Дворянин с понедельника. Часть 3

Глава 1

В конторе едва помещались стол, два стула и Парамон Ильич со своей тростью. Его шляпа лежала среди моих бумаг, оттеснив к чернильнице листы корнетской программы. За закрытой дверью мастерской продолжалась работа; время от времени оттуда доносился удар пресса, и тогда тонкое оконное стекло отзывалось лёгким дребезгом.

Хлудов сидел напротив и смотрел на меня.

– Парамон Ильич, моя задумка уже сработала. Дальше вопрос не в том, сумею ли я заинтересовать князя вашей дочерью. Он заинтересовался сам.

Хлудов сдвинул руки на набалдашнике трости.

– До венца ещё далеко. И до Покрова время идёт.

– Конечно. Я к князьям в голову залезать пока не научился. Но если Илларион Петрович по собственной охоте продолжает знакомство, тащить его дальше за рукав было бы странно.

– Тащить не надо, – сказал Хлудов. – Смотреть надо.

Вот здесь мы оказались на знакомой ему земле. Наблюдение Парамон Ильич признавал занятием; бездействие – уже значительно хуже.

– Смотреть буду.

– И что видите?

Я откинулся к спинке стула. Хлудов хотел получить от меня то же, что требовал от всякого дела: состояние на сегодняшний день и ответ, стоит ли вкладываться дальше. Только вместо товара у нас имелись князь сорока трёх лет и Анфиса Парамоновна, которой вряд ли понравилось бы узнать, что отец мысленно уже открыл по этому поводу отдельную книгу.

– Вижу, что князь возвращается к разговору, хотя никто его к этому не понуждает. Это пока хватит.

– Вам хватит? – спросил купец.

– А вам нужна дата свадьбы?

Хлудов нахмурился.

– Мне нужно понимать, зря всё это или нет.

– Не зря.

Я сказал это без оговорок. Здесь они были бы только способом спрятаться от собственного решения. Я сам предложил Хлудову князя как третий выход, сам проверил Иллариона Петровича, сам устроил возможность для знакомства. Теперь впервые за всё это время происходило именно то, чего я добивался: моё участие перестало быть необходимым.

До Покрова оставалось ещё время, но уже не то неопределённое «потом», которым можно было отмахнуться от неприятного разговора. За сроком стояли тысяча восемьсот рублей, закладная на дом и Парамон Ильич, оставивший за собой право решать, достаточно ли заметно я двигаюсь.

– Что дальше? – спросил Хлудов.

– Пусть пишут друг другу.

– И всё?

– Пока – всё.

Парамон Ильич несколько раз провёл большим пальцем по трости. Из мастерской донёсся голос Егора, затем ответ Климова; слов через дверь я не разобрал.

– А если князь будет месяц письма писать?

– Тогда через месяц и поговорим.

– Через месяц Покров пройдёт.

Я посмотрел на него.

– Значит, месяц у нас всё-таки не получится?

– Вот и я о том.

С этим спорить было трудно. У князя имелось право никуда не торопиться. У моей закладной было значительно меньше терпения.

– Хорошо. Если увижу, что дело остановилось, скажу вам первым.

– Мне первым и следует.

– В этом я даже не сомневался.

Он потянулся за шляпой, но задержал руку.

– Анфису пока не трогать?

– Парамон Ильич, она уже отвечает князю. Если ей понадобится ваша помощь, думаю, она сумеет вас найти. Дом у вас не настолько велик.

Хлудов фыркнул, взял шляпу и поднялся.

– Вы всё шутите.

– Только когда дело идёт хорошо.

Он поправил рукав сюртука.

– Смотрите за князем.

– Договорились, - ответил я.

***

К утру четверга карточки штаб-ротмистра были готовы. Я обнаружил их на столе в конторе, когда пришёл туда после завтрака. Одна лежала отдельно от других – образец. На плотной бумаге помещались имя, чин и полк – больше ничего. Вчера под вечер штаб-ротмистр одобрил пробный оттиск, и теперь то, что два дня существовало в разговорах, карандашном наброске и наборе, превратилось в пачку одинаковых карточек.

Я взял образец. Первое впечатление оказалось почти обидным. Слишком мало всего происходило на этом клочке бумаги. Ни рамки, ни виньетки, ни попытки занять свободное место ради того, чтобы оно не пропало. Два дня назад именно за эту пустоту пришлось убеждать заказчика платить. Теперь она выглядела совершенно естественно.

Старая карточка штаб-ротмистра всё ещё лежала у меня среди бумаг. Я нашёл её и положил рядом. На старой строки теснились ближе друг к другу, украшение по краю старалось оправдать присутствие картона, и вся вещь добросовестно сообщала владельцу, что деньги потрачены не напрасно. Новая сообщала имя. Я убрал старую карточку обратно.

В будущем для оправдания подобной разницы существовали презентации на сорок слайдов, исследования восприятия и специалисты, способные два часа обсуждать размер поля вокруг фамилии. Здесь хватило штаб-ротмистра, который увидел приглашения Сабурова и внезапно обнаружил, что собственные карточки ему больше не нравятся. Метод исследования рынка был несколько грубее привычного, зато респондент сам пришёл с деньгами.

Пачка оставалась на столе до второй половины дня. Я несколько раз брал её в руки по разным поводам и каждый раз ловил себя на желании ещё что-нибудь проверить. После третьего раза оставил карточки в покое. Клиент уже утвердил пробу; дальнейшее совершенствование готового заказа могло закончиться только тем, что я найду проблему, которой утром не существовало.

Корнетские бумаги занимали другую часть стола. После карточек они производили впечатление мести за чрезмерную любовь к свободному месту. Там требовалось вместить название благотворительного вечера, программу, имена участников и всё прочее, без чего, по мнению устроителей, публика могла явиться совершенно неподготовленной к благотворительности. Я занялся ими и до обеда успел забыть о готовой пачке.

Штаб-ротмистр приехал во второй половине дня. Прасковья Ивановна провела его в контору. На этот раз каталог не понадобился. Я передал ему готовый заказ, а сам остался по другую сторону стола. Он снял перчатки, вытянул одну карточку из середины пачки, затем другую. Первую положил перед собой, вторую повернул к окну. Потом достал из кармана старую карточку. Я эту проверку оценил.

Человек мог сколько угодно соглашаться с новым видом вещи в разговоре, но окончательное решение принималось в тот момент, когда старая и новая оказывались рядом и за одну из них уже были заплачены деньги. Штаб-ротмистр ещё раз просмотрел пачку, собрал карточки и убрал старую в карман. Новые остались на столе.

Затем пришло время расчёта. Половину платы я получил при заказе. Теперь штаб-ротмистр отсчитал оставшуюся часть. Я проверил деньги, сделал запись и выдал ему расписку в полном расчёте. Всё заняло меньше времени, чем первоначальный выбор карточки. Он убрал пачку и уехал.

После его ухода на столе осталось пустое место, несколько монет передо мной и старая запись об авансе. Я придвинул к себе книгу. До сих пор деньги типографии приходили ко мне кусками. Приглашения Сабурова начались с его кошелька и дружеской услуги, новые заказы существовали частью в авансах, частью в обещанной работе. Здесь впервые вся цепочка поместилась на одной странице: заказ принят, половина получена, работа сделана, остаток уплачен.

Я записал расчёт до конца. Цифры сами по себе большого впечатления не производили. На долг Хлудову они смотрели особенно скромно. До Покрова оставался месяц с небольшим, а тысяча восемьсот рублей от одного успешно выполненного заказа уменьшаться заметным образом не собирались.

Зато теперь у меня появился другой результат. Два дня назад штаб-ротмистр пришёл сюда через Сабурова со своей старой карточкой. Сегодня он уехал с нашей работой и оставил за неё полную плату. Я закрыл книгу и придвинул корнетские листы. Суета с визитками завершилась. С программой – ещё нет.

***

В пятницу корнетская программа впервые перестала быть просто написанным от руки текстом и стала напечатанной на бумаге. До этого мы спорили о строках, фамилиях и порядке номеров. На столе всё выглядело вполне убедительно: лист складывался, четыре страницы следовали одна за другой. Билет существовал отдельно. Он не требовал от владельца особых способностей, кроме умения его не потерять. Проблема обнаружилась, когда вместо одного листа программы появилось несколько десятков.

Первый сложили хорошо. Второй тоже. На третьем сгиб ушёл немного в сторону. К пятому край одной половины выступал из-под другой примерно на толщину ногтя. Само по себе это ничего не портило, но рядом с первым экземпляром разница становилась видна. Я положил два листа друг на друга.

Спросил:

– Так и будет расходиться?

Климов взял их, совместил нижние края и посмотрел на сгиб.

– Будет, - ответил он.

На одном экземпляре это называлось мелочью. В тираже мелочь переставала быть мелочью. Я попробовал сам. Совместил края, придержал бумагу пальцами, согнул. Лист послушался почти до половины, затем одна сторона уехала вперёд. Я расправил его и повторил. Получилось лучше, но времени ушло столько, что при подобной производительности корнет успел бы провести свой благотворительный вечер, собрать деньги и заказать следующий.

Климов забрал у меня лист, сказал:

– Дайте.

У него вышло быстрее. Потом ещё один. На третьем край снова сместился.

Егор стоял рядом с готовой стопкой и наблюдал. Кот устроился под дальним концом стола, куда его каким-то образом занесло из жилой части, и занимался единственной операцией, которую в нашей мастерской пока удавалось выполнять совершенно одинаково: спал.

Я разложил перед собой несколько сложенных листов. Все были годными. Ни один не был испорчен. И всё же в стопке они уже отличались – один выступал сверху, другой сбоку, третий приходилось поправлять пальцем.

В будущем подобное называли проблемой процесса. Формулировка была удобна главным образом тем, что позволяла несколько человек посадить в переговорную и долго обсуждать то, что работник возле стола видел за две минуты. Здесь переговорной не было.

– Яков Осипович, а если каждый раз класть лист в одно и то же место? – спросил я.

– Кладём.

– Нет. Чтобы он сам дальше не шёл.

Климов посмотрел на стол. Я подвинул лист к краю и приставил сбоку деревянную линейку. Получился упор, хотя держать его рукой было бессмысленно.

– Вот здесь два упора. Лист кладём до них. Тогда сгиб всегда приходится на одно место.

Климов отодвинул мою руку, приложил лист ещё раз и переставил линейку немного ближе.

– Не так, - сказал я.

Он взял другой лист, совместил края, потом провёл ногтем по середине будущего сгиба.

Я уточнил:

– Сначала здесь надо держать.

Я уступил ему место. Климов попробовал ещё раз, теперь уже с упором. Потом снял линейку, оглядел стол и ушёл к верстаку. Через несколько минут он вернулся с двумя узкими деревянными планками и куском доски. Егор сразу оказался рядом.

Дальше моё участие быстро стало избыточным. Планки Климов поставил под прямым углом. Лист ложился между ними одним и тем же краем, после чего его можно было перегнуть через отмеченную середину, не вымеряя положение заново. Первый экземпляр он сложил сам, второй отдал Егору. Я положил их рядом. Совпали.

Егор сделал третий. Потом четвёртый. На пятом поторопился и получил перекошенный сгиб.

Климов вернул ему лист.

– Ещё раз.

Егор согнул следующий уже медленнее. После десятого экземпляра стало понятно, что дело не в моих замечательных знаниях будущего. Я всего лишь потребовал, чтобы одна и та же работа каждый раз начиналась с одного положения листа. Остальное сделал Климов – человек, который видел перед собой дерево, бумагу и руки работников, а не абстрактную «оптимизацию процесса».

Я оставил их с программой и вернулся к своим бумагам. Через некоторое время на краю стола в мастерской появилась новая стопка. Листы лежали заметно аккуратнее прежних. Рядом оставалась дощечка с двумя планками, слишком простая на вид, чтобы считаться изобретением, и вполне пригодная для того, чтобы ею пользовались.

***

К субботнему утру вчерашняя дощечка с двумя планками уже успела потерять всякую примечательность. Она лежала на столе среди бумаги и обрезков, а рядом были готовые стопки билетов и сложенных программ. Я взял несколько программ из разных мест и раскрыл одну за другой. Сгиб больше не гулял.

Корнет приехал ближе к полудню и на этот раз провёл у нас значительно меньше времени. Готовую работу он просмотрел, программы пересчитал не все (благоразумие всё-таки имеет пределы) затем расплатился и забрал заказ. Я сделал запись вслед за вчерашней записью о заказе штаб-ротмистра. Два законченных заказа подряд выглядели уже не случайностью. От этого, впрочем, денег больше не становилось.

После обеда я перенёс в контору денежную книгу и собрал всё, что накопилось за последние дни: остатки авансов, окончательные платежи, расходы на бумагу и прочее, что успело пройти через мои руки. Раньше я смотрел на эти записи по одной. Отдельно каждая из них казалась вполне приличной. Вместе они начинали вести себя хуже.

Доходы росли. Расходы тоже. Эту особенность бизнеса я помнил прекрасно. В будущем она обычно обнаруживалась между красивым графиком выручки и значительно менее красивой строкой под названием «чистая прибыль». В 1841 году графика у меня не было, зато строка с расходами прекрасно справлялась без него.

Я отложил деньги на жалованье. Сорок два рубля в месяц на Климова, Рогова, Егора и Прасковью Ивановну ещё недавно казались мне тяжестью, которая методично вытягивает последние деньги из сундука. Теперь рядом лежали деньги, заработанные типографией. Не столько, чтобы забыть о Хлудове, и даже не столько, чтобы ненадолго перестать о нём думать. Но жалованье впервые можно было платить не только из того, что осталось после Михаила Андреевича.

Я ещё раз прошёл взглядом по записям. Покров от этого не отодвинулся. Тысяча восемьсот рублей тоже не проявили склонности уменьшаться сами. Зато между мной и сроком теперь существовало дело, которое хотя бы приносило деньги, а не только требовало их.

Климова я позвал первым. Потом рассчитался с остальными. Никакой торжественности не получилось. Деньги переходили из рук в руки, запись появлялась в книге, человек уходил по своим делам. Егор пересчитал полученное два раза. Прасковья Ивановна завернула свои монеты в кусок бумаги и унесла их в жилую часть.

Я остался с книгой. Обычно мои выплаты команде проходили автоматически. Деньги исчезали со счёта одной строкой, бухгалтерия рассылала ведомости, а я замечал событие по сообщению финансового директора. Здесь каждая монета покидала мои руки лично. Так расходы воспринимались значительно убедительнее. Я записал последнюю выплату и подвёл черту.

Денег оставалось меньше, чем утром. Типография при этом впервые за всё время выглядела здоровее. Я ещё разбирался с этим противоречием, когда Прасковья Ивановна привела в контору посетителя.

Я его раньше не видел. Ни Сабурова, ни кого-нибудь из знакомой офицерской компании рядом с ним не было. Посетитель назвал себя, положил передо мной образец печатной работы и объяснил, что ему посоветовали обратиться сюда.

Имя советчика я ожидал услышать почти автоматически. Имя Сабурова не прозвучало. Я попросил повторить. Результат остался прежним. Заказ мы обсуждали недолго. Я записал, что требовалось, срок и условия, а после ухода заказчика ещё некоторое время смотрел на дверь.

Вот это было интереснее денег. До сих пор поток клиентов имел совершенно определённого владельца – поручика Николая Сабурова, который распространял сведения о моей типографии с энергией, значительно превосходившей мои собственные возможности. Теперь один разговор в городе состоялся без него, потом второй, и один из них закончился у моего стола.

Я открыл книгу и внёс в неё новый заказ. В маркетинге будущего существовал приятный момент, когда рекомендация переставала нуждаться в человеке, с которого всё началась. Дальше репутация двигалась сама, иногда даже в направлении, которого её создатель не предусматривал. С Сабуровым последнее представлялось почти неизбежным.

К вечеру я закрыл книгу раньше обычного. Суббота получилась хорошей: корнет уехал с готовой работой, жалованье было выплачено, в книге появился новый заказ, а остаток денег после всех расчётов всё ещё существовал. Для последних трёх недель это уже тянуло на роскошь.

Сабуров приехал поздно. Кот обнаружил его раньше меня. Когда я вошёл в комнату, Николай Аркадьевич уже сидел с котом на руках. По одному этому можно было заключить, что визит официальной частью вечера не ограничится. Он дождался, пока я сяду.

– Алексей Николаевич, мне нужен секундант.

Я посмотрел на него.

– А Сомов?

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине. Кот перевернулся у него на руках и подставил подбородок под ладонь.

– Сомов на этот раз будет не секундантом.

– Николай Аркадьевич...

– Стреляться я буду с ним.

Глава 2

Я подвинул стул ближе к столу. В комнате уже горела свеча; от неё на стене лежала тень Сабурова с непропорционально большой головой – кот устроился у него на плече, потом передумал и сполз на колени.

– Николай Аркадьевич, что произошло?

– Да что произошло! Сидели в ресторане, Сомов запел – песню вы, верно, не знаете, да это и неважно. Во втором куплете переставил слова, потом ещё строку пропустил. Я ему и говорю: «Паша, врёшь песню». Обыкновенное дело. Он мне её, между прочим, сам прошлой зимой раз двадцать пел и ни разу не путал. А тут вдруг спрашивает при всех: «Ты меня лжецом называешь?» Я сперва даже не понял, с чего он взял. Говорю: «Да при чём здесь ты? Песню врёшь». Он опять за своё: беру ли я слова назад. Какие слова, Алексей Николаевич? Что он песню переврал? Так он её переврал!

Кот лежал поперёк его колен. На словах «так он её переврал» Сабуров хлопнул ладонью по подлокотнику, и кот поднял голову. Николай Аркадьевич тут же погладил его между ушами.

– И чем закончилось? – спросил я.

– Тем и закончилось. Сомов потребовал, чтобы я при всех сказал, что ошибся. Я ему объясняю: если ты решил, будто я назвал тебя лжецом, то этого я не говорил и говорить не собирался. Но песню-то ты врёшь. Он опять: «Значит, отказываетесь взять свои слова обратно?» Да какие слова обратно, если они про песню были? В общем, разошлись мы уже после вызова.

– Свидетели слышали первоначальную фразу?

– Все слышали! – ответил поручик. – В том-то и дело. Там человек шесть сидело. Я ведь не отвёл его в угол и не сообщил по секрету, что считаю Павла Дмитриевича Сомова лжецом. Он пел при всех, я при всех его поправил. Теперь из этого сделали чёрт знает что.

Сабуров сдвинул кота с колен на соседний стул и встал. Прошёл до двери, развернулся и вернулся обратно. Кот проследил за ним глазами, но с места не двинулся.

Я потёр переносицу.

– Николай Аркадьевич, вы ему именно «врёшь песню» сказали?

– Именно. И могу ещё раз сказать, потому что он её врёт. Я слова знаю. Там во втором куплете совсем другое. Хотите, я вам сейчас...

– Не хочу, - сказал я.

Сабуров остановился посреди комнаты.

– Почему?

– Боюсь обнаружить, что Сомов прав.

– Вот ещё! Сейчас спою.

– Николай Аркадьевич.

Он махнул рукой, вернулся к стулу и сел. Кот немедленно перебрался обратно к нему на колени.

– Хорошо. Не буду. Но вы сначала выслушайте обе стороны, а потом решайте, кто там прав. Я вам ручаюсь, что слова другие!

– Меня сейчас меньше всего интересуют слова песни.

– А меня интересуют. Потому что если слова другие, значит, я сказал правду.

Он наклонился вперёд, придерживая кота одной рукой. Свеча стояла между нами, и Сабуров время от времени заслонял её плечом; тогда стол на секунду темнел.

– Хорошо, - сказал я. – Сомов потребовал взять слова назад. Что вы ему ответили?

– Что готов при всех сказать: лжецом я его не называл. Хоть сейчас скажу. Но признавать, будто он правильно пел, не стану. Зачем мне врать, чтобы доказать Сомову, что я не называл его лжецом?

Кот свесил лапу с его колен и лениво зацепил когтем край сюртука. Сабуров снял лапу с ткани и положил обратно на колено.

– А стреляться с ним вы хотите?

Николай Аркадьевич перестал гладить кота.

– С Пашкой? Да вы что, Алексей Николаевич? Я с ним пять лет знаком. Мы вместе служим, вместе пьём, он мне две недели назад секундантом был. С какой радости мне в него стрелять? Но вызвал-то он меня. Что я теперь должен сделать? Объявить при тех же людях, что чёрное – это белое, только потому, что Павел Дмитриевич обиделся?

– Нет.

– Вот и я говорю – нет. А он говорит: тогда удовлетворение. Прекрасно. Будет ему удовлетворение. Только виноватым я от этого не сделался.

Он снова провёл ладонью по кошачьей спине, уже медленнее.

– Почему вы пришли ко мне?

– А к кому мне идти? Сомов отпал по вполне уважительной причине. Остальные либо начнут меня убеждать, что надо непременно стреляться, либо, наоборот, потащатся к Пашке просить его забыть всё ради старой дружбы. Мне ни того, ни другого не нужно. Вы в прошлый раз пытались сначала разобраться, можно ли дело закончить без выстрелов. Вот и разберитесь.

– В прошлый раз переговоры вёл князь.

– Зато стрелялись вы. И, насколько я помню, большого удовольствия от этого не получили. Любителей дуэлей я и без вас найду.

Я откинулся на спинку стула. Пламя свечи качнулось от сквозняка из передней и снова выпрямилось.

– Если выяснится, что Сомов готов принять объяснение без извинения за саму песню?

Сабуров сразу подался ко мне.

– Так я ему это объяснение уже давал! Пусть принимает. Я его лжецом не называл и сейчас не называю. Но если он требует, чтобы я сказал, будто ослышался или что песню он пел правильно, – этого не будет.

– Тогда я сначала поговорю с его секундантом.

Сабуров кивнул.

– Вот этого я от вас и хочу, - сказал он. – Поговорите. Может, хоть вам удастся объяснить им разницу между человеком и песней.

Кот спрыгнул с его колен, потянулся и пошёл к двери.

– Хорошо, Николай Аркадьевич. Я буду вашим секундантом.

Сабуров проводил кота взглядом и откинулся на спинку стула.

– Ну и слава богу. А то я сижу у вас уже четверть часа и всё жду, когда вы согласитесь.

– Вы могли спросить сразу.

– Я и спросил.

– Потом четверть часа доказывали, что Сомов не знает слов песни.

– Потому что не знает.

Он поднялся вслед за котом, взял со стола фуражку и пригладил её примятый верх ладонью. Кот уже сидел возле двери и ждал, когда кто-нибудь решит вопрос с ручкой. Сабуров наклонился и почесал кота за ухом.

– Ну, прощай, дружок. Пожелай Алексею Николаевичу удачи. Она ему завтра понадобится.

Кот прищурился и подался головой за рукой. Я открыл дверь. Николай Аркадьевич надел фуражку, но в переднюю не вышел.

Он сказал:

– Вы всё-таки постарайтесь с ними договориться, Алексей Николаевич. Я совершенно серьёзно.

– Постараюсь.

Сабуров помолчал.

– Я ведь в Пашку стрелять не стану. Ну куда я буду в него стрелять? Пять лет вместе служим, он мне две недели назад секундантом был. Я ещё не настолько с ума сошёл, чтобы из-за песни в друга палить.

Он уже шагнул к двери, но остановился.

– Только Пашке этого не говорите.

– Почему?

Сабуров посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

– Потому что не надо. Пусть думает, что я буду стрелять, как положено.

– Хорошо.

– И секунданту его тоже ни слова.

– Николай Аркадьевич, я понял.

– Вот и прекрасно.

Он снова наклонился к коту.

– А то получится замечательно: я в Пашку стрелять не собираюсь, Пашке об этом сказать нельзя, а Пашка возьмёт да и пристрелит меня. Хорош друг.

Кот потянулся носом к его пальцам.

– И ведь обидно будет, – добавил Сабуров. – Не то что пристрелил. А то, что именно Пашка пристрелил.

Он ещё раз погладил кота и выпрямился.

– Доброй ночи, Алексей Николаевич.

– Доброй ночи, Николай Аркадьевич.

Сабуров вышел. Кот проводил его до двери и остался сидеть у порога. Николай Аркадьевич уже сделал несколько шагов по передней, потом вдруг обернулся.

– Да, Алексей Николаевич. Чуть не забыл. Меня сегодня Сергей Петрович Неретинский о вас спрашивал.

– Князь Сергей Петрович?

– Он самый. Подошёл, поздоровался – мы с ним едва знакомы, раза два встречались, не больше. И вдруг спрашивает, давно ли я вас знаю. Потом – давно ли вы знакомы с Илларионом Петровичем и откуда вообще это знакомство.

Сабуров придержал дверь.

– Я сначала решил, что разговор поддерживает. А потом подумал: с чего бы князю Неретинскому поддерживать разговор со мной о знакомых собственного брата?

Он пожал плечами.

– Странно, что он вами интересовался, Алексей Николаевич. У меня. Очень уж неподходящим человеком для таких вопросов я оказался.

***

В воскресенье меня разбудил колокол. За окном уже серело. Второй удар пришёл, пока я искал ногой холодный пол, третий застал у умывальника. Воздвижение. Я оделся, запер дом и пошёл в церковь.

После службы вышел вместе с остальными, миновал церковную ограду и свернул на свою улицу. Утро стало светлее, но тепла почти не прибавилось. На теневой стороне мостовой ещё держалась сырость. Дрожки заставили меня прижаться к стене; колесо прошло по краю лужи, несколько капель попали на сапог.

Во дворе было пусто. Я открыл дом, снял сюртук и прошёл в гостиную. Кот лежал на подоконнике, подобрав под себя лапы. При моём появлении поднял голову.

– Доброе утро.

Хвост один раз стукнул по доске.

– Сегодня выходной.

Кот зевнул. Ему такая организация труда подходила больше моей.

В кабинете на столе лежала вчерашняя денежная книга. Я посмотрел на неё, сдвинул к краю и достал чистый лист. Вчера я согласился быть секундантом Сабурова. Сегодня выяснилось, что согласие было самой понятной частью новой должности. Я написал: «Чего требует Сомов?» Ниже: «Что именно он считает оскорблением?» Потом: «Можно ли закончить объяснением?»

Три вопроса получились знакомыми. За семнадцать лет мне не однажды приходилось садиться между людьми, каждый из которых приходил с твёрдым убеждением, что проблема находится исключительно напротив него. Названия должностей менялись, суммы менялись, иногда менялись страны. Способ начинать разговор оставался прежним: сначала выяснить, чего хотят на самом деле.

Я постучал карандашом по столу и добавил: «Собирается ли Сомов стрелять?» На этой строке пришлось задержаться. Сабуров вчера сообщил о собственных намерениях достаточно определённо. В Пашку он стрелять не собирался. Пашка в нашем разговоре участия не принимал и никаких встречных гарантий не предоставлял. Я провёл черту. Под ней написал: «Если не договоримся...» Карандаш завис над бумагой.

На первой дуэли всё это делал Илларион Петрович. Он говорил с Сомовым, предлагал объяснение, проверял условия, осматривал пистолеты, отмерял расстояние. Моё участие начиналось значительно позже, когда мне уже показали место на траве и вложили оружие в руку. Теперь стоять в стороне предстояло Сабурову.

Я написал: «Оружие?», «Расстояние?» После небольшой паузы: «Доктор?» Это слово я подчеркнул. Если до выстрелов всё-таки дойдёт, врача я собирался видеть там раньше, чем раненого. Осталось выяснить, кто именно должен этим заняться и на каком этапе. Я прочёл список сверху вниз. Не хватало чего-то совершенно элементарного. Через несколько секунд понял чего. В самом верху появились ещё три строки: «Кто секундант Сомова?», «Где встречаемся?», «Во сколько?»

Я отложил карандаш. Вчера Сабуров успел рассказать мне про второй куплет, пятилетнюю дружбу с Пашкой, собственную невиновность. Коту отдельно объяснил, кто будет виноват, если он не вернётся. Имя человека, с которым мне предстояло вести переговоры в понедельник, в этот объём сведений не поместилось.

Теперь лист выглядел значительно понятнее. Я знал, что выяснять. Я не знал, только как именно положено это выяснять. Кот появился в дверях кабинета. Прошёл к столу, обнюхал ножку и сел.

– Совет нужен.

Он посмотрел на меня.

– Не твой.

Кот отвернулся. Выбор специалиста занял меньше времени. Через четверть часа я снова надел сюртук. Со двора донёсся скрип калитки. Прасковья Ивановна вошла через хозяйственную дверь с корзиной.

– Алексей Николаевич?

– Здесь.

Она появилась в коридоре и увидела меня уже в перчатках.

– Обед к часу.

– Вернусь.

– В праздник?

– К князю.

Прасковья Ивановна поправила ручку корзины.

– Тогда разогрею.

Я взял шляпу.

– Благодарю.

Кот уже успел перейти на сторону кухни.

Я вышел.

***

В доме Неретинских ждать пришлось недолго. Через несколько минут слуга провёл меня в знакомый кабинет. На письменном столе Иллариона Петровича лежала раскрытая книга. Рядом стоял подсвечник без свечи, нож для бумаги был вложен между страницами. Из двух окон падал холодный дневной свет; на стекле справа серебрилась тонкая полоса влаги.

Князь поднялся.

– Алексей Николаевич.

– Ваше сиятельство.

Он посмотрел на лист в моей руке.

– Сегодня без рукописи?

– Сегодня хуже.

Илларион Петрович указал на кресло.

Я сел и положил лист на край стола.

– Вчера Сабуров попросил меня быть его секундантом.

Князь опустил взгляд на бумагу.

– Вы согласились.

– Да.

– И теперь решили выяснить, на что именно согласились?

– Примерно так.

Он придвинул лист к себе. Первым прочёл верх. «Кто секундант Сомова? Где? Во сколько?» Потом перешёл ниже. У строки «Доктор?» задержал палец.

– Хороший вопрос.

– Ответ мне понравится?

– Врача лучше иметь.

– Даже если рассчитываем примирить?

– Если примирите, он потеряет несколько часов. Если нет – может приобрести пациента.

Я кивнул.

– Значит, если до условий дошло, врача включаем.

– Да.

Я перевернул карандаш и поставил возле слова маленький знак.

Илларион Петрович продолжил читать.

– Первую часть вы уже знаете.

– Я видел её с другой стороны.

– Принцип от этого не меняется. Сначала вы встречаетесь с секундантом Сомова. Сравниваете обстоятельства. Устанавливаете, в чём каждая сторона видит оскорбление и чего требует.

– Сабуров готов подтвердить, что Сомова лжецом не называл.

– А Сомов?

– Вот это я и хочу узнать.

Князь положил палец на первую строку.

– Тогда начинайте с неё.

Он вернул лист мне.

– Если найдётся объяснение, которое один может дать, а второй принять без ущерба для собственного достоинства, ваша работа закончится раньше приятной части с пистолетами.

Я провёл карандашом под вопросом о примирении.

– А если не найдётся?

Илларион Петрович откинулся к спинке кресла.

– Тогда согласуете условия. Оружие. Расстояние. Порядок выстрелов. Место и время. Врача. Всё, что оставляет как можно меньше случайностей там, где сама причина встречи уже довольно случайна.

– Пятнадцать шагов?

– Это были наши условия. Они не обязательны для всякого дела.

– Значит, расстояние тоже предмет переговоров.

– Разумеется.

Я сделал ещё одну пометку.

– Кто предоставляет оружие?

– Решите с другим секундантом. Можно взять пару у одной стороны, можно найти нейтральную. Важно, чтобы оба секунданта её приняли.

– Заряжают тоже секунданты?

– Или при них. Вы это видели.

Я вспомнил зелёное сукно футляра, пороховницу и руки Сомова над пистолетами.

– Видел.

– Тогда половина вашей подготовки уже состоялась.

– В тот момент я был занят другой половиной.

Илларион Петрович поднял глаза.

– Какой?

– Старался запомнить, куда мне нельзя направлять ствол до команды.

Князь чуть улыбнулся и снова посмотрел на список.

– Вы спрашиваете, собирается ли Сомов стрелять? – сказал он.

– Да.

– Впрямую его секундант вам этого, вероятно, не пообещает.

– Но позицию Сомова он передаст.

– Именно. Послушайте, насколько тот оставляет место для объяснения. Чего требует. Может ли принять другую форму. Этого для начала хватит.

Я провёл линию возле вопроса и отложил карандаш.

Сказал:

– Тогда самая сложная часть пока выглядит знакомо.

– Какая?

– Два человека сказали больше, чем собирались. Каждый теперь охраняет собственную версию произошедшего. А посредникам нужно найти предложение, после которого никто не обязан признать себя побеждённым.

Илларион Петрович взял нож для бумаги, повернул его в пальцах.

– Для первого дня секундантства вы формулируете обязанности довольно уверенно, - сказал он.

– Эта часть у меня была в прежней профессии. Обычно участникам не выдавали пистолетов.

– Разумное усовершенствование.

Я посмотрел на верх листа.

Оставалась более насущная проблема.

– Всё хорошо, ваше сиятельство. Кроме одного. Я не знаю, с кем встречаюсь.

Князь снова придвинул бумагу.

– Сабуров не назвал секунданта?

– Нет.

– Место?

– Нет.

– Час?

– Тоже нет.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Зато песню изложил подробно?

– Почти по куплетам.

Князь протянул руку к колокольчику на столе и позвонил.

Через несколько секунд появился слуга.

– Подайте бумагу и отправьте человека к поручику Сабурову.

Слуга поклонился и вышел.

– Я могу съездить сам, – сказал я.

– Можете. После чего вернётесь ко мне с ответом на вопросы, которые уже задавали. Пишите.

Бумага появилась вместе с небольшим письменным прибором. Я написал Сабурову несколько строк: просил сообщить, кто представляет Павла Дмитриевича, и назначить через него место и час встречи на понедельник.

Перечитал. Добавлять про песню не требовалось. Николай Аркадьевич и без моей помощи помнил её лучше, чем следовало. Я сложил лист. Илларион Петрович позвал слугу снова.

– Доставить поручику Сабурову. Ответ привезти сюда.

Конверт исчез вместе со слугой.

Князь вернулся к креслу.

– Теперь остаётся ждать.

Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Обычно подобная часть переговоров решалась сообщением, звонком или человеком из приёмной. Здесь между вопросом и ответом требовалась лошадь.

– У вас в Америке всё было быстрее? – спросил Илларион Петрович.

Опасная дверь открылась сама. Я взял чашку, которую слуга успел поставить возле моего кресла, и посмотрел на тонкую полоску пара над чаем.

– Не всё. Но американцы придумали одну вещь, которая заставляет новости двигаться быстрее людей.

Князь отложил книгу.

– Телеграф?

– Пока нет. Газету за цент.

Илларион Петрович посмотрел внимательнее.

– За цент?

– Один номер. Не годовая подписка. Человек отдаёт монету и получает сегодняшнюю газету.

Я поставил чашку.

– В Нью-Йорке уже несколько лет выходит «Солнце». Четыре страницы. Цена настолько мала, что покупать её могут люди, которым дорогая подписная газета не по карману.

Дневники Алексея неожиданно пригодились снова.

– И на чём она зарабатывает? - спросил князь.

Вопрос был направлен именно туда, куда мне требовалось.

– На количестве. И на объявлениях. Когда читателей становится много, место на бумаге получает цену уже для тех, кому нужно до этих читателей добраться.

Илларион Петрович заложил ножом страницу книги.

Я продолжил:

– Но самое интересное произошло не с ценой. Изменилась сама газета. Если человек покупает номер сегодня и завтра может пройти мимо, его каждый день приходится убеждать заново. Ему мало знать, что заседало правительство или прибыл корабль. Он хочет знать, что произошло на улице, кого судили, где был пожар, кого обокрали, кто исчез, кого нашли.

– Преступления продаются лучше политики?

– В некоторые дни политика тоже становится преступлением. Такое редактору особенно удобно.

Князь усмехнулся, но перебивать не стал.

– Они поняли простую вещь, – продолжил я. – Большинство людей не просыпается утром с желанием получить полный отчёт о состоянии мира. Им нужна одна история, ради которой стоит купить лист. А если на соседней колонке найдётся ещё две – завтра они снова посмотрят на продавца.

За окном прошёл экипаж. Колёса глухо застучали по улице и стихли. Илларион Петрович подвинул к себе чашку.

– Что печатает эта газета?

– Городские происшествия. Полицейские суды. Объявления. Спорт. Всё, что происходит достаточно близко, чтобы читатель мог представить улицу, дом или человека.

– Значит, серьёзностью они пожертвовали ради любопытства?

– Не совсем.

Я повернул чашку за ручку.

– Любопытство существует независимо от редактора. Можно его презирать и отдать читателя соседней газете. Можно использовать и вместе с историей о пожаре напечатать то, что редактор считает действительно важным.

Князь посмотрел на меня поверх чашки.

– А читатель заметит?

– Иногда.

– Убедительно.

– Никто не обещал стопроцентного результата.

Илларион Петрович поставил чашку.

Я вспомнил огромные рекламные бюджеты, аналитические панели, процент дочитывания, стоимость перехода и тысячи специалистов, которые через двести лет будут с очень умными лицами заново открывать то, что нью-йоркский газетчик обнаружил, продавая лист за один цент: человеку сначала требуется причина посмотреть. Из всего этого XIX веку пока хватало мальчишки с пачкой газет.

– А почему именно один цент? – спросил князь.

– Чтобы решение о покупке занимало меньше времени, чем чтение заголовка. Цена должна быть достаточно мала, чтобы человек не обсуждал её с собой.

– Вы говорите уже не о газетах.

– О газетах тоже.

Я взял со стола чистый обрезок бумаги.

– Представьте две одинаковые новости. В одной газете они спрятаны внутри длинного официального сообщения. В другой редактор начинает с того, что произошло с конкретным человеком. Событие одно. Факты те же. Но вторую человек дочитает.

– Вы это называете честным?

– Если факты не меняют – да. Порядок рассказа не обязан быть скучным.

Илларион Петрович некоторое время смотрел на бумагу у меня в руке.

– Ваша типография поэтому так много времени тратит на вид листа?

– Отчасти. Напечатать слова – техническая работа. Нужно ещё сделать так, чтобы человек захотел их прочесть.

– Приглашение Сабурова? Мне о них уже рассказали.

– Именно. В нём почти нечего сообщать: место, время, имя хозяина. Но человек сначала видит вещь, а уже потом читает.

Князь провёл пальцем по краю книги.

– А если применить ваш американский принцип к чему-нибудь более серьёзному, чем приглашение?

– Он и там работает, - заверил я.

– Например?

Я подумал.

– Благотворительное объявление. Можно написать, что комитет собирает пожертвования. Это правда. А можно показать, кому именно нужны деньги и что изменит один рубль. Тоже правда. Во втором случае у читателя появляется причина дочитать до суммы и адреса.

– И дать рубль.

– Возможно. Печатник за эту часть отвечать не может.

– Удобная граница.

– Необходимая. Иначе пришлось бы брать деньги только за успешные человеческие решения. Я бы разорился гораздо раньше Михаила Андреевича.

Князь улыбнулся.

– Вы сказали: четыре страницы?

– Насколько знаю – да.

– И всё это продают за один цент?

– Да.

– Большой тираж?

– Очень большой.

Я не стал называть цифру, которой не знал с достаточной уверенностью.

Илларион Петрович взял оставленный мной обрезок.

– Значит, цена падает, читателей становится больше, объявления дорожают, и газета получает возможность снова держать низкую цену?

– Примерно.

– Любопытная конструкция.

– Самая неприятная её часть в том, что она работает.

Князь положил бумагу.

– Почему неприятная?

– Потому что после этого нельзя объяснять плохую продажу одним лишь отсутствием просвещения у покупателей.

С улицы донёсся стук колёс. Экипаж остановился возле дома. Илларион Петрович повернул голову к окну. Через минуту в коридоре послышались шаги. Слуга вошёл с небольшим сложенным листом на подносе.

– От поручика Сабурова, ваше сиятельство.

Я поднялся и взял записку. Почерк Сабурова занимал бумагу значительно свободнее моего. Он сообщал, что Сомова представляет корнет, уже бывавший у меня по типографскому делу. Дальше стояли место и час завтрашней встречи. Место было нейтральным; добраться туда от дома можно было без отдельной экспедиции через половину города. Я перечитал записку и положил возле своего списка.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Знаете его?

– Знаю, - ответил я. – Недавно печатал ему билеты и программу.

Я дописал на листе возле первых трёх вопросов две строки из записки и зачеркнул сами вопросы. Остались другие: «Чего требует Сомов?», «Что именно считает оскорблением?», «Можно ли закончить объяснением?», «Собирается ли Сомов стрелять?» Ниже черты: «Если не договоримся: оружие, расстояние, порядок, врач». Возле врача уже стоял мой знак вопроса.

Я сложил лист.

– Благодарю вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович кивнул.

– Если завтра договоритесь, - сказал он, - большая часть сегодняшних вопросов вам не понадобится.

– Буду считать это лучшим результатом подготовки, - заверил я.

Глава 3

В понедельник мастерская работала с утра, и к тому времени, когда мне пришлось её оставить, отсутствие хозяина уже перестало быть событием. Я сказал Климову, что вернусь после обеда, поднялся в кабинет за сюртуком и взял лист, на котором со вчерашнего дня стояли вопросы к секунданту Сомова.

Встречались на нейтральной территории, в небольшой отдельной комнате при трактире. Стол здесь оказался рассчитан на четверых и занимал почти всё пространство между окном и стеной. На белёной печи темнела длинная трещина, возле окна стоял третий стул, явно принесённый из другой комнаты и забытый за ненадобностью. За дверью время от времени проходил половой; доски в коридоре отзывались на каждый шаг, потом снова становилось слышно, как в общем зале звякает посуда. На стол поставили воду и два стакана.

Корнет уже ждал меня. Несколько дней назад мы сидели друг против друга в конторе типографии и обсуждали, как уместить содержание благотворительного вечера в складную программу. Теперь перед ним лежали перчатки, передо мной – список вопросов, а предметом работы были два офицера и два пистолета. Мы поздоровались. Корнет придвинул стул, я сел напротив и положил лист рядом с локтем.

Первым на нём стояло: «Чего требует Сомов?» Я с этого и начал. Корнет изложил дело значительно короче Сабурова. Павел Дмитриевич услышал при посторонних, что он врёт. Слово было произнесено достаточно громко, свидетелей хватало, и теперь требовалось, чтобы Сабуров взял его назад. Я уточнил, чего именно должно касаться это отречение: самого слова или того смысла, который ему придал Сомов.

Корнет немного отодвинул стакан, стоявший перед ним, и объяснил подробнее. Второй куплет в требования Павла Дмитриевича не входил. Он не собирался заставлять Сабурова признавать правильность исполнения и не требовал от него суждения о своих музыкальных достоинствах. Речь шла о другом. При свидетелях прозвучало слово, которое можно было понять как обвинение во лжи. Именно это обвинение Павел Дмитриевич требовал снять.

Я посмотрел на лист. Сверху уже было записано со слов Сабурова: «Врёте песню». Чуть ниже я вчера написал: «Лжецом не называл».

– Если Николай Аркадьевич подтвердит, что честности Павла Дмитриевича не касался?

Корнет ответил подробнее. Подтверждение должно было быть таким же определённым, каким оказалось оскорбление. Сомов не соглашался принять объяснение, из которого следовало бы лишь, что они с Сабуровым по-разному поняли одно слово. Он хотел услышать, что его во лжи не обвиняли. Я записал на полях: «Во лжи не обвинял». Потом спросил о свидетелях.

Здесь тоже обнаружилась разница между тем, что требовалось для примирения, и тем, что требовалось для собственного достоинства. Объяснение с глазу на глаз Павлу Дмитриевичу было мало полезно: ссора произошла не с глазу на глаз. Если Сабуров снимет личный смысл своих слов, это должны услышать те, при ком они были сказаны, либо хотя бы люди из той же компании, чтобы новая версия произошедшего могла пройти тем же путём, каким уже прошла старая.

Эта часть была мне знакома гораздо лучше пистолетов. Репутация вообще обладала неприятным свойством: повреждали её при публике, а чинить почему-то всегда предлагали в частном порядке. Я спросил, устроит ли Сомова следующая формула: Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи, не сомневался в его честности, а его слова относились исключительно к исполнению песни.

Корнет попросил повторить. Я повторил медленнее. Он потянул к себе лежавший между нами лист бумаги и записал несколько слов. Перо оказалось слишком сухим; пришлось окунуть его второй раз. Потом корнет перечитал запись и сказал, что эта формула могла бы стать основанием для примирения, если Сабуров признает ещё и то, что употреблённое им выражение дало Павлу Дмитриевичу право счесть себя оскорблённым.

Вот здесь мы добрались до места, на котором вчера остановился Сабуров. Николай Аркадьевич был готов сколько угодно подтверждать честность Сомова. В неё он и сам не сомневался. Но извинение, превращавшее второй куплет в безупречное музыкальное достижение, он отверг бы ещё до конца первой фразы.

Я объяснил корнету эту границу. Сабуров может признать, что его выражение задело друга и было услышано не в том смысле, который он вкладывал. Может прямо подтвердить, что о личной лжи речи не было. А вот признание собственной неправоты относительно песни потребует от него сказать то, чего он не считает правдой.

Корнет провёл ногтем по краю стола. Его сторона тоже не собиралась требовать от Сабурова похвал вокальным способностям Сомова. Но Павел Дмитриевич хотел получить удовлетворение за нанесённое оскорбление, а не филологическую справку о переходном глаголе. Мне пришлось на секунду прикрыть лист ладонью.

За всю прежнюю жизнь я участвовал в переговорах из-за денег, собственности, публичных обвинений, сорванных обязательств и нескольких чужих разводов. Теперь двое взрослых мужчин приблизились к убийству друг друга настолько, что секундантам пришлось устанавливать, способен ли глагол «врать» управлять песней без ущерба для чести певца. Я убрал руку.

Формулу переписали ещё раз. «Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось исключительно к исполнению песни. Само выражение, поскольку оно было понято иначе, он готов признать причиной справедливой обиды».

Последние слова я обвёл карандашом. Именно их предстояло проверить на Сабурове. Корнет перечитал всю фразу от начала до конца. Его перо осталось лежать поперёк листа. Эту формулу он согласился передать Сомову как возможное основание для прекращения дела. Но решения сегодня быть не могло. Мы представляли стороны, а не заменяли их. Павел Дмитриевич должен был согласиться принять такое объяснение. Николай Аркадьевич – произнести его.

На столе перед нами всё ещё лежал второй лист. До него я добрался значительно менее охотно. Если завтра формула не сработает, требовались условия поединка. На своей первой дуэли я получил их уже готовыми. Сомов и Илларион Петрович решили за меня время, место, расстояние и порядок стрельбы. Сейчас стол поменялся сторонами.

Сначала определили то, что почти не вызвало разногласий. Пистолеты – парные, исправные, осмотренные обоими секундантами. Противники стоят на местах. Каждый получает один выстрел. Кто стреляет первым, решает жребий. После ответного выстрела оружие больше не заряжают.

Я записывал условия одно под другим. Со стороны они выглядели почти невинно. Особенно «один выстрел каждому». Любая фраза заметно выигрывает от отсутствия уточнения, куда именно предполагается стрелять.

На расстоянии мы застряли. Корнет предложил пятнадцать шагов. Я написал цифру, посмотрел на неё и рядом поставил двадцать.

– Двадцать, – сказал я.

Корнет поднял глаза от листа. Пятнадцать он считал условиями вполне обычными и достаточными для серьёзного удовлетворения. Двадцать, по его мнению, уже могли вызвать ненужные толки: со стороны выйдет, что секунданты заранее постарались сделать поединок как можно менее опасным.

Аргумент был понятен. Офицерская среда обладала собственной арифметикой. Чем меньше расстояние между двумя заряженными пистолетами, тем меньше вопросов к храбрости их владельцев. Я оставил двадцать на бумаге.

– Первый выстрел определяет жребий?

Корнет подтвердил.

Я повернул лист к нему.

– Тогда до жребия мы не знаем, кому придётся стрелять вторым.

Он посмотрел на обе цифры.

Я объяснил свою позицию уже целиком. Если право первого выстрела достанется Сомову, пятнадцать шагов будут работать против Сабурова. Если Сабурову – против Сомова. Получалось, что секунданты заранее усиливают преимущество, которое потом случайно отдадут одному из противников. При двадцати шагах первый по-прежнему стреляет первым, но у второго остаётся больше шансов воспользоваться тем правом, которое ему формально предоставили условия.

Корнет заметил, что при таком рассуждении можно потребовать и тридцать.

– Можно. Я предлагаю двадцать.

Он поднялся и прошёл до окна. Там было тесно: пришлось обойти третий стул, потом отодвинуть его сапогом к стене. За стеклом прошли дрожки, на другой стороне улицы женщина вытряхивала половик с крыльца. Корнет постоял возле окна, вернулся и снова сел. Пятнадцать шагов оставались на его листе. Двадцать – на моём.

Он предложил семнадцать. Я предложил двадцать. Появились восемнадцать. Я спросил, каким из двух шагов он предлагает пожертвовать Сомову, если именно Павлу Дмитриевичу выпадет стрелять вторым. После этого считать продолжили уже от двадцати. На двадцати и сошлись. Я зачеркнул пятнадцать.

Следующим пунктом был врач. Тут переговоров почти не потребовалось. Корнет взял это на себя: к назначенному времени врач будет на месте. Я поставил против записи знак и перешёл дальше.

Встречу назначили на следующий день, около четырёх пополудни. До вечера оставалось достаточно света. Корнету этот час подходил по службе участников; мне подходило то, что между нынешним столом и завтрашними пистолетами оставалась ещё почти целая жизнь нормального рабочего дня.

Место выбрали за городом. Добираться должны были раздельно, без компании, которой потом пришлось бы подробно вспоминать случившееся перед начальством. Точную дорогу мы сверили сразу; корнет знал её лучше меня и объяснил ориентиры.

Когда все пункты были записаны, на столе лежали два совершенно разных документа. На одном помещалась фраза, способная закончить дело: «Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи и не сомневается в его честности; сказанное относилось исключительно к исполнению песни». На втором: «Вторник. Около четырёх часов. Пистолеты. Неподвижно. Двадцать шагов. По одному выстрелу. Первый – по жребию. После ответного выстрела окончить. Врач – со стороны Сомова». Оба листа касались одной и той же песни.

Я переписал себе условия, сложил бумагу и убрал во внутренний карман. Корнет собрал свои записи, надел перчатки. Мы договорились до завтрашней встречи передать каждому свою часть: ему – Сомову, мне – Сабурову. Если оба примут формулу, пистолеты останутся в футляре. Если нет, в четыре часа начнут действовать двадцать шагов.

На улице после комнаты оказалось неожиданно светло. Я прошёл до угла, поймал извозчика и вернулся к типографии. Во дворе стояла телега, в мастерской шла работа. За дверью наборной слышались голоса и обычный глухой стук; кто-то прошёл по коридору. Я повесил сюртук и поднялся в кабинет. Два листа легли на стол. На первом листе текста было меньше. Мне он нравился больше, чем второй.

***

К вечеру Сабуров заехал в типографию. Я начал с первого листа. Передал ему формулу, которую согласился предложить корнет: Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось к исполнению песни. Само выражение, поскольку Сомов понял его иначе, Сабуров признаёт причиной справедливой обиды.

Николай Аркадьевич выслушал всё до конца и уточнил, требуется ли от него заодно признать, что Сомов пел правильно. Этого корнет не потребовал. Тогда Сабуров согласился произнести предложенное объяснение при свидетелях. От собственного мнения о втором куплете он при этом отказываться не собирался; к счастью, второй куплет в наши переговоры больше не входил.

После этого я перешёл ко второму листу. Встреча завтра около четырёх, место за городом. Пистолеты парные, противники остаются на местах, расстояние — двадцать шагов, по одному выстрелу каждому, первый определяется жребием. Врача привозит сторона Сомова. Сабуров принял условия без поправок.

Корнет до завтрашней встречи должен был передать Сомову ту же формулу. Мы с Сабуровым договорились, что он заедет за мной в районе четырёх. Если Павел Дмитриевич примет объяснение, до второго листа дело не дойдёт. В противном случае всё необходимое для дуэли уже было согласовано.

***

Во вторник заказ, принятый в субботу, занимал мастерскую с утра. К полудню работа продвинулась достаточно, чтобы моё присутствие перестало что-либо менять в ближайшие несколько часов. Я просмотрел то, что требовало хозяйского решения, оставил бумаги в конторе и после обеда поднялся переодеться.

Сабуров ожидаемо приехал раньше назначенного часа. Экипаж ждал у ворот. Николай Аркадьевич сидел внутри, откинувшись в угол, и занимал места значительно больше, чем требовали его плечи. Сабля мешала ему устроиться; он дважды переложил её, придержал рукой и сообщил, что военное ведомство предусмотрело оружие для защиты от неприятеля, но совершенно упустило из виду поездки в наёмных экипажах.

Я сел напротив. Кучер тронул. Первые улицы мы проехали среди телег, прохожих и лошадей. Колёса били по камню, потом мостовая кончилась, стало тише. За окном потянулись заборы, редкие дома, огороды. День был сухой, но от земли уже тянуло осенью; в тени у канав держалась влага, на придорожной траве кое-где проступала желтизна. Сабуров молчал до заставы. Потом повернулся ко мне.

– Вы ведь понимаете, Алексей Николаевич, что я на Пашку не сержусь? – сказал он.

Я заверил:

– Это сильно облегчает дело.

– Нет, вы сперва выслушайте. Я на него за другое сердит. Обидеться он может. При людях сказано – при людях услышано. Но ведь он меня знает. Если бы я хотел назвать его лжецом, я бы так и сказал. Зачем мне прятать лжеца в песню?

Он сдвинул саблю ещё дальше к дверце.

– И потом, Паша прекрасно знает, что я ему про второй куплет говорил. Он сам после первого ещё на меня посмотрел. Я уже тогда понял, что вторым будет хуже. Так и вышло.

– Вы поэтому решили вмешаться? – спросил я.

– Дружба потребовала.

Он отвернулся к окну. Заговорил в необычном для себя ностальгическом тоне. Начал со вздоха. За городом дорога пошла между полями. В колее стояла вода, кучер несколько раз брал ближе к обочине. Экипаж кренился; Сабуров придерживал саблю, пережидал особенно глубокие ямы и продолжал монолог с того же места.

Сомов, по его словам, был другом хорошим, надёжным, за которого Николай Аркадьевич без особых размышлений полез бы куда угодно, кроме, возможно, хора. Петь Сомов любил больше, чем умел, причём недостаток второго обстоятельства нисколько не мешал первому. Сабуров знал это давно и считал такое знание частью дружбы, наряду с готовностью одолжить денег, приехать ночью и соврать командиру, если приятель задержался там, где порядочному офицеру задерживаться не следовало.

– Мы с ним пять лет знакомы, – сказал он. – Пять лет! Я у него деньги брал, он у меня брал. Я его однажды из такой истории вытаскивал, что вам и рассказывать не стану. Он меня два раза перед начальством выгораживал. Когда у меня мать болела, Паша неделю ко мне каждый день ездил. И теперь этот же человек всерьёз решил, что я вдруг объявил его лжецом из-за песни.

Сабуров дёрнул перчатку за палец, снял её и положил на колено.

– Вот это обидно.

Я промолчал.

– Если бы какой-нибудь чужой болван вызвал, я бы сейчас думал, попасть в него или промахнуться. А тут Паша. Я в него стрелять не буду. И он это знает. По крайней мере должен знать. А сам, может, попадёт.

Он посмотрел на свою голую руку, потом снова натянул перчатку.

– Не то чтобы я боялся. Вы не подумайте.

– Я не подумал.

– Вот. Но глупо же будет. Получить пулю от Пашки. Я ему потом этого никогда не прощу.

– Если сможете потом – это уже неплохой результат.

Сабуров несколько секунд смотрел на меня, потом отвернулся. Экипаж опять качнуло.

Николай Аркадьевич упёрся сапогом в переднюю стенку, дождался, пока колесо выберется из колеи, и вдруг сказал:

– Вам, верно, всё это скучно?

– Что именно?

– Дуэли. После Америки. Там они вам, верно, надоели.

– С чего вы взяли?

– Алексей Николаевич, я вас видел у пистолета. Потом вы мне объяснили, что стрелять не умеете. Потом я послушал ваши истории про Америку. Одно из двух тут лишнее.

– Истории рассказывали в основном вы.

– Потому что вы рассказываете слишком мало. Приходится восстанавливать недостающее.

Он произнёс это без малейшего смущения. Пять лет жизни Алексея за океаном постепенно обрастали подробностями усилиями людей, которые там не были. Моё участие требовалось главным образом для того, чтобы вовремя не подтвердить лишнего. За окном вдоль дороги тянулся редкий кустарник. Дальше темнела полоса леса.

Перед моей дуэлью врач несколько вёрст рассказывал нам о пулевых ранениях. Раздробленное предплечье. Сукно, вбитое пулей в рану. Человек, получивший пулю в живот и ещё способный самостоятельно сесть в экипаж, прежде чем организм объяснил ему положение дел окончательно. Я тогда решил, что худшего способа успокоить дуэлянта придумать трудно. Сабуров успокаиваться и без врача не собирался.

– На границе бывало по-разному, – сказал я.

Он повернулся сразу.

– На какой границе?

– Там их много.

Сабуров кивнул. Америка получила ещё несколько границ.

– И как бывало?

– В городе всё сравнительно просто. Секунданты, расстояние, пистолеты. На границе люди иногда считали это излишней роскошью.

– Секундантов?

– Свидетелей вообще.

Он перестал поправлять саблю.

– То есть как?

– Договаривались встретиться ночью в лесу. Расходились в разные стороны. Потом искали друг друга.

Сабуров помолчал.

– В темноте?

– Иногда при луне.

– Это многое меняет.

– Безусловно.

– А как они узнавали, кто где?

– В этом и состояла часть условий.

Он посмотрел в окно на лес, который до сих пор не представлял никакого интереса.

– Значит, двое ходят ночью среди деревьев с пистолетами и разыскивают друг друга?

– Примерно.

– А если встретят не того?

– На границе это тоже могло оказаться отдельной неприятностью.

Сабуров перевёл взгляд на меня.

Я посмотрел наружу.

– И долго они так ходили?

– Зависело от леса.

– Алексей Николаевич.

– Что?

– Вы сейчас нарочно ничего не договариваете.

Я пожал плечами.

Он опять посмотрел на меня и после этого уселся удобнее. Сабля больше его не занимала.

– Продолжайте.

– Иногда обходились без леса. Тогда брали два пистолета.

– Это уже понятнее.

– Один заряжали.

Сабуров медленно поднял брови.

– Один?

– На двоих.

– А второй?

– Пустой.

Колёса глухо прошли по деревянной переправе через канаву.

– И кто получает заряженный?

– Выбирают.

– Зная?

– Тогда смысл несколько теряется.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

– То есть два человека берут пистолеты и только после нажатия узнают, кому достался настоящий?

– Иногда раньше. Если хорошо разбираются в весе оружия.

– Это нечестно.

– Поэтому пистолеты старались брать одинаковые.

Сабуров открыл рот, закрыл его и провёл ладонью по усам.

– Нет. Погодите. Один стреляет. А второй нажимает – и ничего?

– Если ему повезло.

– Если повезло?

– С точки зрения здоровья.

– А с точки зрения чести?

– Здесь мнения расходились.

Он задумался.

– Всё-таки у нас лучше.

– Мы ещё не закончили.

Сабуров быстро посмотрел на меня.

– Там есть продолжение?

– На границе всегда находится продолжение.

Несколько мгновений он сидел неподвижно.

– Хорошо. Что дальше?

– Если пистолет давал осечку или оба оставались в состоянии продолжать спор, могли перейти к ножам.

– К ножам?

– Да.

– После пистолетов?

– Не обязательно после. Иногда вместо.

Сабуров снял фуражку, посмотрел внутрь, будто проверял, не спряталось ли там что-нибудь американское, и снова надел.

– И это называется дуэлью?

– Название зависит от того, кто потом рассказывает.

– А секунданты всё-таки где?

– Вы удивительно привязаны к секундантам.

– Я начинаю их ценить.

Мы миновали небольшую рощу. Между стволами лежали длинные полосы света.

Сабуров проводил их взглядом и спросил:

– Ножи хоть одинаковые?

– Иногда, - ответил я.

– А если нет?

– Тогда спор мог перейти из вопроса чести в вопрос предусмотрительности.

– То есть, кто принёс нож длиннее, тот и прав?

– В некотором смысле аргумент становился убедительнее.

Он покачал головой.

Я дал экипажу пройти ещё несколько десятков метров.

– Был и случай со скальпом.

Сабуров медленно повернулся.

– С чем?

– Со скальпом.

– Я знаю, что такое скальп.

– Тогда объяснять не нужно.

– Объяснять нужно другое.

Он подался вперёд, уточнил:

– При дуэли?

– История начиналась как спор между двумя белыми.

– А закончилась?

– Один из них решил, что обычного доказательства недостаточно.

Сабуров смотрел мне прямо в лицо.

– Он снял с другого скальп?

– Попытался.

– После того как убил?

Я немного подумал.

– Вот это как раз в рассказе расходилось.

Сабуров откинулся назад.

– В каком смысле расходилось?

– По одной версии, противник был уже мёртв. По другой – возражал.

В экипаже стало тихо.

Кучер крикнул что-то встречному вознице. Телега прошла совсем рядом, запахло сеном и лошадью.

– Возражал, – повторил Сабуров.

– Версия менее приятная.

– Для кого?

– В основном для владельца скальпа.

Николай Аркадьевич посмотрел на мои руки. Я положил их на колени. Он поднял взгляд к лицу.

– Алексей Николаевич.

– Да?

– Вы сами при таком присутствовали?

Вот к этому вопросу всё и шло.

– Нет.

Сабуров продолжал смотреть.

– Никогда?

– При снятии скальпа на дуэли – никогда.

Он прищурился.

– Вы очень точно ответили.

– Вы очень точно спросили.

Сабуров сел обратно. Некоторое время он молчал. Судя по тому, как он время от времени косился на меня, мой ответ устроил его значительно меньше признания.

– А с одним пистолетом?

– Что с ним?

– Присутствовали?

– Николай Аркадьевич, вы сейчас пытаетесь восстановить пять лет моей биографии по принципу уголовного следствия.

– Вы же сами начали про лес, - сказал Сабуров.

– Вы спросили про американские дуэли.

– И сразу выяснилось, что обычные вам неинтересны.

– Наши сегодня выглядят довольно благоустроенно.

Он посмотрел на дорогу впереди.

– Двадцать шагов.

– Двадцать.

– Два пистолета.

– Оба заряжены.

– Врач.

– Уже обещан, - сказал я.

Сабуров кивнул.

– Всё-таки цивилизация полезная вещь.

Я вспомнил вчерашний торг за пять шагов и согласился:

– Иногда.

Он снова затих, но теперь молчание держалось недолго.

– А у индейцев действительно...

– Нет.

– Я ещё не спросил.

– Именно поэтому.

Сабуров фыркнул и отвернулся к окну. До места оставалось недалеко.

За последним поворотом дорога пошла ниже, вдоль редкого кустарника, а потом открылась поляна, с трёх сторон окружённая невысоким лесом. Трава здесь ещё держалась зелёной, но вдоль колеи уже лежали жёлтые берёзовые листья. Дальше, возле экипажа, стояли трое.

Корнет приехал раньше нас. Доктор, которого он обещал найти, был невысок, плотен и уже держал в руке кожаный футляр. Сомов стоял поодаль, возле края поля, спиной к дороге. Когда наш экипаж свернул с колеи, он обернулся.

Сабуров увидел его через окно и перестал говорить. До этого Николай Аркадьевич несколько вёрст свободно распоряжался американскими лесами, пистолетами и скальпами. Теперь он сидел напротив меня, придерживая саблю одной рукой, и смотрел только на Сомова.

Экипаж остановился. Сабуров вышел первым. Сапог попал в мягкую землю у колеса; поручик переступил на траву, расправил сюртук, поправил портупею. Сомов уже шёл от края поля ему навстречу, но остановился шагах в десяти.

Они поздоровались издали. Павел Дмитриевич коснулся пальцами козырька. Сабуров ответил тем же. После этого Сомов повернулся к корнету, а Николай Аркадьевич остался возле нашего экипажа. Никто из них не приблизился ещё на эти десять шагов.

Я выбрался следом. После дороги вокруг стало непривычно просторно. Ветер шёл по траве короткими волнами, трогал полы одежды. Из-за леса тянулась длинная тень, но середина поля ещё лежала на солнце. Корнет подошёл ко мне, пока доктор вытаскивал из экипажа кожаный футляр. Сомов стоял у края поля и снимал перчатки. Сабуров возле нашей кареты возился с портупеей, время от времени поглядывая в его сторону.

Корнет сообщил мне, что программками остались очень довольны. Я сперва решил, что ослышался. Нет. Именно программками. Готовые экземпляры уже показывали тем, кто занимался устройством вечера; складной формат понравился, билеты тоже одобрили, а несколько человек спрашивали, у кого всё это печатали. Корнет успел перечислить ещё две подробности, пока доктор поставил футляр на сиденье и открыл крышку.

Я слушал. За плечом корнета Сомов стянул вторую перчатку. В нескольких шагах от нас на траву опустили длинный оружейный ящик. Несколько дней назад этот же корнет сидел у меня в конторе, и главной нашей проблемой было, куда поместить третью часть программы, чтобы после сгиба она не оказалась вверх ногами. Теперь он рассказывал мне, что сгиб всем понравился, а рядом готовили два пистолета. Я поблагодарил его за известие.

Корнет кивнул, посмотрел на Сомова и спросил, можем ли мы сделать последнюю попытку примирения. На траве щёлкнул замок оружейного ящика. Сабуров подошёл с нашей стороны. Сомов – с другой. Они остановились друг против друга. Теперь я хорошо увидел Павла Дмитриевича. За эти дни он внешне ничуть не изменился: тот же аккуратный мундир, застёгнутый воротник, тщательно уложенные усы. Только сегодня он мял в руках перчатки.

Я повторил формулу, которую мы вчера выстроили с корнетом. Сабуров подтвердил всё, о чём говорил мне: Сомова лжецом он не называл, в его честности не сомневался, слова относились к песне. Если выражение задело Павла Дмитриевича, за это Николай Аркадьевич готов извиниться. Сомов слушал, глядя на него. Когда Сабуров закончил, Павел Дмитриевич спросил только об одном: признаёт ли тот, что оскорбил его.

Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам.

– Тебя – нет. Обидел – да. За это извини. Но второй куплет ты всё-таки врёшь.

Сомов опустил глаза на перчатки. Разгладил большим пальцем одну из них, сложил обе вместе и передал корнету.

– Тогда продолжим, - сказал он.

Сабуров несколько секунд смотрел на него.

– Ну, продолжим.

Он повернулся ко мне. Корнет открыл ящик. Внутри на зелёном сукне лежала пара пистолетов.

Глава 4

Я уже видел такую процедуру, но с другой стороны. Тогда Илларион Петрович занимался замками, стволами, порохом и расстоянием, а я старался не думать о том, что через несколько минут один из этих предметов окажется у меня в руке. Теперь осматривать оружие полагалось мне.

Пистолеты вынули из футляра. Мы с корнетом проверили оба. Металл был холодным, дерево рукоятей – гладким. Курки ходили исправно, стволы осмотрели по очереди. Заряжать пришлось нам самим.

Корнет взял первый пистолет, и я следил за его руками внимательнее, чем мне хотелось бы это показать. Он отмерил порох, отправил заряд в ствол, взял пулю. Я повторял то же самое со вторым пистолетом, не торопясь и каждый раз прежде поглядывая, что корнет делает дальше.

Вчера я торговался за пять лишних шагов, чтобы уменьшить вероятность получить пулю. Было бы особенно нелепо после этого по собственной неопытности неправильно зарядить пистолет и оторвать одному из дуэлянтов руку ещё до первого выстрела.

Корнет закончил раньше. Я ещё раз посмотрел на его пистолет, потом на свой и только тогда закончил зарядку. Оба оружия положили обратно на зелёное сукно. Доктор поставил свой футляр на сиденье экипажа и раскрыл его.

Я случайно увидел внутри свёрнутый холст, ножницы, несколько небольших склянок и инструменты, назначение которых выяснять сегодня совершенно не хотелось.

Сабуров тоже заметил открытый футляр. Несколько секунд он смотрел туда, потом перевёл взгляд на меня.

– Алексей Николаевич, только не начинайте снова, – сказал он и отвернулся.

Корнет взялся отмерять расстояние. Первый шаг лёг от небольшой кочки, второй – на ровную землю. Я пошёл следом, глядя не столько под ноги, сколько вдоль будущей линии выстрела. После десятого шага стало ясно, что выбранное направление никуда не годится. Солнце опустилось ниже верхушек леса и било с одной стороны почти прямо в лицо тому, кто должен был стоять ближе к дороге.

– Повернём, – сказал я.

Корнет остановился. Мы встали по очереди на оба предполагаемых места. С одного противник был виден отчётливо; с другого приходилось щуриться.

Линию перенесли. Сабуров следил за нами от экипажа. Сомов стоял возле доктора, заложив руки за спину. Я издали заметил: они несколько раз посмотрели друг на друга, когда думали, что другой занят. Корнет снова пошёл по траве. На этот раз двадцатый шаг пришёлся возле низкого куста. Мы отметили оба места. Вчера в трактире двадцать шагов были двумя цифрами на бумаге. Здесь между отметками помещалось неожиданно мало земли.

Я прошёл расстояние ещё раз, сам. На десятом шаге оба противника были бы совсем рядом. На пятнадцатом – всё ещё хорошо различимы лицо, руки, пуговицы. На двадцатом человек оставался человеком, а не мишенью: можно было увидеть, куда повернута голова, как стоит рука, куда направлен ствол. Пять шагов, за которые я вчера торговался с корнетом, перестали казаться излишней осторожностью.

Сабурову указали его место. Он подошёл, оглянулся на меня и встал. Перчатки снял, сунул за пояс. Сабля осталась при экипаже. Несколько раз поручик переменил положение ног, потом выбрал ровный участок и притоптал траву каблуком. Сомов встал напротив. До этого он всё время держался возле корнета. Теперь между ним и Сабуровым осталось только поле.

Оба посмотрели друг на друга. Сабуров первым отвёл взгляд. Доктор отошёл в сторону. Его футляр остался раскрытым на сиденье.

Корнет вынес жребий. Мне пришлось подойти ближе. Ветер шевелил бумажки в его ладони. Сабуров вытянул свою, раскрыл и некоторое время смотрел на неё. Первый выстрел достался ему. Он поднял глаза на Сомова.

Павел Дмитриевич уже понял результат. На лице у него ничего заметно не изменилось. Он только застегнул верхнюю пуговицу перчатки, которую почему-то снова успел надеть на левую руку.

Корнет протянул Сабурову пистолет. Николай Аркадьевич взял его. До этого момента всё ещё оставалось немного ненастоящим: поездка, разговоры, лист с условиями, шаги по траве. Пистолет изменил картину. Сабуров держал его в правой руке стволом вниз, и я увидел, как большой палец погладил дерево на рукояти.

Поручик посмотрел на Сомова. Тот стоял неподвижно. Сабуров поднял оружие до половины и снова опустил.

Корнет напомнил порядок. Один выстрел. Затем право ответа переходит Сомову. Николай Аркадьевич кивнул.

На дороге за деревьями проехала телега. Слышно было, как скрипят оси. Потом звук стих.

Сабуров поднял пистолет. Теперь ствол смотрел в сторону Сомова. Павел Дмитриевич не двигался.

Я увидел, как Сабуров прищурился. Он говорил в экипаже, что стрелять в Сомова не будет. Там это было решением, произнесённым между ямами, саблей и американскими скальпами. Здесь напротив него стоял человек, который после его промаха получит заряженный пистолет и право ответить.

Рука Сабурова едва заметно дрогнула. Ствол пошёл выше – взглянул на облака. Сабуров выстрелил.

Грохот на открытом поле оказался резче, чем мне запомнилось. Над головой Николая Аркадьевича расплылось серое облачко, ветер сразу потащил его к лесу. С ближайшего дерева взлетела стая ворон. Сомов остался на месте.

Сабуров опустил дымящийся пистолет. Корнет повернулся к нему всем корпусом.

Николай Аркадьевич смотрел только на Сомова.

– Стреляй, Паша, да поехали уже в ресторан, - сказал он.

Сказал громко.

Сомов долго не поднимал свой пистолет.

Я слышал ветер, шорох травы и собственное дыхание. Доктор стоял возле открытого футляра, положив ладонь на его крышку. Корнет смотрел то на Сомова, то на Сабурова.

Николай Аркадьевич больше не двигался. Сомов медленно поднял оружие. Ствол остановился примерно на уровне груди Сабурова.

Николай Аркадьевич посмотрел на Сомова. Сомов держал его на прицеле несколько секунд.

Потом угол ствола изменился. Совсем немного. Ещё. Пистолет посмотрел поверх головы Сабурова.

Второй выстрел ударил в воздух. Дым закрыл Сомову лицо. Сабуров сорвался с места раньше, чем облако успело уйти.

Первые несколько шагов он прошёл быстро, потом почти побежал. Корнет окликнул его, но Николай Аркадьевич уже пересекал отмеренное нами расстояние, которое ещё минуту назад должно было обеспечивать противникам честные условия для стрельбы.

Сомов бросил разряженный пистолет на траву. Он тоже пошёл навстречу.

На середине поля они остановились почти вплотную. Несколько мгновений оба просто стояли.

Сабуров схватил Сомова за плечи. Сомов упёрся ладонями ему в грудь, отодвинул от себя и что-то сказал. Я не разобрал слов. Сабуров ответил, слишком быстро, затем ещё что-то добавил. Сомов мотнул головой.

Я уже приготовился к продолжению второго куплета без оружия. Но Сабуров вдруг обхватил Сомова обеими руками.

Павел Дмитриевич руки не поднял... поначалу, потом одна ладонь легла Сабурову между лопаток. Вторая – тоже.

Они простояли так несколько секунд. Потом Сомов ударил Николая Аркадьевича ладонью по спине. Сабуров отстранился, что-то сказал ему прямо в лицо. Сомов впервые за всё время улыбнулся. Сабуров засмеялся.

С расстояния двадцати шагов его смех оказался слышнее обоих выстрелов. Корнет нагнулся за пистолетом Сомова. Я поднял второй. Ствол ещё был тёплым. Доктор закрыл футляр, застегнул ремешок и поставил его на землю возле сапога.

На середине поля Сабуров уже держал Сомова за локоть. Они шли к экипажам рядом, задевая друг друга плечами. Спорили; один перебивал второго. Сабуров махнул рукой в сторону дороги, Сомов ответил, и через секунду они оба рассмеялись.

До своих секундантов они добрались уже вместе. Сабуров сунул перчатки в карман и открыл дверцу своей кареты. Сомов задержался на мгновение, посмотрел на корнета, потом на нас с доктором. Николай Аркадьевич уже сидел внутри.

– Паша!

Сомов повернулся и забрался к нему. Сабуров подвинулся, освобождая место. Через открытую дверцу я увидел, как он хлопнул Сомова по колену и что-то начал ему объяснять. Сомов отвечал. Николай Аркадьевич тут же снова заговорил. Дверца закрылась. Карета поехала.

Корнет посмотрел вслед карете, потом на два разряженных пистолета у нас в руках. Условия, которые мы вчера составляли почти час, выполнились полностью лишь в части количества выстрелов. Доктор поднял свой футляр.

Нам достался второй экипаж. Корнет сел напротив меня. Доктор устроился рядом с ним, поставив футляр между сапогами. Я занял место у дверцы.

***

До трактира добрались уже в сумерках. Доктор простился с нами ещё у экипажей и уехал в город. Сабуров с Сомовым отправились впереди, мы с корнетом – следом.

В ресторации при гостинице оказались знакомые лица: штаб-ротмистр, худой капитан, оба поручика и молодой корнет, сидевшие здесь после моей первой дуэли. Состав почти повторился. Только на этот раз знакомство с полком обошлось мне без необходимости сначала выстрелить.

К тому времени, когда мы сели за стол, обстоятельства сегодняшнего дела уже успели обсудить. Сомов сидел рядом с Сабуровым. Николай Аркадьевич первым налил ему вина. Через четверть часа они спорили о полковой службе, перебивали друг друга и одновременно потянулись за хлебом. Сомов разломил кусок надвое и половину положил Сабурову.

До второго куплета тоже добрались. Сабуров остался при своём, Сомов – при своём. Для продолжения музыкального спора им хватило вина.

После еды разговор ещё возвращался к дуэли. Штаб-ротмистр выяснил, почему расстояние оказалось двадцать шагов; корнет рассказал про вчерашний торг. Офицеры расспросили Сабурова о первом выстреле, Сомова – о втором. Потом один из поручиков поинтересовался, о чём Николай Аркадьевич думал по дороге, если ещё до приезда решил стрелять в воздух.

Сабуров сообщил, что думать ему особенно не дали: Алексей Николаевич всю дорогу рассказывал, как решают подобные вопросы в Америке. Штаб-ротмистр отложил нож. Сабуров придвинул к себе стакан, но пить не стал.

– Вот в Америке, господа, всё устроено совершенно иначе, - сказал он. – Мы сегодня ещё чрезвычайно прилично обошлись: приехали засветло, выбрали место, проверили пистолеты, двадцать шагов отмерили, доктора привезли. Алексей Николаевич даже солнце велел проверить, чтобы оно никому в глаза не било. А на границе что? Лес. Дорог почти нет. До ближайшего города полдня верхом. Двое поссорились, решили стреляться – и пошли в лес. Один в одну сторону, другой в другую. Никаких двадцати шагов. Найди сперва противника. Там уже начинается охота: след на земле, сломанная ветка, трава примята, возле воды отпечаток сапога. Один может пройти вдоль ручья, чтобы след потерялся, второй обойдёт выше и станет ждать. И оба знают, что противник рядом, только откуда выстрелит – неизвестно. Так можно несколько часов проходить. До темноты. А если к вечеру не нашли друг друга, значит, утром продолжают.

Штаб-ротмистр так и держал нож над тарелкой. Молодой корнет подался ближе к столу.

Я поставил стакан и возразил:

– Про ручей я не говорил.

Сабуров повернулся ко мне.

– Про ручей – нет. Но след надо потерять. В лесу для этого вода удобнее всего. По дороге не пойдёшь, там тебя сразу увидят.

Он снова обратился к столу.

– Впрочем, лес ещё ничего. Бывали условия гораздо занятнее. Два одинаковых пистолета, а заряжен только один. Их кладут перед противниками. Кто какой выбрал – тот с таким и остался. Представьте теперь: оба стоят, оба держат оружие, оба понимают, что один из пистолетов пустой, но чей именно – неизвестно. Один нажимает на спуск. Если выстрелил – второму остаётся узнать, попал ли он. Если щёлкнуло – всё наоборот. Тут уже двадцать шагов мало что меняют. Можно поставить и десять, и пять: настоящий вопрос помещается внутри двух стволов.

Худой капитан спросил, кто в таком случае заряжал оружие.

Сабуров провёл пальцем по краю тарелки.

– Тут нужен посредник. Причём надёжный. Я бы, например, поручил старому охотнику. Молодой начнёт волноваться, забудет, какой зарядил, ещё оба зарядит – и вся справедливость пропала. Старик другое дело: оружие знает, людей видел всяких, удивить его трудно. Положит два пистолета, отойдёт в сторону и ждёт. Я думаю, ему даже смотреть особенно незачем. По звуку поймёт, чем кончилось.

Худой капитан посмотрел на меня. Я взял хлеб. Старого охотника Николай Аркадьевич приобрёл самостоятельно. Вместе с ручьём это уже составляло небольшое американское хозяйство. Сабуров между тем дошёл до осечки.

– А вот если первый промахнулся, а второму достался пустой пистолет, тут вопрос сложнее. На границе из-за одного щелчка домой не поедешь. До дома, может быть, ещё вёрст сорок. Поэтому пистолеты откладывают и продолжают ножами. И вот это, господа, уже совсем другая история. Представьте: они полдня ходили друг за другом по лесу, один уже задет пулей, второй устал, темнеет, лошади оставлены у дороги, а теперь надо подойти вплотную. Там уже деревья не помогут. Один пошёл справа, второй ждёт за стволом, потом оба сходятся. И всё, что секунданты у нас успевают остановить словом, там приходится решать самому.

Молодой корнет опустил стакан. Один из поручиков перестал есть.

Сабуров оглядел стол и продолжил:

– А после ножа бывали случаи ещё хуже. Победитель снимал с противника скальп. Тут я сперва сам Алексею Николаевичу не поверил. Пуля – понимаю. Нож – тоже могу понять, хотя уже без удовольствия. Но скальп? Оказывается, бывало. Причём там всё зависело от местных обычаев. В одном месте это считалось доказательством победы, в другом – трофеем. И попробуй потом объясни человеку, который несколько часов тебя выслеживал, стрелял, дрался ножом, что теперь следует остановиться из уважения к приличиям.

Вилка худого капитана легла на тарелку. Сомов повернулся ко мне.

– Вы это видели?

Вот здесь Сабуров впервые добрался уже до моей биографии.

– Нет. Об этом я слышал.

– Именно, – подхватил Николай Аркадьевич. – Самого снятия он не видел. Я ещё по дороге специально уточнил. Но заметьте: про лес знает, про пистолеты знает, про ножи знает, про скальп знает. Причём рассказывает всё неохотно. Я из него каждую подробность вытягивал отдельно. Спросишь про стрельбу – ответит про стрельбу. Спросишь, что было потом, – выясняется, что потом ножи. Доберёшься до ножей – оказывается, дальше ещё скальп. И всё это подаётся так, словно речь идёт об обычной поездке за город.

Корнет опустил лицо к тарелке. Сабуров указал на меня стаканом.

– А сегодня что было? Мы с корнетом готовы были пятнадцать шагов принять. Алексей Николаевич упёрся в двадцать. Почему? Потому что сразу сообразил: при пятнадцати первый выстрел может решить всё, а при двадцати у второго больше шансов ответить. Я в тот момент ещё не связал. Теперь связал. Это у нас человек сначала узнаёт правила, потом думает. Там, видно, наоборот: сначала думают, как остаться живым, а правила уже после.

За столом засмеялись. Я выпил воды. К пяти годам неизвестной мне американской жизни прибавился лес, а теперь обнаружился и практический курс дуэльного дела. Пока без диплома.

Сабуров получил ещё вина и продолжил. Теперь лес у него успел дождаться зимы.

– Летом, конечно, легче, - сказал поручик. - А зимой вся эта наука меняется. Снег выдаёт человека сразу. Значит, по открытому месту идти нельзя. Держишься под деревьями, выбираешь камни, где следа меньше, переходишь ручей по льду. Иногда приходится вернуться собственным следом и свернуть уже оттуда, чтобы противник прошёл мимо. А если снег свежий, всё ещё хуже: один след увидел – и уже знаешь, сколько времени прошло, пеший человек шёл или всадник, торопился или берег лошадь. Тут опытный человек может сутки другого вести и ни разу ему не показаться.

Штаб-ротмистр уже слушал, положив обе руки на стол.

– А ночью? – спросил он.

– Ночью костра не разведёшь. Свет увидят. Лошадь тоже рядом держать опасно: заржёт – выдаст. Оставляешь её и дальше идёшь пешком. Зато утром след снова виден. Вот тут и начинается настоящее состязание: один знает, что его ведут, второй знает, что первый это знает. Каждый пробует обмануть другого. А потом расстояние сокращается, и тот, кто первым увидел движение между деревьями, получает преимущество.

Про снег я Сабурову точно не рассказывал. Однако ручей, приобретённый в первой истории, к зиме уже замёрз и продолжал исправно служить.

Один из поручиков спросил, пользовались ли в таких случаях лошадьми.

Николай Аркадьевич развернулся к нему вместе со стулом.

– Обязательно. Америка огромная. Пешком там далеко не уйдёшь. Если один решил оторваться, начинается погоня. Тут уже стреляют с седла. Но на полном ходу попасть трудно, поэтому хороший стрелок ждёт поворота. Лошадь перед поворотом сама сбрасывает ход, всадник на секунду получает опору – вот тогда и надо стрелять. А если противник знает этот приём, он на повороте уходит в другую сторону. Поэтому там мало хорошо стрелять. Надо ещё понимать, что второй сделает через несколько секунд.

Он повернулся ко мне.

– Вот этого вы мне, кажется, в карете не договорили.

Я ответил:

– Про стрельбу с седла я вам точно не рассказывал.

Сабуров задержал стакан возле губ.

– Не рассказывали?

– Нет.

Он посмотрел на Сомова, потом на штаб-ротмистра.

– Тогда откуда я это знаю?

Сомов первым рассмеялся. Следом засмеялся худой капитан, потом оба поручика. Молодой корнет отставил стакан и вытер глаза. Николай Аркадьевич дождался, пока за столом станет тише.

– Смейтесь. Но лошади там всё равно были. Алексей Николаевич сам говорил про огромные расстояния.

После этого американская дуэль окончательно вышла из моего ведения. Сабуров ещё долго водил двух несчастных по лесам. К снегу прибавились скалы, к лошадям – запасные пистолеты. Старый охотник вернулся и теперь уже определял заряд по весу оружия. Штаб-ротмистр сперва задавал вопросы Николаю Аркадьевичу, затем начал обращаться ко мне. Молодой корнет один раз спросил, сколько миль всадник способен пройти за ночь, если утром предстоит продолжать поединок.

Я ответил на то, что знал о лошадях и расстояниях. Через несколько минут Сабуров уже ссылался на мой ответ при описании новой погони. Потом он добрался до полковой истории двухлетней давности. Сомов присутствовал при ней лично. На третьей минуте в рассказе появились два офицера, которых, по словам Сомова, в тот день вообще не было в городе. Ещё через минуту над полком разразилась гроза.

Сомов дождался, пока Сабуров закончит про молнию, и напомнил, что дождь начался следующим вечером.

– Пусть следующим, – согласился Сабуров. – Но собирался-то он уже тогда.

Мне сразу стало легче за Америку. Дальше разговор ушёл в полковые дела. Сабуров и Сомов сидели рядом, перебивали друг друга и несколько раз принимались спорить об одной и той же истории. Второй куплет тоже вернулся за стол и опять пережил обсуждение.

***

Домой я вернулся поздно. Или рано? Перед рассветом. Добрался до кровати. Первый сапог снял сразу. Потом стянул и второй. Я посмотрел на стоявшие у кровати сапоги, улыбнулся.

Улёгся на кровать, ослабил узел галстука и пробормотал:

– На этот раз – оба.

Глава 5

В среду в типографию я пришёл после обычного времени завтрака. Вчера мы разошлись поздно, а утром я проспал дольше, чем собирался. На столе лежали вчерашние оттиски. Перед моим отъездом с Сабуровым была только проба. Я взял верхний лист. Исправления внесли. Второй повторял первый.

Климов доложил о вчерашнем. После моего отъезда заказчик просил увеличить число экземпляров. Яков Осипович проверил запас бумаги и оставшуюся работу. Добавочный тираж укладывался в прежний срок, форму сохранили собранной. До утра дождалась цена. Приятно было обнаружить, что хозяин типографии требуется хотя бы для денег.

Первый тираж включал набор, пробу и исправления. Всё это уже было сделано. Новые экземпляры требовали бумаги, краски и времени у пресса. Я посчитал добавок дешевле первоначального тиража, оставив типографии её заработок, и назвал сумму. Климов записал её рядом с новым количеством.

Я спросил, что ещё ждало моего возвращения. Больше – ничего. С производством он разобрался сам. Просьба заказчика упёрлась только в цену. Я посмотрел на записанную сумму. Климов мог определить, сколько дополнительных экземпляров мастерская возьмёт без ущерба сроку. Мог сохранить форму, рассчитать бумагу и поставить работу в очередь. А затем весь этот готовый ответ должен был лежать до утра ради того, чтобы я назвал число. Получалось глупо.

– А вы сколько бы взяли? – спросил я.

Яков Осипович посмотрел на запись. Сначала назвал бумагу и дополнительное время у пресса, затем прибавил цену работы. Получилось близко к моей сумме. Разница была слишком мала, чтобы ради неё каждую такую просьбу оставлять до возвращения хозяина. Я спросил, что изменится, если заказчик в следующий раз попросит прибавить экземпляров при ещё собранной форме.

Климов перечислил границы. Пока хватает бумаги и добавок помещается в обещанный срок, работа остаётся прежней. Разобрали форму – понадобится новый набор. Кончается нужная бумага – придётся менять материал либо ждать закупки. Дополнительная печать задевает следующий заказ – меняется срок.

Я предложил для обычной допечатки считать цену по тому же порядку, которым мы воспользовались сейчас. Готовый набор второй раз в цену не входит; бумага, печать и работа учитываются заново. Пока форма собрана, материал тот же и обещанный срок сохраняется, Климов может сам принять увеличение и назвать цену.

Яков Осипович уточнил количество. Десять лишних экземпляров и новый тираж вдвое больше первоначального только на словах назывались одинаково – «прибавить». Мы определили предел для такой допечатки. Всё, что требовало нового набора, другой бумаги или меняло срок, возвращалось ко мне. Климов записал это рядом с расчётом.

За несколько недель он уже много раз останавливал мои обещания вопросом о том, можно ли обещанное напечатать. Теперь часть разговора с заказчиком переходила к нему – там, где ответ заранее определяла работа мастерской. Следующая просьба прибавить несколько экземпляров могла обойтись без розысков владельца типографии. Мне это нравилось значительно больше самой возможности назначать цену.

Я спросил ещё об одном: что делать, если вместе с количеством заказчик захочет поправить текст. Здесь Климов оставил прежний порядок. Правка могла потребовать нового набора, а вместе с ним изменить и срок, и цену. Такой заказ возвращался ко мне. С этим я согласился. Дополнительные экземпляры Климов теперь мог продавать самостоятельно; дополнительное вдохновение заказчика по-прежнему доставалось мне.

Я снова посмотрел на вчерашние оттиски. Пока я ездил за город следить, чтобы два офицера не убили друг друга из-за второго куплета, здесь исправили пробу, продолжили заказ и разобрались с новым количеством. Утром мне досталась одна цена. С таким объёмом собственной незаменимости я был готов примириться. Оставалась задача, которую Климову передать было трудно.

Завтрак я проспал. До обеда времени оставалось ещё порядочно. Я отправился на кухню узнать, нельзя ли сегодня получить его раньше.

***

В четверг типография занималась своим заказом, а после обеда мне принесли записку от Хлудова. Парамон Ильич приглашал к чаю и между прочим интересовался, как идут дела мастерской. За последние недели типография успела стать достаточно удобным предметом для приглашений: о ней можно было спросить почти в любой день и почти наверняка получить новый ответ. Я поехал.

Дела мастерской продержались за столом недолго. Хлудов выслушал, что работа идёт, уточнил, появились ли новые заказчики, и перешёл к тому, ради чего, собственно, меня и позвал. Сообщил, что князь продолжил писать Анфисе.

Парамон Ильич гораздо лучше помнил число писем, чем содержание спора. Его интересовало, что после первого письма последовало другое, Анфиса ответила, затем переписка продолжилась. В изложении Хлудова старые книги играли примерно ту же роль, какую в торговом деле играет повод открыть счёт: важнее самого повода было то, что дело после него не прекратилось.

Анфиса рассказала иначе. Спор, начавшийся у меня в конторе, переехал на бумагу. Илларион Петрович возвращался к её доводам, она возражала, он находил новое основание для возражения. Один вопрос успел породить следующий, потом ещё один. Содержание последних разногласий она пересказала лишь в общих чертах, и я был ей за это благодарен. Старые книги я начинал уважать всё сильнее, однако проводить вечер внутри библиографического спора пока не собирался.

Гораздо интереснее было другое. Анфиса помнила, в каком месте князь возразил ей в предыдущем письме, на что сослался и какой вопрос оставил в конце. Хлудов помнил, сколько писем уже пришло. Каждый следил за своей частью дела.

Парамон Ильич несколько раз возвращался к князю, каждый раз начиная с книг и заканчивая тем, что Илларион Петрович, очевидно, относится к переписке всерьёз. Анфиса поправляла отца там, где он слишком свободно пересказывал содержание, и снова возвращалась к самому спору.

Мне отводилась роль слушателя. Ещё недавно приходилось искать для этих двоих повод оказаться в одной комнате. Теперь один повод успевал произвести два новых раньше, чем я узнавал о первом.

Хлудов всё-таки добрался до вопроса, ради которого, вероятно, и выбрал чай вместо простой записки. Его занимало, насколько обычна такая переписка для князя и не следует ли Анфисе отвечать более сдержанно.

Я знал для ответа значительно меньше, чем Парамон Ильич надеялся. Илларион не отчитывался передо мной о своей корреспонденции, а подсчитывать его письма к другим образованным барышням мне до сих пор в голову не приходило.

Анфиса избавила меня от необходимости изображать специалиста по княжеской почте. Она собиралась отвечать на то, о чём её спрашивали, и возражать там, где считала князя неправым. Хлудов принял такой результат без особого восторга. После этого разговор перешёл на другие дела, и к переписке мы уже почти не возвращались.

Домой я ехал с любопытным результатом чаепития. Формальным поводом приглашения была типография. Настоящим – княжеские письма. При этом единственным участником первоначального сватовского предприятия, которому понадобилось обсудить со мной дальнейшие действия, оставался сам Хлудов. Анфиса и Илларион обходились своими.

В пятницу до второй половины дня княжеская линия моего участия не требовала вообще. Потом принесли записку от Неретинских. Я развернул её в конторе.

Илларион Петрович сообщал, что один из вопросов, возникших в переписке с Анфисой Парамоновной, удобнее разрешить по книгам его библиотеки. Хлудов и Анфиса приглашены к нему в понедельник вечером на ужин. Князь будет рад, если я также присоединюсь. Я перечитал последнее предложение.

Отметил, что мне не пришлось придумывать повод их встречи и следить, чтобы в нужный час в одном месте оказались рукопись, князь и Анфиса. На этот раз обошлось без моего участия: они сами выбрали и повод, и место, и время. Мне предлагалось присоединиться. Я сложил записку и сунул её в ящик стола.

Через некоторое время принесли вторую. Почерк Хлудова я уже узнавал. Парамон Ильич извещал, что в понедельник они с Анфисой едут к князю и по дороге заедут за мной. Я положил обе записки рядом – в стол. В первой меня приглашали присоединиться. Во второй сообщали, что за мной заедут. Ещё немного – и выяснится, что сваха здесь вообще была необязательна.

***

В субботу утром я перешёл в контору после завтрака. Ночью прошёл дождь, и за окном ещё блестел мокрый двор. День обещал остаться серым. За последние недели типография вышла на постоянный поток заказов. Одни заканчивались, другие уже стояли следом, и прежние промежутки, когда мы ждали нового клиента, исчезли сами собой.

После нашего разговора в среду Климов взял на себя больше текущих решений. Теперь ко мне попадало то, где требовалось согласовать цену, срок или решить вопрос, выходивший за его полномочия. Всё остальное проходило мимо моего стола. Первые два дня я ещё замечал перемену. К субботе начал пользоваться её преимуществами.

К полудню забрали готовый заказ. Клиент просмотрел работу, рассчитался. В мастерской уже занимались следующим. Я посмотрел на часы. До обеда оставалось больше часа. Типография была занята работой. Я – нет.

Несколько недель назад эти два обстоятельства вместе почти не встречались. Стоило появиться заказу, как вместе с ним появлялся десяток вопросов, половину которых я задавал сам, поскольку ещё не понимал, какие из них действительно следует задавать. Сеголня для большей части этих вопросов существовал Климов.

Я посидел ещё немного, прислушиваясь к работе за стеной. Там обходились без меня. Это меня вполне устраивало. Свободный час нашёлся очень кстати. Я открыл ящик стола и достал дневники Алексея.

***

С этой тетрадью мне раньше особенно не везло. Вода добралась почти до середины. Листы покоробились, несколько склеились по краям, чернила местами расплылись. В одной строке можно было разобрать начало, в другой – несколько слов в середине. Иногда читалась только дата и одна-две цифры. Я положил тетрадь ближе к свету.

Первые две страницы мало что дали. Несколько сумм, название улицы, упоминание покупки бумаги и два английских слова, которые я уже встречал раньше, но так и не разобрал. На третьей сохранилась дата. Текст под ней почти полностью расплылся.

Читать подряд не получалось. Приходилось находить разборчивые места и пытаться связать их между собой. Иногда помогала фамилия или сумма, которая повторялась позже. В одном месте я минут пять разбирал слово, которое в конце оказалось названием сорта бумаги и не сообщило мне решительно ничего. Америка продолжала сопротивляться расследованию.

Я уже знал, что заказы у Алексея шли нерегулярно, клиенты задерживали расчёты, а бумага и помещение требовали денег. Теперь удалось разобрать несколько записей, которые позволяли увидеть, что происходило дальше. В одной читалась часть фразы о задержанном платеже. Ниже стояла сумма за бумагу. Позже Алексей упоминал старый долг и деньги, полученные за следующую работу. Я сверил даты и суммы. Деньги от нового заказа уходили на прежние обязательства.

Дальше встретилось упоминание о продаже. Название вещи расплылось вместе с концом строки. На другом листе удалось разобрать слово «заложил» и сумму. Что именно Алексей отдал в заклад, прочитать не удалось. Потом появились другие небольшие суммы. Рядом с ними – расходы на жильё, бумагу и еду. На еду уходило всё меньше.

Следующая разборчивая запись относилась уже не к деньгам. В ней уцелели слова «утром», «слабость» и «сердце». Сердце он упоминал раньше. Я перевернул лист. Продолжение расплылось до края.

Из дома позвали к обеду. Я закрыл тетрадь, убрал её в ящик. Рабочий день ещё продолжался.

***

К дневникам я вернулся вечером, когда мастерская закрылась и работники разошлись. В конторе уже темнело. Я перенёс тетрадь в кабинет и зажёг свечу. При свете свечи повреждённые места разбирались хуже. Приходилось придвигать страницу ближе к свече и менять её положение, отделяя сохранившиеся буквы от пятен на бумаге.

Я продолжил с того же места. Одна фамилия повторялась в нескольких записях. Рядом стояли суммы. Дальше удалось разобрать упоминание оборудования, затем – доли в предприятии и расчёты. Я сопоставил даты. На это ушло почти полчаса.

Алексей расставался уже не только с личными вещами. Часть оборудования и его доля в предприятии тоже пошли на расчёты. Денежные записи дальше становились короче. Получил, заплатил, осталось. Иногда стояла только сумма.

Потом снова встретилось сердце. Эта запись сохранилась лучше: после неприятного известия Алексею стало тяжело дышать. Через некоторое время отпустило. Следом снова шли расчёты. Я запомнил дату. Записи дальше стали реже.

При лампе несколько строк требовали слишком много времени. Для продолжения нужно было уже не идти по тетради подряд, а сравнивать записи между собой. Я сложил тетради на столе.

До этого дневники интересовали меня, прежде всего, из практических соображений. Деньги, долги, люди в Америке, предприятие, возможные обязательства – всё, что однажды могло появиться здесь и потребовать ответа от Алексея Николаевича Ветрова. Сердце к кредиторам отношения не имело.

Я посмотрел на руку, лежавшую на столе. Это тело досталось мне вместе с именем, документами и чужой биографией. Что произошло с Алексеем до того утра в карете, я по-прежнему не знал. Теперь у меня были даты, которые стоило сравнить.

***

В воскресенье я снова сел за дневники. Типография не работала. В доме было тихо. Кот меня не беспокоил. Я разложил на столе несколько тетрадей и начал сопоставлять записи. Фамилия из повреждённой строки находилась в другой тетради. Неполная сумма повторялась. Один расход объяснялся записью, сделанной несколькими днями раньше. Иногда две сохранившиеся строки давали больше, чем длинная повреждённая запись.

К полудню последовательность событий последних месяцев стала понятнее. Денег от нерегулярных заказов не хватало на постоянные расходы. Платежи задерживали. Новая выручка уходила на старые обязательства. Затем в расчёты пошли личные вещи, оборудование и доля Алексея в предприятии. К отъезду от американского дела у него оставалось уже очень мало.

После обеда я занялся записями о здоровье. Теперь даты я выписывал на отдельный лист. Сначала встретилось раннее упоминание сердца. Позже – ещё одно. Ближе к отъезду появились слабость, тяжёлое дыхание, сердцебиение после ходьбы и запись о том, что днём пришлось лечь.

Между этими записями оставались большие пробелы. На нескольких листах вода размыла строки почти полностью, часть дат читалась плохо. Я положил рядом два списка. В одном уменьшались деньги и имущество. В другом становились чаще жалобы на здоровье.

Последние недели сохранились хуже всего, между отдельными записями оставались промежутки, о которых я почти ничего не знал. Я вернулся к последней разборчивой записи о сердце.

Впервые с того утра в карете появилось возможное объяснение, при котором моё появление не требовало исчезновения живого Алексея. Живого. Я пару минут смотрел на огонёк свечи. Вспомнил заполненный людьми зал. Подумал о том, почувствовал ли Алексей тогда то же, что и я? Собрал тетради и убрал их в ящик.

***

Карета Хлудова приехала за мной уже в сумерках. Парамон Ильич сидел у дальней дверцы, Анфиса – напротив него. Я устроился рядом с купцом, и карета выехала со двора.

До дома Неретинских было недалеко. Парамон Ильич спросил о типографии, потом о Климове. Я рассказал, что заказов хватает, и Яков Осипович теперь сам решает большую часть текущих вопросов. Анфиса отвечала отцу, когда тот к ней обращался, а остальное время смотрела в окно.

– Парамон Ильич рассказал мне о вашем споре с князем, - сказал я. – Считаете, что сегодня княжеская библиотека вас рассудит?

Она повернулась ко мне.

– Илларион Петрович обещал подготовить доказательства. Я хочу их увидеть.

На повороте карету качнуло. Анфиса придержалась рукой и снова посмотрела в окно. Парамон Ильич спросил, сколько заказов сейчас в работе. До самого приезда мы говорили о типографии.

Когда карета свернула во двор княжеского дома, Анфиса первой подалась к окну. На первом этаже горел свет. Хлудов вышел, подал руку дочери, я спустился следом.

В передней слуга принял верхнюю одежду. Илларион Петрович встретил нас у двери гостиной, приветствовал Парамона Ильича, затем меня и поклонился Анфисе.

– Рад вас видеть, Анфиса Парамоновна. Я приготовил обещанные доказательства.

– Благодарю вас, князь. Значит, после ужина я узнаю, были ли вы правы.

Анфиса улыбнулась.

Илларион Петрович пригласил нас в гостиную. У камина я увидел князя Сергея Петровича Неретинского. До сих пор наши встречи ограничивались несколькими минутами у Лапшина и случайными встречами в городе. Рядом с ним сидела женщина, которую я прежде не встречал.

При нашем появлении князь Сергей Петрович поднялся. Последовали представления и приветствия. Женщина оказалась его супругой. Мы успели обменяться лишь несколькими словами, когда слуга сообщил Иллариону Петровичу, что ужин подан.

Князь обратился к гостям:

– Господа, прошу к столу.

Мы направились в столовую. Илларион Петрович занял место во главе стола. Его невестка села напротив. Анфиса оказалась справа от хозяина, Парамон Ильич – слева. Мне отвели место рядом с супругой князя Сергея Петровича; сам князь сел напротив меня.

Столовая была меньше гостиной. Свечей здесь хватало, чтобы стол был залит светом, а дальние стены уходили в полутьму. На белой скатерти поблёскивали серебро и бокалы. Слуги двигались вдоль стола, меняли тарелки, подавали блюда и снова отходили к стене.

В начале ужина ещё держался общий разговор. Илларион Петрович спросил Хлудова о дороге. Его невестка заговорила с Анфисой. Потом кто-то упомянул городские новости, Парамон Ильич ответил, и за столом возникло сразу несколько разговоров.

Анфиса довольно скоро повернулась к Иллариону Петровичу. Сперва я слышал их достаточно хорошо. Речь шла о книге, которую князь обещал ей показать. Анфиса назвала автора, Илларион Петрович возразил. Через минуту они уже разбирали какое-то место в тексте, а мне доставались только отдельные слова.

Супруга князя Сергея Петровича посмотрела на меня.

– Алексей Николаевич, вы ведь несколько лет прожили в Америке? – спросила она.

– Почти пять, - ответил я. – В Филадельфии.

Сергей Петрович уточнил:

– Печатным делом вы занялись уже там?

За последние недели я провёл над дневниками столько вечеров, что пять американских лет сложились в последовательную жизнь. Не всю. Алексей писал торопливо, часть страниц размыло, какие-то имена появлялись один раз и больше не встречались. Но основное я знал.

Отвечать дальше по одному вопросу было рискованнее. Рано или поздно добрались бы до фамилии или даты, которую Алексей Ветров счёл настолько очевидной, что записывать её не потрудился. Гораздо надёжнее было самому выбрать маршрут.

– Уже там, - сообщил я. – Хотя ехал я в Америку вовсе не ради типографии. После смерти родителей продал то, что осталось от семейного имущества, и решил начать заново.

Супруга князя Сергея Петровича спросила:

– Почему именно типография?

– Когда я приехал в Филадельфию, я понятия не имел, чем буду заниматься. Первое время просто ходил по городу и смотрел. Лавки, склады, вывески, газеты.

Она улыбнулась.

– И вы поехали один?

– Один. В Филадельфии меня никто не ждал. Знакомых тоже не было.

Я отпил вина.

– А потом заметил одну вещь: в Филадельфии торговец мог молчать только в одном случае – если ему нечего было продавать.

Слуга поставил передо мной новое блюдо и отошёл.

Я продолжил:

– Привёз товар – дай объявление. Открыл лавку – снова объявление. Снизил цену – ещё одно. Театр обещает новую пьесу – напечатай афишу. Кто-то устраивает торги – снова есть работа печатнику. Там даже лекарство от всех болезней сначала пришлось бы напечатать на странице крупными буквами. Иначе больные прошли бы мимо него и умерли в полном неведении о его существовании.

Супруга князя Сергея Петровича улыбнулась. Парамон Ильич тоже прислушался.

– Сначала я решил, что американцы просто очень любят рассказывать о себе. Потом понял: нет. Они любят продавать. А вот это уже было интересно.

Я обвёл взглядом стол.

– Представьте улицу, - сказал я. – С одной стороны человек торгует тканями. Напротив – посудой. Дальше кто-нибудь продаёт новый чудодейственный эликсир и клянётся, что без него вы не доживёте до воскресенья. Они друг другу конкуренты, соседи или просто люди, которые утром предпочитают не здороваться. Но к вечеру всем троим нужен один человек – печатник. Тут я впервые подумал, что смотрю на эту улицу не с той стороны.

– И открыли типографию? – спросил Сергей Петрович.

– Не сразу. Я нашёл небольшую мастерскую и начал туда заглядывать. Сначала просто смотрел. Потом стал считать. Сколько заказов приходит за день. Кто возвращается. Что заказывают снова.

Я улыбнулся.

– Через некоторое время я уже знал, какой торговец появится в дверях раньше, чем он сам об этом догадывался. Получил новую партию товара – придёт. Изменил цены – придёт. Открыл вторую лавку – тем более придёт.

Парамон Ильич отложил вилку.

– Заказы уже были? – спросил он.

– Были. И хорошие.

Я посмотрел на него.

– Первый заказ приносит деньги. Второй приносит того же человека. А третий позволяет уже думать, куда поставить второй пресс.

Через стол донёсся голос Анфисы:

– Нет, князь, там именно это и сказано...

Илларион Петрович ответил. Анфиса потянулась к бокалу, продолжая слушать, потом снова заговорила. Их спор о книге пережил уже несколько перемен блюд.

Я вернулся к Филадельфии.

– У меня второй пресс появился очень быстро. Пока, правда, только в голове. Потом рядом с ним возник ещё один наборщик. Потом понадобилось помещение побольше. Самого пресса ещё не было, а я уже мысленно двигал стены.

Парамон Ильич кивнул.

– Разумно, - заметил он.

– Мне тоже так казалось, - сказал я.

Сергей Петрович спросил:

– Вы вошли в уже существующее дело?

– Да. В какой-то момент пришлось признать, что для простого любопытства я слишком много считаю.

– Много?

– Достаточно, чтобы перестать считать это развлечением.

Сергей Петрович взял бокал.

– Вы настолько верили в расчёт? – спросил он.

– Я верил тому, что видел вокруг. Филадельфия всё время что-нибудь покупала, продавала, открывала, привозила и объявляла. И всякий раз кто-нибудь должен был положить это на бумагу.

Я сделал глоток вина.

Сказал:

– Тут трудно было не заметить, куда всё идёт.

Супруга князя Сергея Петровича улыбнулась.

Я продолжил:

– А когда вошёл в дело, оказалось, что пресс – самая простая часть типографии. Железо хотя бы ведёт себя честно: либо работает, либо нет.

– Здесь уже ничего американского, – сказал Парамон Ильич. – Обычная торговля. Как везде.

– Вот поэтому я там довольно быстро освоился.

Хлудов усмехнулся.

Анфиса назвала другую книгу. Илларион Петрович возразил. Она ответила сразу. До нас долетела только фамилия издателя.

Сергей Петрович спросил:

– Предприятием вы занимались сами?

– Сам, - ответил я. – А вокруг пресса были люди, бумага, сроки и заказчики. Один приносит работу на завтра и требует её сегодня. Другой хочет самый дорогой лист по самой низкой цене. Третий торгуется четверть часа, уходит, а через два дня возвращается с заказом вдвое больше. Через некоторое время начинаешь узнавать не только заказчиков. Начинаешь узнавать сам город.

Я взял бокал.

– Я уже проходил мимо новой лавки и думал не о том, что там продают. Прикидывал, когда хозяин придёт за первым объявлением. Видел разгружаемые у склада ящики – ждал нового прейскуранта. Видел строящееся здание – считал, сколько там откроется лавок.

Парамон Ильич рассмеялся.

– Вот теперь верю, что вы действительно занимались делом, - сказал он.

Я поднял бокал в его сторону.

– К концу второго года у меня оставался только один серьёзный вопрос: куда ставить второй пресс.

– Но вы продолжали? – спросил Сергей Петрович.

– Конечно. Второй пресс был только началом. Потом ещё один наборщик. Потом помещение побольше. Город рос, и мне хотелось расти вместе с ним.

Сергей Петрович поставил бокал.

– И собирались остаться в Америке? – спросил он.

– Собирался. Я уже думал не о том, уезжать ли из Филадельфии, а о том, куда расти дальше.

Супруга князя спросила:

– Что же заставило вас вернуться?

– Письмо Михаила Андреевича, - ответил я. – Он был тяжело болен, и попросил меня приехать.

Это письмо я помнил хорошо. Именно из-за него Алексей пересёк океан, а я очнулся уже на последнем участке дороги.

Сообщил:

– Я собрался быстро. Дальше уже дорога решала за меня: порт, море, Европа, Россия. К Михаилу Андреевичу всё равно опоздал.

Перед Сергеем Петровичем сменили тарелку.

Он спросил:

– А американское дело?

– Осталось там. Пока справляются без меня.

– Есть кому?

– Есть. Там всё в надёжных руках.

В чьих именно, я и сам плохо представлял. Для застольного разговора этой формулировки хватало. Слуги внесли следующее блюдо.

Илларион Петрович с Анфисой всё ещё говорили о книгах. Теперь они добрались до какого-то перевода. Анфиса назвала страницу. Князь ответил номером главы.

Сергей Петрович спросил:

– Значит, возвращаться туда вы пока не собираетесь?

– Пока нет, - ответил я. – Здесь хватает дел.

– Типография?

– И она тоже.

Я отпил вина и сообщил:

– Ещё не понял реальный размер дядиного наследства. В каких реальных цифрах оно выражено. И что вообще с ним делать.

Парамон Ильича усмехнулся.

Через стол Анфиса всё ещё разговаривала с Илларионом Петровичем. Нас они сейчас словно не замечали. Я невольно задержал на них взгляд.

Задумчиво произнёс:

– Впрочем, один неплохой вариант разобраться с наследством у меня уже есть.

Сергей Петрович взглянул на брата и взял бокал.

Супруга князя спросила уже о самой Филадельфии. Я повернулся к ней, рассказал про широкие улицы, кирпичные дома и лавки. Про объявления, которые попадались повсюду. Город очень любил сообщать о себе: что продаётся, что открывается, куда приходить и сколько платить.

Тем временем Анфиса и Илларион Петрович дошли до конкретного разногласия.

– Вы ссылаетесь на позднее издание, князь, – сказала Анфиса.

– Потому и хочу показать вам первое.

Анфиса улыбнулась.

Парамон Ильич заговорил с супругой Сергея Петровича. Я занялся ужином.

Через несколько минут Сергей Петрович снова обратился ко мне:

– Стало быть, ваши здешние дела могут занять немало времени?

– Могут. Смотря, как пойдут. Но бросать их посередине я точно не собираюсь.

Анфиса опять заговорила о книге.

Последнее блюдо унесли. Некоторое время ещё сидели за столом. Потом Илларион Петрович поднялся, и следом встали остальные.

– Анфиса Парамоновна, – сказал он, – если вы ещё хотите взглянуть на то издание, оно у меня в библиотеке.

– Конечно, хочу.

– Тогда предлагаю продолжить разговор там.

Илларион Петрович пригласил нас в библиотеку.

В библиотеке было теплее, чем в столовой. В камине ещё держался огонь. Поленья уже почти догорели, и красный свет едва доходил до ближайшего кресла. Две лампы стояли на большом столе, ещё одна – возле книжных шкафов. За стеклом поблёскивали тёмные корешки с золотыми буквами. На столе лежали книги.

Илларион Петрович подошёл к ним, раскрыл первый том на заложенной странице и подвинул его Анфисе Парамоновне. Повод для их переписки оказался гораздо скромнее самого ужина: старое издание, дата и пометка прежнего владельца. Илларион Петрович называл одну дату, Анфиса – другую.

Сначала в разговор включились все. Сергей Петрович заглянул в книгу, его супруга подошла к столу, Хлудов выслушал объяснение дочери. Потом в одном томе нашли нужную дату, в другом – ссылку на неё. Спор закончился быстрее, чем я ожидал.

Сергей Петрович с супругой отошли к камину. Парамон Ильич присоединился к ним. Я ещё немного постоял возле стола. Илларион Петрович с Анфисой уже обсуждали другую запись.

На соседнем столике лежала небольшая книга в зелёном переплёте. Я взял её и сел в кресло. Книга оказалась историческим сочинением. Я прочёл заглавие и несколько первых строк. С моего места поверх раскрытых страниц была видна почти вся библиотека. Для чтения место подходило не лучшим образом. Для наблюдений – вполне.

У камина Хлудов разговаривал с Сергеем Петровичем и его супругой. За ужином Парамон Ильич говорил осторожнее обычного и заметно следил за манерами. Теперь он понемногу освоился. Через несколько минут уже рассказывал о городских делах и помогал себе жестами. Княгиня отвечала ему, Сергей Петрович время от времени вступал в разговор.

Я вернулся к книге и успел прочесть несколько строк. Когда снова поднял глаза, Илларион Петрович и Анфиса уже стояли у дальней полки. Анфиса указала на один из корешков. Илларион Петрович снял книгу, посмотрел на неё и вздохнул. Анфиса рассмеялась. Хлудов услышал смех, обернулся через плечо и посмотрел на дочь. Через несколько секунд он снова разговаривал с княгиней.

Ещё недавно Парамон Ильич после каждой встречи спрашивал меня о результатах. Сначала его интересовало, удалось ли познакомить Анфису с князем. Потом – как прошло знакомство. Следом возникал вопрос, что я собираюсь делать дальше. Теперь ему хватило одного взгляда через комнату. Кажется, мой отчёт сегодня отменялся.

Я снова занялся книгой. Внизу страницы шли примечания, набранные мелким шрифтом. Через несколько строк я поймал себя на том, что вместо изучения содержания прикидываю, сколько бумаги издатель сэкономил на этих примечаниях. На середине следующего абзаца я почувствовал на себе взгляд. На меня смотрел Сергей Петрович. Князь сидел вполоборота к камину. Наши глаза встретились, и через секунду он повернулся к Парамону Ильичу. Строку пришлось искать заново.

Минут через десять я посмотрел на номер страницы. Прочесть удалось совсем немного. На столе возле Иллариона Петровича и Анфисы тем временем прибавилось книг. Я усмехнулся. Илларион Петрович и Анфиса прекрасно находили темы сами. Мне не приходилось думать о следующей встрече: где её устроить, под каким предлогом пригласить обоих, с чего начать разговор. Ещё немного – и меня можно будет уволить.

После этого я действительно занялся книгой. Через несколько страниц текст показался знакомым. Я перечитал абзац, перевернул страницу назад и посмотрел на заглавие. Эту книгу я уже читал. Точно. Она стояла у родителей в библиотеке среди старых исторических изданий. В детстве я проходил мимо неё сотни раз. Намного позже унёс к себе домой и прочёл за несколько вечеров. Обложку помнил хорошо. Название тоже.

Я продолжил читать. Первые страницы не вызвали сомнений. Потом попался эпизод, который я помнил лучше остальных, и здесь пришлось остановиться. В родительском экземпляре он был другим. Я вернулся на несколько страниц назад и прочёл ещё раз. Здесь автор явно рассказывал подробнее. Дальше шёл целый отрывок, которого я не помнил вообще.

Я снова посмотрел на заглавие. Автор тот же. Название то же. А текст – другой. Почти другой. Пришлось читать дальше. Теперь книга занимала меня всерьёз. Хотелось найти место, которое я помнил наверняка. Через несколько страниц такое место нашлось – и опять оказалось немного иным. Один знакомый абзац стоял почти там, где я ожидал, затем следовали две страницы, которых в памяти не было. В какой-то момент я перестал слышать разговор у камина. Перевернул ещё страницу, затем следующую.

– Благодарю за вечер, Илларион Петрович. Нам с Анфисой пора.

Я поднял голову. Парамон Ильич уже стоял. Анфиса оторвалась от книги и посмотрела на отца.

– Уже? – спросила она.

Анфиса закрыла том. Илларион Петрович держал в руках другую книгу. Он раскрыл её ближе к середине, показал Анфисе нужное место и назвал год издания. Она посмотрела на корешок. Князь положил книгу отдельно от остальных. Парамон Ильич уже ждал дочь. Я посмотрел на свою страницу. Разобраться с книгой сегодня явно не получится. Зелёный том пришлось закрыть.

Началось общее прощание. Анфиса подошла к отцу, княгиня присоединилась к ним. Илларион Петрович проводил гостей к двери. Уже возле выхода я вспомнил о перчатках. Они остались на кресле. Пришлось вернуться. Я взял перчатки и выпрямился. Увидел Сергея Петровича. Князь направился к двери, и до передней мы дошли вместе.

Слуга помог мне одеться и подал шляпу. Перчатки я натянул уже у двери. После двух походов за ними хотелось убедиться, что на этот раз они отправятся домой вместе со мной. Сергей Петрович вышел следом.

На крыльце пахло мокрым деревом и лошадьми. Доски под ногами блестели от сырости. У подъезда ждала карета Хлудова. За стеклом виднелся Парамон Ильич. Он заметил меня, помахал рукой, потом перевёл взгляд на Сергея Петровича.

Я уже шагнул к лестнице.

– Алексей Николаевич.

Я обернулся.

Сергей Петрович стоял у двери.

– Оставьте Иллариона в покое, - сказал он.

– Простите? – произнёс я.

– Вы прекрасно меня слышали. Оставьте моего брата в покое и держитесь подальше от нашей семьи.

Несколько секунд я смотрел на князя.

– Сергей Петрович, вы о чём?

– Перестаньте!

Князь сошёл с верхней ступени. На его щеках проступили красные пятна. Сергей Петрович шумно втянул воздух через нос.

– Не смейте делать вид, будто не понимаете, - сказал он.

– Я и не делаю. Я действительно не понимаю.

– Довольно! Если вы рассчитываете на деньги Неретинских, забудьте об этом. Ни от Иллариона, ни от меня вы не получите ни рубля.

– Какие деньги? – спросил я.

– Не испытывайте моё терпение.

– Я никогда не просил у вас денег.

– Пока.

Сергей Петрович отступил к двери.

– Оставьте моего брата в покое, - сказал он. – Я больше повторять не стану. Я вас предупредил.

Князь развернулся и ушёл в дом; дверь захлопнулась. У подъезда постукивала подковами лошадь, она фыркнула и звякнула сбруей. Кучер Хлудова обернулся с козел – в его глазах отразился свет фонаря. Я озадаченно хмыкнул и спустился по ступеням.

Слуга склонился и открыл дверцу кареты. Парамон Ильич подвинулся, освобождая мне место. Напротив него сидела Анфиса. Я пригнул голову, забрался внутрь и снял шляпу. Кучер тронул лошадей. Карета качнулась и покатила от дома.

Парамон Ильич посмотрел на меня.

– Что случилось? - спросил он.

– Ничего, - ответил я.

Хлудов прищурился.

– Алексей Николаевич, у вас лицо очень удивлённое. Я бы даже сказал: ошарашенное.

– Поговорил с Сергеем Петровичем.

– О чём?

Я посмотрел в окно, повторил:

– О чём? Я и сам толком не понял.

Глава 6

В спальне горела одна свеча. Я поставил её на стол, снял сюртук и повесил его на спинку стула. Перчатки положил рядом. Сегодня они доставили мне больше хлопот, чем обычно полагается двум кускам кожи. Я расстегнул ворот рубашки и сел на край кровати.

«Если вы рассчитываете на деньги Неретинских, забудьте об этом». Сергей Петрович произнёс эту фразу очень уверенно. Я опять задумался. Может, со стороны действительно виднее? Я подошёл к столу и налил воды.

Месяц назад я приехал в этот город с чужим именем. Получил чужой дом и типографию, которую собирался при первой возможности продать. В первый вечер Хлудов положил передо мной заёмное письмо на тысячу восемьсот рублей. Потом появились Климов, Рогов и Егор. Первый заказ. Второй. Теперь заказчики уже сами находили дорогу в типографию.

Я выпил воду. Типография работала. До богатства было далеко. До тысячи восьмисот рублей – ещё дальше. Зато утром за стеной начинали стучать кассы. Месяц назад о типографии я знал главным образом из завещания. Теперь у неё были заказы, рабочие и дела на завтра. С попрошайкой это сочеталось плохо. Я снова сел на кровать.

С другой стороны, Сергей Петрович видел меня рядом с Илларионом. Я бывал у князя, принимал его у себя, сегодня сидел за его столом. Прибавить к этому долги Ветрова – и знакомство действительно могло выглядеть иначе, чем видел его я. Но откуда Сергей вообще знал, на что я рассчитываю? Если, конечно, он действительно знал.

Я поднялся, отодвинул покрывало и опять остановился. От мыслей о словах Сергея Петровича я перешёл к деньгам Хлудова. Ещё совсем недавно его предложение казалось мне вполне нормальной сделкой. Долг существовал. Парамон Ильич хотел удачно выдать дочь замуж. Мне хотелось сохранить дом и типографию. Если Анфиса сама выбирает подходящего жениха и выходит за него по своей воле, Хлудов возвращает долговые бумаги.

В прежней жизни я бы посмотрел на такую договорённость без особых сомнений. Интересы сторон понятны, условия тоже. Каждый получает то, ради чего согласился. Я лёг и подтянул одеяло. Ещё месяц назад это мне казалось нормальным. Я перевернулся на другой бок.

Сабуров за последний месяц успел дважды втянуть меня в историю с дворянской честью. Сначала я едва понял, почему люди собираются стреляться. Потом потратил несколько дней на то, чтобы двое взрослых мужчин договорились о смысле одного слова и разошлись без дырок в организме.

После знакомства с Сабуровым при словах «дворянская честь» мне полагалось прежде всего проверять, заряжены ли пистолеты. Вместо этого я лежал в темноте и думал о собственной сделке с Хлудовым. Похоже, поручик всё-таки оказался заразен.

Я сел. Свеча почти догорела. Воск стекал по краю и собирался у основания подсвечника. На стуле висела одежда, у кровати стояли сапоги, на столе лежали многострадальные перчатки. Покров.

До первого октября оставалось восемь дней. Я машинально прикинул, сколько встреч можно устроить за это время, и остановился. Зачем их устраивать? Сегодня в библиотеке Анфиса с Илларионом прекрасно разговаривали без моей помощи. Выходило даже лучше, чем я рассчитывал.

Вот только радоваться тысяче восьмистам рублей почему-то стало труднее. Похоже, идеи Сабурова и в самом деле оказались заразны. Восемь дней оставались. А что именно собирался за эти восемь дней сделать, теперь я понимал гораздо хуже. Я задул свечу. О новых планах я подумаю утром.

***

Утром я решил съездить к Лапшину. Решение пришло за завтраком и оказалось настолько простым, что я отложил ложку. Фёдор Иванович разбирал наследство Михаила, видел бумаги Хлудова и лучше меня знал, что можно сделать с заложенным имуществом. Тысячи восьмисот рублей у меня не было. За неделю типография их не заработает. Зато были дом, двор и сама типография. Не хватало денег – значит, надо было искать не деньги, а кредитора.

После завтрака я оделся и вышел на улицу. Извозчика поймал у перекрёстка и назвал адрес Лапшина. Утро было прохладным. Лавки уже открывались, дворники подметали улицу, от булочной несли корзины. На следующем перекрёстке движение встало из-за телеги. Возница тянул лошадь за узду, та упиралась и понемногу разворачивала телегу поперёк проезда.

Пока разбирались с лошадью, я ещё раз прикинул схему. Новый кредитор даёт тысячу восемьсот. Хлудов получает свои деньги. Его закладная погашается. У меня остаётся тот же долг, только без необходимости выплатить его к Покрову. На этом простая часть заканчивалась. Имущество уже было заложено Хлудову. С этим и надо было разбираться.

У дома Лапшина я расплатился и поднялся на крыльцо. В передней меня узнали. Служитель принял шляпу и верхнюю одежду.

– Фёдор Иванович дома? – спросил я.

– Дома-с. Доложу.

Он ушёл и скоро вернулся.

– Просят.

Я прошёл в кабинет.

Фёдор Иванович сидел за столом над бумагами. При моём появлении он отложил перо и поднялся.

– Алексей Николаевич. Доброе утро.

– Доброе утро, Фёдор Иванович. Простите, что без предупреждения.

– Ничего. Садитесь.

Я сел напротив стола. Лапшин отодвинул бумаги, освобождая место перед собой.

– Что у вас?

– Нужен совет. По долгу Хлудову.

Фёдор Иванович отложил лежавший перед ним лист.

– Слушаю.

– Я хочу погасить долг к Покрову. Тысячи восьмисот у меня нет и за оставшиеся дни не появится. Но есть имущество, которым этот долг обеспечен. Я подумал: если занять ту же сумму у другого кредитора, Хлудов получит свои деньги, его закладную можно будет погасить, а новый долг я смогу выплачивать постепенно.

Лапшин слушал.

– Только здесь получается замкнутый круг, - сказал я. – Чтобы снять закладную Хлудова, мне нужны деньги. А занять эти деньги я хочу под имущество, которое всё ещё заложено Хлудову.

Фёдор Иванович провёл ладонью по столу.

– Так, - сказал он.

– Вот за этим я и приехал. Скажите, существует законный способ заменить долг Хлудову другим – на более долгий срок, под то же имущество?

Фёдор Иванович сказал:

– Сначала посмотрим, что именно Михаил Андреевич заложил Парамону Ильичу.

Он поднялся и подошёл к шкафу. Папки стояли на нижней полке тесным рядом. Лапшин вынул одну, вернулся к столу и развязал тесёмки. Я придвинул кресло к столу.

Фёдор Иванович перебрал бумаги, нашёл закладную и положил перед собой. Следом появилась опись имущества. Он провёл пальцем по строкам, перевернул лист и сверился с продолжением.

Я ждал. Бумаги меня за последний месяц уже не пугали. Они обладали другим неприятным свойством: каждый лист обычно доказывал, что простое дело требует ещё трёх листов.

Лапшин положил закладную поверх описи.

– Тысяча восемьсот рублей серебром, - сообщил он. – Шесть процентов. Срок платежа – первое августа.

– Всё так.

Он поднял глаза.

– Вы сказали: к Покрову?

– Хлудов согласился подождать до Покрова.

– Устно?

– Да.

Лапшин снова посмотрел в бумаги и перечислил:

– Дом, строения, имущество типографии. Всё это находится под закладной Хлудова.

– Значит, задача та же, - сказал я. – Получить под это имущество новый заём и этими деньгами погасить старый.

Фёдор Иванович сложил листы один на другой.

– Сама мысль понятна, - произнёс он. – Сложность в порядке действий.

– Фёдор Иванович, вот его я и хочу понять.

Лапшин постучал пальцем по закладной.

– Пока эта бумага действует, имущество уже служит обеспечением долга Парамону Ильичу. Новый заимодавец должен согласиться дать вам деньги до того, как право Хлудова прекратится.

– Значит, нужен порядок, при котором одно оформляется вслед за другим. Такой порядок существует?

Лапшин посмотрел на меня.

– Существует.

Я откинулся на спинку кресла.

Вот это уже было полезнее всех моих утренних рассуждений.

– Тогда остальное – вопрос условий?

– Не только.

Фёдор Иванович снова взял опись.

– Для начала надо понять, - сказал он, - какое именно имущество может служить обеспечением нового займа и на какую сумму его примут.

– Хлудов когда-то дал под него тысячу восемьсот рублей, - напомнил я.

– Хлудов – частный кредитор. Он сам решал, какой риск готов принять.

– А новый кредитор будет считать иначе?

– Возможно.

Я посмотрел на опись, спросил:

– Стоимость имущества вы знаете?

– По этим бумагам – нет. Здесь указан состав.

– Значит, придётся оценивать?

– Придётся.

Лапшин снова перелистал бумаги.

– И ещё одно, - сказал он. – Алексей Николаевич, я бы не советовал вам сейчас искать частного заимодавца.

– Почему?

– Времени мало. За несколько дней вам придётся найти человека с нужной суммой, убедить его в достаточности залога и договориться об условиях. При действующей закладной Хлудова это только усложнит дело.

– Но вы сказали, что способ есть, - сказал я.

– Есть.

– И с более долгим сроком?

– Да.

Я наклонился к столу, спросил:

– Тогда о каком кредиторе речь?

Фёдор Иванович собрал бумаги в одну стопку.

– Вот это уже следующий вопрос.

– Слушаю.

– Получить ссуду под недвижимое имущество можно, - заявил он.

– Каким образом?

Лапшин взял перо.

– Сейчас объясню.

Фёдор Иванович придвинул к себе чистый лист.

– Есть Государственный заёмный банк. Он выдаёт ссуды под залог недвижимых имений. Срок там продолжительный, долг погашается постепенно. Для вас это решает главную трудность: если ссуду разрешат в нужном размере, Хлудов получит свои деньги, а вы останетесь должны уже банку.

Он раскрыл опись и сообщил:

– Только порядок там иной. Парамон Ильич распоряжался собственными деньгами и сам решал, устраивает его залог или нет. Банку потребуются документы на владение, официальная оценка и прошение. Имущество оценят, после чего определят, какую сумму под него можно выдать.

Я перевёл взгляд на закладную.

– То, что Хлудов дал под него тысячу восемьсот, значения не имеет?

– Имеет для ваших отношений с Хлудовым, - сказал Лапшин. – Для банка – нет. Он будет руководствоваться своей оценкой.

– Тогда надо узнать, сколько стоит владение, - сказал я.

– С этого и начнём.

Лапшин взял перо.

– Часть документов проходила через наследственное дело Михаила Андреевича и осталась у меня. Остальные бумаги надо поискать у вас. Понадобится подтвердить право на недвижимость, сверить описи, приложить сведения о закладной. Затем проводится осмотр владения и составляется оценка.

Я посмотрел на опись.

– Типография тоже пойдёт в залог?

– Здесь надо разбираться, - сказал Лапшин. – Дом и строения – недвижимость. В описи есть и имущество типографии. Что именно примут в расчёт при оценке, заранее утверждать не стану.

Фёдор Иванович записал несколько строк.

– Когда оценка будет готова, станет понятно, какую ссуду допускает стоимость залога. Всей оценочной суммы вам, разумеется, не выдадут. Банк ссужает лишь установленную часть. Если её хватит на тысячу восемьсот, подадим прошение с необходимыми документами. После разрешения ссуды можно будет рассчитаться с Парамоном Ильичом и погасить его закладную.

– А деньги, полагаю, в конце.

– Разумеется.

Перо снова заскрипело по бумаге. Список рос.

– До Покрова успеть можно? – спросил я.

Лапшин положил перо.

– Попытаться можно, - ответил он. – Рассчитывать на это я бы вам не советовал. Времени осталось слишком мало. Даже если сегодня собрать все бумаги и завтра провести осмотр, потребуется оформить оценку, подготовить прошение и передать дело на рассмотрение. А дальше скорость уже будет зависеть не от нас.

– Что мне искать дома?

Фёдор Иванович повернул лист и начал перечислять документы. Я слушал, иногда заглядывая в опись, лежавшую перед ним. Часть названий была знакома, остальные предстояло искать в папках Михаила Андреевича.

Лапшин закончил перечень и подал его мне.

– Найдёте – пришлите сразу. Я просмотрю то, что осталось у меня, и сегодня поговорю об осмотре. Если бумаги окажутся в порядке, попробую устроить его на завтра.

Я сложил лист вдвое.

– Завтра – это быстро.

– Сейчас нам дорог каждый день, - сказал Фёдор Иванович. – Но большего от меня не ждите. Я могу попросить, чтобы начало дела не откладывали. Оценивать имущество будут без меня, и какую сумму вам разрешат, заранее никто не скажет.

– Пусть оценивают.

Лапшин открыл папку Михаила Андреевича и стал разбирать бумаги. Несколько листов он отложил отдельно, закладную оставил перед собой.

Я посмотрел на неё.

– Парамону Ильичу сейчас говорить?

– Пока незачем, - ответил Лапшин. – Его право сохраняется. Для осмотра и оценки его согласия не требуется. Если банк разрешит ссуду, тогда и будете с ним рассчитываться.

Я убрал перечень во внутренний карман.

– Значит, пока его не тревожу.

Лапшин перелистнул очередную бумагу, нашёл нужное место и потянулся за пером.

Я поднялся.

– Благодарю вас, Фёдор Иванович.

– Поблагодарите, когда получите деньги.

– До них, судя по всему, ещё несколько листов.

Лапшин улыбнулся. Мы попрощались. В передней служитель помог мне одеться. Я уже взял шляпу, когда из кабинета послышался голос Лапшина. Фёдор Иванович позвал служителя и велел отнести записку.

Я вышел на улицу. Свободный извозчик нашёлся у перекрёстка. Я сел, назвал адрес и достал из кармана сложенный лист. Лапшин исписал почти всю страницу. До Покрова оставалось восемь дней.

Я постучал по передку и сказал:

– Побыстрее, любезный.

***

От Лапшина я поехал домой. В кабинете разложил на столе перечень и принялся за бумаги Михаила Андреевича. После получения наследства я уже знал, в каких папках искать документы на владение, поэтому начало пошло быстро. Потом пришлось читать внимательнее. Один лист ссылался на другой, второй отправлял к описи, в описи обнаруживалось название, которое требовало ещё одной бумаги.

Через два часа я окончательно убедился, что недвижимость обладает редким свойством размножаться на бумаге. Сам дом занимал во дворе вполне определённое место. На столе ему требовалось заметно больше пространства.

Я сверил найденное с перечнем Лапшина. Несколько документов оставались у него после наследственного дела; остальные удалось собрать. Закладную Хлудова я положил отдельно. После обеда снова нанял извозчика и отвёз бумаги Фёдору Ивановичу.

Задерживаться у него не пришлось. Лапшин просмотрел принесённое, отложил несколько листов к своим бумагам, остальные вернул мне. Через четверть часа я уже спускался с его крыльца.

***

Утром принесли записку от Лапшина. Я прочёл её за завтраком. Люди, которым надлежало провести местный осмотр владения, должны были приехать сегодня до полудня. Фёдор Иванович просил приготовить оставшиеся бумаги и обеспечить доступ во все строения. Вчера он довольно обстоятельно перечислял причины, по которым казённое дело движется медленно. Сегодня выяснилось, что сам Фёдор Иванович к числу этих причин не относится. Я убрал записку в карман и перенёс бумаги в контору.

Около одиннадцати у ворот остановился экипаж. Во двор вошли двое господ в форменных сюртуках. Старший держал под мышкой папку, его спутник нёс несколько сложенных листов. Следом вошёл служитель. Они представились. Фамилии я запомнил, должности – хуже. Я пригласил их в контору.

Старший сел за стол, раскрыл папку и попросил бумаги. Первый документ он читал долго: проверил имя, дату, просмотрел оборот и передал спутнику. Тот сверился со своими листами и сделал запись. Следующий документ проделал тот же путь. Через некоторое время мне стало понятно, зачем их приехало двое. Один удостоверялся, что бумага существует. Второй удостоверялся, что первый удостоверился правильно. Порядок внушал уважение.

На третьем документе старший задержался дольше, внимательно осмотрел печать и передал лист спутнику. Тот снова взялся за свои записи. С бумагами они провозились около получаса. Затем старший закрыл папку и поднялся.

– Покажите владение, - сказал он.

Начали с дома. На нижнем этаже они переходили из комнаты в комнату, осматривали стены, окна, двери и печи. Старший шёл впереди, второй записывал. Изредка меня просили назвать назначение помещения или открыть окно. Разговоров они избегали с заметным успехом.

В одной из комнат старший задержался у печи. Провёл пальцами по кладке, осмотрел дверцу, поднял голову к потолку.

– Дальше, - обронил он.

Мы пошли дальше. Я прожил в этом доме больше месяца и всё это время пользовался печами исключительно для обеспечения тепла. Сегодня у них обнаружилось ещё одно назначение: они помогали мне занять тысячу восемьсот рублей.

Наверху чиновники занялись тем же. Старший осматривал комнаты, его спутник вносил записи в свои листы. В спальне попросили открыть окно. Я открыл створку. Старший осмотрел раму и кивнул, после чего его спутник снова взялся за карандаш.

Из дома вышли во двор. Здесь они двигались медленнее. Сверялись с бумагами, переходили от одного строения к другому, несколько раз возвращались к плану владения. Старший останавливался посреди двора, оглядывал фасад и хозяйственные постройки. Второй ждал, пока тот закончит, и записывал.

У ворот старший задержался. Осмотрел обе створки, взялся за одну, несколько раз открыл и закрыл её. Потом отступил на два шага. Его спутник сделал пометку. Я стоял рядом. Ворота выдерживали казённый интерес достойно.

Дальше осматривали дворовые строения. Я отвечал на вопросы и постепенно перестал пытаться угадать, довольны чиновники увиденным или собираются признать моё владение достойным разве что ещё одного осмотра. По лицам понять это было невозможно. Хорошее окно и требовавшая ремонта дверь удостаивались одинаково серьёзного внимания.

Дошли до типографии. Я открыл дверь и пропустил их вперёд. В мастерской работали. Старший прошёл вдоль стены, осмотрел окна и печь. Его спутник записывал. В нескольких шагах от нас работал пресс. Он скрипнул, Рогов отвёл рычаг, снял лист. Чиновники перешли к следующему окну.

Я посмотрел на пресс, потом на Рогова. За последний месяц я привык считать эту машину едва ли не самой дорогой вещью в типографии. Для сегодняшнего дела гораздо больше значения имела стена, возле которой она стояла.

Мы прошли дальше. Чиновники осмотрели помещения типографии и вышли во двор. Последнее строение задержало их надолго. Старший несколько раз сверился с планом, обошёл его снаружи и вернулся к своему спутнику. Они тихо переговорили над бумагами, после чего мы направились обратно в контору.

Там они разложили свои листы и занялись записями. Старший просматривал сделанные во время обхода пометки и называл сведения, которые следовало перенести. Его спутник записывал. Дважды понадобились мои документы на владение.

Я сидел у другого края стола. Из мастерской доносился скрип пресса. На столе у чиновников прибавлялись исписанные листы. Деньги в Российской империи, судя по всему, добывали из бумаги. Для тысячи восьмисот рублей моей пока требовалось довольно много.

Старший перечитал написанное и подписал один из листов. Его спутник закончил со своим. Бумаги легли в папку.

– Когда станет известна сумма оценки? – спросил я.

Старший посмотрел на меня.

– Сегодня произведён местный осмотр, - ответил он. – Теперь надлежит составить оценку и представить бумаги на рассмотрение. Размер ссуды будет определён после этого.

– До Покрова успеют?

Он завязал тесёмки на папке.

– Обещать вам этого никто не может.

Мы вышли во двор. У ворот чиновники остановились, раскланялись и сели в экипаж. Я проводил их взглядом до поворота улицы и вернулся в контору. На столе остались мои бумаги. Я сложил их в папку. Сверху легла закладная Хлудова. До Покрова оставалось семь дней. Я убрал папку в стол и занялся делами типографии.

***

После ужина я поднялся в кабинет, зажёг свечу и достал из ящика тетради Алексея Ветрова. Рядом положил листы с прежними пометками. В прошлый раз я остановился на последних месяцах его американского предприятия. Денег у него почти не осталось, долги росли, а надежды поправить дело становились всё скромнее. Алексей ещё пытался что-то считать, с кем-то договариваться, откладывал одни платежи ради других. Ничего нового в этом не было. Так обычно и бывает с предприятием, которое уже фактически мертво, но владелец по инерции продолжает вести его бухгалтерию.

Я открыл тетрадь на заложенной странице. Несколько следующих записей мало что меняли. Снова расходы, долги, попытки получить деньги. Потом среди привычных цифр появилась сумма, которой раньше не было. Деньги прислал Михаил Андреевич. Я придвинул свечу и перечитал запись. Само письмо Алексей не переписал, но содержание письма я помнил. Я перелистнул страницу. Здесь Алексей снова считал. Только расчёты стали другими. Исчезли попытки выкроить ещё несколько дней для предприятия. Появились расходы, которых раньше не было. Я прочёл дальше.

Через несколько записей сомнений уже не оставалось: он собирался уезжать. Значит, вот так это и произошло. Не разорившийся предприниматель наскрёб последнее и отправился домой. Михаил Андреевич прислал племяннику деньги, и только после этого у того появилась возможность собраться в Россию. Я вернулся к первой записи и ещё раз посмотрел на сумму.

Алексей принял помощь не без удовольствия и не без стыда. Радость от письма дяди соседствовала с несколькими довольно неприятными замечаниями о самом себе. Потом чувства заканчивались и снова начинались цифры. Это мне было понятнее. Стыдиться чужих денег можно долго. Тратить их всё равно приходится.

Я продолжил читать. Записи стали короче. Теперь в них появлялись приготовления к отъезду, расходы, необходимые перед дорогой дела. Америка постепенно сокращалась до того, что ещё следовало закончить, оплатить или оставить.

Заодно стало понятно другое. После краха предприятия у Алексея не обнаружилось ни нового дела, ради которого стоило оставаться, ни денег, на которые можно было начать сначала. Он уезжал не потому, что закончил американскую жизнь удачно. Заканчивать там было уже почти нечего. Я сделал пометку на отдельном листе и перевернул страницу.

Дальше моё внимание привлекла фраза, которую раньше я, возможно, пропустил бы. Алексей жаловался на сердцебиение. Ничего особенного он из этого не делал. Записал, что после ходьбы пришлось остановиться и посидеть, потом перешёл к следующему делу. Через несколько страниц появилась слабость. Ещё дальше – одышка и дурнота. Я вернулся назад.

Первое упоминание. Потом второе. Потом ещё одно. Я выписал их на отдельный лист и поставил рядом даты. Посмотрел на список. Медицинское образование от этого у меня не появилось. Я положил два пальца на запястье и несколько секунд считал удары. Пульс был спокойным. По крайней мере, сейчас. Этого тоже было недостаточно для получения медицинского образования. Я продолжил читать.

Алексей не считал себя серьёзно больным – во всяком случае, дневник такого вывода не давал. Он записывал недомогания рядом с расходами и дорожными хлопотами, иногда одной строкой, и занимался следующим делом. Но записи повторялись. Я отметил ещё две.

После моего появления это тело подобных неприятностей мне не устраивало. Я уже успел достаточно походить по городу, провести несколько тяжёлых дней, понервничать, недоспать и даже поучаствовать в дуэли. Сердце со всем этим справлялось. А у прежнего владельца за океаном явно были проблемы.

Я отложил карандаш. Когда я очнулся в карете, Алексей Ветров уже исчез. Почему – это я не знал до сих пор. Первое время сама постановка вопроса казалась почти бессмысленной: человек был здесь, потом появился я. Найти между этими двумя событиями медицинское заключение было негде.

Теперь хотя бы появилась возможность, не требовавшая вмешательства высших сил. Возможность – не ответ. Четыре слова в дневнике не давали права объявлять человека умершим от остановки сердца. Зато предположение, что он умер своей смертью, больше не приходилось строить на пустом месте.

Я перелистнул оставшиеся страницы. Записи становились всё короче. Американское предприятие исчезло из них окончательно. Остались сборы, расходы, дорога и редкие замечания о самочувствии. Я читал медленно, сверяя даты с прежними пометками.

К концу тетради стало ясно ещё одно. Возвращаться в Америку Алексею было практически не за чем. Предприятие погибло. Денег на новую попытку не осталось. То, что ещё связывало его с прежней жизнью, он перед отъездом либо заканчивал, либо оставлял. Я некоторое время смотрел на последнюю страницу.

Америка долго оставалась для меня запасной дверью. Не самой удобной и не особенно привлекательной, но всё-таки дверью. Там Алексей прожил несколько лет. Там могли сохраниться знакомые, связи, какое-то дело, о котором я пока не знал. Дневник эту дверь не запирал. За ней просто ничего полезного не обнаружилось.

Я закрыл тетрадь и просмотрел сделанные за вечер пометки. Михаил прислал деньги. После этого Алексей начал готовиться к возвращению. В дороге и ещё до неё повторялись жалобы на сердце, слабость и одышку. Американское дело к тому времени закончилось крахом. Для одного вечера фактов набралось достаточно.

Я сложил листы, перевязал тетради и убрал их в ящик. Свеча заметно оплыла. Я погасил её и поднялся в спальню. Разделся, лёг и натянул одеяло. Несколько минут ещё думал о дневнике. Не о Михаиле Андреевиче и не об Америке – о коротких записях на полях обычных дел: сердцебиение, слабость, одышка – ответа они не давали. Но теперь у смерти Алексея Ветрова хотя бы могло быть самое обычное объяснение.

Глава 7

Проснулся я от боли в руке. Сразу сел и несколько секунд пытался сообразить, что произошло. В спальне было темно. За окном едва угадывался прямоугольник ночного неба. Рука выше запястья саднила. Я осторожно провёл по ней пальцами – стало только больнее.

Дверь спальни была приоткрыта. Я посмотрел в ту сторону, но в темноте ничего не разглядел. Пришлось искать подсвечник и огниво. Огонь высек со второй попытки. Я зажёг свечу и поднёс её к руке. На коже краснели четыре свежие царапины. На одной – уже выступила кровь. Я перевёл взгляд на приоткрытую дверь. Кот. Больше царапать меня среди ночи было некому.

До сих пор мы с ним жили вполне мирно. Он занимался своими делами, я своими, и вопрос о том, кто в этом доме главный, благоразумно оставался открытым. Нынешней ночью кот, похоже, решил пересмотреть наши отношения в одностороннем порядке.

Я намочил край полотенца водой из кувшина и вытер кровь. Холодная вода окончательно прогнала сон. В спальне ещё держалось печное тепло и пахло воском. Из приоткрытой двери тянуло прохладой. Там послышался слабый звук. Я прислушался. Кажется... мяукнул кот.

Несколько секунд я ждал. Звук больше не повторился. Может быть, мне вообще почудилось. Я положил полотенце возле таза. Раз уж меня разбудили, то стоило посмотреть, чем кот занят. В типографии хватало бумаги, чернильниц и прочих вещей, которые гораздо лучше чувствовали себя на столах, чем на полу.

Пол оказался холодным. Я невольно поджал пальцы и пошёл осторожнее. Света от одной свечи хватало на несколько шагов. Дальше коридор терялся в темноте. От жилых комнат ещё шло тепло, а впереди, со стороны типографии, тянуло прохладой. Пахло сухой бумагой, деревом и въевшейся в помещение печатной краской. Днём среди разговоров, шагов и стука пресса я этих запахов почти не замечал. Теперь дом опустел, и они чувствовались особенно ясно.

Кота в коридоре не было. Или он удачно прятался. Я пошёл к типографии, время от времени поглядывая себе под ноги. До этой ночи кот исправно пользовался отведённым ему местом и «мокрых» сюрпризов мне не устраивал. С другой стороны, будить меня когтями он тоже раньше не пробовал. Испытывать босой ногой, какие ещё новые привычки появились у него за ночь, желания не было.

В доме стояла обычная ночная тишина. Под ногами изредка поскрипывали доски. В стене потрескивало дерево. Снаружи ветер шуршал ветвями. Совсем близко раздался тихий стук, и я остановился. Через несколько секунд стук повторился. Похоже, ветер раскачивал плохо закреплённую створку. Я двинулся дальше. Но сердце не успокоилось.

При свете свечи знакомый коридор выглядел совсем иначе. Огонёк выхватывал из темноты дверь, кусок стены, половицу под ногами; всё остальное исчезало. Я продолжал смотреть под ноги. Заметил свет впереди, когда до кабинета оставалось совсем немного. Из-под двери пробивалась жёлтая полоса. Я остановился.

«Прасковья Ивановна пришла пораньше?» Мысль показалась вполне разумной. Потом я взглянул на ближайшее окно. За стеклом было темно. Я нахмурился. Который вообще час?

На улице стояла глубокая ночь. Ни следов рассвета, ни первых утренних звуков. Если Прасковья Ивановна и решила сегодня поразить меня усердием, то выбрала для этого несколько чрезмерный способ.

Я пошёл к кабинету. Чем ближе подходил, тем отчётливее становился запах горящего масла. Теперь я уже понимал, что свет даёт не свеча: за дверью горела лампа. Это мне понравилось ещё меньше. Я подошёл к двери и взялся за ручку. Петли скрипнули.

Стоявший в кабинете у письменного стола человек резко обернулся. Из распахнутого окна потянуло холодным воздухом. Пламя моей свечи метнулось в сторону и погасло. Фитиль ещё несколько мгновений тлел, щекоча нос запахом горелого воска. Я так и стоял в дверях. Мужчина возле стола тоже замер.

На нём был тёмный плащ с капюшоном. Лампа стояла на столе рядом с ним. Её свет падал на руки и на переднюю часть плаща – лицо оставалось в тени. Я различал подбородок и нижнюю часть щеки. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. За это время я рассмотрел кабинет.

Окно было распахнуто настежь. Оттуда тянуло холодом, и лежавший возле лампы лист шевелился от сквозняка. Дверцы шкафа у стены были открыты. На полках оставались пустые промежутки. Книги, папки и бумаги валялись на полу. Стул отодвинули почти к середине комнаты. Возле него лежала раскрытая папка. У стены, среди вынутых из шкафа вещей, я увидел томагавк.

Сердце пропустило удар. Я сорвался с места. Хлопнула оконная створка. Под босой ногой хрустнул картон папки. Я перепрыгнул через книги, добрался до стены и нагнулся. Рукоять томагавка легла в ладонь. Мужчина сошёл с места: бросился к окну.

Я развернулся и кинулся следом. Он выиграл несколько шагов, а кабинет после его поисков превратился в полосу препятствий. Я обогнул разбросанные книги, задел голенью отодвинутый стул и едва удержался на ногах. Стул с грохотом опрокинулся.

Мужчина взялся за раму. Он перебрался через подоконник, спустил ноги наружу и исчез. Сапог стукнул о стену, затем со двора донёсся звук приземления. Я подбежал к окну.

Ночной воздух обжёг лицо. Свет лампы доходил только до земли под окном. Дальше двор тонул в темноте, однако у стены я ещё различал убегавшего человека. Я ухватился свободной рукой за раму, поставил босую ногу на подоконник и прыгнул вниз.

Колени отозвались тупым гулом. Я увидел тёмный плащ, мелькнувший между стеной и сараем, рванул за ним. После тёплого кабинета ночной воздух ударил в лицо. Я вдохнул слишком резко, закашлялся на ходу. Во дворе было почти темно; фигура впереди то исчезала, то снова проступала на фоне серого неба.

Впереди глухо стучали сапоги. Фора у него приличная. Сейчас главное – не потерять.

Плащ мелькнул у выхода со двора и исчез. Я выскочил на улицу.

Здесь было просторнее и чуть светлее. Фонари стояли редко, каждый освещал небольшой кусок дороги. Под первым беглец появился снова (тёмная фигура в капюшоне), через несколько шагов растворился во мраке. Я рванул за ним.

Мимо потянулись заборы, тёмные фасады, закрытые ставни. Свет из одинокого окна лёг поперёк дороги и скользнул под ногами. Пахнуло дымом из остывающей трубы. Я пробежал светлое пятно – впереди снова мелькнул плащ.

Навстречу шёл мужчина в картузе. Беглец обогнул его, почти не сбавляя скорости. Мужчина обернулся ему вслед, а потом увидел меня и метнулся к забору. Пришлось взять левее. Пока обегал его, плащ исчез.

Я вскинул голову. Вот он. Под следующим фонарём. На этот раз ближе. Я ускорился.

Сердце колотилось, удары отдавались в висках. Дышать приходилось ртом. Холодный воздух не бодрил – сушил горло. Томагавк оттягивал правую руку, рубаха хлопала по ногам.

Фонарь остался за спиной. Снова темнота, заборы, редкие окна. Собственные похожие на шлепки шаги гремели в ушах, и сквозь них пробивался стук сапог впереди.

Навстречу проехал пустой извозчик. Беглец первым добежал до него, метнулся влево и на мгновение пропал за экипажем.

Я взял правее. Колесо прошло совсем рядом. Лошадь вскинула голову, шарахнулась; звякнула сбруя, кучер натянул вожжи.

Услышал:

– Эй!..

Я уже был за экипажем.

– Куда?

Я не обернулся.

Впереди темно. Только пустая улица и следующий фонарь. На мгновение внутри неприятно ухнуло.

Потом справа мелькнул плащ. Есть. Я рванул следом.

Крик кучера затих за спиной, стук колёс тоже. Остались мои шаги, дыхание – и стук сапог впереди. Теперь он слышался отчётливее.

Я ещё не догнал его, но прежней форы уже не было. Под следующим фонарём беглец появился раньше меня; пересёк свет, ушёл в темноту. Я добежал туда – всё ещё видел его впереди.

Он оглянулся через плечо. Тень от капюшона скрыла лицо. Он сразу прибавил скорость. Я тоже.

Несколько секунд мы бежали так: он впереди, я за ним, и расстояние между нами будто застыло. Воздух со свистом проходил через горло. Сердце уже не билось отдельными толчками – просто колотилось в груди и в висках. Справа промелькнул переулок, оттуда потянуло сыростью. За забором залаяла собака.

Беглец всё ещё был впереди. Но не уходил. Я поднажал.

Под следующим фонарём он оказался ближе. Я скривил губы. Другое дело.

У перекрёстка дорогу переходили мужчины, двое. Беглец проскочил перед ними. Они остановились посреди улицы, посмотрели ему вслед.

– С дороги! - рявкнул я.

Взмахнул томагавком. Мужчины отпрянули в стороны, я проскочил между ними. Не спускал глаз с мелькавшего впереди плаща.

За перекрёстком улица пошла под уклон. Бежать стало легче. Ноги сами поймали темп, дыхание подстроилось под шаги. Свет фонаря скользнул по стене дома, блеснул в стекле окна и остался позади.

Впереди стучали сапоги. Уже близко.

Беглец оглянулся ещё раз. Теперь я заметил резкий поворот головы, блеснувшую щёку под краем капюшона. Он рванул вперёд, плащ взметнулся у него за спиной.

Я невольно усмехнулся. Давай! Прибавил скорость.

Несколько десятков шагов мы снова шли почти вровень: он не отдалялся и не становился ближе. Он не сдавал оставшуюся фору, я не отпускал.

Стук его сапог стал громче. Ещё громче. Догоняю!

Тёмная дверь, угол дома, свет в окне второго этажа, фигура у стены. Мужчина отшатнулся, когда мы пронеслись мимо него. Крикнули нам вслед.

Не до него. Плащ впереди уже совсем близко.

Беглец оглянулся. Капюшон съехал на затылок. Мужчина. Он мотнул головой; не вернул капюшон на место, но только сбросил окончательно. Капюшон свалился ему на плечи.

Волосы. Затылок. Ворот сюртука.

Я не сбавлял хода. Слышал каждый его шаг. Сапоги били по дороге, плащ хлопал по его ногам. Сквозь собственное дыхание я услышал его шумный выдох. Ещё один. До него оставалось с десяток шагов.

Томагавк мешал, оттягивал руку, сбивал ритм бега. Я упёрся взглядом в плащ. Прикинул: левой – за плечо или за ворот. Как получится, лишь бы только дотянулся.

Он явно сдавал. Расстояние между нами таяло. Сердце подсчитывало шаги. И секунды.

Впереди фонарь. Свет лежал на дороге, беглец нырнул в него первым.

Ещё шесть или семь шагов отыграть. Или двадцать секунд... Он обернулся.

Шаг, два. Он будто бы прибавил ход. На самом деле – это я остановился.

Сапоги стучали всё дальше. Тише. Я смотрел ему вслед, всё ещё сжимал в руке томагавк.

Князь Сергей Петрович Неретинский.

Он снова посмотрел через плечо. Капюшон лежал на его плечах, глаза широко раскрыты.

Я замер под фонарём, смотрел ему вслед. В голове промелькнула мысль: «Не только кот сегодня сошёл с ума».

***

Стук сапог ещё некоторое время доносился из темноты, становился всё тише, потом исчез. Теперь я слышал только собственное дыхание. Воздуха всё ещё не хватало, во рту пересохло, сердце колотилось. Я провёл языком по губам.

Князь Сергей Петрович Неретинский. Я снова посмотрел на перекрёсток. Вспомнил. Лицо князя я увидел хорошо. До него оставалось шагов шесть или семь. Капюшон лежал у князя на плечах, свет фонаря падал сбоку. Сергей Петрович обернулся и несколько мгновений смотрел прямо на меня.

Сергей Петрович. Князь. Я постоял ещё немного, словно ожидал, что сейчас из-за угла выйдет другой человек и всё объяснится само собой. Никто не вышел.

Пришлось признать очевидное: князь Неретинский среди ночи залез в мой кабинет, перерыл шкаф и потом два квартала убегал от меня по улице.

Рука устала. Я опустил её и только тогда снова обратил внимание на томагавк. Покрутил его в ладони и посмотрел туда, где исчез Сергей Петрович.

Забавно получилось бы. Зарубить посреди города князя Неретинского. Кредит тогда мне точно бы не понадобился.

Я усмехнулся. Потом посмотрел на свою одежду.

Рубаха и подштанники. Прекрасно. Босые ноги. Просто великолепно.

Я оглядел себя ещё раз и покачал головой. Глубокая ночь. Городская улица. Я стою под фонарём в исподнем, босиком, с томагавком в руке. В таком виде только что пробежал два квартала, орал прохожим и размахивал оружием.

Всё-таки жаль, что Сабурова здесь нет. Он наверняка бы объяснил мою прогулку достойным образом. Одеждой я пожертвовал ради быстроты, спокойствием – ради общественного порядка, а томагавк прихватил исключительно из уважения к опасности противника. К утру история уже приобрела бы благородный вид, а к обеду я, пожалуй, спасал бы город от шайки разбойников.

Я поднял голову. У стены дома, шагах в тридцати от меня, стоял мужчина. Кажется, тот самый, который несколько минут назад шарахнулся от меня во время погони. Чуть дальше задержались ещё двое. Один из них тоже смотрел в мою сторону. В окне второго этажа отодвинулась занавеска.

Я посмотрел на томагавк. Потом снова на зрителей. Ну что ж. Объяснять происходящее каждому встречному было поздновато. Я выпрямился, поправил рубаху и пошёл домой.

Мужчина у стены продолжал смотреть. Поравнявшись с ним, я кивнул. Он на мгновение растерялся, потом снял картуз. Вот и прекрасно. Два приличных человека встретились ночью на улице и поздоровались. Томагавк и отсутствие у одного из них брюк вполне можно было оставить без обсуждения.

Первые несколько шагов я прошёл с достоинством. Потом левая ступня попала на камешек. Я невольно дёрнулся и перенёс вес на другую ногу. Правая тут же напомнила, что последние два квартала бежала босой.

Я остановился под фонарём и поднял правую ступню. Подошва потемнела от грязи, на коже виднелись ссадины, возле пятки выступила кровь. Левая ступня оказалась немногим лучше. Во время погони ноги благоразумно помалкивали. Теперь, когда торопиться было некуда, предъявили счёт. Пришлось смотреть под ноги.

Дорога, по которой я несколько минут назад мчался совершенно беззаботно, оказалась щедро усыпана камешками, щепками и прочей дрянью. В сапогах всего этого просто не существовало. При прогулке босиком каждый камень приобретал значение, форму и собственный характер.

Возле домов земля была мягче, но грязнее. Посередине – суше, зато там попадались камни. Я немного подумал и выбрал грязь. Торжественное возвращение домой продолжилось вдоль края улицы.

Теперь спешить было некуда. Замечал то, что во время погони проносилось мимо. Тёмные фасады домов, закрытые ставни, редкие полосы света между занавесками. Где-то за забором тявкала собака. Из трубы тянулся дым, из переулка пахло сыростью. Впереди прогрохотали колёса повозки.

Ночной воздух тоже изменился. Пока я бежал, он холодил лицо и помогал дышать. Теперь рубаха липла к спине, и становилось зябко. Я потёр свободной рукой плечо. Томагавк тоже потяжелел. Удобная вещь. Особенно для ночных прогулок в нижнем белье. Я переложил его в левую руку.

На перекрёстке пришлось остановиться. Я посмотрел направо, потом вперёд. Ночью знакомые улицы имели неприятное свойство становиться похожими одна на другую. Дом с низким крыльцом я узнал не сразу, зато после него уже вспомнил дорогу.

Ещё не хватало заблудиться. Сабуров, конечно, нашёл бы достойное объяснение и этому, но тут даже его возможности начинали казаться небезграничными. Я свернул направо.

Из-за угла показался извозчик. Лошадь шла лениво, опустив голову; позвякивала сбруя. Места на улице хватало, но я всё равно отошёл ближе к домам. В моём нынешнем положении встречаться с копытами не хотелось.

Извозчик заметил меня. Сначала посмотрел на лицо. Потом взгляд спустился ниже и задержался на босых ногах. Поднялся к рубахе. Дошёл до томагавка. Лошадь лениво шла. Извозчик – смотрел. Я пожелал ему доброй ночи и кивнул.

Он ответил не сразу.

– Доброго здравия, барин.

Голос прозвучал настороженно. Вот и всё. Стоило вести себя прилично, и окружающие не задавали лишних вопросов. У меня за спиной колёса ещё некоторое время скрипели, потом звук стал тише. Я усмехнулся.

Сабуров был бы доволен. Главное – не суетиться. Если уверенно идти по городу босиком, в исподнем и с томагавком, всегда остаётся шанс, что первым усомнится не ты, а встречный. Шагать уверенно мешали только ноги.

Полоса грязи вдоль домов оказалась спасением, но тянулась она не везде. Иногда на ней встречались камни, щепки или лужи. Приходилось выбирать: наступить в холодную грязь или попытать счастья на сухом месте. После нескольких опытов грязь уверенно победила.

Разговор я услышал раньше, чем увидел прохожих. Мужчины появились из темноты возле фонаря. Общались. Заметили меня. Разговор прекратился. Один посторонился. Второй тоже сделал шаг к краю улицы, хотя места между нами оставалось с избытком.

– Доброй ночи, господа, - сказал я.

– Доброй ночи, – ответил первый.

Второй кивнул.

Я прошёл между ними. Разговор за спиной не возобновлялся довольно долго. Это уже начинало доставлять удовольствие. Если бы на мне сейчас были брюки, половина очарования пропала бы.

Я расправил плечи и постарался идти увереннее. Получалось шагов десять. Потом под правой пяткой оказался острый камень, и воспитание уступило место физиологии. Я дёрнул ногу и едва не выругался. К счастью, мужчины остались далеко позади. Пришлось немного умерить величие. Я снова пошёл по грязи.

Ветер прошёл вдоль улицы, рубаха прилипла к спине. Я поёжился. Стоило остановиться, как холод сразу становился заметнее; стоило прибавить шаг – отзывались ступни. Приходилось выбирать между замёрзнуть и дойти домой хромым. Я выбрал третье: идти медленно и быть недовольным обоими вариантами.

До дома оставалось уже немного. Я узнал высокий забор, потом соседний фасад. От облегчения даже прибавил шаг, но тут же наступил на очередной камешек и вернулся к разумной скорости. Показались ворота.

Во дворе было темнее и почти тихо. После улицы я сразу почувствовал себя дома, хотя пока только географически. Из открытого окна кабинета на землю падал свет – там горела чужая лампа. Я прошёл к парадной двери, взялся за ручку. Дверь не открылась.

Я потянул сильнее. Заперто. Некоторое время мы с дверью стояли друг против друга. Ключи остались внутри. Я дёрнул дверь ещё раз. Новых соображений за прошедшие несколько секунд у неё не появилось.

Я заверил:

– Хорошо.

На этот раз я сказал это вслух. Дом оказался надёжно заперт. В этом была даже некоторая утешительная сторона: Сергей Петрович действительно не мог войти обычным способом. Жаль, что и хозяин дома тоже.

Я обернулся к окну кабинета. Одна створка оставалась открытой. Лампа на столе горела, и отсюда (со двора) окно выглядело почти гостеприимно.

Я подошёл к окну и запрокинул голову. Подоконник находился выше груди. Рукой я до края доставал, но одно дело – достать, а другое – забраться. Вниз я прыгнул без особых раздумий. А вот для обратного пути природа предлагала совсем иной порядок действий.

Томагавк я положил на подоконник, ухватился за подоконник обеими руками и подтянулся. Руки ещё помнили погоню и недвусмысленно дали понять, что на сегодня с акробатикой покончено. Я попытался упереться ногой в стену. Нога соскользнула. Подтянулся ещё раз, закинул локоть на край (почти закинул) и съехал обратно.

Я замер и зажмурился. Окно было там же. Отношения между нами заметно ухудшились. Я поискал взглядом что-нибудь, что могло послужить ступенькой. Возле стены лежало полено. Не лучшее достижение инженерной мысли, но выбор посреди ночи был небольшой. Принёс его к окну, поставил торцом.

В собственный дом я вернулся через окно. Закрыл створку. В кабинете горела оставленная Сергеем Петровичем лампа. До погони я успел увидеть кабинет лишь мельком. Тогда внимание зацепилось за открытый шкаф, разбросанные вещи, человека в капюшоне и томагавк на полу. Теперь следы обыска выглядели гораздо внушительнее.

Дверцы шкафа были распахнуты. Книги, папки, пачки бумаг валялись на полу. Часть вещей оказалась свалена у стены, часть – лежали почти посреди комнаты. Я посмотрел на шкаф, потом на лампу. Её Сергей Петрович принёс с собой. Значит, пришёл не на минуту. Ему нужен был свет. Он забрался через окно, открыл шкаф и успел перебрать достаточно – до моего появления.

– Что же тебе здесь понадобилось, Сергей Петрович? – пробормотал я.

Глава 8

Спать я уже не пошёл. Сначала следовало заняться ногами. За время обратной дороги они успели покрыться слоем грязи, а возле пяток и на подушечках пальцев кровь смешалась с пылью. Я намочил полотенце и протёр обе ступни. В нескольких местах защипало. Там я прошёлся полотенцем ещё раз, посмотрел на результат и решил, что до утра проживу.

Оделся и вернулся в кабинет. Лампа Сергея Петровича всё ещё горела на столе. Я поднял её и осмотрел комнату. Убедился, что Сергей потрудился основательно. Дверцы шкафа были распахнуты. Книги лежали на полу вперемешку с бумагами. Ящик стола был выдвинут. Возле стены валялась коробка, которую я раньше держал на нижней полке шкафа.

Я поставил лампу ближе и начал проверку с денег. Они оказались на месте (вся сумма, если я правильно её помнил). Особого облегчения я не почувствовал. Если Сергей Петрович полез ко мне ночью за деньгами, княжеское воспитание давало самые неожиданные результаты. Да и по кабинету было видно: искал он другое.

Я поднял с пола папку: счета типографии. Следующая – несколько старых расписок, ещё времён Михаила Андреевича. Потом бумаги, которые я уже просматривал, пока собирал документы для ссуды. Я складывал папки и бумаги на стол, возвращал книги на полки и постепенно освобождал пол.

Работа оказалась неприятной именно своей обычностью. Вот счёт за бумагу. Вот письмо. Вот старый договор. Вот лист, который я сам сунул между двумя папками несколько дней назад и уже успел о нём позабыть. Каждая найденная вещь подтверждала одно: она никуда не делась.

Через час кабинет снова начал походить на рабочий кабинет, а не на детскую комнату после дня рождения. Я сел за стол и оглядел шкаф. Что пропало? На этот вопрос комната отвечать отказывалась.

Я встал и снова подошёл к шкафу. На полу за дверцей остался сложенный лист. Я поднял его, развернул и увидел человеческую голову, расчерченную на множество участков. В каждом стояла цифра, рядом шли английские надписи. Френология. Эту штуку Алексей привёз из Америки. Я нашёл её среди его вещей и сам принёс её в кабинет. Я поднёс лист к лампе.

Практической пользы от него я пока не находил. Зато выглядел он убедительно: голова, цифры, английский язык. Если вставить в рамку и повесить на стену, посетитель типографии вполне мог решить, что хозяин заведения разбирается в таких науках, о существовании которых приличный человек предпочитает спрашивать осторожно. Я оставил лист на краю стола. Надо будет заказать рамку.

К рассвету огонь в лампе стал слабее, из окон исчезла ночная чернота. Я ещё раз обошёл кабинет, закрыл шкаф и собрал последние бумаги. Всё выглядело прилично – теперь. Мне даже показалось, что ночное происшествие удалось убрать вместе с беспорядком.

Прасковья Ивановна лишила меня этой иллюзии почти сразу после прихода. Она появилась в дверях кабинета, сняла платок и посмотрела мне в лицо.

– Алексей Николаевич, ноги покажите.

Я отложил письмо.

– Зачем?

– Покажите.

Пришлось разуться.

Она присела, осмотрела сначала одну ступню, потом вторую и поднялась. Ушла. Через несколько минут вернулась с тазом тёплой воды, чистым полотном и полосками ткани.

– Поставьте сюда ногу, - сказала она.

После первых прикосновений мокрой ткани я понял, что ночью проявил излишнюю снисходительность к собственным медицинским способностям.

– Там уже чисто.

Прасковья Ивановна провела тканью по ступне. На белом полотне осталась грязная полоса. Возражать дальше я не стал. Из двух небольших порезов она вымыла песок. На левой пятке обнаружила ссадину, которую ночью я вообще пропустил. Прасковья Ивановна промыла её и взялась за вторую ногу.

– Кровь у крыльца смыть надо, - произнесла она.

Я поднял голову.

– Какую кровь?

– Вашу, - ответила Прасковья Ивановна. – Перед дверью натоптали.

Два квартала босиком, потом обратная дорога, двор, парадная дверь. Я успел убрать кабинет, привести себя в порядок и даже проверить деньги. Следы, ведущие прямо к дому, всё это время лежали снаружи и терпеливо ждали первого прохожего.

Прасковья Ивановна закончила с правой ступнёй и взялась за полотно.

– В следующий раз хоть обуйтесь, - сказала она.

Я посмотрел на неё. В следующий раз. Значит, про ночную прогулку она уже знала. И, судя по тому, что никаких объяснений не требовала, знала достаточно.

– Быстро, - произнёс я.

Прасковья Ивановна затянула повязку.

– Что быстро? – спросила она.

– Ничего.

Прасковья Ивановна взялась за вторую ступню. К приходу работников обе ноги были перевязаны. Ходить я мог, хотя сапоги пришлось надевать осторожно.

Из мастерской донёсся голос Климова, потом загремели кассы. Через некоторое время Яков Осипович вошёл ко мне с вопросом по набору.

– Доброе утро, Алексей Николаевич.

– Доброе утро, Яков Осипович.

Он изложил дело, получил ответ и ушёл. Позже пришёл Рогов – тоже по делу. Потом Егор принёс образцы из мастерской. Все трое были сегодня безупречно вежливы. Особенно Егор. Вот это уже настораживало. К девяти часам я начал уважать общую выдержку.

Топот копыт отвлёк меня от рассуждений и заставил подойти к окну. Всадник влетел в ворота, осадил коня и спрыгнул на землю. Сабуров. На лице у него лежал слой дорожной пыли. Сапоги были забрызганы грязью. Сабуров привязал коня и поспешил к дому.

Через минуту в передней раздался его голос. Следом послышалось требовательное кошачье мяуканье. Когда Прасковья Ивановна ввела Сабурова в кабинет, кот шёл рядом с поручиком, задрав хвост, и тёрся о сапог при каждом удобном случае.

– Алексей Николаевич! – воскликнул Сабуров. – Я отказываюсь вас понимать. Всю ночь спокойно сплю, а утром узнаю, что вы без меня веселились, бегали в исподнем по городу и гоняли людей топором. Последнее я ещё могу объяснить. Но почему без меня?

– С томагавком, - произнёс я.

Сабуров замолчал.

– С томагавком? Алексей Николаевич, постойте. С тем самым американским томагавком? Настоящим? Которым у вас там индейцы скальпы снимают?

– Настоящим.

– И он всё это время был у вас здесь? Алексей Николаевич, мы с вами знакомы уже сколько времени. Вы рассказывали мне про Америку, про индейцев, а настоящий томагавк всё это время лежал у вас в сундуке? И вы ни разу его мне не показали? Нет, вот этого я от вас не ожидал. Я ещё могу простить, что ночью вы отправились развлекаться без меня. Но томагавк-то за что от меня прятали?

Сабуров прищурился, покачал головой и посмотрел мне в глаза.

– Где он?

Я указал на шкаф. Сабуров сделал шаг к шкафу, остановился и поднял палец.

– Нет. Сначала рассказывайте. До томагавка я сейчас доберусь и забуду, зачем приехал.

Кот потёрся о его сапог. Сабуров нагнулся, подхватил его и сел напротив меня. Кот устроился у него на коленях и сразу замурлыкал.

– Я ведь уже всё себе представил, Алексей Николаевич. Мне утром говорят: Ветров ночью бегает по городу в исподнем, с топором, гонит перед собой троих человек. Тут многое объяснять не требуется. Выпили, вспомнили Америку, встретили троих несчастных. Единственное, чего я не понял, – почему выпили без меня. А теперь выясняется, что топор был настоящим томагавком. Так что рассказывайте всё с самого начала.

Я закатал рукав и показал царапины.

– Началось вот с этого.

Сабуров подался вперёд. Рассмотрел красные полосы на запястье, затем опустил глаза на кота. Кот лежал у него на коленях, прикрыв глаза. Сабуров провёл пальцами между кошачьих ушей.

– Продолжайте, - сказал поручик.

Я рассказал. Начал с того, как проснулся среди ночи. Потом – приоткрытая дверь спальни, свет в кабинете, человек возле разобранного шкафа. Скрипнула дверь, мы увидели друг друга. Он бросился к окну, я – к томагавку. Имени беглеца я не назвал. Рассказал, как он выпрыгнул в окно, как я полез следом, и как погоня протянулась через два квартала.

Сабуров слушал, поглаживая кота. Когда я упомянул разобранный шкаф, он посмотрел туда. На прыжке из окна он поднял брови. К концу рассказа снова улыбался.

– Один грабитель, говорите? Нет, Алексей Николаевич, трое мне нравились больше. Один слишком малое объяснение для такого переполоха. Хотя, пожалуй, дело могло быть в самом противнике. Если вы ради него среди ночи вылетели из окна, значит, человек попался стоящий. А про него вы как раз почти ничего не сказали. Кто он, чего хотел, почему полез именно к вам? Подозрительно.

Сабуров посмотрел на шкаф.

– Впрочем, с этим мы ещё разберёмся, - сказал он. – Теперь томагавк. Я достаточно долго ждал.

Я достал оружие из шкафа. Сабуров снял кота с колен и посадил на стул. Поручик взял томагавк, повертел в руках, осмотрел лезвие и рукоять. Потом перехватил оружие одной рукой и несколько раз повёл кистью.

– Хорош, - сказал он.

Поручик отступил от стола, прикинул расстояние до свободной стены и сделал пробный взмах. Я отодвинулся. Сабуров покосился на меня.

– Алексей Николаевич, я всё-таки гусар.

– Поэтому и отодвинулся.

Он рассмеялся и снова посмотрел на томагавк.

– В тесной комнате вещь удобная. Лёгкая, рука не устаёт. Но саблю я на это не променяю. Саблей человека достанешь раньше, а с томагавком к нему ещё подойти надо.

Сабуров повернул лезвие к свету.

– Хотя скальпы им, наверное, снимать удобнее.

Он ещё немного повертел томагавк и положил его на стол. Рядом лежал оставленный мною лист с человеческой головой.

Сабуров его заметил.

Спросил:

– А вот это что?

– Френологическая таблица, - ответил я.

Он взял лист и поднёс ближе к окну. Английские надписи занимали почти всё свободное место вокруг расчерченной головы.

– Американская?

– Привёз её из Америки.

Сабуров повёл пальцем вдоль одной из линий, потом посмотрел на лежащий рядом томагавк.

– Способы индейских пыток?

– По форме черепа пытались определять способности человека.

Сабуров снова посмотрел на расчерченную голову.

– Ну да, - сказал он. – Здесь даже показано, с какого места начинать.

Я посмотрел на таблицу. Потом на Сабурова. Он положил лист рядом с томагавком, полюбовался на них вместе и расплылся в улыбке.

– Алексей Николаевич, да у вас тут всё необходимое. Томагавк есть, голова размечена, даже объяснения на английском. А я ещё удивлялся, зачем вы за ними два квартала бежали.

– За ним. Он был один.

Сабуров поморщился.

– Опять один. Нет, трое мне нравились гораздо больше. Ну хорошо, один так один. Скальп хотя бы сняли?

– Скальпы грабителей мне не нужны.

Сабуров посмотрел на меня, потом на томагавк и понимающе кивнул.

– Конечно. Я об этом не подумал. Скальп первого попавшегося грабителя – какой же это трофей? Другое дело хороший противник. Чтобы потом посмотрел – и сразу вспомнил, с кого снял.

Он снова взял таблицу.

– А этим, значит, скальп оставляете и сразу переходите к опытам.

Сабуров снова развернул таблицу и принялся рассматривать её уже с новым интересом.

– Нет, Алексей Николаевич, теперь я всё понял, - сообщил он. – Сначала выбираете противника. Если человек достойный – берёте скальп на память. Тут всё ясно: хороший трофей надо сохранить. А если попался обычный грабитель, скальп брать бессмысленно. Тогда уже начинается наука. Вот здесь, например...

Сабуров ткнул пальцем в одну из размеченных областей.

– ...Очевидно, проверяют одно. Здесь – другое. Английские надписи, конечно, мешают, но общий порядок совершенно понятен. И томагавк рядом очень кстати. Им, вероятно, и череп открывать удобно. Хотя для этого, пожалуй, нужен ещё какой-нибудь инструмент. У вас ничего такого в шкафу нет?

Я посмотрел на Сабурова.

Он уже водил пальцем по следующим участкам головы на рисунке.

– А если грабителей трое, тем лучше, - сказал поручик. – Одного можно оставить для сравнения. Над вторым провести первый опыт, над третьим – второй. Тогда сразу видно результат.

Сабуров хлопнул ладонью по таблице.

– Всё. Теперь понятно, куда делись остальные двое. Вы их здесь разобрали?

Я посмотрел на него, переспросил:

– Кого я разобрал?

– Грабителей, Алексей Николаевич. Двоих. По этой самой таблице. А третий увидел, что вы с ними сделали, выскочил в окно и побежал. Тут я его совершенно понимаю.

Сабуров ткнул пальцем в расчерченную голову.

– А вы за ним. Конечно. Два образца уже есть, третий уходит. Какая же после этого наука?

– Николай Аркадьевич...

– Нет, теперь не спорьте. Всё сошлось. И томагавк на месте, и таблица, и трое грабителей. Единственное, чего я пока не понимаю, – куда вы дели головы?

Он оглянулся на шкаф. Я проследил за его взглядом. Ещё немного – и он действительно полезет искать головы. Я посмотрел на Сабурова и только теперь заметил, как тот запылился по дороге. Лицо серое, на воротнике засохли брызги грязи.

– Николай Аркадьевич, подождите, - сказал я.

Я достал из ящика стола футляр.

Интерес к головам немедленно уступил место интересу к новой вещи.

– Что это? – спросил Сабуров.

– Вам. Подарок.

Я открыл футляр и протянул поручику зелёные очки.

Сабуров взял их, повертел в руках, поднёс к свету.

– Очки?

– Дорожные. От пыли. При скачке глаза защищают.

Он посмотрел на меня, потом провёл ладонью по щеке. На пальцах осталась серая полоса.

– Очень своевременно.

Сабуров тут же надел очки и повернулся к окну. Посмотрел во двор, затем на меня, поднял очки на лоб и снова опустил.

Поручик расплылся в улыбке.

– Алексей Николаевич, американские?

– Оттуда.

Он снова опустил очки на глаза, повернулся к окну.

– Вот это подарок! Благодарю! Тронут. Сегодня же испытаю. Нарочно выберу дорогу посуше и пройду галопом. Надо же выяснить, на что способна Америка.

Он снял очки, ещё раз осмотрел зелёные стёкла и бережно уложил их в футляр.

– Угодили, Алексей Николаевич. Очень угодили.

Сабуров положил футляр рядом с фуражкой.

– Погодите, - сказал он. – А полиция? Обращались? По поводу сегодняшнего.

– Нет.

Сабуров хлопнул ладонью по колену.

– Конечно! – сказал он. – А я ещё спрашиваю. Какая полиция, Алексей Николаевич? Это я всё по нашей привычке рассуждаю. У нас в дом полезли грабители – зови квартального, буди пристава, поднимай соседей. Потом до утра все ходят по комнатам, смотрят на окно и выясняют, кто куда наступил. А у вас всё проще. Проснулись, увидели грабителей, взяли томагавк. Двоих употребили на науку, за третьим сами побежали. Не догнали – повезло человеку. И всё. Утром можно заниматься делами.

Он покачал головой.

– Нет, в этом есть своя прелесть. Представляю, если бы вы всё-таки явились к приставу. «На меня ночью напали трое». – «Где они?» – «Один убежал». – «А остальные?» – «Остались дома». Вот после этого приставу действительно пришлось бы ехать сюда. Только уже не грабителей искать.

Сабуров рассмеялся.

– И ведь томагавк показывать нельзя. Таблицу тем более. Нет, правильно сделали, что не пошли. Ещё пришлось бы объяснять человеку вещи, к которым он совершенно не подготовлен.

Он снова хлопнул ладонью по колену. Кот дёрнул ушами.

– Нет, Алексей Николаевич, такое оставлять нельзя. Три грабителя, ночная погоня, томагавк, индейская наука – и всё за одну ночь. За такое обязательно нужно выпить. Сегодня вечером едем в ресторан. Даже не спорьте. Хорошо поужинаем, выпьем за вас, за вашу Америку и отдельно за того счастливца, которому всё-таки удалось от вас убежать. За первых двух пить не будем – я ещё не решил, считать их погибшими во имя науки или пропавшими без вести.

Он усмехнулся.

– И там вы мне всё расскажете ещё раз. За бутылкой, Алексей Николаевич. Я чувствую, ваша история от хорошего ужина только выиграет. Может, выяснится, куда делись первые двое.

Сабуров поднялся.

– Вечером за вами заеду, - сказал он.

– До вечера, Николай Аркадьевич.

Кот спрыгнул с кресла и отправился за поручиком. Через несколько минут во дворе застучали копыта. Я выглянул в окно. Сабуров уже ехал к воротам в подаренных очках. Пригодились. Я убрал томагавк в шкаф и вышел в типографию.

Работа шла своим чередом. Правда, сегодня моё появление почему-то особенно занимало окружающих. Стоило поднять голову, и очередной любопытный взгляд немедленно возвращался к кассе, листу бумаги или набору. Я вернулся в кабинет. Вытащил из шкафа бумаги и разложил их на столе.

Сначала попадалось знакомое: счета, расписки, письма, бумаги типографии. Потом пошли вещи, которых я не помнил. Старое приглашение на именины. Счёт за какую-то починку. Несколько записок Михаилу Андреевичу. Я читал их и откладывал. Через час стол снова был завален.

С бумагами было сложно. Я прожил в этом доме чуть больше месяца и не мог помнить каждый лист. Если Сергей Петрович унёс целую папку, которую я видел раньше, пропажу ещё можно было заметить. Если одну записку – нет. Иногда попадалось что-нибудь незнакомое, и я принимался читать внимательнее. Пока без толку.

Постепенно среди разложенных на столе листов начали попадаться те, которые я сегодня уже просматривал. Что же тебе понадобилось, Сергей Петрович? Если всё дело в Илларионе и Анфисе, что он рассчитывал здесь найти? Расписку? Какое-нибудь соглашение? Доказательство того, что мне за всё это платят?

Я перебрал ещё несколько бумаг. Так можно было гадать до вечера. К полиции я тоже идти не собирался. Одного моего слова против князя Неретинского было маловато, особенно когда я даже не мог сказать, что именно у меня украли. В городе к этому времени наверняка уже обсуждали троих грабителей и судьбу первых двух. В скальпы Ветрова-американца поверят скорее, чем в князя Неретинского, который по ночам лазит по чужим окнам.

К вечеру я так ничего и не нашёл. Всё, что помнил, оставалось на месте. Если Сергей Петрович что-то унёс, значит, я прежде не знал об этой вещи. Я оставил бумаги на столе. Во дворе загрохотали колёса. Я посмотрел на часы. Только теперь сообразил, что позабыл о договорённости с Сабуровым.

В кабинет вошла Прасковья Ивановна.

– Алексей Николаевич, к вам князья Неретинские. Илларион Петрович и Сергей Петрович.

Я замер. Несколько мгновений смотрел на Прасковью Ивановну.

– Сергей Петрович?

– Да, Алексей Николаевич. И Илларион Петрович.

Я постучал пальцем по столу.

– Проводите их сюда.