Дворянская дочка

Глава 1

Когда-нибудь, когда я стану владычицей морскою, я обязательно сровняю этот долбанный монастырь с землей, а потом повелю засадить место, где он находился, деревьями и кустами. Или солью засыплю. Или…

Мои мечтания о том, что я сделаю с ненавистными стенами были грубо прерваны голосом одной из сестер и мне пришлось отложить шитье, вскочить с лавки, поклониться и смиренно произнести:

— Иду, сестра, — и, что самое смешное, таки пойти туда, куда велели.

Сообразила я, что место, куда меня направили, необычно, лишь преодолев большую часть пути: все-таки не часто монастырская воспитанница удостаивается аудиенции настоятельницы. Правда, мне удавалось побывать за те годы, что я воспитываюсь в монастыре, несколько раз, и все до единого были связаны с тем, что я в очередной раз отмочила что-то этакое, но на сей раз я вроде как ничего такого и не делала. Или делала? Чтение же допоздна не в счет?

Впрочем, какая разница считаю я себя в чем-то виноватой или нет. Мое мнение тут не учитывается никем и ни при каких обстоятельствах. Я — монастырская воспитанница. Да мой родитель нехило жертвует на нужды монастыря, но преференций мне это не дает никаких. Ну, не считать же за таковые нравоучения типа: “Ах, твой батюшка такой… Твой батюшка этакий… А ты такая-сякая!”

А я… Я и вправду такая и даже сякая. Мне тесно в упорядоченном и жестко регламентированном мирке женского монастыря, несмотря на то, что прошло уже целых шесть лет с тех пор, как я сюда попала.

Все началось с того, что я умерла. Причины смерти не так важны и интересны, а вот то, что последовало за этим — очень даже. Я оказалась в длиннющем тоннеле, или, скорее коридоре, из которого вело множество дверей. Непонятно запертых или нет, но то, что они не были распахнуты — факт. Также как и то, что, вообще-то, умирать я не собиралась. Просто, видимо, организм не справился с внезапно обрушившейся на него болезнью и… Несколько дней высокой температуры, а потом все. Тоннель. Ну, или коридор. И двери. И острейшее желание ЖИТЬ! А потом мощный толчок в спину и я, распахнув своей тушкой одну из дверей, куда-то лечу. Впрочем, лечу недолго и…

— ... Животворящем Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь! — я слышу мерный речитатив… молитвы?! И чую тяжелый, прямо-таки густой, запах ладана, свечей, людей и еще чего-то. И меня кто-то крепко держит за руки, а я, кажется, пытаюсь вырваться и убежать. А потом все гаснет.

“Включившись” в следующий раз, я ощущаю, что лежу. Вокруг… Тихо. Очень тихо. Прямо-таки потрясающе тихо! Так просто не бывает! И темно, хоть глаз выколи. И спать очень хочется. Глаза сами собой закрываются и я проваливаюсь. На сей раз не в беспамятство, а в глубокий сон, который прерывается голосами:

— ...Третий день уж лежит в беспамятстве, — произносит какая-то женщина. Судя по голосу — немолодая. — Вот как принесли, уложили, так и лежит.

— Молись и, дай Бог, очнется, — отвечает ей мужской голос, показавшийся знакомым.

Это они о чем? Обо мне что ли? Да очнулась я уже, очнулась! Попить дайте! И… в общем, мне бы не только попить, но и как раз-таки наоборот. А еще пожрать!

Я поднимаюсь в сидячее положение и тут понимаю, что что-то не то. Не так. Ладно, обстановка вокруг какая-то странная, но ощущения тела… Это нечто неописуемое. Я такое испытывала в последний раз, наверное, тогда, когда ребенком была: все вокруг такое… Яркое! Внутри от распирающей тело энергии так, что кажется: еще чуть-чуть и взлетишь! И ничего не болит! Вообще ничего!

Я зажмуриваюсь, прислушиваясь к себе и ощущаю: жизнь — прекрасна! А потом… Потом мне словно пыльным мешком по голове прилетает: я осознаю, что я — не совсем я. Или даже совсем не я. Черт! Это невозможно объяснить словами так, чтобы было понятно. Слишком сумбурные ощущения. Слишком необычные. И мысли. Они текут как бы двумя параллельными потоками. Одни — явно мои, так сказать, родные. И, хоть в данный момент путанные, но все-таки привычные. Другие — чужие, если не сказать чуждые. Испуганные какие-то. Обиженные и выстроены как-то… Неудобно, что ли. И самое неприятное: оба этих потока стремятся перемешаться друг с другом, что ощущается как нечто ужасное, но в тоже время, необходимое, и я позволяю им сделать это.

Следующее “включение”. Та же комната. За окном, наверное, вечер, хотя утверждать это сложно из-за того, что в оконных рамах не привычные стекла, а что-то мутное и не особенно-то и прозрачное. Но не это важно. Важно то, что теперь у меня появились знания о том, кто я и где нахожусь и это, черт его побери, жесть!

Я — Анастасия Ивлева, десятилетняя девочка. Нахожусь в монастыре, куда меня привез отец через две недели после того, как умерла мама. И я же, что удивительно, Анастасия Ивлева, пятидесятилетняя женщина, умершая в больнице от пневмонии.

Когда-то, читая книги, я была однозначно уверена, что такие вот ситуации — плод фантазии авторов. Они просто писали сказки, ну, или приключенческие романы, а теперь… Теперь для меня это — реальность. Я — попаданка. И в памяти ребенка, в которого попало мое сознание, сведения об окружающем мире столь отрывочны, скудны и сумбурны, что даже понять, куда именно я попала, не представляется возможным. Девчонка даже читать не умеет! По сути, мне от нее досталось, лишь яркое эмоциональное переживание: смерть матери. Все остальное — воспоминания о доме, в котором она жила, о людях, ее окружавших — размыто и невнятно. То ли она была дурочкой, то ли просто дитем малым, сложно сказать, но, перебирая ее воспоминания, мое взрослое сознание начинает прямо-таки изнывать от недостатка информации, и с этим надо что-то делать, впрочем, как и с физиологическими потребностями моего нового тела. Так что я встаю и, осознав, что проблем движения не вызывают, подхожу к двери. Та распахивается передо мной, стоит мне прикоснуться к ручке.

— Слава Богу, ты очнулась! — восклицает женщина, с которой я сталкиваюсь нос к носу.

Вот с того самого дня и началось мое учение-мучение в монастырских стенах и за все те годы, что я в них провела, я так и не сумела понять, к чему же все-таки тут готовят воспитанниц. Лично у меня такое ощущение, что я тут что-то вроде щенка или котенка на передержке. Папаня просто избавил себя от забот о малолетней дочери и все.

Роптать на судьбу, говорят, грешно, но мне действительно непонятно, как в жизни вне монастыря применить те навыки, знания и умения, которые тут вкладывают в головы воспитанниц в процессе воспитания. Чем практически может помочь, например, знание молитв или церковных праздников?

Хотя, возможно, тут роль играет мое собственное восприятие окружающего. Все-таки я женщина, которая прожила полсотни лет не только совершенно в других условиях, но и в другом времени, вследствие чего мое представление о том, что необходимо знать и уметь девочке, сильно отличается. Может быть, того, что дают в монастыре, действительно достаточно для обычной захолустной дворяночки образца середины восемнадцатого века, но мне-то этого мало! Поэтому, с той самой минуты, как меня признали выздоровевшей, я превращаюсь в вечный источник беспокойства для всех сестер и послушниц, засыпая их множеством вопросов, которые кажутся мне важными.

Правда, длится это относительно недолго: на большую часть моих вопросов у окружающих меня взрослых просто нет ответов, а мое любопытство обычно, в лучшем случае, вводит людей в ступор. В худшем же, в их головах, похоже, начинают зарождаться встречные вопросы. Вот только я, осознав, что совершенно не хочу на них отвечать, наступаю на горло своей песне и перехожу к другой тактике: больше слушать и наблюдать, меньше открывать рот и тщательно следить за тем, чтобы не слишком-то отличаться от своих сверстниц.

Единственное послабление, которое я себе даю — чтение. Я быстро “обучаюсь” этому делу и выпрашиваю разрешение пользоваться монастырской библиотекой. Да, по моим представлениям, она чуть более, чем убога. Большая часть содержащихся в ней фолиантов — трактаты на религиозные темы, но кое-что действительно интересное все-таки удается обнаружить.

Во-первых, это пара травников и пяток фолиантов про излечение различных недугов. Они, с практической точки зрения, на самом деле совершенно бесполезны: составлявшие их современные, а, тем более, предыдущие медикусы, имеют весьма абстрактное представление о медицине. Но зато, проштудировав эти тома, я теперь обладаю знаниями о том, как нынче называются те или иные растения и как их принято применять. Заодно я четко осознаю: болеть тут просто нельзя. Ничем. И в двадцать первом-то веке медицина была той еще наукой, а тут — так вообще жуть!

Во-вторых, в монастырской библиотеке обнаружилось несколько фолиантов с описаниями разных земель и народов, их населяющих. Эти тома, как и медицинские книги, поначалу кажутся очень смешными: я знаю об описываемых местах куда больше. Но мои знания все-таки относятся к куда более позднему периоду, а тут… Тут рассказано о том, как все это видится глазами моих нынешних современников. География, уклад жизни, традиционные ремесла, климатические особенности, агрокультуры и много чего еще в этом роде. Правда, вычленять все это из весьма архаичного, на мой взгляд, текста тяжело, но я никуда не спешу. Эти книги развлекают меня действительно долго и их изучение дает толчок к размышлениям: а что мне, горемычной, делать-то?!

Этот вопрос возникал и в самом начале моего тут пребывания, но постепенно он из эмоциональных: “все пропало!”, “как тут все хреново!” и “мама, роди меня обратно!”, перешел в более спокойные размышления, прикидки, ревизию знаний и практическую подготовку к реализации медленно складывающегося плана.

***

На самом деле, все действительно довольно-таки мрачно. Была бы я мальчишкой, может, было бы и попроще, но, увы и ах. На дворе начало пятидесятых годов восемнадцатого века и перспектив карьеры у женщины, считайте, нет. По сути, Екатерина I Алексеевна, Анна I Иоановна, Елизавета Петровна и будущая императрица России — Екатерина II Алексеевна — исключения из правил. Это женщины, находящиеся при власти. Насколько она реальна, сложно сказать, но, хотя бы формально, они выпадают из стандартного круга: “кухня, дети, церковь”, вполне обычного в эти времена для любой особы женского пола, не важно, из какого та сословия. В столицах с этим, наверное, немного проще, но, в целом, не глобально.

В принципе, такой уклад ничем не хуже прочих, но есть одна проблема: я так жить не смогу. Никогда не считала себя феминисткой, но, тем не менее, я привыкла к тому, что могу свободно распоряжаться имуществом и деньгами, к моему мнению прислушиваются, меня уважают и мой избранник обладает равными со мною правами. Да тот же брак, в двадцать первом веке, если что-то пошло совсем не так, всегда можно расторгнуть и разойтись, как в море корабли. Тут же это совсем по-другому.

В теории, можно сделать карьеру при дворе. Но что-то мне подсказывает, вряд ли у меня это получится. Для меня нынешнее время, как я ни стараюсь в него вжиться, слишком чуждо. Все происходит потрясающе медленно и, главное — я знаю, как в будущем отзовется то или иное решение, что нынешней царицы, что будущей, и скрыть эти знания будет архисложно. Последствия же раскрытия предсказать вообще нереально, а значит придворная карьера не для меня.

Еще можно заделаться кем-то навроде княжны Таракановой. Авантюристкой и предсказательницей, искательницей приключений. С моей внешностью самое то занятие: у меня разного цвета глаза. Вот только история показывает, что люди, избравшие эту стезю, зачастую заканчивают, прямо скажем, не очень. Да и жизнь перекати-поля не по мне. И это не считая того, что втирать откровенную чушь доверчивым лохам мне не нравится.

Кроме всего прочего, у моего родителя на меня и мое будущее наверняка есть какие-то планы и их ни в коем случае не стоит сбрасывать со счетов. Правда, каковы эти планы, мне неизвестно, но просчитать их не особенно-то и сложно: отец немолод, а я — единственный его ребенок и, соответственно, наследница какого-никакого состояния. Точный его размер мне неизвестен, но, если судить по пожертвованиям, мы, Ивлевы, отнюдь не нищие, а, стало быть, папаня постарается выдать меня замуж за того кто, на его взгляд, будет достоин.

Моего мнения по этому поводу, понятно, он спрашивать не собирается, но вот тут-то как раз можно попробовать сыграть на его амбициях. На отцовской любви играть было бы проще, но сложно заподозрить ее наличие у мужчины, который отправил единственную дочь на воспитание в монастырь через две недели после смерти ее матери. Правда, надо отметить, что с тех пор по слухам Иван Никифорович так и живет бобылем, но это еще ни о чем не говорит: он мог очень любить жену и совершенно индифферентно относиться при этом к ребенку.

Впрочем, отсутствие отцовских чувств не исключает наличия вышеупомянутых амбиций и, если мое замужество неизбежно, а папаня уже подобрал кандидата, следует, как только появится возможность, этого самого кандидата рассмотреть со всей тщательностью и придирчивостью. Хорошо, если тот подойдет под мои требования, а если нет… Если же нет, придется как-то исхитриться и приложить фантазию к тому, чтобы потенциальный жених получил отставку. В конце концов, брак по расчету может быть вполне удачным, если расчет был верным, а в то, что другая разновидность уз Гименея мне не светит, я почему-то уверена.

Большой проблемой стало то, что я практически ничего не знаю о своем родителе: фамилия, имя, отчество, приблизительный возраст и принадлежность к дворянскому сословию — не в счет. Точнее, этого слишком мало, чтобы рассчитывать на успешность манипуляций, поэтому я, хоть и живу в уединении, больше напоминающем заточение, но стараюсь хоть что-то узнать об отце. Ну, или хотя бы о его делах, ведь по ним можно с достаточной достоверностью вычислить, что же это за человек.

Эти расспросы дали много пищи для размышлений. Оказалось, что моя мать была из очень непростой семьи. Во-первых, ее род был древнее Ивлевского, а тот, как дворянский, появился где-то в четырнадцатом веке. А, во-вторых, Ивановы были… старообрядцами. Когда-то род моей матери Марфы Афанасьевны, в девичестве Ивановой, был многочислен, но к началу восемнадцатого века постепенно захирел. Много поколений подряд наследников мужского пола рождалось все меньше и меньше, и Афанасий Митрофанович Иванов, мой дед — был, видимо, последним мужчиной в этом роду. Марфу выдали замуж рано, и, насколько я выяснила, была между моим отцом и отцом матери договоренность, что если они с Марфой родят нескольких сыновей, то одному из них быть Ивановым. Но вот незадача, сначала у моих родителей долго не получалось зачать ребенка, потом родилась я, а потом, будучи беременной второй раз, Марфа умерла.

Сестры, которые мне пересказывали эти слухи, крестились, отгоняя нечистого и выводили из этого ровно одну мораль: бог покарал раскольницу и то, что та воцерковилась, ни о чем не говорит и никак ей не помогло. А одна из монахинь как-то сгоряча добавила, что и меня Бог пометил за грехи моих предков. Ясно, что она намекала на наличествующую у меня гетерохромию, не представляя, как еще объяснить это явление, кроме как кознями дьявола. Я же вынесла из всего этого потока сознания ровно две мысли.

Первая — скелетов по шкафам моих родителей распихано более чем достаточно. Ведь насколько я что-то в чем-то понимаю, старообрядцы отнюдь не стремились родниться с никонианцам, считая их веру ложной. И этот раскол уже сейчас — настоящая бомба, которая до поры до времени лежит под спудом и лишь становится ядренее, но пройдет еще некоторое время и она рванет. Во всяком случае, история, которую я знаю, именно таковой и была. До той поры, правда, я дожить не рассчитываю, но помнить об этом стоит, а в практическом приложении, нужно попробовать выяснить подноготную отношений и договоренностей Ивлева и Иванова. Может быть, что-то из этого удастся как-нибудь использовать на свое благо.

Вторая — церковь, которая в мое время выродилась в коммерческую организацию с религиозным флером, и сейчас отнюдь не однозначное, а, главное — опасное явление. Да, что сейчас, что в будущем, можно встретить отдельных священников, которых безо всяких шуток и натяжек можно назвать сподвижниками и настоящими святыми, но они скорее исключение, чем правило. Практический вывод из этой мысли был единственным: чем меньше я буду взаимодействовать с этой структурой, тем лучше. Как этого добиться — вопрос отдельный, но забывать об опасности нельзя ни в коем случае.

Следующее, что я выяснила, хотя, к сожалению, без достоверных подробностей: Ивлев занимается в своем поместье изготовлением тканей, масла и мяса, и торговлей ими. Часть материи производится в его имении на мануфактуре, часть через перекупщиков привозится аж из Китая, что-то поступает из Европы. И эта информация стала для меня настоящей находкой: я плохо представляю производство тканей в двадцать первом веке, но вот как, из чего, и с помощью каких инструментов делали в восемнадцатом и начале девятнадцатого века, как это ни странно, знаю очень хорошо, так как в свое время интересовалась этим вопросом и даже станок, на котором можно соткать жаккардовое полотно мы с мужем соорудили, стараясь использовать аутентичные технологии. Ну, хобби у нас такое было — реконструкция. Петр, супруг мой, больше оружием и всем связанным с войной интересовался, а я — ткачеством, кружевоплетением, вышивкой, ювелирным искусством, и прочим подобным, что принято называть “народными промыслами”.

Понятия не имею, что и как устроено на производстве Ивана Никифоровича, но, думаю, там будет куда приложить мои знания. Да тот же жаккардовый станок чего стоит! А ведь именно он уже в девятнадцатом веке произвел настоящую революцию в ткацком производстве, которая повлекла за собой массу разнообразных и очень интересных последствий. Сделать его на текущем технологическом уровне, насколько я его себе представляю, сложно, но, думаю, приложив определенное упорство и найдя подходящие кадры — возможно, что открывает просто потрясающие перспективы. Или очень развесистые проблемы, тут как пойдет.

Еще поприще, на котором я могу себя проявить, это, как ни странно, медицина. Я не медик по образованию, но, исходя из того, что я видела за те годы, что прожила в монастыре, который, кроме всего прочего, и лекарские услуги предоставляет, я поняла, что знаю об этом ремесле гораздо, гораздо больше местных эскулапов. Они, блин, даже руки не моют, осматривая болящих! О чем еще тут говорить?! Ну и травами пользуются, не сказать, чтобы напрочь методом тыка, но близко к тому. Не сложилась еще стройная система. Не достаточно для ее становления данных, да и с анализом наличествующих у сегодняшних лекарей все не очень хорошо. Кроме того, видимо, еще не известны оптимальные технологии получения настоек, вытяжек, отваров и прочих продуктов, и каждый раз приготовление лекарств превращается в цирк с конями и шаманско-творческий процесс. Технология отсутствует, стандартизация — тоже, поэтому результат каждый раз получается произвольным, и это не считая того, что верно диагностировать многие заболевания лекари не умеют. Ни русские, ни европейцы.

Как это ни странно, но с хирургией вида “зашить огнестрельную, резаную или колотую рану”, дело обстоит лучше всего. Если повезет, то пациент не только выживет, но и даже болеть в процессе выздоровления не сильно будет, хотя шрамы останутся страшенные. Но так обстоит если ранение пришлось, скажем, в руку или ногу, не задев при этом артерий и крупных сосудов. Если же имеется ранение в живот, получивший его, гарантированный труп. Выживают воистину в рубашке рожденные. Еще более-менее адекватно акушерство. Но вот все, что касается любой “заразы” — полный ужас. Ни диагностировать, ни лечить здесь и сейчас это не умеют.

Антибиотиков, понятное дело, нет. Обезболивающих — тоже. Как и антисептиков. Впрочем, йод, теоретически, получить можно. Если я верно помню школьный курс химии, то нужны морские водоросли, из которых следует сделать золу. Потом эту золу надо залить водой или, как вариант, спиртом, далее этот раствор соединяется с серной кислотой и возгоняется. Вроде как на стенках сосуда в результате этого должен осесть кристаллический йод. Короче, поэкспериментировав, пожалуй, можно и получить весьма ценный препарат гораздо раньше, чем его получит француз Бернар Куртуа. Все исходники для этого химического процесса есть. Да, конечно, не такие чистые, как мне привычны, но тут уж ничего не поделаешь. Придется напрячь мозги и вспомнить, может быть где-то на задворках памяти и сохранились знания о том, как получить реактивы получше современных.

Ну, и туда же, в копилочку мыслей и планов. Мыло. Его уже умеют варить и даже вроде как мануфактуры по выработке этого продукта есть в России. Тоже, в общем-то не особо сложная технология и, думаю, довести ее до моих представлений о том, каким должно быть мыло, можно.

Антибиотики на коленке я точно не сделаю. А вот, например, эфир уже известен, правда, как его с пользой применить еще никто не догадывается, так что и в этой области можно будет маленько попрогрессорствовать.

Что я еще могу? Могу обучать детей чтению и письму, как минимум. Да и вообще, я вполне в состоянии составить комплект учебников, чтобы дать образование хотя бы на уровне четырех классов школы двадцать первого века, а кое в каких областях и гораздо больше.

Но, черт побери! Я — одна, а дел — гора. Я просто со всем этим не справлюсь, а значит, первое и основное, что мне нужно сделать, как только я окажусь вне стен монастыря, это начать подбирать свою команду. Как это делать? Понятия не имею, если честно. Но точно знаю это — необходимо. Мне нужны люди. Кадры. Те самые, которые, как известно, решают все.

Первого такого человека я получила случайно. Как говорится, не было счастья, так несчастье помогло. В один из дней я работала на монастырском огороде, который находился на полпути от монастыря до ближайшей деревушки, и где-то к обеду, гляжу, бежит по тропке пацан. Глаза вытаращены, сам какой-то всклокоченный и почему-то донельзя чумазый, будто в саже извалялся с ног до головы. Пригляделась, а это Егорка, кузнецов сын.

— Егорша! Что стряслось? — поинтересовалась я, поймав пробегающего мимо меня пацана.

— Тятька! — выдохнул мальчишка, а у самого слезы на глазах.

В общем, пришлось успокаивать, а когда он перестал реветь и носом шмыгать, сумел объяснить: его батя работал в кузне летней, а потом у него там что-то бахнуло, полыхнуло, батя заорал, а потом упал. В общем, ясно: произошло какое-то происшествие на производстве, но больших подробностей мальчишка поведать не смог. Малой совсем, испугался, за помощью побег. Почему не к соседям, а в монастырь? Ну, так тут лекарь есть, а деревушка маленькая, там даже своей повивальной бабки нет. Мелкий-то он мелкий, но сообразительный, тут ему не откажешь.

Побежали мы теперь уже вдвоем. К лекарю. Тот выслушал, похватал какие-то кувшинчики и мешочки и на конюшню. Дедок древний уже, пехом доковыляет, конечно, но долгонько это будет, а на конюшне как на грех ни единой лошаденки нету, все в разгоне.

Ну, тут я и предложила свою кандидатуру в качестве лекарки, благо к тому моменту помогала отцу Сергию в монастырской больничке не первый год.

— Я быстро добегу, погляжу и, если что, кого-нибудь деревенского поймаю с повозкой и за вами пришлю, — пообещала я и, получив его согласие, подхватила собранную котомку и бегом в деревню.

Пока Егорша бегал, пока отец Сергий собирался, пока мы с кузнецовичем бежали обратно, времени прошло изрядно, а пострадавший, как лежал без памяти, так и лежит. И выглядит… В общем, плохо он выглядит. Обожгло его порядком и то, что следом пожара не случилось — чудо!

Стратегия лечения ожогов, на первый взгляд, проста: обезболить, продезинфицировать, почистить и перевязать. Дальше обрабатывать препаратами. Обезболить у меня нечем. Продезинфицировать… Есть крепкое вино. Почистить… В общем, справлюсь как-нибудь. С препаратами тоже напряженка. Есть травки кое-какие. Липа, подорожник, череда, березовый лист, ромашка, чистотел и еще что-то. И это — все. У отца Сергия тоже волшебной таблетки не завалялось, так что он тут не помощник.

— Так, Егор, — протянула я, окончив беглый осмотр. — Мне нужна горячая вода — руки вымыть. И холодная кипяченая, чтобы батьке твоему ожоги обмыть.

Пацан озадаченно на меня смотрит, а потом опрометью кидается в дом. Пока он отсутствует, я аккуратно снимаю с кузнеца фартук и срезаю прожженную во многих местах рубаху. Убеждаюсь, что эта нехитрая защитная амуниция на сей раз действительно спасла его от серьезных ожогов на теле. Пострадало лицо, а еще больше — руки. И то, и другое никак не было защищено. Да, ожоги серьезные, но чего он столько времени в обмороке валяется — непонятно.

Является пацаненок, тащит парящий горшок, а я, видя это, про себя ругаюсь: как бы еще и этот не обварился. Но ничего. Обошлось. Дотащил, поставил на лавку и вновь куда-то убежал, а вернулся с ведром холодной воды, а следом принес и посудину со щелоком.

— Тетка Настасья, а ты правда тяте поможешь? — спрашивает он, наблюдая как я намываю руки.

— Помогу, — уверенно киваю, и этот мой тон успокаивающе действует на пацана.

Я знаю, что он сирота и вообще не сын кузнецу, а племянник. Родители его умерли от какой-то болезни, когда мальчишке и двух лет не было, и Прохор, ну, кузнец, принял его и воспитывает как родного. Думаю, что Егорша и сам не знает, что приемыш. Прохор же женой почему-то не обзавелся, так они вдвоем с мальчонкой и живут.

Раздумывая надо всем этим, я домыла руки, обработала их крепким вином и приступила к очистке ожогов на руках и лице все еще бессознательного кузнеца. Пока я с лицом возилась, он как колода лежал, а стоило мне за руки приняться, очухался и первым делом к груди потянулся. Характерным жестом, таким, каким за сердце хватаются, когда то болит.

— Давно в груди болит? — спросила я, не препятствуя движению и продолжая обрабатывать руку, за которую взялась первой.

— Ты что тут? — вопросом на вопрос, ответил кузнец и попытался отобрать свою конечность.

— Не дергайся, Прохор Кузьмич, — велела я. — Горн у тебя взорвался. Обжегся ты изрядно. Ну, и, похоже, сердце в это же время прихватило. Егорша в монастырь за помощью побежал, вот я и пришла. Отец Сергий так быстро бегать не может уже, а лошадей свободных ни единой не было.

— Ты ж девка малая, — проворчал мужчина, но руку вырывать больше не пытался и, приняв сидячее положение, со все большим удивлением наблюдал за моими манипуляциями, периодически шипя, когда было особенно больно.

Я эту реплику мимо ушей пропустила. Малая, не малая, девка или парень — не важно. Сейчас я, считай, единственный его шанс выздороветь относительно быстро. И остаться в работоспособном состоянии.

— Руки тебе пожгло… сильно, — заканчивая первичную обработку, произнесла я и принялась заваривать липовый цвет, чтобы сделать примочки. — Болеть будет сильно, но, если ты будешь делать все, как я скажу, то заживет все как на собаке. Недели за две. Шрамы останутся кое-где, но ни подвижность, ни чувствительность руки не утратят.

Мужчина недоверчиво воззрился на меня, явно понимая тяжесть своих травм, а я принялась инструктировать на предмет того, что следует и чего не следует делать.

— Никакими сметаной, кислым молоком, жиром или чем-то еще не мазать ни в коем случае. Повязки я сама буду приходить и менять, заодно и примочки делать. Руки не мочить и не пачкать. Содержать ожоги в чистоте и покое. Хорошо есть.

— А готовить кто будет? — пробурчал кузнец. — А работать? А по дому дела всякие делать?

— Ты не сумеешь сейчас ни готовить, ни работать, — фыркнула я. — Сготовить — дело не хитрое. Тут и такая малая девка, как я справится, а разогреть готовое и Егорка сможет. А соседи, что, не помогут?

— Соседи, — Прохор мотнул головой и поморщился. — Я же кузнец.

— И что? — не поняв, переспросила я.

— А то ты не знаешь, — ворчливо отмахнулся мужчина, а я наконец-то сообразила, что он имеет в виду.

Это для меня кузнец — это такой специалист, который может из куска железа что-нибудь полезное сделать просто потому, что он этому научился. А для большинства моих нынешних современников кузнецы нечто среднее между колдунами и чертями. Живут они обособленно, ремесло у них загадочное. Чужих в науку берут неохотно, а секретцы свои берегут чутко. В общем, мифов и легенд вокруг этой разновидности ремесленников хоть отбавляй, вот и побаиваются их. А у Прохора с односельчанами, похоже, еще и почему-то отношения не очень сложились.

— Ладно, — прервала я повисшее молчание. — Раз уж я взялась тебе помогать, то уж не брошу.

— Что я тебе буду должен? — настороженно поинтересовался Прохор.

— Сочтемся, — пообещала я, а потом спросила: — Я у тебя про сердце спрашивала. Давно болит?

— Да не так чтобы, — недовольно ответил мой собеседник, явно не желая признавать за собой слабость, но я, не успокоившись, продолжила допрос. Как болит, да при каких обстоятельствах это бывает, да как долго, да насколько сильно. Короче, обычный стандартный опрос больного, для того, чтобы можно было поставить диагноз. Проблема в том, что в моем прошлом-будущем кроме опроса для диагностики сердечных заболеваний еще и куча аппаратуры наличествует, а тут… Понятно, что с сердцем у мужика неладно, но что именно происходит, сложно сказать. Тем более мне — совсем не кардиологу и вообще не медику.

С того дня я наведывалась в жилище кузнеца часто. Пока у него ожоги заживали — по нескольку раз на дню: примочки сделать, перевязку, убрать, сготовить, простирнуть, а потом просто проведать прибегала, вырываясь из давящей атмосферы монастыря. Обосновать эти визиты оказалось не так-то и сложно: немного красивых слов про помощь страждущим и необходимость ухода за болящими, и вуаля. Но самое смешное, что эта же отмазка действовала не только пока мой пациент выздоравливал, но и много позже.

Прохор, после того, как у него без воспаления и осложнений зажили ожоги, оставив после себя почти незаметные шрамы только на руках, относился ко мне очень уважительно, а его сынишка привязался, так, как наверное был бы привязан к старшей сестрице. Во всяком случае, теткой он меня кликать перестал, а я решила обучить пацаненка грамоте и через год Егорша уже довольно бегло читал, писал и справно считал в пределах сотни. Простые операции сложения и вычитания у него не вызывало вообще никаких сложностей и вообще мальчишка проявлялся как сообразительный и не обделенный талантами человечек.

Отец его явного интереса к учению не проявлял, но постепенно заинтересовался и мне “пришлось” согласиться обучить грамоте и его. Толчком к этому послужил нож, который Прохор ковал, когда я в очередной раз заглянула проведать своих подопечных.

Вновь стояло лето, и как обычно кузнец орудовал под навесом, предпочитая свежий воздух, душной и жаркой по летнему времени кузне.

— Что делаешь? — спросила я и с интересом поглядев на заготовку.

— Нож будет, — вполне дружелюбно ответил мастер.

— Для чего? — задала следующий вопрос я. — Ну в смысле, понятно, что ты его делаешь, чтобы продать. Может заказал кто, а может на ярмарку отвезешь. Я имею в виду, как ты думаешь, для чего тот нож, что ты сейчас делаешь, будет использоваться тем, кто станет его владельцем?

— Ну… — протянул кузнец и, отложив в сторону заготовку, пододвинул к себе табурет и уселся, переводя дух. Похоже, он был рад тому, что можно немного передохнуть. — Я его вообще на продажу делаю. На ярмарку чтобы отвезти, а там… Кто же знает, кто и для чего его купит?

— А я читала в одной книге, что ножи бывают очень разными, — протянула я. То, что я читала справочник по холодному оружию образца первой половины двадцать первого века, разумеется, осталось за кадром. — Для разной работы подходят разные.

— Это понятно, — пожал плечами Прохор. — Есть длинные, есть короткие, узкие и широкие, изогнутые и прямые, — принялся он перечислять, а я, кивая в такт его словам, подобрала с рабочего стола гвоздик и, ободрав с березового полена бересту, принялась рисовать разные ножи по памяти.

Вообще история этого предмета интересна и занимательна и известно, что первые ножи делали еще в каменном веке. Но мне хотелось донести до кузнеца концепцию мультитула, далекий предок которого был изобретен в древности, а именно во времена Римской Империи. В те времена ножи были в основном цельнолитые, но для постоянно ведущих походный образ жизни солдат, римские умельцы изобрели складное устройство, которое включало в себя, собственно, нож, ложку, шило, зубочистку и запамятовала что еще. Такие ножи находили в раскопках и датировались они II-III веками нашей эры.

Большая часть этого многофункционального инструмента была изготовлена из бронзы, но сам клинок был железным, о чем я и рассказала Прохору, попутно изображая “римский мультитул”, который в моем исполнении оказался более похожим на привычный мне советский образчик этой концепции. Ну, такая разборная на 3 отдельные составляющие конструкция, где в крайних частях ложка и вилка, а в середине нож. Также инструмент был снабжен двумя разными шильцами, открывашками и штопором.

В тот день разговор как-то сам собой закончился. Прохор занялся своим делом, а я вернулась обратно к месту своего заточения. Но моя импровизированная лекция о разных ножах даром явно не прошла. Целый месяц кузнец обмозговывал мои рисунок и рассказ, а потом из него посыпались бесконечные вопросы: а как части этого складня между собой соединяются? А как сделано, чтобы ничего само по себе не складывалось? А зачем то, почему оно именно такой формы, ну и так далее. Я отвечала на все эти вопросы, как могла, откровенно “плавая” в теме: для меня этот мультитул был вещицей сугубо утилитарной и о том, как же он сделан, пришлось задуматься всерьез только под градом вопросов кузнеца.

— Ты, Прохор Кузьмич, похоже, решил изготовить такой ножичек, верно я поняла? — в какой-то момент поинтересовалась я, осознав, что на текущем уровне технологий и умений конкретного мастера, столь сложную штуковину вряд ли удастся изготовить. А даже если и удастся, она получится довольно громоздкой.

— Ну, да, — согласно кивнул кузнец. — А что такого? Если эти твои римляне умели такие штуки делать, я, что, хуже?

— Римляне эти не мои, — ворчливо отозвалась я. — И ты их ничем не хуже, но, боюсь, повторить их изделие, вот прямо так, сходу, не имея образца в руках, будет очень сложно. Поэтому я предлагаю немного урезать осетра и, для начала, сделать складничок попроще. Без ложки и прочего. А потом, когда он будет готов, подумаем, как можно к получившейся вещи добавить что-то.

Прохор кивнул, а я принялась объяснять и рисовать конструкцию складня с фрикционным замком. Устройство этого замка известно с древних времен и клинок в нем удерживается в открытом состоянии за счет трения хвостовика о рукоять в районе оси.

В большинстве таких ножей на хвостовике присутствует рычаг, который в закрытом ноже выступает из рукоятки. Нажатием на него можно вывести клинок из рукоятки, а затем дооткрыть нож за клинок. В открытом ноже этот же рычаг при работе прижимается рукой и дополнительно препятствует складыванию. Именно по такому принципу складываются и раскладываются известные с конца восемнадцатого века опасные бритвы, которые в известной мне истории, начали производить на неметчине, в городе Шеффилде.

Когда у Прохора все получилось, он радовался как ребенок, а я нарисовала следующий складничок — бабочку.

Притом, изобразив больше общий принцип, а не подробный чертеж. Мне хотелось, чтобы у кузнеца включилась конструкторская мысль и, надо сказать, что она-таки заработала! Потому как следующую разновидность складня Прохор изобрел самостоятельно и с гордостью предъявил мне ножик с замком, который можно было смело классифицировать как Virob lock. В моем прошлом-будущем нечто подобное использовалось в ножах Opinel.

Лезвие у них фиксировалось поворотной металлической муфтой с продольным разрезом. Она блокировала самопроизвольное открытие клинка, находясь в крайнем положении, а ее поворот в любую сторону блокировал закрытие ножа в процессе использования.

— А вот такую штуку можешь сделать? — спросила я, разумеется, не забыв похвалить изобретателя, и принялась рисовать очередной нож из своего прошлого-будущего.

На сей раз это был, так называемый, liner lock. В сложенном виде лайнер должен был скрываться в рукояти ножа, при открытии плоская пружина, которая являлась продолжением лайнера, упиралась в хвостовик клинка и фиксировала нож в открытом состоянии. Для того, чтобы сложить нож необходимо было просто сместить лайнер в сторону.

Сложность этого замка была больше в материалах, чем в чем бы то ни было еще, но после ряда не слишком-то удачных экземпляров у Прохора получился вполне годный вариант, на базе которого он со временем создал и первый свой мультитул, в котором было два инструмента — нож и ложка.

— И, что, ты все это прочла в книгах? — спросил кузнец, пока я рассматривала удачный вариант линнера. Тот был погрубее, чем я привыкла, весь помассивнее, но принцип был ухвачен верно и сделано все было так, что даже в моей маленькой руке ножик ощущался вполне приятно.

— Ага, — подтвердила я. Ведь все эти знания я почерпнула именно путем чтения, а то что тексты и изображения которые я видела, были в электронном виде, а рассматривала я это двумя веками позже, чем происходил этот разговор, ну так это несущественные мелочи. Но именно то, что книги, как оказалось, могут быть полезны в сугубо утилитарном смысле, и подвигло Прохора попросить обучить грамоте и его, и я, разумеется, согласилась.

Учился кузнец усердно и, что немаловажно — быстро. Память у него была отличной, да и мотивация — на уровне, что сильно упрощало дело, и через каких-то полгода он “догнал” по уровню образования своего сынишку, и теперь импровизированные уроки я проводила уже для двух учеников разом. И вот тут мы уперлись в одну большую проблему: отсутствие книг.

Я где-то в своем прошлом-будущем читала, что восемнадцатый век стал чуть ли не рассветом распространения книг. Их, дескать, печатали, а еще больше ходило рукописных фолиантов. Не знаю, может быть в столицах так и было. Или в том же Нижнем Новгороде, но в нашей глуши Прохору удалось отыскать некоторое количество рукописных книжиц церковного содержания и это — все. Ни справочников, ни технической литературы в какой бы то ни было отрасли, ни даже сказок он не нашел, как ни старался, поэтому, когда я принесла в подарок Егорше небольшую книжечку, которую сама же и сотворила, и мальчишка, и его великовозрастный родитель пришли в необычайную ажитацию.

Бумагу для маленького сборника сказок, я, честно признаюсь, украла в монастырской библиотеке, таская буквально по листочку за раз. Почерк у меня вполне приличный, рисовать я тоже умею, так что книжица содержала не только текст, но и картинки, обложку я сделала из толстой кожи. Вот только об одном я не подумала: что за сказки попали в эту книжечку. И, как оказалось, зря. Нет, чудеснейшая бажовская “Хозяйка медной горы”, “Малахитовая шкатулка” и “Синюшкин колодец”, отлично зашли моим читателям, но, если мелкий Егорка был просто в восторге, у его отца появились вопросы, которые он, к счастью, не преминул озвучить.

— Смотрю на тебя, Анастасия Ивановна, — спокойно глядя на меня, начал разговор кузнец, — и диву даюсь. На вид — вполне обычная девчонка, ну разве что глаза не как у всех. А знаний и умений у тебя столько, что я даже не знаю, что и думать.

— И что? — вопросила я в ответ. Надо же было как-то реагировать, отмазываться, или… Или нет. Если я хочу сохранить те теплые и дружественные отношения, что сложились, врать — нельзя ни в коем случае. А как не врать? Рассказать все, как есть? И что дальше? Как Прохор на это отреагирует? Мне нужно было решать, здесь и сейчас, доверяю ли я этому человеку настолько, чтобы открыться или нет. И сделать это было просто страшно.

— Да ничего, — пожал плечами мой собеседник. — Просто странно все это.

— Это — все? — напряженно поинтересовалась я.

— А, что, мне пытать тебя прикажешь? — хохотнул кузнец. — Оно мне нужно?

— Это уж не мне решать, — пытаясь просчитать все последствия, протянула я и, наконец-то решившись, добавила: — Я могу рассказать тебе все. Вот только не зря говорят, что во многих знаниях многие печали, — я сделала паузу, давая возможность Прохору как-то отреагировать на этот посыл, но тот молчал и лишь с интересом глядел на меня. Некоторое время мы играли в гляделки, а потом я махнула рукой, сдаваясь. — Ладно. Слушай, — и я рассказала ему о себе все.

Рассказ получился долгим, но кузнец слушал с неослабевающим вниманием и почему-то даже не пытался сомневаться в моих словах. Выглядело все так, будто он просто принимает их и все, что из них следует, так, как я излагаю.

— Теперь ты знаешь все, — закончила я свой рассказ, с трепетом ожидая реакции, которая за ним, по моему мнению, должна была последовать.

— Ну и хорошо, — промолвил Прохор и потянулся, напомнив огромного медведя. — Пойдем в дом, а то есть очень уж хочется.

И это была вся реакция, что он выдал в тот день. Меня, признаюсь, это шокировало. Я тут распинаюсь, рассказываю совершенно неимоверные вещи, а он… Жрать хочет! Нет, что он у него довольно-таки флегматичный склад характера, я и так понять успела, но не настолько же?!

Следующие две недели, прошедшие с того разговора, я места себе не находила, а Прохор молчал, словно партизан на допросе. Нет, мы с ним, конечно, разговаривали, но моего рассказа это никак не касалось. И отношение он ко мне сохранил прежнее: уважительное и дружелюбное, а я не знала, что и думать. То ли поверил он мне и принял все как данность, то ли решил, что я сказку сочинила, но решил, что это не важно. А может я попала в какой-то параллельный мир, где подобные истории встречаются. В общем, ясно, что ничего не понятно.

— И что ты собираешься делать дальше? — в очередной мой визит, спросил кузнец тогда, когда я и ожидать расспросов почти перестала.

— Что? — не поняв сходу, что он имеет в виду, переспросила я.

— Ну, то самое, — неопределенно махнув рукой, ответил он. — Ты не думай, я тебе верю и никому о твоем секрете не расскажу.

— Да я и не думала ничего такого, — пробормотала я.

— То-то ты так изводишься, — фыркнул Прохор. — Но все-таки. Вот, скажем, завтра приедет твой родитель, заберет тебя из обители и?..

— Не знаю, — выдохнула я. — Если честно, у меня этот вопрос уже оскомину набил. Сколько лет уж прикидываю так и эдак, а четкий ответ так и не складывается. Сейчас такое время, что, казалось бы, путей — множество, вот только… Что я на самом деле могу и хочу? Одно я знаю точно: выйти замуж и стать обычной барыней у меня не выйдет.

— Вот уж точно, тем более… — начал было кузнец, но замолк на полуслове.

— Ну уж нет! — впившись в него пристальным взглядом, вздохнула я. — Раз уж начал говорить — заканчивай! Что “тем более”?!

— Ладно, — пробурчал Прохор. — Был я третьего дня в городе, поговорил там с людьми и выяснил кое-что. Отец и вправду скоро собирается забрать тебя из монастыря и замуж выдать.

— За кого? — нервно спросила я, а уж потом сообразила, что какую бы фамилию мне сейчас не озвучили, мне это ни о чем не скажет. По сути, я, кроме таких же воспитанниц монастыря, монахинь и кое-кого из жителей ближних деревенек и не знаю!

— Говорят, за Глеба Стародубова, — неприязненно поморщившись, ответил кузнец.

— И… Кто он? — задала совершенно естественный вопрос я. — Судя по тому, как ты морщишься, он тебе не нравится.

— Он из очень уважаемого семейства. Стародубовы, Ивлевы, Ивановы, ну и еще несколько фамилий — люди известные и богатые, но Глеб этот… — Прохор вздохнул. — Не знаю, может врут люди, а я тут напраслину возводить стану…

— Прохор! Не тяни кота за хвост! — чуть не заорала я и, вскочив с табуретки, на которой сидела, прошлась по кузне туда-сюда. — Дыма без огня не бывает. Так что люди говорят-то?

— Что он до вина и баб охоч, — буркнул кузнец.

— Алкаш и бабник, — перевела я на понятный для себя язык, автоматически озвучив перевод вслух. — Вот только этого мне и не хватало!

— Ал… чего? — вклинился в мои переживания Прохор. — Ты, это, иногда такие слова говоришь, что и не вдруг поймешь, о чем.

— Алкаш, — повторила я. — Ученые в будущем считают эту вот охочесть до вина, если она переходит определенные пределы, болезнью и называется она “алкоголизм”, а тот, кто ею болеет, называется алкоголик. А обычные люди таких называют алкашами. Проблем от этой болезни… Множество. И лечится она с огромным трудом и то, если болящий действительно хочет вылечиться. На то, чтобы излечиться, нужна огромная сила воли, а алкоголики обычно этим свойством характера не отличаются.

— Вот теперь — понятно, — кивнул кузнец. — Но почему ты подумала, что он, ну, такой вот, больной?

— Ну… — протянула я, задумываясь. Действительно, а почему я сразу о самом худшем варианте думаю? — Наверное, потому, что пересуды появляются только тогда, когда некое явление выбивается за представления об обыденном. Если же о поведении кого-то начинают судачить, значит это поведение — необычно. Ну, и ты морщился неприязненно, а ведь назвать тебя поборником трезвости нельзя. Наливочки-то ты с удовольствием потребляешь.

— Я для апетиту! — прогудел Прохор.

— Именно, — я кивнула, соглашаясь. — Немного и не часто. И в этом особого вреда нет. А вот то, что родитель решил меня за такого замуж выдать — странно. Чего в нем такого, что отец выбрал именно его? Не знаешь? — кузнец отрицательно мотнул головой. — И я не знаю. А хотелось бы понять.

Эту мою фразу кузнец, исходя из каких-то своих резонов, воспринял за просьбу разузнать, что получится как можно подробнее, которую следует пренепременно исполнить, и занялся своего рода шпионажем, правда, по-началу, не афишируя этого своего занятия. Узнала я об этом лишь месяца через полтора, когда Прохор решил поведать мне то, что удалось разузнать.

— Я порасспрашивал знакомцев о том, о сем, — начал он, когда я закончила осмотр, которые проводила регулярно. Мне не давали покоя его боли в сердце, но за все время наблюдения, симптомы не повторялись и на мой дилетантский взгляд, организм кузнеца работал как часы. Что было тому причиной, сложно сказать, а единственное разумное объяснение этому явлению, приходящее на ум: смена рациона питания. С тех пор, как у Прохора взорвался горн, я взяла на себя заботу о готовке и подавала блюда, подходящие для мужчины, занимающимся тяжелым физическим трудом. Не то, чтобы я сделала это специально, просто изначально мне хотелось, чтобы мой пациент выздоровел как можно быстрее и ему было вкусно, а потом я увидала, что мою стряпню оценили, ну и сработала привычка: работающего мужика необходимо кормить.

— О том, о сем, это о чем? — полюбопытствовала я, ощипывая курицу.

— Ну, об отце твоем, о его делах, и о Стародубовых, — ответил мой собеседник и, подбодренный моим заинтересованным взглядом, принялся рассказывать.

Из своего прошлого-будущего я знала, что во времена Ивана Грозного, Вологда была одним из важнейших транзитных центров внешней торговли России. В 1565 году царь ввел Опричнину и включил этот город в состав опричных земель. В том же году он впервые посетил Вологду и решил превратить ее в центр Опричнины и тем самым – в столицу опричного государства и в рамках этого повелел начать строить новую крепость. Ее закладка началась при личном присутствии царя в апреле 1566 года.

В 1568 году на территории крепости было начато строительство нового кафедрального храма и первой каменной постройки Вологды – Софийского Собора, сооружение которого продолжалось до 1570 года и осуществлялось по образцу Успенского собора Московского кремля. Тем самым Иван Грозный придавал своей северной резиденции столичный облик. Строительные работы, проводившиеся архитектором Размыслом Петровым, проходили под личным наблюдением царя, неоднократно и подолгу останавливавшегося в Вологде.

В 1571 году Вологда стала центром Вологодско-Пермской епархии, которая была образована ещё в 1492 году с кафедрой в далёком пермском селении Усть-Вымь. Тем самым, наряду с торговым и военно-политическим возвышением, произошло усиление Вологды и в церковных делах.

Однако в том же 1571 году Иван Грозный неожиданно прекратил строительные работы в этом городе и навсегда покинул его. Возможно, это было связано с решением царя упразднить Опричнину, а, следовательно, и её предполагавшийся центр. Однако есть легенда, которая гласит о том, что при очередном посещении Софийского собора, из его кровли на голову Ивану Грозному упал то ли камень, то ли кусок штукатурки. Суеверный царь, получивший серьёзную травму головы, воспринял это как дурной знак и решил уехать из города. В подтверждение этой легенды приводится факт того, что Софийский Собор, который Иван Грозный даже хотел разобрать, так и не был освящён в его правление.

Несмотря на эти события, Вологда продолжала играть важную экономическую рольи в регионе, и в стране в целом, и развивалась. Однако с основанием Петербурга, открывшего морской путь в Европу через Балтийское море, значение Вологды как центра внешней торговли России резко упало. Кроме того, Вологда перестала быть административным центром: в 1708 году город был приписан к Архангельской губернии. А указом Петра 1722 года об ограничении торговли через Архангельск, Вологда и вовсе оказалась в стороне от торговых путей, что привело к запустению и стремительному превращению в обычный провинциальный городок, каковым она сейчас и являлась.

Любопытно было, что знаменитых вологодских кружев, как устоявшегося канона этого промысла, еще не было, впрочем, как и не менее знаменитого вологодского масла, а вот лен тут рос и обрабатывать его умели, в том числе, изготавливая и довольно тонкие ткани.

Все это я знала и без рассказа Прохора, но все это были поверхностные, так сказать, обзорные данные, его же повествование привнесло кое-что интересное и касающееся частностей и текущей ситуации. В частности, кузнец подтвердил, что мой родитель занимается торговлей и в город наезжает редко, больше пребывая где-то в разъездах. Чаще всего в Нижнем Новгороде и Москве, но вроде как лично бывает и за границей. В Вологде есть лавка, принадлежащая моему батюшке, но товар в ней по большей части простой, так как в этом захолустье мало кто может позволить себе заморские ткани и прочую галантерею, в отличие от Москвы и Нижнего. Вот там у Ивлева две больших торговых точки, где, по слухам, чего только нет.

— А Стародубовы чем дышат? — задала уточняющий вопрос я, прибирая после ощипки курицы.

— А они… — протянул Прохор. — Четыре года назад умер Василий Стародубов. После него осталось трое сыновей и дочь. Ну девка, понятно, отрезанный ломоть, замуж ее еще отец выдал и, говорят, удачно. Живет в Санкт-Петербурге и горя не знает. Старшему из братьев, Сергею, при дележе наследства, кроме живых денег, досталось какое-то имущество под Москвой, туда он и уехал. Среднему, Алексею, перепала вторая треть денег, смолокурня и пильня тут, под Вологдой. Младшему же, Глебу, отошла еще треть денег, а заодно имение в семи десятках верст от Вологды. Там при его батюшке лен растили, живности много было, а теперь там всем поставленный управляющий командует, а Глеб и носу не кажет. Живет в столице, служит в гвардейском полку в чине поручика, но в Вологде бывает частенько и встречается там со своим управляющим.

— Лет-то ему сколько? — поинтересовалась я.

— Тридцать, — подумав, ответил Прохор.

— Это в тридцать он — пусть и в гвардии, но поручик? — удивилась я. — Чин небольшой, учитывая, что во время его службы войны были, а стало быть, и возможность выслужиться — тоже. Любому понятно, что либо это человек крайне неудобный, либо неудачник, либо что-то еще, но, в любом случае, подозрительно. А про это его имение говорят что-нибудь, ну, кроме того, что ты уже рассказал?

— Пока ничего узнать не удалось, — вздохнул кузнец.

Я кивнула, раздумывая над услышанным. Данных для анализа было откровенно мало. Может, Прохор не те вопросы задавал, может не там или не так, но тут уж ничего не поделаешь: другого агента у меня все равно нет. Придется ждать и уши держать открытыми. Вдруг кто-нибудь чего-нибудь дельное скажет?

Разумеется, сидеть на попе ровно во время ожидания я не собираюсь, буду делать то, что могу. А именно, заниматься образованием Прохора. Читать, писать и считать я его уже научила, но этого катастрофически мало, тем более, что кузнец сам стал проявлять активность в области раздобывания разных сведений. Энтузиазма у него — хоть отбавляй, а вот знаний для этого все-таки маловато. Кузнец не глуп и наблюдателен, но бесхитростен. Не особо доверчив, но при этом — довольно наивен. Я тоже, прямо скажем, не секретный агент, но мы тут и не международным шпионажем заниматься собираемся, а опыта жизненного у меня, жительницы двадцатого и двадцать первого века, не то, чтобы больше,, чем у пролетария образца века восемнадцатого. Он просто совершенно иной. Да, мои знания об окружающем мире ограничены тем, что я видела и усвоила за почти шесть лет пребывания в этом времени, поэтому я не осведомлена о многом и Прохор в некоторых моментах мне сто очков форы даст. Но в то же время мне известны, например, общие принципы развития экономики, о которых лишь начинают подозревать образованнейшие представители современности, а тот же Прохор даже не догадывается. То же самое касается и политики, и психологии, и множества других областей, естественных для меня, но абсолютно революционных для текущего момента. И вот все это я и пытаюсь вложить в голову Прохора, тем самым делая его более адекватным и полезным соратником, а заодно и исподволь привязывая его к своей особе: мужчина оказался падок до знаний и разнообразных новшеств и успел проникнуться объемом моих познаний, а заодно и тем, что я без проблем делюсь с ним этими сокровищами.

Впрочем, учится не только он, но и я. Прохор — свободный пролетарий и, прежде, чем осесть там, где мы познакомились, он успел походить по земле Русской и его с полным правом можно называть “бывалым”. И возраст, а кузнецу было от роду чуть больше четверти века века, не был помехой.

Родом он был с Псковщины и, будучи пятым сыном кузнеца, сызмальства привлекался родителем к работе в кузне, впрочем, как и остальные братья. Вот только в отличие от них, характер у младшего был неспокойный и в какой-то момент парень просто сбежал из дому, как он сам говорил: мир посмотреть, себя показать. Благо, профессия в руках у него была, как и правильно подвешенный язык. В общем, шарахался он там и сям несколько лет, потом вернулся на родину, а там в тот момент случился мор и вся его семья, кроме единственного племяша — Егорки — сгинула. Сам же Прохор решил, что жить там, где умерли все его родные, не хочет и вновь подался странствовать, а в какой-то момент забрел в ту деревушку, где мы с ним и познакомились. Своего кузнеца тут не было, впрочем, как и в ближайшей округе и он решил осесть тут.

Как по мне, так в этой истории было много нестыковок, но прошлое единственного друга в этом мире, меня не очень-то волнует. Даже если он и был, скажем, беглым, что это меняет? Для меня — ровным счетом ничего. Тем более, что если это и было так, то сбег он качественно и след его давным-давно потерялся на просторах нашей необъятной страны. Сейчас же, как я поняла, документы у него были в полном порядке и он мог любому доказать, что является свободным ремесленником, налоги платит, а, стало быть, у властей к нему претензий нет, во всяком случае, в обычных ситуациях.

Так вот, возвращаясь к тому, что учится в нашем общении не только Прохор. Он много и охотно рассказывает о местах, где ему довелось побывать и это очень интересно, хотя практической пользы от этого мне не много. А вот то, что он по моей просьбе, объясняет, что я делаю не так — действительно полезно и позволяет мне лучше вжиться в текущую эпоху, с одной стороны, а с другой — с каждым таким объяснением, меня прямо-таки накрывает понимание: я не вписываюсь в рамки обыденного. И, более того, в некоторых моментах не желаю в них вписываться.

Вот, например, то же сословное деление для меня — дичь дикая. Да, я усвоила все принятые в эти времена элементы обращения к лицам разного статуса. Да, я вроде как головой понимаю, что есть, скажем, крепостной, а есть — дворянин, ну, или дворянка, и могу вести себя соответственно своему положению, но привыкнуть оценивать людей, в первую очередь, по их происхождению, кажется, выше моих сил. Для меня ценностью являются знания и умения, а не род и кровь. Крепостной крестьянин, у которого руки растут из правильного места, а голова варит, мне гораздо интереснее и, что немаловажно, ближе дворянина в стопятисотом поколении, но при этом из талантов обладающего лишь способностью нос драть, да спиртное хлестать.

Вот примерно так прошло время моего пребывания в монастыре, и закончилось оно в самом начале зимы 1746 года, тем, что одна из сестер велела мне прийти к настоятельнице, а я, гадая в чем провинилась на сей раз, отправилась куда велено.

Глава 2

Матушка Евдокия, настоятельница монастыря, женщина строгая и властная. Думаю, будь у нее другой характер, не смогла бы она подняться в церковной иерархии до того уровня, на котором ныне пребывает. Под ее управлением немаленькое и весьма разностороннее хозяйство монастыря работает как часы и содержится в идеальном порядке, а ее талант управленца вызывает у лично у меня уважение. Если бы он не сочетался с религиозностью, граничащей с фанатизмом, на мой взгляд, цены бы ей не было, а так… А так мне приходится при ней вести себя максимально осторожно и изо всех сил сдерживать свою натуру: кто знает, что взбредет в ее голову, ежели она хотя бы заподозрит, что со мной что-то не так?

— Матушка, вы меня звали? — со всем возможным смирением и скромностью произнесла я, приоткрыв тяжелую дверь и заглянув в образовавшуюся щелку.

— Настасья? — уточнила настоятельница, перебирая какие-то бумаги, разложенные на ее огромном рабочем столе. — Заходи, не стесняйся.

Пришлось подчиняться и, судя по взгляду настоятельницы, со смирением и скромностью я, похоже переборщила: тот стал настороженным и внимательным. Таким, каким он обычно становился, когда ей приходилось вникать в конфликты между воспитанницами или решать, что делать если те что-то вытворят.

— Опять допоздна читала? — с легкой усмешкой поинтересовалась матушка Евдокия, но только я открыла рот, собравшись выдать извинения, та махнула рукой, обрывая меня. — Впрочем, я позвала тебя не для того, чтобы отчитать, а сообщить: завтра ты нас покинешь. Приехал твой батюшка. Сегодня ехать уже поздно, так что переночует он тут, а в дорогу завтра поутру двинетесь.

— Да, матушка, — опустив очи долу, ответила я, прикидывая удастся ли мне сбегать до Прохора, предупредить его, что уезжаю.

— Ступай, поздоровайся с батюшкой, — велела настоятельница, отпуская меня и я, дождавшись благословения, чинно удалилась.

Легко сказать: ступай, поздоровайся. За шесть лет девочка, превратившаяся в девушку и ни разу за это время не видевшая отца и то, не то, чтобы напрочь забыла родителя, но воспринимался бы он, в лучшем случае, непонятным дальним родичем. Мне в этом плане еще сложнее. Иван Никифорович Ивлев для меня был абсолютно чужой человек, и как следует себя с ним вести для меня пока что тайна за семью печатями. Разгадывать же сию тайну придется быстро, считай, прямо на ходу, а я, как ни готовилась морально к этому, ощущала себя не слишком-то готовой. Более того, если уж быть до конца честной самой с собой, я откровенно мандражировала перед престоящей встречей настолько, что чуть ли не ползком перемещалась в сторону того здания, где располагалась, современным мне языком выражаясь, монастырская гостиница. Разумеется, сейчас это место так не называлось, но суть от этого не меняется: приезжие мужчины-миряне, не важно, на одну ночь или на пару недель, останавливаются именно там.

И вот я стою перед очередной дверью, за которой, как мне сказали, находится мой, так сказать, родитель, пытаясь заставить себя наконец-то постучать в нее. Вот сейчас, я подниму руку и… будь, что будет.

— Заходите! — на мой тихий стук из-за двери раздался такой голос, что у меня по спине пробежали мурашки. Тембр был донельзя приятным, бархатным, низким, чуть рокочущим и вызывающем резонанс где-то в глубинах моего организма и я, словно зачарованная распахиваю створку и, по привычке пригибаясь, чтобы не треснуться лбом о притолоку, вхожу.

Обстановка этого помещения мне известна: в красном углу, разумеется, иконка и чадно коптящая лампадка, а кроме них — кровать, стол, пара табуреток около него. Еще одна — в углу и на ней таз, в котором стоит кувшин с водой для умывания. Маленькое окошко затянуто бычьим пузырем, а по зимнему времени еще и ставнями закрыто, посему, приходится жечь лучину или свечи даже среди дня. Но этот незамысловатый интерьер отлично оттеняет колоритную фигуру Ивлева.

Тот оказался не слишком высок, но зато широк, можно сказать, квадратен, но не от нездоровой полноты, а просто вследствие конституции. Мужчина гладко выбрит и коротко стрижен. Цвет глаз разобрать в полутьме сложно, тем более, что он подслеповато щурился. Одежда хоть и французского образца, но без излишеств в виде ворохов кружев, вычурной вышивки и прочих украшательств.

— Добрый день, тятенька, — пролепетала я, тщательно делая вид, что смущаюсь под пристальным изучающим взглядом. На самом деле, смущения я не ощущала, в отличие от любопытства, и украдкой разглядывала родителя.

Первое впечатление — колоритность фигуры, хороший крой костюма и прочие признаки достатка было верным, а вот второе… Второе было невнятным, но довольно-таки навязчивым: мне показалось, что тот выглядит нездоровым. Вроде как бледноват, глаза как будто немного ввалились, губы — сухие и обветренные.

— Ну, значит, здравствуй, дочка, — тем временем прогудел Иван Никифорович и, поднявшись с табурета, на котором восседал сделал пару шагов, приблизившись ко мне и пристально рассматривая. Я скромно стою на месте, ожидая дальнейшего, а родитель, видимо, удовлетворившись осмотром, вернулся на свое место и тяжело опустился на табурет.

Некоторое время он молчал, а потом, заговорил вновь:

— Завтра утром мы отправимся в Вологду, — весомо произнес он, продолжая меня разглядывать. Ощущение от этого взгляда у меня сложилось такое, словно он сам-то не удивлен тем, как я выгляжу, но это не мешает что-то там прикидывать и рассчитывать. Вопрос: что? Но расспрашивать родителя я пока не собираюсь. В конце концов, просто интересно, что тот считает необходимым сообщить и батюшка не разочаровывает моих ожиданий, продолжает: — Ты долго прожила в стенах монастыря, жизнь тут степенная, тихая и уединенная, но она закончилась. Теперь тебе следует привыкать к новой. В скором времени я познакомлю тебя с тем, кто станет твоим мужем, а по осени сыграем свадьбу.

Привыкнуть к жизни вне монастыря, идея здравая, а вот все остальное… Спорно. Но время для возражений еще не пришло, посему я со всем возможным смирением соглашаюсь и, будучи отправленной собирать вещи, иду. Правда, не туда, куда послали, а туда, куда считаю нужным. Благо обставить все так, чтобы никто ничего не заметил, не сложно, особенно, если знаешь все ходы и выходы.

Была бы территория монастыря окружена со всех сторон крепостной стеной, было бы гораздо сложнее, но данная обитель больше напоминала этакое поселение деревенского типа, центром которого был довольно крупный каменный храм. Вокруг оного мостились разнообразные постройки, жилые и хозяйственные. Все это было огорожено не слишком-то высоким и, что в данном случае, сыграло мне на руку, кое-где весьма условным забором, который я без труда и преодолела, просто отодвинув в сторону несколько жердей и выскользнув наружу.

— Что-то случилось? — спросил Прохор, явно удивившись моему, во-первых, незапланированному, а, во-вторых, позднему визиту.

— Да, — выдохнула я, отряхивая снег с валенок и проходя в сени. — Слушай. У меня очень мало времени, так что не перебивай.

— Ну? — подбодрил меня кузнец.

— Приехал отец, — поведала я. — Завтра утром мы уезжаем в Вологду. Свадьба, по его плану, должна состояться осенью.

— И ты собираешься как-то этому помешать? — сбил-таки меня с мысли Прохор.

— Понятия не имею! — воскликнула я. — Для начала, думаю, следует все-таки досконально разобраться со всеми непонятностями и понять затевающуюся интригу.

— Понял, — кивнул мой собеседник и спросил: — А мне что делать?

— Тебе? — переспросила я. — Действовать, как и собирались. Ничего ж не изменилось.

План, касающийся кузнеца, был хоть и непрост, но, на первый взгляд, вполне реализуем: Прохору следовало поменять свое положение в сословной иерархии, официально перейдя из ремесленников, для начала, в купцы. Пока для этого было немногое, но задел все-таки был положен: складные ножички, выходившие из его рук, “зашли” и приносили неслабый барыш. Вот только серьезным он был для обычного деревенского кузнеца, а этого было совершенно недостаточно, хотя бы потому, что законы, регулирующие торговую деятельность были запутанными и противоречивыми и самым простым методом получить нужные бумаги, было дать на лапу правильным людям.

Всяких разных идеек как заработать больше у нас было много, но чтобы их реализовать нужна была куда более серьезная производственная база, создание которой также требовало денег и большего количества рабочих рук. Понятно было, что сам Прохор, без поддержки со стороны, со всем этим не справится, но на своей стороне он вполне в состоянии приглядеть нескольких рукастых парней, которым, как придет время, предложит ученичество, таким образом начиная решение кадровой проблемы. Кроме этого, пока не устроится моя жизнь и я не смогу активно подключиться к реализации наших проектов, предполагалось, что кузнец будет делать ножи и отрабатывать кое-какие технологии, которые я ему передала. Понятно же: чтобы из довольно поверхностного описания чего бы то ни было, начало получаться что-то реальное, придется провести множество натурных экспериментов. В общем, дел у Прохора хватало и его вопрос о том, что ему делать, был скорее признаком растерянности, которую я, прежде чем вернуться в монастырь, постаралась развеять уверенным тоном и ободряющей улыбкой.

Вещей у меня было немного, поэтому сборы много времени не заняли и, отстояв вечерню, я улеглась спать. Думала, не усну, ан нет. Прямо-таки как выключатель повернули, стоило только голову до подушки донести. Ну и проснулась по приобретенной привычке, ни свет, ни заря, сделала вид, что совершила утреннее правило, умылась, оделась и, думая, что мы вот прямо спозаранку поедем, побежала к гостиничке.

Родитель, как оказалось, тоже проснулся, а может и не спал вовсе. Больно уж бледно он выглядел, но выехали мы только после того, как сходили к утренней молитве, получили благословение матушки Евдокии и позавтракали. В общем, к полудню дело шло, а до Вологды почти сотня верст!

Казалось бы, каких то сто шесть километров. Мелочь! Ан на ивлевских лошадках это заняло два с половиной дня, и это еще быстро: путь езженный был и снегопада не случилось. Если бы пришлось торить дорогу, та заняла бы гораздо, гораздо больше времени и я, как бы, это понимала до поездки с родителем, но, как оказалось, чисто теоретически. Практически же весь наш вояж для меня был новым и, не сказать, что приятным приключением: холодно, несмотря на закрытый возок и врохох меха, в который я зарылась. И скучно. Из развлечений только звук колокольцев в лошадиной упряжи, собственные думы, да наблюдения за родителем, который большую часть пути то ли дремал, то ли делал вид, что дремлет, но, в любом случае, бесед он особо не заводил. Я тоже помалкивала, приглядывалась, пыталась анализировать то, что наблюдаю, но, учитывая, что в основном царило молчание, материала для анализа было катастрофически недостаточно.

Приехали вечером. То ли горничная, то ли экономка, я с устатку разбираться не стала, но представительная такая, в годах, женщина, проводила меня в комнату, видимо, подготовленную к моему тут появлению. Ну, что за нее сказать? Просторно. Потолки высокие, сама комната квадратов тридцать, наверное, площадью. Окно за тяжелой шторой большое и стеклом забрано. Кровать под балдахином стоит в этаком альковчике. Кроме нее есть тумбочка на длинных затейливых ножках с выдвижными ящичками и зеркалом; в моем прошлом-будущем такие мебеля “трюмо” назывались. Перед ним стоит пуф мягкий. Есть еще диванчик, небольшой столик рядом с ним, секретер, кресло в комплект к диванчику, стул и комод. На паркетном полу ковер. Не новый, но добротный. Шкафа не вижу, но зато наличествует дверца, открыв которую, обнаруживаю еще одно помещение. Оно практически пусто, но по наличествующей тут мебели, ясно — гардеробная. Из нее есть выход в еще одну комнатку. Освещаю ее свечой, разглядывая — уборная. Канализации нет, зато наличествует, хм… стул с крышкой, под которым емкость, а напротив умывальник. В общем, обстановка вполне себе. И, хотя видно, что мебеля все собраны, что называется, с бору по сосенке, получилось вполне гармоничненько и даже уютно. Вкус у того, кто все это воедино собирал, явно наличествует, как и представление о том, что может понадобится барышне навыданье.

Раскладывать и развешивать пожитки у меня нет ни сил, ни желания, поэтому быстро разоблачаюсь, переодеваюсь в ночную рубаху, и на боковую. Постель хоть и несколько монструозная, но, как оказалось, удобная, белье тонкой ткани травами пахнет приятственно и успокаивающе, так что спалось мне сладко и отдохнула я просто отлично.

Проснулась я от того, что выспалась, а не от бормотания утреннего правила соседки по монастырской келье. Ощущения, надо сказать, превосходные, вот только сколько времени совершенно неясно. Так что, повалявшись еще с десяток минут, вылезаю из теплой постели и раздергиваю тяжелые шторы.

Оказывается, время-то уже к полудню близится! А меня до сих пор никто не потревожил. Странно, но и, с другой стороны, хорошо. Есть время окончательно проснуться и привести себя в порядок. Да и распаковать багаж тоже отнюдь не лишнее.

Вещей у меня совсем немного: три очень простых и строгих платья, сшитых собственноручно в монастырской мастерской из темного и довольно грубого сукна, нижние рубахи и прочее бельишко, обувь и прочее носильное. Все отправляются в гардеробную, где смотрится, честно признаться, сиротливо.

Аксессуаров типа кремов, красок для лица и подобного у меня нет. Наличествует лишь несколько лент, пара скромных гребней да щетка для волос, которые на фоне витиеватого трюмо выглядят убого, но тут уж ничего не поделаешь. Остальная же моя поклажа — кое-какое рукоделие, немного собственноручно собранных и высушенных трав, пачка листочков, сшитых в тетрадку с записями. Раскладываю все это богатство, после чего умываюсь, одеваюсь, причесываюсь и выхожу из комнаты.

По приезду экскурсии по дому мне не провели, только проводили до апартаментов, воды умыться принесли, да оставили в одиночестве. А я, одуревшая от однообразной и монотонной дороги, даже и не пыталась рассмотреть впотьмах комнаты, через которые меня вели, так что сейчас вижу все как в первый раз.

В общем-то, именно для меня, этот дом при свете дня предстает действительно впервые, а воспоминаний о нем мне почему-то не досталось вовсе, посему, неспешно иду, оглядываясь по сторонам и подмечая разные мелочи. Видно, что в доме сейчас живут редко. Пыли нет, но ощущения жизни — тоже. Все какое-то… Как музей, что ли.

Внутреннее устройство дома непривычное и, даже не знаю, нравится оно мне или нет: анфилада из нескольких просторных комнат, замыкает которую как раз-таки спальня, в которой я провела ночь. Перед нею что-то типа гостиной, притом, явно женской. Все какое-то, как по-мне, так чересчур в цветочек, всякие завитушки, картинки и статуэточки. Даже клавесин, и тот весь такой выпентдрючестый, с позолотой и картинками на всех более-менее ровных поверхностях. Ощущения, будто я попала в своего рода шкатулку со всякой мелочевкой, которая и не нужна, и выкинуть жалко: вещички-то симпатичные вроде бы, и памятные, но…

Следующая несколько комнат непонятного для меня предназначения, почти пустые. Только на стенах картины, одна из которых совершенно чудесный пейзаж. Легкий такой, весенний-весенний.

Распахиваю очередные двери и оказываюсь… Да черт его знает, как называется это место. Не жила я никогда в таких домах. Наверное, это можно назвать “холл второго этажа”. Во всяком случае, именно отсюда идет широкая лестница вниз, расположенная где-то посередине этого холла, а с противоположной от меня стороны находятся двери, аналогичные тем, что я распахнула. Что там, за ними, понятия не имею, но предполагаю, что нечто наподобие той анфилады, через которую я только что прошла. Только обиталище обставлено и обустроено для мужчины, хозяина дома.

Подхожу к этим дверям, прислушиваюсь и, что, впрочем, вполне ожидаемо, ничего не слышу. Зайти что ли? Или… Да нет. Не пойду. В конце концов, вторгаться на чужую территорию без приглашения просто невежливо. Так что сбегаю вниз по лестнице, в холл на первый этаж. Функционально это такая прихожая-переросток. Из нее, как и на втором этаже, ведут две двери и я, решительно свернув направо, распахиваю створки, за которыми, к собственному удивлению, вижу огромный абсолютно пустой зал с колоннами.

А с другой стороны что? А вот там обнаруживается еще одна анфилада из большой, очевидно, общей гостиной, столовой, еще одной гостиной, больше заточенной под мужской отдых, о чем говорит наличие в ней пары ломберных столов и развешенные по стенам охотничьи трофеи.

Осматриваю помещения и выхожу обратно в холл-прихожую. Странно, но ни одного человека я до сих пор не встретила. Прислушиваюсь и тут откуда-то из-под лестницы слышатся слегка шаркающие шаги, а следом я вижу сухонького старика в ливрее, которого идентифицирую как камердинера моего отца. Почему я в этом так уверена? Да кто ж его знает-то! Но уверенность, тем не менее, стопроцентная. И я даже помню как его зовут — Мирон, а по батюшке… Вот отчества — не помню напрочь.

— Мирон, — обращаюсь к нему, и старик, вскинув голову, расплывается в теплой приветливой улыбке.

— Барышня! — восклицает он, отвешивая почтительный поклон. — Настасья Ивановна, как выросли то!

На тему выросла, это он мне льстит. Ну, то есть, за шесть лет я, конечно, взрослее стала, фгурка стала вполне женственной, кругленькой где надо, тоненькой, где положено, но вот с ростом мне не повезло. Вряд ли сто шестьдесят сантиметров набрала.

— Мирон, а где батюшка? — спрашиваю я.

— Дык уехал куда-то спозаранку, — отвечает старый слуга, продолжая улыбаться. — Вас велел не беспокоить, а сам укатил.

— Понятно, — куда мог деться папенька, понятия не имею, но это и не важно, а вот есть хочется, так что спрашиваю: — А завтраком-то меня покормят?

— Конечно-конечно, не извольте беспокоиться, — отвечает мой собеседник и, собирается куда-то уйти, но мне не хочется оставаться одной, поэтому я останавливаю его.

— Постой, я с тобой пройдусь. Хочу поздороваться со слугами.

Мирон косится на меня, но не спорит и довольно бодро ведет меня в еще одно крыло дома. Там расположены комнаты для слуг, кухня, кладовые и другие хозяйственные помещения.

Слуг в доме оказывается всего четверо. Собственно, Мирон — камердинер отца. Я о нем помню лишь имя и должность, но, судя по возрасту слуги, барин вполне мог вырасти у него на руках.

Даша — повариха. Тощая и длинная, вся какая-то жердеподобная женщина неопределенного возраста, которую я не помню. Одета чистенько и аккуратно. При появлении меня на кухне, кланяется, но удивленный взгляд, которым она обменивается с Мироном, я замечаю.

Женщина, которая вчера меня провожала в мои комнаты, совмещает в себе обязанности экономки и горничной. Зовут ее Глафира, и ее я тоже совсем не помню. Еще есть кучер Аким, но тот уехал с барином.

— Даша, сообразите мне чего-нибудь перекусить, будьте любезны, — прошу я, усевшись около печи и прислонившись к ней спиной. Не то, чтобы я замерзла, в доме вообще не холодно, но вот так — уютно и хорошо. — Я тут поем. Нечего с посудой туда-сюда бегать.

Удивление поварихи, видимо, столь велико, что она роняет миску, за которую взялась. Та с грохотом падает, Дарья начинает суетливо извиняться, опасливо косясь на меня, а я наблюдаю за всем этим и понимаю: что-то идет совсем не так. Что? Да вот же я дура! По идее, барышне, а я безусловно таковой являюсь, на кухню в нынешние времена положено входить, ну, разве что для того, чтобы проверку какую-нибудь учинить.

— Скучно одной-то, — объясняю я слугам. — В монастыре все время с сестрами, да такими же воспитанницами, как я, а тут…

Объяснения они приняли, но дичатся меня. Пожалуй, не боятся, а именно дичатся, поэтому ведут себя нервно и это потихоньку начинает меня раздражать. Вот только как можно исправить ситуацию, кроме как встать и уйти, даже не представляю. Уходить же не хочется, хочется расположить этих людей к себе, и я начинаю задавать вопросы. Про хозяйство, про цены на то и это, про новости, да про все подряд и женщины постепенно оттаивают, начинают отвечать. Сначала, видно, нервничают, но потихоньку это проходит. Ответы становятся развернутее и подробнее, а обстановка, в целом, непринужденнее. Правда, когда я вызываюсь поучаствовать в приготовлении обеда, Дарья, в очередной раз смотрит на меня так, будто глазам своим не верит, но я и тут вполне успешно отмазываюсь монастырским воспитанием. Дескать, мы там все по очереди готовили, невзирая ни на чины, ни на что еще. Это почти правда. Действительно, готовили по очереди все, и сестры и воспитанницы, и послушницы, бригадками по пять человек. Единственная особа женского полу, которая в этом не участвовала — настоятельница. А для воспитанниц эта повинность была частью обучающей программы.

На самом деле, какой-то там внятной и единообразной программы обучения, что девиц благородного происхождения, что каких бы то ни было еще, в России в середине восемнадцатого века не существует как класса. Смольному институту — первому в стране учебному заведению для женщин — еще только предстоит появиться, но до того момента еще годы и годы. Чтение, письмо, закон божий, арифметика, музыка, танцы, география, история, рукоделие, домоводство, риторика, языки, манеры и прочее, что считалось необходимым, преподавалось девицам благородного происхождения дома, для чего нанимались гувернантки и учителя. Мещанки, купчихи, а также девочки из ремесленных и крестьянских семей, систематического образования не получают вовсе. Ну, разве что кое-кого учат писать-читать, и минимально считать. И это — все. Появление Смольного для не дворянок ничего не изменит, и, по большому счету, для большинства дворянок — тоже, просто потому, что пропускная способность этого учебного заведения капля в море.

Вот так и началась моя жизнь в доме отца. Тот практически не общался со мною, ну, ежели не считать общением несколько общих фраз за обедом или ужином, так что я была полностью предоставлена самой себе и, с одной стороны, это радовало. После жестко регламентированной монастырской жизни то, что имелось сейчас смотрелось настоящей синекурой. Но, с другой стороны, так можно и взвыть от безделия.

Осознавая это, я нашла себе занятия по душе. Во-первых, я регулярно ходила с Дарьей на рынок за продуктами. Это было и увлекательно, и вполне полезно, так как позволяло познакомиться вживую с жизнью обывателей. Во-вторых, я взяла на себя управление деньгами, выделяемыми на содержание дома и ведение хозяйства. В третьих, я усиленно работала над учебниками, благо, времени для этого появилось более, чем достаточно.

Так прошел конец октября и ноябрь, начался декабрь.

— Настасья Ивановна, — голос Мирона сбил меня с мысли, которую писала и я, подняв голову от своего занятия, недовольно поглядела на отцовского камердинера. Тот сделал виноватое лицо и сообщил, что меня зовет к себе барин.

— Ну, пойдем, — вздохнула я и, отложив писчие принадлежности, встала.

На отцовской половине дома я до этого момента не бывала, да и не звал меня туда никто, а тут…

— Садись, — велел родитель, указав на стул рядом с собой, когда я, сопровождаемая Мироном, появилась в его кабинете.

Тот, как и большая часть помещений в доме, был просторным. Тяжелая массивная мебель была добротной и даже на вид очень недешевой. Хозяин дома восседал за столом, на котором были разложены стопки исписанных бумаг, а перед ним лежала раскрытая амбарная книга. Ну, может этот предмет как-то и по-другому назывался, но смысл его был в том, что туда заносились все траты, касающиеся содержания дома. Я, когда взялась заведовать деньгами, продолжала вести записи, которые до меня делала экономка и, разумеется, просмотрела этот фолиант с самого начала, обнаружив, что ведется тот относительно недавно — всего-то года полтора.

— Ты писала? — спросил Ивлев, ткнув в строчки, сделанные моей рукой.

— Я, батюшка, — не вижу смысла отпираться, но вообще вопрос странный. Что такого в том, что я что-то там писала-то?

— Стало быть, писать, читать и считать, тебя все-таки научили, — протянул он, взглянув на меня так, будто видит впервые.

— Научили, — кивнула, а сама думаю: — “да неужто и вправду до того, как я-взрослая вселилась в эту тушку девочка дурочкой была?”. Других объяснений интересу, так сказать, родителя, я не вижу.

— И траты, как я погляжу, вполне разумные, — раздумчиво произнес papa, продолжая меня рассматривать. — И пишешь без ошибок.

Знал бы он, чего мне это стоило! Современная грамматика — это нечто!

— Считаешь ты, похоже, ловко, — тем временем, продолжил озвучивать свои мысли мой родитель, а потом притянул к себе еще один гроссбух, раскрыл его и положил на стол передо мною. — Ну-ка, посчитай, — велел он, ткнув пальцем в страницу.

Вчитавшись, я поняла, что передо мной, похоже, нечто вроде приходно-расходной книги то ли лавки, то ли чего-то наподобие. Этакая допотопная бухгалтерская отчетность в самом простом и очевидном ее виде.

— Что именно я должна посчитать, батюшка? — уточнила я на всякий случай и тот принялся объяснять, что тут к чему.

— Поняла? — спросил он, внимательно глядя на меня и я, кивнув, погрузилась в сложения и вычитания, не обращая внимания на то, что за мною наблюдают.

Много времени это не заняло и через несколько минут я озвучила результаты своих вычислений.

— А неплохо! — довольно произнес отец, явно не ожидавший обнаружить у меня талантов в области арифметики.

— Вы проверяете отчеты приказчиков? — спросила я, решив, раз уж он снизошел до беседы со мною, ковать железо не отходя от кассы.

— Верно, — подтвердил он мою догадку и, поощряемый заинтересованным взглядом, а потом и наводящими вопросами, кратко и сухо изложил, что подозревает приказчика конкретной лавки в воровстве. Доказательств нет, а ощущения к делу не пришьешь. Вот батюшка сидит и пересчитывает длинные колонки цифр.

— И, что? Есть ошибки? — интересуюсь. В том, что цифры можно подогнать, у меня сомнений вообще нет и, если бы я взялась воровать, то уж что точно делать бы не стала, это допускать ошибки в бухгалтерской отчетности, которую предъявлю хозяину.

— Вроде нет, — покачал головой отец. — Но ощущение все равно не отпускает.

— Если позволите, я могу еще раз проверить, — предложила я, больше для того, чтобы хоть немного укрепить ту ниточку, которая едва-едва начала нас сплетать во что-то большее, чем два человека родственные по крови.

— А и проверь, — недолго думая, согласился отец и выдал мне стопку гроссбухов за несколько лет.

С того дня общаться мы стали куда плотнее, чем до того. Пока что разговоры велись вокруг сугубо деловых тем: я расспрашивала о делах баюшки, он кое-что рассказывал, но как-то очень уж обтекаемо. Типа, тут сделали, там купили, здесь продаем. На первый взгляд, ничего особенного. А вот дальше началось интересное.

Я составляла картинку из мелких кусочков, как своего рода мозаику, и выглядела она все необычнее и необычнее. Особенно, учитывая какие на дворе времена. Чего только стоит жилье, строящееся за счет барина. Не так, чтобы вот прямо десятки домов в месяц, и не так, чтобы хоромы, но оно строилось. И у отцовских работников, нуждающихся в улучшении жилищных условий, судя по тому, что мне удалось понять из рассказов, были все шансы обрести отдельный дом. Не даром, но и не в кредит с процентами.

Или условия работы на мануфактуре. Одно то, что детей младше 15 лет, например, в работу не брали, было странно и неожиданно. А тех же, кто старше этого возраста, ставили на работы, которые были подросткам по силам. Рабочий день был десятичасовым, с двумя перерывами по часу. Рабочая неделя была шестидневной, отпусков не было, но церковные праздники типа пасхи, рождества, крещения и еще многих других были выходными.

Необычно? Более чем!

А лавка при мануфактуре? Там продавалось все, что необходимо для жизни, от сахара и чая до гвоздей и иголок. Закупаться в ней можно было не только работникам мануфактуры, но и всем желающим. Цены в лавке были не задранными, а качество товаров ничем не уступало тем, что можно было приобрести в той же Вологде.

Еще школа. С точки зрения моего прошлого-будущего, образование тянуло в ней на курс первых двух, ну, может, трех классов, но оно, во-первых, просто было и учили в школе как крестьянских детей и подростков, так и взрослых, что само по себе нонсенс для текущего времени. Во-вторых, оно было бесплатным!

Все эти открытия стали для меня настоящим культурным шоком. Даже подумалось, что попала в какой-то другой мир, но, насколько видела, расхождений с известной мне историей не было. Да, знаю я не так, чтобы и много. В основном, имена и примерные даты правления тех или иных князей, а потом царей и императоров на Руси, да практически без подробностей, так, примерный ход развития кое-каких технологий и технологических цепочек. Но чтобы кто-то в эти времена допер до таких вот идей?! Такого я точно припомнить не могу, впрочем, как и исключить подобное явление как класс. Сличить подробнее две реальности у меня нет возможностей, остается лишь удивляться тому, откуда мой papa набрался столь нетривиальных для этого времени идей по распределению труда и материальных благ.

Фактически, получалось, что Ивлев формально оставался помещиком и владельцем своих крестьян, но по факту ситуация вырисовывалась дикой для любого другого поместья. Барин за работу в его пользу платит вполне справедливую зарплату, с которой взимает налоги. И при этом он ничуть не возражает, если принадлежащий ему крестьянин изъявляет желание не на его предприятиях работать, а делать что-то еще.

В какой-то момент, я осознала, что ничерта не понимаю. Мой, так сказать, родитель, ну не сам он, а его подходы к обустройству своего дела, перестали лезть в имеющийся в моей голове шаблон эталонного исконно-посконного бизнеса и хозяйства середины восемнадцатого века, а этот ирод, явно видит мои мучения, но молчит и лишь улыбается.

***

— Собирайся, Настасья, — в один из дней в середине декабря, говорит Иван Никифорович. — Завтра, как рассветет, поедем в имение. Новый год и Рождество там встречать будем.

Собирать мне практически нечего, ну, разве что чуть больше, чем было в тот момент, когда я из монастыря приехала, так что с этим делом я справилась быстро, а поутру, поели, да, погрузившись в возок на полозьях, запряженный тройкой, покатили.

— А далеко ехать-то? — спросила я, когда мы выкатились из Вологды.

— К обеду, если ничего в дороге не приключится, будем, — ответил батюшка. — Тут недалече.

В дороге хоть и разговаривали, но от монотонности езды, сморило меня, так что как мы в поселок въехали, не видела.

— Просыпайся, засоня, — гудит отец и принимается выбираться из уютного тепла возка наружу.

Ну и я следом за ним вылезаю и… натурально офигеваю от того, что вижу. Возок стоит рядом с большим двухэтажным домом, перед которым настоящая площадь, образованная им и еще несколькими весьма добротными строениями и деревьями. На площади горки! В смысле, ледяные и, надо сказать, высоченные! А вокруг возка постепенно народ собирается.

— Барин приехал! — разносится звонкий мальчишеский голос и звучит он радостно.

— Барин! Барин приехал! — подхватывают клич другие голоса и от скопления встречающих отделяются фигурки, шустро неся эту весть по поселку. И я понимаю: это именно что радостное известие, а не “ховайся кто может!”.

Возок наш трогается и куда-то уезжает, а мы остаемся среди ребятни разного возраста, к которой постепенно подтягиваются и взрослые. Гомон, приветствия, толкотня и… ощущение праздника, которое накрывает даже меня. Вообще, впечатления от встречающих, да и от окружающего, очень сильное, особенно, на контрасте с Вологдой.

Люди одеты добротно. Все до единого. Кто-то в платье иностранного образца, кто-то нет, но ни одного оборванца. Мужики кто бородатый, кто бритый, пару даже в париках вижу. И никто! Ни единая живая душа не спешит кланяться в пояс барину, хотя то, как они его приветствуют неуважительным назвать нельзя. Но уважение это без самоуничижения.

А еще тут чисто. Снег убран и сложен в большие кучи, притом не только на площади, но и на широкой улице, которая в нее вливается. По обеим сторонам этой улиц добротные, не побоюсь этого слова, коттеджики в два этажа и со стеклянными окнами. Все явно построено по единому проекту. Перед каждым домиком палисадник с какими-то кустами и аккуратный заборчик из из штакетин. Стоят они не один к одному, а каждый на своем участке. Точный размер понять сходу сложно, но видно, что это не четыре сотки.

Дым из труб курится, солнце хоть и яркое, но еще по зимнему холодное, всю эту красоту освещает и у меня полное впечатление, что я каким-то образом перенеслась в пространстве и времени, оказавшись не в России, а в какой-нибудь Баварии, и не в восемнадцатом веке, а в своем родном времени. Для полноты картины не хватает лишь столбов с проводами, да спутниковых тарелок где-нибудь на крышах.

— Коммунизм, — думаю, — это советская власть плюс электрификация всей страны.

— Ну, до ГОЭЛРО, боюсь, мы не доживу ни я, ни ты, — раздается откуда-то сбоку рокочущий голос и я, резко оборачиваясь на него, вопрошаю:

— Что?! — я, что, про коммунизм вслух сказала? И… меня ПОНЯЛИ?! Притом, поняли АДЕКВАТНО?!

— Да, ничего, — глядя на меня с доброй насмешкой, произносит отец (?!). — Электрификация, говорю, нам, боюсь не грозит еще очень долго.

— Это почему это? — мой мозг уходит в режим запредельного торможения и я чисто автоматически выдаю вслух то, что приходит в голову.

— А потому, — спокойно отвечает Ивлев. — Технологий, позволяющих добывать электричество в промышленных масштабах нет и напрогрессорствать их с наличествующими ресурсами не получится.

— Театр абсурда, — делюсь я своими переживаниями, вообще не понимая, как реагировать на внезапно вставшую с ног на голову реальность. — Ты вообще кто?!

— А ты? — вопросом на вопрос отвечает, так сказать, отец.

— А вы с какой целью интересуетесь? — автоматически реагирую я.

— А почему вы меня об этом спрашиваете? — он.

— А вам это для чего? — я.

— А вы в этом точно уверены? — он.

— А почему это вас интересует? — я.

Диалог идет прямо-таки с пулеметной скоростью, так, будто мы его много часов подряд репетировали и в конце него мы ржом оба, не обращая внимания на с интересом поглядевших на нас баб, проходивших мимо.

— Ладно, — отсмеявшись, говорит Ивлев. — Пойдем в дом, поговорим, — и заворачивает руку калачиком, предлагая мне опираться.

Я, не сопротивляясь, просовываю свою руку и мы идем к большому дому. По дороге я вижу, то встречающая нас толпа рассосалась. Ребятня вернулась к своим игрищам, взрослые, видимо, по делам разошлись.

— Тут на первом этаже мой кабинет и часть фабричной конторы, — объясняет Ивлев, уже внутри, помогая снять шубу.

Потом он проводит меня в кабинет и, усадив в кресло, куда-то уходит. Сижу, жду и с любопытством оглядываюсь. Видно, что помещение тщательно продумано и зонировано. Есть рабочее пространство, принадлежащее только хозяину. Есть большой стол, видимо, для совещаний или переговоров. А есть и небольшой, но уютный закуток с парой кресел, маленьким столиком между ними и развесистым фикусом, под которым все это расположено. Так сказать, зона для доверительных или дружественных бесед. По стенам — стеллажи, на одних полках стоят какие-то книги и, кажется, папки, по другим расставлены и разложены всякие разные любопытные вещицы, статуэточки тому подобные “пылесборники”. И везде царит порядок. Не мертвый, музейный, а такой, рабочий.

Возвращается Ивлев в сопровождении приятной наружности по-европейски одетой женщины в возрасте, которая приносит поднос с чашками и все, что нужно для чаепития.

— Спасибо, голубушка, — говорит он, когда женщина ловкими и какими-то привычными, что ли, движениями сгружает все принесенное на стол, бросая на меня заинтересованные взгляды. — Все дела — потом. Меня не беспокоить.

Женщина кивает и крайне благожелательно улыбаясь хозяину, удаляется, а я смотрю на все это и не знаю, как реагировать.

— Ну, — говорит Ивлев, усаживаясь в соседнее кресло и наливая чай сначала мне, а потом себе. — Думаю, проще будет рассказать все с самого начала.

Я согласно киваю, хотя это и не было вопросом. Скорее предложением.

— Значит, слушай, — начинает он, и неспешно начинает излагать. — Жил я себе был, а потом… Длинный-длинный коридор, а из него множество дверей. И страшно, аж жуть! Я разбежался и в первую попавшуюся дверь со всего размаха ка-а-ак врежусь! И вот, очухиваюсь уже в этом теле. Болел я после этого долго, местные эскулапы уже крест на мне поставили, но я выжил и… В общем, живу.

— У меня было примерно также, — вклиниваюсь в образовавшуюся паузу, произношу я. — И давно ты тут?

— Давненько, — откликается Ивлев. — Этой тушке едва четырнадцать годочков стукнуло, как я в ней появился. Стало быть, скоро двадцать лет как.

— И… Как оно? — мне действительно интересно. Пожалуй, даже интереснее, чем как он меня вычислил. А то, что он это сделал не вызывает сомнений.

— Тяжело, — вздыхает мой собеседник. — Иногда хоть волком вой! Повезло хоть в том, что в теле родовитого дворянина оказался. Был бы, скажем, крестьянином — была бы вообще беда. Но и интересно тоже. Да, вон, хоть фабрика… Я же тут сиротой довольно рано остался, всего-то семнадцать стукнуло, и вот с тех пор кручусь, прогрессорствую потихоньку, но получается трудно. Тут и в общем устройстве нынешней жизни дело, и в современных технологиях, и в отсутствии у меня знаний.

— А кто ты по образованию? — спросила я.

— Журналист, — скривившись, ответил Ивлев. — Родился в 1975, умер в 2023. Закончил МГУ, несмотря на лихие девяностые, ну, или наоборот, благодаря… Тут сложно так уж однозначно утверждать. В школе, а потом и в институте не филонил, учился. В армии отслужил в пограничных войсках. Потом много попутешествовал. Работал и в горячих точках, в смысле, там, где стреляли. И катастрофы освещал, в общем, и умер, видимо, от неуемности натуры. Будущанские знания тут кое в чем, конечно, помогают, но, наверное, будь я инженером каким-нибудь, было бы полезнее.

— У меня образование — управление гостиничным хозяйством, — поведала в ответ я. — Но по профессии не работала. Сразу после института вышла замуж, а дальше занималась домом, потом детьми. Муж карьеру строил, а я, так сказать, тылы прикрывала. Родилась в 76м, умерла также, в 23м. Увлекалась реконструкцией, всяким рукоделием, ремеслами, историей, правда, несколько других времен и более прикладными ее аспектами.

— Хм-м-м… — протянул Ивлев. — В нашем положении, похоже, совсем небесполезные увлечения-то. Мои, ну, почти все, здесь и сейчас мало применимы: спортивная стрельба, прыжки с парашютом, дайвинг и мотоциклетный спорт.

— Стрельба, что, тоже не пригождается? И служба в армии?

— Пригождаются, — хохотнул мой собеседник. — И в оружии я неплохо разбираюсь, но… Знать как устроен, скажем, автомат Калашникова, не означает возможность его сделать. Это ж…

— Да это понятно, — перебила его я. — А… мать этого тела?

— А-а-а… — Ивлев резко помрачнел и довольно долго молчал, а потом принялся рассказывать. — Брак этот… Влюбился я в Марфу, ну, чисто как мальчишка. Еще мой отец жив был и все видел. Он был очень против, отговаривал, а я не слушал. Для меня вот прямо свет клином на Марфе сошелся. Сватовство получилось почти скандальным: уж больно я торопился. Настолько, что даже приличествующего времени подождать не смог. В общем, поженились и по-началу все было просто отлично! А потом…

— И что было потом? — задала вопрос я, нарушая повисшее молчание. — Впрочем, если не хочешь рассказывать…

— Не хочу, — признал Ивлев. — Просто… Не знаю, надо ли оно тебе.

— Все так плохо? — спросила я.

— Ладно, — решился Ивлев. — Лучше я расскажу, как было на самом деле, чем какой-нибудь доброхот тебе лапшу по ушам попытается развесить. Кто тут прав, а кто нет, суди сама, но дело было так. Вести о смерти моего отца до Англии, где я учился по настоянию родителя, шли целый год. Я поспешно вернулся на родину и первое, что сделал, после посещения могилы, пошел свататься. Пришел к ее родителю, попросил руки и сердца своей избранницы и тот не отказал, правда, поставил ряд условий, но не о них сейчас речь. В общем, через два месяца после моего возвращения мы поженились и года полтора жили душа в душу. Потом Марфа начала замыкаться в себе непонятно с чего. Стала раздражительной, нервной и, я бы сказал, агрессивной. Чуть что не по ней, такой скандал устраивала, что хоть святых выноси. Я в той жизни официально женат не был, но у меня была женщина, с которой до момента моей смерти мы прожили тридцать лет. Воспитали четверых детей и даже внука или внучку первую ждали. Это я к тому, что натура у меня такая, что я на каждую юбку не засматриваюсь и вообще весь из себя такой…

— Положительный, — хохотнула я.

— И даже не смешно вовсе, — надулся Ивлев. — Ну, мы ссорились иногда, потом мирились. Разговаривали друг с другом, а с Марфой так не получалось. Я старался, но…

— Может, разница в воспитании? Все-таки ты человек из далекого будущего, а она… — предположила я.

— Может быть, — пожал плечами мой собеседник. — Но слушай дальше. Из того, что она говорила, я понял, что она переживает от того, что никак не может зачать, ну, и… В общем, так или иначе, но наконец-то она понесла. Потом был выкидыш, опять истерики и скандалы, закончилось все новой беременностью и твоим рождением. Марфа поуспокоилась и лет пять все было хорошо, даже несмотря на то, что ее отец за это время ушел в иной мир, а потом все началось по-новой. Усугублялось все тем, что развивалась ты, точнее, не именно ты, а…

— Да не парься, — поняв его затруднение, подала голос я. — Похоже, у девочки, тело которой я заняла, было что-то не так с развитием. Я это поняла по тому, какие мне достались воспоминания и знания. Слишком мало для десятилетнего ребенка, даже учитывая в какие времена он жил.

— Точно, — согласился Ивлев. — Если попросту, то девочка получилась немножко дурочкой. Позже она вроде как догонять сверстников начала, но как-то все равно не все слава богу у нее с мозгами было. От того-то я и удивился, когда увидал записи в домашнем гроссбухе, а потом и прочее. Я-то пытался научить дочку простому счету и чтению и не получалось вообще ничего, а тут… — он виновато поглядел на меня, а я махнула рукой. Дескать, не за что извиняться. — Но возвращусь к Марфе. Скандалила она знатно, потом опять беременность и новый выкидыш, после которого она сначала болела, а потом… — мужчина зябко передернул плечами. Воспоминания явно не вызывали у него позитивных эмоций. — Это я ее убил.

— Что? — думала, что ослышалась, от того и переспросила я.

— То, что ты слышала, — ответил Ивлев. — Это была, в общем, случайность, но… Захожу я такой в ее будуар, вернувшись из поездки и вижу, как она, — родителя моего аж перекосило, — лупит со всей дури свою горничную по щекам. Девка уж в кровище вся, а Марфа… Ну, я тогда девку-то у нее отнял, а потом принялся выяснять, что происходит. Меня не было дома почти год. Торговые дела, а скорости передвижения тут, сама понимаешь. Приезжаю, а слуги в доме все какие-то… Как пришибленные. Боятся. И это явно видно. Я попытался поговорить, выспросить, а они словно в рот воды набрали и молчат, а стоит им Марфу завидеть, так их аж колотить начинает. Короче, озверел я тогда, построил всех и учинил допрос. Выяснилось, что супруга моя совсем того…

— Этакая салтычиха? — поежившись, уточнила я.

— Во-во! — подтвердил Ивлев. — Верное определение. Не знаю, была ли известная в нашей истории салтычиха сумасшедшей, но Марфа точно была, притом, буйной. Лечить психов и у нас не умеют, а тут и подавно.

— Да еще и репутация, — продолжила за него я, примерно представляя, как может идти ход мысли моего современника. — Ты ее попытался изолировать от общества своими силами, а она как-то выбралась, так?

— В целом, да, — кивнул он. — Однажды она таки выбралась и то, что первым ее обнаружил я, это, считай, повезло. Если бы кто-то из слуг, у них, наверное, рука на барыню, пусть и напрочь сбрендившую, не поднялась бы. Особенно, если бы это кто-то из женщин был. Она на меня из-за угла кинулась, ну я и…

— Отлично тебя понимаю, — сочувственно произнесла я. — И ни в чем не виню. Но у меня есть вопрос.

— Чего я тебя в монастырь отдал? — спросил Ивлев.

— Хотя, пожалуй, что и понятно, почему ты так сделал, — покачала головой я. — Скорее следует спросить чего ради ты меня оттуда забрал.

— Пришлось, — нехотя ответил мой, так сказать, родитель.

— Кто-то как-то прознал, что ты убил жену? — спросила я, и не дав ответить, уточнила: — Точнее, конкретно кто-то из Стародубовых?

— Откуда ты узнала? — удивился Ивлев.

— Да ниоткуда, — отмахнулась я. — Просто предположила и, судя по твоей реакции, угадала. Ну и до сегодняшнего разговора у меня этот потенциальный брак вызывал массу сомнений. О тебе говорят как об очень основательном хозяине, а о моем потенциальном женихе, как о бабнике и алкаше. Странно основательному хозяину, владельцу приличного состояния, выдавать единственную наследницу за того, кто может промотать произвольное количество денег. А все странное, оно, это… Ну, вызывает вопросы. Может, здесь и сейчас и нет, но у меня — точно, если ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — хмыкнул мой, вроде как, родитель. — И, да. Тутошние…. Они, хоть и не дурни совсем, но вопросов у них не возникло. Решили, что таким образом я просто свое дело решил маленько расширить. Вроде как никчемушного Глеба этого я в семью беру, а не дочь вкупе с приданным Стародубовым отдаю.

— А как на самом деле? — полюбопытствовала я.

— Вот не поверишь, но и на самом деле так, — глядя на меня честными глазами, сказал Ивлев. — Значит, пришли ко мне браты Глебовы и говорят, дескать, у тебя товар, у нас купец, просватай дочку. Я отпираться, а они — знаем, говорят, что жена твоя не своей смертью умерла, но не подумай, мы не осуждаем, а выгодное дело тебе предлагаем.

— И в чем выгода?

— Не перебивай, — попросил Ивлев. — Я им такой же вопрос задал, а они изложили как все дело видят. К Глебу в придачу идет почти тысяча душ и земля. Много. Распорядиться всем этим по-уму он не умеет, а деньги ему нужны. В общем, я ему содержание, а мне от него бумаги на управление тутошним его имуществом, ну и дочка вроде как пристроена, и этот обалдуй великовозрастный.

— А им-то что со всего этого?

— Они в долю со мной войдут, в дело вложатся, ну и братца своего урезонят, чтоб он, значит, бумаги те подписал. А ежели его, скажем, по пьяному делу пристукнет кто, так они совсем не будут опечалены, — ответил Ивлев.

— Что-то все чересчур гладко, нет? — усомнилась в честности намерений потенциальных родственников, протянула я. — Ты получаешь в руки вряд ли прибыльное хозяйство, налаживаешь там все, потом… Да хоть разбойники какие, хоть просто кирпич случайный на голову, а я — единственная наследница.

— Тут сейчас не так все однозначно. Дворянка имуществом своим имеет право распоряжаться.

— Право-то она имеет, а мозги и умения? Меня же, как я понимаю, не один ты за дуру держал. Убрать дуру не сложно, а дальше… Все достается скорбящему мужу, а по-факту — его братьям.

— Скорее всего так, — после недолгих раздумий согласился Ивлев.

— Отказываться, как я понимаю, уже поздно… Да и смысла нет. Значит, надо подумать, как бы устроить все так, чтобы выйти из сложившейся ситуации хотя бы без потерь, — озвучила результат своих размышлений я. — В конце концов, разбойники, они ж такие… Шалят, понимаешь, не особо разбирая, кто там едет: купчина какой безродный, дворянин Ивлев или, скажем, дворяне Стародубовы. Что же касается того, что они знают твой секрет… А откуда? А доказательства у них есть?

— Доказательства, — саркастично передразнил меня Ивлев. — Можно подумать, что тут вообще есть законы. Нет, ну они вроде как наличествуют, но у Стародубовых старших такие связи, что любой закон они легко могут повернуть так, как им будет нужно. Напоют кому надо, что я, дескать, злоумышляю против матушки государыни и все. Презумпция невиновности? Не, не слышали. Не те времена, не то место. Разбирательства начнутся и в конце них, даже если в живых оставят, репутации конец, да и не только репутации.

— То есть, они могут вообще ничего точно не знать? Просто предположили наугад и попали? — я удивленно приподняла брови.

— Не совсем наугад, — покачал головой Ивлев. — Уже когда мой родитель на тот свет отошел, а Марфа скандалить начала по-первому разу, мне показалось, что что-то у нее с головой не так, но я еще слишком влюблен был, чтобы всерьез эту мысль обдумать. И тогда я от нее отмахнулся. А потом, уже после того, как зашиб ее, осторожненько слухи-то пособирал. В общем, если отбросить шелуху и разнообразную мистику, сумасшедшие в роду Ивановых были и до нее. Не в каждом поколении и даже не через одно, но встречались, так что мой отец совсем не зря против этого брака был.

— Ага, — задумчиво тяну я. — И они одни тут, на вологотчине, такие догадливые?

— Они тут одни такие ушлые, — объясняет Ивлев. — Кто-то может о чем-то и догадывается, но молчит. Сколько лет уж прошло, а подкат такой вот был единственным.

— Стало быть, если их убрать, то все? А заодно и я окажусь единственной наследницей всех трех братов? — продолжаю прояснять ситуацию.

— Там еще сестра есть, — отвечает Ивлев, задумчиво прохаживаясь по своему кабинету. — Но ежели убрать сначала этих двоих, а потом Глеба, то, похоже, да.

— Значит, так и следует поступить, — предлагаю я и между нами повисает молчание.

Каждый думает о своем. Вот у меня в голове крутятся мысли о том, что ситуация — полный алес. К тому, что я тут вроде как попаданка я уже как-то притерпелась, но теперь нас таких тут двое. А может не двое, а больше? И как вычислить своих? Да и свои ли даже мы с Ивлевым? Кто мы вообще друг другу? Ладно, тушки наши в родстве состоят, но одно дело тушка, а другое — дух, ну, или, если угодно, личность, которая в этой тушке обретается. А что этой личности в ум вступит, кто скажет?

Параноидальные мысли настолько накрыли, что я, похоже совсем из реальности выпала, очухалась же от брызг, прилетевших в лицо и, первое, что увидела, лицо Ивлева. Обеспокоенное. Искренне, притом. Ну, или он превосходный актер.

— Что с тобой, Настасья? — раздается его обволакивающий и завораживающий бас.

— Все в порядке, — чуть резче, чем нужно бы, отвечаю я.

— Задумалась, а не дам ли я и тебе по голове? За компанию, так сказать, с Стародубовыми? — пристально глядя в глаза спрашивает Ивлев.

— И об этом тоже, — не стала спорить я.

— А теперь включи голову и подумай: зачем оно мне? — предложил вроде как родич, отходя от меня и устраиваясь в своем кресле.

А и правда, зачем бы? Присвоить богачества стародубовские? Ну, это, конечно, мотив, но слабоватый. У Ивлева и своих денег много и, судя по тому, как он ведет свои дела, мысль о том, что всех денег в мире не заработаешь ему не чужда. Как и мысль о том, что на тот свет с собой их не захватишь.

Кроме того, он вообще мог бы и сделать вид, что не слышал невольно вырвавшейся у меня фразы про электрификацию. Нет же, не стал так делать. Вывод из этого напрашивается ровно один: он готов к честной игре и хочет видеть меня в числе союзников и друзей.

— Что, попаданец попаданцу друг товарищ и брат? — нервно спрашиваю и получаю в ответ радостное:

— Что-то вроде того, — кивает Ивлев, почему-то вдруг ассоциируясь у меня с этакой лубочной пандой. Той самой, которая зверь мира и все дела. Почему так? Да кто ж знает-то, но ассоциация выстраивается наикрепчайшая. А эта панда-переросток тем временем рокочет по-доброму, по-мирному так: — Ну, что, доча, отпустило тебя?

Ржу в ответ так, что слезы из глаз, а, отсмеявшись, спрашиваю:

— Ну и что делать-то будем?

— В каком смысле? — спрашивает Ивлев.

— Да в самом широком. От того, что вот прямо сейчас, до того, как жить, чтобы не было мучительно больно за бессмысленно прожитые годы.

— Вот прямо сейчас можем до фабрики прогуляться, покажу тебе наше хозяйство, а вообще… Я почти двадцать лет строю свою маленькую экономическую империю, специалистов разных тут, в России, да за границами разыскиваю и к себе сманиваю. Вот совсем недавно разыскал-таки Ползунова.

— Ползунова?

Эта фамилия мне ровно ни о чем не говорит, но, судя по энтузиазму Ивлева, личность сия может быть весьма занимательной.

— Ага! — радостно подтверждает он. — В известной нам истории именно он построил первую в России паросиловую установку. Сейчас состоит учеником при главном механике уральских заводов. Изучает механику, расчёты, чертежи, знакомится с заводскими машинами и вообще горным промыслом. Я о нем вспомнил, считай, случайно, да и узнал о том, что такой вот самородок существовал — тоже. В Барнауле, в нашем будущем, есть Технический университет им. И. И. Ползунова и напротив главного здания сего заведения стоит памятник. Местные мне рассказывали о личности в честь которой универ назван, ну и памятник сооружен. В нашей истории он не так, чтобы сильно прославился и дожил всего-то до 38 лет, но мне рассказывали, что это был человек с настоящим инженерным мышлением, которого вроде и не зажимали особо, но и развернуться по полной у него не получилось. Почему да отчего, сложно сказать, но я подумал, что найду ему тут занятие не хуже, чем то, что у него было.

— А скорее лучше, — хохотнула я. — Ты-то знаешь, что он из себя представляет, и можешь направить его энергию в нужное русло.

— Примерно так я и рассудил, — согласно кивнул Ивлев. — Съездил в Екатеринбург, где он сейчас обретается, пообщался. Парнем он оказался довольно-таки резким, но я его все-таки убедил перейти ко мне на службу. Вот чуть ли не со дня на день должен приехать. Вообще, с кадрами очень тяжело. Притом, не только тут, в России, но и за границей тоже. Во-первых, я очень мало кого смог вспомнить. Во-вторых, фигур калибра Ломоносова или Кулибина решил не трогать. Они хорошо проявили себя на своих местах и кто знает, что будет ежели их с этих мест сорвать? Думал, может кого интересного за границей найду, но там меня настигло сплошное разочарование. Вспомнить я смог, опять же, разве что тех, кто сильный след в истории оставил и соваться к ним не стал, а с остальными… Те, кто уже проявил себя — все при деле и убедить их сорваться с места и переехать крайне сложно. А молодежь… У меня, к сожалению, нет критериев, по которым я мог бы определить действительно талантлив человек, или у него просто куча завиральных идей. В общем, сманил я в итоге с десяток разных специалистов с неметчины и голландии, но толку от этого немного.

До фабрики в тот день мы так и не дошли, зато меня посвятили во все дела, которые мой батюшка успел совершить. Для начала, учился он в Англии ткацкому делу. Вернувшись в Россию не пошел на государеву службу, фактически, откупившись от нее. Женился и принялся наводить порядок в своем хозяйстве, состоявшем на тот момент уже из двух частей: того, что ему досталось в наследство от отца и тому, что пришло с приданным, а потом и наследством жены. Что-то, что показалось ненужным или неудобным, продал, что-то купил и в итоге получилось то, что имеет сейчас. А именно почти три с половиной тысячи десятин земли и леса, на которых живет и работает более восьмисот мужиков, на иждивении у которых еще хренова гора народу: жены, старики, дети. Этих за рабочие руки Ивлев всерьез не считает, и точную цифру сколько их, озвучивать не стал, а я не спросила, просто слушая. Также у него есть свои лавки в Вологде, Москве, Питере и Нижнем Новгороде. Между всем этим хозяйством организована вполне адекватная нынешнему времени логистика, а также налажена поставка разных, правда, в основном галантерейных, товаров из-за границы. Еще он начал переустройство сельского хозяйства на своих землях, стремясь свести его к двум основным направлениям: животноводству и выращиванию льна.

— А как же картошка? — вопросила я.

— Картошка… Боятся ее крестьяне, — ответил отец. — Вообще, эти, хм… крестьянские массы ужасающе уперты. Внедрить новые приемы ведения хозяйства очень непросто. Даже объяснить тривиальные для нас с тобой вещи иногда оказывается откровенным мучением. Вот, например, все упорно желали садить рожь. А то, что она тут вырастает через раз, ну так на все воля божья! Я им объясняю, растите лен. Будем делать из него больше ткани и больше масла, то и то продадим и купим все, что нужно. Не слышат. Не понимают. Возмущаются, дескать, наши деды так не делали, и ничего, жили как-то! Но где-то лаской, где-то практически силком убедил. Но, возвращаясь к картохе… У меня в хозяйстве сейчас ею занято где-то с десятину, так что лично я ем ее регулярно. Еще в фабричной столовой приказал ее готовить и даже обучил поварих как именно. Работникам вроде нравится и постепенно они все-таки заинтересовываются. Кто-то из молодых даже и на своих приусадебных участках немного сажать стали.

Казалось бы, чего такого папахен мой успел сделать? Можно было бы и больше! Но, если вдуматься, то он за два десятка лет перевернул в своем хозяйстве буквально ВСЕ! Да, по представлениям двадцатого и двадцать первого века, хозяйство это не так чтобы и огромно, ну, не самых крупных размеров совхоз и махонькая фабричка в придачу. Но успехи этого хозяйства огромны. Работающие в нем люди не голодают. Детская смертность есть, но она гораздо, гораздо ниже чем средняя по стране. Образование, всем желающим учиться, дается. Да, на первый взгляд, убогое, но большая часть жителей современной Российской Империи не получает и такого!

Сам Ивлев в этом хозяйстве и агроном, и экономист, и логист, и черт его знает кто еще, вплоть до школьного учителя, трудится не покладая рук. Понятно теперь, чего он так болезненно выглядит. Просто устал человек тянуть этот воз один. Ему бы в отпуск хоть на месячишко, а лучше на подольше.

— Отпуск? — смеется Ивлев. Похоже, я опять вслух произнесла то, что думаю. — Покой нам только снится. Вот, за тобой съездил, считай, отоспался хоть.

— Ладно, теперь ты не один, — я искренне восхищена тем, что он уже успел сделать и действительно хочу помочь, посему спрашиваю: — Что ты можешь мне передоверить?

— Давай подумаем об этом вместе, — предлагает он. — Вот осмотришься, и тогда уж решим.

— А ведь про моего жениха мы с тобой и забыли! Кстати, где он? Ты говорил, что познакомишь…

— Должен был до распутицы приехать, — вздыхает отец. — Но, похоже, что-то у него там не сложилось. Или, скорее, его обычное разгильдяйство сыграло свою роль.

— Ну и фиг с ним, — фыркнула я. — Заявится, тогда и будем разбираться.

Так и порешили, а на следующий день он принялся в подробностях показывать свои владения.

Что сказать? Конечно, есть куда расти и что улучшать, но сделано и вправду очень, очень многое. Вот, например, он умудрился организовать вполне себе нормальную, в моем представлении, молочную ферму. Наверняка животноводы двадцать первого века носы воротили бы от того, как тут все обустроено, хотя бы потому, что доение коров происходит исключительно вручную, но по меркам этого времени сама идея такой фермы — верх технологичности и хайтека, опережающая свое время, как минимум, на полсотни лет! Коров Ивлев завел породистых, привезя их из Голландии. Наладил селекционную работу, организовал посев, хранение и переработку кормовых культур, в достаточном количестве и теперь их выращивается столько, что хватает не только для прокорма стада с фермы, но и для коров, обитающих как у крестьян, так и у некоторых работников фабрики.

— Излишки молока, ежели таковые образуются у крестьян, скупаю по нормальным ценам, — не без гордости рассказывал родитель, проводя экскурсию по своему молочному хозяйству. — И, не поверишь, но мне удалось добиться, пусть относительно небольшого, но все-таки стабильного производства сливочного масла и сыра. Продаю их частично в Вологде, а большую часть — в Москве. Для чего пришлось много чего сделать по части транспортировки. В частности, организовать ямские станции, на которых не только лошадей менять можно, но и есть специальные погреба со льдом. Заодно пришлось измыслить и специальный фургон. Зимой-то проще, а вот летом… Жарко, а молочка, сама понимаешь.

— Обалдеть! — совершенно искренне восхитилась я. — И, что, это все окупается?

— Не просто окупается, но и приносит очень неплохой доход! — уверил Ивлев. — Потом посмотришь бухгалтерские книги и сама поймешь. Вложиться, конечно, пришлось, но вложенное я давно отбил и, кстати, не только за счет перевозки своих грузов. Сейчас мы и со стороны всякое разное таскаем из Вологды в Москву и обратно, и пассажира можем домчать всего-то за двое-трое суток. Без особого комфорта, но зато с ветерком и под охраной.

Рядом с молочной фермой располагалась мясная. Там также было налажено выращивание породистых животных, но не коров, а свиней. И, опять же, была организована переработка мяса: коптильня, импровизированный колбасный цех, выпускались сосиски и сардельки, да и просто разделанное мясо не только потреблялось самим поместьем и его работниками, но и продавалось по тем же каналам, что масло и сыр.

— Еще я подумываю организовать разведение рыбы, — поделился планами отец. — Но с этим пока ничего непонятно. Специалистов нет, а я о рыбах знаю только то, что форель — это вкусно.

— Можно подумать, за коров со свиньями ты знал больше, — заметила я.

— Вообще-то да. У меня и бабка с дедом деревенские были, и отец с матерью. Так что как устроен обычный советский животноводческий совхоз, я довольно подробно представляю. Всякие там коровьи болезни и прочее, тут да, я полный профан, но сам принцип организации подобного хозяйства, в целом, не бином ньютона.

— Рыбоводство… — протянула я, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Слушай, я смутно припоминаю, но вроде как в неметчине, кажется, примерно в это время жил, ну, то есть живет, то ли Якоби, то ли как-то так. Так вот, он, если мне память не изменяет, считается чуть ли не отцом-основателем искусственного рыбоводства.

— А где конкретнее он живет, не помнишь? — с интересом спросил Ивлев.

— Навскидку, к сожалению, нет, — ответила я. — Но фамилию вроде верно помню, так что, если есть возможности, можно поискать этого товарища и, как минимум, посмотреть на то, что и как он делает.

— Вообще, конечно, рыба эта, это уже так, с жиру, считай, — делая себе пометку в блокноте, произнес Иван Никифорович. — Я исходно жратвой-то чего занялся? Поглядел на своих крестьян, ужаснулся и решил: первое, что необходимо сделать — накормить их. А то ж с голоду пухли и мерли. Это… страшно, понимаешь? Пока в книжках разных читал, ну еще там, в прошлой жизни, не то, чтобы совсем не трогало, но как-то так, а как собственными глазами увидел, пробрало аж до костей.

— Вот интересно, тебя — пробрало, а соседей, что, не пробирает? И, кстати, следующий, так сказать, вытекающий из этого, вопрос: а как окрестные помещики реагируют на твои новации?

Ивлев надолго задумался и заговорил лишь когда мы вернулись с фермы обратно в контору. — Знаешь… Думаю, соседей не пробирало. Они просто даже не подозревали, что может быть как-то по-другому и считали положение дел абсолютно естественным. И тут появился я и стал делать что-то непонятное. Сначала косились и чуть не у виска крутили, дескать, чудит молодой Ивлев, делает что-то вовсе непонятное. А теперь стали потихоньку опыт перенимать. Не все, конечно, а те, кто помозговитее и сами поместьями управляют, а не переложили все на управляющих, лишь доходы получая. В итоге, на данный момент вокруг Вологды, кроме моего, еще с пяток поместий, перешедших на подобную схему хозяйствования и я с их владельцами плотно работаю. Тут и транспортные услуги, и лен у них покупаю, и еще кое-что, по-мелочи.

— А пушное звероводство не думал наладить? — озвучила я пришедшую в голову мысль. — В наше-то время почитай все шубейки лисьи, соболиные, песцовые и норковые были из шкурок зверей, выращенных в клетках. А мех это золотое дно.

— Слушай, даже в голову не приходило, а ведь, думаю, это вполне реально, — глаза отца загорелись и он принялся что-то чиркать в своем блокноте, достав его из кармана камзола. — Клетки сделать вообще просто… Кормить зверье найдется чем… Проблем, конечно, будет порядком, но постепенно и рацион питания подберется, и все прочее… Опять же, выделку шкур надо будет поставить, но это не прямо сейчас.

Пообедав, мы посетили школу и больницу. Что сказать? По меркам даже начала двадцатого века — ужас. А по современным — о лучшем и мечтать сложно. В школе двое учителей. Один ведет занятия у малышей, другой у ребят постарше и желающих учиться взрослых. Оба преподают одно и то же, просто подача разная: чтение, письмо, простейшая арифметика. До профессионализма этим учителям, как до луны, но они и не профессионалы, а вчерашние крестьяне, в которых Ивлев подметил наличие педагогического таланта, сам обучил их грамоте и приставил к этому делу. В итоге, не бог весть что, но уже выпустилось не одно поколение мальчишек и, что интересно, девчонок, которые в состоянии прочесть нечто, написанное на русском языке, довольно грамотно писать и вполне бойко считают, притом не на уровне два плюс два, а и с простыми дробями справляются без особых затруднений.

— Я начала писать учебники, — сказала я отцу, когда мы, покинув школу, шли к больничке. — Вижу, что не все из того, что я написала, пригодится, но…

— Чем больше, тем лучше! Я тоже что-то типа учебников накропал, но кроме них было столько всего нужно, что, по хорошему, их пересмотреть бы, — отреагировал Ивлев, радостно улыбаясь.

— Но понадобятся еще учителя. Все-таки, думаю, двоих, чтобы преподавать большее количество предметов, маловато.

— Можно поискать кого-нибудь, а лучше, наверное, будет из наших людей воспитать. Все-таки тут идея учить крестьян и их детей звучит жуткой дичью, — поделился своими сомнениями отец. — Я пробовал зазвать нескольких, но понимания не встретил.

В больнице хозяйничала… женщина. На вид — настоящая баба Яга в исполнении советского актера Милляра, ну, разве что сильно более зубастая, причесанная и одетая не в рванину, а так — один в один практически. Выглянула из одной из комнат, увидала, кто пришел и что ее услуги не требуются, да и скрылась обратно, явно занятая чем-то важным.

— Агриппина Авдотьевна хорошая повитуха и травница, — объяснил Иван Никифорович, поймав мой удивленный взгляд. — Современная медицина, сама понимаешь, жесть полная, вот я решил профессионального медикуса и не зазывать в нашу глушь. А Агриппина, между прочим, вполне вменяемо к новациям относится, правда, я окромя того, то чистоту поддерживать надо, руки мыть до приема пациента и после, да того, что при простуде полезно малиновое варенье и мед, в лекарстве не смыслю, так что даже не лезу в эту епархию. Но при этом, надо отметить, что все равно в этой области у нас более-менее благополучно. Болеют тут не часто, а с тех пор, как народ сыт, так и вовсе редко, а всякие там моровые поветрия нас, к счастью, стороной обходили пока что. В итоге, сюда обращаются либо на предмет родовспоможения, либо с разнообразными травмами. В общем, как-то справляемся.

— Я представляю как сделать йод и эфир, — сообщила я. — Прививка от оспы, опять же, вполне очевидная штука. Это так, навскидку, что я из области медицины вспомнила. Но я тоже сильно далека от нее.

— Йод и эфир? — переспросил отец и я, кивнув, подтверждая, рассказала, что для этого понадобится. Ивлев немного подумал, а потом, в очередной раз, широко улыбнулся. — Действительно, ничего невозможного. Мог бы и сам вспомнить! — досадливо добавляет он, внося очередную запись в свой блокнотик. Надо будет, кстати, чем-то подобным обзавестись, чтобы с собой таскать, а то мои самопальные тетради уж больно не приспособлены для эксплуатации в, так сказать, полевых условиях.

— А еще, думаю, можно чуть ли не на коленке сделать латекс, — озвучила я очередную мысль, пришедшую в голову. — Гевеи у нас тут, конечно, нет, но есть одуванчики… Да и сок гевеи, кажется, уже известен в Европе.

Иван Никифорович аж завис, обдумывая мои слова.

— Это же… — он ошарашенно поглядел на меня. — Резина! А я-то голову ломал, как бы ее сделать!

— Рано радуешься, — попыталась охладить я его пыл. — Я очень смутно представляю себе технологию.

— Не важно, — отмахнулся он. — Ты представляешь, что она есть и это главное. Дальше лишь вопрос экспериментов. Что-то воссоздать, пусть и по весьма абстрактным воспоминаниям, гораздо проще, чем придумать с нуля. Тем более, известно, какой результат требуется получить. А резина ой как нужна! Да хоть те же аппараты для дойки! Без нее их никак не сделать. Там трубки всякие, да и стаканчики, которые надеваются на соски коровам… Я пытался сотворить что-то такое из подручных материалов, но полная ерунда получается. Знаю, что пытались всякие трубочки в соски животинам вставлять, чтобы молоко само вытекало, но это не вариант вообще, а если хоть немного резины будет получаться, то…

— Маньяк животновод, — фыркнула я.

— Маньяк, не маньяк, но про сок гевеи я прямо сегодня отпишу своим знакомцам в Лондон и Париж, а завтра утром письмецо отправится в Москву, — решительно заявил мой собеседник. — Будет от того толк, или нет, сложно сказать и совершенно точно не скоро, а вот одуванчики по-весне точно появятся. Тебе какие их части нужны?

— Корни, наверное, — неуверенно ответила я. — И не знаю, весенние, или наоборот — осенние лучше.

— Ну, тут пока не попробуешь, не узнаешь, — заметил отец. — Сначала с весенними надо попытаться что-то сделать, потом с летними, потом и с осенними. Глядишь, через пару лет что-нибудь и получится. Мы же не спешим никуда, а это время все равно пройдет, вне зависимости от того, будешь ли ты эксперименты над одуванчиками ставить, или нет. Так что припашешь ребятню, они тебе этих корней накопают.

— Под всякие такие опыты помещение надо, — задумчиво произнесла я, с трудом представляя, что может понадобится, как в плане инструментов, так и в плане материалов с реактивами.

— Это-то как раз не проблема, — хохотнул Иван Никифорович. — Вот что-что, а лабораторию организовать можно.

После больницы мы, наконец-то, отправились на фабрику. Увидела я там примерно то, что и ожидала, ну, правда, почище, чем предполагалось, но уровень механизации практически никакой.

— Что скажешь? — спросил меня papa, глянув на скептическое выражение лица.

— Средневековье, — со вздохом, ответила я. — Видно, что ты сделал все, что мог, но…

— Да ничерта же нет! — с какой-то даже злостью, воскликнул Ивлев. — Все на коленке и на глазок делается. Я вот, считай, практически спер в Англии конструкцию челнока. Подглядел ее и сумел тут на пальцах объяснить мастеру что и как надо сделать. Он полгода мучался, переделывая, пока не получилось то, что нужно. Да и то, каждый раз чтобы новый челнок сделать, такой цирк с конями начинается, что мама не горюй!

— Берда, смотрю, тоже металлические? — спросила я.

— Это тоже английская придумка, — кивнул отец. — И тоже спер идею. Но у меня все плохо с инженерной мыслью. Я могу подсмотреть, могу организовать, умею планировать и считать, а вот даже объяснить, ну, хоть тому же кузнецу, что нужно сделать, с этим прямо беда. Похоже, голова вообще не под то заточена.

— Кстати о кузнецах, — вспомнила я. — Есть у меня один знакомец… — и я рассказала Ивлеву о Прохоре.

— А! А я-то ломаю голову: откуда тут вдруг ножички такие появились! — рассмеялся он, а потом спросил: — И что, думаешь, стоит переманить Прохора сюда?

— Не думаю, уверена, — улыбнулась я. — Он свободный, так что проблем с властями не будет и он согласен переехать. А толковый мастер — совсем не лишний. Может, в сочетании с этим твоим молодым дарованием, Ползуновым, они и заиграют новыми красками.

— Хорошо, — согласился Ивлев. — После рождества перевезем твоего кузнеца, — пообещал он и мы степенно вернулись домой.

Глава 3

Несколько дней я переваривала то, что услышала и увидела, а заодно приводила в порядок свои записи, кое-что убирая из них, но больше добавляя. Теперь, когда наконец-то стало не нужно воровать и экономить бумагу, мысли сами так и складывались в убористые строчки. Стиль изложения, конечно, оставляет желать лучшего, но я не роман пишу, а стремлюсь зафиксировать на бумаге все мысли, которые кажутся мне ценными.

Работа была очень интересной и заставляла мозг работать вовсю, возможно, именно поэтому у меня и возник вопрос, с которым я и пришла к родителю-попаданцу.

— Слушай, — сказала я, чуть ли не ворвавшись в его кабинет. — У меня появился один простой, но в то же время очень, очень сложный вопрос. Чего мы вообще хотим добиться?

— Чего? — не понял сходу всю глубину мысли Ивлев.

— Того, — буркнула я, плюхаясь на стул, стоявший за длинным столом в его кабинете. — Вот смотри, мы с тобой вспоминаем кучу разного полезного. Ну, пока ты все один делал, но это временно. Теперь нас таких умных да знающих уже двое. Так вот, вспоминаем, придумываем, как это здесь и сейчас реализовать, да внедрить, в общем, прогрессорствуем изо всех сил. И что? Какова цель-то? Деньги? Власть? Слава?

— Э-э-э… — протянул Иван Никифорович. — Ну и вопросы ты задаешь! А, что, просто ради интересу все это делать никак?

— Можно и просто, как ты выразился, ради интересу, как будто в компьютерную игру играешь, но… — я передернула плечами. — Как-то, даже не знаю. Мало? Ведь у нас столько знаний, что, теоретически, мы можем пустить историю вообще по другому пути. Мне вот, например, всегда было обидно, что нас, русских, дикарями считают. И что нашими руками все кому не лень свои проблемы решают, втягивая нас в разнообразные войны, а потом нагло кидая.

— Эк тебя, — фыркнул Ивлев, а потом задумался. И молчал довольно долго.

Я не торопила его, видя, что человек делом занят, да и любопытно было наблюдать за тем, как меняется выражение его лица в процессе размышлений, постепенно становясь все озадаченее и озадаченнее.

— А знаешь, — наконец, произнес он. — Пожалуй, я все это, — он махнул рукой, обводя окружающее его пространство, — наверное, отчасти именно как компьютерную игру воспринимал. Этакая цивилизация, только с эффектом присутствия, а что там происходит, когда заканчиваешь играть, потому, что надоело — не важно. Возможно, так получилось от того, что где-то в глубине сознания я однозначно уверовал в нечто типа перерождения.

— Что-то типа того, что раньше и ты, и я, и все прочие тоже, умирая, оказывались где-то, только напрочь этого не помнили, а тут что-то заглючило в мироздании и вышло так, как у нас с тобой?

— Ну, навроде того, — кивнул Ивлев. — Правда, если это так, возникает множество вопросов о свойствах времени…Типа, почему мы оказались в этом времени, являющемся для нас прошлым, а не через какое-то время после нашей смерти, скажем, году этак в 2030, или 2101? Или, например, не в в 1900? Ну, или, наконец, в любом другом. В общем, почему именно сейчас? Почему именно я и ты? И, да… Что со всем этим делать, тоже вопрос.

— По-моему, все эти зачем и почему — лирика. Вопросы из серии “тварь я дрожащая, или право имею”. У нас есть ситуация. Есть совершенно конкретные здесь и сейчас. Есть знания и возможности. Мы можем все это применить, пусть даже и по приколу, чтобы дальнейшая история пошла для места, где мы живем, совершенно по-другому. И не важно, продолжится ли начатая нами игра, когда нас не станет. Если исходить из известной нам истории, то восемнадцатый век, в котором мы оказались, мне видится этаким перекрестком нескольких дорог. Сейчас можно свернуть на любую из них плавно и естественно.

— И какую дорогу ты предлагаешь выбрать? — с интересом спросил Иван Никифорович.

— Для начала, я предлагаю подумать, а какие, собственно, есть и попробовать смоделировать куда они могут привести, — предложила я. — Вот, например, в наше время было мнение, что крепостное право, которое при текущей и следующей императрицах станет еще жестче, являлось огромным тормозом для развития страны. Что будет, если отмена крепостного права случится, скажем, завтра и произойдет оно не так, как было в известной нам истории, а как-то подругому?

— Давай попробуем вспомнить, а что мы вообще знаем об отмене крепостного права? — придвигая к себе чистую бумагу, произнес Ивлев. — Вот, например, я помню что-то там про выкупные платежи. Но вообще без подробностей.

— Крепостное право было отменено в 1861 году, — я принялась вспоминать школьный курс истории, озвучивая то, что всплывало в памяти, вслух. — Точную дату, извини, но не помню. Указом императора крестьяне одномоментно перестали считаться крепостными и стали считаться «временнообязанными», получив права «свободных сельских обывателей». То есть полную гражданскую правоспособность во всём, что не относилось к их особым сословным правам и обязанностям — членству в сельском обществе и владению надельной землёй.

Дальше… — продолжила напрягать память я и перед моим внутренним взором стали постепенно словно бы проявляться страницы из учебника. — Крестьянские дома, постройки, всё движимое имущество крестьян было признано их личной собственностью.

Крестьяне получали выборное самоуправление, хозяйственной единицей самоуправления было сельское общество, административной — волость.

Помещики сохраняли собственность на все принадлежавшие им земли, однако обязаны были предоставить в пользование крестьянам придомовый участок и полевой надел. Земли полевого надела предоставлялись не лично крестьянам, а в коллективное пользование сельским обществам, которые могли распределять их между крестьянскими хозяйствами по своему усмотрению. Минимальный размер крестьянского надела для каждой местности устанавливался отдельно.

За пользование надельной землёй крестьяне должны были отбывать барщину или платить оброк и не имели права отказа от неё в течение, — я напряглась, пытаясь “считать” с листа который я, как бы, видела цифру, но она выглядела размытой. У меня вообще с датами и всякими цифрами, относящимися к истории, всегда были определенные проблемы. Запоминались события, их очередность, имена правителей и прочих важных лиц. А вот даты и цифры оставались в памяти примерно и округленно. Так получилось и на этот раз: — ...скольки-то там лет. Не помню скольки, но что-то около 50, — я продолжила диктовать, а мой слушатель — записывать.

— Размеры полевого надела и повинностей должны были фиксироваться в уставных грамотах, которые составлялись помещиками на каждое имение и проверялись мировыми посредниками.

Сельским обществам предоставлялось право выкупа усадьбы и по соглашению с помещиком — полевого надела, после чего все обязательства крестьян перед помещиком прекращались. Крестьяне, выкупившие надел, именовались «крестьянами-собственниками». Крестьяне также могли отказаться от права выкупа и бесплатно получить от помещика надел в размере четверти от надела, который они имели право выкупить. При наделении бесплатным наделом временно-обязанное состояние также прекращалось.

Государство на льготных условиях предоставило помещикам финансовые гарантии получения выкупных платежей, приняв их выплату на себя; крестьяне, соответственно, должны были выплачивать выкупные платежи государству.

— Как по учебнику шпаришь, — быстро записывая то, что я говорила, заметил Иван Никифорович, а я, не обращая внимание на его комментарий, продолжила:

— Выкупные платежи были устроены, насколько я помню, так: крестьянин обязан был немедленно уплатить помещику что-то типа пятой части от выкупной суммы, а остальное за него вносило государство. Это остальное, разумеется, никто крестьянам не прощал и они в течение пятидесяти, что ли, лет должны были вносить равными суммами платежи. Если понятными нам терминами, то получалось, что это кредит с аннуитетными платежами на срок в 50 лет со ставкой, кажется, что-то около шести процентов. Цифры я помню весьма приблизительно, но смысл таков, — припомнила я кусок школьного курса истории. — Когда-то там Александр III для некоторых губерний понизил суммы платежей. В 1905 вышел манифестом “Об улучшении благосостояния и облегчении положения крестьянского населения” выкупные еще уменьшились, потом в 1906 — еще а в 1907 от них вообще отказались.

— Три-четыре года оставалось до конца этих платежей, — фыркнул Ивлев. — Крестьяне и так к тому моменту заплатили более 200 процентов от суммы выкупного платежа. Нехило так государство нажилось на этой затее.

— Ага, — кивнула я. — Правда, надо отметить, что к тому моменту, как случилась эта реформа, не все сто процентов крестьян, проживавших в Российской Империи, были крепостными. Были области, где крепостных вообще никогда не было.

— Насколько я помню, это Дальний Восток, Якутия, где-то на Кавказе, в Прибалтике и еще где-то. Если мне не изменяет память, вообще в большей части Сибири, — пополнил мои воспоминания Иван Никифорович. — Но, в противовес этим областям, были и местности где крепостными были больше половины от всех наличествующих там крестьян. И области эти были по нашим, российским меркам, густонаселенными, в отличие от той же Якутии.

— Ну, в общем, да, — согласилась я и спросила. — Что мы еще помним?

— Возможно, это советская пропаганда, но мне помнится, что крестьянам отдали, а, по факту — продали, самые неудобья. Буераки какие-то и прочие мало пригодные для земледелия земли. Ну и с община… Это та еще организация. Я с нею столкнулся и ты не представляешь, какого труда мне стоило пересилить общинный шаблон. Я как увидал, как они землей распоряжаются, у меня аж глаза на лоб полезли. Такие кусочки, знаешь, кое-где десять на десять метров, и каждый кусочек кто-то отдельный обрабатывает. У одного из моих мужиков оказалось таких вот мелких кусманчиков в разных концах имения аж два десятка! Это ж бредятна!

— Ага, ага, ты-то привык, что поле километр на километр это совсем не фокус, — хихикнула я, а Ивлев возмущенно продолжал:

— Ну, да. Так ведь проще обрабатывать! — уверенно заявил он. — Трактором-то вообще маленькое поле невозможно вспахать, поэтому-то для всяких там мелких фермерских хозяйств, площадью в пару гектар, и изобрели минитракторы да мотоблоки. Да и лошадкой куда как удобнее большую площадь пахать. Там же процесс как выглядит? Плуг в землю и вперед, дошел до края — разворачиваешься. Место для разворота нужно. Хорошо, если кусок пахотной земли правильной формы. Там можно сделать такие длинные полосы и каждую из полос отдать в обработку конкретному пахарю. А у нас тут не степи. Огромных полей практически нет и все, что есть, отнюдь не правильные квадраты или прямоугольники. В общем, поглядел я на это, поглядел и принялся вот просто своим барским произволом землеустройством заниматься так, как считаю нужным. Кое-где объединил поля, велев вырубить разросшиеся кусты, кое-где какие-то непонятные канавы велел закопать. Стало в итоге гораздо лучше. Реальная пахотная площадь увеличилась, при этом площадь леса не слишком уменьшилась и всяких там эрозий почвы и прочих подобных неприятностей удалось избежать. Опять же, как большой коровник появился, вся обрабатываемая земля регулярно удобряется, притом, что немаловажно, делается это массированно и единообразно. Ну и, конечно, от классического трехполья постепенно отошли и почти дошли до вполне современного к двадцать первому веку севооборота. Правда, тут тоже не все просто, но работы, в том числе и по селекции, я начал и даже уже есть кое-какие результаты.

— И как твои пахари все это восприняли? — полюбопытствовала я.

— Сначала, думал, убьют меня, — признал отец. — Недовольны были, аж жуть. Один раз даже с дрекольем каким-то явились в усадьбу. Ох и натерпелся же я тогда страху! Пришлось объяснять очень подробно и убедительно, что я делаю, почему и зачем. Наплел про Англию, дескать, я там увидал все эти приемы и там крестьяне живут не в пример сытнее, обрисовал перспективы, ну и прочее в том же роде, заинтересовал. А потом просто, по-сути, купил их, предложив на три года освобождение ото всех податей, ежели они по-моему согласятся действовать. Мужики побухтели, конечно, но вроде смирились, а потом увидали, что по-моему-то и впрямь лучше. А лет пять назад я по случаю прикупил у соседа землицы кусок, да деревеньку. Так вот, тамошним мужикам политику партии уже мои объясняли и сами помогли переустроить все по тому же принципу, как у них сделано.

— А говорил, что твои знания бесполезны, — поддела я. — А сам, вон, считай революцию в агропромышленности устроил, пусть и локальную.

— Эх, были бы эти знания системными, цены бы им не было! — вздохнул Ивлев. — Хотя, пожалуй, что я и прибедняюсь маленько. Да, системы нет, глубины знаний тоже не хватает, поэтому приходится экспериментировать. Но спасает то, что я точно знаю каким должен быть результат, поэтому почти сразу видно, если что-то не в ту степь идет. Кроме того, оказалось, что в памяти сохранились такие вещи, о которых я даже и не подозревал. Вплоть до того, что иногда всплывает нечто, чего кажется и не знал вовсе. Так, где-то что-то мимо пролетело и забылось просто за ненадобностью, а тут как возникает какая-нибудь очередная проблема, так оно и вспоминается. Про ту же селекцию я на простом, обыденном для двадцать первого века, уровне знаю куда больше, чем все тутошние ученые вместе взятые. Они пока что-то предполагают, о чем-то догадываются, но еще так, смутно, и в этой области пока больше мистики, чем чего бы то ни было еще. Но мы с тобой сильно далеко уклонились от исходной темы, то есть, от реформы Александра III, — сам себя прервал отец и тяжело вздохнул. — С, так сказать, высоты наших знаний ясно, что с этими новациями у него не очень получилось. Притом, как для простого люда, так, в конечном результате, и для правящей верхушки.

— Чем-то похожая ситуация была у америкосов с их неграми, — заметила я. — И там тоже вышло не очень хорошо. Англия и европейские страны… Там тоже все с этим делом сложно. Кое-где, насколько я помню, система крепостничества разваливалась просто вследствие вымирания населения от болезней, кое-где от войн, но по-любому ситуация приходила к тому, что земли много, а обрабатывать ее некому. Нигде не появлялись добрые господа, с миром расстающиеся со своим движимым и недвижимым имуществом. Вот, например, ты. Весь из себя такой прогрессивный, товарищ Ивлев, готов отпустить своих крестьян на волю и снабдить их землицей, бесплатно отдав им большую часть из той, что владеешь?

— В принципе, хоть сейчас, — после недолгих раздумий, ответил Иван Никифорович. — У меня и сейчас с моими людьми отношения уже больше не как у владельца и имущества, а товарно-денежные.

— Но средства производства находятся в твоих руках, — напомнила я.

— Они и так в моих руках останутся, — уверенно заявил отец. — Фабрика — моя. Фермы — тоже. Да, крестьяне, что работают на земле, могут захотеть поднять цены на корма для животных или, вместо того, что на моей земле сейчас выращивают по моим указаниям, начать выращивать что-то другое и мне придется свернуть фермы и, возможно даже фабрику, но я найду себе применение и как заработать свой кусок хлеба с маслом и икоркой. В итоге, в убытке окажутся скорее крестьяне, чем я.

— Фабрика останется без сырья, — выдвинула я новый аргумент.

— Вот уж нет, — покачал головой Иван Никифорович. — Тут вокруг много кто лен выращивает. Буду покупать в других местах. А работники… Я ведь никого силком к ткацким станкам не приставлял и силой за ними не держу. Туда естественным путем народ отсеялся, кто не ощущает в себе призвания в земле рыться. Сейчас, по зиме, не видно, но когда все зазеленеет, увидишь: у фабричных придомовые участки такого же размера, как и у пахарей, вот только пахари там хозяйствуют совершенно по-другому. У них и живность есть, и огороды развесистые. У фабричных сейчас почти ни у кого нет на подворье животных, кроме собак и котов. Кое-кто заводит поросят, но так — откормить за лето, да заколоть к зиме. Некоторые держат кур, но немного. А на земле разбивают сады и цветники. Чего почти не наблюдается у пахарей. Нет, сады есть и у них тоже, но… Даже не знаю, как и объяснить-то, — он задумался, пытаясь сформулировать мысль. — Другие они. У фабричных сад это как хобби, ну и дань хозяйственности природной, типа, раз земля есть, должна быть с нее какая-то польза. У пахарей в садах только плодовые деревья и кустарники, а у фабричных уже всякое декоративное встречается: они уже считают, что яблок проще купить у соседа, чем вырастить.

— То есть, в твоем очень небольшом, относительно всей России, хозяйстве уже появилось разделение труда и расслоение на пролетариев и крестьян, — прокомментировала я довольно экспрессивную речь отца. — И, при этом, твои пролетарии достаточно обеспечены, чтобы не ломать себе голову, что они будут жрать, чем кормить семьи, где возьмут денег на одежду и прочее.

— Ну, примерно так, — согласился он. — Вот только как смасштабировать эту, в целом, благостную картину на всю империю, я понятия не имею. Это мне по-барабану, ломает крестьянин или работяга передо мною шапку, или нет. Скорее, наоборот, когда кто-то начинает мне кланяться и вообще ведет себя раболепно, мне неудобно, а другие дворяне, да и не только дворяне, кстати, это вполне адекватно воспринимают. Даже наоборот, оскорбляются, ежели тот, кто находится ниже в иерархии не унижается перед ним.

— О, это отдельная проблема. Не знаю, насколько она сейчас яркая, но, если вспомнить нашу историю, уже к войне 1812 года, крестьяне и пролетарии, разговаривали на русском языке., а дворянство, чиновничество и интеллигенция говорили на… французском. Понимаешь? Вроде одной национальности люди, а понять друг друга они решительно были неспособны. И уже сейчас, судя по тому, что даже ты сейчас рассказал, у нас тут имеется нарождение преклонения перед всем иностранным. Типа, они там все умные, а мы тут щи лаптем хлебаем, — добавила мазков к обрисованной картине я. — С этим можно поделать, по-моему, ровно одно: сделать так, чтобы иностранцы к нам учиться приезжали, а не мы к ним ездили.

— Наших с тобой знаний для этого может и хватит, но… Нас всего двое, — заметил Ивлев.

— Не всего, а целых! — возразила я. — Или ты не веришь в роль личности в истории?

— Не знаю, играет ли личность в истории хоть какую-то осмысленную роль, но то, что ни я, ни ты не играем никакой роли при дворе — точно, — констатировал Иван Никифорович. — А сдвинуть махину, под названием Российская Империя, не имея влияния с самого верха, по-моему, просто нереально.

— И вот тут, хотя я и не хотела лезть в столичные расклады, открываются вполне себе перспективы! — воскликнула я и, встав со своего стула, прошлась туда-сюда по кабинету. — Муженек-то мой потенциальный — гвардеец. А гвардия это Петербург, что, в свою очередь, позволяет свести знакомство с будущей императрицей. Подружиться с нею и… Ну, если совсем цинично, то внедрить в ее голову некоторое количество идеек. Фрейлиной стать не удастся, так как, с одной стороны, замужних, насколько я знаю, в фрейлины не берут, а с другой, не больно-то и хочется жить постоянно в рамках дворцового этикета. А вот именно подружиться с юной цесаревной, наверное, возможно… Тем более, что мы с нею, считай, ровесницы. Это — одна сторона вопроса. А другая… В России всегда была проблема управления. Все рулится сейчас и будет рулится дальше исключительно из центра. На местах ноль инициативы, ленность, косность, пьянство, интриги за место повыше, ну и прочее.

— И кому ты это рассказываешь? — с насмешкой спросил тот, кто в прошлой жизни был журналистом и прекрасно видел эти явления, что в перестроечную пору, что позже.

— Ну, да. Логично. Ты это все и без меня знаешь, — улыбнулась я. — Но задумывался ли ты над тем, как можно было бы решить эту проблему?

— В той жизни был у меня приятель. Бизнесом занимался, притом не таким, то купи там, продай тут втридорога, а делал реальные вещи. Так вот, он любил под пиво порассуждать примерно о том, о чем мы сейчас разговариваем. Вот он считал, что у России, окромя дураков и дорог есть еще одна очень серьезная проблема: ее размеры.

— Вот тут я с ним согласна, — одобрила мысль я. — Только обычно вот такие вот ораторы дальше начинали вещать о том, что если страна развалится на маленькие кусочки, все будет в шоколаде. Так?

— Ага, — кивнул Ивлев.

— И вот тут-то можно вспомнить про Штаты. Они тоже, прямо скажем, не княжество Монако, и ничего, — продолжила я. — У них там, — я махнула рукой, — интересно все было устроено. Законы в каждом штате, считай, свои. Управление — тоже. В общем, везде своя специфика. При этом это было единым и, заметим, очень неслабым единым государством. Заметь, я не идеализирую Америку и американские ценности, но все-таки там много очень даже рабочих схем управления. В той жизни я родилась и жила в Москве и годам к сорока начала задумываться, а не перебраться ли куда-нибудь, где климат получше, море поближе, ну и все такое. При этом, уезжать из страны не хотелось: у мужа был вполне успешный бизнес, который был устроен так, что, в принципе, не важно где жить. Просто нам нравилось, когда вокруг разговаривают по-русски, друзья и родственники, опять же, ну и все такое. Так вот, стали мы думать и прикидывать, рассматривать разные варианты.

— Уперлись вы в то, что реальная цивилизация заканчивается за МКАД, — не весело ухмыляясь, подхватил мою мысль отец. — Уехать-то не вопрос, хоть куда, но…

— Именно, — поддержала я. — А в Штатах такого не наблюдалось. Мы там прожили несколько лет, притом, не на одном месте, а сначала в Майами обретались, потом перебрались в Бостон, потом вообще в Денвер. Три очень разных города, в том числе, очень разных климатически, но все три — живые. А вот в России… Москва — живая, Питер, пожалуй, тоже, а все остальное… Захолустье. И, чем меньше городок, тем более он провинциален, в самом плохом смысле этого слова. Про деревни я вообще молчу, там жизни вообще нет и перспектив никаких. Но речь не об этом, а о том почему так и как бы сделать, чтобы было по-другому.

— И, что, есть идеи? — скептически хмыкнув, спросил Иван Никифорович.

— Пожалуй, да, — ответила я. — Могу быть неправа, но там, да и, пожалуй, здесь уже тоже, все средства стекаются в столицу и уже оттуда распределяются. Притом, распределяются не по принципу: держите бабло, распоряжайтесь им так, как считаете нужным, чтобы ваш населенный пункт развивался, а как-то по-другому. Ну, как с приснопамятной кукурузой, если ты понимаешь о чем я.

— Понимаю, — согласился Ивлев. — Регионы в итоге сидят, ждут указивки из столицы, а столица, вообще не врубаясь в специфику, что-то делает, при этом либо игнорируя, либо вовсе давя инициативу с мест.

— Не то, чтоб не врубаясь, — покачала головой я. — Точнее, как мне кажется, вникнуть-то пытаются, но это сложно. Трудно, сидя в мягком кресле в Москве, понять нужды сахалинцев, особенно, если Сахалин видел только на карте и в телевизор. Конечно, есть разнообразные отчеты, статистика и прочее, но они не дают действительно достоверной картины. По массе причин, начиная от банального вранья. И главная причина такой ситуации, как мне кажется, в том, что люди не привыкли рассматривать землю как то, что принадлежит им. Они просто не научились быть хозяевами, а почему… Возможно потому, что сначала большая часть населения страны не стала настоящими собственниками до момента наступления революции, а потом — из-за советской власти, где частной собственности, считай, не было.

— Если сравнивать со Штатами, то, пожалуй, да, — протянул отец. — Там частная собственность была, почитай, с самого начала. В том числе и на землю. И, кстати, право на оружие у граждан — тоже было. А тут — нет.

— Так вот, возможно, если, во-первых, начать пестовать местное самоуправление, а, во-вторых, положить начало развитию собственников, тут лет через двести все будет совсем по-другому, чем в известной нам истории, — озвучила вывод я. — Но, для начала, тут должны перестать рассматривать людей как товар.

— Слушай, это все здорово, но почему ты хочешь сделать ставку на Екатерину, а не на Петра? — вопрос отца сбил меня с мысли и заставил всерьез задуматься.

— Почему? — переспросила я. — Хороший вопрос. Может быть стереотип? Типа, Петр III неспособный и необразованный дурень, а Екатерина вся из себя такая хорошая? Да, историю пишут победители, но… Наверное, он кажется мне чересчур суетливым, что ли. Все-таки правитель, принявший за сто восемьдесят шесть, что ли, дней, почти две сотни законов, на мой взгляд, выглядит очень странно. Допустим, часть документов была подготовлена еще при царствовании Елизаветы и новому императору оставалось лишь поставить на них свой автограф, но, учитывая, что императрица Петра ко всяким управленческим делам не подпускала на пушечный выстрел, ему эти документы надо было прочесть, вникнуть в них. Тебе не кажется, что это вряд ли возможно?

— Резонно, — протянул Ивлев. — Но…

— На самом деле мне все равно, кто именно окажется в итоге на престоле, — перебила его я. — Главное, чтобы человек, там оказавшийся, был разумен, в том смысле, что способен услышать добрый совет и достаточно решителен, чтобы последовать ему. А так… Если уж все равно придется как-то светиться при дворе, ничто не мешает поглядеть и на Петра. Может все, что нам о нем известно — враки и на самом деле он в действительности делен и адекватен, а Екатерина свергла его исключительно чтобы свою задницу на Железный Трон умостить… В теории, она ничем не хуже Серсеи Ланнистер.

— О, боже! И тут “Игра престолов”! — рассмеялся Иван Никифорович. — Хотя, что-то в этом, определенно, есть.

— Кстати, именно указом Петра III помещики получили возможность своевольно переселять принадлежавших им крестьян из одного уезда в другой. И по его же указу возникли серьёзные бюрократические ограничения по переходу крепостных крестьян в купеческое сословие. Кроме того, за полгода его правления из практически свободных, государственных крестьян было роздано в крепостные более десяти тысяч человек, что вообще никак не соответствует вырисовывающимся у нас планам, — заметила я. — Подчеркну еще раз: я не исключаю, что это все планировалось еще при Елизавете, но я не считаю это оправданием. Да и, кстати, насколько я помню, он не был замечен в любви к России и всему русскому. И речь не о нежелании, например соблюдать посты и прочие церковные обряды, а о том, что он даже язык страны, которой собирался править, так и не выучил толком.

— Может, плохо учили? — предположил Ивлев.

— Может быть, — не стала возражать с этим утверждением я. — Но и он, и Екатерина, фактически, оба — немцы. Но она — выучила язык и, как пишут современники, совершенствовала его, а он — нет. По хорошему, прав на Российский престол у него больше, чем у Екатерины, все-таки в нем есть наша, русская кровь, но, если он действительно таков, как его описывали историки хотя бы наполовину, то такой, как нам нужен, правитель из него не выйдет. Екатерина, впрочем, может тоже оказаться не такой, как ее описывали в известной нам истории, и вот в этом случае я даже и не знаю, что делать.

— В теории, по руси бегает неприкаянными вагон рюриковичей… — подал идею отец. — Хотя… Кто пойдет за любым из них?

— Никто, — кивнула я. — К идее республики эта страна не готова, а выборный император… Даже не знаю. Мне кажется, проблем от такого шага будет больше, чем от каноничного Павла III на престоле.

— Ну, да, смута — обеспечена, а там и наши западные соседи подключатся и дадут похохотать, — задумчиво произнес отец. — Как вариант, Павел Петрович и при нем адекватный регент?

— Вполне вариант, между прочим, — обдумав эту идею, согласилась я. — Но тут есть свои нюансы. Чтобы стать регентом при Павле, надо иметь очень серьезный вес при дворе и заслужить благосклонность Елизаветы. Без этого ничего не выйдет. До рождения Павла, если все пойдет также, как в известной нам истории, еще восемь лет. Это очень много, но в то же время и очень мало. Ты не успеешь набрать нужного веса, а меня, женщину, регентшей не сделают ни при каком раскладе.

Такого рода беседы у нас стали регулярными. Мы раз за разом старались понять как Россия двадцать первого века дошла до той жизни, которую мы помнили. Почему огромная и богатейшая не только природными ресурсами, но и мозгами, страна воспринималась попуасией, а ее жители не были ни богатыми, ни счастливыми. Однозначных ответов на разнообразные вопросы, возникающие при этих словесных баталиях, у нас не получалось, зато наметился вполне определенный круг проблем, на которые следовало обратить пристальное внимание.

Например, проблема отделения церкви от государства назрела уже сейчас. Конструктивных вариантов отношения к религии, для столь многонациональной и, соответственно, многоконфессиональной империи, как Россия, по нашему мнению, было не так-то и много. А точнее, всего два. Либо признавать за государственные их все. Либо — ни одной. И развиваться далее как чисто светское государство, оставив вопросы веры на усмотрение граждан.

Национальный вопрос в стране, так и не решенный к моменту нашей смерти в прошлом-будущем, уже сейчас остр, кое-где до болезненности. Как решать эту проблему, ни Ивлеву, ни мне, понятно не было. Наличествовало лишь осознание существования и понимание того, что делать все-таки что-то придется.

Все эти обсуждения, рассматривания проблем с разных сторон, кроме всего прочего, позволили в полной мере осознать и огромную разницу культур, складывающуюся из представлений о добре и зле, о том, том такое хорошо и плохо, правильно и неправильно, честно-нечестно, справедливо-несправедливо, подходов к решению разнообразных споров, ведению дел в коммерции, и вообще всем жизненном укладе, между Россией и Западом.

Разумеется, нам все “наше” казалось правильнее “ихнего”, и стало очевидно: договориться две эти очень разные цивилизации, если и смогут, то с огромным трудом. И не потому, что какая-то из цивилизаций лучше или хуже, а по той причине, что сложились они в разных условиях и обстоятельствах, и решали разные задачи.

Разумеется, мы не только разговоры разговаривали, но и кое-какие дела делали. В частности, я, насколько могла, детально вспомнила устройство ткацких станков Картрайта и Жаккарда и набросала рисунки обоих. До рабочих чертежей этим изображениями было далеко и понятно, что изготовить даже первый из них будет весьма нетривиальной задачей, но когда знаешь, что именно должно получиться, все значительно легче, чем когда придумываешь нечто абсолютно новое.

— Нужно изобретать станки. Токарный и фрезерный, как минимум, — рассматривая мои рисовальные потуги, заметил Ивлев. — С тем, что в этой области есть сейчас добиться хоть какой-то точности нереально.

— Ты представляешь себе устройство этих машин? — спросила я.

— Ну-у-у… — протянул отец. — В прошлой жизни я как-то не особо интересовался всем этим железом. Принцип, пожалуй, представляю, но не более того.

— А ведь уже есть такая штуковина, как токарный станок Нартова, — вдруг вспомнила я. — Я видала его на экскурсии в дом Петра I в Питере. Вроде как сам царь на нем что-то там вытачивал. Девайс, конечно, для двадцать первого века допотопный, но сейчас-то это настоящий хайтек! И, если разжиться таким, то можно попробовать внести в его конструкцию изменения, сделав ее совершеннее.

— Нартова? — переспросил Ивлев. — Надо будет поискать, есть ли возможность приобрести что-то подобное. Или хотя бы чертежами разжиться.

— А еще я бы не отказалась от разнообразных ювелирных инструментов. Я в той жизни немного занималась ювелиркой и, думаю, можно будет восстановить этот навык.

— Полагаешь, от него будет прок? — скептически спросил отец.

— Ну, на лавры Фаберже я не претендую, но обучить приемам этого ремесла тех мальчишек и девчонок, которые проявят к нему склонность — могу. Лишним точно не будет, а если зайдет, то может получиться интересно, — ответила я и, увидав, что собеседник не особенно понимает зачем эта затея, принялась объяснять. — Видишь ли… Во-первых, украшения, даже самые простенькие, это деньги. Во-вторых, это возможность задавать моду. В-третьих, ювелир это… Ну… Как бы тебе понятнее объяснить-то? В общем, это как парикмахер или, скажем, модистка. Вроде не велика фигура, однако может иметь огромное влияние, хотя бы тем, что имеет возможность воздействовать на настроения своих клиентов.

— Видимо, мне этого не понять, — фыркнул Ивлев.

— Возможно, — хохотнула я. — Если у тебя нет страсти к собиранию чего-нибудь, то наверное понять это и вправду сложно. Но принцип тут простой: приходит к некому продавцу чего-то этакого клиент, находит там что-то себе по душе раз, другой, третий. Где-то в процессе могут завязаться вполне доверительные отношения, а там уж и до вкладывания в голову клиента нужной мысли или идеи недалеко. Сейчас, насколько я помню историю моды, мужчины себя так, как делали это веком ранее, не украшают, но у них есть жены и мысль влиять на мужчин через их супруг, по-моему, лежит на поверхности.

— Ладно, мысль я уловил, но я в этих инструментах, как ты понимаешь, ровным счетом ничего не понимаю, — заметил Иван Никифорович, явно так и эдак обдумывая высказанную мною идею.

— Я в Вологде смотрела и ничего годного для этого ремесла не нашла, к сожалению, — вздохнула я и поморщилась. — И ведь даже список того, что потребно не напишешь. Ну, то есть, написать-то его можно, но не думаю, что здесь и сейчас удастся найти хотя бы половину из моего списка. Вот хоть те же ювелирные вальцы… Вроде простейшие прокатные станы уже изобретены и их даже используют, но вот можно ли купить такое устройство не знаю. И так практически по всему списку.

— Значит это тебе самой смотреть надо. Вот приедет твой жених, познакомитесь, объявим о помолвке и, думаю, он обратно укатит. А мы с тобой летом можем в Москву и Нижний съездить, — предложил отец.

— Думаешь, уедет? — с сомнением в голосе спросила я.

— А что ему тут делать? — пожал плечами Ивлев. — Сидеть и ждать осени? Нет, он, конечно, может влюбиться в тебя и пожелает регулярно видеть.

— Судя по интонациям, ты сам в это не веришь, — пробурчала я.

Вся эта канитель с моим будущим замужеством мне не нравится. Отчасти, дело в том, что меня, как женщину из двадцать первого века, в принципе напрягает идея так устраивающегося брака. А отчасти — репутация потенциального супруга. А то, что последствия этого действа просчитывались с трудом лишь усугубляет мое недовольство. Впрочем, претензий к отцу по этому поводу у меня все-таки нет: ну откуда ему было знать, что его дочь не совсем та, кем кажется? Да даже если бы и знал, это не отменяет шантажа Стародубовых. Так что придется терпеть, выжидать и наблюдать, а потом действовать по намеченному плану, ну, или составлять новый. В общем, если уж этого брака избежать не удастся, придется расслабиться и, если уж не удовольствие получить, то выжать из него все возможное.

— Ладно, фиг с ним, с Глебом. Приедет — там и будем разбираться, — озвучила я итог своих размышлений. — Уедет сразу после знакомства, плакать не буду. Решит остаться… Тоже что-нибудь придумаем. В конце концов, до момента венчания, я не обязана ни подчиняться ему, ни даже ежедневно с ним видеться. Хотя… — пришедшая в голову мысль заставила замолчать меня на полуслове.

— Чего хотя-то? — минут через пять нетерпеливо вопросил Ивлев, с любопытством глядя на меня.

— Знаешь… — протянула я. — Мне тут внезапно в голову пришло, что я все-таки женщина.

— И что? — не понял меня собеседник, а к любопытству примешались недоумение и легкая опаска.

— И то, что я не вижу ничего дурного в том, чтобы воспользоваться этим обстоятельством, — ответила я, приняв очень таинственный вид. Правда, держать его долго не получилось и я рассмеялась. — Да не напрягайся ты так. По нынешним временам меня красавицей назвать сложно: мелкая, тощая, еще и глаза разные, поэтому будет немного сложнее, но… Вы, мужчины, вполне управляемы, если знаешь, как вами управлять.

— И ты знаешь? — скептически хмыкнул Иван Никифорович. — Нет, я в курсе, что вы, женщины, способны управлять нами, но…

— Не скажу, что я мастер в этом деле, но, думаю, моих талантов хватит для того, чтобы исподволь заставить мужчину делать то, что мне нужно. В конце концов, опыт не пропьешь, а, учитывая, что я выгляжу юной и невинной, полагаю, очаровать Глеба не станет такой уж проблемой, — ответила я. — Может быть, ненадолго, но за это время я смогу получить от него все, что мне нужно. А нужно не так-то и много. Как минимум, супруг должен будет ввести меня в свет. Имидж у моего будущего мужа, полагаю, так себе, но круг знакомств может оказаться очень широким, что нам очень на руку. И, кстати, — вперив вопросительный взгляд в родителя, продолжила я. — А скажи мне, ты-то сам чего по-новой не женился? Ты ведь совсем не стар и, на мой взгляд, вполне привлекателен, как мужчина. Думаю, дам, которые с радостью скрасят твое одиночество, найдется множество.

— Стоит только свистнуть, — поморщившись, ответил Ивлев. — Но есть одна проблема: мне не хочется иметь рядом с собой просто грелку для постели, а с духовной близостью с нынешними современницами как-то не очень получается. На твоей матери я женился действительно серьезно влюбившись, чем дело кончилось, ты знаешь, но сейчас я думаю, то из этого брака все равно ничего путного не вышло бы. Слишком уж я отличаюсь от обычных людей этого времени. Вот если бы ты не была моей дочерью, то я бы сделал предложение тебе, — с явным сожалением, сообщил он и, немного помолчав, продолжил: — Потому, что ты, в отличие от любой другой женщины, понимаешь меня, у нас с тобою сходный опыт, сходный образ мыслей, ценности, уровень образования, знания, в конце концов, у нас с тобою общая тайна. В общем, мы духовно ближе друг другу и способны быть соратниками и товарищами. Да и внешность… Сейчас, сама небось видела, стандарты красоты несколько отличаются от моих представлений о прекрасном. Но увы… Генетику никуда не денешь, и это не считая общественного мнения и взгляда церкви на инцест, ведь в плане физиологии, да и с точки зрения общественности, все-таки я твой отец.

Я подозрительно поглядела на говорившего. То, что мы, в принципе, находимся на одной волне, для меня открытием не было, но чтобы настолько? Мой биологический родитель сейчас вот взял и озвучил те мысли, которые приходили и мне в голову. Притом, озвучил он их чуть ли не дословно.

— Но увы, и ах, — отозвалась я. — Мы все-таки родственники. Так что возможность брака между нами отпадает.

На том наш разговор и закончился, но поднятая тема заставила меня взглянуть на ситуацию с той стороны, с которой я на нее до этого не смотрела, а ведь это реальная проблема. Если отбросить всякую мишуру, которую принято связывать с таким явлением, как брак, в сухом остатке остается примерно следующее: романтика и секс не самый лучший цемент для счастливого союза. Для начала совместной жизни они, безусловно, хороши, но на длинной дистанции — абсолютно недостаточны. Необходимы духовная близость, общность интересов и ценностей, взаимное уважение, дружба, общее дело, в конце концов, и вот это вот все вряд ли возможно с нынешними современниками не только для Ивана Никифоровича, но и для меня тоже. Что с этим делать? Да фиг его знает, но заворачиваться в белую простыню и неспешно перемещаться в сторону ближайшего кладбища, понятное дело, никто не собирается.

***

За разнообразными трудами и заботами подкралось Рождество и это был первый раз, когда я оказалась в церкви после того, как отец забрал меня из монастыря. Честно скажу, без посещения этого заведения я бы обошлась, впрочем, как и Ивлев. Но как бы мы оба ни относились к религии, приличия надо было соблюдать и хотя-бы по большим праздникам присутствовать в церкви. Собственно, отчасти, именно ради соблюдения приличий Иван Никифорович финансировал постройку храма в поселке. Правда, постоянного священника в ней не было, он, разумеется, отнюдь не бесплатно, приезжал либо по приглашению ради того, чтобы кого-то повенчать или отпеть, либо на праздники типа того же Рождества. Всякие там проповеди, исповеди и прочие положенные элементы отправления культа совершались во время визитов попа, но, как я успела заметить, без фанатизма к официальной религии относился не только владелец поместья, но и его люди.

— Они в большей части старообрядцы, — объяснил это явление отец. — В церкви бывают так, для галочки.

— И, что, этот приезжающий священник не в курсе? — удивилась я.

— Да знает он все, — пожал плечами Ивлев. — Но знать и что-то этакое предпринимать все-таки разные вещи. Люди ходят к причастию? Ходят. Исповедуются? Да. На службах бывают? Бывают. Венчаются? Тоже да. В общем формальности соблюдаются, крамолы явной нет, ну и я порядочно жертвую на нужды церкви, так что и денежка тоже капает, а, стало быть, беспокоиться не о чем, — добавил он, усмехнувшись.

То, что РПЦ, как организация в целом, так и огромное число ее служащих, в частности, жадны и за деньги готовы на многое, для меня тайной не было, но я думала, что церковь деградировала до такого состояния к двадцать первому веку. Оказалось, нет. Наверное, сейчас священник еще не будет освящать новый мерседес, бишь, тройку с бубенцами вкупе с экипажем, но уже в эти времена за деньги можно сделать многое.

Или это те самые истинные толерантность и веротерпимость а-ля рюс так проявляются? Даже не знаю. Вот, допустим, уперся бы этот поп, не закрывал бы глаза на то, что часть прихожан на вверенной ему территории лишь формальности ради взаимодействует с организацией, которую он представляет. И что? Затевать новый виток открытой конфронтации и, по-сути, гражданской войны? А так вроде как, и овцы целы, и волки сыты, но осадочек неприятный все равно остается, а где та грань между продажностью и толерантностью — непонятно. Как и непонятно, отчего старообрядцы не воспользовались потугами Петра легализовать старообрядчество как явление.

Собственно, речь о той самой переписи населения, которую тот провел. Цель этой затеи была в том, чтобы выяснить сколько же все-таки у него налогоплательщиков и она содержала обязательный вопрос: кто относит себя к старообрядцам. Какая разница? Да простая: называешь себя старообрядцем, плати двойной налог и живи спокойно, никто к тебе претензий иметь не будет. Но раскольников эта инициатива царя не вдохновила и перепись показала, что в стране их всего-то два процента.

На мой взгляд, заплатить налог, пусть и в двойном размере — строго дешевле, чем платить священнику за отправление официально необходимого набора религиозных обрядов. Но, похоже, тут уже сработало тотальное недоверие к власти, которое, видимо, уже сложилось к моменту правления Петра I. Люди, по всей видимости, уже тогда не верили в то, что ежели они официально признают себя старообрядцами и будут соблюдать правила, эти самые правила не поменяются в произвольный момент.

Авангардная мысль о настоящей свободе вероисповедания пока что никому в России в голову не пришла. А в известной мне истории, и не придет аж до того, как в 1905 году Николай II издаст высочайший Указ об укреплении начал веротерпимости, в котором впервые в российской истории законодательно утвердит не только права на свободу вероисповедания лиц не принадлежащих к православной конфессии, но и установит, что переход из православия в другие христианские вероисповедания не подлежит преследованию. Заметим, именно христианские. Переход в любую не христианскую конфессию в этом указе даже не рассматривался.

Еще там, в своем прошлом-будущем я немного интересовалась темой раскола. Не так, чтобы подробно и дотошно, но и тогдашнего поверхностного взгляда мне хватило для того, чтобы прийти к выводу: наше противостояние между старообрядцами и новообрядцами ничем не лучше и не хуже заграничного между протестантами и гугенотами. Просто гугенотские войны довольно подробно включены в учебники истории и о них кое-что знают, а наши разборки упомянуты мельком, тогда как длились они, к моменту указа Николая II, около двух с половиной веков! У нас не было аналога Варфоломеевой ночи, но это совсем не значит, что крови за все время противостояния было пролито меньше. И жгли, и калечили, и ссылали, и всячески притесняли никонианцы старообрядцев со всем прилежанием и рвением. Те, в свою очередь, в долгу не оставались.

Об этом не принято говорить, но сколько промышленников и купцов из старообрядцев финансировали революцию именно по собственной воле, идейно? Многие. Сколько простых работяг из старообрядческой среды стало солдатами революции? Тоже много. А та самая революция смела РПЦ, если не под ноль, то близко к тому. Не знаю, было ли это продуманной местью за многовековые унижения и притеснения, но то, что это в корне изменило старый порядок — факт неоспоримый.

***

Поселковый храм был относительно небольшим, так что стояли на рождественской службе все как сельди в бочке, но никого это особенно не расстраивало. Я же не столько слушала то, что бормочет священник, сколько наблюдала за собравшимися людьми. Совсем незнакомых лиц на службе не было, но знакомства были, по-сути, шапошными. Отец представлял мне своих людей, меня — им. Сколь-нибудь близко сойтись я еще ни с кем не успела и это было упущением, которое следовало восполнить и, чем быстрее, тем лучше. Вопрос лишь в том, на каком поприще с этими людьми искать взаимодействие.

Пожалуй, проще всего начать ходить на посиделки, на которые по зимнему времени каждую неделю собирается вся поселковая молодежь. Приходить на такие сборища следовало с рукоделием, и вот тут мне было чем похвастаться, а, возможно, даже и удивить местных умелиц: вязание крючком, спицами и на вилке, кружевоплетение, ткачество на дощечках… Кое-что из этого, думаю, знакомо современным местным девушкам, но я-то владею приемами опережающими это время почти на три века! Правда, для любого из известных мне рукоделий нужны инструменты и материалы, а где их взять здесь и сейчас — непонятно, но надо будет посоветоваться с отцом по этому поводу: на посиделки с пустыми руками не ходят. И не важно, что я дочка местного барина, незачем слыть белоручкой.

Я настолько погрузилась в свои мысли под мерное и, надо сказать, крайне неразборчивое чтение молитв священником, что окончание службы стало для меня сюрпризом.

— О чем задумалась? — спросил Ивлев, когда мы шли из церкви домой.

— Да вот, думаю на посиделки сходить, — ответила я и поведала о своих затруднениях.

— И… чего ты от меня хочешь? — не понял моих переживаний родитель.

— Ты, похоже, воспринимаешь все эти занятия как… Даже не знаю, просто способ убить время, — обиженно пробурчала я. — Однако… Вот, например, ты знаешь, что такое “Оренбуржский платок”?

— Ну такой… Шерстяной, вязаный, — растерянно ответил отец.

— Шерстяной, — передразнила я. — Во-первых, его еще не существует как класса. Оренбуржская крепость заложена не вчера, конечно, но всего-то лет десять или чуть больше назад. Во-вторых, в известной нам истории этот промысел начался где-то в шестидесятых годах текущего века с супруги некого Рычкова, который будет заниматься исследованием оренбужской земли. Этот Рычков обратит внимание на тамошних коз и на вязаные из их пуха изделия у пастухов. Егонная супруга, не знаю уж, со скуки или еще от чего, но просто-таки загорится идеей пуховязального промысла и самолично займется этим делом, которое окажется настолько успешным и удачным, что сия дама даже медаль получит. В общем, к эталонному 1913 году в пуховязальном деле в Оренбуржье будет задействована 21000 человек, а их изделия станут чуть ли не одним из символов России. А ты говоришь, “шерстяной, вязаный”. Это бабло! Притом, настолько нехилое, что во времена СССР большая часть ажурных платков уходила на экспорт и продавалась за валюту.

— Серьезно? — мужчина был, похоже, действительно озадачен услышанным.

— Абсолютно, — кивнула я. — И, заметь, техника вязания этих платков мне известна. Я даже пух этот прясть умею в тончайшую нить. Вопрос лишь в том, где его взять. Ну или хотя бы не его, а вообще хорошей шерсти. В конце концов, на козьем пуху свет клином не сошелся и действительно интересные вещицы можно вязать много из чего: лен, овечья шерсть, конопля, лама, кролик, в конце концов.

— Ладно, не дуйся, — попросил Ивлев. — Сдаюсь. Ты меня убедила: женские рукоделия могут быть не просто забавой. Но где обзавестись для них материалами и инструментом, убей бог не знаю.

— А есть тут кто-нибудь, кто умеет по дереву резать? — спросила я.

— Конечно, — ответил Иван Никифорович.

— Отлично, завтра познакомь меня, пожалуйста.

И вот на следующий день отец привел к мастеру, который умел вырезать разные деревянные штуковины.

— Савватей, я тебе тут заказчицу привел, — сказал Ивлев и… смылся.

Мужчина был не стар, жилист, русоволос и бородат. Очень бородат. Вот представьте себе этакого канонического деда Мороза. Представили? Бородищая такая, ух! Белая, длинная и густая. А теперь перекрасьте эту бороду в темно-русый с легкой проседью цвет и получится именно то, что я наблюдаю. Охренеть просто.

— Чего вам, барышня? — скрипуче поинтересовался мастер и я, заставив себя оторваться от созерцания шикарной бородищи, принялась объяснять, что мне от него нужно.

А нужны мне коклюшки.

Штуковина, сама по себе, довольно простая, но хорошо будет, ежели они получатся без всяких там лишних неровностей и более-менее одинаковыми по диаметру и длине.

— Ну, так сделаю, — выслушав меня, пообещал Савватей.

— Только мне много нужно. Штук двадцать, для начала, — добавила я.

— Через неделю приходите, — отозвался мастер и я удалилась, надеясь, что меня поняли правильно и я получу именно то, что нужно.

Теперь оставалось добыть тонких льняных ниток, но, учитывая, что тут все-таки было ткацкое производство, найти и выпросить потребное оказалось легче легкого.

Следующей проблемой стали булавки в потребном количестве и тут пришлось поизголяться. Привычных мне обыкновенных булавок-гвоздиков из нержавейки, разумеется еще не существовало, поэтому пришлось сначала повозиться с тем, чтобы сделать проволоку из серебра, а потом уж наделать из нее некого эрзаца, который мало-мальски подходил под наличествующие задачи. Такие вот, с позволения сказать, булавки были гораздо хуже по своим свойствам: они и гнулись, и острота их оставляла желать лучшего, но тут уж ничего не поделаешь, придется либо привыкнуть, либо подумать как сделать потребный инструмент качественнее.

Через неделю я забрала готовые коклюшки, которые оказались вполне пристойного качества. Как Савватей их сделал ровными и гладкими — тайна, но результат его деятельности меня действительно порадовал. Оставалось дело за малым: вспомнить как плести кружево.

Я этим делом занималась в прошлой жизни. Не так, чтобы много, но несколько воротничков и шалей — сплела, так что представление о том что и как следует делать было отнюдь не теоретическое.

Сколок, то есть рисунок будущего кружева я набросала быстро, а потом началось мучение: головой я помнила, как и что делать, а вот руки… В этой жизни коклюшки оказались в них впервые и лишь почти через неделю натуральных издевательств над собой начало получаться то, что и было задумано, при этом, стоило только пару сотен раз повторить правильные движения, они вбились в рефлексы и плетение стало получаться ловко, ровно и быстро. Определенную неприятность доставляли самопальные булавки, но постепенно я приспособилась и, к тому моменту, как посчитала навык восстановленным, они уже не вызывали таких затруднений, как изначально.

Пока я развлекалась с кружевоплетением, отец велел подготовить один из построенных, но еще пустующих домов для Прохора. Находился оный на отшибе: все-таки там будет жить и работать кузнец, а это — пожароопасно. Я поинтересовалась, кого это обделили жилищем, чтобы выделить его моему человеку, но Ивлев отмахнулся:

— Никого не лишили, — ответил он. — Это первый из домов для своего рода кузнечной слободы. Я примерно в тот конец поселка всех ковалей переселить хочу, а это подворье было, так сказать, пилотной версией. Там ведь не только дом готовый, но и кузня, притом, если дом деревянный, то кузня-то как раз каменная. По-хорошему, это даже и не совсем кузня, а этакая мастерская для обработки металла и делания из него нужных и полезных вещей, для которой я даже кое-какой инструмент закупал.

— А чего не переселил уже? — поинтересовалась я.

— Да тут, понимаешь, целый детектив, — хохотнул родитель. — Тут в поместье жил один кузнец. Как мастер — отличный, но вот как человек… Нет, не плохой. Не сволочь. Но характер у него был уж очень тяжелый. А так как мужик был сильно в возрасте, то мне было очевидно: его не перевоспитать. Инструменты, кстати, я по его наущению покупал и он даже в этой мастерской поработал некоторое время, но переезжать в новый дом ни в какую не хотел. К этой осени я его наконец-то убедил, но тут он возьми и помри. Отчего и почему — непонятно. Вот еще вчера был человек, а сегодня — раз, и нету.

— А сына у него не было?

— Бобыль, — вздохнул Ивлев. — И учеников не брал, как я его не уламывал. Вот с тех пор я без кузнеца и остался. Искал подходящего человека, но, как ты понимаешь, это не менеджера по продажам какого-нибудь китайского ширпотреба найти. Мне человек с пониманием нужен был, такой, который не просто то, то ему известно, делать будет, но и захочет экспериментировать, учиться, думать. В общем, не просто рукастый, но еще и головастый. А еще умеющий держать язык за зубами. А тут ты про Прохора рассказала…

— Одного кузнеца, думаю, мало будет. Работы-то для него более, чем достаточно, — заметила я.

— Ну, на фоне отсутствия такого специалиста один это не всего, а целый! — наставительно произнес отец. — А так-то да. Одного — мало, но пока больше никто не отыскался.

— Может за те месяцы, которые прошли с момента моего отбытия из монастыря, Прохор кого-нибудь успел найти, — обнадежила я собеседника и тот предвкушающе блеснул глазами.

— Ежели так, то найду где поселить, — пообещал он. — Без еды тоже не останутся, впрочем, как и без дела.

В общем, так или иначе, но несколько мужиков на трех крытых санях отбыла к Прохору, увозя с собой письмо от меня, объясняющее, что это за делегация и что, по моему мнению, кузнецу следует делать. Пока туда, пока обратно — недели полторы, не меньше, а если снегопады случатся, то и побольше.

***

Я же, тем временем, впервые отправилась на посиделки. Ну, что сказать? Любопытное, хм… действо. И отличается от того, что я себе представляла по книгам и фильмам. Не слишком, но оказалось, что похоже все на своеобразный гибрид избы-читальни, дамского клуба и деревенской дискотеки на которой музыка исполняется, в основном, а капелла, а вместо дрыганий, долженствующих изображать танцы — игры типа ручейка. Мордобоя, кстати, тоже нет и, что интересно, он не приветствуется. В этом плане все чинно. А вот шуточки раздаются периодически весьма острые, притом отпускают их и девицы, и парни.

Но все это я сумела рассмотреть и прочувствовать не в свой первый поход, а пару месяцев спустя. По-началу участники сего действа были удивлены и смущены моим появлением. Все-таки дочка барина, дворянка и чего от нее ждать совершенно непонятно.

Ожидая чего-то подобного, я устроилась со своими коклюшками в уголке и тихонько занялась делом. Девушки с любопытством поглядывали на новое и непонятное для них рукоделие, тихонько шушукаясь. Постепенно я перестала быть центром внимания, кто-то из девиц завел песню, которая сменилась разговорами, что называется, “о своем, о девичьем”.

Меня не гнали, но и общаться не особо стремились, а я и не навязывалась, понимая, что людям надо просто привыкнуть к новому явлению.

Через некоторое время в помещение ввалились парни и еще несколько припозднившихся девушек, среди которых я увидала одну из горничных, прибиравшихся в господском доме. Стало резко шумнее, рукоделие, в основном, прядение, стало скорее фоном, чем основным занятием, а потом я услышала звонкий голос той самой горничной:

— Ой, девочки, я вам такое расскажу! — произнесла та, а потом стала расписывать… меня.

До этого момента я знала, что за мною исподволь наблюдают, но лишь сейчас полностью осознала, насколько плотным было это наблюдение. А заодно и убедилась: в наблюдательности аборигенам не откажешь, они моментально видят малейшие несоответствия и, если к “заскокам” барина все уже привыкли, мои для них выглядят как скала-останец посередь плоской степи. И это плохо. Положение спасает лишь то, что Ивлева тут действительно любят и уважают, а от того все подмеченные несообразности в моем поведении списывают на “яблоко от яблони”.

Это вот мнение натолкнуло меня на еще одну грань проблем, о которой я задумалась почему-то лишь сейчас: у отца тут, считай образцово-показательное хозяйство наладилось. Тут людям живется прямо-таки шоколадно, особенно на фоне того, что я видела, ну, хоть рядом с тем же монастырем и наверняка окрестные крестьяне, в том числе и крепостные, в курсе. Вследствие этого, во владения Ивлева должны стекаться люди. Допустим, свободных он может легко к делу приставлять на правах арендаторов или как-то так, но что он делает с беглыми крепостными? Хорошо, если такой беглый пришел откуда-то издалека, но соседские-то все на виду. Каждый в лицо известен и проблем от привечания чужой собственности не то, что может, а гарантированно должно создавать массу.

Обдумывая эту мысль, я автоматически плела кружево, напрочь выпав из реальности и как-то пропустила момент, когда посиделки начали расходиться. В себя меня привело лишь то, что кто-то толкнул меня под руку и я упустила одну из коклюшек.

— Вот ведь, — раздосадованно пробубнила я себе под нос и принялась было разбираться в том где должна находиться та из коклюшек, которую я проворонила.

— Ой! — пискнула девушка, толкнувшая меня, оказавшаяся той самой горничной, которая рассказывала обо мне честной компании.

— Ничего страшного, Гликерия, — я поспешила успокоить моментально приобретшую свекольный оттенок девицу. — Оно все само по себе не распустится, а ошибку я найду и поправлю.

Гликерия принялась извиняться с удвоенной интенсивностью, пряча взгляд и я поняла: она просто не видела меня, когда рассказывала подружкам о дочке барина, а сейчас осознала, что та все слышала и от того девушка не знает, как я отреагирую на ее побасенки. Промолчать в такой ситуации очень плохая идея поэтому я, ухватив горничную за руку, заставила ее усесться рядом со мной и спокойным и дружелюбным тоном принялась объяснять, что я не обижаюсь на то, что она рассказала и считаю что у нее может быть собственное мнение.

— Правда, барыня? — переспросила горничная.

— Правда, — подтвердила я как можно искреннее. — Но есть и еще один момент. Не всегда это свое мнение стоит высказывать вслух и не только потому, что ты можешь этим кого-то задеть, но и из соображений безопасности.

— Это как это? — не поняла девушка.

— Да просто. Вот, например, ты слышала наш с отцом разговор о церкви и поняла, что относимся мы к ней не очень, но нужно ли об этом знать кому-то чужому?

Моя собеседница задумалась над этим вопросом и через пару минут воззрилась на меня со смесью непонимания, недоверия и испуга. Видимо, она частично просчитала возможные варианты развития ситуации, но не хотела верить в свои же выводы, поэтому пришлось добить:

— Тут-то да, чужих вроде как не было, но вот меня ты просто не видела, до того, как случайно толкнула. А может тут кто-то еще был, кого ты не заметила? Да и если нет привычки помалкивать о том, что видела и слышала, разболтать что-то, не предназначенное для чужих ушей в произвольном месте — очень просто.

— Ох, что ж делать то?! — как-то заполошно воскликнула Гликерия и даже подхватилась со своего места, чтобы тотчас же куда-то бежать, но я, поймав ее, усадила обратно.

— Сейчас уже ничего не сделаешь, — также спокойно и дружелюбно, как и разговаривала с нею прежде, сказала я. — А на будущее… Недаром говорят, что слово — серебро, а молчание — золото. Просто думай, что, где и кому ты говоришь, а о Иване Никифоровиче, его гостях, родных и делах, я бы, на твоем месте, вообще никому ничего не рассказывала, примерно также, как ты не рассказываешь о тех особенных днях, что у тебя случаются регулярно.

— Барышня! — горничная вспыхнула, на сей раз от смущения, но было видно, что уравнивание информации о барине и информации об особенностях женской физиологии, если еще не произошло, то произойдет. А, учитывая, что тема менструального цикла чуть более, чем табуирована, Гликерия будет молчать, аки рыба. Ну, во всяком случае, расчет у меня именно на такой эффект.

— Ты, Гликерия умная девушка. Отец тебе доверяет, — решила подсластить я пилюлю, но в то же время и заставить думать, а, может, и бояться. — А тебе самой, думаю, было бы неприятно, если бы, например, те же священники занялись им, а следом и всеми ивлевскими людьми. Ты ведь и сама, насколько я видела, придерживаешься старой веры.

— Откуда?... — шепотом произнесла отсчитываемая мною девица, на что я лишь усмехнулась и принялась собирать свое рукоделие.

— У меня тоже есть глаза и уши, — объяснила я. — И пользоваться я ими тоже умею. Так что вопрос твой мне кажется странным.

Как это ни странно, но с этого разговора у нас с Гликерией, или, как она разрешила себя называть, Ликой начали складываться довольно теплые отношения. Ясно, что понять полностью все наши с Иваном Никифоровием планы и устремления эта, пусть и по-своему умненькая, но все-таки дочь своего времени, была неспособна, но это полностью компенсировалось абсолютной верностью. Ну и обсудить с нею, скажем, какой-то наряд или сугубо женскую затею тоже можно было без проблем, что тоже отнюдь не бесполезно, особенно в моем положении. Забегая вперед, могу сказать, что подругами мы не стали, все-таки слишком велика разница, но отношения, тем не менее, сложились очень близкие.

***

В один из дней наконец-то приехали Прохор с сынишкой и пара парней, которых нашел кузнец. Егорша за то время, что я его не видела, умудрился вытянуться и стал ростом выше меня, но от этого менее тепло он ко мне относиться не стал, а вслед за этим перенес подобное отношение и на моего отца.

Кузнец же, обойдя свою новую кузню, пришел ко мне в совершеннейшем изумлении.

— Там, — начал он, переминаясь с ноги на ногу и озираясь так, словно ожидал, что сейчас кто-нибудь вломится в комнату, где мы собрались поговорить. — Там такое!...

— Что? — не поняла я.

— Ну, всякие штуки для работы с железом, — махнул рукой кузнец.

— Разумеется, — я все еще не понимала, в чем, собственно, проблема-то. — А что там, по-твоему, должно быть?

— Так ведь все это стоит очень дорого! — наконец-то озвучил суть своих переживаний Прохор.

— Ах, вот оно что, — осознала я. — Ну, давай разберемся. Во-первых, скажи, тебе все эти штуки нужны для работы?

— Я не всеми умею пользоваться, некоторые вообще в первый раз вижу, но, если научиться, то… — протянул кузнец.

— Отлично, — кивнула я. — Научиться ты можешь, это не вызывает никаких сомнений. Второй вопрос: полезны ли они. На него можешь даже не отвечать. Ясно и так, что полезны. А тебя смущает, видимо, то, что все это фактически принадлежит моему отцу. Так?

— Так, — подумав, ответил Прохор.

— А с ним ты говорил по поводу всего этого оборудования? — задала следующий вопрос я.

— Говорил, — вздохнул кузнец. — Он сказал, что это его вклад в мое предприятие. Правда, не уточнил в какое. И что я ему за все это добро буду должен.

— Так что тебе мешало утрясти все эти вопросы с ним напрямую? — вновь не поняла я.

— Так он, это, барин же! А я кто? Простой кузнец… — начал было Прохор, но услышав мой смех оборвал сам себя.

— Прохор, иди поговори с Ивлевым. барин-то он барин, не вопрос, но не господь же? Что ты теряешь? — отсмеявшись, предложила я. — А вообще, ты меня удивил. Ситуация-то простенькая и, как по-мне, так мало чем отличается от обычного торга, а ты стушевался.

— Так я до этого о делах разных только с купчинами договаривался, а тут… — растерянно ответил собеседник.

— Мы с тобой как-то раз уже говорили об этом и с тех пор ничего не изменилось. Не важно какой чин и какое звание, все равно это — человек. И, ежели он не дерет нос и на первый взгляд выглядит договороспособным, то с ним-таки можно договориться, не важно, крестьянин это или сама императрица. Так что ступай к отцу и ни о чем не беспокойся.

Прохор ушел, а я задумалась: вот что это было? Он же все-таки человек бывалый и имеет дело с разными личностями, проворачивая свои дела, а тут натурально стушевался, как на мой взгляд, так на ровном месте. Хотя… Возможно, кузнец научился спокойно вести дело с купцами, которые, зачастую выходцы из крестьян, а дворяне для него это существа из другого теста, несмотря на все мои усилия по просвещению. В том, что я дружественная и лояльна, он успел явным образом убедиться. Сложно было бы этого не сделать, коли я в его доме и готовила, и полы мыла, и одежку его и Егоршину стирала. А вот Ивлев, пусть и мой родитель, но все-таки пока что абсолютно чужой человек.

Отец, кстати, тоже хорош. Мог бы и подумать, как отреагирует пусть и свободный, но все-таки скованный сословными условностями человек на то, что ему вроде как безвозмездно предоставили не только дом и помещение под мастерскую, но еще и кучу дорогущих приспособ. Понятно, что он рассчитывает припрячь кузнеца по-полной и сложа руки Прохору сидеть не придется, но объяснить-то это можно было?

Впрочем, ситуация как-то разрешилась. Как именно, я не стала вдаваться, но то, что эти двое с энтузиазмом неофитов принялись осваивать закупленный инструментарий — факт. Отец хоть и был далек от всего этого, но разнообразных идей, в реализации которых ему мог помочь рукастый и понимающий спец, у него было множество, начиная от простейших штучек типа скрепок, заканчивая усовершенствованием огнестрельного оружия. С прошлым кузнецом в плане креатива и разнообразных новаций все действительно очень уж сложно складывалось, с одной стороны, а с другой — Ивлеву и не до этого было. Он выстраивал свое, в первую очередь, аграрное хозяйство, а следом логистику. А тут, похоже, дорвался и нашел, что называется, родственную душу. Что будет, когда прибудет тот уральский инженер, о котором отец рассказывал, даже не возьмусь предсказать, но, думаю, будет очень интересно.

Кстати, ситуацию с возможными проблемами от привечания беглых Ивлев мне разъяснил, и все оказалось до смешного просто. Ему, по-хорошему, дико повезло: ядро его имения находилось в окружении мелких, практически разорившихся поместий, которые он постепенно скупил, тем самым увеличив свои владения и теперь они граничили либо с государственными землями, либо с теми помещиками, которые принялись перестраивать свои хозяйства по образцу ивлевских. Понятно, что не из человеколюбия, а усмотрев в этом свою выгоду, но результатом стало то, что и у них крестьянам стало жить гораздо, гораздо лучше.

Кроме того, большая часть местного начальства у него в приятелях и партнерах по разным делам, так что какая-никакая “крыша” в наличии. Обходится это удовольствие недешево, но зато избавляет от многих проблем, делая из Ивлева абсолютно лояльного власти подданного.

В реальности все куда сложнее. Беглых к отцу приходило немало, так как весть о “добром и справедливом барине” постепенно расходилась из Вологды по всем окрестностям и сделать с этим что-то не представлялось возможным. Оставлять их здесь же, привлекая к работе в имении, было нельзя: попадешь под текущее законодательство, касающееся этого вопроса и проблем не оберешься. Казалось бы, ситуация безвыходная, но… Ивлев таки-нашел вариант: он просто переправлял беглецов... за Урал. Притом, не просто так абы куда, а на свою же землю, порядочный кусок которой купил практически за бесценок. Находился этот кусок в такой глухомани, что власти до туда просто не доставали, а сам он имел весьма неплохой прибыток в виде меха, а, главное — золота.

Узнав об этом, я уставилась на отца так, будто увидала его впервые в жизни, а он лишь усмехнулся.

— У меня еще и бухгалтерия даже не двойная, а тройная, — хохотнул он. — Золота на моей земле реально очень много, только лотком его не добыть. Нужно рудник ставить, а это совсем другие не только доходы, но и расходы. Так что моет там народ потихоньку, не надрываясь. Часть я честно государству сдаю, как и полагается, а остальное… Ну, тут по-разному. Что-то в, так сказать, закромах лежит, а часть… В общем, есть у меня умелец, который отлично подделывает английские золотые гинеи, французские луидоры и испанские эскудо. Получаются такие, что не отличить от настоящих ни по весу, ни по виду, ни по чистоте металла. Он даже монетам такой вид придавать умеет, чтобы они не выглядели новенькими! Вот частично ими-то я и расплачиваюсь за разные заграничные товары.

— Заодно способствуя подрыву экономик этих стран, — ехидно добавила я.

— Ну… — протянул отец. — Не мы такие, жизнь такая.

— Обычно, там, где золото, там и охрана, и разбойники разные, и много чего еще, а я что-то в тебе милитаристских замашек особо не заметила, — подумав, произнесла я и изучающе уставилась на собеседника, а тот принял абсолютно невинный вид и пару раз удивленно хлопнул глазами.

— Не заметила, говоришь? — резко становясь не уже привычным мне благодушным “председателем совхоза”, а матерым хищником, вопросил Ивлев. — Вот и отлично. Раз ты, живя рядом и общаясь со мной каждый день, не углядела ничего настораживающего, значит я неплохо держусь и кто-то чужой тоже ничего этакого не усмотрит.

Я некоторое время молча переваривала новость, сопоставляя то, что услышала сейчас с тем, что рассказывал отец о своем хозяйстве до сегодняшнего дня и многие элементы становились понятнее.

— Так вот откуда та самая охрана при твоих повозках. И что-то мне подсказывает, что эти парни тут катаются, пребывая в, типа, отпуске… — озвучила один из выводов я и, получив подтверждающий кивок от вновь расслабившегося и превратившегося в “доброго председателя” Ивлева, решила спросить: — А инженера этого уральского и других специалистов ты зачем сюда приглашаешь, а не в зауралье свое?

— Логистика, — вздохнул отец. — Сюда быстрее доставить нечто, что может потребоваться, а туда, что погабаритнее да потяжелее, так и вовсе не факт, что довезешь. Вездеходов-то нет, железной дороги и авиации — тоже. Да и обычных дорог, по большому счету, не наблюдается. Ну и даже с мелочью какой, отсюда до Москвы и обратно можно мотнуться за неделю, а туда добираться, в самом лучшем раскладе, месяц. В один конец. Если с точки зрения безопасности и простоты сохранения секретов, то по-уму, научную базу там разворачивать следовало, но увы.

Эта логика была понятна, впрочем, как и то, почему эту самую научную базу родитель начал разворачивать так поздно. Ну, какие изыскания, когда работникам банально нечего жрать? А там… Пока учился в европах, пока “застроил” своих крестьян на более эффективную работу, пока все как-то устаканилось и наладилось, плюс к этому всему еще и крайне низкая скорость перемещения, вкупе с необходимостью мотаться по территории от зауралья до туманного Альбиона включительно. За всем этим, думаю, два десятка лет пролетели, если не как единый миг, то очень быстро, а успеть повсюду невозможно при всем желании.

Но, так или иначе, проблему, которую посчитал самой животрепещущей, пусть и в масштабах своих владений, Ивлев решил и теперь планомерно и основательно собрался заняться развитием других направлений. Наличие дочери, которая оказалась с одного поля ягодой, порядком упрощало задачу: все-таки я и кое-что знаю-умею, да и на одной с ним волне думаю. А то, что он не посвятил меня сразу во все… Полагаю, это от того, что он присматривался, стремясь разобраться в том, какова я на самом деле.

— Похоже, мы перешли к следующему уровню доверия, — задумчиво произнесла я, резюмируя цепочку своих размышлений.

— Можно считать и так, — не стал спорить родитель, явно довольный произведенным эффектом.

— Интересно, какие еще сюрпризы у тебя в загашнике? — не сдержав любопытство, поинтересовалась я. После известий о зауральских делах и фальшивомонетничестве, ожидать от Ивлева можно было чего угодно.

— Да особо никаких вроде. Все самое важное и интересное я тебе уже рассказал, — усмехнулся отец. — Ну, а с другой стороны, может что-то и всплывет походу, что я не особо важным считаю, а у тебя окажется по этому поводу другое мнение.

Важного, если вдуматься, было столько, что куда ни плюнь, все окажется таковым. Но все упиралось в кадры. Хорошо, что теперь у нас есть пусть пока и весьма условный, но перспективный и крайне заинтересованный специалист в области металлообработки, вот только даже то, что Прохор приехал не только с сыном, но и с парой подмастерий, которых он умудрился отыскать, не решало практически никаких проблем. Нужны механики, химики, рудознатцы… Да, черт побери! Все нужны! Кадры! А их нет! Более-менее прикрыт ими только аграрный сектор, да кое-какие специалисты из ткачей есть и как со всем этим колхозом двигать прогресс — непонятно.

Есть у этой проблемы и еще одна немаловажная грань: можно вспомнить многое, вплоть до относительно подробных технологических цепочек, но все это суть — артефакторика. В том смысле, что для всего этого необходим определенный уровень фундаментальной науки, а его нет и в обозримом будущем не предвидится. А без этого нет и понимания, почему следует, например, ну, хоть те же руки мыть. Про более технологичные вещи я и вовсе молчу.

— Не все так плохо, — попытался развеять мои сомнения Ивлев. — К лету из-за границы вернутся первые студенты из тех, которых я послал учиться. Всякие там университеты и академии вчерашним крестьянам, пусть за них и платят звонкой монетой, не светят, но я пристраивал их в такие места, где они наберут максимум практики и смогут усвоить кое-какую теорию. Договаривался с каждым мастером, берущим в обучение, индивидуально, заплатил действительно щедро и есть надежда, что толк из этого будет.

Я скептически хмыкнула, но отец лишь отмахнулся, продолжив втолковывать:

— Ты не понимаешь! Я ведь не просто так по европам катался, и не столько постигал достижения современной науки, сколько искал людей, которые способны обучить чему-то действительно полезному. Да, в большей части, это будут практические навыки делания чего-то, но я подбирал мальчишек с определенным складом ума. Таких, чтобы им было любопытно, как все это работает. Осознаешь?

— Пожалуй… — протянула я. — То есть, ты хочешь к практике, которую они получат, потом подтянуть теорию, подкинув им идей в какую сторону думать?

— Что-то вроде того, — согласно кивнул Иван Никифорович. — И я посылаю юношей учиться уже целых шесть лет. Самых-самых шустрых и талантливых. Таких набирается максимум по два десятка в год, но и Москва не сразу строилась.

— А кто за ними там приглядывает?

— Где как. Где-то мои партнеры по торговым делам. Где-то мои представители, на постоянной основе обосновавшиеся в местах, которые я посчитал ключевыми, — не без гордости ответил отец. — Понятно, что все это трудно и сложно, но начинать-то с чего-то нужно.

— Но они же крепостные? — задала следующий всплывший у меня вопрос я.

— Строгость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения, — фыркнул Ивлев. — В общем, если есть деньги любой вопрос решаем. Что тут, что за границей. Да и не все они крепостные. Мне же, в конце концов, не корочки нужны, что, скажем, Вася Трифонов прослушал курс механики, а чтобы этот самый Вася настоящим образом врубился в эту премудрость. А подобное оказалось устроить легко. Да, дорого, но, учитывая зауральское золото, не так, чтобы и очень. Ну и пацанов я, разумеется, прежде, чем куда-то посылать, не только языкам учил, но и мощную накачку выдал, чтобы они не балбесничали там, а грызли гранит науки.

— И как, грызут? — улыбаясь спросила я.

— Знаешь, да, — решительно кивнул отец. — Притом так, что хруст стоит. Это только на страницах книжек среднестатистический крестьянин — этакий туповатый скот, не отличающийся особым умом и сообразительностью. На самом деле все несколько по-другому. Туповатыми и то, далеко не во всех областях, они становятся с возрастом. В основном, от безысходности. Проще говоря, быт заедает. Какие уж там изобретения и умствования, ежели непонятно, что завтра есть будешь и скольких детей похоронишь за голодную зиму и весну. Вся думалка будет повернута только в одну сторону: как бы свести концы с концами. Но если это убрать… Взрослые не то, чтобы интеллектуалами все до одного заделываются, нет, слишком уж это в них въелось, но молодежь, а, тем более, дети… Вот они натурально расцветают: мозг не зашорен еще. Не убита годами голода да несчастий мыслительная деятельность, — поделился наболевшим Иван Никифорович. — Вот не поверишь, но пацаны осваивают латынь плюс немецкий, или латынь плюс английский за год! До стадии бойко говорить, отчетливо понимать, более-менее сносно читать и кое-как писать. Последнее на иностранных языках не слишком-то и нужно, как по мне: ничто не мешает слушать, запоминать, а писать по-русски, больше для себя, для памяти. Им же эту писанину не сдавать, да и наблатыкаются со временем.

— Слушай, если ты в год отправляешь учиться, хотя бы пять человек, это ж какая силища! Да, в перспективе, но тем не менее! — с искренним восхищением воскликнула я, прикинув сколько специалистов можно получить, скажем, через пять лет. — И ведь все эти студенты могут обучить кого-то тут… Да еще и сами они будут постепенно прогрессировать, творчески перерабатывать те идеи, которые почерпнут от нас с тобой… Не знаю, может ли сдвинуть эта силища Империю, но она точно способна напугать тех, у кого в руках власть. Поэтому сделать лояльными будущую правительницу, ну, или правителя, для нас жизненно необходимо. Иначе съедят. Как вообще ты собирался решать эту проблему?

— Честно говоря, я подумывал через некоторое время свалить из России и попробовать обосновать новое государство, — изучающе глянув на меня, ответил отец.

— И куда валить? В Сибирь и обосновывать государство там? — поинтересовалась я.

— Дальше. В Калифорнию. Там сейчас испанцы хозяйствуют, но там можно для начала закрепиться, а потом и потеснить их. Местечко-то там козырное, — продолжая внимательно изучать мою реакцию, ответил Ивлев.

— В Калифорнию? — переспросила я, пытаясь сходу прокрутить плюсы и минусы идеи. — В принципе, это идея. Но есть проблемы…

— И первая из них — чертова логистика, — вздохнул Иван Никифорович. — Собственно, в первую очередь останавливает именно то, что те земли сейчас настолько дальняя даль, что даже не смешно. Чтобы решить хотя бы часть логистических проблем нужен флот. И не такой, как существует ныне. Нужны парусно-винтовые суда и корабли. Ну и людей, на которых можно действительно полагаться, чтобы все получилось, нужно гораздо больше.

— Ирландцы, — подала голос я.

— Что ирландцы? — не понял отец.

— Лимонники чморят ирландцев уже лет… много, короче. Англичане же расисты и все не англо-саксы для них вообще не люди. Вот к 1798 году они доиграются: в известной нам истории, они восстанут, правда, без особого успеха, но, как ты понимаешь, восстание — это штука, которая назревает не за пару лет, так что уже сейчас эти кельты весьма и весьма недовольны своей жизнью и политикой англо-саксов, а в такой ситуации устроить переселение вопрос скорее технический, чем какой-то еще, — высказалась я. — Так что, если всерьез думать о переселении в Калифорнию, ирландцы могут рассматриваться как многочисленные и при этом отнюдь не безрукие переселенцы.

— Об этом надо подумать, — протянул Ивлев. — Но мысль продуктивная… может и правда, эмигрируем?

— Не знаю, — задумчиво ответила я. — Давай прикинем, что для этого нужно, а потом сверимся и устроим мозговой штурм на эту тему.

За этой беседой мы, как это бывало частенько, засиделись допоздна, а на следующий день стало не до раздумий на эту тему. Наконец-то явился мой потенциальный супруг.

Глава 4

Довольно позднее утро началось для меня с крепчайшего кофе со сливками и нежнейших пышек. Кофейная чашка, из которой я неспешно отхлебывала ароматный напиток, постепенно просыпаясь, была изготовлена из тонкой керамики. В принципе, ничего необычного… для XXI века, но тут-то XVIII, фарфор, а чашка, похоже, именно фарфоровая — редкость и очень дорогая штука, просто потому, что состав для этого материала подобрать не так-то и просто.

— Из неметчины чашечки-то? — чисто автоматически спрашиваю я завтракавшего со мною родителя.

— Из Саксонии, — отзывается Ивлев.

— Вот еще одна статья дохода. Состав фарфора: от сорока семи до шестидесяти шести процентов каолина, остальное половина на половину кварц и полевой шпат. Немного экспериментов и…

— Ты издеваешься?! — восклицает отец, но понятно, что он не сердится, скорее удивлен, а пройдет немного времени, он начнет прикидывать, как эти мои теоретические знания применить на практике. — Да пол-европы бьется над секретом этого вида керамики, а тут ты, такая: столько-то процентов того, столько-то сего. И так, между делом!

— Ну, я не виновата в том, что интересовалась всякой всячиной, любила работать руками и ходить на разнообразные мастер-классы. Музеи и выставки посещала, опять же, на экскурсии ходила, в том числе, на разные предприятия, — бурчу я, погрустнев от того, что вспомнилось, что на эти самые экскурсии я ходила с детьми. Мы с ними и на фабрику елочных игрушек съездили, и в Вербилки на фарфоровую фабрику, и на хлебозаводе были, и много где еще. Детям нравилось, да и мне было по-настоящему интересно. — Да и читала я очень много. Вот из этих вот увлечений все и всплывает.

— Всплывает у нее,— в тон мне ворчливо говорит отец. — Может еще и представляешь, где этот каолин взять?

— У нас в России на Урале он точно есть. Где-то в челябинской области. Еще, кажется, где-то в районе Томска, в липецкой области, в воронежской, в черниговской… Точных мест, разумеется, я не знаю, увы. В Англии где-то в Девоншире, если мне память не изменяет, — отпив глоток кофе, отвечаю я.

— Жаль, что память так устроена, что не получается вытрясти из нее все и сразу, — вздыхает Иван Никифорович. — Нужны какие-то ассоциативные ряды или совершенно конкретная тема.

— Именно так. Вертя чашку, я вспомнила, что где-то читала практически детективную историю о становлении производства фарфора в России, — улыбаясь, говорю я. — Сначала Петр чуть ли не шпионов в Мейсен засылал, но ничего не вышло. Потом еще что-то было такого же рода, ну и наконец Елизавета, кажется, пару лет назад от текущего момента, умудрилась выписать-таки мастера из-за границы, поручив тому организовать производство. Ну вот мастер этот и организовывает. Не знаю, по объективным причинам это происходит, или из-за саботажа, но дело у него идет ну очень неторопливо. Насколько я помню, он лет за шесть, что ли, изготовил с десяток чашек и все. Это по одной версии, по другой у него вообще ничего не получилось и он умер в нищите и забвении в 1748 году.

— Так это же, чуть ли не завтра! — в глазах Ивлева зажигается этакий хищный огонек. — А не получилось отчего? Не помнишь?

— Не помню, но если эта версия верна, думаю потому, что наши белые глины и прочие ингредиенты отличаются от тех, к которым он привык.

— У Елизаветы же просто не хватило терпения дождаться результатов, — задумчиво потирая подбородок, произносит отец. — Она пару-тройку лет подождала, а потом, разочаровавшись, вышвырнула мастера, окрестив его шарлатаном. Надо будет проверить эту версию и, ежели она верна, не забыть и выручить товарища из беды. Возможно, он действительно дельный химик, а не шарлатан.

Он спешно дожевывает и поднимается, чтобы отправиться писать письмо своему человеку в Питере, но в столовую входит Мирон.

— Иван Никифорович, там поручик Преображенского полка приехал, тебя просит, — докладывает он.

— Так веди его сюда, — велит отец и усаживается обратно. — Чашку еще одну принеси, ну и все, что нужно, чтобы человек с дороги поесть мог, — старик ушел, а Ивлев вздохнул. — Совсем старый стал и ведь на пенсию не отправишь… Не только обидится, но еще и захиреет моментально.

Обсудить этот вопрос мы не успеваем, так как в столовую буквально-таки врывается приехавший поручик, от вида которого у меня аж скулы свело: сочетание зеленого с красным, слегка разбавленное белым, да еще и кое-где расшитое золотом, на мой взгляд, выглядит ну очень уж вырвиглазно. Но ничего не поделаешь. Нынче такова военная мода до хаки, а тем более, камуфляжа не просто года, столетия.

Отец, тем временем, поднимается, чтобы приветствовать гостя:

— Как доехали, Глеб Александрович? — после взаимных приветствий и представлений, спрашивает Ивлев, усевшегося за стол Стародубова.

— Неплохо, Иван Никифорович, — отвечает тот, поглядывая на меня, в то время, как я наливаю ему кофе.

— А как там Петербург? — задает следующий вопрос отец, а я, изображая стеснительность и смущение от внимания незнакомого кавалера, опускаюсь на свой стул и потупляю взор. Правда, исподволь разглядывать поручика мне это не мешает.

Что сказать? Статен, хорошо сложен, по нынешним стандартам наверняка считается красавцем, хотя, на мой вкус, немного слащав. Впечатление это создают пухловатые губы и форма подбородка. Глаза серые, брови и ресницы — светлые. Какого цвета волосы из-за парика не видно, но, полагаю, блондинистые. Выбрит чисто, несмотря на то, что только приехал, да и уставшим с дороги не выглядит, видать в Вологде успел отдохнуть, а сюда отправился в ночь, чтобы прибыть поутру. Военная выправка на уровне, но, как мне показалось, двигается слегка деревянно, что ли. А еще от него прямо-таки прет уверенностью в собственной неотразимости.

Напрочь неприятным его, с визуальной точки зрения, назвать сложно, а дальше будем посмотреть. Ну и послушаем, куда ж без этого, а Глеб, тем временем, принимается рассказывать про Петербург.

Честно сказать, не знаю, чего именно я ожидала, но услышала в основном о балах, о каких-то сплетнях на тему кто с кем спит, кучу дифирамбов императрице и прочую подобную ерунду. А, с другой стороны, видимо, так ныне выглядит обычный среднестатистический светский разговор, так что ничего особенного в этом нет и как личность характеризовать Глеба не может.

— … жаль, вы не были на свадьбе цесаревича! — довольно экспрессивно восклицает поручик, что заставляет меня вслушаться в его рассказ внимательнее.

Да уж, это было действительно грандиозно. Гуляли десять дней: балы, приемы, фейверки, угощения, гости и здравицы. Размах был поистине императорский. Невеста была прелестна, а жених… Ну, Петр Федорович, в конце концов, мужчина и не обязан быть писаным красавцем, а то, что началось все со скандала прямо в церкви в процессе венчания, так такое бывает. Двор сделал вид, что никто ничего не видел и не слышал, повинуясь воле Елизаветы.

Из дальнейших слов поручика стало ясно, что к тому моменту, как он выехал в Вологду, молодые уехали жить в Ораниенбаум.

“И торчать они там будут еще лет пять, что-ли… Петр, насколько я помню, развлекался муштрой и строительством, а Екатерина — книгами. Ну, во всяком случае, именно так об этом периоде их жизни писали в многочисленных источниках, которые я в свое время читала” — думается мне, и, судя по взгляду отца, который я ловлю , ему в голову пришло примерно тоже самое. — “Екатерина, по одной версии, это время провела в довольно плотной изоляции. А по другой, вокруг юного наследника и его супруги собрался двор из молодежи. Любопытно, которая из этих версий правильная? И в курсе ли Стародубов, что происходит при молодом дворе...”

— А как здоровье их императорских высочеств? — задает вопрос Иван Никифорович.

— Слава богу, у обоих крепкое здоровье и они пребывают в добром здравии, — легкомысленно отмахивается Глеб и непонятно понял ли он второй смысл заданного вопроса или нет. А может и сделал вид что не понял.

Вообще жизнь в Империи в последние годы была, несмотря ни на что, удивительно мирной, черт его знает, благодаря или вопреки интригам придворных. На южных границах традиционно неспокойно, но это вполне обыкновенная и привычная ситуация. Также как-то обыденно, но без энтузиазма, поговаривали о войне. А в Европе в это время Фридрих II вторгся в австрийскую Богемию, но Россия в эти разборки пока не лезла, стремясь дипломатическими методами ослаблять и сдерживать Пруссию.

Впрочем, все эти сведения были столь щедро пересыпаны рассказами о балах, маскарадах и прочих празднествах, что вычленить их оказалось весьма нетривиальной задачей, с одной стороны, а с другой, заставило меня поглядеть на саму себя, такую, как я предстала пред глазами потенциального супруга. Простецкое, вообще ничем не украшенное платье, драгоценностей нет вообще никаких. Прическа — обычная коса, даже без ленты, ни о каком парике даже и речи не идет, впрочем, как и о косметике или ядерном парфюме по последней парижской моде. Небось, на фоне девиц, что при дворе обретаются, выгляжу серой мышкой. Хотя, гость рассматривает меня скорее с интересом, чем с пренебрежением, вот только непонятно почему: от того ли, что у меня превратное представление о нынешней моде, или от того, что я прокатываю под маркой неимоверной экзотики. Любопытно, которая из версий верна и надо будет это проверить. Вот закончится этот сильно затянувшийся завтрак, нужно будет пойти к себе и переодеться во что-нибудь более презентабельное, причесаться подобающим образом и поглядеть на реакцию.

Так или иначе, завтрак все-таки заканчивается и Стародубов удаляется устраиваться в подготовленной для него гостевой комнате. Мы же с отцом остались: обоим хочется обсудить услышанное хотя бы вкратце.

— Что скажешь? — первым успевает начать разговор он.

— Во-первых, предупреждать о своем визите — очень правильная традиция. Хотя бы не застанешь хозяев в затрапезном виде, — бурчу я, все еще находясь под впечатлением от размышлений о том, как выгляжу со стороны. — А по тому, что он рассказал… Черт его знает. Слишком много балов и прочей хрени в этом роде. В общем, много слов, мало дела.

— Это для нынешних неспешных времен нормально, — улыбается Ивлев, искренне пытаясь меня утешить. — Я, как более опытный попаданец, выводов сделал немного больше.

— Ну-ка? — заинтересованно приподнимаю бровь, готовясь внимательно слушать.

— Основной: наш визави отирается при дворе, притом, не в карауле стоит или что-то в этом роде, а участвует в тусовках, притом, больше в тех, что устраиваются молодым двором. Вывод: у его будущей супруги есть все шансы принять участие во всех этих действах.

— Логично, — киваю, а следом вопрошаю: — А еще?

— Еще… Пожалуй, никому из сильных мира сего он не перешел дорожку и, что тоже очень неплохо, не насолил. Похоже, его воспринимают мелкой сошкой. Абсолютно фоновая фигура. И вывод из этого можно сделать такой: ежели он, будучи любителем дам, умудрился не нажить себе врагов, мозги у него все-таки есть. Ну, или наоборот он полный идиот и даже не заметил, что кто-нибудь из супругов этих дам заимел на него зуб, — делится своими выводами отец. — Далее. Политика… Тут ничего для меня нового: императрица, а точнее, в первую очередь Бестужев, стараются не лезть в европейские разборки. Вернее, они лезут, но воевать не спешат. Пока дело ограничивается разными переговорами, договорами, туманными обещаниями и прочим подобным. В принципе, это ничему не противоречит: чтобы воевать, нужны деньги. Много денег, а их нет и неизвестно где взять. Точнее… Они есть, но уходят, как это у нас принято, на всякую хрень и в карманы царедворцев. Кстати, у самого Стародубова с деньгами не очень.

— С чего ты это взял? — в принципе, я пришла к подобному же выводу, но любопытно же как к нему пришел собеседник.

— А ты не обратила внимание на его мундир? — хмыкает родитель. — Нет, он уставных цветов, с этим все в порядке, но сукно из которого он сшит, прямо скажем, так себе. Значит, денег на что-то попристойнее у него не было, когда он его справил. Просто поверь мне, как человеку, который много лет торгует тканями. Тут уж хочешь, не хочешь, но начнешь автоматически подмечать такие вещи.

— Профессиональная деформация. — Забавно, что именно на это я не обратила внимание. Мой взгляд зацепился за невысокую стоимость перстня, красовавшегося на руке Глеба, да на отсутствие украшательств камзола и шляпы сверх уставных. — Но легко верю. Ткань твоих камзолов выглядит лучше да и сшиты они, на мой взгляд, куда качественнее.

— Кстати, тебе неплохо бы привести себя в более презентабельный вид, — продолжает импровизированный брифинг отец. — Одежда у тебя вполне нормальная для дома, тем более, в глухой провинции, а вот волосы стоит убрать в прическу и хотя бы сережки надеть.

— Так нету у меня серег, — отвечаю, разводя руками.

— Серьезно? — удивляется отец. — Я, что, забыл отдать украшения твоей матушки?

— Да как-то не до них было, — пожимаю плечами я. — И повода наряжаться особого не представилось.

— Пойдем, — велит он, поднимаясь со своего места и, приведя меня в свой кабинет открывает один из шкафов. На самой нижней его полке стоит довольно внушительных габаритов сундучок, который он, не без труда вытащив, опускает на стол. — Вот. Тут все, что у нее было. Да и не только у нее, но и у моей матери.

— Я так давно ничего не носила, что даже не знаю, не заросли ли дырочки в ушах, — тяну я, потирая мочку уха.

— Ну, думаю, ты что-нибудь придумаешь, — выркает Ивлев и вновь подняв сундучок, мотает головой, указывая на дверь. — Теперь это все твое, так что пусть у тебя и хранится.

Дотащив до моих комнат свою ношу, отец уходит, а я распахиваю сундучок, воспользовавшись врученным ключиком.

Внутри находятся коробочки и шкатулки, которые я принимаюсь доставать и открывать. Любопытно же! Да и, в чем в чем, а в украшениях я разбираюсь на уровне опытного антиквара, и это если не вспоминать, что ювелирным искусством я, в свое время, занималась очень серьезно. И интересно было, и деньги это приносило весьма недурственные.

Среди украшений попадаются образчики, навскидку, века этак четырнадцатого, а то и более ранние, но вполне современные наличествуют в очень приличном ассортименте. Даже не ожидала, что их будет столько. Работа — изумительная и то, что всем прозрачным камням до чистоты и качества огранки как до Китая пехом, ничуть их не портило.

Бриллианты переливаются гранями и, хотя еще не существует математических расчетов, обосновывающих пропорции огранки, способной дать максимальное увеличение “игры” блеска камней, они все равно выглядят впечатляюще. Кстати, я-то эти расчеты и формулы помню и, наверное, сейчас даже можно воплотить их в натуре, но дело это будет ну очень уж кропотливое: еще нет инструментов, способных обеспечить необходимую точность.

Жемчуг словно бы светится изнутри своим неповторимым мягким сиянием, и его оказалось довольно много, как речного, так и морского. Да и качество… В моем прошлом-будущем, такие жемчуга стоили бы десятки тысяч долларов, впрочем, и тут они не дешевы.

Интересно, что изделий с, так называемыми “поделочными камнями” немного. Пара изделий с лазуритом, один шикарный гарнитур с бирюзой, пара колец с нефритом, немного кораллов и все. Малахит в эти времена, похоже, еще не вошел в моду, нежно любимого мною чароита еще не знают, как и многих других камней, которые использовались в моем прошлом-будущем.

Формы украшений тоже такие, характерные, крайне далекие от привычных мне дизайнов. Я такие раньше только в каталогах видала, ну, или в музеях. Еще иногда кое-что мелькало в фильмах, но там как раз в основном демонстрировались фентезийные дизайны, зачастую крайне далекие от аутентичных образцов. Взять хоть тот же сериал “Екатерина”, с Мариной Александровой в главной роли, в этом плане он отметился прямо-таки наособицу, настолько тамошние прически, наряды и украшения были далеки от реальности. В общем, если заниматься, среди прочего, еще и развитием ювелирного дела, мне есть что показать этому миру, как с технической точки зрения, так и с дизайнерской.

Я долго перебираю все эти сокровища, кое-что примеряю, прикидывая, как оно смотриться и в итоге останавливаюсь на паре шпилек с жемчугом, максимально скромных жемчужных же сережках и комплектного к ним тоненького колечка. Дырочки для сережек, как это ни странно, не заросли полностью, просто став донельзя узкими. Вдевать в них серьги крайне неприятно, но красота требует жертв. Главное не перестараться с количеством этой красоты, но, думаю, концепция не перебарщивать с блестяшками актуальна и сейчас и этих драгоценностей будет достаточно, чтобы и наличие вкуса продемонстрировать, и на достаток намекнуть, и из образа скромной провинциальной дворяночки не выбиться.

Убираю все драгоценности обратно, переодеваюсь, а потом принимаюсь сооружать прическу. И вот тут я намучилась. Волосы у меня густые, русые, но главное — длиной до попы, вот только уложить их во что-то затейливее косы или узла на затылке я просто не умею! Ну как-то со всякими там локонами и прочими вычурными конструкциям в двадцать первом веке дело обстоит не очень. Хитрые прически делают либо публичные люди, либо по особенным случаям. Я же вообще предпочитала короткие креативные стрижки, требующие минимум укладки. Тут же эта косища доставляет массу неудобств, начиная от того, что промыть, а потом высушить ее тот еще квест. Промучавшись почти час, я все-таки соорудила на своей голове нечто вполне пристойное, хотя, думаю, на взгляд нынешних современников и непривычное.

Вот, кстати, еще одна смешная проблема: ни под один парик такую гриву не убрать, а укорачивать волосы решительно не хочется. И что с этим делать? А еще, помнится, сейчас в ходу пудра составленная из рисовой или пшеничной муки и свинцовых белил. Дрянь редкостная! И с этим тоже надо будет что-то сделать, вопрос лишь в том, где взять тальк и слюду — этого минимума достаточно для изготовления пудры, наносящей минимум вреда здоровью. Состав посложнее тоже можно измыслить, вопрос встанет лишь в консервантах. Хотя, если не добавлять туда органику, они и не нужны. Что еще там может понадобиться? Диоксид титана и оксид цинка, насколько я помню, вот только не знаю, известны ли они сейчас. У меня в памяти есть лишь сведения о том, что диоксид титана получают из ильменита, который добывают на Урале, где-то в Ильменских горах, по которым он, собственно, и название свое получил. Но вот техпроцесс… Понятия не имею, тут нужен химик или аптекарь, которому, кстати, можно будет сплавить и все мои познания в области создания косметики. Все-таки большая часть нынешних средств для наведения красоты — ужас ужасный. И не потому, что у людей какое-то там неправильное представление о красоте, это вообще дело вкуса, а потому, что еще нет системы анализа, позволившей бы понять, что тот же свинец в пудре — плохая идея. Познаний в этой области у меня тоже порядочно. Сложно было ими не обзавестись, ежели на большую часть кремов и прочих фабричных средств, что декоративных, что уходовых, была дикая аллергия.

Пока я разглядывала украшения, пока одевалась и причесывалась, наступило время обеда и нужно спускаться в столовую. Обставлено это помещение несколько эклектично, в нем сочетаются привычные по нынешним временам элементы декора со вполне обычными для XXI века элементами, например, большой обеденный стол стоял не как принято посередине, а был сдвинут в угол к мягкому уголку. Тот, правда, в плане дизайна сделан почти по современной моде, но идея подобной мебели еще не в ходу. Стулья легче, чем принято в нынешние времена, хотя и рассчитаны на то, что на них может усесться дама в платье с фижмами, а стол лишен вычурных ножек. Вместе с тем, на полу лежит ковер и около дальней стенки красуется горка со столовым серебром и фарфором. Освещается все стеариновыми свечами, выделку которых наладил отец несколько лет назад. Они горят ярко, без копоти и дольше, чем те, что производились в эти времена, В целом, столовая, несмотря на немаленький размер, уютна и, насколько это возможно в эти времена, комфортна.

Обед прошел за светским разговором, в котором я, подстраиваясь под Глеба, исподволь заставляла его говорить о себе, ведь известно же, что именно об этом человек говорит охотнее всего. А уж если он встречает слушателя, который всем своим видом, всеми реакциями на повествование, выказывает нешуточную заинтересованность… Тут и вовсе рассказчик начинает заливаться соловьем, давая умелому слушателю массу пищи для размышлений. Мне же нужно чтобы Стародубов раскрылся по-максимуму, нужно понять его логику и ход мыслей, послушать как именно он говорит, какие слова выбирает, для описания тех или иных событий и вещей. В общем, в сжатый срок получить как можно лучшее представление о том, что он за человек и чем дышит и, получив желаемое, я обрела инструмент с помощью которого за считанные дни сначала заинтересовала потенциального супруга, а потом и заставила влюбиться.

Пробыл он у нас в итоге почти месяц и просил моей руки у отца абсолютно искренне, а когда пришла пора отправляться в Санкт-Петербург, сокрушался, что не может остаться на подольше. Служба зовет, а отпуск ему дали относительно короткий. В принципе, мой будущий супруг был готов отправиться под венец уже через полмесяца общения, но тут уж я воспротивилась, сославшись на приличия и необходимость ему испросить разрешение на брак.

— С трепетом жду момента, когда смогу называть вас супругом, — мурлыкаю я ему в утешение, принимая самый невинный вид.

Мнение о нем у меня сложилось довольно противоречивое. С одной стороны он совсем не дурак и неплохо образован по нынешним стандартам. Но при этом почему у военного гуманитарное образование, для меня — непонятно. Впрочем, оно вполне соответствует складу характера: Глеб романтичен и восторжен. Но с другой стороны, он не хочет и, похоже, не любит учиться. Претендует на лидерские позиции и при этом внушаем и легко отдает инициативу. Галантен и учтив, но это не мешало ему постреливать глазками, ну, хоть на ту же Гликерию.

В общем, управлять таким будет несложно, но вот счастье обрести — это вряд ли. Плюс, учитывая его ветреность, гарантий того, что он где-нибудь не “намотает на винт”, у меня нет, а венерические заболевания ныне не лечатся.

***

За время пребывания у нас гостя, мне пришлось забросить почти все свои дела, на них просто не хватало времени, так что когда Глеб уехал, я выдохнула прямо-таки с облегчением. Все-таки сложно лицедействовать столько времени. Впрочем, ежели я не только собираюсь за этого человека замуж, но и бывать при дворе, это умение мало чем отличается от любого другого и требует тренировки, так что придется привыкать.

Венчаться решили в Питере осенью. Предварительное разрешение на заключение брака, кстати, по словам Глеба, у него уже есть, осталось дело за малым: представить невесту, так сказать, в натуре и, ежели та понравится его непосредственному начальству, можно будет идти под венец. В этом “понравится” нет романтического смысла, просто невеста офицера гвардии должна соответствовать будущему супругу. Тут учитывается, в первую очередь, происхождение девицы, затем уровень ее образования и воспитания. Материальное положение тоже не остается без внимания, но, в теории, девушка может быть хоть из обнищавших дворян, ежели ее род с длинной историей, кандидатуру могут и одобрить.

Представление ко двору их высочеств мне тоже, в теории, светит и к этому нужно подготовиться, притом, весьма основательно. Потребуется нанять минимум двух преподавателей: следует усвоить дворцовый этикет и танцы. Я бы еще учителя французского докучи наняла, с этим языком у меня не очень. Английский знаю, немецкий, немного испанский, чуть-чуть идиш, еще по прошлой жизни, а вот с французским как-то не задалось. В принципе, без него можно обойтись, но лучше все-таки знать, хотя бы на разговорном уровне. Кроме этого, придется заняться гардеробом и обзавестись камеристкой.

— В качестве камеристки можно припрячь Гликерию, — предлагает отец. — Ты с ней вроде как сошлась и она привычная к твоим особенностям.

— Я примерно так же думаю, — киваю я, улыбнувшись.

— Значит, учителя и гардероб, — задумчиво тянет Ивлев, явно что-то там прикидывая про себя. — Сдается мне, что нам тоже нужно в столицу. Ну, как минимум, в Москву. В Вологде вряд ли можно порешать эти проблемы. Посему предлагаю сделать так: поедем в Москву, поищем там то, что нам нужно, а ежели не найдем, двинемся в Питер.

— Не возражаю.

Разумеется, ни на следующий день после этого разговора, ни через день, мы никуда не двинулись. Пять дней отец отдавал распоряжения и доделывал разные дела, носясь по поместью как угорелый и лишь когда он все закончил, мы тронулись в путь.

До Вологды домчались быстро и решили там и заночевать, а когда проснулись, обнаружили, что повалил снег, притом такой, что за окнами стояла сплошная белая пелена.

— Я бы и на машине в такой снегопад никуда не поехала, — заметила я за завтраком.

— Я бы тоже, — со вздохом, отзывается отец. Похоже, все его мысли уже в дороге, а то и в Москве и вынужденная задержка не то, чтобы всерьез раздражает, скорее ощущается неуместной. — Подождем, пока закончится и еще денек после. Пусть дорогу хоть чуть-чуть укатают.

Денек, как это обычно и бывает, растянулся почти на седмицу: родитель решил, что в составе обоза путешествовать будет комфортнее. Что-то в этом, определенно, есть, тем более, что обоз сопровождается как раз таки его орлами. Перевозиться будет, что называется “сборный груз” и ожидают полного формирования и загрузки. На скорость передвижения это никак не повлияет: обозы рассчитываются так, чтобы с полной загрузкой передвигаться с максимально возможной скоростью. Время — деньги. Этот принцип верен и в нашем прошлом-будущем, и сейчас. Плюс обоз всерьез охраняется.

У меня возражений никаких нет, да и любопытно поглядеть не только на отцовских крестьян и рабочих, но и на воинов. Формально они называются экспедиторами, но фактически это оказалось именно воинским формированием, со своим уставом, иерархией, формой и прочим полагающимся. Разве что знамен не имеется, и то не факт.

— Это вообще, как? — вопрошаю я, когда мы наконец-то трогаемся в путь.

Обозники впечатляют. Одеты единообразно, притом, в отличие от всех подразделений императорской армии, неброско и действительно удобно. Ткань, мех и кожа, из которых сшито их обмундирование, качественные и крепкие. Сама одежда по фасону не похожа ни на европейское платье, ни на русское, в чистом виде. Например, шапки — вполне привычные по моей прошлой жизни ушанки. Всяких там плащей, лосин, ботфорт и прочих подобных элементов нет. Вместо них штаны из хорошего сукна, заметим, с карманами на бедрах, нечто типа унтов и этакие импровизированные дубленки длиной до середины бедра. Если совсем холодно, под штаны надевается еще нечто типа теплых шерстяных рейтуз. Летняя форма тоже отличается от привычных для нынешнего времени фасонов большей функциональностью и, опять же, единообразием. Каждый вооружен парой пистолей, и это то, что видно с первого взгляда. Наверняка у парней и ножи есть, и что-то посерьезнее пистолетов.

— Что как? — не без ехидства вопрошает отец, устраиваясь в крытом санном возке.

— Это же, считай, частная армия, — глядя на него, констатирую я. — Ну, или дружина.

— Многие купеческие обозы охраняются, — с абсолютно невинными видом, пожимает плечами отец. — А то, что выучка, организация, обмундирование и обеспечение у моих ребят лучше, чем в современной императорской армии… Кто ж ей виноват?

Повозки, составлявшие караван, оказались тоже весьма необычными. Это вам не розвальни какие-нибудь, на которые навалено все подряд, нет, все гораздо, гораздо интереснее.

— У меня приятель работал в отделе логистики “Магнита”, — рассказал отец, когда я заинтересовалась невиданными транспортными средствами, — Так вот, у этой конторы в ходу имелись весьма примечательные грузовики: в них перевозимое загружалось сбоку и не абы как, а в относительно небольшие контейнеры, каждый из которых направлялся в свое место. Это давало возможность, например, перегрузить груз с фуры на фуру в считанные минуты, хоть прямо на трассе, так как содержимое одного контейнера предназначалось строго для конкретного логистического центра. Я подумал, что для перевозки сборных грузов это — оптимальная схема, нашел в Москве каретного мастера, который сконструировал для меня сани и телегу нужной формы. По-сути, ничего нового, просто размеры немного отличаются от привычных и платформа устроена так, чтобы к ней можно было накрепко привязать определенной формы ящик. Сами ящики есть двух типов: с двойными стенками и просто ящики с замком. В один ящик пакуется груз одного владельца, предназначенный для перевозки из точки А в точку Б. По прибытии в пункт назначения ящик сгружается целиком и, ежели есть попутный груз, другой ящик, заполненный оным, помещается на место доставленного. Если ящиков, требующих перевозки, оказывается больше привезенных, формируется еще одна повозка, ну, или сани.

— Контейнерные перевозки, — улыбаюсь я, осмыслив схему.

— Ага, — не без гордости кивает Ивлев. — А ящики с двойными стенками это импровизированные холодильники. Летом, ежели возникает необходимость, на ямской станции внутренний ящик со скоропортящимся содержимым достается, внешний вместе с подтаявшим льдом меняется на аналогичный, но со свежим, в него вдвигается внутренний и все это едет дальше. Лед заготавливается зимой и хранится в специально устроенных погребах. Расписание движения караванов более-менее стабильно, так что на станции всегда есть с десяток подготовленных для такой перегрузки контейнеров. Эмпирически выяснили сколько нужно так оборудованных станций на дистанции от Вологды до Москвы и за несколько сезонов все наладилось. Ну и эти холодильники обиты внутри войлоком а снаружи выкрашены в белый цвет, чтобы меньше нагревались. Система, конечно, не идеальна, но это лучшее из того, что придумалось.

— А по деньгам это как? — интересуюсь я.

— По деньгам… Нормально — отвечает отец и принимается расписывать тарифную сетку. Оказалось, что перевозка груза просто в контейнере, дешевле, чем в холодильнике, что логично. Ну и кроме того учтен и вес перевозимого и его оценочная стоимость. Пассажирам путешествие обходилось тоже в разные деньги. Одно дело если путешественник желал получить в полное свое распоряжение целые крытые сани или карету и совсем другое, если пассажир соглашался ехать рядом с возницей грузовой повозки, имея при себе минимум багажа.

— И это реально окупается? Учитывая и содержание ямских станций, и прочего? — прикинув в уме цифры, спрашиваю я.

— Во-первых, это гораздо быстрее, чем везти груз самостоятельно, — принимается разъяснять Иван Никифорович. — Во-вторых, летом нечто скоропортящееся без подобной инфраструктуры довезти вообще невозможно. В третьих, охрана. В четвертых, на круг это — дешевле, чем везти самостоятельно. Кроме того, есть еще и так называемые сборные ящики. Туда грузится содержимое от разных отправителей и устроено все по принципу как в наше время, ну, хоть Боксберри работало: пункты приема отправлений, они же пункты выдачи. Маршруты — Вологда-Москва, Вологда-Питер, с заездом во все крупные поселения по дороге. Доставка предусмотрена как до моего терминала, так и до двери получателя, что дороже. И вот такие сборные ящики зачастую приносят больше прибыли, чем моно. Цена одного отправления зависит от габарита и веса. В общем, я долго морочился, считая, но в итоге таки свел это все в тарифную сетку. Далее, на ямских станциях происходит не только дозаправка льдом и смена лошадей. Там есть трактир, где кормят не бесплатно, плюс наличествуют комнаты для ночлега, тоже не нахаляву, магазин, опять же, ориентированный больше на проезжих. Кроме всего прочего, есть еще и перевозка по госзаказу. Это в основном разного рода корреспонденция, еще газеты, что тоже приносит денежку. Корм для лошадей закупается на месте. Продукты для сотрудников и проезжающих частично тоже. В городах эти станции не только трактир и гостиница, но еще и магазин, ориентированный не столько на проезжих, сколько на местных. В этом магазине можно сделать заказ на разные товары по импровизированным каталогам.

— Сколько ты во все это денег вбухал?! — пораженно вопрошаю я. — Даже представить сложно! Но в итоге это… Даже не знаю, как и назвать-то!

— Много, — небрежно пожимает плечами отец. — Но в комплексе это все очень доходно. Да и не один я вкладывался, — добавляет он с хитрой улыбкой. — На обеих дистанциях в доле местное начальство. Да и не на пустом месте я все это начинал. Была почтовая линия, только работала из рук вон плохо. Я все, считай, окультурил, привел к единообразию и несколько расширил список и качество предоставляемых услуг.

— Погоди, но ямские станции это же вроде как государственное предприятие?

— Угу, — подтверждает Ивлев. — Только управляют всем этим местные власти и это для них была та еще головная боль. Я просто как бы встроился в систему, и путем не особенно сложных махинаций, стал глобальным арендатором. Прибыль местных властей от моей хозяйственной деятельности лишь возросла, а проблемы легли на мои плечи. Они же с облегчением выдохнули, позволив мне делать то, что я считаю целесообразным. Я тебе описал свою часть предприятия, но есть еще и государственная. Я там имею небольшой процент, но и она отнюдь не убыточна. Устроено там, в целом, так как положено по нынешнему уставу, только работает лучше. Например, до того, как я за дело взялся, можно было прождать лошадей и несколько дней. Сейчас дело обстоит по-другому, — поведал он, а потом принялся подробнее излагать, что именно он сделал для улучшения работы этой службы.

В целом, на первый взгляд, изменилось вроде не так и много. В первую очередь — отношение к работникам и улучшение их быта. К тому моменту, как отец во все это ввязался, уже сложилась достаточно специфичная ямская община, у которой был ряд привилегий, но при этом их обязанности были достаточно тяжелыми. В частности, животные кормились, лечились и ухаживались за счет общинников и это не всегда у них получалось на должном уровне, да и сами лошади были очень не везде хороши. Пришлось постепенно сменить практически весь парк лошадей, заведя стандарт на животных. Одни были резвыми и предназначались для верховых. Другие также были резвыми, но предназначались для упряжек. Третьи отличались выносливостью и грузоподъемностью. Эти использовались для перевозки грузов. На базе же ямских станций началась племенная работа, необходимость и принципы которой, отец сумел вдолбить в головы ямских общин.

В среде общинников были выявлены люди, действительно разбирающиеся в конских болезнях и умеющие их лечить, и к этим людям приставлены ученики, за обучение которых этим импровизированным ветеринарам платились деньги. В дальнейшем эти обученные специалисты распределились по всей дистанции, что за десяток лет дало свои результаты.

Кроме этого, были внесены изменения в сельскохозяйственную деятельность ямских станций. Теперь они не были вынуждены выращивать фураж и пищу, целиком и полностью покрывая как свои потребности, так и потребности проезжих. Основным их делом стало предоставление разнообразных сервисов и поддержание дороги в проезжем состоянии, а больше половины потребных продуктов и фуража завозилась централизованно. Часть этого покупалась у окрестных землевладельцев, часть производилась в хозяйствах отца и его компаньонов. Попытки воровства нещадно карались, притом, как я поняла, камерно. До властей дело не доходило, но желающие присвоить нечто сверх положенного, перевелись достаточно быстро. Пьянство, кстати, тоже не поощрялось.

Дорога, как инженерное сооружение, тоже была несколько улучшена. Где необходимо, подновлены мосты, где нужно — подсыпано и, в целом, она стала проезжей круглогодично. Определенную проблему составляли периодически появляющиеся разбойнички, но эту проблему решала охрана. Парней, годных и охочих до этого рода деятельности, обучали отцовские ребята и к сегодняшнему дню те представляли не то, чтобы отдельную гильдию, но нечто вроде того. Нанимались они либо на весь маршрут, либо от яма до яма, что и составляло их доход. Когда-нибудь, ежели вдруг переведутся желающие пограбить проезжих, у этих парней, штатно освобожденных от воинской повинности по причине принадлежности к ямским слободам, были неплохие шансы сделать карьеру в армии, уйдя туда добровольцами. Но пока все ватажки охранников были при деле и изменения ситуации не было заметно.

Поощрялось занятие ремеслами и занимающиеся ими вовлекались в торговые предприятия. Их изделия продавались в магазинах при станциях, а также отправлялись на ярмарки в Москву и Санкт-Петербург, выставлялись в отцовских магазинах. Сам Ивлев имел с этой затеи имел пять процентов, столько же отстегивалось местному начальству, все остальное до копеечки доставалось производителям.

Какими путями все это было проделано, отец особо не распространялся, но ясно, что и без мордобоя не обошлось, и без взяток, и наверняка еще без какого-нибудь криминала, но итог этой деятельности внушал почтение. По-сути, он ввел стандартизацию и разделение труда, но эффект от этого был просто ошеломляющим.

— Слушай, — говорю я, когда отец замолкает. — А ты не думал, что тебе за то, что ты сделал с этими двумя дорогами, награды полагаются?

Отец, услышав мой вопрос смеется.

— Награды и чины за это были получены, — отсмеявшись, сообщает Иван Никифорович. — Начальством местным. Мне же важно чтобы власти не мешали мои делишки проворачивать. Скажем, тех же беглых, надо как-то в зауралье переправлять? Надо. А тут, на дороге, я не то чтобы царь и бог, но могу достаточно многое себе позволить, а награды… Это конечно почетно и приятно, только вот на булку их не намажешь и в рот не положишь.

— Ну, допустим, я понимаю твою позицию на тему наград, но чины, как мне кажется, тебе бы не помешали, — замечаю я.

— Это как посмотреть, — наставительным тоном отвечает отец. — Сейчас я — частное лицо. Да, я могу потерять все вложения в эти дороги, но, во-первых, я их уже отбил. А, во-вторых, я как частное лицо, формально не состоящее на службе, обладаю гораздо большей свободой для маневра и могу действовать по своему усмотрению, а не по наверняка наличествующим циркулярам. Есть они или нет на самом деле, понятия не имею, но почти стопроцентно уверен, что нынешние технологии управления и мотивирования персонала, на которых такие циркуляры обычно основываются, сильно отличаются от моих представлений о том, что и как следует делать. Короче, мне кажется, что если бы я действовал по современным правилам, такой эффективной инфраструктуры, как у меня получилась сейчас, не вышло бы.

— А что с этой инфраструктурой будет, если ты все-таки решишь эмигрировать? Ведь тут многое завязано на тебя.

Вопрос мой совсем не праздный. Пока суд да дело, я нахожу немного времени подумать об идее отправиться осваивать Калифорнию и предварительные выводы у меня уже наличествуют.

— На меня завязаны три вещи. Первая — торговля. Вторая — негосударственные грузоперевозки. Третья — поставки для ямских слобод. Есть два варианта: честный по отношению к исторической родине и бросить все, а оная родина пусть разбирается самостоятельно. Если действовать по первому варианту, то я в течение пары месяцев легко передам все бразды одному из своих деловых партнеров, либо вообще приставлю к этому всему толкового управляющего. Да, развивать все в том же ключе, что это до сих пор делаю я, они вряд ли смогут: их понимание процессов слишком другое, но даже если они будут поддерживать налаженное дело на том же уровне, что оно пребывает сейчас, оно будет работать практически без потери эффективности. Хуже будет если за управление возьмется чиновничество, тут начнется воровство и мздоимство… — отвечает родитель и, задумавшись, замолкает. Я не прерывают его раздумья, просто ожидаю продолжения и оно не замедлило последовать. — Пожалуй, хуже всего придется ямским общинам… Они привыкли к централизованным поставкам и к тому, что оные действительно соответствуют их потребностям и даже немного большие, чем это необходимо. Но это решаемая проблема. Ежели мы все-таки сподвигнемся на эмиграцию, я, конечно, предложу всем своим работникам отправиться с нами. Часть их гарантированно не захочет сниматься с места и начинать все с нуля и, думаю, это как раз, в основном те, кто занимается крестьянским трудом. Вот над ними и останется вместо меня управляющий, который сможет поддерживать ситуацию в нынешнем виде. Что будет, скажем, через десяток-другой лет, сложно сказать, но тут уж ничего не поделаешь. В конце концов, если я завтра умру, тоже не очень-то понятно, то будет. Да, ты подхватишь хозяйство, но и ты не бессмертна.

— Ну, да, а незаменимых не бывает, — фыркаю я.

— Примерно так, — кивает Ивлев и поудобнее подбивает себе под спину подушку. — Но пообщаться с ямскими старейшинами и заронить в их головы мысль о несколько большем самообеспечении, наверное, все-таки стоит. Благо сейчас у них на это гораздо больше ресурсов, чем было десять лет назад.

— А как же “мы в ответе за тех, кого приручили”? — стремясь понять степень искренности и адекватности восприятия, спрашиваю я.

Вообще, вопрос этот очень непростой, и я бы сказала — гадкий. Он обычно задевает в душах людей самые потаенные струнки, заставляя испытывать чувство вины, даже в ситуациях, когда они вообще ни в чем не виноваты. Вопрос в том, как люди на это реагируют. Большая часть — ломаются и принимаются делать все, чтобы избавиться от неприятных ощущений. Вырожденный случай невозможности дать верный ответ на этот вопрос — мамаши, которые докучливо опекают своих отпрысков до своей гробовой доски. Если Ивлев выдаст подобную реакцию, дела с ним надо будет иметь очень осторожно.

— Да …. оно конем! — жестким и весьма неприятным тоном, отзывается родитель, не разочаровав моих ожиданий. — Я тут, что, в няньки нанялся?! Нет! Свою голову всем не приставишь. Я могу объяснить, намекнуть, подтолкнуть, но думать и принимать решения за всех — увольте. Тем более увольте в условиях самодержавия, где любую, самую-самую лучшую и прогрессивную инициативу могут похерить по щелчку пальцев.

Его экспрессивное, явно случайно вырвавшееся ругательство, вместе с архаичным для XXI века “увольте” выглядит забавно, но это не мешает четко понять его позицию: водить всех “прирученных” за ручку он не только не готов, а и считает неправильным. Что, на мой взгляд, крайне верная позиция. Люди. Должны. Думать. Сами. Господь, ну, или кто там создал людей, снабдил их возможностью и способностью размышлять, учиться и делать выводы не просто так, а чтобы они этим пользовались. Не все об этом помнят, но виноваты в этом они сами, а вовсе не окружающие их особи.

А еще это, натурально выплюнутое бранное слово показывает, насколько на самом деле все сложнее, чем коллега-попаданец рассказывает. Он повествует об успехах своих затей, но ничего не говорит о том, чего они стоили, и даже не в плане денег. Деньги это инструмент. Их предназначение быть потраченными, так или иначе. Речь тут скорее о душевных силах и не удивлюсь, если за то время, что Ивлев тут обретается, ему и убивать приходилось, и, наверное, не только убивать. Сейчас, когда он начал мне доверять, иногда видна усталость в его глазах. Не смертельная, но… Не представляю, как он прожил два десятка лет, не имея возможности хотя бы рассказать кому бы то ни было то, что он на самом деле думает и что его беспокоит, о чем мечтает и что планирует. Аборигены просто не поймут. Может быть, не все, но шанс найти действительно способного понять чаяния попаданца из времен на почти три сотни лет опережающих нынешние, просто мизерный. А вот мне — повезло. Притом, повезло просто неимоверно, ибо пока жив Ивлев мне точно будет с кем поговорить по душам с полным взаимопониманием. Ну и, конечно, повезло с Прохором, который просто принял меня как некую данность и все. Да, он не понимает огромного количества вещей, которые меня беспокоят и интересуют, но он стремительно учится. Правда, общаться на равных с ним можно будет не скоро, а сейчас, несмотря на то, что он меня старше, воспринимается скорее младшим братом, чем как-то еще.

— Интересно, — прерываю я повисшее между нами молчание. — А кроме нас с тобой есть еще попаданцы?

— Да кто ж знает, — пожимает плечами отец. — Может и есть, вот только как их найти, ума не приложу.

— Эх… Были бы тут хотя бы нормальные газеты… Можно было бы хоть объявление дать в стиле “Алекс Юстасу”.

— О продаже славянского шкафа тоже неплохо бы зашло, — Ивлев смеется и видно, как его отпускает внезапно вспыхнувшая вспышка раздражения. — Но, увы, нормальных, в нашем представлении, газет тут нет и появятся они очень не скоро. Тут и техническая сторона дела роль играет, а больше то, что читать их сейчас практически некому. В итоге получаем унылую картину: бумага, краска, набор, работа всех сотрудников и распространителей стоит денег, но заработать их невозможно, так как на данный вид товара нет потребителей. Объявления тоже не спасают ворота, потому как потенциальных читателей мизер. Я подумывал начать издавать что-нибудь типа “Из рук в руки”, но быстро пришел к выводу, что это несвоевременная затея. Была бы сейчас хотя бы вторая половина девятнадцатого века, может быть и зашло бы, а ныне… Точно нет.

— А что-нибудь типа комиксов? — предлагаю я.

— Есть сейчас такая штука, как “лубок”, — рассказывает Иван Никифорович и его слова для меня не то, чтобы новость, но любопытно послушать профессионала. — В принципе, тот же комикс, но с, так сказать, местным колоритом. Но есть проблема: начав тиражировать что-то такое, практически с гарантией нарвешься на неприятности и с церковью, и с государством. Власти уже поняли, что печатное слово, даже если оно не слово, как таковое, а картинки, это мощный инструмент пропаганды, и, хотя пользоваться ею себе во благо еще не особо умеют, стараются задавить это явление. Так что в это дело я решил не лезть. Разве что подумать и организовать печать учебников строго для своих надобностей. Но тут, опять же, придется заводить это дело у себя, так как на сторону я бы наши учебники печатать не отдавал. И тут начинается куча всего, общий смысл которого: ну, напечатаем тираж, а что дальше будет с этим производством? Чем будет заниматься специалист-печатник? Уволить его? Не вариант, так как он будет слишком много знать, чего посторонним не нужно. Переквалифицировать в ткача или еще кого? А смысл? В общем, пока ненужная затея. И, возвращаясь к попаданцам, а почему ты думаешь, что, если они есть, то непременно все до одного русские?

— Я как-то не думала… Спросила так, скорее для поддержания разговора, — честно признаюсь я. — Но вообще было бы здорово… Сюда бы моего отца, а лучше — деда. Вот кто сумел бы наладить инженерные изыскания.

— Это и вправду было б здорово, если бы коллега, ну, или коллеги, попаданцы однозначно выступали с нами заодно. А если сволочь какая-нибудь перенесется? Или кто-то из нашего времени попав, например, в какого-нибудь Шувалова или Бестужева, решит, что мы для него конкуренты и возьмется играть против? Возможностей радикально испортить жизнь кому угодно, в том числе и за границей, у этих товарищей есть более, чем достаточно, — говорит отец, а потом резко меняет тему: — Как тебе жених?

— Что? — переспрашиваю я, раздумывая до этой минуты о совершенно иных материях. — Ты про Глеба?

— А, что, есть другие кандидатуры? — ехидно уточняет родитель.

— Нету, — фыркаю я в ответ, сдерживая порыв запустить в него подушкой. — А Глеб… Мутный тип. Какой-то он… Даже не знаю. В той жизни моя бабушка про таких говорила: “не до танцу, не до ружанцу”. Я как-то совсем не так представляла себе гвардейского поручика. Думала они такие… Ух! Брутальные, грубоватые, решительные, воинственные и в то же время галантные. А этот… Ну, галантен, да. На девок косится даже в моем присутствии, этого не отнять. Выпить не дурак. За месяц потребил спиртного столько, сколько ты, думаю, и года за три не выпиваешь. Но брутальности и решительности я не увидала вообще. Впрочем, как и воинственности. Непонятно, как он умудрился не повоевать за то время, что служит. Говорил, что то болел, то его к снабженческим делам приставили в столице, то еще что-то с ним приключилось, что помешало отправиться непосредственно на войну, и он жутко об этом жалеет, но как-то... — я передергиваю плечами, лишь потом соображая, что мои телодвижения вряд ли видны из-за вороха мехов, в которые я зарылась, да из-за полутьмы, царящей внутри возка. Окошки в нем скорее символические, чем действительно дающие свет. Затянуты они слюдой, что тоже не способствует интенсивному освещению. Зато внутри возка есть небольшая печурка, в которую отец периодически подбрасывает дрова и от этого в возке тепло, особенно, если ты одет соответственно погоде, да еще и в меха закопался. — Не то, чтобы я не верила, но отмазки левые какие-то. Короче, ложечки-то нашлись, а осадочек остался и, если был бы выбор, я бы за такого замуж не вышла.

— Эк ты его, — тянет Ивлев, явно улыбаясь. — Но я, в целом, согласен и…

— Вот только не надо начинать извиняться, — перебиваю я собеседника. Не слишком-то это вежливо, но у меня на самом деле нет претензий к родителю. — Что сделано, то сделано, тем более, что этот союз можно попробовать обернуть к нашей выгоде. Да и мысль о том, том, что это сомнительное чудо не придется видеть рядом с собой всю оставшуюся жизнь, мирит меня с необходимостью выхода за него замуж. Перетерплю как-нибудь год-другой, а потом…

Что там будет потом, я договорить не успеваю. Сначала раздается свист, совершенно иной тональности, чем те, которыми ямщики предупреждали возможный встречный поток о своем движении, потом послышались выстрелы и движение сначала резко ускорилось, а следом затормозилось до полной остановки. Правда, последнее произошло плавно и, судя по вполне спокойной и деловитой реакции Ивлева, штатно. Стрельба осталась где-то сзади, но не особенно далеко, а отец, велев мне сидеть смирно в санях, резво выскочил наружу, на ходу доставая откуда-то пистоль.

Сидеть смирно в закрытом со всех сторон пространстве, слыша при этом выстрелы и забористый матерок охраны, это, конечно, очень мудрое решение, вот только как по-мне, так гораздо страшнее, чем увидеть своими глазами, что же происходит. Поэтому я, пусть и не сразу следом за отцом, а выждав чуть-чуть тоже полезла наружу, про себя ругаясь на современный дамский наряд, вообще никак не приспособленный для приключений. Пусть мое платье и без фижм, но пара нижних юбок, плюс подол самого платья длиной до пола, плюс шуба, отнюдь не добавляют ловкости и грациозности. Так что выбралась я наружу безо всякого изящества и нос к носу столкнулась с… Да хрен его знает с чем! Единственное, что не вызывает сомнения — это нечто настроено отнюдь не дружелюбно, а я — безоружна и все, что мне остается делать, это, хм, подавать сигналы голосом, в надежде на спасение.

Сказать-то легко, а вот сделать… Оказалось просто невозможно. Горло от страха словно бы сдавило спазмом, раскрываю рот, пытаюсь завизжать, а не могу издать ни единого звука. Только смотрю как на меня надвигается нечто огромное, косматое, темное и издающее нечленораздельные звуки. Человек, не человек, медведь не медведь, непонятно, но от того лишь страшнее.

Кажется, в итоге я все-таки завизжала, так как это нечто, что собиралось меня съесть? Убить? Изнасиловать? Развернулось и бодро порысило в сторону недалекого леса, смешно переваливаясь с ноги на ногу, ну, или с лапы на лапу, в глубоком снегу. Что было дальше помню лишь кусками, невнятными обрывками, никак не желающими складываться в единую картину. Вот кто-то верхом на коне влетает в снежную целину, дальше провал. Потом вокруг меня собираются отцовские люди, опасливо поглядывая по сторонам. Затем, через непонятный промежуток времени, я ощущаю в руках что-то горячее и Ивлев гудит прямо в ухо:

— Сделай пару глотков, Настасья, — я его не столько слышу, сколько ощущаю вибрации, которые создает его голос. Смысл же слов ускользает, но Ивлев заставляет меня сделать глоток.

Автоматически подчиняюсь. Горячая, сладкая и с порядочным процентом алкоголя жидкость обжигает сначала рот, а потом и пищевод. Вместе с этим словно бы включаются и звуки, буквально оглушая.

Топот и фырканье лошадей, деловитые и спокойные команды главы обоза, а потом и обеспокоенный вопрос родителя:

— Испугалась?

— О-очень, — слегка заикаясь, выдаю я и делаю еще один глоток. В мозгах прочищается, страх отпускает и наступает реакция на запредельный выброс адреналина. Меня начинает мелко колотить и я вцепляюсь в горячую емкость с таким вкусным и, как оказалось, еще и очень ароматным, грогом. — Что это было?

— Разбойники, — вздыхает отец.

— А это откуда? — задаю следующий вопрос я, приподнимая руки, в которых находится уже полупустая керамическая кружка.

— Так костерок сложили. Раненых надо обиходить, ежели таковые будут, да с уцелевшими убивцами поговорить по душам, — отвечает Ивлев, пристально наблюдая за мной. — Ты-то как?

— Нормально, — бездумно отвечаю я, а потом прислушиваюсь к себе. Со мной и вправду все хорошо. Испугалась сильно, но уже отпустило, да и адреналиновый удар проходит. Наверняка скоро спать захочется, но до этого еще есть некоторое время. — Сколько их было? Кто-нибудь из охраны пострадал? А что будет с уцелевшими? И где остальной караван?

— Вижу, пришла в себя, — добродушно фыркает Ивлев. — Отвечаю по порядку. Было человек десять. Из охраны пострадавших не имеется, все живы. Остальной караван скоро подтянется. Налетчики при проходе обоза уронили здоровенное дерево. Его придется распилить и оттащить, чтобы проехать и затея эта не на пять минут. А вот что с уцелевшими будет… — он пожимает плечами, вновь чем-то напоминая мне панду. — Поглядим. Вопрос в том, что это за люди. Ежели это закоренелые преступники, то с ними разговор короткий. А если людишки на большую дорогу с голодухи вышли, можно будет их к делу приставить какому-нибудь.

— К делу? — я удивилась, но это не помешало мне допить остатки грога.

— Ну, конечно, а где, по-твоему, взять отчаянных ребят? Не ходить же где ни попадя, не собирать их. А так… Да почти половина охраны моих караванов это бывшие разбойники, — просвещает родитель. — Просто есть люди больные на голову, для которых любое душегубство в радость. Как уж они такими стали, то не мое дело, но таких я успел тут навидаться. А есть такие, что на дорогу от большой нужды вышли, от полного отчаяния. Попадаются и такие, кто разбойный промысел за этакую романтику считает. Первых сразу в расход, а остальным, как договорю с тобой, пойду делать предложение, от которого сложно отказаться.

— И куда ты их определишь? — с интересом вопрошаю я, параллельно оглядываясь по сторонам и пытаясь осознать сколько времени провела в ступоре.

Реакция организма, к слову сказать, мне не понравилась совершенно. Как и ощущение беспомощности, которое я ощущала. Похоже, помимо всего прочего, нужно учиться еще и драться, чтобы иметь возможность постоять за себя, притом, учиться придется практически с нуля. У меня практически нет такого опыта, не только в этой жизни, но и в прошлой тоже. Не считать же за таковой просмотр фильмов с Брюсом Ли и Джеки Чаном или то, что в незапамятные времена, еще в школе, я ходила в секцию айкидо?

— За Урал, конечно, — отвечает Ивлев и, видя, что я вполне пришла в себя, треплет меня по плечу, подбадривая, а следом разворачивается, чтобы уйти.

Мне совсем не хочется оставаться не у дел, поэтому я вцепляюсь в отца и спрашиваю:

— А можно я с тобой? Ну, послушаю, посмотрю…

— Пойдем, — кивает тот и мы вдвоем подходим к согнанным в кучку мужикам, среди которых я опознаю и того, кто меня так напугал.

Сейчас, когда тот стоит, понурив голову в мохнатой шапке, он мало напоминает то хтоническое чудовище, которое нарисовало мое воображение. Да, для нынешнего времени он очень высок, навскидку, под два метра! Широк в плечах и бородат. Лицо выглядит скорее изможденным, чем грозным или пугающим. Щеки ввалившиеся, под глазами залегли тени. Взгляд изучающий, но не злобный и глаза не потухшие, а яркие, отдающие синевой. Одет в какую-то невнятного бурого цвета рванину, на ногах лапти. Впрочем, подобным образом одеты и остальные выжившие разбойнички числом пять душ.

Один совсем малой. Мальчишка лет тринадцати, ну, может постарше. На вид определить возраст непросто, так как пацан, судя по его виду, вряд ли когда ел досыта и с легкостью может оказаться и пятнадцатилетним.

Еще один — старик, с почти белой бородой и согбенной спиной. Остальные — мужики, навскидку около тридцатки, плюс минус, но ни один из них не выглядит уголовником-рецидивистом. Ну, во всяком случае, в моем представлении подобные типы должны выглядеть как-то по-другому. Эти же… Крестьяне, скорее всего.

— Ну и как вы дошли до жизни такой? — вопрошает Ивлев, оглядывая разбойничков. Пленники молчат, молчит и отец, перевозя изучающий взгляд с одного на другого. Тишина прерывается лишь звуками, извадаемыми лошадьми, да в отдалении слышатся возгласы:

— Куда ты прешь! Видишь же, ветка там!

— А как я до нее достану?!

— Да как хочешь!

Это, видимо, те кто пытается расчистить путь, переругиваются.

— Ладно, все с вами ясно, — прерывает затянувшееся молчание отец и, отведя взгляд от пленников, кричит: — Мотя! Каша-то скоро будет? Люди, вон, голодные!

— Скоро, Хозяин, — откликается молодой мужской голос откуда-то из-за саней.

— Сала туда накроши побольше! — продолжает Ивлев и я понимаю, что это — часть спектакля, устроенного специально для тех пятерых, которые стоят перед нами и потихоньку перестают понимать, что, собственно, происходит. — И соль не забудь!

— Накрошил уже! — откликается невидимый из-за саней Мотя, а проходивший в это время мимо нашей группки обозник, ворчит:

— Кормить еще этих дармоедов, — в голосе звучит явное неодобрение и Ивлев подзывает его к себе.

— Поди-ка сюда, Семен, — обозник подходит и родитель, глядя на него отеческим взором, начинает выговаривать: — Отчего ж дармоедов-то? У людей, видишь, горе. Не от хорошей же жизни они на большую дорогу с кистенями подались? Или забыл, как сам также промышлял?

— Не забыл, — отвечает Семен, вроде как смущаясь.

— То-то, — удовлетворенно кивает Ивлев. — Вот и ступай, помоги Моте.

— Может и я могу чем-нибудь помочь? — спрашиваю я. Изображать из себя этакое бесплатное приложение к родителю скучно, да и, если честно, жаль этих изможденных и замордованных жизнью разбойничков.

Многие считают Робина Гуда романтическим персонажем и чуть ли не революционером, но мне он таковым никогда не казался. Нет ничего хорошего в том, чтобы жить в лесу и вместо созидательного труда кого-нибудь грабить. А то, что он, якобы, грабил только богатых… Может это и так, но общий результат его действий — плох. Ну, отнял он некоторое количество ценностей у проезжающего богача, и что? С того не особо-то и убыло, а вот крестьянам его, в случае если был ограблен лэндлорд, или горожанам, если то был купец — достанется. Подати поднимутся, ну, или цены на товары в лавке ограбленного купца. Ясно, что и до ограбления богач подарком судьбы для бедняка не был, но и после он им тоже не стал. Скорее наоборот, такой вот, так сказать, лишенец, еще злобнее станет и мстить будет не конкретным разбойникам, а всем, кто слабее его самого и имел несчастье подвернуться под руку. Но и знаменитого английского разбойника понять, в принципе, можно. Все-таки подался он в леса не от хорошей жизни.

— Можешь, — кивает родитель. — Возьми сумку с лекарствами и погляди, что с рукой у вон того здоровенного. Видишь, как он ее бережет? Может вывихнул, а может еще что, — велит он мне, а потом, обернувшись к пленникам, командует уже им: — К костру идите. Нечего тут сопли морозить.

— А что с нами дальше будет? — подает голос самый старший из них.

— Дальше? — переспрашивает Ивлев. — Да ничего. Покормим вас, да и ступайте себе с миром.

— Что, так просто отпустите? — неверяще вопрошает тот же мужчина.

— Ну, разговаривать вы не желаете. В полицию вас тащить хлопотно, да и не думаю, что вас обрадует перспектива оказаться на каторге за грабеж на дорогах, — пожав плечами, отвечает отец. — Взять с вас за задержку и беспокойство — нечего. Так что, да, просто отпущу, — сообщает он, подталкивая мужиков в ту сторону, где горит костер.

Пока он разговаривает с разбойниками, я успеваю разыскать в нашем возке сумку с медикаментами. На самом деле это очень громко сказано. В реальности все очень скромно: небольшой саквояж, где сложено то, что может понадобиться при обморожениях, порезах и не слишком сложном огнестреле. Крепкое вино, почти спирт, перевязочные материалы, кое-какие мази и настойки, сделанные на травах, в общем, ничего впечатляющего, но на безрыбье и рак рыба.

Приношу этот саквояжик к костру, отмечая, что стоянка, хоть и временная, но отцовские ребята успели ее вполне грамотно оборудовать: снег вытоптан. Для того, чтобы можно было сесть, положены бревна, костер разложен длинный, чтобы всем рядом с ним места хватило. С двух сторон над бревнами и почти до самой земли натянуто два полотна из чего-то типа парусины, чтобы тепло отражалось внутрь. При необходимости тут даже заночевать можно, хотя делать это и не планируется.

— Показывай руку, — командую я дылде и тот, окинув меня взглядом в котором смешаны недоверие, удивление, смущение и любопытство, принимается разоблачаться из своего рванья так, чтобы я могла осмотреть его конечность.

Осмотр показывает, что ран нет, а вот вывих плеча наличествует. Видать, пока по снегу скакал как-то неудачно упал, ну или тот, кто его из этого снега выуживал, повредил в процессе.

— Жить будешь, но вправить нужно, — констатирую я, оглядываясь.

— Да я уж как-нибудь, — начиная одеваться обратно, выдает мой пациент.

— Как-нибудь ты без руки вовсе рискуешь остаться. Или так и будешь скособочившись ходить всю оставшуюся жизнь, — пугаю мужика. Честно сказать, не знаю, что будет в дальней перспективе, если плечо не вправить, а делать я это, к счастью, умею. Это не самая редкая на свете травма, а, учитывая, что у меня приличный опыт походов и полевых ролевых игр, был и повод и желание научиться первой помощи.

— Что там? — интересуется отец.

— Плечо вывихнуто, — отвечаю. — Сейчас вправлять буду.

— И что тебе для этого нужно? — задает он следующий вопрос.

— Положить пациента на спину, но не на бревно. Мне рядом присесть надо будет, да и положение должно быть устойчивым и у него, и у меня.

— Ага, — кивает Ивлев и просит кого-то из своих принести что-нибудь, что можно было бы кинуть на снег.

Один из парней убегает к стоящим неподалеку повозкам и появляется обратно таща свернутую в рулон кошму*. Откуда он ее взял, тайна, но вещь как нельзя более подходящая.

— Двигайте бревно подальше, а вместо него стелите кошму, — командую я. — Нужно уложить пострадавшего недалеко от костра, чтобы не задубел, пока я его плечом буду заниматься.

Бревно, повинуясь жесту отца, быстро сдвигают в сторону и на его место ложится кошма. Размеров та довольно внушительных и край ее загибается об отодвинутое бревно. Я, видя это, двигаю ее еще дальше и располагаю так, чтобы создался импровизированный карман из тента и кошмы. Все-таки на дворе зима и, хотя температура, по ощущениям, градусов семь минуса, это совсем не тепло, а моему пациенту предстоит полежать без верхней одежды минут десять, минимум.

— Скидывай этот свой армяк и ложись на спину, так, чтобы оказаться поврежденным плечом ближе к костру, — выдаю ему указания я и, когда мужик бурча нечто неразборчивое себе под нос, укладывается, наклоняюсь и принимаюсь расшнуровывать свои ботинки. Мне нужно будет упереться ногой ему в подмышку и обутой это делать просто нереально, так что снимаю их, а следом скидываю и шубу. От костра тепло, а она порядком сковывает движения.

Обезболить поврежденное плечо мне нечем, новокаина с лидокаином не существует в природе, так что разбойничку придется потерпеть. Да и потом плечо еще долго будет болеть. Нужна гимнастика, массаж, да и нормальное питание не повредит.

— Тебя как зовут? — спрашиваю я, усаживаясь рядом.

— Дмитрием родители нарекли, — отвечает он, явно нервничая и чувствуя себя не в своей тарелке.

— Хорошее имя, — благожелательно улыбаюсь и беру его за запястье обеими руками. — Сейчас я потяну за руку, чтобы сустав встал на место. Будет больно. Можешь орать и ругаться, это помогает справиться с ощущениями.

— У тебя сил-то хватит? — с сомнением спрашивает отец. — Он вон какой здоровый.

— Тут не в силах дело, а в умении, — отмахиваюсь я и просовываю свою ногу так, чтобы упереться в подмышку. По ощущениям, будто в стиральную доску уперлась. Мужик-то, конечно, немаленький, но тощий до невозможности.

Предупреждать о начале операции я не стала, просто потянула за руку так, как это и положено делать в подобных случаях. Через какое-то время раздался характерный щелчок, а я ощутила, как тело, в которое упирается моя нога расслабилось.

— Обморок, — констатирую я, несколько удивившись тому, что мужик даже не пикнул. — Так даже лучше. Ну-ка, усадите его и дайте мне саквояж.

Сотоварищи Дмитрия суетливо усаживают бессознательное тело, а я, достав порванный на полосы холст, начинаю бинтовать плечо и руку, фиксируя, а когда заканчиваю с перевязкой, подношу к носу пациента флакончик с нюхательной солью, чтобы привести его в сознание. Вонючая дрянь быстро приводит его в чувства и он дергает головой, отстраняясь, а потом стонет.

— Можешь одеваться, — разрешаю. я. — Плечо я вправила и зафиксировала. Болеть будет еще несколько дней и ближайшие месяца два его нельзя нагружать, иначе опять вылетит из сустава. Есть нужно нормально. Массаж нужен, да и мази кое-какие, — добавляю я и усаживаюсь по-турецки, благо в ворохе моих длинных юбок это не выглядит совсем уж неприлично.

— Есть... — с тоской вздыхает старший из разбойников.

— Каша поспела, — вклиниваясь в беседу, сообщает обозный кашевар, видимо, тот самый Мотя, которому надо было помочь. Молодой парень с задорным выражением на улыбчивом лице.

— Ну так корми страдальцев, — распоряжается отец, усаживаясь по другую сторону костра на бревно и подмигивает мне, дескать, попробуй ты их разговорить.

Я дожидаюсь, пока парень, притащив деревянные миски, наполнит их наваристой кашей и раздаст их голодающим, смотрю на огонь, краем глаза наблюдая, как разбойнички приступают к трапезе. Я думала, они набросятся на еду и сметут ее подчистую в считанные минуты, но нет. Они именно трапезничают. Чинно. Медленно. Тщательно пережевывая и щурясь от удовольствия.

Мотя не пожадничал, поэтому процесс поедания занимает наших, пожалуй, уже гостей, довольно надолго, а пока те насыщаются, отец собственноручно заваривает чай. Забавно, но делает он это так, как мне привычно по походам еще в прошлой жизни: в котелок с кипятком отправляется горсть заварки, а потом из костра выуживается горящая головня, которая и опускается в котелок. Раздается характерное шипение и вкусно пахнет дымом.

— Сейчас бы сгущенки, — мечтательно тяну я.

— Сгущенки нет, а вот варенье отыщется, — отзывается отец.

— Тоже неплохо, — улыбаюсь я. — Хотя сгущенку довольно просто изготовить, правда, хранится она без герметичной упаковки не очень хорошо.

— Подумаем, — улыбается в ответ отец.

На нас смотрят так, будто мы разговариваем на клингонском языке, притом, отцовские люди реагируют слабее, чем совершенно незнакомые с Ивлевым разбойники. Но ничего, пусть привыкают.

— Так как вы дошли до жизни такой? — спрашиваю наконец-то доевших мужчин и с удовольствием отпиваю глоток чая, который и сам по себе хорош, без сгущенки и варенья.

— Да как и все, — отвечает старик, а потом начинает рассказывать.

В общем-то, насколько я могу судить, в их истории ничего примечательного и нет. Жили они в разных местах, в каждом из которых было по-своему плохо. Вот он, рассказчик, представившийся Митрофаном, был бондарем у помещика где-то под Рязанью. Дмитрий, которому я вправила плечо — тоже беглый, но из-под Тулы. Ефим — еще один из их ватажки, пскович. Самый молодой — Тарас — тоже туляк, но, в отличие от остальных, не беглый да и вообще, похоже, из мещан. Во всяком случае, родители его, до того, как умереть, жили в городе. Отец держал небольшую лавочку, мать помогала ему и занималась домом, а потом случился пожар, в котором родители-то и погибли, а мальчишка остался один-одинешенек. Последний уцелевший из ватажки — новгородец и тоже беглый. И везде одно и то же: голодуха, побои, несправедливость и яростное желание изменить свою жизнь. Сошлись они все вместе давно и даже неплохо зарабатывали, предлагая услуги импровизированной артели, благо все мужики рукастые, а рабочих рук никогда мало не бывает. В общем, то там крышу сладят, то тут с покосом помогут, так и кормились, а эта зима какая-то совсем тяжелая выдалась. Работы не было и тут повстречались те шестеро, которых караванщики убили, обороняясь. Они-то и подбили новых знакомых на грабеж. Пару раз все прошло как по маслу, а на третий…

На мой взгляд, конец истории вполне закономерен и, артельщики, похоже, думают схожим образом. Притом, дисциплина внутри их маленького сообщества на уровне. Пока старший говорит, остальные молчат и за все время я услыхала лишь тихие слова благодарности за кашу и чай от всех четверых.

— И что дальше делать думаете? — интересуюсь я, выслушав рассказ.

— Пойдем в Вологду, работу искать, — тяжело вздыхая, отвечает Митрофан.

— А если я вам работу предложу, — вклинивается в беседу отец, — пойдете?

— Смотря что за работу, — старик, да и остальные артельщики, прямо смотрят на потенциального работодателя и, что интересно, подобострастия или, тем более, раболепия я не наблюдаю.

— Какую именно, зависит от ваших умений, но... — произносит Ивлев и излагает им предложение отправиться за Урал в его тамошние владения.

— Мы можем отказаться? — интересуется Митрофан.

— Конечно, — кивает отец.

— Нам нужно посоветоваться и подумать, — после недолгого молчания, сообщает старший артели и, встав со своего места, с достоинством кланяется, а потом жестом предлагает своим отойти в сторонку. Те, поклонившись тем же макаром, послушно поднимаются и, порядком удалившись от костра, начинают совещаться.

Процесс это небыстрый, но и предложение заманчиво, а пока они его обсуждают, подкатывает остальная часть каравана. Люди в каком-то, понятном только им порядке, выставляют сани, навешивают на морды лошадей торбы с овсом, раз уж все равно выдалась остановка, и подтягиваются к костру, где каждый получает по порции каши и чая. Среди обозников и Гликерия с Мироном: возок, в котором они ехали, был в той части каравана, которая осталась за поваленным деревом. Чего эти двое не пришли своим ходом к костру раньше, мне непонятно, но не расспрашивать же почему так при всех. Посему сижу, чинно ем вместе со всеми кашу, которая, кстати, не просто съедобна, а действительно вкусна и наблюдаю за людьми.

Те спокойны и деловиты. Дерево распилили на несколько частей и с дороги убрали, трупы обыскали и, поснимав все ценное, отволокли в лес подальше. Из ценностей обнаружилась пара пистолей, четыре дрянных ножа и, как это ни странно, изрядная сумма денег.

— Целых десять рублей! — сообщил один из обозников, протягивая Ивлеву мешочек с монетами. — У кого рубль был, у кого больше, мы все в один мешочек ссыпали.

— И при таких деньгах они разбойничали? — удивилась я.

— А что вы хотите, барышня, душегубы, они душегубы и есть, — вместо отца ответил мне тот из мужчин, что передал ему мешочек с деньгами. — Там и клейменый один был, так что совсем пропащие, — добавляет он, а потом обращается к Ивлеву. — А те, что?

— Предложил им в Зауралье податься, думают, — отвечает тот.

— А, ну, дело нужное, — добродушно хмыкает обозник и принимается за свою порцию каши.

Ощущаю себя натуральным ученым этнологом, попавшим в доселе невиданное им племя. В нем существует четкая иерархия, при этом, главой, в данном случае, мой отец не является. Он тут что-то навроде своего рода третьей силы, которая вроде как и некой властью обладает, но, в то же время и не является непосредственным начальством. Более того, глава каравана, а это, видимо, тот самый ямщик, который передал Ивану Никифоровичу мешочек с деньгами, в случае необходимости может отдавать распоряжения и этому самому Ивлеву и тот, что интересно, подчинится.

Остальные поделены на два вида: ямщики и охрана. У каждого свои четко расписанные обязанности в процессе движения каравана. На стоянке, насколько я могу видеть, всем рулит старший обоза, он из ямщиков, как и кашевар. У охраны свой старший, но он не лезет в управление всем караваном, но, например, за то где и как поставить сани отвечает именно он. Поставлены же они так, чтобы прикрыть импровизированный лагерь на случай внезапного нападения и, судя по тому, что нас только что пытались ограбить, это совсем не излишняя предосторожность.

Обедает охрана посменно: одни едят, другие бдят, потом поменялись местами и это выглядит абсолютно привычным действом. Всего в караване восемь чисто грузовых саней и трое пассажирских, в одних едем мы с отцом, в других отцовский камердинер и моя камеристка, третьи, как я поняла из наблюдений, используются для перевозки части всяких полезностей, типа той же кошмы, тентов, запаса провизии, посуды и бог знает чего еще, что может пригодиться в дороге, там же, как выяснилось потом, отсыпается трое-четверо людей из охраны, которые выступают в роли ночной стражи.

Охрана едет верхами, периодически высылая передовой дозор, который, кстати, прошляпил засаду, за что и был пропесочен начальником охраны. Никакого рукоприкладства не было, впрочем, как и шума, но парни выглядят пристыженно, если не сказать виновато.

Ел народ без спешки и жадности, на вид никуда не торопясь, хотя все и понимали: зимние дни коротки, а до ближайшего яма еще ехать и ехать. Вот только если не каждый из караванщиков, так через один, прекрасно помнили себя примерно в таком же положении, в котором ныне пребывали довольно экспрессивно совещавшиеся разбойнички. Выбор-то и вправду непростой: продолжить жить, как жили, надеясь исключительно на себя, или довериться незнакомому барину и согласиться на его предложение. На вид, оно вроде и чудо, как хорошо, но, а как быть если это все лишь словами окажется? Что тогда? Сгинут же где-то в зауралье не за понюшку табака.

— Долго они там еще? — спрашиваю отца, принимаясь обуваться. Все равно это рано или поздно придется делать, так почему бы и не сейчас.

— Скоро уже, — отвечает вместо него кашевар. — Видите, руками уже махать перестали, значит почти дозрели до принятия какого-то решения.

— А ты откуда знаешь? — мне действительно любопытно, от того и спрашиваю.

— Дык, барышня, я таких навидался дай Боже, — улыбаясь, отвечает Мотя и, подхватив опустевший котел, отходит от костра, чтобы набить его снегом.

“Скоро” растянулось минут на сорок. Мотя и посуду успел вымыть после трапезы, и воды для того, чтобы лошадей напоить, подогрел и костер к тому времени почти прогорел. Но ничто не длится вечно и артельщики наконец-то пришли к единому мнению, озвучил которое их старший:

— Мы принимаем твое предложение, Иван Никифорович, — сообщает он. — Но с условием.

— И каким же? — с этаким добродушным прищуром интересуется отец.

— Ежели нам не по душе жизнь у тебя придется, мы уйдем.

— По рукам, — недолго думая, отвечает Ивлев и, поднявшись с бревна, на котором восседал, потягивает старшему артельщику руку. Тот уважительно и несколько удивленно пожимает ее, а следом раздается команда старшего каравана:

— Собираем барахло и по коням! Время!

Весь временный лагерь моментально приходит в движение. Кто-то снимает тенты, кто-то занимается животными, кто-то пакует имущество и все это так слаженно, четко и без суеты, что смотреть откровенно приятно.

Я же кутаюсь в шубу, глядя на весь этот движняк и немного даже жалея, что мое место в караване — пассажир. От меня не шарахаются, передо мной не лебезят, но и своей я себя в этой команде не ощущаю. Так, приложение к отцу. Хозяйская дочка. Хотя, думаю, некоторое количество баллов уважения я, занимаясь рукой Дмитрия, сегодня заслужила. Что будет дальше — поглядим. Путь нам предстоит неблизкий и разных случайностей, могущих принести в мою копилочку еще подобных баллов, может случиться много.

*Кошма́ — войлочный ковёр из овечьей или верблюжьей шерсти.

Глава 5

К яму подкатили ночью, но, несмотря на это, на постоялом дворе и еда нашлась, и баня была натоплена, и комнат для всех приехавших оказалось достаточно.

Глава каравана, Василий, взявший шефство над пятеркой бывших разбойников, умудрился раздобыть для них всех чистую одежу, начиная от исподнего и заканчивая верхней одеждой. Все было не новым, но чистым и крепким.

— В баню, мужики, а потом переодеваетесь в чистое, — командует он растерянно жмущимся в стороне от располагающегося на ночлег каравана бывшим разбоникам. — Щелока не жалейте, отмывайтесь тщательно, потом приходите в общий зал ужинать, а следом провожу вас туда, где вы будете спать.

Нам с отцом достались две соседние комнаты. Они небольшие, но чистые. Мебель не шикарная, но добротная и основательная. Постель без излишеств, но белье свежее и хорошего качества. Никаких насекомых не наблюдается. Сколько стоит постой, понятия не имею, но Ивлев говорит, что не дорого и если не жадничать, его себе может позволить почти любой путешественник. Нищие и прочие убогие не в счет, но и для них ночлег, если что, найдется. Попроще и менее комфортабельный, но тоже вполне пристойный. Расплатиться можно какой-нибудь работой, типа, дров поколоть, с уборкой помочь или еще с чем-нибудь по хозяйству.

Скидываю шубу, умываюсь с дороги принесенной кем-то из работников постоялого двора теплой водой и спускаюсь вниз, в общую обеденную залу, которая оказывается устроенной по принципу… советской столовой. Технически, конечно, все проще, но принцип тот же. Еда есть разная, на выбор. Никаких особых изысков нет, каша, какой-то суп, выпечка, печеное мясо и рыба, морс, квас, молоко, как свежее, так и простокваша, пиво, и для особых эстетов чай.

Столики расставлены по всему помещению, к ним приставлены лавки. Пол засыпан свежей соломой. Работницы столовой одеты опрятно, волосы убраны под косынки, платья чистые и, хоть и без украшений, но убого не смотрятся.

— Твое творчество? — интересуюсь у отца, устраиваясь за одним из столиков.

— Угу, — отвечает тот и с удовольствием принимается за щи, щедро сдобренные сметаной. — Показывал, объяснял принципы, придумывал, как подогнать организацию под существующие реалии и, в целом, получилось, как по-мне, так очень даже.

— Мне нравится, — улыбаюсь я и тоже приступаю к трапезе.

— Меню тоже подгонять пришлось, — продолжает рассказывать отец. — Ну и объяснил, насколько я себе это представлял, как сделать так, чтобы, с одной стороны, в любое время приехавший путешественник голодным не оставался, с другой — не ждал бы ужина полночи, с третьей, чтобы остатков оставалось не так много. Они, конечно, все равно остаются, но часть раздается прохожим нищим, если те вдруг забредают, часть работники забирают по домам совершенно бесплатно.

— А с воровством продуктов как? — интересуюсь я.

— А никак. Нет его, — отвечает отец. — По-началу пытались, но… В общем, был случай. Поймал работниц столовой на воровстве и рассказал об их деяниях всем жителям яма. Тут же как, ям — это не просто постоялый двор, это где небольшой, а где уже и вполне себе приличных размеров поселок. Людей живет много, ну, вот я всех собрал и при всем честном народе вскрытое лиходейство и расписал, заодно с последствиями, которые могут случиться от такого вот деяния. Народ сначала молчал, а потом… Я думал, тех баб на части разорвут. Подобным образом пришлось поступить несколько раз в разных местах, но результатом стало отсутствие воровства. С чистотой, которую ты наблюдаешь, тоже пришлось повозиться, объяснять, разъяснять, наказывать деньгами, но итог ты видишь. Ну и контроль, конечно, осуществляю регулярно, притом, не только лично, но и иногда кто-нибудь из моих зауральцев по линии под видом путешественника проезжает, смотрит, что и как.

— Типа, контрольной закупки? — уточняю я.

— Типа того, — соглашается Ивлев. — Если где-то что-то не так разговор короткий. Увольнение без выходного пособия, да и обчество ямское, поняв насколько так, как я все обустроил, лучше, очень неодобрительно относится к нарушениям. Правила-то я простым и понятным языком изложил и до всех довел вместе с санкциями, которые будут следовать за нарушение правил.

Отужинав, дождалась пока придут из бани и поедят артельщики, и увела наверх Дмитрия. Нужно было позаботиться о его плече и зафиксировать его по-новой. Мужчина, которого я привела в свою комнату, смущался и пытался отказываться, но я настояла и, в конце концов, он перестал ворчать и подчинился.

Плечо выглядит на удивление хорошо. Отечность меньше, чем я ожидала, да и болит оно, по словам Дмитрия, не так, чтобы сильно.

— Если не размахивать руками, так ничего. Жить можно, — чуть морщась от моих прикосновений, говорит он, пока я ощупываю и осматриваю травмированный сустав.

Ничего большего, чем воспользоваться мазью с кое-какими травами для подобных случаев, я сделать не могу, так что хочешь не хочешь, а приходится обойтись мягким массажем, чтобы разогналась кровь, и нанесением мази, после чего я вновь фиксирую руку.

— Завтра утром перед тем, как поедем дальше, придешь, я вновь разомну, нанесу мазь и забинтую. Ты же старайся несколько дней вообще не шевелить этой рукой.

— Да я и так… Как барин еду, — ворчливо отзывается мой пациент, пока я под несколько неодобрительным взором Гликерии, помогаю ему надеть рубаху.

— А чем ты хуже барина? — спрашиваю я, явно ставя Дмитрия в тупик этим вопросом. Мне даже кажется, как внутри головы вчерашнего разбойника начинают скрипеть, проворачиваясь, шестеренки.

Ничего вразумительного, чтобы ответить на озадачивший вопрос, мужчина так и не придумал и, поклонившись, вышел, а я, вымыв руки и раздевшись, завалилась спать. Вставать завтра рано, а время уже позднее. Моя камеристка тоже укладывается, так и не проронив ни слова.

Утром вновь осмотр, мазь и легкий массаж, перевязка. Дмитрий уже понял, что просто так его в покое не оставят, так что принимает мою заботу хоть и опасливо, но с благодарностью. И, судя по состоянию плеча, стратегию лечения я выбрала правильную.

На завтрак подали яичницу, булочки, сливочное масло, земляничное варенье, и… кофе со сливками. Откуда тут кофе, для меня загадка, но я учуяла его аромат только выйдя из комнаты, где ночевала. Интересно, что кроме нас с отцом этот же напиток выбирают некоторые из караванщиков и видно, что, во-первых, они с ним вполне знакомы, а, во-вторых, он им нравится. Таких немного, но сам факт, что они отыскались, меня несколько удивил, все-таки напиток довольно специфичный, хотя сварен неплохо. Видать, тоже отцовская заслуга.

Сборы в дорогу были недолгими. Бывшие разбойнички пытаются помогать, но пока действуют довольно-таки бестолково, просто не попадая в слаженный ритм притертого друг к другу коллектива караванщиков. Их не отталкивают и не осуждают за бестолковость, просто направляют в нужную сторону, кратко объясняя, что требуется делать и в итоге вся кавалькада трогается в дорогу, обзаведясь еще одними пассажирскими санями, которые выделяются под перевозку новых отцовских людей.

***

До Москвы добрались без приключений и задержек и на въезде караван разделился. Наши с отцом сани, а заодно сани с бывшими разбойничками покатили к московскому дому Ивлева, остальные — на терминал ивлевской-же транспортной компании.

Отцовский дом располагается на Сретенке и представляет из себя одновременно магазин, контору и, собственно, жилье. Магазин и контора расположены на первом этаже, жилье на втором. Половина крыла довольно-таки большого здания — это квартиры управляющего и некоторых работников магазина, другая — хозяйская, туда мы направились, поднявшись по лестнице.

Комнат, по сравнению с отцовскими домами, которые я уже видела, немного, но все равно не тесно, даже при учете того, что с нами, так сказать, гости. Целых пять человек. Прислуги тут отец не держит, так как бывает в Москве лишь наездами, но есть договоренность с управляющим о том, что если нужно, вызываются те, кто работает у него. Печное отопление тут централизованное и отапливается сразу все здание, так что в комнатах тепло, а судя по тому, что пыли не наблюдается, несмотря на долгое отсутствие хозяина, тут регулярно убирают.

Мирон занялся расселением гостей, мои покои показал мне, а заодно и Гликерии, отец. Ну, что сказать? По нынешним стандартам все просто шикарно. Наличествует даже такая неимоверная экзотика, как водопровод и канализация! И горячая вода течет из крана! Напор не сильный, но достаточный, чтобы вымыться без особых проблем.

— Это, считай, штучная работа, — просвещает меня родитель. — Вода зимой греется от топящихся печей. Летом с этим немного сложнее, приходится специально для подогрева воды топить одну из них. Течет все самотеком сверху — там установлено два резервуара, для горячей и для холодной воды. Наполняются они, увы, вручную, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ну все равно прогресс и комфорт! — искренне восхищаюсь я. Оказывается, по подобным вещам я успела, с одной стороны — соскучиться, а с другой — отвыкнуть. И сейчас даже для меня такой уровень бытового комфорта — неимоверная роскошь. Представляю, как его воспринимают бывшие разбойнички.

Мебель в комнатах подобрана с большим вкусом и, несмотря на то, что она выполнена в традиционном для нынешнего времени стиле, это не раздражает. Окна в доме стеклянные, что и поныне признак достатка. Притом, приглядевшись, я вижу, что рамы — двойные. Не знаю, как они устроены в других домах, но во всех отцовских, что я видела — именно так. Даже у его крестьян и рабочих фабрики.

— Сегодня отдыхаем, а завтра займемся делами, — оглашает отец план действий, когда мы ужинаем. Наши гости сидят за столом с нами, что немало их смущает. Все-таки непривычные они трапезничать за барским столом. В трактирах по дороге они ели вместе с обозниками, а тут Ивлев усадил вместе с собой.

— А с нами что будет? — подает голос старший из артельщиков.

— С вами-то? Вот завтра узнаю когда в зауралье отправляется ближайший караван, с ним и поедете, — отвечает отец. — Может пару дней тут прожить придется, а может и недели три. Четкого расписания в том направлении нету. Дорога вам предстоит длинная и нужно будет вас соответственно экипировать.

— Что с нами нужно будет сделать? — не понял мудреного слова Митрофан.

— Одеть, обуть, снабдить еще кое-какими необходимыми для такой дороги пожитками, — отвечает отец и, видя непонимание в глазах артельщиков, принимается объяснять: — Одежда, что у вас сейчас хорошая, но для предстоящего вам путешествия не слишком подходящая. Эту у вас никто отбирать не будет, просто выдам все, что необходимо. Еще вам понадобится оружие, нужно взять с собой запас еды и еще кучу разных мелочей.

— Это все дорого, — замечает Дмитрий.

— Не дороже денег, — отмахивается Ивлев. — Теперь вы — мои люди. А у меня правило: о своих нужно заботиться. Да и зачем мне, чтобы вы по дороге заболели, а то и сгинули?

— Что, и мне пистоль дадут? — подал голос Тарас, который, как самый младший, вряд ли при мне произнес два десятка слов, а тут неожиданно набрался смелости и заговорил.

— Пистоль? — переспрашивает отец. — А ты стрелять-то из него умеешь?

— Нет, — смущается парень.

— Значит, он тебе только обузой будет, — добродушно заключает отец. — Хотя, научиться стрелять из пистолетов да из фузей вам всем не лишним будет. Но это уже на месте обучат и вооружат. В дороге, думаю, вам хватит арбалетов и топоров. Арбалетами, думаю, вы тоже пользоваться не умеете, но кое-какие навыки получите, если не до отъезда, то в дороге. В случае чего от лихих людей или от зверей отобъетесь. Да и не одни вы будете. Мои караваны без хорошей охраны не ходят.

Отужинав, разошлись, а я вдруг поняла, что спать-то мне совсем не хочется, и пошла в библиотеку, в надежде разжиться там чем-нибудь интересным на почитать. Привычной по прошлой жизнь беллетристики, с помощью которой можно просто отвлечься, тут нет. Точнее, она есть, но для того, кто читал современную XXI веку литературу, нынешняя кажется ужасающей нудятиной. Есть, конечно и исключения, но, навскидку, авторов, которых хотелось бы перечитать, раз, два и обчелся. И большая из них часть на языках, которых я не знаю, а есть ли уже переводы на русский и, тем более, можно ли их разыскать в отцовской библиотеке — понятия не имею. А ведь сейчас я с удовольствием перечитала бы, ну, хоть ту же “Собаку на сене” авторства испанца Лопе Де Вега. Вот только язык… Испанский я знаю на очень слабом уровне и нынешний, наверное, даже и понять-то не смогу, не то, что читать на нем. В качестве “легкого чтения”, пожалуй, зашли бы и труды Макиавелли. Это было бы даже полезным чтивом, вот только язык… Итальянского я не знаю вовсе и, как и в случае с Лопе Де Вегой без понятия, существуют ли переводы.

Почти дойдя до библиотеки, размышляя о том и этом, я услышала мужские голоса в той стороне, где поселили наших гостей и, каюсь, любопытство обуяло. Интересно было послушать, о чем говорят бывшие разбойнички, оставшись наедине. Что меня застукают за подслушиванием я не боялась: мягкие домашние туфли делают походку бесшумной, платье шуршит, конечно, но не так, чтобы занятые беседой мужчины могли расслышать, так что подкралась я почти бесшумно и застыла под их дверью, чутко прислушиваясь.

— ... чУдные они оба, — донесся голос Дмитрия. — Вроде господа, а с нами так… Вежливо и с уважением. Барышня, вон, с моим плечом возится каждое утро, не стесняется ручек запачкать о сиволапово мужика. Непонятно это.

— И боязно, — добавляет другой голос, в котором я опознаю Ефима, самого, пожалуй, молчаливого из артельщиков.

— Чего нам боятся? — это Митрофан. — Ну, браты, подумайте сами. Сколько лет мы скитаемся вместе?

— Да долгонько уже, — это новгородец, Евсей. — Только доселе нам таких чУдных бар не попадалось, тут я с Митяем согласный.

— Не понравится — уйдем, — ворчливо замечает Митрофан.

— Ага, уйдешь ты из-за Урала-то, — бухтит Ефим. — Держи карман.

— Обсудили уж все, приняли решение, — вновь Митрофан.

— Как приняли, так и передумать можем, — возражает ему Евсей.

— А я верю Ивлеву, — вновь вступает в разговор Дмитрий. — Все мы видели его людей. Сытые, довольные жизнью, а я ведь разговаривал с обозниками. Возницы то все ямске, а вот охрана… Да половина из них такими же как мы были, и ничего. Говорят, чудит барин, но при нем действительно хорошо живется. Детишек, да и любых других желающих, за его счет грамоте учат. Порядок у него такой. А уж как охранники свои дома расписывали, это, скажу я вам, больше на сказки похоже. Говорят, у всех в домах окна — стеклом забраны.

— Быть того не может! — недоверчиво восклицает Евсей.

— Я за что купил, за то и продаю, — отвечает ему Дмитрий. — И правильно Митроха говорит: поглядим. Не понравится — уйдем. Руки у нас есть, головы — тоже. Не пропали до сих пор, не пропадем и впредь. Можно, вон, хоть к казакам податься. Мне тоже боязно, но и любопытно.

— Давайте спать укладываться, — завершает разговор Митрофан. — Утро вечера мудренее.

За дверью, под которой я стою, подслушивая, раздается шуршание и неразборчивое бухтение и я понимаю: разговор окончен и больше я тут ничего интересного не узнаю, во всяком случае, сегодня.

Недоверие и непонятки артельщиков мне, в целом, не удивительны и даже почти не обидны. Кто знает, как их жизнь-то помотала. Митрофан, рассказывая об их житье-бытье, стопроцентно поведал далеко не все, так, по верхам и очень вкратце. Стал бы он рассказывать подробнее, во-первых, полагаю, вскрылось бы много интересных и нелицеприятных моментов, а, во-вторых, рассказ занял бы немало времени. В любом случае, они вели понятный им образ жизни, рассчитывая исключительно на собственные силы и умения. Даже связь с явным криминалом для них была чем-то, судя по всему, не очень-то приятным и желанным, но, опять же — понятным. А тут какой-то барин предлагает им полностью поменять всю жизнь. Ясное дело, это — страшно. Сам же барин, своим отношением, тоже спокойствия не добавляет. В обычной и очевидной для артельщиков ситуации, их вздернули бы на первом суку и как звать-величать бы не спросили, а тут возятся, лечат, одевают, кормят, и в довершение еще и в собственном доме селят, да за господский стол усаживают.

Я-то, сформировавшись как личность в обществе, где отсутствуют сословия, ничего против не имею, но есть вопросы. Понимает ли коллега-попаданец, что пугает людей? Если понимает и делает это специально, то зачем? А если нет, то, наверное, стоит ему как-то намекнуть, чтобы он задумался о том, что делает. Хотя, с другой стороны, у Ивлева это далеко не первый опыт привлечения под свою руку таких вот разбойничков. Притом, опыты были успешными. Значит все-таки он знает, что делает, и таким образом возвращаемся к первому вопросу: зачем он обращается с этими людьми именно так? Надо будет спросить об этом родителя, а пока следует все-таки идти спать.

***

Следующий день начался спозаранку. Я подскочила, как ужаленная, заслышав какую-то возню где-то в глубине квартиры и, быстро умывшись и приведя себя в презентабельный вид, отправилась завтракать. Пропустить что-нибудь интересное очень не хотелось.

— Так, — произносит отец, когда завтрак заканчивается. — Сейчас пойдем, подберем вам одежу для путешествия, а потом познакомлю вас со старшим каравана, который отправится в зауралье.

За столом сидим мы с отцом и гости. Те хоть и смущены, но едят с аппетитом, периодически бросая на моего родителя быстрые взгляды.

— Мне нужно осмотреть плечо Дмитрия, — напоминаю я.

— Осматривай, — кивает Ивлев. — Кстати, может стоит его врачу показать?

— Можно и показать, — отвечаю, морщась. В нынешнюю медицину не верю от слова совсем. Я, конечно, не специалист, но не думаю, что лекари из хроноаборигенов могут сделать что-то большее, чем уже было сделано, о чем я прямо и заявляю.

— Ладно, — соглашается отец. — Раз считаешь, что не поможет, значит оставим все как есть.

Плечо Дмитрия хоть еще и беспокоит, но выглядит уже вполне нормально. Отечности нет совсем, легкий массаж, которое я делаю ему каждое утро, боли уже не вызывает и, возможно, уже можно было бы и не фиксировать руку, но я предпочитаю перестраховаться и лишние пару дней обеспечить пострадавшему суставу гарантированный покой. Посему, разминаю, наношу очередную порцию мази, забинтовываю обратно и, выслушав благодарственные слова пациента, отправляю его одеваться на выход, а когда он уходит, переодеваюсь и сама.

Первым делом вся компания спустилась вниз, в отцовский магазин. Точнее, не в него, а в его складские помещения. Как оказалось, там, среди прочего, есть и отдельный закуток, где хранятся наборы одежды, как раз на подобные случаи. Идея готового платья для Ивлева была очевидна, как и концепция размерной сетки, вот он и нанимал периодически портных, чтобы пополнять этот склад.

Размеров было всего 5. Самый маленький был рассчитан на реобенка лет десяти, дальше на подростка лет пятнадцати, остальные были для взрослых, и спроектированы были, видимо, исходя из роста.

— Все это придется подгонять, — говорит отец, роясь на полках и доставая оттуда скомплектованные тючки. — С иголкой и нитками дружите?

— Ну, так, — отвечает за всех Митрофан, но особо уверенным в его голосе не слышится.

— Я помогу, — обещаю я и мужчина выдыхает с явным облегчением.

— Там не так много работы, — утешает меня родитель. — Верхнюю одежу вообще не трогай. Пусть она будет побольше. Поглядишь, сшито все так, что даже если на пару размеров в большую сторону промашка, все равно будет тепло и удобно. Только рукава подогнуть надо будет и все. А что вширь вещь больше — поясом перетянуть и нормально сядет.

— А обувь? — спрашиваю я.

— Сейчас подберем. Притом, вот она-то как раз должна быть свободной, чтобы пару теплых портянок намотать.

С одеждой и обувкой разобрались быстро, следом отец принялся выдавать остальную необходимую экипировку. Тут тоже все было стандартизировано: простенький рюкзак типа колобок из парусины, в который упакована походная посуда, всякое мыльно-рыльное, добротный топорик, нож в ножнах, тул для арбалетных болтов, трут, огниво и кресало, мешочек с солью, мешочек с игольницей, нитками и несколькими пуговицами, перевязочные материалы и еще куча всякой необходимой мелочи. Отдельно шли меховые спальные мешки, куски кошмы, пара палаток, печи для палаток и трубы для них.

— По дороге каравану придется ночевать не только на постоялых дворах, но и в лесу, — объясняет Ивлев, вручая тюки с бивуачным снаряжением. — Палатки ставить вас научат когда придет необходимость.

Артельщики смотрели на все это с широко раскрытыми глазами, явно еще не до конца осознав, что это все теперь их.

— Ступайте, подшивать и подгонять одежду, а я пока по делам съезжу, — командует родитель, заканчивая выдачу снаряжения и экипировки и я, сопровождаемая артельщиками, возвращаюсь в квартиру.

Это немного разочаровательно: я думала мы куда-нибудь поедем и можно будет поглядеть, как ныне выглядит Москва. Но нет. Пока придется довольствоваться видом из окон.

Мужики в ступоре от количества обновок, и, судя по их виду, выйдут они из него не скоро, поэтому начинаю распоряжаться:

— Дмитрий, начну подгонку одежды с тебя, так что ступай, переодевайся. Верхнюю одежду пока не надевай.

Он уже привык подчиняться моим распоряжениям, поэтому уходит не споря и возвращается уже в новом платье. Сидит оно, прямо скажем, так себе, но оно велико ему только в ширину. Все-таки отощал этот здоровенный мужик порядочно.

— Вот тут чуть-чуть прибрать и вот тут, — решаю я, вертя его словно куклу, а потом беру нитку с иголкой и наметываю на живую нитку где и сколько придется ушивать. — Резать не буду. Ты через какое-то время отъешься и тогда просто распорешь то, что я ушью.

Следом так же осматриваю остальных. Больше всего возиться пришлось в итоге с шмотками для Тараса. Подросток все-таки. Тощий как палка и росту небольшого, так что убирать пришлось не только ширину, но и длину. Но опять же — ничего резать не буду: парень будет расти, а одежда добротная и может прослужить ему, как минимум пару, сезонов, если он резко не прибавит сантиметров двадцать роста.

Закончили с примеркой и я сажусь шить, привлекая к этому занятию и Гликерию. Остальные пристраиваются рядом и, некоторое время понаблюдав за тем, что и как я делаю, сами берут иголки с нитками в руки и пытаются самостоятельно подгонять свою одежду. Видно, что такая работа артельщикам непривычна, но стараются и мне остается лишь не мешать, да ненавязчиво поправлять, чтобы не обидеть ненароком.

Ситуация забавная: работают все, кроме Дмитрия. Одной рукой много не наешьешь при всем желании, так что он откровенно мается от безделия. Я помалкиваю, остальные — тоже, хотя и видно, что у артельщиков есть масса вопросов. Наконец мой пациент не выдерживает и решается спросить:

— А как там, ну, за Уралом?

Приходится рассказать, что в той части владений родителя я еще не разу не бывала, так как воспитывалась в монастыре.

— Но в имении под Вологдой — хорошо, — сообщаю, делая очередной стежок, а потом рассказываю как там живут обычные люди. Про их дома, про школу для детишек и взрослых, про больничку, магазин, животноводческое хозяйство и прочие отцовские затеи. Откуда у него все эти новаторские идеи и чего они стоили Ивлеву не рассказываю, но слушатели и так впечатлены, но боятся верить.

— И за Уралом также? — спрашивает самый нетерпеливый из компании Тарас.

— Думаю, не хуже, — отвечаю я, приступая к очередному шву. — Отец действительно заботится о своих людях и делает все, чтобы им хорошо жилось. Но чтобы так все получалось, нужно прилагать усилия не только ему. Нужно чтобы каждый хотел жить лучше и работал не за страх, а за совесть.

Концепция коллективного хозяйства не чужда этим вчерашним крестьянам и отец в своих владениях ее лишь модернизировал, представляя, как достоинства, так и недостатки привычной по тем временам традиционной общины. Он просто убрал ряд негативных моментов и добавил кое-чего из нашего прошлого-будущего, чтобы все это заработало эффективнее. Так что общий уклад жизни для моих собеседников ясен, непонятно лишь почему при вроде как схожих обстоятельствах жизни под властью их прошлых хозяев, результат у ивлевских людей получается иным. Нюансов на слух артельщики, похоже, не улавливают; им нужно воочию поглядеть, пощупать, на зуб попробовать тогда станет ясно, а так все больше похоже на сказки про молочные реки с кисельными берегами. Звучит завлекательно, но доверия особого не вызывает. Любопытство, правда, тоже разжигает, но вместе с ним и страх разочароваться.

В какой-то момент наши импровизированные посиделки прервал стук в дверь и я, отложив рукоделия, пошла отворять, жестом остановив порыв камеристки отправиться по этому делу самой. Нужно будет привыкнуть к тому, что есть слуги, но сейчас, что сделано, то сделано.

— Кто? — вопрошаю, сама понимая, что вопрос, в общем-то скорее риторический. Кого я тут, в Москве, могу знать? Отца, артельщиков да тех мужиков, что вели и охраняли караван. Караванщиков я даже не всех по именам знаю.

— Матвей это, барышня, — отзывается голос из-за двери и я опознаю кашевара. Ну, да. Матвеев сокращают иногда до Моть, так что спокойно открываю.

Караванщик стоит с явным усилием держа здоровенную корзину.

— Иван Никифорыч послал меня продуктов отнести, да пособить на кухне, — сообщает он и я, посторонившись, даю ему пройти. — Куда корзину нести-то?

— В кухню, — отвечаю. — Но сначала разуйся и шубу с шапкой сними.

Парень отчего-то вспыхивает, но корзину ставит на пол и начинает разоблачаться, а я, забрав у него шубейку и шапку, вешаю их на вешалку, чем смущаю гостя еще больше. Осознаю, что нарушены все нынешние каноны, но не звать же Макара или Гликерию, чтобы они помогли Моте раздеться. По-моему, это будет выглядеть еще глупее и несуразнее, чем сделать все самой, раз уж взялась.

Раздевшись, Матвей, подхватывает корзину и тащит ее в кухню, благо идти недалеко и квартира распланирована так, что кухня, кладовая, столовая и гостиная, превращенная мною и артельщиками во временный швейный цех, располагаются ближе ко входу, а все остальные помещения — дальше. Планировка тут вообще похожа на хорошую большую квартиру XXI века, правда, я не знаю, как ныне принято планировать подобное жилье, впрочем, как и существует ли оно. По идее, должно бы, ведь далеко не каждый может позволить себе построить отдельный жилой дом в городской черте. Ивлев — может, но ему не нужно, он в Москве наездами бывает да и, думаю, ему удобно, что до работы ехать никуда не нужно, достаточно просто спуститься вниз, туда, где расположены контора и магазин.

Разбираю принесенные кашеваром продукты. Порядочный кусок свинины, свекла, морковка, капуста, лук, чеснок, репа, хлеб, сливочное и постное масло, молоко, сливки, сметана, какие-то крупы в тканевых мешочках, яйца. И неожиданность — картошка, притом, ее много и красивая такая, ровненькая, крупная. Впрочем, Матвей реагирует на этот овощь как на нечто само собой разумеющееся.

— Знаком с этим? — спрашиваю, показывая ему картофелину.

— А то ж, барышня! — отвечает, подтверждая свои слова энергичным кивком. — Мы ее там, в Медвяном выращиваем и много.

— Медвяном? — переспрашиваю. — Это где?

— Так за Уралом. Я тамошний, — принимается объяснять Мотя. — Ну, как, тамошний… Родился-то я под Санкт-Петербургом, но…

— Понятно, — прерываю я намечающиеся долгое повествование и тут в кухню входит Гликерия. Видать, собралась готовить, но уж нет. Мне самой повозиться хочется, о чем я ей и говорю, отправляя обратно к шитью.

Матвей стоит посередь кухни, явно не понимая, что происходит. К нашим с отцом закидонам он вроде немного попривык, но одно дело — дорога, а другое — хозяйский дом. В дороге мы с отцом пассажирами были, и, в теории, он мог нами командовать, а тут — нет, да и прикомандировали его вроде как в помощь.

— Готовить буду я, — распоряжаюсь, параллельно инспектируя оборудование кухни. — А ты будешь помогать. Овощи там почистить и прочее, что понадобится.

Парень явно расслабляется, а я, разыскав подходящие кастрюли и припахиваю его сначала к растопке печи, на которой будем готовить, а потом и к обещанной чистке овощей. Будет у нас на обед борщ постный, картофельное пюре и отбивная. Томатной пасты или помидор нет, так что борщ будет без них, но тут уж ничего не поделаешь. Сей овощ ныне разве что в Испании или Франции сейчас разыскать можно, и то его, кажется, еще не чем-то съедобным считают, а вроде для декора разводят.

Разделываю мясо. Кости в сторону, в следующий раз из них бульон сварю, сейчас поздновато уже, а он пару часов варится должен. Молотка специального для отбивания мяса не нашла, так что придется Моте попотеть, отбивая его тупой стороной здоровенного ножа. Пока возилась с мясом, вскипела вода и большая часть овощей — почищена. Режу несколько картофелин, кидаю в кипяток, остальные — ставлю вариться. Помощник мой избивает мясо, с интересом поглядывая на мои манипуляции, а я режу лук и начинаю его пассеровать, поставив сковороду на край варочной поверхности плиты и радуясь, что для готовки тут печь вполне привычной по визитам в деревню еще в прошлой жизни конструкции — половина ее топка для дров, другая — духовой шкаф, а сверху чугунная плита с круглыми отверстиями. Диаметр отверстий регулируется с помощью чугунных же плоских колец. Единственное неудобство — снаружи кастрюли коптятся только в путь.

Лук пассеруется, а я тонкими ломтиками морковку пластаю, жалея об отсутствии терки. С нею удобнее, да и салат из морковки и чеснока можно было бы сварганить. Можно, конечно, и так, но это не то совсем. Слишком крупные кусочки получаются. Изобрести ее, что ли… Хотя, пока не из чего. Все современное железо — окисляется. Серебро не подходит. Золото — тем более. Нужна нержавейка, хотя… Может быть ее можно заменить оловом. Вроде как первые терки именно оловянными были, хотя как те работали и как выглядели — без понятия. Знаю только, что их для сыра использовали.

К зазолотвшемуся луку добавляю морковку и приступаю к нарезке свеклы, а чтобы Мотя без дела не сидел, поручаю ему шинковать капусту, показывая, какие кусочки должны получиться в итоге.

В общем, в четыре руки обед мы приготовили не то, чтобы в рекордные сроки, но довольно быстро. Гликерия с Макаром сервировали стол, а отца все еще нет.

— Ладно, — решаю. — Пообедаем без него, потом, как придет, погрею.

Матвея усаживаю за стол вместе с остальными и вся компания, включая меня, приступает к трапезе. Борщ, для сидящих за столом, не является особой экзотикой, ну, разве что за исключением картошки в нем, но там столько ингредиентов, что она не особо в глаза бросается, а вот пюре вызвало недоумение даже у Матвея, знакомого с этим овощем. Как оно готовится, он видел, но такая методика приготовления картофеля оказалась для него в новинку, теперь вот сидел и задумчиво пробовал, подцепив немного ложкой. Остальные сидят, мнутся и видно, что любопытно, но и опасения вызывает.

— Ешьте, — улыбаюсь, а потом отправляю в рот ложку с пюре. Вкусно, хотя вкус немного отличается от того, что я помню. Описать сложно, но отличие явное и, пожалуй, в лучшую сторону.

Сотрапезники наконец-то решаются и следуют моему примеру. Лица у них при этом сосредоточенные и настороженные, но выражения сменяются на довольные, по мере того, как они распробовали новое для них блюдо. Отбивная на этом фоне зашла вообще, что называется, на ура.

— Благодарствуем, Настасья Ивановна, — поднимаясь из-за стола и с достоинством кланяясь, произносит Митрофан, а потом спрашивает: — А что это за каша такая чудная была?

— Вкусная? — вопросом на вопрос, отвечаю я.

— Никогда такой не едали, но ничего так. Сытная, да и на вкус хороша, — отвечает старший артельщик, усаживаясь. Гликерия убирает со стола, а Мирон, тем временем, накрывает его по-новой — к чаю.

— Гликерия, принеси картофелину, будь добра, — прошу я камеристку, а когда та приносит овощь, протягиваю его Митрофану. — Вот это мы ели, — сообщаю я ему.

Артельщик вертит в руках корнеплод, царапает шкурку ногтем, принюхивается, а потом передает его одному из своих сотоварищей. Осмотр повторяется. На лицах недоумение.

— Это называется “картофель”, ну, или “картошка”, — просвещаю я артельщиков, а потом вкратце рассказываю об агротехнике.

— И, что, правда такой плодовитый? — недоверчиво вопрошает Дмитрий.

— Правда, — вместо меня отвечает Матвей и рассказывает сколько картошки собирают ежегодно в зауралье. — Настасья Ивановна ее потолкла, а еще ее можно просто вареной есть, жаренной, с другими овощами готовить, в суп класть.

— Она и в сыром виде полезна, — добавляю я и описываю симптомы цинги, от которой действительно помогает сырой картофель.

— И чего эту картофлю тогда на каждом огороде не выращивают-то? — задает совершенно логичный и закономерный вопрос Тарас.

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. То, что в известной мне истории были картофельные бунты и против этого овоща что-то там имела церковь — я знаю, но не рассказывать же об этом сейчас, да и бунты эти были, вроде как сильно позже текущих времен. Хотя странно, что артельщики совсем ничего не слышали о картошке, учитывая, что еще Петр I пытался внедрить его посадки. Впрочем, сей деятельный товарищ вроде как не так и много семян из Голландии выписал, может, до тех мест, где артельщики бывали, они просто не дошли. — Овощ этот новый для наших земель. Может не знают о нем, может еще почему.

После обеда Мотя ушел, а мы всем коллективом вернулись к шитью. Ближе к вечеру вернулся Ивлев и я кормила всех ужином, просто погрев то, что было на обед. Отец выглядел уставшим, поэтому я не стала его беспокоить расспросами, да и была уверена, что он сам расскажет мне чем занимался, когда пора придет. Ну, или не расскажет, что тоже вполне нормально. В конце концов, он взрослый мальчик, может к какой-нибудь мадам Жу-Жу ходил, напряжение сбрасывать, а тут я с расспросами пристану.

К завтраку пришел посетитель, которого отец представил как Парфена Федоровича, старшего каравана.

— Вот эти орлы отправятся с тобой, Парфен, — сообщает он своему работнику.

Тот окинул артельщиков быстрым взглядом и кивнул.

— Добро, Иван Никифорович. Правила ты им рассказал?

— Тебе оставил, — фыркнул родитель. — Но всю необходимую экипировку уже выдал и, насколько я понял, ее уже подогнали. Так? — спросил он, обращаясь к Митрофану.

— Так, — ответил тот. — Ох и добрая одежа, да и все остальное. Спасибо тебе.

— Главное, чтобы на здоровье оказалось, — отзывается отец, принимая благодарность, а потом вновь обращается к Парфену. — Вы же груз какой-то для демидовских заводов тащите?

— Кое-что да, — ответил караванщик. — Но мало. Сыновья-то Акинфия Никитича все никак наследство не поделят. Говорят, государыне писали, оспаривая волю своего покойного родителя, вот объем перевозок-то и упал.

— Охохо… От их распрей нам одни убытки, — ворчит Ивлев. — Ну да я не о том. Молодого мастера, которого я к себе зазывал, помнишь?

— Как не помнить, — с достоинством отвечает Парфен.

— Коли он еще там, при заводе, найди его и передай письмо, а на словах скажи, что я его жду и все наши договоренности в силе, — распоряжается отец, и, сходив в кабинет, приносит оттуда запечатанное послание, которое и передает собеседнику. Тот бережно засовывает его за пазуху, а Ивлев обращается к чинно сидящим за столом артельщика. — Теперь передаю я вас с рук на руки Парфену, он и доставит вас в Медвяное в целости и сохранности. Караван отбывает завтра, так что вы отправитесь к месту его сбора сейчас. Там переночуете, а поутру двинетесь в дорогу.

Попрощались несколько сумбурно, но тепло. Я наказываю Дмитрию, чтобы он берег руку, вручила мазь и говорю, что повязку можно более не накладывать. Тот благодарит меня чуть ли не со слезами на глазах и, как мне показалось, порывается сказать что-то еще, но то ли не решившись, то ли передумав, уходит вместе с остальными.

— Так, — потирая руки, произносит Ивлев, когда гости покинули дом. — Теперь с тобой. Я нашел женщину, которая будет преподавать тебе французский. Рекомендации у нее хорошие, мне эта особа понравилась, — в этом месте я тихонько хихикнула, а отец нахмурился. — Не в том смысле понравилась. Она тебе в бабушки годится, а мне, соответственно, в матери. Еще я нашел учителя танцев и этикета, но тут все сложно. Танцы, судя по рекомендациям из хороших домов, он преподает действительно хорошо, как, кстати, хороши и его уроки музыки, а вот этикет… Что-то я сомневаюсь, что англичанин может быть действительно знатоком тонкостей русского этикета. Основные-то правила он, наверное, знает, но там много нюансов. Пребудут они оба завтра к обеду. Даму зовут Франсуаза де Лорени, джентльмена Джонатан Блэк.

— Мне нужен еще портной, — напоминаю я.

— Это вообще не проблема, — отмахивается отец. — Видала, как пошита одежда, что я артельщикам выдал?

— Ну, да, — киваю.

— Так вот есть у меня добрый знакомый, который держит большую мастерскую, занимающуюся пошивом, в том числе и дамского платья. У него одеваются многие московские дамы и господа. Можем хоть сейчас съездить, чтобы договориться о твоем гардеробе.

— Черт! — ругаюсь я и, увидев вопросительный взгляд родителя, объясняю: — Да как представлю как носить современные придворные платья, так в дрожь бросает. Меня и так-то просто вымораживают длинные юбки, а тут еще и фижмы добавятся и бог знает, что еще, — Ивлев смеется, а я делаю вид, что обижаюсь и бурчу: — Тебя бы в корсет засунуть, потом еще и платье напялить такого габарита, чтобы только боком в дверь пролезть можно было, прическу в несколько килограмм соорудить и заставить в этом хотя бы просто пройти хотя бы сотню метров. И вот тут посмотрим, кто будет смеяться.

— А я думал всем девочкам наряжаться в удовольствие, — невинно хлопая глазами, подначивает отец.

— Ага, — фыркаю я. — Вот прямо сплю и вижу, как я во всем этом дефилирую по императорским дворцам и паркам. И это я еще молчу про вес всех этих нарядов. Вышивают то ныне отнюдь не невесомыми синтетическими нитями… Плюс еще и принято носить прямо-таки груды украшений, каждое из которых тоже весит. Но такова мода, так что поедем к твоему портному и я постараюсь тебя не разорить, заказывая себе наряды.

Собираемся и едем. И хорошо, что именно едем, а не идем. На улице оттепель и под ногами не моря разливанные, но слякоть жуткая. Современная Москва навевает на меня довольно-таки мрачное впечатление. Грязно, дымно и копотно от топящихся печей. Правил дорожного движения, в том виде, как их представляю, просто не существует и в любой момент под копыта лошади может ломануться на другую сторону какой-нибудь горожанин, что не добавляет порядка движению. На все это любопытно смотреть из окон кареты, а вот выйти из нее и пройтись пешком у меня не возникает не то что желания, а даже и мысли. Кроме запаха дыма кое-откуда доносятся и запахи нечистот пополам с помоями, о том, что в природе существует такая штука, как канализация, представление, похоже, сугубо теоретическое. На центральные улицы всякое уже не льют и не выкидывают, для этого, видимо, на задних дворах есть выгребные ямы, но все равно в плане гигиены все очень непросто.

Здания в основном деревянные и кое-где видно, что город сколько-то времени назад пережил очередной пожар. Отцовский, весьма непритязательный дом, с магазином на первом этаже, смотрится прямо-таки шедевром архитектуры на фоне многих попадающихся на глаза строений, хотя бы потому, что каменный а не деревянный. Справа и слева от него видны небольшие пустыри, несмотря на то, что Сретенка — это отнюдь не окраина города.

— Не думал прикупить землю рядом? Вон, стоит пустая, только вглубине какие-то обгорелые постройки видны, — спрашиваю, глядя в окно кареты.

— Думал, — отвечает родитель. — Но пока не понял, надо или нет.

— А хоть приценивался? — задаю следующий вопрос. — Я к тому спрашиваю, что если не строить там что-то осмысленное, так хоть парк разбить, а то построят опять каких-нибудь деревянных хибар...

— Я обдумаю эту мысль, — обещает родитель и действительно о чем-то задумывается. Не факт, конечно, что о расширении своего землевладения.

Ехать оказалось довольно далеко, но наконец-то мы добрались и, выбравшись из кареты, зашли в пошивочную мастерскую. Отца там явно знали в лицо, от того приказчик, быстро куда-то метнувшись, вернулся с хозяином заведения. Тот оказался мужчиной в возрасте с лицом, будто вырубленным топором, что характерно для немцев и скандинавов. На поверку, кстати, немцем и оказался, обрусевшим, правда, но характерного акцента не утратил, хотя по-русски и говорит бегло.

— Добрый день, Иван Никифорович, — приветствует он нас с родителем, радостно при этом скалясь, что, видимо, обозначает улыбку. — Давненько вы у меня не появлялись.

— Добрый, Карл Фридрихович, — отзывается отец, скалясь не менее доброжелательно. — Все дела, поместье, да и прочее. И к вам я по делу, — добавляет он и мягко выталкивает меня на передний план. — Вот, дочь моя единственная. Одеть ее надо, да так, чтобы не стыдно было хоть при дворе матушки Елизаветы Петровны показаться.

— Это можно устроить, — скалясь теперь уже мне, произносит немец, а потом делает непонятный жест приказчику и тот чуть ли не бегом куда-то удаляется. — Пойдемте, — приглашает он нас и ведет вглубь своего заведения.

Мы проходим по короткому коридорчику и оказываемся в комнате, обставленной на манер гостиной. Обстановку составляют мягкие диванчики, кресла, столики, какие-то статуэтки на полочках и очень красивые куклы в разнообразных платьях, расставленные тут и там.

— Дамскими нарядами моя жена занимается, сейчас она придет, — рассказывает портной и предлагает нам снять верхнюю одежду.

Мы с отцом разоблачаемся при активном содействии Карла Фридриховича и, стоит нам устроиться на одном из диванчиков, в комнату входит женщина.

— Моя супруга, Марта Генриховна, — представляет ее портной и объясняет суть нашего визита.

Пара они презабавная. Он — небольшого роста и сухой, словно щепка. Полагаю, еще и лысый, но учитывая, что он носит пышный парик, этого не видно. Она — выше него чуть ли не на голову и такая, кровь с молоком, корпулентная дама. Платье на ней, насколько я могу судить, не самый писк моды, но сидит и сшито просто идеально, да и вышивка на лифе выполнена мастерски.

Дальше Карл Фридрихович увел моего родителя почаевничать, да за разные дела поговорить, а меня оставили на растерзание его супруге и паре девушек, которые пришли чуть позже нее.

Когда-то я думала, что покупка вещей это такое милое развлечение. Зашел, что приглянулось померил, подошло — оплатил и забрал. Тут все по-другому и на развлечение никак не походит. Скорее на тяжкий труд, на который ушло несколько часов и после которого вообще ничего не хочется. А ведь мы обсудили всего-то пошив трех выходных и трех повседневных платьев!

У меня была мысль поговорить со швеей о пошиве кое чего, но сил на это не осталось никаких, да и, судя по тому, как жестко она придерживается современных канонов, толку от этого не будет. Она способна измыслить узоры для вышивки, подобрать ту ткань, которая будет и статусу соответствовать, и идти, все знает о конструкциях современных дамских нарядов, но когда я пытаюсь заикнуться о внесении изменений в эту конструкцию, понимания не встречаю ни на грош.

Что ж, значит, для воплощения моих идей, придется искать либо других исполнителей, либо шить самой. А идей много. Начиная от того, что хочется обзавестись нормальным, в моем представлении, бельем. Удобным, черт его побери! А не этим ужасом в рюшечку. Понятно, что трикотажных тканей и резинок сейчас еще нет, но вместо жесткого корсета можно было бы сшить, например, бюстье. Вместо дурацких панталон — шортики или что-нибудь подобное. Да и от банальных карманов хотя бы у домашних платьев я бы не отказалась.

— Через пару недель мы привезем ваши наряды для первой примерки, — обещает Марта Генриховна.

— Все? — я удивилась скорости пошива. В конце концов, все эти километры ткани надо как-то соединить друг с другом, что, на мой взгляд, процесс совсем не быстрый. А ведь еще вышивка…

— К сожалению, нет, — спокойно отвечает портниха. — Но, как минимум одно домашнее платье и одно выходное — точно.

Я вываливаюсь из мастерской одуревшая и настолько замученная, что отец даже начинает беспокоиться, не заболела ли я часом.

— Да какой там заболела! — восклицаю я. — Я задолбалась так, будто вагон разгрузила! Но самое страшное, что это — только начало. А может ну его нафиг?

— Что именно? — осторожно уточняет Ивлев, глянув на меня с опаской.

— Ну, идею оказаться при дворе, — уточняю я. — Это же придется регулярно подобной пытке подвергаться! Не поверишь, но я даже тогда, когда в прошлом свадебное платье заказывала так не устала, как сегодня. А ведь тоже самое, по сути. Выбор модели, подбор тканей, вышивки, аксессуаров и украшений, но все как-то сильно проще. Тогда я больше нервничала и переживала, хорошо ли это будет смотреться, а сейчас… Тебе, возможно смешно, а мне такую хрень всю оставшуюся жизнь носить. Джинсы — не светят, впрочем, как и легкие юбки с блузками.

Остаток дня я отходила от посещения швейной мастерской, развлекаясь готовкой и болтовней с родителем на совершенно отвлеченные темы. На следующий же день пожаловали мои учителя.

Мадам де Лорени оказалась благообразной пожилой дамой со, что называется, с остатками былой красоты на лице. Вежливая, тихая и скромная, она очень хорошо знала русский язык и говорила на нем почти без акцента, являясь при этом носителем французского. Характер у нее оказался легким и уживчивым и заниматься с нею было настоящим удовольствием.

Мистер Блэк показался мне несколько высокомерным. Русским владел плохо, но проблемой это не стало: я знала английский и, хотя тот язык, которым я владела, отличался от нынешнего, взаимопониманию это не мешало. Учил он неплохо, но отношения у меня с ним не складываются, возможно потому, что мне не понравился предмет, который он преподает. На мой взгляд, нынешние танцы чем-то сродни тому, чем мы занимались в школе на предмете НВП, сиречь, начальная военная подготовка. А занимались мы там, в основном, маршировкой туда-сюда по холлу школы. Ужасающе скучное и бесполезное занятие, смысла которого я тогда не понимала, примерно также, как не понимаю сейчас смысла всех этих менуэтов и полонезов.

Когда-то давно, когда я читала о балах и смотрела фильмы, думала, что это донельзя романтично, сейчас, как представлю себе как это на самом деле происходит, так дрожь берет. В бальных залах наверняка душно, толпа людей, каждый из которых считает прямо-таки своим долгом облиться какими-нибудь духами с головы до пят, при этом вымыться забудет, ну, или просто не посчитает нужным. Ужас да и только!

А все эти поклоны, реверансы, позы… Кому-то они, возможно и кажутся изящными и призванными показать благородство, а как по-мне, так совершенно неудобные и неестественные телодвижения, предназначенные вообще непонятно для чего. Даже в качестве гимнастики они не особенно-то подходят, хотя усталость после них ощущается весьма не иллюзорная.

В моем прошлом-будущем, еще учась в школе, я занималась бальными танцами. Интересно было и вот какая-нибудь полька, галоп или вальс, на мой вкус, действительно красивы. Про латино-американские танцы или танго вообще молчу. В этих танцах есть страсть, они для меня о чем, то, а то, чему меня пытается обучить мистер Блэк — пресно и скучно, от того и получается из рук вон плохо.

Пару выводов я из этих упражнений все-таки сделала.

Первый: мне стоит заняться своей физической подготовкой. Бегать по утрам, впрочем, как и в любое другое время, вряд ли выйдет по массе причин, а вот вспомнить йогу, кое-какие элементы силовой гимнастики и заняться растяжкой мне никто не помешает. Возможно, эти занятия помогут и с грехом пополам осилить современные танцульки. Мне они могут сколько угодно не нравится, но уметь это я, если собираюсь вести светскую жизнь и заводить полезные знакомства, придется. Здорово было бы еще и стрелять поучиться, а также хотя бы основы самообороны освоить, но об этом нужно будет договариваться. Отец-то меня наверняка поддержит и те, кто способен преподать мне такие уроки у него скорее всего найдутся, но как эти потенциальные учителя воспримут столь креативные новации — одному богу известно. Скорее всего придется убеждать и боюсь, будет это не так-то просто.

Второй: нужно что-то делать с модой. Современные дамские наряды и прически, возможно, кому-то кажутся верхом совершенства и писком дизайнерской мысли, но в реальности это до безумия неудобные во всех отношениях конструкции, притом, вредные для здоровья. В свое время я читала про блохоловки и даже видела эти изящные штучки в музеях, а повествования о том, что в прическе дамы могли завестись мыши, считала хохмой, но теперь мне не до смеха. В тех присыпанных щедрым слоем пудры из рисовой муки и держащихся за счет органического жира клумбах, что ныне принято городить на головах знатных дам и называть прическами, по-моему, могут и Чужие завестись, а не только мелкие хвостатые грызуны. Нижнее белье — отдельная тема. Про критические дни и соблюдение гигиены в эти периоды, я вообще молчу и тихо страдаю, мечтая даже не о технологически недостижимых тампаксах, а хотя бы о куда более простых вещах. Современные корсеты с металлическими элементами, как по мне, так и вовсе устройство для пытки. Тонкая талия это, конечно, красиво, но добиваться ее с помощью физкультуры куда правильнее и главное — здоровее, чем посредством утягивания своей тушки в железную клетку.

Кроме плохого было и хорошее. Отец познакомился сам, а следом познакомил меня с несколькими ювелирами и общение с этими мастерами стало для меня настоящей отдушиной. У всех, кто минимально интересовался темой русского ювелирного искусства на слуху Жереми Позье и Георг Фридрих Экарт. Эти имена связаны, в первую очередь с созданием большой императорской короны для Екатерины II, но кроме этих двух, безусловно достойных и талантливых мастеров, существовали и другие, со временем забытые широкой общественностью и оставшиеся известными лишь узким специалистам.

Теснее всех я сошлась мастером Петром Семеновичем Ивановым*. Он держит лавку в серебряном ряду и его специализация — чеканка и чернь, но и с камнями работает, правда, с готовыми, сам гранить не берется. Обе основные техники, в которых он работает и которым обучает своих, надо сказать, многочисленных учеников, среди которых и оба его сына, мне известны очень хорошо. Настолько, что мне есть чему поучить старого мастера. Впрочем, есть и моменты, присущие именно этой эпохе, которым я бы хотела поучиться сама.

Старик он не вредный и, несмотря на весьма преклонный по нынешним временам возраст, сохранил и душевное, и телесное здоровье. Подход к нему нашла очень быстро и просто: я поспорила, что сделаю чарочку не хуже, чем самый лучший из его учеников. Ну и сделала, провозившись в его мастерской с неделю.

Чарочка получилась на загляденье: затейливый орнамент по мотивам кельтского, я выполнила в технике филиграни, изукрасив его зернью, донце и ободок внутри посудинки — украсила чеканным орнаментом с тем же мотивом, все это великолепие где надо зачернила, где нужно — заполировала, после чего представила свою работу на суд мастера.

— Можешь, — осмотрев мое изделие со всех сторон и поцокав, вынес вердикт Петр Семенович. — Необычно и непривычно, но хорошо. Считай, спор ты выиграла, а теперь может расскажешь, зачем ты его затевала? — вопросил он, бросив на меня хитрый взгляд.

— Мне нужны ювелирные инструменты, — не стала ходить вокруг да около я. — Хочу дома мастерскую небольшую завести и заняться изготовлением украшений. Идей у меня много, материалы найду, а вот с инструментами все не так просто.

— Не буду тебя спрашивать, где ты этому научилась, — немного помолчав, раздумывая, говорит мастер и я признательна ему за отсутствие этого вопроса, а заодно и рада тому, что для него на первом месте любимое дело, а коли у человека из правильного места руки растут, то не возникает ни сословных, ни гендерных предрассудков. — И с инструментами помогу, расскажу к кому обратиться. Только дорого это обойдется. Может ты будешь в мою мастерскую приходить, тут есть все, что тебе потребно, да и моим парням есть чему у тебя поучиться.

Ну, на тему того, что в его мастерской есть все, это он преувеличивает. В ней, конечно, много чего имеется, но от привычного мне набора нет даже половины. Впрочем, в большей части не хватает тех инструментов, которые являются плодом высоких технологий и подобных инструментов сейчас нет вообще ни у кого, а остальное, наверное, можно и изготовить. Фантазию придется напрячь как и из чего, но это решаемая проблема.

— Понимаешь, Иван Семенович, я не долго в Москве пробуду, замуж выйду и придется мне отсюда уехать, так что за рассказ о том, что где взять, буду признательна, — отвечаю я на предложение собеседника. — Но до тех пор, пока не уеду, я и поучу с удовольствием, и сама в твоей мастерской поработаю, а если ты мне подскажешь мастеров, которые драгоценные камни умеют гранить, так и вовсе хорошо будет.

Преподать ивановским ученикам я решила технику wire wrap. Слово мудреное, но общая концепция этой техники была известна еще в Древнем Египте. О ней постепенно забыли, но в XXI веке она вновь всплыла, была переосмыслена и с помощью нее мастера изготавливали совершенно феерические вещицы. Как, с технической точки зрения, она выглядела именно в древности, я с трудом себе представляю, а вот как ее адаптировать под современную реальность и наличествующий инструментарий — вполне.

Захотят ли ивановские ученики воспринять мои уроки, или посчитают выскочкой и предпочтут проигнорировать — не моя проблема. Именно с этой мыслью я отправляюсь в мастерскую старого ювелира на первый из задуманной череды мастер-классов, завернув по дороге в лавочку, которая торгует разнообразными бусами и приобретя несколько ниток бус разного диаметра.

Лично я не люблю учиться делать что-то руками на образцах. Мне всегда было интересно сделать пусть и косо-кривое, но изделие, а уж потом, если конкретный вид рукоделия “заходит”, я совершенствую технику, добавляя к освоенным элементам новые и отрабатываю до идеала усвоенные приемы. По этому же принципу я решила обучать будущих мастеров новой для них грани ювелирного искусства, и начала с простых и утилитарных шпилек** для волос в неизвестном еще ныне стиле арт-деко, эскиз которых нарисовала дома и теперь разложила на столе перед собравшимися пацанами и молодыми мужчинами.

— Вот примерно такие шпильки мы изготовим сегодня, — говорю я, когда все рассмотрели мои рисунки. — Для этого нам понадобится бусинка и немного медной проволоки разной толщины.

— Медной? — удивился один из учеников.

— На самом деле для таких изделий подойдет любая, — отвечаю я. — Но медь и смотрится хорошо, и работать с нею просто, и пользоваться такой вещью будет удобно, что тоже важно.

Парни смотрят и слушают со всем вниманием, что, надо сказать, приятно. И сам хозяин мастерской почтил наш урок своим вниманием, что не только приятно, но и полезно: он пользуется у учеников безусловным авторитетом и сейчас поддерживает им меня и мою затею.

Медную проволоку в потребном количестве отыскали и начался процесс творчества. Я делаю и показываю каждую из стадий изготовления, потом хожу и смотрю на то, как повторяют мои действия и, видя ошибки или какие-нибудь затруднения, поправляю. В итоге нашей работы к вечеру каждый изготовил пару вполне годных шпилек, а в качестве бонуса я показала начинающим вайерворкерам как те смотрятся в прическе.

В следующий раз мы делали колечки, потом сережки, браслеты, кулончики, броши и более сложные шпильки. Эскизы сначала составляла я, потом объясняла уже очень внимательно слушающим ученикам, как это сделать самостоятельно и они рисовали их под чутким наблюдением и пыхтя от усердия. Стили прорабатывали разнообразные, ища вдохновения в самых, казалось бы, неожиданных местах. В ход шли и буквицы, и элементы росписи в храмах, и ювелирные изделия разных мастеров, и природные мотивы, в итоге изделия, с каждым разом становились все сложнее и самобытнее и изготовление одного зачастую не вписывалось в один урок, переносясь на следующий.

В какой-то момент пришлось измыслить, как сделать один из необходимых инструментов — вигджиг — доску с отверстиями и колышками, которая предназначена для создания узоров из проволоки и я показала технику работы с этой приспособой, заодно и обзавелась одной такой для своей личной домашней мастерской, которую потихоньку оборудовала.

За всеми этими занятиями наступила весна и, стоило дорогам просохнуть, отец сообщил, что ему нужно съездить в Нижний Новгород.

— Я бы тоже не отказалась проветриться, — высказалась я. — А то засиделась.

— Кстати, общался тут на днях с твоим ювелиром, — поведал родитель. — Он сказал, что вещички, сделанные по твоему наущению, начали пользоваться спросом. Человек он честный, посему предлагает долю с продаж.

— И сколько? — интересуюсь я. Мне и вправду любопытно во сколько оценивают мои усилия по обучению.

— Пять процентов с дохода, — отвечает Ивлев. — Можно доторговаться до семи, думаю.

— Это много или мало? — уточняю я.

— Это зависит от того, как этим товаром торговать, — пожимает плечами отец. — Ежели он только в своей лавке будет эти штучки выставлять, то доход будет небольшим, а если ими торговать не только в ней, но и в тот же Нижний вывезти, в Питер, в мои придорожные магазинчики и за границу, то может начать капать очень приличная сумма.

— А он как этим торговать собирается? — прищурившись, вопрошаю я, понимая, что родитель наверняка уже сговорился с ювелиром и собирается подмять торговлю проволочными украшениями под себя.

— Что за детский вопрос? — ехидно спрашивает Ивлев и подмигивает.

— Соглашайся на шесть процентов, — подумав, высказываюсь я. — Техника-то не сложная и ее наверняка со временем скопируют. Патентное право, насколько я понимаю, сейчас находится в зачаточном состоянии, так что “изобретение” защитить от этого практически нереально, но сливки собрать удастся. С другой стороны, манера мастеров, которых я обучала, все равно будет отличаться, даже когда копии пойдут, не зря же я им основы арт-деко в головы вкладывала и заставляла мозгами шевелить, составляя эскизы. К сегодняшнему дню они уже вполне складно компилируют элементы разных стилей, получая нечто новое, что, кстати, делает работы в привычных для них техниках еще интереснее. Еще стоит обговорить маркетинговые ходы. Для разной ценовой категории придумать разную упаковку от простых деревянных или даже картонных коробочек до резных шкатулок или ларцов, если на продажу идет комплект из нескольких украшений. Разумеется, упаковка должна входить в стоимость изделия и не нужно делать ее каждый раз индивидуальной.

— Картон, — повторил за мной родитель и задумался.

— Между прочим, можно делать вощеный картон и в коробки из него фасовать то же масло, — добавляю я и любуюсь на выражение лица родителя.

Тот морщится словно от зубной боли, а потом с силой бьет себя раскрытой ладонью по лбу, отчего раздается характерный звук.

— А ведь идея лежала на поверхности, — со вздохом, произносит он. — Вопрос лишь в том, зайдет ли в нынешние времена такая форма упаковки, или нет, но тут не узнаешь, пока не попробуешь.

— Ну, лови тогда еще идею. Коробка может быть самосборной. Выкройка строится один раз нужного размера и формы, и я тебе вычертить ее могу без проблем, потом делается соответствующей формы нож. Тут, конечно, придется порядком повозиться, но ничего нереального пока не вижу. Этот нож интегрируется в пресс, а дальше, думаю, все ясно? — подкидываю очередную мысль на подумать.

Понятно, что механизация по нынешним временам будет минимальной, но, думаю, проблема упаковки актуальна, а таким образом ее можно решить бюджетнее, чем путем изготовления коробок из дерева или вырезания каждой конкретной коробки из картона. При этом, следует учесть, что в разнообразной упаковке нуждаются далеко не только ювелиры, но и много кто еще. Представляю, как сейчас изголяются те же торговцы продуктами или фармацевты. В общем, это — отдельная и, как по-мне, так весьма перспективная в денежном плане отрасль и, если есть ресурсы, то можно стать в ней отцом основателем, одновременно и все “грабли” собрав, и все сливки сняв. Сливок, полагаю, будет больше, чем грабель, хотя бы потому, что у нас есть представление о тех нюансах, до которых ныне еще не дошли и штатным порядком доходить будут долгонько.

Кроме того, укладывание разной мелочевки в стандартного размера коробки из картона сильно упростит их перевозку. Тут и форм-фактор удобный. И сохранность перевозимого хрупкого груза гораздо проще обеспечить, ведь кроме коробок, ничто не мешает выпускать еще заодно и бумажный наполнитель, а также специальные перегородки для внутренностей коробки, например, отделяющие друг от друга бутылки или посудины.

— А ведь если возиться со всей этой бумагой, то имеет смысл заморочиться и с выпуском всякой канцелярской продукции, типа папок, блокнотов, тетрадей и прочих еженедельников с календарями, — задумчиво бормочет родитель, делая пометки в своем рабочем блокноте. Изготавливает он их сам, просто сшивая листы и засовывая их в кожаную обложку. Очередной исписанный меняет на новый, а старый складывает в некое подобие сейфа, справедливо полагая, что любой шифр, который он измыслит, при желании, можно прочесть и совершенно не желая, чтобы ненужная информация попала в чужие руки. Сейф тоже не слишком-то надежен, несмотря на то, что он расположен в подвале его дома в имении и туда не так-то легко попасть, но тут уж ничего не поделаешь. — Под это дело неплохо бы завести свое бумагоделательное производство, — наконец решает он и озадаченно чешет в затылке, явно пытаясь сходу прикинуть во что это может вылиться. — И сюда же, по идее, должно ложиться производство фанеры… Часть древесины на нее, часть — на бумагу, в которую еще и всякие ветки и прочее, вплоть до листьев, пойдет.

— А чем ты фанеру склеивать будешь? — озвучиваю я первую пришедшую мне в голову проблему.

— Казеиновый клей, это то, что приходит на ум сходу, — немного подумав, отвечает родитель. — Вроде ПВА готовится чуть ли не на колене… В общем, надо думать и экспериментировать, но общее направление и вправду золотое дно и все упирается, как обычно, в кадры, а еще в вопрос, который мы с тобой подняли, но так до сих пор не обсудили.

— Ты про Калифорнию? — уточняю я и Ивлев согласно кивает. — Давай обсудим эту идею, пока будем ехать в Нижний. Делать-то по дороге все равно нечего.

*На самом деле мастер с таким именем существовал, годы жизни, как и отчество мне найти, к сожалению, не удалось, поэтому пишу из него фэнтезийного персонажа.

** Изображение шпилек взято из интернета.

Глава 6

Сборы в дорогу растянулись неожиданно надолго. Сначала у отца образовались какие-то дела, в суть которых он меня посвящать не стал. Потом пришел очередной канаван из Вологды и привез, кроме товаров, кучу новостей. С ним же пришло почти два десятка беглых мужиков и Ивану Никифоровичу срочно пришлось организовывать их переправку за Урал.

Повозиться с этим пришлось изрядно и дело было не только в экипировке и снаряжении, но еще и в документах: одно дело выправить, читай, купить, нужные бумаги на небольшую группу, а тут… Либо не быстро, либо очень дорого, так что ему пришлось изголяться. Впрочем, ждать момента отправки этой партии новых жителей и работников для Медвяного все равно пришлось бы до прихода оттуда каравана, а тот пришел почти через месяц.

В общем, отец бегал, как белка в колесе, но и я без дела не сидела, несмотря на то, что закончила серию мастер-классов для ювелиров. Время, которое тратила на эти занятия, я решила направить на кройку и шитье, настолько меня вымораживали наряды, пошитые Мартой.

Нет, платья были отличные, тут никаких претензий ни к портнихе, ни к той работе, которую она проделала. Сидели они тоже замечательно и даже в домашних я выглядела прелестно, но это не делало их ни удобнее, ни легче.

Некоторое время я думала, что привыкну. В конце концов, носят же такое нынешние дамы, и ничего, но, увы. Ни привыкнуть, ни притерпеться к ним никак не получалось и я решила: будь, что будет, но хотя бы дома я хочу ходить в том, что удобно и, принялась за творчество, привлекя к этому занятию Гликерию.

С тканями и всякой фурнитурой проблем не было. Разумеется, хотелось бы получить в свое распоряжение трикотаж, но за неимением такового, пришлось обходиться сукном, хлопком, льном и шелком. В итоге, после долгих и мучительных воспоминаний техник кроя и после приложения изрядных дизайнерских усилий, мы с Ликой сшили много всяких обнов, среди которых были: несколько юбок, да, длиной до пола, но зато без фижм, кринолинов и прочих излишеств, да еще и с карманами! Четыре разного оттенка блузки, конструктивно они были больше похожи на привычные мне по прошлой жизни мужские сорочки, разве что с вытачками и более пышными рукавами. Жилет длиной до середины бедра и с карманами. Некий гибрид пиджака и камзола, приталенный, с карманами и поясом, а главное — несколько комплектов нижнего белья, состоящих из бюстье и шортиков на завязках; ну и совсем уж авангардные по нынешним временам вещицы — юбки-брюки из сукна. Этот элемент одежды планировался для верховой езды, но и для передвижения в карете, полагаю, он будет очень удобен.

Сказать, что камеристка была озадачена моими дизайнерскими новациями, это ничего не сказать, но, к ее чести, следует отметить: девушка не стала мне доказывать, что такая одежда неприлична или что-то в этом роде. Скорее она беспокоилась, не создам ли я самой себе проблем, надев столь непривычные по нынешним временам вещи, а когда я, отчасти в шутку, ответила, что проблемы будут у того, кто попытается предъявить мне какие-то претензии, успокоилась и продолжила помогать В итоге, шила больше она, а я занималась раскройкой, объяснениями что к чему и почему, а также отделкой изделий вышивкой и прочими украшениями.

Шитье на руках, это та еще заморочь, но до появления швейных машин, как до Луны пешком, так что пришлось сидеть и сшивать ткань стежок за стежком, стараясь класть их как можно аккуратнее. В какой-то момент я не только свою камеристку в это дело впрягла, но и отцовского камердинера, благо тому по должности положено уметь держать в руках иголку с ниткой. Мало ли, что из хозяйской одежи зашить или заштопать придется. Вот только, в отличие от Гликерии, Мирон оказался ретроградом и ворчал, критикуя мою затею.

— Мирон, это не пустая прихоть, — наконец не выдержав ворчания старого слуги, я решила объяснить ему зачем и почему взялась за шитье. — Ты представляешь себе, как устроено немецкое женское платье?

— Ну… — тянет слуга, при этом ни на секунду не прекращая работы. — Как тебе, Настасья Ивановна сказать...

— А как есть, так и скажи, — доброжелательно улыбаясь, предлагаю я и, увидев на его лице смущение, улыбаюсь шире. — Вижу, что не просто представляешь, а знаешь. А теперь попробуй представить, что ты вынужден целыми днями ходить с перетянутой грудью и животом. Как думаешь, это удобно, ну или хотя бы приятно?

Старик, видимо, никогда не задумывался об этом вопросе с такой точки зрения и теперь впал в откровенный ступор, честно пытаясь представить то, что я предложила.

— Пожалуй, не очень, — наконец отвечает он и иголка вновь мелькает в его совсем не по старчески ловких руках.

— Не просто “не очень”, — скорбным тоном говорю я. — Скорее очень неудобно. А еще вредно, — он неверяще на меня смотрит, а я в подтверждение своих слов уверенно киваю. — От того, что все внутренности постоянно стянуты, многие болезни могут случиться. Неужто никогда не видел, как женщины, одетые в такие платья, в обмороки падают? Они же не просто так это делают и не игра это вовсе, а потому, например, что дышать тяжело, — продолжаю вещать я. — Я про то, сколько женщин утратили способность детей рожать через эти платья, я вообще молчу, — тут я несколько сгущаю краски, чтобы Мирону стало пострашнее, но именно что несколько.

Для женского здоровья постоянно носящийся корсет действительно не слишком полезен, особенно в период беременности, плюс внутренние органы под воздействием сжимания, постоянно находятся в несколько смещенном состоянии. Также вред наносится мышцам живота и спины — те просто отвыкают работать, что сказывается на родах, делая их тяжелее. Мне же эта штука неудобна, в первую очередь, тем, что даже если не затягивать ее сильно, она порядочно сковывает движения и не дает нормально дышать, так, как я привыкла — животом, а не грудью. От этого постоянно кажется, что я задыхаюсь, а это весьма неприятное ощущение. Кроме этого я помню по тому, что читала, что постоянное ношение корсета могло привести к проблемам с мочеиспусканием, несварению желудка, запорам, язве и даже раку. Так это или нет на самом деле — не знаю, но проверять на собственном опыте совсем не хочется.

— Что, правда, Настасья Ивановна? — удивленно таращится на меня Гликерия.

— Правда, — отвечаю я и добавляю уже для Мирона. — Так что не ворчи.

Старик кивает и действительно больше ни разу не заикается о том, что я творю, правда, убедила я его до конца или нет — понятия не имею. Может быть просто предпочел не связываться. Камеристка же, когда мы остаемся с нею наедине, засыпает меня градом вопросов и мне приходится объяснять и рассказывать, что я на самом деле думаю. Можно было бы, конечно, этого и не делать, но не хочется портить те доверительные отношения, которые у меня сложились с Гликерией.

***

Наконец Ивлев заканчивает все свои дела в Москве и мы все-таки выезжаем в Нижний. Разумеется, не одни, а в составе каравана из десятка повозок, среди которых две дорожные кареты. В одной из них едем мы, в другой — Мирон с Гликерией. Караванщики, что охрана, что возницы, в большинстве своем оказались вполне знакомыми: мы ехали с ними же из Вологды.

Транспортное средство, в котором мы с отцом едем, заслуживает отдельного упоминания. Оно рассчитано на перемещения на дальние расстояния и снабжено невиданной по этим временам новинкой — лежачими рессорами, чем-то похожими на те, которые в нашем прошлом-будущем используются на грузовиках и тракторах. Делал такие рессоры тот самый отцовский кузнец, который умер, не оставив ни учеников, ни наследников, но, к тому моменту, как мы еще зимой отбыли из Вологды, Прохор разобрался с конструкцией и технологией производства и даже самостоятельно изготовил пару штук, так что опасений на предмет того, что со смертью мастера, технология будет утрачена, не осталось.

За окном уже вовсю зеленела молодая листва и нежная майская трава, а когда мы выехали за пределы Москвы, запахи города наконец-то сменились ароматом весны и это было действительно прекрасно.

— Ну, что, обсудим дела? — предлагаю я через пару часов, когда новизна ощущений от путешествия несколько тускнеет и становится понятно: это — надолго.

— Давай, — соглашается Ивлев и принимается раскладывать откидной столик. Я смотрю на это действо с интересом, а он, поймав мой взгляд, вопрошает: — Чего?

— Да просто любопытно, — пожимаю плечами я. — Рессоры, вон, еще и столик этот. Ящики под сидениями кареты, полки с сетками… Все это кажется таким естественным и привычным, что удивительно, как до этого не додумались давным-давно.

— Я порядочное время провожу в дороге и не вижу смысла отказывать себе в некотором комфорте. А так, можно и записать с удобством что-то, если мысль по дороге посетила, и вообще, — Ивлев делает неопределенный жест рукой, а потом встает и, подняв сидение, достает из дорожной сумки несколько своих фирменных блокнотов. Я проворачиваю нечто подобное и мы оба смеемся, осознав, что объем писанины у нас получился навскидку похожим.

— И кто первый? — вопрошаю, когда смех затихает. — Хотя, давай я начну с вопросов, которые у меня накопились.

— Уже боюсь, — шутливо произносит отец и откидывается на спинку сидения.

— Во-первых, мне все-таки очень интересно, каковы твои нынешние взаимоотношения с властями, — говорю я и вопросительно гляжу на Ивлева.

Тот тяжело вздыхает, но принимается рассказывать:

— Если подробнее, то дело было так: мой отец записал меня на службу в армию еще ребенком в местный вологодский пехотный полк, где в свое время служил и сам. К тому моменту, как я вернулся из-за границы, как я уже рассказывал, отец был уже мертв, а я вроде как состоял на службе, ни разу фактически там не появившись и у меня встал выбор: либо я пытаюсь строить карьеру в армии, либо я ищу варианты избавиться от службы как можно быстрее и с наименьшими потерями. Первое я после размышлений и прикидок отбросил: я не военный человек. Точнее… Я умел воевать в прошлой жизни, но уставы и методы настолько отличаются, что нынешние местами кажутся бредом сумасшедшего. При этом пока я отдавал бы свое время службе, отцовское наследство пришло бы в необратимый упадок. В итоге я решил косить, но сделал это не с бухты барахты, а по-уму. Сдал экзамены на нижний офицерский чин, благо сделать это оказалось несложно, отслужил почти два года в Вологде же и вышел в отставку. Без взяток не обошлось, но в итоге все получилось наилучшим образом, а так как служил я недалеко от дома, то и хозяйству мог уделять некоторое время, достаточное хотя бы для того, чтобы не дать тому развалиться.

— Ага, — киваю я. — С этим вопросом мне все более-менее ясно. Продолжать службу по гражданской стезе ты не стал, аргументировав необходимостью управлять поместьем?

— Примерно так, — соглашается родитель. — За несколько лет навел там порядок, пошла кое-какая прибыль от моих затей, а там уж и все остальное постепенно стало складываться. Сейчас я на хорошем счету у гражданской власти за счет тех бонусов, которые они имеют с моих затей, военные не имеют ко мне никаких претензий, а я пользуюсь свободой на всю катушку. Вот так, в целом, выглядят мои отношения с властями.

— То есть, в верхах о твоих инициативах не знают и все заслуги по наведению порядка на дорогах, которыми фактически занимаешься ты, приписывают себе местные администраторы? — задаю следующий вопрос я.

— Да, — подтверждает Иван Никифорович. — И я уже говорил, что меня это полностью устраивает. Во всяком случае, пока.

— Да не вопрос, — отмахиваюсь я. — Позиция “подальше от начальства” ясна и понятна. А теперь давай поговорим за Калифорнию. Идея, в целом, классная, но, по здравому размышлению кажется нереальной. Причин тому масса и основная из них, как ты и говорил — логистика. Очень уж это далеко, а с мореплаванием все печально. Особенно печально с ним в нынешней Российской Империи у которой, насколько я вспомнила исторические данные, отвратный военный флот и практически нет торгового, — гляжу на отца, и тот хоть и вздыхает, но согласно кивает.

— Я тоже посчитал, подумал и пришел к подобным выводам, — говорит он и вновь тяжко вздыхает. — А вот твоя идея с ирландцами мне все равно нравится.

— Погоди, дойдем и до ирландцев, — говорю я, листая свои заметки по обсуждаемому вопросу. — Ты лучше мне скажи, Калифорния, она как концепция, зачем?

— Зачем? — переспрашивает Ивлев и задумывается, явно формулируя мысль: — Если просто и цинично, то я не думаю, что способен продавить сложившуюся в России систему. И то, что нас теперь двое, дела не меняет. Скорее наоборот, усложняет его. До этого я и так со своим прогрессорством выглядел белой вороной. Но мне, считай, повезло и я умудрился никому не оттоптать мозолей. За это приходится платить и это совсем не дешево, но вернемся к концепции. Мне кажется, если я где-то стану тем, кто будет принимать окончательные решения и направлять людей в сторону, которую считаю правильной, без оглядки на традиции, законы, церковь и прочее в этом роде, то толку от этого будет больше. В Империи я подобного позволить себе не могу, мне приходится учитывать массу факторов, на условно ничьей территории же заморачиваться с этим не придется.

— То есть, если перевести с русского на русский, выходит, что ты хочешь больше свободы и при этом готов возложить на себя ответственность? — дослушав, спрашиваю я. — А объяснять всем подряд что, зачем и почему, тебе совсем не хочется?

— Как-то так, да, — подтверждает Ивлев.

— Но, фактически, ты примерно это и делаешь в своих владениях за Уралом, — замечаю я. — Империя считает ту землю своей, но реально она ею не управляет и еще очень долго не сможет управлять, хотя бы потому, что современные средства связи, транспортные артерии и прочие факторы не способствуют эффективности этого процесса.

— Ты это к тому, что ничто не мешает организовать, для начала анклав, а потом, глядишь и царство Сибирское? — отец смотрит на меня так, будто у меня отросла вторая голова, а я ехидно улыбаюсь.

— Я к тому, что ты его уже практически организовал. Там уже живут твои люди, для которых именно ты являешься законом, а законы Империи — это нечто вторичное, они где-то там, где для многих из твоих людей было плохо, — говорю я, продолжая улыбаться. — Да, климат там не то, что в Калифорнии, но жить можно. Агрокультуры подобрать соответственные, в конце концов, подумать и теплицы устроить, или еще что-то. Торговлю, опять же, никто не отменял, — мы некоторое время молчим, а потом отец проводит по лицу руками, словно бы смахивая с него паутину.

— У меня, похоже, сработал стереотип. Типа, все границы давно известны и каждый кусочек земли на планете — чей-то, а то, что чей-то земля становится лишь тогда, когда она реально контролируется, я как-то не учел.

— Именно, — отвечаю я. — Россия по-настоящему контролировать Сибирь не сможет еще очень долго. Из истории известно, что американцы браконьерствовали на территории Сибири еще в начале XX века потому как защитить эту землю ни царское, ни потом революционное правительство были не в состоянии. Тут и гражданская война сыграла свою роль, и низкая плотность населения, а вот тут-то мы как раз вспомним об ирландцах.

— Да понятно все, — отмахивается Ивлев. — Им, по большому счету, все равно куда бежать, лишь бы от англичан подальше, так почему бы не в Сибирь, ежели им кто туда дорогу покажет.

— А уж если им там рады будут, помогут с обустройством и адаптацией к местным условиям, встроят в наличествующую систему распределения труда и благ, так они вообще счастливы будут, — добавляю я. — И не только ирландцы, кстати. Еще шотландцы, да и другие иностранцы потянутся.

— Екатерина II, насколько я помню историю, пыталась привлечь немцев в Россию и как-то не очень-то у нее это вышло, — напоминает отец.

— А мы не знаем, как она это делала, что при этом обещала и — главное — какие из обещаний выполнялись, — отвечаю на этот аргумент я. — Более того, она это предлагала после очередной войны, а в такие периоды плотность населения падает, в том числе, и в Европейских странах. Возможно, в то время просто физически в неметчине не нашлось столько народу, сколько хотелось бы получить императрице.

— Языковой барьер… — поднимает следующую проблему родитель и сам же принимается проговаривать ее и возможные варианты разрешения: — Это тоже решаемо. Русских будут учить ирландцы своему наречию, возможно даже двум — английскому и родному, а русские их — русскому. Получится в итоге смесь из трех языков, но кого это беспокоит, если люди друг друга понимают и способны договориться. Законы и учебники издавать на трех языках…

— Религия, — добавляю я.

— Я ничего не скажу за ирландцев, но мои… К РПЦ они относятся совсем без фанатизма. Формально — православные, а фактически почти все не атеисты но, пожалуй, близко к тому. Во всяком случае, когда встал вопрос на что выделить средства, на постройку храма в Медвяном или на расширение больнички, народ почти единодушно за больничку проголосовал и еще сход заявил, что школу тоже следует расширить.

— Мда… — усмехаюсь я. — Похоже, чиновники от церкви преизрядно задолбали народ. Не думала, что в нынешние времена это уже настолько ярко. А ирландцы вроде как в основном католики, правда не знаю, насколько реально фанатичные. Возможно, вся их вера держится в данный момент на том, что у них все плохо и в такие времена лишь на высшие силы уповать приходится. Но это надо смотреть и вникать и, кстати, кроме ирландцев есть еще родные русские, которые бегут на Урал к казакам. Думается мне, что этот поток можно и перехватить, если не физически, то информационно. Не сразу и осторожно, чтобы не вступить в конфликт с Империей, но со временем — это вариант не из худших.

— Да… Пополнение из мужиков так получится, осталось придумать откуда баб брать, — озвучил еще одну грань проблемы Ивлев. — С этим уже сейчас сложности начинаются, но пока это решаю путем отправления в качестве охраны молодых парней. Те себе девушек находят и в ямских слободах, и среди горожанок из мастерового, а то и купеческого сословия.

— Где взять баб, — рассмеялась я. — Обычно мужчины ломают голову куда от них деваться. Но и на это у меня есть идея. Дикое Поле и рынки Каффы.

— Предлагаешь… покупать девок? — глаза отца несколько округляются, а брови взлетают вверх.

— А чем плох этот вариант, ну, кроме того, что это — определенные затраты? — фыркаю я в ответ. — Казаки, насколько их описывали в книгах, в нынешние времена, считай, те же разбойники, только вроде как состоящие на службе у Империи. Они все равно ходят в Дикое Поле и грабят татар, которые грабят окраины Империи. Хабар ценный изымается, а вот куда деваются люди? Или казаки не трогают те караваны, которые идут с живым товаром?

— Понятия не имею, — признает Ивлев.

— Хорошо бы это узнать и предложить им денег за отбитых у крымчаков пленников. Всех живых и не калечных, не важно какого они пола и возраста, — предлагаю я. — Калек на самом деле тоже можно забирать, только либо вообще даром, так сказать, в нагрузку, либо гораздо дешевле, потому как о них, с одной стороны, заботиться надо, но с другой — отнюдь не каждый из них гарантированно будет нахлебником. Всегда можно найти дело, был бы человек. С Кафой, наверное, посложнее будет, но и тут, думаю, можно найти подходы так, чтобы и нужное там покупать, и самому на галеры не попасть в рабском ошейнике.

— Хм… — отец интенсивно лохматит свою короткую стрижку и хмурится, судя по всему, что-то вспоминая. — А ведь это и вправду можно устроить. Не запросто и не быстро, но мысль я уловил, — добавляет он, делая пометку в блокноте. — Все-таки одна голова хорошо, а две — лучше. Возвращаться таким угнанным практически некуда, там, где они жили, скорее всего только пепелища остаются, а то, что они вроде как собственность каких-нибудь помещиков… Ну так кто им виноват, что они не смогли защитить свое имущество?

— Вот именно, — согласно киваю я. — Только пути доставки организовать не через центральные части России, а как-нибудь в обход, а то уж очень заметно движение народа будет. А так — ну угнали сколько-там людишек, ну, сгинули они непонятно где, так это совершенно не выдающееся событие. Привычное, а стало быть, внимания наша деятельность в этом направлении не привлечет долго.

— Казаки сами могут начать девок воровать, чтобы мне продать, — озвучивает пришедшую ему в голову мысль Ивлев.

— Могут, — не спорю я. — Но тут, думаю, все будет зависеть от того, как себя поставить. Да и, с другой стороны, если Империя не может защитить одних своих подданных и вразумить других — грош ей цена.

— В общем, резюме по данной части обсуждений такое: Калифорния отменяется, вместо нее делаем государство в государстве, а там, как пойдет. Где взять людей, в теории, придумали, теперь следует начинать работу в этом направлении, — подводит итог проговоренного Ивлев. — Ничего не забыл?

— Вроде нет, — вспоминая беседу, отвечаю я.

— Тогда давай поговорим теперь за деньги, — предлагает родитель и берет другой свой блокнотик, который и начинает листать. — Сейчас основные официальные средства я получаю от сельского хозяйства, торговли и грузоперевозок. В разное время эти сферы приносят разные доходы, но на круг примерно одинаковые.

— Давай сначала про расходную часть, — прошу я.

— Хорошо, — кивает он и на некоторое время замолкает, переключаясь. — Значит так. Во-первых, налоги. Реально они составляют самую небольшую часть затрат, но отличаются они одним: примерно одинаковым размером и более-менее предсказуемостью. Я выплачиваю с официальных доходов все до копейки, вообще ничего не утаивая. Во-вторых, всякая социалка. Тут сложнее потому как и народу потихоньку прибавляется, и разные идейки периодически возникают, и непредвиденные расходы возникают регулярно.

— Типа? — уточняю я, просто на всякий случай.

— Ну, вот, например: в прошлую зиму в Медвяном задрал медведь одного из мужиков. Насмерть. Остались жена и четверо ребятишек. Не бросать же на произвол судьбы вдову с детьми? Назначил пенсион, несмотря на то, что баба та тоже не сложа руки сидит, на тамошней ферме работает, притом не просто дояркой. Она… э-э-э... в общем, для простоты — ветеринар. За здоровьем живности смотрит, да и идеей селекционной работы прониклась. Двое старших мальчишек, погодки, одному четырнадцать, другому тринадцать, помогают матери, учатся хорошо и на следующий год я думал послать их за границу учиться, но, боюсь, специалистов по животноводству и ветеринарии там особо нет. Двое младших — девочки-близняшки, пятилетние, но что-то мне подсказывает, что также вырастут помощницы и пойдут по стопам родительницы, — рассказал Иван Никифорович. — Именно такие ситуации не часты, но случаются. Куда больше всяких других трат, типа разбитого окна в школе или чего-то такого. Короче, поддержание социалки на должном уровне сжирает весьма ощутимые суммы и в теории может потребить их произвольное количество. Я стараюсь балансировать между тем, чтобы обеспечить все необходимое и уложиться в какие-то вменяемые цифры.

— Логично, — киваю я, осмыслив услышанное.

— Дальше, — продолжает отец. — Абсолютно непредсказуемая статья расходов — взятки. В принципе, у всех чиновников, с которыми я имею дело, есть своего рода таксы, но как только приходится взаимодействовать с кем-то новым, либо по каким-то новым надобностям, либо происходят какие-то перестановки, сама понимаешь, расходы в этом направлении растут.

— И много в эту прорву уходит? — сочувственно спрашиваю я.

— Дофига, — довольно резко отвечает Ивлев. — Цифры я тебе потом покажу, сама поглядишь. Следующая статья расходов — официальная благотворительность. Это тоже очень путанная сфера, к которой я отношу и жертвы, типа, на строительство храмов в каких-нибудь Задрищенсках, и всяких просителей дать им немного денег взаймы. Частично она пересекается со взятками, но не полностью. Пользу это приносит, хотя не всегда сразу очевидно, что та будет. Иногда профит бывает весьма значительным даже от упоминания, что дал взаймы какому-нибудь проигравшемуся в ноль долбодятлу, — продолжает рассказ отец, уже вполне спокойно и даже улыбаясь чему-то. — Так, о чем я еще не сказал? А! Конечно. Есть еще благотворительность, так сказать, не официальная. Разбойнички зимние — очень характерный пример. Ты видала, сколько я им всякого выдал, плюс путешествие из-под Вологды до Москвы, плюс поездка за Урал — все за мой счет. Да и там жилье и первоначальное обзаведение хозяйством тоже из моего кармана пошло.

— Остались таки? — вспомнив о своем бывшем пациенте, интересуюсь я.

— Остались, — улыбаясь, кивает отец. — Я даже и не сомневался в этом. Но речь сейчас не о них а о расходах. Кроме всего перечисленного, есть еще представительские. Это и одежда, и дома, которые тоже надо содержать, и подарки разным контрагентам, которые не следует путать со взятками, так как это немного разные вещи. Еще есть расходы на науку. Они частично пересекаются с социалкой, так как обучение моих людей за границами вроде как именно к этой сфере можно отнести, но и тут ведется работа. За погодой наблюдают и записи ведут, экспериментируют с живностью и растениями, немного геологоразведки в зауралье, но, честно скажу, эта область у меня пока была не самой финансируемой. И не потому, что мне денег жаль, а потому, что ни за какой, хм… хайтек, я пока не брался особо. Ну и последнее, на что приходится тратить деньги, это разные случайности, типа, паводком мостик какой-нибудь смыло или где-то в одном из ямских поселений пожарище случился. Такого типа затраты иногда возвращаются, но чаще нет, — Ивлев некоторое время молчит, а потом кивает сам себе. — Вроде бы все перечислил и ничего не упустил.

— Ты мне вот что скажи… — тяну я, пытаясь хотя бы примерно прикинуть цифры, но понимаю, что это бесполезно и продолжаю: — Все эти расходы покрываются доходами?

— Примерно две трети — да, — уверенно отвечает отец. — Но, если бы не фальшивомонетничество, все было бы гораздо хуже. Так я из денег собственного производства делаю неплохой гешефт на тканях и всякой галантерее, привезенной из-за рубежа, что не только с лихвой покрывает дыры в бюджете, но и приносит чистую, во всех смыслах этого слова, прибыль.

— Теперь давай расскажу, что я думаю о том, как увеличить наши доходы, — предлагаю, подчеркивая интонацией слово “наши” и отец согласно кивнув, готовится делать пометки. — В наши дни, я имею в виду XXI век, было известно, что миллионные состояния можно сделать на торговле оружием, наркотиками, лекарствами и развлечениями, а также на… товарах для детей. Пример тому — Лего, Нестле, Проктер энд Гэмбл и многие другие весьма успешные компании. Не знаю, задумывался ли ты, но к тому моменту, когда у меня появились дети, в продаже была огромная масса товаров для детей, большая часть из которых — полная ерунда. Чего только стоила “питьевая вода для детей”! Чем та отличалась от любой другой бутилированной воды, убей бог — без понятия. Но стоила — дороже, — родитель сделал попытку что-то сказать, но я прервала его жестом. — Я не предлагаю торговать фигней, но, например, игрушки могут стать золотым дном, — я полистала свой блокнот и, раскрыв его на нужном месте, положила на стол перед отцом. — Погляди, я набросала эскизы того, что можно делать совершенно кустарно. И там дальше примерная смета.

На нескольких листах были набросаны эскизы среди которых были куклы, зайчики, мишка, жираф, ослик и даже улитка, которых вообще без проблем можно было пошить из ткани. Несколько видов деревянных пирамидок, кубики, нечто типа икейской железной дороги, тележка на веревочке, конь-качалка, мобили, предназначенные для подвешивания над кроваткой, погремушки, простые деревянные головоломки и много чего еще. Все это действительно можно было сделать, не вкладывая в производство немерянные капиталы и не разворачивая огромные фабрики.

Идея делать все это пришла мне когда ходила по торговым рядам Москвы и рассматривала товары, которые там предлагаются. Странно, но игрушек я там практически не обнаружила.

— Между прочим, матрешек тоже можно делать, — добавляю масла в огонь. — Сейчас их еще даже не изобрели. А еще есть свистульки, всякие там лошадки на колесиках и прочие подобные штучки.

— Это… — у Ивлева, похоже, не было слов. Он сидел, открывая и закрывая рот и больше всего был похож на рыбу, вытащенную из воды. Наконец, он взял себя в руки и, кашлянув, выдал: — Ну ты голова!

— Просто я — женщина, — улыбаюсь, но похвала все-таки приятна. — А ты в этой жизни меня не воспитывал, а в прошлой, видимо, покупка всего для детей лежала на супруге. Ты об этом просто не задумывался, что совершенно простительно и понятно.

Отец кивнул и погрузился в изучение смет.

— На выходе это все не то, чтобы совсем копеек стоить будет, но вполне бюджетно. Горожане, если уж не совсем нищие, смогут себе это позволить, да и кое-кто из деревенских — тоже. А если не упирать на розничную торговлю, а заниматься оптовой… Да, это — деньги. Только железная дорога…

— Выкинуть из нее паровоз, пусть остаются желобки-рельсы и тележки, которые по ним катаются. Можно вместо паровоза сделать лошадку. А горки, мостики, елочки, домики и прочее, оставить, — пожимаю плечами я. — Возможно, эта игрушка и кого-нибудь на полезные мысли натолкнет. А кого-то и на не очень полезные. Все-таки настоящая железная дорога выглядит по-другому. Мы с тобой точно знаем как, а вот кто-то, и лучше бы это были какие-нибудь англичане, могут начать тратить ресурсы и пытаться воспроизвести такую конструкцию в крупном масштабе. Если подобные умники найдутся в России, их можно будет направить в верном направлении, а то и вовсе сманить к себе и уже у нас направлять их мысли в нужную сторону.

— Нынешние дети могут не понять, что это вообще такое, — высказал сомнение родитель.

— К игрушке должна прилагаться подробная инструкция в картинках, что-то типа комикса и я его без проблем нарисую. Копии можно снять по той же технологии, что делают гравюры. Плюс к тому это будет развивать у малышни мышление, — отметаю это сомнение прочь. — Меня больше заботит техническая сторона производства именно этой игрушки. Станков, которые все это делали в нашей прошлой жизни, сейчас нет, а точность там все-таки нужна, чтобы детали между собой хорошо соединялись и желобки были более-менее равномерными.

— Да, тут надо думать, — соглашается Ивлев. — Но, что-то мне подсказывает, что игрушки, это не единственное, до чего ты додумалась.

— Давай, хвали меня немедленно, — расплываюсь я в довольной улыбке, заодно пытаясь надуться от гордости. Выглядит это гротескно и отец сначала сдерживается, а потом смеется в голос.

— Хвалю, хвалю, можешь даже не сомневаться, — говорит он сквозь смех.

Я же делаю преувеличенно серьезный вид и подчеркнутым жестом поправляю несуществующие очки на переносице, а потом, переждав очередной взрыв смеха, продолжаю:

— Следующее, что я измыслила — мебель. Понятия не имею, как это реализовать технически, но конструкции… Да тот же двухтумбовый стол с выдвижными ящиками, стеллажи, полки, табурет-лесенка, секретер, опять же, кресло-качалка, — рассказываю я. — Часть этого, наверняка, уже существует, но перегружена всякой резьбой и украшательствами, не делающии эти предметы ни удобнее, с функциональной точки зрения, ни дешевле. Мы можем начать делать вещи, которые будут гораздо дешевле из-за лаконичного вида. Кроме того, если мы придумаем, как сделать фанеру, откроется еще больше простора для творчества. А ведь еще есть и плетеная мебель… Не ротанговая, а из веревки. Знаешь, делали такие в технике макраме и даже в какой-то момент это было жутко модно. Кресла, подвесные лежанки, гамаки. Насколько я понимаю, этот рынок сейчас также не перегружен предложениями. Расписывать все это подробно я не стала, но, тем не менее, мысль — вот она.

— Хорошая мысль, — после недолгих раздумий говорит отец. — И я даже знаю людей, которые могут взяться за ее реализацию. Тут, думаю, стоит что-то на паях делать, для начала, а там поглядим.

— Ну, про шали и кружево я уже говорила, — продолжаю я. — Про ювелирку — тоже. А! Еще косметика. Не вся, конечно, но минеральная пудра — вещь! Правда, тут тоже не все просто, но, учитывая, что я более-менее представляю, что для нее нужно, вопрос лишь в том, чтобы это найти, — я замолкаю, ненадолго углубившись в свои записи. — Во! Мыло. Я знаю как его варить из того, что есть и, наверное, смогу наладить небольшую мануфактуру по выделке этой безусловно нужной вещи. Объем пока не представляю, но свои нужды мы, наверное, закроем, — я вновь листаю свои блокноты и, натолкнувшись на свои измышления на тему йода, упоминаю и его.

— Водоросли? Ты уже говорила про них. А они в северных морях нужные водятся? Азов-то и Черное пока не особо доступны, — напоминает отец.

— Не знаю, — честно признаю я. — А в Каспии вроде как да.

— Тебе ведь не сами водоросли нужны, а пепел, так? — вопрошает он и я согласно киваю. — Попробую в Нижнем поговорить с теми купцами, что в Астрахань ходят, чтобы привезли. Но результата быстрого не будет. Хорошо, если к осени что-то получится, а то и до следующего лета ждать придется. А, и сколько тебе того пепла надо?

— Думаю, бочонка, по типу того, как ты масло фасуешь, хватит. Но это для начала. Если все получится, то нужно будет гораздо, гораздо больше.

— Хочешь наладить промышленный выпуск? — усмехается Ивлев.

— Хочу, чтобы хотя бы у каждого из наших людей был флакончик со спиртовой настойкой йода, а там — как пойдет, — отвечаю я, игнорируя усмешку. — Кстати, я вспомнила, что где-то читала про отвар из коры серебристой ивы, который с успехом заменяет фабричный аспирин. Проблема в том, что долго он не хранится, а как консервировать — непонятно. Кстати, как непонятно содержатся ли нужные вещества в высушенной коре.

— Я все понял, нам и вправду нужен химик, — очень серьезным тоном произнес отец, а потом весело улыбнулся. — Выдыхай. Разговор у нас, конечно, серьезный, но если циклится на том, что еще нужно сделать, можно крышей съехать, просто потому, что дел, которые нужно бы сделать столько, что даже если разорваться на множество мелких кусочков, все равно все объять будет невозможно. А этот самопальный аспирин скорее всего можно консервировать путем изготовления сиропа.

— Надо будет попробовать, — сделав пометку в блокноте, соглашаюсь я.

Дорога до Нижнего Новгорода управлялась местными чиновниками и на протяжении всего пути это было видно. Постоялые дворы сильно отличались от тех, что были на пути из Вологды в Москву. Лошадей на них можно было ждать и не по одному дню, что, впрочем, нас не особо волновало: кони в караване были отцовские и менять их никто не собирался. Это замедляло движение, но караван особо не торопился: до дня, когда нужно, было оказаться на месте, было порядочно времени.

С гигиеной на постоялых дворах были проблемы даже в помещениях, предназначенных для дворян. Мы провели первую из ночей в такой вот придорожной гостинице и я после этой ночевки была в ужасе. Мало того, что в обеденном зале имелись тараканы, так еще и выспаться мне не удалось из-за клопов!

— Ладно, пруссаки, допустим, не кусаются, но клопы… Я спала просто ужасно! — пожаловалась я отцу, загружаясь поутру в карету. — Да лучше под кустом, чем так! — я продолжала негодовать, даже когда мы тронулись в дорогу.

— Ладно, не ворчи, — наконец прервал поток моего ворчания Ивлев. — Не понравился тебе сервис? Что ж… Будем ночевать под кустом.

Караван и так двигался с передовым дозором, который иногда вырывался вперед на пару-тройку верст. Теперь в обязанности дозорных вменялся поиск мест не только для дневных, но и для ночных стоянок.

Хотя поиском в прямом смысле этого слова сей процесс назвать было нельзя. Скорее проверкой, занято ли то или иное место другими путешественниками, или нет, сами же места отнюдь не были случайными. Всегда чуть в стороне от дороги, рядом с каким-нибудь источником питьевой воды, они были оборудованы костровищами, местами для сидения, коновязями, длинным столом, сколоченным из подручных материалов и, что самое неожиданное — туалетом. Про то, что там и заготовленные дрова наличествовали, можно даже и не упоминать.

Весь необходимый инвентарь и экипировка для ночевок, как выяснилось, в караване есть, да и привычка ночевать под открытым небом у обозников имелась. Но им, мужикам, хорошо, а вот мне, вынужденной носить принятую ныне одежу — не очень. Банальный поход по естественным надобностям, в этих дурацких платьях превращается в неимоверной сложности и заморочности квест, решать который мне не понравилось буквально с первого раза. Что интересно, на пути из Вологды в Москву таких проблем не возникало, так как постоялые дворы на той дороге были настолько продуманы, что и уборные были рассчитаны соответственно.

Вариантов решения возникших затруднений мне в голову пришло ровно два: переодеться в платье сильно попроще, вплоть до такого, какие носили крестьянки, либо одеться так, как именно мне будет удобно. Думала я недолго и решила пойти по второму пути, а заодно и поглядеть на реакцию аборигенов на результат нашего с Ликой творчества, явив глазам свежей публики новую разновидность дамского наряда.

И вот, на утро после ночной стоянки на берегу чудесной заводи небольшой речки, выхожу я из палатки, одев свой креативный наряд и… Нет, камнями, ну, или поленьями, в меня кидать не стали. Но взгляды у всех мужчин, кроме отца, сделалсь весьма озадаченными. Они увидели нечто непривычное и необычное и теперь спешно пытаются выработать отношение к тому, что видят. Вроде выглядит все вполне прилично, но…

Я же спокойно отправляюсь умываться, а потом иду к уже горящему костру

— Всем доброго утречка, — здороваюсь я, усаживаясь на бревно в ожидании завтрака с таким видом, будто ничего этакого не происходит.

Вообще опыт появления на людях в странной одежде у меня есть. Правда, он из прошлой жизни, где мы с подругами практиковали поездки в общественном транспорте в нарядах сшитых для полевых ролевых игр, но алгоритм поведения от смены эпохи, полагаю, не меняется. Главное в таких перформансах — это вести себя, будто так и надо. Тогда окружающие отмечают необычность того, что видят, но довольно быстро перестают об это циклиться. Мысль о том, что происходящее может представлять из себя опасность уходит и реакции из исходно негативных, становятся либо напрочь нейтральными, либо позитивными.

Сработал этот эффект и сейчас. Правда не настолько быстро, как при упомянутых экспериментах. Все-таки люди в XXI веке привычнее к разнообразным зрелищам и на подобные ситуации реакция у них происходила гораздо быстрее. Тут же на меня косились пару дней, но из-за авторитета Ивлева, да и кое-какого уже моего собственного, претензий высказывать не пытались.

Я же, избавившись от неудобств, причиняемых современным дамским туалетом, наслаждаюсь жизнью. Наконец-то я могу нормально наклониться, а чтобы сесть, не приходится бороться с ворохом юбок. Наконец-то я ощущаю себя не манекеном одетым в гибрид доспехов и вериг, а способным свободно двигаться человеком и это доставляет массу удовольствия.

Вердикт по поводу моего переодевания я подслушала случайно, проснувшись среди ночи. Общалась, судя по голосам, пара охранников, только что сменившихся и укладывающихся спать.

— Дочка хозяйская чуднАя, — произносит один, судя по интонации желая обсудить с товарищем, так сказать, наболевшее.

— Чем это? — лениво интересуется другой. Этому, похоже, больше спать хочется, чем болтать о всяких глупостях.

— Вон, наряд какой придумала, — говорит первый. — Вроде и пристойно все, а приглядишься, так девка-то — в штанах.

— Ну и что? — ворчит второй. — Тебе-то какое дело?

— Да я чего? Я ничего, пусть одевается как хочет, но любопытно же! — вещает первый. — Вот, помню, была у меня купчиха одна…

— Наслышан я про твою купчиху, — прерывает его второй. — Или ты думаешь, что бабы из другого теста сделаны и им в удовольствие таскать эти немецкие платья? Ты видал, как они, ну, хоть в карету в таких вот одеждах забираются?

— Видал, — со смешком отзывается первый.

— Вот то-то. А с нарядом Настасьи Ивановны, думаю, также, как и с нашей формой. Помнишь, как дело было, когда Иван Никифорыч только придумал ее и заставил нас всех переодеться? Все ворчали, дескать, зачем это, а теперь попробуй, заставь тебя одеться по-старому или немецкое напялить, небось не рад будешь, — наставительным тоном произносит второй, а потом добавляет: — А ежели тебе так уж любопытно, так ты у Настасьи Ивановны и спроси, что это за наряд такой, да зачем. Она девка бойкая, язык у нее острый и, думаю, расскажет, тебе что к чему. А потом еще и покажет, да так, что окажешься ты дурак дураком.

На том тот разговор закончился, но озвученная в нем мысль интересна, и прежде, чем уснуть, я придумала, что именно отвечу, а в случае необходимости и покажу, тем, кто проявит любопытство по поводу моего наряда. На Мироне я уже обкатала первую, так сказать, пробную версию подобных объяснений, но одно дело старый слуга, который помнит как я на свет родилась, и совсем другое — орава разновозрастных и, в основном, молодых мужиков. К ним другой подход нужен, чтобы и объяснить свои действия, и в ненужные подробности не углубиться, и не выглядеть при этом как оправдывающаяся взбалмошная девчонка.

На утро, впрочем, вопросов не последовало ни от того, кого я слышала ночью, ни от кого-либо еще. Ну, не больно-то и хотелось. Объяснять такие вещи мужчинам не так-то и просто. Это в моем прошлом-будущем они были осведомлены о многих интимных подробностях жизни прекрасной половины человечества, да и то, послать в магазин, скажем, за прокладками, можно было далеко не каждого первого. Тут же все было гораздо, гораздо сложнее. Ну, и мой возраст при подобных объяснениях тоже играл бы свою роль; вот уж когда пожалеешь о том, что не столетняя умудренная опытом и осененная авторитетом бабка.

В общем, через пару дней ажиотаж по поводу моего “прикида” прошел и я решила, что настало время реализовать еще одну идею, а именно попросить кого-нибудь из охранников научить меня хотя бы каким-нибудь простеньким приемам самообороны.

Для начала, я обратилась к отцу с просьбой посоветовать, кого бы привлечь к этой затее, и тот, смерив меня скептическим взглядом, пообещал, что займется этим сам.

— Боец я небольшой, но все-таки кое-что умел и в прошлой жизни, да и в этой научился, — говорит Ивлев и на дневке, после разминки, он начинает меня обучать, для начала, падать.

Местечко для этих занятий он выбрал удобное: мягкую травку на берегу озерца, где принялся объяснять и показывать. Я повторяла движения за ним. Что-то получалось сразу, что-то нет, но постепенно дело пошло на лад и из глубины памяти стали всплывать умения, казалось бы, давно и плотно забытые. В прошлой жизни я пару лет, учась в шестом и седьмом классах школы, усердно посещала секцию айкидо. До того, чтобы выступать на соревнованиях я тогда не дошла, воспринимая тренировки, скорее, как прикольную физкультуру, чем как борьбу за результат в виде наград и поясов, но кое-какие представления, в том числе и о том, как правильно падать, к моему несказанному удивлению, сохранились, что и не преминул отметить Ивлев:

— Занималась какой-то борьбой, что ли?

— Немножко, — отвечаю я, в очередной раз поднимаясь с песка и группируясь, чтобы упасть по-новой. — Два года айкидо еще в школе. Потом бросила. Интересы сменились и больше никогда ничем даже похожим на боевку не занималась. Только потом уже йогой и немного дыхательной гимнастикой, — я падаю в бок и, растянувшись на песке, продолжаю: — Еще совсем чуть-чуть тайцзицюань. Меня просто завораживали движения, ну, знаешь же, мягкие такие, медленные и плавные, этакая медитация в движении. Да и компания хорошая была в той секции.

— Неплохо, — высказывается отец. — Координация движений у тебя есть, та гимнастика, которой ты занималась последние месяцы, похоже, тоже мимо не прошла… Валькирию из тебя сделать вряд ли получится, но от одного нападающего, думаю, ты отбиться в итоге сможешь.

— Я еще стрелять хочу научиться, — с невинным видом сообщаю я и просительно гляжу на родителя, стараясь как можно достовернее изобразить “щенячьи глазки”. — Мне тогда на дороге очень не понравилось ощущать себя беззащитной овцой. То дело закончилось для меня хорошо, но, учитывая какие ныне времена и что мы затеваем, хотелось бы уметь позаботиться о собственной безопасности.

— Понимаю твои резоны и считаю их вполне весомыми, — соглашается Ивлев. — Правда, если ты раньше не стреляла, эта наука пойдет не быстро.

— Не стреляла, — со вздохом, отвечаю я. — Только в дартс играла и то, так, на очень среднем уровне.

— Хм-м-м… — Иван Никифорович окидывает меня пристальным взглядом и трет подбородок. — А может не стрелять, а кидать ножи?

— А может и то, и другое? — тоном змеи-искусительницы вопрошаю я и отец смеется.

— Вот он — юношеский максимализм в натуральную величину, — говорит он. — Только ты забыла учесть, что осенью замуж выходишь.

— Не забыла, — вздыхаю я. — Но хоть каких-то результатов я до того момента достигну, а потом можно будет продолжить тренировки. Вопрос лишь в том, как все организовать, но это техническая задача.

— Ладно, доживем до того момента и тогда будем думать, а теперь, вставай и посмотрим, что ты еще помнишь из своих посещений секции, — командует Ивлев и я поднимаюсь с песка.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что сознательно помню я мало, но если удается перестать думать о том, что следует делать, нужные движения начинают делаться словно бы сами собой. Этот эффект заметил Иван Никифорович и отметил его, когда мы шли обедать.

На караванщиков эти наши занятия, похоже, произвели куда большее впечатление, чем мой наряд. Все-таки необычность одежды легко списывается на бабскую прихоть, мало ли таких может быть у хозяйской дочки, а тут… Тут эта же самая девица вдруг показывает умение, женщине вообще не свойственное. Пусть кривое, неуверенное, но именно умение, а не нечто случайное. Объяснить это явление совсем не просто.

— Что вы меня так разглядываете? — подойдя к костру, где Матвей возился с приготовлением обеда, спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь. — У меня вторая голова отросла? Или хвост?

— Да нет, Настасья Ивановна, — хохотнул Матвей, протягивая миску с ароматной кашей Ивлеву. — Но необычно это. Понятно, когда парни так возятся, но…

— Не женское это дело, — перебив его, заявил пожилой и седой словно лунь возница. В караване из Вологды его не было и как его звать-величать я без понятия, но за те дни, что мы неспешно едем, успела заметить: авторитетом он в караване пользуется, притом, не только среди возниц, но и у охраны.

— Почему не женское, дедушка? — наивно хлопая глазами, вопрошаю я.

— Женское дело дома сидеть, детей нянчить, — буркнул возница, неодобрительно глянув на меня.

— Ну, детей у меня пока нет, нянчить некого, а вот потребность защищать девичью честь и жизнь уже возникала, — напоминаю я всем окружающим, кто участвовал в том деле, случай под Вологдой. — Или, по твоему, женщина, когда на нее разбойник нападает, должна сидеть и покорно ждать, пока ее сначала снасильничают, а потом и жизни лишат?

— Дома надо сидеть, тогда разбойники и не нападут, — упирается возница.

— А, что тати все перевелись уже? — подкидываю я очередной аргумент и вижу, как лицо мужчины становится смурным и замкнутым. Он отворачивается, а потом тяжело поднимается со своего места и уходит к лошадям.

Похоже, я своим вопросом задела в его душе нечто, что причиняет боль и стоит извиниться. Спрашивая, я хотела заставить думать шире, а не переживать неприятные воспоминания.

После этого разговора обед проходит довольно-таки мрачно и караван трогается в путь как-то не так, как это происходило до того.

— Похоже, я что-то не совсем то сказала, — констатирую я, вопросительно глядя на родителя.

— Да нет, все правильно, — отрицательно покачав головой, отвечает тот. — Просто… У Аристарха жену и троих детей татары убили, пока он в отъезде был. Под набег попали и… В общем, там, где он жил, все село, кого убили, а кого в рабство увели, он приехал, а вместо дома — пепелище.

— Ага и тут я… — вздыхаю. — Думаю, он и так себя винит, что не защитил, а теперь еще и осознал, что ежели бы бабы за себя постоять могли, шансы на выживание у них повысились бы. Вот только зря он так. Если убийца был один — у нее, при должной подготовке, могли быть шансы, но если их пятеро, то очень вряд ли, даже при наличии современного огнестрела, а, насколько я помню, татары довольно большими толпами шарахаются и они, в отличие от селян, вооружены, да и кровь лить привычны.

— Вот, кстати, это — один из очень серьезных идеологических вопросов, — замечает Ивлев. — Кто должен охранять пахаря: он сам, или государство.

— Хм… — задумчиво выдаю я и довольно долго пялюсь в окно, формулируя свое мнение на эту проблему, но в мои размышления буквально врывается голос отца.

— Не ломай голову сходу, — говорит тот. — Это правда очень непростая штука и я о ней думал еще там, в той жизни.

— И к каким выводам пришел? — с любопытством спрашиваю я.

— Стрелять не умеешь — ворона обидит, — со смешком выдает Иван Никифорович. — И это не совсем шутка, если не сказать совсем не шутка. Вот смотри: как выглядит, например, в твоем представлении, русский национальный костюм?

— Э-э-э… Красная рубаха, сапоги, штаны по типу несколько зауженных шаровар, картуз и гармошка либо балалайка, — автоматически отвечаю я.

— А чеченский? — задает следующий вопрос отец.

— Папаха, бурка, бешмет, удобные штаны, газыри и кинжал, — выдаю ответ, еще не очень-то понимая, куда клонит мой собеседник.

— Как по мне, так самое существенное различие заключается в том, что один безоружен, а другой — вооружен, после не особо долгой паузы выдает отец. — Оружие у этого народа это культ. Не вооруженный мужчина — и не мужчина вовсе, ну, или раб.

— И… что?

— Собственно, и все, — фыркает Ивлев. — А если серьезно, то мы вновь возвращаемся к сакральному вопросу: что такое государство и зачем оно нужно.

— Ну и вопросы у вас, дяденька, — вздыхаю я. — Но вообще, если не вдаваться в философию и отвечать на исходный вопрос о том, кто должен охранять пахаря, то мне кажется, что армия должна быть небольшой, но крайне профессиональной, но в то же время, каждый гражданин, включая женщин и исключая калек и психически нездоровых, должны проходить обучение на уровне достаточном, чтобы представлять из себя адекватный мобилизационный резерв. В этом плане советская системы ГТО и ДОСААФ вполне годные штуки. Норм я, разумеется, не помню, но смысл, думаю, ясен. Из этих структур можно вычленять людей, склонных к военной службе, в этих же структурах, как собственно и было задумано, можно заниматься и патриотическим воспитанием, и образованием, и развитием спорта. И это помимо, собственно, подготовки кадров и обучения военно-учётным специальностям. Проводить ли все население через службу в армии сложно сказать, это надо считать с точки зрения экономики.

— Угу, — явно совершенно механически отзывается отец, явно погруженный в какие-то свои размышления. В подобные минуты мне иногда очень жаль, что нельзя заглянуть в чужую голову, ведь жутко интересно, о чем именно человек думает. Понятно, что что-то прокручивает на основе того, что услышал, но что…

Не хочу мешать Ивлеву думать, посему молчу и гляжу в окошко. Что я там вижу? Да, в целом, ничего особенного. Леса и перелески. Кое-где луга и даже поля. Последних немного и размеры их совсем не впечатляют и смотреть на эти пейзажи не очень-то интересно, отчего я мыслями возвращаюсь к обсуждаемой теме.

Вообще, все наши с коллегой-попаданцем беседы похожи на те, что регулярно велись на многих кухнях в нашем прошлом-будущем. Люди обсуждали кто виноват, а главное, что можно было бы сделать для изменения ситуации в стране. Я тоже не раз и не два принимала участие в таких разговорах, впрочем, отдавая себе отчет в том, что к реальным возможностям они не имеют никакого отношения. Так, зарядка для мозгов и не более. Глобально на политику государств по настоящему влиять мало кто мог, сейчас же мы с Ивлевым оказались в таком положении, что даже если мы и не можем повлиять на наличествующее государство, есть возможность попробовать сделать собственное.

Да, задача архисложная, да, результат не очевиден, но возможность-то все равно наличествует, а все эти наши беседы это не простое сотрясение воздуха, а планирование и моделирование того, что и как следует делать. Мы оба совсем не специалисты в области создания новых государств, но что-то мне подсказывает, что таких специалистов не существует в природе. У нас же есть огромный бонус в виде пусть и относительно скудных, но все-таки знаний, о том, как развивалась человеческая цивилизация и к чему она к моменту нашей смерти пришла. Это пусть и теоретический, но опыт ошибок и достижений, который мы, творчески переосмыслив, можем использовать, а что получится на выходе — покажет время.

С нашей же стороны просто глупо не воспользоваться имеющимися возможностями, а стало быть, надо вспоминать что делалось, как, к чему приводило и самое главное во всех этих процессах, на мой взгляд — кадры. Они с неба не падают, а, стало быть, их надо воспитывать и проще всего воспитывать получается детей.

— Беспризорники! — выдаю я вслух буквально озарившую меня мысль.

— Что? — переспрашивает Ивлев, явно не поняв к чему это я.

Приходится объяснять всю цепочку, приведшую к такому выводу.

— Я тоже, в свое время, такие разговоры разговаривал, — хмыкает отец, выслушав мои доводы. — И идея о необходимости воспитания кадров всплывала в этих беседах не раз и не два, так что рациональное зерно в твоих рассуждениях есть. Беспризорники тоже наличествуют, но не собирать же их по улицам?

— А почему, собственно? — интересуюсь я. — Эти дети, скорее всего, запущенные, дикие и успели обзавестись нехорошими привычками, но та же советская практика показывает, что из таких вот кадров можно воспитать сознательных граждан. Может это и легенды, но, по-моему, макаренковские коммуны, так, как о них писали, это вполне позитивный опыт работы с такими детьми.

— Подробности помнишь? — спрашивает Ивлев, в очередной раз строча в своем блокноте.

— Я книжку в юности читала, какие уж там подробности, тем более, достоверные, — хмыкнув, отвечаю я. — Так, какие-то обрывки всплывают, ни методик, ни чего-то конкретного. Скорее больше впечатления от книги, но дыма-то без огня не бывает.

— Логично, — вздыхает отец и, достав из корзины стоящей на полу между сидениями кареты бутыль, открывает ее и делает несколько глотков, а потом протягивает ее мне. — Я эту книжку тоже читал и также, как и ты — в юности, но, кажется, методики работы там описаны и не были особо. Она вообще о другом была. Пропаганда, эмоции, преодоление… В общем то, то мы ее подробно не помним — не важно. А вот идею о том, что с беспризорниками в принципе можно работать надо взять на вооружение и просто попробовать. Вот только коммуну организовывать не будем. Пристроим их в семьи.

— А справятся простые селяне с таким контингентом? — сомневаюсь я и, в свою очередь, делаю пару глотков из бутыли, в которой налито нечто типа гибрида морса и травяного чая. Напиток кисленький и очень вкусный, и жажду отлично утоляет.

— У меня, пожалуй, есть пара семей, с которыми можно начать такой эксперимент. Советов что и как следует делать ни ты, ни я дать не можем, но мне кажется они и не понадобятся, — рассказывает отец, возвратив бутыль на место. — Я так думаю потому, что видал, как вокруг этих семейств детишки кучкуются. Обе семьи — большие. Детей в них любят, идеями просвещения вполне прониклись и занимаются не только со своей ребятней, но и, считай, со всеми поселковыми. За обучение грамоте взрослые там не берутся, но и полезные занятия, и игры очень хорошо организовывают.

— Этакие педагоги-самородки? — уточнила я.

— Что-то вроде этого, — согласно кивает Ивлев. — В Медвяном вокруг этой пары семей сам собой сложился своего рода детский сад и, хм, досуговый центр для ребятишек школьного возраста. Мне оставалось лишь слегка окультурить эту затею, подкинуть несколько идей, да немного финансировать, а остальное они все сами придумали и сделали.

— А что конкретно сделали? — любопытствую я и мне действительно интересно.

— Там двенадцать человек взрослых и шесть человек молодежи, которые занимают около сотни ребятишек в возрасте от четырех до четырнадцати лет, — принялся рассказывать отец. — Представляешь, они этой толпой даже в походы ходят! С мелкими! Недалеко, конечно, но все-таки. Поют, рукодельничают, собирают грибы и ягоды, пасут коров, ловят рыбу, плетут сети и много чего еще делают, вместе с разными подвижными играми и интеллектуальными развлечениями. В общем, дети и под присмотром, и при деле, и много нового узнают, и в коллективе.

— Со всех сторон польза, — хмыкаю я, жалея, что пока не могу поглядеть на все это воочию. По рассказу же отца не очень хорошо ясно, возможно, от того, что он и сам не особо вдавался в подробности. Просто убедился, что всех все устраивает, всем всего хватает и не стал слишком уж глубоко вникать. В принципе, это правильно: если руководитель будет въезжать в каждую мелочь и в каждое телодвижение своих людей, он крышей съедет, и очень быстро.

— Ага, — не без гордости подтвердил Ивлев. — Правда, с беспризорниками бывшими все посложнее будет... Их надо будет социализовать, а потом еще и профессии какой-то учить.

— И это не считая того, что довольно долго обеспечивать крышу над головой, медицину, кормежку, одежду и прочее, что понадобится, за наш счет, — добавляю я.

— Денег не жалко, — отзывается отец. — Главное, чтобы толк был в виде правильно воспитанных граждан. Но надо все-таки хорошенько подумать, как добиться такого результата. Все-таки меня несколько напрягает эта идея…

— Чем? — переспрашиваю я.

— Да понимаешь… Может это и не так на самом деле, но я не уверен, что, скажем, то же нищенство, если им заниматься не пару дней, не оставляет определенных следов на психике. С криминалом то же самое. В итоге если обычных домашних детей воспитывать с беспризорниками вместе, то не исключено, что именно эти беспризорники окажут на домашних детей большее влияние, чем домашние дети на беспризорников, — поделился сомнениями Ивлев. — Я ничего не знаю о современных беспризорниках, но люди есть люди и в наше время они в некоторых моментах ничуть не отличаются от нынешних. А, думаю, ты могла наблюдать как влияет на класс, состоящий из детишек интеллигенции, один затесавшийся в него хулиганистый отпрыск из неблагополучной семьи. Так что, в теории - идея хорошая, а на практике надо очень внимательно смотреть на каждого конкретного пацана или девчонку, которую подбираешь на улице.

— Смотреть-то мы можем но… — дослушав родителя, говорю я. — Есть еще моральная сторона вопроса.

— Я о ней тоже подумал, — мрачно произносит Ивлев и проводит руками по лицу, заодно потирая виски так, словно у него внезапно голова разболелась. — И, чем больше я размышляю об обсуждаемой идее, тем сложнее все кажется и перспективы как-то не очень.

— Давай подведем итог, — предлагаю я. — Да, идея есть, мы ее зафиксировали и будем думать над тем, как ее лучше всего реализовать, но в данный момент у нас на нее нет ни понимания, ни ресурсов. Так?

— Примерно, — соглашается родитель. — Оставляем пока ее в сторону и думаем, что и как с нею делать.

— В конце концов, мы не обязаны всех спасать. Да, эмоционально беспризорных детишек жаль. Многие из них не выживают, а почти сто процентов выживших в дальнейшем идут по кривой дорожке и судьбы их складываются плохо. Но. Мы в этом не виноваты, — пытаюсь утешить явно растворившегося Ивана Никифоровича, но тот лишь отмахивается от моих слов.

Параллельно с удивлением понимаю, что ощущаю вину. За озвученный итог и за судьбы детей, и за то, что помочь смогу далеко не всем. Пренеприятнейшие ощущения, особенно, если они случаются вот так, считай на ровном месте. Вроде и не делал ничего такого, а мысли озвучивал все из себя такие правильные, однако на душе все равно остается гадкий осадок.

— Ладно, — прерывает повисшее недоброе молчание Ивлев. — С беспризорниками будем думать. Не такое это простое дело, как на первый взгляд кажется, да и кроме них у нас масса вопросов есть.

— Например? — с преувеличенным интересом откликаюсь я, в первую очередь, чтобы отвлечься от неприятных переживаний.

— Например… — тянет отец, а потом бросает на меня быстрый изучающий взгляд. — Территориальный вопрос. Сейчас в моих владениях за Уралом живет тысячи две с половиной народу, включая баб, детишек и стариков. Медвяное, считай, столица. Труба пониже, дым пожиже, но смысл именно таков, а кроме него есть и хутора, где пара семей обретается, и деревеньки на десяток-другой дворов.

— Те земли, на которых все это располагается, твои по законам Империи? — уточняю я.

— Да, — подтверждает родитель. — Но, как ты понимаешь, их будет маловато для того, что мы задумываем.

— И что? — непонимающе вопрошаю я, действительно не слишком въезжая, что именно хочет обсудить собеседник, затронув эту тему.

— Расширяться мы можем на север, восток и немного на юг, — тем временем, продолжает тот. — На севере, насколько я помню карту России, есть кое-какие полезные ископаемые, но для земледелия места там непригодные. Ну, и места залегания всяких полезностей, разумеется, не исследованы. Притом, кое-что из того, что там есть, отыскать на нынешнем уровне технологий не представляется возможным, впрочем, как и нужным. Южное направление в плане земледелия поинтереснее, но там и, хм… плотность населения — повыше. Там обитают и инородцы, признавшие над собой власть России, и казаки, формально ей служащие.

— Формально? — переспрашиваю я.

— В казачьих землях все очень непросто, — отвечает Ивлев, а потом спрашивает: — Помнишь о восстании Пугачева? — я киваю, а он продолжает мысль: — Оно, в известной нам истории позже случилось, но возникло же не на пустом месте. До этого оно зрело и, насколько я могу судить, фактически, уже зреет. Пока это нечто совсем аморфное и непонятное, но если знаешь, чем дело может закончится через три десятка лет, тренд очевиден.

— Не возражаю, — киваю я, но все еще не понимаю к чему весь этот разговор.

— Самая свободная территория, куда мы можем развиваться — восток, — продолжает отец. — Интересных земель, в плане земледелия, там тоже немного. Население — в основном инородцы разные, большей частью совсем дикие. Мы с ними кое-какую торговлишку налаживаем, но взять с них, по большому счету, нечего. Разве что меха. Технологически они отстают от нас… ну… очень сильно. Языки у них свои, боги — тоже. Культура… — он вздыхает, а потом разводит руками. — Не специалист я, но на мой непросвещенный взгляд, все очень, очень допотопное. Но вот чего у них не отнять, тайгу свою они знают. Умеют в ней выживать. Знают какие растения полезны, а какие вредны, повадки местной живности и прочие нюансы, о которых житель центральной России даже и не догадывается.

— А как наши молодые люди к их девушкам относятся? — спрашиваю, пытаясь вспомнить, что происходило с этими народностями в известной мне истории и не находя ответа на этот вопрос.

— Времени не так много прошло, но… — Ивлев морщится. — Мне кажется, что девки ихние нашим страшненькими кажутся, от того смешанные браки хоть и встречаются, но не часто. Парни из инородцев тоже, на взгляд русской девицы, не красавцы, так что и те за них особо замуж не стремятся. Хотя, как понимаешь, и тут есть исключения, — рассказывает он. — Так что ассимиляция будет долгой, а вот как только мы расширяться решим, могут и вооруженные конфликты возникнуть.

— А на западе у нас что?

— Там Демидовские владения, — отвечает родитель. — И вот тут кое-какие перспективы просматриваются. Акинфий Никитич, как ты уже слышала, помер, а теперь его сыновья наследство пилят. Я вообще не помню, что там к чему было, но кое-что из предприятий и земель демидовских, думаю, можно и прикупить. Как ты понимаешь, все это, ежели будет, то будет продаваться вместе с людьми, среди которых есть и очень приличные, по нынешним временам, специалисты.

— Если я правильно помню, то Демидовы выплавляли чуть ли не половину российского железа. А если это так, то есть ли смысл влезать в это дело? — возражаю я. — Ну, то есть, худо-бедно налаженные предприятия и специалисты, это отлично, но и проблем, приобретя эти сокровища, мы огребем предостаточно. Ты ведь именно на железоделательное дело заришься?

— В идеале — да, — кивает Ивлев, почесывая в затылке. Парик он снял и убрал на полку, прижав сеткой, чтобы не упал на какой-нибудь колдобине или при повороте дороги.

— По моим воспоминаниям, Демидовы на коне в своей отрасли были чуть ли не до середины девятнадцатого века, так что, боюсь, тут нам купить или отжать ничего действительно стоящего не светит, а вот торговать с ними можно, как и очень осторожно сманивать у них кое-каких специалистов. Железо — необходимо, тут спору нет, но если на твоей земле или восточнее, его нет, то придется изворачиваться. Тут все непросто, но я вроде как более-менее помню, как были устроены мартеновские печи, да и принципиальное устройство конвертера тоже.

— Откуда? — удивляется отец.

— Уроки химии в школе, — пожимаю плечами я. — У нас химичка была очень основательной дамой и давала свой предмет широко. Домну, мартен, конвертер, да и много чего еще, как сейчас помню, и в разрезе рисовали, и общий вид, и то из чего и как эти штуки делали расписывали. Суть происходящих в этих устройствах процессов, наверное, постепенно вспомнить смогу. Так что, если своего железа не найдем, можно будет чугун у Демидовых закупать, а дальше из него то, что потребно делать. Уголь, кстати, потребуется в промышленных масштабах. И не абы какой, а хороший.

— Вот в такие моменты мне начинает казаться, что тихо передушить нынешних олигархов проще и дешевле, чем организовывать что-то теми средствами, что у нас наличествуют, — вздыхает родитель. — А передушив всех потенциальных недоброжелателей, да подружившись с будущим императором или императрицей, можно будет и свою линию гнуть.

— Не скажи, — качаю головой я. — Это решит проблемы лишь отчасти. Точнее, одни ты так решишь, зато обретешь другие. Пока что к тебе идут люди, как ни крути, но активные. Не желающие жить так, как жили прежде. А вот получишь ты в руки сразу всех нынешних подданных Империи, и, что? Думаешь, каждый из них немедленно проникнется прогрессивными идеями? Я вот в этом совсем не уверена. Так что, на мой взгляд, тем кружным путем, что задуман, мы результатов достигнем куда более качественных, чем если вырежем всю современную имперскую верхушку. А средства… Пока дело не в деньгах, а в людях. Точнее, в их отсутствии. Аграрный сектор ты худо-бедно наладил. Теперь нам нужны те, кто будет двигать науку. Это процесс, в любом случае, не быстрый и придется набраться терпения, но и ускорить его, как мне кажется, можно. Вот, кстати, ты упоминал Кулибина. А ведь он 1735 года рождения, а, стало быть, сейчас еще пацан мелкий. Возможно он уже и сейчас определенную склонность к механике проявляет. Его отец вроде как какой-то мелкий купчик, с ним можно свести знакомство, а там… Да хоть представителем нашим сделать, а ребятенку дать образование, лучшее, чем он получил в известной нам истории, да направить его энергию в нужное русло, подкинув идеек. Вот лет через десять с этого может выйти немалая польза. Но, да. Это все не сразу. Долгая и вдумчивая работа.

— В 1735?! — недоверчиво переспрашивает отец, а потом шлепает себя ладонью по лбу. — Я думал гораздо раньше, от того даже и не запаривался его поискать.

— А чего его искать? — фыркаю я. — В Нижнем он. Место называется Подновье. Где именно это находится, без понятия, но не думаю, что современный Нижний Новгород огромный город и найти там купца с известными именем и фамилией невыполнимая задача.

— Найду, — решительно заявил Ивлев и погрузился в какие-то размышления.

Сейчас он почему-то напоминает мне голодную панду, хотя, убей бог, не представляю, как именно та должна выглядеть и отличается ли на вид от сытой. Просто ассоциации такие у меня возникают при наблюдении за размышлениями Ивана Никифоровича и тем, как он прикусывает кончик карандаша, который держит.

— Слушай, а если я Кулибину-старшему предложу организовать производство деревянных игрушек на паях, ты не будешь против? — наконец, озвучивает итог своих раздумий Ивлев.

— Только деревянных? — на всякий случай уточняю я. Вообще идея мне кажется правильной и противоречий не вызывает. Тем более, что у отца и так масса других забот, чтобы взваливать на себя еще одну. А так, если партнерство сложится, то и деньги пойдут, и партнер под присмотром окажется, и самому делу не надо будет пристальное внимание уделять. В общем, как ни погляди, а со всех сторон сплошная польза.

— Пока да, а там поглядим, — отзывается собеседник, вопросительно глядя на меня. — С ним, конечно, для начала, познакомиться надо, вдруг он неудачник какой или, скажем, горькую любит. Но если человечек минимально дельный, то почему бы его к себе не привязать общим делом? — вопрошает он, а я в очередной раз убеждаюсь в схожести наших мыслей.

— Только паи распределяй так, чтобы у тебя в руках контрольный пакет оставался, — даю свое разрешение на такую реализацию данной идеи.

— Ну это само собой, — басит мой пандаподобный родитель, расплываясь в довольной улыбке.

— Производство мягкой игрушки предлагаю с кем-нибудь по такому же принципу организовывать. С тем, кто окажется чем-то интересен и полезен, — подаю мысль, а Ивлев согласно кивает, улыбаясь еще шире. Теперь на вид он, пожалуй, уже не добродушная и довольная жизнью панда, а почти настоящая капиталистическая акула.

***

Следующая ночевка прошла штатно и, как обычно, организованно. Никто никуда не суетился, все просто хорошо и быстро делали свою работу, четко представляя в чем она состоит. Смотреть на этот почти военный порядок истинное наслаждение.

Утром позавтракали, караванщики споро собрали походный лагерь и вся кавалькада тронулась дальше. Двигаемся мы, как и в прошедшие дни, не быстро и равномерно, лошадей никто загонять не собирается, а скоропортящихся грузов, как и чего-то, что требуется доставить спешно, в караване нет. Насколько я в курсе, везем мы ткани, какую-то галантерею импортную, стеариновые свечи, да всякие кожаные изделия, типа седел, уздечек и прочей конской сбруи. Все это предназначено для торга на нижегородской ярмарке, куда, собственно, мы и направляемся. Груза относительно немного, по меркам этого мероприятия, его можно считать образцами продукции, которую раскупят под ноль и очень быстро, но это далеко не все товары, которые подготовлены для предстоящего торга, просто остальное доставлено гораздо раньше. Основная же ивлевская задача — заключение договоров на поставку разнообразной сельскохозяйственной продукции, которую выращивают в его хозяйствах в минимальных количествах.

Переговоров предстоит много, но поставщики давно известны, дела с ними ведутся не первый год, так что, в большей части, для родителя ярмарка — это место, где можно на людей посмотреть, себя показать, да пообщаться с тем, кого давно не видел. Плюс в этом году он собрался представить сообществу меня, как его наследницу и преемницу, посему придется вести себя прилично, слушать внимательно, да стараться произвести благоприятное впечатление.

Мне идея этого представления не то, чтобы не нравится, но как-то не верю, что торговые люди воспримут малолетнюю девчонку всерьез. Эти сомнения я высказала отцу еще в Москве, на что он, хмыкнув, ответил:

— Конечно, тут так не принято. Женщины крайне редко управляют чем бы то ни было, но у нас-то случай особый. Ты и вправду у меня единственная наследница, а если покажешь себя разумной, кое-кто, конечно не перестанет воспринимать тебя исключительно как особу женского пола, но остальные задумаются. Со временем же привыкнут и спокойно будут вести с тобой дела. Сейчас же твоя задача просто познакомиться с торговым людом, поглядеть на него, дать рассмотреть себя с лучшей стороны и показать, что мозги у тебя все-таки наличествуют.

— Главное не переборщить с этим делом, — фыркнула я, а отец утвердительно кивнул.

— Ты умеешь слушать людей и это отлично. Как и то, что ты умеешь их заставлять говорить. Вот и пользуйся. Купчины, конечно, консервативны, но они — мужчины, а ты — красивая молодая женщина и своими сугубо специфическими женскими чарами пользоваться умеешь мастерски, когда тебе это нужно.

Сейчас в памяти всплыл этот разговор и я пытаюсь настроиться на нужный лад, так как уже к ночи мы должны прибыть в Нижний. В дороге, конечно, всякое может случиться, но вряд ли караван задержится в итоге больше, чем на полдня, так что, если не к ночи, то к завтрашнему обеду будем на месте.

Мне и любопытно, и несколько нервно. На большое количество публики я еще в этой жизни не лицедействовала, а тут придется. И сразу не на пару-тройку часов, а минимум на неделю, а это дюже хлопотно. Хотя, с другой стороны, чего мне нервничать? Этикет я освоила, так что с этой стороны буду смотреться достойно. Не знаю уж насколько та разновидность этого ритуала соответствует современному придворному, но по заверениям Ивлева, для светского общества — нормально все и веду я себя вполне в рамках.

Правда, общество ожидается несколько специфичное, купцы и те, которых можно назвать промышленниками. Среди них дворяне хоть и не редкость, но все-таки сильно в меньшинстве, а у людей происхождением попроще и с манерами все не настолько сложно. Любознательность изобразить вообще проще простого, тем более, что мне и вправду интересно, так что придется этот интерес просто чуть более выпуклым и ярким сделать, и не более того. Прием для самых-самых тоже ожидается, но танцы я освоила и, хотя радости и веселья они мне не доставляют, в грязь лицом не ударю, а заодно погляжу, что представляет из себя молодежь. Та, конечно, в большей части из купечества и промышленников будет, но все равно интересно послушать и попытаться понять, чем современные молодые люди из этого сословия дышат. Задача не сказать, что сложная, но, опять таки, хлопотная: оказывается мне очень сложно воспринимать своих как бы ровесников серьезно. Они мне детьми кажутся. И не важно, что фактически таковыми и являются, дело в другом. В том, что непросто скрыть свое отношение, а ежели проскользнет хотя бы его тень, люди это почуют и интерпретируют эти свои ощущения как высокомерие с моей стороны. Дальше схема тривиальна и вполне обычна: задавак не любят. Их стараются избегать и совершенно точно доверительных отношений не строить. Мне же хочется заручиться, как минимум, доверием, а лучше — авторитетом у будущих знакомых. Зачем? В точности пока не знаю и даже поверхностных планов не имеется, но полагаю, может и пригодится, если не прямо сейчас, то в будущем, возможно, даже достаточно отдаленном. Жизнь, она длинная, шарик — круглый, а запас карман не тянет.

Вообще, намечающееся мероприятие, а по-сути, культурная корпоративная пьянка, явление и само по себе любопытное. Еще с десяток лет назад ее не было и придумал ее Ивлев. Года четыре устраивал банкет за свой счет, теперь же он не просто в складчину собирается, а еще и в специально оборудованном для этого месте, по словам родителя, способном без особых проблем вместить человек шестьсот. В обычные дни используется лишь часть зала, служа рестораном. На втором и третьем этаже здания, выстроенного в складчину — гостиничные номера, где может поселиться любой, у кого есть деньги. Прибыль от предприятия относительно невелика и делится пропорционально между всеми участниками складчины. Приятным бонусом для приезжих, типа нас с отцом, является то, что на дни проведения ярмарки за ним, как за одним из совладельцев, закреплен номер и не надо ни голову ломать, где жить в этот период, ни дом содержать еще и в Нижнем. Удобно, притом не только с точки зрения экономии, а и потому, что точно известно, что в такие-то числа, скажем, Карпа Сидоровича, можно и нужно искать в конкретном месте, а в остальное время для оного купчины можно оставить сообщение в гостинице и его обязательно передадут, когда оный появится на ее территории. Понятно, что срочное что с нарочным отправят, но есть и такие купцы, что на месте долго не сидят, четких маршрутов передвижения почти не имеют, а вот в Нижнем в ярмарочные дни обязательно появляются. В общем, и само мероприятие, и инфраструктура, которую то создало, как по мне, так очень прогрессивная идея, и даже странно, что до нее никто не додумался.

— А как же сословные условности? — удивленно вопрошала я, когда родитель рассказал мне обо всем этом.

— Понимаешь… — ухмыляясь произнес отец. — Тут либо крестик, либо трусики. Ну, то есть, хочешь считать купца человеком второго сорта? Пожалуйста, считай на здоровье. Вот только что ты будешь делать, ежели тебе зерно продадут, например, по рублю за пуд, а купцу, с которым вместе за одним столом сидел и на брудершафт пил, по восемьдесят копеек? И не потому, что ты не пытался торговаться, а из-за того, что нос драл.

— Купцы сами дошли до этой идеи? — еще больше удивилась я.

— Конечно, — с абсолютно честным видом ответил Ивлев. — У них просто выбора не осталось: сложно до чего-то не дойти, ежели носом как щенка в это тыкают. Завуалированно, разумеется, но тем не менее.

— Получается, что участники нижегородской ярмарки сейчас своего рода гильдия?

— Скорее этакий клуб, — довольно улыбаясь, отвечает отец. — Притом, войти в него можно, ежели разделяешь кое-какие ценности, ну и являешься хозяином какого-то производства или торговли, даже самых мелких.

— Интересная структура и, насколько я помню нашу историю, ничего подобного в эти времена не было.

Такая затея, ежели не загнется сама, ну и если ее не загнут извне, средствами государства, со временем ой в какую силу может вырасти. Это пока в импровизированное объединение входит относительно немного народа, а то будет через десяток лет? Тут ведь и ценами можно сообща управлять, и много чего другого делать. Про то, что внутри такой системы, сознание ее членов неизбежно будет меняться, можно даже не говорить. Одни только подвижки в области сословного взаимодействия чего стоят! Это же настоящая бомба!

— Я ведь фактически — от сохи, — напомнил Ивлев. — Мне все эти “ваше сиятельство” да “ваша светлость” не то, чтобы непонятны, но чужды и я убежден, что они никак не помогают вести дела. То есть, наличие дворянского достоинства и титулов не делают обладателя ни умнее, ни оборотистее. Сейчас это еще не очень видно, но вспомни, что произошло со множеством дворян, в том числе и титулованных, после известной нам революции и гражданской войны? Чем эти люди занимались, эмигрировав? Какой их процент сумел добиться чего-то за границей?

— Небольшой, — не особо долго раздумывая, кивнула я.

— Ну вот тут та же история, только труба пока пониже и дым пожиже. И оно подспудно зрело и без моих усилий, просто очень в глубине и невнятно. Мне оставалось лишь чуть-чуть подтолкнуть мысли людей в нужном направлении и в рамках конкретного места и мероприятий, там проходящих, лед сдвинулся. За несколько лет на ярмарке в Нижнем стало принято больше обращать внимание на деловые качества, хватку, честность, обязательность и прочие подобные черты, чем на происхождение. Притом, произошло это мягко, без потрясений и революций. Скандалы, конечно, случались, но сложившееся общество быстро поставило на место скандалистов чисто экономическими средствами. Впрочем, нашлись и те, кто не принял новых традиций, а некоторые из них стали довольно громко проповедовать, что для дворянина единственное достойное занятие — военная служба.

Военная служба, бесспорно, нужное и полезное дело, но, как показывает практика, отнюдь не единственное, да и для нее нужны таланты. В мирное время одни, в военное — другие и из истории известно, что действительно талантливым в любой области, в том числе и в военной, могут быть люди не только из аристократического сословия. У них просто возможностей развивать свои способности поболее, чем у прочих и, разумеется, они всеми силами стремятся сохранить эту фору и для себя, и для своего потомства, но, опять же, практика показывает, что у очень дельного и деятельного родителя может вырасти вообще никакой сын, не способный не то что преумножить достижения отца, но и даже поддержать их на том же уровне. И вот тут в ход пускается всякая пропагандистская, в том числе и религиозная мура, делящая людей на обычных и избранных и засирающая сознание, вбивая в головы масс, что обычный человек ни на что не способен, а аристократ по определению умнее, успешнее и лучше во всем. Я читала, что подобная практика довела до того, что во время революции, матросы, убивая дворян, искренне удивлялись, что у тех кровь такая же, как и у них самих.

Мне, да и многим людям, жившим в конце двадцатого и начале двадцать первого веков все эти мысли близки и понятны, но вот то, что, пусть и в конкретной области, но это фактически признали наши с Ивлевым нынешние современники — удивительно. И вызывает массу вопросов вида: а наш ли это на самом деле мир? А настолько ли хорошо мы знаем нашу историю? Может быть все было далеко не так однозначно, как принято об этом думать? Или это влияние попаданца так сказывается? Ответов, разумеется, нет ни у меня, ни у Ивана Никифоровича, да и сложно сказать, действительно ли они нужны. И он, и я, в любом случае будем действовать так, как считаем нужным, правильным и интересным, а что получится в итоге — покажет время.

Глава 7

К ночи, как и ожидалось, прибыли в Нижний. И вот тут-то обнаружился интересный факт: я как-то была уверена, что ярмарка проводится не в самом городе, а где-то, по меркам XXI века, недалеко, рядом с каким-то монастырем. Названия оного не помню, но вот факт того, что ярмарка в нынешние времена должна бы находиться именно там, каким-то образом отложился в памяти.

— Так перенесли ее,— хохотнул родитель, услышав мой вопрос, пока мы въехали в город и уверенно куда-то направлялись по темным улицам. — Не буду скромничать, не без моего участия, но я только мысль подал и совсем чуть-чуть ее обосновал. Дальше те купцы, что на ярмарку съезжались, все сами сделали. И место новое отыскали, и с кем нужно договорились, ну и всех заинтересованных в известность о переносе места поставили. Территорию под ярмарку все равно не в городской черте выделили, а чуть поодаль, но все-таки пара километров до центра это не сотня. Да и вправду так стало гораздо удобнее, как с точки зрения транспорта, так и тем, что к цивилизации это мероприятие теперь ближе.

Остановились мы в той самой гостинице, о которой Ивлев по дороге рассказывал. Ну, как остановились? Мы с отцом — да, а остальной караван дальше ушел. По словам родителя к нашим местам на ярмарке, а мы туда завтра поедем, как проснемся да позавтракаем.

Спалось на новом месте спокойно, а разбудил довольно громкий разговор в гостиной нашего номера. Впрочем, выходить и выяснять, кто там шумит с утра пораньше я не стала. И без того ясно, что знакомые какие-то отцовские. Видать прознали, что приятель их приехал ночью, зашли поздороваться или дела какие-то порешать.

— Дрыхнешь? — приоткрыв дверь в выделенную мне комнату и просунув в нее голову, поинтересовался родитель, когда шум в гостиной стих.

— Не-а, — отозвалась я, успев, пока они там общались и встать, и умыться, и одеться и даже причесаться. Не без помощи камеристки, но это вроде как само собой разумеющимся стало.

— Тогда пошли завтракать, — позвал Ивлев и, прикрыв дверь, удалился.

Позавтракали и, выйдя во двор, погрузились в карету, которая и повезла нас на так называемую ярмарочную площадь.

Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но то, что наблюдаю несколько шокирует. Практически посередь чиста поля на берегу полноводной реки раскинулся натуральный табор. Стационарных сооружений, ну, кроме тех, что виднеются где-то в отдалении, практически нет, если не считать за таковые бесконечные прилавки с навесами. Гомон, пыль, толпы народа, табуны лошадей, отары овец, стада коров и все это движется в разные стороны. Откуда-то доносится нечто типа: “Держи вора!”. С другой стороны раздаются взрывы смеха и звучит писклявый голос флейты или чего-то подобного. А наше транспортное средство движется через все это явно вполне целенаправленно.

Наконец, мы останавливаемся и я, с опаской выбравшись из кареты, оглядываюсь по сторонам. Отец тоже вылезает и сразу же к нему подходит какой-то незнакомый мне мужчина, здороваться.

Я не лезу в их разговор, просто стою и ошарашенно рассматриваю все, что на глаза попадается. А поглядеть тут, определенно, есть на что. Для начала, вижу между трех больших шатров повозки нашего каравана. По своим размерам шатры до не раз виденного мною в прошлом-будущем цирка шапито если и не дотягивают, то не критично. А уж яркостью и нарядностью однозначно превосходят. На заднем фоне вижу шатры не шатры, юрты не юрты, в общем, похожие сооружения, но сильно меньше и по расцветкам ясно — это все одна стоянка. Дальше идет следующая и там тоже наблюдаются и подобные отцовским здоровенные шатры, и похожие поменьше. Перед всеми этими сооружениями прилавки с навесами, на которых разложен разнообразный товар, на вскидку — ткани и галантерея, но подробности ускользают от обилия впечатлений, пока непонятно даже приятных или не очень. Одно могу сказать точно: я ненашутку впечатлена и теперь понимаю, почему родитель не хотел рассказывать о ярмарке подробнее. Словами то, что я наблюдаю все равно не описать, а так я вижу, что он не без удовольствия отслеживает краем глаза мою реакцию, продолжая общаться, а в параллель раздавая какие-то указания.

Тем временем, все тут идет своим чередом. Вот сейчас, например, разгрузка приехавших с нами ночью повозок из каравана идет полным ходом, притом участвуют в этом действе не только прибывшие караванщики, но и те люди, что уже были на месте. Суеты никакой нет, все деловиты и собраны, а прохожие, которых идет мимо более, чем достаточно, поглядывают на все это с интересом, но не особо пристально. Ясно, что зрелище любопытное, но не экзотическое. Одна я стою столбом, стараясь и не мешать разгрузке, и как-то вникнуть в происходящее.

Первое у меня вполне получается, а вот со вторым — сложнее. Слишком много людей вокруг. Все чересчур яркое, пестрое и шумное. К тому, какие тут, в это время, запахи я вроде и притерпелась, но здесь и сейчас их как-то очень уж много, настолько, что коктейль из них прямо-таки с ног валит, а все это в комплексе скорее пугает, чем вызывает еще какие бы то ни было эмоции.

Хочется забиться в какой-нибудь уголок потише и сидеть там. Головой понимаю, что это глупо, но сделать с накатывающей паникой ничего не могу. Не люблю я столпотворений, а точнее — боюсь их, зная, на что способна неуправляемая толпа.

— Ну-ка, пойдем, — голос Ивлева с трудом пробивается к моему сознанию, но отреагировать как-то я не успеваю. Родитель подхватывает меня на руки и куда-то несет.

Это так… необычно и неожиданно, что я даже и не думаю сопротивляться, а Ивлев, тем временем, заносит меня в один из больших шатров и усаживает на что-то низкое и мягкое, а следом всовывает мне в руки кружку с водой и заставляет сделать несколько глотков.

Пью и ощущаю, как паника начинает отпускать.

— Ты чего? — с беспокойством в голосе спрашивает родитель, усаживаясь рядом и приобнимая меня.

— Похороны Сталина, — механически отвечаю я, а потом понимаю, что мои слова ничего не объясняют, скорее наоборот, делают все еще путаннее. — Это… Сон. Из той жизни. Видела его несколько раз. Будто я — маленькая девочка и мы с отцом приехали в Москву на похороны Сталина. Отец — военный и служил… Из сна непонятно где, но далеко. Мы ехали на поезде, а в городе остановились у каких-то его знакомых где-то в центре. Вот буквально приехали с вокзала, бросили вещи и пошли. А там — толпа. Я помню лица… Знаешь, так, как клипы снимали, такими… фрагментами. Кусочками. Как осколки зеркала. Кто-то рыдает в истерике. Кто-то рад. Кто-то сосредоточен. Кто-то… В общем много-много разных лиц-кусочков и все медленно движутся по широкой улице, заполняя ее целиком. В этой толпе ужасно тесно и в какой-то момент меня оттерли от отца, я кричу, пытаюсь дернуться, догнать его, но все бестолку, ни я к нему, ни он ко мне прорваться не можем, скорее наоборот, чем больше мы прилагаем усилий, тем дальше нас относит друг от друга. Я настолько сжата людьми, что могу поджать ноги и толпа сама понесет меня в том направлении, в котором движется. А в голове две мысли: не упасть, и я не знаю адреса отцовских знакомых. Мне ужасающе страшно. Эмоции окружающих прямо как каток. Эти ощущения выматывают настолько, что я чувствую, что еще чуть-чуть и упаду. И я падаю, но это видит какой-то офицер. Он хватает меня в охапку, продавливает толпу, двигаясь к домам, а потом выбивает витрину какого-то магазина и ставит меня туда, чтобы не затоптали, — рассказываю я и Ивлев слушает, не перебивая и продолжая обнимать. — Но самое смешное, что для меня это было сном. Неприятным, страшным, но все-таки сновидением, а вот моя мама побывала именно в этой ситуации.

— Ну… — тянет отец и я слышу в интонациях его голоса сочувствие. — Так бывает.

— Угу, — бурчу в ответ.

Мне неудобно от того, что произошло, но сделать с тем, что уже случилось, я ничего не могу. В конце концов, на роль железной леди я никогда не претендовала, а то, что так могу среагировать на толпу надо просто запомнить и быть готовой к таким своим реакциям.

— Оклемалась? — заботливо вопрошает родитель.

— Я в порядке, — отвечаю как можно увереннее, хотя не убеждена, что это действительно так. Выходить наружу вот прямо сейчас не слишком-то хочется, скорее наоборот. Охота заныкаться в какой-нибудь уголок, сама на лавочку, хвостик под лавочку, глазки закрыть минуток эдак на триста, а уж потом начать шевелиться и что-то осмысленное делать. Посему оглядываюсь по сторонам, сначала делая вид, а потом и вправду с интересом.

Похоже, этот шатер выполняет функции этакой походной гостиной вкупе с переговорной и обеденной залы для компании человек на двадцать. Оформлено все, я бы сказала, в восточном стиле. Низкие помосты, застеленные кошмой и коврами вдоль стен, горки пестрых подушек набитых чем-то упругим, жаровни, расставленные тут и там. На полу тоже ковры. Выглядит это все очень непривычно и никак не лезет в мои представления о вкусе родителя, но, тем не менее, вполне уютненько.

— Это… что? — спрашиваю Ивлева, закончив осматриваться. — Типа, походная переговорная?

— Что-то типа того, — подтверждает он мою догадку. — Можно и в ресторан пойти, но…

— Тут меньше чужих ушей? — уточняю.

— Ага, — кивает Ивлев и хитро подмигивает. — Тут-то чужих вообще нет, а это иногда важно.

Почему-то так и представляется этакая купеческая мафия, которая, собравшись узким кружком под шашлычок и винишко, перетирает за свое, за купеческое, строит планы по устранению конкурентов, заключает договоры и союзы, которые сразу же, так сказать, не отходя от кассы, обмывает. Для полноты картины тут еще должны бы танцовщицы в каких-нибудь фривольных нарядах появляться, а потом случаться драка. Хотя, стриптизерш нынешние наши с Ивлевым современники может и не оценят, а вот цыган с их считающимися душевными песнями — вполне. Или мода на них позже началась?

А вот, кстати, как в нынешние времена с организацией досуга? Или его, ну, досуга этого, не бывает вообще ни у кого, а он появится лишь с резким увеличением производительности труда? В воспоминаниях из прошлого-будущего об этом есть лишь какое-то количество прочитанной литературы, правда, относящейся к более поздним эпохам. Там, как мне помнится, мероприятия, связанные с проведением досуга у дворян, еще как-то упоминаются. Пусть и, на мой вкус, убогие, а вот у остальных жителей со свободным временем как-то совсем не очень. Либо его напрочь нет, либо авторы были столь далеки от народа, что понятия не имели, чем рядовой крестьянин занят, когда у него появляется свободная минутка. Разве что молодежные посиделки в деревнях упоминаются.

О дворянском досуге этой эпохи я помню лишь закатываемые императрицами балы и карнавалы. Это, конечно, тоже способ время провести, но довольно-таки узкому кругу лиц, а что делать, скажем, обычному, не особо зажиточному, но и не нищему рязанскому не титулованному и не представленному ко двору дворянину? Понятно, что большую часть времени, ежели он до сих пор не разорился, у него занимает управление егонным хозяйством. Не слишком эффективное и еще очень примитивное, но все-таки это — занятие и оно однозначно поглощает массу времени и внимания. Но досуг-то у такого вот товарища все-таки, пусть и не часто, но случается? И что он тогда делает? Навскидку — охотится, баб щупает, да водку пьет. Ежели продвинутый, так еще книги читать может, правда, выбор оных тоже так себе. Путешествовать ради удовольствия, получения новых ощущений и даже ради лечения, тут тоже еще не принято. Исключение составляет разве что паломничество по святым местам, но это скорее деловая поездка, притом, весьма не комфортная и, кстати, не дешевая. Еще есть карточные игры, поездки в гости и прием гостей на своей территории, и это, пожалуй, весь список.

Впрочем, черт с ним, с досугом. Размышления о нем это просто отходняк от пережитой паники. Мозг не особенно-то и жаждет разбираться с тем, что произошло, вот и цепляется за то, что первым в его недрах родилось.

— … да ты совсем меня не слушаешь, — вклинивается в мои размышления голос Ивлева.

И это чистейшая правда. Не слушаю, потому как спать хочу больше чем чего бы то ни было еще. Веки прямо-таки слипаются и это совершенно неконтролируемый процесс. Отец, похоже, видит это, так как вздыхает, а потом заботливо укладывает меня, сделав уютное гнездо из подушек, стягивает с меня ботинки и, укрывает пледом. А я отрубаюсь, стоит только моей голове очутиться на подушке.

***

Раннее утро. Солнце только-только собирается показаться из-за горизонта. Вокруг меня клубится субстанция, больше всего похожая на сценический дым, ну, или очень густой и плотный туман, а я продвигаюсь сквозь это нечто, хоть и медленно, но весьма целеустремленно. Куда? Да черт его знает! Я вообще-то сплю и понимаю, что сплю, но ощущения реалистичные донельзя и я точно знаю, что нужно достичь некого места. Вот и иду, параллельно размышляя о том, что вообще-то это не честно. Я ведь сплю и в своем собственном сне могу делать что угодно, хоть идти, хоть стоять на месте, хоть летать, но, тем не менее, прусь непойми куда, не слишком понимая, что именно ждет меня в конце этого не особенно-то и приятного путешествия.

Почему неприятного? А кому приятно идти по едва видимой лесной тропинке, которую сквозь плотные клубы тумана практически не видно, отчего двигаться приходится ощупывая пространство перед собой, чтобы не наткнуться на дерево или куст. Да и поверхность, по которой я продвигаюсь, ровностью похвастаться не может. То камень какой-нибудь стремиться под ногой оказаться, то бревно, то яма, то еще что-нибудь, на чем не только ноги переломаешь, а еще и убьешься.

Иду я таким манером… долго. Или мне так только кажется, но так или иначе, а наконец-то я достигаю цели своего путешествия и оказываюсь на почти идеально круглой поляне, поросшей невысокой, но густой травой. В дальнем конце этой поляны я вижу нечто, что мой спящий мозг интерпретирует как портал. На вид это больше всего напоминает точку перехода в гиперпространство из обычного космоса в сериале “Вавилон 5”. Этакая слегка мерцающая воронка, метров двадцати в диаметре, которая просто висит в воздухе и я знаю, что мне необходимо в нее войти.

Ну и вхожу. Это же сон! Почему бы и нет-то? В конце концов, я всегда могу проснуться, а пока мне донельзя любопытно, что же будет дальше и куда я попаду. Некоторое время я ощущаю себя так, будто падаю. Ощущения сходны с теми, что испытывает парашютист до момента раскрытия купола, поэтому я морально готовлюсь к жесткому приземлению, но оно происходит на удивление мягко. Вот я летела, а вот я стою на земле и место, где я оказываюсь, мне знакомо. Да не просто знакомо! Это же моя собственная, можно сказать, родная дача из моего прошлого-будущего! Вон старая яблоня, а за ней беседка, увитая девичьим виноградом! А дальше — дом, а за ним — гараж… Только все заросшее и запущенное, явно года три было либо вообще без присмотра, либо наезжали сюда редко.

Я подхожу к дому и, открыв дверь, вхожу. Ключи? Ну так ведь это мой сон и мой дом, так что даже мысли о том, что они нужны у меня нет.

Внутри практически ничего не изменилось, разве что также, как и в саду видно: тут давно никто не появлялся. Прохожусь по знакомым до боли комнатам и, дойдя до кабинета, усаживаюсь в родное и любимое кресло перед рабочим столом, на котором стоит мой ноут. Включаю его, жду, пока система загрузится и, следуя давней привычке, открываю браузер, мессенджеры, электронную почту, вот только интернета нет. Логично. Кто бы его оплачивал, коли тут не появляются. Это мы с мужем жили в этом доме последние годы почти круглогодично и подумывали, а не сдать ли московскую квартиру. Дети же бывали тут лишь наездами.

Но, несмотря на отсутствие интернета, новости-то узнать хочется! Впрочем, какое мне дело до новостей этого времени? По большому счету, никакого, а вот те знания, которые можно почерпнуть из сети — другое дело. На память я не жалуюсь и, ежели, проснувшись, удалось бы записать хоть что-то, это было бы просто мега-круто! Достоверность так добытой информации проверить можно экспериментально, было бы что проверять. Но увы. Интернета в доме нет и почему-то изменить этот факт не удается. А что есть? Есть телек, радиоприемник, холодильник…

Стоп. К черту холодильник. Он вообще не из этой оперы. Я тут вроде как сплю, а раз так, могу менять реальность как в голову взбредет, правда, как выяснилось в каких-то рамках, но все-таки. В любом случае, нужно четко сформулировать задачу и решить, какие именно знания желаю получить, а потом продумать, как их добыть.

Первое пришедшее на ум, разумеется, технологии. Но не любые первые попавшиеся, а такие, чтобы их можно было без особых усилий реализовать на той материальной базе, которой мы сейчас располагаем. И, разумеется, чтобы оные технологии помогли бы нам получить неоспоримое преимущество. Что еще? Знание подноготной тех лиц, что сейчас держат в руках власть, притом, не только в России, но и в Европе. Имена ученых и изобретателей, кстати, тоже лишними не будут.

В общем, мне нужна информация и, чтобы ею разжиться, следует выбраться в город. При наличии ноутбука, для этих целей подойдет да хоть Макдональдс, хоть любое кафе. Цели поставлены, задачи определены, так что нечего тут рассиживаться.

Попасть в город — задача тривиальная. Десять минут пешком до остановки автобуса, потом минут сорок на нем и здравствуй центр города. Деньги не были бы проблемой, даже если бы это не было сном: в моем доме всегда есть пара нычек. Миллионов там, конечно, не обнаружить, но уж на билет — хватит с гарантией. Так что, распотрошив одну из них и разыскав более-менее подходящую одежду, я переоделась, засунула ноут в рюкзак и направилась к остановке автобусов.

Стоило выйти за калитку, устроенную в высоком глухом заборе, построенном вокруг всего участка в целях создания приватности, начались непонятки. Обычно вполне населенный поселок, сейчас выглядел как-то странно. Части домов не было, вместо них наблюдались обгорелые развалины, а то и вовсе пепелища. Тишина стоит такая, что слышно, как под порывами легкого ветерка шуршат листья на деревьях. Тихонько так шуршат и… зловеще, что ли. Ни собачьего лая, ни звуков музыки, ни детских голосов. Вообще ничего. Это архистранно и давит на психику настолько, что идея идти к остановке обычным маршрутом растворяется, словно кусок рафинада в чашке с горячим чаем. Я рефлекторно прижимаюсь к забору, заодно укрываясь от кажущейся и ощущающейся крайне недружелюбной улицы развесистым кустом сирени, и понимаю, что на самом деле слышала это безмолвие с тех пор, как появилась рядом с домом, вот только как-то не до него мне было, да и в пределах своего участка я ощущала себя полновластной хозяйкой, а тут, вне этих пределов, опасность чувствовалась кожей.

Дальнейшие события воспринимались какими-то урывками и кусками. Впечатления были как в онлайновой компьютерной игре в те моменты, когда что-то происходит с интернетом. Ты вроде что-то делаешь, но ничего не отображается, а потом вдруг картинка резко ускоряется и за считанные мгновения с персонажем происходит все, что случилось за то время, пока наблюдались проблемы со связью.

В общем, сначала я щемилась по кустам, потом убегала от не пойми откуда взявшихся вооруженных камуфляжных мужиков, которые приказывали мне остановиться и предъявить документы. На английском языке, заметим, приказывали! Потом раздались выстрелы. Стреляли и эти мужики, и кто-то стрелял в них, ну а потом мне наконец-то удалось проснуться.

Ощущения были такими, будто я и вправду поучаствовала в перестрелке. И все чувствовалось настолько ярко, что я не удивилась бы, почуяв запах сгоревшего пороха, ну, или обнаружив себя одетой в привычную для XXI века одежду, а не в обычный для Елизаветинской эпохи наряд. Но нет, запаха не было, любимых джинсов, увы, тоже не наблюдалось, как, впрочем, и рюкзака с ноутбуком.

Жаль, но ничего не поделаешь. Хотя… Толку-то со всего этого тут? Об электричестве, как явлении, уже знают, но как его к какому-нибудь полезному делу пристроить пока не догадываются, а без подзарядки ноут — всего лишь кучка вычурного пластика и цветмета. Джинсы с футболкой тоже вполне бесполезны в нынешнее время. Разве что на тряпки сгодилось бы, да и то не особо: ткань штанов грубая, а футболки слишком много синтетики содержит и впитывает плохо. В общем, жалеть не то, чтобы совсем не о чем, но уж точно не шмотки вызывают это чувство, а общее впечатление от сна. Типа, поманили вкусной морковкой и… Обломали. Можно сказать, в лучших чувствах.

***

Оказалось, что проспала я совсем не долго. Часа полтора от силы, но за это время организм восстановился полностью и, несмотря на то, что позавтракали мы плотно, есть хотелось со страшной силой и именно это желание подвигло перестать печалиться о несбыточном и, поднявшись с импровизированного ложа, направиться на выход из шатра.

Стоило мне прикоснуться к ткани, исполняющей роль двери, как та, словно бы проявив самостоятельность, распахнулась, впуская ярмарочный шум, солнечный свет, смесь запахов, а заодно и Ивлева. Вид у моего родителя был весьма и весьма озабоченным и, как это ни странно, растерянным.

— Что-то стряслось, папенька? — оценив душевное состояние коллеги-попаданца, поинтересовалась я.

— Новости тут... — ответил тот, вот только ясности от этих слов ничуть не добавилось. — Вот, читай, — добавил Ивлев, буквально впихивая мне в руки какой-то листок.

Письмецо было скорее накорябано, чем написано. Почерк такой, что курица лапой и то ровнее нацарапает и чтобы прочесть написанное, пришлось изрядно постараться, но стоило продраться сквозь форму сообщения, как смысл оного заставил рассмеяться: мой потенциальный супруг, оказывается, отправился в мир иной, вследствие состоявшейся дуэли.

Подробностей в тексте записки нет, но это означает, что все наши планы по завоеванию Петербурга накрылись медным тазом. Серого кардинала закосплеить не выйдет и “революции сверху” не будет. Это минусы. А плюсы?

— Получается, я обрела свободу от обязательств, так? — на всякий случай уточняю я, быстро осмысливая все те изменения, которые привнеслись с доставленной из Питера новостью.

— Ну, — согласно кивает родитель, изучающе и слегка настороженно глядя на меня.

— Вот и отлично! — воскликнула я, внезапно осознав, что до сего момента мысль о том, что я буду вынуждена выйти замуж за, в общем-то, совершенно никчемного человека, меня, оказывается, жутко тяготила.

Нет, я не думаю, что брак должен совершаться исключительно по любви. Он может быть заключен и по расчету. Главное тут чтобы расчет был верен, с одной стороны, а с другой, чтобы обе стороны, его заключающие, были готовы договариваться. Договороспособность же моего потенциального супруга была весьма сомнительной, а теперь этого и делать не придется.

— Да? — несколько скептически вопросил Ивлев и я, лучезарно улыбаясь ему, решительно кивнула.

— Планы на будущее, конечно, придется кардинально пересмотреть, но зато теперь их можно строить исходя исключительно из собственных представлений о том, что, как и когда следует делать.

— В общем-то, я примерно также думаю, — ухмыльнулся отец и, отобрав у меня письмецо, сунул его за отворот рукава камзола. — Ладно, ты, как я погляжу, пришла в себя. Есть хочешь?

Легким перекусом дело не ограничилось, превратившись в настоящий комплексный обед, а потом мы пошли шататься по ярмарке и на сей раз неприятных переживаний это не вызвало. Да, толпа не уменьшилась, но и страха она не вызывала.

Нижегородская ярмарка оказалась весьма и весьма любопытным местом. Сюда съезжались не только русские купцы, но и множество разных иноземцев, как с востока, так и с запада, и каждый из них старался привезти либо что-нибудь этакое, либо то, чем богата его родина. Чего тут только не продавалось! От тканей и галантерейного товара до продукции тяжелой металлургии. Украшения и живность, злаки и фрукты, сладости и специи, кружева и “магические зелья”, парфюмерия и драгоценные камни, сельскохозяйственный инструмент и керамическая посуда, оружие и меха... Да проще, наверное, сказать чего тут не было, чем перечислить все свозимые на ярмарку товары.

Отправились на эту экскурсию мы не вдвоем, а в окружении пятерки крепких мужиков, четверо из которых взяли нас в “коробочку”, а пятый, словно форштевень морскую гладь, раздвигал толпу, идя впереди.

— Охрана, — коротко бросил отец, увидав мой удивленный взгляд. — И ты одна никуда тут ходить не будешь.

— Это и вправду необходимо?

— Да, — кивнул родитель. — Сюда не только купцы съезжаются, но и разнообразная шваль. Могут и ограбить, и убить, и похитить. В общем, тут, в Нижнем, на ярмарке представлен и весь мыслимый ассортимент товаров, и не менее развесистый спектр преступлений. Я вроде как ни с кем не в ссоре, но, как говорится, береженого Бог бережет.

Ощущать себя охраняемой персоной было странно и как-то неудобно, что ли, но за пару дней я привыкла к сопровождению, тем более, что телохранители оказались еще и вполне годным справочником. Они, в отличие от меня, представляли что и сколько должно стоить, откуда привезено и прочие подробности, оказавшиеся не только интересными, но и очень познавательными.

Через несколько дней экскурсий, когда в глазах перестало рябить от разнообразия представленных товаров, стали проявляться любопытные тенденции. Например, практически все, что минимально подходило под понятие “хайтек” было импортного производства. Не то, чтобы это было совсем уж неожиданностью, но все-таки я не ожидала, что все настолько запущено.

А вот, что действительно удивило, так это то, что лекарственными средствами торговали исключительно иностранцы. Ассортимент этих самых лекарств — отдельная песня и чего я там только не нашла: тут тебе и наркота разнообразная, и весьма сомнительные смеси вообще непонятно из чего составленные, и настоящие яды. В общем, все, чего душа пожелает, кроме того, что действительно помогает, ну, пожалуй, за исключением наркотических средств, которые в нынешние времена идут в лекарском деле в качестве обезболивающих препаратов.

Странным и удивительным было то, что я, состоя в монастыре при лекаре, прекрасно изучила его арсенал снадобий и такой дичи у него не наблюдалось, а тут прямо парад самых невообразимых, на взгляд человека из 21 века, составов. Допустим, как применить в медицинских целях яичную скорлупу, я догадываюсь, но гнезда ласточек, обожженных пчел, дождевых червей в масле или, скажем, волчьи кишки, я, честное слово, не представляю, впрочем, как и того, почему лекарствами торгуют только иностранцы.

***

Через десяток дней путешествий по ярмарке, я поняла, что впечатлений да и покупок с меня достаточно и, засев в углу складского шатра, принялась пересматривать планы на дальнейшую жизнь и деятельность. Теперь, когда из расклада сама собой выпала перспектива взаимодействия с высшим светом Империи, все казалось и проще, и сложнее одновременно.

Проще тем, что не придется ничего доказывать вышестоящим, не нужно учитывать разнообразные “подводные течения” императорского двора, отслеживать интриги, просчитывать к кому примкнуть, против кого дружить, кого опасаться и подобные вещи. Сложнее же тем, что, пусть и довольно призрачных, но все-таки шансов на активную поддержку сверху теперь не стало. Теперь все, что будет делаться, будет исходить от нас с отцом и реализовываться оно будет только теми ресурсами, которыми мы обладаем, ну или сумеем привлечь. Их, на первый взгляд, немало, но это только на первый взгляд. Фактически, Ивлев, хоть и дворянин, притом совсем не бедный, всего лишь один из многих. Можно сказать, такой себе рядовой феодал, а то, что он, в отличие от множества себе подобных, обладает недурственными организационными способностями и знаниями, опережающими нынешнее время, не делает его тем, кто может всерьез влиять на сложившуюся на просторах России систему управления и распределения благ.

Какие-то мы неправильные попаданцы получаемся. Обычно в книгах описывают все как-то, ух! И главный герой — великий реформатор, переворачивающий все с ног на голову и делающий свою новую родину могучей и великой, как в военном плане, так и в экономическом. Ивлев, вон, двадцать лет тут впахивает, практически рук не покладая, и что? Сделал он, конечно, немало, но все оно — капля в море, а вовсе не та самая эпическая капля, переполняющая чашу. По хорошему, все его усилия сделали чуть обеспеченнее и увереннее в завтрашнем дне несколько сотен человек, а десятки тысяч подданных Империи как жили, так и живут, и ничего в их жизнях не меняется.

Я же, так вообще, считай, ничего пока не сделала и перспективы свои в роли реформаторши оцениваю весьма скептически. Кое-что из имеющихся задумок я, конечно, постараюсь реализовать, но сломать систему… Это вряд ли. Чтобы это сделать нужно что-то этакое, воистину революционное, ну, или чудесное.

Размышляя о своей неспособности, я перебирала имеющиеся у Ивлева географические карты и в какой-то момент осознала, что что-то в них не так. Нет, ну, понятно, что нынешняя картография это вам не снимки из космоса. Тут часто лажают с масштабом и пропорциями, да и рельеф земной поверхности со временем меняется, но не так же, чтобы русло Волги выглядело настолько иначе, чем я помню?

На память я никогда не жаловалась, ни в прошлой жизни, ни в этой, и как эта река, вместе со своим бассейном, должна выглядеть, я знаю совершенно точно, хотя бы потому, что еще в школе, в прошлой жизни, как-то раз на спор нарисовала ее по по памяти на чистом листе бумаги и когда мы сличали мой рисунок и лист из атласа они оказались идентичны. А на наличествующих картах она была иной. Кое-каких изгибов не было, плюс имелась пара лишних притоков. Пусть и совсем тоненьких, считай, ручейков, но тем не менее!

Осознав эту несообразность, я стала внимательно разглядывать остальные карты, уже целенаправленно разыскивая разночтения и через пару часов уверилась в том, что либо у меня что-то с памятью, либо то, где мы с Ивлевым находимся — другой мир, а не другое время. Ну, либо альтисторики моего времени были правы, и действительно по миру где-то восемнадцатом веке прокатилась катастрофа, изменившая поверхность планеты до неузнаваемости.

— Скажи, когда произошел переворот и нынешняя императрица пришла к власти? — спросила я родителя за обедом, решив еще раз все проверить, прежде, чем огорошивать новостями. Разумеется, всех до единой знаковых для России дат я не помню, но кое-что все-таки в моей памяти сохранилось еще со школьных времен, а некоторые были любопытны уже во взрослом возрасте, оттого-то в голове и отложились.

— В январе 1741 года, — не раздумывая ответил тот. И это было такое же расхождение, как “неправильность” Волги. Я помню совершенно иную дату: 25 ноября 1741. По старому стилю это 6 декабря, но никак не январь.

— А короновалась она когда? — продолжила расспросы я.

— На следующий год, в мае, — также быстро ответил Ивлев и непонимающе поглядел на меня. По моим воспоминаниям коронационные торжества проводились в апреле.

— А Екатерина I в каком году умерла? — в очередной раз убедившись в верности моего неожиданного открытия, спросила я.

— В 28. Но к чему такие странные вопросы? — поинтересовался отец.

— Да к тому, папенька, что мы с тобой, оказывается, не в нашем прошлом оказались, а в параллельном мире, — ответила я, а потом рассказала о том, как пришла к этому выводу.

— И что нам это дает с практической точки зрения? — внимательно выслушав, спросил отец. Лицо у него при этом выражало скепсис.

— С практической? Да, наверное, ничего… Но зато это подтверждает теорию существования параллельных миров. Как это устроено, все равно непонятно, но то что мы с тобой живем в одном мире сейчас, а раньше жили в другом — факт, пусть и бесполезный, — пожав плечами, ответила я. — Хотя, если подумать, то я бы сказала, что он может оказаться для нас вредным. Потому, например, что из-за разницы в географии, месторождения полезных ископаемых, которые я помню, могут находиться совершенно в других местах.

— Это неприятно, но не смертельно, да и, кстати, можно проверить насколько твои воспоминания в этом плане отличаются от того, что уже известно тут, — предложил отец и мы довольно долго занимались этим увлекательным занятием.

Оказалось, что современные месторождения, из тех, о которых знал Ивлев, находятся примерно там же, где они должны находиться по моим воспоминаниям. Правда, знаний этих у родителя оказалось не так, чтобы и много, но и этого хватило для того, чтобы сделать выводы.

— Итого, — подвел итог работы отец, — В целом, наши знания о месторождениях вполне годны. Все равно вести разведку придется, так как у нас есть представление из разряда “где-то тут”. Точных-то координат ни ты, ни я не помним. Так что, как и говорилось ранее: без разницы какой это мир. Тот, где мы жили в прошлом, или параллельный.

— Я вот что подумала, — задумчиво протянула я. — Все-таки, может не так уж и без разницы… В том нашем мире были истории, ну, типа, пошел кто-то куда-то и исчез…

— Чушь, — фыркнул Ивлев. — Поперся кто-то куда-то по пьяни и утоп, а потом друзья-товарищи, а следом за ними и журналисты, придумывают разнообразные таинственные истории.

— А как же всякие штуки, типа Пермской аномальной зоны или Бермудского треугольника?

— Как по-мне, так полная ерунда, — отмахнулся родитель. — В прошлой жизни был я любопытства ради в этой самой пермской аномальной зоне и честно скажу — не впечатлило вообще. Если уж на то пошло, Аркаим куда интереснее. Там хотя бы есть на что поглядеть, а тут… Ну, поляны, ну, лес и толпы туристов. Ничего особенного. Разве что вид со Змеиной горки приятный, но не более того.

— Это там так было, а тут?

— А тут мне как-то недосуг было в такие места нос любопытный совать, — ответил Ивлев и, как мне показалось, не то, чтобы соврал, но и сказал не все. Так, скорее отмазался, чем что-то конструктивное выдал. — Сказок в народе о чем-то подобном и тут достаточно, но народ-то серый, необразованный, в домовых, леших и прочих там анчуток искренне верит.

В том, что в народе сильна вера в наличие разнообразной нечисти, я ничуть не сомневаюсь. Меня удивляет другое: наслоение вероисповеданий друг на друга. Формально, так сказать, на поверхности — практически все поголовно, исключая разных инородцев и иностранцев, православные, притом, новообрядцы и уже виден тренд на недопущение даже к минимальной власти любого не христианина. Поковыряй маленько, рассмотри внимательнее и под этим слоем проглядывает другой — старообрядчество. А если присмотреться и вовсе пристально, то уши язычества не просто слегка торчат, а прямо-таки даже и не прячутся особо. И вышивки обережные в ходу, и резьба по дереву, и талисманы с амулетами многие таскают, да и делать умеют. Про то, чтобы оставить домовому, баннику, овиннику и прочим там полевикам, молочка или чего-нибудь сладенького, не забывает, по-моему, вообще ни один, включая и христовых невест из монастыря, в котором я воспитывалась.

При этом, все это выглядит так, будто вполне гармонично уложено в головах у аборигенов, не вызывая у них никаких противоречий. Какая-нибудь лекарка преспокойно врачует, кроме травок разных, используя одновременно и Макошины заговоры, и увещевания, основанные на Писании, и это тут — норма. А главное — работает. Как? Да без понятия! Но явление наблюдаемое и вполне проверяемое. Русская православная церковь с этим всем пытается бороться, местами и временами — жестко, у меня же от этого множества стандартов голова пухнет.

Попам я и до попадания не доверяла, а уж после их упражнений в экзорцизме — тем более, но пришлось научиться изображать из себя добродетельную и усердную христианку. Часы, проведенные в монастырской библиотеке, тоже даром не прошли. Сознание в рамки православия не отформатировалось, вместо этого появилась определенная начитанность и возможность оперировать подходящими цитатами из житий святых и прочей церковной литературы. Заодно с этим и укрепилась уверенность: религия — опиум для народа, а если конкретнее, то это такая специальная штука, чтобы этим народом было удобнее и эффективнее управлять. Вот только вместе с этим закономерно возникает ряд вопросов, в частности: а кто у руля-то? Куда он правит? Кто выгодополучатель? В общем, классические “Кто виноват?” и “Что делать?”, и если с первым все более-менее ясно, то второе не так очевидно, хотя и ясно, что делать что-то нужно, если ставить задачи по изменению истории.

— Ладно, бог с ними, с анчутками, — прерываю затянувшееся молчание я. — Лучше расскажи, что мы собираемся делать?

— Через три дня будет прием, о котором мы разговаривали по дороге, — отвечает отец. — А потом… Предлагаю выдвинуться в Медвяное. Правда, в этом году, боюсь, мы до места добраться не успеем, так как я хочу пройти туда с севера. Мои люди несколько раз так ходили и путь неблизкий, но вполне преодолимый.

— Так, это как? — спросила я, пытаясь представить как можно попасть, за Урал со стороны севера. Навскидку, ничего не вырисовывалось, но это совсем не значит, что такого пути в принципе быть не может.

— Реки — вот они настоящие современные дороги, — наставительно подняв палец вверх, провозгласил отец. — А бассейн Волги — огромен. По рекам волжского бассейна можно без особых проблем добраться сначала до Перми, а следом и до Соликамска, потом подняться еще севернее, а там есть очень короткий переволок уже в бассейн Печоры [1]. Конечно, придется повозиться, но, по тому, что мне рассказывали, при нужде и достаточном количестве средств, там даже со временем канал можно будет прорыть. Прокопать нужно будет версты три…

— Погоди, — перебила я его. — А где все-таки находится это самое Медвяное? А то рассказов о тамошних чудесах я и от тебя, и от твоих людей наслушалась, а где конкретно оно располагается, до сих пор не знаю.

— А я разве не говорил? — Иван Никифорович искренне удивлен и это четко отображается и в интонациях голоса, и на лице. — Так на том месте, где в нашей с тобой прошлой жизни располагался Ханты-Мансийск.

Я ошарашенно гляжу на родителя, а тот самодовольно улыбается.

— Серьезно? — вопрошаю я, не понимая, чего это он так лучится довольством.

— Абсолютно, — кивает мой собеседник и, видя, что я не разделяю его оптимизма, вздыхает, а потом принимается объяснять. — Видимо, ты не заметила, но климат сейчас несколько отличается от того, к которому ты по прошлой жизни привыкла.

— Заметила, — бурчу я в ответ.

Отец прав: зимы нынче куда мягче чем, например, в моем прошлом-будущем детстве. За все годы, что я уже живу тут, температура зимой редко опускалась до минус десяти. Осень длинная, лето, пожалуй, что и теплее, да и весна тоже отличается от привычной по той жизни.

— Так вот, он отличается не только тут, но и за Уралом тоже, — очень занудным тоном продолжает Ивлев. — А то место, где я обосновался — это, считай, слияние Оби и Иртыша. По Оби вверх до Алтая добраться можно, и в бассейн Енисея перейти тоже вполне реальная задача. По сути — весь восток континента в нашем распоряжении, было бы желание. Да, там отнюдь не субтропики, но, если пользоваться нормальным сельскохозяйственным инструментом и более продвинутыми, чем нынче принятые, технологиями земледелия, то растительной пищей мы себя с лихвой обеспечиваем. Животных кормами — тоже, ну и рыбалку, охоту, а также всякие там грибы-ягоды и прочие коренья дикорастущие никто не отменял.

Я смотрела на родителя, буквально, как баран на новые ворота и не знала, что сказать. В моем представлении “Сибирь” — это либо непроходимая тайга, либо малопригодная для выживания тундра, ну или что-то в этом роде. В общем, места мало подходящие не только для сельского хозяйства, но и для жизни вообще. Но, с другой стороны, жили же там как-то люди в наше время? Что они жили совсем небогато, так это не из-за климата, а от того, как эти регионы управлялись.

— Понимаешь, — продолжил тем временем Ивлев, — Все, что за Уральскими горами, правителями по-жизни воспринимается как некая абстракция.

— Типа, за МКАД-ом жизни нет? — фыркаю я.

— Ну, грубо — да, — кивает отец. — Сейчас с зауральских территорий вроде как идет какой-то доход, но как он складывается, откуда берется, как там живут люди, вообще, по-моему, никого не волнует. Есть определенный интерес у иностранцев, в первую очередь, англичан, но, опять же, не к людям, а к природным ресурсам. Только ручонки у них пока коротковаты. Места там реально дикие и труднодоступные. Природные местные, тех, кого инородцами называют, вообще не понятны европейцам, они живут своим укладом и плевать хотели на любых пришлых, если их не трогают. А российские власти, как мне кажется, не знают, что делать с такой огромной территорией. Сейчас это еще не приобрело массовый характер, но тенденция уже наметилась: в эту дикую глушь начинают отправлять в ссылку.

— А со временем еще и каторгу организуют, — добавляю я.

— Именно, — подтверждает Ивлев. — Богатейший регион станут использовать, по-сути, как своего рода помойку, скидывая туда разнообразный человеческий мусор. Ну, и как дубинку заодно. Типа, ведите себя так, как нам нужно, а иначе — в Сибирь, а там медведи по улицам табунами шатаются в поисках кого бы сожрать, холодрыга круглый год, комары размером со слона засасывают людей насмерть, а каторжники, так те вообще — жуть жуткая.

— Спорить не буду, но все-таки один вопрос у меня остался, — дождавшись, пока отец закончит свою речь, говорю я и, поймав его вопрошающий взгляд, озвучиваю: — Зачем нам добираться вот так, как ты планируешь? Это же очень длинный путь и…

— Ты куда-то спешишь? — насмешливо спрашивает родитель. — А если серьезно, то, во-первых, я своими глазами хочу поглядеть на то, о чем рассказывали мои разведчики. Во-вторых, нужен второй путь до моих земель. Пусть он будет длиннее, но зато он пройдет в обход относительно плотно обжитых мест, что может оказаться очень нелишним, когда за Урал нашими стараниями пойдет стабильный поток переселенцев и, в том числе, иностранцев. Экспедицию эту я планировал после того, как выдам тебя замуж и к ней практически все готово, но раз уж замужество отметилось, то не вижу смысла откладывать путешествие. Комфорта и легкости не обещаю, но, думаю, тебе тоже будет и интересно, и полезно.

Спорить тут не о чем. Если честно, то мне уже интересно. И сложностей я предвижу множество, но и польза лично для меня — понятна. Это возможность заработать авторитет среди отцовских людей, хотя метод, пожалуй, немножко чересчур экстремальный. Главное не опростоволоситься, что будет ох как непросто.

В прошлой жизни опыт походов у меня был, притом, по меркам того времени — сложных. Все-таки северный Урал, это не набережная Ялты, но то, в чем мне, похоже, неизбежно предстоит участвовать, куда круче, а главное — гораздо, гораздо дольше. Тогдашние походы растягивались, ну, на три недели, максимум — месяц, а тут… Даже навскидку не могу прикинуть на сколько времени этот анабасис, а об его опасностях могу только догадываться. Про техническое обеспечение тогдашних походов и предстоящей экспедиции я просто молчу хотя бы потому, что весьма приблизительно представляю себе нынешнее “туристическое снаряжение”.

— А твои люди не будут возражать против участия в таком путешествии девчонки? — озвучиваю я один из вопросов, роящихся в голове.

— Как тебе сказать, — вздыхает Ивлев. — Разумеется, восторга это не вызовет. Бунта — тоже. А там все будет зависеть только от тебя. Сумеешь себя правильно поставить — все будет хорошо. Нет, ну, думаю, что будет в этом случае, ты и сама догадываешься.

— И когда выдвигаться планируешь?

— Да через пару недель, — ответил родитель, а мне захотелось стукнуться головой о твердую поверхность.

Две недели?! Серьезно?! Ну, допустим, обеспечение экспедиции не моя головная боль и даже верю, что все подготовлено наилучшим образом, но я-то вообще не готова к такому приключению. Вот от слова “совсем”! Ни одежды подходящей, ни обуви, ни… Да проще перечислить то, что есть. Список окажется прямо-таки шедевром лапидарности и вряд ли будет содержать более пяти пунктов, которые, если подумать, может быть даже и не пригодятся в предстоящем походе.

Мои сборы в дорогу проходили столь бурно и суматошно, что на их фоне ивлевский “корпоратив” лично для меня просто потерялся. Такое себе, вполне скучное мероприятие, особенно на взгляд взрослого человека из XXI века.

Молодежь, мои нынешние ровесники и чуть постарше развлекалась танцульками, выпивкой, жратвой и… сплетнями. Старшие выпить, закусить и поперемывать косточки знакомцам тоже не дураки, но, кроме этого, они не только сплетнями друг друга развлекали, но и куда более интеллектуальными темами. Часть — за жизнь, часть — о том, что вот, в их времена морковка была слаще и вода мокрее, но больше всего обсуждали коммерцию. И вот эти-то беседы, как по-мне, оказались самым интересным пунктом “развлекательной программы”.

Разумеется, мне пришлось молчать и мило улыбаться, но слушать-то и делать выводы мне никто не запрещал. Этим-то я и занималась, не жалея ни минуты из потраченного на это времени. Отец, что называется, жег напалмом, выстраивая схемы поставок всего потребного в его зауральских владениях. Он занимался этим и все время, пока шла ярмарка, но “корпоратив” был как бы финальным штрихом этого масштабного действа, часть из которого я упустила из внимания. Список и объем поставок, когда я его осознала, честно скажу, поразил: продукты, железо, инструменты, ткани, лекарственные травы, бумага, оружие, порох и свинец… Продолжать линейку можно долго и чего только в ней не содержится! Объемы же всего этого таковы, будто рассчитаны на автономное и вполне обеспеченное существование, в также ведение боевых действий, корпуса тысяч этак в тридцать человек в течение пары лет.

Была бы я сотрудником имперской службы безопасности, у меня к Ивлеву возникло бы много вопросов, ответы на которые я постаралась бы получить как можно скорее. Ощущение это было настолько ярким, что все дни до нашего отбытия из Нижнего я нервничала, ожидая момента, когда родителя придут арестовывать. Но нет. Ничего не произошло. Все было тихо мирно и благолепно. Похоже, либо СБ не было, либо ловила она каких-то не таких мышей. Ну, или не там.

А может это у меня паранойя, и на самом деле такие закупки не представляют из себя ничего особенного и не вызывают вопросов у нынешнего государства. В конце концов, мало ли, вдруг два десятка пушек нужны благородному дону чтобы фейерверки в своем поместье устраивать, а где он на свои причуды денег взял, типа, вообще никого не волнует. Главное: этот самый благородный дон матушку императрицу и ее правление не ругает? Не ругает, факт. Ну и пусть чудит, не жалко.

Родитель, когда я озвучила ему причину моего беспокойства, окинул меня долгим взглядом, а потом надолго ушел в себя, задумавшись.

— Знаешь… — наконец протянул он. — Я как-то ни о чем таком не думал. Просто делал и делаю то, что считаю нужным. И, кстати, пожалуй, я даже не слышал ни разу о том, чтобы имперская власть интересовалась всерьез закупками чего бы то ни было. Ну, в смысле сделками между купцами. Не знаю, как это было в истории, но тут ситуация с контролем прибылей торгового люда совсем не такая, как мы с тобой привыкли по нашей прошлой жизни, а куда проще. Кроме того, формально я не купец вовсе, а дворянин и отчисляю в имперскую казну суммы не из своих сделок, а с земли; от количества подворий, что на ней находятся согласно проведенной переписи населения. Купцы платят некий сбор в казну, размер которого зависит от региона, а не от реального дохода или оборота.

Разумеется, все накупленное отцом, в намеченную экспедицию тащить никто не собирался. Оно поедет туда частями, в составе штатных караванов, курсирующих с запада на восток и это развлечение растянется почти на год. Не знаю, когда подобный тип контрактов появился в нашем прошлом-будущем, но в нынешней Российской империи они достаточно широко практиковались уже сейчас и не были Ивлевским нововведением. Залогом того, что сделка будет доведена до конца были и частичная предоплата будущей поставки, и честные имена, как поставщика, так и покупателя.

***

Через неделю после бала, наконец-то настал день отплытия и от причала Нижнего отошла пара весельно-парусных корабликов. Построены они оба были по одному проекту и на каждом с относительным комфортом могло расположиться два десятка человек команды плюс пара-тройка пассажиров. Кроме людей на кораблях было размещено разнообразное снаряжение, продовольствие и, разумеется, оружие.

Но больше всего меня поразили флаги, поднятые на кормовых флагштоках: золотое поле и на нем сидящий на ветке черный филин. Лицо птицы лично мне показалось слегка ехидным и каким-то задиристым, что ли, при этом с первого взгляда было очевидно: птичка эта хищная и за себя не только может постоять но и гарантированно сделает это.

— Что это?! — вопросила я родителя, таращась на флаг в искреннем восхищении. Тот, кто создал это изображение — однозначно гений. Вот так, в очень простом рисунке передать характер, это действительно надо быть весьма талантливым.

— Флаг, — с невинным видом ответил тот, явно довольный произведенным эффектом.

— Я вижу, что флаг, а не бутерброд, — фыркнула я. — Но… Филин?

Ивлев флегматично пожал плечами.

— Должен же я как-то обозначить свою флотилию. Вот выбрал таким символом филина. Художник из меня так себе, я намалевал примерно то, что хочу получить, а потом отыскал среди своих людей умельца, который довел мой, так сказать, эскиз до ума.

— Если мне не изменяет память, альт историки рассказывали о таком государстве, как Тартария, ее гербе и флаге. Там изображались грифон и сова.

— Я тоже помню эти рассказы, — кивнул родитель. — Здесь и сейчас я не обнаружил ни такого государства, ни таких флагов. Специально, кстати, искал и вот когда не нашел, окончательно решил, что моим гербом и изображением на флаге будет этот вот филин.

— Ты мне по-русски, четко и внятно скажи: этот флаг — заявка на создание государства? — решила я прояснить весьма щекотливый вопрос раз и навсегда.

— Просто и внятно… — хмыкнул Ивлев, а потом его облик весь как-то изменился и из душаршливого стал абсолютно серьезным и даже, пожалуй, мрачным. Он некоторое время молчал, а потом тихим и ровным голосом ответил: — Давай так: если удастся, то сопротивляться не буду. Чего-то этакого обещать не хочу, клясться, что в лепешку разобьюсь, а цели достигну — тоже, но усилия к тому, чтобы задумка получилась, приложу, потому что теперь верю: дело, мною начатое, не закончится на мне.

Я кивнула, давая понять, что услышала и согласна с принятым решением, хотя, если быть до конца откровенной, слабо представляю, что же для этого нужно делать. Нет, базовые представления о том, что такое государство и как оно может быть устроено, у меня, как у образованного человека XXI века есть, но, черт побери, создать все это вдвоем? Потянем ли? Что именно будем строить? Какими силами? Вопросов строго больше, чем ответов, но желание делать нечто полезное в заданном направлении просто зашкаливает.

— На самом деле, если подумать, то я уже сделал немало, — словно услышав мои мысли, произнес родитель. — На большую страну это все, конечно, не тянет, но на вполне автономную и самодостаточную область — уже вполне. Даже прямо сейчас мы занимаемся нужным и полезным делом — разведкой.

— Но ты ведь правитель этой самой области, — подала голос я, с укоризной глянув на Ивлева. — Зачем тебе лично заниматься этой самой разведкой?

— Тут как раз все очень просто, — улыбнулся Иван Никифорович. — Времена сейчас еще такие, что вождь лично ведущий воинов за собой куда авторитетнее для своих людей того, который сидит в столице и через посредников отдает некие распоряжения. Вот я, с одной стороны, поддерживаю такой авторитет, с другой — даю наработать подобный тебе. Ну и кроме этого, сей вояж преследует еще несколько целей. Первая: по дороге нам будут встречаться люди. Разные. Формально они живут как бы на территории Империи, но фактически они даже дань какой-либо власти не платят. Живут своим укладом, в местах труднодоступных, молятся своим богам и с ними стоит завести дружбу, так как у них есть кое-что, что будет полезно нам, а у нас — то, что будет полезно им. Плюс к тому их вполне можно рассматривать как наш кадровый резерв.

— То есть, если просто и грубо, то дипломатическая и торговая миссия? — уточнила я.

— Примерно так, — согласился отец. — Еще одна цель, это посмотреть на некоторые места своими глазами и оценить соответствие рассказов моих первопроходцев и реальности. Тут дело не в том, что я им не верю, а в том, что все-таки с моим, даже и вовсе не профильным, образованием лучше получится оценить, в частности, возможность и рентабельность проведения кое-каких инженерных работ, направленных на упрощение прохождения рек намеченным путем. Также следует осмотреть места, которые приглядели как будущие наши форты, которые станут опорными пунктами на пути из европы в Сибирь, ну или, если угодно Тартарию. Хотя мне это название для страны не очень нравится. По-моему, лучше звучит “Беловодье”. Оно, кстати, тут в эпосе присутствует, притом, примерно в том же ключе, что и в известной нам истории.

— Беловодье может и действительно лучше… — протянула я, мысленно произнося слова “беловодье” и “тартария”. — Мягче и певучее уж точно. А как в итоге будет называться то, что строится, думаю, покажет время.

А вот по остальным пунктам мне сказать было практически нечего. Мои знания все-таки крайне далеки от строительства, фортификации и проведения каналов, но в то, что коллега-попаданец будет смотреть на то, что нагенерил мозг нынешних вчерашних крестьян по-другому, сомнений не вызывает и остается жалеть, что раздвоиться, а лучше раздесериться Ивлев не может. Ведь как было бы здорово: один экземпляр Ивлева, вооруженный его знаниями и опытом, делает одно дело, другой — другое, третий — третье, ну и далее по списку. Но, увы, таких чудес не бывает, а стало быть, придется обходиться тем, что имеем.

***

Когда-то, много лет тому вперед, мы с тогдашним моим супругом совершили речной круиз из Петербурга в Пермь. Маршрут, которым мы тогда прошли, включал в себя Шлиссельбург, Валаам, Лодейное поле, Свирьстрой, Вытегру, Череповец, Ярославль, Кострому, Нижний Новгород, Казань, Нижнекамск, Чайковский и, собственно, конечный пункт круиза — Пермь. Путешествие заняло всего двенадцать дней. Но одно дело ста тридцати метровый четырехпалубный теплоход, способный развивать скорость до двадцати пяти километров в час, и совсем другое наши лодочки и в начале путешествия я даже не бралась педсказать за сколько времени мы дойдем до Перми. Казалось, это займет несколько месяцев, не меньше, но в реальности все оказалось совсем не так плохо и, хоть и шли мы медленнее теплохода, но до Казани, к моему удивлению, буквально долетели всего-то за четыре дня! При этом, мы причаливали часов в шесть вечера и отправлялись дальше часов в девять утра.

Такая скорость стала для меня настоящим откровением, получалось, что мы проходили порядка двенадцати километров за час. Понятно, что шли мы вниз по реке и ветер был попутным, но все равно цифра впечатлила и вселила определенную надежду на то, что путешествие наше закончится не через пару лет, а куда раньше.

Спросите, чему я восхищаюсь? Для человека из XXI века цифра вроде и смешная. На самом деле это совсем не так. По нынешним временам это реально неимоверная скорость; быстрее только телепортация. На собственном личном опыте я убедилась, что дороги нынче — это реки, а всерьез строить путепроводы для перемещения повозок, влекомых гужевым транспортом, будет только дурак. Сравнимую с перемещением по рекам скорость передвижения по ним можно обеспечить, но в какой бюджет это выливается, я уже знаю, как и то, что он пропорционально увеличивается с каждым пудом груза, который необходимо перевезти. Изменится это положение вещей лишь при изобретении автомобилей и железной дороги, которые заменят лошадей. Но и в этом случае речные перевозки никуда не денутся, многие грузы все еще будет гораздо дешевле перевезти водой, чем каким бы то ни было еще способом.

Лошадь, как серьезный транспорт, мне стало рассматривать еще смешнее, чем до плавания по Волге. Ну и, как обычно, возникло множество вопросов к той истории, которую в моем прошлом-будущем преподавали в наших школах, основной из них: как эпические татаро-монголы перемещались откуда-то из глубин не менее эпической средней азии в наши палестины? На лошадях? Войском, которое официальная история оценивает до полумиллиона человек? Но чем они в таком случае коней кормили и поили в процессе своего продвижения? Про, собственно, людей я молчу, хотя и это вопрос интересный.

Вообще над развитием речного судоходства надо хорошенько подумать. Да, период навигации, учитывая климатические особенности, относительно невелик, но отец прав: если приложить руки, то из Оби можно попасть в бассейны крупных рек восточнее. Добираться водой в те отдаленные регионы, гораздо, гораздо быстрее и удобнее, чем по-суху, а это — торговля. Да и не только она, а и освоение новых территорий. Не прямо сейчас, конечно, но в перспективе — точно.

_______________________

[1] Кому интересно — поглядите. Карта бассейнов рек России.

https://frexosm.ru/basin/#4.63/64.32/76.92

Глава 8

Казань, при первом взгляде на нее, не впечатлила. Пыльно и душно, несмотря на близость воды, а еще бедно. Видно, что империя принялась всерьез обустраивать город недавно и до осмысленных результатов этой деятельности — далеко. Такое ощущение, что статус столицы большой губернии городу присвоили, а вот объяснить зачем это нужно и что из этого следует — забыли или не посчитали нужным. Ну, или просто ресурсов на обустройство нет, когда появятся никому не известно, а местным то ли лень что-то делать и как-то улучшать свой собственный быт, то ли их попросту все устраивает, вот и ветшает все, что в свое время было построено, а новое появляется медленно и неохотно.

В Казани экспедиция провела несколько дней. Мы с отцом заселились в самую крутую, по его словам, гостиницу, а экипажи кораблей разбили походный лагерь на каком-то пустыре за городом. Заведение, где мы остановились, хоть и очень, ну, прямо-таки очень-очень провинциальное, но, тем не менее, определенный уровень сервиса в нем есть и, если начистоту, то по нынешним временам — просто запредельный, пусть и обходится он в постояльцам в копеечку. Зато чисто. Насекомых нет, ни в номерах, ни в обеденном зале. Кормят вполне пристойно и можно как внизу в общем зале или отдельном кабинете поесть, так и в номер заказать. Сами номера обставлены без изысков, но добротно и основательно. Канализации и водопровода нет, но тут уж ничего не поделаешь.

Отец решал в городе какие-то свои дела, а я, осматривая местные достопримечательности, обошла чуть ли не весь город. Впечатления в итоге остались практически теми же, что и первый взгляд, но потраченного времени все-таки жалко не было потому как, найдя различие в картах, я решила целенаправленно поискать их в местах, которые мне были знакомы по прошлой жизни. Первым таким местом была как раз Казань. И я таки их нашла.

Во-первых, рельеф, который я помню по прошлой жизни, отличается от наличествующего здесь и сейчас. Не сильно, но вследствие этого есть кое-какие отличия и в планировке города. Во-вторых, в тех местах “старого города”, которые совпадают с теми что я помню по прошлому-будущему, отсутствуют несколько строений, которые тогда позиционировались как “древние”, построенные еще чуть ли не в ханские времена. Понятно, что они подверглись тогда капитальной реставрации, но чтобы что-то реставрировать, нужно чтобы это что-то было. Вывод? Либо те строения были не настолько старыми, либо это все-таки два разных мира. В первом случае возникают вопросы к тогдашним историкам, во втором же возникает понимание, что вопросу местной истории нужно уделить пристальное внимание: мало ли какие интересные факты и знания могут всплыть из этих изысканий.

И вот тут-то меня накрыло, притом, столь многогранно, что я аж головой тряхнула, пытаясь вынырнуть из потока возникших мыслей. Делились они на два основных типа. Первый — настолько близка к этой реальности та история, которую в прошлом-будущем, скажем, в школах преподавали? И второй — как можно уделить внимание этой самой дисциплине, если ее именно как хоть сколько-то стройной системы еще попросту не существует? Может быть и тут жили Геродот с Фукидидом, но, если они тут жили и делали это примерно тогда же, когда в известной мне реальности, то это был V век до нашей эры. Именно этих греков ученые моего прошлого-будущего считают основоположниками истории как науки, но мне столь отдаленные времена хоть и в теории любопытны, но практически куда интереснее не Греция, а родная Русь времен, скажем, от Ивана Грозного начиная. Можно и с более раннего периода, но… Где вот, например, лично мне здесь и сейчас почерпнуть такого рода знания? Википедии тут нет, архивов, в том виде, что они существовали в XXI веке — тоже. Вроде бы есть разные летописи, в том числе и русские, но где и как их достать? Получается, что единственный доступный мне источник данных о прошлом — это сбор рассказов стариков. Правда, они поведают о том, что происходило на протяжении крайних пяти, ну, семи десятков лет, да и, они вряд ли расскажут о событиях, скажем, в Париже или Москве, если лично не принимали участия в происходившем. Ну, или расскажут со слов родственников и прочих там друзей-знакомых, добавив от себя чего-нибудь. Конечно, исключительно для оживления рассказа, но кому от этого легче?

Готовых фильтров, позволяющих распознать, что в таких побасенках правда, а что вымысел, у меня нет, зато есть теоретическое представление как их построить. Вот только работа эта — колоссальна. Каждый рассказ придется дословно записать, а потом сравнивать эти повествования друг с другом, сопоставляя на предмет отличий и схожести. То, что будет схоже в наибольшем количестве повествований, можно считать “настоящим”, остальное — скорее нет, хотя и в область вымыслов однозначно отнести тоже будет нельзя, ведь разные люди обращают внимание на разные вещи и в их памяти задерживаются лишь те моменты, которые чем-то впечатлили лично их. И это не считая того, что это самое, задержавшееся в памяти, со временем, может трансформироваться до неузнаваемости.

Практический же вывод из всех этих размышлений был таков: стоит завести привычку записывать то, что вокруг лично меня происходит, расспрашивать людей о том, что, где и когда они видели, в чем участвовали, о чем слышали и записывать их рассказы. И, по хорошему, заниматься этим только лично вообще практически бессмысленно, нужно искать и привлекать к этой деятельности людей, склонных к работе архивиста и летописца, и поручить им вести подобные записи. Таким образом быстрой отдачи, конечно, не получить, но наши потомки будут иметь точное представление о том, что происходило в прошлые годы.

Записи сии должны быть точными и содержать не только и не столько художественные описания событий, сколько конкретные цифры. Килограммы собранного урожая, выловленной рыбы, кубометры срубленного леса. квадратные километры посаженного на его месте, количество родившихся и умерших, с описанием причин смерти. В общем — статистику. Сухую и объективную настолько, насколько это возможно, а чтобы не было приписок или наоборот — преуменьшений, следует воспитывать граждан, объясняя им зачем нужна эта самая объективная статистика, какая лично им от этого польза, а заодно и какой вред приносит отступление от истины в любую из сторон. Отдача от подобной деятельности, кстати, будет не только в каком-то там отдаленном будущем, но и здесь и сейчас: контроль и учет нужны в хозяйстве любого размера. Без них никуда.

Кроме этого, нужно метеорологию организовывать на более серьезном уровне, чем уже в своем хозяйстве сделал отец. Нужны точные данные: направление и сила ветра, температура, осадки, облачность, восход и закат солнца и луны, фазы луны и прочие природные явления. Хорошо бы еще и давление мониторить, но не знаю, изобретен ли уже барометр, и если да, то можно ли приобрести такой прибор. Кстати, температуру тоже чем-то нужно измерять и соответственным девайсом неплохо бы обзавестись, тем более, что его вроде как уже должны были бы придумать. Цельсий, в известной мне истории, жил и работал как раз где-то в это время.

Докучи, так сказать, под шумок, неплохо было бы извести все эти аршины, пяди и прочие золотники вкупе с фунтами. Но тут возникают проблемы с созданием эталонов метра и килограмма, как минимум. Как эти проблемы решить, я с трудом представляю, хотя и понимаю, что, в целом, эти предметы — не более, чем плод неких договоренностей и, если ты первопроходец в этой области, то какие эталоны ты измыслишь, такими они и будут. Результаты разнообразных расчетов, строящиеся на базе этих эталонов, будут, видимо, отличаться цифрами от тех, что были в моем прошлом-будущем, но, наверное, это не так-то и важно. Ну, или мне кажется, что это не важно, потому как моего образования не хватает для осмысления подобных материй.

От теоретических размышлений я решила перейти к практике и обзавестись писчими принадлежностями, которыми было бы удобно пользоваться в дороге. К моему несказанному удивлению, карандаши, притом, даже с графитовыми стержнями, купить удалось, пусть и стоили они порядочно, а вот с бумагой все оказалось гораздо сложнее: получилось найти только не слишком-то качественную, в листах, а не как хотелось — в виде блокнотов или тетрадей, так что пришлось самостоятельно их сброшюровать, ну и обложку какую-никакую смастерить, куда без нее. Учитывая, что делалось это все, считай, на коленке и чем под руку подвернулось, получилось не особо эстетично, зато — функционально, особенно, если учесть, что тетрадочек я сшила с десяток, а обложку смастерила так, чтобы ее содержимое можно было без проблем поменять или при необходимости несколько тетрадей добавить.

Обновить блокнотик мне не удалось. Только я, доделав его, настроилась на подходящий для писанины лад, уселась за стол и занесла над первым чистым листом карандаш, раздался стук в дверь. Деликатный, но не такой, как когда зачем-то стучится кто-то из работников гостиницы. Отца не было в номере, его камердинера, вместе с моей камеристкой, мы из Нижнего домой отправили: не таскать же по лесам и морям, в полном отрыве от цивилизации, старика и совершенно не приспособленную для таких приключений девицу, так что дверь пришлось пойти открыть самостоятельно.

За порогом стоял незнакомый мне молодой человек, роста под метр девяносто. Русский, возможно с некоторой примесью татарской крови. Одет в платье европейского образца, чистенько, но бедненько. Парик, пусть и весьма скромный, тоже наличествовал. При виде меня его лицо приобрело озадаченное и в то же время смущенное выражение, а пальцы стиснули шляпу, которую он держал в руке.

— Мне бы Ивлева Ивана Никифоровича, — не поздоровавшись, пробормотал он, почему-то резко уперев взор вниз, но не на мои не особо-то и соблазнительные формы, лишь угадывающиеся под глухим скромным платьем, а в пол.

— Отец где-то в городе, — ответила я, разглядывая парня и параллельно пытаясь понять кто он и зачем ему Ивлев. — Но вы можете пройти в комнату и подождать. Ну, или изложить дело, с которым вы пришли мне, а я передам как только он вернется.

От моих слов незнакомец смутился еще больше, а я осознала, что, похоже, ляпнула что-то не то.

— Спасибо, — переминаясь с ноги на ногу, произнес мой собеседник. — Я подожду внизу, в общей зале, — добавил он, а потом, совершенно без подобострастия поклонившись, удалился, держа себя настолько прямо, что выглядело это, как минимум, странно. У него вообще осанка была такая, что впору завидовать, хотя того, что называют “военной выправкой” напрочь не наблюдалось.

Я же пожала плечами и, закрыв дверь, вернулась к прерванному занятию. Правда, удалось это не сразу. Любопытство прямо-таки зашкаливало и сосредоточиться на довольно нудной работе, которую я сама себе поручила, было непросто, но, успокоившись, я втянулась в процесс и даже настолько увлеклась им, что забыла о времени. В блокнот я скрупулезно записывала все, что со мной произошло и все, чему я была свидетелем с момента моего появления в этом мире и, к тому моменту, как пришел отец, прервав мое занятие, дошла лишь до изложения едва ли четверти того, что собиралась написать. Сложно сказать, что из написанного имело ценность, но, раз уж решила вести хронику, то следовало делать это добросовестно.

— А тебя тут какой-то молодой человек искал, — сказала я родителю, сворачивая писанину и потягиваясь. Спина затекла, да и рука, как оказалось, устала.

— Какой? — стягивая с головы парик, спросил Ивлев и я описала ему визитера, заодно сообщив, что тот собирался дожидаться его в общей зале.

Реакция Ивана Никифоровича озадачила: он, вновь напялив парик, чуть ли не бегом вылетел из номера. Само собой, я последовала за ним, любопытно же, с чего бы это коллега-попаданец так всполошился.

Разумеется, я не бежала со всех ног, а спокойно шла, так что к самому началу действа не успела, пропустив бурную стадию встречи папеньки с непонятным типом. Зато момент, когда Ивлев, сопровождаемый давешним посетителем, а вместе с ними и четверо пацанов разного возраста, удаляются в один из приватных кабинетов постоялого двора, увидала и, догнав всю крайне странную компанию, зашла в помещение вместе с ними, пристроившись в хвост импровизированной процессии.

Иван Никифорович, пройдя за дальний конец стола, уселся за него, махнул всем собравшимся, чтобы тоже рассаживались и, что реально удивительно, мальчишки, повинуясь и жесту родителя, и взгляду их, видимо, предводителя — расселись. Притом сделали это без толкотни, суеты и препирательств. Можно сказать, чинно. Хотя на Ивлева периодически косились, ну, и меня, конечно, заметили.

— Стася, — обратился ко мне папенька, — озаботься угощением, будь ласкова и предупреди, чтобы нам не мешали.

Я кивнула и, не дав проникнуть в помещение девушке из обслуги, вышла из комнаты. Поработать немного цербером мне не сложно, как и, прикинув чего и сколько может понадобиться, чтобы накормить такую ораву молодых организмов, сделать заказ.

Пока я шушукалась с местной официанткой, в кабинете началась беседа и я, вернувшись туда, начало, к сожалению пропустила.

— … мастер-то он хороший, — говорил тот самый парень, который искал отца. — И деньги любит, но вот так, чтобы действительно чему-то учить… Я провел у него в мастерских пять лет и за это время, конечно, чему-то научился, но не потому, что меня обучали, а… Ну, сложно каждый день что-то видя и желая понять, что к чему, не начать хоть как-то в наблюдаемом разбираться.

— И? — подбодрил рассказчика Ивлев.

— Жилось там… тяжело. И дело не в деньгах а… — парень пожал плечами, видимо, не зная, как объяснить внятно. — В общем, по-началу все было неплохо, а потом что-то изменилось и мастер Линд словно взбесился. Отношение к нам резко изменилось и, если раньше он просто не обращал на нас внимание, то со временем стал орать, а потом и избивать. Митрия чуть до смерти не забил своей палкой, после чего я всех наших собрал и…

— То есть, Линд, вместо того, чтобы учить вас, за что ему немалые деньги были плачены, делал все, что угодно, кроме этого? — Ивлев нахмурился и было видно, что злится, а его собеседник кивнул, подтверждая озвученное.

Отец довольно долго сидел молча, о чем-то думая. За это время успели принести сделанный мною заказ, я сервировала стол и Иван Никифорович велел всем есть. Ребятня набросилась на еду и смела все прямо-таки в рекордные сроки, после чего Ивлев попросил их старшего рассказать все как можно подробнее.

Краткий отчет дополнился кучей нелицеприятных подробностей, но смысл его остался прежним. Как и результат: вместо того, чтобы получить нескольких мастеров сталеваров, получили, считай, пшик. Разумеется, родителя это просто взбесило, но он признал действия старшего из ребят правильным и одобрил принятое им решение по возвращению домой.

— Вот только что дальше делать — ума не приложу, — расхаживая по комнате, пробурчал Ивлев, когда всю ребятню определили на постой и мы с ним остались одни в нашем номере.

— В каком смысле? — с некоторой опаской уточнила я.

— Понимаешь, отправляя этих мальчишек учиться, я рассчитывал, что получу в итоге, пусть и неопытных, но все-таки каких-никаких, а специалистов. И что в итоге? А главное — это ведь только одна группа моих ребят. И в ней нашелся разумный молодой человек, не побоявшийся взять на себя ответственность, а также проявивший решительность и недюжинные организационные способности. А что с остальными? По хорошему, мне надо сейчас все бросать и мчаться с инспекцией в европу и, если я обнаружу с другими группами аналогичные ситуации, их нужно возвращать домой. Я планировал, что детей там будут учить, а не издеваться.

— И в чем проблема-то? — задала я очередной вопрос.

— В том, что я не могу раздвоиться, — с досадой ответил родитель. — Экспедиция — это тоже очень важная и нужная вещь.

— Давай с инспекцией я съезжу, — предложение было вполне адекватным для нашего прошлого-будущего, но по нынешним временам затея была сомнительной, что было совершенно очевидно. Вот только других вариантов лично я не видела.

— Да ну нафиг! — фыркнул Ивлев и в очередной раз прошелся по комнате туда-сюда.

— А как по-другому? — я пожала плечами. — Понимаю, я — юная девушка и все такое, но мы же оба знаем, что это только внешность. Допустим, вникнуть в тонкости какого-то производства, мне сложно, но уж понять, учат там чему-то наших мальчишек или нет, я вполне в состоянии.

— Ты нихрена не знаешь о современной европе, — с раздражением в голосе, заметил отец.

— Ну, я думаю, что это не самая большая проблема. В конце концов, вон, хоть того же инициативного юношу возьму с собой. Кстати, как его зовут-то?

— Даня, — ответил Иван Никифорович. — Даниил Хромов.

— Вот он и поработает при мне гидом, — я продолжила развивать идею.

— Заодно и переводчиком, правда, только c голландского и шведского, — буркнул отец, явно принявшийся обмозговывать ситуацию в предложенном направлении. — Охрана нужна будет. Деньги. Документы… Черт! Как же все это не вовремя!

— Я английский знаю, французский и немецкий...

— С этим, допустим, все более-менее ясно, но ты же понимаешь, что это отнюдь не безопасная затея?

— Понимаю, — кивнула я. — Вот только, как ты сам верно подметил: раздвоиться у тебя не получится, а экспедиция — важна. Давай прикинем, что у меня лучше получится? Инспекция или возглавить экспедицию? Полагаю, по степени опасности обе затеи примерно одинаковы, отличаются только номенклатурой возможных неприятностей.

— Знаешь что, — в задумчивости произнес родитель, хмурясь. — Я должен переспать с этой идеей.

Утром, еще до завтрака, он сообщил мне, что всесторонне обмозговал предложенный мною вариант и пришел к выводу, что идеальным выходом из сложившейся ситуации тот не будет. Скорее наоборот, повлечет за собой массу неприятностей, притом абсолютно непредсказуемых.

— И… Что делать? — вздохнув, уточнила я.

— Де-е-елать… — протянул Ивлев. — Инспекция все-таки необходима и проведет ее Даня. Во первых, мы тут с тобой рассуждали о кадрах и, когда у нас в руках появился отличный экземпляр, почему-то чуть не проглядели его. Во вторых, он на собственной шкуре прочувствовал проблему, поэтому легче сумеет разобраться в том, есть ли аналогичная у других наших мальчишек. В третьих, он знаком с большей их частью, пусть шапошно, но все-таки. В четвертых, он — такой же мальчишка, как и другие ученики и с ним они будут общаться проще, чем с тобой. В пятых, он, считай, только что из европы и, если умудрился без проблем добраться оттуда сюда, значит котелок у него варит исправно, это с одной стороны. С другой — он, в отличие от, кстати, нас с тобой обоих, примерно представляет современные тамошние расклады. В шестых, он знаком с некоторыми моими людьми, работающими за границей. Так что, после того, как мы все позавтракаем, я засяду писать письма и инструктировать новоявленного инспектора, а ты в это время озаботься подбором экипировки для той группы пацанов, которая приехала с ним. Дальше они поедут с нами.

Отцовская аргументация была натурально железобетонной и возразить на нее было попросту нечего, тем более что я, обдумав за ночь выдвинутую идею, пришла примерно к тем же выводам.

За завтраком, на который собрались и данииловы подопечные, Ивлев оповестил о том, кто и что будет делать дальше, посему после того, как все насытились, а отец с юным инспектором ушли, я приступила к порученному мне делу, четко понимая, что ребятня попала под мою опеку до конца нашего совсем не близкого пути и придется поработать при них этакой импровизированной пионервожатой.

— Давайте познакомимся, — предложила я настороженно глядящим на меня мальчишкам. — Я — Настасья, а вас как звать?

— Никита, — представился самый мелкий из ребят. Соломенные волосы, подстриженные под горшок, синие яркие глаза, веснушки. Тощий, но видно, что не слабосильный, а просто конституция такая.

— Семен, — представился следующий. У этого сложение покрепче и на вид он полная противоположность Никиты: темноволосый, темноглазый и кожа смуглая.

— Миха, — очередной мальчишка. Этот рыжий, со стального цвета глазами и еще веснушчатее, Никиты. Сложение такое, серединка на половинку, зато ростом выше других пацанов чуть ли не на голову. Да и постарше остальных, похоже.

— Митрий, — удивительно низким голосом представился последний мальчишка. На вид — эталонный скандинав. Волосы почти белые, глаза очень светлые, то ли голубые, то ли серые. Черты лица четкие и очень пропорциональные. Сложение сухопарое и уже сейчас видно, что с возрастом паренек и в плечах раздастся и ростом господь его не обидел.

Одеты все на европейский манер и, как и ушедший с отцом Даниил, чистенько, но бедненько. По их платью четко видно, что люди это городские и не прислуга, а из мастеровых. Вот только вся их одежа и обутка вообще не приспособлены для того путешествия, что нам предстоит. В такой хорошо по городу от мастерской до дома дойти, ну и относительно цивилизованно путешествовать тоже можно, особенно если другой нет. Значит, придется полностью переодеть и переобуть моих подопечных и сделать это тут будет ой как не просто, а ведь помимо одежды и обуви понадобится еще дофига всего и где все это взять в Казани, я с трудом представляю.

Но глаза боятся, а руки делают и в течение двух дней мне удалось-таки экипировать мальчишек настолько хорошо, насколько это в наличествующих условиях было вообще возможно. Денег ушло на все это изрядно, но зато теперь подопечные были подходящим образом обуты, одеты, у них появились спальные принадлежности, потребное мыльно-рыльное, ножи, топорики и еще куча необходимых и незаменимых для путешественников вещей. Ну и, разумеется, я успела узнать всех четверых поближе и более-менее понять, какие у них характеры.

Никита оказался самым шустрым, пронырливым и непоседливым. Вспыхивает моментально, но также быстро и остывает. Семен — любопытен, но при этом молчун. Разговорить его сложно, но, если удается, понятно, что умен и наблюдателен. Миха немного стеснителен и неимоверно упрям. Митрий — этакий тормоз, но не потому, что глуп. Он просто флегматичен и периодически витает где-то в облаках, то ли замечтавшись, то ли что-то обдумывая.

На следующее утро, после того, как я закончила с экипировкой новых членов экспедиции, заинструктированный до полусмерти и снабженный ворохом писем Даня отправился в сторону Европы с инспекцией, а мы дальше по маршруту, следующей остановкой в котором, было намечено Усолье. Почему именно это место? Ну так столица Строгановских владений и центр местной цивилизации именно там, а вовсе не в Перми, которая и заложена то, считай, вчера.

***

Светило теплое летнее солнышко, на берегах зеленел лес, с реки кажущийся совершенно непроходимым и дремучим, а наша маленькая флотилия планомерно двигалась к своей цели. Когда позволял ветер, шли только под парусами, но в основном все-таки двигались на веслах.

В нынешние времена путешествие, когда ты выступаешь в роли пассажира, вообще довольно скучное занятие. Нет, видами можно любоваться довольно долго, но если смотришь на примерно одно и то же каждый божий день на протяжении длительного времени — зрелище приедается. Хочется какого-то действия, но, увы, в условиях, в общем-то совсем небольшого корабля и полного отсутствия привычных для 21 века гаджетов, не особо-то и разгуляешься. Экипаж судна развлекает себя песнями, которые, впрочем, не только забавы ради поются, но и для создания ритма при работе на веслах.

Я же, устроившись на носу, собрала вокруг себя мальчишек, рассказываю им о дальних странах. Не о Европе, о ней они и так знают, видели своими глазами. Об Индии и Китае, о Африке и Японии. Меня слушают внимательно и, по задаваемым иногда вопросам, ясно: верят. Может быть, не всему, но что описываемые мною места существуют, сомнений не вызывает, как и то, что люди, их населяющие, отличаются и от нас, и от знакомых ребятам европейцев.

Путешествия расширяют кругозор. Это утверждение справедливо на все времена, ведь если ты столкнулся с чем-то большим чем окрестности твоего жилища и пережил это столкновение, ты неизбежно обогатишься опытом. Хочется тебе этого или нет. У этих мальчишек этого опыта поболее, чем у многих нынешних взрослых и это резко отличает их от сверстников, которых я наблюдала и в деревнях рядом с монастырем, и в Вологде. Эти мальчишки взрослее и практичнее. Хорошо это или нет, сложно сказать, но что любознательность их никуда не делать — просто замечательно. Они до сих пор, как в тот день, когда Ивлев отправлял их учиться, любопытны и с удовольствием впитывают любые новые знания, а мне есть что им поведать и это отнюдь не только побасенки о дальних далях. Есть и куда более практичные вещи, от математики с геометрией начиная, заканчивая приемами рисования, так что занятий нам хватит на весь неблизкий путь, еще и останутся, но все это послужит к пользе.

Банальность, но дети — наше будущее. Я хоть и выгляжу не намного старше этих огольцов, отлично это знаю, поэтому очень внимательно наблюдаю за каждым из них, стараясь уловить, что им интересно, к чему у них наибольшая склонность и выстраиваю наши беседы так, чтобы каждый из них мог проявиться с максимальной яркостью. Дело это небыстрое, но спешить мне некуда, да и другого занятия, в общем-то нету.

Недели за две стало понятно, что Семка поразительно быстро считает и, судя по всему, способен представить в голове любой предмет просто по описанию. У него, кстати, лучше, чем у остальных получается рисовать, правда рисунки больше на чертежи похожи, но движения в процессе уверенные и четкие, представление о перспективе зашито где-то на уровне подсознания, да и глазомер превосходный.

Никите интересно все, что про химию. Растения, птички, рыбки, камешки и все такое, но в приложении сугубо практическом: как приготовить, для чего полезно, как заготавливается, когда применяется и про то, как составляются целебные отвары он может слушать бесконечно. За границей он сдружился с учеником художника, правда, интересовало его больше как краски делать, чем как рисовать. И, надо сказать, что знаний в этой области он почерпнул гораздо, гораздо больше, чем в метталургии, просто потому, что наставник его приятеля оказался учителем куда лучшим, чем мастер-плавильщик и, несмотря на то, что за обучение Никиты ему никто денег не платил, щедро делился с ним этой очень специфической областью знаний.

Миха же по складу характера и образу мыслей, скорее этакий первопроходец-исследователь. Ему интересен лес. Охота, рыбалка, распутывание следов и выслеживание добычи. Ну и, конечно, оружие. Такой, почти эталонный лесной житель и вообще непонятно, как он попал в ученики металлурга.

Митрию больше всего интересно про войну. Мои очень адаптированные к современным реалиям рассказы про индейцев и буров он слушает с горящими глазами и явно представляет себя на месте героев Фенимора Купера и Луи Буссенара. Мне сложно оценить, насколько он потенциально талантлив в этой области, но то, что сообразителен и способен разработать тактику и стратегию я убедилась воочию на игре в шахматы.

Фигурки для этого дела я вырезала из дерева. Топорно, правда, но вполне функционально, и главное, что помогло объяснить суть игры, которую Митрий, несмотря на всю его кажущуюся тормознутость, уловил моментально. Несколько дней он мне проигрывал всухую, а потом постепенно стал выигрывать, с каждым днем все больше и больше партий. А ведь я, в своем прошлом-будущем шахматами в юности всерьез увлекалась. До кандидата в мастера я не доросла, но первый спортивный разряд — получила. Конечно, это было очень давно, но это ничуть не умаляет успехов Митрия.

Так и текли дни. Ранний подъем, одевание, умывание, завтрак, сворачивание стоянки, погрузка всего скарба обратно на кораблики, отваливание от берега и день дороги вверх по реке. Вечером куда-нибудь притыкались и, пока корабельщики занимались разбивкой походного лагеря, я и команда мальчишек сначала складывали костер, а потом принимались готовить на весь коллектив.

После ужина мы с Ивлевым продолжали наши занятия по самообороне. Первое время это, как и мой походный наряд, состоящий из свободных штанов и рубахи, вызывало массу вопросов и пересудов у тех корабельщиков, которые не путешествовали с нами из Москвы в Нижний, ну и у моих подопечных, но потихоньку обсуждать это стало скучно, а вот поглядеть, а то и участие принять — очень даже любопытно. Мальчишкам в основном, но те парни из корабельных команд, что помоложе, с удовольствием валяли друг друга по песочку или траве в учебных поединках. Со мной спарринговать отказывались наотрез, но меня это не задевало, а для отработки показанных приемов и коллеги-попаданца было пока более, чем достаточно.

Самым неудобным в путешествии, лично для меня были “критические дни”. Хорошо хоть боли не было и длилось все всего три-четыре дня, но при нынешнем уровне средств для женской гигиены, эти дни были очень некомфортны. Особенно неприятными они были в монастыре, просто потому, что там выбор материалов для решения этой проблемы был крайне скуден, но с тех пор, как я покинула его стены, все стало куда менее критично. Помог опыт из прошлой жизни, ведь родилась я в СССР тогда, когда о том, что существуют какие-то там фабричной выработки прокладки, среднестатистическая советская женщина даже не подозревала. В Нижнем же, когда я собиралась в дальний путь по диким землям, удалось разжиться хорошо вычесанным от мусора хлопком и тонкой хлопковой тканью, так что, порукодельничав, я обеспечила себя необходимыми и максимально комфортными по нынешним временам средствами надолго.

День за днем мы планомерно двигались на север и постепенно окружающая природа начала меняться. Березняки и замусоренные смешанные леса все больше сменялись хвойными, а вот заселенность реки ничуть не снизилась, и то тут, то там были видны деревушки и хуторки. Иногда мы причаливали к поселениям побольше, чтобы пополнить запасы свежатины и в очередной такой деревне я отметила, что тут живут позажиточнее, чем во всех предыдущих.

— Ну, так земли Строгановых, — объяснил мне Ивлев. — Здесь народ побогаче живет, чем у многих других хозяев. Тут ведь много чего полезного добывают и выделывают. Та же соль… Большая ее часть в нынешней России именно отсюда. Доходы от этого колоссальны, но и работникам все-таки кое-что перепадает. Никаким либерализмом или демократией тут, понятно, не пахнет и встречаются местные управляющие те еще кадры, но все равно, в целом, картина радостнее, чем в центральной России.

Понаблюдав за народом, пока отец занимался закупками, я убедилась, что он прав. Тут и вправду жили побогаче. Например, железные инструменты явно не были чем-то этаким. Их было, конечно, не столько сколько можно увидеть на крестьянском подворье в моем прошлом-будущем, но гораздо, гораздо больше, чем у селян хоть неподалеку от Казани или деревнях на пути из Москвы в Нижний.

***

До Усолья мы шли две с половиной недели, что, по словам родителя, было быстрее, чем он ожидал и рассчитывал, но сколько времени займет путь до Печоры, он даже не брался предсказывать, тем более, что часть этого пути должна пройти по совсем узким речушкам, считай ручейкам и там вполне возможно придется наши кораблики чуть ли не на руках нести. Плюс к тому, тот отрезок нужно будет отрисовать, составив внятную карту, так как готовых карт тех областей в нашем распоряжении нет и неизвестно, есть ли они в принципе. Во всяком случае, найти их Ивлеву не удалось, хотя он и очень старался.

Само Усолье, особенно на фоне всех населенных пунктов, мимо которых мы проследовали, выглядело не поселком, а скорее городом и довольно большую часть населения можно было смело назвать пролетариями, а не крестьянами. В основном они были связаны с добычей соли, что представляет из себя весьма трудоемкий процесс.

Тут ее вываривают из рассолов, добываемых с помощью колодцев и примитивных деревянных труб, состоящих из выдолбленного дерева длиной в несколько метров и такого диаметра, чтобы проходила бадья с рассолом.

Изготовление этих труб, по рассказу Ивлева, дело муторное и сложное и готовое изделие представляет из себя этакий импровизированный композит из, собственно, дерева, холстины, смолы и бог знает чего еще. Потом эту штуковину помещают в колодец и с его помощью бурят скважину и это очень не быстрый процесс, способный растянуться лет на пять. Ремонтопригодность всего этого огорода весьма и весьма условна: слишком сложно, а зачастую и вообще невозможно что-то отремонтировать при текущем уровне технологий.

Рядом со скважинами стоят большие избы без окон, но с отверстием под кровлей. Посередине такой избы располагается яма, служащая печью, над которой подвешивается цырен — нечто вроде продолговатой сковороды из толстых железных полос как-то скрепленных между собой. Висит эта, к слову, весьма не дешевая емкость на железных дугах и делают, а также ремонтируют все это хозяйство очень даже квалифицированные кузнецы.

Добытый из скважины рассол заливают в специальные лари, а оттуда — в цырен, после чего начинается процесс варки, который продолжается порядка суток. Следит за тем, чтобы правильно регулировать жар и вовремя добавлять рассол специалист, называемый поваром и, чем тот опытнее, тем быстрее и качественнее происходит процесс выварки соли, а когда тот заканчивается, вываренная соль собирается из цырена и рассыпается в варнице на полати для просушки. Готовая продукция насыпается в плотные рогожные меха и перетаскивается в амбары.

И все до единой описанные манипуляции проходят при полном отсутствии не только автоматизации (откуда бы ей взяться в нынешние времена?), но и механизации которая в техпроцессе скорее экзотика, чем что бы то ни было еще. Все настолько “ручная работа”, в худшем смысле этого слова, что даже мешки с готовой, высушенной, солью на горбу таскают, а не с помощью какой-нибудь тачки или тележки. Про весьма условную полезность для здоровья этого промысла, можно и вовсе ничего не говорить, и так все понятно, но он приносит владельцам совершенно нереальные деньги, позволившие Строгановым, еще до того, как они получили дворянский титул, создать, по сути, государство в государстве. У них и армия своя имеется, и правила жизни для местных обитателей они устанавливают, не особо-то и заморачиваясь с тем, насколько те соответствуют, пусть еще и весьма убогим, но все-таки уже существующим законам империи, и даже войну могут сами объявлять.

В Усолье все это видно настолько ярко и четко, что мне крайне странно: как так происходит, что имперские власти до сих пор не озаботились происходящим?! И именно этот пофигизм не только удивляет, но и вселяет уверенность в то, что наша затея вполне удастся, просто потому, что сначала властям будет пофигу, что происходит где-то там, далеко за Уралом, а потом… Потом, надеюсь, у нас будет достаточно сил и средств, чтобы сделать с нашими начинаниями и нами лично что-нибудь нехорошее стало крайне нетривиальной задачей.

Еще тут, в отличие ото всех поселений, встретившихся на нашем пути после Казани, было прямо-таки огромное количество иностранцев. То тут, то там слышалась немецкая, голландская, шведская и английская речь. Притом, последняя раздавалась, пожалуй, что и чаще всего. О чем конкретно говорят иностранцы на тех языках, что мне знакомы, разобрать оказалось сложно. Английский отличался от знакомого мне по прошлому-будущему очень сильно, а немецкий был одним из диалектов, который я и вовсе понять не смогла, но из тех обрывков, что осознать все-таки удалось, было ясно: иностранцы ругают место, где находятся. Один из них, на вид вот прямо вылитый капитан Смоллет из мультика “Остров сокровищ” эмоционально высказывался, беседуя с еще одним явным иностранцем прямо-таки в стиле мультяшного персонажа, на которого походил: “Вот что, сэр! Буду говорить с вами откровенно! Мне не нравится эта экспедиция! Мне не нравятся эти матросы! И вообще… что?!! Да! Нет! Мне вообще ничего не нравится, сэр!” И совершенно не важно, что речь шла не про экспедицию и матросов, а про быт, людей, погоду, природу, кухню и прочие аспекты бытия той страны, где он находился.

Каких-то вразумительных выводов из этой ругани сделать было нельзя: ну, ругается иностранец в свое удовольствие. Может, настроение у него такое, а может просто характер скверный и ему вообще ничего понравиться не способно. Сам факт почему-то показался хоть и неприятным, но чем-то интересным, а экспрессия ругачего иностранца запала в память с маркировкой “ложечки нашлись, но осадочек остался”. По-мне, ну, не нравится тебе страна, что ж, бывает, в конце концов, она не обязана всем нравится, но что ты тут делаешь, коли все так плохо? Валил бы в свою Англию, или откуда он там родом и сидел бы там. Но нет ведь. Что-то он все-таки тут делает, значит, есть в этом пребывании нечто, что перевешивает недовольство местными условиями и бытом. Что? Думаю, все банально донельзя: деньги. Тут купить нечто за дешево, там продать за дорого. Хотя, этот конкретный типчик может и не торговец, а какой-нибудь, типа, экспедитор или еще кто-то в этом роде. По одежде — непонятно, а даже поверхностного знакомства между нами нет и, надеюсь, не будет.

***

Пробыли мы в Усолье два дня, а на утро третьего тронулись дальше и, если до этого дня нам сопутствовала определенная удача и, что особенно приятно — отличная погода, то к исходу первого дня пути, для начала, пошел дождь. Следом, когда мы причаливали к берегу, один из матросов поскользнулся на скользком камне и, навернувшись, сломал руку. Перелом, к счастью, оказался без смещения, ну, насколько я смогла диагностировать, но все равно, раненый — это не здорово.

На следующий день, ближе к вечеру, из-за продолжающегося дождя первый из наших корабликов “поймал” топляк, из-за чего мы вынуждены были три дня провести на одном месте. Заделывали пробоину, конопатили, смолили… В общем, чинились, а в ночь перед продолжением пути я проснулась часа в три, может, четыре от крайне странных ощущений. Я бы сказала, что примерно так выглядит предчувствие неприятностей, но только оно, пожалуй, гораздо слабее. А тут меня прямо-таки обуяло беспокойство, смешанное со страхом и вообще не особо-то свойственным мне желанием дать кому-нибудь в морду.

Долго разбираться отчего это у меня такие ощущения я не стала, просто тряхнула отца за плечо.

— Вставай, — говорю тихо, просто на всякий случай.

— Что? — сонно переспрашивает Ивлев, но подымается со своего спального места уже держа наготове пистоль.

— Не знаю, но… — и я как могу описываю ему свои ощущения.

— Понял, — кивает родитель и практически бесшумно выкатывается из палатки, а минут через десять после этого в лагере сначала начинается нездоровая суета, потом раздаются выстрелы, а потом и вопли.

Я плюхаюсь на пол и вжимаюсь в него, стараясь как можно сильнее расплющиться. Лезть в перестрелку? Не с моими талантами. Ну, не тяну я на Жанну Д`Арк или Надежду Дурову и не ощущаю себя готовой принять участие в… А в чем, собственно? Что вообще происходит? Кто стрелял? В кого? Вопросов много, а вот с ответами наблюдаются определенные трудности и, до тех пор, пока вся эта движуха не прекратится, ясности не прибавится. Вот только что я буду делать, если победят не наши, а те, кто напал на лагерь?

А потом стрельба стихла. Из звуков, доносящихся снаружи, остались лишь стоны, да доносились знакомые голоса, посему я, подхватив саквояжик с медицинскими принадлежностями, без опаски выбралась из палатки и огляделась по сторонам. Правда, понятнее не стало: темно. Костер еле горит, а луну со звездами закрывают плотные облака.

— Настасья! — слышу, как меня зовет отец и ощупью двигаюсь на его голос. — У нас тут раненый, — сообщает он, когда я подошла. — Поглядеть надо.

— Несите его к костру, — распоряжаюсь я, пытаясь разглядеть, кого зацепило, но темно. Не видно ни черта, а свет сейчас понадобится, тут даже и сомнений нет. Понимаю это не одна я и в костер летит хворост, от чего становится несколько светлее. Не настолько, насколько бы хотелось, но тут уж ничего не поделаешь.

Раненым оказался Авдей — кормчий со второго кораблика. Пожилой сухонький мужичок, заросший буйной бородой практически по самые глаза. Он один из тех, кто первым присоединился к моим занятиям с мальчишками и с тех пор прилежно посещавший все наши импровизированные уроки, которые проходили на стоянках.

Рассматриваю его ранение. Ожидала огнестрела, ан нет. Резаная рана на бедре и, судя по тому, что крови относительно немного, бедренная артерия не задета, но вот подробнее при наличествующем освещении рассмотреть просто не удается.

— Сделайте мне больше света, — прошу, тем временем, избавляя Авдея от пропитавшихся кровью штанов. Тот глухо стонет и… смущается. Вроде взрослый дядька, а туда же!

Рана не слишком глубокая, но порез длинный, неровный, можно даже сказать, рваный и грязи в нем столько, будто ее туда специально натолкали. Промывать придется со всем тщанием, чем я и занимаюсь, пока Миха мне светит, сгородив импровизированный факел из смолистой сосновой ветки. Шить рану тоже нужно, но при таком свете я просто не рискну это делать, так что промываю и пока прикрываю рану повязкой. Кровит, конечно, но совсем слабенько и до того, как станет светло — подождет.

— Еще пострадавшие есть? — спрашиваю, заканчивая с Авдеем.

— Наши все целы, — ответил один из мальчишек, которые как-то само собой собрались вокруг меня и не только деятельно помогали, но еще и, похоже, что-то типа охраны организовали.

— А не наши? — уточнила я, оглядываясь по сторонам и осознавая, что вполне вижу происходящее вокруг, ибо пока я возилась с раной, оказывается, начало светлеть. В лагере царит мир и порядок. На берегу рядком выложены некие продолговатые предметы, в которых в сером утреннем свете подробности не видны еще, но вполне угадываются трупы нападавших, с которых кто-то из наших, плохо различимый в полутьме, деловито что-то снимает.

— Не наших на берегу было шестеро, — деловито и обстоятельно просвещает меня Митрий. Он, похоже, уже все успел разузнать, осмотреть и теперь докладывает с очень важным видом. — И тех, что на лодке уйти пытались — еще трое. Да в лесу еще четверых поймали. Всех, кроме их главного, побили. Его оглушили, чтобы поспрашивать.

— Кто это хоть был? — продолжаю расспрашивать и одновременно принимаюсь за приготовление завтрака. Я бы сходила, глянула, у кого это в столь чахлых силах мозгов хватило напасть на наш немаленький отряд, но… Обязанности, они такие обязанности. Хочу я того или нет, а людей нужно кормить.

— Немцы какие-то, — сухо отвечает Митрий и я замечаю, как меняется выражение его лица. Мальчишка вдруг как-то разом становится старше, жестче и ясно, что немцев (непонятно — конкретно этой разновидности или вообще всех подряд) он, мягко скажем, не любит. Это все длится буквально считанные секунды, а потом выражение лица моего собеседника и ощущения, исходящие от него, меняются на вполне привычные и он даже с некоторой долей азарта в интонациях рассказывает: — Они переговаривались между собой не по русски, прежде, чем напасть. Думали, врасплох нас застанут и… Но сначала хозяин от чего-то всполошился, а потом уж и мы с Михой и дядькой Авдеем услышали непонятных чужаков задолго до того, как они к берегу причалили. Ночью-то тихо и звуки по воде очень далеко разносятся. Мы, как поняли что к чему, так Иван Никифорович велел действовать как положено, ну, и разбудили кого следовало в таких случаях будить, а дальше ты все слышала, что было.

Теперь стало понятнее, кто стрелял и почему у нас один легкораненый, а противники на бережку рядком остывают. У них просто ни одного шанса не было: как бы расслабленно наш отряд не выглядел со стороны, охрана бдит и поставлена четко. Да и сомнений на предмет стрелять в чужака в подобных ситуациях, или нет, не возникает ни на миг. Притом, не важно что конкретно это будет за чужак, если тот проявляет агрессию — получит пулю. Ну, или удар ножом, не принципиально. А вот реакция на напавших мальчишки… Классовая ненависть. Непримиримая и яростная. Вот что блеснуло у него в глазах и просочилось в интонации, а главное — было моментально упрятано куда-то внутрь.

Получается, что сей отрок не так-то прост, раз сумел каким-то образом не только головой понять полезность или даже необходимость прятания своих эмоций, но и научиться это делать. И в связи с этим крайне интересно, что он прячет еще? Пусть пока он это делает не идеально, но это лишь вопрос практики. Вообще, лично я не считаю такой навык чем-то плохим, скорее наоборот. При определенных обстоятельствах это — очень нужно и правильно, вот только хорошо это в соратниках, друзьях и союзниках, когда есть стопроцентная уверенность, что они именно свои, а не чужинцы, прикидывающиеся таковыми. Правда, Митрий все время моего с ним знакомства вел себя абсолютно лояльно, но…

Я критически глянула на спокойного парня, который деловито и бдительно посматривал по сторонам, а потом тряхнула головой, осознав, что паранойя это конечно полезная штука, но иногда — откровенный перебор. Этак можно и саму себя в чем-нибудь этаком заподозрить, что вообще не здорово.

Пока мы с мальчишками готовили, отец и еще пара мужиков с ним, удалившись подальше от нашего лагеря, допрашивали пленного. При том, судя по тому, что его вопли, хоть и не очень отчетливо, но все-таки доносились до стоянки, делалось это жестко и без церемоний, поэтому, когда Ивлев вышел из леса и пошел к реке отмывать руки, я вообще не удивилась и лишь полотенце ему подала, чтобы вытерся.

Вид у моего родителя был… озадаченным или, может, даже растерянным, а если точнее — то “пыльным мешком из-за угла по голове огрели”. Наверное, это самое подходящий образ, сполна описывающий тот комплекс из эмоций, выражения лица, моторики движений и прочих элементов, которые позволяют с достаточной точностью считывать состояние человека, с которым успел неплохо познакомиться. Впечатление это производило совсем не однозначное и вызывало массу вопросов, но я по опыту еще прошлой жизни точно знаю, что есть моменты, когда не стоит соваться под руку. Толку от этого гарантированно не будет, а вот огрести можно запросто. Потом, конечно, будут извиняться, рассказывать, что все это не со зла, а просто так получилось, но зачем человека провоцировать, когда можно просто подождать? Вот я и всучила Ивлеву в руки миску с кашей, краюху хлеба и ложку. Пусть поест, отойдет от того, что его так нахлобучило, а вот потом, под чаек из травок можно будет и вопросы спрашивать. Возможно, даже дурацкие. А может быть и спрашивать ничего не придется, потому как коллега-попаданец сам все в лучшем виде расскажет.

Ел он, судя по всему, совершенно механически. Просто подцеплял ложкой кашу и отправлял ее в рот. Не факт, что вкус хоть как-то разбирал, настолько был погружен в свои, похоже, не слишком-то веселые мысли.

— У нас проблемы, — наконец, выдал он, подойдя к реке, где я мыла посуду после того, как все позавтракали. — Надо возвращаться в Вологду и… — он тяжело вздохнул, а потом продолжил. — Короче. Эти вот, так сказать, разбойнички… Они не просто тут промышляли, а мы им приглянулись в качестве потенциальной жертвы. Это — спланированная акция и охотились конкретно на меня.

— Кто? — спросила я, даже не пытаясь вычислить нарисовавшегося врага. Слишком мало у меня пока данных чтобы результаты экспресс-анализа были не то, что даже верными, а просто этот самый анализ запустить.

— Хороший вопрос, — протянул Ивлев, покачиваясь с пятки на носок и глядя куда-то в даль. — Вот только точного ответа у меня на него нет. Есть догадки, но их, как говорится, к делу не пришьешь. А главное, даже если мои догадки верны, то все равно пока непонятно, с чего бы этим силам на меня ополчаться.

— А можно как-то так, чтобы мне тоже было понятно? — попросила я снизу вверх глянув на родителя и сдув выбившуюся из хвоста прядь волос.

Тот еще раз тяжело вздохнул, а потом принялся объяснять. Оказалось, что те, кто на нас напал, действительно были иностранцами, а точнее — англичанами. Нанял их для розыска и устранения моего родителя какой-то невнятный господинчик в порту Бристоля, рассказал кого именно нужно найти, где искать и даже, что на самом деле удивительно, выдал не только словесное описание “клиента”, но и предоставил его нарисованный портрет.

— Я даже представляю, где он мог быть сделан, — Ивлев сунул руку за пазуху и вынул оттуда свернутый в несколько раз лист плотной бумаги, которую и протянул мне.

Обтерев руки о край подола рубахи, я взяла бумажку и, развернув, вгляделась. Ну, до фотографии этому изображению как до луны, но, тем не менее, коллега-попаданец на нем вполне узнаваем. Моложе лет на пять-семь, наверное, чем он сейчас. Технически сам рисунок выполнен очень даже неплохо. Видно, что рука у рисовавшего тверда и умела.

— Действительно, удивительное рядом, — согласилась я, возвращая бумагу собеседнику. — И, что дальше?

— А дальше… — протянул Ивлев, засовывая рисунок обратно во внутренний карман. — Понятно, что наниматель — посредник. Также вполне очевидно, что если кто-то заморочился настолько, значит ему сильно припекло и когда до него дойдет, что этой группе затея не удалась, могут собрать другую. Или сделают еще проще: натравят на меня государство. Поэтому я думаю, следует поступить следующим образом: сейчас мы разворачиваемся и со всей возможной скоростью возвращаемся в Вологду. Там я сворачиваю все свои дела и все, что можно будет перевезти — перевозится за Урал. Люди, имущество, возможно даже живность… Тяжело, конечно, будет, но не фатально, благо я предусматривал возможность экстренного переселения и кое-какие наметки как это сделать быстро и качественно уже есть.

— Как скажешь, — пожала плечами я. А что еще было сказать? Логика-то, в целом, ясна: Ивлев хочет убрать из под удара своих людей и свои активы. За Урал этим англичанам добраться будет чуть сложнее, да и оборону там наладить куда проще. Там закон — тайга, а прокурор — медведь. И, насколько я понимаю, не только для иностранцев. Оттуда и официальным имперским властям, случись что, Ивана Никифоровича выкурить не так-то просто будет, если вообще возможно. А если учесть много раз и с разных сторон обсуждаемые планы, сие переселение и так планировалось. Да, не в экстренном порядке. Да, не прямо сейчас. Но сути это не меняет. — Но ты хоть вчерне представляешь, кому ты так насолил?

— Представляю, — мрачно буркнул отец. — И если мое представление верно, то нас ждет множество неприятностей. Единственная действительно хорошая новость, это та, что эту группу нападающих мы уничтожили целиком, а, стало быть, информация о том, что вышла осечка, до заказчика дойдет ой как не скоро. Мы вполне успеем убраться из европейской части и основательно подготовить оборону. Вот только обороняясь войны не выигрывают, но о нападении будем думать позже.

Не то, чтобы я ожидала, что Ивлев назовет имя своего недоброжелателя, но… хотелось все-таки конкретики. Хотя, к чему она мне сейчас? Вообще ни к чему. Тем более, что какое бы имя ни было названо, стопроцентной уверенности в том, что именно этот человек и есть тот самый недоброжелатель пока нет. Да и не скажет оно мне ровным счетом ничего: я, как человек из далекого будущего, не настолько знаю историю, чтобы четко представлять кто есть кто у англичан, а в этой жизни окромя монастыря и текущего путешествия еще вообще ничего не видела и не знаю. А вот что родитель предполагает делать с сложившейся ситуацией после переселения — интересно, но об этом он, видимо, говорить не готов, а мне не сложно и подождать.

— Слушай, а если ты сейчас начнешь активно дергаться с переселением, это не дойдет до ненужных ушей? — уточнила я, обдумав услышанное и Иван Никифорович задумался.

— Может и дойдет. Но, опять же, не скоро. Не забывай, сейчас даже телеграфа нет. Разного народа по империи шатается множество, в том числе, и иностранцев всех сортов. Кто-то из них сто процентов работает на англичан, поставляя им разнообразные данные, но тут же еще такой момент есть: чтобы какую-то информацию предоставить, нужен запрос на нее. То есть, я хочу сказать, что даже если тот, кто нанял этих неудачников, плотно обложил меня и держал под наблюдением, то информация о том, что я делаю что-то этакое дойдет до него, ну, месяца наверное через три, а то и позже. А если плотного наблюдения не было, то агенты же не отслеживают и не передают хозяевам все, что творится на территории, где они работают. Они разрабатывают конкретные темы и телодвижения конкретных объектов наблюдения. Во всяком случае, я так себе их работу представляю, а как оно на самом деле покажет только опыт и время.

Как работают подобные сети, я, как и Ивлев, весьма слабо себе представляю. Детективы и прочая художественная литература, в которых светились такие структуры — не в счет, но логика в ходе мысли коллеги-попаданца есть, так что оспаривать его решения нет никаких основания, а раз так, то… Улыбаемся и машем.