Дворник

Глава 1

— Мама, я гулять!

— Чтобы до восьми вернулся! — несётся мне вслед. Я захлопнул дверь и, не дожидаясь лифта, помчался по лестнице.

Мне нравится прыгать через несколько ступеней. Мечтаю когда-нибудь перепрыгнуть сразу целый пролёт, но никак не решаюсь это сделать.

С силой толкаю дверь и пулей вылетаю из подъезда, едва не сбив дворника. Он живёт в подвале, вход в который рядом с дверью в наш подъезд.

— Постой, парень! — окликает он меня. Он странно произносит некоторые звуки и это больше похоже на «парЭн».

— Я спешу, дяденька! — отвечаю ему и несусь, что есть мочи, к Сашке. Это мой друг, у него сегодня день рождения и я хочу сделать ему подарок.

Машина истошно сигналит, взвизгнув шинами, когда я перебегаю дорогу перед ней. Водитель что-то крикнул, но я не расслышал.

Забегаю через распахнутые ворота в гаражный комплекс, добегаю до конца рядов гаражей, протискиваюсь между серебристым и коричневым. За ними забор, но в нём дыра. Пролезаю через неё в парк. На уцелевших скамейках сидят дядьки и пьют что-то. Воняет жутко.

Обгоняю тётеньку в наушниках. Почему взрослые так медленно бегают? Хотя она старая, ей, наверное, двадцать пять.

Сворачиваю на узкую тропинку, пригибаюсь иногда, чтобы не хлестнуло веткой. Пробегаю полянку, облюбованную собачниками. Когда-нибудь у меня обязательно будет собака! Большая и лохматая. И очень умная.

— Здорово, Санёк!!! — ору, увидев его впереди.

— Привет.

— С днём... рождения! — выпаливаю я, задыхаясь после бега и протягиваю ему коробку.

— Спасибо, — смущённо отвечает он и принимает мой подарок. Повозившись, открывает. Внутри лежат рации. Настоящие! Я три месяца копил на них. Я даже собирал бутылки и банки по пути из школы. Осторожно только, чтобы пацаны не заметили. В пункте приёма бомжи недовольно косились на меня, но я не ушёл. А потом, вроде, привыкли.

— Спасибо, — кивает он снова, вытащив их и разглядывая.

* * *

Самым частым словом у нас стало «Приём». Батареек хватало на три дня, а потом мы снова ломали голову, как раздобыть новые. Они большие, прямоугольные и очень редкие. Да ещё и очень дорогие. У Сашки денег почти не бывает.

— Слушай, может проволоку сдадим? Я видел в гаражах валяется.

— Ну давай, — помявшись соглашается Сашка. Обычно он мало говорит, в отличии от меня.

Несёмся с карусели в гаражи. Дворник провожает нас взглядом, но смотрит почему-то именно на меня.

Зыркнув по сторонам, никого не заметили. И ворота всех гаражей закрыты.

— Давай, — громко шепчу ему. Мы поднимаем тяжёлую крышку и Сашка залезает в огромный железный бак, с надписью «Бункер для твёрдых отходов». Я смотрю по сторонам, но никого не видно. Через некоторое время любопытство берёт верх и я залезаю к нему.

— Ну чего тут?

— Вот, нашёл, — показывает он мне провода. Мы начинаем вытягивать их из вороха хлама. Чего тут только нет, какие-то пластмасски, пенопласт, деревяшки, шланги, даже покрышки. Ещё и несколько бутылок с какой-то водичкой внутри.

Замечаю, что провода с жёлтыми жилами. Это медь! Она же дороже! Ух, купим батареек сразу четыре. Тянем, а они всё не кончаются. Но я радуюсь, чем длиннее, тем лучше!

— Вот ещё, — показывает Сашка, когда мы их вытянули наконец.

Через некоторое время, мы набрали так много проводов, что еле несём.

— Давай под майку спрячем, — предлагаю ему.

— Не влезет же.

— Тогда в пакет.

— У тебя есть?

— Нет. Я в мусорке видел.

— Ладно, — говорит он и отдаёт мне свою охапку проводов, — сейчас найду.

Я тащу эти провода к серебристому и коричневому гаражу и протискиваюсь с ними к забору. Кладу пока там, но подальше от дыры, чтобы не стащили с той стороны. Бегу назад, к Сашке.

— Смотри, я бензин нашёл, — говорит он, вылезая из бака и показывает стеклянную бутылку с жидкостью внутри.

— Ну и что?

— Давай подожжем.

— Не. Не хочу. Пакет нашёл?

— Да, — протягивает он мне здоровенный мусорный мешок.

— Ну пошли. Да выкинь ты этот бензин, нафига он нужен.

Он бросает бутылку в бак, та влетает внутрь и со звоном разбивается.

Я останавливаюсь:

— А там же много таких?

— Бутылок? Ну да.

— Давай все разобьём?

Сашка растягивает губы в ухмылке, — сейчас вытащу.

Он снова залезает в бак, обходит пятно бензина и подходит к месту, где лежат бутылки. Берёт одну, вторую, третью и разворачивается. Вдруг пятно разлитого бензина вспыхивает, издав звук «Ввух!» и сине-жёлтое пламя начинает пожирать пенопласт, а потом какую-то тряпку и пластмассу.

— Вылезай! Вылезай! — ору ему, ощущая как надрываются связки.

Сашка пытается подойти, но возле крышки остался узенький проход и пламя постепенно заполняет его. Очень жарко и страшно. Я пячусь, потом бегу к другой стороне и кричу, что есть мочи:

— Давай вторую крышку откроем!

Она высоко. Хватаюсь за выступы, залезаю на бак. Вижу как крышка немного приподнялась и упала. Потом снова. Сверху невозможно за неё схватиться с моей стороны. Тут нет ручки. С боку не на что наступить. Спрыгиваю на землю, поднимаю руки, едва достав крышку и стараюсь поднять её. Сашка что-то кричит. Из под крышки валит чёрный дым. Густой, как смола.

— Помогите! Помогите!!! — кричу я.

Крышка подпрыгивает и с грохотом падает обратно. Я слышу как орёт Сашка и пытаюсь снова. Изнутри вырывается пламя и обжигает мне пальцы. От неожиданности бросаю крышку, которую немного приподнял. Сашка уже не кричит.

Глава 2

-

Парэн, хочэш конфэту?

— Нет, дяденька, не хочу.

— Где твой друг, парэн?

— Умер.

— Нэт. Он живой. Я покажаю.

Дворник заходит в дверь, ведущую в подвал и не оборачиваясь, скрывается в темноте. Через несколько секунд там включается свет.

Встаю с покрышки, наполовину закопанной в землю, подхожу ближе. Вниз ведут ступени, а на стене висит разбитый плафон с мерцающей желтой лампочкой.

Засовываю голову в проём. Если дядька появится, я убегу. Но там никого не видно и не слышно. Только пахнет странно.

Мне становится любопытно и я делаю шаг внутрь, продолжая держаться за дверной косяк. Внизу не так уж и темно, но из-за лампочки, что светит мне практически в лицо, я почти ничего не могу разглядеть. Вижу лишь неровный пол, да изрисованные чёрной краской серые стены.

По прежнему ничего не слышно. Прислушиваюсь. От внезапного звука подскакиваю и выбегаю на улицу:

— Парэн, у тэбэ ест его вэш?

Опасливо возвращаюсь, но в проёме никого и внизу тоже. Набравшись смелости, кладу руку на дверной косяк и засунув голову внутрь, спрашиваю:

— Чего?

— Вэш твоэво друга. Эст у тэбэ?

Откуда у меня Сашкина вещь? Тут я вспоминаю про одну из раций. Вторая исчезла в том бункере, вместе с Сашкой, но ведь я ему подарил обе. Я зачем-то таскал её с собой и иногда, когда никого не было рядом, включал и зажав кнопку связи говорил с Сашкой. Я верил, что он меня слышит. Иногда мне становилось очень обидно и я плакал, тогда я отключал рацию, чтобы он не услышал. Сашка не любил когда я плачу. Называл меня неженкой и девчонкой.

— Есть.

— Дай мнэ.

— Я не пойду туда.

— Эй анарэн башингилиз буча арабык, — недовольно произносит он. Слова неприятные, как и его интонации. Отхожу на несколько шагов назад.

— На лэстница постав. Я вазэму.

— Это моё. Я не отдам.

— Я отдам тэбэ. Это для твой друг.

Мне страшно. Кончики пальцев холодеют и ноги подкашиваются, но я подхожу ближе. Тут дверь в подъезд открывается и из неё выходит наша соседка. Недовольно глянув на меня, обернувшись, она замечает открытую дверь в подвал и что-то бормоча, с силой захлопывает её.

Когда она ушла, я вернулся к двери и открыл её, снова подперев камнем. Дворника не видно. Перегнувшись через высокий порог, кладу рацию на верхнюю ступеньку и не зная что делать, отхожу назад. Его всё ещё нет.

Складываю руки рупором:

— Я положил.

— Иди. Я тэбэ утэром отдам.

В нерешительности, отхожу назад и усаживаюсь на ту же покрышку. Смотрю, чтобы никто не украл мою рацию. Нет.

* * *

Дворник так и не появился к тому времени, как мама позвала домой. Я убрал камень из под двери и тихонько закрыл её, понадеявшись, что никто не откроет и не украдёт всё ещё лежавшую на верхней ступени рацию.

— Ну как ты, сынок? — спрашивает мама, когда я захожу домой.

— Нормально, — отвечаю, снимая обувь.

Она молча меня обняла. Не люблю когда она меня обнимает. Я же не маленький.

* * *

Утром первым делом одеваюсь и собираюсь бежать за рацией.

— Ты куда? — удивилась мама.

— Я сейчас вниз и назад.

— Тогда выбрось мусор.

Забираю пакет и вызываю лифт. Кнопка первого этажа почернела и оплавилась. Кто-то поджигал зажигалкой или спичками. Поджигал... перед глазами встаёт Сашка, вжавшийся в заднюю стенку бункера, а между нами пламя, чадящее чёрным дымом.

Прихожу в себя когда двери лифта закрываются уже на первом этаже. Снова нажимаю кнопку первого этажа, двери открываются и я бегу на мусорку. Выбрасываю пакет, несусь обратно. Дверь в подвал открыта. На нижней ступени лежит моя, нет, Сашкина рация.

Засовываю голову в проём и, не зная что делать, прошу:

— Дяденька, отдайте рацию, пожалуйста.

Тишина. Я попытался снова, но никто не ответил. Обернувшись, я никого не заметил. Медленно, на цыпочках, спускаюсь по ступеням и нагибаюсь к рации. Сзади раздаётся звук хлопнувшей двери, от чего я вздрагиваю, втянув голову в плечи. Бегу назад, как ошпаренный, толкаю дверь, она открывается, слева на меня уставилась соседка. Её недовольное лицо вытягивается от удивления:

— Ты чего там делаешь?

— Играю, — отвечаю я, решив, что лучше не рассказывать.

— Не ходи туда! Вообще эту дверь давно надо заколотить. Не хватало ещё, чтобы кто-то опять туда упал.

Я молчу. Утратив ко мне интерес, она заходит в подъезд. Я возвращаюсь к двери в подвал, глянул назад, посмотрел вниз... бегом несусь к рации, хватаю её и бегу обратно. Заскакиваю в подъезд и решив, что ждать лифт не стоит, тётенька живёт на восьмом этаже, бегу по лестнице домой, на пятый.

* * *

Рация не работает. Дядька её сломал!

Вспоминаю про батарейку. Вынимаю её, пробую языком, как научил Сашка. Холодная, с металлическим вкусом. Села.

Пошарив по карманам одежды, я с сожалением вытащил немного мелочи. Иду к маме с печальным видом. Хотя, я так выгляжу последние две недели, со дня похорон Сашки.

— Мамуль, можно ты мне купишь батарейку? — протягиваю её на ладони. Взгляд отвожу. Стыдно.

— Конечно, куплю. У меня послезавтра зарплата.

Послезавтра... это звучит, как в следующем веке.

* * *

— Прости меня, Саш. Я не смог. Я правда старался, но не смог. Прости, пожалуйста, — шепчу в рацию.

Не могу уснуть. Я слышу как у мамы в комнате еле слышно работает телевизор. Когда ходил в туалет, видел под дверью сине-голубые вспышки от него.

Сил нет. Хочется просто лежать и ни о чём не думать. Ничего не делать. Просто лежать.

Поставил рацию на пол, повернулся на бок. Подушка тёплая, не люблю когда она нагревается. Перевернул. Теперь прохладная.

Из маминой комнаты доносится мелодия, по которой я понимаю, что она смотрит «Счастливый случай». Уснуть не получается, поэтому напрягаю слух, но глаза не открываю. Где-то противно пищит комар. Укусит, буду чесаться.

— Здорово! — слышу я знакомый голос.

Резко сажусь на кровати. Очень страшно. Натягиваю одеяло на самые плечи, прижимаюсь к деревянной спинке. Прислушался — тишина.

Осторожно беру рацию. Она включена. Видимо забыл выключить. Я жду, но ничего не происходит. Очень долго набираюсь смелости, наконец, зажимаю кнопку сбоку и говорю шёпотом:

— Саш, это ты?

Тишина.

— Ты тут, Саш?

По прежнему тихо. Ложусь на подушку, кладу рацию рядом. Жду...

* * *

Мне что-то снилось, кажется про Сашку. Он мне что-то сказал и я проснулся. Не могу понять, где я и сколько времени. А, я у себя в комнате. Эти обои ещё папа клеил, я помню как они с мамой сначала наклеили газеты на стену, а потом она мазала обои клейстером, а он их наклеивал, разглаживая тряпкой.

— Да тут я, — раздаётся приглушенный голос откуда-то из под одеяла.

За окном темно и в комнате тоже. Запускаю руку под одеяло и пытаюсь нащупать то, что там лежит. Это что-то большое и прямоугольное. Рация!

Вытаскиваю её. Огонёк горит. Я её так и не выключил.

Осторожно нажимаю кнопку и не зная что сказать, спрашиваю:

— Саш, это ты?

Тишина.

— Саша, мне страшно. Прости, пожалуйста. Я не знал. Я старался, только крышка высоко, я не достал. Прости меня!

Тишина.

Я снова улёгся на бок, положив рацию рядом с собой и глядя на зелёный огонёк — единственное, что было видно во мраке комнаты.

Через некоторое время я уснул. Утром меня разбудила мама. Раньше я всегда вставал первым и она меня ругала за то, что не даю ей поспать.

— Иди умывайся скорее, опоздаешь, — поторопила она меня. Линолеум холодный и какой-то липкий. Не люблю по нему ходить босиком. Он такой только в моей комнате почему-то.

Умылся, возвращаюсь. Мама заправляет постель. Заметив меня, она говорит:

— Одевайся быстрее. В школе пирожков каких-нибудь поешь, дома уже не успеешь. В холодильнике есть кефир, если хочешь. Только не протыкай фольгу ножом, как ты делаешь. Сними её нормально.

Стягиваю с себя пижаму и ищу куда бросил одежду.

Мама протягивает мне рацию:

— Не бери в постель.

— Конечно я, — доносится из рации голос, искажённый шипением помех. Мама от неожиданности роняет её.

— Кто это?! — испуганно спрашивает она.

— Не знаю, — отвечаю я, подбирая с пола рацию и осматривая, не сломана ли.

* * *

Мама забрала рацию. Сказала не брать в школу. Я и не собирался. Не хватало ещё чтобы её сломали или вообще отобрали.

Со всех ног бегу домой, лямки портфеля с каждым шагом больно врезаются в плечи от подпрыгивающих в нём учебников.

Забегаю во двор, вдалеке вижу наш подъезд и открытую дверь в подвал. Когда я был у самого подъезда, дверь открылась и вышла недовольная соседка. Посмотрев на меня, она обернулась, что-то пробормотала и принялась пинать камень, застрявший под дверью.

— Зачем вы закрываете?

— Чтобы ты не упал туда.

— Я не упаду.

— Значит другие упадут.

— Туда никто не упадёт. Не закрывайте, пожалуйста, там же дворник живёт.

Резко выпрямившись, она оборачивается ко мне. Её глаза, обычно немного прикрытые веками, сейчас широко распахнуты и я делаю шаг назад.

— Какой дворник?

— Не знаю. Обычный. Он по-русски плохо говорит.

Она делает шаг ко мне. Я отступаю, но споткнувшись, падаю, больно ударив ладони, которые успел выставить.

Она хватает меня за запястье и рывком поднимает на ноги. Мне больно. Я пытаюсь вырвать руку из её хватки, но она не отпускает, продолжая смотреть мне в глаза. Я замечаю, что кожа у неё вся в каких-то дырках, а под носом растут волосы. И на подбородке немного, только более толстые и тёмные.

— Какой дворник? — спрашивает она, нагнувшись ко мне. От неё пахнет потом и жареными пирожками.

— Я... я не знаю. Отпустите, мне больно! — пугаюсь я.

— Как зовут дворника? Имя!

Дверь в подъезд, позади неё, открывается и выходит дядька с первого этажа. У него «Москвич 412», которому мы с Сашкой затолкали картошку в выхлопную трубу, а потом смотрели в окна и переговаривались по рации, когда он пришёл.

Соседка отпускает мою руку и я чувствую как словно по ладони скользнула паутина, а затем её начинает покалывать. Быстро забегаю в подъезд, бросив соседу — «Здрасьте».

* * *

Бабушка спит, а мамы нет дома. Рация стоит на комоде у неё в комнате. Зелёный огонёк не горит. Беру, включаю. Загорелся. Хорошо, что батарейка не села.

Переодеваюсь, беру рацию с собой на кухню. В холодильнике макароны и огурцы. Положил немного, поел, иду в комнату. Сажусь за уроки. Рацию поставил рядом. На улицу идти не хочется, поэтому сделал все уроки. Вообще все. Даже прочитал дурацкую сказку и заполнил дневник.

Рация по-прежнему молчит. Беру её в руки, зажимаю кнопку:

— Саша, пожалуйста, скажи, как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?

Тишина.

По полу отдаётся звук идущего лифта. Я почему-то знаю, что это мама. Такой звук именно когда едет она. А вот она уже открывает замок. Бегу встречать. Она включает свет и устало ставит сумку на пол.

— Ты уроки сделал? — спрашивает она, едва увидев меня.

— Да, все сделал. Вообще все. Даже литературу.

— Хорошо. Иди поцелую, — протягивает она ко мне руки, присев на корточки.

— Ну ма-ам.

— Да нормально у меня всё. Здоров я. Ты уже задолбал спрашивать, — доносится из моей комнаты.

Мама испуганно спрашивает:

— Кто там у тебя?

Я прижимаюсь к ней:

— Никого, ма. Там рация.

Мама снимает вторую туфлю и идёт в мою комнату. Я едва поспеваю за ней. Она хватает рацию и говорит:

— Кто это? Почему вы говорите с моим сыном?

Голос у неё злой. Я боюсь, когда он такой.

— Говорите! — требует она. Но рация молчит.

— Так, больше никакой рации, — смотрит она на меня, — у меня побудет.

— Ладно.

* * *

Мама принесла ванилин и муку. Она сделала бисквит и посыпала его сахаром, перемолотым в кофемолке. А ещё она принесла чай в жестяной баночке. Там нарисовано три слона. Я её обязательно заберу себе, если мама не сложит туда нитки или пуговицы.

Она налила мне горячий чай из большого фарфорового чайника с треснувшей крышкой. Бабушка меня очень ругала, когда я уронил эту крышку, с месяц назад.

Бисквит сухой, но с чаем очень вкусно. Я съел два кусочка и больше не смог. Кажется, что живот сейчас лопнет.

— Тебе надо что-нибудь стирать? — спрашивает мама.

— Нет. Ну носки только.

— А трусы? А майку?

— Ну да, — соглашаюсь я, понурив голову.

Мама наклоняется и целует меня в щёку:

— Горе ты моё луковое.

Я вытираю это место тыльной стороной ладони. Она улыбается, при виде этого.

Достав большую кастрюлю, она наполняет её из крана и ставит на огонь.

— Купаться будешь сегодня?

— Не хочу, — скривился я.

— Ладно. Завтра воду нагрею, искупнёшься.

Она берёт большой таз и уходит в мою комнату. Через некоторое время она выносит его наполненным, даже с горкой.

— Я штаны тоже постираю. Измарал все.

— Ладно, — киваю я, протирая стол. Я не люблю это делать, но хочется ей помочь. А ещё не хочется искать что постирать, так что лучше соберу посуду в раковину и стол протру.

Мама идёт в свою комнату и возвращается через некоторое время с охапкой одежды. За ней выходит бабушка и идёт в мою комнату, а потом возвращается обратно, переодевшись.

Мама заходит и проверяет воду в кастрюле:

— Ещё не нагрелась. Может постельное тебе постирать?

— Не знаю.

Тут из маминой комнаты доносится звук, поначалу я думал это бабушка, но уже через секунду понял, что это из рации. Мамино лицо становится белым-белым. А я чувствую как спина покрылась холодным потом и волосы на макушке зашевелились.

— Здрасте, тётя Света! Это я, Саша. Мы просто играем так.

* * *

На следующий день, когда я вернулся из школы, у подъезда стояла наша соседка. Заметив меня, она пошла навстречу. Я попытался сделать вид, что мне надо обратно, но она окликнула меня:

— Юра, постой. Не уходи, пожалуйста.

Я спрятал руки за спину, боясь, что она снова схватит меня и сделает больно. Заметив это, соседка нахмурилась и сказала:

— Ты не обижайся, я не со зла.

Она присела возле меня и приблизив лицо вплотную, от чего я ощутил горьковатый запах от её волос, произнесла полушепотом:

— Ты можешь описать того, кто живёт в нашем подвале?

— Ну там дяденька. Дворник. Он такой... высокий.

— Высокий? — она поднялась на ноги, — выше меня?

— Не знаю. Наверное нет.

— А волосы у него какого цвета?

— Чёрные.

— А усы?

— У него нет усов.

— А кожа?

— Кожа тёмная.

— А одет он как?

— Не знаю. Штаны, майка.

— Он молодой?

— Я не знаю. Взрослый. Дяденька.

— Может у него есть что-то особенное?

— Он дворник.

— А как ты понял, что он дворник?

— Он с метлой всегда ходит.

— А он подметает?

Я задумался и не смог припомнить ни одного раза, чтобы он пользовался этой метлой.

— Нет.

— А давно он там живёт?

— Не знаю. Я ещё в садик ходил, когда он там жил.

— В каком ты классе?

— Во втором.

— Может у него есть какая-то отличительная черта, чтобы его узнать?

— Ну он говорит странно. Говорит мне «парэн».

Услышав это, она прижала руку к груди и подняла глаза, а потом упала вперёд. Я еле успел отскочить. Из под её лица по пыльному асфальту потекла густая, тёмная кровь, формируясь в лужицу, которая становилась всё шире и шире.

* * *

Мама прижимала меня к себе, объясняя что-то тётеньке в белом костюме, которая вышла из машины «скорой». Мне было не по себе от того, сколько крови вытекло из нашей соседки. Это была очень большая лужа. Больше чем её голова. Почти как её тело. Нет, не как тело, но как половина тела.

Когда «скорая» уехала, мы пошли домой. Мама несла мой портфель и молчала. Но когда мы зашли в подъезд, она спросила:

— Испугался?

— Да, — признался я.

— Ты не обманываешь, она просто говорила с тобой?

— Да.

Она села и обняла меня, пока мы ждали лифт.

Из открывшейся двери вышла бабушка с тросточкой и, поздоровавшись, медленно пошла к лестнице. В другой руке она несла пустую сумку, из швов которой торчало несколько ниток.

Мы поднялись домой и мама спросила:

— Кушать хочешь?

— Нет, я в школе поел перед продлёнкой.

Тут из её комнаты донеслось:

— Юрка, выходи гулять.

Мама схватила меня и прижала к себе так сильно, что я не мог дышать. Она зашептала:

— Юрочка, не ходи, не ходи никуда, пожалуйста. Слышишь?

Когда она меня отпустила, вдохнув, я ответил:

— Можно я с Сашкой поговорю?

— Это не Саша. Юрочка, Саша умер. Его нет.

Мама обнимала меня, целуя в щёку, а из глаз у неё капали горячие слёзы, которые стекали по моему лицу к подбородку.

Через минуту, она отстранилась и заметив это, вытерла мне лицо.

— Иди умойся. Давай я тебе с уроками помогу, — предложила она.

* * *

Оказывается, соседку звали тётя Зоя. Она вернулась из больницы через несколько дней и я теперь всегда с опаской выглядывал из-за угла дома, прежде чем показаться во дворе.

Пожелтевшие листья опадали, шурша под ногами, когда я шёл вдоль дома. Вспомнив слова соседки, я всё время смотрел по сторонам, надеясь увидеть как дворник их убирает. Но он всегда стоял с метлой у нашего подъезда или возле дороги, у соседнего дома.

Набравшись смелости, я вышел из подъезда и пошёл к нему, он стоял, опершись на метлу и заметив, что я иду в его сторону, улыбнулся, обнажив зубы, один из которых был золотистого цвета. Когда я подошёл, он кивнул, но ничего не сказал.

— Здравствуйте, — начал я, не зная что говорить дальше.

— Здраствуй, парэн, — улыбнулся он ещё шире, показав второй золотистый зуб.

— А как вас зовут?

— Тахир, — ответил он, продолжая улыбаться.

— Тётя Зоя спрашивала про вас. Вы можете с ней поговорить?

Улыбка тут же исчезла с его лица.

— Нэт.

— Почему?

— Плахой жэнщина. Нэ гавары с нэй.

— Почему она плохая?

Он указал на моё запястье, туда, где она меня хватала. Подняв руку, я потёр это место другой рукой, вспомнив как мне было больно.

— Не гавары мама про менэ, — произнёс он. Голос звучал не так уверенно, как обычно. Он, скорее, умолял.

— Не скажу, — тихо ответил я и развернулся, собираясь уйти.

— Падажды, парэн, — остановил он меня.

Я обернулся.

— Твой друг говорит с тэбэ?

— Да, — ответил я, почему-то, шёпотом.

— Он далэко. Жди.

— Что ждать?

— Долго жди отвэт.

— Хорошо, — кивнул я, а затем выпалил:

— А почему вы листья не убираете?

Он с удивлением огляделся вокруг, затем посмотрел на меня и улыбнулся:

— Красывий. Пусть лэжит.

* * *

Большие мальчишки прогнали меня с горки словами:

— Ты нам санками лёд поцарапаешь.

Кататься на попе было неприятно, поэтому я поплёлся в соседний двор. Там тоже был хороший склон, с которого можно кататься.

Тротуар был вычищен до асфальта, а впереди орудовал лопатой дворник, ловко загоняя её в снег и бросая его на клумбу. Я подошёл к нему и увидел, что это какая-то тётенька. Она скользнула по мне взглядом и тут же утратила интерес.

Горку ещё не раскатали, поэтому санки разгонялись медленно. В конце горки, между домами, я свешивал ноги и тормозил ими о снег, а затем схватив верёвку, тащил за неё санки наверх.

Через некоторое время меня заметили дети и стали собираться. Большие мальчишки из моего двора тоже пришли и попытались меня прогнать.

— Это моя горка, я её раскатал, — упёрся я, — у вас там лучше горка ведь.

— Иди отсюда, — оскалился один из них.

— Не уйду. Я первый пришёл!

— Вали давай, — толкнул меня толстый. Я упал и скатился с горки кубарем. Санки больно ткнулись мне в бок. Толстяк расхохотался, от чего стало ещё обиднее.

Я встал, отряхивая пальто и упрямо пошёл наверх, таща за собой санки. Другие дети смотрели на меня и молчали.

Я поднялся, поставил санки, сел и съехал.

— Ты тупой что ли?! — понеслось мне вслед, — сейчас как тресну!

Я не стал тормозить и проехал между домами, выкатившись на тротуар со стороны улицы и едва не сбив дяденьку, который выйдя из-за дома подскочил, когда я появился перед ним. Взяв верёвку, я пошёл назад. Толстый мальчишка с разгону плюхнулся на свой зад и заскользил мне на встречу. Я отскочил в сторону, дёрнув санки за собой, едва успев убрать их с его пути. Вслед за толстым покатился второй, а за ним и третий, у которого всё лицо было в веснушках, от чего его дразнили индейцем.

Забравшись на горку, я поставил санки, но не успев выпрямиться, ощутил удар по попе и мне стало очень больно. Я обернулся, сзади стоял толстый мальчик и довольно улыбался. Мне стало обидно и горько, что я не могу ответить. Я заплакал.

Он указал на меня пальцем и закричал:

— Смотрите, заныл!

Его друзья подошли ближе и улыбаясь, уставились на меня, словно я какая-то мартышка.

Я вытер слёзы колючей варежкой и уже хотел сесть на санки, чтобы скатиться назло им, но тут услышал:

— Парэн, стой!

Я стал озираться и заметил дяденьку с метлой. Он был всё в тех же штанах и майке.

Наглый толстяк, не обращая внимания на него, подошёл ко мне и сказал:

— Вали отсюда, щегол.

— Парэн, иди сюда, — сказал дворник.

Он был единственной моей защитой и я, взяв верёвку, поплёлся к нему.

— Ты хароший парэн. Для хук бача это слабэст. Нэ малчи, бэй.

Я задрал голову и посмотрел на него. Конечно, он вон какой большой и взрослый. А что я могу сделать этому толстому? Он же сильнее меня и больше.

— Баишса иво?

— Боюсь, — опустил я голову.

— Памочь?

Мне казалось неправильным просить помощи у него. Да и вообще рассказывать кому-то, хотя он и видел это своими глазами. Я тихо ответил, не поднимая головы:

— Нет.

— Вали давай, сказал! — донеслось сзади. Я обернулся и увидел, как толстяк разогнался и плюхнувшись на массивный зад, съехал с уже изрядно раскатанной горки. Он всё катился и катился, остановившись уже в узком проходе между домами. Когда он встал и пошёл обратно, сверху донесся какой-то звук. Я поднял голову и увидел как падает сосулька. Она была большая и широкая. Вернее это было много сосулек, смёрзшихся в одну. Они упали прямо перед ним, разбившись на сотни осколков, которые брызнули во все стороны, окатив его с ног до головы. Один из осколков попал ему в глаз, он схватился за него и громко завыл, присев.

— Так тебе и надо! — крикнула какая-то девочка.

* * *

Через несколько дней я увидел тётю Зою. Убегать уже было поздно, она появилась передо мной когда я вышел из подъезда, хотя я и смотрел в окно, прежде чем выйти на улицу, а потом ещё раз, из окна в подъезде.

— Мальчик, — улыбнулась она мне, — расскажи мне про дворника.

— Что? — спросил я, мечтая, чтобы в окно высунулась мама и позвала меня.

— Этот дворник что-то говорил тебе?

— Ничего, — обманул я её.

— Совсем ничего?

— Мама не разрешает с посторонними говорить, — сказал я и осенённый мыслью, добавил, — и с вами тоже.

— Почему? — взвилась она.

— Вы посторонняя.

— Я ваша соседка!

— Я вас не знаю. И мама не знает.

— В какой квартире вы живёте? — спросила она, поджав губы, — я зайду, поговорю с твоей мамой.

— В пятьдесят пятой.

— Как твою маму зовут?

— Света.

— Ну хорошо, я зайду к вам. Зайду и поговорю... — бормоча это, она прошла мимо меня и скрылась в подъезде, не замолкая ни на секунду.

— Нэ бойса, парэн, — услышал я знакомый голос и обернулся. Рядом с дверью в подвал стоял дворник, держа метлу.

— А вам не холодно? — спросил я, заметив, что он в той же или в точно такой майке.

— Нэт. Я маладой, горачий кров, — улыбнулся он, обнажив оба золотых зуба.

— Может вы с ней поговорите? — взмолился я.

— С кэм?

— С тётей Зоей. Она к моей маме пошла.

— Нэ гавары с нэй. Это глупий челавек. И мама скажы, чтоби нэ гаварыл.

Скажешь тут маме, как же.

— Ну пожалуйста, — попросил я.

— Нэ магу, парэн. Прасты. Станэш как я, будэш понимат.

Мне стало очень обидно. Наверное, он понял это по моему лицу, потому, что добавил:

— Прихады мой дом с мама. Я тэбэ нэ абыжу.

— А зачем? — спросил я, просто из любопытства.

— Нэ знаю. Просто прихады. Толка свэт вазмы.

— Что взять?

— Свэтить вазмы, — он сделал какой-то жест.

— Фонарик?

— Да! Фарик! — радостно кивнул он.

— А когда прийти?

— Кагда хочишь. Толка бэз этот Зоя.

* * *

Фонарика у нас не было. Была керосиновая лампа, которую мама зажигала, когда отключали свет. Мне нравилось смотреть на широкий огонёк, который иногда подрагивал. Но от этой ламы у меня болела голова, а ещё в ней кончился керосин.

В школе я спросил у всех, но никто не хотел дать мне фонарик. Коля предложил поменяться на мою «Ну погоди!», но мне нравилась эта игра и я не согласился. Коля предложил ещё клетку для птицы, но птицы у меня не было, поэтому я опять отказался.

— А давай на рацию поменяемся, — предложил он.

— Нет, — тут же отказался я.

— Жмот, — сказал он и, развернувшись, ушёл.

Когда я пошёл на продлёнку, ко мне подошёл незнакомый мальчик и спросил:

— Тебе фонарик нужен?

— Да, — с подозрением ответил я.

— Могу дать.

— А что взамен?

— Дай списать матешу, — попросил он.

— Что?

— Списать.

— Что списать?

— Математику.

— А-а-а, — ответил я, уже расстёгивая портфель, — сейчас.

Он нашёл примеры, которые нам задавали ещё на прошлой неделе и принялся их переписывать в свою тетрадь, скрючившись на подоконнике.

— А фонарик?

— Я тебе завтра принесу, — пообещал он.

Я понял, что он меня просто обманул. Но поделать уже ничего не мог. Да и что плохого? Пусть списывает.

* * *

На следующий день я не встретил этого мальчика ни утром, ни на обеде, ни на продлёнке. Я вышел из школы и пошёл домой, раздумывая, где же достать фонарик. Когда я проходил через Сашкин двор, кто-то закричал:

— Стой! Погоди!

Краем глаза я заметил, как в мою сторону кто-то бежит и испугался. Повернув голову, я увидел того самого мальчика с какой-то блестящей дубинкой в руках, от чего испугался ещё сильнее.

— Я забыл как тебя зовут, — выдохнул он, остановившись возле меня.

Я взялся руками за лямки и сжимал их, сам не знаю зачем.

— Я Юра, — сказал я ему.

— А я Дамир. Ты же с Сашей дружил, да?

— Да, — ответил я, опустив голову.

— Его мама моя крёстная, — улыбнулся мальчик. Давай дружить?

— Давай.

Он дал мне то, что держал в руках. Это был большой блестящий фонарик.

— Там батареек нет. Нужны большие, красные. Три штуки, — пояснил он. — Верни мне его потом.

— Хорошо, — закивал я.

— А зачем тебе он?

— В подвал залезть.

— Ого! А можно с тобой? У вас там штаб?

— Нет. Я не знаю что там. Идём, если не боишься.

— Не боюсь. Я быстро бегаю, — улыбнулся он.

* * *

Маме рассказывать про приглашение дворника я не стал. Все равно она не пойдёт и мне не разрешит.

Одну батарейку я вытащил из настенных часов с римскими цифрами, которые висели у мамы в комнате и на которые с тоской иногда смотрела бабушка. Вторую в часах с таким же циферблатом у меня в комнате, но они были другие. Поменьше. А сзади был прозрачный корпус и я видел как внутри работает механизм. Особенно мне нравился рычажок, которым надо было запускать его, после замены батарейки.

Третью батарейку взять было неоткуда.

Вечером, заметив что часы встали, мама попросила утром напомнить ей купить батарейку. Я даже написал ей записку и вручил как только встал. Она сонно потянулась, затем обняла меня и поцеловала в щёку, улыбнувшись, когда я начал тереть это место тыльной стороной ладони.

На завтрак была яичница и кефир. Он расслоился в банке и мама её встряхнула, прежде чем снять фольгу. Звякнув бутылкой о край моего стакана, она налила в него с горкой.

— Отпей, — попросила она.

Я нагнулся и отхлебнул. Кефир был острым, как будто в него налили уксуса и я поморщился.

— Испортился? — насторожилась мама.

— Кислый, — скривился я.

Она взяла стакан и попробовала.

— Нормальный. Перестоял немного. Хочешь с сахаром?

— Да, — улыбнулся я.

— А знаешь, у нас есть клубничное варенье. Хочешь с вареньем?

— Да! — подпрыгнул я на стуле.

* * *

Дамир принёс ещё один фонарик. Такой же большой, но помятый. Мы открыли дверь в подвал, запинали под неё камень как можно сильнее, а потом притащили большой булыжник и положили его, чтобы точно никто её не закрыл, пока мы внизу.

Крошечная лампочка светила очень ярко. В центре светового пятна было яркое, неровное кольцо, которое меняло размер, если поворачивать голову фонаря вокруг своей оси, а само световое пятно от этого становилось шире, но тусклее. Я сделал его ярким и узким, чтобы было светло.

Мы спускались по выщербленным ступенями, настороженно вслушиваясь.

Поток воздуха, поднимавшийся снизу, напоминал запах половой тряпки, которой мы мыли пол в классе. Оказавшись внизу, мы прошли, пригнувшись, в пустой дверной проём. Я шёл первым, но Дамир не отставал ни на шаг, прикрывая мою спину.

Наши лучи скользили по полу и вдоль стены, выискивая малейшую опасность. Подвал оказался не таким страшным, как я себе представлял. Это было два ряда комнат с пустыми дверными проёмами между ними. А под потолком шли трубы. В некоторых местах они уходили вертикально вниз. На улице уже начало смеркаться, но через вентиляционные окна попадало довольно много света. Мы попробовали выключить фонарики и без их света можно было передвигаться вполне комфортно. Но с ними было спокойнее, поэтому мы включили фонари снова.

Серые бетонные стены были изрисованы чем-то чёрным. Сначала я думал, что это краска, но похоже, это какая-то резина или зола.

Иногда мы слышали журчание воды, а один раз перепугались, когда загудела какая-то труба. У нас тоже так гудела, если не сильно открыть горячую воду, когда её давали. Я любил так баловаться, а мама ругалась, когда я это делал.

В очередной комнате я остановился, подумав, что мне показалось. На стене был нарисован перевёрнутый треугольник, но без нижнего угла, с обеих сторон над ним были облачка, а с одной из них были нарисованы изогнутые острые пики. Рядом стоял человечек, схватившись руками за голову.

* * *

Жёлтый луч фонаря дрожал, освещая картинку, нарисованную чем-то чёрным на гладкой серой бетонной стене. На картинке был человечек, а вокруг него всё было в огненных языках, потому как ничем иным эти фигурки быть не могли.

На следующей картинке густой чёрный дым был нарисован под косым потолком, в который упирал вытянутые руки человечек, который находился внутри пламени. Косой потолок ломался под тупым углом и шёл в сторону ног человечка. Угол находился чуть выше его головы. С внешней стороны угла находилась вторая фигурка, она упирала руки в место, кто сходились линии.

— Кто это нарисовал? — спросил Дамир, стоявший у меня за плечом.

— Я н-не зн-наю, — ответил я плохо слушавшимся языком. Меня била мелкая дрожь, а фонарь ходил ходуном в руках.

Рисунки были небольшими, размером с две ладони и покрывали всю стену. Я перешёл к следующему. Фигурка человечка держала обеими руками какой-то прямоугольник, из верхней части которого шли три разнонаправленные линии. Рация!

Следующий рисунок... следующий... Дамир тоже принялся осматривать стену, но после того, как мы несколько раз столкнулись локтями, он перешёл к другой.

— Смотри, это мы! — закричал он, от чего, похоже, сам испугался. Гулкое эхо прокатилось по всему подвалу, вернувшись обратно.

Я как можно скорее подошёл к нему. Две фигурки стояли перед чёрным прямоугольником, в котором были два незаштрихованных круга, с хаотично разбросанными внутри точками. Я перевёл луч фонаря дальше и едва не свалился на Дамира.

Две фигурки явно бежали куда-то, освещая темноту впереди. На следующей картинке одну из фигурок схватило за шею какое-то щупальце и её ноги оторвались от пола. Щупальце явно мотало её вперёд назад, потому, что ноги были впереди тела и сзади были пририсованы тонкие дугообразные линии, видимо, чтобы показать траекторию движения.

— Бежим! — заорал я и помчался со всех ног к выходу. Дамир рванул за мной, я видел это по мельтешащему пятну света от его фонаря. В каждом дверном проёме приходилось задирать ноги как можно выше, чтобы не споткнуться о высокий порог. Я всё время смотрел под ноги, слишком поздно вспомнив, что щупальце было под потолком.

Я почувствовал как меня хватают за шею, ноги мои подлетают в воздух, а затем я упал на спину и, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, я в ужасе лежал на полу, ожидая, что чудовище разорвёт меня на части.

Дамир, едва не споткнувшись, перепрыгнул меня и я заметил как метнулось щупальце в полумраке за ним, прежде чем потерять сознание от недостатка кислорода.

* * *

Я открыл глаза и в сумраке увидел фигуру, нависшую надо мной.

— Юра, ты живой? — испуганно спросил голос Дамира.

— Я... да... живой.

В голове не было ни единой мысли. Воспоминания о последних событиях, словно сквозь пелену, постепенно проступали в моей памяти.

— Вставай, идём отсюда, — попросил Дамир.

Я попытался подняться. Голова тут же отозвалась тянущей болью. Словно внутри был песок и при изменении положения, он перемещался, перемещая и очаг боли.

Поднявшись, я сделал шаг, затем второй, постепенно ускоряясь, но все равно я двигался очень медленно. Вспомнив про щупальце, я посветил назад. Там, на уровне груди, свисала петля какого-то шланга или кабеля.

У меня в груди словно распустился цветок, так мне стало хорошо. Это не чудовище и не его щупальце.

— Идём скорее, — поторопил Дамир.

Мы пошли к выходу. На улице сгустились сумерки и через вентиляционные окна уже не поступал свет. Но фонари наши светили хорошо, поэтому мы не особо огорчились.

Поплутав немного, мы вернулись к «щупальцу» и прошли в предыдущую комнату, а из неё в следующую, где и нашли наконец лестницу наверх.

Поднявшись по ней, мы осмотрелись. Жизнь во дворе мерно текла и никто не знал о нашем приключении. Дядя Алик, наполовину скрывшись под капотом своего «Москвича», что-то делал с ним. Бабушки сидели на скамейке и о чём-то оживлённо беседовали.

За столом сидели двое дедушек и, видимо, играли во что-то.

Было ещё не слишком темно, поэтому оставалась надежда вернуться домой, не получив нагоняй. Я попрощался с Дамиром, но фонарик не отдал. Он пошёл в свой двор, а я зашёл в подъезд и вызвал лифт.

Когда мама увидела меня, она улыбнулась:

— Нашёл новых друзей?

Я с недоумением осмотрел себя. Моя одежда вся была в пыли. Особенно сзади.

— Да, — кивнул я, не зная что ещё сказать.

— Раздевайся, чудо моё и иди мыться. Я воду уже нагрела.

* * *

Утром я проснулся с тяжёлой головой. В неё словно налили свинца, который мы любили плавить с Сашкой.

Сашка!

Я побежал к маме в комнату. Бабушка улыбнулась мне, когда я вошёл. Мамы не было. Я схватил рацию, огонёк на которой не горел. Я проверил переключатель, она была включена. Похоже, опять батарейка села.

Я пошёл на кухню, где мама готовила завтрак.

— Мам, рация не работает. Батарейка села. Можно мне ещё одну?

— Юрочка, они очень дорогие, — вздохнула она, — может со следующей моей зарплаты?

— Мамочка, мне ничего не надо, только батарейку, ну пожалуйста, — затараторил я.

— Хорошо, — улыбнулась она, — но тогда никаких игрушек в этом месяце.

Она положила мне блинчик на тарелку и дала вилку, а сама вернулась к плите.

— Горячий. Не обожгись, — бросила она через плечо.

Блинчик был с мясом и рисом. Очень вкусный и горячий.

Позавтракав, я умылся, оделся и помчался за Дамиром. На улице было солнечно, холодно и практически безлюдно. Почему все так любят спать в воскресенье?

Дамира не отпустили гулять. Он был наказан. Но шёпотом, он сказал, что после обеда придёт к нам во двор. Я сказал, что буду ждать и пошёл обратно.

Тёти Зои не было видно, хотя дверь в подвал была закрыта и подпёрта тем самым булыжником, что притащили вчера мы.

Когда я уже взялся за ручку двери, ведущей в подъезд, за спиной послышался голос:

— Парэн, ты менэ нэ видищ?

Я обернулся. Передо мной, на фоне заснеженного двора, стоял дворник.

— Здрасте, дядя Тахир! — улыбнулся я.

— Видищ менэ? Харащо, — улыбнулся он в ответ.

— Вам не холодно в майке?

— Нэт.

— Дядя Тахир, мы ходили в подвал. Только вас там не было.

— Нащёл свой друг?

— Нет. Но там были рисунки. Очень страшные. Кто их сделал?

— Я.

— Вы видели что было? И не помогли мне открыть крышку?! — разозлился я.

— Нэт. Я знал. Простэ знал.

— Как знали? Откуда?

— Видэл.

— Так вы смотрели на нас?!

— Нэт. Нэ радом. Из далэко видэл.

— Издалека?

— Да.

— В бинокль?

— Нэт. Давно видэл.

— Давно и далеко? Я не понимаю вас, дядя Тахир.

— Нэ бэри голову. Ступай, парэн.

Я хотел было пойти домой, но почему-то вместо этого заупрямился:

— Нет, я не уйду. Скажите мне, как вы видели? Откуда? Почему вы не помогли?

— Я нэ магу памагайт, — погрустнел он, — такой правил.

— Что?

— Правил. Закон такой.

— Правило?

— Да.

— Чьё правило? Почему вы не сказали нам, если всё знали?

— Я хатэл. Ты не слушэл би.

— Так вы хотели сказать?

— Да.

Я вспомнил свою встречу с дядей Тахиром перед Сашкиной смертью. Кажется, он что-то хотел мне сказать, но я не стал слушать. Мама научила меня не общаться с незнакомыми людьми. Особенно с дяденьками. А особенно с чернорабочими.

— Так вы могли сказать, если бы я послушал?

Он вздохнул, перехватив метлу, затем сказал:

— Мог. Но кто менэ слющал би. Рожа нэ такой.

* * *

Я поднялся домой, в надежде, что мама купила батарейку.

— Кушать будешь? — спросила она, едва я вошёл.

— Не, мам, не хочу, — крикнул я в направлении её голоса, снимая обувь.

Вымыв руки, захожу в свою комнату. Рации нет. Иду в мамину. Рация стоит на комоде. Беру её, включаю. Лампочка не горит. Перевожу вопросительный взгляд на маму. Она читает книгу, полулёжа на кровати.

— Что? — спрашивает она, взглянув на меня.

— Батарейка, — простонал я.

— Юрочка, может не надо включать эту рацию? Может так лучше будет?

— Мамочка, ну пожалуйста. Ну в последний раз.

— Иди ко мне, канючилка, — улыбается она, отложив книгу и протянув ко мне руки.

Я подхожу, она обнимает меня и говорит:

— Сейчас дочитаю и схожу за батарейкой.

Через её плечо я вижу ту половину кровати, где обычно лежит бабушка. Там пусто.

* * *

Зачерпнув воды в ковшик, я полил себя, растирая шею и плечи. По дну ванной заструился тёмный поток. В карман мочалки я положил мыло и принялся тереть кожу. Локоть саднило. Вывернув руку, я уставился на него. Там была большая ссадина с запекшейся кровью.

Осторожно вымыв вокруг, я взялся за ковшик и смыл с себя пену. Потом вымыл волосы, встал, провёл ладонями по телу, чтобы убрать капли воды, вылез и принялся вытираться. Жёсткое и колючее после стирки полотенце неприятно царапало кожу.

Хлопнула входная дверь. Похоже, мама пошла за батарейкой.

Закончив вытираться, я оделся и вышел, поёжившись от ветерка, созданного закрываемой дверью. В дверном проёме маминой комнаты появилась бабушка. Она смотрит на меня неодобрительно, качая головой. Я осматриваю себя, вроде всё в порядке, ничего наизнанку не надел. Поднимаю взгляд, в проёме уже пусто.

В дверь постучали. Наверное мама уже вернулась с батарейкой! Несусь скорее открывать дверь, но быстро понимаю, что это не мама. Она закрыла дверь своим ключом, когда ушла, а ещё она так громко не стучит.

— Кто там?

— Это Зоя Павловна. Позови маму, мальчик.

— Мамы нету, она в магазин пошла.

— А кто есть дома?

— Никого. Только я.

Глазок высоко, поэтому я не могу выглянуть, а идти за табуретом долго. Между тем, я слышу как она топчется на лестничной площадке, но ничего не говорит.

Через несколько секунд в пол отдаётся грохот открывшихся в лифт дверей, а затем и звук, с которым он движется, отдалённо напоминающий звук трамвая. Та-тах-та-тах... та-тах-та-тах...

Иду в комнату к маме. На комоде стоит рация. Беру её и не зная чем заняться, кладу на кровать. Открываю крышку внизу сзади и вынимаю севшую батарейку. Залезаю на кровать. Она пахнет мамой.

Бабушки нигде нет, но она и не против, когда я лежу рядом. Раньше я пробовал с ней разговаривать, но она не может говорить, только улыбается иногда, когда смотрит на меня.

Полежав немного, не выдерживаю, слезаю с кровати и иду в свою комнату. Беру книжку, которую принесла вчера мама. На обложке, на фоне гор, стоит дядька с копьём и повернув голову, смотрит куда-то в сторону.

Открываю её, пахнет книгой. Страницы белые и плотные, не такие как у большинства наших книжек. Начинаю читать, устроившись на своей кровати.

* * *

Когда пришёл Дамир, я уже прочитал половину первого рассказа. Мама уже принесла батарейку, но я её ещё не вставил, потому, что зачитался.

С сожалением положив на постель книгу, раскрытыми страницами вниз, я собрался, взял фонарик, рацию и сунул батарейку в карман.

— Мам, я гулять! — крикнул я ей, надевая пальто.

— Не замёрзни, — донеслось из её комнаты.

— Хорошо!

Дамир широко улыбался, глядя на меня. Но потом на его лице появилось восхищение:

— Это рация?

— Да.

— А ещё одна у тебя есть?

— Она у Саши.

Мы замолчали, неловко переминаясь с ноги на ногу, пока ждали лифта. Двери с грохотом разъехались и мы шагнули внутрь, пол при этом качнулся под нашими ногами.

Я нажал оплавленную кнопку первого этажа и лифт двинулся вниз. Неловкая пауза, повисшая между нами, сгладилась грохотом движущейся кабины.

— В подвал? — спросил Дамир.

— Ага, — кивнул я и протянул ему фонарик, — подержи.

Пока он держал его, я попытался вставить батарейку в рацию, делать это пришлось уже на площадке первого этажа, когда мы вышли из лифта. В подъезде горела тусклая лампочка, побелка вокруг которой была испещрена следами спичек.

Закрыв крышку, я включил рацию и нажал кнопку. Я покосился на Дамира, не решаясь что-то говорить при нём. Он с любопытством смотрел на меня.

— Приём, — сказал я в рацию и отпустил кнопку. Рация молчала.

— Идём в подвал, — решил я, забирая у Дамира фонарик.

Мы вышли из подъезда и оглядевшись, стали открывать дверь в подвал. Наш булыжник как будто стал тяжелее. Не найдя маленький камень, мы подпёрли открытую дверь булыжником и спустились по лестнице, включив выключатель внизу. Со светом было спокойнее, даже если он горел только здесь.

Уже гораздо увереннее, чем в прошлый раз, мы пошли в сторону комнаты с рисунками. Обернувшись, я посветил назад. Дамир тоже оглянулся. В нескольких пустых проёмах от нас, висело «щупальце». Я улыбнулся, при воспоминаниях о своей трусости и пошёл дальше.

Переходя в очередную комнату, мы услышали потрескивающий голос из рации:

— Я тут. Приём.

Дамир испуганно уставился на меня:

— Это кто?

Не ответив ему, я зажал кнопку и сказал:

— Кто ты?

Рация молчала. Мы всё ждали и ждали, но ответа не было.

* * *

Когда мы перешли в следующую комнату, она вновь ожила:

— Да я это, балда!

Сашка всегда называл меня так, когда злился.

Дамир схватил меня за руку, но тут же отпустил. Я взял рацию и не зная что ещё сказать, зажал кнопку, вдохнул поглубже и сказал:

— Саш, это ты?

Дамир смотрел на рацию, широко раскрыв глаза. Казалось, они сейчас вылезут из орбит.

Через некоторое время рация снова затрещала помехами:

— Нет, не я! — и мой собеседник рассмеялся.

— Ты где? — спросил я, зажав кнопку.

Чёрные зрачки Дамира расширились так сильно, что мне стало страшнее от их вида, чем от звуков из рации. Я отвернулся и шагнул в следующую комнату.

Из рации донеслось:

— В подвале лазию. Хочешь со мной?

Мы стояли в комнате с картинками. Луч фонаря Дамира шарил по стенам, покрытым ими сверху до низу. Я зажал кнопку и произнёс:

— Хочу. А в каком доме?

Дамир схватил меня за плечо и указал на что-то впереди. Я посветил в том же направлении. Там был ещё один проход.

— В твоём, — раздался искажённый помехами голос.

— А мы тоже тут, — ответил я, пытаясь понять, что привлекло внимание Дамира.

— А ты с кем?

— С Дамиром. Он мне фонарик дал. Мы тут рисунки нашли.

Тем временем, мой спутник пошёл вперёд и шагнул в проём. Я машинально последовал за ним.

— Какие рисунки?

— Ну всякие. Тут вся комната изрисована. Ой, ещё одна! — воскликнул я, увидев, что в следующей комнате стены тоже испещрены картинками.

— Да где она? Я тут всё излазил и не видел.

Я попытался объяснить, но ничего кроме «от лестницы налево и всё время прямо», мне в голову не пришло. В это время Дамир шарил лучом по стенам. Комната была тупиковой, но в ней был ещё один проход, в комнату за стеной, что шла вдоль всего дома и отделяла второй ряд таких же комнат, соединённых проходам между собой и прилегающими комнатами того ряда, по которому мы только что прошли. Но вдоль этой стены шли трубы, собранный в огромный пучок. Он закрывал верхнюю часть прохода, из-за чего надо было сильно пригнуться, чтобы пройти в него.

— Сейчас приду, — весело отозвалась рация, шипя помехами. Почему-то ответ шёл дольше.

Меня осенило:

— Саш, ты можешь говорить что видишь?

Через некоторое время рация ответила:

— Могу. Трубы, стены, потолок. А сейчас трубы, стены, потолок, — он засмеялся.

Я тоже улыбнулся. Но вспомнив о своей догадке, зажал кнопку и произнёс:

— А теперь?

Через некоторое время рация снова отозвалась:

— А теперь трубы, стены и потолок.

Я шагнул в предыдущую комнату и зажал кнопку:

— А сейчас?

— А сейчас потолок трубы и стены, — засмеялась рация. Ответ раздался почти мгновенно.

— А теперь? — спросил я, перейдя в предыдущую комнату, в которой не было рисунков.

Через некоторое время рация прошипела:

— Да надоел. Тут трубы потолок и стены.

Я снова вернулся в комнату с рисунками. Дамир стоял в проёме, глядя на меня. За его спиной был густой чёрный мрак. Мне показалось что там что-то шевелится и я посветил в том направлении. Дамир прикрыл глаза рукой и шагнул в комнату, где стоял я.

— Саш, ты идёшь? — уже не таясь, спросил я у рации.

— Да иду я. Не могу найти вас.

Я обернулся и глянул в череду проходов, освещаемых светом из вентиляционных окон. Никого там не было.

Пригнувшись, я перешёл в смежную комнату соседнего ряда. Посмотрел налево, такие же проходы, только темнее. Солнце светило с другой стороны. И никого там нет. И справа никого. Комната там очень тёмная.

— Саш, а ты точно в моём подвале? — спросил я рацию.

Время шло, а ответа всё не было. Я вернулся к Дамиру. Едва я прополз под трубами, как из рации раздалось:

— Конечно. Ты думаешь я вру?

— Нет, нет. Может ошибся просто, — ответил я.

Дамир стоял ко мне спиной и смотрел на стену, в которой был проход в комнату без рисунков. Ту, что в направлении входа в подвал.

На всю стену был нарисован большой прямоугольник, разделённый прерывистыми линиями на квадраты. Это было похоже на план эвакуации, который висел в школе возле расписания. Только огнетушители всякие не были нарисованы и не было надписи «ПК».

— Саш, а ты можешь к лестнице подойти? — спросил я рацию, не отрывая взгляда от большой картинки.

— Ладно, иду, — тут же отозвалась рация.

Я сделал шаг в сторону и посветил в проход. Там никого не было.

— Идём, — сказал я Дамиру и зашагал в направлении выхода.

Когда мы подошли к лестнице, я спросил:

— Саш, ты идёшь?

Рация молчала. Мы стояли, глядя то друг на друга, то на стены, то на проход, за которым были ступени. Я даже посветил в сторону прохода, где висело «щупальце». Никого. Пусто.

Не выдержав, я снова зажал кнопку и спросил:

— Саш, ну ты где?

Рация молчала.

* * *

Мы прошли подвал в другом направлении. Тупиковая комната была хорошо освещена лучами солнца, пробивавшимися в окошки. Иногда доносился звук проезжающих машин. В соседнем ряду было не так светло, но вполне можно было обойтись без фонарика. Рисунков нигде не было. Вернее были, но в основном это были какие-то надписи, вроде «Я люблю тебя Катя!» или «Тут был я».

Мы не сговариваясь пошли по более тёмному ряду, исследуя его. Когда мы дошли до тупика, за стеной которого, похоже, была лестница, мы перешли в светлый ряд и в следующей комнаты убедились в верности нашей догадки. Снова вернувшись в тёмный ряд, мы пошли по нему, исследуя стены. Когда мы были в одном проходе от стены без проёма в ней, из рации донеслось:

— Да иду я! Десять раз уже сказал, всё тут одинаковое.

Я вздрогнул от громкого звука. Но не хотел показывать, что испугался, поэтому взял рацию и уверенно произнёс:

— Саш, мы везде посмотрели, тут никого нет. Может ты не в моём подвале все таки?

Через некоторое время, когда мы уже начали терять терпение, из рации донеслось:

— Да тут я, балда! Иду.

— Саш, да мы всё проверили. Ты точно не тут. Мы вообще везде были уже.

При этих словах Дамир дёрнул меня за руку и указал на проход в самую последнюю комнату. Самую тёмную комнату тёмного ряда. Ту, в которой мы ещё не были.

Я направил луч фонаря туда и пригнувшись, перешагнул высокий порог. Фонарь освещал большой неровный круг, доходивший почти до самого потолка. Весь чёрный, он, судя по линиям, был нарисован круговыми движениями от центра к внешней части. У меня закружилась голова когда я рассматривал его. Показалось, что эта картинка медленно вращается, но если смотреть на конкретную его точку, она находилась на месте, в то время как остальные части двигались. Я переводил взгляд с одной стороны на другую, пытаясь понять что это и зачем кто-то нарисовал такое.

Вытянув руку, я собрался потрогать странный круг. Когда мои пальцы уже почти коснулись стены, Дамир испуганно схватил мою руку:

— Не трогай. Пожалуйста, не трогай! — громко зашептал он.

Сзади донесся хлопок, эхом раскатившийся по всему подвалу. Мы переглянулись, но не испугались. Почти.

Я посмотрел на пол. Ничего подходящего не было. Порывшись в карманах, я нашёл монетку и, взглянув на Дамира, бросил её в рисунок. Ударившись о стену, она со звоном отскочила, упала на пол и, подскочив, легла в пыль, подняв небольшое облачко, медленно растворившееся в луче фонаря.

Я поднял монету, сунул её в карман и со словами, — это просто рисунок, — с улыбкой положил руку на него. Стена была холодной и шершавой. Дамир с ужасом смотрел на меня.

Через несколько секунд я показал ему руку, потом посмотрел на ладонь сам. Она была измазана чем-то чёрным. Я обернулся, намереваясь вытереть её о другую стену и замер. Со стены на меня смотрел дядя Тахир. Это точно был он. Рисунок был угловатый, но фигура человека, который был намного выше меня, с метлой и в майке, ассоциировалась только с ним.

Он смотрел прямо на меня. Я сделал шаг назад, потом ещё один, наступив на ногу Дамиру, который зашипел от боли. Он тоже как заворожённый смотрел на картинку. Когда мы отошли подальше, поняли, что он смотрел не на нас, а в круг, на другой стене.

* * *

— Да где вы лазиете? — раздался недовольный голос из рации. Мы вздрогнули от неожиданности.

— Мы тебя не нашли и пошли в конец дома. В последнюю комнату.

Рация замолчала.

— Ты у лестницы? — спросил я, решив, что можно сходить ещё раз.

Дамир, у которого эти картинки почему-то вызывали беспокойство, жалобно посмотрел на меня и указал глазами на проход. Окинув взглядом комнату, я вышел из неё и мы пошли в сторону выхода.

— Нет, я к вам иду, — донеслось из рации.

— Подожди. Мы идём к тебе. Стой у лестницы, — ответил я, ускоряя шаг. Я услышал какой-то знакомый звук. Кажется, чей-то голос вдалеке.

Рация молчала пока мы шли. Не было ответа и когда мы подошли к лестнице. Я снова зажал кнопку и сказал:

— Саш, мы у лестницы. Ты куда ушёл? — и опомнившись, добавил, — приём.

Это же рация! Надо всегда говорить «приём».

Ответа не было. Вслушиваясь в тишину подвала, мы ничего, кроме звука шипящих и гудящих труб, да журчания воды, не услышали. Зато я различил далёкий крик:

— Ю-юра!

Этот голос я бы ни с каким другим не спутал. Похоже, мама высунулась из окна и зовёт меня.

Забыв обо всём, я опрометью кинулся по лестнице наверх. Когда я выскочил и задрал голову, мама и правда выглядывала с балкона.

— Я тут, мам! — крикнул я, сложив руки рупором.

— Иди кушать.

— Прости, — сказал я Дамиру, — меня домой загнали.

— Ты выйдешь? — осторожно спросил он.

— Да. Только поем и выйду.

— Тогда я в твоём дворе поиграю пока.

— Хорошо, — ответил я и побежал домой.

* * *

Мама так и не отпустила меня в тот вечер. На следующий день, это было воскресенье, я проснулся под шум дождя за окном. В комнате было холодно, поэтому наспех переодевшись, я побежал умываться.

Кран жутко загудел, когда я открыл воду, от чего мама проснулась.

— Выспался, горе моё? — услышал я за спиной.

— Угу, — подтвердил я, орудуя зубной щёткой во рту.

— Холодно сегодня. Надень гамаши.

— Угу, — снова ответил я.

— И не забудь закрыть, — кивнула мама на алюминиевый тюбик пасты.

— Угу.

— Угукало моё, — рассмеявшись обняла она меня, от чего стало неловко. Я вывернулся из объятий и принялся умываться.

Через несколько минут запахло гренками. Когда я зашёл на кухню, мама стояла у плиты, орудуя лопаткой. Заметив меня, она указала на небольшую банку на столе:

— Открой, пожалуйста.

На крышке было написано «Айва». Я просто обожал такое варенье!

* * *

Дождь прекратился. Возле лужи у подъезда сидели несколько голубей. Заметив меня, они улетели, испуганно хлопая крыльями.

— Юрка! — донеслось издалека.

Это был Дамир. Он бежал ко мне, что есть мочи.

— Здорово! — обрадовался я, пожимая ему руку.

— Пойдём в подвал? — заговорщицки предложил он

— Давай, — согласился я, — только мне за хлебом надо. Пойдёшь со мной?

— Конечно! Вот, — протянул он что-то.

— Спасибо, — взял я кубик, завёрнутый в цветастую бумажку, — а что это.

— Живачка, — улыбнулся он, громко чавкая, — папа привёз.

На этикетке двое детей держались за руки. А внутри оказалась ещё одна бумажка, гладкая и прочная, с картинкой.

— У меня такой есть. — сказал Дамир, рассматривая картинку, — Это вкладыш. Я коплю их.

Жвачка оказалась сладкой и твёрдой, но постепенно стала намного мягче, а вкус, такой необычный, всё не кончался.

— Умеешь так? — Дамир надул пузырь.

Я попытался, но ничего не вышло. Некоторое время он объяснял как это делать и хлопнул по плечу, когда у меня получилось:

— Класс!

Довольно чавкая, мы вошли в хлебный магазин и встали в конец очереди. Пахло сдобой и сразу захотелось есть. Я заметил большущие рогалики на витрине и сразу захотел попробовать.

* * *

Горячий хлеб просто невозможно не попробовать. Хрустящая, ароматная корочка была потрясающе вкусной. Когда мы подошли к подъезду, от хлеба осталась только половина. На горячую , обжигающую пальцы мякоть приходилось дуть, прежде чем съесть.

— Я сейчас занесу и выйду, — пообещал я и рванул по лестнице вверх.

Лифт ждать очень долго, да и пешком я бегаю намного быстрее, чем он едет вверх. Бесполезная штука. Даже вредная. Один раз я застрял в нём, было страшно.

— Ладно, — крикнул вслед мой новый друг.

— Мам, я гулять! — кричу ей, ворвавшись в квартиру.

— Хлеба купил? — доносится её голос.

— Да, я тут поставлю.

Из комнаты показалась бабушка и улыбнулась, глядя на меня.

— Хорошо, — доносится голос мамы, — я заберу.

— Не надо, мам. Бабушка заберёт, — кричу я, прежде чем захлопнуть дверь.

* * *

Дамир со скучающим видом стоит возле помятых почтовых ящиков. Часть дверок отсутствует, а на некоторых висят замки.

— В подвал? — спрашивает он, когда я останавливаюсь рядом.

— Ага, — отвечаю, стараясь не показывать, что запыхался. И вдруг вспоминаю про фонарик, который я так и не взял.

— Подожди! Фонарик забыл!

— Давай скорее! — поторапливает он.

Я бегу обратно, распахиваю дверь, наспех разуваюсь, споткнувшись о мамины туфли, бегу за фонариком.

— Юра. Юра, это ты?! — слышу её голос.

— Да-а!

— Юра, какая бабушка? — спрашивает мама.

Оборачиваюсь. Она стоит в дверях. Вид у неё встревоженный.

— Чего? — не понимающе переспрашиваю я, одновременно пытаясь вспомнить, куда же положил фонарик.

— Ты сказал, что хлеб заберёт бабушка, — напоминает мама, — какая бабушка?

— Наша, — отвечаю я, немного удивившись. — А где мой фонарик?

— Юрочка, — подходит она ближе, — а где бабушка живёт?

— С нами. Мам, ты чего?

Мама садится на корточки, разворачивает меня и заглядывает в глаза. Я вижу свои отражения в её широко распахнутых глазах.

— Юрочка... — шепотом произносит она, — Твоя бабушка умерла. Мы давно живём одни.

Глава 3

— Ты чего так долго? — недовольно спрашивает Дамир, увидев меня.

— Извини, — бормочу я, — меня мама загнала. Надо идти.

Язык плохо слушается, голова идёт кругом.

— Ты же обещал!

— Прости, пожалуйста. Я очень хочу. Мама не отпускает.

— Не надо было говорить, что в подвал.

— Я не говорил. Просто... не отпустила гулять.

— Ладно, — вздыхает он, — когда выйдешь?

— Не знаю. Можно у меня поиграть после обеда.

— А давай я «Денди» принесу! — предложил он.

— Давай, — согласился я, плохо понимая о чём вообще речь.

* * *

Мама прикрыла дверь в свою комнату, но я слышал как она всхлипывает. Потоптавшись у порога, я отправился в к себе и забрался на кровать.

«Робинзон Крузо» лежит на тумбочке. Рассеяно я взял книгу и заметив, что закладки нет, начал пролистывать, в поисках места, где остановился, но мысли, роившиеся в голове, мешали вспоминать, от чего начав читать, я порой натыкался на знакомые предложения и даже целые абзацы, к примеру о проросшем заборе.

Мы живём одни. А бабушка умерла. Тогда кто живёт с нами? — пронеслось в мыслях.

Мне сделалось жарко и я стянул с себя кофту. Мама всегда ругается, когда я делаю это не расстёгивая пуговицу. Говорит, что от этого воротник растягивается.

За окном снова начал барабанить дождь. Звук всё нарастал, переходя в рёв. А через несколько минут сделался тише. Я вдруг понял, что уже долгое время смотрю на номер страницы. Я устроился поудобнее, опершись спиной на ковёр позади, перелистнул страницу и погрузился в чтение...

* * *

— От этого кинескоп садится, — сказала мама, когда Дамир ушёл.

Весь вечер мы с ним играли в «Марио» и «Танки». Новый друг иногда подшучивал надо мной, потому, что когда у меня не получалось я, дёргая джойстиком, пытался помочь бедняге Марио допрыгнуть через пропасть. Мама сделала нам «Инвайт», который, наверняка, берегла для моего дня рождения. А ещё Дамир принёс жвачку «Турбо», которая оказалась очень твёрдой, приторной и какой-то зернистой, от чего я расцарапал язык. Но вкладыш мне очень понравился. Там была настоящая гоночная машина. Когда я попытался отдать его Дамиру, он отказался. Хотя я видел, что вкладыш ему очень понравился.

Мама протёрла железный стол на колёсиках и телевизор, который на нём стоял. Затем она переключилась на стенку и антресоли. Наверное в одной из антресолей спрятан мой подарок на день рождения. Вот бы это была «Денди»!

— Кушать хочешь?

— Не, — мотнул я головой, — не хочу.

После полулитра вишнёвого «инвайта», я с трудом мог ходить, ощущая, как он плещется в желудке.

— Поправь дорожку, — попросила мама, выходя в коридор.

Я вышел за ней и расправил завернувшийся угол.

Послышался звук льющейся воды и звон посуды.

— Ты точно не хочешь есть? — донеслось из кухни.

— Не, — крикнул я, возвращаясь в комнату.

«Робинзон Крузо» опять был закрыт. И снова без закладки.

* * *

— Парэн, — донёсся знакомый голос.

— Дядя Тахир! — обрадовался я, оборачиваясь.

Мне улыбался дворник. По прежнему в майке, с метлой и всё такой же жизнерадостный. Только его глаза были печальнее, чем обычно.

— Ты мэнэ знаэш? — удивился он.

— Конечно, — кивнул я, — вы же наш дворник. Дядя Тахир.

— Да, — задумчиво потёр он подбородок, — Тахир.

— А зачем эти рисунки в подвале? — выпалил я, вспомнив картинки на бетонных стенах.

— Парэн, как тэбэ зовут?

— Юра, — удивлённо ответил я.

— А как ты мэнэ знаэшь?

— Знаю?

— Мэнэ как узнал? — указал он пальцем себе в грудь.

— Дядя Тахир, я не понимаю. Вы всегда такой, потому и узнал. И с метлой

Он пробормотал что-то, посмотрев на метлу, затем спросил, старательно выговаривая:

— Как мы знакомэлис?

— А-а-а! — понял я наконец, — Вы меня звали когда я... ну... к Сашке шёл. И рацию мою делали, чтобы я с ним общался, — хлопнул я себя по карману. А потом ещё меня от старшаков защитили.

Он задумчиво глядел на меня.

— А кто вас в подвале нарисовал? — осторожно спросил я.

— Мэнэ нарисовал... — рассеяно повторил он и побрёл к двери в подвал. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся внизу.

— Юра! Ты куда ушёл? — донёсся мамин голос.

— Я тут, мам! — встрепенулся я.

— Я же сказала, подожди, вместе пойдём. А ты убежал.

— Извини, — потупился я.

— Пойдём. Доктор тебя просто посмотрит и поспрашивает. Ничего не придумывай, пожалуйста.

— Хорошо, — тихо ответил я, представляя, как в меня будут втыкать огромный шприц или колоть, а после противно давить палец, чтобы взять кровь.

* * *

Доктор долго спрашивал про какую бабушку я говорил, где я её вижу, когда увидел в первый раз, о чём мы разговариваем, вижу ли я Сашку и многое, многое другое.

Он согласно кивал и что-то записывал. Когда я сказал, что бабушка всегда с нами жила, он посмотрел на маму, потом спросил, как выглядит бабушка.

— Ну... она старая, — ответил я.

— А ещё? Какого цвета её волосы?

— Седые. Вот такие, не очень длинные, — показал я.

Он кивнул и спросил:

— А как она ходит?

— Нормально, — ответил я, удивившись вопросу.

— А она всегда ходит или иногда летает?

— Нет, — рассмеялся я, — бабушка только ходит.

Он снова кивнул и принялся что-то записывать. Писал он долго, мне даже стало скучно и я стал болтать ногами.

— Перестань, — шикнула мама.

— Ничего-ничего, — встрепенулся доктор, — пусть делает что ему хочется.

— А можно я уйду? — спросил я.

— Конечно, — согласно кивнул дяденька, — только мы ещё немножко поговорим сначала. Хорошо?

— Хорошо, — вздохнул я.

Некоторое время он задавал вопросы, потом попросил закрыть глаза, походить, подышать, поделать что-то ещё...

* * *

— Вот видишь, ничего страшного. Правда? — спросила мама, когда мы вышли из пропахшей хлоркой больницы.

— Да, мама, — отозвался я, радуясь, что не пришлось терпеть уколы.

— А хочешь, мороженое купим? — вдруг предложила она.

— Хочу, — подскочил я.

Мы встали в конец выстроившейся очереди и отстояв её, получили по вафельному рожочку с очень высокой белой горкой мороженого. Обычно горку делали небольшую, а эта была ну оочень высокая. Я с удовольствием принялся слизывать мороженое.

— Смотри чтобы на тебя не капнуло, — попросила Мама.

— Ага, — ответил я, откусывая верхушку горки, от чего тут же свело зубы.

Когда мы подошли к дому, я с сожалением доел остатки хрустящего рожка и мама вытащила из кармана платок:

— Дай вытру тебя, чудо.

* * *

— Бабушка здесь? — спросила мама, как только мы вошли в квартиру.

— Нет. Ты что, не видишь? — удивился я.

— Нет. Разувайся и мой руки. Сейчас сделаю молочный суп.

— Гадость, — скривился я.

— Ничего не гадость. Вкусный суп. Не хочешь молочный, давай картошку пожарю.

— Давай, — обрадовался я.

Когда я вышел из ванной, мама сказала:

— Масло кончилось. Может сходишь к тёте Любе, пока я чищу?

— Хорошо, вздохнул я, взяв стакан.

* * *

Из-за стола я наблюдал, как мама выкладывает из тяжёлой шкворчащей сковороды картошку в тарелки. В прошлом году, когда мы ездили к Сашкиным родителям на дачу, мама взяла эту сковородку и мы собравшись у костра очищали её на огне от пригоревшего жира, который сначала дымил, а потом вспыхнул...

Вспыхнул... вспомнился Сашка, испуганно глядящий на меня из-за стены пламени. И звук, с которым оно возникло...

— Кушай, — поставила мама передо мной тарелку.

Без особого аппетита, я принялся есть. Поджаристая картошка «соломкой» была чуточку пересолена, как я любил. Спекшаяся в хрустящие комочки, она была очень вкусной и я повеселел.

— Ты не знаешь, где сейчас бабушка? — спросила мама.

— Не знаю, — пожал я плечами, — может в комнате.

— А давай её поищем, — предложила она.

— Ладно, — согласился я.

Мама вела себя странно. Она ходила за мной и внимательно смотрела, когда я заглядывал в комнаты.

— Может она в шкафу? — спросила она, видя, что я задумался.

— Неет, мам, — рассмеялся я, — ну зачем бабушке в шкафу прятаться?

— А давай посмотрим.

— Ну ладно, — согласился я и распахнул дверцу. Там никого не оказалось, только одежда, висевшая на вешалках.

— Ну как?

— Нету же. Ты что, не видишь? — обернулся я.

— Вижу, сынок, — улыбнулась мама. — А может в другом шкафу?

Проверив все шкафы, мы заглянули на балкон и даже под кровать. Мама открыла диван, но внутри бабушки не было. Не было её ни в туалете, ни даже под ванной.

— Мам, ну хватит, — взмолился я, — бабушки нету. Может ушла.

— Хорошо, — положила она мне руку на макушку и взъерошила волосы.

* * *

Сквозь сон я услышал голос Сашки:

— ... где? Оглох что ли?!

Огонька рации в кромешной темноте видно не было. Я выбрался из под одеяла и прошлёпал по холодному линолеуму к выключателю, нашарив его рукой. Свет резанул глаза, заставив зажмуриться.

— Да где ты бродишь, блин! Выходи давай! — затрещала рация недовольно. Она стояла на столе-книжке, возле карандашницы.

— Я спал. А ты где? — ответил я, зажав кнопку.

Тишина.

— Саш, ты тут? Приём.

Тишина.

Подождав ещё немного, я выключил свет и забрался на кровать. Глядя на огонёк лежавшей рядом рации, я думал о том, что совсем перестал общаться с Сашкой в последнее время, переключившись на Дамира и наши приключения в подвале. А Сашка ли это был?

* * *

Похоже мама встала очень рано. Она успела сварить компот из кураги с изюмом и суп из крапивы, а сейчас на плите в кастрюльке варилась банка сгущёнки, а на соседней конфорке стояла орешница.

— Печенье! — обрадовался я.

— Нет, сначала поешь суп.

— Хорошо, — вздохнул я, усаживаясь за стол. От запаха сладкого, рассыпчатого печенья у меня потекли слюнки.

Мама сняла с газа форму, раскрыла её и принялась вытряхивать половинки орешков.

— Хочешь кисель? — предложила она.

— Не, — сморщился я. После того, как Сашка рассказал, что кисель делается из соплей, я его разлюбил.

— Кушай с хлебом.

— Ага, — отозвался я, взявшись за ложку.

Первым делом я выловил из тарелки половинку яйца.

— Да тут я! Выходи, я у подъезда! — донёсся голос Сашки, искажённый помехами.

— Опять? — ахнула мама, едва не выронив половник.

Я побежал в комнату и схватив рацию, выпалил:

— Выхожу! Подожди!

Я накинул что подвернулось под руку, сунул ноги в ботинки и помчался через ступеньку вниз.

— Юра! Юра вернись! — нёсся мамин окрик мне вслед.

У подъезда никого не было. Я открыл дверь в подвал и заглянул туда, затем сходил к соседнему подъезду и заглянул внутрь. Никого. Только раскуроченные почтовые ящики, да мусор на полу.

— Саш, ты где? — спросил я рацию.

Ответа не было.

— Я вышел. Ты куда делся?

Тишина.

— Парэн, — донеслось сзади.

Обернувшись, я увидел дворника.

— Дядя Тахир! — обрадовался я. — А Вы не видели Сашку?

— Сашкэ?

— Друг мой, Сашка. Такой вот, волосы светлые, глаза голубые. Худой очень.

— Нэт, — мотнул он головой.

Я вздохнул и собрался уже возвращаться домой, как вдруг остановился.

— Дядя Тахир, а Вы можете меня отвести к Сашке?

— Нэт, — вздохнул он.

— Но вы же отнесли ему рацию! — топнул я ногой.

— Расия? — удивился он.

— Ра-ци-я, — ткнул я пальцем в неё.

— Кагдэ?

— Да ведь в прошлом году! Вы что, не помните?

— Прошлом годэ... — пробормотал он и задумчиво направился к двери в подвал.

— Дядя Тахир, подождите! Куда вы всё время уходите? Почему вы ничего не помните?

Он обернулся. Привычной улыбки на лице не было. Над сросшимися бровями пролегла глубокая складка. Глаза, большие и печальные, смотрели на меня.

— Ты опять эту дверь открыл? Я говорила, её нужно заколотить, а то так и будут шастать! — донёсся возмущённый голос.

Из подъезда вышла тучная соседка и направилась к нам. Она закрыла дверь прямо перед дворником и натужно пыхтя, подпёрла её крупным булыжником.

— Чтобы больше не подходил к ней! — погрозила она пальцем.

Я переводил взгляд с нахмурившегося дворника на неё и обратно, не зная что сказать.

— Что молчишь? Ты меня понял?

— Да, — кивнул я.

— На что ты смотришь? — спросила она и принялась озираться.

Дворник в этот момент улыбнулся и провёл ладонью прямо перед её носом, а затем скорчил смешную гримасу и высунул язык, от чего я едва не рассмеялся.

— Ты дурачок что ли? — рассердилась соседка, заметив, что я улыбаюсь.

— Нет. Мне нужно идти.

— Не открывай эту дверь! — бросила она мне вслед.

* * *

Воскресный день подходил к концу. Иногда я выглядывал с балкона, в надежде увидеть, что соседка ушла, но каждый раз она оказывалась под окнами. Сначала она развешивала бельё, затем громко ругалась с какой-то женщиной, а после уселась на скамейку у подъезда и принялась громко общаться с дядей Аликом, который ковырялся под капотом «Москвича».

— Лучше бы ты дверь в подвал заколотил, — заметила она.

— Зачем? — донёсся его голос из недр моторного отсека.

— Как зачем? А если дети туда свалятся?

— У тебя нет детей.

— Какая разница?! — разозлилась она, заколоти дверь.

— Напиши в ЖЭК, пусть они заколотят.

— Я им уже четыре года пишу! Паразиты, только и делают, что денежки с нас дерут.

— Ну тогда сама займись этим.

— Ты мужик или кто? — взвилась она.

Дядя Алик выпрямился и подошёл к ней. Несмотря на то, что он был в грязной одежде и весь перемазан машинным маслом, от него веяло чувство собственного достоинства и он внушал уважение.

— Я тебе не друг, не брат и не муж, любезная. Надо будет — сама заколотишь. Не общайся больше со мной, пожалуйста. Никогда.

— Ой, да больно надо, — махнула она рукой и деланно рассмеялась, — Найду настоящего мужика, он всё сделает. И никто больше туда не упадёт.

— Без твоей помощи уж точно, — заметил он и вновь вернулся к машине.

— Он сам! — взвизгнула соседка, — я его не толкала!

— Ты убила человека, — донеслось из под капота.

— Это чучмек! Кому он нужен, — вскочила она, — какой он человек?!

Дядя Алик вновь выпрямился, осмотрел её с головы до ног и произнёс:

— Ну и мразь же ты.

— Я? Я мразь?! — задохнулась она от возмущения, — Да ты посмотри на себя! Интеллигентишка вонючий! Ты не мужик, ты ничтожество! И тот чучмек был такой же! Поделом ему!

— Юра, ты где? — донёсся мамин голос.

— Я тут! — крикнул я, возвращаясь в квартиру.

* * *

Несколько недель я не слышал Сашкиного голоса. Я сменил батарейку трижды, каждый раз изобретая хитроумные способы раздобыть новую. Однажды батарейку подарил Дамир. Я не хотел брать, но он настоял, сказав, что ему она не нужна, а мне пригодится.

Дворника видно не было. Зато мы исследовали подвал и хорошо изучили картинки в нём. На одной из них было большое облако и льющийся из его середины поток воды, а поодаль множество домов. Среди них мы заметили памятник, который узнали сразу. Он находился в соседнем районе.

— Пойдём проверим! — предложил Дамир. И мы рванули туда.

Памятник был таким же как на рисунке, только больше. Голуби, сидевшие на нём, улетели, когда мы подошли ближе. Прохожие скользили по нам безразличными взглядами, пока мы пытались разгадать тайну памятника.

— Вон там, — указал Дамир, — должно быть облако.

Мы обогнули дом и оказались на окраине города. Тяжёлое небо, тёмное, низкое, вовсе не походило на рисунок на стене подвала.

— Не похоже, — заметил я.

— Вот там должно быть. Вот над тем заводом, — указал Дамир.

— Это не завод. Это станция, — поправил я.

— Какая станция? — удивился он.

— Электрическая. Мой папа там работал.

— Не ври. Там плотины нету, откуда там станция.

— Я не вру! — обиделся я, — Мне папа рассказывал, это атомная станция. Он там работал.

— А где он сейчас?

— Умер.

Мы помолчали немного, неловко переминаясь с ноги на ногу. Затем я предложил:

— Давай назад пойдём. Меня мама искать будет.

— Пошли.

* * *

По пути обратно, в одном из дворов мы увидели качели. Дамир стал хвастаться, что умеет делать «солнышко» и когда я сказал, что не верю, попытался продемонстрировать. Пару раз у него почти получилось, но только почти. Я тоже попытался, но и у меня не вышло. Зато от свиста ветра в ушах и ощущения падения, захватывало дух. Вдоволь накатавшись, мы помчались обратно.

Когда я зашёл домой, мама помешивала огромными деревянными щипцами бельё в кастрюле на плите.

— Мой руки и садись ужинать, чудо моё, — улыбнулась она, заметив меня.

По пути в ванную я заметил бабушку. Она входила в мамину комнату.

— Ма-ам! Тут бабушка! — крикнул я и пошёл следом за ней.

Бабушка сидела на краю кровати и улыбалась мне, когда я вошёл.

— Где? — раздался мамин голос у меня за спиной.

— Да вот же она, — указал я туда, где она сидела.

— Юрочка, — обняла она меня, — тут никого нет.

— Нет, есть. Вот она! — снова указал я.

* * *

В понедельник я не пошёл в школу. Вместо этого мама повела меня в больницу, к тому же доктору, что в прошлый раз.

Он внимательно выслушал её, а когда она стала плакать, тихо что-то сказал и она вышла из кабинета, оставив нас одних.

Доктор долго спрашивал меня о бабушке, о Сашке, о рации, про которую мама рассказала в этот раз. Он даже взял её у меня и зажав кнопку, произнёс:

— Александр, мы можем с вами побеседовать?

Ответа конечно же не последовало. Я попытался объяснить, что Сашка отвечает с задержкой в несколько часов, а иногда и дней, дяденька кивнул, но по его виду было ясно, что он не поверил.

Он что-то долго писал, потом позвал маму, а меня попросил подождать в коридоре. Они долго о чём-то говорили. Когда мама вышла, она мне улыбнулась, но глаза у неё были красные.

Она попыталась взять меня за руку, но я не позволил. Вдруг мальчишки увидят, потом засмеют.

По пути домой мы совсем не разговаривали. Я чувствовал, что мама хочет что-то сказать, но боится.

Набравшись смелости, я спросил:

— Мам, а как папа умер?

Она остановилась, присела на корточки и прижала меня к себе, от чего её волосы защекотали мой нос.

— Юрочка. я же тебе рассказывала. Неужели ты забыл?

— Нет, — потупился я, — но ты говорила что на станции. А как, не говорила.

— Там случилась авария, — сказала она, вставая и поправляя пальто.

— Какая?

— Турбина... — из глаз у неё потекли слёзы, — что-то с турбиной. Она... не знаю, Юрочка.

Я обнял её. А она положила руку мне на голову и принялась поглаживать. Редкие прохожие удивлённо косились на нас, но мне было все равно.

* * *

Яркое солнце слепило глаза, когда я вышел из подъезда.

— Парэн, — донеслось справа.

— Дядя Тахир! — обрадовался я. — А я в школу иду.

— Парэн, какой твой рост?

— Рост? — удивился я. — Не знаю. А что?

— Мама узнай свой рост, — посоветовал он. От чего-то он не улыбался, как обычно.

— Хорошо, — согласился я и подумав, спросил, — а почему вы всегда с метлой, но не подметаете?

Он посмотрел на неё, улыбнулся и сказал:

— Вместа трост. Как у англэя сэр.

— Как у Шерлока Холмса! — обрадовался я.

— Да. Как у Холмсэ, — кивнул он, улыбнувшись ещё шире.

Мы помолчали немного, затем я робко заметил:

— Мне пора идти.

— Иди парэн. Не давай бача сэбэ обижат.

— Хорошо, — крикнул я, сорвавшись на бег.

* * *

В школу я всё таки опоздал.

Недовольная учительница физкультуры поставила мне за это четвёрку вместо пятёрки, в конце урока.

День тянулся мучительно долго, а я всё думал, почему дворника заинтересовал мой рост.

На обед дали морковные котлеты, которые я не любил, суп с перловкой, которую Колька назвал варёными клещами, отбив аппетит у всего класса. Ещё были пирожки с капустой, которые я всегда не любил.

День тянулся мучительно долго и скучно. Я пытался развлечь себя рисованием на полях и штриховкой карандашом места над подложенной монеткой.

После школы я прошёл через Сашкин двор, вспоминая, как мы познакомились здесь, когда строили снежную крепость, как играли потом в снежки, в прятки, в пятнашки, прыгали в кучу собранных листьев, как Сашка наступил на гвоздь, торчавший из доски...

Из мыслей меня вывел радостный вопль Дамира, увидевшего меня. Он мчался навстречу, а рюкзак у него за спиной смешно подпрыгивал.

— Здорово! — протянул он руку. — Тоже из школы.

— Ага, — кивнул я и, вспомнив утренний разговор с дворником, спросил, — а какой у тебя рост.

— Рост? — удивился он, — не знаю. Давно не мерил. Я на дверном косяке делаю отметки, чтобы видеть насколько вырос.

— Здорово.

— А пойдём ко мне, — предложил он.

Прикинув, что мама придёт с работы часа через два-три, я согласился.

* * *

Коридор у Дамира был оклеен странными мягкими обоями в квадратик. Некоторые квадратики были порваны и внутри виднелась какая-то губка.

Тут и там стояли и свисали искусственные цветы, но больше всего мне понравились висюльки вместо двери.

Очень быстро мы потеряли счёт времени, погрузившись в игру в «уличных бойцов». На телевизоре Дамира она была намного ярче и красивее чем на нашем «Горизонте». А ещё у него был видеоплеер и мы смотрели мультики про черепашек.

— Твой рост! — вдруг вспомнил я, — мы же хотели проверить!

— Точно! Идём! — позвал он.

На дверном косяке были сделаны отметки и подписаны «6 лет», «7 лет» и так далее.

Он прижался спиной и вытянулся. Провёл ручкой над головой и отошёл. Отметка совпала с поставленной ранее

— Не может быть! — возмутился он, — Нужно ещё раз.

Он снова встал, вытянулся что было сил и провёл ручкой. Отметка оказалась почти на том же уровне.

— Так не честно! — топнул он ногой, — Почему я не вырос!

— А когда ты измерял последний раз? — поинтересовался я.

— На день рождения.

— А когда он у тебя.

— Через два месяца будет, — вздохнул Дамир.

— Значит почти год прошёл? — удивился я.

— Да.

* * *

Когда я спросил у мамы про свой рост, она измерила меня сантиметром и нахмурилась:

— Юрочка, выпрямись, пожалуйста.

Я снова встал к дверце шкафа и вытянулся. Мама отметила карандашом и когда я отошёл, измерила.

— Я не вырос, да? — спросил я, видя, как она огорчена.

— Это ничего, Юрочка. Дети растут скачками.

— А когда ты мой рост проверяла, мам?

Она задумалась ненадолго, затем с сомнением произнесла:

— Наверное с год назад. Или около того.

Заметив, что я погрустнел, она обняла меня и предложила:

— А давай сегодня кекс испечём.

— Давай! — обрадовался я.

Мне всегда очень нравилось взбивать яйца, а потом облизывать насадки миксера, пока мама выливает тесто в форму и ставит её в духовку.

* * *

Я стал часто бывать у Дамира. Познакомился с его мамой и папой. Иногда они наливали нам жидкость из банки, где лежал чайный гриб. Она была кисленькая и походила на газировку. Поначалу мне нравилось, но потом я рассмотрел гриб и мне стало страшно. Что если такая штука вырастет у меня в животе?

Когда нам надоедало играть в приставку, мы играли в карты, а пару раз в большую игру «Менеджер» с его родителями. Там нужно было покупать разные акции и выполнять задания из карточек. Но я быстро проигрывал, потому, что плохо понимал правила.

Когда Дамир рассказал родителям, что не вырос, озадаченные этим, они проверили его рост и принялись спорить, нужно ли делать дома турник. Я заметил, что тоже не вырос, но им от этого легче не стало.

Через неделю, когда я в очередной раз пришёл к Дамиру поиграть, я услышал разговор его родителей. Они наперебой рассказывали друг другу про своих коллег и знакомых, у которых спросили про рост детей и когда те проверили, тоже рассказали, что дети не выросли. Несколько человек, правда, сказали, что не знают какой был рост у детей, но вроде они выросли.

У Дамира появилась новая игра, про двух лягушек и мы быстро погрузились в мир сражений с злобными врагами и труднопроходимыми боссами. Игра мне безумно понравилась, особенно уровень с гонками, сразу после спуска в глубокий колодец с противными воронами.

Я быстро приноровился к управлению и теперь сам подшучивал над Дамиром, когда он врезался в препятствие или проваливался в пропасть с разноцветными шариками.

* * *

Пару раз мама ругала меня за то, что навязываюсь чужим людям и просила не ходить в гости к Дамиру слишком часто. Но нам было так весело у него, к тому же на улице было холодно, а иногда шёл противный дождь, от чего мы почти каждый раз шли к нему домой.

После того, как дяденька доктор сказал, что это позволит мне отвлечься от воображаемых друзей и бабушки, мама смягчилась.

Иногда мы приходили ко мне домой, но мама не любила когда мы играли в прятки, а заняться особо было не чем. Читать Дамир не любил, а игрушек у меня почти не было. Вернее были, но я уже большой, чтобы играть в солдатиков, поэтому я их не показывал другу. Зато ему понравились мои диафильмы и пластинки со сказками.

Дворника видно не было, а вот злая соседка появлялась на улице всё чаще и чаще, каждый раз старательно закрывая дверь в подвал и подпирая её камнями.

Когда погода наладилась, мама вытащила вату из щелей в окнах и смыла остатки газет, которыми они были заклеены. Батареи мы накрыли одеялами, чтобы не было так жарко.

Приближались каникулы и я с нетерпением ждал их наступления, ведь родители Дамира пригласили нас с мамой к ним на дачу. Они рассказывали про печку, которую нужно топить дровами и на которой можно готовить, про озеро рядом и лес, где много ягод и грибов, а Дамир сказал, что там есть ёжики и зайцы, а один раз он даже видел там лису. Настоящую лису, рыжую и хитрую!

* * *

На даче у Дамира было здорово. Мы с его папой пошли на рыбалку, правда сидеть молча было скучно и мы быстро оставили удочки, принявшись носиться друг за другом. Дамир нашёл подкову. Большую и ржавую. Позже мы её прибили над дверью в дом, чтобы приносила удачу, как объяснил его папа.

Рыбу никто из нас так и не поймал, зато мы видели ястреба. Огромный, величественный, он завис в воздухе на некоторое время, позволив себя рассмотреть, а после, сделав вираж, скрылся за кронами деревьев. По пути назад мы видели пасущихся коров и лошадку! Она бегала за ограждением, иногда останавливаясь, чтобы пощипать траву.

— У нас на ужин уха? — спросила мама, встречая нас.

В доме пахло выпечкой и чем-то ещё. Очень знакомым.

— Нет, какой там, — махнул рукой папа Дамира, — с такими помощниками разве что поймаешь.

— Ну па-а-ап! — возмутился Дамир, наступив на задник и снимая обувь, — нам же было скучно!

— А я тебе говорил, оставайся в доме, — улыбнулся тот.

— Дома ещё скучнее, — вздохнул мой друг, снимая второй ботинок.

— А мне понравилось, — заметил я.

В дверях показалась мама Дамира. На ней был фартук и косынка.

— Пойдёмте за стол, — пригласила она.

Пока нас не было, они приготовили пирожки с зеленью и яйцом, а сейчас ещё жарили омлет из яичного порошка. Почему-то такой омлет получался воздушным и нежным, в отличии от омлета из желтков и белков. На дровяной плите стояла кастрюля, в которой плавали сушёные кусочки яблок.

Поужинав, мы устроились возле пышущей теплом печки и долго разговаривали. Родители Дамира рассказывали как они получили этот участок и строили дом, как складывали печку, а потом мы играли в «Крокодила» при свете керосиновой лампы.

Устраиваясь спать, я вытащил несколько колючих перьев из тяжёлой, пропахшей сыростью подушки. Под плотным одеялом было тепло и уютно, но я не мог уснуть. Кажется, мы несколько часов разговаривали с Дамиром, он рассказывал про лес и речку рядом, про секретный штаб, который они строили на дереве в чаще, а ещё про то, как он нашёл ёжика, но родители не разрешили его оставить.

На следующий день, Дамир вытащил из сарая велосипед и стал меня учить ездить на нём. Рама была очень высокой, поэтому пришлось просунуть ногу под верхней трубой. Поначалу я дёргал рулём, но постепенно начал чувствовать равновесие. Дамир со смехом подбежал и принялся поднимать меня, когда я упал. Но к вечеру я уже уверенно мог проехать, затормозить и даже развернуться.

* * *

Когда мы вернулись с дачи, все только и судачили о том, что дети не растут. Говорили, что это из-за радиации с электростанции, где работал папа.

Позже все стали замечать и другие странности. К примеру, что за последнее время в городе никто не умер и даже не заболел.

Дворника видно не было, как и бабушки. Зато рация несколько раз пугала маму Сашкиным голосом. Он ничего особенного не сказал, просто поздоровался, да представился.

Дверь в подвал оказалась подпёрта десятком крупных камней, которые мы с Дамиром потихоньку отволокли в палисадник, опасаясь, как бы соседка не застала нас за этим занятием.

Позже, когда мы были в подвале, кто-то закрыл дверь и подпёр её снаружи. Мы долго стучали в неё руками и ногами, прежде чем какой-то дяденька открыл. Он сильно удивился, увидев нас и велел больше туда не ходить. Конечно же мы его не послушали и залезли в подвал тем же вечером.

Батарейка в рации села, поэтому я оставил её дома. Похоже, что и в фонарике батарейки едва держались, потому, что лампочка светила очень тускло. Мы уже не боялись шорохов и прочих звуков, ставших привычными. Даже начинавшие иногда гудеть трубы, почти не пугали нас.

Больше всего нас интересовала картинка с большим овальным облаком. Она была самой крупной и детальной из всех, от чего мы решили, что её нарисовали первой. Остальным же уделялось меньше времени, хотя понять, что на них изображено, тоже было не сложно.

На картинку с горящей мусоркой и Сашкой внутри, я старался не смотреть, но она мне приснилась однажды. Было жутко.

Как-то слоняясь по двору, я увидел дворника. Он шёл вдоль соседнего дома, держа метлу перевёрнутой и переставляя её, словно посох.

Опасаясь, чтобы меня не приняли за дурачка, я не стал окликать его, а решил сначала догнать. Когда мы поравнялись, я огляделся, в поисках любопытных глаз, но никто на меня не смотрел.

— Здраствуй парэн, — улыбнулся он, заметив меня.

— Здрасте, — улыбнулся я в ответ, и переведя дух, спросил осторожно, — а что означает картинка с облаком?

— Облакэм? — удивился он

— В подвале, — пояснил я, — много картинок. Там есть облако, большое, овальное. И домики рядом. А из облака водопад.

— Эта нэ облакэ. Эта гриб, — вздохнул дворник.

— Не бывает таких грибов, — рассмеялся я, — вы обманываете.

— Нэт. Нэ из лэса гриб.

— А какой? — удивился я.

— От стансия. Эво нэт.

— Дядя Тахир... на станции грибы не растут. И станция есть. Она там, — указал я рукой.

Он остановился и повернулся ко мне. Из уголка печальных глаз скатилась слеза.

— Бэдний парэн, — сказал он.

* * *

Никто из прохожих не заинтересовался нами. Мы беспрепятственно дошли до входа в подвал и спустились вниз. Дядя Тахир уверенно прошёл в одну из комнат с рисунками и принялся показывать, рассказывая. И чем больше он рассказывал, тем страшнее мне становилось. Сначала я думал, что он шутит и всё время ожидал, что он рассмеётся, но голос его был серьёзным, как никогда.

Солнечные лучи, проникавшие через продухи, хорошо освещали практически всё вокруг.

— Сдэс я ходил первие, — указал дядя Тахир на картинку, где толстый большой человечек толкал маленького. Они оба находились на небольшом холмике, а их окружала ватага разномастных фигурок. Казалось, что они вот-вот начнут размахивать руками.

— Эта ти, парэн, — указал он на следующую картинку, где одна из фигурок стояла чуть поодаль, а остальные сгрудились на вершине холмика и наблюдали как пухлая фигурка стоит между домами, пронзённая чем-то узким и длинным.

— А эта, — он подошёл к другой стене и указал на облако, — атомний взрив.

* * *