Дворянин с понедельника. Часть 2

Глава 1

Ждать пришлось недолго. Меня провели в кабинет, где Илларион Петрович стоял возле письменного стола. У собора я видел его среди людей и потому прежде заметил положение. Здесь положение никуда не исчезло, но получило кабинет, домашний сюртук и раскрытую книгу, лежавшую поверх нескольких писем. Князь посмотрел сперва на меня, затем на каталог и снова на меня. Последовательность была правильной: личность, предмет, возможная связь между ними.

Я поклонился и приготовился начать с типографии. Илларион Петрович лишил меня этой возможности.

– Алексей Николаевич. Вчера я говорил о вас с братом.

Заготовленная фраза больше не требовалась. Князь сам открыл разговор моим именем, добавил Сергея Петровича и сообщил, что вчерашнее знакомство уже получило продолжение в семейном кругу. Лучшего вступления я не придумал бы (хотя утром честно пытался).

– Надеюсь, князь Сергей Петрович не ограничился моими недостатками. Для первого разговора их было бы слишком много, пришлось бы задержать вас до обеда.

Уголок рта Иллариона Петровича слегка поднялся.

– Сергей умеет быть кратким, когда говорит о недостатках других.

– Редкое качество. Обычно эта тема придаёт людям красноречие.

– Вы нашли с ним общий язык? – спросил князь.

– Мы нашли несколько слов, значения которых понимали одинаково. Для первого знакомства это уже успех.

Князь указал на кресло и сел сам.

– Брат сказал, что вы вернулись из Америки с весьма самостоятельными представлениями о здешних порядках.

– Значит, он был ко мне добр. Мои представления пока значительно самостоятельнее моих знаний.

– Вы охотно это признаёте.

– Знания легче приобрести, когда окружающим не приходится сперва доказывать, что они у тебя уже есть.

Илларион Петрович задержал на мне взгляд. Я получил первую настоящую реакцию князя: он ожидал либо оправданий, либо американской бесцеремонности, а услышал признание, которое не принижало говорящего. Приём был старый и надёжный. Отобрать у собеседника очевидное возражение следовало раньше, чем он успеет придать ему собственную формулировку.

Князь посмотрел на каталог.

– Алексей Николаевич, поставьте его на стол. Иначе наш разговор закончится раньше по причине вашей физической усталости.

– Каталог исполняет сразу две обязанности: представляет американскую печать и внушает уважение к её объёму.

Я положил книгу на указанное место. Стол принял её с глухим стуком.

– Вторая обязанность исполнена, – сказал Илларион Петрович.

Князь провёл ладонью по переплёту, но открывать каталог не стал.

– Михаила Андреевича я помню хорошо. Он долго служил при моей матери. Для нас с Сергеем он никогда не был просто одним из людей дома.

Тон изменился едва заметно. Исчезла светская проверка, но не точность. Илларион Петрович не произносил положенных слов о преданном слуге; он вспоминал конкретного человека.

– Михаил Андреевич говорил мало, – продолжил князь. – Зато после его слов обычно становилось понятнее, что следует делать. В юности подобное качество замечаешь позднее, чем следовало бы.

– Дядя почти ничего не рассказывал мне о службе у вашей матери.

Ответ оставался правдой и не требовал чужих воспоминаний.

– Это на него похоже, – сказал Илларион Петрович. – Он никогда не торговал доверием прежних хозяев.

– Значит, торговые способности в семье достались мне.

Князь перевёл взгляд на каталог.

– Алексей Николаевич, вы быстро освоились с наследством.

– Илларион Петрович, пока я освоился с необходимостью платить жалованье. Всё остальное пришлось поставить ему на службу.

– И память о Михаиле Андреевиче тоже?

Вопрос был задан по-прежнему вежливо, но князь уже проверял цену моей предприимчивости. Я мог немедленно отступить и заверить его в чистоте намерений. Именно это сделал бы посетитель, которому требовалось благосклонное мнение. Мне требовался сам Илларион Петрович.

– Нет, ваше сиятельство. Память о дяде открыла мне дверь. Удерживать вас в разговоре она не обязана.

Князь слегка откинулся в кресле.

– Вы уверены, что сумеете? – спросил он.

– Вы ещё не велели меня проводить. Пока расчёт оправдывается.

Теперь он улыбнулся уже открыто.

– Сергей не преувеличивал.

– Это относится к недостаткам или к самостоятельным представлениям?

– Я ещё не решил.

– Тогда каталог прибыл вовремя. Он позволяет отложить решение под видом делового интереса.

Илларион Петрович, наконец, открыл книгу. Он перелистнул несколько страниц, не обращая внимания на закладки, и остановился на листе, который я показывать первым не собирался. В этом тоже имелась проверка: князь не желал следовать маршруту, приготовленному неизвестным владельцем типографии. Я не стал поправлять его выбор. Человек охотнее изучает предмет, когда уверен, что нашёл нужную страницу сам.

– Вы принесли его, чтобы предложить мне услуги типографии? – спросил князь.

– Да.

– И не опасаетесь, что американские образцы скорее покажут недостатки вашей мастерской?

– Опасаюсь, ваше сиятельство. Поэтому принёс их лично. Бумага не умеет вовремя изменить тему.

– А вы умеете?

– Это одна из немногих работ, для которых мне пока не требуется Климов.

– Кто такой Климов?

– Работник типографии, который не позволит мне продать вам то, чего типография не сможет напечатать. Набором заведует он, прессом – Степан Лукич Рогов. Я отвечаю за намерение заказчика.

– За намерение? Поясните.

– Техническую возможность они установят без меня. Гораздо труднее понять, ради чего человеку понадобилось размножить одну мысль в сотне экземпляров.

– Чтобы её прочли.

– Это расход бумаги, а не цель, - сказал я.

Князь поднял взгляд от страницы.

– Вы отделяете чтение от цели печати?

– Разумеется, ваше сиятельство. Никто не печатает приглашение ради того, чтобы приглашённый познакомился с текстом. От него ждут появления в определённом доме, в определённый час и желательно в подходящей одежде. Объявление печатают не ради чтения, а ради покупки. Письмо – ради ответа. Книгу – ради того, чтобы чужая мысль получила больше одной жизни.

– Последнее звучит слишком возвышенно для владельца мастерской без заказов, - сказал князь.

– Владельцу мастерской с заказами пришлось бы говорить о сроках и цене. Нужда пока оставляет мне свободу рассуждать о бессмертии.

Илларион Петрович рассмеялся негромко и снова посмотрел на страницу.

– Сергей сказал, что в Америке вы приобрели необычные привычки.

– В Америке, ваше сиятельство, приобрели привычку приписывать мне всё, чему здесь не сразу находят объяснение.

– Удобная страна.

– Чрезвычайно удобная. Она далеко, велика и не имеет возможности возражать.

– Однако вы там прожили пять лет, - сказал князь.

– Настоящего американца это убедило бы лишь в моей неопытности, - ответил я. – Здесь же пяти лет достаточно, чтобы ожидать от меня сведений обо всём континенте.

– Я как раз намеревался вас расспросить.

– Тогда постараюсь сохранить репутацию континента, не сообщив о нём ничего окончательного.

Князь закрыл каталог на заложенном пальце.

– Чем вы занимались в Америке, Алексей Николаевич?

Вопрос добрался до опасного места быстрее, чем я рассчитывал. Прямой ответ требовал чужой памяти. Неуверенное молчание сообщило бы об этом князю. Оставалось выбрать правду, которую нельзя было уличить в недостатке подробностей.

– Наблюдал, как люди убеждают друг друга расстаться с деньгами, временем и предубеждениями, - ответил я. – Первое удаётся легче всего.

– Вы были торговцем?

– Отчасти.

– Чем торговали?

– Уверенностью, что решение принято покупателем самостоятельно.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он рассматривал меня уже без помощи каталога.

– Это опасный товар, - сказал он.

– Только для продавца, ваше сиятельство. Покупатель почти всегда уверен, что принёс его с собой.

– И теперь вы намерены продавать его через типографию?

– Я намерен печатать то, после чего человек делает следующий шаг. Иногда покупает. Иногда отвечает. Иногда приходит туда, куда без хорошего приглашения прийти не собирался.

– А иногда женится?

Вопрос прозвучал слишком естественно. Илларион Петрович мог просто продолжать перечень человеческих действий. Но разговор впервые приблизился к моей настоящей задаче без единого усилия с моей стороны.

– Иногда, – сказал я. – Хотя в подобных случаях типографии благоразумнее отвечать только за приглашения.

– Почему?

Князь приподнял брови.

– Потому что неудачный шрифт можно заменить до печати. С выбором супруга или супруги общество почему-то предпочитает действовать в обратном порядке.

Илларион Петрович снова открыл каталог.

– Ваш американский взгляд становится занимательным.

– Это ещё русский взгляд, ваше сиятельство. Американский начинается там, где я предполагаю на нём заработать.

Илларион Петрович задержал палец между страницами каталога.

– А до этого вы чем занимались?

– Выяснял, стоит ли вам что-нибудь предлагать, - сказал я.

– Уже выяснили?

– Ещё нет, ваше сиятельство. Вы слишком быстро задаёте вопросы.

– Обычно мне ставят в заслугу обратное.

– Обычно от вас ждут согласия. Я же пока выясняю, на что именно вы соглашаетесь.

Князь хмыкнул. В его взгляде не появилось раздражения. Он скорее проверял, как далеко я готов зайти, пока вежливость сохраняет приличный костюм и не начинает размахивать руками.

– Вы приехали продавать услуги типографии и начали с оценки заказчика, - сказал Илларион Петрович.

– Плохой заказчик обходится дороже плохого заказа, - сообщил я.

– Чем?

– Он требует сделать невозможное, меняет решение после набора, считает собственные сомнения недостатком печатника и платит последним.

– Вы описываете князя или купца?

– Профессия здесь не зависит от сословия.

– Смелое утверждение в княжеском доме.

– В типографии титулы приходится набирать из одних и тех же литер.

Илларион Петрович посмотрел на каталог, затем на меня.

– Но крупнее.

– По желанию заказчика.

– Значит, равенство заканчивается у наборной кассы?

– Оно заканчивается раньше, ваше сиятельство. У желания увидеть своё имя крупнее соседского.

Князь улыбнулся. На этот раз просто учтиво: ответ явно доставил ему удовольствие.

– В Америке имена печатают иначе? – спросил он.

– Там охотнее печатают собственное имя, - ответил я.

– Здесь я тоже не замечал недостатка желающих.

– Здесь имя часто получает вес до появления на бумаге. В Америке бумаге приходится помогать ему с самого начала.

– Алексей Николаевич, хотите сказать: вы научились этой помощи?

– Я научился замечать, что люди редко покупают то, что им предлагают вслух.

– А что они покупают?

– Представление о себе после покупки.

Илларион Петрович откинулся в кресле. Я, наконец, увидел у него на лице то выражение, ради которого прежде приходилось полчаса разогревать зал. Собеседник уже не просто слушал ответ – он примерял его к знакомым лицам.

– Допустим, я заказываю у вас книгу, – сказал князь. – Кем я желаю себя представить?

– Это зависит от книги.

– Предположим: философский трактат.

– Человеком, которому недостаточно иметь мнение. Ему нужны свидетели.

– Стихи?

– Человеком, готовым простить себе искренность при условии хорошей бумаги, - ответил я.

– Родословная?

Я покачал головой.

– Тут типография бессильна, ваше сиятельство. Заказчик уже всё о себе решил.

Князь рассмеялся и покачал головой.

– А если молитвенник?

– Это зависит от того, для себя он его печатает или раздаёт другим.

– Вы находите тщеславие даже в молитве?

– Нет. Но оно иногда приходит вместе с переплётом.

– Алексей Николаевич, вам доводилось видеть много молитвенников в Америке?

Вопрос был произнесён легко, но вернул разговор туда, где у меня не имелось ни твёрдой почвы, ни памяти Алексея. Илларион Петрович не забыл первоначальной темы. Он просто позволил мне уйти от неё достаточно далеко, чтобы посмотреть, каким способом я стану возвращаться.

– Меньше, чем людей, готовых объяснить соседу правильный способ молиться, - сказал я.

– Это наблюдение или уклонение от ответа?

– Профессиональное обобщение.

– Вы всё превращаете в профессию.

– Она надёжнее воспоминаний. Воспоминания зависят от рассказчика, профессия – от результата.

– И всё же вы прожили там пять лет, - сказал князь.

– Так утверждают мои документы, ваше сиятельство. А ещё: загар и окружающие.

– А вы сами так не утверждаете?

– Я опасаюсь людей, способных подробно рассказать о пяти годах собственной жизни. Обычно после третьего года слушатель начинает расплачиваться за чужую память своим временем.

Князь постучал ногтем по переплёту.

– Алексей Николаевич, вы считаете моё время дорогим?

– Иначе не пришёл бы к вам с каталогом.

– Но вы пришли без приглашения.

– Приглашение позволило бы вам, ваше сиятельство, заранее решить, сколько минут мне уделить. Теперь решение приходится принимать во время разговора.

– Вы намеренно лишили меня удобства?

– Я предложил вам любопытство вместо расписания.

Князь хмыкнул.

– И уверены, что обмен выгоден?

Я повёл плечом и ответил:

– Ваше сиятельство, вы ещё не позвонили слуге.

Илларион Петрович бросил взгляд на шнур звонка. Тот находился совсем рядом с его рукой.

– Возможно, я жду подходящей паузы, - сказал князь.

– Тогда мне следует говорить без остановки.

– Это было бы первое ваше средство, которое я счёл бы грубым.

– Значит, у меня сохраняется запас остальных.

Князь снова открыл каталог.

– Здесь много объявлений, – сказал он.

– Объявления кормят типографии чаще, чем книги.

– Печальное признание.

– Книги требуют от печатника уважения. Объявления – денег. Деньги приходят регулярнее.

– Вы предпочитаете объявления?

– Я предпочитаю типографию, которая дожила до следующей книги.

– Михаил Андреевич рассуждал иначе.

– Поэтому мне досталась типография без заказов.

Реплика прозвучала жёстче, чем я рассчитывал. Князь перестал листать. Память о Михаиле Андреевиче имела для него цену, и он не собирался позволять мне превращать её в коммерческий недостаток.

– Вы торопитесь судить о его делах.

– О его долгах, ваше сиятельство. С делами мне ещё предстоит разобраться.

– Это не одно и то же?

– Если бы было одним, богатые люди всегда оказывались бы правы.

Илларион Петрович медленно закрыл каталог. Я выдержал его взгляд. Отступить и объяснить, что не хотел задеть память о дяде, означало бы признать фразу случайностью. Она не была случайной. Мне требовалось понять, ценит ли князь согласие собеседника больше его мысли.

– Продолжайте, – сказал князь.

– Михаил Андреевич сохранил мастерскую, людей и имя, которому здесь доверяют. Денег не сохранил. Я не считаю это доказательством неудачи. Но повторять его путь из почтения к нему было бы странной формой благодарности.

– Вы намерены изменить типографию?

– Я намерен дать ей причину существовать.

– Печатать.

– Печать – действие пресса. Причина возникает раньше.

– У заказчика.

– У его читателя, - сказал я.

Князь чуть приподнял брови.

– Читатель ещё не знает о заказе, - сказал он.

– Поэтому о нём забывают чаще всего.

Я придвинул каталог ближе к себе, но не открыл его.

– Допустим, ваше сиятельство, вы решите напечатать обращение к городу. Можно подробно изложить всё, что вы считаете важным. Хорошая бумага, понятный набор, достойное имя внизу. Текст получится безупречным.

– И бесполезным?

– Не обязательно. Его прочтут люди, которым и без того хотелось с вами согласиться. Остальные найдут причину отложить лист после первой половины страницы.

– Что предложили бы вы?

– Сначала понять, какое решение должен принять читатель.

– Вы говорите об обществе, - сказал князь, - будто оно состоит только из покупателей.

– Покупатель расстаётся с деньгами. Общество расстаётся с привычкой. Второе обычно труднее.

– И вы, Алексей Николаевич, умеете продавать новые привычки?

– Иногда.

– В Америке?

– Везде, ваше сиятельство, где человек предпочитает считать решение собственным.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх каталога.

– Вы снова не ответили на вопрос, - сказал он.

– Я снова ответил на полезную часть вопроса.

– Полезную кому?

– Нашему разговору.

– Значит, вы, Алексей Николаевич, решаете, какая часть моего вопроса достойна ответа?

– Нет, ваше сиятельство. Я решаю, на какую часть способен ответить интересно.

– А как же правда?

– Правда без интереса остаётся непрочитанной.

Илларион Петрович сощурился.

– Это удобный принцип, - сказал он.

– Опасный, ваше сиятельство. Им пользуются и те, у кого нет правды.

Князь провёл пальцем вдоль края страницы.

– И типография служит всем одинаково?

– Пока заказ не нарушает закона и может быть оплачен – почти.

– Вас это не беспокоит?

– Меня беспокоит другое, ваше сиятельство: напечатанная ложь выглядит аккуратнее устной.

– И дольше живёт.

– Если хорошо составлена.

– Вы готовы хорошо составить ложь?

– Нет.

– Почему? – спросил князь. – Она принесла бы деньги.

– Потому что повторный заказ обычно дороже первого, а доверие выгоднее разовой оплаты.

– Даже нравственность вы, Алексей Николаевич, переводите в расчёт.

– Расчёт легче проверить, ваше сиятельство.

– А бескорыстие?

– Его слишком часто предъявляют без документов.

Князь усмехнулся и снова занялся каталогом. Он уже не пытался получить от меня американские названия, даты или описание городов. Теперь он проверял систему: насколько далеко я способен оправдать профессиональным расчётом то, что остальные называли убеждениями. В этом была его собственная хитрость. Илларион Петрович не спорил с принципом прямо. Он доводил его до места, где мне пришлось бы либо отказаться от него, либо показаться торговцем всем подряд.

– Допустим, вам предложат напечатать письмо, способное погубить чужую репутацию, – сказал он.

– Заказчик принесёт доказательства?

– Он принесёт деньги.

– Тогда сначала заплатит за чтение доказательств.

– Их нет.

– Значит, письмо не попадёт в набор.

– Вы откажетесь от прибыли?

– Я откажусь от будущего суда, двух врагов и работника, который начнёт считать хозяина типографии подлецом.

– Мнение работника входит в ваши расчёты?

– Он остаётся со мной после ухода заказчика, - сказал я.

– А если князь потребует?

– «Потребование» не создаст доказательств, ваше сиятельство.

Илларион Петрович не отвёл взгляда.

– Вы всем князьям отвечаете так?

– Пока вы первый.

– И как вам первый опыт?

– У князей есть преимущество, - сказал я.

– Какое?

– Они реже слышат отказ. Поэтому внимательнее замечают форму ответа.

На лице Иллариона Петровича мелькнула улыбка.

– А содержание?

– К нему приходится возвращать, ваше сиятельство.

– Вы сейчас меня вернули?

– Я стараюсь.

– Не слишком почтительно.

– Зато без свидетелей.

Князь тихо рассмеялся. Формальная осторожность ещё сохранялась в обращениях, но разговор уже перестал быть визитом неизвестного владельца типографии. Илларион Петрович не отпускал меня потому, что я принёс американскую редкость. Ему нравилось находить в моих ответах второй смысл и проверять, имеется ли третий. Он остановился на странице с печатным приглашением. Лист был строгим, почти пустым: имя, день, час и несколько строк, оставлявших вокруг себя достаточно пустоты.

– Здесь удивительно мало текста, - сказал он.

– Приглашение не обязано объяснять гостю всю ценность вечера.

– А если ценность сомнительна?

– Тогда длинное приглашение только предупредит его заранее.

– Что же заставит прийти?

– Имя хозяина, - сказал я. – Имена остальных гостей. Любопытство. Обязанность. Надежда встретить нужного человека. Иногда – страх, что без него произойдёт нечто важное.

– А удовольствие? – спросил князь.

– Его обещают последним. Оно, ваше сиятельство, хуже поддаётся проверке.

– Вы и семейные вечера рассматриваете как торговое предложение?

– Любое приглашение просит человека отдать несколько часов жизни. Это дороже бумаги.

Князь покачал головой.

– Семья может просто позвать знакомых, - сказал он.

– Может, - ответил я. – Но тогда каждый знакомый получает собственную версию причины. К вечеру в гостиную приезжают двадцать человек, приглашённых на двадцать разных событий.

– И печать спасает семью от недоразумений?

– Нет, ваше сиятельство. Она делает недоразумение одинаковым для всех.

Илларион Петрович рассмеялся громче прежнего. Я позволил ему закончить и не стал сразу добавлять следующую мысль. Хорошая шутка открывала внимание, но слишком быстрая вторая превращала разговор в выступление. Князь должен был почувствовать, что сам задаёт направление разговора, хотя направление уже вело к нужной мне теме.

– Вы, кажется, невысокого мнения о семейных собраниях, – сказал он.

– Напротив, ваше сиятельство. В них особенно ясно видно, кто ради кого пришёл.

– И это полезно?

– Если хозяин умеет смотреть.

– А если не умеет?

– Тогда он весь вечер уверен, что гости пришли к нему.

Илларион Петрович провёл пальцем по напечатанному имени хозяина.

– Положение обязывает считать именно так, - сказал он.

– Положение даёт право не проверять.

– Вы полагаете, что это право утомляет?

Вопрос прозвучал спокойно, но впервые Илларион Петрович слегка приблизил разговор к себе. Он не жаловался и не искал сочувствия. Просто проверял, заметил ли я цену той лёгкости, с которой перед ним открывались двери и соглашались собеседники.

– Любое право утомляет, , ваше сиятельство, если никто не решается им не воспользоваться, – сказал я.

Князь поднял глаза.

– Объясните, Алексей Николаевич.

– Если человеку постоянно уступают лучшее место, однажды он перестаёт понимать, где хотел сидеть сам.

– В Америке мест не уступают?

– Уступают. Но чаще требуют, чтобы владелец места сначала доказал его ценность.

– И вы предпочитаете доказывать?

– Я привык знать, за что мне аплодируют.

Илларион Петрович задержал взгляд. Слово вырвалось из прежней жизни, но само по себе не выдавало ничего невозможного. Ораторам аплодировали и здесь. Опасным было другое: я ответил слишком лично.

– Вам часто аплодировали? – спросил князь.

– Достаточно, чтобы не доверять аплодисментам.

– А чему вы доверяете?

– Тому, что человек делает после них.

– Вы снова вернулись к последствиям.

– Я предупреждал.

– Нет, Алексей Николаевич. Вы отвлекали.

Я улыбнулся.

– Значит, безуспешно.

– Не совсем. Мне было интересно наблюдать.

– Это уже результат.

– Для типографии?

– Пока для меня.

Князь положил ладонь на открытую страницу.

– Вы приехали продать мне печать, а продаёте разговор.

– Разговор легче доставить без пресса, - сказал я.

– Но труднее повторить в сотне экземпляров.

– Поэтому хорошие разговоры остаются дорогими.

Илларион Петрович снова посмотрел на приглашение.

– А если речь идёт не об обществе, а о двух людях?

Тема изменилась почти незаметно. Семейные вечера сузились до двух участников.

Я не торопился. Слишком быстрый интерес выдал бы цель моего визита точнее прямого вопроса.

– Тогда печатное слово становится опаснее, – ответил я.

– Почему?

– Его нельзя исправить выражением лица.

– Зато можно обдумать прежде, чем отправить.

– Это преимущество для автора, ваше сиятельство, и неприятность для получателя. Он видит только окончательную версию и не знает, сколько других версий было уничтожено.

– Алексей Николаевич, вы советуете о важных вещах говорить только лично?

– Я советую сначала решить, требуется ли ответ.

– Например? – спросил князь.

– Просьбу лучше произнести. Обещание полезно написать. Извинение зависит от проступка. Отказ следует выбирать по тому, сколько достоинства вы намерены оставить другому.

– А признание?

Я встретил его взгляд.

– Признание печатают лишь тогда, когда больше боятся молчания, чем огласки.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он медленно перевернул страницу.

– И женщины? – спросил он.

Вопрос относился к американской публике, но разговор наконец приблизился к предмету, ради которого я согласился таскать по городу книгу весом с небольшое наследство. Теперь следовало не проявить излишней радости. Собеседник, заметивший, что случайно открыл нужную тебе дверь, иногда закрывает её просто для восстановления порядка.

– И женщины, – ответил я.

– Под собственным именем?

– Если хотят.

– У нас даме иногда проще высказать мысль в гостиной, чем увидеть её напечатанной.

– В гостиной мысль быстро получает чужого автора.

Илларион Петрович перевернул страницу.

– Вы защищаете женское авторство? – спросил он.

– Я защищаю точность, ваше сиятельство. Если мысль принадлежит женщине, чужое имя делает текст неточным.

– Очень деловой взгляд.

– У типографии нет другого, пока не оплачен счёт.

– А если семья сочтёт такое имя нежелательным? – спросил князь.

– Тогда семье придётся объяснить женщине, почему её мысль хороша для домашнего разговора и опасна для бумаги.

– Вы уверены, что объяснение улучшит семейную жизнь?

– Нет. Но его отсутствие обычно улучшает её ещё меньше.

Князь положил локоть на подлокотник. Он не спешил соглашаться, но и не закрыл тему рассуждением о женской чувствительности и надлежащих занятиях дамы. Уже полезно. Анфиса Парамоновна не нуждалась в мужчине, который разрешит ей думать. Ей требовался мужчина, способный пережить последствия.

– Вы судите о семейной жизни уверенно, – сказал Илларион Петрович. – Вы женаты?

Я покачал головой.

– Нет.

– Тогда источник вашей уверенности становится интереснее.

– Я много лет работал с аудиторией, ваше сиятельство.

Слово выскочило прежде, чем я успел заменить его чем-нибудь менее точным. Впрочем, аудитории существовали и в этом веке. Опасность начиналась с численности, электрического света и людей, покупавших себе новую жизнь с экрана телефона.

– С людьми, – добавил я. – Достаточно долго, чтобы заметить: женщина почти всегда различает, обращаются к ней лично или сразу ко всем.

– Мужчина не различает? – спросил князь.

– Различает. Но чаще готов считать общее обращение личным, если его имя поставлено в начале.

– Вы невысокого мнения о мужчинах.

– Они удобная публика.

– А женщины?

– Более дорогая.

– Почему?

– Им требуется смысл.

Князь приподнял подбородок.

– Вы говорите это, чтобы понравиться женщинам? – спросил он.

– Женщин здесь нет.

– Тем безопаснее.

Последнее слово прозвучало сухо. Князь не приглашал меня к комплиментам противоположному полу. Он проверял, не превращу ли я принцип в лесть при первой возможности. Анфиса Парамоновна поступала почти так же, только не считала нужным давать собеседнику время на исправление.

– Хорошая печать не должна льстить читателю, – сказал я. – Она должна дать ему причину продолжить чтение.

– А если читательница хочет лести? – спросил князь.

– Тогда она найдёт её без помощи типографии. Этот рынок, ваше сиятельство, никогда не страдает от недостатка предложений.

Илларион Петрович рассмеялся.

– Алексей Николаевич, вы предлагаете оставить лесть частным исполнителям?

– У них больше опыта и меньше расходов на бумагу, - сказал я.

– Однако семейная жизнь без лести, вероятно, стала бы слишком ясной.

– Ясность редко разрушает хороший союз. Она только быстрее обнаруживает плохой.

– Это уже опасная реклама.

– Для плохих союзов.

Князь закрыл каталог. Пальцы остались лежать на переплёте. Я не мог понять, задела ли его фраза или он просто решил отделить тему от американских образцов. Спрашивать было бы преждевременно. Илларион Петрович и без того выдавал ответы исправно; требовалось лишь не сообщать ему, какие именно.

– Вы полагаете, семья тоже нуждается в печатном представлении? – спросил он.

– Она уже представляет себя обществу, - сказал я. – Печать только делает это заметнее.

– Каким образом?

– Любой дом сообщает, кого принимает, кого избегает, чьё имя ставит рядом со своим, какое событие считает достойным огласки и о чём предпочитает молчать. До типографии эти решения передают через слуг и знакомых. После типографии остаётся экземпляр.

– И его можно предъявить.

– Или перечитать, - сказал я.

– Семья редко любит, когда её перечитывают, Алексей Николаевич.

– Поэтому семейные тексты требуют особенной осторожности.

– Что вы называете семейным текстом? – спросил князь.

– Всё, что один член семьи сообщает обществу от имени остальных.

Илларион Петрович повёл рукой.

– Муж, например?

– Чаще всего, - ответил я.

– А жена?

– Реже. Поэтому её слова замечают чаще.

– И что должен сделать разумный муж, если жена желает говорить от собственного имени?

Вопрос мог оставаться отвлечённым. Мог продолжать разговор об Америке. Мог быть простой проверкой моей уверенности. Илларион Петрович не снабдил его ни одной лишней подробностью, и я оценил вежливость: собеседник оставил мне возможность ошибиться самостоятельно.

– Сначала прочесть, – сказал я.

– А затем? – спросил князь.

– Если написано хорошо – не мешать.

– Если плохо?

– Сказать правду прежде наборщика. После набора она станет дороже.

– Вы оставляете мужу право возражать?

– Разумеется.

– Но не запрещать.

– Запрет не улучшает рукопись, - сказал я.

– Он может спасти репутацию семьи.

– Ненадолго. Городские разговоры печатаются без станка и расходятся быстрее.

Илларион Петрович провёл пальцами по каталогу.

– Значит, по-вашему, умная жена удобнее молчаливой? – спросил он.

– Умная жена удобной бывает не всегда, - сказал я.

– Наконец, вы перестали её рекламировать.

– Я не рекламировал удобство.

– А что?

– Союз, в котором оба знают, с кем живут.

Князь посмотрел на меня пристально.

– Вы допускаете, что жена может быть умнее мужа? – спросил он.

– Это происходит без моего разрешения.

– Разумный ответ.

Я пожал плечами.

– Практический.

– А муж когда об этом узнаёт?

– Обычно позднее, чем жена, - сказал я.

Илларион Петрович кивнул.

– Иногда последним.

Он произнёс это без горечи и без желания придать фразе личный смысл. Простое наблюдение, проверенное жизнью либо чужими ошибками. Для моей задачи разница была существенной, но выяснять её сейчас означало бы окончательно снять с визита вывеску типографского дела.

– Что ему остаётся? – спросил я.

– Слушать раньше.

Ответ последовал сразу. Князь не стал защищать мужское достоинство, устанавливать пределы женской свободы или объяснять, что в достойном доме подобные вопросы разрешаются иначе. Он назвал действие. Анфиса Парамоновна потребовала бы большего, но именно с такого ответа могла начать разговор.

Илларион Петрович откинулся в кресле.

– Алексей Николаевич, теперь позвольте мне подвести итог вашему визиту, - сказал он. – Вы пришли предложить услуги типографии. За это время выяснили, помню ли я Михаила Андреевича, как отношусь к людям, состоящим у меня на службе, считаю ли титул достаточной причиной для внимания и способен ли муж признать ум жены. Замечу: Америка помогла вам выяснить всё это, не задав ни одного прямого вопроса.

Он перечислил маршрут точнее, чем мне хотелось. В прежней жизни хороший собеседник редко видел устройство разговора целиком: каждый замечал ту часть, которая относилась лично к нему. Илларион Петрович следил и за предметом беседы, и за причинами его перемещения. Управлять его вниманием можно было лишь до тех пор, пока он считал направление занимательным.

– Вы забыли каталог, – сказал я.

– Нет, - ответил князь. - Про каталог я как раз помню.

– Тогда мой визит прошёл удачно.

– Для кого?

– Для типографии, разумеется.

– Алексей Николаевич, вы опять уклонились.

– Я перевёл вопрос в профессиональную область.

Отрицать очевидное уже не имело смысла. Оставалось выбрать, кем выглядеть: предприимчивым владельцем мастерской или молодым человеком, явившимся без приглашения исследовать характер князя. Хитрый рекламщик по крайней мере имел понятную причину находиться в этом кабинете.

– Я пришёл к вам, ваше сиятельство, не только за заказом, – сказал я.

Илларион Петрович не шевельнулся.

– Мне требовалось понять, стоит ли предлагать вам услуги лично или достаточно прислать обычное рекламное объявление.

– И что же вы поняли? – спросил князь.

– Объявление вы бы прочли. Меня – выслушали.

– Значит, я удобный заказчик?

– Нет, - сказал я. – Удобный заказчик уже согласился бы сделать заказ из вежливости.

– А хороший?

– Хороший задаёт вопросы, замечает уход от ответа и не требует согласия ради своего титула.

– Алексей Николаевич, вы всё-таки продаёте мне типографию.

– Ваше сиятельство, - сказал я, - это безопаснее, чем признаться, что разговор оказался интереснее заказа.

Князь несколько секунд смотрел на меня, затем опустил взгляд на каталог.

– Вы умеете оставлять собеседнику приятное толкование, - сказал он.

– Обычно люди выбирают его сами. Я только не мешаю.

– В Америке это тоже считается ремеслом?

– О! Там за него берут деньги.

– А здесь?

Я улыбнулся.

– Здесь я пока работаю ради знакомства.

Илларион Петрович хмыкнул и снова открыл каталог. Теперь он не перелистывал страницы в поисках очередного повода для вопроса. Прочитал один лист, перевернул следующий и задержался на нём дольше. В моём присутствии книга служила реквизитом разговора. Без меня ей предстояло бы доказать собственную ценность, что было справедливо, но рискованно: каталог не обладал ни голосом, ни моей способностью вовремя изменить тему.

– Оставьте его, – сказал князь.

– Каталог?

– Да. Я просмотрю его вечером. Внимательно и без ваших объяснений.

– Без объяснений он потеряет часть преимуществ.

Князь кивнул.

– Вот я и хочу установить, какую, - сказал он.

– Боюсь, что значительную, - заявил я.

– Алексей Николаевич, вы слишком скромны для человека, приехавшего без приглашения продавать князю последствия.

– Скромность помогает назначать цену.

Илларион Петрович закрыл каталог и положил его рядом с письмами.

– Я верну его сам.

– Я пришлю ученика. Когда?

– Не нужно, - сказал князь. – Мне любопытно увидеть типографию Михаила Андреевича и узнать, что вы намерены с ней сделать. Кроме того, разговор у вас, вероятно, звучит иначе, когда вы сидите за собственным столом.

– Не уверен, ваше сиятельство. Стол тоже достался мне от дяди.

– Тогда проверим хотя бы помещение.

Князь позвонил. Слуга вошёл почти сразу.

– Проводите Алексея Николаевича.

Мы поднялись.

– Заказа я вам не обещал, – сказал князь. – Но каталог оставляю.

Илларион Петрович поклонился. В начале разговора его поклон точно обозначал разницу между хозяином дома и неизвестным посетителем. Теперь движение осталось столь же безупречным, но уже не завершало знакомство. Я ответил и вышел вслед за слугой.

В передней мне подали шляпу. Обе руки впервые за утро оказались свободны. Каталог остался в кабинете, и его отсутствие ощущалось почти как внезапное облегчение долгов: имущество по-прежнему принадлежало мне, но временно занимало чужой стол.

Глава 2

Обратно я ехал без каталога. Колени впервые за утро ничем не были заняты, обе руки лежали свободно, и только правая перчатка по-прежнему находилась в кармане. Я обнаружил это уже на половине дороги. Возвращаться ради восстановления симметрии не имело смысла: князь мог решить, что американское воспитание требует наносить каждый деловой визит дважды.

Заказа я не получил. Не было ни текста, ни тиража, ни цены, ни срока – ничего, что Климов согласился бы внести в производственную книгу. Зато Илларион Петрович оставил у себя каталог, собирался изучить его вечером и пожелал лично осмотреть типографию. В прежней жизни такой результат назывался бы продолжением переговоров. Здесь он пока считался отсутствием каталога и неизвестной датой княжеского визита.

Главное состояло в том, что желание приехать высказал сам Илларион Петрович. Я не просил его посетить мастерскую, не назначал удобного часа и не оставлял приглашения, от которого воспитанный хозяин дома мог избавиться вместе с прочей корреспонденцией. Князь сам решил увидеть типографию после разговора. Значит, разговор сделал больше, чем мои утренние приготовления, хотя ни одна из подготовленных фраз так и не получила права на существование.

С Илларионом Петровичем следовало быть осторожнее. Он замечал направление беседы, позволял провести себя несколько шагов, а затем спокойно называл дорогу, по которой мы шли. Для большинства слушателей достаточно было незаметно подвести мысль к нужному выводу. Князь предпочитал сначала обнаружить руку на собственном локте, потом решить, стоит ли продолжать движение. Это усложняло задачу и делало её интереснее.

В качестве возможного жениха Илларион Петрович прошёл первую проверку лучше, чем я ожидал. Титулом он не прикрывался, умную женщину неудобством не считал и на вопрос о превосходстве жены не потребовал немедленно защитить честь всего мужского пола. Более того, князь умел слушать, замечал чужую мысль и не путал возражение с непочтительностью. Для Анфисы Парамоновны это было существенно: рядом с ней мужчина без подобных навыков быстро превратился бы либо в молчаливую мебель, либо в громкую помеху.

Недостатки у князя тоже имелись. Илларион Петрович слишком привык видеть скрытую цель раньше, чем собеседник успевал придать ей приличный вид. Жизнь рядом с таким мужем требовала точности даже за завтраком. Кроме того, князь хорошо сознавал собственное положение и слегка тяготился им, но привычка к уступкам всё равно оставалась привычкой. Я пока не знал, способен ли он отказаться от неё там, где одного умного ответа недостаточно. Однако вычёркивать его имя было рано. Кандидатура заслуживала продолжения – формулировка осторожная, но после одного разговора даже брачные проекты не следовало продавать с пожизненной гарантией.

Извозчик остановился возле ворот. Я расплатился, вышел и только тогда снова заметил свободные руки. Утром каталог мешал открывать двери, садиться в дрожки и сохранять достоинство. Теперь его отсутствие казалось доказательством результата. Не самое дорогое имущество предприятия осталось в княжеском доме, зато единственное, способное само привести князя обратно.

В типографии звенели литеры. Через открытую дверь мастерской доносился скрип пресса. Работа продолжалась в том же порядке, в каком я её оставил, и уже одним этим требовала осторожного сообщения. Утром я объявил Иллариона Петровича будущим заказчиком. Возвращаться со словами «он ничего не заказал» было честно, но не обязательно. Правда не обязана начинаться с наименее полезной своей части.

Я вошёл в мастерскую. Егор поднял голову первым и сразу посмотрел на мои руки.

– А каталог где? – спросил он.

Климов перестал разбирать форму. Рогов повернулся от пресса. Вопрос о результате визита был задан раньше, чем я успел снять шляпу.

– Каталог остался у князя, – сказал я.

– Забыли? – спросил Егор.

– Князь выбирает.

Эта формулировка произвела именно то действие, ради которого была выбрана. Егор посмотрел на Климова. Климов – на меня.

Рогов вытер пальцы о ветошь и спросил:

– Что выбирает?

– Пока образцы. Если вечер пройдёт удачно – услуги типографии.

Климов положил литеру в нужное отделение.

– Заказа нет?

– Ещё нет.

Я снял шляпу и положил её рядом с конторской дверью.

– Зато Илларион Петрович изъявил желание лично осмотреть мастерскую.

Егор выпрямился.

– Сюда приедет?

– Для осмотра типографии это удобнее, чем везти к нему пресс.

Рогов оглянулся на машину. Княжеское любопытство не изменило ни железа, ни винта, ни необходимости чистить нажим. Он снова взял ветошь.

– Когда? – спросил Климов.

– Не сообщил.

– Сегодня? – сказал Егор.

– Возможно.

Егор произнёс:

– Завтра?

– Тоже возможно.

Егор посмотрел на дверь, проверяя, не стоит ли князь уже во дворе. Яков Осипович перевёл взгляд с разобранной формы на кассы, затем на пресс. Ни одного срочного распоряжения он не произнёс. Это было разумно: мастерская должна была выдержать княжеский осмотр потому, что работала, а не потому, что за пять минут до его приезда получила новое распоряжение.

– Продолжаем в обычном порядке, – сказал я. – Яков Осипович, подберите два оттиска, за которые нам не придётся оправдываться. Степан Лукич, князю следует увидеть исправный пресс, а не результат испуга перед его титулом. Егор Никитич, пока никому не сообщайте о визите.

– Даже матушке?

– Особенно матушке. Иначе точную дату нам назовут на рынке раньше самого Иллариона Петровича.

Егор с некоторым сожалением вернулся к литерам.

– А каталог князь сам привезёт? – спросил он.

– Сам.

Климов снова взялся за форму.

– Значит, приедет.

– Именно, Яков Осипович. Когда – не сказал.

Я прошёл в контору, оставив дверь открытой. За спиной снова зазвенели литеры, а пресс ответил коротким скрипом. У типографии по-прежнему не было первого заказа. Зато князь уже «выбирал».

***

Во вторник князь не приехал. Утром это обстоятельство ещё не существовало. Илларион Петрович не назвал дня, следовательно, каждый новый час сохранял все возможности предыдущего. Я пришёл в контору раньше обычного, велел оставить дверь в мастерскую открытой и разложил на столе хозяйственные книги Михаила Андреевича. Со стороны всё выглядело именно так, как должно было выглядеть утро владельца действующего предприятия: перед ним лежали цифры, в руке находилось перо, а выражение лица свидетельствовало о решениях, которые пока не требовалось принимать.

Хозяйственные книги для этой цели подходили превосходно. Человек, склонившийся над толстой тетрадью, всегда казался занятым, даже если уже четверть часа пытался понять, почему одна и та же сумма стояла сперва в расходе, затем на полях и ещё раз написана внизу страницы. Михаил Андреевич вёл записи аккуратно, но для себя. Он знал происхождение каждого рубля, назначение каждой покупки и причину, по которой некоторые фамилии были подчёркнуты, а другие обведены дважды. Мне достались только чернила и уверенность покойного владельца в том, что объяснять очевидное нет необходимости.

Я сравнивал даты, переносил отдельные суммы на чистый лист и постепенно устанавливал устройство прежнего хозяйства. Бумага покупалась не тогда, когда становилась дешёвой, а когда заканчивалась. Ремонт производился после появления поломки. Деньги выдавались в дни, когда их требовалось выдать. В этом имелась строгая система, основанная на последовательном наступлении неприятностей. Современное управление отличалось главным образом тем, что неприятностям заранее присваивали названия, сроки и ответственных.

За стеной работали Климов, Рогов и Егор. Ожидание князя никто не обсуждал. Оно проявлялось иначе. При каждом стуке колёс Егор замедлял движения. Рогов продолжал заниматься прессом, но один раз протёр уже чистую часть второй раз. Климов положил отобранные оттиски на край стола, откуда их можно было быстро достать, и больше к ним не прикасался. Типография вела себя совершенно обычно, только это обычное поведение было заранее приведено в порядок.

Первый экипаж проехал мимо. Второй остановился у соседнего дома. Третий задержался возле наших ворот, и Егор успел выпрямиться прежде, чем с улицы донёсся голос торговца, спрашивавшего дорогу. К полудню мастерская научилась различать княжеский визит по отсутствию князя.

Я не выходил даже во двор. Илларион Петрович мог приехать именно в ту минуту, когда владелец типографии отправился пройти несколько саженей ради независимости от собственного ожидания. В прежней жизни для таких случаев существовали администраторы, секретари и телефоны. Здесь предприятие располагало Егором, но поручить ему встречу князя означало заранее подготовить Иллариону Петровичу объяснение, что хозяин отлучился на пять минут и просил подождать. Пять минут обладали неприятным свойством становиться особенно длинными в присутствии знатного посетителя.

К обеду хозяйственные книги перестали сообщать мне новые сведения и начали повторять уже известное: денег было мало, расходов много, а почерк Михаила Андреевича не улучшался от моего внимания. Я закрыл последнюю тетрадь и достал английскую книгу из вещей Алексея. «The Pathfinder; or, The Inland Sea» выглядела достаточно иностранно, чтобы оправдать моё пребывание за столом, и достаточно серьёзно, чтобы никто не принял чтение за безделье.

Я положил книгу чуть левее чернильницы, где её было видно из мастерской, и открыл примерно на середине. Американская биография нуждалась в постоянном подтверждении. Документы действовали на чиновников, каталог – на князей, английская книга – на всех остальных. Алексей предусмотрительно привёз целый отдел общественных доказательств, хотя вряд ли догадывался, что однажды они будут работать вместо него.

Читать я на английском языке действительно умел. Вот только современный английский держался уверенно до тех пор, пока Купер не начинал описывать предмет, исчезнувший из повседневной жизни задолго до моего рождения. Тогда фраза оставалась понятной, отдельные слова узнавались, но вместе они обозначали устройство лодки, часть снаряжения или действие, о котором автор не счёл нужным сообщить читателю из другого века. Приходилось возвращаться к началу абзаца и строить догадку по последствиям. Чтение напоминало разбор хозяйственных книг, только Михаил Андреевич хотя бы не отправлял своих должников через леса к Великим озёрам.

Около двух часов во дворе снова остановился экипаж. В мастерской стих звон литер. Я не поднял головы и дочитал предложение до конца. Колёса вскоре загремели дальше. Так прошла большая часть дня. Я читал, делал пометки на отдельном листе и время от времени перелистывал хозяйственные книги, поддерживая необходимое сочетание иностранной образованности и местной деловитости. Ни одно из занятий не требовало моего постоянного присутствия в конторе. Именно поэтому я не покидал её ни на минуту.

Ближе к вечеру ожидание стало заметнее оттого, что все старались его не показывать. Егор перестал смотреть на ворота первым, но всякий раз видел их последним. Рогов установил на место снятую деталь пресса, проверил нажим и принялся складывать ветошь. Климов убрал отобранные оттиски в ящик не вместе с остальными, а положил их сверху. Князь ещё мог приехать завтра, поэтому лучшие образцы не возвращались в общий порядок. Они просто перестали ждать на виду.

– На сегодня всё, – сказал, наконец, Климов.

Егор посмотрел в сторону двора. Там никого не было.

– Всё, – повторил он и принялся закрывать кассы.

Ни князя, ни каталога, ни заказа типография во вторник не получила. Зато мастерская была вычищена лучше, чем утром, хозяйственные книги разобраны на несколько страниц дальше, а моя американская репутация подкреплена половиной главы из романа Купера. День нельзя было назвать потерянным. Для этого пришлось бы признать, ради чего именно мы его берегли.

В среду ожидание князя уже не занимало отдельного места. Оттиски оставались в ящике у Климова. Пресс был исправен. Егор занялся литерами и реагировал на уличный шум только тогда, когда тот становился достаточно громким, чтобы отвлекать без ущерба для достоинства. Я снова открыл хозяйственную книгу, но теперь положил рядом обычный лист с расчётами. Английский роман остался на полке. Поддерживать американскую легенду два рабочих дня подряд одним и тем же способом значило превратить её в расписание.

Утро шло спокойнее. Я несколько раз выходил из конторы в мастерскую, расспрашивал Климова о старых записях, смотрел, как Егор делал уборку, и вернулся за стол без необходимости прислушиваться к скрипам и дребезжанию каждого экипажа. Илларион Петрович сказал, что приедет. Следовательно, существовали две возможности: он сдержит слово, или даст мне полезное основание пересмотреть первые выводы о его характере. Обе приносили результат. Вторая только хуже подходила типографии.

После полудня во дворе застучали колёса. Никто не остановил работу. За воротами послышались звуки мужского голоса, затем хлопнула дверца экипажа. Егор поднял голову, но не выпрямился. Климов продолжал читать строку старого оттиска. Рогов один раз повернул рукоять пресса и только потом посмотрел на вход. Я тоже остался за столом. После вчерашнего дня следовало хотя бы несколько секунд изображать владельца типографии, к которому князья приезжали в рабочее время без предварительного соглашения и иногда вынуждены были дождаться конца строки.

Шаги пересекли двор. Дверь мастерской открылась. Егор первым увидел вошедшего и сразу встал. Климов положил оттиск на стол. Рогов отпустил рукоять пресса. В дверях стоял Илларион Петрович. Каталог он держал под мышкой. Книга вернулась в типографию с князем. Для печатной рекламы это был результат, которого я сам ещё не умел обещать.

Я поднялся из-за стола не сразу. Илларион Петрович уже увидел меня в конторе, склонившимся над хозяйственной книгой, а работники увидели князя, приехавшего без напоминаний и державшего под мышкой наш каталог. Торопливый выход испортил бы обе картины. Я закончил строку, положил перо и только после этого прошёл в мастерскую.

За несколько секунд Климов, Рогов и Егор успели занять положения, которые считали рабочими. Егор стоял возле кассы, хотя ещё минуту назад сидел. Рогов держал руку на рычаге пресса, не поворачивая его. Климов поднял со стола оттиск, отложенный ещё в понедельник для княжеского осмотра. Мастерская продолжала работу с такой старательностью, что работа временно остановилась.

Илларион Петрович заметил это раньше меня. Он обвёл взглядом кассы, пресс, сложенную бумагу и троих работников, затем посмотрел на меня.

– Алексей Николаевич.

– Ваше сиятельство. Вы выбрали удачное время. Типография как раз упражнялась вас не ждать.

Егор опустил глаза к кассе. Климов сохранил полную серьёзность. Рогов передвинул ладонь по рукояти пресса и этим ограничил участие в общей оценке моей фразы.

– Значит, вчерашнее ожидание было заметнее? – спросил князь.

– Вчера мы ещё не знали, в какой день следует изображать безразличие.

Илларион Петрович взглянул на работников. Теперь они слушали уже совершенно открыто, хотя каждый продолжал держать при себе орудие труда. Князь мог решить, что я признаюсь в двухдневном ожидании. Работники могли решить, что приезд был запланирован именно на среду. Обе аудитории получили достаточно правды и не всю её сразу. Это обычно помогало разговору.

– Я не называл дня, – сказал Илларион Петрович.

– Поэтому мы подготовились ко всем.

– Практично.

– Несколько утомительно, - признал я, - зато безошибочно.

Я подошёл ближе и указал на каталог.

– Ваше сиятельство, вижу, американская печать пережила вечер в княжеском доме.

– Она пережила его лучше некоторых книг, - ответил Илларион Петрович.

– Не сомневался. Каталог не требует понимать автора целиком. Достаточно выбрать страницу.

– В этом его преимущество перед большинством авторов.

Князь передал мне книгу. Я принял её обеими руками и сразу почувствовал знакомый вес. Каталог вернулся без повреждений, закладки остались в нём, но две из них были переставлены. Илларион Петрович не ограничился отмеченными мною образцами и составил собственный порядок. Владелец книги получил обратно не только имущество, но и следы внимательного чтения. Для первого ответного визита этого было больше, чем обещанный заказ, и значительно полезнее в присутствии работников.

– Ваше сиятельство, вы изучили его основательно, – сказал я.

– Настолько, насколько можно изучить каталог за один вечер, - ответил Илларион Петрович. – Он составлен разумнее многих книг, претендующих на большее.

– У каталога честная цель. Он не собирается менять убеждения читателя. Ему достаточно, чтобы читатель захотел заказать следующий лист.

– Вы уверены, что одно не связано с другим?

– После хорошего каталога человек начинает верить, что ему всегда недоставало именно той вещи, о которой вчера он не знал.

Илларион Петрович посмотрел на открытую мастерскую.

– В таком случае ваша книга опаснее, чем кажется.

– Поэтому я принёс её к вам закрытой. Вы открыли сами.

Уголок его рта дрогнул. Егор перевёл взгляд с князя на меня. Ему было шестнадцать лет, но устройство публичного успеха он понимал быстро: утром хозяин типографии сидел без заказов, а теперь князь приехал обсуждать американскую книгу и улыбался его ответам. Для Егора дальнейшие доказательства могли уже считаться излишеством. Климов, вероятно, ждал текста, тиража и предоплаты. Рогов – бумаги, краски и возможности выполнить обещанное. У каждого слушателя имелась собственная мера триумфа.

Илларион Петрович подошёл к ближайшей кассе. Климов отступил ровно настолько, чтобы не заслонять её, но не оставил князя без объяснений.

– Это рабочий набор? – спросил Илларион Петрович.

– Разбираем прежнюю форму, ваше сиятельство, – ответил Климов.

Князь посмотрел на литеры в его руке.

– Значит, текст уже напечатан.

– Давно.

– И теперь перестаёт существовать.

– Литеры пойдут в другую работу.

Илларион Петрович перевёл взгляд на меня.

– В каталоге этого не показывают, - сказал он.

– Каталоги предпочитают начинать с готового результата, ваше сиятельство. Вид разобранного обещания плохо способствует торговле.

– Однако типография большую часть времени занимается именно этим?

– Приводит чужие мысли в порядок, печатает их, а затем разбирает на части. Если бы подобное можно было делать со всеми произнесёнными словами, семейная жизнь стала бы значительно тише.

Егор улыбнулся прежде, чем успел скрыть улыбку. Князь заметил и его.

– Вы ученик?

– Егор Никитич Синицын, ваше сиятельство.

– Давно учитесь?

Егор посмотрел на Климова.

– Учился прежде у Михаила Андреевича. Теперь снова работаю.

Ответ прозвучал короче обычного. Присутствие князя отняло у Егора значительную часть разговорчивости. Илларион Петрович не стал расспрашивать дальше и повернулся к прессу.

Рогов убрал руку с рычага.

– Он исправен? – спросил князь.

– Исправен.

– Алексей Николаевич говорил о нём с большой надеждой.

– Прессу надежда не нужна.

Илларион Петрович посмотрел на Рогова чуть внимательнее.

– А что нужно?

– Хорошая бумага, ровный набор и чтобы не торопили.

– Последнее обычно труднее достать?

– От заказчика зависит.

Князь перевёл взгляд на меня.

– Теперь я понимаю, почему вы не обещаете сроки без совета, - сказал он.

– Степан Лукич считает время по работе пресса. Заказчик – по собственному нетерпению. Моя обязанность состоит в том, чтобы эти две меры встретились до ссоры.

– И часто встречаются?

– У нашей типографии пока не было случая проверить.

Я произнёс это спокойно. Заказов действительно не было, скрывать очевидное перед людьми, получавшими от меня жалованье, и князем, стоявшим посреди пустой мастерской, не имело смысла. Уверенность, построенная на отрицании факта, годилась только до первого вопроса. Гораздо выгоднее было забрать факт себе и придать ему нужное направление.

– Зато, – продолжил я, – у нас нет ни одного просроченного заказа и ни одного недовольного клиента. Начало почти безупречное.

– Вам удалось превратить отсутствие дела в преимущество, – сказал Илларион Петрович.

– До появления первого клиента это единственный доступный товар.

Климов положил оттиск на край стола. Князь заметил движение.

– Вы хотели мне что-то показать?

– Алексей Николаевич велел подобрать две прежние работы Михаила Андреевича, – ответил Климов. – Простую и сложнее.

Илларион Петрович взял первый оттиск. Провёл взглядом по строкам, поднёс лист ближе к окну и посмотрел на оборот.

– Ровно, – сказал он.

– Ровно, – подтвердил Климов.

Похвала и согласие заняли два слова. Яков Осипович не стал объяснять князю, сколько в них содержится профессиональной ценности. В этом и не было необходимости. Илларион Петрович взял второй оттиск, задержался над ним дольше и вернул оба Климову.

– Каталог произвёл на меня двойственное впечатление, – сказал он уже мне. – Некоторые страницы разумны. Другие старательно доказывают, что печатник получил в своё распоряжение слишком много украшений и не нашёл в себе сил отказаться ни от одного.

– Американская умеренность требует большого выбора, чтобы человек мог лично отказаться от большей части.

– Вы намерены повторять эти образцы?

В мастерской стало тише, хотя до этого никто не работал. Вот теперь разговор приблизился к тому, что трое моих слушателей считали настоящим делом. Любая неосторожная фраза немедленно превратилась бы для князя в обещание, а для работников – в производственное распоряжение. Отвечать следовало сразу и точно.

– Нам нет смысла копировать их целиком, – сказал я. – Каталог показывает способы привлечь внимание. Мастерская должна применять только то, что способна исполнить без стыда и повторить без чуда.

Рогов едва заметно кивнул. Климов не изменил лица, но оттиски остались на столе, а не вернулись в ящик. Деловой владелец был признан условно годным ещё на одну реплику.

– Значит, вы привезли образцы того, чего не собираетесь печатать, – заметил Илларион Петрович.

– Я привёз чужие ответы. Польза каталога состоит в вопросах, которые после него возникают.

– У меня возникло несколько.

– Тогда он уже отработал дорогу из Америки.

– Например, почему на одних страницах свободное место выглядит достоинством, а на других – недостатком содержания?

– Потому что пустота тоже нуждается в намерении. Если её оставили ради внимания к нескольким словам, она работает. Если автору просто нечего было сказать, бумага сообщает это раньше читателя.

– И как вы отличаете одно от другого?

– По тому, знает ли заказчик, что должно произойти после чтения.

Илларион Петрович провёл пальцем по краю каталога, который я всё ещё держал в руках.

– Вы возвращаетесь к последствиям, Алексей Николаевич.

– Они оплачивают печать, ваше сиятельство.

– Но не всегда измеряются деньгами.

– Деньги удобны только тем, что их можно пересчитать. Остальные последствия часто важнее и значительно хуже помещаются в хозяйственную книгу.

Климов посмотрел в сторону открытой конторы, где на столе лежали тетради Михаила Андреевича. Князь проследил за его взглядом.

– Вы действительно ведёте книги сами? – спросил он.

– Пока пытаюсь понять те, которые достались мне от Михаила Андреевича.

– Успешно?

– Сегодня установил, что один и тот же рубль способен появиться на трёх страницах и всё равно отсутствовать в кассе.

Князь усмехнулся.

– Это свойство денег не зависит от страны, - сказал он.

– Утешительно. Значит, Америка не испортила мне расчёты окончательно.

Илларион Петрович улыбнулся и ещё раз осмотрел мастерскую. Он увидел именно то, что я хотел показать: старое, но работающее помещение; троих людей, знающих собственное дело; владельца, который не притворялся печатником, зато понимал, что может предложить заказчику. Заказа всё ещё не было. Однако отсутствие обещания при трёх свидетелях выглядело уже не отказом, а отсроченным решением. Иногда хорошая презентация не закрывала сделку. Она делала дальнейшее молчание собеседника содержательным.

– В каталоге есть несколько решений, которые могли бы быть полезны и здесь, – сказал князь. – Не в том виде, в каком они напечатаны. Сам принцип расположения текста, мера свободного места, различие между частным сообщением и публичным объявлением. Вы правы: копирование было бы нелепо.

– Лишить американский образец американского усердия – уже значительная переработка.

– Некоторым страницам она необходима.

– Мы готовы оказать эту услугу, ваше сиятельство.

– Я ещё ничего не заказываю, Алексей Николаевич.

– Поэтому услуга пока бесплатна.

Егор снова улыбнулся. Климов опустил глаза к оттискам. Рогов повернулся к прессу, но не взялся за рычаг. Разговор продолжался на глазах у всех троих, и каждый слышал в нём своё. Князь не дал заказа. Хозяин типографии не просил его об этом дважды. Каталог был изучен, мастерская осмотрена, её возможности не преувеличены. Для публичной части визита результат получался почти образцовым: обе стороны сохраняли свободу, а свидетели могли рассказать, что князь приехал обсуждать печать и не нашёл причин закончить разговор у двери.

Теперь требовалось убрать свидетелей прежде, чем Илларион Петрович перейдёт от типографии к настоящей цели своего приезда (я сомневался, что его привели сюда мысли о работе типографии). Князь уже осмотрел пресс, поговорил с работниками и высказал мнение о каталоге. Оставаться в мастерской дальше означало либо продолжить экскурсию по кассам, либо дать Егору материал для семейного пересказа на несколько вечеров. Я положил каталог на стол рядом с оттисками.

Сказал:

– Ваше сиятельство, некоторые детали удобнее обсудить в конторе. Там хозяйственные книги, бумага и стулья. Последнее особенно способствует продолжительным деловым решениям.

– А здесь? – спросил князь.

– Здесь Степан Лукич может решить, что мы мешаем прессу.

Рогов посмотрел на нас.

– Мешаете.

Князь рассмеялся. Одно слово Рогова завершило публичную часть лучше любой моей формулировки.

– В таком случае не станем ставить разговор выше производства, – сказал Илларион Петрович.

– Яков Осипович, каталог пока оставьте здесь, – распорядился я. – Позднее вместе посмотрим отмеченные князем страницы.

Климов положил ладонь на переплёт.

– Посмотрим.

– Егор Никитич, принесите в контору ещё один стул.

– Сейчас.

Егор бросился к стене, где стояли два старых стула, выбрал менее потёртый, затем посмотрел на второй и, видимо, решил, что княжеское достоинство не улучшится от долгого сравнения мебели. Он унёс первый в контору. Я пропустил Иллариона Петровича вперёд, но князь задержался возле двери.

– Алексей Николаевич, – сказал он достаточно громко, чтобы слышали работники, – каталог оказался полезнее, чем я предполагал.

– Я предупреждал, ваше сиятельство, что без моих объяснений он потеряет часть преимуществ.

– Именно это я и проверял.

– И каков результат?

– Объяснения не обязательны.

Егор застыл со стулом в руках. Климов посмотрел на меня. Князь выдержал паузу ровно столько, чтобы трое слушателей успели получить удовольствие от моей неудачи.

– Но делают просмотр значительно занимательнее, – закончил он.

Егор внёс стул в контору. Климов вернулся к кассе. Рогов наконец повернул рычаг пресса. Илларион Петрович прошёл мимо меня, оставив победу аккуратно разделённой между каталогом и его владельцем. Я вошёл следом и прикрыл дверь: не до конца. Полностью закрытая дверь немедленно превратила бы деловой разговор в тайну, а открытая позволила бы Егору услышать новости раньше меня. Узкая щель сохраняла приличие и требовала от любопытных некоторого труда.

Глава 3

Князь занял принесённый стул. Я сел за стол, отодвинув хозяйственную книгу и расчёты. Теперь Илларион Петрович увидел, чем именно я занимался до его приезда: несколько перенесённых на бумагу сумм, чистый лист с вопросительными знаками и перо, которым владелец типографии пытался привести наследство в состояние, пригодное для дальнейшей жизни.

– Какие детали вы хотели обсудить? – спросил князь.

Я мог назвать страницы каталога, возможности мастерской или отсутствие конкретного заказа. Все три темы уже выполнили свою работу в присутствии работников. Илларион Петрович знал это не хуже меня.

– Те, ради которых вы приехали, – ответил я.

– Алексей Николаевич, вы уверены, что каталог не был достаточной причиной? – спросил князь.

– Для возвращения каталога достаточно ученика. Для осмотра типографии – четверти часа. Вы провели здесь больше.

Он положил перчатки на колено.

Произнёс:

– Скажите, Алексей Николаевич, вы получили билет на субботний бал?

Вопрос застал меня не врасплох, а без необходимых сведений. Это было значительно удобнее: отсутствие сведений можно исправить, тогда как врасплох обычно заставали уже после того, как человек успевал ответить.

– Нет, ваше сиятельство.

– Тридцатого августа губернатор и губернский предводитель дворянства дают бал по случаю тезоименитства государя наследника. В залах Благородного собрания.

– Моё неведение приобретает официальный размах, - сказал я.

– Вход по именным билетам, - сообщил князь.

– Ваше сиятельство, даже это не помогло мне догадаться, что один из них должен принадлежать мне.

Илларион Петрович слегка улыбнулся.

– Списки составлялись до вашего, Алексей Николаевич, возвращения. О вас могли просто не знать.

Я кивнул.

– Приятно получить объяснение, в котором общество не отвергло меня, а лишь не успело заметить.

– Это недоразумение нетрудно исправить.

Князь произнёс фразу спокойно. В прежней жизни за подобным спокойствием обычно стояли должность, знакомство либо помощник, которому через минуту предстояло обнаружить, что его рабочий день только что изменился. Здесь Иллариону Петровичу хватало имени. Оно открывало списки не хуже ключа и, вероятно, требовало меньше усилий при повороте.

– Я поговорю с губернским предводителем, – продолжил он. – Ваш билет доставят.

– Благодарю, ваше сиятельство.

Князь сощурился.

– Алексей Николаевич, вы слишком легко согласились.

Я развёл руками.

– Я семь дней в городе. Пока рано отказываться от общества, которое ещё не успело составить обо мне окончательного мнения.

– Оно составит его на балу, - заявил князь.

– Значит, билет даёт не только право войти, - сказал я, - но и возможность лично присутствовать при изготовлении собственной репутации.

За неплотно прикрытой дверью звякнули литеры. Работа в мастерской продолжалась, хотя отдельные звуки временами становились подозрительно редкими. Щель оставалась слишком узкой для Егора, но слуху она ничем не препятствовала. Хорошо, что разговор перешёл к балу уже в конторе. К вечеру город всё равно мог узнать о моём билете, однако предпочтительно было сначала его получить.

– Алексей Николаевич, вы танцуете? – спросил князь.

– Надеюсь установить это до того, как потребуется доказательство.

– В Америке танцы не входили в ваше образование?

– Америка отвечает уже за слишком многое. Не станем возлагать на неё ещё и мои ноги.

– На губернском балу их придётся предоставить отечеству.

– Отечество переживало и более тяжёлые испытания, - сказал я.

Илларион Петрович негромко рассмеялся. Предложение билета уже прозвучало, вопрос считался решённым, и князь мог перейти к каталогу, хозяйственным книгам или отъезду. Мне требовалось воспользоваться открытой дверью до того, как светская любезность её закроет.

– Ваше сиятельство, – сказал я, – раз вы намерены исправить одно недоразумение, позвольте проверить, насколько широко простирается ваша власть над ними. Мне понадобятся ещё два приглашения.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

– Вы быстро освоились с губернским гостеприимством, Алексей Николаевич. Минуту назад не знали о бале, а теперь уже составляете собственный список.

– Ваше сиятельство, хорошее предложение следует развивать прежде, чем собеседник успеет вспомнить об ограничениях.

Князь на шутку не среагировал.

– Кого вы хотите пригласить? – спросил он.

– Парамона Ильича Хлудова и его дочь, Анфису Парамоновну.

Имя прозвучало впервые в наших разговорах. Илларион Петрович не переспросил, но небольшая пауза появилась. Князь уже слышал фамилию Хлудова, знал самого купца; в губернском городе большое состояние редко обладало полной тайной.

– Хлудов купец, – сказал он.

– Да, ваше сиятельство.

– Благородное собрание всё же является собранием дворянства. Купеческие семьи туда приглашают не по обычному порядку.

– Обычный порядок и создал недоразумение, с которым я к вам обращаюсь.

– Вы полагаете отсутствие Хлудова недоразумением? – спросил князь.

– Отсутствие Анфисы Парамоновны, - уточнил я.

Илларион Петрович откинулся на спинку стула.

– А её отец?

– Необходимое сопровождение.

Князь усмехнулся.

– Вы предлагаете пригласить дочь и прилагаете к ней отца? – спросил он.

– Именно, ваше сиятельство. Для меня Парамон Ильич в данном случае будет приложением к дочери, а не наоборот. Но таковы нравы: приложение придётся поставить первым и напечатать более крупным шрифтом.

Улыбка Иллариона Петровича стала заметнее.

Князь поинтересовался:

– Алексей Николаевич, почему Анфисе Парамоновне необходимо быть на этом балу?

– Ей не необходимо. Я хочу, чтобы у неё была возможность решить самой.

– Она просила вас о приглашении?

– Нет, - признался я.

– Она знает, что вы его добываете?

– Тоже нет.

Я покачал головой.

– Тогда вы несколько свободно распоряжаетесь её возможностями, - заявил Илларион Петрович.

– Возможностью нельзя распорядиться за другого, ваше сиятельство. Её можно только создать или не создать. Воспользоваться ею Анфиса Парамоновна сумеет без моей помощи.

Князь провёл пальцем по краю перчатки.

– Алексей Николаевич, вы часто занимаетесь созданием чужих возможностей?

– Значительно чаще, чем собственных. Чужие обычно обходятся дешевле.

– Но в данном случае вы просите князя вмешаться в списки губернского бала?

Князь посмотрел мне в глаза.

Я не отвёл взгляда.

– Я обещал Анфисе Парамоновне посетить первый достойный городской вечер вместе с ней.

– Вы уже успели давать ей обещания?

– Одно. Для недели знакомства это весьма умеренный тираж.

– И она его приняла? – поинтересовался князь.

– С условием, что вечер действительно окажется достойным, - ответил я.

– Вы уверены, что губернский бал удовлетворит её требованиям? – спросил князь.

– Нет. Поэтому хочу присутствовать при проверке.

– А если не удовлетворит?

– Анфиса Парамоновна скажет об этом раньше меня.

– Прямо? – удивился князь.

– Достаточно прямо, чтобы сомнений не осталось, - сообщил я. – Иногда вежливость после её слов сохраняется только благодаря хорошему воспитанию собеседника.

Илларион Петрович улыбнулся.

– Вы описываете её с явным удовольствием.

Вопроса в его реплике не было, но ответ ожидался. Словно Илларион Петрович проверял уже не необходимость приглашения, а моё место рядом с Анфисой Парамоновной. Спросить прямо, ухаживаю ли я за ней, означало бы придать знакомству вес, которого князь пока не имел оснований ему придавать. Поэтому он оставил вес мне.

– Хороший собеседник вообще доставляет удовольствие, – сказал я. – Особенно если не позволяет повторять удачные доводы дважды.

– Она красива? – спросил князь.

– Да.

– Алексей Николаевич, вы ответили слишком быстро.

– Красота – самое простое из её достоинств. Для неё не требуется доказательств, достаточно только зрения. Всё остальное приходится замечать в разговоре.

Князь чуть повернул голову.

– И вы хотите, чтобы это заметили на балу? – спросил он.

– Я хочу дать балу шанс.

– Вы невысокого мнения о губернском обществе.

– Напротив, ваше сиятельство. Я настолько высокого мнения о нём, что прошу подвергнуть проверке.

Илларион Петрович взял со стола чистый лист, но пока не коснулся пера. Моё имя он обещал внести почти сразу. С Хлудовыми дело требовало большего. Богатство Парамона Ильича делало его известным, но не превращало Благородное собрание в купеческое. Князю предстояло не просто напомнить обо мне, а предложить устроителям исключение. Исключение всегда нуждалось в причине, даже когда причиной служила прихоть достаточно знатного лица.

– Губернатор может спросить, почему следует пригласить Хлудовых, – сказал князь.

– Скажите, что Парамон Ильич – один из заметных торговых людей города.

– Этого недостаточно. Заметных купцов больше, чем свободного места в залах.

– Тогда скажите правду.

– Какую именно?

– В городе живёт образованная молодая женщина, и сословный список не умеет этого учитывать.

– Это не довод для губернатора, - сказал князь.

– Для губернского предводителя?

– Ещё меньше.

– Значит, придётся воспользоваться вашим именем.

– Вы быстро нашли ему применение.

– Оно уже было крупно напечатано, - сказал я. – Я только определил целевую аудиторию.

Илларион Петрович улыбнулся, но покачал головой.

– Если я попрошу внести Хлудовых по личному желанию, решат, что я намерен оказать купцу особое внимание.

– Вы и намерены.

– По вашей, Алексей Николаевич, просьбе.

Князь взял перо.

– Вы довольно свободно распоряжаетесь и моей репутацией, - сказал он.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх пера.

– Как полностью зовут Хлудова? – спросил он.

– Парамон Ильич Хлудов.

– А дочь?

– Анфиса Парамоновна Хлудова.

Илларион Петрович записал оба имени. Почерк у него был ровный, без хозяйственной изобретательности Михаила Андреевича. Каждая фамилия находилась на одной строке и не пыталась продолжить существование на полях.

– Алексей Николаевич, вы сказали, что купец является приложением, – произнёс князь, не поднимая головы. – Но билет всё равно придётся выдать ему отдельно.

– Так даже лучше, ваше сиятельство. Парамон Ильич не любит зависеть от приложений.

– А дочь зависит от него?

– В вопросе появления на балу – да. В остальных вопросах зависимость постоянно обсуждается обеими сторонами и не всегда с одинаковым результатом.

– Он строгий отец?

– Практичный.

Илларион Петрович хмыкнул. Лист с тремя именами лежал между нами: «Алексей Николаевич Ветров, Парамон Ильич Хлудов, Анфиса Парамоновна Хлудова». Князь ещё не видел Анфису, но уже знал, что она образованна, красива, точна, требовательна к обществу и способна заставить вежливость собеседника обратиться к хорошему воспитанию за поддержкой. Для первого представления сведений было достаточно. Всё остальное ей следовало сообщить самой.

– Я поговорю с губернским предводителем сегодня, – сказал Илларион Петрович. – Ваш билет действительно является простым упущением. С Хлудовыми потребуется отдельное слово, но, думаю, вопрос решится.

– Благодарю вас, ваше сиятельство.

– От их имени тоже?

– Нет. Пока только от своего. Парамон Ильич предпочитает благодарить после получения результата, а Анфиса Парамоновна – после того, как решит, что результат ей нужен.

Князь сложил лист вдвое и убрал во внутренний карман сюртука.

– Если приглашения будут доставлены, вы сопроводите Хлудовых? – спросил он.

– Если Анфиса Парамоновна согласится, - сказал я.

– А если откажется?

– Тогда на балу будет одной умной женщиной меньше, и никто, кроме нас, не узнает причину.

Илларион Петрович поднялся. Я тоже встал. За дверью снова раздался скрип пресса, затем короткий стук. Работники терпеливо позволяли князю обсуждать детали, хотя ни одна из них пока не принесла типографии ни строки набора.

Илларион Петрович надел перчатки.

– Хорошо. Я исправлю недоразумение.

– Их три.

– Ваше уже исправлено. Хлудовы составляют ещё одно.

Я открыл дверь в мастерскую. Егор тут же опустил голову к кассе, хотя литера в его руке находилась над одним отделением подозрительно долго. Климов работал. Рогов тоже. Княжеский визит снова получил трёх свидетелей, но содержание последней части разговора осталось в конторе.

Илларион Петрович остановился возле каталога.

– Его я возвращаю окончательно, – сказал он.

– Жаль. Он хорошо справился с доставкой князей.

– Теперь вам придётся искать другой способ.

Князь посмотрел на меня, но уточнять не стал. В его кармане лежали три имени, одно из которых он знал, второе, вероятно, слышал, а третье уже успело его заинтересовать. Для среды этого было достаточно.

Он попрощался с работниками и вышел во двор. Егор дождался, пока шаги удалятся, затем посмотрел на меня.

– Заказал что-нибудь?

– Пока нет.

– А о чём говорили?

Я взял каталог со стола.

– О распространении печатной продукции среди избранной аудитории.

Климов поднял глаза.

– Что печатать?

– Три именных билета. Но, к сожалению, не у нас.

***

В четверг типография вернулась к обычной утренней суете. Климов разбирал старые формы, Егор раскладывал литеры, Рогов занимался прессом. После двух дней, проведённых в ожидании князя, стук колёс уже не заставлял мастерскую временно забывать о работе. Князь обещал поговорить с губернским предводителем, но не назначил ни срока, ни способа доставки результата. Билет мог появиться утром, вечером, на следующий день либо не появиться вовсе, если губернское гостеприимство внезапно вспомнит о правилах. Но я его ждал. Поэтому не выходил из дома с утра. После двух дней ожидания князя это уже начинало походить на новую систему управления: всякое значительное событие сперва лишало хозяина возможности покинуть собственное помещение.

После завтрака я открыл сундуки. Одежда Алексея уже успела распределиться по степени пригодности. Дорожные сюртуки сохраняли следы пути и годились для занятий, не предполагавших близкого рассмотрения. Тёмный сюртук, в котором я ездил к Хлудовым и Иллариону Петровичу, подходил для визитов и деловых разговоров. Имелись жилеты, рубашки с высокими воротниками, брюки, сапоги и перчатки. Отдельно висел парадный губернский мундир. За шесть дней мундир едва ли успел изменить размер или политические убеждения. На мне он сидел плотно, воротник держал голову в установленном государством положении, а пуговицы уже были вычищены. Если на билете потребуют парадное платье, вопрос решался без дальнейшего участия с моей стороны: губернское общество увидит тот же мундир, только на этот раз при музыке.

Сюртук был удобнее. В нём можно было свободно поворачивать голову, дышать без предварительного согласования с воротником и при необходимости покинуть помещение быстрее, чем того ожидал церемониал. Однако бал в Благородном собрании устраивали губернатор и губернский предводитель по официальному случаю. Появиться там в обычном сюртуке означало бы либо продемонстрировать американскую независимость, либо сообщить окружающим, что у меня нет подходящей одежды. Первая версия продержалась бы до первой встречи со знатоком формы. После этого общество получило бы вторую и распространило её значительно успешнее любой типографии.

Я отложил мундир, не вынимая его полностью, и занялся рубашками. Одна требовала привести в порядок воротник, у другой обнаружилась разошедшаяся нитка возле манжеты. В прошлой жизни подобные обстоятельства не доходили до моего сознания: одежда появлялась выглаженной, застёгивалась, исполняла публичную обязанность и исчезала после выступления. Здесь каждая рубашка требовала личного управленческого решения. Наследство постепенно знакомило меня с настоящей ценой независимости.

От остальных вещей практической пользы для бала было немного. Несколько платков, дорожные мелочи, щётки, письменные принадлежности и предметы, назначение которых я уже установил либо не собирался устанавливать до крайней необходимости. Американская книга могла подтвердить моё прошлое перед любознательным собеседником, но носить её с собой на бал было бы чрезмерно. Каталог уже доказал, что печатная продукция способна открыть дверь княжеского дома. Требовать от романа Купера приглашения на танец значило злоупотреблять литературой.

К полудню я выбрал рубашку, отложил жилет и сапоги, а затем вернул вещи на места. Окончательное решение зависело от билета, которого у меня пока не было. Вполне могло оказаться, что я подготовил наряд для вечера, куда меня никто не пригласил. Такое занятие называлось либо предусмотрительностью, либо самонадеянностью; разница устанавливалась после получения конверта.

Я перешёл в контору и занялся хозяйственными книгами. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Не ради посыльного (днём она почти всегда стояла так), а потому, что Климов время от времени отвечал на мои вопросы о прежних расходах. Михаил Андреевич записывал суммы аккуратно и объяснял их экономно. Иногда возле покупки стояло одно слово, понятное ему и бесполезное наследнику. Особенным доверием пользовалось обозначение «нужно». Под ним могли скрываться бумага, ремонт крыши, новый инструмент или решение, стоимость которого покойный владелец предпочёл не обсуждать даже с собственной книгой.

После полудня в калитку постучали. Егор вышел во двор. Я не поднялся сразу. За последние дни к типографии приходили торговец бумагой, мальчишка с поручением для Прасковьи Ивановны, и мужчина, который перепутал наши ворота с соседскими. Губернское общество пока не отличалось от них особенным способом стука. Из двора донёсся незнакомый голос. Егор ответил, затем появился в двери мастерской.

– Алексей Николаевич, к вам служитель из канцелярии губернского предводителя дворянства.

Теперь я положил перо. Вслед за Егором вошёл молодой канцелярский служитель с плоским пакетом. Климов перестал перебирать литеры. Рогов выпрямился у пресса. Они не знали ни о бале, ни о просьбе Иллариона Петровича, ни о трёх именах, записанных князем в конторе. Они увидели лишь официального посланца, прибывшего в типографию и спросившего хозяина.

Я вышел ему навстречу.

– Алексей Николаевич Ветров?

– Да.

– Из канцелярии господина губернского предводителя дворянства.

Он подал пакет. Моё имя было выведено на лицевой стороне разборчиво и без сокращений. Приглашение ещё не существовало для меня окончательно, но уже произвело впечатление на мастерскую. Егор рассматривал пакет с большим вниманием, чем иной заказчик рассматривал готовый оттиск.

– Благодарю, – сказал я.

Служитель поклонился.

– Ответа не приказано.

Я не стал вскрывать пакет в конторе. Содержание относилось ко мне, но обстоятельства вручения уже превратили его в небольшое публичное событие. Уходить с ним за закрытую дверь означало оставить работникам возможность придумать объяснение самостоятельно. Егор справился бы особенно успешно.

Я разрезал край бумаги ножом и достал именной билет. На нём стояли моё имя, субботняя дата, адрес залы Благородного собрания и указание явиться в парадном платье. Утренний спор завершился официальным решением. Мундир победил, не покидая сундука.

Служитель дождался, пока я просмотрю билет, и вышел. Егор проводил его до двери. Климов первым вернулся к работе, хотя теперь перекладывал одну и ту же литеру с места на место несколько медленнее. Рогов посмотрел на бумагу в моей руке.

– Что принесли?

– Разрешение провести субботний вечер среди губернского дворянства.

Егор вернулся из передней.

– На бал?

– На бал по случаю тезоименитства государя наследника.

Климов протянул руку.

– Позвольте взглянуть.

Я передал ему билет. Он прочёл текст, проверил ровность строк и плотность бумаги. Для Якова Осиповича приглашение на губернский бал прежде всего оставалось печатной работой. Общество могло делиться на сословия, чины и степени влияния; Климов делил его на хороший набор и плохой.

– Чисто отпечатано, – сказал он.

– Именно поэтому событие заслуживает нашего внимания.

– Какое событие? – спросил Егор. – Что вас пригласили?

– Это приятно мне. Для типографии важнее другое.

Я забрал билет и положил его на край наборного стола, чтобы все трое видели текст.

– Утром я оставался владельцем мастерской, которого на балу не ожидали. Теперь несколько строк на бумаге позволяют мне войти в Благородное собрание, представиться людям, принимающим решения, и весь вечер находиться среди будущих заказчиков. Бумаги ушло меньше листа. Последствия заняли целую субботу.

Рогов взглянул на билет.

– Без подписи не пустят.

– Разумеется. Печатное слово редко действует в одиночку. Ему требуются имя, печать и кто-нибудь достаточно влиятельный, чтобы распорядиться их поставить.

Я не назвал князя. Работникам незачем было знать, кто именно исправил отсутствие моего имени в списках. Для них приглашение пришло из канцелярии губернского предводителя, а хозяин типографии превратил его в деловой результат. Этой информации было вполне достаточно. Избыточные подробности вообще вредили хорошей рекламе: слушатель начинал понимать, какую часть успеха обеспечил не рекламируемый товар.

– Получается, билет тоже объявление? – спросил Егор.

– Значительно лучше, - ответил я. – Обычное объявление просит читателя прийти. Этот билет сообщает, что прийти разрешено только названному читателю. Ограниченный доступ всегда повышает интерес к помещению, даже когда внутри играют те же музыканты и подают тот же ужин.

– А типографии от этого что? – спросил Рогов.

– На балу будут люди, которым требуются приглашения, объявления, программы, частные письма и прочие доказательства общественной деятельности. Я намерен напомнить им, что типография Михаила Андреевича снова работает.

Климов вернул взгляд к кассе.

– Лишь бы не обещали лишнего.

– Я буду рекламировать наши возможности, Яков Осипович, а не собственную фантазию. Они пересекаются значительно реже, чем хотелось бы владельцу предприятия.

Я забрал билет и отнёс в контору. Положил его рядом с каталогом. Американская книга привела в мастерскую князя; губернский билет должен был вывести владельца мастерской к обществу. Ни один предмет пока не принёс типографии денег, но оба уверенно занимались привлечением аудитории. В прежней жизни за такую работу пришлось бы платить рекламному отделу. Здесь отдел состоял из двух печатных изделий и не просил жалованья по субботам.

На билете стояло только моё имя. О Парамоне Ильиче и Анфисе Парамоновне я из него ничего не узнал. Илларион Петрович мог добиться их приглашений одновременно с моим, мог заниматься ими отдельно или обнаружить, что купеческое происхождение сопротивляется княжескому влиянию успешнее, чем предполагалось. Мой билет не давал ответа ни на один из этих вопросов.

Я убрал его в ящик стола. Снова отметил, что мундир был выбран без примерки. Рекламная стратегия на субботу получила помещение и аудиторию. Оставалось выяснить, появится ли на этом балу Анфиса Парамоновна – и не придётся ли Парамону Ильичу впервые узнать, что в одном светском проекте он назначен приложением к собственной дочери.

Глава 4

В пятницу до полудня я приехал к Хлудовым. Вчерашний билет лежал в ящике моего стола и уже исполнил всё, что мог: подтвердил собственное существование, решил вопрос с мундиром и дал работникам основание считать губернский бал частью рекламной кампании типографии. Теперь требовалось установить, добралась ли княжеская любезность до купеческого дома. Мой билет об этом не сообщил.

В передней меня встретил уже знакомый лакей и сразу же провёл в гостиную. Парамон Ильич сидел у стола, Анфиса Парамоновна – возле окна с раскрытой книгой (если бы не сменила одежду, я бы решил: она сидела тут с моего прошлого визита). Между ними лежали два одинаковых пакета из канцелярии губернского предводителя дворянства. Один уже был вскрыт. Из него выглядывал край плотного билета. Вопрос решился прежде, чем я успел его задать.

Парамон Ильич постучал пальцем по пакетам.

– Два приглашения в Благородное собрание, - сказал он. - Мне и дочери. Вот теперь сижу и думаю, сколько губернскому дворянству от меня понадобилось.

Анфиса Парамоновна подняла глаза от книги.

– Отец уже определил цель бала. Осталось узнать размер пожертвования.

– Для одной любезности два билета слишком щедро, – ответил Парамон Ильич. – Значит, следом явится подписка. На ремонт, богадельню, музыку, украшение залы, либо на всё вместе. Когда дворянство вспоминает купца, у дворянства обычно имеется расход.

Я снял перчатки и подошёл к столу. Оба пакета были адресованы верно. Имя Парамона Ильича стояло на первом, имя Анфисы Парамоновны – на втором.

– Оба дошли, – сказал я. – Прекрасно.

Палец Парамона Ильича замер. На меня взглянула и Анфиса Парамоновна. Я взял билет Анфисы Парамоновны, прочёл её имя и положил бумагу перед ней.

– Вчера губернское общество ещё обходилось без вашего присутствия, – сказал я. – Сегодня оно официально просит вас пожаловать.

Парамон Ильич перевёл взгляд с билета на меня.

– Вы к этому причастны?

– Полностью.

Я выдержал паузу. В зале на двенадцать тысяч мест она потребовала бы света, тишины и человека за пультом. В гостиной Хлудовых хватило двух билетов и купца, который впервые рассматривал меня без заранее рассчитанной в уме суммы.

– Один мой знакомый согласился исправить упущение губернского списка, – продолжил я. – Князь Илларион Петрович Неретинский.

Имя легло на стол рядом с приглашениями. Анфиса Парамоновна чуть прикрыла книгу. Парамон Ильич откинулся в кресле и несколько секунд рассматривал меня. Ещё неделю назад он назвал Иллариона Петровича единственным достойным кандидатом и одновременно человеком почти недостижимым. Теперь этот самый князь по моей просьбе обеспечил его семье вход в Благородное собрание. В хозяйственных книгах подобные операции потребовали бы отдельной графы.

– Вы знакомы с Илларионом Петровичем? – спросил купец.

– Наше знакомство уже выдержало каталог, американскую печать и осмотр типографии. После этого я позволил себе одну просьбу.

– Он согласился?

– Билеты подтверждают, - сказал я.

Парамон Ильич взял приглашение дочери и снова прочёл имя. Канцелярский шрифт обладал перед устным рассказом важным преимуществом: купец доверял бумаге, особенно после появления на ней печати.

– Значит, денег им пока не требуется, – произнёс он.

– Бал переживёт субботу за счёт прежних средств, - заверил я. – Ваш капитал приглашён отдыхать вместе с владельцем.

– Капитал отдыхает только в чужом воображении.

– Тогда предоставьте ему парадный мундир и возьмите с собой.

Анфиса Парамоновна закрыла книгу окончательно.

– Алексей Николаевич, какое отношение князь Илларион Петрович имеет к моему посещению бала?

Она произнесла имя спокойно.

Прямой ответ требовал той же точности.

– Он помог мне исполнить обещание, данное вам. Я говорил о первом достойном городском вечере. В субботу губернское общество собирается в полном составе и берёт на себя смелость соответствовать этому определению.

– Вы уже признали вечер достойным?

– Я обеспечил ему испытание.

– Мною?

– Вашим мнением.

Анфиса Парамоновна посмотрела на билет.

– Для оценки бала достаточно рассказа участника, - сказала она.

– Рассказ участника прежде всего оценивает самого участника. Личное наблюдение надёжнее.

– Алексей Николаевич, вам требуется моё заключение о губернском обществе?

– Мне требуется ваше право его составить. Считайте приглашение дружеским участием в отношении вас.

Парамон Ильич перевёл глаза на меня. Формулировка его устроила меньше, чем готовая сумма или точное обязательство. Дружеское участие плохо помещалось в расчётах и почти всегда требовало дополнительных вопросов.

Анфиса Парамоновна провела пальцем по краю билета.

Сказала:

– Я предпочитаю беседы, где собеседника слышно без оркестра.

Я пожал плечами и ответил:

– На балу придётся подходить ближе.

– И говорить громче.

– Зато собеседник получит возможность проявить настойчивость.

Анфиса Парамоновна усмехнулась.

– Губернские балы щедры на настойчивых собеседников. Именно поэтому я охотно уступаю их другим дамам.

Её голос сохранял обычное спокойствие. Билет оставался перед ней, книга лежала закрытой. Отказ ещё отсутствовал, согласие тоже. Анфиса Парамоновна выбрала удобную середину.

Я сел в кресло напротив.

Спросил:

– Тогда билет останется дома?

– Билет способен провести вечер на столе без ущерба для репутации, - ответила Анфиса Парамоновна.

– Для собственной – безусловно. Его имя в списке гостей отсутствует.

Она взглянула на меня.

– Моё присутствует.

– Я так и сказал. Пустое место в Благородном собрании тоже прочтут. Каждый гость предложит собственную редакцию причины. К утру город получит полное собрание объяснений.

Анфиса Парамоновна повела плечом.

– Город любит литературные занятия, - сказала она.

– Особенно без участия автора.

– Вы предлагаете мне ехать ради управления толкованиями?

– Я выясняю цену отказа.

Парамон Ильич слегка сдвинул билеты к середине стола. До этой минуты он позволял разговору идти между нами. Теперь его пальцы легли поверх обоих приглашений. Кожа возле виска натянулась, губы собрались плотнее. Он посмотрел на дочь, затем на билет с её именем. Губернское дворянство впервые открыло перед Хлудовыми двери, причём после личного слова Неретинского. Пустое место Анфисы Парамоновны превращало редкую любезность в публично возвращённый товар. Парамон Ильич всю жизнь торговал и прекрасно знал разницу между отказом от покупки и возвращением подарка.

– Отказ оскорбит общество? – спросила Анфиса Парамоновна.

– Общество выдержит, – ответил я. – Парамон Ильич тоже. Вопрос касается последствий, которые вы готовы им предоставить.

Её отец провёл большим пальцем по сгибу пакета. Движение получилось медленным. На обычном торге оно предшествовало бы сумме, после которой дальнейшие возражения потеряли бы хозяйственный смысл.

– Бал дают губернатор и губернский предводитель, – сказал Парамон Ильич. – Билеты именные. Князь слово сказал. Город заметит.

Анфиса Парамоновна повернулась к нему.

– Вы уже решили? – спросила она.

– Я перечислил обстоятельства.

– В вашем исполнении обстоятельства редко оставляют место для выбора.

– Выбор есть. Последствия тоже есть.

Он произнёс это спокойно. Для Парамона Ильича свобода решения всегда сопровождалась счётом. Дочь могла выбрать любой исход при условии готовности оплатить его общественную стоимость. У купеческой самостоятельности имелись твёрдые цены и крайне редкие скидки.

Анфиса Парамоновна снова посмотрела на билет.

– Когда начинается бал?

– В приглашении указан вечерний час, – ответил отец.

– Я умею читать, батюшка.

– Тогда знаешь ответ.

Она оставила реплику без продолжения. Парамон Ильич тоже замолчал. Его ладонь по-прежнему лежала возле приглашений, и я почти видел, как в голове купца субботний вечер переходил из области возможного в раздел предстоящих расходов: карета, платье дочери, собственная одежда, время, необходимые поклоны и беседы с дворянами, чьи фамилии вдруг приобрели цену.

Моя задача требовала последнего уточнения. Слишком сильный нажим дал бы Анфисе Парамоновне дополнительную причину остаться дома. Слишком ранний уход оставил бы ей удобную иллюзию свободного выбора без общественной цены. Требовался один вопрос, обращённый только к ней.

– Анфиса Парамоновна, завтра вас ждать?

Она посмотрела прямо на меня.

– Завтра вы увидите, насколько высоко я ценю ваше дружеское участие.

Ответ годился сразу для согласия, отказа и последующей претензии. Она сохранила все позиции и уступила только время. Хорошая переговорная работа. Я бы одобрил её охотнее, если бы результат требовался кому-нибудь другому.

– Тогда оставлю субботе право на окончательную формулировку.

– Суббота получила от вас слишком много полномочий.

– У неё осталось меньше суток. Временная власть развращает слабее.

Парамон Ильич подвинул билет дочери обратно к ней.

– Посмотри платье после обеда.

Анфиса Парамоновна положила ладонь поверх бумаги.

– Я посмотрю.

Два слова дали отцу достаточно для начала приготовлений и сохранили дочери право считать решение своим. В прежней жизни подобный результат назывался предварительным согласием. В доме Хлудовых он назывался пятницей.

Парамон Ильич снова обратился ко мне:

– Значит, князь знает, что мы будем?

– Князь знает о выписанных приглашениях, - ответил я.

– А на балу он будет?

– Будет.

Купец кивнул. Вопрос касался влиятельного знакомого, открывшего его семье двери Благородного собрания. Для Парамона Ильича присутствие Иллариона Петровича повышало ценность вечера и требовало запомнить, кому следовало выразить благодарность. Никаких дополнительных объяснений я ему оставлять не собирался. Князь пригласил Хлудовых по просьбе знакомого дворянина; купец получил редкий доступ; его дочь – возможность увидеть общество, прежде доступное ей лишь со стороны. Вся конструкция выглядела культурно, общественно и совершенно безопасно. Именно такие конструкции требовали особой осторожности.

Я поднялся. Анфиса Парамоновна оставила билет возле книги. Парамон Ильич задумчиво смотрел на оба.

– А если я решу остаться дома? – спросила Анфиса Парамоновна.

– Тогда Парамон Ильич получит весь объём княжеского внимания в одиночку.

Она взглянула на отца. Парамон Ильич тоже представил эту перспективу. Судя по его лицу, беседа с князем без дочери теряла значительную часть привлекательности, хотя причину он связывал, вероятно, с приличиями и отсутствием хозяйственного смысла в одиночном посещении бала.

– Я подумаю, – сказала Анфиса Парамоновна.

– До завтра, – ответил я.

Она чуть склонила голову. Окончательного согласия по-прежнему не прозвучало. Зато билет остался возле её книги, Парамон Ильич распорядился посмотреть платье, а княжеское имя уже стало частью семейного обсуждения субботы. Я попрощался и вышел.

Илларион Петрович выполнил просьбу полностью. Его слово открыло купеческой семье двери дворянского собрания и стало известно хозяину дома. Князь согласился показать своё расположение там, где его увидят губернатор, предводитель, дворяне и все специалисты губернского города по чужим намерениям. Сословная дистанция для него существовала, однако поклоняться ей он, по всей видимости, не собирался. В списке достоинств возможного жениха появилась ещё одна строка.

Анфиса Парамоновна сохранила решение за собой. Парамон Ильич уже перевёл решение в область приготовлений. Разница между ними составляла несколько часов и одно платье. Для моей цели этого хватало. Завтра князь и Анфиса Парамоновна с большой вероятностью окажутся в одном зале. Дальше требовалось познакомить их так, чтобы встреча выглядела естественным следствием бала, а моё участие – обычной светской любезностью. В прошлой жизни подобную работу выполняли сценарий мероприятия, рассадка и команда организаторов. В губернском городе мне достались два именных билета, настороженная молодая женщина и её отец, уже мысленно подавший карету к крыльцу. Проект двигался по плану.

***

К типографии я вернулся после полудня. В мастерской ещё работали, из кухни тянуло луком и жареным мясом, а Прасковья Ивановна переходила из кладовой в жилые комнаты – занималась уборкой. Моё появление она отметила одним взглядом, увидела чистые сапоги и, видимо, решила, что пятничный визит обошёлся без происшествий, достойных отдельного разговора.

Я прошёл в контору и занялся счетами. Теперь субботний план располагал князем, балом, тремя билетами и предварительным согласием Анфисы Парамоновны, выраженным через обещание посмотреть платье. Для большинства проектов этого хватило бы до следующего совещания. В доме Хлудовых совещания происходили без объявления и завершались распоряжениями Парамона Ильича.

Ближе к вечеру в калитку постучали. Через двор прошли быстрые шаги, затем в двери конторы появился молодой посыльный в тёмной поддёвке. В руке он держал сложенный лист.

– От Парамона Ильича Хлудова Алексею Николаевичу.

– Я Алексей Николаевич.

Он подал записку и остался возле двери. Бумага была сложена вчетверо, имя стояло снаружи, сургуча Парамон Ильич тратить не стал. Я развернул лист.

«Алексей Николаевич. Завтра перед балом будем у вас с Анфисой. Прошу дождаться. В Благородное собрание поедем вместе. П. Хлудов».

Парамон Ильич уложил решение дочери, собственную карету и мой субботний распорядок в три строки. Четвёртая досталась подписи. Купец обладал редкой способностью экономить слова именно там, где уже распорядился чужим временем.

– Парамон Ильич ждёт ответа? – спросил я.

– Велел передать, чтобы записку получили.

– Получил. Передайте, что буду ждать.

Посыльный поклонился и ушёл. Я перечитал записку ещё раз. Анфиса Парамоновна выбрала причину, по которой согласилась. Парамон Ильич сразу снабдил причину каретой и маршрутом. Семейная свобода получила колёса.

Совместная поездка устраивала меня со всех сторон. Хлудовы добирались до Благородного собрания вместе со знакомым дворянином, что придавало их появлению естественный вид. Я получал время поговорить с Анфисой Парамоновной до бала и мог заранее определить, с каким настроением она собирается оценивать губернское общество. Кроме того, закрытая карета доставит мой мундир к месту назначения без слоя городской пыли. Для первого светского выхода это преимущество почти равнялось княжескому знакомству. Я сложил записку и положил возле билета.

Прасковья Ивановна вошла с чистой скатертью на руке. Взгляд её прошёл от письма к билету, затем остановился на мне.

– Завтра за вами заедут?

– Парамон Ильич с дочерью.

– К балу?

– Именно.

Она положила скатерть на спинку кресла.

– Мундир и жилет достаньте. Рубашку тоже. Перчатки где?

– В спальне.

– Сапоги поставьте возле сундука.

– Я как раз собирался спросить, сможете ли вы…

– Смогу.

Вопрос лишился окончания за отсутствием практической пользы. Прасковья Ивановна уже распределила мою одежду по завтрашнему утру и теперь ожидала только исполнения распоряжения.

– Мундир недавно чистили... чистил, – сказал я.

– В собор ходили?

– Он успел испортиться?

– Пыль на плечах. Воротник освежить. Пуговицы проверить.

Она взяла скатерть.

– После ужина всё положите на кресло в спальне. Утром приду раньше.

– Насколько раньше? - спросил я.

– Настолько, чтобы вы успели одеться.

Прасковья Ивановна посмотрела на меня, затем на билет.

– Самостоятельно к ужину приходите. Через четверть часа поставлю.

Она вышла. Я остался перед запиской Хлудова и приглашением губернского предводителя. За одну неделю вокруг моего появления на балу успела сложиться целая инфраструктура: князь обеспечил билеты, Парамон Ильич – карету, Прасковья Ивановна – одежду. Мне оставались разговор, знакомство и несколько часов общественной жизни, которые следовало превратить в брачный проект и, желательно, в рекламу типографии.

***

В субботу Прасковья Ивановна пришла раньше обычного. Я услышал её в передней ещё до завтрака: открылась дверца шкафа, по полу прошла щётка, затем в спальню внесли сапоги, уже потерявшие следы вчерашней пыли. Парадный мундир висел на спинке кресла. Рядом лежали белая рубашка, жилет, галстук и перчатки. Весь комплект занимал половину комнаты и сообщал, что губернское общество ожидает от меня значительно большего порядка, чем типография.

За стеной тоже начался рабочий день. Звон литер возник один раз, затем уступил место шагам. Климов прошёл через мастерскую и через несколько минут вернулся обратно (я узнал его шаги). Егор дважды пронёс вдоль окон небольшую стопку бумаги. Рогов вышел во двор, постоял у сарая и вернулся к прессу. За неделю люди успели привести в порядок всё, до чего добрались руки. Теперь порядок требовал постоянного подтверждения.

Я позавтракал и прошёл в контору. Хозяйственные книги лежали на столе, рядом стояла чернильница, в ящике хранился билет. Можно было провести субботу за цифрами и дать работникам ещё один день на изучение чистоты мастерской. Вечером предстояло отправиться в помещение, где соберутся почти все состоятельные заказчики города. Поэтому я открыл книгу расходов, посмотрел на последнюю сумму и закрыл её снова. До бала она всё равно не улучшилась бы.

Прасковья Ивановна вошла после обеда и положила на стол чистый платок.

– Одеваться пора через час.

– Карета будет ближе к вечеру.

– Мундир тоже будет ближе к вечеру, если вовремя начнёте.

Она унесла со стола пустую чашку и вышла. Я посмотрел на закрытую дверь. Семнадцать лет публичных выступлений приучили меня к расписаниям, где каждая минута имела владельца. Прасковья Ивановна освоила ту же систему без календаря, совещаний и отдельной должности координатора. Разница заключалась в том, что её распоряжения действительно исполнялись.

Через час она вернулась за мной. Рубашка уже ждала на кровати. Прасковья Ивановна проверила воротник, провела пальцем вдоль манжеты и подала жилет. Я оделся, завязал белый галстук и потянулся к мундиру.

– Стойте, – сказала она.

Щётка прошлась по плечу ещё раз. Прасковья Ивановна осмотрела ткань возле пуговиц, сняла с рукава нитку и отступила на шаг.

– Теперь надевайте.

Мундир сел привычно. Высокий воротник сразу напомнил телу о молебне и потребовал держать голову в положении, одобренном государством. Я застегнул пуговицы. Прасковья Ивановна поправила нижнюю, затем проверила остальные. Подала мне перчатки и занялась галстуком. Узел, который я считал вполне приличным, получил два новых движения и стал выглядеть лучше. Публичная уверенность часто зависела от деталей, которых публика не замечала. В прежней жизни к ним относились свет, звук и правильно посаженный пиджак. Здесь судьбу впечатления решали нитка, щётка и Прасковья Ивановна, державшая меня за воротник.

– Голову выше, – сказала она.

– Выше воротника она всё равно не поднимется.

– Значит, стойте спокойно.

Она разгладила ткань у плеча и отошла к окну. Я посмотрел в зеркало. Парадный мундир снова сделал из владельца типографии губернского дворянина с ясным положением, воспитанием и вполне определённым прошлым. Последние два свойства принадлежали Алексею. Первое досталось мне вместе с пуговицами.

– Годится, – сказала Прасковья Ивановна.

– На какой срок?

– До кареты.

– Прекрасно. Дальше ответственность переходит к Хлудову.

– В карете не трите рукав о дверцу.

– Передам это Парамону Ильичу отдельным условием поездки, - пообещал я.

Прасковья Ивановна собрала щётку, нитки и ножницы. У двери остановилась.

– Через мастерскую осторожнее идите. Там пыль.

– Мы неделю её убирали.

– Вот именно.

В мастерской шаги опять сменили звон. Я вышел из спальни, прошёл через гостиную и остановился у двери рабочей половины. Появление хозяина в парадном мундире прекратило звуки быстрее княжеского визита. Егор держал в руках полоску бумаги. Климов стоял у стола. Рогов положил ладонь на пресс и посмотрел на мои сапоги.

– Господа, – сказал я, – сегодня типография займётся привлечением заказчиков за пределами мастерской.

Климов оглядел мундир.

– Печатать будете на балу?

– Только впечатление.

Рогов провёл ладонью по краю пресса.

– Заказ принесите.

– Именно за ним и еду.

Егор приблизился на шаг.

– Князю о нас напомните?

– Илларион Петрович уже знает о типографии.

– Губернатору тогда.

– Начну с людей, которым требуется печатать чаще одного раза в год. Губернаторская благодарность обладает большим весом, но губернаторские заказы встречаются реже.

Климов перевёл взгляд к окну.

– Карета подъехала.

Во двор вошёл глухой стук колёс. Лошади остановились у крыльца, звякнула сбруя. Егор оказался у окна раньше остальных. Я подошёл к нему. Парамон Ильич прислал карету, которая могла бы служить отдельным доказательством его состояния. Закрытый кузов покрывал тёмный лак; на дверцах блестели небольшие металлические ручки, по углам стояли фонари. Стёкла отражали двор и открытые окна мастерской. Кузов покачался на рессорах уже после остановки, затем постепенно успокоился. Пара гнедых лошадей стояла перед крыльцом. Одинаковая масть, одинаково ухоженная сбруя и серебристые бляхи сообщали о деньгах яснее герба, которого у купца всё равно не имелось. Кучер сидел высоко на козлах. Лакей спрыгнул с задней площадки, раскрыл дверцу и опустил подножку.

– Богатая, – сказал Егор.

– Вместительная, – поправил Климов.

– Для нас это важнее, – добавил я. – В богатую карету хозяин типографии может не поместиться. Во вместительную – поместится вместе с будущими заказчиками.

Рогов посмотрел на высоту колёс.

– На поворотах держитесь.

Прасковья Ивановна появилась из жилой половины со шляпой в руке.

– Перчатки.

Я показал обе руки.

– Уже при мне.

– Наденьте в карете.

Она подала шляпу, затем ещё раз провела пальцами по плечу мундира. Работники наблюдали. Отступать от публичной уверенности уже не позволяли ни мундир, ни карета, ни Прасковья Ивановна, которая в последний миг поправила мне воротник.

– До понедельника, господа, – сказал я. – Яков Осипович, закрывайте в обычный час. Следующую неделю начнём с заказов либо с нового способа их искать.

– Лучше с заказов, – ответил Климов.

Я вышел во двор. Лакей держал дверцу. Парамон Ильич сидел по ходу движения и занимал свою половину сиденья вместе с правом распоряжаться поездкой. Чёрный фрак плотно сходился на его груди; под ним виднелся белый жилет. Белый галстук был завязан тщательно и немного туже, чем требовало удобство. Через жилет проходила знакомая тяжёлая цепочка часов. Парамон Ильич надел светлые перчатки, но одну уже снял и держал в руке. Даже на губернский бал он ехал с рукой, готовой проверить бумагу, деньги или исполнение обещания.

Анфиса Парамоновна сидела напротив отца. Поверх платья лежала лёгкая вечерняя накидка, раскрытая у груди. Под ней виднелся светлый шёлк с мягким серебристо-голубым отливом. Плотный лиф спускался к талии острым мысом; широкая юбка занимала оставшуюся часть сиденья и ещё немного пространства, которое каретный мастер, вероятно, предназначал для ног пассажиров. Низкий вечерний вырез смягчала полоса тонкого тюля. Короткие рукава открывали белые перчатки выше локтя. На шее лежала одна нитка жемчуга. Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади; среди тёмных прядей виднелись небольшие жемчужные булавки. Закрытый веер она держала поперёк колен.

За неделю я видел Анфису Парамоновну в трёх платьях и при каждой встрече получал новое доказательство финансовых возможностей её отца. Парамон Ильич вкладывал деньги в безопасность, дом, образование дочери и ткань. Последняя занимала в карете больше всего места и потому лучше остальных поддавалась наружной оценке.

– Алексей Николаевич, – сказал Хлудов. – Садитесь. Время идёт.

– Вижу, решение принято окончательно.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.

– Карета уже выехала, - сказала она. – На этом этапе отказ потребовал бы открыть дверцу.

– Парамон Ильич предусмотрительно остановился у моего крыльца. Здесь вас могли бы услышать работники.

– Тогда отец объяснил бы им пользу губернских балов.

– Польза есть, – сказал Хлудов. – Пригласили – надо ехать.

– Исчерпывающая программа вечера, – заметил я и поднялся в карету.

Лакей закрыл дверцу. Кузов качнулся под моим весом. Я устроился рядом с Парамоном Ильичом, стараясь выполнить распоряжение Прасковьи Ивановны и сохранить рукав в отдалении от дверцы. Юбка Анфисы Парамоновны уже заняла пространство напротив. Колени пришлось поставить под углом, который губернский мундир считал неподобающим, а карета – единственно возможным.

Парамон Ильич постучал в стенку. Карета тронулась. Рессоры приняли первый толчок, колёса загрохотали по камням двора, затем звук стал мягче на улице. Через стекло я увидел Егора у окна. За его плечом стоял Климов. Рогов остался возле пресса, хотя голову повернул к воротам. Отъезд хозяина в богатой купеческой карете выглядел убедительнее всех моих речей о будущем типографии. Оставалось вернуться с заказом и не дать картине испортиться задним числом.

Парамон Ильич осмотрел мой мундир.

– Подходит, - сказал он.

– Прасковья Ивановна пришла к тому же заключению после проверки каждой пуговицы.

– Пуговица оторвётся – заметят.

– Именно поэтому я еду сидя.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер на несколько пластин и снова закрыла.

– Вы собираетесь весь вечер рекламировать типографию? – спросила она.

– Лишь в подходящих разговорах.

– Как вы определяете подходящий разговор?

– Собеседник должен располагать средствами и причиной печатать.

– В таком случае губернатору повезло. У него есть средства губернии и причина сообщать о каждом своём действии.

– Средства губернии требуют особой осторожности. Я предпочту частных клиентов.

– Значит, бал для вас является торговой поездкой? – сказал Парамон Ильич.

– Для вас тоже.

– Я торговать сегодня не собираюсь.

– Ваше появление уже сообщает дворянству о состоянии дома Хлудовых, вашей карете, платье Анфисы Парамоновны и готовности принять редкое приглашение. Дальше можно весь вечер молчать. Основное объявление состоялось у подъезда.

Хлудов посмотрел на дочь, затем на собственный белый жилет.

– Карета моя.

– Поэтому объявление выглядит убедительно.

Анфиса Парамоновна повела веером.

– А моё платье тоже участвует в объявлении?

– Платье сообщает, что Парамон Ильич способен оплатить любой достойный выбор дочери.

– Даже выбор остаться дома?

– Для него потребовалось бы меньше ткани.

Она чуть улыбнулась и отвернулась к окну. Парамон Ильич поправил цепочку часов. К пятнице Анфиса Парамоновна сохранила право считать поездку собственным решением. К субботе решение получило платье, карету и двух сопровождающих мужчин. Свобода в губернском городе предпочитала путешествовать с полным обеспечением.

Мы проехали несколько улиц. Вечер оставался сухим и тёплым, однако солнце уже опускалось за крыши. Пыль поднималась за колёсами, достигала окон и оставляла на стекле мутные полосы. Закрытый кузов действительно спасал мундир. Но Прасковья Ивановна всё равно нашла бы пыль на плечах после возвращения; её хозяйственное зрение проникало сквозь дерево, стекло и лучшие намерения.

Чем ближе становилось Благородное собрание, тем чаще встречались экипажи. Кареты и коляски двигались в одном направлении, кучера придерживали лошадей у перекрёстков, лакеи на запятках поглядывали вперёд. Возле здания образовалась очередь. Свет горел в высоких окнах, над подъездом висели фонари. По ступеням поднимались мужчины в мундирах и фраках, дамы в светлых накидках держали юбки над пылью. Слуги принимали гостей у дверей и освобождали подъезд для следующего экипажа.

Наша карета остановилась не сразу. Парамон Ильич посмотрел на часы.

– Начало указано через четверть часа.

– Мы успеваем, – сказал я.

– Успеваем войти. Ещё здороваться.

– Благородное собрание предусмотрело это в программе.

– В билете не написано.

– Самые продолжительные части программы печатают реже остальных.

Анфиса Парамоновна убрала веер в небольшую сумочку и поправила накидку. Парамон Ильич надел вторую перчатку. Подъезд приблизился на одну карету. Лакеи впереди открыли дверцы, выпустили пожилую даму с двумя молодыми девушками и снова подняли ступеньку. Экипаж отъехал. Кучер Хлудова тронул лошадей.

Наш лакей спрыгнул на землю ещё до полной остановки. Дверца открылась, подножка опустилась. Первым вышел Парамон Ильич. Он ступил на камень, повернулся и подал руку дочери. Анфиса Парамоновна собрала край юбки, поставила ногу на ступеньку и сошла. Я вышел следом. Мундир пережил дорогу. Прасковья Ивановна получит подтверждение только утром.

У входа стоял швейцар в парадной одежде. Рядом с ним служитель принимал билеты и сверял имена со списком. Парамон Ильич подал сразу три. Служитель нашёл моё имя первым, затем перевёл палец ниже. Возле фамилии Хлудовых задержался на секунду, посмотрел на Парамона Ильича и снова на лист. Княжеское слово вошло в официальный список, однако купеческая фамилия продолжала привлекать внимание даже после печати.

– Парамон Ильич Хлудов. Анфиса Парамоновна Хлудова, – произнёс служитель.

– Собственными лицами, – сказал Хлудов.

Билеты вернулись к нему. Швейцар распахнул внутреннюю дверь. Мы вошли в переднюю, где уже теснились слуги, прибывшие гости и верхняя одежда. Мужчины снимали плащи и шляпы; дамы освобождались от накидок. Воздух пах пылью, тканью, воском и духами. Из глубины здания доносилась музыка: оркестр настраивал инструменты, отдельные звуки повторялись и обрывались.

Глава 5

Служитель гардероба принял мою шляпу. Другой помог Анфисе Парамоновне снять накидку. Под ней платье открылось целиком. Светлый шёлк менял оттенок при каждом движении; широкая юбка держала форму за счёт нижних юбок и расходилась от узкой талии мягким колоколом. Вечерний вырез оставлял открытыми плечи, тюль проходил по краю тонкой светлой полосой. Жемчуг на шее оказался единственным крупным украшением. Парамон Ильич мог снабдить дочь половиной ювелирной лавки и выбрал дорогую сдержанность. Возможно, выбор принадлежал Анфисе Парамоновне. По её предыдущим нарядам второе казалось вероятнее.

Анфиса расправила перчатки.

– Теперь губернское общество получило право оценивать платье? – сказала она.

– Оно воспользуется этим правом без разрешения, - ответил я.

– А вы уже воспользовались.

– Я представляю сторону, оплатившую доставку.

Парамон Ильич услышал последние слова.

– Доставку оплатил я.

– Поэтому моё наблюдение осталось бесплатным.

– Бесплатное обычно выходит дороже, – сказал он.

Мы поднялись по широкой лестнице. На площадке стояли ещё два служителя и направляли прибывающих к залам. Свет шёл от настенных ламп и многочисленных свечей. В зеркалах удваивались мундиры, белые плечи, цветные платья и движения вееров. Каждый новый гость на несколько секунд видел себя частью губернского общества раньше, чем общество успевало составить о нём мнение.

У дверей большого зала ожидали устроители. Губернатор и губернский предводитель дворянства встречали прибывающих, принимали поклоны и обменивались несколькими словами с каждым. Рядом стоял распорядитель, произносивший имена. Очередь двигалась медленно. Знатный гость получал немного больше времени, дальний знакомый – немного меньше, однако всем доставалась одинаковая возможность поклониться в нужном месте.

Распорядитель назвал меня первым.

– Алексей Николаевич Ветров.

Губернский предводитель узнал имя. Взгляд его на миг остановился на моём лице.

– Рад видеть вас, Алексей Николаевич. Князь Илларион Петрович говорил о вашем возвращении.

– Его сиятельство придал возвращению общественную пользу.

– Надеюсь, город удержит вас дольше Америки.

– У города теперь есть типография. Аргумент весомый.

Предводитель улыбнулся. Губернатор обменялся со мной поклоном и несколькими учтивыми словами о дороге. Разговор занял меньше минуты и уже выполнил задачу: моё имя прозвучало возле входа, Америка была подтверждена, типография упомянута перед человеком, через которого проходила значительная часть губернской общественной жизни. Первый рекламный контакт состоялся прежде музыки.

Распорядитель назвал Хлудовых. Парамон Ильич шагнул вперёд, поклонился губернатору и предводителю. Анфиса Парамоновна ответила на приветствие лёгким наклоном головы. На её лице сохранялась спокойная внимательность, знакомая мне по гостиной. Только теперь перед ней находились не книга и двое мужчин, а зал, полный людей, готовых изучать редкое появление купеческой дочери среди дворянских гостей.

– Рад приветствовать вас, Парамон Ильич, – сказал губернский предводитель. – И вас, Анфиса Парамоновна.

– Благодарю за приглашение, – ответил Хлудов.

Слова прозвучали учтиво и сжато. Купец принял оказанную честь, сохранил достоинство и удержал при себе мысли о будущей подписке на богадельню. Анфиса Парамоновна поблагодарила хозяев вечера. Её голос дошёл до ближайших гостей и сразу привлёк несколько взглядов. Платье сообщило о достатке. Манера держаться добавила сведения, которые деньги купить могли лишь вместе с длительным воспитанием.

Мы прошли в зал. Помещение оказалось выше и просторнее, чем я ожидал от губернского города. Свет отражался в зеркалах и полированном полу. Вдоль стен стояли кресла для старших дам, дальше открывались двери в соседние комнаты. Музыканты занимали место на возвышении. Гости собирались небольшими группами, раскланивались, обменивались именами и сразу переходили к чужим. Мужчины в мундирах образовывали цветные пятна среди чёрных фраков; женские платья заняли остальную часть палитры. Белые перчатки объединяли всех и создавали впечатление, что губерния заранее вымыла руки перед общественной жизнью.

Парамон Ильич остановился чуть в стороне от входа и оглядел зал.

– Иллариона Петровича найдём, – сказал он. – Поблагодарю лично.

Тон у него стал деловым. Благодарность князю уже вошла в список обязательных действий наряду с прибытием, поклоном губернатору и сохранением дочери в пределах видимости. Парамон Ильич поправил перчатку.

– За приглашение, - добавил он. – Благодарить через вас выйдет неправильно.

– Согласен, - сказал я.

Вся задача знакомства получила готовый светский повод. Парамон Ильич сам собирался подойти к князю. Анфиса Парамоновна сопровождала отца. Мне оставалось находиться рядом и в подходящую секунду назвать два имени. Ни сватовство, ни проверка совместимости, ни брачный проект в этом действии не участвовали. Купец благодарил знакомого князя за приглашение дочери. Даже губернское общество, посвятившее себя толкованию чужих намерений, получало вполне приличное объяснение.

Я осмотрел ближайшие группы. Иллариона Петровича среди них не было. У окон стояли несколько мужчин постарше, возле хозяев вечера задерживался военный, у дальней двери разговаривал Сергей Петрович с двумя знакомыми. Старшего брата рядом с ним я не увидел.

Парамон Ильич обратился к распорядителю, проходившему вдоль стены:

– Князь Неретинский Илларион Петрович уже прибыли?

– Его сиятельство ещё в пути, Парамон Ильич.

– Хорошо.

Купец принял ответ и встал так, чтобы видеть вход. Анфиса Парамоновна раскрыла веер.

– Бал начался с ожидания, – сказала она.

– Для вас он начался ещё вчера, – ответил я.

– Вчера я могла закрыть книгу и остаться дома.

– Сегодня книгу заменил веер.

Она посмотрела на сложенные пластины.

– Его тоже можно закрыть.

– Губернское общество воспримет это спокойнее.

Парамон Ильич снова взглянул на двери.

– Князь приедет.

– Обещал быть, – согласился я.

Музыканты закончили настройку. Новые гости продолжали входить, имена звучали у дверей одно за другим. Мы отошли к стене. Парамон Ильич следил за прибывающими. Анфиса Парамоновна медленно двигала веером. Я тоже смотрел на вход. Повод для знакомства уже был готов. Сам князь пока ехал по собственному расписанию.

В середине зала освобождали место для полонеза. Молодые мужчины постепенно отрывались от дверей и окон, дамы переходили ближе к матерям и старшим родственницам, распорядитель несколько раз прошёл вдоль оркестра, хотя музыканты и без него знали, где сидят. Губернское общество готовилось двигаться попарно и в установленном порядке. До начала танцев оно успевало ещё раз осмотреть себя: кто приехал, кто отсутствовал, какое платье появилось впервые, и какой мундир за лето стал теснее.

Парамон Ильич следил за входом. Анфиса Парамоновна держала раскрытый веер у пояса. Несколько дам уже успели рассмотреть её платье, жемчуг и купеческое происхождение; на последнее ушло больше времени, хотя оно было известно заранее. Две молодые женщины прошли мимо нас, поклонились мне и Хлудову, затем одновременно повернули головы к Анфисе. Синхронность получилась без репетиции. В прежней жизни за такое совпадение движений режиссёр трансляции похвалил бы постановщика.

Я повернулся к Хлудову.

– Парамон Ильич, вы говорили, что встречались с Илларионом Петровичем по делам.

– Встречались, – ответил он. – Князь меня знает.

– Тогда расскажите нам о нём, пока он едет.

Купец отвёл взгляд от двери.

– Вам?

– Анфисе Парамоновне. Я послушаю вместе с ней.

– Разве вы сами не знаете?

– Мы знакомы несколько дней. Князь успел расспросить меня об Америке, осмотреть типографию и составить мнение о моих способах вести разговор. Семейную летопись мы оставили до следующего визита.

Анфиса Парамоновна чуть повернула веер.

– Зачем мне семейная летопись князя? – спросила она.

Вопрос прозвучал спокойно. Она заметила выбранную тему, но цели за ней ещё не увидела.

– Через несколько минут отец намерен представить вас Иллариону Петровичу, – ответил я. – Разговор проходит приятнее, когда имя собеседника означает больше, чем его положение в списке гостей.

– Для обычной благодарности достаточно знать, за что благодарят.

– Парамон Ильич редко ограничивается обычной благодарностью. Он предпочитает понимать, кому именно она достанется.

Хлудов посмотрел на меня.

– Раз уж князь слово за нас сказал, знать о нём полезно.

– Вот видите, – сказал я. – Это хозяйственная предусмотрительность. Я только воспользовался ею первым.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер ещё на одну пластину.

– Тогда рассказывайте, батюшка. Послушаем, сколько город успел прибавить к одному княжескому имени.

Парамон Ильич посмотрел на нас обоих, затем придвинулся на полшага. Музыка и разговоры позволяли говорить вполголоса. Ближайшая пожилая дама сидела в нескольких саженях от нас и была занята молодой родственницей, которая уже третий раз поправляла перчатку.

– Я скажу только то, о чём весь город говорит, – произнёс Хлудов. – Домашних дел князя я не знаю.

– Городские сведения нам и требуются, – сказал я. – Домашние Илларион Петрович при желании сообщит сам.

Парамон Ильич ещё раз взглянул на вход.

– Первый раз он женился молодым. Жена была из хорошего рода. После родов умерла. Ребёнок тоже умер.

Веер Анфисы Парамоновны остановился. Всего на секунду: следующая пластина уже легла на прежнее место, и лёгкое движение воздуха снова коснулось её плеча. Она смотрела на отца.

– Потом Илларион Петрович женился вторично, – продолжил Хлудов. – Брак тоже был равный, подходящий. Детей в нём не случилось. К тому времени и отец его умер, и мать. Всё родовое хозяйство сошлось в его руках. Вторая княгиня тоже умерла. С тех пор живёт один.

Купец перечислил смерти тем же голосом, каким мог назвать переход дома от одного владельца к другому. В его изложении человеческая жизнь сразу принимала форму, пригодную для понимания: два брака, два наследства, один оставшийся хозяин. Сочувствие Парамон Ильич проявлял иначе – он избегал лишних подробностей и торопился перейти туда, где сведения снова можно было измерять.

– Состояние у князя крепкое, – сказал он. – Родовые земли, деревни, лес. Хлебные угодья хорошие. Мельницы дают доход. Дом здешний вы видели. Есть капитал в бумагах и вкладах. После родителей всё перешло ему, со стороны жён тоже кое-что прибавилось. Управление заведено давно, приказчики служат годами. Илларион Петрович может жить на доход и в приданое не заглядывать.

На последней фразе Парамон Ильич посмотрел на дочь. Быстро, одним движением глаз, после чего снова обратился ко мне. Он говорил о княжеской независимости, однако слово «приданое» всё-таки нашло дорогу в разговор. Купцу трудно было обсуждать состояние мужчины, совершенно забыв о состоянии женщины. Профессиональная привычка сильнее светской обстановки.

– Земли много? – спросил я.

– Достаточно.

– Это такая мера?

– Лучшая. Когда земли мало, называют число. Когда много – называют её владельца.

Анфиса Парамоновна перевела взгляд на зал. Перечень лесов, мельниц и процентных бумаг привлёк её слабее рассказа о первой жене. Парамон Ильич тем временем продолжал. Он слышал о качестве почвы, о лесных дачах, о старом родовом доме и о доходах, которые сохранялись даже в неудачный год. Точной суммы он, разумеется, не называл. Купец мог обсуждать чужие капиталы подробно, сохраняя достоинство владельца одним отсутствующим числом.

Я слушал его и смотрел на Анфису Парамоновну. Светлый шёлк её платья менял оттенок, когда она поворачивалась к отцу. Жемчуг лежал у основания шеи, тёмные волосы были гладко собраны и закреплены небольшими булавками. Красоту Анфисы установили ещё при первой встрече; последующие только добавляли освещение. Ум тоже не требовал новой проверки. Она читала, писала, спорила, замечала слабое место раньше, чем собеседник успевал прикрыть его второй фразой. Деньги Парамона Ильича уже заняли карету, дом, платье и два билета в Благородное собрание. Их хватило бы и на мой долг, и на типографию, и на несколько лет спокойной работы.

Мысль появилась без приглашения: почему я вообще ищу ей другого мужа? При добровольном браке долг исчезал. Мастерская сохранялась. Денежный резерв переставал уменьшаться каждую субботу. Парамон Ильич получал зятя, которого уже успел проверить кредитом; Анфиса Парамоновна – мужа, способного уважать её мнение и хотя бы понимавшего, что оно у неё имеется. По числу решённых задач вариант превосходил большинство моих прежних программ.

Я посмотрел на Анфису внимательнее. Отметил: сердце билось спокойно. Оно однажды уже сорвало мне финал перед двенадцатью тысячами зрителей, а теперь исполняло работу без нареканий. Голова тоже сохраняла полный порядок: долг – тысяча восемьсот рублей серебром, проценты – шесть годовых, типографии нужны заказы, приданое Хлудова закроет всё сразу. Рядом с любимой женщиной такая точность расчёта показалась бы подозрительной.

Я видел мужчин, терявших голову из-за женщин менее красивых, менее образованных и значительно более трудных в общении. Они забывали встречи, меняли решения, подписывали невыгодные договоры и называли всё это внезапной ясностью. Рядом с Анфисой Парамоновной я помнил размер долга до копейки, хотя копейки в документах уже давно отсутствовали. Диагноз получался вполне определённым.

Она мне нравилась. Я уважал её ум, получал удовольствие от разговоров и охотно помогал ей добиться той жизни, которую она выберет. Для брака этого могло оказаться достаточно по меркам Парамона Ильича. Для меня – нет. Деньги я привык зарабатывать сам. Превращать чужую дочь в способ расчёта с её отцом означало решить финансовую задачу ценой всей последующей жизни. В прошлой жизни я продавал людям сложные программы, но ни разу не предлагал жениться на инвесторе.

Я заработаю снова. Сначала разберусь в городе, получу первые заказы, пойму, кто за что платит и какие слова здесь разрешено печатать. Если вообще займусь печатаньем. В подтверждение будущего успеха у меня пока имелись типография без клиентов, долг под залог дома и несколько работников, уже неделю изобретавших занятия. Доказательная база выглядела скромнее уверенности. Такое со мной случалось и прежде; обычно именно с этого начиналась новая программа.

Парамон Ильич за это время добрался до хозяйственного управления князя.

– ...Землю он не запускает, – говорил купец. – В городе бывает, в имения ездит, отчёты смотрит. По рукам приказчикам не бьёт, но считает всё. Дом содержит без лишней показухи. Лошадей хороших держит. Долгов, способных заставить его искать богатую жену, за ним не слышно. Иной князь титул носит впереди, а за титулом кредиторы идут. У Иллариона Петровича порядок другой.

– Папенька, вы описываете князя главным образом через имущество, – заметила Анфиса Парамоновна.

– Имущество показывает, как мужчина распоряжается тем, что ему досталось.

– А две умершие жены?

Парамон Ильич поправил перчатку.

– Это горе, а не хозяйство.

Ответ получился грубее светской беседы и честнее большинства соболезнований. Анфиса Парамоновна закрыла веер до половины.

– Значит, у князя нет детей? – спросила она.

Хлудов посмотрел на дочь.

– Ребёнок был. От первой жены. Умер. Я уже сказал.

– Во втором браке?

– Детей не было.

Он помолчал, проведя большим пальцем по краю перчатки. Оркестр заиграл несколько первых тактов, затем остановился: распорядитель ещё держал центр зала закрытым для входящих гостей.

– Мне вчера рассказывали, – продолжил Парамон Ильич, – в роду второй княгини бездетные браки часто бывали. Илларион Петрович здесь ни при чём.

Анфиса Парамоновна медленно раскрыла веер.

– Вчера?

Парамон Ильич взглянул на неё, потом на меня.

– Вчера.

– Вы успели расспросить о роде покойной княгини за один день?

– Спросил у человека, который знает.

– Почему?

– Раз уж князь оказал участие, и нам предстоит благодарить его лично, полезно понимать семейные обстоятельства.

Объяснение годилось для Анфисы Парамоновны ровно настолько, насколько Парамон Ильич рассчитывал. Она ничего не сказала, только провела большим пальцем по крайней пластине веера.

Я тоже промолчал. Для простой благодарности сведения о бездетных браках в роду второй жены представляли ограниченную пользу. Парамон Ильич мог по-прежнему считать мой замысел американской авантюрой, но уже вчера нашёл человека, способного рассказать о семейной способности князя продолжить род. Купеческая проверка началась раньше встречи товара с покупателем и добралась до свойств, которых в приличном обществе обычно касались либо после помолвки, либо никогда.

План получил первого настоящего сторонника. Сторонник пока избегал этого наименования и собирал сведения под видом подготовки благодарности. В прежней жизни такая стадия называлась внутренним согласованием. Самый влиятельный участник проекта уже изучал риски, сохраняя право заявить, что просто поинтересовался.

– А сам Илларион Петрович что об этом говорит? – спросила Анфиса Парамоновна.

– Мне – ничего, – ответил Парамон Ильич.

Она повернулась ко мне.

– Вам?

– Мы обсуждали печатное слово, семейные решения и право женщины говорить от собственного имени. Подробности его браков в программу разговора не вошли.

– Вы говорили с князем о семейных решениях?

– Каталог располагает к неожиданным темам.

– Американский?

– Единственный, который у меня есть.

Парамон Ильич нахмурился.

– При чём тут каталог? – спросил он.

– Он привёл князя в типографию, - ответил я. – Дальше работал уже разговор.

– Заказ он дал?

– Пока выбирает. Значительные решения требуют времени.

– На мельницы у него решение нашлось быстрее.

Анфиса Парамоновна улыбнулась и снова повернулась к дверям. Вопрос о детях остался без продолжения. Я запомнил сам вопрос, быстроту, с которой он прозвучал, и то, что княжеские капиталы такого интереса у неё не вызвали. Делать вывод было рано. Она могла оценивать практическую сторону возможного знакомства, думать о судьбе двух умерших женщин либо просто исправлять неполноту рассказа отца. Для первой встречи любой из вариантов годился лучше полного равнодушия.

В зале произошло небольшое движение. Люди у дверей расступились, распорядитель повернулся к входу, несколько мужчин одновременно посмотрели туда же. Парамон Ильич прервал рассказ на середине фразы и выпрямился.

Имя прозвучало достаточно громко, чтобы его услышали возле оркестра:

– Князь Илларион Петрович Неретинский.

Парамон Ильич поправил перчатку. Анфиса Парамоновна закрыла веер.

Князь приехал. У дверей зала сразу стало теснее. Распорядитель произнёс имя Иллариона Петровича, ближайшие мужчины повернули головы, несколько дам прервали разговоры. Князь поклонился губернатору и губернскому предводителю, обменялся с ними несколькими словами, затем задержался возле пожилой дамы в тёмном платье.

По залу прошла едва заметная перестановка: одни гости подвинулись ближе к входу, другие заняли места, с которых новое прибытие было удобнее рассматривать. Высокое положение обладало полезным свойством: человеку редко приходилось самому искать общество – общество заранее распределялось вокруг него.

Парамон Ильич сделал движение вперёд и остановился.

– Подождём, – сказал он.

– Вы торопились поблагодарить князя ещё в карете, - напомнил я.

– Сейчас рано.

– Благодарность имеет установленный час?

– У всякого дела есть порядок. Сперва хозяева вечера, старшие дамы, близкие знакомые. Подойти к князю у самой двери – значит потребовать, чтобы он занялся нами раньше остальных.

Хлудов говорил вполголоса и продолжал следить за Илларионом Петровичем. Торговля научила его ждать нужной минуты лучше многих придворных. Покупатель, поставщик и князь различались положением, зато попытка перехватить любого из них у входа одинаково ухудшала условия разговора.

– Через несколько минут подойдём, – добавил Парамон Ильич.

– Светский этикет устроен по купеческим правилам?

– По купеческим правилам человек сам знает, кто ему нужен.

Анфиса Парамоновна слушала нас, медленно складывая веер. Взгляд её оставался обращён к залу. Илларион Петрович закончил разговор с пожилой дамой, ответил на поклон военного, затем посмотрел в нашу сторону. Сначала он увидел меня. После этого его взгляд перешёл к Парамону Ильичу и задержался на Анфисе Парамоновне. Я успел заметить, как князь изменил направление.

– Похоже, порядок решил сократить ожидание, – сказал я.

Илларион Петрович сам направился к нам. Гости расступались перед ним без суеты, оставляя достаточно места для прохода и одновременно получая возможность услышать первые реплики. Публичный разговор всегда имел больше участников, чем собеседников. В прежней жизни их присутствие обозначали камеры. Здесь хватало вееров, повёрнутых на нужный угол.

Я поклонился.

– Ваше сиятельство.

– Алексей Николаевич.

Илларион Петрович перевёл взгляд на Хлудова.

– Парамон Ильич, рад вас видеть.

Купец поклонился.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, за оказанное внимание. Приглашение доставили своевременно. Мы его ценим.

В голосе Парамона Ильича отсутствовала заискивающая благодарность. Князь оказал услугу, купец её принял и теперь подтверждал, что долг учтивости учтён. Любой другой долг Хлудов предпочёл бы видеть на бумаге.

– Я рад, что вы приехали, – ответил Илларион Петрович.

Парамон Ильич повернулся к дочери.

– Позвольте представить Анфису Парамоновну, мою дочь.

Князь поклонился.

– Анфиса Парамоновна.

Она ответила ему лёгким поклоном.

– Ваше сиятельство. Благодарю за участие.

– Алексей Николаевич приписывает мне слишком большую часть заслуги. Я только напомнил, что список гостей оказался неполным.

– Списки редко замечают собственные недостатки, – сказала Анфиса Парамоновна.

Илларион Петрович посмотрел на неё внимательнее.

– Поэтому им иногда требуется человек со стороны, - сказал он.

– Алексей Николаевич охотно берётся за эту должность, - заявил князь.

– Он успел продемонстрировать её достоинства.

Я стоял рядом и впервые за вечер не нуждался в управлении разговором. Представление состоялось по инициативе Парамона Ильича, князь подошёл сам, Анфиса Парамоновна ответила собственной репликой. Проект на несколько секунд обрёл самостоятельность. Это обычно считалось успехом, хотя профессиональная привычка всё равно требовала держать руку возле воображаемого пульта.

Илларион Петрович снова обратился ко мне.

– В одном вы меня не обманули, Алексей Николаевич.

– Только в одном? Я рассчитывал на более широкий предварительный итог.

– Анфиса Парамоновна действительно красива.

Комплимент прозвучал спокойно, без светской сладости. Князь сообщил наблюдение, а не предложил немедленно им восхищаться вместе с ним.

Анфиса Парамоновна чуть склонила голову.

– Теперь остаётся установить, в чём Алексей Николаевич позволил себе преувеличение, - сказала она.

– Для этого потребуется более продолжительный разговор, – сказал Илларион Петрович.

– Он обычно и рассчитывает на продолжение.

– Хорошая реклама редко заканчивается после первого объявления, – заметил я.

Князь улыбнулся. Возле него уже остановился мужчина в придворном мундире, ожидавший возможности поздороваться. Илларион Петрович ответил ему лёгким движением головы и снова посмотрел на Анфису Парамоновну.

– Надеюсь, вечер даст нам возможность продолжить знакомство, - сказал он.

– Вечер только начинается, ваше сиятельство, - ответила Анфиса Парамоновна.

Она оставила выбор темы князю и выбор времени обстоятельствам. Для первого обмена репликами результат получился вполне достойным. Илларион Петрович поклонился нам и отошёл к ожидавшему мужчине.

Парамон Ильич проводил князя взглядом. Благодарность была передана, дочь представлена, ответ князя получен. Купеческая часть плана завершилась без лишнего расхода слов. Хлудов уже собирался что-то сказать, когда заметил среди гостей знакомого дворянина. Тот тоже увидел его и поднял руку.

– Алексей Николаевич, побудьте с Анфисой, – сказал Парамон Ильич. – Я поздороваюсь.

– Конечно.

Он отошёл через зал. На его месте сразу возникло свободное пространство, которого прежде не хватало ни платью Анфисы Парамоновны, ни моему замыслу. Оркестр тем временем закончил приготовления. Скрипки взяли первые тихие ноты, распорядители направляли пары к середине зала. Губернатор подал руку даме, которой предстояло идти с ним во главе шествия. Остальные мужчины уже выбирали партнёрш либо спешили подтвердить выбор, сделанный заранее.

Анфиса Парамоновна посмотрела на формирующиеся пары, затем на меня.

– Алексей Николаевич, вы готовы танцевать полонез? – спросила она.

– Моя готовность пока существует отдельно от умения.

– Они часто знакомятся уже во время танца.

– Насколько быстро предстоит двигаться? – уточнил я.

Анфиса Парамоновна закрыла веер.

– Вы действительно спрашиваете о скорости полонеза?

– Я предпочитаю узнать характер опасности до вступления в неё.

– Опасность будет двигаться медленно. Полонез – шествие. Первая пара ведёт, остальные следуют за ней. Несколько поворотов, поклоны, проход через зал. От вас требуется идти в такт и помнить, что рядом находится дама.

– Последнее я способен выполнить без музыки.

– Тогда остаётся ходьба.

– Ходить я умею уверенно.

– По прямой?

– При необходимости могу продемонстрировать поворот.

Анфиса Парамоновна посмотрела на пары, уже выстраивавшиеся у входа в зал.

– Алексей Николаевич, вы собираетесь пригласить меня, или мы так и простоим у стены весь вечер?

Вопрос был задан без кокетства. Она приехала на бал, выдержала осмотр губернского общества, познакомилась с князем и теперь требовала от сопровождавшего её мужчины исполнить самую обычную обязанность. Моё признание в танцевальной беспомощности её положение не улучшало.

– Должен предупредить: танцую я плохо.

– Насколько плохо?

– Пока располагаю только чужой уверенностью, что получил дворянское воспитание. Собственных доказательств ещё не собирал.

– Полонез подходит для первого опыта. Смотрите на пару впереди и повторяйте её движения.

Решение оказалось оскорбительно простым. Семнадцать лет я убеждал людей перестать следовать за большинством, выбрать собственный путь и действовать независимо от чужого мнения. Теперь успешное начало губернского бала требовало обратного: встать за другими людьми и точно идти туда, куда они повернут. Сложность задачи сразу уменьшилась. Я умел наблюдать за аудиторией, замечать ритм и перестраиваться по реакции зала. Вместо тысяч слушателей передо мной будет одна пара. Вместо сцены – полированный пол. Упасть предстояло с меньшей высоты.

Я поклонился и протянул Анфисе Парамоновне руку.

– В таком случае окажете мне честь пройти полонез?

Она положила пальцы в белой перчатке на мою ладонь.

– Окажу. Постарайтесь сохранить платье.

– Прасковья Ивановна поручила мне то же самое относительно мундира. У вечера уже две согласованные цели.

Мы направились к остальным парам. Я выбрал место, откуда хорошо видел мужчину впереди. Он держался уверенно и, судя по возрасту, успел пережить достаточно полонезов, чтобы заслуживать временного доверия.

Оркестр поднял первые торжественные такты. Распорядитель подал знак ведущей паре. Я посмотрел на ноги мужчины передо мной. На ближайшие несколько минут он стал руководителем моей танцевальной подготовки, хотя сам об этом ещё не знал.

Глава 6

Мужчина передо мной шагнул, перенёс вес на другую ногу и плавно двинулся вперёд. Я повторил движение с небольшим опозданием. Следующие два шага пришлись уже в музыку, зато третий вышел длиннее требуемого и приблизил мой сапог к краю юбки Анфисы Парамоновны. Анфиса слегка отвела подол и продолжила движение, сохранив руку на моей ладони.

– Шаг короче, Алексей Николаевич.

– Принято.

– Голову поднимите. Пара впереди видна и без подробного изучения сапог.

Я поднял голову. Мужчина, назначенный мной руководителем танцевальной подготовки, уже поворачивал вслед за общим рядом. Пришлось догонять рисунок, а не его каблуки. Анфиса Парамоновна чуть изменила положение руки, обозначив нужное направление. Движение оказалось яснее объяснений: вперёд, лёгкий поворот, ещё три шага, поклон встречной паре. От меня требовались внимание и умеренная длина ног. Первым я располагал в достатке; второе приходилось регулировать на ходу.

Пока мы стояли у стены, зал представлялся множеством отдельных лиц, платьев и разговоров. Полонез собрал всё в одно движение. Губернатор вёл первую даму вдоль дальней стены, за ними тянулась цепь пар, огибала середину зала и возвращалась к окнам. Свет от люстр падал на пол широкими жёлтыми пятнами. Сотни свечей горели над головами, в настенных канделябрах и возле зеркал; воск уже стекал по высоким стержням и собирался возле металлических чашечек. Между окнами висели большие зеркала, удваивавшие ряды гостей, пламя и белые плечи дам. Губернское общество получило второй экземпляр самого себя и, судя по частым взглядам в стекло, считало копию вполне достойной.

Полированный пол скользил сильнее, чем обещал его спокойный блеск. Воздух успел нагреться от свечей, людей и плотной одежды. Пахло воском, духами, пудрой, кожей перчаток и тканью, долго пролежавшей в закрытых шкафах перед торжественным выходом. От оркестра доносились скрипки, глубокий бас и духовые, которые придавали каждому повороту государственную значительность. Музыка шла плавно, с тяжёлым первым ударом. Даже человек, впервые слышавший её, понимал, в какую секунду полагалось поставить ногу и показать окружающим, что именно это место он выбрал заранее.

По сторонам зала сидели старшие дамы. Одни следили за дочерьми и племянницами, другие занимались всем обществом сразу. Веера раскрывались и закрывались, головы склонялись друг к другу, отдельные фамилии переходили от кресла к креслу быстрее музыки. Молодые девушки в светлых платьях шли рядом с офицерами и чиновниками, стараясь сохранять разговор и осанку одновременно. Мужские мундиры отличались цветом воротников, шитьём, эполетами и количеством знаков, значение которых я пока понимал приблизительно. Чёрные фраки встречались реже и среди яркой формы выглядели почти вызывающе скромно. Каждый чин был пришит к одежде, каждая степень богатства отражалась в ткани, драгоценностях и уверенности лакея, оставшегося внизу.

На прежней сцене аудитория сидела лицом ко мне. Здесь она двигалась вокруг, проходила навстречу, оказывалась за плечом и смотрела через отражение в зеркале. В первых рядах бывшего зала я различал десятки реакций; на балу требовалось следить сразу за партнёршей, музыкой, соседними парами и краем чужой юбки. Технически задача была сложнее выступления. К тому же зрители могли наступить мне на ногу и продолжить оценку с более близкого расстояния.

Ряд повернул к середине. Я последовал за мужчиной впереди, выдержал три доли и на четвёртой начал поворот раньше него. Анфиса Парамоновна удержала мою руку.

– Ещё шаг вперёд.

Я сделал шаг.

– Теперь поворачивайте.

На этот раз мы вошли в фигуру вместе с остальными. Пары разошлись на две длинные линии, обогнули свободное пространство и снова встретились ближе к оркестру. Навстречу прошли губернатор, князь Сергей Петрович, несколько пожилых сановников и молодые офицеры, прекрасно знавшие, куда ставить ноги. Один из них успевал кланяться дамам, разговаривать со своей спутницей и рассматривать следующую пару. Многозадачность существовала задолго до компьютеров и уже тогда использовалась главным образом для светских знакомств.

– Вы часто танцевали? – спросила Анфиса Парамоновна, когда линия снова выпрямилась.

– Частота сохранилась в прошлом. Мне достался только её предполагаемый результат.

Она посмотрела на меня внимательнее.

– Вы говорите странно.

– Америка отнимает у человека множество привычек. Некоторые возвращаются позже других.

Объяснение прозвучало достаточно правдоподобно для зала, где никто не собирался проверять его во время полонеза. Анфиса Парамоновна приняла ответ и перевела взгляд на пару впереди.

– На следующем повороте держитесь ближе ко мне. Ряд станет уже.

– Вы ведёте танец значительно лучше губернатора.

– Он ведёт весь зал. Мне достался один спутник.

Мы подошли к окнам. В тёмных стёклах отражались свечи и движущиеся фигуры; за ними угадывался вечерний двор, где ждали кареты и лошади. Внутри музыка, шёлк и позолота старались убедить гостей, что город состоит главным образом из этого зала. За окнами оставались пыль, лавки, мастерские, долги и моя типография, где Климов, вероятно, уже закрыл ставни. Благородное собрание требовало от действительности парадной одежды и допускало её внутрь только после проверки билета.

Мы прошли мимо ряда кресел. Несколько дам поклонились мне, затем посмотрели на Анфису Парамоновну. Одни ограничились быстрым взглядом, другие задержались на жемчуге и платье. Пожилая женщина у колонны сказала что-то соседке, прикрыв губы веером. Соседка подняла брови и проводила нас глазами до следующего поворота.

– Вы уже составили мнение о вечере? – спросил я.

– Пока я составляю список людей, которые решили меня узнать.

– Он велик?

– Трое поклонились отцу ещё у входа. Двое сделали это после приветствия губернского предводителя. Одна дама только что вспомнила мою мать, хотя прежде обходилась без этого воспоминания много лет.

– Полезное наблюдение.

– Вы ради этого привезли меня сюда?

Вопрос прозвучал без прежней игры. Анфиса Парамоновна смотрела вперёд и следовала музыке. Я тоже выбрал прямой ответ.

– Я хотел, чтобы вы увидели общество сами. Чужой рассказ оставил бы за рассказчиком право выбрать подробности.

– Теперь подробности выбирает общество.

– Зато вы видите весь выбор.

Она промолчала несколько тактов. Ведущая пара направила «procession» вдоль противоположной стены. Цепь вытянулась, затем согнулась широким полукругом. Мне пришлось следить за расстоянием до впереди идущего мужчины. Первый танцевальный опыт уже научил меня одному: дворянская осанка мало помогает, когда сосед внезапно сокращает шаг.

– Здесь много людей, знакомых отцу, – сказала Анфиса Парамоновна. – В лавке или конторе они говорят с ним о товаре, поставках, деньгах. Здесь каждый сначала вспоминает, что он не дворянин.

– Обстановка напоминает.

Перед нами прошёл чиновник с золотым шитьём на воротнике. Он поклонился Анфисе Парамоновне, увидел её спутника и добавил поклон мне. Его дама улыбнулась, хотя знакомство между нами отсутствовало. Следующая пара прошла без всякого приветствия. Социальная арифметика выполнялась на ходу: титул, чин, фамилия, сопровождающий, место в ряду. В прежней жизни подобные вычисления скрывались за списками гостей и расположением мест. Здесь их производили глазами.

– Илларион Петрович подошёл к нам сам, – сказала Анфиса Парамоновна после паузы.

– Подошёл.

– Остальные это заметили.

– Для того и существует общество.

– Вы рассчитывали на его внимание?

– Рассчитывал, что князь соблюдёт собственную любезность. Направление своих шагов выбирал он.

Анфиса чуть повернула голову в сторону Иллариона Петровича. Князь находился у дальней стены и разговаривал с губернатором. Расстояние и проходящие пары позволяли рассмотреть только его профиль и светлую перчатку, лежавшую на спинке кресла.

– Он сказал, что вы его не обманули, – произнесла Анфиса Парамоновна.

– Для нескольких дней знакомства это хорошее начало.

– Значит, прежде вы описывали меня князю.

– Назвал красивой, образованной и способной говорить прямо.

– Последнее обычно употребляют после ссоры.

– Я представил это достоинством заранее.

Она посмотрела на меня.

– А недостатки?

– Оставил вам право сообщить их лично.

Анфиса Парамоновна отвела взгляд, однако угол рта чуть приподнялся. Разговор завершился сам: музыка стала громче, ряд разделился, и нам пришлось пройти между двумя встречными линиями. Улыбка исчезла раньше следующей пары. Анфиса Парамоновна поклонилась знакомой даме, затем негромко напомнила мне держать руку выше.

Я танцевал плохо. После нескольких кругов это уже стало установленным фактом, который можно было учитывать без ущерба для достоинства. Я делал шаг шире остальных, вступал в поворот на половину доли позже и один раз поклонился паре, предназначавшей поклон соседям. Никто не остановил музыку, губернатор не покинул зал, мундир оставался застёгнутым. После каждой ошибки я находил общий рисунок и продолжал движение. На сцене уверенность тоже редко означала полное отсутствие промахов. Публика быстрее замечала человека, который сам объявлял собственную ошибку бедствием.

Анфиса Парамоновна помогала без лишнего усердия. Она предупреждала о повороте, сокращала шаг возле колонн и один раз сильнее оперлась на мою руку, когда полированный пол увёл сапог в сторону. Благодарности она от меня не ждала; танец требовал совместного движения, и она выполняла свою часть. Через несколько минут я перестал смотреть вниз. Музыка распалась на понятные тройки, расстояние между парами стало предсказуемым, а повороты читались по движению первых рядов. До хорошего танцора мне оставалось чужое детство с учителем танцев. Для безопасного завершения полонеза хватало нынешнего вечера.

Когда цепь снова прошла возле зеркал, я впервые увидел нас целиком. Парадный мундир держал мою спину прямее привычного. Анфиса Парамоновна двигалась спокойно, светлая юбка расходилась при поворотах и собиралась возле её ног на прямом участке. Со стороны мои ошибки терялись среди десятков одинаковых движений. Отдельный участник танца мог колебаться при каждом шаге, но общий строй во время танца всё равно сохранял торжественность. Общество обладало той же способностью: оно поглощало частные затруднения и продолжало церемонию, пока никто не падал посреди зала.

Ведущая пара сделала последний проход. Музыка приблизилась к завершению, мужчины выпрямились, дамы приготовились к заключительному поклону. Я увидел движение впереди, дождался нужной доли и повернулся к Анфисе Парамоновне. На этот раз мы поклонились одновременно. Её платье пережило мой первый танец без повреждений, а Прасковья Ивановна получила бы обратно мундир с тем же числом пуговиц.

– Для человека, опасавшегося скорости, вы неплохо справились, – сказала Анфиса Парамоновна.

– Скорость оказалась милосердной. Повороты предупреждали заранее. Ценю такое обращение.

– Следующий танец потребует большего.

– Тогда сегодняшний успех следует использовать экономно и пока им не рисковать.

Она взяла меня под руку, и мы двинулись к прежнему месту у стены. Пары расходились по залу. Мужчины отводили дам к родственникам, новые кавалеры уже приближались, оркестранты перелистывали ноты. Разговоры вернулись сразу и заглушили последние звуки полонеза. После общего движения зал снова распался на небольшие кружки, каждый со своим центром, слушателями и человеком, уверенным, что именно здесь обсуждают самое важное.

Парамон Ильич оставался у противоположной стены. Знакомый дворянин удерживал его разговором, показывая что-то в сторону дверей. Хлудов увидел нас, проверил глазами дочь и продолжил слушать собеседника. Мы остановились возле свободного кресла. Анфиса Парамоновна раскрыла веер и сделала несколько движений у лица.

– Желаете сесть? – спросил я.

– Пока постою. После полонеза сидеть странно.

Я кивнул и заметил: к нам шёл молодой офицер. Он появился из группы у колонны и выбрал прямой путь, заставив двух мужчин отступить в стороны. На вид ему было лет двадцать восемь. Ростом он превосходил меня на полголовы, широкие плечи заполняли парадный гусарский мундир без лишней натуги. Грудь на мундире пересекали ряды шнуров, у бедра висела сабля, узкие рейтузы уходили в блестящие сапоги. Тёмные усы были аккуратно подстрижены; загорелое лицо сохраняло живость, которой официальный костюм лишь добавлял заметности. Офицер двигался торопливо, но каблуки ставил точно. Танцы явно входили в его образование в большем объёме, чем в моё наследство.

Офицер остановился перед Анфисой Парамоновной и поклонился. Сначала ей, затем мне.

– Поручик Николай Аркадьевич Сабуров, – представился он.

Затем ещё раз поклонился Анфисе Парамоновне.

– Сударыня, прошу простить меня. Мне требуется объясниться с господином Ветровым. Разговор займёт несколько минут и вас никоим образом не касается.

Анфиса Парамоновна слегка наклонила голову. Сабуров повернулся ко мне всем корпусом. Стоял он прямо, широко расставив ноги, и говорил громче, чем требовало расстояние между нами.

– Алексей Николаевич, во время полонеза вы несколько раз смотрели в мою сторону. Последний ваш взгляд был настолько дерзок, что я требую объяснений. Возможно, в Америке подобная манера считается обычной. Здесь офицер вправе понимать её как намеренное оскорбление. Я предлагаю вам сейчас же, громко и при присутствующих, признать свою ошибку и принести мне извинения.

Он остановился лишь для вдоха.

– Кроме того, ваш взгляд выражал явное пренебрежение к военному мундиру. Прошу также признать прямо, что вы не питаете должного уважения к военным. Откровенный ответ я предпочитаю двусмысленности. После него решим, достаточно ли одного извинения или потребуются дополнительные объяснения.

Сабуров успел предъявить мне взгляд, Америку, мундир и всю русскую армию. Оставалось определить, в какой последовательности я должен просить у них прощения. Ещё одно обвинение картину не испортит.

– Поручик, советую вам меньше пить. Тогда чужие взгляды покажутся вам менее наглыми.

Анфиса Парамоновна опустила веер. Сабуров моргнул и сразу продолжил. Голос стал громче, темп сохранился.

– Теперь вы ещё и обвиняете меня в пьянстве. Я подошёл к вам спокойно, назвал себя, указал на оскорбление и предложил достойный выход. В ответ вы позволяете себе замечание, порочащее офицера при даме и перед всем залом. Я требую извинения уже за две вещи: за вызывающий взгляд во время полонеза и за слова о вине. Заодно прошу ответить на поставленный вопрос. Уважаете ли вы русских военных или считаете возможным обращаться с ними подобным образом?

За его плечом остановились двое молодых мужчин. Один поправлял перчатку уже дольше, чем требовала того перчатка. Второй повернулся к оркестру, оставив ухо Сабурову. Возле кресел стих один из разговоров.

Поручик снова заговорил:

– Господин Ветров, я допускаю, что за пять лет вы отвыкли от наших правил. Поэтому даю вам возможность закончить дело здесь. Произнесите ясно: «Поручик Сабуров, я посмотрел на вас дерзко, ошибся и прошу прощения». Затем извинитесь за намёк на опьянение. Я приму ваши слова во внимание и решу, считать ли объяснение достаточным.

Он составил для меня текст, назначил громкость и оставил себе право оценить исполнение. От меня требовалось лишь повторить. В прежней жизни за чтение чужого сценария хотя бы платили.

– Переходите сразу к делу, поручик. И не отвлекайте меня понапрасну от общения с дамой.

Сабуров умолк. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, затем кивнул.

– Прекрасно. Итак, вы посмотрели на меня вызывающе, отказались извиниться, обвинили меня в пьянстве, уклонились от прямого ответа об уважении к военным и объявили моё требование пустой помехой вашему разговору с дамой. Я в последний раз требую полного и публичного извинения!

– К делу, поручик.

– Прекрасно. Господин Ветров, завтра к вам явятся мои секунданты. Назовите адрес.

– Дом при типографии Михаила Андреевича Ветрова.

– Я знаю, где это.

– Прекрасно.

Сабуров поклонился мне, затем повернулся к Анфисе Парамоновне.

– Сударыня, ещё раз прошу простить за разговор в вашем присутствии. Ни одно моё слово к вам не относилось.

– Я это поняла, поручик, – ответила она.

– Благодарю.

Он поклонился ей глубже, развернулся и направился через зал. Возле колонны Сабуров остановился рядом с другим офицером. Тот наклонился к нему, Сабуров сказал несколько слов. Оркестранты тем временем поднимали инструменты, мужчины подходили к дамам, распорядитель освобождал середину зала. Музыка получила право продолжаться.

Анфиса Парамоновна проводила поручика взглядом.

– Вы действительно на него смотрели?

– Во время полонеза я старался видеть всех, кто двигался мне навстречу.

– Он выбрал из них себя.

– У поручика решительный характер.

Она закрыла веер.

– А вы посоветовали ему меньше пить.

– Рядом стояла дама. Мне требовался ответ, который легко запомнить и трудно перепутать.

– Это у вас получилось.

Глава 7

Парамон Ильич всё ещё разговаривал у противоположной стены. На нас он пока не смотрел и мог ещё несколько минут считать вечер удачным: дочь танцевала, князь принял благодарность, губернское общество не потребовало денег. Секунданты в этот расчёт войти пока не успели.

Я увидел Иллариона Петровича. Князь стоял возле колонны в десятке шагов от нас. Мужчина рядом продолжал что-то ему рассказывать, но Илларион Петрович слушал уже вполоборота. Нас он заметил по крайней мере тогда, когда вокруг поручика Сабурова начали собираться особенно занятые гости.

Князь ответил собеседнику, поклонился и направился к нам. Шёл он без поспешности. Я успел поправить манжету, достать перчатку и обнаружить, что пальцы сжали её сильнее необходимого. Значит, вызов всё-таки пробил мою уверенность. Снаружи повреждение пока оставалось косметическим; внутри я уже составлял перечень современного оружия, которое никогда не держал в руках.

Илларион Петрович остановился рядом и поклонился Анфисе Парамоновне.

– Возникли трудности, Алексей Николаевич? – спросил он.

Помощи не предложил, Сабурова возвращать не собирался и готового решения из кармана не достал. Князь оставил мне право самому назвать размер происшествия. Щедрость имела свои пределы.

– Поручик пришлёт ко мне секундантов.

– Я понял.

Его взгляд опустился к моей руке. Я разжал пальцы.

– Сам вызов меня не смутил, – сказал я несколько быстрее, чем требовалось для убедительности. – Меня затрудняет порядок. Русского дуэльного кодекса я не знаю. В Америке подобные дела наверняка устраивают иначе. Кроме того, я всего неделю в городе. Ещё не нашёл человека, который обсудит, из какого оружия меня удобнее убить.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня. Илларион Петрович слегка повернул голову.

– Писаного русского кодекса пока нет, – сказал он. – Есть обычай. Его знают офицеры, секунданты и те, кому часто приходилось присутствовать при чужой несдержанности.

– Удобная система. Правила отсутствуют, а нарушение уже состоялось.

– Дуэльный обычай вообще предпочитает начинать с последствий.

Князь говорил спокойно, без желания сделать угрозу меньше. Это раздражало и одновременно помогало: обещание, что всё обязательно закончится благополучно, сейчас прозвучало бы гораздо тревожнее.

– Завтра секунданты Сабурова явятся к вам, – продолжил он. – Они назовут оскорбления и передадут требование удовлетворения. Ваш секундант выслушает их, потом поговорит с вами. Сперва обе стороны выяснят, можно ли закончить дело объяснением или извинением.

– Сабуров уже дважды получил отказ.

– От вас. Секунданты нужны ещё и затем, чтобы противники на время перестали разговаривать лично. В некоторых случаях это спасает больше жизней, чем врач.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер на несколько пластин.

– Значит, их первая обязанность – примирить стороны? – спросил я.

– Попытаться, – ответил князь. – Взять назад лишнее слово, уточнить смысл, подобрать форму, которая сохранит достоинство обоих. Большинство таких дел допускает разумный выход.

– А остальные?

– Остальные потом и запоминаются.

Илларион Петрович на секунду посмотрел в сторону Сабурова. Поручик разговаривал с офицерами. Жесты оставались быстрыми, но руки к эфесу больше не тянулись. Свою часть вечера он завершил и теперь, вероятно, выбирал тех, кому завтра предстояло продолжить её без музыки.

– Если Сабуров потребует именно публичных извинений? – спросил я.

– Мой долг будет установить, допускает ли его требование достойную для вас форму.

Я посмотрел на князя.

– Ваш долг?

– Вы сказали, что секунданта у вас нет.

– Пока нет.

– Теперь есть.

Он произнёс это спокойно и перевёл взгляд на оркестр, где служитель раскладывал ноты по пюпитрам. Никакой паузы для благодарности князь не оставил. Возможно, знал, что я всё равно ею воспользуюсь.

– Ваше сиятельство, – сказал я, – вы предлагаете стать моим секундантом?

– Предлагаю.

– Причина ссоры не украсит ваше имя.

– Причины дуэлей редко украшают участников. Поэтому их обычно пересказывают после третьего бокала, когда требования к красоте снижаются.

– Вы уверены?

– Да.

Короткий ответ закрыл вопрос. Илларион Петрович не ссылался на прежние дуэли, не обещал заставить Сабурова отступить и не превращал услугу в жест покровительства. Он просто занял свободное место рядом со мной. В городе, где я прожил десять дней, это место до сих пор оставалось вакантным.

– Благодарю, ваше сиятельство. Принимаю.

– Тогда до появления секундантов вы ничего поручику не пишете, объяснений не ищете и новых поводов не создаёте.

– Последнее зависит от того, сколько офицеров успело увидеть мой взгляд.

– До утра смотрите преимущественно на дам.

Анфиса Парамоновна чуть подняла веер.

– Поручик и к этому способен предъявить претензию, - сказала она.

– Тогда Алексей Николаевич хотя бы выберет более традиционный повод, – ответил князь.

Он снова обратился ко мне:

– После попытки примирения обсуждают условия. Оскорблённая сторона предлагает оружие и способ поединка. Секунданты проверяют, насколько условия равны и соответствуют тяжести оскорбления.

– У Сабурова тяжесть уже распределена по четырём пунктам.

– Четырём?

– Наглый взгляд, пренебрежение к военному мундиру, обвинение в пьянстве и попытка избавиться от него ради разговора с Анфисой Парамоновной.

– Последний пункт особенно опасен?

– Он произнёс его с большим чувством.

Князь слегка повёл бровью.

– Поручик обстоятельно распорядился несколькими минутами.

– Он даже подготовил текст моего извинения. Мне оставалось повторить с выражением.

– Вы отказались от предложенной роли?

– За чтение чужого текста я привык получать деньги.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня поверх веера.

– В этот раз вам предложили сохранить жизнь, - сказал князь.

– Условия оплаты следовало назвать сразу.

Илларион Петрович выдержал короткую паузу. Его взгляд оставался серьёзным, но возле рта появилась едва заметная складка.

– Чаще выбирают пистолеты, – продолжил он. – Возможны сабли или шпаги. При холодном оружии обе стороны должны владеть им достаточно сходно, иначе секунданты обязаны возражать.

– Тогда сабли и шпаги можно вычеркнуть. Моё владение ими обеспечит Сабурову слишком спокойное утро.

– Алексей Николаевич, вы вообще держали в руках оружие? Стреляли?

– Разумеется.

Я не уточнил, что это было ещё во время несения срочной службы – да и там я чаще стрелял из танка.

Анфиса Парамоновна медленно закрыла веер. Илларион Петрович посмотрел на меня внимательнее, но американское объяснение лежало на поверхности и пока исправно обслуживало самые неудобные пробелы.

– Своему секунданту сообщают всё, – сказал он. – Особенно то, что может изменить условия.

– Значит, вы первым в городе получите полный перечень моих военных достоинств. Он не займёт много времени.

– Это позволит перейти к важному.

– Уже преимущество.

Князь продолжил без насмешки:

– При пистолетах определяют расстояние. Возможна стрельба с места. Возможен подход к барьерам: противники начинают дальше, идут навстречу и стреляют в установленных пределах. Договариваются, кто стреляет первым, либо дают право выстрелить по готовности. Иногда достаточно одного обмена выстрелами. Иногда условия предусматривают продолжение.

– До убедительного результата?

– До результата, признанного секундантами достаточным.

– Хорошо, что меру достаточности устанавливают люди, стоящие в стороне.

– Именно поэтому секундант должен обладать здравым смыслом.

– И желанием сохранить участника живым.

– Желательно. Но не обязательно.

Последние слова князь произнёс сухо. В списке дуэльных требований жизнь, как я понял, занимала не первое место. Сначала шли честь, равенство условий, порядок выстрелов, свидетели и врач. Живой противник считался удачным завершением, но обязательным условием программы не являлся.

– Врач присутствует всегда? – спросила Анфиса Парамоновна.

– При благоразумных секундантах – да.

– Благоразумный человек согласится участвовать в таком деле?

– Благоразумие действует в пределах уже принятого решения.

– Удобное ограничение, – сказал я. – Иначе весь порядок лишился бы участников.

Анфиса Парамоновна повернулась ко мне.

– Алексей Николаевич, вы говорите об этом спокойно.

– Я слушаю спокойно. Говорить придётся завтра, уже через князя.

– Несколько минут назад ваша перчатка считала иначе.

Она заметила. Илларион Петрович тоже заметил, а теперь получил подтверждение, что наблюдение не принадлежало ему одному.

– Перчатка недавно пережила полонез, поручика и назначение секунданта, – ответил я. – У неё насыщенный вечер.

– Отпустите ткань, – сказал князь.

Я снова спрятал перчатку и убрал руку за спину.

Илларион Петрович объяснил, что при поединке на холодном оружии заранее определяют предел: первая кровь, серьёзная рана или невозможность продолжать. Место выбирают вдали от лишних свидетелей. Время – обычно раннее. Власти дуэли запрещают, но вмешиваются чаще после того, как общество успело получить результат и начать его обсуждать.

– То есть государство появляется к завершению? – спросил я.

– Государство любит оформленные события.

– В этом оно похоже на типографию.

Анфиса Парамоновна перевела взгляд с князя на меня.

– Вы можете отказаться от дуэли?

– От неприемлемых условий – да, – ответил Илларион Петрович. – Секундант обязан их оспорить. От удовлетворения вообще – тоже возможно. Только после этого спор заканчивается для участников и начинается для общества.

– Общество уже приступило, – сказал я.

Возле кресел две дамы продолжали говорить, почти не глядя в нашу сторону. Одна держала веер перед лицом, вторая слушала, слегка повернув голову. Сабуров успел отойти к противоположной стене, а вызов уже путешествовал по залу без него. Устная печать работала быстрее моей мастерской и обходилась без бумаги.

– К утру история улучшится, – заметил князь. – В ней появятся удар, обнажённая сабля и, возможно, женщина.

– Женщина стояла рядом.

Анфиса Парамоновна подняла подбородок.

– В этой истории я участвовать не намерена.

– Тогда обществу придётся придумать другую, – сказал Илларион Петрович.

– Оно справится, – ответил я. – У него полный зал авторов и ни одного редактора.

Парамон Ильич возвращался к нам через зал. Увидев князя, он замедлил шаг, подошёл и остановился чуть в стороне. Поклонился Иллариону Петровичу и остался там, откуда слышал разговор, но не прерывал его. Он успел уловить последние слова об обществе; о дуэли лицо купца пока ничего не сообщало. Возможно, считал, что мы обсуждаем обычную губернскую клевету. До ужина ему предстояло узнать, что предмет разговора имеет пистолеты.

Музыканты заняли места. В зале началось движение: мужчины направлялись к дамам, женщины закрывали веера и вставали с кресел. Несколько молодых офицеров прошли возле нас. Один посмотрел на Анфису Парамоновну, затем на Парамона Ильича и князя. Решительность офицера оказалась рассчитана на менее укреплённые позиции.

Илларион Петрович проследил за формирующимися парами.

– Вы собираетесь танцевать, Алексей Николаевич? – спросил он.

– Моё умение уже привело ко мне одного поручика. Следующий танец может обеспечить целый штаб.

– Сабуров предъявил претензию к вашим движениям?

– К взгляду. Ноги остались без обвинения исключительно из-за недостатка внимания.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.

– Во время полонеза вы относились к ним строже, - сказала она.

– Тогда я ещё считал падение худшим возможным завершением танца.

Князь повернулся к ней:

– А вы, Анфиса Парамоновна?

– Я танцевать готова.

Она сказала это спокойно, без скрытого подтекста. Вокруг уже складывались пары, но губернские кавалеры выбирали знакомых дам. Купеческую дочь успели рассмотреть, обсудить и признать красивой; для приглашения требовался следующий общественный шаг, а с ним зал пока не торопился.

– Анфисе Парамоновне придётся эту музыку выслушать у стены, – сказал я. – Общество добивалось её появления значительно увереннее, чем теперь распоряжается результатом.

Парамон Ильич нахмурился. Его глаза прошли по молодым мужчинам, уже ведшим партнёрш к середине зала. Взгляд купца мог бы ускорить поставку товара, вернуть долг или заставить приказчика перепроверить счёт. Кавалеры под его действием лишь выбирали путь подальше.

Илларион Петрович обратился к нему:

– Парамон Ильич, позволите пригласить вашу дочь на следующий танец?

Хлудов сразу поклонился.

– Для нас это честь, ваше сиятельство.

Князь посмотрел на меня.

– Алексей Николаевич?

– Я сопровождал Анфису Парамоновну сюда и полностью поддерживаю переход к более опытному партнёру.

– Вы даёте разрешение?

– Да, ваше сиятельство.

Илларион Петрович дождался обоих ответов. Затем повернулся к Анфисе Парамоновне.

– Окажете мне честь?

Она посмотрела на отца. Парамон Ильич уже отступил на полшага. Потом её взгляд остановился на мне.

– Князь знает порядок танца лучше, – сказал я. – Для вашего платья это важное преимущество.

– Вы всё-таки признаёте опасность своих ног?

– Только после официального расследования поручика.

Анфиса Парамоновна закрыла веер и обратилась к Иллариону Петровичу:

– Окажу, ваше сиятельство.

Князь поклонился и подал ей руку. Она положила руку на его ладонь, и они направились к середине зала. Гости расступались перед ними охотно. Несколько мужчин, ещё минуту назад прошедших мимо Анфисы Парамоновны, теперь смотрели паре вслед. Князь одним приглашением сообщил обществу то, на что моему объяснению потребовался бы целый вечер.

Парамон Ильич занял место рядом со мной. Его дочь и Илларион Петрович остановились среди первых пар. Музыканты подняли смычки. Я снова достал перчатку. На этот раз она почти не сопротивлялась. Я хмыкнул и подумал о том, что к завтрашнему утру у меня уже имелись князь-секундант, противник-гусар и полное отсутствие навыков обращения с оружием. Зато брачный проект сейчас впервые двигался по залу без моего участия. Для одного танца результат получился вполне успешным.

Смычки опустились одновременно. После полонеза зал сразу стал другим. Длинная колонна распалась на пары; мужчины положили ладони дамам на талию, дамы коснулись их плеч, соединённые руки поднялись чуть в сторону. Первые пары двинулись вдоль стен и начали поворачиваться на каждом такте. За ними пошли остальные. Через минуту середина зала уже вращалась.

Илларион Петрович повёл Анфису Парамоновну с первых шагов. Её юбка развернулась, закрыла княжеские сапоги, затем собралась складками и снова расширилась на повороте. Они вошли в общий круг без остановки. Князь держал Анфису уверенно и проводил между соседними парами раньше, чем те успевали приблизиться.

Я отметил, что смотреть на вальс оказалось значительно удобнее, чем участвовать в танце. Музыка больше не требовала от меня считать шаги, беречь чужое платье и одновременно изображать дворянское воспитание. Теперь я видел весь зал.

Пары двигались вдоль стен, вращаясь каждая вокруг своей оси. Светлые юбки то раскрывались, то спадали; тёмные фраки и мундиры оставались внутри цветного движения. В зеркалах возник ещё один круг, теснее настоящего. Свечи отражались десятками огней. Золото на воротниках и эполетах вспыхивало возле колонн и пропадало у окон. Скрипки вели мелодию, духовые подталкивали её, бас исправно отсчитывал тройки. В таком сопровождении даже случайный поворот приобретал вид решения, принятого задолго до начала бала.

Князь с Анфисой прошли мимо нас первый раз. Она смотрела через его плечо, следила за движением впереди. На следующем круге Илларион Петрович что-то сказал. Анфиса повернула к нему голову. Ответила уже возле дальней колонны.

Слов я разобрать не мог. Проект впервые остался без моего руководства и при этом продолжал двигаться. В прежней жизни в такой момент у меня имелись микрофоны, служебный монитор и человек в наушниках.

Здесь имелся Парамон Ильич, который подошёл ко мне и спросил:

– Поручик зачем приходил?

– Потребовал публичных извинений.

– За что?

– Я на него посмотрел во время полонеза.

Хлудов перевёл взгляд на танцующих.

– Только посмотрели?

– Поручику хватило. Потом он потребовал признаться в недостаточном уважении к военным.

– Признались?

– Посоветовал ему меньше пить.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

– При Анфисе?

– При ней.

– Дальше что?

– Завтра пришлёт секундантов.

Пальцы Хлудова прошли по часовой цепочке и остановились возле кармана.

– Драться будете?

– Сначала попробуют договориться.

– Кто с вашей стороны?

Я показал глазами на князя.

Хлудов проследил за Илларионом Петровичем. Тот как раз вывел Анфису из тесного места возле колонны и вернул в общий круг.

– Сам вызвался?

– Сам.

Парамон Ильич несколько секунд смотрел на меня, затем снова повернулся к залу.

– С поручиком до завтра молчите.

– Илларион Петрович распорядился так же. Такое количество советов уже похоже на общественное согласие.

– Тогда исполните.

На этом вопрос о моём поведении был закрыт. Хлудов перешёл к следующему.

– Анфису он в разговор втянул? Поручик.

– Сразу извинился перед ней и сказал, что дело касается только меня.

– Имя её называл?

– Он его ещё не знал.

Парамон Ильич кивнул. Пальцы оставили цепочку.

Князь и Анфиса снова прошли перед нами. Илларион Петрович говорил. Анфиса слушала, затем ответила. На следующем повороте князь пропустил вперёд пару, изменил шаг и снова занял свободное место.

– О чём говорят? – спросил Хлудов.

– Отсюда слышны только скрипки.

– Она смотрит на него.

– Вижу.

– По сторонам почти не глядит.

Я проследил за дочерью купца. На очередном круге Анфиса снова что-то сказала князю. Илларион Петрович дождался конца фразы, наклонил голову и ответил уже после поворота.

Возле окон одна пара сбилась с круга. Молодой чиновник сделал лишний шаг и едва не задел плечом офицера. Обе дамы удержались, мужчины обменялись поклонами и сразу продолжили танец. В другом месте пожилой кавалер вывел партнёршу к креслам. Она села, он остался рядом, тяжело дыша.

Илларион Петрович держал прежний темп. Он заранее освобождал место для поворота, сокращал шаг возле колонн и пропускал торопливые пары. Анфиса уже смотрела только на него. Один раз улыбнулась и сразу что-то ответила.

– Танцует хорошо, – сказал Парамон Ильич.

– После моего полонеза сравнение особенно выгодное.

– Я про князя.

– Я тоже.

Хлудов посмотрел на меня.

– Князю про Анфису что говорили?

– Что она красива, образованна и умеет отвечать прямо.

– Всё?

– Этого хватило для приглашения.

– Про приданое говорили?

– Нет.

– Почему?

– Илларион Петрович способен содержать дом без денег вашей дочери.

– Я спросил другое.

– Про приданое не говорил.

Хлудов кивнул, снова замолчал.

Князь с Анфисой двигались вдоль дальней стены. В зеркале они появились раньше, чем добрались до нашего места. Лица в отражении терялись, зато весь рисунок пары был виден целиком. Илларион Петрович держался прямо. Светлое платье Анфисы расширялось на каждом повороте. Разница в возрасте замечалась; разница в сословии существовала только для тех, кто знал фамилии.

Я поймал себя на том, что уже оценивал их рост, осанку и общий вид рядом. Ещё немного – и потребовалась бы ведомость с графами. Ограничился тем, что видел: танец продолжался, разговор тоже.

– Это вы его для неё выбрали, – сказал Парамон Ильич.

– Вы назвали князя первым.

– Назвал единственным достойным. Это разные вещи.

– Я проверил доступность.

– И что?

– Князь пришёл на бал, пригласил Анфису и разговаривает с ней. Пока доступность подтверждается.

Парамон Ильич посмотрел на меня.

– Для вас это всё только дело?

– Я обещал вашей дочери достойное знакомство.

– Знакомство устроили.

– Остальное принадлежит им.

– А если ничего не выйдет?

– Тогда закончится вальс.

Хлудов медленно провёл пальцем по цепочке.

– Вы легко говорите, - сказал он.

– Тяжёлые формулировки танцу не помогут.

– Я про Анфису.

– Она сама скажет, что думает.

– Мне?

– Тому, кому сочтёт нужным.

Парамон Ильич перевёл взгляд на дочь. В этот раз цепочку трогать не стал.

– Мне скажет.

– Тогда вам останется услышать.

Он нахмурился, но продолжать спор не стал.

Музыка ускорилась. Или танцующие начали проходить перед нами чаще. Несколько дам уже покинули круг. Молодые пары держались ближе к середине, опытные выбирали широкий путь вдоль стен. Свечи нагрели зал; воск стекал в чашечки канделябров, воздух стал плотнее. Возле окон открыли одну створку. Оттуда потянуло вечерней прохладой, и ближайшее пламя задрожало.

На очередном круге князь сказал Анфисе длинную фразу. Она выслушала, потом ответила двумя короткими. Илларион Петрович задал вопрос. Это было видно по движению головы и паузе. Анфиса отвечала почти до следующей колонны.

– Теперь говорит она, – произнёс Хлудов.

– У князя появилась возможность узнать то, что вы уже знаете.

– Я многое знаю.

– Потому он и спрашивает у неё.

Парамон Ильич поджал губы. Его дочь и князь исчезли за двумя парами, затем появились ближе к оркестру. Музыканты повторили основную тему. Ведущие пары стали замедляться. Кавалеры выводили дам из общего движения и делали последние повороты возле стен. Илларион Петрович провёл Анфису через освободившуюся середину, остановился на заключительном такте и поклонился. Она ответила. После этого князь предложил ей руку.

Обратно они шли медленнее. Разговор продолжался. Анфиса сказала несколько слов. Илларион Петрович ответил уже возле нас.

Парамон Ильич выпрямился.

Князь подвёл Анфису к отцу и поклонился.

– Благодарю вас, Анфиса Парамоновна.

– И я вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович повернулся ко мне.

– Алексей Николаевич, завтра буду у вас до прихода секундантов.

– Буду ждать.

Он поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе и отошёл. Возле губернатора его остановил пожилой чиновник. Князь повернулся к нему и остался в той группе.

Анфиса раскрыла веер. Несколько прядей выбились возле виска.

Парамон Ильич оглядел её платье, перчатки и лицо.

– Устала?

– Нет, батюшка.

– Князь хорошо танцует?

– Хорошо.

– О чём говорили?

– О книгах.

– Только?

– Потом о другом.

– О чём?

Анфиса провела веером у лица.

– Я поддерживала беседу, батюшка.

Парамон Ильич открыл рот, замер… и закрыл его. Анфиса посмотрела на музыкантов, которые уже меняли ноты.

– Князь вам понравился? – спросил он всё-таки.

– Разговор с ним оказался интересным.

Хлудов принял ответ без дальнейших вопросов. Пальцы снова нашли цепочку, но часы он доставать не стал.

Анфиса повернулась ко мне.

– Илларион Петрович рассказал, что завтра сначала попробует договориться.

– Мне он сказал то же самое.

– Вы его послушаете?

– До утра я вообще намерен проявить редкое послушание.

Она раскрыла веер шире. Возле колонны один из молодых дворян посмотрел на неё, сказал что-то своему спутнику и поправил перчатки. Его товарищ тоже повернул голову.

До вальса мужчины ограничивались взглядами. После вальса один из них уже двинулся в нашу сторону. Парамон Ильич заметил его почти одновременно со мной и отступил на полшага, освобождая место перед дочерью.

Глава 8

Молодой дворянин остановился перед нами, поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе Парамоновне. Представился он достаточно отчётливо, однако фамилия утонула в первых звуках оркестра. Купец выслушал просьбу, посмотрел на дочь и отступил ещё на полшага. Анфиса приняла приглашение. Через минуту новый кавалер уже вёл её к середине зала.

Вальс князя дал результат быстрее любого официального представления. До него мужчины смотрели на Анфису издали, оценивали платье, отца и возможные последствия знакомства. После него первый кавалер прошёл через зал сам. Князь Илларион Петрович потратил на общественное признание купеческой дочери один танец и несколько поклонов. Мне для сходного результата прежде требовались аренда площадки, рекламный бюджет, фотографы, публикации и команда, которая три дня спорила, в каком месте поставить фамилию главного гостя.

Пары собирались для кадрили. Четыре пары становились друг против друга, образуя отдельное каре. Рядом складывалось второе, затем третье. Кавалеры проверяли расстояние, дамы расправляли юбки, распорядитель проходил между группами и направлял тех, кто выбрал место, уже занятое чужим платьем. Оркестр несколько раз повторил вступление. Последние участники торопливо присоединились к своим партнёрам, после чего музыка получила право двигаться дальше.

Анфиса Парамоновна оказалась во втором каре. Её кавалер танцевал уверенно, хотя с княжеским вальсом сравнение ему пользы не приносило. Кадриль требовала меньше близости и больше порядка: пары сходились, расходились, переходили на противоположные места и ждали своей очереди. Между фигурами оставались короткие паузы для разговора. Новый знакомый воспользовался каждой. Анфиса отвечала, один раз показала веером в сторону оркестра, потом повернулась к соседней даме. Через несколько минут она уже участвовала в общем разговоре четырёх пар.

Парамон Ильич следил за дочерью. Он перестал трогать часовую цепочку и держал руки за спиной. Временами его взгляд переходил на остальных кавалеров возле стен. Те теперь смотрели на Анфису открытее. Один дождался окончания очередной фигуры, приблизился к краю танцующих и что-то сказал её нынешнему партнёру. По тому, как оба поклонились друг другу, следующая кадриль получила предварительного владельца.

Я остался рядом с Хлудовым. Спокойствие продолжалось меньше минуты. Первым ко мне подошёл пожилой господин с орденом в петлице. Он сообщил, что слышал о моём возвращении, выразил соболезнование по случаю смерти Михаила Андреевича и почти сразу перешёл к Америке. Сочувствие заняло одну фразу. Океан потребовал значительно больше времени. Господина интересовали длительность пути, американские города, местные нравы и причины, по которым русский дворянин мог провести там пять лет. Я ответил только на то, что подтверждали документы и общий здравый смысл. Путь был долгим. Страна – большой. Нравы отличались. Последнее объясняло всё и ничего, поэтому собеседник принял его особенно охотно.

Он ушёл, получив сведения из первого источника. Источник при этом никогда не бывал в Америке девятнадцатого века и знал о собственном путешествии меньше слушателя. Впрочем, прямой доступ к фактам редко мешал хорошему общественному впечатлению. В прежней жизни половина экспертов строила выступления на трёх статьях, одном перелёте и фотографии возле чужого офиса. У меня имелись паспорт, каталог и пять лет официальной биографии. По меркам публичного авторитета комплект выглядел солидно.

Следом подошли двое мужчин помоложе. Один расспрашивал о дорогах и морском путешествии, второй слушал и временами вставлял уточнения, которые уже содержали желаемый ответ. Америка в их изложении состояла из лесов, новых машин и людей, каждый день начинавших новую жизнь. Последнее звучало подозрительно знакомо. Я подтвердил предприимчивость части населения и оставил леса без комментариев. Томагавк лежал дома и пока оставался единственным американским предметом, способным придать разговору ненужную убедительность.

Потом вспомнили типографию. Сначала один из собеседников спросил, сохранилась ли мастерская Михаила Андреевича. Второй заинтересовался американскими образцами печати. Я сообщил, что мастерская действует, работники на месте, каталог тоже. Упомянул приглашения, объявления, торговые листки и возможность обсудить заказ. Всё это произнёс спокойно и в подходящей последовательности. В прошлой жизни такая часть называлась обязательным упоминанием партнёра. Её ставили ближе к концу выступления, произносили без заметной тоски и считали исполненной, когда название прозвучало вслух.

Типография пока оставалась имуществом, доставшимся вместе с домом, долгом и людьми, которым требовалось жалованье. После решения с Хлудовым её можно было продать. Мысль о продаже выглядела проще ежедневной борьбы за бумагу, заказы и сроки. Другой владелец мог считать печатное дело призванием. Я пока считал его зданием, оборудованием и способом сохранить заложенный дом.

Поэтому рекламировал мастерскую без прежнего азарта. Каждый собеседник узнавал, где она находится и что способна напечатать. Этого хватало для соблюдения приличий перед Климовым и собственной совестью. Заинтересованного человека я приглашал зайти. Человека, обещавшего непременно заглянуть, отпускал без попытки назначить день. Семнадцать лет продаж учили различать будущего клиента и гостя, которому приятно произнести слово «непременно». Второй обычно исчезал сразу после мероприятия, сохраняя превосходные намерения.

Гости подходили по одному и небольшими группами. Одни начинали с Америки и заканчивали типографией. Другие соболезновали Михаилу Андреевичу, затем спрашивали, надолго ли я останусь в городе. Третьи сперва упоминали мастерскую, а уже потом вспоминали о смерти её прежнего владельца. Порядок тем сообщал о собеседнике больше самих вопросов. У одного имелось объявление, которое следовало напечатать осенью. Другому требовались новые визитные карточки, хотя вслух он пока только восхищался иностранными шрифтами. Третий собирался познакомить меня с человеком, способным дать заказ. Имя этого человека не прозвучало. Подобные рекомендации обладали удивительной лёгкостью: их удобно было носить годами, никому не передавая.

Я отвечал, кланялся и повторял безопасные сведения. Никого к себе не звал первым. Гости сами находили дорогу от соседних групп, а после разговора уносили моё имя дальше по залу. Реклама типографии работала без моего участия примерно так же, как знакомство Анфисы. Для профессионального самолюбия картина получалась спорной. Семнадцать лет я учился управлять вниманием, а здесь князю хватило одного вальса, поручику – одного вызова, мне – стоять на месте.

Кадриль продолжалась. Пары менялись местами, соединяли руки, расходились по сторонам. Во время фигур гости следили за музыкой и распорядителем; в паузах разговор возобновлялся на том же слове. Старшие дамы сидели вдоль стен и наблюдали за молодёжью. Некоторые пользовались лорнетами, хотя расстояние до ближайших танцующих составляло всего несколько шагов. Лорнет придавал их взгляду официальное основание и позволял рассматривать чужое платье.

Мужчины постарше собирались возле дверей и окон. Одни обсуждали городские дела, другие – лошадей, службу и общих знакомых, отсутствовавших в зале. Отдельные гости уходили в соседние комнаты и обратно возвращались только через несколько минут. Служители проносили по залу подносы с водой и прохладительными напитками. Дамы брали бокалы осторожно, чтобы сохранить сухими перчатки; мужчины выпивали быстро и сразу освобождали руки для новых приветствий.

Торжество сейчас жило сразу в нескольких темпах. Оркестр держал общий. Танцующие подчинялись фигурам. Родители следили за приглашениями на танцы. Чиновники обменивались сведениями, собравшись возле колонн. Молодые офицеры успевали танцевать, разговаривать и замечать, кто ещё появился в зале. Старшие гости сидели, но участвовали во всём происходящем через взгляды и короткие замечания соседям.

В прежней жизни устройства подобных вечеров выглядели современнее и работали почти так же. У входа стояли стойки регистрации, здесь проверяли именные билеты. Там выдавали бейджи с должностями, здесь чин и состояние носили прямо на мундире, платье и количестве поклонов. Там фотографировали возле стены с названиями партнёров, здесь гости задерживались у зеркал. Там люди проверяли телефоны, здесь раскрывали веера и склонялись к соседям. Инструменты изменились. Желание узнать, кто приехал, сколько стоит его одежда и с кем он разговаривает, пережило технический прогресс без заметных потерь.

На моих мероприятиях всегда существовало место, где собирались самые важные гости. Организаторы называли его закрытой зоной, ставили отдельную мебель и человека со списком. Здесь ограждение отсутствовало. Пространство возникало вокруг губернатора, губернского предводителя и князей само. Люди подходили, задерживались на положенное время и отходили, освобождая место следующим. Никто не требовал браслета другого цвета. Достаточно было знать собственное положение и положение человека перед собой.

Возле губернатора я увидел братьев Неретинских. Илларион Петрович стоял ближе к окну, Сергей Петрович – справа от него. Старший князь был выше; седина у его висков выделялась при свете канделябра. Сергей выглядел моложе, его волосы оставались тёмными. Говорил в этот момент Сергей. Он произносил короткие фразы и слегка поворачивался к брату после каждой. Илларион держал одну руку за спиной, другой касался перчаток. Несколько раз отвечал. Потом оба посмотрели на танцующих, и Сергей продолжил разговор.

Сходство проявлялось в линии лица и посадке головы. Двигались они по-разному. Илларион оставался почти неподвижным; Сергей время от времени менял положение, пропуская гостей и возвращаясь ближе к брату. Один из знакомых поклонился им, братья ответили, после чего разговор возобновился. С моего места слов услышать было невозможно.

Сергей Петрович заметил меня между проходившими гостями. Его взгляд остановился на несколько секунд. Я поклонился. Он ответил тем же точным поклоном, который я уже видел у Лапшина и возле собора. Илларион проследил направление его взгляда, увидел меня и тоже слегка наклонил голову. Затем к ним подошёл пожилой чиновник, и оба князя повернулись к нему.

Рядом со мной тем временем появился новый собеседник. Он начал с соболезнования, перешёл к американской торговле и закончил вопросом о цене печати сотни объявлений. Цену я назвать отказался: Климов ещё не видел текста, бумаги и требуемого срока. Алексей, возможно, знал расценки мастерской наизусть. Мне память владельца по-прежнему доставляли без производственных приложений.

Я предложил принести текст в типографию. Мужчина обещал сделать это в ближайшие дни. Его обещание звучало увереннее прежних, потому что рядом уже стояли количество и предмет печати. Я запомнил лицо. Имя пришлось повторить про себя дважды. Карман для визитных карточек у меня имелся, сами карточки гости в этот вечер почему-то предпочитали заменять надеждой на мою память.

После него подошла дама средних лет. Она расспросила об Америке через мужа, который стоял рядом и почти всё время молчал. Её интересовали американские женщины, их образование, манеры и свобода в выборе мужа. Ответы требовали знаний, которых у меня имелось меньше, чем уверенности у собеседницы. Я ограничился тем, что заверил: обычаи различались от семьи к семье и от города к городу. Универсальность этой формулы почти сравнялась с моей пятилетней заграничной биографией. Дама осталась довольна и ушла сообщать кому-то, что американки пользуются большой свободой. Я такого вывода вслух не делал. Общество снова справилось с содержательной частью самостоятельно.

На прежних мероприятиях участники тоже слышали больше, чем им говорили. После трёхчасового выступления ко мне подходил человек и благодарил за мысль, которой в программе не было. Иногда мысль оказывалась разумной, и я начинал использовать её в следующем выступлении. Авторство быстро переходило к тому, у кого имелись сцена и микрофон. Здесь сцены у меня пока не было, зато Америка давала достаточно пространства для чужих открытий.

Кадриль закончилась. Кавалеры отвели дам к родственникам, однако Анфиса Парамоновна до нас сразу не дошла. Её остановила одна из участниц танца, затем к ним присоединилась старшая дама. Молодой дворянин, танцевавший с Анфисой, представил ещё одного мужчину. Тот поклонился ей и обратился к Парамону Ильичу уже через расстояние, дожидаясь его взгляда.

Хлудов подошёл ближе. Выслушал просьбу, спросил дочь. Анфиса ответила и вернулась к нам уже с занятой следующей кадрилью. Первый кавалер поклонился ей на прощание. Второй остался рядом ещё на несколько минут. Он говорил спокойнее прежнего и почти всё время обращался к Анфисе, хотя дважды включил в разговор её отца. Парамон Ильич отвечал кратко. Я стоял достаточно близко, чтобы при необходимости быть представленным, но необходимость отсутствовала.

До вальса Анфису рассматривали. Теперь вокруг неё образовался собственный небольшой круг. Дамы знали, с кем она танцевала. Мужчины знали, что Илларион Петрович сам попросил разрешения у отца и сопровождающего. Одного княжеского приглашения хватило, чтобы прежняя осторожность уступила место хорошим манерам.

Анфиса держалась уверенно. Она принимала представления, отвечала на вопросы и сама спрашивала, когда тема представляла интерес. При пустом комплименте благодарила и переводила разговор дальше. Возле неё задерживались дольше, чем требовалось для одного поклона. Парамон Ильич сперва стоял рядом, затем отошёл к знакомому на несколько шагов. Глаз с дочери он не спускал, но разговором уже не управлял. Я снова оказался свободен и тут же получил ещё троих желающих узнать об Америке.

К концу следующей четверти часа моя заграничная жизнь обрела размеры, заметно превосходившие доступные мне сведения. Гости установили, что за океаном быстро строят города, широко применяют машины, ценят предприимчивость и печатают всё, что способно привлечь покупателя. Последнее я подтвердил охотнее других. В подтверждение упомянул каталог. Двое пожелали его увидеть. Один вспомнил о собственных торговых объявлениях. Я пригласил всех троих в мастерскую, стараясь вложить в приглашение ровно столько участия, сколько требовала вежливость.

В прежней жизни после такого разговора я бы передал людей помощнику, получил их адреса, назначил следующий шаг и к утру увидел в таблице три новых контакта. Сейчас помощник находился дома, таблица была прошита в хозяйственной книге, а следующий шаг зависел от того, действительно ли господа вспомнят о типографии после сна. Я поставил мысленную отметку возле трёх лиц и на этом признал работу выполненной.

Оркестр готовился к новой кадрили. Анфиса Парамоновна уже стояла рядом со следующим кавалером. Парамон Ильич вернулся к ней перед самым началом, убедился, что мужчина представлен должным образом, и снова отошёл. Первая фигура собрала пары в каре.

Я посмотрел на зал. Мой первый губернский бал развивался успешнее многих торжеств, за которые в прежней жизни платили целые отделы. Гости пришли вовремя, музыка работала, главные лица были видны, нужные знакомства происходили, слухи распространялись без отдельного бюджета. Даже скандал уже имелся. Современный организатор добавил бы освещение, фотографов и отчёт по итогам. Губернское общество обходилось свечами, памятью и завтрашними визитами.

***

Следующие танцы прошли быстрее, чем первые. Анфиса Парамоновна успела ещё раз встать в кадриль, познакомилась с двумя дамами и получила приглашение на танец, названия которого я не разобрал из-за оркестра и разговора возле самого уха. Парамон Ильич всякий раз спрашивал дочь, она всякий раз отвечала сама, а кавалеры постепенно привыкали к тому, что купеческое происхождение допускает светлое платье, хорошую речь и вполне обычный поклон.

Я продолжал стоять возле стены и принимать гостей, которых интересовала Америка. К концу вечера она стала ещё больше, предприимчивее и загадочнее. Типография тоже получила известность, хотя пока существовала главным образом в будущих намерениях господ, обещавших непременно заглянуть. Слово «непременно» обладало здесь той же стоимостью, что и прежде: произносилось бесплатно, звучало солидно и редко добиралось до кассы.

Мазурку объявили позднее. Музыка стала резче, шаги – громче, а мужчины получили возможность показать залу сапоги, осанку и воспитание одновременно. Пары двигались отдельными фигурами, кавалеры ударяли каблуками, меняли направление, опускались перед дамами на колено и снова поднимались. Некоторые делали это легко. Другие вставали с осторожностью.

Анфиса Парамоновна осталась возле нас. Пояснила мне, что мазурку занимали заранее, а в начале вечера её фамилию ещё только учились произносить. Теперь несколько молодых мужчин поглядывали в нашу сторону, но музыка уже распределила пары и исправлению эта ситуация не подлежала.

Илларион Петрович танцевал с темноволосой дамой. Он держался так же уверенно, как во время вальса, только мазурка требовала от него больше движений. Анфиса один раз посмотрела туда, затем повернулась к отцу. Парамон Ильич тоже заметил князя, достал часы, проверил время и вернул их в карман. Содержание этой последовательности он оставил при себе.

Сабуров находился среди танцующих. Там он выглядел естественнее, чем во время нашего разговора. Поручик двигался быстро, точно попадал в музыку и на каждой фигуре успевал освободить место для соседней пары. Его партнёрша улыбалась. Один раз её веер выпал из руки; Сабуров поднял его до следующего такта, подал даме и продолжил танец с того места, на котором остальные уже успели оказаться. Смотреть на него долго я воздержался. Один вызов за разглядывание уже входил в программу вечера. Второй сделал бы мою репутацию слишком однообразной.

Мазурка продолжалась значительно дольше прежних танцев. Участники менялись местами, выбирали пары для отдельных фигур, собирались в группы и снова расходились. Возле стен становилось теснее: старшие гости придвигали кресла, молодые мужчины ждали своей очереди, дамы обмахивались веерами. Несколько раз музыка стихала, разговоры сразу заполняли зал, затем оркестр снова поднимал общий ритм.

Когда мазурка закончилась, двери столовой уже стояли открытыми. По залу прошёл запах горячей еды. Гости выстраивались без объявленной команды: мужчины предлагали дамам руки, старшие и более важные двигались первыми, остальные находили место следом. Парамон Ильич посмотрел на меня, потом на дочь.

– Алексей Николаевич проводит тебя.

Анфиса положила пальцы на мою руку.

– На этот раз без музыки.

– Это повышает мои шансы.

– И ответственность. Сейчас смотреть на чужие ноги уже незачем.

Парамон Ильич пошёл рядом. Его пропускали охотнее, чем в начале вечера. Одни гости уже познакомились с ним, другие видели дочь рядом с князем. Губернское общество признавало новые обстоятельства быстро, когда их подтверждал человек с титулом.

В столовой стояли длинные накрытые столы. Свечей здесь оказалось меньше, зато жара больше. На белых скатертях теснились блюда, тарелки, бокалы и приборы. Слуги двигались вдоль стульев с подносами, меняли использованную посуду и передавали блюда через плечи гостей. Разговоры отражались от стен и сливались в постоянный гул. Оркестр из зала почти исчез; до нас доходили лишь отдельные звуки.

Нас посадили рядом в средней части стола. Парамон Ильич устроился по другую сторону от дочери. Он сразу проверил, что перед ней стоит чистая тарелка, подвинул ближе воду и только потом занялся собственной салфеткой. Анфиса сняла перчатки и сложила их рядом на столешнице. Я последовал её примеру с некоторым запозданием: русское дворянское воспитание снова передавало мне сведения через наблюдение за соседями.

На столе появились рыба, птица, пироги и блюда, содержимое которых я с первого взгляда не определил. Слуга налил вино, другой предложил горячее. Гости, несколько часов сохранявшие лёгкость движений и светскую умеренность, приступили к еде.

Парамон Ильич ел неспешно и почти не разговаривал. Вопросы он начал после первого блюда.

– Князь завтра во сколько будет?

– До секундантов.

– Они во сколько?

– Сабуров не сообщил.

Хлудов отрезал кусок птицы, поднял глаза от тарелки.

– Ешьте сейчас, Алексей Николаевич. Послезавтра может быть поздно.

Анфиса повернулась к отцу.

– Батюшка.

– Что? Разве я не правду сказал?

Хлудов вернулся к еде. Его забота принимала форму действия, которое можно было проверить: поесть, приехать вовремя, дождаться князя, держать дочь рядом. Сочувствие без распоряжения он, вероятно, считал плохо составленным документом.

Я воспользовался советом и занялся тарелкой. Еда оказалась хорошей, хотя горячее успело пройти длинный путь от кухни до нашего места и добралось уже без прежнего жара. В прошлой жизни на мероприятиях происходило то же самое. Разница состояла в том, что там организатор получал претензию от гостя, сфотографировавшего остывшее блюдо. Здесь гость ел молча и позже рассказывал знакомым о слабости кухни. Технология обратной связи была медленнее, зато окончательнее.

За ужином я впервые получил время подвести итог вечеру. Анфиса Парамоновна вошла в зал купеческой дочерью по редкому приглашению, а к столу пришла после вальса с князем и двух кадрилей с дворянами. Парамон Ильич лично поблагодарил Иллариона Петровича, увидел его рядом с дочерью и пока удержался от составления брачного договора на ближайшей салфетке. Типография прозвучала в нескольких разговорах. Один господин назвал количество объявлений, двое захотели посмотреть каталог, ещё трое обещали зайти. Заказа среди них пока не имелось. Для отчёта Климову материал подходил. Для выплаты жалованья – ещё нет.

Илларион Петрович стал моим секундантом. Эта часть вечера в первоначальную программу не входила. Зато князь получил дополнительную причину прийти в типографию, хотя рекламным успехом считать её было трудно: клиент обычно приходил с текстом и деньгами, секундант – с условиями поединка.

Я нашёл Сабурова за другим столом. Он сидел среди офицеров, ближе к краю, и слушал старшего по возрасту военного. Когда тот говорил, поручик держал бокал на столе и смотрел на него. Потом ответил – быстро, с жестом, но без прежнего нажима. Соседи засмеялись. Сабуров тоже улыбнулся, затем уступил проход слуге и сам подвинул стул, чтобы тот смог поставить блюдо перед пожилой дамой за соседним столом.

Позже к нему подошёл совсем молодой офицер. Сабуров поднялся, выслушал его, задал несколько коротких вопросов и указал на мужчину в конце стола. Молодой офицер поклонился и отправился туда. Поручик снова сел. Ни один жест не напоминал о том, что завтра его люди придут обсуждать моё возможное убийство.

За семнадцать лет выступлений и переговоров я видел достаточно подлецов и лицемеров. Их выдавали мелочи, которым сами они значения не придавали: обращение со слугами, удовольствие от чужого унижения, внезапная глухота перед человеком ниже положением, улыбка после сказанной гадости. Сабуров подал слуге пустой бокал в руки и поблагодарил, уступил место старшему, выслушал молодого офицера, и весь остаток вечера ни разу не посмотрел в мою сторону с торжеством. Вывод получался неудобный: поручик выглядел приличным человеком.

Я снова взялся за вилку. Приличный человек утром собирался прислать ко мне секундантов из-за взгляда во время полонеза. Противоречие требовало объяснения, а доступных фактов не хватало. Возможно, Сабуров действительно придавал офицерской чести форму, способную превратить любой взгляд в дело оружия. Возможно, выпитое добавило ему уверенности. Возможно, губернская жизнь нуждалась в происшествиях, и поручик исправно снабжал её материалом. Все три версии оставляли вопрос: зачем ему понадобился именно я?

Ответа за столом не нашлось. Сабуров разговаривал с офицерами, ел, один раз поднялся для поклона проходившей даме и снова сел. Вид у него был открытый. Вызов он сделал лично, прямо и при свидетелях. Уходить от последствий, судя по всему, тоже не собирался. Я привык замечать скрытые расчёты. Иногда замечал их даже там, где люди просто вели себя глупо. Сабуров мог оказаться именно таким случаем: смелость, прямота и недостаток паузы между мыслью и поступком. Набор качеств подходил кавалерийскому офицеру и плохо подходил соседу по бальному залу.

Анфиса Парамоновна проследила направление моего взгляда.

– Вы опять смотрите на поручика.

– На этот раз изучаю его осторожно.

– Нашли объяснение?

– Пока только противоречие.

– Какое?

– Он держится достойно.

Она посмотрела на Сабурова. Тот в этот момент передавал блюдо соседу.

– Во время разговора он тоже держался прямо, – сказала Анфиса. – Говорил глупости, но верил каждой.

– Это и беспокоит.

– Ложь была бы удобнее?

– Понятнее.

Анфиса отпила воды.

– Алексей Николаевич, вы привыкли понимать людей сразу?

– Привык считать, что понимаю.

– А потом?

– Потом некоторые получали второй шанс меня удивить.

– Поручик получил дуэль.

Анфиса Парамоновна сказала это спокойно и занялась перчатками, проверяя одну из пуговиц.

Ужин продолжался. Блюда меняли, свечи укорачивались, разговоры становились громче. За соседним столом спорили о лошадях. Дальше обсуждали чью-то заграничную поездку. Несколько дам уже поднялись и направились обратно в зал. Мужчины задерживались возле бутылок дольше, но хозяева вечера постепенно возвращали гостей к музыке.

Илларион Петрович сидел ближе к губернатору. Рядом находился Сергей Петрович. Братья несколько раз обменялись короткими репликами. Потом Сергей повернулся к другому соседу, а Илларион посмотрел через столы в нашу сторону. Я слегка наклонил голову. Он ответил и вернулся к разговору.

После ужина мы вернулись в зал. Там снова играла музыка. Часть старших гостей осталась в соседних комнатах, молодые собирались для позднего котильона. Распорядители готовили первые фигуры, переносили несколько стульев и раздавали участникам ленты. Вечер становился свободнее, громче и заметно менее обязательным.

Парамон Ильич достал часы.

– Пора подавать карету, - сказал он.

Анфиса кивнула.

– Я готова ехать, батюшка.

Хлудов посмотрел на меня.

– Алексей Николаевич, вы с нами?

– Мы так и договаривались.

– Тогда ждите здесь.

Хлудов подозвал служителя и велел передать лакею приказ подать экипаж. Карету обещали вызвать по очереди: у подъезда уже собирались слуги других гостей. Парамон Ильич принял это как обычную задержку поставки и больше к вопросу не возвращался.

Мы остались ещё на несколько фигур. Анфиса отказалась от одного позднего приглашения, сославшись на отъезд. Кавалер поклонился и сразу отправился искать другую даму.

Перед уходом Парамон Ильич снова поблагодарил губернского предводителя. Анфиса простилась с двумя дамами, с которыми познакомилась во время кадрили. Я обменялся поклонами с несколькими гостями и получил последнее обещание «непременно» посетить типографию. Оно стало четвёртым или пятым; точный счёт уже не имел хозяйственного значения.

Илларион Петрович находился возле губернатора. Мы встретились взглядами. Князь поклонился Парамону Ильичу и Анфисе, затем мне. Отдельно подходить он не стал. Завтрашний визит уже был назначен, а общество получило достаточно материала от одного вечера.

Мы вышли в переднюю. Служители принесли мне шляпу, Парамону Ильичу верхнюю одежду, Анфисе – накидку. Лакей помог ей закрыть застёжку у горла. За дверями слышались голоса кучеров, скрип колёс и звон сбруи. Кареты подъезжали по одной, забирали гостей и освобождали место следующим.

Пока мы ждали, дверь из внутренних комнат открылась. В переднюю вошёл Сабуров. Поверх гусарского мундира он уже надел шинель, сабля оставалась при нём. Поручик увидел нас, подошёл и поклонился сперва Анфисе, затем Парамону Ильичу. Оба ответили. После этого Сабуров повернулся ко мне. Лицо его было открытым; вчерашней – точнее, сегодняшней – ссоры на нём уже не осталось.

Он улыбнулся и произнёс почти дружески:

– До встречи в понедельник, господин Ветров!

Глава 9

Карета Хлудова отъехала от освещённого крыльца Благородного собрания. Возле подъезда ещё теснились экипажи; кучера перекликались, лакеи открывали дверцы, лошади били копытами по камню. Музыка доносилась из высоких окон и слабела с каждым поворотом колёс. Котильон продолжался без нас. Губернский вечер потерял трёх гостей и сохранил полную способность веселиться дальше. Парамон Ильич занял прежнее место по ходу движения. Анфиса Парамоновна села по левую руку от отца, я устроился напротив них.

В свете боковых фонарей обивка, лица и белые перчатки появлялись на несколько секунд, затем карета проезжала тёмный участок улицы, и внутри оставались только очертания. Парамон Ильич снял шляпу, положил её на колени и проверил часы. Анфиса расстегнула накидку у горла. Я снял перчатки и обнаружил на правой ладони следы от собственных ногтей. Вечер всё же добрался до меня через мундир, ужин и несколько слоёв светского достоинства. Первые минуты мы молчали. После оркестра, голосов и звона посуды каретный скрип почти заменял тишину.

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

– Ну? – сказал он.

Анфиса повернула к нему голову.

– Что именно, батюшка?

– Бал. Как тебе?

Она поправила складку накидки.

– Шумный. Длинный. Он гораздо понятнее, чем мне представлялось.

– Жалеешь, что поехала?

– Нет.

Парамон Ильич убрал часы в карман.

Анфиса на несколько секунд задумалась.

– С дамами стало легче беседовать после первой кадрили. Они задавали обычные вопросы: где мы живём, часто ли бываем в городе, у кого я училась. Одна заговорила о книгах. Кавалеры чаще рассказывали о себе. Некоторые успевали сделать это до окончания фигуры.

– Кто-нибудь позволил лишнее?

– Нет, батюшка.

Парамон Ильич кивнул.

– Князь? – спросил он немного погодя.

Анфиса посмотрела в окно. По стеклу прошёл свет уличного фонаря, на мгновение обозначил её лицо и пропал за каретой.

– С Илларионом Петровичем было интересно разговаривать.

– О чём?

– Начали с книг.

– А закончили?

– Вальс закончился раньше разговора.

Парамон Ильич провёл пальцем по краю шляпы.

– Он слушал?

– Слушал. Спрашивал. Возражал… по существу.

На этот раз Хлудов не потребовал подробностей.

Анфиса обратилась ко мне:

– А вам бал показался понятным, Алексей Николаевич?

– У него знакомое устройство, - ответил я. – Важные гости стоят ближе к хозяевам, остальные ищут способ оказаться рядом. Все рассказывают о себе. Уходят домой уверенные, что поучаствовали в светской жизни.

– В Америке иначе?

– Там на подобных собраниях меньше мундиров и больше табличек с именами. Содержание различается слабее.

– Таблички носят на платье?

– На одежде. Имя, должность, иногда название предприятия.

Парамон Ильич посмотрел на мой мундир.

– Чтобы сразу было видно, стоит ли разговаривать?

– Разумеется. Надпись часто сообщала больше человека. Здесь эту работу выполняют орден, эполет, карета и место возле губернатора.

Анфиса чуть улыбнулась.

– А что и кому сообщало ваше место у стены? – спросила она.

– Что владелец типографии доступен для беседы и плохо танцует.

– Второе обстоятельство общество установило быстрее первого.

– Зато первое принесёт больше пользы.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

– Принесёт?

– Несколько господ заинтересовались мастерской, - ответил я.

– Заказали?

– До заказа разговор ещё не дошёл.

– Значит, пока не принесло.

Его голос не изменился.

– Вечер всё равно прошёл удачно, – сказал Парамон Ильич. – Приглашение получили. Вошли без затруднений. Князя поблагодарили. Анфису представили. К ужину остались. Уехали вовремя.

– Про поручика забыли, – напомнила Анфиса.

– Его в удачу не считаю.

– Тогда итог почти безупречен, - сказал я.

Карета свернула. Нас качнуло, Парамон Ильич упёрся ладонью в стенку кузова, Анфиса придержала на коленях сумочку. Я поставил ногу в сторону и сохранил достоинство без помощи ближайшей дамы.

Анфиса взглянула на меня, сообщила:

– Мне сказали, что поручик Сабуров уже не раз стрелялся.

Внутри кареты стало тише. Даже колёса на этом участке улицы пошли почти беззвучно и перестали помогать разговору.

Я положил перчатки на шляпу и поправил манжету.

– У меня за спиной тоже немало поединков.

Анфиса посмотрела внимательнее.

– В Америке?

– В разных местах.

Поединков в прежней жизни хватало. Они происходили в переговорных, на сценах, в кабинетах и даже в прямом эфире телевидения (куда мой противник явился с набитой «компроматом» папкой). Оружием на этих поединках служили цифры, выверенные паузы, репутация и способность дождаться, пока собеседник сам произнесёт лишнее. Люди после таких встреч оставались живы. Но несколько моих потенциальных контрактов перенесли тяжёлые ранения.

Я сложил руки на шляпе и посмотрел в окно. Отражение в стекле показывало молодое лицо.

– Поручик, говорят, стреляет хорошо, – сказала Анфиса.

– Это полезное качество для поручика.

– Для вашего противника?

– Для моего противника оно излишне.

Парамон Ильич постучал пальцем по шляпе.

– Алексей Николаевич.

– Я услышал.

– Что именно?

– Сабуров опытен. Я – предмет городского любопытства. В понедельник один из нас рискует испортить обществу хорошую историю слишком ранним её окончанием.

Анфиса свела брови.

– Вам обязательно превращать всё в шутку?

Я посмотрел на неё. В полутьме кареты выражение её лица оставалось серьёзным.

– Нет. Завтра я выслушаю Иллариона Петровича, сообщу ему всё, что умею и чего не умею, и приму решение после разговора секундантов. Этого достаточно до утра.

Она чуть ослабила пальцы на сумочке.

Парамон Ильич кивнул.

– Вот теперь ответ.

Некоторое время мы ехали молча. За окном стало меньше света. Освещённый центр остался позади; фонари попадались реже, между домами лежали длинные тёмные промежутки. От бала у нас сохранились запах воска на одежде, усталость в ногах и несколько тем, каждая из которых могла занять отдельную ночь.

Анфиса первой вернула разговор к прошедшему вечеру.

– Алексей Николаевич, сколько заказов вы приняли для своей типографии?

Я посмотрел на неё.

– Мы уже коснулись этого вопроса.

– Батюшка спросил, принесли ли разговоры пользу. Я спрашиваю о числе заказов. Вы ведь отправились на бал именно ради них? Танцевать после полонеза отказались, у стены провели половину вечера. Значит, могли заниматься делом.

– Я и занимался.

– Сколько?

– Пока работаю на перспективу.

Анфиса повернулась к отцу.

– Батюшка, как это переводится на купеческий язык?

– Заказов нет.

– Формулировка излишне сурова, – сказал я. – Один господин назвал тираж объявлений. Другие собирались посмотреть каталог. Несколько человек обещали зайти.

– День назвали? – спросил Парамон Ильич.

– Нет.

– Текст принесли?

– Мы находились на балу.

– Деньги оставили?

– Парамон Ильич, вы предъявляете к первому знакомству требования готовой сделки.

– Вы пошли искать заказы.

– Я нашёл людей, которым может потребоваться печать.

– Люди были и до бала.

Анфиса прикрыла улыбку краем перчатки.

– Значит, типография получила перспективу, - сказала она, - а Алексей Николаевич – дуэль.

– Для одного вечера портфель событий заполнен, – ответил я.

– Портфель событий нельзя положить в кассу, – сказал Хлудов.

– Зато из него иногда появляется заказ.

– Когда появится, тогда и считайте.

Парамон Ильич снова посмотрел в окно. Анфиса взглянула на меня.

– Алексей Николаевич, вы весь вечер рассказывали, что мастерская печатает объявления, приглашения, торговые листки и едва ли не всё, что помещается на бумаге.

– Каталог утверждает именно это.

– Каталог составлял Михаил Андреевич?

– Мастерская осталась прежней.

– Хозяин другой, - сказала Анфиса.

– В этом и состоит новая часть предложения.

– Тогда мне особенно интересно увидеть первый заказ.

В её голосе исчезла насмешка. Она положила перчатки в сумочку и закрыла застёжку.

– Я не видела вашей мастерской, – продолжила Анфиса. – Мне рассказывали о ней. Слышала, что вы собираетесь искать заказчиков. Сегодня вы нашли несколько обещаний. Я с удовольствием посмотрю, что произойдёт, когда кто-нибудь принесёт вам настоящий текст, назовёт срок и потребует готовую работу.

– И цену, – добавил Парамон Ильич.

– И цену, батюшка.

– Вы хотите присутствовать при первом заказе? – спросил я.

– Хочу увидеть, как вы с ним справитесь.

Карета снова повернула. Впереди показалась моя улица.

Я придержал шляпу, дождался, пока колёса вышли из колеи, и посмотрел на Анфису.

Сказал:

– Обещаю: первый триумф моей типографии вы увидите первой.

***

Утром после обедни мы с Прасковьей Ивановной вернулись домой. Она вошла через кухонную дверь, я – через парадную, хотя обе двери вели в одно здание. Сам не понял, почему пошёл именно туда: в воскресенье в типографии никто не работал, и впечатление производить мне было решительно не на кого.

В мастерской стояла непривычная тишина. Наборные кассы были закрыты, пресс темнел возле стены, на столах лежали накрытые формы. Климов, Рогов и Егор получили законный выходной и пользовались им вдали от хозяина, который за последнюю неделю успел обеспечить мастерскую только княжеским визитом, губернским балом и возможным заказом на собственные похороны.

В церкви Иллариона Петровича я не встретил. Утренний визит князя сохранял все свойства обещания, кроме точного времени. Секунданты Сабурова тоже собирались явиться сегодня, однако поручик ограничился понедельником для нашей встречи и воскресеньем для предварительных хлопот. Час хлопот он предоставил выбрать им самим.

Я оставил сюртук на себе. Переодеваться в домашнее значило рисковать тем, что князь войдёт в минуту, когда буду находиться без галстука. Сидеть в конторе с утра до вечера тоже выглядело чрезмерным почтением к людям, ещё не постучавшим в дверь. Поэтому я прошёл в контору. На столе лежали хозяйственные книги, каталог и рукопись Анфисы Парамоновны. Рядом стояла чернильница. Всё годилось для человека, который спокойно ждёт князя и секундантов.

Ни один предмет не отвечал на вопрос, умеет ли этот человек обращаться с оружием. Танцевальные способности моё тело уже продемонстрировало. Дворянское воспитание Алексея сохранилось в документах, мундире и умении правильно держать вилку после недолгого наблюдения за соседями. Ноги при звуках полонеза предпочли начать обучение заново.

С оружием могло оказаться иначе. Рука помнит движение, которое повторяла сотни раз. Тело способно выполнить привычное действие раньше, чем голова подберёт ему название. Я видел это у музыкантов, спортсменов и операторов, которые находили нужную кнопку во время прямого эфира, хотя после него не могли объяснить, куда именно нажали. Оставалось предоставить телу предмет и посмотреть, что оно с ним сделает.

В кладовой возле двора нашлась прямая палка (длиной немного больше руки). Прасковья Ивановна, вероятно, предназначала её для какого-нибудь понятного хозяйственного дела. Я временно повысил предмет до холодного оружия и унёс в мастерскую. Свободного места между наборными столами хватало для осторожного опыта. Я закрыл дверь в жилую часть, отодвинул стул и взял палку правой рукой.

Сначала она была шпагой. О шпаге я знал немногое: ею кололи, держали перед собой и в фильмах непременно делали несколько красивых движений до первого удара. Я вытянул руку. Палка указала на деревянную кассу уверенно – касса могла бы счесть себя вызванной на поединок.

Я переставил правую ногу вперёд. Потом решил, что вперёд полагается поставить левую. Вернул правую на место и в итоге занял такое положение, словно собирался осторожно достать предмет с верхней полки.

Сделал выпад. Острие палки остановилось в нескольких сантиметрах от стены. Правая нога поехала по гладкой доске, свободная рука взлетела вверх и поймала равновесие раньше, чем его пришлось искать на полу. Тело умело удержало меня в вертикальном положении. Для дуэли это было полезно, но недостаточно.

Я повторил движение чуть медленнее. Рука пошла вперёд, плечо осталось на месте, шаг получился увереннее. Отметил, что некий навык в моём теле всё же присутствует. Это могла быть привычка тыкать в экран указкой во время презентации. Я усмехнулся, покачал головой. Шпага исчезла.

Теперь палка стала саблей. Саблей полагалось рубить. Здесь мои сведения приобретали почти профессиональную полноту. Я поднял оружие над плечом и провёл косой удар. Палка рассекла воздух, задела край висевшего полотна и сорвала его с гвоздя. Полотно упало на пол. Побеждённый противник сопротивления не оказал.

Второй удар я направил ниже. Палка описала широкую дугу, рукав сюртука натянулся у плеча, а конец палки едва не добрался до наборной кассы. Я вовремя его остановил. Сабельный бой в помещении типографии грозил раньше уничтожить шрифт, чем противника. Климов едва ли признал бы это достойным применением наследства.

Я перешёл ближе к прессу, где было просторнее, и попробовал снова: сверху, сбоку, короткий шаг, поворот. Отдельные движения выходили быстро. Последовательность распадалась после второго. Палка вела себя с редкой принципиальностью: оставалась палкой при любом названии.

Через несколько минут я положил её на стол и осмотрел ладонь. На коже появилась красная полоса. Настоящий фехтовальщик, вероятно, держал оружие иначе. Настоящий плотник тоже.

Со стрельбой возможности проверки оказались ещё скромнее. Пистолета в доме я пока не находил, а стрелять из палки не согласился бы даже Сабуров. Я выбрал гвоздь в дальней стене, вытянул правую руку и прицелился в него указательным пальцем. Потом закрыл левый глаз; открыл, закрыл правый. Гвоздь сместился. Я повторил опыт и установил, что один глаз действительно мешает меньше другого.

До звания стрелка оставалось найти пистолет, порох, почувствовать отдачу, определить умение зарядить современное оружие и способность попасть из него во что-нибудь ценнее стены. Я согнул палец, изображая спуск. Рука чуть дёрнулась вниз. При втором нажатии она осталась на месте. Третья попытка выглядела почти убедительно.

Я оказался способен за десять минут научиться прекрасно стрелять из собственного указательного пальца. Заподозрил, что на дуэлях этот вид оружия, вероятно, не признавался. Поднял полотно, повесил его обратно и вернул палку в кладовую. Следов подготовки осталось немного: сдвинутый стул, красная ладонь и ещё меньше уверенности в военном образовании Алексея.

В конторе я открыл рукопись Анфисы Парамоновны. Страницы были исписаны красивым почерком. Несколько мест Анфиса исправила, зачеркнув слова и вписав новые над строкой. На полях встречались короткие пометки. Текст касался старых книг, печати, владельческих записей и признаков, по которым один экземпляр книги отличался от другого.

Я прочёл первый абзац. Потом второй. Вздохнул и вернулся к первому. Глаз проходил по строкам исправно. Отдельные слова сохранялись: переплёт, лист, печать, владелец. Смысл оставался на странице. Между двумя предложениями появлялись Сабуров, его секундант, князь и пистолет, которого в доме (вероятно) не было.

Я перелистнул страницу. Начал чтение с середины: решил, что новое место потребует большего внимания. Способ помог добраться до третьей строки. Потом рука сама легла на красную полосу от палки. Рукопись пришлось закрыть.

Я подошёл к окну. Воскресная улица жила тише, во время будней. Проехала телега, прошли две женщины, мальчик задержался у ворот и заглянул во двор. Княжеская карета не появилась. Секунданта (или секундантов) с поручением от Сабурова тоже не было. На стекле осталась полоска пыли. Я провёл по ней пальцем и неожиданно вспомнил Лермонтова. Точнее, дату, затерянную среди других дат в учебнике по истории; и короткую фразу из биографии поэта. Этим летом (1841 года) Лермонтов погиб на дуэли.

Я вернулся к столу, открыл тетрадь и снова прочёл первую строку. До конца страницы так и не добрался. Потому что в наружную дверь постостучали. Я закрыл рукопись Анфисы Парамоновны. Имя Лермонтова осталось в памяти рядом с нынешним годом. Прошёл к парадной двери. На крыльце стоял Илларион Петрович. Карета ожидала у ворот.

Князь передал мне шляпу и перчатки, обменялся со мной поклоном и прошёл в контору. Илларион Петрович сел возле стола.

– От Сабурова уже приезжали? – спросил князь.

– Нет, ваше сиятельство.

– Тогда расскажите, что именно он счёл оскорблением.

Я сел напротив. Отметил, что Илларион Петрович не стал спрашивать, как я провёл утро, хорошо ли спал и не изменил ли решения.

– Началось с моего взгляда во время полонеза, – сказал я. – Сабуров объявил его дерзким. Затем обнаружил в нём пренебрежение к военному мундиру и ко всем русским военным.

– Вы что-нибудь говорили о мундире?

– Нет.

– О русских военных?

– Тоже нет.

Князь кивнул.

– Оскорблённый офицер редко экономит на причинах, - сказал он. – Что было дальше?

– Поручик потребовал публичного извинения и сам предложил текст. Мне оставалось повторить его достаточно громко. После чего Сабуров собирался решить, удовлетворён ли.

– Вы отказались.

– Посоветовал ему меньше пить. Тогда чужие взгляды должны были казаться ему менее наглыми.

Илларион Петрович поднял глаза.

– Именно так и сказали?

– Почти дословно.

– При Анфисе Парамоновне?

– При ней и при нескольких господах. Разговор собирал слушателей быстрее, чем музыка танцующих.

Князь помолчал. На его лице ничего не изменилось, однако перчатки он отодвинул дальше от себя.

– Сабуров решил, что вы назвали его пьяным?

– Он решил это без моей помощи. Я давал совет на будущее.

– Различие тонкое.

– Зато полезное для трезвого человека.

Илларион Петрович не ответил на замечание.

– Что было после этого?

– Он потребовал полного извинения уже за взгляд, мундир, русских военных и за вино. Я предложил ему переходить к делу и не мешать моему разговору с дамой. Он сообщил, что пришлёт секундантов.

– Вы приняли вызов?

– Да, ваше сиятельство.

– Понятно.

Князь некоторое время смотрел на закрытую рукопись.

– Теперь о пределах, Алексей Николаевич. Что я вправе предложить от вашего имени?

– Я готов сказать, что не намеревался оскорбить Сабурова взглядом и не выражал пренебрежения ни к мундиру, ни к военной службе. Готов признать, что замечание о вине было резким.

– Извиниться за него?

– Если форма позволит окончить дело без ущерба моей чести и репутации.

– Это мне предстоит установить. Публичное извинение исключено?

– Да, ваше сиятельство.

– Полное извинение по тексту Сабурова?

– Исключено.

– Даже если без него примирение окажется невозможным?

– Исключено, - повторил я.

Илларион Петрович принял ответ без видимого одобрения.

– Алексей Николаевич, вы хотите избежать встречи?

Вопрос прозвучал без насмешки.

– Предпочту избежать, ваше сиятельство.

– Но просить об этом не станете.

– Предпочтение ещё не просьба, ваше сиятельство.

– Для пистолетной пули различие ничтожно.

– Для людей, которые будут рассказывать о нём, значительно.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

– Пули обычно меньше заботятся о репутации, чем люди, - сказал он.

– Поэтому пулями занимаетесь вы, ваше сиятельство. Репутацию я оставлю себе.

Угол его рта немного сдвинулся, но князь сразу вернулся к делу.

– Итак, я могу предложить объяснение относительно взгляда, подтверждение уважения к военной службе и сожаление о резкости замечания насчёт вина. Я не могу предложить публичного извинения, признания намеренного оскорбления или просьбы избавить вас от поединка. Всё верно?

– Именно так.

– Остальную форму вы предоставляете мне?

– Да, ваше сиятельство.

– Не станете требовать, чтобы Сабуров взял назад каждое сказанное слово?

– Нет.

Илларион Петрович слегка приподнял брови.

– Почему?

– Я не собираюсь воспитывать поручика за одно воскресенье. Достаточно, если вы найдёте способ закончить дело.

– Здравое решение, Алексей Николаевич. Воспитание взрослых мужчин обходится дороже дуэли и даёт менее заметный результат.

Он взял перчатки, разгладил пальцем складку на их коже.

– Сабуров может настаивать, что оскорбление было нанесено при свидетелях и потому частного объяснения недостаточно.

– Тогда сообщите ему, что первым оскорблением он назвал мой взгляд. Я не приглашал свидетелей смотреть, куда направлены мои глаза.

Князь оставил ответ без продолжения. Некоторое время в конторе было слышно только тиканье часов из жилой половины. Каталог занимал середину стола, рукопись Анфисы Парамоновны лежала возле чернильницы, а из-под хозяйственной книгой выглядывал лист с подсчётами. Обстановка годилась для обсуждения бумаги, долгов и будущих заказов. Честь русского офицера помещалась здесь с некоторым трудом, но собственного помещения у меня для неё не имелось.

– Вчера я объяснил вам обязанности секундантов, – сказал Илларион Петрович. – Если мир окажется невозможен, мы перейдём к условиям встречи. Пока я спрашиваю только о примирении.

– Я понял, ваше сиятельство.

– Хорошо. Тогда один последний случай. Секундант Сабурова предлагает частное объяснение. Вы подтверждаете отсутствие намерения оскорбить. Сабуров не приносит извинений и ничего не берёт назад, но считает дело оконченным. Вы согласитесь?

Я не ответил сразу. Вопрос отличался от прежних. Князь не предлагал мне унижение. Он предлагал оставить Сабурову его мнение и получить взамен мир.

– Если моё объяснение не будет названо признанием вины или просьбой о прощении, соглашусь.

– Этого достаточно.

Илларион Петрович произнёс слова без удовлетворения, словно получил нужную границу и перестал её проверять.

– Вы ожидали другого ответа? – спросил я.

– Я ожидал, что вы потребуете от Сабурова публично отказаться от всех обвинений.

– Тогда нам понадобился бы второй бал.

– И ещё одна дуэль после него.

– Типография пока не может позволить себе столько светской жизни.

Я улыбнулся. Потому что заметил: Илларион Петрович не убеждал меня отказаться от поединка и не восхищался готовностью идти на него. Одна крайность показалась бы ему глупостью, вторая – той же глупостью в мундире. Он приехал уменьшить ущерб, не обсуждая, заслуживают ли участники спасения от собственных слов.

– Есть ещё что-нибудь, чего я не должен говорить от вашего имени? – спросил князь.

– Не говорите, что я ищу встречи.

– Вы её приняли.

– Принял. Это не означает, что я питаю пристрастие к ранним прогулкам с пистолетом.

– Сабуров питает.

– У него шире круг развлечений.

– Он считает поединок обязанностью, а не развлечением.

– Люди особенно охотно исполняют обязанности, которые им нравятся.

Илларион Петрович посмотрел на меня. На этот раз в его лице появилось больше усталости, чем иронии.

В дверь снова постучали. Мы оба повернули головы. Я поднялся и пошёл в переднюю. На крыльце стоял офицер лет тридцати. Он был среднего роста, плотного сложения, с коротко подстриженными тёмными усами. Форменный сюртук сидел аккуратно, без заметного стремления понравиться владельцу. Офицер снял фуражку и поклонился.

– Штабс-капитан Павел Дмитриевич Сомов. Имею поручение от Николая Аркадьевича Сабурова.

– Алексей Николаевич Ветров. Прошу войти.

Сомов переступил порог и подождал, пока я закрою дверь.

Я провёл его в контору. Илларион Петрович встретил гостя стоя.

– Князь Неретинский. Я принял на себя обязанности секунданта Алексея Николаевича.

Сомов поклонился.

– Ваше сиятельство.

Он повернулся ко мне.

– Поручик Сабуров уполномочил меня вести переговоры от его имени. Вы подтверждаете, что поручили ваше дело князю Неретинскому?

– Подтверждаю.

– Благодарю.

Сомов занял предложенный стул, положил фуражку на колени и обратился к князю:

– Николай Аркадьевич не отказывается от вызова. Вместе с тем он не препятствует попытке окончить дело объяснением.

– С неё и начнём, – ответил Илларион Петрович.

– Я готов выслушать ваше предложение.

– Сперва сравним изложение обстоятельств. Мне известна версия Алексея Николаевича. Вам – версия поручика Сабурова.

Сомов немного наклонил голову.

– Разумеется.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Алексей Николаевич, дальше мы поговорим без вас.

– Разумеется, ваше сиятельство.

Я взял со стола рукопись Анфисы Парамоновны. Сомов встал, освобождая проход между стулом и стеной. Я поклонился обоим и вышел в мастерскую. За дверью первым заговорил Сомов. При мне его фразы были сжаты до необходимого; теперь он излагал поручение подробнее. Голос оставался спокойным. Илларион Петрович не перебивал.

Я дошёл до дальнего наборного стола, поставил рядом стул и сел. Рукопись открылась на прежней странице. Первая строка рассказывала о старом переплёте и владельческой записи, пережившей уже нескольких хозяев книги. Утром я не мог дойти до конца этой строки. Теперь дочитал её и перешёл ко второй.

В конторе ответил Илларион Петрович. Его голос звучал тише, и слов я не разобрал. Подходить к двери не имело смысла. Я доверил князю переговоры не до первой паузы. Через некоторое время Сомов заговорил снова. Затем передвинули стул, и в комнате наступила тишина. Я придержал страницу пальцем. Меня не позвали. Я перевернул лист.