Дворянин без титула

Пролог

Бизнес-джет, арендованный Николаем Смагиным, на имя Александра Сергеевича Пушкина, то есть меня, уносил нас из Греции домой.

Николай, которого я иногда за глаза называю Магнатом, сидя передо мной, работал на ноутбуке. Периодически Смагин морщился и отхлёбывал кофе из большой кружки, стоящей рядом с компьютером.

Собственно, в салоне самолёта находилось всего два живых человека – я и Смагин. Все остальные пассажиры были моими галлюцинациями, но обладающие собственным мировоззрением, огромным опытом и большим запасом весьма специфических навыков и памяти. К симбионтам своего интеллекта, которых в мистицизме называют тульпами*, я привык и обращаюсь с ними так же обычно и непринужденно, как нынче люди юзают современные гаджеты или ту же умную колонку с Алисой. К слову, мои тульпы, которых вижу только я, ведут себя как живые люди.

* Тульпа – термин в мистицизме, обозначающий паранормальное существо или объект, созданное с помощью силы мысли.

Сергей с Виктором Ивановичем, расположившись на широком боковом диване, негромко о чём-то спорили. В принципе, спором беседу двух мужчин можно было назвать с большой натяжкой. Серёга хвастался своим походом в стриптиз-бар, где он умудрился посетить сразу шесть вип-кабинетов, бесплатно насладившись предоставляемыми в них зрелищами весьма непристойных приватов. На что Иваныч советовал ему меньше отвлекаться и уделять больше внимания безопасности Александра Сергеевича, то бишь меня любимого. Оно и понятно. Ведь если не станет меня, их создателя, то и сами они канут в небытие. В качестве же альтернативы "мутным" труженицам злачных заведений Виктор Иванович как обычно рекомендовал Серёге поменьше гавкаться с уже знакомыми девушками, и налаживать с ними нормальные отношения.

Вообще-то, выбор девушек у Сергея был невелик. Вернее, его совсем не было. Из двух моих галлюцинаций женского пола Виктор Иванович давно уже, в меру своих способностей и разумения ухаживает за Алёной Вадимовной, которую при её возрасте около сорока язык не поворачивается назвать девушкой. Соответственно парню оставалась только двадцатипятилетняя Лариса, и меня его союз с девушкой вполне устроил бы.

Лариса, молча, глядела в иллюминатор.

К моему удивлению, сегодня девушка примерила на себя образ гота. Несмотря на жару, стоявшую в день нашего отъезда, она обулась в чёрные ботильоны на высокой подошве и напялила на себя кожаные штаны и косуху. Довершали имидж бледное лицо с чёрной помадой на губах и такой же чёрный маникюр. Как по мне, то декадентство на максималках, с чем Лариса была совершенно не согласна, в очередной раз указав на мои пробелы в знании истории моды. При чём здесь история моды и конкретное молодёжное течение я, конечно, не понял, но лишний раз спорить с галлюцинацией не стал.

Алёна Вадимовна сидела рядом с Ларисой, но, видимо, чтобы хоть как-то дистанцироваться от неформалки, надела на глаза маску для сна и воткнув беруши, тихо дремала.

– Не в обиде на меня, за то, что так стремительно отдых закончился? – закрыв ноутбук и откинувшись в кресле, поинтересовался Николай Смагин. – Надеюсь, твои друзья не сильно расстроились.

– Почти две недели на море – куда уж больше? Да и потом, как это мои личные галлюцинации могут расстроиться, если их выдернуть из отпуска? – сдерживая подкатывающее раздражение, посмотрел я на Смагина. А злиться было на что. Почему-то все считают, что мои тульпы живут сами по себе, ну а меня разговоры об этом обычно бесят и утомляют, – Это не им печалиться нужно, а мне. Я уже вижу, как после приезда Серёга запрётся в подвале и начнёт испытывать всё то оружие, что не успел отстрелять до отъезда в Грецию, – мотнул я головой в сторону дивана. – Думаешь, он сейчас вспоминает о красоте Эгейского моря? Как бы ни так. Все его мечты о том, как бы достать какую-нибудь интересную приблуду на тот или иной ствол.

– А чем ещё должен интересоваться спецназовец, если не оружием? – философски заметил Смагин, посмотрев на диван, где после моей подсказки, по его мнению, должен был сидеть Сергей – Аквариумными рыбками, что ли?

– Вот только не надо про питомцев, – скривился я в ответ. – Ты в курсе, что Алёна Вадимовна хочет завести собаку, а Виктор Иванович мечтает о собственной лошади?

– Ну, так пусть заведут. Пусть и воображаемая, но будет в твоём доме какая-никакая живность. Помнишь, как один известный политик отметил, что вся злость в мире из-за отсутствия в домах зверушек, – воодушевился Николай. – Тебе так трудно вообразить Алёну Вадимовну, выгуливающую какого-нибудь шпица? Или кого она там хочет завести? К тому же, что тебе мешает представлять Виктора Ивановича, гарцующего на красивом коне?

– Вообще-то, про зверушек в доме почтальон Печкин из Простоквашино сказал. Смотри не ляпни подобное где-нибудь ещё. Засмеют, – заметил я. – Опять же, а если меня собака укусит или конь лягнёт?

– Как тебя может укусить воображаемая собака? – изумлённо расширил Смагин глаза, мгновенно преобразившись в персонажа из японского аниме.

– Ну, не знаю, – пожал я плечами. – Я порой сам себя боюсь. Думаешь, это Иваныч ходячий интернет, в совершенстве владеет более чем двумя десятками языков, а также точно знает, как собрать атомную бомбу? Или считаешь, что это Серёга с пятидесяти метров выбивает сто из ста, как олимпийский чемпион по пулевой стрельбе из пистолета? А, может это Алёна Вадимовна знает все возможные законы большинства стран, а также методы обхода бюрократических препон? Нет – это всё человеческие знания и умения. Да и поведение моих галлюцинаций всё-таки человеческое. Правда, у некоторых оно иногда импульсивное и нерациональное, – с ухмылкой посмотрел я на притихшего и прислушивающегося к нам Сергея, – А как поведёт себя лошадь или собака в той или иной ситуации я понятия не имею. Животные инстинктами живут, а не логикой.

Можно было ещё долго перечислять мои познания, которые я, чтобы не тронуться умом перепоручил своим тульпам, но это было утомительно и порой заставляло считать себя каким-то ущербным. А ведь меня врачи признали психически здоровым и даже справку об этом выдали после того, как я недельку провалялся в "дурке". Хотя если учесть вопросы, которые психиатры задавали мне на осмотрах, то их адекватность под большим вопросом. Видимо, не зря говорят, что в психбольнице доктор тот, кто первым надел белый халат.

Магнат что-то хотел мне сказать, но в этот момент рядом с его креслом чуть ниже иллюминатора раздался взрыв. Догадываюсь, что все последующие события произошли моментально, но для меня эти мгновения растянулись как минимум, в минуты.

Сразу после взрыва в образовавшуюся пробоину утянуло Николая. Одновременно с этим у меня заложило уши, разрушился самолёт, и я из пассажира превратился в падающее тело. Пусть я и падал сидя в кресле, но радовало это мало. Холод моментально сковал меня, дыхание стало быстрым и тяжёлым, а раненое тело свело судорогой.

– Известны случаи, когда жертвы авиакатастроф, упав с огромной высоты, остались живы, – появилось передо мной лицо Сергея.

Успокоил, блин, хотя сам тульпа успел облачиться в костюм парашютиста. Да и рукой он держался за вытяжное кольцо, готовый дёрнуть его в любой момент.

– Тело с высоты семь тысяч метров летит тридцать семь секунд и в момент падения на земную поверхность имеет скорость триста семьдесят километров в час, – услышал я мягкий голос Виктора Ивановича, – Боюсь огорчить вас, Александр Сергеевич, но думаю, что этот полёт станет последним в Вашей жизни.

– Жаль, что всё так печально заканчивается, – прощебетала Лариса. – С тобой было весело.

– Встретимся на небесах, – вторила ей Алёна Вадимовна.

– Не дождётесь, – сквозь зубы проскрипел я, но вряд ли кто меня услышал.

* * *

– И на кого ты этот мир оставиии-и-ил!? Да как же теперь без тебяяя-а-а-а!? – звучал у меня в голове женский душераздирающий вопль.

В принципе, головы у меня не было. Как, в прочем, и самого тела. Я был еле заметным белым облачком над полем. Подо мной цвели ромашки, васильки и прочая пёстрая флора. Сам я завис около огромного раскидистого дуба, под ветвями которого стояли две женщины.

Одна из них, светловолосая в бирюзовом сарафане, утирала слёзы белым платком, и я решил, что это именно она так громко причитала.

В чудеса я не верю, и если Виктор Иванович сказал, что падение с высоты семь километров не сулит ничего хорошего, то, стало быть, я погиб. Почему после смерти я могу о чём-то размышлять – мне не ведомо. Может на том свете так заведено. Паришь себе облачком какое-то время над ромашковым полем, и думаешь о том, правильно ли ты свой земной путь прошёл или так себе. Через трое суток тебя ждёт первое поклонение Всевышнему. Вроде по канону как-то так. Иваныч сказал бы точнее, да только где он теперь.

Однако если оставшееся до моей первой встречи с Богом время будет таким оглушающе громким, то нельзя ли в качестве исключения ускорить процесс? Я, конечно, верю во всё хорошее, но обещаю, что не буду роптать даже в аду. Лишь бы больше не слышать этих пронзительных криков.

– Желя, хватит голосить да сырость разводить, – ткнула локтем в бок горлопанку её темноволосая товарка. – Смотри, какой интересный человек к нам пожаловал.

– Забыли нас люди, – шмыгнула носом светленькая, вопли которой словно выключили, – Давно уже никто не появлялся. Дай хоть поскорблю от души.

– Ну, тогда причитай сразу о пятерых, – заметила брюнетка, задумчиво наматывая на палец локон волос.

– С чего бы это такое счастье? – съязвила Желя, но, всмотревшись в мою сторону, покорно согласилась с собеседницей. – А ведь и правда, с нашим гостем ещё четверо оказались. Только они здесь не сами по себе, а словно привязаны. Карин, разве такое бывает?

Было понятно, что речь идёт о моих тульпах, но будучи аморфным облачком, я не мог пошевелиться. Поэтому я даже не пытался оглядываться в поисках своих попутчиков. Оставалось только вслушиваться в разговор двух женщин.

– Знаю, что у людей бывает раздвоение личности, – заявила та, которую величали Кариной, – Но это вроде, как болезнь. Даже название мудрёное у этой хвори есть. Шизо… Шиза… Нет, не помню. Нужно у богов из греческого пантеона спросить, как они двуличных прозвали.

– И что теперь с ним делать будешь, раз он такой не простой? – кивнула в мою сторону светленькая.

– Думать буду, – ответила тёмная.

Подумать Карине не дал новый персонаж.

– Карна, выручай, – немедля по делу начала появившаяся рыжеволосая женщина в сарафане цвета лазури и головном уборе, напоминающем рога. – У меня начинающий чародей преставился. Очень нужный.

– И тебе здравствуй, Макоша, – поклонилась и явно не без сарказма ответила тёмненькая. – Как же так вышло, что у покровительницы магической силы чародей умер? Убили?

– Если бы, – тяжело вздохнула Макоша. – Молодой кудесник, можно сказать, только-только в рост пошёл. Сам научился перлы создавать, к волшебству оказался очень способным и тут такое. Пошёл с товарищем смотреть колодец с живицей для перла, а его молнией шибануло. Случайно, конечно, но досадно. В результате тело целым осталось, а душа отлетела. Я к тебе с ней пожаловала. Посмотришь?

Как уж богини рассматривали душу погибшего мага, я не видел, но подумать было о чём. Подсказок мне ждать не от кого, но персонажи многих религий и мифов мне знакомы. Нужно только вспомнить, кто кем является и за что отвечает.

Не знаю почему, но, по всей видимости, встретили меня после смерти древнеславянские богини. Желя (она же Журба) богиня похоронного обряда и плача, смертной печали и жалости. Ей положено скорбеть по усопшим. Вот она меня и встретила со всем радушием и прилежанием, в стиле – "я страдала – страданула".

А ещё у Жели есть старшая сестра Карна, которую в зависимости от мифологии и источника ещё именуют Кариной, Коруной или Кручиной. Вот она-то персонаж очень интересный, поскольку является покровительницей новых рождений и человеческих перевоплощений. Богиня даёт право всякому человеку избавиться от ошибок и неблаговидных поступков, совершённых в земной жизни, и исполнить своё предназначение. От неё зависит, когда, где и в каких условиях произойдёт новое воплощение человека. По мнению некоторых филологов от имени Карна произошли слова инкарнация и реинкарнация.

Пожаловавшая к сёстрам за помощью Макоша или Макошь известна как великая пряха, вершительница судеб и хранительница магии.

В связи с этим у меня, как и у Карны тоже имеется вопрос: а куда смотрела Макоша, когда под её покровительством человек от магии погибал? Судя по мифологии, есть у богини две помощницы: Доля да Недоля. Трудолюбивым, упёртым и добрым людям Макоша посылает в помощь Долю, а ленивым и отчаявшимся достаётся Недоля. Так может, бедолаге нить судьбы Недоля сматывала? Как по мне, то со стороны Макоши имело место явное пренебрежение к возложенным на неё обязанностям. Хотя, кто я такой, чтобы богиню судить. Мне больше интересно, что со мной дальше будет. Ну и любопытно что это за перлы такие, для которых живицу собирают в колодцах, а не на деревьях.

– Да уж, натворили дел, – выговаривала Карна Макоше. – Вроде и не самоубийца, но и воскресить я твоего ставленника не могу. Уж слишком сильно его молнией шибануло. Все слои души исковеркало. Да и к магии его, на мой взгляд, подпускать нельзя. Ему бы сказания всякие да были с небылицами людям рассказывать, а не чародействовать. Могу его душу реинкарнировать в младенца, но в мире, где нет магии. И тебе спокойней будет. Опять же, вроде как ты вину свою загладишь. Устраивает такое?

– Как скажешь, Карна, – покладисто согласилась Макошь, – Тело чародея, конечно, зря пропадёт, но что уж теперь.

– Не торопись, подруга, – ухмыльнулась Карна. – Глянь, какой у меня нынче гость. И заметь не один, а со спутниками. Чистый подарок! Ты хоть раз видела, чтоб к одной душе ещё четыре привязано было? Чем тебе не магия? Настоящее чудо. Давай я его душу инкарнирую в тело твоего погибшего чародея?

– А сможешь? – со скепсисом в голосе спросила Макошь.

– Конечно, смогу. Но поклянись, что примешь личное участие в судьбе молодого чародея, а не спихнёшь плетение нити его судьбы на своих помощниц.

– Клянусь, – услышал я в ответ, и тут же грудной женский голос сменил юношеский крик, временами переходящий на фальцет:

– Пушкин! Брат! Не умирай! Слышишь, не уходи! Вернись!

Глава 1

Усердно помолившись Богу Лицею прокричав ура, Прощайте братцы: мне в дорогу А вам в постель уже пора.

Что можно сказать о воскрешении? Двумя словами Карна та ещё затейница и шутница. Ну а как ещё цензурно назвать богиню, если я, Пушкин Александр Сергеевич, из двадцать первого века попал в тело своего знаменитого полного тёзки, жившего в начале девятнадцатого. Да ещё накануне выпуска из Царскосельского лицея. Мне даже память предшественника досталась в наследство, разве что кроме последних часов его жизни. Правда, видимо, из-за отсутствия души неудавшегося поэта все воспоминания лишены эмоциональной окраски. Другими словами, я прекрасно знаю новый для себя мир, родственников, приятелей и всех, с кем общался Александр, но никаких симпатий и антипатий к окружению не испытываю.

Стоит добавить, что в этом мире Пушкин так же, как и в нашей реальности с раннего детства вращался в кругу поэтов, литераторов и прочих литературных критиков и деятелей, которые всегда были желанными гостями в отчем доме. Однако интересовали его вовсе не красота поэзии, а разговоры, когда кто-то из визитёров упоминал магию.

Да-да, в новом для меня мире есть магия и это, пожалуй, единственное отличие от моего. Всё остальное, что я знаю из истории и географии своего мира на своих местах – Волга впадает в Каспийское море, Санкт-Петербург является столицей Российской Империи, а Императором на данный момент является Александр Первый. Даже даты ключевых исторических событий совпадают. Пусть, порой некоторые из них происходили не по тем причинам, которые известны моим современникам, тем не менее, они имели место быть. К примеру, та же Отечественная Война, как и в нашей истории, началась в июне двенадцатого года. Мой предшественник со своим одноклассниками-лицеистами с тревогой в сердце провожал проходящие через Царское Село гвардейские и казачьи полки, горько оплакивал отданную французу в середине сентября Москву и с радостью встретил известие о вхождении Императора Александра в Париж в марте четырнадцатого года.

И вот стою я такой красивый и всезнающий на берегу Кухонного пруда, что недалече от Царскосельского лицея, по шею закопанный в землю, аки Саид из "Белого солнца пустыни". Даже красноармеец Сухов рядом находится, разве что без винтовки и чайника. Упал около меня на коленки и долдонит одно и то же:

– Саня! Пушкин! Брат! Не умирай! Француз, открой глаза, – взывает он, порой переходя на моё лицейское прозвище.

На самом деле никакой это не Сухов, а теперь уже мой одноклассник по лицею Николая Ржевский. Светловолосый, с пушком на щеках и над верхней губой. Худощавый, что удивительно, так как при любом удобном случае он не прочь поесть, причём много и сытно. На вид Николай совсем ещё ребёнок, отчего и имеет прозвища Дитя и Кис. Он тот ещё лентяй, но беззлобный и чистосердечный.

– Поручик Ржевский, – попытался я прервать вопли парня, – Отставить крики, и будьте так добры, освободите меня из земляного плена.

Как ни странно, но моё обращение к Кисе возымело совсем не тот эффект, который я ожидал. Вместо того чтобы подорваться и начать меня откапывать, парень, всё так же сидя на коленках, начал со мной полемизировать.

– Какой я тебе поручик? Я же прапорщиком в Изюмский гусарский полк выпускаюсь, – тут же возмутился он.

Ну конечно, а куда ещё внуку аж двух генералов идти служить, как не в гусары?

К тому же Ржевский сам хвастался, что Изюмский полк после зарубежного похода тринадцатого-четырнадцатого годов дислоцируется в Рязанской губернии. А кто у Николая папа? Правильно. Полковник в отставке, богатый помещик и бывший вице-губернатор Рязанской губернии. Пусть сейчас он всего лишь уездный предводитель дворянского собрания в той же губернии, но такие люди, как папа Николая, всегда обрастают нужными связями и знакомствами. В общем, как говорится, дома и солома едома. Да и стены помогают, не говоря уже о высокопоставленных родителях и развитых родственных отношениях с другими Родами, где многие именитые фамилии переплелись в довольно плотный клубок.

Мой молодой Пушкин какое-то время тоже грезил о службе в кавалерии. В часы досуга его частенько можно было увидеть среди гусар, благо Лейб-гвардии Гусарский полк дислоцировался в Царском Селе. Так что не было ничего удивительного в его желании стать военным, и непременно – гусаром. В Лицее Саша даже имел отличные оценки по верховой езде и фехтованию. Причём фехтовать он умел сразу двумя рапирами, чем не каждый бывалый вояка мог похвастаться.

К сожалению, а может и к счастью, отец обломал Александра, заявив, что финансово не осилит даже половины щегольского наряда молодого гусара, и предложил ему службу в артиллерии. С этим не согласился уже сам юноша, а спустя полтора года он вовсе охладел к карьере военного.

– Ещё великий Александр Васильевич говорил, что плох тот солдат, не мечтающий стать генералом, – заявил я Ржевскому и прикрикнул. – Сейчас же откапывай меня!

Окрик привёл Николая в чувство, он начал грести руками и отбрасывать в сторону куски земли:

– Саня, а что это за Александр Васильевич? Ну, тот, который про генерала говорил? – прервался он, подавая мне руку, чтобы выдернуть меня из неплотно присыпанной ямы.

– Граф Суворов, Коля, такое изрёк. Цитаты великих людей желательно знать если не дословно, то хотя бы близко по смыслу, – проворчал я. На самом деле ничего подобного полководец не говорил, но Кисе об этом знать не обязательно. Всё равно он из-за своей природной лени не побежит в библиотеку проверять, – А ты не знаешь, как я оказался в таком интересном положении?

– Так я же тебя и закопал, – выдал парень, протягивая мне руку. – Увидел, как в тебя молния попала, а ты упал, вот и зарыл, чтобы заряд в землю ушёл.

– Спорное решение, – возразил я, отряхиваясь из земли. – Но будем считать, что ты мне жизнь спас. Благодарю, дружище.

Коля стушевался, а я подхватил с земли валявшуюся там фуражку, водрузил её на голову и направился к глади пруда, на высоком берегу которого был закопан:

– Николай, а что мы с тобой делаем у воды, да ещё в грозу? Я знаю менее затейливые способы самоубийства.

Посмотрев на своё отражение в воде, я лишний раз убедился в том, что богиня и вправду инкарнировала меня в тело молодого Пушкина. По крайней мере, увиденное мною лицо очень похоже на портреты поэта, известные в моём мире.

–Так я ж позвал тебя, чтобы одно местечко показать. Мне показалось, что я колодец нашёл. Вот и хотелось услышать твоё мнение, – послышалось в ответ, – Да и грозы никакой не ожидалось. Тучи налетели, несколько раз сверкнуло да громыхнуло, а на землю ни дождинки не упало. Сам же видишь – трава и земля вокруг совсем сухая. Правда, молния в тебя всё-таки ударила, но ты ведь живой. Сними фуражку, встань прямо и глаза прикрой – я с тебя пыль смету.

Зря я, конечно, глаза не закрыл, как советовал Киса. Зато я впервые увидел, как человек творит магию. Сначала всё тело Николая покрылось еле заметными разноцветными полупрозрачными нитями, которые тут же потекли в перстенёк, что был у парня на левой руке.

Странно. Насколько я знаю, мой предшественник не видел магические потоки. Трудно сказать, почему теперь я их вижу – может удар молнии тому виной, а может буст от богини такой случился. Да ещё и эта странная гроза. Словом, есть над чем поразмышлять. К примеру, над теми же проделками богинь, а может, и богов.

Подумать не дал небольшой смерч, образовавшийся вокруг меня. Взбесившийся воздух вёл себя, словно пылесос, высасывая из волос и одежды пыль, траву и прилипшие кусочки земли.

– Откуда у тебя перл? – кивнул я на руку Кисы, когда мои брюки и китель были очищены от мусора и даже стали выглядеть почти что прилично, чего никак нельзя было сказать про штиблеты. Ради наведения окончательного лоска мне пришлось пожертвовать большим носовым платком.

Стоит пояснить, что магия в этом мире несколько своеобразная. Здесь абсолютно всё пропитано магической эссенцией. Однако человек не может по своему желанию просто зачерпнуть этой эссенции, слепить её и швырнуть подобно снежному комку, в надежде, что он превратится, например, в огненный шар. Если упрощённо, то сначала нужно внешнюю эссенцию впустить в себя и смешать с собственной, имеющей отпечаток твоего тела и разума, так называемой личной сущностью. После этого образовавшийся коктейль направляется в перл, который и создаёт разнообразные магические эффекты.

Сам по себе перл – это ничто иное, как кристаллизованная эссенция, размером с горошину, принявшая сферическую форму. Отсюда и название перл или по-другому – жемчужина.

– Подарок отца на шестнадцатилетие, – гордо вздёрнул подбородок Коля и потёр перстень с бледно-жёлтым камушком о рукав мундира, стирая невидимую пыль и добавляя ему блеск.

– Это ты им для меня яму выкопал? – догадался я.

– Конечно. Не руками же, – пожал Киса плечами в ответ, словно он говорит нечто само собой разумеющееся.

– Мощная штука. Да и в хозяйстве нужная вещь, – подбодрил я Ржевского.

– Жемчужину сделали по заказу отца, – воодушевился парень после моей похвалы, – Я ещё и десятой части не освоил того, на что мой перл способен. Ну да ничего. Вот увидишь, я ещё и тебя с твоим дедовским ножом догоню.

Александр знал, что перл создаётся специально обученным Формирователем из его личной сущности и сущности мага, для которого он делается. В руках постореннего человека камень будет не более чем красивой цветной жемчужиной. Однако из этого ограничения есть исключение – перлом, созданным для кого-то другого, с разной долей успеха сможет воспользоваться его кровный родственник.

Наряду с этим есть ограничения, преодолеть которые невозможно. Например, перл, который сейчас на пальце Ржевского, может по его желанию создавать только воздушные потоки разной мощности, направлений и форм. Возможно, после долгих тренировок Коля и научится формировать какой-нибудь воздушный кулак, способный разрушить кирпичную стену, но создать, к примеру, поток воды он не сможет. Переделать уже сформированный перл, заставив его выполнять другие действия, также невозможно – это не шерстяной носок, который можно распустить и связать из полученной пряжи варежку.

Молодой Пушкин, как и младший Ржевский, также имел жемчужину, но совершенно другую по своему предназначению – создающую тепло.

Небольшой ножик на серебряной цепочке, с острым выкидным лезвием и инкрустированной в рукоятку розовой горошиной, достался Саше от мамы. Никогда не испытывавшая тяги к магии, Надежда Осиповна, в честь поступления в лицей, с лёгким сердцем отдала сыну подарок своего деда – Абрама Петровича Ганнибала. Согласно семейным легендам, арап Петра Первого мог создавать огненный клинок размером в два аршина, но из-за дальнего родства с истинным владельцем перла личным рекордом Александра было пламя диаметром в детский мизинец и длиной чуть более полутора вершков. Впрочем, сей огрех не мешал Пушкину использовать перл, как грелку. Просто вместо пламени юноша создавал волну тепла, и в холодные вечера прогревал свою постель перед сном, чему зимой отчаянно завидовали многие лицеисты.

– Так что с твоим колодцем? – напомнил я Ржевскому цель нашего пребывания у пруда.

– Обознался я, а ты это подтвердил, – пожал плечами Николай и тут же заканючил, – Слушай, Пушкин, может, хватит на сегодня приключений? На обед ведь опоздаем.

"Кто о чём, а вшивый о бане"– про себя ухмыльнулся я, после чего из кармашка жилетки вытянул за цепочку часы в золотом корпусе, открыл крышку и глянул на циферблат:

– Пожалуй, и правда, хватит на сегодня. Ты, Киса, беги, да нашим скажи, что я сегодня обедать не приду. Аппетита нет. Я лучше к Францу Осиповичу в лазарет загляну. Всё-таки удар молнии – это тебе не шутки. Пусть он меня осмотрит на всякий случай. Заодно гляну, как там наш Пущин себя чувствует. Узнаю, сможет ли он завтра на выпуске присутствовать.

Не успел я договорить, как Киса убежал, а за моим плечом послышался знакомый голос:

– Довольно битвы мчался гром, тупился меч окровавленный… В нашей истории часы твоему предшественнику от жены императора Марии Фёдоровны за "Оду Оранскому" в награду были дарены. А здесь тебе за что перепали?

Трудно описать, как я обрадовался этому спокойному рассудительному голосу. А уж как я был счастлив видеть своего миньона, хоть и смотрелись мы со стороны, как Золушка рядом со своей крёстной феей. Взять меня коротышку, в невзрачном лицейском сюртуке, простых штанах и фуражке на затылке, и высокого статного гладко выбритого Виктора Ивановича, нарядившегося во фрачный костюм по последнему писку моды. Чёрт, да у него один только цилиндр-боливар из бобрового фетра стоит, как чугунный мост. Неужели мужик всё-таки решился к Алёне Вадимовне подкатить? В прошлой жизни их парочка напоминала мне Шурика и Надю из "Операции Ы". Один умный и застенчивый, другая не менее умная, обаятельная и терпеливая. Может быть здесь Виктор Иванович будет более решительным и добьётся успеха.

С другой стороны, а чего я, собственно говоря, возмущаюсь нарядом тульпы, если сам же и представил его в таком наряде? И откуда я знаю, что модно в этой эпохе? Скорее всего, память предшественника подсказывает. А ведь я ещё не виделся с Ларисой. Уж эта галлюцинация всем расскажет, какие и в каком году носили брюки, фраки, платья и шляпки. Наверняка она и на язвительные оценки не поскупится, отмечая совсем уж нелепости из мира местной моды.

Ну и что с того, что Виктор Иванович всего лишь моя галлюцинация… тульпа… миньон… да как угодно можно его назвать. Просто присутствие этого вымышленного мужчины внушало мне уверенность, что в этом мире я не пропаду.

Пока ещё не знаю, как и где мне пригодятся знания Иваныча, которые я ему сам же и делегировал, чтобы не сойти с ума, но кто ж из попаданцев отказался бы от ходячей энциклопедии, да ещё со знанием всех европейских языков. Надеюсь и остальные три тульпы меня не покинули, о чём я тут же спросил миньона.

– Где-то по окрестностям гуляют, – покрутил пальцем над собой Иваныч. – Осваиваются в новом мире. Так откуда у тебя часы?

– Ты же продолжение моей памяти. Неужели не знаешь, за что императрица подарила мне часы?

Глядя на Виктора Ивановича, я с ужасом представлял наряды остальных моих галлюцинаций. Нет, то, что Лариса и Вадимовна будут в благопристойных платьях, соответствующих нынешней моде и устоям, я не сомневался. Меня больше всего смущал Сергей. Он натура пылкая и взбалмошная, а потому любит все блестящее и звенящее. Нисколько не удивлюсь, если увижу его в парадной форме гусара, с длиннющей саблей на поясе.

– Александр, я всё-таки твоя личная память, а не поэта, знаменитого на весь мир, – выдернул меня из размышлений тульпа, – А посему знаю о нём ровно столько, сколько и ты знал до попадания в его тело. Кстати, поэзией твой предшественник увлекался?

– На уровне коротышки из Солнечного города, – улыбнулся я в ответ, – Я поэт. Зовут Незнайка. От меня вам балалайка. Ещё небольшие эпиграммы иногда писал. Но здесь этим делом в юношестве почти все балуются. Вот мой одноклассник барон Дельвиг – тот, правда, поэт. А здешний Пушкин так себе. Он больше магией увлекался. В принципе, за это и получил часы.

– Выходит, ты своего рода Гарри Поттер, а Царскосельский лицей нечто вроде академии пана Кляксы? – заметно оживился Иваныч, ухмыляясь, – И что ж ты такого удивительного смог наколдовать, что сама императрица тебя заметила?

– Лицей вовсе не Хогвартс, магии здесь не обучают, и завтра из его стен выйдут отнюдь не волшебники, – остудил я миньона, прерывая полёт его буйной фантазии, – Так же, как и в нашей реальности, некоторые дворяне пойдут на гражданскую службу, а какая-то часть – на военную. Скажу тебе больше – вовсе не каждый выпускник лицея может управлять перлами, а именно с их помощью здесь и творится магия.

По пути в лицей я объяснил Викторы Ивановичу основы здешней магии, а заодно и для себя структурировал и систематизировал разрозненные знания своего предшественника.

Начал с эссенции, которая помимо того, что пронизывает всё окружающее, так ещё и конденсируется в так называемых колодцах, где она приобретает одно из пяти направлений местной магии: свет, жизнь, материя, движение и измерение. Пояснил, что источники бывают постоянные и временные. Первые при должном уходе позволяют создавать перлы веками, а из вторых эссенция улетучивается за считанные дни.

Свет, как следует из названия, предоставляет контроль над электромагнитным спектром. Позволяет создавать источники света, коконы невидимости и средства ночного видения. Считается самой простой ветвью магии, как для освоения, так и для создания перлов. Подтверждает этот тезис, созданный самим Пушкиным небольшой бледно-синий перл-фонарик, который он вставил в серебряное колечко, купленное за рубль у молоденькой служанки одной из фрейлин императрицы.

Естественно, нужный результат дался не сразу и стоил Александру года жизни, проведённого в поисках колодцев света, полудюжины безуспешных попыток создания работающего перла и стольких же осушённых при этом источников. Собственно, и имеющимся фонариком Пушкин со временем перестал гордиться, поскольку с ростом опыта пришло понимание – изменив схему перла, такое же количество света можно получать, пропуская через себя намного меньше эссенции. Александр даже рассчитал, каким должен быть новый фонарик и как его создать. Оставалось только найти соответствующий колодец и опробовать свои новые расчёты.

Глава 2

Из памяти Александра мне удалось извлечь интересные сведения.

В колодцах жизни формируются перлы изумрудного цвета, усиливающие и стимулирующие организм. Само собой не осталась в стороне и медицина, поскольку с помощью перлов жизни успешно лечатся травмы, что особенно ценно во время боевых действий.

Именно за сильный колодец жизни, случайно найденный Пушкиным в одном из садов Царского села, юноша и получил в подарок золотые часы.

В принципе, об источнике можно было никому и не рассказывать, но колодцы света, которые до этого использовал Александр, были временные. На этот же раз попался постоянный, и попытаться в нём что-то создавать юноша просто побоялся. Всё-таки воровать эссенцию на земле императора, это не одно и то же, что трясти яблоки в его саду. К тому же Пушкин даже примерно не представлял, как и какой перл сформировать в колодце жизни, чтобы потом его можно было самостоятельно использовать.

Поэтому, не мудрствуя лукаво, он о своей находке и точном её месторасположении рассказал директору лицея Энгельгардту, а тот сразу же поведал об этом императрице.

Елизавета Алексеевна, прознав о том, что у неё под боком учится юноша, нашедший уникальный колодец, через того же директора в качестве вознаграждения за обнаруженный источник передала часы и предложила Александру по окончании лицея подумать о карьере императорского лозоходца.

Молодой Пушкин слышал о существовании подобной службы, но, несмотря на возраст, уже понимал, что колодцы являются материальным активом и не горел желанием искать источники даже для самого императора. За годы, проведённые в лицее, юноша, как ему казалось, достиг таких вершин, к которым обычные люди идут десятки лет. К тому же, что могла дать служба при императоре, если его лозоходцы не смогли обнаружить мощный колодец даже у себя под носом? Да и насмотрелся Александр за время учёбы, как живут приближённые к Императорской семье и понял, что это не его. Посему парень отбрехался, мол, находка была случайной удачей, а затем напрочь отказался от службы при дворе.

Ответ, несомненно, вышел дерзкий, но и предложение было так себе – с непонятной перспективой бродить каждый день по государевым землям в чине коллежского секретаря в поисках колодцев. За те же семьсот рублей в год можно беззаботно протирать штаны в Коллегии Иностранных Дел и пользоваться всеми благами столицы. А это званые вечера, балы, театры, блестящее общество гусаров и привлекательных барышень. Естественно, выбор парня пал на второй вариант.

– Я так понимаю, что слово колодец используется как иносказательный и собирательный образ, – прервал моё повествование Иваныч.

– Ты абсолютно прав, – подтвердил я догадку миньона. – Они больше похожи на лужи диаметром в метр, в которые с окрестностей стекаются потоки эссенции. И Александр ещё ни разу не встречал колодцев измерения, перлы из которых могут влиять на пространство и время. Слышал, что такие образуются в Европе, но говорят, что в Москве и кур доят. В принципе, колодцев материи и движения Пушкин тоже в Царском селе не встречал, хотя из ветви движения у него имеется перл, доставшийся по наследству от прадеда Ганнибала.

– И что им можно делать? – полюбопытствовал тульпа.

– Тепло создавать в диапазоне от комнатной температуры до пламени плазменной горелки, – пожал я плечами. – В случае чего, могу медные самовары лудить да железо сваривать, как ацетиленовой сваркой.

– Можно подумать в России нынче полно нормального железа, – заметил Иваныч и тут же добавил, – А вот меди и правда хватает. Что ещё ветвь движения даёт?

– Управление воздушными массами. Это ты уже видел у моего одноклассника. Можно формировать перлы, которые будут создавать холод и вакуум. Да мало ли, на что способна человеческая фантазия. Ты пойми, этому здесь никто не учит, а если где-то и учат, то Пушкин об этом почти ничего не знает. Он лишь что-то мельком слышал да дома прочитал, что смог, сделал выводы и кое-чему сам научился.

– А какие ещё перлы создаются в колодцах материи? – не унимался Виктор Иванович. – Например, существуют уменьшающие массу предметов?

– Не только, – помотал я в ответ головой, – Можно ещё играться с твёрдостью и пластичностью материала. Но, да, изменяющие массу довольно распространённые.

– А скажи мне, Саша, Пушкин действительно так хорош, как маг, что он отказался от службы в лозоходцах?

– Отказ от службы – это скорей всего проявление юношеского максимализма, – попытался я объяснить поступок Александра, – До настоящего мага Пушкину было ой как далеко, но и занижать его успехи я не стану. Он настоящий уникум – уметь в его возрасте то, к чему не каждый маг придёт к сорока годам – дорогого стоит. Тем не менее, Александр плохо себе представлял, как создаются перлы. Просто его никто этому не учил, и спросить ему было не у кого. Склад ума у нашего Пушкина, несмотря на феноменальную память, был скорее гуманитарный, а не инженерный. Свой единственный фонарик, – продемонстрировал я Иванычу серебряное колечко с жемчужиной, – Он создал по наитию. Трудолюбиво используя метод проб и ошибок. Я попал в это тело пару часов назад, но пользуясь Сашиными знаниями, уже знаю, как можно соорудить прожектор. При этом эссенции через себя прогонять нужно будет на порядок меньше, чем в его экземпляре фонарика. Или взять те же колодцы – он мог их почувствовать, если они находились в радиусе двадцати - тридцати метров. Представляешь, сколько парень земельки должен был истоптать, чтобы найти те источники, которые он использовал?

– А отчего у тебя тогда глаза такие весёлые? – заметил тульпа моё довольное лицо и прекрасное настроение.

– Я вижу, как течёт эссенция, – расплылся я в улыбке. – Вижу, как она стекается в колодцы. Например, нам по дороге не встретилось ни одного источника. Зато в Знаменскую церковь, мимо которой мы только что прошли, устремлены такие потоки, что мне до жути интересно, какой же колодец в ней находится.

– И что тебе даёт видение потоков эссенции? Всё-таки собираешься лозоходством заниматься?

– Пока ещё не знаю, Иваныч, но догадываюсь, что жизнь мне предстоит не менее интересная, чем в нашем мире.

Никуда не спеша, я в компании галлюцинации добрел до лицея. На моё предложение вместе навестить местный лазарет Виктор Иванович с радостью согласился, и мы с ним поднялись на второй этаж. Постучав в дверь кабинета Пешеля, я толкнул дверь, пропустил вперёд миньона и следом вошёл сам.

Пушкин не раз бывал в кабинете доктора, так что у меня не вызывала удивления обстановка в комнате. Обычный рабочий кабинет. Рядом с дверью умывальник. Вдоль одной стены сервант, за остеклёнными дверками которого, стоят всевозможные склянки. Напротив, расположен шкаф с книгами, которые, судя по потёртым корешкам, активно читают. В глубине кабинета за двух тумбовым столом сидел слегка полноватый мужчина лет сорока и курил сигару. Несмотря на открытое окно, под потолком висела серо-синяя туча табачного дыма.

– Александр, – встал Франц Осипович, отставил на подоконник пепельницу и, затушив в ней сигару, вышел из-за стола, – С чем пожаловали, благодетель вы мой? Своего друга и соседа решили навестить или ненароком сами захворали?

– Вы, Франц Осипович, правы в обеих догадках. Я и Пущина желал навестить, если, конечно, это возможно? – развёл я руками, озвучив цель визита, – Ну и хотелось бы, чтоб Вы меня осмотрели. В меня с час назад молния угодила.

– Отчего же нельзя? У Ивана Ивановича всего лишь простуда, а она не заразна, – живо отреагировал доктор, но тут до него дошла вторая часть моего ответа, и мне показалось, что я отчётливо слышу, как со скрипом вращаются шестерёнки в его голове,– Что значит, в Вас попала молния? Как же Вы остались живы?

– Полагаю, жизнь мне спас Николай Ржевский, – приплёл я одноклассника в историю своего спасения, – Он меня моментально закопал, чтобы сила молнии с моего тела в землю ушла. Хотя я такой метод считаю полнейшей глупостью.

– Разумеется, глупость, – согласился Пешель и перехватив моё запястье, стал считать пульс, – Ещё в прошлом веке Бенджамин Франклин доказал, что молния имеет электрическую природу и создал первый молниеотвод. Из его исследований следует, что в случае удара молнии в человека, он сам становится молниеотводом, а заряд с его тела сам по себе стекает в землю.

После этого доктор посмотрел мне в глаза, попросил открыть рот и высунуть язык. Осмотрев горло, Пешель распорядился раздеться по пояс.

– Франц Осипович, а почему Вы меня благодетелем назвали? – поинтересовался я, стянув с себя рубашку и положив её поверх ранее снятого сюртука и жилетки.

– А как же иначе, – растерялся доктор, начавший было слушать мою грудь с помощью допотопной деревянной трубки-стетоскопа. Ну как допотопной. Вообще-то она всего лишь год назад была изобретена. Так что её наличие у местного эскулапа – это очевидный прогресс, – Вы же, голубчик, нашли колодец жизни, а мне в нём сам Яков Васильевич Виллие создал перл, которым я могу заживлять открытые раны. Должен заметить, что результаты операций очень даже удачные. Не далее, как неделю назад на императорской конюшне кучер ногу сломал. И ладно бы просто сломал – для таких случаев у меня имеется перл, сращивающий кости. Так ведь перелом был открытый, а в наше время это неминуемая ампутация конечности, поскольку гангрена при таких травмах практически гарантирована. И что Вы думаете? Я и кость удачно восстановил и рану закрыл, да так, что и следа на коже почти не осталось.

О, как любопытно. Оказывается, лейб-хирург императора и Президент Медико-хирургической академии ещё и перлы умеет формировать, а не только подписывать филькины грамоты, в которых удар табакеркой по голове именуется апоплексическим. Не знаю, чем мне эта информация поможет, но буду иметь в виду.

А ещё мне интересно, как так получается, что люди здесь мрут от элементарного поноса, а операции, которые даже в моём времени полны обострений и обычно требуют медикаментозной поддержки, а порой и физиотерапии, здесь проходят легко и непринуждённо. Местные врачи, вооружённые перлами, с успехом вынут из груди пулю и залечат рану, но бессильны против ангины и бронхита, которые у нас лечатся, говоря утрировано, в несколько таблеток.

Ещё сильно печалит что, несмотря на наличие магов, детская смертность в этой реальности имеет такие же ужасающие размеры, как и в моей. Не зря говорят, что если ребёнок выжил до пяти лет, то доживёт до старости. И это касается не только бедных и бесправных слоёв населения, где детей кормить нечем. Смерть с одинаковым успехом собирает свой урожай из младенцев и в семьях дворян, купцов и помещиков. Не будем далеко ходить, возьмём маму моего предшественника – она уже похоронила четверых своих детей, из которых только Николай дожил до шести лет. Остальные трое умерли ещё в младенчестве.

Знакомые с историей Пушкина могут возмутиться. Мол, как так? Куда в подсчётах делся ещё один ребёнок? Ведь многим известно, что Надежда Осиповна родила восьмерых, и только Ольга, Александр и Лев избежали смерти в детстве. Всё очень просто. Платон Сергеевич Пушкин ещё не родился и, если всё будет нормально, появится на свет в ноябре этого года. В моей реальности он прожил ровно два года. Надеюсь, с моим появлением в этом мире, что-нибудь да изменится в лучшую сторону, и ещё не родившийся брат проживёт долгую и достойную жизнь. Пока же его мама поглаживает свой округлившийся животик и наблюдает, как прислуга готовит под детскую одну из комнат в квартире на Фонтанке.

– Франц Осипович, вы не расскажете, как Виллие создал для Вас перл? – задал я отнюдь не праздный вопрос, одеваясь после осмотра.

Интересовало это меня, потому что описать процесс создания "перла на заказ" Пушкину никто из одноклассников не мог. Те юноши, у кого были перлы, получили их от родителей. Естественно, они не знали никаких технологий. Парней вполне устраивало то, что они могут включать-выключать магию по своему желанию. Преподавателей или военных, с которыми Александр общался, Пушкин не спрашивал, поскольку держал в секрете от всех, что умеет сам формировать перлы, а появление у него невзрачного колечка-фонарика объяснил подарком отца, который после возвращения из Варшавы нет-нет, да навещал сына.

– Ну и вопросы у тебя, Александр, – опешил доктор, – Боюсь, что я не смогу удовлетворить твоё любопытство. Не потому, что сие есть какая-то тайна великая, просто я не присутствовал при процессе создания перла.

Пришла моя очередь недоумевать, поскольку сказанное Пешелем нарушало одно из правил местной магии, которое гласило, что бесполезно пытаться использовать чужой перл. Можно, конечно, предположить, что Франц Осипович и лейб-хирург Императора находятся в каком-либо кровном родстве, но в это слабо верится. О чём я прямо и сказал, на что доктор рассмеялся до слёз, а через пару минут и вовсе начал икать. Пришлось его отпаивать водой из стоящего на столе графина, на который Пешель смотрел жалобными глазами.

Напившись прямо из горла, доктор отставил графин, схватил из пепельницы недокуренную сигару и потянулся к лежащим на столе кресалу и кремню. Трудно сказать, что мной двигало, но я инстинктивно достал из кармана штанов ножик и выщелкнул лезвие. Так же автоматически впустил в себя внешнюю эссенцию, объединил её со своей, и направил немного образовавшейся смеси в перл на рукоятке ножа. Тотчас на кончике лезвия вспыхнуло небольшое пламя вполне достаточное, чтобы прикурить. Услужливо протянув руку с ножиком через стол, я позволил Пешелю раскурить сигару и прекратил качать через себя эссенцию. Огонь тут же потух, а доктор, благодарно кивнув, окутался клубами дыма и рукой указал мне на стул, стоящий у стола. Догадываюсь, что прежде Пушкин не раз зажигал огонь, дабы Франц Осипович мог прикурить. Уж больно привычным для меня показалось это действо. Да и собеседник не выказал никакого удивления, а повёл себя, словно так и должно было быть. Как бы то ни было, но первое моё взаимодействие с эссенцией прошло легко, что не может не радовать.

– Тебе известно, как создаётся перл? – начал Пешель, после того как я уселся.

– В общих чертах, – соврал я.– Сначала Формирователь из своей сущности создаёт конструкцию, а затем поверх неё, словно плоть на скелет, накладывает эссенцию из колодца. Верно?

– Правильно, – кивнул доктор. – И в этом случае перл будет работать только в руках создателя, потому что в основу заложена сущность Формирователя. Для того, чтобы вот эта вещичка служила мне, Яков Васильевич в создаваемой конструкции, прежде чем укрыть её эссенцией, часть своей сущности заменил моей,– с этими словами Пешель ослабил на шее платок, служивший ему галстуком, и достал из-под воротника рубашки золотую цепочку с кулоном, в касте которого держалась крупная жемчужина изумрудного цвета.

– А разве можно чужую сущность просто взять и отнести к колодцу? – потянулся я через стол, чтобы лучше разглядеть перл. – Вы же сами сказали, что не присутствовали при создании перла.

– Нет, конечно. Зато можно взять часть тела и к колодцу отнести её. Она ведь тоже пронизана твоей сущностью. Что ты так на меня смотришь? – обратил внимание Франц Осипович на мой блуждающий взгляд, ищущий на его руках недостающих пальцев, и тут же рассмеялся. – Всё не так жутко, как тебе показалось, и никто руки-ноги не отрезал. Достаточно было небольшого пузырька моей крови.

Поболтав со мною ещё несколько минут о завтрашнем выпуске из Лицея, доктор заявил, что я абсолютно здоров и позволил посетить Пущина в лазарете.

– Я смогу нарисовать конструкцию ядра перла, подсмотренную тобой у доктора, – заявил миньон, как только мы вышли из кабинета Пешеля.

– За что тебя и ценю, – кивнул я, не уточняя, что рисовать придётся мне. Не любят мои тульпы лишнего упоминания, что они всего лишь плод моего воображения. А я не хочу их расстраивать. Ну, ведь бред же ссориться со своими галлюцинациями. – Вот только хирургией я заниматься не собираюсь. Меня больше всего интересует, почему после операций не следует воспалений. Здесь же пока ещё не известно такое понятие, как асептика.

– Видимо перл создаёт не только чистое операционное поле, – предположил Виктор Иванович. – Он так же уничтожает инфекции в ране. А раз там нет инфекции, то и воспаляться нечему.

– Скорей всего, – согласился я.– Нужно будет с Ларисой проконсультироваться. Она же у нас не только специалист по истории моды, но ещё и медик. Было бы неплохо создать перл-антибиотик. Боюсь, что здесь он необходим больше, чем всё остальное вместе взятое. Как-то меня не прельщает смерть от банального насморка или поноса.

Около двери в палату, где по идее должен был лечиться Иван Пущин, получивший в лицее прозвище Жанно, я мысленно представлял, что сейчас увижу измождённого юношу с понурым взглядом и бледным лицом. Как бы ни так. Предо мной на застеленной кровати храпел розовощёкий парень, одетый в серый больничный халат. Судя по запаху, витающему в комнате, причиной всему был алкоголь.

Вроде бы и нонсенс, что в лазарете спит пьяный, но, если ознакомиться с меню местной больницы, это не покажется удивительным. Мало кому известно, но уже в первый год обучения лицеистам и вовсе по выходным на обед красное вино наливали. Немного. Как подводникам из моей реальности. Такой вот странный факт, имевший место быть.

Мне хотелось самому поговорить с человеком, с которым Пушкин шесть лет прожил бок о бок. Всё-таки мнение Александра о приятеле это одно, а своя оценка – совсем другое. Но не будить же человека. К тому же Пущин из лицея выпускается прапорщиком в Лейб-гвардию Конной артиллерии, место дислокации которой в Санкт-Петербурге. Так что, думаю, мы с ним скоро увидимся и не один раз.

Глава 3

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

11 июля 1817г.

Понимаю, что от Санкт-Петербурга до Михайловского путь не близкий, но трое суток в карете с остановками только на почтовых станах, где ямщики меняли лошадей, это, на мой взгляд, перебор. Невзирая на предусмотренные тюфяки, за время пути я избил себе все бока, а задница плоская стала. От Лёвы, не устаивающего трещать по любой причине, а то и вовсе без неё, уже уши в трубочку сворачивались.

Вот ведь как бывает. Не успел я получить свидетельство об окончании Царскосельского лицея, как через день появилось Отношение А. Н. Голицына к Нессельроде с извещением, что Александр I определил Горчакова, Ломоносова,Корсакова, Гревеница, Кюхельбекера, Юдина и Пушкина в Коллегию иностранных дел. На следующий день я уже распаковывал вещи в квартире на Фонтанке, снятой родителями в доходном доме Апраксина. Ещё через несколько дней мы с однокашниками приняли присягу в коллегии, и я стал её полноценным сотрудником.

Ну как полноценными. Принеси, подай, пошёл на хрен, не мешай. В начальники мне достался Иоанн Антонович Каподистрия, деятельность которого касалась внешней политики в отношении чуть ли не всего мира. Беготня в архив, приготовление переводов и выписок из указанных документов – таков был мой скромный трудовой вклад в дела Коллегии.

Работа не бей лежачего, тем более для человека, знающего языки. Благодаря моторике предшественника, письмо у меня было чистое, но отсутствие стальных перьев реально бесило. Я уже подумывал с первой зарплаты заказать себе с дюжину перьев по собственным чертежам и даже выяснил, где возьмутся за такую работу, но всё обломали родители.

Доктора, видите ли, посоветовали матушке до родов пожить на природе. А то, что до имения её покойного отца, а ныне принадлежавшего моей бабушке, женщина на пятом месяце будет трое суток в карете трястись, так это мелочи. Беременность ведь не болезнь. Плюс ещё отец начал подзуживать, мол, жизнь в Михайловском для протекания беременности то, что надо. А уж в деревне он так развернётся, и в город мы вернемся, чуть ли не миллионщиками. Угу, фантазёр на пенсии. Что-то в Болдино он не рвётся, а вот у тёщи сам Бог велел порядок навести.

Да и ладно бы родители одни к бабке укатили, так ведь и меня с собой заставили ехать. По их мнению, я – молодой повеса и без родительского присмотра квартиру превращу в шалман и вертеп. Ну и в результате сдохну либо от венерических болезней, либо утону по пьяни в Неве.

В общем, не успел я устроиться на службу, справить себе форму и проработать пару недель, как пришлось просить отпуск до середины сентября, якобы для приведения в порядок домашних дел. К моему удивлению, отпуск без содержания дали без проблем. Даже подорожную на выезд в Псковскую область выправили менее, чем за неделю. Всё-таки служба в коллегии имеет свои плюсы.

Весь мой багаж уместился в один большой саквояж, и то, основное место в нём занимала обувь, купленная в Немецкой слободе, и комплект походной одежды. Парадную форму Коллегии, вместе с фуражкой и лаковыми штиблетами, родители пристроили в сундук с отцовским скарбом.

К усадьбе в Михайловском мы подъехали засветло. Дворня, издалека услышав звон поддужного колокольчика, успела распахнуть ворота, запуская нашу запылённую карету во двор. Похоже, нас с нетерпением ждали. Двор был чист и ухожен, прислуга принарядилась и выглядела опрятно, а крутобёдрая молодка, которая выскочила на крыльцо, держа на блюде хлеб с солью, и вовсе была одета в нарядный сарафан и богато вышитый высокий кокошник.

Не успело наше семейство выгрузиться из кареты, как на крыльце появилась бабушка, а за её спиной маячила няня, не решаясь выйти на крыльцо, чтобы ненароком не задеть широкую юбку бабули.

– Хлеб - соль вам, гости дорогие, гости званные и желанные, – нараспев произнесла Мария Алексеевна.

Первым пышный каравай отведал отец, вытерев затем пальцы белым рушником, на котором покоилось блюдо, и пошёл обниматься с бабушкой, а там и наша очередь наступила.

Вкус деревенского хлеба, который испекли в русской печи, ни с чем не перепутать. По крайней мере у меня, ещё слабо знакомого с кулинарией этого мира, этот хлеб прочно занял своё место в списке гастрономических приоритетов. Вкуснотища – словами не передать!

В гостиной уже был накрыт большой стол, за которым всем хватало места. Начали мы с солений и холодных закусок. Солёные грузди, рыжики, хрустящая квашеная капуста, копчёный балык осётра, три вида холодцов, один из которых был из стерлядок, отварные мозги вперемешку с белыми грибами и это далеко не всё, что мне пришлось попробовать.

– Ешьте мои хорошие, а то ишь, что-то вы ростом не удались. Видать плохо вас родители кормят. А давай-ка, я тебе Сашенька, сама бутербродик с икоркой сделаю, – продолжала нас искушать бабуля, щедро намазывая маслом ещё тёплый ломоть хлеба и бухая сверху пару столовых ложек чёрной икры, – Вот перекусите чуть-чуть, а там щи как раз подоспеют. Похлебаете немного, а потом горячее попробуете. Там уж на свой вкус, кому гусь печёный, кому уточка зайдёт, а для мужчин у меня по молочному поросёночку приготовлено. А как вдоволь поедите, так мы под пироги да чай и поговорим ладком, – завораживающе ворковала старая, да так, что её никто не решился прервать, – Потом в баньку сходите. Самое то с дороги, чтобы пыль да грязь с себя смыть.

– Бабушка, милая, если нам ещё баня предстоит, то я пока с едой повременю, – вымолвил я в ответ, тщательно пережевав перед этим кусок ещё недоеденного бутерброда, – Сначала помоюсь, и лишь потом за стол вернусь. Лёва, отец, вы со мной?

– Да, – тут же откликнулся брат, тяжело вылезая из-за стола.

– А я, пожалуй, повременю, – оценил батя количество наливок и настоек, до которых он ещё не добрался, – Думаю, под осетра смородиновая хорошо зайдёт, или всё-таки с рябиновой начать?

– Акулька! – громко крикнула бабушка, на что в дверях тут же появилась уже виденная красавица, успевшая снять кокошник, – Молодых баричей в баню проводи. Обскажи, что там да как, и крикни кого, пусть им из погреба корчагу холодного кваса несут.

Пока мы с братом тяжело вываливались на крыльцо, молодка уже успела куда-то метнуться и догнала нас, держа на руке простыни и рушники.

Когда мы зашли в баню, кстати, довольно просторную, Акулина сразу повела меня дальше, оставив Лёвку в прихожей.

– Это моечная, а там парилка. В баке, что в печь вделан – горячая вода. Если жара не будет хватать, вы в колокольчик тренькните, тогда в печь дров подбросят. Ну, я пошла или вам спинку потереть? – насмешливо прищурилась молодуха, глядя на меня сверху вниз.

Так-то она почти на голову выше меня, поэтому я как бы случайно пялюсь на её крепкие дыньки, задорно выпирающие сквозь тонкую полотняную рубаху.

– Не видишь разве – я с братом пришёл. Вечером лучше зайди, чтобы перину взбить, – отзеркалил я ей улыбку, заставив поменяться в лице.

Смутить надеялась, красотка. Ну-ну…

– Чего это она пулей выскочила? – сонным голосом поинтересовался Лёва, стаскивая рубаху через голову.

– Вспомнила что-то, – пожал я плечами, и начал поторапливать брата, – Ты, давай, заходи уже. Я сейчас тебя догоню.

Причина простая. Завела меня молодуха. Остыть надо немного, чтобы не сверкать перед Лёвкой своим вздыбленным достоинством.

Закрыв за братом дверь в моечную я быстро скинул с себя одежду и босиком затоптался на прохладном полу, стараясь думать о чём-то нейтральном, а не об Акулине. Даже глаза закрыл, чтобы не отвлекаться.

– Ой! – раздалось с порога.

Распахнув глаза, я увидел совсем молоденькую девушку, старательно глядевшую в сторону.

– Ты чего?

– Я квас вам принесла. Вот, возьмите, – протянула она мне запотевший кувшин.

Кувшин-то я взял, но эта мелкая засранка перед тем, как уйти, всё равно не удержалась и стрельнула глазами, глядя вовсе не мне в лицо.

– Ну, всё. Через полчаса вся женская часть дворни будет знать, какого размера член у юного барина, – прошептал я про себя.

Собственно, стыдиться Александру нечего, а уж я тем более не собираюсь. Размер, как размер. Не выдающийся, но вполне достойный.

Лёвка сбежал после первого же захода в парилку, успев лишь наскоро обмыться, а я ещё добрый час блаженствовал, измочалив об себя три хорошо собранных берёзовых веника.

– Барин, хозяйка послала спросить – вы не угорели там? – послышался девичий голос из-за двери, когда я остывал, попивая квас.

– Передай, что я уже выхожу.

– Может, мне квас забрать? Он же нагрелся и уже невкусный.

– Я тебе потом сам ещё раз всё покажу, если ты, конечно, захочешь, – расхохотался я в ответ на столь примитивную хитрость.

Девушка прыснула в ответ, и неуверенно хихикнув, умчалась докладывать, что барин помылся и уже идёт.

А перед сном ко мне заглянула Акулина. Ненадолго, всего-то на часок. Зато утром я, в кои веки, проснулся без юношеских поллюций.

** ** **

Проснулся я рано. Почти что с первыми лучами Солнца. Оно и не удивительно. Штор на окне, выходящем на восток, не предусмотрено, равно, как и каких-то приспособлений для их крепления. Так что, крутился я не долго. Из-за летней духоты под одеялом спрятаться не удалось, а заснуть при ярком свете никак не получалось.

Первым делом помчался в туалет. Он здесь в конце коридора на первом этаже.

Туалет в усадьбе обычный – дырка в полу, накрытая тяжёлой деревянной крышкой с ручкой.

Вверху, на стене, есть небольшое оконце, типа форточки.

Внизу находится выгребная яма.

Стало немножко грустно. До появления первых унитазов в России ещё добрых полвека ждать, если не больше. И всё бы ничего, но как хорошо на них думалось…

В малой столовой – так гордо называлась небольшая комната рядом с кухней, меня уже дожидалась бабушка.

– Как ты вовремя. Как раз первые пирожки подошли. Тебе какие больше нравятся – с земляникой или с вишней?

– Лучше с земляникой, – выбрал я наименьшее из зол, так как вишня в этих краях сладость не набирает.

Кислятина такая, что косым можно глаза править с её помощью.

– Бабушка, а ты мне расскажешь, что почём в ваших краях? – задал я животрепещущий вопрос, и почти тут же, на ближайшем ко мне стуле, нарисовался Виктор Иванович, который одобрительно кивнул мне головой, давая понять, что вопрос я задал правильный.

– А что именно тебя интересует?

– Пожалуй, всё понемногу. Цена продуктов, изб, крепостных, кирпича, мебели и той же скотины с птицей.

– Сашенька, а тебе это для чего?

– Знание – сила! – торжественно произнёс я исторический лозунг, но затем немного сбавил пафос, – Знаешь, мне тут интересные вещи рассказывали, как люди на ровном месте деньги делают.

– Так кто делает-то – купцы, мещане, ну и прочий люд, – поджала бабушка губы.

– Ну, не скажи. Княгиня Долгорукова, та, что в девичестве Пашковой была, вот неплохо устроилась. Только в этом году уже четыре имения скупила и в прибыли осталась.

– Погоди. Она их перепродала?

– Имения нет, себе оставила, а вот часть крепостных продала, предварительно их рассортировав, согласно знаниям и навыкам.

– И кто же в тех имениях работать будет?

– Бабушка, а ты никогда не слышала, что средняя полоса России перенаселена. Земли мало, а людей много. Оттого и истощается землица, принося малые урожаи. Вот у тебя овёс сколько выхода даёт?

– Сам-три в хороший год бывает, – гордо подбоченилась бабушка, в ответ на что я лишь фыркнул, глядя на кислое лицо своего тульпа, – Я что-то смешное сказала?

– Нет, просто ты не сказала всей правды. Про годы недородов забыла упомянуть, – постарался я смягчить свой ответ, для чего и продолжил плести кружева, – Ты пойми, мне же детально надо всё знать, и в первую очередь, не про лучшие годы, а про подводные камни. Они куда опасней, чем небывалый урожай.

– Было несколько лет, когда один-два на овсе с трудом наскребали, – нехотя призналась бабушка, – Тогда скотины много порезали. До сих пор поголовье не восстановилось.

– Ладно, Бог с ним, с овсом, – решил сменить я тему, заметив, что старушка расстроилась, – Расскажи мне, сколько у вас продукты стоят.

– Месяц на месяц не приходится. Меняются же цены, – оживилась Мария Алексеевна, – Но чисто ради примера могу сказать, что рожь мы продаём по тридцать-сорок копеек за пуд. С яблоневого сада небольшой доход имеем. А впрочем, зачем я тебе это рассказываю. Сегодня к нам соседи в гости приедут, а завтра, как я доподлинно знаю, они собирались на ярмарку. Тут, недалеко. Она в Подкрестье в это воскресенье будет. Можешь сними ехать, а хочешь, я наш тарантас велю заложить. Как раз за день успеете туда и обратно скататься.

– Спасибо, бабушка. Я тебе вечером скажу, что решил. Ничего страшного не случится, если я к обеду опоздаю?

– Ты куда-то собрался?

– Хочу на природу посмотреть. Надоел мне угрюмый Петербург. Он давит на меня своей каменной мощью.

Мой ответ вызвал у Марии Алексеевны нешуточное удивление. До этого Александр не отличался страстью к прогулкам где-либо, кроме аллей парков и тротуаров проспектов и набережных.

– Но у меня ничего нет для тебя из одежды... – попыталась бабушка меня остановить.

– Я уже всё купил, и очень хорошего качества, – с трудом удержался я, чтобы не уточнить, что после покупок остался почти без денег.

Родители, они всегда такие родители. Сами всё решили, а нет бы подождать до конца месяца, когда я получу своё первое жалованье. Пятьдесят восемь рублей и тридцать три копейки, потраченные на одежду и обувь – не великие деньги, но к моим оставшимся тридцати четырём рублям они бы в самый раз пришлись.

Я быстро переоделся и вковался в ботинки, вполне сносно сумев намотать портянки. Пройти придётся много и в новой обуви, а хромать мне совсем не хочется. Мои ботинки далеко не берцы, хотя бы потому, что лишены протектора на подошве, но это было лучшее из того, что я нашёл.

Понятное дело, что природные красоты Михайловского меня не слишком интересовали. Зато попытаться найти колодец на наших вотчинных землях – это тема!

А если он подойдёт мне по своему уровню и специализации, то можно попробовать вырастить перл.

Надо сказать, что мои надежды на находку не лишены шансов. В конце концов Михайловское – это глушь, провинция и далёкий уголок страны, куда далеко не каждый из лозоходцев рискнёт забраться по своей воле. Та же сотня километров до Пскова в распутицу… Врагу не пожелаю.

За пределы усадьбы я вышел лёгким прогулочным шагом, прекрасно зная, что из окон особняка за мной наблюдает не одна пара любопытных глаз.

Барчук оделся в причудливый наряд и пешком пошёл в сторону леса!

– "Наши люди в булочную на такси не ездят", – очень хотелось бы мне сказать им в ответ, но нет, не поймут-с…

Не объяснить крестьянам, для которых такая прогулка молодого барина по дикой природе настолько же выбивается из образа, как для советского человека поездка на такси за хлебом.

Сначала моя прогулка шла легко и непринуждённо, ровно до той поры, пока я не зашёл в первую же рощицу. Там меня встретила высокая трава, колючий кустарник и полторы дюжины зверски агрессивных комаров.

Срезав свои ножом пару веток с крупной листвой, я первое время вполне успешно отбивался от кровососущих насекомых, однако, когда их ряды существенно пополнились, то попробовал использовать магию. Безрезультатно. Моим небольшим огненным лезвием матёрого комара не испугаешь. А прицельно попасть по кровососу сложно, веником и то проще отбиваться.

Морально я сдался, и резко увеличив скорость, почти бегом ломанулся к просвету, чтобы выскочить на ближайший луг.

Каким чудом я его успел почувствовать, не знаю.

Зато я нашёл колодец!

На первом же выходе!

Даёшь глухомань, куда ещё не ступала нога лозоходца!

Тут вам не окрестности Питера и не Царское Село, где всё вдоль и поперёк исхожено и выдоено досуха.

Глава 4

Ветер, ветер! Ты могуч, Ты гоняешь стаи туч,

Ты волнуешь сине море, Всюду веешь на просторе,

Не боишься никого, Кроме Бога одного.

Обрадовался ли я найденному колодцу? Не готов однозначно ответить. Скорее растерялся.

Мой предшественник в лицее, да и в целом за свою короткую жизнь, не единожды лицезрел, как работают перлы, и какие эффекты они создают. Вот только он не видел, как эссенция втекает в человека, смешивается с его сущностью и стекает в перл. И уж тем более он не видел устройство самого камня. Как я и говорил, свой единственный артефакт Александр сделал по наитию.

Я же в отличие от Саши видел внутренности перлов. Для меня устройство артефакта было сродни с электронным прибором, в котором каждая деталь отвечает за те или иные преобразования электрического тока. И схему этого непростого прибора я видел и понимал.

Вот только незадача – не столь великое разнообразие жемчужин я лично успел посмотреть в руках одноклассников и родственников. Да и те-то были в основном сплошь да рядом "фонарики" из ветви Света, поскольку они самые простые как в создании, так и в освоении. Хотя, у того же Пущина, с которым я до отъезда из лицея успел провести не один час, имелся артефакт из ветви Материи, уменьшающий массу вещей на нём. Как по мне, то для военного очень годная штука. С такой плюшкой в кирасе любой тяжести можно прыгать на поле боя, как балерина.

Ещё один из необычных для меня перлов я видел в руках бывшего лицеиста и будущего адмирала Фёдора Матюшкина. Знаю, что он сирота, но откуда-то у него был артефакт, делающий надетую на него одежду непромокаемой. Я лично рассматривал и изучал столь необычный для себя перл, когда встретился с Федей перед его отбытием в экспедицию на шлюпе "Камчатка". Да что там говорить – для меня все перлы необычные и каждым хочется обладать и иметь возможность пользоваться.

Сейчас же передо мной, в тени раскидистой липы, мерцал бледно-жёлтый водоворот, с формирующимися, меняющимися, разветвляющимися потоками и вихрями эссенции, а её желтизна говорила о том, что мне попался источник ветви Движения.

Ветвь Движения в целом была мне понятна, благо у самого имелось наследство прадеда. Его-то я изучил вдоль и поперёк. Думаю жемчужину, что была инкрустирована в рукоять его ножа я бы смог скопировать. Вот только зачем мне два артефакта огня? Может быть потом, но точно не сейчас. Моё личное знакомство с магией тоже началось с Движения, поскольку смерч из перла Ржевского был из той же оперы.

В общем, перл Ржевского я и собрался повторить. Ну, а почему бы и нет?

Не получится мощный артефакт? Не беда. Слабое подобие вентилятора всяко разно выйдет. Тех же самых комаров как-нибудь да сдует. Не махать же мне огненным факелом, чтобы разогнать докучливых насекомых.

Печальней всего будет, если у меня вообще ничего получиться создать. Но эту мысль я гнал от себя прочь.

С другой стороны – отрицательный результат тоже результат. В конце концов, я впервые осознанно собираюсь сотворить артефакт.

Прислонившись к липе, я уселся у источника, выпустил из кончика указательного пальца тонкую нить личной сущности и начал с её помощью формировать в воздухе копию схемы, подсмотренную у Ржевского.

Выглядело это, как рисование простым карандашом схемы полупроводникового прибора. Даже обозначение некоторых элементов были похоже на те, что используются в радиоделе. Разве что рисовать мне приходилось в трёхмерном пространстве. Раз пять я перерисовывал конструкцию, когда понимал, что некоторые возможности будущего перла можно улучшить. К примеру, артефакт Ржевского работал только тогда, когда он контактировал с его телом, а я своим смогу управлять на расстоянии в пару метров. По крайней мере, так я задумывал. Ну и ещё некоторые изменения внёс. Зачем мне это, пока не знаю, но думаю пригодится.

Поняв, что лучше уже не сделать, я начал впитывать эссенцию колодца и смешивать её со своей сущностью. Как художник разрисовывает красками эскиз, так и я получившейся смесью повторял нарисованную ранее схему, формируя, так называемый эссентный конструкт.

Не таким уж лёгким занятием это оказалось, несмотря на то, что я видел результат своего труда. Вся моя композиция постоянно пыталась развалиться. Целые куски схемы норовили "вырваться" из конструкции и улететь в колодец. Или куда они там планировали убраться? Помогало то, что я видел результат своего труда, благодаря чему успевал "подрисовывать" готовые разорваться линии. Насколько помню, у Александра с ветвью Света таких проблем не было. Возможно, ветвь Движения как-то не так взаимодействует с моей сущностью, может ещё что-то. Не знаю, и спросить не у кого.

Уловив момент, когда конструкция более-менее стабилизировалась, я, мысленно держа её над правой ладонью, опустил руку в колодец. Не дожидаясь пока композициявновь начнёт рассыпаться, я всё также мысленно начал сжимать ее. По мере уплотнения она начала быстро вращаться и визуально стала похожа на шар. Вернее, на сдувающийся разноцветный мыльный пузырь. Медленно, сука, сдувающийся. Нити эссенции не торопясь вливались в раскручивающийся шарик, а сам он становился всё плотнее и плотнее. Наконец конструкция над моей ладонью сократилась до крошечной жёлтой искорки и в этот момент находящаяся в Колодце эссенция потекла в неё гораздо веселее.

Не прекращая сжимать конструкт, я прямо-таки ощущал, как он становится всё более плотным, стремясь к тому, чтобы стать реальностью.

Краем глаза я следил за уровнем эссенции в колодце. Опыт тёзки подсказывал, что в момент максимального сжатия конструкта желательно, чтобы источник был наполнен более, чем на половину. Математика проста. Процентов сорок эссенции уходит на создание конструкта. Ещё столько же или около этого, он вберёт в себя при образовании самого перла. Ещё процентов двадцать, типа, на "рассаду", чтобы хороший колодец полностью не иссяк. Тогда через три-четыре месяца он вновь наполнится эссенцией и его можно будет использовать вновь. Наполненность колодца предо мной вселяла уверенность, что эссенции мне хватит на создание перла, да ещё и прилично останется. Наконец-то конструкт в последний раз бунтующе содрогнулся, сигнализируя о завершении процесса. Эссенция колодца подобно воде, прорвавшей плотину, хлынула в конструкт, уплотняя и выкристаллизовывая его. Спустя считанные мгновения поток прервался.

Я встал, покачнулся, и чтобы не упасть обнял ствол берёзки левой рукой.

Меня тошнило. Голова кружилась. Я сделал несколько быстрых глубоких вдохов, стараясь при этом удержать в себе завтрак. Немного постояв в обнимку с деревом, я пришёл в чувства, раскрыл ладонь и взглянул на неё.

Крошечная бледно-жёлтая жемчужина озорно подмигнула мне проблеском солнечного зайчика. Диаметром она была чуть больше половины ногтя моего мизинца. У меня получилось!

Домой я летел, как на крыльях. Даже слабость отпустила, под нахлынувшей эйфорией от знаменательного свершения. Да, я создал перл!

Формирователь – это не просто Дар или талант, это совокупность того и другого, плюс способность видеть магию и уметь ей осознанно управлять.

– Сашенька, это ты вернулся? – услышал я голос бабушки, которая среагировала на хлопнувшую входную дверь.

– Да, бабушка.

– Иди обедать, пока всё окончательно не остыло.

– Мне бы сполоснуться, а то я весь потный.

– Беги к себе в комнату, сейчас велю тазик принести.

Небольшой тазик с тёплой водой и пару полотенец притащила уже знакомая девчонка. Поставила таз на стол и отошла к дверям, ожидая дальнейших указаний.

Ухмыльнувшись про себя, я скинул рубаху, и вымочив полотенце, хорошенько растёрся, а потом вытерся вторым.

Тело у Александра неплохое. Не культурист, но и не дрищ. Так что, перед девушками не стыдно голым торсом посверкать. Мне на такие смотрины фиолетово, а им в радость.

– Чистая рубаха есть? – повернулся я к девушке, застывшей у дверей каменным изваянием.

– Ой, – опамятовала она, – Сейчас принесу. Мы вчера сундуки разбирали, да одежду развешивали. Была там пара рубашек вам по размеру.

К бабушке я спустился умытый, и почти причёсанный. Об свою курчавую шевелюру Александр уже не один гребень сломал, так что стрижётся он коротко, ровно настолько, чтобы хватило мокрой ладонью кудряшки в относительный порядок привести.

– Долго ты ходил. Умаялся наверное. Что интересного увидел? – начала бабушка расспросы, пока служанка наливала мне ещё парящую похлёбку

Хитра бабуля... Обед у неё остынет. А то я здоровенную русскую печь на кухне не видел. Она даже зимой пару дней тепло держит, а недавно истопленная вмиг любое блюдо подогреет не хуже микроволновки.

– Грибы появились. В молодой сосновой роще, на солнцепёке, уже маслята вылезли, а на лугу шампиньонов полным-полно, – доложил я обстановку, перед тем, как взяться за ложку.

– О, дело. Сейчас баб пошлю, пусть соберут. А ты откуда про грибы знаешь? Вроде я тебе про них не рассказывала?

Упс-с, прокололся. Воспоминания из прошлой жизни за личный опыт Александра выдал.

Стоит заметить, что воспоминания этого Пушкина серьёзно расходились с тем, что пишут в учебниках. История, безжалостно выхолощенная социалистической пропагандой и цензурой, преподносит нам Арину Родионовну, как единственный светоч, приобщивший великого поэта к русскому языку. Ещё бы, в стране рабочих и крестьян только неграмотная крестьянка могла быть признана воспитательницей поэта. "Историки" даже стихи Пушкина приводили в доказательство, изрядно при этом лукавя.

Например, стихотворение "Наперсница волшебной старины…" считалось посвященным няне. Ссылаясь на строки о "веселой старушке" "в шушуне, в больших очках и с резвою гремушкой", литературоведы социализма опускали следующие далее строчки о полувоздушном стане, локонах, дорогих французских духах и жемчугах на груди. Понятное дело, что здесь Пушкин описывал вовсе не крепостную нянюшку, а свою бабушку-аристократку.

Запомнился Александру и случайно подслушанный разговор бабушки с какой-то незнакомой тёмноволосой осанистой дамой:

– Очень не по душе мне было, – рассказывала ей Мария Алексеевна, – Что детей в семье воспитывают на французский манер и говорят меж собою лишь по-французски… Все гувернёры - иноземцы, а моя Наденька обращалась с Сашей слишком уж сурово. Иногда она по нескольку дней с моим внуком не разговаривала, чтобы его наказать! Или Сашу в угол на полдня сажала, выгородив его тяжёлыми стульями. А мне внучонка жалко, хоть плач. Он же дитя - дитём. Неуклюжий был, нерасторопный. Вещи часто терял, а над ним смеялись. В таких случаях прибегал он ко мне, да прятался в большую корзину с рукодельем. Пришлось мне купить имение Захарово. Там в доме уже мои порядки царили.

– Что за свои порядки? Какие же? Расскажите, это так интересно, – оживилась гостья.

– Я всем запретила говорить по-французски, разогнала иноземных гувернёров, оставив при мальчике лишь няню Арину да дядьку-воспитателя Никиту. Дядька Сашеньку и плавать научил, он грамотным был, сказки для него часто сочинял. Саша, вместо званых вечеров и обучению танцам, бегал по всей усадьбе и с крестьянскими ребятишками в их игры играл. За лето, как поменяли парня – он себя счастливым почувствовал, интерес к жизни появился, равно, как и сто вопросов в час. А уж каким озорником стал, не передать. Вовсе не тот тюхтя, что из города приехал.

Хех, как я лихо, под воспоминания, сметал и похлёбку чечевичную с рябчиком, и половину того молочного поросёнка, что со вчера остался.

– Саша, ты наелся? – забеспокоилась бабушка, когда я всё смолотил с небывалой скоростью, – А то у меня ещё расстегай с сомятиной есть и пироги сладкие сейчас принесут под чай.

– Это я во время прогулки аппетит нагулял, но нет, больше ничего, кроме чая не нужно, иначе лопну и тебя обрызгаю, – отошёл я шуткой из своего мира, изрядно развеселив бабулю, – Ты мне лучше вот что подскажи, не завалялся ли у тебя случайно перстенёк какой, необязательно из дорогих, лишь бы на палец налез и туда камушек небольшой можно было вставить? – бессовестно воспользовался я её отличным настроением.

– Так сходу и не скажу, – закатила бабуля глаза в потолок, а затем решительно поднялась с места, – Акулька, подь-ка со мной, а ты, Саша, чаю пока попей и дождись нас.

Вернулись они обе быстро. Акулина тащила в руках то ли большой ларец, то ли небольшой сундучок, судя по её кряхтению, довольно тяжёлый.

– Ставь на стол и иди. И дверь плотно прикрой! – строго скомандовала бабушка.

– Давай вместе посмотрим. Глядишь, что-то и найдётся, а зачем тебе вдруг колечко понадобилось? – дождался я вполне ожидаемого вопроса.

– Вообще-то это секрет, но тебе скажу – ищу, куда можно перл вставить.

– Тот, из ножика?

– Нет, бабушка, другой, но почти похожий по размеру.

– Ты же знаешь, что случайный перл в чужих руках не будет работать?

– Знаю, бабушка, но мой будет.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

– Хочу, и очень, но пока не могу. Подожди немного и обещаю, что обязательно тебе всё расскажу, но по секрету.

– Поклянись мне, что ты ничего дурного не совершил, чтобы этим перлом завладеть! – строго потребовала бабуля.

– Чем хочешь поклянусь! Хоть своим здоровьем, хоть магией! Хочешь, крест поцелую! – истово заверил я её.

– Ну, если так, то ладно, – заметно расслабилась Мария Алексеевна.

Словно туго натянутую струну отпустила внутри себя.

Отомкнув замок малым ключиком, висевшем у неё на цепочке, она начала выкладывать на стол свёртки и мешочки, разыскивая что-то ей одной ведомое.

– А что тут, бабушка? – спросил я у неё, указывая на солидную горку самых разных упаковок, изготовленных в основном из кожи, замши и бархата.

– Всякое - разное. Маменька моя, к примеру, не все мои драгоценности мне отдала, когда я замуж выходила, и как в воду смотрела. Я и половины не уберегла. Муж беспутный умудрился из дома много чего вытащить. Потом, после смерти маменьки мне другие украшения достались, и её, и моей бабушки, а заодно и от отца с дедом кое-что на память имеется. Ага, кажется, вот она! – вытащила она ничем не примечательный свёрток и ловко освободила от ткани небольшую резную шкатулку из тёмного дерева. В шкатулке лежал оберег на толстой серебряной цепочке и два колечка, явно старинной работы.

– Чьё это, бабушка?

– Сейчас и не узнаешь, – вздохнула она в ответ, – Мне шкатулка от бабушки досталась в наследство, но украшения, как видишь, в ней мужские. На деде своём я таких колец ни разу не видела, а откуда они у него взялись, узнать не успела. Холера тогда лютовала сильно и их обоих не пощадила. Муж мой эти украшения увидеть не успел, а твой отец такое носить ни за что не станет. Ему всё модное подавай, да чтоб обязательно из-за границы. Могу тебе подарить. Что им без дела лежать?

Я протянул руку к шкатулке, глядя на бабушку, и она, не дрогнув, передала мне её в руки.

– Бабушка, ты у меня лучшая! Я же всё помню! И как часто ты ко мне с кучей гостинцев в лицей приезжала, хотя мои родители за все шесть лет редко когда туда наведывались. Вечно времени у них на такую мелочь не хватало.

– Я против лицея была. Где это видано, чтобы ребёнка на шесть лет от семьи оторвать, и даже на каникулы не отпускать домой! Ладно, хоть в последний год послабление вышло! – вспылила Мария Алексеевна, – Но про мать негоже плохое говорить, – тут же взяла она себя в руки.

Кремень - женщина. В моём мире таких уже не делали, или мне не повезло на них попасть.

Из колец мне по размеру подошло всего лишь одно, и то на средний палец. И камень на нём был почти такого размера, как мой перл. Кстати, камушек в кольце стоял неказистый. Какой-то бледно-розовый, огранённый под односторонний кабошон и крайне некачественно отполированный.

При наличии инструмента поменять камни не сложно – достаточно лишь разогнуть четыре лапки с внутренней стороны кольца.

Десять минут пыхтения, лёгкий порез на пальце и я справился всего лишь при помощи ножа.

Пришла пора проводить полевые испытания!

Глава 5

Сюда жемчуг привёз индеец, Поддельны вины европеец, Табун бракованных коней Пригнал заводчик из степей, Игрок привёз свои колоды И горсть услужливых костей, Помещик – спелых дочерей, А дочки – прошлогодни моды. Всяк суетится, лжёт за двух, И всюду меркантильный дух.

Выбирал место для апробации своего первого артефакта я не долго. Вышел из деревни и пошёл в сторону небольшого озера с соответствующим размеру названием Маленец. Вдобавок озерко ещё и обмелело за лето и его размер значительно уменьшился. Скорей всего это теперь большой пруд, с крошечным ручейком, который в него впадает.

Не Байкал, конечно, но на первый раз пойдёт. Зато с трёх сторон водоём окружён лесом. Ни один зритель, даже случайный, не подкрадётся незаметно. Лучше места в пешей доступности для полигона не придумать.

Попробовать я решил с того самого смерча-пылесоса, которым Ржевский меня от мусора очищал. В качестве объекта для эксперимента выбрал небольшую берёзку, отдельно стоящую на краю леса.

Кажется, переборщил.

Вроде всё делал, как однокашник, а дерево вмиг лишилось листьев. Я даже не понял, куда они улетели. Неужели в тот неприглядный зелёный комок сбились?

Я стал играться с количеством сущности вливаемой в перл. Оставив "голыми" ещё с десяток деревьев, пришёл к выводу, что увеличивая поток, повышаю мощность всасывания листвы и уменьшаю точность работы. В принципе, это и ежу было понятно – тренировки наше всё. Думаю, что со временем я научусь выдергивать даже отдельные иголки из еловых лап.

Чтобы сбросившие листву деревья не пропали просто так, перешёл к следующему этапу испытаний – начал бить их "воздушным кулаком". Естественно, снова дал маху. Первая же берёзка отлетела метров на двадцать. Причём вместе с корнями. Что интересно, меня даже не покачнуло, а я ожидал отката, как от выстрелившего орудия.

"Фига себе я молодец. И никакого тебе истощения", – мысленно погладил себя по голове.

Никакого истощения и не могло быть, поскольку мой предшественник отлично контролировал сущность, а внешняя эссенция, которая затем преобразуется в организме, априори нескончаема. Здесь человеческий организм не является аккумулятором манны, как в фэнтезийных книгах, которые я читал в своё время. Смешивай себе эссенцию с личной сущностью, запускай коктейль в перл и колдуй себе до бесконечности. Тут дело в другом. Чтобы магия работала, так как надо, нужно ощущать и контролировать сущность, а этому местные маги долго и упорно учатся, подвергая себя регулярным многочасовым медитациям. При этом увеличивается и количество эссенции, которую организм может смешать с личной сущностью и направить коктейль в артефакт. Другими словами, неумелый оператор перла скорее вырубится от постоянного напряжения при контроле личной сущности, а не от того, что в его теле что-то там закончится или перегорят какие-то каналы.

Трудность обучения, кстати, объясняет, почему взаимодействие с перлам здесь доступно в основном дворянству. Обучаться работе с артефактами желательно лет с двенадцати, а есть у крестьянского дитятки время на то, чтобы в тишине и спокоствии посидеть без дела пару часов? Пусть не каждый день, а хотя бы раза три в неделю? Вопрос риторический. Сколько свободного времени бывает у молодого дворянчика, рассказывать думаю не стоит. Правда, у детей нет должной усидчивости и понимания того, что даёт обучение, в результате чего подавляющее большинство дворян останавливается на умении всего лишь включить или выключить уже имеющийся артефакт.

Из того, что мало кто развивает свои способности ощущать и контролировать личную сущность и эссенцию вытекает следующий факт – хороших формирователей перлов ничтожно мало. В купе с тем, что источники концентрированной эссенции тоже не на каждом шагу, рождается дефицит, а тот соответственно повышает цену на артефакт. Если б я перл, который сейчас испытываю, делал для кого-то другого, то, думаю, его цена была бы эквивалентна стоимости половины небольшой деревни с сотней крепостных. Для размышления и понимания порядка цен: в реальной истории Василий Львович, дядя Пушкина, продал соседнему помещику Сергею Зыбину свою половину Болдино и полторы тысячи крепостных за двести тридцать тысяч, а сам поэт перед свадьбой заложил деревню Кистенёво с двумя сотнями душ за тридцать восемь тысяч. Много ли найдётся покупателей на такой дорогой артефакт? Не думаю.

Хм. Интересно: а сколько мне позволят создать мощных артефактов на продажу, даже если количество соответствующих колодцев будет бесконечно? Боюсь что всего лишь один и он же единственный. Иначе тот же Император и его службы прогнут меня под себя или под благовидным предлогом заселят в номер с видом на Неву в Петропавловской крепости. Зачем государю нужны свободные художники, не приносящие доход в казну? Или существует какой-то другой путь, о котором я не знаю.

Как вариант, Александр I заставит меня клепать простейшие не триггерные артефакты постоянного действия. Существуют здесь и такие. По крайней мере, у тех же Пущина и Матюшкина были именно они.

Обычно такие перлы идут вармию и флот, но там казна платит, а значит и цена на них невеликая. Да и формируют их по шаблону даже не мастера, а скорей всего подмастерья, которые вряд ли понимают, что и как они делают.

В отличие от моего триггерного артефакта, для активации непрерывного нужен только телесныйконтакт с находящимся в сознании носителем и нет нужды контролировать личную сущность. Впрочем, как и нет возможности делать с ним что-то грандиозное и мощное.

То есть, если в перле Пущина заложено двукратное облегчение ноши, то и будет в два раза легче, а не в три до тех пор, пока он не снимет артефакт, уснёт или погибнет. Из плюсов – удобно, например, в бою; относительно недорого. Из минусов – не универсальность и усталость организма.

Не забываем про бесплатный сыр в мышеловке. Создаются такие перлы так же с использованием сущности будущего оператора, которая содержится даже в крови. Соответственно так же могут использоваться кровными родственниками. Ни мой тёзка, ни я лично не выяснял, а сам Иван Пущин не рассказывал, но зная, что его отец генерал-лейтенант Императорского Флота и член всяческих экспедиций и коллегий нетрудно догадаться, откуда у однокашника артефакт, пусть и недорогой.

Поломав ещё с полдюжины деревьев, я решил, что негоже безобразничать у бабушки в её угодьях и устроил распиловку уже поваленного леса. Не приведи Господи, но в случае чего я теперь могу лесорубом подрабатывать.

Воздушное лезвие оказалось удобной штукой. Сначала на лежащих деревьях я обрубил голые ветки и сучки. Затем подумав, решил, что худая берёза в качестве древесины так себе в хозяйстве и годится разве что в печь, для чего нашинковал стволы на одинаковые небольшие поленья. Ещё немного потренировавшись со смерчем, я умудрился выложить вполне аккуратную поленницу, а после и отрубленные ветки сложил отдельной кучей. Объясню потом бабке, что новые умения осваивал и скажу, чтобы отправила дворовых за дровами к озеру.

Что интересно, за всё время моих испытаний ни один гнус не покусился на мою тушку. То ли боятся насекомые, то ли их реально ветром сдувает.

Нормальный такой вентилятор у меня получился. Можно сказать дереводробильный. Взглянув на гладь озера, я решил устроить шторм.

Что я могу сказать. Если во что-нибудь упереться, что я и сделал, привалившись спиной к стоящему у воды вязу, то волну в метр я легко могу поднять. Сильнее дуть не стал, потому что в лесу на противоположенном берегу, а это метров за двести, начали гнуться деревья, а в воздух вспорхнула вся живность, умеющая летать. При этом никакой усталости я не чувствовал. Сидел себе, подпирая спиной вяз, и гнал волну.

Минут через десять я обратил внимание на стоящую на берегу Сороти ветряную мельницу с замершими лопастями. Ну да, я же в сторону мельницы не дул, а погода стояла безветренная. Я и пошёл проверить смогу ли работать помощником мельника. Оказалось, что смогу. Только нужно или привязываться к якорям или опять же упираться во что-нибудь. Можно даже кольцо к дереву прибить и стоять рядом, но опора всё равно нужна. Так как мельница была повёрнута к реке, я совершил ошибку и встал между ней и мельницей.

После того, как я чуть не улетел в воду, пришло понимание того, что я делаю неправильно. Оказывается, нужно создавать ветер не из самого перла, а чуть дальше от него. Если я ножом прадеда могу создать огонь на расстоянии полуметра от лезвия, то так же можно отдалить и поток воздуха от себя. В этом случае не будет никакой отдачи. Опробовав новый метод, я остался доволен результатом и решив остановить испытания, отправился домой. Впереди долгие тренировки. Причём, скорее на точность и приложение силы, чем на мощность.

– Отличная работа! – одобрил знакомый голос из-за плеча.

– Виктор Иванович, ты видел, как я здесь рвал и метал!

– Всё видел, Александр Сергеевич, я с самого изготовления перла рядом был.

– А чего не появлялся?

– Побоялся концентрацию сбить. Дело непростое. Зачем нужен лишний отвлекающий фактор.

– И то верно. А остальные где?

– Осваиваются. Вечером все соберёмся. Так что, до вечера, – ненадолго попрощался мой призрак, и истаял, словно туман на ветру.

Отличные новости. Тут я встрепенулся и посмотрел на часы. Ого, время-то как летит. Скоро гости припрутся, а я взмыленный и не одет.

Донельзя довольный тренировкой я, улыбаясь до ушей, сам не заметил, как до дома добрался.

А там суета и дым коромыслом... Меня Бог миловал. Отсиделся у себя в комнате, и к гостям вышел, когда все начали уже за стол рассаживаться.

К счастью, беседу на себя взяли мои родители и бабушка. После ужина я имел разговор с Прасковьей Александровной Осиповой-Вульф. По местным меркам женщина очень образована, бойкая на язык и довольно энергичная. Она с удовольствием рассказывала мне, как гоняет на стенде жеребцов по кругу, чтобы их выгулять и к командам приучить. Собирался у неё про производство кирпича разузнать, а оказалось – она в нём не разбирается, даром что у них на землях примитивный кирпичный заводишко существует. Под конец сговорились завтра на ярмарку вместе добираться. Поговаривают, что последнее время на дорогах неспокойно стало. На всякий случай, в два экипажа поедем, так как она детей с собой возьмёт. Встретиться договорились на выезде из их Тригорского в полвосьмого утра, чтобы добраться до ярмарки по холодку.

Разошлись довольно рано. Я перед сном даже часа полтора с тульпами поболтал, узнал много интересного, в том числе и про деревню, что у бабушки на землях.

На ярмарку мы поехали втроём. Из всей моей семьи желающих трястись полтора часа туда, а потом столько же обратно, больше никого не нашлось. Лёвка, правда порывался со мной поехать, но узнав, что вставать придётся в полседьмого утра, тут же передумал. Соня он у нас.

За кучера был Никодим, крепкий мужик, лет тридцати пяти, давно работающий конюхом. Он сам вызвался на ярмарку съездить, чтобы из упряжи что-нибудь присмотреть, на что бабушка ему выделила пять рублей серебром.

На переднем сидение рындвана волчком вертелся Прошка - Поползень. Шустрый тринадцатилетний мальчонка, получивший своё прозвище в честь юркой птицы, типа синички. Та тоже жутко любопытная и свой длинненький острый клюв суёт в любую дырку или щель, чтобы там всё исследовать. Прошка такой же любопытный и жутко пронырливый. Пожалуй, в бабушкином имении от него нет тайн, если не касаться происходящего в барских покоях. Его бабушка со мной направила, как провожатого, а заодно и помощника.

По дороге Прошка болтал, не переставая.

– Барин, а кем ты хочешь быть? – неожиданно задал мне Прохор вопрос, сразу после того, как рассказал про Еланкину Падь и сообщил, когда туда стоит по грузди собираться, а когда за опятами верхом идти.

– Думаю, помещиком. Не люблю город, – пожал я плечами.

– А меня к себе возьмёшь? – тут же загорелись глаза у пацана.

– А ты кем бы хотел стать?

– Конюхом или псарём, – заговорщицким шёпотом поведал мне малец.

– А садись-ка поближе, пошепчемся, – пригласил я его на своё сидение, чтобы Никодим нас не подслушивал, – Расскажи-ка мне дружок, отчего ты вдруг конюхом, к примеру стать желаешь?

– Так он в дворне один из главных. Его и кормят всегда хорошо, для того, чтобы он в теле и силе был и мог хозяев от татей защитить, а то и от волков каких, и живёт он отдельно от всех, а не в общей комнате, и девки все его. Правда у нас такого нет, наша барыня всех за близких держит, но у тех же Вульфов бывает, что отправляют провинившихся на конюшню, чтобы там поучили их уму разуму. Пороть-то конюх по-всякому может. Кого-то пусть и шумно, но лишь приласкает, а с кого и кожу спустит так, что неделю присесть не можно. А девки хитрые. Они заранее ластятся и сами лезут, чтобы случись что, задницу свою уберечь.

– А вдруг я таким же барином буду, как бабушка? Никого на порку не отправлю. И плакали тогда твои планы на девушек, – посмеялся я над рассуждениями пацана.

– Ой, да на моей памяти Никодим лишь четверых высек, и то мужиков, что из дома последнее в кабак несли, но девки-то всё равно к нему бегают.

– Может они не со страха, а из-за доброго слова, или подарка какого к нему шастают?

– Слова я пробовал. Она меня дураком назвала и в ухо заехала, – поделился пацан своим печальным жизненным опытом.

– И что, даже подарки не работают? Любят девки подарки, ты это учти на будущее.

– А я ей ничего не дарил, – буркнул парень, – Один раз раков наловил, крупных, так ей полкорзины отдал, она их матери снесла, а мне две большие репы в обрат притащила. Ох и сладкие были!

– Понятно всё с тобой, – вздохнул я, – У тебя хоть деньги-то есть?

– Пять копеек при себе имею, – почто что гордо отозвался Прошка.

– О, и что на них можно купить? – издалека начал я ликбез по вопросам цен, о которых мой провожатый мог быть в курсе.

– На пять копеек можно дюжину карамельных петушков на палочке купить, а если на копейку брать, то только два дают, – важно начал Поползень с самого главного.

– Так ты считать умеешь?

– А то. Меня три зимы считать и писать учили. А я что. Пусть учат. Всё веселее, чем в хате при лучине сидеть.

– Неплохо, а ещё что на пять копеек можно взять?

– Если поторговаться, то полпуда рыбы речной, мелкой, – начал загибать Поползень пальцы, – Полдюжины обычных свечей. Пару - тройку аршин бязи. Четыре кирпича, но это вряд ли, там ещё копеечку придётся накинуть, и то со скрипом продадут.

– Погоди, а ты откуда про цены на кирпич знаешь?

– Батя мой позапрошлый год печь русскую в нашем доме построил. Теперь у нас красота, а не жизнь, и старшим легче. Раньше же мы всей семьёй на одних полатях спали. А как старший брат женился, да жёнку в дом привёл, одна ругань по утрам стояла. Что отец с матушкой, что брат с женой – все не выспавшиеся ходят. Зато как нас на полатях не стало, так старшие перегородку спроворили, чтобы друг другу не мешать.

– С этим понятно, ты про цены рассказывай, – подивился я лишний раз спокойному отношению деревенских детей к взрослой жизни.

– Так я не так много знаю. Кабанчик годовалый рубль стоит. Постарше и откормленный уже рубля полтора. Примерно, как крепостная девчонка лет семи - восьми. Мужик лет тридцати, если грамотный, от пятидесяти до ста рублей встанет. Старая лошадь пару-тройку рублей. Хороший крестьянский конь-трёхлетка рублей на десять потянет, – перечислял пацанёнок цены, как нечто само собой разумеющееся.

– Достаточно. Пошли по ярмарке прогуляемся, – прервал я его, так как мы приехали.

Кстати, ровно полтора часа пробыли в пути, минута в минуту, отметил я про себя, защёлкнув крышку часов.

Воскресная сельская ярмарка, которая здесь проводится раз в месяц, меня не впечатлила.

В основном понаехали крестьяне, на пятидесяти - шестидесяти телегах, со своими привычными товарами. Тут же оказались торговцы, которых сразу было видно по навесам над прилавками. Пара скупщиков на гуляющий люд посматривала, опытным глазом вычисляя тех, с кем про покупку зерна можно сговориться.

– Александр Сергеевич, а вы в курсе, что всех вас пасут, и даже уже убивать собрались?

– Пока ещё нет. Надеюсь, ты просветишь? – задал я вопрос своему тульпе, из молодых.

– Две телеги. На одной четверо, но второй пятеро. Откуда вы, они уже узнали у кучера Осиповой.

– Он нас сдал?

– Так нет. Там простота деревенская... К нему подошли с вопросом, где такого коня, как у него в упряжке, можно купить, он и растаял. И барыню свою назвал, и дорогу к имению объяснил. Так что, они туда выехали и уже засаду готовят, – доложил Серёга, на этот раз приодетый в жандармского ротмистра, пощёлкивая стеком по лаковому голенищу сапога.

– Ради чего? У меня денег почти нет. Вон, грабили бы продавца гусей! – воспротивился я явной социальной бессмыслице.

– Гусей у него всего дюжина. Продаёт он их по тридцать копеек. А у вас при себе часы, которые одни гораздо больше двух сотен рублей серебром стоят. И с барыни есть что снять, а уж её дочка, та вовсе постаралась, столько на себя вздела, что прямо красотка-красотка. Для тех, кто понимает, – с изрядной долей иронии отметил Серёга, – Как я понял, убивать вас собрались километрах в четырёх отсюда. Там как раз свороток глухой на вашу дорогу, которым редко, кто пользуется.

– Вооружены как?

– Кистени, топоры да косы.

– Дальнобойного ничего нет?

– Луков, копий и рогатин я у них не заметил, но косу могут кинуть, – чуть подумав, ответил Серега.

– Это как же её кинуть надо, чтобы она опасной стала? – усмехнулся я в ответ.

– Как-как, да очень просто. Лезвие вдоль древка переставляешь, и почти что копьё получается. Сама переделка пару минут занимает. Кольцо крепёжное сбить, лезвие на девяносто градусов развернуть и обратно тем же кольцом закрепить.

– Понятно, значит под бросок подставляться не буду, – согласно кивнул я головой.

– Прасковья Александровна, дорогая, а давайте-ка в обратную дорогу собираться, – нашёл я соседку около лотка с яркими платками.

– Так не посмотрели же толком ничего! – всплеснула она руками.

– Сердце свербит. Беду чует, – состроил я скорбную физиономию, – А оно меня никогда не обманывало.

В предчувствия здесь верят. Соседка вмиг серьёзной стала и начала беспокойно оглядываться в поисках детей.

Выехали мы обратно минут через пятнадцать. Мы, по моему настоянию, двигались первыми, и Никодим с Прошкой были настороже.

– Надо было урядника позвать, – выдал вдруг Поползень.

– Откуда он в этой глуши? – поинтересовался я.

– Так ярмарка же. Прискакал он, и даже с двумя казаками. Проследить хочет, чтобы беспорядков каких не сделали. Нет бы нам их позвать.

– И что бы ты ему сказал, что у барина сердце ноет? – проворчал в ответ Никодим.

Деревце ухнуло, как по заказу, стоило нам метров на сто углубиться в густой перелесок. С умом дерево повалили. Нетолстая берёзка, ствол которой можно пальцами охватить, а упала так, что не вдруг пешим перепрыгнешь.

Пятеро лохматых бородатых мужиков не спеша вышли нам навстречу.

– Приехали, господа хорошие. Скидавайте всё до исподнего, если жизнь дорога, – поигрывая кистенём, глумливо усмехнулся самый крупный из них, сверкнув щербатой пастью.

Словно в подтверждение его слов где-то позади послышался шум упавшего дерева, давая понять, что путь назад тоже отрезан.

– Под руку не лезьте, – тихо скомандовал, спрыгивая на землю.

Мне пришлось подождать пару секунд, чтобы разбойника собрались кучней, а затем в ход пошла магия. Четверых разрезало сразу, всего лишь парой Серпов, а по пятому удалось попасть лишь со второй попытки. Шустрый оказался, чуть было не удрал.

После этого я метнулся назад, и вовремя. Ещё четверо мужиков цепочкой трусили в нашу сторону, старательно огибая лужи. Расправился я с ними за пару секунд.

Потом Прасковье Александровне стало плохо и она в обморок упала. Пришлось мне вместе с кучером осторожно снимать её с сидений и переносить на попону, брошенную на траву.

– Две телеги тут, неподалеку, – сообщил Серёга, нетерпеливо ёрзающий у меня за плечом, – И они не пустые. Похоже, кто-то из торговцев сегодня до ярмарки не добрался.

– Никодим, обыщи татей. Деньги и всё ценное собери, а оружие не трогай. Пусть его урядник увидит. Прошка, а мы с тобой прогуляемся. Сдаётся мне, варнаки где-то рядом телеги припрятали.

Дальше мы все поехали на нашем рындване, так как в нём места побольше, а экипаж соседки отправили обратно на ярмарку, с наказом, чтобы её кучер урядника разыскал, да до места его сопроводил.

Трофейными телегами управляли Прошка с Никодимом, а мне пришлось занять место кучера, и везти соседей до их усадьбы.

Два кошеля, найденные у атамана этой банды, приятно грели душу. В одном были деньги, в основном медь и серебро, но и несколько золотых империалов я заметил, когда потряс кошель, любопытствуя содержимым. Во втором оказались цацки: кольца, кресты и прочие украшения. С ними дома буду разбираться. Как и с товарами, что в телегах лежат.

Глава 6

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны:

Отменно прочен и спокоен

Во вкусе умной старины.

Везде высокие покои,

В гостиной штофные обои,

Царей портреты на стенах,

И печи в пестрых изразцах.

Подведём итоги.

На ярмарке я сегодня побывал.

Магию в бою испытал. В результате бабкиных слёз насмотрелся на неделю вперёд и от отца пистон получил. Вроде ничего не забыл, но чего-то не хватает.

Сидя у распахнутого окна и закинув ноги на подоконник, я смерчем пытался ловить мух, норовящих залететь в комнату. И тут-то, когда седьмая по счёту вражина была повержена магией, меня осенило, за что уже не первый раз цепляется сознание! Тульпы! Они уже не раз давали мне понять, что приобрели некоторую самостоятельность. Ага, словно мухи летать научились...

В моём прежнем мире мои воображаемые сущности были всегда при мне. Буквально рядом, в нескольких шагах. А здесь они свободно разгуливают по имению, посещают деревню и даже за шайкой разбойников могут следить. Это ли не чудо?

– Колитесь! – грозно потребовал я, усилием воли вызывая сразу всех четверых тихушников, – Как давно научились самостоятельно перемещаться, от чего это зависит и почему мне не сообщили?

– Так намекали же... – осторожно начал Виктор Иванович

– А то ты не видишь, что я всё ещё ошарашен этим миром, своими способностями к магии и стараниями, чтобы внедрение в тело поэта прошло, как можно более незаметно.

– Я могу километров на пять отлетать, – первым начал честный и простодушный Серёга.

– Пф-ф... – издала презрительное шипение Лариса, старательно рассматривая потолок и делая вид, что чупа-чупс её интересует больше всего на свете, – А я на семь.

– Думаю, твоя магия всему виной. Чем сильней, как маг ты становишься, тем выше степень нашей

свободы, – как всегда, первой подвела Алёна Вадимовна свои домыслы под теоретическую базу, – Пока никаких других версий у меня нет.

– Может быть, может быть, – покачался я на стуле, выцеливая очередную муху. – Если вы у меня такие самостоятельные, то может скажете, что за хабар мы из леса привезли?

– Тебе по пунктам? – посмотрела на меня сквозь очки Алёна Вадимовна.

Вообще-то галлюцинация с плохим зрением это нонсенс, но Вадимовне можно. От её зоркого взгляда ни одна булавка не ускользнёт. Ну, а раз мои тульпы научились самостоятельно перемещаться, то теперь Алёна всё в хозяйстве бабки пересчитает, вплоть до яблок в саду. Набравшая в грудь воздуха, чтобы без запинки огласить мне полный список трофеев, тульпа сейчас была похожа почему-то на школьного учителя. Черные туфли на низком сплошном каблуке, телесного цвета чулки, серая прямая строгая юбка ниже колен, белая блузка с рукавом в три четверти и накрахмаленным стоячим воротником. Для полного образа только указки не хватает.

– Не знаю кто что видел, – влезла Лариса, – А я приметила отрез люстрина песочного цвета, редингот из которого будет чудесно сидеть на Ольге Сергеевне. С красным подкладом будет шикарно смотреться.

– Заметь. Ты сама это сказала, – поднялся я со стула, вытащил из стоящего у кровати секретера папку с чистой бумагой и карандашами, протянул её девушке, – Порадуй сестрёнку Пушкина.

– У меня лапки, – показала мне Лариса свои ногти.

– Как безбашенные советы давать, так это запросто, – проворчал я, усаживаясь на стул и доставая лист. Ну, вот бестелесные у меня галлюцинации, хоть ты тресни, – А как до дела доходит, так это ко мне. Рассказывай, что шить надумала. И это… Кто-нибудь в курсе, у бабы Маши швейная машинка есть?

– Окстись, Александр Сергеевич, – почему то перекрестился Виктор Иванович, – Ещё не то, что машинок нет. Айзеку Зингеру сейчас и шести лет не исполнилось. Ручками всё шьётся. Ручками. Десять швей заменяют одну машинку, а у Марии Алексеевны аж полтора десятка девиц-рукодельниц собрано.

– У меня тоже к вам вопрос имеется, Александр Сергеевич, и как мне думается, немаловажный. Я правильно понимаю, что с поэзией у вас нелады? – в упор уставилась на меня Алёна Вадимовна, зловеще, совсем как Берия, поблёскивая стёклами очков.

– Ну, не то, чтобы совсем нелады, но так-то, да. Поэт из меня никакой, – вынужден был я признать очевидное под её пронзительным взглядом.

– И что мы будем с этим делать? Вы хоть понимаете, какой культурный слой может быть утерян? Это же... Это... У меня просто слов не хватает, чтобы выразить своё возмущение!

– Кажется, не всё так плохо. Я могу помочь. Мы многое восстановим по моей памяти, – скромно высказался Виктор Иванович.

– Многое! И что же именно? – прямо-таки взвилась Вадимовна.

– Всю школьную программу точно. А "Евгения Онегина" и "Руслана и Людмилу" полностью. От строчки до строчки. Если в памяти покопаюсь, то ещё что-нибудь нарою.

– Пф-ф... Школьная программа. Там же два-три куцых стихотворения.

– Больше тридцати, уважаемая Алёна Вадимовна, и смею заметить – лучших! – приосанился Иваныч.

– Любезные мои, а это не будет выглядеть каким-то извращённым плагиатом? – поинтересовался я у разошедшихся спорщиков, – Народу же Пушкин нужен? Так будем ему Пушкин.

– Это вы о чём, Александр? – сбилась с преподавательского тона Алёна Вадимовна.

– Как вам – великий поэт Лев Сергеевич Пушкин, а? По-моему, звучит!

– Лев... А что. Вполне. Талант у него определённо имелся и в литературные круги он был вхож, на равных общаясь с Карамзиным и Грибоедовым, когда вопрос литературы или поэзии касался, – задумался Иваныч.

– А само творчество Пушкина? Это же какое наследство! – вновь заискрила Алёна Вадимовна.

– Думать будем. Или идеи и фразы ему подадим, а то вовсе гипноз попробуем использовать. Есть у меня одна методика, из тех, к которым лишь под серьёзные подписки допускали, – строго на неё посмотрел Виктор Иванович, и о чудо – Вадимовна притихла и замолчала.

Небывалое дело! Обычно последнее слово всегда оставалось за ней.

Так за разговорами и спорами через полчаса рисунок будущего наряда сестрицы был готов. Выглядит замечательно. Можно было и ускориться, но под руку постоянно лезла Лариса со своими уточнениями: "у Ольги руки чуть короче", "плечи чуть шире нарисуй", "ноги длинней сделай", "урежь осётра, откуда у неё такая огромная грудь". Ладно, я хоть лицо пустым овалом обозначил. Но это уже чтобы не выловить критику сестры Пушкина.

Двумя словами – красота на эскизе была неописуемая. На вид то ли халат, то ли пальто, то ли сюртук. Одно название чего только стоит – редингот. Это вам не хухры-мухры. Правда, никто из галлюцинаций так и не смог мне толком объяснить, что за одежду я нарисовал. Простосказали, что выглядит богато, несмотря на простоту.

Кто будет шить будущий Ольгин наряд, мы решили. Бабушка об этом, правда, пока ещё не знает, но, думаю, не откажет. С выкройками поможет Лариса. Ну, как поможет. Будет тыкать пальчиком, указывая где чего отрезать. Кто будет ножницами работать под её чутким руководством и так ясно. Осталось договориться с бабушкой, чтобы она показала эскиз сестре, затем обмеряла её измерительной лентой, а результаты записала в специальную таблицу, которую я составил.

– Случилось что, Саша? – оторвалась бабушка от своего вышивания на пяльцах.

– Сон мне бабушка приснился, в котором Ольга, сестра моя, по осеннему парку гуляет, – начал на ходу выдумывать я,– Под ногами листья алые и жёлтые, в небе клин перелётных птиц курлычет. И Ольга такая счастливая, что слов нет.

– Хочешь, чтобы я тебе сон истолковала? Так ведь я не умею.

– Нет. Я Ольгу в красивом костюме видел, – не стал пугать я бабушку страшным и почти бранным на слух словом редингот,– И хочу ей такой подарить. Днём я наряд нарисовать не мог, а вечером вспомнил про сон и вот. Смотри что получилось.

С этими словами я протянул эскиз.

– Я в молодёжной моде плохо разбираюсь,– начала прибедняться Мария Алексеевна,– От меня-то что требуется?

– Обмерить Ольгу Сергеевну и мерки записать в специальную таблицу, которую я уже составил.

– А если сестра спросит, зачем мерки?

– Так покажи ей рисунок и скажи, что соседи в Европе эскиз с модного журнала перерисовали.

– Что-то я тебя Саша не пойму, – пожала плечами бабушка,– Ну, покажу я рисунок Оле. Ну, обмеряем мы её с девками. А дальше что?

– Дальше я сделаю выкройки, а твои девки пошьют наряд. Ткань с разбойничьих телег возьмём, я покажу, какую.

– Это где ж ты портняжному делу научился? – недоверчиво посмотрела на меня Марья Алексеевна. – В лицее что ли?

– Там чему только не учили,– беспечно махнул я рукой, – Да и газеты с журналами свежими из Европы постоянно были в читальном зале.

– Чудеса, да и только, – покачала головой бабушка. – Сделаю я, как ты просишь. Даже самой теперь интересно, что получится. А Ольге я сама найду что сказать.

Согласен. Чудеса. Теперь уже и сам не пойму, как я в эту авантюру с пошивом шмотки влез. Для меня мода и шитьё посложнее магии будет, а отступать не хочется.

– Да, бабушка, я завтра ближе к обеду хотел к Петру Абрамовичу в гости наведаться. Разрешишь твоей лодкой воспользоваться?

– Бери, конечно,– всё ещё смотря на эскиз в руках, ответила бабка,– Казачка своего, Прохора, только с утра зашли в Петровское, чтобы разрешение на визит испросил. А то свалишься, как снег на голову, а у Петра Абрамовича дела. Некрасиво получится. На весла сам найдешь кого посадить.

Этикет наше всё. Даже к родственнику в гости на рюмку чая заглянуть без предупреждения нельзя. С другой стороны, наверное, так и должно быть. Не зря ведь говорят – незванный гость хуже татарина.

На кой ляд я попёрся к Петру Абрамовичу? Да ещё вместо бабкиной кибитки использовал её же лодку? Ответы просты и банальны.

Во-первых, и это самое главное – двоюродный дед единственный оставшийся в живых сын арапа Петра Великого и только потом дядя матери Пушкина. Пусть Пётр Абрамович не настолько именит, как его покойный брат Иван, известный тем, что совместно с Потёмкиным закладывал Херсон, но пообщаться с ним мне было не менее любопытно. Для меня это История.

Кто-то скажет, что я, мол, даже с самим Александром Первым успел пообщаться в лицее, не говоря о том, что вокруг сплошь и рядом исторические личности. Что мне какой-то Ганнибал, да к тому же всего лишь его сын? Но тут не стоит путать. Царствующий Император это история страны и мира, а Ганнибалы – это часть истории семьи Пушкиных, с которой я всё больше и больше срастаюсь.

Во-вторых, правила этикета никто не отменял. Если уж прибыл в поместье, то будь добр навестить соседей, а после жди их с ответным визитом. Не важно, родственник ты или нет, но соседа рекомендуется уважить. Бывает и наоборот, как с напросившимся в гости семейством Вульф. Тут хочешь, не хочешь, а потом придётся навестить их в Тригорском.

Ну, а то, что я в качестве транспорта лодку выбрал. Так ведь по воде короче и быстрее, чем по суше. К тому же никакой тебе пыли, а уж тем более оводов и слепней, тучами роящихся вокруг потных лошадей. Естественно, по воде быстрее, если задействовать магию. Именно это я и собирался сделать. Решил толкать лодку ветром. Я ведь артефакт создавал не только для того чтобы ловить мух, рубить деревья и супостатов. Пусть он теперь в качестве движущей силы поработает.

Вдобавок, одно дело за столом в неспешной беседе рассказать, что умеешь делать артефакты и другой коленкор, когда прямо с порога заявляешь: "Смотри, дед, как я умею". Мальчишество и пижонство? Может быть. А я бы таким внуком, пусть и внучатым племянником, гордился бы.

Понятно, что Пётр Абрамович не будет стоять у озера в ожидании меня такого умного, но даже молва дворовых, там мол, юный Пушкин на лодке без вёсел мчался, как мне кажется, дорогого стоит.

Нет, сразу напрямик я к деду не ломанулся. Сначала потратил минут двадцать, катаясь на лодке вдоль нашего берега и потихоньку-полегоньку осваивая довольно непростое искусство управления лодкой при помощи магии. За мной, вытаращив глаза, наблюдал Поползень, а потом и Лёва подошёл и тут же попросил его покатать.

Быстро выяснилось, что с Лёвой на борту лодка идёт намного хуже. Брат хоть и невелик ростом, но плотен, а благодаря заботам мамули, у которой он числится в любимчиках, парень излишне упитан, чтобы не сказать, жирён.

После происшествия с разбойниками, о котором ему в красках рассказал Прошка, я для Лёвы стал несомненным кумиром и величайшим авторитетом. И это здорово, так как на брата я имею виды, а сейчас самое время, чтобы заняться его воспитанием.

Казалось бы, о каком воспитании брата можно рассуждать, если у него на носу поступление в Царскосельский лицей?

Так вот нет.

Судьба ко Льву Сергеевичу оказалась куда благосклонней, чем ко мне – его старшему брату. По указу Александра I при Главном педагогическом институте вовсю идёт создание нового учебного заведения — Благородного пансиона. Преимуществ, для любимчика Лёвы – просто море. И расположен-то пансион на Фонтанке, буквально в шаговой доступности от нашей семикомнатной квартиры, и перспективы предполагаются нешуточные. Достаточно сказать, что в зависимости от достигнутых успехов выпускники пансиона имеют право на получение классных чинов, до коллежского секретаря включительно, на чём можно построить головокружительную карьеру. Так что родственники сейчас суетятся вовсю и напрягают все свои связи, чтобы Лёвушка смог попасть в новомодное и престижное учебное заведение.

– Экий ты братец увалень, – посетовал я Лёве, высаживая его на причал, – Ну, ничего. С завтрашнего дня я за тебя возьмусь. Буду учить, как ты можешь бить народ поганый, чтобы тебя самого не побили. Хочешь?

– Конечно хочу. А ты сейчас домой?

– Нет, ненадолго к соседу загляну.

– Меня с собой возьмёшь?

– Обязательно возьму, но не сегодня. Тебе скучно станет наши разговоры взрослые слушать, да и отвлекать будешь. Бабушке скажи, чтобы меня к обеду не ждала.

Мчатся к деду, конечно, громко сказано, но по моим прикидкам узлов пять-шесть лодка по озеру спокойно делала. Можно было попробовать прибавить ветерка, но уж больно хлипкой мне лодчонка казалась. Да и сама по себе плоскодонка не то судно, чтобы на нём, как на глиссере рассекать. А так, сидишь себе на корме, чтобы нос в воду не зарывался, рулишь ветром и глазеешь по сторонам. Солнце, правда, светит прямо в глаза и приходится щуриться, но это мелочи. Важнее то, что я довольно быстро плыву, не прилагая физических усилий. Или иду? Без разницы. Главное веслами махать не надо.

Напрасно я думал, что устрою Петру Абрамовичу сюрприз, если доберусь до Петровского по воде. Видимо кто-то из дворовых издалека срисовал лодку, плывущую без паруса и без гребца. Память тёзки ранее сообщала мне, что в Императорском Флоте имеются скоростные то ли катера, то ли галеры с водомётными движителями, работающими на магии. Но где Императорский Флот и где озеро Кучане.

В общем, не успел я к берегу пристать, как местные лодку вместе со мной чуть ли не на руках почти полностью на сушу вынесли. Ну, и признали меня, конечно. Не без этого. Кто, если не дворянин будет летом надевать костюм с жилеткой, да ещё вязать платок на шею, вместо галстука. А если юноша кучеряв и смугл лицом, более чем местные, то он точно кто-то из Ганнибалов. Как пить дать внук Марии Алексеевны из самого Санкт-Петербурга прибыл.

Мне можно было и попроще одеться, но первое впечатление и всё такое. Да ещё и этикет, мать его.

Не скажу за маму предшественника, а вот невестку свою, Марию Алексеевну, Пётр Абрамович всегда любил и уважал. Даже, когда его брат Осип по-свински обошёлся с бабушкой Александра, встал на её сторону и всячески помогал то деньгами, то советом. И хотя у самого тараканы в голове водили хороводы, при всяком удобном случае корил непутевого брата, пока Осип Абрамович не преставился.

Сейчас же мне предстояло выяснить, достоин ли я сам уважения сына арапа Петра Великого и нынешнего хозяина Петровского.

– Не иначе, как Александр Сергеевич к нам в гости пожаловал, – послышался возглас за спиной дедовых крестьян и передо мной появился мужчина лет сорока, – Ну, здравствуй, племяш.

Хм. А ведь деду я как минимум интересен. Иначе он за мной кого-нибудь из дворовых послал бы. Сейчас же предо мной стоял его сын Вениамин и добро улыбался. К сожалению, если б не бабкины описания всех ближайших родственников и соседей, в жизни не догадался бы, что меня встретил двоюродный брат матери Пушкина. Со слов бабушки "добродушный лоботряс и великий выдумщик".

Поздоровавшись и по-родственному пообнимавшись, мы с дядькой, под пустую болтовню о родственниках и погоде, по неширокой дорожке поднялись к хозяйскому дому. На террасе у центрального входа меня и встретил старый арап.

– Эй, малый, – ни к кому конкретно не обращаясь, кликнул Пётр Абрамович в сторону, – принеси-ка водки алой.

Не успел дед докончить фразу, как перед нами на поставец, один из дворовых выставил графинчик с беленькой и полную рюмку. Учтиво склонив голову, не молодой мужик в ливрее времён Елизаветы отошёл в сторону в ожидании дальнейших распоряжений и замер истуканом.

Хм... Вроде неплохо начали...

Глава 7

– Будешь? – кивнул дед на графинчик с водкой.

Хитёр старый. По глазам ведь видно, что он устраивает мне экзамен.

Дело в том, что водка для дворянина это, скорее – питьё домашнее, чаще деревенское, на войне походное, и там, "в столицах", она не очень принята. На балах, да и просто при общении, обычно подают шампанское или другое сравнительно лёгкое вино – иначе могут нарушиться нормы общественного приличия.

И тут я такой молодой, да по столичной моде одетый. Пётр Абрамович ни разу меня не видел. Кто меня знает, нынешнего, петербургского? Каков я? Стоит ли со мной толковать по-родственному, или стоит отделаться формальным общениям в рамках визита, да забыть?

– Не откажусь, – и дождавшись пока мне нальют, я вслед за дедом поднял рюмку, которую налили влёт.

Молча кивнув друг другу, выпили. Пётр Абрамович довольно крякнул и уставился на меня, мол, как тебе. Около нас затих народ, словно ожидая моего вердикта.

Я не дегустатор алкоголя, но как по мне, водка добрая. Крепость чуть ниже сорока или около этого. Запах хлебный. Не дрожжевой, а именно хлебный. Словно свежеиспеченный каравай разломал и вдыхаешь. Со вкусом сложнее. Что-то близкое к джину, да и можжевельник хорошо угадывался.

– Хороша, – выглядывая на поставце закуску, сделал я заключение. Вроде и столик маленький, а закуски, какой только нет. И грибочки, и капуста квашеная, и огурчики, и пирожки. Ещё сюда и парочку графинчиков с каким-то наливками умудрились пристроить. Видимо на тот случай, если б я от водки отказался. – Прямо ласково зашла и по душе прокатилась, а потом, как будто ребёночек голенькими ножками по сердцу протопал. Пётр Абрамович, не нальёшь ли мне на обратную дорожку пару бутылок?

– Сразу видно наш человек,– заявил дед, гордо осматриваясь по сторонам, взглядом выискивая того, кто с ним не согласен, – Из Ганнибалов.

Что тут началось. Дед меня обнимать и целовать полез. Вокруг восторженные крики дворни, шум, гам. Разве что шапки в воздух не кидают, да гимн не поют. Ну а как же? Счастье-то, какое. Внук из столицы приехал. Племянчатый или троюродный – не важно. Главной свой, ганнибаловский.

Спустя минуту старый успокоился и промокнул платком глаза:

– Ты закусывай, Саша, закусывай, да пойдём ко мне в кабинет, пока нам нормальный обед приготовят, – и, поймав взглядом кого-то из дворовых, кивнул на поставец, – Сообразите нам такое же на столике около дивана.

– Рассказывай, Александр Сергеевич, как родители? Отчего с тобой не пожаловали? – разливая водку по рюмкам, поинтересовался дед после того, как ушёл последний из домашних,– Как у Марьи Алексеевны со здоровьем? Как брат с сестрой поживают? Какие у тебя самого планы?

Рассказывая о родных, я осматривался по сторонам. Подумать только, у деда в кабинете свадьбу гулять можно, ещё и место для полкового оркестра останется. Не скажу, что мебели с избытком, но вроде всё необходимое, чтобы побеседовать с людьми или почитать в одиночестве, имеется.

– Насчёт планов ещё не определился, – честно ответил я, – Пока послужу в Коллегии, а дальше видно будет.

– А как у тебя с перлами отношение складывается? Вроде, на лодке по озеру с ветерком катаешься. Говорят, намедни дюжину татей магией порубил? И откуда у тебя камушек? – кивнул Пётр Абрамович на мою руку с кольцом, которое я и не прятал.

– Сам сделал, – не стал я скрывать от деда редкий талант, которым Роду впору гордиться, а то и беречь, как зеницу ока,– В Михайловском источник нашёл и перл там же создал, – поднял я руку и пододвинул ближе к деду, чтобы он смог пристально рассмотреть кольцо.

– Наконец-то, – чуть слышно прошептал старый, – Я уж считал, что помру, а не увижу в нашем роду Формирователя. Думал, так и будем, пока не вымрем, правдами и неправдами перлы приобретать.

Ага. Щас.

Я, конечно же, старость уважаю и даже готов к мнению старших прислушиваться, но не собираюсь бегать в поисках колодцев, а потом делать всему семейству Ганнибалов артефакты. Но ради продуктивного разговора всегда готов выслушать конструктивные предложения.

Старик словно услышав мои мысли, встал с дивана и подошёл к книжному шкафу, что стоял около печи - голландки. Там дед достал из кармана сюртука ключ, открыв им ящик под стеклянными дверями, и осторожно вынул оттуда увесистую книгу, обтянутую полинявшим зелёным бархатом. Вернувшись к дивану, Пётр Абрамович аккуратно положил передо мной старинный фолиант и сел рядом, в очередной раз наполнив рюмки. Сначала выпили, лишь потом дед аккуратно открыл книгу.

– Отец сам не умел формировать перлы, но всю жизнь собирал о них самую разную информацию, – тихо начал старый,– В Европе, в Сибири, везде, куда его забрасывала судьба – всюду он записывал и зарисовывал то, что узнавал о перлах. В завещании это не было указано, но перед смертью он мне строго-настрого наказал передать свои труды тому из Ганнибалов, кто сумеет познать науку формирования камней. Думаю, это теперь твоё по праву.

– Я представляю, какой силы у тебя камень. Бывают, конечно, и помощней, но если ты с его помощью через всё озеро переплыл, а сейчас сидишь передо мной свежий, как огурчик, то это чудо. Может, мне покажешь какой-нибудь фокус? Только аккуратно, чтобы стены в доме не снести.

С этими словами дед убрал руку с книги, снова взялся за графин и наполнил рюмки.

Фокусы так фокусы. Пока я ещё трезвый, могу и показать.

Сформировав воздушное нечто, похожее на змею, я аккуратно поднял со стола налитую рюмку водки, поднёс её к себе и залихватски опрокинул в рот. Поставив рюмку обратно, я той же змейкой подцепил с тарелки небольшой груздочек, и так же лихо отправил его по назначению.

Дед, замерев, сидел с отвалившейся челюстью и целым пирожком в руках. Видимо забыл, что намеревался закусить. Отмерев, он кивнул сначала на книгу, а затем на книжный шкаф:

– Там ещё четыре таких же кирпича есть. Все твои будут. Но начни пока с этой книги.

– Обязательно, – кивнул я, – Так что насчёт водки? Дашь на дорожку?

– Если тебе так надо, завтра к дому Марьи Алексеевны десятивёдерную бочку водки привезут.

– Нет, столько водки мне не нужно. Ты ее и сам откупщикам неплохо продашь. А вот если ты мне на своей винокурне кальвадос выгонишь, то было бы интересно, и всем нам такое в прибыль пошло.

– Кальвадос, – задумался дед и, видимо, вспомнив, что это такое, спросил,– Это спирт из сидора что ли? Пробовал я такой. Хороший напиток. Но зачем он тебе?

– Ты не поверишь – мне бабушкины яблоки жалко. Сам знаешь, что в этом году урожай очень хороший. Это весь мир второй год без лета и без хлеба живёт из-за извержения вулкана, а русские и не заметили, что в Европе цена на зерно раз в десять взлетела. Да и то зерно им из России везут.

– Поверь мне, заметят. Как только по дешёвке европейцы у нас весь хлеб скупят, так и в столице голод начнётся,– мудро заметил старик. – А к яблокам оно какое отношение имеет?

– Пропадут же яблоки! Лучших сортов! Скотине с падалицы пользы нет. Хранить долго и много невозможно. Если всё на сидр пустить и не выгнать, то не успеешь продать, и он прокиснет. А так хоть какой-то прибыток будет. Пусть не в этом году, но через пару лет напиток, настоявшийся в дубовой бочке, любому коньяку фору даст.

– Кальвадос, кальвадос, – нараспев произнёс дед, – Идея неплохая, но вложений потребует изрядных. Как и времени.

– С деньгами я пока помочь не готов. Может, когда продам на сторону пару перлов, тогда в кальвадос серьёзно вложусь, но сейчас точно нет. Пока гол, как сокол. Кроме яблок ничем в дело войти не могу.

– Выпьем?

– Не, дед. Я пас. Мне ещё обратно плыть, а завтра брата тренировать. Хорошего помаленьку. Могу я книгу прадеда с собой взять?

– Конечно,– кивнул дед, – Отец для тебя и старался. Только у меня есть предложение получше. Книги тебе в дом Марьи Алексеевны мои люди доставят. Ты же по озеру поплывешь, а вдруг что случится и бумага намокнет.

– Согласен. Так даже лучше будет. Безопасней.

Мне, конечно, не терпелось посмотреть, что в книге, но один день ничего не решает. Ну не почитаю я её сегодня на ночь, так завтра посмотрю. А то, что все книги прямо домой к бабушке привезут, вообще здорово.

Решив продолжить разговор позже, мы направились в гостиную, где шумели родственники. Кушать хотят все, а без деда никак. Непорядок раньше старшего к еде приступать. Да и дед очень строгий.

Добрая тройка мужчин на свеженького и улыбающегося меня смотрели с удивлением. Бывало, людей и постарше моего возраста от деда потом к столу на простынях выносили.

– Всем привет! – обозначил я своё появление широкой улыбкой и рукой, поднятой в знаке: – Рот Фронт.

** ** **

Утро началось у меня рано, как всегда. Почти что с первыми лучами Солнца. Про шторы я бабушке сказал, и даже подходящий материал у разбойников в телегах нашёлся, довольно плотная льняная ткань, но неторопливое Средневековье сказалось и тут. Будут мне шторы, но не сегодня, и даже не факт, что завтра.

Сонный Лёвка выполз на кухню гораздо позже. Я уже успел позавтракать и вместе с бабушкой сходить на птичник. Бабушке самолично приспичило выбрать петушка к обеду, и прислуге она право выбора не доверила. Я заранее попросил Марию Алексеевну указать, на какую из птиц выпадет её выбор, и когда она это сделала, чуть выждал, дожидаясь, когда гордый птиц останется в одиночестве, и Серпом снёс ему голову.

– Ох, Сашенька, зачем ты так? – запричитала впечатлительная дворянка.

– Бабушка, а ты думаешь, с татями всё иначе было? Уж прими меня таким, какой я есть – взрослым, серьёзным и крайне опасным для врагов.

– А ведь ты и вправду повзрослел, – признала старушка, когда я вышел из птичьего загона, неся на откинутой в сторону руке, обезглавленную тушку птицы.

– Лев Сергеевич, – строго и официально обратился я к брату, – Сегодня вы спали так допоздна последний раз. Извольте выбрать, сударь, мы будем из вас делать мужчину и кавалера, или вы желаете остаться жирдяем и маменькиным сынком?

Сначала брат от моего тона и обращения офонарел, а потом и на обидные слова носом захлюпал.

– Давай, разревись мне ещё, как девчонка. А ну, бегом умываться! Одна нога здесь, другая там! – гаркнул я ему чуть ли не в ухо, на что он пулей вылетел с кухни.

Мда-а... Тренировкой это сложно назвать. Отжаться Лёва смог три раза, ни разу не подтянулся, а добежал лишь до конца липовой аллеи, обратно семеня быстрым шагом и обливаясь при этом потом, который с него катился ручьями.

Я лишь головой покачал. С ним предстоит работать и работать.

Пока мы ограничились прогулкой, быстрым шагом прогулявшись до яблоневого сада и обратно. Кстати, яблоки ещё не созрели. Уже большенькие, но очень твёрдые и кислые.

** ** **

С ответным визитом в Тригорское затягивать не стали. Я так и вовсе испросил разрешения у Прасковьи Александровны, чтобы прибыть пораньше и верхом, так как хочу посмотреть, как у неё всё в имение устроено.

Хозяйка она крепкая, да и муж её покойный в хозяйств знал толк. Оттого их Тригорское, при семистах душах крепостных, цветёт и пахнет, принося хороший доход, не то, что наше Болдино, которое отец в очередной раз намеревается перезаложить осенью.

Когда-то и бабушкино Михайловское считалось весьма солидным землевладением. Как никак, семьсот десятин земли (или как я тут же перевёл для себя, семьсот шестьдесят пять гектаров), при ста восьмидесяти душах крепостных, которых считали только по мужскому населению – это серьёзное хозяйство. Жаль только, захирело оно. Сейчас я в Михайловском застал лишь несколько десятков дворовых, сад, огород, конюшню, коровник, птичник и оранжерею, где выращивали мускусные дыни. Ни фабрики, ни винокурни, ни товарного производства льна и зерна уже не было. Даже обильные фруктовые урожаи из роскошного сада, устроенного ещё моим дедом, пропадали напрасно. Как ни странно, но за упадок в Михайловском я почувствовал себя виноватым. Слишком много времени уделяла бабушка нам, внукам, особенно своему любимцу – Александру, то бишь мне. Оттого и пустила дела в Михайловском на самотёк, нянчась с внучатами то в Петербурге, то в Захарово.

Отчего вдруг у меня интерес к быту и доходам помещиков проснулся – так тут всё просто.

Я попытался представить себя в Петербурге, и понял, что места мне там нет. Скучная жизнь служащего, на жалованье которого не шиканёшь, и совместное проживание с безумной семейкой Пушкиных, где один Лёвка более-менее нормальный, ну, и сестрица ещё туда-сюда. А когда в квартире орущий младенец появится, то всё – тушите свет. Про спокойную жизнь можно забывать.

Цены в Питере не то, что на Псковщине – кусаются, да ещё как. Съехать на съёмное жильё при моих доходах никак не удастся, а тут ещё и друзья по лицею, к которым я не просто равнодушен, а даже вынужден их опасаться.

"Общество истинных и верных сынов Отечества" – слыхали про такое? А про "Союз Спасения"?

Полно в Питере таких тайных сообществ, и лицейские дружки Пушкина активно варятся в этой каше вольнодумства и пустопорожнего бренчания словами про невыполнимые прожекты. Но я-то точно знаю, что кроме слов и глупостей их действия ни к чему хорошему не приведут.

"У нас есть общество, и тайные собранья по четвергам. Секретнейший союз... Но государственное дело. Оно, вот видишь, не созрело".*

В комедии Грибоедова эти слова произносит заведомый болван и свистун Репетилов, и они однозначно дают понять цену этим тайным кружкам вольнодумцев.

* Грибоедов. "Горе от ума".

Так что нет, мы пойдём другим путём...

** ** **

Вид на Тригорское открылся, стоило мне обогнуть небольшую берёзовую рощицу.

Действительно – Тригорское, иначе не назовёшь.

Три холма даже издалека бросаются в глаза. На одном стоит церковь. На втором – городище. Третье было раньше занято господской усадьбой, но её решили снести за старостью лет и построить новую. А пока семейство Вульфов переехало в бывшее здание полотняной фабрики, где когда-то изготавливали парусину, да там и обустроилось, в скором времени позабыв о своих строительных амбициях.

Прасковья Александровна меня встретила на крыльце, одетая в элегантный наряд для конных прогулок.

Поприветствовали друг друга, и хозяйка поместья, подсаженная лакеем в дамское седло, уверенно направила свою каурую лошадку по широкой дорожке, находящейся в превосходном состоянии.

– Прасковья Александровна, позвольте спросить, куда мы направляемся? – поравнялся я с ней, благо, дорога это позволяла.

– Хочу вам наш парк показать, – чуть добавила она хода своей каурой и вырвалась вперёд.

Хорошо, что я не ляпнул, что по парку вообще-то принято ходить пешком.

Садово-парковое хозяйство в Тригорском занимало тридцать семь гектаров. К чести хозяйки стоит отметить, что парк содержался если не в образцовом, то в очень достойном состоянии. Дорожки чистые и тщательно отсыпаны песком. Три пруда внутри парка тиной не заросли. Скамейки, разбросанные в живописных местах, выглядят, как новые. На одной из них, с видом на реку Сороть, мы и уселись поговорить.

– Вижу, Александр Сергеевич, вы чем-то обеспокоены, – вытащила Прасковья Александровна из рукава веер, и начала обмахивать раскрасневшееся лицо.

– Загадку пытаюсь разгадать, но не получается, – признался я.

– Так скажите её мне, может я вам смогу помочь.

– Очень часто наблюдаю такую картину: дед был богат, сын уже нуждается, а внук и вовсе по миру пойдёт.

– Ох, уж эти мне гиперболы! – звонко рассмеялась помещица, – Хотя, в целом верно, но чересчур пессимистично. Я в ваши годы на мир веселей смотрела! – определённо начала заигрывать Прасковья.

– Но цены смотрите как растут! – я на самом деле не мог понять, отчего здесь, на Псковщине, крепостные так недорого стоят, а тому Пушкину, спустя какие-то четырнадцать лет под имение с двумястами душ охотно ссудили почти сорок тысяч рублей.

– Третьего дня я письмо получила от своей доброй приятельницы, – издалека начала Прасковья Александровна, – Муж у неё близок к финансовым кругам, и ей довелось не так давно услышать его разговор с одним из партнёров. Мужчины вполне уверенно обсуждали, что они будут делать, когда осенью цены на ассигнации упадут до четырёх с половиной рублей за рубль серебром.

– То есть, вы хотите сказать, что у нас не цены растут, а деньги дешевеют?

– Заметьте, Александр Сергеевич, это не я, а вы сказали. И подскажите мне, сколько сейчас времени?

– Без четверти четыре.

– Нам пора. Мне за приготовлениями к вечеру надо проследить, – легко поднялась с места помещица.

– Жаль. Очень хотелось всё подробней у вас осмотреть, – вполне искренне признался я в ответ, так как впервые вижу более-менее ухоженное помещичье имение.

– Я дам вам сопровождающего. А то и вовсе управляющего попрошу с вами проехаться, если он на месте и не занят, – с улыбкой приняла Прасковья Александровна мою помощь и ловко присела на женское седло.

– Ну вот, теперь хоть ясность появилась, откуда в исторических хрониках такой разбег по ценам указан, – ворчливо заметил Виктор Иванович, призраком проявляясь у меня из-за плеча, – Опять историки накосячили. Одни про цены в серебре писали, другие в ассигнациях, и редко кто удосуживался уточнить, в чём у них были оценены те или иные товары или услуги, а тем более, никто нигде не указал, какая разница была на то время, которое они описывали, в серебре и ассигнациях.

– А зарплата-то у вас, Александр Сергеевич, того-с... Улю-лю, – хихикнула моя тульпа Лариса, старательно внюхиваясь в какой-то цветочек, якобы только что сорванный с клумбы, – Не по дням, а по часам худеет и худеет. Я правильно догадалась, что за вашу службу вам оклад государство ассигнациями собирается выплачивать?

А ведь и правда... В ассигнациях и заплатят. В чём же ещё. Вот жеж, кидалово...

Глава 8

Потомку предков благородных, Увы, никто в моей родне Не шьет мне даром фраков модных И не варит обеда мне.

Следующая побудка Лёвы без ковша холодной воды не обошлась. На уговоры он не поддался. И пусть братец взревел раненым бегемотиком, но я был беспощаден.

– Подъём, боец! Нет времени спать! Пока ты спишь, твои враги качаются! – использовал я действенные мантры из своего мира.

Сработало. От удивления глаза у брата распахнулись почти на полную величину. Под это дело я его вытащил с кровати и довёл до умывальника – этакого жестяного сооружения в виде раковины, над которой висит ёмкость с водой, с торчащей снизу пипкой. Подбрасывая вверх этот стерженёк, ты получаешь порцию воды на руки.

– Александр, ты знаешь, я подумал и решил...

– Я тебе сегодня покажу, что такое магия и ты сам её попробуешь. Интересно? – перебил я его очевидную попытку двинуть в отказ от тренировок, заодно хлопнув по плечу, чтобы он отвлёкся и заткнулся.

– Д-да, – не совсем уверенно ответил Лёвка, пальцем пробуя, насколько холодна вода в умывальнике.

Нормальная там вода. Только с ключа принесли. Я пару глотков попробовал – зубы ломит, такая холоднющая. Зато сон вышибает с первой же полноценной пригоршни, попавшей на лицо.

– Давай-давай, – щедро подёргал я необходимую деталь умывального сооружения, помогая нерешительному братану смириться с ранней побудкой, – Держи, вытрись насухо и побежали сок пить, – кинул я ему в руки полотенце, которое заранее припас.

– Какой ещё сок?

– Самый полезный для роста. Выше хочешь стать? Если да, то за мной.

Если что, при изготовлении морковного сока я ударил себя по лбу – этот мир ещё не знает тёрок!

Так это или нет, на кухне у бабушки это достоверно выяснить не удалось. Может и есть они где, но кухарка про тёрку услышала впервые, а я почувствовал запах денег.

Сок нас дожидался, как и сливки. Я своими руками добавил одно в другое в обе кружки и хорошенько всё размешал.

– Пьём, чтобы вырасти сильными и высокими, – существенно приукрасил я действие нашего "эликсира".

Уж на что Александр был невысок, но Лев Сергеевич и до его роста не дотягивал.

– А как я попробую магию? – настороженно отследил Лёва, как я пью морковный сок, и лишь когда увидел мою пустую посудину, взялся за свою порцию.

– Брат мой, всё учтено могучим ураганом, – ответил я пафосно и загадочно, но увидев его вытаращенные глаза, фыркнул и достал свой "фонарик".

Демонстративно зажёг его три раза подряд, а потом отдал Лёвке в руки.

– Теперь ты попробуй. Он теперь твой.

– А как? Что делать? – ярче фонарика загорелись у брата глаза.

– Вот с этого момента мы с тобой и начнём глубокое погружение в мир магии, рождения силы и ловкости, а может быть и поэзии, мой юный падаван, – что-то разошёлся я сегодня на непонятное и чрезмерно пафосное.

У братана челюсть хоть и отвалилась, зато кружка пустая. Сок он выпил и похоже, не заметил, как.

– Ну что, ты готов творить добро и побеждать зло?

– Да, брат, – вполне в тему откликнулся Лёвка.

Я прихватил с подоконника заготовленный кувшинчик с маслянистой жидкостью и мы пошли на берег озера.

– Переодевайся. Всё с себя снимай, а это надень, – бросил я ему трусы - семейники, у которых вместо резинки была бечёвка.

– Комары заедят, – отрицательно замотал Лёвка головой, скрещивая руки на груди.

– Не должны. У нас есть средство против них, – показал я пальцем на прихваченную с собой ёмкость, – Сначала я тебя им натру, а потом ты меня.

Про средство от комаров я узнал от Прошки. Случайно заметил, что его комары почти не трогают, и это в то время, когда я машу руками, как мельница, отбиваясь от вездесущих кровососов.

Оказалось – всё просто. Постное масло и растёртая в кашицу мята. Почти в равных пропорциях.

Тест-драйв, проведённый на базе имеющихся масел, показал, что лучше и дольше всего на коже держится льняное масло. С него я и начал испытания самодельного антикомарина.

Оказалось, народное средство неплохо работает, но ровно до тех пор, пока ты не вспотеешь.

Вспотел Лёва быстро, уже минут через пятнадцать. Поэтому мы с ним отправились купаться. И тут – сюрприз – этот тюлень плавает лучше и быстрей меня!

– Серёга, – лёгким усилием воли вызвал я тульпу, – Тебе не кажется, что я братана неправильно тренирую?

– А ты Ларису вызови и расспроси её про водную аэробику, – не задумываясь выдал он в ответ вполне годный совет.

Вызванная Лариса, оценив фигуру Лёвы и спросив меня про температуру воды, тут же выдала комплекс из трёх упражнений.

Так что мы с братом минут по пять молотили в воде кулаками, потом пинали воду ногами и под самый конец подпрыгивали, кто выше. Дурачились в воде так активно, что даже не замёрзли. Озноб уже на берегу стал прихватывать, когда ветерок задул. До усадьбы добрались лёгкой трусцой и немного согрелись.

А дома – картина маслом. Бабушка распотрошила трофейный кошель с украшениями, которые я ей передал на опознание, и выявив в нём наличие родовых колец, диктовала Акулине очередное письмо.

Дворня у бабушки чуть ли не поголовно грамоте обучена, а у Акулины почерк хорош. Последнее время она частенько письма под бабушкину диктовку пишет, а сама Мария Алексеевна за перо неохотно берётся, ссылаясь на слабость зрения, появившуюся совсем недавно. Вот только, странное дело, когда письма от неё мне в лицей приходили, то они всегда её почерком были написаны. Сдаётся мне – хитрит старушка, не желая напрягаться лишний раз.

– Бабушка, а куда ты эти письма отправлять собираешься? Неужто все адреса узнала? – спросил я у неё, по достоинству оценив пухлую стопку конвертов на столе.

– Вот ещё, на почтовые расходы я не тратилась. Уряднику отдам, как приедет. Пусть за казённый счёт адреса выяснит и письма сам отправит.

– Погоди-ка, а за телеги и товар он с меня не спросит? – начал я волноваться, так как уже успел запустить свои лапы в те же ткани, считая их полноценным трофеем.

– С урядником я договорюсь. Не первый год знакомы. А за товарами и телегами никто не придёт, – выразительно мотнула бабушка головой в сторону Акулины, явно намекая на чьи-то чересчур любопытные ушки.

Похоже, нашлись у бабушки знающие люди, определив в телегах целый ряд товаров, ввоз которых в Россию запрещён. И хотя в прошлом году иностранным купцам изрядное послабление от Александра Первого вышло, но лишь половина списка, из запрещённых, была выведена к ввозу под высокие пошлины. Что меня порадовало, так это то, что основное место в списках занимали товары из Англии. А про перечень товаров я лучше бабушки знаю. Тульпы не дремлют.

И всё бы хорошо, но у меня не решён самый архиважный вопрос на сегодняшний день – что мне делать и как правильно поступить с колодцем?

Впрочем, расскажу обо всём по порядку.

Колодец я нашёл вчера, в Тригорском. Совсем недалеко от их кирпичного завода, на который я поехал в сопровождении управляющего.

Постоянный колодец Жизни! По своей силе примерно такой же, за нахождение которого в Царском Селе, я получил от Императрицы золотые часы в подарок.

Ох, как же меня заколдобило... Управляющий ещё что-то пытался мне рассказать, но заметив мой отсутствующий взгляд, аккуратно взял моего коня под уздцы и доставил нас с ним на пару, к усадьбе.

Там веселье текло рекой. Уже изрядно подвыпивший батя старательно пересказывал бородатые анекдоты и забавные слухи из светской жизни, причём, как всегда на французском. Раскрасневшаяся мамуля изредка шлёпала его закрытым веером по руке, когда ей казалось, что он скатывается на пошлости, а несчастная Прасковья Александровна добросовестно пыталась выполнить свои обязанности гостеприимной хозяйки, но в виду отсутствия мужа, ей пришлось поддерживать моего отца, а тот гнал. Так что в итоге и Вульф в темпе наклюкалась своими же настойками.

Как бы у меня не горело, а все переговоры с помещицей пришлось отложить. И похоже, на несколько дней.

Завтра Прасковья Александровна меня точно не примет, поправляя своё здоровье рассолом от квашеной капусты.

А послезавтра меня самого отпаивать будут, после вечеринки у деда. И это не взирая на мой молодой организм, у которого, чисто теоретически, не должно быть похмелья, тем более на качественные напитки из дедовского подвала.

И вот на этом самом месте меня начинают раздирать дикие противоречия! И все по поводу использования найденного колодца. А тут возможны самые разные варианты.

Во-первых, я могу никем не обнаруженным колодцем воспользоваться в одно лицо, чисто по - партизански. Тригорское от нас находится в пешей доступности. Полтора километра, если берегом, и пара километров, если по дороге. Прокрасться ночью и выкачать этот колодец до дна, формируя самому себе особо мощный перл – не самая сложная задача.

Во-вторых, я могу этот колодец "найти" и официально про него заявить, чтобы получить награду от государственного ведомства, а может и грамоту какую. Благодарственную.

В-третьих, можно создать перл для бабушки, чтобы она жить могла дольше, чем до следующего года.

Есть и в-четвёртых. Чисто теоретически можно договориться о том, чтобы взять у Прасковьи Александровны этот колодец в аренду. Мешает самая малость – мне нужно узнать, а существуют ли в Империи самостоятельные Формирователи, как класс. Или все они числятся на службе, и никаких особых прав не имеют?

Ближе к обеду, как и обещал Пётр Абрамович, от него привезли книгу прадеда. Надеюсь, что я найду в ней для себя что-то нужное. Не думаю, что прадед почти всю жизнь бесцельно собирал и записывал всё известное о магии. Что-нибудь мне обязательно пригодится.

Вместе с книгой дворовый привёз от деда письменное приглашение всей семье Пушкиных на завтрашний обед.

Бабушка охнула.

Матушка запричитала про наряды, в которые животик уже не влезает.

Папаша крякнул.

Ну да, это тебе не у Вульф глупые анекдоты рассказывать. Дед ведь может и по шее дать. Не посмотрит, что ты муж его племянницы.

Лёва, отведя меня в сторонку, попросил:

– Саша, давай с тобой на лодке поедем, а остальные пусть в колясках тащатся.

– Добрый ты у меня, – с трудом сдержал я смех, – К сожалению, тащиться в колясках придётся всему нашему семейству. Вчера я к Петру Абрамовичу, можно сказать, на минутку заскочил, чтобы выказать своё уважение. Долгие посиделки в таких случаях не предусмотрены. И то знал бы ты, сколько мне сил стоило отказываться от каждой рюмки. Завтра же обед растянется до вечера. Волей-неволей пить придётся. Хмельной я перлом управлять не смогу. Кто в таком случае нам лодку обратно доставит? Дедовы дворовые на веслах или своих за лодкой отправим? А ведь от нас до Петровского две версты напрямки по воде грести. Людей пожалей. Ты, давай, тоже уже магии учись, – попытался подсластить я пилюлю,– Тогда сможешь пользоваться моими перлами и будешь нас с Ольгой по озеру катать.

Хотел было добавить: – "И будешь моим трезвым водителем", но не стал ещё больше грузить пацана.

Вместе с книгой по магии дворовый мне так же вручил две бутылки водки.

Накануне что я, что дед про них забыли, а сегодня вот они. Сами прибыли. Бутылки я сунул в руки мелькавшей рядом Акульке. Увидев это, бабка поманила её пальцем, что-то шепнула на ухо и девка мигом улетучилась. Пусть её. Водка в хозяйстве бабушки всегда пригодится. Всё-таки это не хлебное вино, а водка. Для неё обязательно двойная перегонка требуется. Кстати, рецепт её мне изрядно захмелевший дед тоже рассказал. Про можжевельник я и сам знал. А вот про фенхель, чабрец, калган и анис ни за что бы не догадался. Слишком тонкие от них ощущения были.

Семья, во главе с бабушкой, начала активные приготовления к завтрашнему обеду у деда. Отчего из-за простой поездки в гости устраивать такой кипеж, я отказываюсь понимать. Не в одних же панталонах ты поедешь, чего переживать-то? А мужиков там раз-два, и обчёлся. Но женщины. Их умом не понять.

Зацепив на кухне большую кружку чая, я заперся в комнате и уселся у окна, по уже сложившейся привычке, закинув ноги на подоконник. Изучаю, что мне в наследство от прадеда досталось.

К удивлению весь труд Ганнибала-старшего был на немецком языке. Каждое слово было выведено аккуратным каллиграфическим почерком.

Пфф, подумаешь. По мне хоть арабской вязью пишите.

Это ещё Виктору Ивановичу (а вернее мне), в своё время самоучитель китайского языка на глаза не попался. А то я и во дворце ныне правящей в Поднебесной династии Цин общий язык с местными обитателями нашёл бы. Или кто там у них нынче китайский Император?

Как следовало из записи на форзаце, составлять свой каталог Абрам Петрович начал почти век назад. С того самого момента, как вместе с Петром Первым оказался в Гданьске.

Так же он сожалел, что Бог не дал ему ни таланта, ни усердия, ни времени на освоение артефакторики.

И в завершении выражал надежду, что сей труд окажется полезным его потомкам и наследникам.

Как про наследников прочитал, так грустно стало. Прадед всю жизнь пытался создать сильный род. Народил четверых сыновей и не помню сколько дочерей, а что мы имеем на данный момент?

Иван Абрамович, который дослужился до высоких чинов, но вместо детей оставил о себе только память в виде Херсона?

Про отца мамы вообще лучше не вспоминать. Он женился по расчёту. Выгнал бабу с ребёнком, которого потом ещё и похитил, чтобы получить развод без претензий. Попался бы мне на глаза – лично кастрировал бы падлу. Ладно, добрые люди за бабку заступились.

Про Исаака Абрамовича тоже ничего путного сказать нельзя. Начал с артиллерии, а закончил псковским лесничим, отдав при этом за долги земли, полученные в наследство в Санкт-Петербургской губернии. Он занимал у кого только можно было, прятался от кредиторов, зато детей настрогал от души. В результате обратился за милостью к Павлу I, который своей резолюцией пристроил четверых его сыновей в разные кадетские корпуса, а ещё четверых в дом военного воспитания.

Остался дед Пётр.

Здесь ничего не скажешь. Хозяин крепкий. Но он устал от безнадёги. Да и лет ему немало. Ему тяжело уже дела вести. Тут ещё одна заковыка имеется. В своё время дед дал взаймы деньги мужу племянницы, под залог её имения. Муж помер, а долг не вернул. Имение Пётр Абрамович забирать не хочет, потому сговорился с вдовой, что она его приютит, обеспечив уход и внимание до самой смерти. Проще говоря, дед собрался съехать со своей жилплощади и оставить хозяйство единственному сыну Вениамину, который кто угодно, но только не помещик и не хозяйственник.

Ещё и бабушка, как мне подсказал Виктор Иванович, в следующем году помирать вздумала. В результате Михайловское полностью станет родительским, только вот оно им никуда не упёрлось.

Что интересно – это трагедия и вырождение не отдельно взятой семьи Ганнибал. Можно сказать, что всё дворянство Российской Империи по этому маршруту дрейфует. Тысячи имений в залоге, и это только начало дворянского декаданса.

– Интересная книга, – выдал Серёга после того, как я закончил перелистывать труд прадеда, – Тут даже картинки есть.

– Тебе бы только на картинки глазеть, – съязвила Лариса, – Для таких, как ты, в Российской Империи лубки придумали, а в Штатах комиксы.

– А что я не то сказал? – возмутился парень. – Интересный артефакт ночного виденья заметил, и мне сказать об этом нельзя?

Перл, про который заикнулся Сергей, мне тоже любопытным показался. Ветвь Света это ведь не только фонарики и прожектора. Это контроль всего электромагнитного спектра. Если подумать, то даже радио можно создать, не говоря об артефактах для ночного зрения и всяких плащах-невидимках. Увиденный Серёгой артефакт был уникален тем, что он мог сопрягаться с другим перлом. Например, метров на пятьдесят можно вынести другой артефакт и наблюдать за окружающей обстановкой в нужном тебе спектре. Своего рода система видеонаблюдения.

По сути, мне в руки попал один рукописный том из энциклопедии юного артефактора. В нём только схем перлов было нарисовано около сотни. К сожалению, все описания и рисунки шлибессистемно, но это мелочи. Боюсь даже представить, сколько эта книга может стоить, и как тяжело было Петру Абрамовичу устоять перед соблазном, чтобы не продать хотя бы один фолиант из трудов своего отца.

– Я б, в связи с обнаружением источника Жизни, обратил бы внимание на общеоздоровительный артефакт, – выдал зубодробительную фразу Виктор Иванович, – Как известно, двадцать седьмого июня следующего года умрёт Мария Алексеевна. Жалко же старушку. Хороший она человек.

И ведь не возразишь. Прав Иваныч. И за бабушку сердце болит, и колодец теперь имеется, и даже схемы трёх артефактов для укрепления здоровья в книге нарисованы. Жаль, отзывов пользователей нет, как в электронных магазинах моего мира. Настоящие покупатели там, конечно, редко отзывы оставляют – больше накрученных. Но это уже совсем другая история.

– Лариса, ты ведь у нас ко всему прочему ещё и медик, – поднял я кружку и отхлебнул из неё давно остывший чай, – Как время будет, сравни три перла для укрепления здоровья. Обрати внимание на тот, который работает без управления и как бы утомляемость убирает. Думается мне, если парочку таких артефактов сделать, эссенции в колодце в имении Прасковьи Александровны ещё на что-нибудь хватит. И что у нас с нарядом для сестры? Если выкройки сейчас сделаем, до завтра успеют его пошить?

– Да ты что, Александр Сергеевич, – опешила Лариса, – Дай Бог за три дня управятся. Пока сметают, пока то, да сё. Три дня минимум. Да ещё и машинок нет, не говоря уж про обычный оверлок.

– Ну, три, так три, – высунулся я в окно и крикнул Прохора.

Спустя минуту под окном вырос запыхавшийся малой:

– Звал, барин?

– Тащи отрезы, что я отложил для Ольги Сергеевны. Если кто спросит, скажи, я велел.

– Будет сделано, барин, – услышал я уже откуда-то из-за угла дома.

– А он ведь ткань в окно мне и подаст, – задумался я, – Нам больше ничего не нужно? – уточнил у Ларисы, – Мел, к примеру? Или чем нынче портные на ткани чертят?

– Скажи Акульке, чтобы таблицу с Ольгиными мерками, ножницы портняжные и обмылок принесла, – пожала плечами Лариса, – Она поймёт, какой и для чего.

Ох, и намаялся я ножницами. В жизни бы не подумал, что употею, пока раскраиваю ткань. А уж пазл, который я накромсал, наверное, в жизни не соберу. Чего только ради сестрицы не сделаешь. Придётся на Ольге объяснять, куда чего пришивать? Или лучше на ком-то другом? Сестру, вроде как жалко. Иголками ведь затыкают.

А-а, есть же у меня одна чересчур любопытная кандидатура. Не попросить ли мне кваса? Вроде, она в этой усадьбе по нему главная. И фигуркой с сестрой схожа.

Два дня назад я начал публикацию десятой книги, завершающей цикл "Король арены".

Необычный герой. Мир магии. Крайне загадочная богиня. И это далеко не всё...

Начало цикла, с большим бесплатным ознакомительным фрагментом здесь:

https://author.today/reader/143229