антикварном магазине. И даже – хотя с него следовало начать, потому что он стоял посреди комнаты – настощий концертный рояль.

— У вас кто-то играет?

— Я, но совсем немного… Когда-то училась в музыкальной школе. Папа тогда купил рояль — ему предложили по случаю очень хороший, немецкий. Школу я закончила,но очень слабенько на тройки. Ни то, ни сё – продолжать образование не стоило, так, для себя что-то «изобразить» могу. Но рояль мы так и не продали. А когда купили этот дом, мама как раз хотела избавиться от инструмента, чтобы не тащить его сюда. А я настояла. Мне кажется, он тут хорошо смотрится, правда? На своём месте?

Антон кивнул.

— Ну а теперь — в мне хотели что-то показать? — спросила Аня.

— А, да… Я тут немножко путаюсь после вашего ремонта, но, по моему, вот отсюда должен быть выход на задний двор. Так ближе нам будет, чем обходить весь дом.

Они прошли через маленький чуланчик, куда до них заходила, наверное, только Маша (тут стояли веник, совок, ведро) и вышли в небольшой двор, образованный двумя крыльями дома.

Были тут в своё время и розарий, и небольшой фонтан в центре котрого стоял мраморный слон. Ничего не осталось. Обломки слона – четыре ноги и часть брюха. И долго тут, наверное, ничего не будут приводить в порядок. Ведь укромное место, снаружи его не видно, гости сюда не заходят. Двор зарос лебедой и сурепкой, в дальнем углу лежал строительный мусор. Много – машиной вывозить надо.

Антон уверенно направился к левому крылу, тому, где стены укрывал вьющийся хмель.

— Вот здесь она была…Да, вот есть, смотрите…

Он отвёл листья хмеля, и Аня увидела дверь – тяжёлую дубовую дверь в виде арки, обложенную кирпичом.

— Куда она ведёт? — почему-то шёпотом спросила Аня.

— В том-то и дело, что никуда! Это обманка, я же вам говорю. Раньше такое было принято, даже модно. В доме на стене могли нарисовать любимых собак, так так реалистично, что гости тянулись их погладить. Или, например, фигуру служанки, метущей комнату. Гости медлили проходить в эту комнату – думали, там не закончили уборку. А это была всего-навсего обманка. Шутиха такая. И эта дверь – это просто картина, вот посмотрите.

Аня провела рукой по штукатурке. Действительно, нарисовано.

— Да изящно как, — подивилась Аня, и вдруг спросила, — А правда, что мама говорила — вы не только врач, но ещё и священник?

Антон поднёс палец к губам – мол, вот об этом не будем.

— Через две недели я вас навещу. А если понадоблюсь раньше, звоните в любое время.

Глава 2

Антон после этого визита решил не сразу возвращаться домой, а зайти ещё к папе Диме, отцу Димитрию, с которым когда-то вместе учился в семинарии. Потом они оба получили распределение в сельские приходы. Только Антон из своего ушёл со скандалом, а у папы Димы всё было налажено, хозяйство крепкое. И знал он в своём селе не только каждого человека и каждую собаку, но и всякую амбарную мышь. И если уж у кого расспрашивать про этот дом и его новых хозяев, то именно у него.

Вообще Антон ни разу не пожалел, что приехал в это село, под крыло к папе Диме. Мало в этих краях старых сёл – все больше татары, кочевники тут жили, перекати-поле. Да ещё древние могильники отыскать можно было.

А Рождествено – село особое, живая старина. Основано было ещё при Екатерине Великой.Тогда же и обживать его стали. До сих пор – редкость – много тут домов восемнадцатого и девятнадцатого века, и на кирпичи их не растащили, разве что какие забросили, а какие поиспортили малость.

Вон, водонапорная башня, поставленная ещ при прежней хозяйке матушке-графине Елизавета. Ведь залюбуешься, не просто так её сделали – чистая готика, зубцы сверху. А кому понадобилось сверху деревянную загородку ещё делать – пусть у того это на совести останется.

Пожарная часть, разместившаяся в бывших графских конюшнах. Нарядный до сих пор винокуренный, а теперь — спиртовой —завод, красный с белым, а там, где прежде рабочие жили – и до сих пор общежитие. Не только рабочие, все, кто по делам в Рождествено приехал, могут поселиться там за копейки. Площадь рыночная осталась – какой же рыбный базар тут когда-то был! И осетры огромные, и белуги… Теперь, поди, дети и не видели белуги никогда.

И само собой церковь в честь архистратига Михаила с обязательным Елизаветинским приделом в графинину честь. Папа Дима как раз её сейчас успешно восстанавливает, уже до купола дошёл. Недолго ему ещё служить в молельном доме, хотя он и там с уютом обосновался. Скоро в отреставрироваронный храм перейдёт, и купола его золотые, как и столетие назал, в солнечные дни будут гореть так ярко, что и через Волгу далеко видно будет.

И до сих старые эти дома вносят свою ноту, из-за них Рождествено не смотрится новоделом, общей вотчиной новых русских, залепивших сельские улицы сплошь особняками – один к другому впритирку. Ощетинившимися антеннами да видеокамерами. До сих пор эти старые дома тут вроде как главные.

Дом графини (хотя на самом деле и не графини вовсе, а отца её) долгое время смотрелся бельмом на глазу, хотя когда-то он был самым большим и красивым в Рождествено. Но фотографий и даже картин не сохранилось. Обидно, ведь сюда и художники заезжали, и «певец лесов— Иван Шишкин среди них. Так или иначе, приходилось полагаться только на воспоминания. О конюшнях с рысаками, об аллеях, увитых плетистыми розами, о резных зелёных балконах.

В то время, как Антон сюда приехал, в доме и вправду – кто только ни жил!Разбитые окна заслоняли досками, какие-то древние железные кровати с сетками подпирали кирпичами. Антона вызывали к здешним маргиналам, когда один собрался отдать Богу душу на исходе страшного запоя. Антон его тогода вытащил, а после папа Дима промыл ему мозги так, что вот удивительно – мужик до сих пор ходит трезвый, усердно помогает восстанавливать старый храм, и живёт при нём же, в сторожке. И сытый каждый ходит, и одежда на нем, хоть и нищенская, а всё-таки не бомжатская. Нет, папа Дима тогда куда больше Антона сделал.

А второго мужика зверски избитого непонятно кем, (говорить он наотрез октазывался) пришлось везти в больницу. Скорая ехала к ним неимоверно долго, часа три, наверное, и у Антона были серьёзные опасенья, что мужик не продержится.Но тот чудом дотерпел и с разорванной селезёнкой его разбирались уже в больнице.

Дом держался, как этот мужик. Но следующий отрезок пути ему был – выселят оттуда всех из-за «аварийного состояния», а потом начнут рушиться стены.Там, на заднем дворе, на развалинах фонтана-слона, кто-то написал уже чёрной краской «Родовая помойка графини».

Но гораздо больше Елизаветы Петровны Антона интересовал её отец, Пётр Казимирович, который и построил этот дом. Придворный алхимик, добывший таки золото из подручных средств, пусть толщиной в волос всего, но добывший. А ещё – прорицатель, сосланный за свои кощунственные слова: предсказал смерть фавориту императрицы. Только о кончине его точь-в-точь в предсказанный день, Казимирыч узнал уже здесь, по существу в ссылке, сидя в доме своём, наверняка за бутылкой… Чего? Этого уже и папа Дима не знал.

Сведения о Казимирыче папа Дима среди местных жителей собирал по крупицам, и сведения эти были удивительными. С той же степенью вероятности можно было поверить в якобы вырытый двухкилометровы подземный ход между домом графини и винным заводом ( на кой чёрт бы его рыли, скажите пожалуйста?) О Казимирыче говорили, что мастерству своему алхимическому он учился заграницей, но поехал туда не с пустыми руками. А, приобретя неизвестно у кого, вроде бы на Востоке, какие-то свитки. И по свиткам тем, если их расшифровать, впору было не только золото добывать, но и тайну самого философского камня раскрыть.

Ещё говорили, что Казимирыч был едва ли не двухметрового роста, духом и телом могуч, обходил все святые места, и не только в России, но и до Иерусалима живой ногой добрался. То ли хотел вымолить покровительство высших сил, то ли наоборот, считал тягу свою к золоту грехом, и просил Матерь Божью указать ему истинный путь.

Так или иначе, но алхимика в нём при дворе чтили, а вот прорицателя (уж не Иерусалим ли и горячие молитвы сказались? не стерпели. Приехал сюда попавший под опалу Казимирыч почти что на голое место. Только рыбаки тут и жили круглый год со своими семьями.

Казимирыч выстроил этот дом и женился на бедной дворянской девушке. Детей у него было трое, и видно особо он их не привечал. Потому что чердак, больше похожий на третий этаж, строили специально для него, и кроме него, никому туда хода не было. Там Казимирыч продолжал свои «золотые» опыты, надеясь, что если они увенчаются успехом, его таки вернут ко двору. Тем более, что и со смертью фаворита императрицыного он ничего не измыслил. Скончался тот от удара, вызванного чревоугодием, и опальный алхимик был тут, ясное дело, абсолютно ни при чём.

И вот что интересно. Все основные украшения усадьбы появилис при дочери Казимирыча, Елизавете, которой он этот дом по наследству оставил – фонтан, оранжереи, картины, скульптуры. А вот обманки – это еще было при Казимирыче. Говорят, было их семь, а может просто это число красивое придумали. Потому что назвать с уверенностью могли только две: «камин» в самом доме и «дверь» на его задворках.

Не смотря на великие надежды, никто так и не вызвал Казимирыча назад в Петербург,и дни свои он окончил в этом доме, в полном, как говорят, безумии. Мерещилис ему и черти, и ангелы и ещё Бог знает что. Потому и досталось имение Елизавете, что у неё оной и трёх детей и хватало сил душевных ухаживать за спятившим – и страшным в своём безумии – отцом.

Властная была Елизавета, сильная волей. За что, в свою очередь и поплатилась. Замуж она вышла неудачно, почему – Бог весть, ибо от прежнего супруга её история сохранила только фамилию, но никаких сведений о его душевных качествах и пороках.

Вскоре супруги разъехались. Муж вернулся в Петербург, а Елизавета с сыном Владимиром остались жить в усадьбе. Энергии е на всё хватало. Тогда же был выстроен завод (скорее всего, всё-таки без подземного хода), и большой каменный дом для семей рабочих. Появились конюшни, парк, даже столовая, которую в самом Рождествено именовали «обжоркой», ибо рабочих тут кормили за гроши, а немногих нищих, имевшихся в селе, и вовсе бесплатно.

Даже летняя сцена появилась в парке, и по воскресеньям, в тёплую погоду, играли тут музыканты — и балалаечники, и гитаристы, а то и скрипачи. Елизавета Петровна не гнушалась никакой работой, если шла та на укрепление её хозяйства. Она мечтала передать выросшему сыну состояние, который тот выгодной и разумной женитьбой должен был ещё упрочить. Других наследников не было, и делиться Владимиру не пришлось бы ни с кем.

Но редко судьба делает тебе подарок, когда ты всё ставишь на одну карту! Хотя сколь бы честолюбива ни была Елизавета Петровна, стоило ли судьбе её так жестоко наказывать?

Влюбился Владимир вовсе не в богатую и знатную девушку, а в девицу Чернову, у которой и дворянское звание было под большим сомнением. Все свои силы душевные приложила тогда Елизавета Петровна, чтобы разорвать помолвку, и добилась своего – сын ей забрал назад данное девушке слово. Но за девицу Чернову было кому заступиться – у неё имелся брат, который вызвал Владимира на дуэль. Поединок окончился смертью обоих дуэлянтов. Владимир прожил ещё несколько дней, и Елизавета Петровна, поспешившая из Рождествено в Санкт-Петербург, смогла с ним проститься. Но помочь ему уже не могла ничем.

Она перенесла эту трагедию очень тяжело. На исповеди спросила священника— как ей умолить Бога, чтобы тот послал ей смерть. Потому что стала она убийцей своего сына.

Тело Владимира похоронили на кладбище Александро-Невской лавры, а мать вернулась в своё имение с сердцем сына, запаянном в серебряный сосуд, который и был погребён в фамильном склепе. После этого Елизавета Петровна никуда практически не выходила. По её приказу заложили храм в честь архистратига Михаила, и построили больницу на десяток коек. Храм, больные и бедняки – больше никого не посещала Елизавета Петровна.

Прожила она, хотя и молила Бога о скорейшей смерти, долго. В последний свой день рождения отмечала восемдесят четыре года. В последний период жизни проснулось в ней то же безумие, какое свойственно было и Казимиру. И скончалась она в полном уединении, в присутствии только свщенника и старой ключницы, передавшей последние слова барыни:

— За дверью приглядывайте.Той, что папа открыл, а закрыть не смог.

Но что значили эти слова, никто так и не понял.

Глава 3

Папа Дима жил — пока, потому что потом он должен был поселиться в постоянном своём большом доме при новом храме — пока он жил на главной улице села, в скоромной квартирке при молельном доме.

Всякому, кто пришёл бы к папе Диме неожиданно, не оповестив его заранее, пришлось бы немало удивиться. Например, сейчас, когда Антон нажал кнопочку звонка на калитке в глухом заборе (вандалов и тут хватало, вернее алкашей. И с иконы Богородицы уже несколько раз срывали золотые и серебряные вещицы, пожертованные ей благодарными верующими) папа Дима открыл ему почти в неглиже.

На нём были только старые выцветшие джинсы, в руке — шланг. Папа Дима поливал огород. По пояс голый, прекрасно сложенный, мускулистый, загорелый, с вьющимися волосами до плеч и аккуратной бородкой, он сейчас гораздо больше напоминал кого-нибудь музыканта, чем священника.

Зелёное хозяйство у папы Димы было большое. Вдоль стен молельного дома —одноэтажного, аккуратного, побелённого – были развешаны горшки с цветущими петуниями. Вдоль забора разбиты клумбы – розы, лилии и маленькие ёлочки, как обрамление. А уж за домом сад был полноценный – с теплицами и с ягодниками, с аллеями вишен и яблонь. А тыквы по осени созревали такие – вдвоём не укатить.

И на все три Спаса – на Медовый, Яблочный и Ореховый, а на Успение тем более стол для прихожанв трапезной накрывался более чем изобильный. Но не меньшая дол урожая переходила и в кухню матушки Ольги, которая запасалась на всю зиму – и на всю семью — соленьями и вареньями.

Папа Дима ещё и насвистывал что-то типа: «чики-па-ба, па-ба, чики па-ба, па-ба»

— Ф-ух, — обрадовался он, то ли Антону, то ли тому, что можно сделать перерыв в поливальных своих трудах, — Пошли в тенёчек, чай пить.

И зазвал Антона в дом, в небольшую комнату, находившуюся по соседству с той, где был обустроен алтарь, и где по воскресеньям все собирались на Литургию. Тут же имелись конечно, и иконы, и лампадка, но главное было – стол с электрическим самоваром, и всегда были на столе этом, в ожидании гостей укрытые салфеткой – мёд и сахар, варенье и пироги.

Антон вдохнул тот особый запах, который до сих пор отдавался в душе тихой умилённой нотой – запах воска, чистоты, ладана и цветов, которых всегда стояло тут много – возле каждой иконы букеты в вазах.

Папа Дима был единственным, кто ни в чём не укорил его тогда, и когда он сорвался, бросил церковь, бросил приход, метался, чая уж и рабочим на завод устроиться, а потом поступил таки в медицинский и первые годы, мучился страшно – так тяжело давалась ему учёба, папа Дима всегда общался с ним запросто, точно ничего не случилось, словно всё это не стояло в какой-то мере между ними, потому что раньше оба были иереями. Папе Диме Антон всегда был точно приятель, он и к мединститут его поощрял, и сюда потом позвал приехать, и дом помог потом подобрать и купить на подъёмные, И радовался, что врач теперь у них в себе свой – в уж папе Диме к нему всегда можно, в любое время дня и ночи.

Такого хозяйственного батюшки было ещё поискать. Папа Дима сменил тут вредного и всеми нелюбимого отца Анатолия. Ну что это в самом деле? Позовут отцв Анатолия дом освящать – так он сперва прошерстит у хозяев всю библиотеку, заставит книги крамольные из дома выкинуть – ужастики всякие и триллеры, В кухню заглянет- вдруг там какие оберёги вроде «домовят», то есть «бесенят» смущают покой хозяев? Выкинуть тоже. Детей допросит – что они читают, что смотрят по телевизору, часто ли в храм Божий ходят, причащаются? Какие молитвы знают – и прочесть ещё заставит. Потом отчитает родителей за ненадлежащее воспитание (всегда найётся за что). И только потом хату святить начнёт. А то и вообще не понравится ему что-то у хозяев – красный угол не обустроили, диск с фильмами лёгкого поведения промеж прочих затесался – так отец Анатолий вообще развернётся и уйдёт: не буду дом святить, пока не исправитесь

С главой сельской администрации Вовченко, матёрым атеистом, разговаривал отец Анатолий не иначе, как с большим крестом в руках, заслоняясь от Вовченко, как от самого антихриста. Ну и не было ему, конечно, никакой помощи – не то что большой старый храм восстанавливать, в молельном доме постоянно то воды, то тепла не было, зимой снег отгребать самому приходилось.

А прихожане вместо того, чтобы заниматься духовным усовершенствованием, стали за всеми требами ездить в город. И детей там крестили, и венчались, и даже покойников своих отпевать привозили из города какого-нибудь другого батюшку, лишь бы не видеть лишний раз уныло-назидательную физиономию отца Анатолия.

В результате дохода приход совсем не давал, и отца Анатолия сменили, отправиликуда-то в ссылку, чтобы не был он уже настоятелем, а служил под началом у более адекватного батюшки.

Неделю спустя в Рождествено появился папа Дима. Приехал на новом малиновом «Аудио» с женой Ольгой и двумя дочками школьницами. И начало всё меняться так быстро, что прихожане только диву давались.

О чём беседовал папа Дима с Вовченко, к которому отправился на следующий же день после приезда, так доподлинно и не узнали. Но и перебои с водой прекратились тут же, и дорогу к моленьму дому в то же лето в асфальт закатали, и кладбищем сельским занялись.

— Место тут какое красивое для погоста, — говорил папа Дима, — по-над Волгой, чисто Левитан «Над вечным покоем». А когда мы здесь сделаем красоту, как в Европе – дорожки, часовня, могилы ухоженные, фонари – к нам из города хорониться поедут. И меньше, чем тысяч двадцать, мы мы место брать не будем.

— А местные как же? — оторопел Вовченко, — Откуда ж у здешней алкашни такие деньги? Что ж мы их, после скончания, поверху лежать оставим?

— Поверху никого не оставим, — как дитю неразумному объяснял папа Дима, — Придумаем. Например, кто здесь лет десять живёт – тому место за символическую цену, а вот кто недавно переехал и домину тут отгрохал (сюда ж сейчас только такие переезжают) или кто из города приехал – тут по полной программе пусть платит.

А ещё папа Дима решился взяться за реставрацию старого храма.

— Не поднимем, — сказал Вовченко, — Тут такие деньги вбухивать надо – толькож стены остались, да и то аварийные.

— Я спонсоров найду, — возразил папа Дима, — Меценатов. Один на примете уже есть. Я ему пообещал один из приделов в честь него освятить…

— В честь него?!

— Ну в честь святого его, Александра Невского, — махнул рукой папа Дима, — А он мне пообещал колокольню, купол и ограду церковную. Ещё одного, не буду говорить тебе пока – кого – я на трапезную раскручу, это точно.

—Пройдошистый ты поп, Дима, — с невольным уважением сказал Вовченко.

— А что ты хочешь? Потому меня сюда и прислал епископ. Третий храм уже, считай, с нуля строю. Тут, если не бегать за всеми, не стучаться и не кланяться – дело с мёртвой точки не сдвинется. А тут-то ещё и больше толку будет, чем с обычного храма. Старина, восемнадцатый век! К нам не только православные, к нам экскурсии поедут.

И дело успешно пошло, уже почти всё готово было – и сам храм, и ограда, и двухэтажное здание – трапезная на первом этаже, воскресная школа на втором. И колокольню подняли, осталось воодрузить на неё купол. Он был уже привезён, и лежал в церковном дворе, сияя золотыми боками, а сторож гонял от него ребятишек, замыливших кататьсяс него, как с горки.

Ну и ещё, конечно, по мелочи кое-что оставалось – это можно было делать неспешно, за зиму и успеть к следующей Пасхе – внутренняя роспись храма, да богадельню ещё задумал папа Дима, куда опять же за плату от епархии можно будет брать стариков и старушек, всю жизнь отработавших при церкви.

— Считай, и местным кому будет работа за стариками ухаживать, зарплату платить станем. А ещё хочу я такие динамики, чтобы службу в церковный двор транслировать.Не все, понимаешь, могут в духоте отстоять. А тут, сиди во дворе на лавочке, слушай как молятся, да как хор поёт…

— Мост хрустальный через речку ещё не хочешь? — интересовался Вовченко.

Но без вского хрустального моста, через мост обычный трижды в неделю возили папа Дима или матушка Ольга дочек своих в музыкальную школу. И таил уже папа Дима мысли насчет того, кто скоро будет регентом церковного хора, а кто станет его замещать.

— У тебя кто-то есть? — спросил Антон папу Диму, кивая на дверь, отделявший их комнатку от, собственно, церкви.

— А, Гаврилов… Четверть часа назад спросил свечку, и пошёл грехи замаливать. Опять всю зарплату пропил. Жена небось сказала – доставай деньги, откуда хочешь. А откуда он возьмёт? Только Божье чудо если.

В доказательство его слов в дверях показался Гаврилов, с фуражкой в руках. По лицу его было видно, что зарплаты на лесопилке хватило на запой минимум дня в три. Гаврилов собрался попрощаться и уходить.

— Свечку погасил? — строго спросил папа Дима.

— А чего ж? Я самую большую взял, ей ещё гореть и гореть…

— Свеча – это твоя молитва, Гаврилов. Значит, ты у меня так расуждаешь: «Я пошёл, а ты, свеча, молись за меня?» Да тебе, чтобы перед Богом, да перед женой оправдаться, десяток таких свечей сжечь надо, и всё это время с колен не вставать. Почему матушка Ольга уж который раз сумку собирает – вещи моих девчонок твоим дочкам передаёт? Ведь три рубля в дом приносишь, грубо говоря… Раньше дочкам приданое собирали, а твои что в приданое поимеют? Тебя, алкаша?

Гаврилов комкал в руках кепку:

— Гаси свечку и вали отсюда, сил уже нет на твою пропитую рожу смотреть, — папа Дима вернулся к столу и покрутил головой.

— Отравится он рано или поздно, — сказал Антон, — В марте я его уже еле отходил, какого-то палева напился…

— Отравится – туда и дорога. Катя хоть будет пенсию за потерю кормильца получать на девчонок. Всё больше, чем ей сейчас от этго забудлыги достаётся. Ты –то рассказывай, как, сходил?

Папа Дима знал, что Антона на сегодня пригласили в «барский дом».

— Знаю я эту старую деву, истеричка настоящая… А что ты хочешь — тридцать пять лет, не раотает уже давно, сидят с маменькой в четырёх стенах, перебирают свои болезн. Елена Львовна тоже не подарок – зануда, каких поискать. Подожди, будешь часто к ним ходить, она тебе начнёт рассказывать и про то, как у нее ноги болят, и про то, как бессонница мучает

Антон усмехнулся:

— Нам не привыкать.

— И что ты нашёл у дочки?

— Пока посадил на антидепресанты. При её состоянии хуже точно не будет. Может, станет крепче спать и перестанут ей разные страшилки мерещиться.

Папа Дима покивал и вдруг спросил:

— А Симу ты не видел?

— Какую Симу?

— О, значит, много, потерял, самая там нитересная личность. Её продали вместе с домом. В общем, специально тебе её вред ли покажут, но будешь при доме – приглядись. Маленькая такая девчонка, лет ей, может, восемнадцать, а может девятнадцать, но мелкая. Вид — затрапезнеший. Всегда босиком или в каких-нибудь стоптанных ботинках, какая-нибудь юбка, какая-нибудь кофта – в помойке им место, измурзанная, то с вёдрми, то с лопатой…

— Ты мне какую-то Золушку описываешь…

— Отличие её от Золушки в том, что никто с ней жестоко не обращается, никто её ни к чему не принуждают. Насколько я знаю – она сирота и потомок прежних хозяев дома. И отсюда не уходит. Всё время как-то за этим домом ухаживает – даже когда в нём бомжи жили, она что-то пыталась сделать: гдк-то окна выбитые фанерой забить, где-то мусор вынести, пол вымыть.

Дом продавали – она пришла к хозяйке, мол, позвольте остаться – самую грязную работу буду делать, платить – можно и не платить, просто за кормёжку. А поскольку она не пьёт, и тихая как мышь, и работает с утра до ночи – почему не взять?

— Ей-то какой резон там торчать? Восемнадцать лет, говоришь?

— Может, чуть больше. Ты ещё её увидишь, если будешь туда приходить. Обязательно увидишь. Только имей в виду – она малость диковатая. Старается на глаза не попадаться. Если остановишь, спросишь о чём – глаза в пол, говорит коротко, но вежливо. Забавное существо.

— А вот скажи ты мне, Дим, как священник – может там действительно что-то бродить по дому такое аномальное? — Антон потянулся за ещё одним пирогом.

— Ты на эту тему не меньше меня знаешь. Давай ещё отца Анатолия полозём, у него спросим! Конечно, нехорошо, в дому такое накапливается. Мало ли, какие грехи за Казимирычем были? Алхимик… мог кого-то отравить по приказу… Недаром, ему перед смертью всякие чудики мерещились. Елизавета Петровна тоже – похоронила бы уж сына в Питере, оплакала… Нет, тело там, сердце тут – в склепе, убийцой себя считала… Ничего хорошего, словом. И всё-таки я уверен, что Аня сама себе, прости — с жиру, проблемы на голову ищет.

Глава 4

Вернувшись домой, Антон только ботинки сбросил, и улёгся на кровать, закинув руку за голову. Не столько тело просило отдыха, сколько голова – размышлений.

Дом ему, кстати, тоже помог подорать папа Дима и Антон был благодарен практичному другу за этот вариант. Другие папа Дима даже не рассматривал, сразу привёл его сюда. Неказистый вроде домишка, две ёлки под окном. Правда, каменный.

— Ты присмотрись, — папа Дима толкнул калитку в просторный двор, — Тут раньше купец жил, торговец солью. Посмотри, какой толщины стены. На века строил. Будет тебе зимой тут тепло, а летом никакой кондиционер не понадобится – всегда прохладно. А конюшня? Каменная тоже, при доме – хоть сам там живи, если б не темновато. Считай, такой капитальный тебе сарай… А, может, впрямь, обживёшься тут, понравится, скотину заведёшь. Хоть лошадь, хоть корову… Женишься.

— Издеваться, хватит может?

— А, ну да, ну да… ты же обет давал.. Ты у нас монах.

— Димыч, по старо памяти, огребёшь ведь…

Но дом и вправду Антону глянулся, и он его купил. Было тут теперь очень чисто, по-солдатск – минимум самого необходимого. И по-мужски неуютно. В большой комнате, кроме кровати, стола – обычного, кухонного, застеленного клеёнкой, стула и шкафа, да ещё полок с книгами, и не было ничего. Да ещё печь голландка, в которой Антон легко выучился управляться. Стены – наверху побелённые, а понижие крашенные в голубой цвет, да дощатые, крашеные тоже полы.

Никакой скотины, вопреки пророчествам и даже призывам папы Димы он так и не завёл. Привязалась к нему только кошка, и то была как бы не совсем его – напополам с соседкой. Та поила её молоком от своей коровы, у той в сарае водились мыши, а к Антону кошка приходилась отсыпаться и отдыхать от домогательств хозяйских детей, то и дело склонявших её на игру. Влекла её и колбаса, которую Антон покупал себе в единственном в себе магазине. Кошка быстро просекла, что Антон не умеет как прочие – бросить ей колбасную шкурку с барского стола. Он любой кусок делит со стола. И кошка расплачивалась за это добро как умела. Сколько раз скрашивала она Антону зимние утра, когда в знобкой, нетопленной ещё комнате, просыпалс он, уткнувшись подбородком в пушистый мурлычащий «воротник». Да и когда тебе в глаза кто-то смотрит – веселее ж?

**

К религии Антон потянулся в старших классах школы, и понять этого никто не мог, даже родные. Когда он стал соблюдать посты, даже по средам и пятницам, не говоря уже о многодневных, а в выходные утром, как по часам уходил на литургию, мама считала это сначала «прибабахом», потом «фанатизмом», потом забеспокоилась всерьёз и стала советоваться с папой – не нужно ли показать Антона психиатру. Несколько мирило её с создавшейся ситуацие лишь то, что Антон стал гораздо сдержаннее, уже почти не спорил с ней, тем более по пустякам, без возражений брался за порученную работу. И добрее стал, что ли. Уже не надо было по вечерам искать его в мальчишеских компаниях, волноваться, не случилось ли с ним чего. Оно и правда, задавали в выпускном классе много, но даже если оставался кусочек свободного времени, к прежним приятелям Антон не рвался, предпочитал проводить время за книгами.

От прежних привычек осталось лишь то, что он волок домой брошенных, а тем более больных котят и щенков, лечил их как мог, или возил к ветеринару, потом пристраивал в добрые руки. А так не мальчишка стал, а совершенный затворник.

Мама не выдержала — пошла в храм к настоятелю отцу Павлу, как пошла бы в школу к классному руководителю – что делать с мальчиком? А отец Павел сам к нему давно приглядывался. Редко это бывает, чтобы юноша во цвете лет, простаивал службы, не поднимая головы, видно, глубоко задумавшись о чем-то своем. Часто молодых людей, заинтересовавшихся церковной жизнью, тащили в алтарники. Но за серьёзностью этого парня скрывалось что-то большее.

Несколько раз отец Павел говорил с Антоном и заметил, что тот бы осторожен в беседах. Слова лишнего не скажет. На вопрос – чем знаимается в свободное время, отвечает, что свободного времени у него как бы и вовсе нет. Какие предметы нравятся в школе? Гуманитарные (опять таки без подробностей) Кем хочет стать? Пока ещё не решил.

Наконец, отец Павел пришёл к выводу, что нет у него времени, чтобы раскусывать этот орешек.

— Похвально, что ты тянешься в церковь, — сказал он, — А то ровесники твои о мирском пекутся, а о душе забывают. Но ты бы не только на службы ходил, помогать в храме – доброе дело. Мужские руки, тем более, всегда нужны.

И опять таки Антон занялся не тем, что могло бы дать ему какое-то особое, привилегированное место в храме. Он участвовал в уборках перед праздниками, залезал на высокие козлы, чтобы сменить перегоревшие лампочки, белил закоптившиеся своды. Копал грядки в церковном дворе, чтобы посадить цветы.

Потом подружился со своим тёзкой, Тошкой звонарём, и теперь много времени проводил у него на колокольне — и как звонить в колокола учился, и просто нравилось им здесь, и голуби к ним слетались, Тошка был отъявленным голубтником. А больше подняться сюда никто не мог – надежную лестницу на колокольню так и не сделали – деревянная была, с перекладинами, и просто боялись лазить разные церковные старушки тётушки.

А потом Антон сказал, что хочет поступать в семинарию, и отец Павел дал ему рекомендацию.

— Ты бы всё-таки посерьёзнее что-нибудь делал бы у нас, если священником хочешь стать, — попенял он парню, — И вправду, алтарником бы послужил, или в хоре бы пел. Я ж даже не знаю – есть у тебя голос или нет. Для священника важно.

— Я, батюшка, присмотреться хотел — действительно ли это моё, — ответил Антон, — Ходил по доброй воле. А если бы я вроде бы как на службу вляться должен бы бы, а мне бы вдруг не пришлось по душе – тут уж совсем плохо вышло бы. И служить надо, и дело делать, а через силу вроде.

Выяснилось, что несколько лет назад прочёл Антон книжку про оптинских новомучеников, и таким чистым и самоотреченным показался ему их жизненный подвиг, такой ясной – дорога, и высоким — дух, что потянуло его его на церковную стезю, именно как молодых к самому подвигу тянет. Поэтому и не хотел Антон никакой «карьеры», а брался за самую простую и чёрную работу.

Рекомендацию отец Павел ему дал, и в семинарию Антона приняли. К добру это ему оказалось, или к худу? В первый год из всё больше учили.А во второй уже стали подтягивать к работе. К разной. То архиерейские палаты убирать, то фуры с картошкой разгружать. И здесь Антон был молчалив, отличась этим от прочих семинаристов.

С Димы Новикова, будущего папы Димы, сталось бы и повозмущаться – чьи это фуры, что за картошка, и кому будут платить за разгрузку. И он же, не стесняясь, обсужал, когда они убирали с архиерейского стола, какой роскошный коньяк любит Владыка, и не является ли красная икра в пост явным чревоугодием? Причём Дима нимало не осуждал, он просто констатировал факт. Наверное, понимал, что если и ондоберётся до таких церковных высот, то и ему будут и «Хеннеси» и красная икра.

Антон же – вечный молчальник, и вечно был бы на чёрных раотах, если б не выяснилось, что голос у него просто замечательный. А при этом он ещё и под гитару…И пошло. Семинаристам нередко случалось организовывать концерты, состоявшие, в основном, из духовных песнопений. Но когда выходил Антон с гитарой и пел, например, песни иеромонаха Романа.

Ах, как птицы поют! Как в неволе не спеть!

Ублажаю тебя, Божье слово – Свобода!

Соловьи, соловьи! Я б хотел умереть

Под Акафист подобного рода.

Не ищите во мне злоязычества суть,

Кто ж меняет Творца на творенье?

Отложите пока человеческий суд,

Распахните сердца на мгновенье

Так его уже не только в семинарии, его и на городских праздниках звали петь, а главное — на площади, на Дне города.

— К тебе Управление культуры благоволит, — сулил Димка, — Хороший приход дадут. Может, даже в городе оставят…

— Упаси Боже!

И попросился Антон в ближнее довольно-таки село, где мог в определённой мере быть сам себе хозяином.

Народ сюда не больно-то рвался – ни речки, ни озера, ни хорошего грибного леса поблизости. Колхоз, который был тут когда-то, благополучно скончался. Памятью от него осталось несколько полутёмных грязных коровников, откуда до сих пор пахло навозом. Пытались построить своё хозяйство несколько новоявленных фермеров, но большинство жителей – молодых и средних лет, ездило на работу в город.

Чем держалось село? Славной своей историей – когда-то в здешних местах и Стенька Разин гулял, и восставали крестьяне против большевиков в лютые времена продразверстки. А что любопытно – руководила ими девушка, бывшая выпускница Смольного института. Как легко можно было догадаться, восстание подавили большой кровью, Шурочку эту прилюдно расстреляли, а хлеб выгребли до зёрнышка. Как и из всех городов и сёл забирала отсюда мужиков на фронт в годы Великой Отечественной. И теперь стоял на крохотной площадки перед школой обелиск.

Ещё было тут несколько родников, по легенде, освящённых самим Николаем Угодником. Во всяком случае, он тут когда-то кому-то являлся. Поэтому ездили сюда и из соседних деревень, и из города за святой водой – облиться из ведёрка, да с собой набрать. Поэтому на Крещение, да на Ивана Купала было тут столпотворение.

Построили и музей – двухэтажную избу. Во дворе стояли декоративный колодец и настоящая телега. Можно было и дрова попробовать порубить – специально для заезжих гостей держали топор и поленницу.

В самой же избе выставили то, что удалось собрать у старожилов. Мебель прошлого века, одежду, вышивки, посуду. Получился такой Музей народного быта. Посещение его тоже входило в состав разных экскурсий. Тем более, что в конце тут всегда накрывали чай. Заваривали его с чабрецом, ставили на стол пироги.

Скромными своими достопримечательностями и держалось пока село. А храм тут был хороший – большой, светлый, деревянный – и дерево ещё золотистого цвета, не потемнело. Построил его ещё предшественник Антона, который затем «ушёл на повышение», уехал в областной центр, в епархию.

Конечно, живо заинтересовались, почему Антон приехал один, без матушки, и тут же через церковную старосту Валентинц Сергеевну вызнали, что матушки никакой не предвидится, что семьи и батюшки нет, и не будет, и что даден им обет безбрачия. И, конечно, попытались его опекать, проявлять женскую заботу и откармливать.

— Это, чтобы у вас в рясу скоро не влез, — смеялся Антон, и продолжал пока держаться своего, что намеревался в дальнейшем в себе и развивать. Ел мало, молился много, в свободное время занимался физическим трудом – а, проще, в саду с лопатой, или читал духовные книги.

Но вот от гитары своей всё-таки не удержался. Сам он этого ещё не понимал, но в какой-то мере заменяла она ему и друзей, которых он тут пока ещё не приобрёл, и подругу, которой ему теперь нельзя было иметь, и собеседницу. Он играл – говорила гитара, он пел — и она ему вторила.

Вот так, спеть под гитару военные песни, и пригласили его в местную школу. Маленькая, одноэтажная школа в большом яблоневом саду. Было в тот вечер в ней много гостей – сельчан, и вкусно пахло из школьной столовой. И тронуло Антона, что не успел он войти – подбежали к нему маленькие ребятишки и, спросив разрешения, серьёзно, с сознанием, что выполняют важное поручение, прикололи ему на грудь бантик из георгиевской ленточки.

А потом они сидели в таком же маленьком, как и вся школа, зале – одно название тут, что сцена – сантиметров тридцать помост и занавес из жёлтых шторок.

Антону тут и петь самому не дали. Сразу начали подпевать. И так, все вместе, пели они и «Бьётся в тесной печурке огонь», и «Бери шинель, пошли домой», и «Мы за ценой не постоим». Не нужен тут был исполнительский талант Антона, а главное было – побыть всем душою вместе, в этих фронтовых землянках у этого огонька. Даже ребята из младших классов знали все слова – видать, научили родители. Здесь, как и по всей России, в каждой семье, кто-то погиб.

Антон играл, а сам не мог отвести взгляд – от этой самой учительницы младших классов. Лидии Сергеевны. Как же она была хороша… Высокая, очень худенькая, короткие каштановые волосы вьются крупными кольцами. Черты удлиненного лица аристократически тонкие и нервные какие-то, как у породистой лошадки.Вот дрогнули крылья носа, вот заалели щёки… А глаза — огромные, такие тёмные, такие жгущие…

Она смотрела, конечно, за своими детьми – все ли поют, никто ли украдкой не грызёт яблоко, не бросает соседке за ворот комочки бумаги. Но и на Антона взглядывала , и от взгляда этих жгущих глаз он будто проснулся – впервые за много лет.

Так началась эта любовь, которая не имела права быть, дважды не имела,потому что он был свщенник, монах в миру, а Лида была замужем. Они же вели себя как дети – искали какие-то укромные места, чтобы встретиться, дорваться друг до друга – и было им всё равно, лесная ли то поляна, или чей-то заброшенный сарай.

И рухнуло тогда всё, что он много лет строил в душе своей, и всё это казалось теперь уныло, благообразно, до тоски правильно. Как от мира шагнуть в тюрьму – воспринимал он теперь всё, что прежде казалось ему обретенем свооды и душевной истины. И не хватало у него духа сделать это – отказаться от мира и шагнуть.

А Лида – это была та одержимость, на волне которой вершатся подвиги, и ради неё он готов был бросить всё, и он непрерывно молил её сделать это – всё бросить, уехать вместе.

Однако Лида медлила. Муж её работал в городе, в газовой компании, была и дочка, которой шёл третий год. И как ни наслаждалась Лида этой любовью – подарком этим в размеренной её жизни, огнём этим, который вряд ли загорится в её судьбе когда-нибудь ещё, почти наверное – нет. Лида всё же медлила. Она уже прошла с мужем этот долгих период притирания в совместной жизни, когда уже не просто мужчина и женщина, которые влюблены в друг друга. А родные люди, «глубкие родственники», когда не раздражают привычки друг друга, когда о супруге и о ребёнке заботишься равно. Лида знала, что Гриша её – не предатель.

Она убедилась в этом во время тяжёлой своей болезни, когда муж и со всем хозяйством управлялся, и о дочке заботился, и о ней самой – чуть ли не с ложки кормил. Ездил даже среди ночи в город, в круглосуточную аптеку за лекарством, чтобы сбить ей температуру. Следил потом, чтобы не ступала она на пол босыми ногами – всегда в толстых вязаных носках.

И в Лиде всё больше говорил голос разума , подсказывающий, что с этим мужем ей будет хорошо и спокойно прожить век, что этим нельзя рисковать, потому что неизвестно ещё, что выйдет в той, новой жизни. Кроме того, она сама росла с отчимом, и видела, что к ней, приёмышу, и родившемуся впоследствии родному сыну, он относился по разному. Мать как будто всегда оправдывалась, когда делала что-то для Лиды, а отчим снисходил…

Можно ли собственной дочке вместо отца, для которого она — свет в окошке — привести отчима? И Лиде всё больше хотелось, чтобы эта история скорее кончилась, и кончилась так, чтобы о ней никто не узнал.

Когда Антон понял это – он в одночасье всё бросил, ночью сложил вещи, и на заре, раньше даже, чем вставали деревенские – уехал. Тут уж испугались и его собственные родители. Оказывается, не религия, а вот где было настоящее сумасшествие. Их сын пошёл на машиностроительный завод, работал там где-то в цеху, на тяжёлой работе…Они понимали, что он просто мечется, тяжелым трудом старается забыться … или надеется искупить?

Так или иначе, они вызвали папу Диму, который не раз уже бывал у них дома, очень земного, разумного и практичного папу Диму, который должен был и посоветовать Антону, как жить дальше.

И папа Дима огорошил друга неожиданным советом, потому что сам Антон наподобное бы даже не замахнулся:

— Не смог быть врачом духовным — будь телесным, поступай в медицинский.

Антон даже оторопел. Во-первых, он уже всё забыл, что помнил со школьных времён по биологии и химии. Во-вторых, учёба очень тяжёлая. В-третьих, он просто не поступит.

У папы Димы на всё находились ответы:

— Будет тебе, чем голову занять, а не жевать свои душевные страдания. Учиться не тяжелее, чем за прессом стоять, особенно в ночную смену. Всё от тебя самого зависит – курсы, репетиторы и Бог в помощь!

И Антон таки поступил, но учёби и вправду далась ему очень тяжело.

— Ты во время Великого Поста так не худел, — ужасалась мама, — Скоро мы тебе в подростковом отделе одежду покупать будем.

Не оставалось уже времени не только на любовные раздумья и любимую гитару, но на самое необходимое – на еду и сон. Это была важная наука – как научиться поддерживать себя ночью, чтобы учиться или дежурить до утра. Где подсесть на чай, почти чефир, а где — упасть головой на стол и позволить себе кимарнуть минут двадцать.

Папа же Дима имел на него свои виды, и больше всего настаивал, чтобы Антон училсябыть «самодостаточным», по Диминым словам.

— Я тебя к себе заберу, — сулил он, — Нечего тебе в здешних клиниках, в очке затычкой работать. Змеюшники тут все медколлективы. Раз у тебя блата нет, соки из тебя тут все выпьют, а там два пути – или будешь пахать как зомби, на автопилоте, или не выдержишь и уйдёшь. А, ещё про трети путь забыл – ты и тут можешь на какую-нибудь смазливую медсестричку запасть.

Ты давай учись так, чтобы сам человека мог вылечить от и до. У нас же страсть как не любят «в город» по больницам ездить. Причём все. Кто победнее – у того всегда и дел по горло, и денег на больницы нет. Он к тебе придёт, чтобы кашель прошёл, да бок отпустало. А кто богатый – им хочется, чтобы их обслужили с комфортом на дому, чтобы они с дивана не вставали. Капельницу поставить, а то и мелкую операцию сделать – и всё на дому. Такая у нас, брат, полевая хирургия.

— А почему ты считаешь, что я поеду к тебе?

— Подъёмные получишь и дом купишь. Или ты при родителях до тсарости обретаться будешь? Я ж помню, как ты ещё в семинарии хотел в село, чтобы самому себе хозяином быть. Ну, так и будешь. У нас вон новую больничку поставили – из блоков, простенькая – ты там будешь, да фельдшер-акушерка, хорошая старая тётка, отвечаю. Сам себе полный хозяин, проверки – редко. И школы – слава те, Господи, у нас в селе нет. Автобус детей в соседнюю деревню возит, там девятилетка.

С тех пор, Антон ни разу ещё не пожалел, что согласился на предложение папы Димы. Не смотря на все многочисленные обязанности сельского врача – и ночью вставать приходилось, и вызывали его порой туда, куда добираться по непролазной грязи разве что только на ходулях – он тут всё-таки отдыхал.

Отдыхал от долгих лет своих духовных поисков, от сгоревшей своей любви, от учебы на износ. И ничего больше не хотел он, как прожить свой век здесь, в этом старинном купечеком доме с толстыми стенами, с жасмином по окном, с петушиным криком у соседей с самого раннего утра. Лечить тех, кто тут живёт, встречать закат – на своем крыльце с чашкой молока и куском хлеба, читать книги, и всё-таки в глубине души знать, что Бог простит его и поведёт намеченным ему путём.