Дворфийка

Глава 1

Разделённый Гномланд. Двергия. 1551г

Осень пришла в леса двергов. Листва на дубах и вязах запылала медью и охрой, устилая извилистую дорогу пёстрым ковром. Воздух пах прелой землёй, грибами и той особенной терпкостью увядания, что всегда предшествует зиме. Где-то в вышине перекликались последние стаи дроздов, собираясь в долгий путь на юг, а в подлеске изредка шуршала мелкая живность, торопясь запастись перед первыми холодами.

Но эти тихие звуки природы то и дело заглушались другими: мерными, тяжёлыми, содрагающими всю округу. Металлические пластины доспехов позвякивали в такт размеренной поступи, а сухие ветки и листья ломались под весом, которому не было равных в этих краях. По дороге, петляющей между холмами, двигалась наездница на боевом медведе.

Громадный зверь был облачён в латы. Нагрудник его был из воронёной стали с узорчатой штамповкой, наплечники так же покрытые хитроумным руническим узором, усиленные кожаные наручи на передних лапах. На спине располагалось седло, массивная конструкция из дерева и кожи, приспособленная для долгих переходов. Медведь шёл неторопливо уверенной поступью, а маленькие глаза внимательно всматривались в дорогу. Это был не просто ездовой зверь, это был боевой товарищ. А в его седле сидела дворфийка по имени Берин.

Дворфийка была крупна даже по меркам своего народа, известного коренастым сложением и недюжинной силой. Широкие плечи, мощные руки, тело закалённое годами сражений и скитаний. Доспехи на ней были добротными, но потёртыми: кольчуга местами потемнела от старости, сам доспех тоже видал и лучшие времена, хотя на вид был ещё крепким, наплечники хранили вмятины и царапины, а шлем, подвешенный к седлу, был деформирован ударом какого-то тяжёлого оружия. За спиной покоился боевой молот с длинной рукоятью и внушительным бойком, на котором виднелись дворфийские древние руны. Молот был таким же старым, как сам путь наёмника, но более надёжным.

Но суровость облика смягчалась лицом самой Берин. Черты её были точёными, словно высеченными из гранита: сильная челюсть, широкие скулы, прямой нос с едва заметным горбиком, оставшимся после давнего перелома. Но в этой каменной строгости была своя красота: идеальная симметрия, благородные пропорции, будто древний мастер долго трудился над изваянием дворфийки и вложил в него всё своё мастерство. А глаза... Глаза были ярко-голубыми, цвета летнего неба над горными пиками, живыми, внимательными, чуть насмешливыми. Они смотрели на мир с той особой осторожностью, что даётся только опытом.

Русая коса, толстая как корабельный канат, свисала из-под кольчужного подшлемника и покоилась на правом плече. Несколько прядей выбились из плетения, развеваясь на лёгком ветру. Берин вела медведя одной рукой, держась за ремень упряжи, другая лежала на рукояти кинжала на поясе. Её взгляд скользил по сторонам, отмечая следы на дороге, состояние деревьев вдоль тропы, малейшие признаки чужого присутствия. Одиночество научило её быть внимательной. Она не помнила точно, когда приняла решение стать наёмницей. Может, это случилось после того, как её родительский дом разорила междоусобица. Может, позже, когда потеряла последних близких людей из-за мерзких мародёров. Так или иначе, годы скитаний сделали из неё того, кем она была сейчас: свободной наёмницей, членом гильдии Фраериттер - вольных воинов, что продавали свой меч тому, кто платил лучше и не просил за это больше чем следовало.

Берин погладила зверя по холке, и он отреагировал глухим урчанием, не прекращая движения. Она нашла его медвежонком, осиротевшим после того, как охотники убили его мать. Крошечный комок шерсти, дрожащий от холода и страха. Тогда она ещё думала, что отдаст его кому-нибудь в деревне, но... не смогла. Выкормила из рук, приучила к седлу, научила сражаться рядом с ней. Теперь он был больше чем животное. Он был семьёй, единственной, что у неё осталась.

Дорога продолжала петлять между холмами, покрытыми золотом листвы. Здесь, на границе земель клана Железного Молота, война ещё не коснулась края в полную силу, но следы её были повсюду. Брошенные хутора, пепелища на месте деревень, виселицы на перекрёстках - суровые напоминания о том, что двергийские земли разрывает междоусобица. Кланы грызлись между собой за рудники, за торговые пути, за старые обиды, что переросли в новую кровь. Для таких, как Берин, это означало только одно: работы было в избытке.

Сегодня она держала путь в Штайнфот, небольшой город у слияния двух рек, где располагался один из опорных пунктов гильдии. Там её ждал новый контракт. Капитан местного гарнизона нуждался в опытном воине для сопровождения каравана или зачистки бандитского логова, детали заказа были туманны, но плата обещала быть достойной. Берин не переживала. Она видела достаточно, чтобы справиться с чем угодно.

Медведь фыркнул, поводя головой, и Берин напряглась, прислушиваясь. Зверь чувствовал мир иначе, тоньше. Если он насторожился: значит, впереди что-то не так. Воительница чуть сжала рукоять кинжала и всмотрелась в дорогу. Впереди, за поворотом, что-то было. Она ещё не видела, но опасность чуяла нутром.

- Спокойно, Пушистик, - тихо проговорила она, похлопывая медведя. - Посмотрим, что там.

Лес продолжал шелестеть листвой. Ветер доносил издалека запах дыма. И крови. Поворот дороги открыл картину, которую Берин видела слишком часто за последние годы. Обоз. Вернее, то, что от него осталось. Три кибитки стояли поперёк дороги в беспорядке: одна опрокинута на бок, другая с разбитым колесом. Ящики и мешки валялись вокруг, вспоротые и разграбленные. Мука рассыпана по земле белыми пятнами, ткани вытащены и брошены, видимо, искали что-то ценнее. Лошадей рядом не было. Либо сбежали, либо уже успели угнать.

А ещё были тела. Много. Двое лежали у первой кибитки. Охранники, судя по кожаным доспехам и коротким мечам в окоченевших руках. Ещё один распластался между повозками, и последний охранник у обочины, словно пытался убежать. Вдалеке виднелись и другие тела, одетые в зажиточную крестьянскую одежду. Кровь ещё не запеклась полностью, блестела на солнце влажными пятнами. Нападение было недавним, час, может чуть больше. Мухи только начинали слетаться. Берин осмотрела место резни опытным взглядом. Работа грубая, жестокая. Бандиты. Обычные лесные волки, что кормятся на дорогах в смутное время.

Медведь остановился, обнюхивая воздух и глухо рыча. Ноздри его раздувались, он чуял кого-то. Живых. Где-то рядом. Берин не стала спешиваться, высота давала преимущество обзора. Её рука легла на рукоять молота за спиной, но пока не вытащила его. Глаза оглядывали обоз, кибитки, деревья по сторонам.

- Эй, смотрите-ка! Тут ещё кто-то есть! Воняет как жопа моего отчима!

Голос прозвучал откуда-то справа, из-за опрокинутой кибитки. Берин развернула медведя мордой в ту сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за повозки показались фигуры. Пятеро. Нет, шестеро, ещё один вылез из самой кибитки, видимо, обыскивал её содержимое. Разбойники. Оборванные, грязные, вооружённые чем попало: топоры, ржавые мечи, дубины. Один держал арбалет, самое опасное оружие в их сборище. Трое были цвергами, их выдавала низкорослость при коренастом, мощном телосложении, а также тёмно-русые волосы и серые глаза. Двое - двергами, они были чуть выше ростом, чем остальные, и даже чуть выше самой Берин, с карими, слегка раскосыми глазами. И один был, несомненно, дворфом. Его выдавали мощь и коренастость, свойственные этому народу: тяжёлые кости, массивные плечи, руки, способные крушить камень. У него был отвислый живот, густая, сбитая борода, а лицо грубое, с широкими скулами и глубоко утопленными глазами. И главное, отрубленная мочка уха, знак изгнания из клана. Одним словом, сброд, как и думала Берин. Но сброд голодный и отчаянный, а значит, непредсказуемый. Главарь, мощный цверг с кривым носом и шрамом через всю щеку, ухмыльнулся, обнажив ряд гнилых зубов.

- Вот это да! Баба в доспехах, да ещё и верхом на медведе, так вот чем так воняет! - он расхохотался, и остальные подхватили. - Да ты, просто мечта!

Берин молча смотрела на них. Считала. Шестеро. Арбалет - первая угроза. Главарь крепкий боец, судя по тому как держится. Остальные - мусор, но в толпе и мусор опасен.

- Уходите, - спокойно проговорила она. - Последний раз говорю.

Главарь расхохотался.

- Раздевайся и отдайся нам всем по кругу, и тогда, может, не тронем! - загоготал он и его дружки.

Берин вздохнула. Они никогда не слушают.

- Пушистик, - тихо сказала она. - Вперёд.

- Ахахххах, Пушистик! - только успел выхрепеть тот постепенно теряя улыбку.

Медведь рванул. Разбойники даже не ожидали такой скорости. Боевой медведь весил больше пяти взрослых гномов, а разгонялся как лавина. Пушистик врезался в ближайшего цверга с топором всем весом, раздался хруст рёбер, и тот отлетел в сторону, захлёбываясь кровью, врезался в край кибитки и рухнул, корчась.

Арбалетчик дёрнулся, целясь, но Берин уже выхватила кинжал с пояса и швырнула одним отточенным движением. Клинок просвистел в воздухе и вошёл арбалетчику в горло по самую рукоять. Тот захрипел, выронил оружие, схватился за шею, из которой хлестала кровь, и рухнул на колени, пытаясь вдохнуть сквозь пробитую гортань. Берин спрыгнула с седла, выхватывая молот. Она приземлилась рядом с одним из двергов, тот замахнулся дубиной, но она была быстрее. Боёк молота врезался ему в висок с глухим хрустом. Череп проломился, как гнилая тыква. Дверг даже не успел закричать, просто рухнул, из уха и носа хлынула кровь.

Справа метнулась тень изгнанника-дворфа с мечом. Пушистик не дал ему приблизиться. Медведь развернулся с рёвом и обрушил переднюю лапу на голову разбойника. Удар был чудовищной силы: тяжёлая лапа в усиленном наруче весила как кузнечная наковальня. Череп дворфа раскололся, словно орех под молотом, мозг и осколки костей брызнули на землю. Тело дёрнулось и обмякло, распластавшись в пыли.

- Я тебя разорву! - заорал главарь, кидаясь на Берин с мечом наперевес.

Он был быстр, опытен, клинок метил ей в шею. Но Берин уже столько лет дралась, что предугадывала удары по движению плеч противника. Она отклонилась, пропуская меч мимо, и ударила рукоятью молота главарю в солнечное сплетение. Воздух вылетел из его лёгких, он согнулся, и Берин тут же развернула молот, занося его над головой.

- Нет, пожал...

Боёк обрушился на макушку цверга с такой силой, что прошло сквозь голову до самой земли. Тело рухнуло на красную от крови листву, дёрнулось раз, другой, и затихло. Оставался последний, цверг с ржавым топором. Он стоял, бледный, трясущийся, глядя на бойню вокруг. На раздавленные черепа. На кровавое месиво, что ещё минуту назад было его товарищами.

- Я... я сдаюсь... - прохрипел он, роняя топор.

Берин посмотрела на него. Потом на тела охранников у кибиток и крестьян. На разграбленный обоз. На свежие пятна крови на руках этого цверга.

- Поздно, - сказала она и шагнула вперёд.

Цверг попытался бежать, но Пушистик настиг его в два прыжка, сбил с ног и придавил лапой к земле. Разбойник завизжал, пытаясь вырваться, но медведь весил больше полутонны. Он разинул пасть, полную жёлтых клыков длиной с палец, и сомкнул челюсти на горле бандита. Хруст хрящей. Фонтан крови. Визг оборвался, превратившись в булькающий хрип, потом в тишину. Берин вытерла молот об опавшую листву, сбрасывая вместе с ней кровь и осколки костей. Дыхание было ровным, она даже не запыхалась. Для неё это была не битва, это было обычное утро вторника. Пушистик подошёл к ней, облизывая свою окровавленную морду. Берин почесала его за ухом.

- Хорошая работа, старик.

Медведь фыркнул, довольный. Дворфийка обвела взглядом разграбленный обоз: шестеро мертвы, дорога свободна. Теперь нужно было проверить кибитки, может, кто-то из торговцев выжил. Или хотя бы можно было найти что-то ценное среди разбросанного товара, не пропадать же добру. Она двинулась к ближайшей повозке, держа молот наготове. Берин методично обыскивала обоз, это было частью работы наёмника: война не кормит тех, кто брезгует тем, что даёт поле боя. Мёртвым уже всё равно, а живым нужно на что-то есть.

Воспоминания нахлынули на неё нежданно, как всегда бывает, когда видишь что-то слишком знакомое. Берин вспомнила себя десятилетнюю, грязную, одичавшую после смерти родителей. Скиталась по лесам и окраинам деревень, питалась тем, что давал лес: ягодами, кореньями, иногда, если везло, яйцами из брошенных гнёзд. А когда не везло, приходилось воровать. Кур хватала на окраинах, коз, если удавалось отвлечь пастуха. Стыдно? Да. Но голод стыда не знает. Однажды она пробралась к какому-то двору на краю села, высматривала курятник. Только протянула руку к гнезду с яйцами, как сзади раздался грозный окрик. Обернулась, и душа в пятки ушла. Огромный дверг-детина, с руками толщиной с хорошее бревно, смотрел на неё так, будто она не девчонка, а матёрый вор.

Убежать не вышло, он схватил за шиворот, как шкодливого котёнка, и потащил в дом. Берин молчала, сжавшись комком, ждала побоев. Но детина только рассказал всё матери. А мать, посмотрела на мелкую замарашку и не стала прогонять, даже не наказала её, просто усадила за стол и накормила, а потом и вовсе предложила остаться. Это были лучшие годы после смерти родителей. Детину звали Шнорк, и он стал ей братом, настоящим, не по крови, но по сердцу. Добрый, честный парень, принял её как сестру, учил обращаться с топором и молотом, защищал от насмешек соседских ребят. Однажды Берин пошла в лес за ягодами, провела там почти весь день, а уже под вечер наткнулась на медвежонка, крошечного, потерявшегося, похожего на комок свалявшегося пуха. Она укутала его в плащ и понесла в деревню, представляя, как обрадуется Шнорк, но на подходе увидела дым.

Деревня горела. Цвергские мародёры хозяйничали среди домов, таща награбленное, резали скотину, гнали в полон тех, кто не успел сбежать. Дом её названных родителей уже пылал, крыша рухнула, стены чернели. Берин хотела броситься туда, но тут увидела Шнорка, он лежал у плетёного забора выпотрошенный, как барашек для рагу. Глаза открыты и смотрят в небо опустевшим взглядом. Страх был сильнее горя. Она развернулась и побежала обратно в лес, куда глаза глядят, прижимая к груди дрожащего медвежонка.

Снова начались скитания, но теперь она была не одна, а вдвоём с Пушистиком. Да ещё голод им был постоянным спутником. Ели всё, что находили: корни, грибы, падаль, если совсем невмоготу. Берин учила медвежонка ловить рыбу, сама училась ставить силки, и вот однажды наткнулась на разграбленный обоз. Совсем как этот: тела охранников, перевёрнутые повозки, разбросанный товар, и в живых уже никого не было. Она обыскала всё, что могла, но разбойники поработали тщательно, почти ничего не осталось. Уже собиралась уходить, когда заметила на обочине перевёрнутую корзину. Видимо, кто-то уронил её в спешке, и та скатилась в кусты. Внутри: яблоки, краюха хлеба, и на самом дне добрый шмат ветчины.

Какой же это был пир! Она помнила его до сих пор, помнила вкус того ноздреватого хлеба, сочность тех яблок, копчёность мяса отдававшую вишней. Пушистик жевал ветчину, урча от удовольствия, а она смеялась сквозь слёзы, от счастья, что они живы, и от горя, что выжили только потому, что кто-то другой умер. С того дня она усвоила правило: не обыскать разграбленный обоз, это кощунство. Мёртвым уже не нужны их вещи, а им, живым, ещё нужно выжить.

В этот момент Берин поймала себя на мысли, что слишком углубилась в размышления и решила продолжить осматривать обоз. Она проверила карманы убитых охранников и нашла там несколько медяков, но больше ничего ценного. Потом принялась за разбросанный товар: мука бесполезна, да и рассыпана, ткани слишком громоздки, чтобы тащить с собой, но вот небольшой мешочек с солью, это уже дело. Соль на вес золота в этих краях. Берин подобрала его, привязала к поясу. Ещё один мешок с сушёным мясом, он тоже пригодится.

Пушистик обнюхивал опрокинутую кибитку, время от времени фыркая. Берин собиралась пройти мимо неё, там явно уже всё разворошили разбойники, но медведь настойчиво рычал, глядя под днище повозки.

- Что там, Пушистик? - Берин нагнулась, всматриваясь в тень под кибиткой.

Сначала она ничего не увидела среди ящиков, да мешков с тряпьём. Потом заметила, что одна куча тряпок была слишком уж рукотворной, будто кто-то специально её сложил. И в этот момент куча зашевелилась, едва заметно, но зашевелилась. Берин напряглась, сжав молот: может, ещё один бандит прячется, или раненый охранник?

- Эй, - окликнула она. - Вылезай, только медленно.

Тряпки замерли. Потом послышалось тихое детское всхлипывание.

Глава 2

Берин выдохнула, опуская молот, присела на корточки и заглянула под кибитку ближе.

- Выходите, я не обижу.

Тряпки зашевелились сильнее, и из-под них показалось лицо девочки лет тринадцати, может чуть младше. Бледная, перепуганная, с рыжими растрёпанными волосами и веснушками на носу. Глаза огромные, зелёные и мокрые от слёз. Она прятала за спиной кого-то маленького, укутанного в плащ.

- Не надо... - прошептала девочка. - Пожалуйста, не надо...

- Я не разбойница, - спокойно сказала Берин протягивая руку. - Вылезай оттуда, опасность миновала.

Девочка помедлила, потом опасливо поползла из-под кибитки, всё ещё прикрывая собой второго ребёнка. Когда она выбралась на свет, Берин увидела, что в плащ закутан мальчик лет семи, но очень худой и субтильный. Он цеплялся за сестру, уткнувшись лицом ей в спину и дрожал всем телом. Светлые рыжеватые волосы слиплись от пота, маленькие ручонки вцепились в одежду девочки так, что ткань трещала под его пальцами.

Оба были гномами. Маленькими, но коренастыми, с типичными чертами лица их народа. Одежда на них была простая, крестьянская, но явно не заношеная, как это обычно бывает у детей из бедных семей, где одну рубаху передают от брата к брата несколько поколений, пока она не превратится в решето. На руках у девочки виднелись ссадины, на щеке мальчика была царапина. Видимо, они получили их в момент когда в спешке пытались скрыться под кучей хлама. Пушистик подошёл ближе, обнюхивая детей. Девочка шарахнулась, прикрывая собой брата, но медведь только фыркнул и отошёл, для него они явно не представляли угрозы.

- Как вас зовут? - спросила Берин.

Девочка молчала, глядя на неё с недоверием. Потом тихо проговорила:

- Я Эльда. А это мой брат, Торвин.

- А меня зовут Берин, - представилась воительница. - Кто вас так отлично спрятал? Ваши родители?

Эльда сглотнула, опустила взгляд. Губы её задрожали.

- Они... были в первой кибитке. Отец пытался защитить маму, но... - голос её сорвался. - Эти... мерзавцы убили их. А нас мама успела спрятать здесь. Велела не выходить, что бы ни случилось. Мы сидели тут и слышали всё... все эти крики, и...

Она не договорила, как к ней на шею, вынырнув из-за спины, бросился её брат и зарыдал в голос. Эльда прижала к себе брата крепче. Берин ничего не ответила. А что тут скажешь? Слова не вернут мёртвых, и она знала это лучше, чем кто-либо.

- Куда вы направлялись? - спросила она после паузы.

- В Штайнфот, - ответила Эльда, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. - У нас там дядя живёт, но мы его ни разу не видели. Мама говорила, что у него мастерская, что он примет нас. Мы из Эйзенхайма, и к нам повадились ходить цверги. Грабить, жечь, убивать. Мы еле выбрались. Отец продал всё, что осталось, нанял охранников для каравана...

Она замолчала, глядя на тела у кибиток. На своих родителей. Берин проследила за её взглядом и тяжело вздохнула. Знакомая история, даже слишком знакомая. Война пожирала невинных первыми: деревни горели, семьи бежали, дети оставались одни. Она видела это сотни раз, тысячи раз, но обычно проходила мимо. Её дело это меч и плата за него, не благотворительность, и не няньканье с сиротами. У неё и так забот хватает: нужно прокормить себя, прожорливого Пушистика и дожить до следующего контракта. А вот взять с собой двоих чужих детей это настоящая обуза. Лишние рты, лишняя ответственность, лишняя опасность, уязвимость, одним словом. Но она смотрела на Эльду, на то, как та прижимает к себе младшего брата, пытаясь укрыть его от всего ужаса вокруг, и что-то в груди Берин сжалось. Неприятное, острое чувство, которое она давно научилась игнорировать. Давно забытое чувство жалости, жалости к себе. Она вспомнила себя лет десяти, после того, как клан её отца пал под натиском соседей. Она тоже пряталась в развалинах, и дрожала от страха укрывшись ветками, тоже слышала крики, видела кровь, и так Берин осталась одна. Совсем одна. Но научилась выживать сама, стала жёсткой и стала воином, но какой ценой?

Она посмотрела на маленького Торвина, мальчик всё ещё не поднимал головы, дрожал, будто пытаясь исчезнуть. А Эльда всё ещё крепко прижимала его к себе, будто пытаясь защитить от всего зла на этом свете.

“Если я их брошу здесь, они умрут”, - подумала Берин. “Волки придут на запах крови, или другие разбойники, или просто холод ночью доконает, тут без разницы.” Она могла уехать, сказать себе, что это не её проблема, что мир жесток, и она не может спасти всех, но голос в голове настойчиво зудел: “ты можешь их спасти”. Берин закрыла глаза, выдохнула, потом открыла и посмотрела на Эльду.

- Штайнфот, значит? - спросила она.

Девочка кивнула, не понимая.

- Мне туда тоже по пути, - сказала Берин, поднимаясь. - Поедете со мной до города, а там найдём вашего дядю.

Эльда моргнула, словно не веря услышанному.

- Правда? Вы... вы нас возьмёте?

- Сказала же. Но учтите, я не нянька, будете слушаться и не мешаться под ногами. Ясно?

- Да! Да, конечно! - Эльда закивала так энергично, что растрепанные рыжие волосы запрыгали вокруг её лица. - Спасибо! Спасибо вам!

Берин отмахнулась.

- Рано благодарить. Сначала до города добраться надо. - Она оглядела обоз. - Одна из повозок ещё на ходу, сейчас посмотрим.

Но прежде чем двинуться к кибиткам, её взгляд скользнул по телам у дороги. Охранники мёртвы, бандиты мертвы. А вот те двое в зажиточной одежде, у первой повозки… Берин подошла ближе. Мужчина и женщина. Лица спокойные, будто сон их забрал, а не клинок. На груди у женщины глубокий порез, рука мужчины всё ещё сжимала обломок топора. Они погибли вместе, защищая друг друга, и детей. Эльда, заметив, куда смотрит Берин, сглотнула, лицо её побелело от напряжения, но голос, когда она заговорила, был удивительно твёрд:

- Мы… мы хотели бы забрать их с собой, в Штайнфот, похоронить там, как положено. У нас там родня, дядя…

Она замолчала, будто стыдясь своей просьбы, будто понимала, что просит невозможного. Берин помолчала. До Штайнфота два дня пути, тела не донести, да и зачем мертвым дорога? Они уже дома.

- Далеко, - сказала она наконец. - Очень далеко. Лучше будет здесь.

Девочка опустила глаза, но не заплакала. Только кивнула.

- Как хотите, - прошептала она. - Только… не просто закопайте. Пожалуйста.

- Как тогда?

- У нас, в Эйзенхайме, мы бабушку хоронили в лодке, подожгли её на реке. Говорят, так душа к предкам уходит.

Берин кивнула.

- Лодки здесь нет, но огонь есть. Значит, будет большой костёр, - сказала она.

Она отвернулась и пошла в лес, к упавшим деревьям, начала собирать сухие ветки, ломать сучья, складывать в охапку. Потом обернулась назад, где дети всё ещё стояли у повозки, будто приросли к земле.

- Эльда, Торвин, - позвала она. - Хворост собирайте. Вон там, под дубом, много сухого.

Дети переглянулись. Потом медленно, неохотно, сдвинулись с места и пошли в разные стороны, собирая ветки. Берин сложила костёр аккуратно, со знанием дела, чтобы горело долго и ровно, тела положила сверху. Эльда помогала не плача, но каждое её движение было осторожным, будто она боялась разбудить родителей. Когда всё было готово, Берин чиркнула кремнём. Огонь вспыхнул, сначала робко, потом жадно обнял древесину, потянулся к небу, зализывая пламенными языками лица мёртвых. Дети стояли рядом, плечом к плечу. Эльда держала брата за руку. Слёзы текли по их щекам, но они не всхлипывали, не кричали. Просто смотрели, как огонь забирает то, что осталось от их мира. Берин постояла немного, глядя на пламя, а потом повернулась и пошла к обозу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красный. Здесь нельзя было оставаться, место бойни, приманка для волков, для падальщиков, для новых бандитов. Смерть зовёт смерть.

- Пора, - сказала она, не оборачиваясь. - Помогайте с повозкой. Отъедем подальше и лагерь разобьём в лесу, подальше отсюда, и там где тихо.

Она принялась осматривать кибитки. Первая была разбита вдребезги, вторая с треснувшей осью, а вот третья, хоть и покосилась набок, выглядела крепкой. Колёса целы, днище не пробито. Берин выпрямила её, оттолкнув от дерева, оперлась всем весом и повозка заскрипела, но устояла. Пригодна.

- Пушистик, - позвала она медведя. - Ищи лошадь.

Медведь фыркнул и скрылся в лесу. Берин знала, что если хоть одна из лошадей сбежала и жива, он её найдёт. У него нюх получше, чем у любой гончей. И пока Пушистик искал, Берин чинила повозку. Подтянула ремни упряжи, заменила сломанную доску на днище, проверила крепления. Эльда помогала, подавая инструменты из разбросанного товара. Торвин сидел рядом, наблюдая за всем происходящим молча, обхватив колени руками. Минут через двадцать из леса донёсся торжествующий рык. Пушистик вернулся, а за ним, нервно переступая копытами, брела серая кобыла. Грива взлохмачена, на крупе ссадина, но в целом цела.

- Умница, - похвалила Берин медведя и подошла к лошади. Та шарахнулась, но воительница мягко взяла её за повод, погладила по шее, успокаивающе забормотав что-то на дворфийском диалекте и лошадь постепенно перестала дрожать. Запрячь её в повозку было делом нескольких минут. Берин проверила упряжь дважды, потом кивнула Эльде.

- Ты умеешь управлять?

- Да, - девочка кивнула. - Отец учил. Я часто возила товар на рынок.

- Хорошо. Тогда поведёшь. Я буду рядом, на Пушистике. Если что, кричи.

Эльда забралась на козлы, Берин подсадила туда же Торвина. Мальчик всё ещё молчал, но хотя бы поднял голову, бросив на Берин быстрый и опустошённый взгляд. Его глаза были серыми и большими, как два стальных блюдца наполненных дёгтем. Берин выдержав этого взгляда отвернулась и направилась к медведю. Она вскочила в седло и взяла Пушистика на поводья. Повозка тронулась следом, скрипя колёсами по разбитой дороге. Какое-то время они ехали молча, лес вокруг шелестел увядающей листвой, где-то вдали каркали вороны предвещая наступление холодов или надвигающуюся катастрофу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в красные и оранжевые тона.

- Как его зовут? - неожиданно прервала тишину Эльда.

Берин обернулась.

- Кого?

- Медведя.

- Пушистик.

- Я думала что вы пошутили в тот раз, когда послали его за лошадью! - Эльда громко засмеялась, почти истерично, колотя свободной от поводьев рукой по дереву телеги. Торвин посмотрел на свою сестру и чуть улыбнулся краешком губ.

- Так это серьёзно? - сквозь смех спросила Эльда.

- Серьёзно, - Берин пожала плечами. - Когда я его нашла, он был размером с мой нынешний кулак - она продемонстрировала девочке свой кулак размером с небольшую наковальню. - и пушистый, как облако. Имя прижилось.

- А сейчас он... совсем не пушистый, - заметила Эльда, глядя на громадного зверя в железных латах.

- Зато имя смешное, - Берин хмыкнула. - Враги всегда озадачены, когда я кричу: «Пушистик, убей!»

Эльда залилась новой порцией смеха, но на этот раз менее истеричного. Берин почувствовала странное облегчение. Смех, даже такой, хороший знак, значит, дети придут в себя.

- А вы... вы часто так дерётесь? - спросил вдруг Торвин тихим голосом, первый раз за всё время.

Берин посмотрела на него.

- Часто, - честно ответила она. - Это моя работа.

- И вам... не страшно?

- Всем страшно, - Берин посмотрела в стальные глаза мальчишки. - Но страх, это не плохо. Он держит тебя живым. Главное, это не дать ему тебя парализовать.

Торвин замолчал, будто обдумывая слова. А Эльда, перестав смеяться, повернула голову к Берин произнесла очень серьезным тоном:

- Спасибо, что не бросили нас. Честно, когда мы были в этой груде тряпья, я и не надеялась что выживем. Даже если бы бандиты ушли.

Берин не ответила. Просто кивнула и направила медведя вперёд. Дорога впереди петляла между холмов, уходя в сгущающиеся сумерки. Где-то вдалеке послышался волчий вой, одинокий, протяжный. Берин насторожилась, положив руку на молот. Путь будет долгим и непростым, но она уже сделала выбор.

Лес вокруг пылал, но не огнём, а золотом, багрянцем, медью. Осень выжигала листву до последней жилки, будто торопилась убрать сцену перед зимним занавесом. Солнце, огромное и тяжёлое, висело над краем холма, как раскалённый щит, готовый упасть в бездну. Его лучи ложились на дорогу широкими полосами, превращая пыль в искры, а землю на обочине в чёрную смолу. Небо над головой уже не было голубым с лёгкими розовыми прожилками: оно переливалось багровыми оттенками, будто рана, не успевшая затянуться.

- Мы в приграничье, - сказала Берин, не оборачиваясь. - Земли клана Железного Молота, здесь война не гость, а хозяин. Цверги шныряют повсюду. Не просто бандиты, а разведчики, лазутчики, целые отряды. Им всё равно, кто едет: купец, наёмник или дети. Если ты слаб, то ты добыча. Если молчишь, то ты жив, а если шумишь, то мёртв, ясно?

Она говорила спокойно, почти равнодушно, но каждый её слово ложилось в память, как камень в фундамент. Эльда слушала, крепко сжимая поводья, Торвин сидел рядом, уткнувшись в колени, но тоже слышал.

- Правила простые, - продолжала Берин. - Не светить огнём, если не уверен, что враг далеко. Не кричать, даже если испугался. Не отходить от лагеря дальше, чем на голос, и если я скажу «лежать», то ложитесь, без вопросов, ясно?

Дети кивнули молча. Солнце коснулось горизонта, воздух стал резче, холоднее, ветер принёс запах сырой земли и гниющих листьев. Берин свернула с дороги, ведя Пушистика по узкой тропе, едва заметной под опавшей листвой. Через сотню шагов лес расступился, открывая небольшую поляну, окружённую густыми кустами и старыми дубами. Здесь было тихо. Ни следов копыт, ни обломанных веток, ни чужого дыма.

- Отличное место для лагеря, - сказала она.

Пушистик сразу улёгся у края поляны, спиной к лесу, мордой к дороге. Глаза его были полуприкрыты, но уши двигались, ловя каждый шорох. Берин развела костёр, не большой, лишь чтобы согреть еду и отогнать зверьё. Эльда помогала, подкладывая сухие сучья, а Торвин всё ещё молчал и смотрел, как пламя поднимается в небо, и в его глазах отражался не страх, а настоящее детское изумление.

Из мешка, прихваченного с обоза, Берин достала сушёное мясо, кусок чёрного хлеба и немного соли, и разделила поровну. Ели молча, но не напряжённо. Потом, когда жар костра стал мягче, Эльда вдруг сказала:

- Вы знаете, у нас в Эйзенхайме есть поговорка: «Если медведь говорит „добрый день“, значит, сегодня не твой день».

Пушистик приподнял голову и посмотрел осуждающе на Эльду. Берин же повела бровью и, не отрывая взгляда от костра, сказала:

- А у нас говорят: «Если медведь говорит „добрый день“, то скорее всего у тебя уже сильное сотрясение».

Эльда рассмеялась коротко, но искренне. Торвин посмотрел на сестру, как будто пытался понять, можно ли ещё смеяться в этом мире. Эльда это заметила и прервала смех.

- А у вас есть родители? - спросил он вдруг.

- Были, - ответила Берин. - Теперь только Пушистик.

- Он вам не надоедает? - Эльда кивнула на медведя.

- Никогда. Это моя семья теперь, мой друг, брат, защита и опора. Мы с ним как единое целое!

Торвин снова уставился на огонь. Эльда же болтала дальше, рассказывая про деревенских мальчишек, которые боялись подходить к их дому, потому что отец всегда стоял с топором у ворот. Она говорила легко, весело, будто родители ещё живы, будто ничего не случилось, будто они где-то здесь, просто отошли на пару минут по делам. А Торвин… он ещё не дошёл до этого, он был в тумане, в том самом, где нет ни страха, ни горя, ни мыслей, только холод и пустота.

Когда костёр начал угасать, Берин устроила детей в повозке, подбросила толстые рубахи как одеяла, положила мешок с сушёным мясом под голову Торвину. Эльда сама укуталась, но перед тем, как лечь, тихо сказала:

- Спасибо, что не оставили нас там.

- Я не оставляю тех, кто ещё может идти, - ответила Берин.

Сама она улеглась под дубом, спиной к стволу, с молот у бедра и кинжалом в руке. Пушистик хрюкнул, перевернулся на бок, но не уснул. Он сторожил.

Утро пришло быстро. Серое, влажное, с туманом, цепляющимся за ветви. Дети проснулись сами. Перекусили остатками хлеба, запили водой из фляги. Берин осмотрела лошадь, проверила упряжь, осмотрела дорогу. Всё чисто.

- Поедем в обход, - сказала она. - Прямая тропа слишком опасна. Лучше потратить лишний день, чем встретить то, чего не хочешь.

Она выбрала путь подлиннее, но тише, через лесные тропы, мимо заброшенных хуторов, вдоль ручья. Дорога была узкой, но безопасной. Так казалось. Через пару часов, когда солнце уже поднялось высоко, Берин вдруг остановила Пушистика. Медведь замер и насторожил уши - впереди, между стволов, мелькнуло движение. Не зверь, не птица, как сперва показалось, а Цверги. Пятеро. Шестой, чуть в стороне, на возвышении. Все в кожаных доспехах, с короткими мечами и луками, двигались бесшумно, как тени. Разведчики, глубоко в тылу. Берин медленно потянулась к молоту, но было поздно, один из цвергов обернулся. Увидел повозку, затем увидел наёмницу, их взгляды встретились на мгновение, и в этом мгновении решалась судьба. Цверг поднял руку и остальные замерли. Потом он кивнул своим, и они начали расходиться полукругом. Берин вздохнула.

- Эльда, - сказала она тихо. - Держи брата крепко, и не высовывайся. Сегодня, похоже, не наш день.

Глава 3

“Забавно, как оно бывает”, - подумала Берин, глядя на лазутчиков, что расходились веером, окружая её. - “Иногда эта злость накапливается. День за днём, неделя за неделей. Ты ищешь, где бы выпустить пар, разрядиться: сломать кому-то хребет, размозжить череп, почувствовать, как молот врезается в плоть, как злобный враг падает под твоими ударами. Но вокруг только леса да мирные деревни, обычные селяне, что пашут землю и растят детей, а руки чешутся, но крушить некого. Потому что им-то ты зла не желаешь: они не виноваты, что мир такой, какой есть. И злость впитывается, проникает глубже, оседает в душе тяжёлым комком. Её уже не вытащить ни молитвой, ни выпивкой, ни раскалёнными щипцами, она там, внутри, растёт, копится, превращает тебя в зверя, готового броситься на первого встречного. Ты уже готова, ждёшь и высматриваешь повод, но не находишь.

А заказы… Это чёртовы заказы - жалкое подобие того, о чём кричат в пьяном угаре в тавернах, когда речь заходит про настоящих наёмников. Ты занят только тем, что разнимаешь соседей, которые грызутся из-за межи, будто пара старых супругов. Выбиваешь медяки с бедняков, что заложили последнюю рубаху. Или, того хуже, идёшь по приказу барона карать крестьян за неурожай. За то, что дождей не было, за то, что урожай вышел скудный. Смотришь в их глаза испуганные, виноватые, безнадёжные, и сердце кровью обливается. Но ты идёшь, потому что платят, потому что надо есть и потому что выбора нет. И злость копится дальше.

А потом, вот как сейчас, когда хочется как можно скрытнее идти, незаметнее, никого не трогая, когда просто едешь по делам в город и думаешь, может, хоть раз всё обойдётся... Вот тут-то оно и начинается. То обоз разграбленный на дороге, то лазутчики вражеские, то ещё какая срань вылезает из-под каждого камня, а злости той уже нет. Она давно растворилась, отравила и превратилась в часть тебя, а вместо неё только страх. Страх за детей, что прячутся под повозкой, за то, что их могут убить, увести в рабство, за то, что ты не успеешь, что будешь слишком медленной, слишком слабой. И эти мысли сбивают, путают, не дают сосредоточиться на том, что сейчас единственное важное, на битве.”

Берин сжала молот крепче, прогоняя мысли, а в это время лазутчики наступали окружая. Главный, высокий цверг с бородой, заплетённой в узкие косички, посмотрел на неё долгим оценивающим взглядом. Его рука легла на рукоять меча.

- Не повезло тебе, дворфийка, - сказал он спокойно, почти с сожалением. - Не в то время, не в том месте.

Берин медленно переложила поводья в левую руку. Правая легла на молот за спиной.

- Можем разойтись мирно, - проговорила она, хотя и знала, что это бесполезно. - Я никому ничего не скажу. Мне до вашей войны дела нет.

Главный усмехнулся.

- Конечно не скажешь. Потому что мёртвые не говорят.

Он взмахнул рукой, и лазутчики рассыпались, окружая Берин. Опытная команда воинов с чёткими движениями, слаженными, они уже не раз работали вместе. Позади Берин раздался шорох, это дети скользнули с козел и нырнули под кибитку так быстро и бесшумно, будто растворились в воздухе, так что даже Берин удивилась. Видимо, годы жизни под постоянной угрозой мародёрских налётов научили их прятаться лучше любого вора. Лазутчики даже не заметили. Их внимание было приковано к Берин и её медведю. Она резко выхватила молот, и Пушистик рыкнул низко, угрожающе, оскаливая клыки.

Первым ударил цверг справа, метнулся к ней с кинжалом, целя в бок медведя. Но Пушистик развернулся быстрее, чем противник ожидал, и встретил его ударом лапы. Цверг успел увернуться, но не полностью, когти распороли ему плечо, кровь брызнула на землю. Берин не стала ждать. Она спрыгнула с седла и тут же отбила удар меча, что метил ей в шею. Металл звякнул о древко молота. Противник, поджарый цверг с рыжим чубом, был силён, но Берин сильнее. Она оттолкнула клинок, шагнула вперёд и ударила бойком молота ему в грудь. Доспех прогнулся, рёбра хрустнули. Цверг рухнул, захлёбываясь кровью.

Слева метнулась тень, ещё один лазутчик с топором. Берин попыталась развернуться, но запоздала. Топор обрушился на её плечо, прям под наплечник. Кольчуга выдержала, но удар был чудовищной силы. Боль пронзила руку, Берин отшатнулась, едва не выронив молот. Пушистик рявкнул и кинулся на нападавшего. Медведь сбил цверга с ног, прижал лапой к земле и сомкнул челюсти на его горле. Хруст, фонтан крови, и ещё один враг мёртв. Но остальные уже окружили их.

Главный атаковал Берин спереди: быстрые, точные удары, заставляющие её отступать. Справа налетел ещё один цверг с копьём, метя в бок. Слева лучник, натягивающий тетиву. Берин едва успевала парировать. Плечо горело огнём, рука слабела. Она отбила удар меча, развернула молот и ударила по древку копья, отклоняя удар, но в этот момент тетива звякнула. Стрела просвистела мимо, оцарапав щёку. Ещё чуть, и пробила бы глаз. Пушистик рычал, отбивая атаки двух оставшихся лазутчиков. Один из них метнул аркан, затягивая петлю на шее медведя. Пушистик дёрнулся, но петля затянулась, душа. Второй цверг метнулся вперёд с мечом, целя в незащищённое брюхо.

- Пушистик! - заорала Берин, пытаясь прорваться к нему, но главный атаковал снова, прижимая её.

Копьеносец справа метнул удар, Берин отклонилась, но не успела среагировать на удар слева. Кулак главного врезался ей в челюсть. Мир качнулся, вкус крови наполнил рот. Она упала на колено, с трудом удерживая молот.

Главный занёс меч для добивающего удара. “Вот и всё”, - мелькнула мысль. И тут с дерева над ними что-то грохнуло. Тяжёлый камень, что раньше валялся рядом с кибиткой, рухнул прямо на копьеносца. Удар пришёлся по голове, цверг рухнул без сознания.

Главный обернулся, и в этот момент под его ногами взметнулась верёвка. Он споткнулся, пошатнулся, пытаясь восстановить равновесие, и тут же в лицо ему полетела горсть земли и пыли. Цверг зажмурился, отшатываясь, ругаясь. Берин не теряя времени вскочила и ударила молотом в колено главного. Кость хрустнула, цверг завыл и рухнул. Она добила его ударом по затылку, череп треснул и тело обмякло упав на пожухлую листву.

Лучник развернулся, пытаясь прицелиться в детей, но Пушистик, успевший освободиться от аркана благодаря тому, что державший верёвку цверг отвлёкся, настиг его в прыжке. Медведь обрушился на лучника всей массой, придавил к земле и вцепился клыками в плечо, от чего лучник взвыл волком и затем замолк.

Последний цверг тот, что атаковал медведя, замер, глядя на бойню вокруг. Его товарищи мертвы или при смерти. Медведь, окровавленный, с петлёй на шее, рычит, глядя на него. Берин, вся в крови, своей и чужой, поднимает молот.

- Стой! - прохрипел цверг, роняя меч, но в ту же секунду ему в челюсть прилетел бронированный локоть наёмницы. Глаза цверга потемнели, и он рухнул без чувств.

Копьеносец, прибитый камнем, застонал, пытаясь подняться. Берин подошла, оттолкнула копьё ногой и ударила цверга рукоятью молота по голове, не сильно, ровно настолько, чтобы вырубить. Тишина опустилась на поляну. Только тяжёлое дыхание и далёкое карканье ворон. Берин пошатнулась, оперлась на молот. Плечо горело, кровь сочилась из-под кольчуги. Голова кружилась. Челюсть ныла.

- Берин! - Эльда выскочила из-под повозки, и откуда-то с дерева появился Торвин. Оба бледные, перепуганные, но живые. - Вы... вы живы?

- Пока да, - Берин сплюнула кровь. - А вы? Что вы там творили?!

Эльда виновато опустила взгляд.

- Мы хотели помочь. Видели, что вы не справляетесь...

- Я же велела прятаться! - Берин шагнула к ним, но пошатнулась. Эльда подхватила её под руку, удивительно сильная для своего возраста.

- Если бы мы прятались, вас бы сейчас не было, - тихо сказал Торвин. Мальчик посмотрел на неё серьёзно, по-взрослому. - Мы видели. Тот цверг... он мог вас убить.

Берин хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Главный уже заносил меч для удара, ещё секунда, и её не стало бы. Она выдохнула, опустившись на траву, и прижала ладонь к плечу.

- Спасибо, - проговорила она наконец. - Вы меня спасли. Но больше так не делайте, это было безумно опасно.

- Вы же за нас рисковали, - Эльда присела рядом, отрывая край своей дорогой рубахи. Берин протянула руку, чтобы остановить этот расточительный жест, но было уже поздно, ткань затрещала и отделилась в узкую узорчатую полоску ткани. - Мы не могли просто смотреть.

Торвин подошёл к Пушистику, осторожно снял с его шеи петлю. Медведь фыркнул, благодарно ткнувшись мордой в мальчика и лизнул в щёку. На боку у зверя зияла рана, неглубокая, но кровоточащая.

- Его тоже нужно перевязать, - сказал Торвин.

Берин кивнула.

- В повозке должны быть бинты. Ткани там полно, так что не рвите больше своих дорогих одежд, пожалуйста, а то новых красивых рубах у нас не предвидится. Но сперва надо связать вон того, - она кивнула головой в сторону сдавшегося мечника, - а то он начинает приходить в себя.

Следующие полчаса ушли на связывания пленных и перевязки. Эльда оказалась на удивление умелой, видимо, в деревне приходилось ухаживать за ранеными. Она промыла рану на плече Берин водой из фляги и туго перебинтовала. Торвин возился с Пушистиком, накладывая повязку на бок медведя. Зверь терпеливо сидел, лишь изредка ворча. Берин, немного отдышавшись, решила осмотреть двух выживших цвергов. Копьеносец всё ещё был без сознания, а второй сидел, связанный, прислонившись к дереву. Лицо его было мрачным, но он не сопротивлялся.

- Лазутчики, - проговорила Берин, обращаясь к пленному. - Кого вы высматривали?

Цверг молчал, глядя в сторону.

- Молчишь? Ну и ладно. В Штайнфоте тебе развяжут язык. Капитан гарнизона заплатит хорошую цену за таких, как вы.

Цверг дёрнулся, но промолчал. Берин поднялась, покачнулась, но устояла. Тело ныло, но она видела и хуже, главное, что все остались живы.

- Эльда, Торвин, - позвала она. - Помогите погрузить этих двоих в повозку. Свяжем ещё покрепче и повезём с собой.

Дети кивнули и принялись за дело. Удивительно, как быстро они справлялись, помогали тащить за ноги пленных, связывали верёвками, найденными в обозе, укладывали в кибитку. Работали слаженно, а Берин наблюдала за ними, и что-то тёплое шевельнулось в её груди, какое-то странное чувство. Она так долго была одна, только она и Пушистик, а теперь рядом были эти двое - хрупкие, упрямые, напуганные и смелые одновременно. Они спасли ей жизнь.

- Готово, - Эльда вытерла руки о рубаху. - теперь они точно никуда не денутся.

- Хорошая работа, - Берин кивнула. - Отправляемся. До города ещё далеко, а я хочу добраться до заката.

Она вскарабкалась на Пушистика, медленно, с трудом, левая рука почти не слушалась. Эльда и Торвин забрались на козлы повозки. Лошадь, напуганная боем, пыхтела и переступала копытами, но Эльда успокоила её, спустившись и погладив по шее. Они тронулись в путь. Повозка скрипела, лошадь шла неспешно, пушистик брёл рядом, прихрамывая на переднюю лапу. Позади, в кибитке, стонали пленные.

- Берин, - окликнул Торвин. - А в городе... вы нас оставите?

Берин обернулась. Мальчик смотрел на неё с надеждой и страхом одновременно.

- Найду вашего дядю, - ответила она. - Передам вас ему. Это был план, помнишь?

- А если... если его нет? - тихо спросила Эльда. - Прошло много времени, мама говорила, что не виделась с ним лет десять. Может, он уехал, или, кто его знает, умер, например.

- Тогда найдём кого-нибудь другого, - сказала Берин, хотя сама не знала, насколько это реально. - Приют, или добрую семью. Что-нибудь придумаем.

Дети замолчали, но напряжение в их плечах ослабло. Хотя бы немного.

Дорога петляла между холмов, солнце поднималось в зенит, грея своими последними тёплыми лучами. Берин поправила повязку на плече, поморщившись от боли. Впереди их ждал Штайнфот, награда за пленных и новый контракт. И два ребёнка, которых она зачем-то взяла с собой. “Что я, чёрт возьми, делаю?” - подумала она, глядя на их ещё совсем детские лица. Но ответа не было. Только дорога впереди, усыпанная опавшими листьями, и далёкие огни города на горизонте.

Она не привыкла к таким мыслям. Обычно всё было просто: цена, срок, риск. Никаких «а вдруг», никаких «что будет дальше». А теперь, эти глаза Торвина. Серые, полные той самой пустоты, что остаётся после того, как страх выжигает душу дотла. И зелёные, как у Эльды, уже пытающиеся смотреть вперёд, но всё ещё цепляющиеся за прошлое, как за обломок затонувшего корабля. Они не просили её о спасении. Просто сидели в грязи, дрожа, и ждали, пока мир решит жить им или нет. И она решила за него.

Берин знала, что город не станет концом пути. Даже если дядя окажется жив и примет детей, что из этого выйдет? Мастерская, ремесло, новые стены вместо старых. Но война не остановится у ворот Штайнфота. Цверги не исчезнут, потому что двое сирот нашли кров. И тогда снова: бегство, пепелище, слёзы, или, хуже того, дети останутся одни в доме, где их будут терпеть, но не любить. Где каждый кусок хлеба будет напоминанием: «Ты лишний».

А если дяди нет? Если он умер, сбежал или просто не захочет знать родни, которую не видел десять лет? Тогда что? Приют? У Берин мелькнул образ деревянной казармы, запаха пота и кислой похлёбки, надзирателя с ремнём и взглядом, который умеет делать детей невидимыми. Она сама прошла мимо таких мест в детстве, но не зашла. Лучше голод, лучше лес и Пушистик, чем это. Медведь фыркнул, будто уловив её мысли. Он шёл прихрамывая, но держался крепко, его рана была неглубокой, но Берин знала, зверь чувствует её тревогу. Он всегда чувствовал.

- Ты тоже думаешь, что я сошла с ума? - тихо спросила она, не ожидая ответа.

Пушистик лишь кивнул головой, будто бы и взаправду чувствовал то о чём она думает. В любом случае для Берин этот жест, всегда значил: «Ты не одна».

Эльда вдруг запела. Тихо, почти шёпотом, как поют перед сном. Старинную дорожную песню из Эйзенхайма: про горы, что помнят имена павших, и реки, что несут их души к предкам. Голос дрожал, но не срывался. Торвин, услышав, поднял голову, а потом, осторожно, присоединился, тоненько, неуверенно, крайне фальшиво, но всё же вместе. А из кибитки раздавались стоны и завывания пленных, добавляя к этой сцене подозрительно бурную полифонию, порой переходящую в чистую какофонию. И в этом хрупком ансамбле, среди осеннего леса, шелеста листвы и стука дятлов, было что-то большее, чем просто пение и стоны. Это было сопротивление судьбе. Маленькое, почти незаметное, но настоящее. Они не сдались, ещё не сдались. Хотя про пленных, пожалуй, можно было сказать иначе.

Берин сжала поводья. Она не могла дать этим детям мира, не могла вернуть родителей, не могла даже гарантировать, что они доживут до зимы. Но она могла идти рядом, пока они могут идти, пока не скажут: «Отпусти нас», или пока кто-то другой не заберёт их у неё, закон, война, или та же судьба.

Штайнфот приближался. За его стенами есть порядок, власть, люди, которые платят за головы врагов и за доставку грузов. Но за этими же стенами есть и решения, выбор, и, возможно, новая дорога. Не для неё одной.

Она взглянула на небо. Солнце уже клонилось к закату, но день ещё не кончился, а значит, есть время, время добраться, время подумать, время понять, почему именно сейчас, именно этим детям, она позволила стать частью своей жизни. Пушистик зарычал, тихо, предупреждающе. Где-то в чаще мелькнула тень. Волк? Охотник? Или просто лес, проверяющий, насколько крепка эта маленькая процессия из пяти живых душ и одного медведя. Берин взялась за рукоять молота, но не вытащила. Пока не нужно.

- Едем дальше, - сказала она вслух. - Город близко.

За поворотом уже мерцали огни Штайнфота, они горели ярко, почти вызывающе, на фоне тёмного моря вспаханного поля, раскинувшегося вокруг стен широкой чашей. Жатва давно прошла, и теперь поле лежало голое и изборождённое, будто шрамами после битвы.

Глава 4

Стены Штайнфота не просто ограждали город, они его определяли, как рамка определяет картину, отделяя вымысел от реальности. Они были высокими, настолько, что облака цеплялись за их зубцы, словно просители, желающие попасть внутрь. Птицам приходилось набирать высоту, чтобы перелететь через эту преграду, или же облетать её стороной, выбирая более лёгкий путь. Камню этих стен приписывали память, свойственную старикам, которые забыли свои имена, но помнят обиды. Говорили даже, что эти стены помнят рождение мира. Это было, разумеется, ложью, но ложью необходимой, как декорация в театре, где зритель хочет верить в магию, даже видя верёвки, удерживающие декорации. Горожане верили в то, что стену воздвигли великаны, чтобы защититься от богов, но боги оказались хитрее, и проникли внутрь под видом скота, а ночью устроили резню. На деле же стенам было едва пять сотен лет, но для обывателя, не ведущего летописи, любой срок, превышающий длину его собственной жизни, становится мифом, уходящим за грань творения мира.

Берин смотрела на эти стены без благоговения. Она видела в них лишь камень, мох и плющ, который внизу был зелёным, сырым, и покрытым комками грязи. И среди этого камня увитого плющом притулилась расселина ворот, как дыра в гнилом рту бездомного. Ворота распахнулись впуская странников, и внутри сразу начиналась теснота переулков, перемешанная грязь под ногами, толчея, суета и смесь из разного рода запахов - от самых низменных и отвратительных до утончённых и восхитительных. В итоге всё равно выходило отвратительно, как не крути. Это был запах жизни, которая не стесняется своих отправлений. Дома, налепленные друг на друга, сделанные то из камня, то из досок, облепленных глиной, то из кирпичей, создавали такой архитектурный диссонанс, что начинало рябить в глазах. Но в этом и была некоторая прелесть подобных городков: их можно было разглядывать как археологические слои. Знающий человек сразу видел, в какой год и при каком правителе была построена эта халабуда.

Дети сидели в повозке, прижавшись друг к другу. Эльда и Торвин играли в молчание с любопытством оглядывая здания Штайнфота. Они смотрели на город глазами существ, попавших в чужой улей. Для них это было не место жизни, а лабиринт, где каждый угол мог скрывать угрозу или спасение, радость или разочарование. Берин ехала впереди на медведе, ведя за собой повозку с детьми и пленными. Цверги в кибитке стонали, но их стоны тонули в шуме и гаме улицы. Толпа расступалась перед медведем. Это было не уважение, а инстинкт. Животное в латах - это противоречие, которое мозг отказывается обрабатывать сразу. Люди шарахались, кто-то ругался, кто-то крестился, но никто не смел возразить против силы, которая идёт напрямик. Берин чувствовала взгляды на своей спине, но уже не придавала им никакого значения. В городе каждый был актёром, играющим свою роль: купец играл богатство, нищий играл болезнь, стражник играл закон, а Берин играла наёмницу. Это была роль, не требующая особых слов. Они двигались к центру, где располагалась стража. Улочки сужались, тени становились длиннее, хотя солнце ещё не село и казалось, что сам город сжимает их в объятиях, проверяя на прочность.

Здание городской стражи возвышалось над всей этой архитектурной нелепицей, словно апофеоз безвкусицы, застывший в камне. Какие-то внезапные колоннады, балюстрады и вензеля вычурно извивались поверх прямого и утилитарного блока каменной кладки прошлых веков, сложенных во что-то вроде башни или донжона. Они напоминали украшения на платье стареющей актрисы, которая пытается скрыть возраст слоем пудры и кружев.

Берин остановила повозку чуть дальше входа в здание. Она развязала ноги пленникам и вывалила их из кибитки наружу, словно мешки с углем. Те уже перестали сопротивляться, но всё ещё иногда возмущенно мычали через повязки, закрывающие им рты. Детям же Берин приказала оставаться в кибитке.

- Пушистик, охранять, - сказала Берин, похлопав медведя по латам.

Зверь фыркнул и улегся у колеса, закрывая собой вход в кибитку. Сама же наёмница, толкая вперёд себя пленников, вошла внутрь здания. Стражи, стоявшие у входа, не обратили на неё никакого внимания. Они были заняты своими делами: один точил нож, другой пересчитывал монеты, третий смотрел на улицу, будто ожидая увидеть там нечто новое. А Берин была для них не то чтобы своими человеком, а неким фоновым шумом, до которого у них нет никакого дела.

Она прошла через зал, и её шаги отдавались эхом, слишком громким для этого места. Пленники спотыкались, но она не замедляла шаг. Стены коридора были украшены гербами, которые никто уже не узнавал. Они висели как напоминание о законе и долге перед той властью которой уже нет. Теперь у власти другие гербы и другие лица, но до старых атрибутов ни у кого не доходят руки, в этой муждоусобной суете. В глубине коридора темнела дверь, обитая кожей. Берин выдохнула, стряхивая с плеч пыль дороги и постучала. Из-за двери донёсся приглушённый голос, давая разрешение на вход.

Капитан стражи сидел за столом, который был слишком большим для него самого. Это создавало иллюзию власти, как высокий трон создаёт иллюзию величия у короля-ребёнка. Он был человеком, который устал от бумаги больше, чем от казней, а чернила на его пальцах были темнее, чем засохшая кровь на доспехах Берин.

- Пленники? - спросил он, не поднимая глаз от свитка.

- Шестеро. Четверо уже мертвы, а эти двое пока живы. Лазутчики Цвергов, - сказала Берин. Голос её был ровным и без намёка на гордость за свою победу, будто она сдавала недельный отчёт.

Капитан наконец поднял взгляд. Его глаза были серыми, выцветшими, как старая ткань.

- Меньше, чем ожидалось, - произнес он, словно извиняясь. - Бюджет урезан. Война стоит дорого, наёмница.

Он отсчитал монеты. Звук стука металла о дерево был глухим и даже каким-то жалобным, несмотря на то что сумма была приличной, но совершенно не той, на которую Берин рассчитывала. В этом была своя справедливость: мир никогда не платит полную цену за спасение. Берин взяла со стола несколько серебряных монет - хватило бы на несколько недель скромной жизни, если бы она была вдвоём с Пушистиком. Но теперь у неё появилось ещё двое нахлебников.

- Новое задание, - капитан придвинул крохотный свиток. - Детали будут позже, а сейчас нужно просто быть в городе. Возможно, твои умения понадобятся здесь в ближайшее время.

Берин кивнула, затем посмотрела на маленькую серебряную стопку монет в своей руке и подняла взгляд на капитана:

- Ещё вопрос, - сказала она. - Я ищу тут одного кузнеца. Имени его не знаю, но у него была своя кузня, и он, кажется, гном.

Капитан покачал головой.

- Кузнецов-гномов в Штайнфоте столько, сколько камней в стене. Но могу дать адреса. Обойдёте, поспрашиваете.

Он написал несколько названий на клочке шершавого пергамента и передал Берин. Это был список надежд, большинство из которых наверняка окажутся ложными. С этими мыслями она вышла на улицу, где воздух казался плотнее и холоднее, чем внутри казармы, и направилась к кибитке, в тени которой дети ждали решения своей участи.

- Не желаете ли выспаться в нормальной мягкой постели? - спросила она, сперва не подумав, что эта фраза прозвучит как обещание. Дети выпрямились, восприняв вопрос как знак того, что поиски завершились успешно и дядя уже ждёт за дверью, словно чудо, которое случилось вопреки всему. Берин осознала оплошность и попыталась исправить положение.

- Речь лишь о трактире, где можно перевести дух перед завтрашним днём, - уточнила наёмница, возвращая их с небес на грязную мостовую этого города. Детские плечи опустились, и по их лицам стало понятно: мечта откладывается на неопределённый срок. Но через несколько секунд раздумий и тишины Эльда согласилась первой, словно поняв, что такие мечты не исполняются в один миг. А Торвину, судя по всему, было всё равно, с каким чужим человеком ему дальше предстоит жить - с наёмницей или кузнецом. Они оба никогда не заменят ему родителей. Но сестра согласилась, значит, всё в порядке, и он нехотя кивнул следом.

Трактир «Последний Привал» находился недалеко от казарм. Вывеска скрипела на ветру, словно намеренно отпугивая постояльцев. Трактирщик, с лицом, напоминающим смятый пергамент, встретил компанию недовольно и сперва совершенно не хотел впускать Пушистика.

- Правила тут такие, госпожа наёмница, - забормотал он, вытирая руки о передник. - Животные, это… нехорошо, - замялся трактирщик, глядя на гигантского медведя в броне. Пушистик и Берин так на него посмотрели, что тот осёкся и попытался скрыться за стойкой.

- Послушай, трактирщик. Это не твоё дело, так ведь? Я тебе плачу серебром за неделю вперёд. Проблем от моего Пушистика точно не будет, если не будешь больше говорить того, что сказал сейчас.

Трактирщик неуверенно высунулся из-за стойки и кивнул, а затем снова продолжил делать вид, что его ждут очень важные дела под стойкой. Медведь тем временем улёгся у камина, заняв собой половину зала, заставив посетителей коситься, но никто не осмелился сказать ни слова против. Пушистик стал частью интерьера - как трофейная шкура у камина, только дышащая и потенциально смертельно опасная.

Через несколько минут жена трактирщика вынесла на подносе ужин. Дети ели молча, но чавкали изо всех сил. За время скитаний они изрядно оголодали и соскучились по домашней горячей еде. Берин сидела спиной к стене, наблюдая за входом, и обгрызала куриную косточку. Для Пушистика же хозяйка вынесла целый ворох говяжьих костей, чему тот оказался неимоверно рад.

- Завтра начнём поиски, - сказала Берин, досасывая косточку.

- А если его нет? - спросил Торвин, не сильно рассчитывая на приятный ответ.

- Тогда будем искать дальше, - ответила Берин. Она не могла сказать им правду: что в этом мире люди исчезают чаще, чем находятся. А ещё ей не хватало духа сказать, что этих детишек, возможно, ждёт приют.

Ночь опустилась на город, как тяжёлое одеяло. В комнате, которую они сняли, было тесно. Дети легли на одну кровать, Берин устроилась на второй, ближе к двери, а медведь свернулся калачиком у порога, блокируя выход.

- Я, кажется, вспомнила, как его звали, - прошептала Эльда в темноте. - Малин. Дядя Малин.

- Это хорошая новость! Так его найти будет значительно легче, - сказала Берин из темноты. - А совсем хорошо было бы, если б ты вспомнила ещё и его фамилию.

- Сторн, - тихо произнесла Эльда. - Как девичья фамилия нашей мамы.

- Выходит, он Малин Сторн? Замечательно! Завтра, уверена, с этими данными мы однозначно найдём вашего дядю!

Дети хоть и замолчали, но в лунном свете было видно, как они улыбаются и взволнованно ёрзают в своей кровати. Спустя несколько минут они угомонились и один за другим стали засыпать. Но дворфийка не спала, она думала о завтрашнем дне. Список адресов лежал в кармане, и там каждый адрес был дверью, за которой могла быть удача или пустота, и Берин знала, что чаще бывает пустота. Но пока дети спали, веря в дядю Малина Сторна, она должна была верить и за них.

Утро в Штайнфоте началось не с солнца, а с шума. Свет лишь робко пробивался сквозь плотную пелену дыма, висящего над крышами, но город уже проснулся, загремел, закричал, зажил своей суетливой, грязной жизнью.

Дети проснулись раньше Берин и лежали, перешёптываясь, на своей кровати, явно строя планы на ближайшее будущее.

- Кто-то у нас проснулся в хорошем настроении? - спросила Берин, едва поднимаясь с кровати.

- Да! - выкрикнул Торвин. - Мы сегодня пойдём искать дядю!

Торвин вскочил и начал прыгать по жёсткой лежанке, отчего Эльде пришлось встать на ноги, чтобы не подпрыгивать вместе с ним всем телом.

- Это хорошо, но знаете, что ещё лучше?

- Что-о-о? - закричали дети вместе.

- Плотный завтрак! Бежим на перегонки к столу!

И они вместе ринулись в главный зал бешеной гурьбой: вместе с ревущим и грохочущим весёлым медведем в латах, под которым доски буквально прогибались, грозя неровен час сломаться или провалиться целиком.

Глядя на всю эту надвигающуюся лавину радостных воплей, грохота и рычаний, посетители поспешили очистить главный зал, а трактирщик снова укрылся за стойкой, уже жалея о взятом у наёмницы серебре.

- Трактирщик, завтрак! Да побольше! - гаркнула Берин, явно расчувствовавшись.

Из кухни выскочила всклокоченная хозяйка с большим подносом, полным разной снеди, и с грохотом обрушила его на большой дубовый обеденный стол. Дети накинулись и стали жадно жевать яичницу с беконом, запивая каким-то компотом, а Берин взялась за баранью рульку, которая явно не была в утреннем меню, но испуганная хозяйка положила её на всякий случай. Пушистик с любопытством и облизываясь разглядывал рульку в руках Берин, но сам не решался подойти, соблюдая манеры: он ждал своё индивидуальное блюдо.

Не прошло и пары минут, как из кухни снова вынырнула жена трактирщика с большим блюдом, полным каких-то обрезков, и поставила его на пол как можно дальше от медведя, толкнув затем тарелку рукой. Та плавно прокатилась по полу, как камень для кёрлинга, и остановилась прямо у лап Пушистика. Тот оценил жест и с радостью приступил к трапезе.

После сытного завтрака все вышли на улицу, предвкушая хороший и плодотворный день. Эльда держала Торвина за руку, и в их взглядах читалась надежда, хрупкая, как лёд на лужах. Берин развернула клочок пергамента, полученный от капитана, и первый адрес записанный в нём был недалеко, в квартале ремесленников, где воздух всегда пах углём и раскалённым металлом.

Путь лежал через рыночную площадь. Здесь толпа была гуще, чем вчера вечером. Торговцы орали, зазывая покупателей, телеги скрипели, лошади били копытами о булыжник. Появление медведя в латах вызвало волну реакций. Кто-то в ужасе шарахался в сторону, роняя корзины с овощами. Кто-то, наоборот, замирал в восхищении, указывая пальцем на зверя. Были и такие, кто смотрел со злобой, оценивая стоимость доспехов на шкуре животного. Берин чувствовала эти взгляды спиной, как касания холодных пальцев. Она шла уверенно, раздвигая толпу плечом, не оглядываясь, а рядом шёл Пушистик ступал тяжело, заставляя зевак расступаться.

Первая кузница оказалась небольшой, зажатой между каменными домами, словно стыдящейся своей тесноты. Внутри было жарко, воздух дрожал над горнами, молоты стучали в ритме, от которого начинало болеть в висках. Подмастерье, юноша с закопчённым лицом и руками, выслушал внимательно вопрос Берин.

- Малин Сторн? - он переспросил, припоминая. - Да, был такой. Гном с большой бородой. Работал здесь, когда-то, пока не приобрёл свою кузню. Давненько его не видел, но слышал, что его мастерская на улице Горшечников, ближе к реке. Там раньше была кузня старого Брэма.

Берин записала адрес и надежда вспыхнула ярче, согревая изнутри. Она кивнула подмастерью, бросила ему медяк за информацию и вышла обратно на улицу. Дети бежали рядом, стараясь не отставать.

Эльда, - Торвин взволнованно задёргал за рукав сестру, - а помнишь, как мы воровали яблоки у старой Хильды?А она всё не могла понять, куда пропадали её яблоки с прилавка, - засмеялась Эльда.Давай украдём яблоки у той старухи, она похожа на Хильду.Да ты что? Это же не наш город, и эта бабка не старая Хильда. Одно дело подшучивать над знакомыми в своём городе, а другое дело здесь. Так и неприятности нажить можно!Ну, может, хотя бы навозом в ростовщиков покидаем?Нет! Так тоже нельзя! Ты не забывай, кем были наши родители, и подумай о том, что мы тут без них - никто.А как же медведь? И Берин?Это другое, она тут тоже никто. Или ты хочешь, чтобы она полгорода убила из-за твоих шалостей?Ты скучная стала! - Торвин в сердцах пнул булыжник, но продолжил идти дальше, насупившись и молча. Но это продолжалось недолго, и через пару минут он снова запрыгал по мостовой, как маленький козлёнок.Улица Горшечников была узкой и кривой, дома здесь нависали над головой, закрывая небо. Кузница, указанная в адресе, стояла в конце тупика. Дверь была приоткрыта, внутри не слышно было стука молотов. Берин нахмурилась. Она придержала детей рукой, сама шагнула внутрь. Пусто. Горн остыл, наковальня покрылась слоем пыли, но в глубине, у чёрного хода, мелькнула тень.

Берин рванулась вперёд, но тень оказалась быстрее. Она метнулась в проём чёрного входа и исчезла в лабиринте переулков. Наёмница выскочила вслед, но беглец уже растворился в толпе. Берин резко остановилась услышав детские крики и рычание медведя. Развернувшись, она побежала обратно, предчувствуя неладное и предчувствие оправдалось. Из кузни доносился испуганный крик Эльды и угрожающий рык Пушистика. Берин выхватывая молот и влетела в кузницу как молния. Внутри, у входа, стояли четверо вооружённых людей. Дети прятались за медведем, прижавшись к стене, Пушистик стоял на задних лапах, возвышаясь перед ними, как башня, и рычал так, что дрожали стёкла в окнах. Бандиты замерли, оружие их блестело в полумраке, но руки дрожали.

- Убрать железо, - голос Берин прозвучал тихо, но отчётливо. - И спокойно поговорим.

Один из бандитов, видимо старший, усмехнулся, но взгляд его бегал между медведем и наёмницей.

- Нам должны здесь, - начал он, но осёкся, когда Пушистик сделал шаг вперёд.

- Мне всё равно, кто кому должен, - Берин сделала шаг навстречу, и её доспехи глухо звякнули. - Но эти дети под моей защитой. Уйдёте сейчас - останетесь целы.

Бандиты переглянулись. Они оценили риск: разъярённый медведь, наёмница в добротных латах и отсутствие преимущества внезапности. Жадность уступила место инстинкту самосохранения.

- Ладно, - буркнул старший, убирая меч. - Но он нам должен. Много. Мы ещё вернёмся.

Они вышли, бормоча проклятия под нос. Берин выдохнула, убирая молот. Пушистик опустился на все четыре лапы и тихо рыкнул, успокаивая детей. Но опасность миновала лишь частично. Берин осмотрела кузницу. В углу, за ящиком с углём, что-то шевельнулось. Медведь мгновенно оказался там, преградив путь к отступлению. Из укрытия выполз бородатый гном. Это был тот самый беглец. Его глаза бегали, руки тряслись, он смотрел то на медведя, то на Берин, не в силах вымолвить ни слова.

- Ушли? - прошептал он наконец. - Они ушли?

- Ушли, - ответила Берин. - А теперь говори, кто ты и где Малин Сторн?

Беглец мялся, глотал воздух, словно рыба на суше. Берин поняла, что силой здесь не взять, нужен страх посильнее. Она кивнула Пушистику и медведь угрожающе клацнул зубами рядом с ухом беглеца.

- Ладно! Ладно! - закричал тот, закрывая голову руками. - Малин умер! Полгода назад! Пьяница был, сердце не выдержало!

В повисшей тишине эти слова продолжали звучать эхом. Эльда ахнула, зажимая рот рукой, а Торвин смотрел на Берин, ожидая опровержения, но не находил его в её глазах.

- Я… я похоронил его тайно, а потом подделал документы, - продолжал гном, захлёбываясь словами.

- Где похоронил? - угрожающе зарычала Берин

- В-в-в… В кузне, тут…

- Где именно? - не унималась наёмница.

- В печи, чтобы следов не осталось. Но он сам умер, честно!

- Ладно, говори что было дальше?

- Взял долги под его документы, на улучшение кузницы. Я представился им. Думал, отработаю, но не вышло. Теперь бандиты ищут Малина Сторна, то есть меня, и требуют деньги с чудовищным процентом.

Берин смотрела на него без жалости. Глупость и отчаяние - плохие советчики.

- Продай кузню, - сказала она ровно. - И рассчитайся с ними, иначе тебя убьют! А что останется, ты должен вернуть законным наследникам Малина, - она указала рукой на детей.

- Но этих денег не хватит, я же говорю, там чудовищный процент! - заныл бедолага.

- Я поговорю с их главарём, чтобы сделали скидку и дали время. Но это всё, что я могу сделать. И повесь мемориальную доску над печью. Он всё же был твоим мастером.

Подмастерье кивал, слёзы текли по его густой и грязной бороде. Он был не злодеем, просто человеком, загнанным в угол своей же жадностью и глупостью. Берин махнула детям, собираясь уходить. Здесь больше нечего было искать. Обратный путь в таверну был молчаливым. Город вокруг жил своей жизнью, но для этой маленькой группы он словно потерял краски. Вечер опустился на Штайнфот быстрее, чем вчера. В трактире было тихо, огонь в камине горел вяло, дети сидели за столом, не притрагиваясь к еде.

- Что теперь? - спросила Эльда. Голос её был тихим, лишённым всякой надежды.

Берин села напротив, посмотрела в её детские глаза, в которых гас свет, и немного подумав скала:

- Теперь мы подумаем, где вам будет безопаснее, - сказала Берин. - Какой-нибудь приют. Там кормят, учат, и никто не тронет.

Эльда заплакала, Торвин разревелся следом, уткнувшись лицом в плечо сестре. Берин смотрела на них и чувствовала тяжесть в груди. Она думала про себя, что это единственный мудрый вариант. В мире, где война пожирает слабых, приют это стена, которая хоть как-то защитит.

Пушистик лежал у её ног, положив тяжёлую голову на лапы. Он понимал больше, чем люди думали. Берин протянула руку и погладила его шерсть. Это был конец поиска и начало чего-то другого, чего-то, что она ещё не умела называть. За окном шумел город, равнодушный к их горю, и Берин знала: завтра придётся идти дальше, но сегодня можно было просто посидеть в тишине и позволить детям поплакать.

Глава 5

Берин проснулась оттого, что начала замерзать. Она открыла глаза и увидела за распахнутым окном плотный и непроглядный туман. Он лежал на улицах молочной пеленой, завесой, за которой не было видно ни зги. Настолько, что высунь руку из окна, и уже не разглядишь кончиков собственных пальцев. Так же туман стоял и в голове самой Берин: будущее казалось покрытым белой мглой неведения и тревоги.

Дети ещё спали. Торвин свернулся калачиком, прижавшись к сестре, а Эльда во сне обнимала брата так крепко, будто боялась, что его украдут. Пушистик, распластавшийся у порога, поднял голову, взглянул на свою напарницу и снова уткнулся мордой в лапы. Берин взяла своё одеяло и накрыла им детей, от холода и влаги, проникших в комнату, и от всех волнений и тревог, что мучили саму наёмницу.

Эльда приоткрыла глаза и улыбнулась, встретившись взглядами с Берин, но потом, что-то вспомнив, быстро согнала улыбку с лица. Она отвернулась к окну, и, увидев густой туман, совсем помрачнела. Следом проснулся и Торвин, сразу же недовольный. Оба, не сговариваясь, сели на кровать с драматичным видом и уставились в какую-то воображаемую точку на стене.

- Может, пойдём спустимся в главный зал? Там, должно быть, уже и завтрак готов? - Берин решила их немного расшевелить, но никто из детей даже не шелохнулся. - Пойдёмте. Хватит сидеть и смотреть на стену. Мы с Пушистиком уходим вниз.

- А что потом? - загробным голосом промычала Эльда.

- Когда «потом»? - спросила Берин, будто не понимая, о чём речь, не желая однозначно отвечать на этот вопрос.

- Ну, после того как позавтракаем. Ты же нас поведёшь сдавать в приют?

- Думаю, что да. У нас нет другого выбора. А сейчас не нужно раскисать. Пойдём поедим. Говорят, завтрак улучшает настроение.

Дети очень нехотя сползли с кровати, Торвин даже немного поднывал, после чего все вместе вышли и печально побрели вниз, в гостиный зал, где их ждал последний совместный с Берин завтрак - овсяная каша и свежий ржаной хлеб. Но еда им не лезла в горло. Пушистик сочувственно заглядывал детям в глаза и периодически издавал звуки, похожие на поскуливание.

После завтрака все вместе вышли на улицу, и там внезапно почувствовался некий мандраж, лёгкая дрожь, то ли от холода, то ли от тоски, от которой хотелось выть и лезть на стену. Всем. Даже Берин.

Улица Горшечников заканчивалась там, где начинался район ремесленных гильдий. Здесь дома стояли ровнее, камни мостовой были подогнаны тщательнее, а воздух пах не только углём и гарью, но и свежим хлебом. Берин свернула в переулок, где среди серых каменных коробок выделялось здание, выбеленное известью до ослепительной белизны. Два этажа, крытая черепицей крыша и окна с зелёными ставнями, здесь всё пышело уютом, даже клумба у входа осенью продолжала цвести какими-то поздними цветами. Вывеска скрипела на ветру: «Приют Доброй Пэм». Подпись была сделана витиеватым почерком с завитушками, призванными изображать тепло и заботу.

- Вот мы и пришли, - сказала Берин, останавливая Пушистика.

Медведь фыркнул, поводил носом, втягивая запахи и чихнул. Ему не понравилось. Шерсть на холке встала дыбом, словно он учуял падаль под слоем цветов. Берин похлопала его по латам, успокаивая.

- Всё в порядке. Они будут в безопасности.

Дети встали у входа как вкопанные. Эльда поправила воротник Торвина, хотя тот не жаловался на холод. Они смотрели на белое здание с отвращением, смешанным со страхом. Для них это было место, где заканчивалась дорога и начиналась новая жизнь полная слёз и боли. Для Берин это была дверь, которую нужно закрыть, чтобы идти дальше.

Дверь открылась прежде, чем они постучали и на пороге появилась женщина. Она была полноватой, с румяными щеками и глазами цвета выцветшей бирюзы. Её платье было простым, но чистым, а на поясе висела связка ключей, звякающая при каждом движении.

- Добро пожаловать, добро пожаловать! - воскликнула она, расплываясь в улыбке, которая казалась слишком широкой для человеческого лица. - Я Пэм. Вы, должно быть, госпожа Берин из гильдии? Капитан стражи предупреждал о вашем визите.

Берин растерянно кивнула, пытаясь вспомнить, когда она об этом говорила капитану.

- Это Эльда и Торвин. Им нужен дом и заботливый взрослый.

- О, бедняжки! - Пэм всплеснула руками, приседая перед детьми. - Какие вы маленькие! И такие грязные с дороги. Но мы это исправим, правда? У нас есть тёплые кровати, горячая похлёбка и уроки грамоты.

Она говорила быстро, ласково, но её руки двигались с профессиональной сноровкой. Она взяла подбородок Эльды, повернула голову к свету, заглянула в рот.

- Зубки здоровы, это хорошо. А ручки? - Она перевернула ладони девочки, проверяя кожу, затем взглянула на голову. - Нет ли вшей? О, это была бы такая беда. Пришлось бы брить всех налысо, а девочкам это так не идёт. Лучше сразу выявить, поместить в карантин и пролечить.

Эльда дёрнулась, но не вырвалась. Торвин спрятался за спину сестры. Берин заметила, как пальцы Пэм ощупывают ткань их одежды, оценивая скорее качество, чем её тепло.

- Пушистик, мой защитник, - сказала Берин, когда Пэм наконец обратила внимание на медведя, замершего у крыльца.

Пэм вздрогнула, но улыбка не сошла с её лица.

- Какой отличный зверь! - воскликнула она, хотя глаза её бегали. - Намного лучше всякого пса, верный и сильный. Но внутрь, конечно, ему нельзя. Правила гигиены.

- Он останется у входа, - отрезала Берин.

Они прошли внутрь. Коридоры были чистыми, везде пахло хлоркой и дешёвой кашей. Берин оставила детей в общей зале, где несколько других сирот смотрели на них пустыми глазами. Пэм проводила её до выхода.

- Плата за содержание, - напомнила Берин, выкладывая на ладонь женщины несколько серебряных монет. Это была часть того, что дал капитан. - Хватит на месяц, может, два.

Пэм забрала деньги со слегка наигранной неохотой, будто делала одолжение, но пальцы её сжались вокруг металла мгновенно.

- Мы позаботимся о них, госпожа наёмница. Можете не волноваться.

Берин вышла на улицу. Тяжесть в груди давила сильнее, чем любой доспех. Она не оглядывалась, думая, что если обернётся, то увидит лица детей в окне, но Пушистик не отводил от здания взгляда и рычал, низко, утробно, и глядя исподлобья.

- Тихо, - сказала Берин, садясь в седло. - Они в хороших руках.

Медведь не успокоился. Он ещё долго оглядывался, пока они не свернули за угол, и в его глазах читалось то же чувство, что и у Берин: что-то здесь было не так. Но она отогнала мысль, у неё есть дела, контракт, а дети... дети должны быть там, где о них позаботятся. Она не может быть матерью, она - меч Фраериттеров. А мечи, как известно, такие себе родители.

К тому же, Берин ждало одно незавершённое дельце. Переулок за рынком был узким и тёмным, словно горло старого зверя. Здесь солнце появлялось редко, и камни всегда оставались влажными. Берин нашла бородатого гнома-подмастерья там, где он и обещал ждать, в тени мусорного бака, прижавшись к стене, словно пытаясь стать её частью.

- Они ждут, - прошептал гном, когда Берин подошла. Лицо его было бледным, глаза бегали. - В подвале дома номер четыре.

Берин кивнула. Она не стала утешать его, он сам заварил эту кашу, подделав документы умершего кузнеца, но теперь он был единственным ключом к кузне, которая по праву принадлежала Эльде и Торвину.

Логово бандитов, располагавшееся в подвале дома номер 4 по Сточному переулку, где пахло кислой брагой, потом и экскрементами. В углу подвала стояло ведро, которое никто не удосуживался вынести. Трое бандитов сидели за столом, освещённым единственной свечой, а их главарь, дверг с лицом изрытым морщинами, играл ножом, втыкая его в доску между пальцами.

- Принёс золото? - спросил он подмастерье, не поднимая глаз.

- Я привёл посредника, - пискнул бородатый гном, прячась за спиной Берин.

Главарь поднял взгляд и увидел наёмницу в дверях, а за ней медведя. Нож замер в его руке.

- Фраериттер, - произнёс он, и в голосе его прозвучало уважение, смешанное с осторожностью. - Я слышал о тебе.

- Я слышала о вас тоже, - ответила Берин, проходя внутрь. Пушистик остался у входа, заполняя собой проём. - Вы требуете сто золотых с человека, который должен вам пятнадцать.

- Проценты, - усмехнулся главарь. - Время стоит денег и риск стоит денег.

- Время стоит столько, сколько скажет кредитор, не так ли? - Берин положила руку на рукоять молота. Движение было плавным, не угрожающим, но в подвале стало тише. - У этого гнома есть только шестьдесят пять золотых от продажи кузни.

Главарь подался вперёд.

- Где они?

- Сначала договоримся. Вы из них получите только двадцать. Остальное - не его доля, это чтобы вернуть их истинному владельцу кузницы.

- Мало. Пятьдесят, - рыкнул бандит.

- Двадцать пять, и это всё, что вы получите живым, - сказала Берин спокойно. Она не повышала голос, ей не нужно было кричать. Она знала, сколько стоит голова каждого из них, и они тоже это знали. В любом случае, Берин получит золотые за кузню, а может ещё и за головы бандитов в придачу. - Если вы убьёте его, денег не будет, и если он сбежит, тоже. А так, вы получите двадцать пять сейчас, или будете искать нового должника среди своих соседей на городском кладбище. Это последнее предложение.

Бандиты переглянулись, оценивая риск. Медведь за спиной Берин дышал тяжело, и каждый выдох звучал как обещание откусить какую-то конечность. Главарь понимал, что в этой комнате сила не на его стороне. Он мог потерять людей, золото, свободу, а главное, мог потерять свою голову, и это для него было важнее всего.

- Хорошо, двадцать пять, - согласился он наконец, сплёвывая на пол. - Но если он ещё раз появится в городе...

- Он не появится, - сказала Берин.

Она кивнула подмастерью, тот дрожащими руками отсчитал монеты из мешка и положил их на стол. Главарь забрал свою долю, оставив Берин остальное, сорок золотых. И когда они вышли на улицу, подмастерье рухнул на колени.

- Спасибо, - всхлипнул он. - Я... я не знал, что делать. Они бы убили меня.

- Уходи из города, - сказала Берин, крепя мешок к поясу. - И больше не лги именем мёртвых.

Она осталась одна. И ещё куча золотых монет. Тяжёлый мешок давил на бок, это было целое состояние! На эти деньги можно было купить небольшой дом в этом городе. Или землю, скот и покой, и этого хватило бы на всю жизнь. Впервые у неё был выбор не воевать, но она смотрела на мешок и думала о детях. Это золото принадлежало наследникам Малина и по праву должно было перейти к его племянникам Эльде и Торвину. Но одна неугомонная мысль сверлила ей мозг: а что если она просто им ничего не скажет про это золото? Ведь если бы не она, эти деньги получили бы бандиты, и дети так и жили бы в приюте, не ведая о них. Да если бы не она, эти дети бы даже не жили! Валялись бы сейчас на дороге рядом со своими родителями!

Берин мотнула головой, отгоняя от себя отвратительные мысли. Пушистик ткнулся мордой в её руку, требуя внимания, и она ободряюще погладила его.

- Пошли, милый мой медведь. Нужно отдохнуть от всего этого дерьма.

В таверне «Последний Привал» было тихо. Постояльцы разошлись по комнатам, только у камина дремал какой-то старик, да трактирщик пересчитывал выручку. Берин заняла свой обычный стол в углу, спиной к стене. Пушистик улегся у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, но глаза его не закрывались.

Она высыпала золото на стол. Монеты засверкали в тусклом свете свечи. Сорок штук. Каждая могла стать небольшой комнатой её собственного дома. Берин перебирала их, слушая звон, и этот звук гипнотизировал. Она представляла себе тихую долину, где нет криков умирающих, нет запаха крови, только ветер в траве и тепло очага.

- Негусто для большого куша за смерть какого-нибудь королька, - сказал трактирщик, подходя с кружкой эля. Он немного попривык к грозному виду медведя и перестал его бояться, и за это время между ними даже выработалось что-то вроде симпатии. - И довольно много для простой наёмницы.

- Зависит от того, что покупать, - ответила Берин, не поднимая глаз.

- Землю? - трактирщик налил себе в кружку, нарушая правила. - Сейчас многие покупают, бегут из города, говорят, что скоро здесь будет жарко.

- Говорят много чего, - Берин отпила эля, горького и тёплого. - Ты знаешь приют «Добрая Пэм»?

Трактирщик замер. Улыбка сползла с его лица, словно маска, которую забыли приклеить. Он оглянулся, проверяя, нет ли лишних ушей.

- Зачем вам это? - спросил он тихо.

- Оставила там двоих детей. Хочу быть за них уверенной.

Трактирщик вздохнул, вытирая руки о передник.

- Странный это приют, госпожа. Слишком уж странный. Слишком уж добрая эта Пэм, понимаете?

- И что?

- Дети оттуда часто сбегают, - он понизил голос до шёпота и пододвинулся ближе к уху Берин. - и говорят, что не сами. Им помогают работорговцы с юга. Платят Пэм золотом, а детей везут на рудники, или дальше, за пустыню Тотен, в рабство к элохимам.

Берин замерла. Кружка застыла на полпути ко рту.

- Слухи?

- Слухи, которые подтверждаются каждый месяц, - трактирщик пожал плечами. - Кому нужны нищие сироты? Никто не ищет даже этих беглецов, ведь никому нет до них никакого дела.

Берин поставила кружку на стол с такой силой, что все сорок монет разом подпрыгнули и приземлившись выдали какую-то щемящую душу мелодию.

- Мне есть до них дело! Пушистик, - позвала она.

Медведь поднялся мгновенно. Он чувствовал изменение в её настроении, в ритме дыхания, её тревога мгновенно передалась к зверю без слов.

- Вы куда? - спросил трактирщик, видя, как Берин встаёт.

- Проверять слухи, - ответила она, сгребая не своё золото обратно в мешок.

Выходя на улицу, она окинула взглядом безразличный к сиротскому горю город, каждое лицо каждого прохожего ей теперь напоминало о словах трактирщика. Ночь стала чернее, тени длиннее, и среди этой душевной тьмы, где-то там за поворотом, приют белел словно кость воткнутая в мостовую. Берин села в седло тяжело дыша от ярости и негодования, а мешочек с золотом задорно подхлестнул её по ляжке, будто пришпорил для скорости.

- Пошли, - сказала она медведю. - Нам нужно вернуться.

Пушистик рванул с места, и мостовая загремела под его когтями. Берин ехала, сжимая рукоять молота. Она думала о том, что чуть не совершила ошибку. Золото не защитит детей, и стены их не защитят, никто их не защитит так, как она сама. И если Пэм решила, что сироты это товар, то она ошиблась в цене. Берин собиралась предъявить счёт, и оплата будет принята только кровью.

Подъехав к приюту, ей показалось что тот выглядел иначе, чем днём. Белёные стены, казавшиеся при солнце символом чистоты, теперь серели в темноте, словно череп давно умершего чудовища. Окна были чёрными прямоугольниками, похожими на пустые глазницы, которые ничего не видели, но всё знали. Берин стояла напротив, чувствуя, как жар пробирается под броню, но не от тёплого ветра от зданий. Внутри неё разгорался огонь, тихий и опасный, как тлеющие угли в золе.

Она постучала в тяжёлую дверь, и ей долго никто не открывал. Потом заскрипели шаги, засов лязгнул, дверь слегка приоткрылась и Пэм выглянула наружу. На ней была ночная рубашка, волосы под чепчиком растрёпаны, но глаза блестели не сонным страхом, а чем-то иным, похожим на напряжённое ожидание.

- Что вам нужно? - прошептала она, пытаясь звучать строго, но голос дрогнул. - Дети спят, нельзя шуметь.

- Я хочу видеть Эльду и Торвина, - сказала Берин. Голос её был ровным, но в этой ровности скрывалась сталь. - Сейчас.

Пэм замялась. Она оглянулась в темный коридор за спиной, будто проверяя, нет ли там кого-то лишнего.

- Их нет, - наконец выдавила она. - Сбежали час назад. Украли еду и ушли. Я хотела сказать вам следующим утром…

Из приютского коридора внезапно пахнуло не кашей или хлоркой, а страхом. Старым, затхлым страхом, который въедается в половицы и шторы. Этот запах был более чем знаком Берин. Она не выдержала и втолкнула Пэм вглубь коридора шагнув внутрь следом. Пушистик последовал за ней. Тени в углах шевельнулись и из приоткрытых дверей спален выглянули глаза испуганных детей. Они не спали, они смотрели на пугавшую их женщину в ночной рубашке и на доблестную дворфийку в доспехах, понимая больше, чем говорили взрослые.

- Не лги мне, - голос Берин был тихим, но в нём звенела стрела, готовая сорваться с тетивы. - Я только что была у трактирщика и он знает про твои сделки.

Пэм попятилась, её спина наткнулась на стену. Она попыталась изобразить возмущение, но глаза бегали, избегая взгляда наёмницы.

- Какие сделки? Вы с ума сошли! Это всё слухи! Дети сбежали, я уже заявила в стражу...

Берин не дала ей договорить. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, и резко прижала женщину вплотную к стене предплечьем. У Пэм спёрло дыхание, её руки забегали по воздуху, цепляясь за пустоту.

- Где они? - спросила Берин. - Пушистик как и я чувствует ложь и запах грязных денег на твоих руках.

Медведь рыкнул низко и утробно, и в этот момент Пэм поняла, что стража не придёт, и что здесь, в этом коридоре, закон пишет не капитан, а эта женщина с молотом за спиной.

- Их... их выкупили, - прошептала Пэм, и слёзы потекли по её пухлым щекам, размывая румяна. - Час назад. Краснолюды из Рухливца.

- Куда повезли?

- Па тракту... в сторону пустыни Тотен. У них крытая повозка, чёрная, без гербов. Они сказали, что отвезут их в шахты...

Берин отпустила её и Пэм сползла на пол, поджимая ноги, словно ребёнок. Наёмница смотрела на неё с холодным презрением. Гнев, который кипел внутри, вдруг остыл, превратившись в лёд и она поняла, что совершила ошибку, оставив детей здесь, на попечение этой злодейке в чепчике. Эти дети не были грузом, они были единственными, кто заставил её почувствовать себя живой за последние десять лет.

- А ты, - она указала пальцем на осевшую на пол Пэм, - сегодня же соберёшь свои пожитки и уберёшься прочь из города. Иначе я тебя вынесу за эту стену сама и сброшу в очень глубокую яму, откуда ты уже выбраться не сможешь.

Берин ещё раз угрожающе посмотрела на рыдающую Пэм, затем развернулась и вышла из приюта. Пушистик последовал за ней.

Ночь накрыла город готовя заморозки, но Берин не чувствовала холода, адреналин гудел в венах, заглушая усталость. Она вскочила в седло, и Пушистик рванул с места, едва коснувшись мостовой. Они вылетели из ворот Штайнфота, как выпущенная стрела. Луна скрылась за тучами, оставляя дорогу в полумраке, но медведю свет был не нужен, он летел по дороге на тяге ярости, втягивая носом воздух. Его ноздри раздувались, ловя запахи невидимые для человека: следы людей, пот лошадей и страх двоих беспомощных детей, заточённых в клетку.

- Они здесь? - спросила Берин.

Медведь зарычал и повернул на западную дорогу, ведущую к краснолюдской пустыне Тотен. Галоп медведя был тяжёлым, но стремительным, земля дрожала под его лапами. Берин прижалась к его шерсти, чувствуя мощь мышц под латами. Впереди, в темноте, замерцал огонёк факела. Они, наконец, настигли остановившуюся на ночлег повозку в ущелье, где дорога петляла между скал. Четверо охранников сидели у костра, пятый возился с замком клетки на задке телеги. Услышав рык, они вскочили, хватаясь за оружие.

- Стоять! - крикнул один, но Берин не стала тратить время на слова.

Она спрыгнула с седла на ходу. Молот засвистел в воздухе и первый удар пришёлся в грудь ближайшему наёмнику. Пушистик врезался в толпу, сбивая двоих с ног, куак шар сбивает кегли. Он не кусал сразу, он давил собой, ломая конечности, лишая возможности сопротивляться.

- Газ! - заорал кто-то из темноты.

Из рукава пятого, того, что был у клетки, вырвалось облако зелёного дыма. Ветер понёс его прямо на Берин. Она успела задержать дыхание, но глаза защипало. Слезы полились градом, мир поплыл. Она кашляла, чувствуя, как горло сжимает спазм. Клинчок чиркнул по её наплечнику, высекая искры, и следом прилетел второй, царапина на щеке загорелась огнём, но это не остановило дворфийку, это лишь добавило ярости. Берин ударила наугад, туда, где мелькнула тень. Молот встретил препятствие и крик оборвался. Пушистик рычал, разгоняя дым мощными взмахами лап. Он нашёл того, кто бросил газ, и прижал его к земле.

Тишина наступила внезапно. Остались слышны лишь треск догорающего костра и тяжёлое дыхание медведя. Берин вытерла лицо рукавом, смазывая кровь и слёзы и подошла к клетке. За прутьями, в углу, сжались две маленьких фигурки.

- Берин? - голос Эльды был дрожащим, неуверенным.

Наёмница взялась за замок проверяя его на прочность. Он был крепким, но после удара молотом металл не устоял. Дверца со скрипом открылась и дети выскочили наружу, вцепившись в неё изо всех сил. Торвин плакал, Эльда дрожала, но не отпускала её. Берин обняла детей, чувствуя, как внутри что-то нарастает, что-то тёплое и нежное, чувство, которое она давно не испытывала, чувство из глубокого детства, чувство родства, близости и покоя.

- Я пришла вернуть вам то, что по праву ваше, - сказала Берин тихо кивая на мешок с золотом привязанный к её бедру.

Дети не поднимая взгляда сжали её ещё сильнее.

- Мы знали что ты нас не бросишь! Мы любим тебя, а ты нас! - Тихо и нежно проговорила Эльда.

- Вы не так меня поняли. Я говорю что смогла отбить у бандитов деньги за кузню вашего дяди. Это ваш капитал. На эти деньги можно купить дом, нанять учителя, начать жизнь заново!

Дети посмотрели на мешок, потом на неё. Эльда покачала головой.

- Золото не отобьет нас у краснолюдов, - сказала она. - Оно не будет рядом, когда весь мир ополчится против.

Торвин кивнул, вытирая нос рукавом.

- Нам не нужен пустой дом, Берин. Нам нужна ты. И Пушистик.

Наёмница молчала. Она смотрела на огонь, в котором плясали отблески прошлого и снова думала о том, что наёмнику нельзя иметь семью. Что привязанность это слабость, что её путь это дорога, а не дом. Но потом она почувствовала тёплую руку Эльды на своём плече и тяжёлую голову медведя на колене. Пушистик тихо уркнул и толкнул её лапой, словно говоря: «Хватит думать». Берин вздохнула и обняла их всех вместе.

- Ладно, - сказала она, и голос её дрогнул. - Но только до тех пор, пока не найдём вашу родню.

Она знала, что врёт. Они знали, что она врёт. Но это была ложь, которая спасала их всех. Берин посмотрела на детей, которые уже начинали постепенно дремать в её объятьях, уверенные в безопасности. Она поняла, что война не закончилась, враги ещё придут, но теперь у неё было не просто задание или работа, у неё было кого защищать. Семья, это не кровь, которая течёт в жилах, семья это те, кто стоит за твоей спиной, когда вокруг смыкается кольцо врагов. И сегодня это кольцо не сомкнётся.

Глава 6

Берин в эту ночь спала как младенец, напившийся материнского молока и уснувший прямо с грудью во рту. Казалось, будто в этой жизни её больше ничего не мучило, ни один глупый вопрос, ни одна тревога. Всё, что было нужно, было рядом: её любимый питомец, мешок денег под боком и, конечно же, это Эльда и Торвин, дававшие ей любовь и надежду в этом прогнившем мире, полном боли и страданий. Весь мир вокруг был полон тягот и мук, кроме этой комнаты в таверне, где царили покой и крепкий сон всей дружной компании. Но, как и всё хорошее, сон Берин закончился. Его прервал громкий и настойчивый стук в дверь.

Берин села на постели, не чувствуя ни капли той сонной тяжести, что ещё мгновение назад тянула её ко дну. Рука сама нашла рукоять кинжала, оставленного на ночь под подушкой. Дети заворочались, Торвин что-то пробормотал сквозь сон, но затем уснул дальше, Эльда же открыла глаза, и в них тут же вспыхнул испуг. Она прижала брата к себе, замирая.

- Тихо, - велела Берин тихим но твёрдым голосом. - Лежите.

Она шагнула к двери босиком, стараясь ступать бесшумно, но даже босиком её вес заставлял доски жалобно поскрипывать. В левой руке она сжимала кинжал, а правой взялась за деревянный засов. Стук повторился.

- Кто? - спросила Берин полушёпотом, чтобы не разбудить Торвина.

- Госпожа Берин? - Голос был юным, высокий, срывающийся то ли на фальцет, то ли на кашель. - Это… это Фрайн. Я из гильдии. Мне велено…

Она отперла засов. Дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щель хлынул холодный воздух с лестничной клетки, пахнущий сыростью и копотью сальных свечей. На пороге стоял парнишка, совсем ещё юный. Его новые лёгкие доспехи гильдии, кожаные, с медными заклёпками и длинный бурый плащ, сидели на нём мешком, будто были с чужого плеча, а на поясе болтался меч, который он явно ещё не научился носить, не задевая рукоятью за косяки. Лицо у Фрайна было нежное, словно кожа телёнка, а под носом едва пробивались жидкие усишки. Он смотрел на Берин огромными наивными голубыми глазами, и в этом взгляде смешалось всё: радость, страх и благоговение перед легендой, кем многие в гильдии считали Берин. Он переступил с ноги на ногу, и Берин заметила, как дрожат его пальцы на ремне сумки.

- Говори, - велела она.

- Я принёс… приказ из штаба, госпожа. - Фрайн сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто в его горле была застрявшая рыбья кость. - Всем свободным мечам гильдии… всем, кто в городе… велено явиться к полудню. Капитан сам велел передать. Сказал, немедленно, и чтобы без разговоров.

Берин молчала, и в этой тишине парнишка, кажется, совсем растерял остатки мужества. Он попятился, наступил на собственный плащ, едва не кувыркнулся с лестницы и, наконец, выпалил, почти не размыкая губ:

- Я всё передал! Я пойду!

Он развернулся и исчез в полумраке коридора так быстро, словно за ним гнались. Его шаги прогрохотали по лестнице, потом хлопнула входная дверь, и снова наступила тишина. Берин постояла мгновение, прислушиваясь, потом закрыла дверь и задвинула засов.

- Тревога? - шёпотом спросила Эльда, всё ещё прижимая к себе спящего брата. Глаза её блестели в темноте, как у зверька, почуявшего опасность.

- Пока не знаю, - ответила Берин, направляясь к своей кровати, где на спинке висела кольчуга. - Но раз в штаб зовут, значит, дело серьёзное.

Она начала одеваться. Движения были спокойными, не терпящими суеты, но внутри самой Берин вновь вспыхнули очаги тревоги, которые, казалось бы, погасли прошлой ночью. Металл надеваемых доспехов тихо звенел, и этот звук был для Берин как набат, как колокол, звонящий в городе, готовящемся к обороне, но она постаралась потушить эти тревожные порывы в самом очаге и взглянула на детей.

- Поспите ещё, - велела Берин, обращаясь к Эльде. - Я вернусь до вечера. Из таверны ни ногой. Еду возьмёте у трактирщика, скажете, что я велела, потом заплачу сколько нужно.

- А если… - начала было Эльда, но Берин её перебила:

- Если кто-то постучит, не открывайте. Если будут ломиться - кричите, Пушистика оставляю с вами, он вас защитит.

В штаб гильдии Берин вошла как к себе домой. Она вошла, и тишина, воцарившаяся было при её появлении, тут же сменилась восторженным гулом, какой бывает, когда в таверну заходит старый знакомый, которого все давно не видели. Кто-то кивнул ей из угла, кто-то поднял кружку в безмолвном приветствии, но двое, те, кто стоял у карты, развёрнутой на дальнем столе, обернулись одновременно, словно их дёрнула за нитку одна рука.

Дарин напоминал гномов со старых гравюр: коренастый, с лицом, вырубленным из камня. Его глаза, казалось, видели всё, даже скрытое за спиной. Доспехи из тёмной кожи обтрепались по краям, а за спиной торчал лук, трогать который не дозволялось никому, кроме владельца. Рядом стояла двергийка Нейла, ниже ростом и гибкая, с лицом, едва запоминающимся с первого взгляда, но незабываемым после второго. На поясе она носила столько ножей, сколько у иных наёмников бывает зубов, и каждый клинок, по слухам, знал своё дело. При виде Берин они замерли. Дарин перестал что-то рассказывать, а Нейла опустила руку, которой только что поправляла перевязь.

- Бе-е-ерин, - сказал Дарин, и в этом растянутом коротком слове было больше, чем в любом долгом приветствии.

Нейла не стала тратить слов на воздух. Она обхватила Берин за плечи и прижалась щекой к её наплечнику.

- Жива, - констатировала Нейла, отстраняясь, и в голосе её прозвучало удовлетворение человека, чьи опасения не оправдались.

- Как видишь, - ответила Берин.

Дарин хлопнул её по плечу, и от этого хлопка у любого другого, пожалуй, остался бы синяк, но Берин только усмехнулась.

- А мы уж думали, ты затерялась где-то в лесах, - сказал он. - Дошли слухи, что под Штайнфотом шестерых лазутчиков положили. Твоя работа?

- А то, - кивнула Берин.

Нейла покачала головой, и в глазах её вспыхнул тот самый огонь, который Берин помнила по их общим делам: азарт, смешанный с уважением.

- Слышала и я про это. Говорят, ты теперь с детьми какими-то таскаешься, - Нейла прищурилась, но в голосе её не было осуждения, только любопытство. - С ума сошла, Бер?

- Долгая история, - отрезала Берин.

- Ну так что ж ты стоишь? - Нейла мотнула головой в сторону двери. - Капитан ещё не начинал. Есть время выпить по кружке эля в «Трёх пнях». Там всё и расскажешь.

Берин почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, соблазн, старый, привычный, знакомый до боли. В «Трёх пнях» их ждал тёплый зал, густая пена и та лёгкость, какая бывает только между теми, кто не раз смотрел смерти в глаза и вышел сухим. И она уже почти согласилась, но потом осеклась.

- Не могу, - сказала она.

Нейла удивлённо вскинула бровь. Дарин, который уже начал было подбирать плащ, замер.

- Ты? Отказываешься от выпивки? - переспросил он, и в голосе его прозвучало недоверие, граничащее с подозрением. - Это ты, Бер? Или тебя подменили?

- Есть одно дело, - ответила Берин. - От него я не могу отвлекаться.

Она не стала уточнять. Не стала говорить ни о детях, оставленных в таверне, ни о том, что каждое отсутствующее мгновение сейчас ощущалось как кража. Нейла посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и будто поняв что-то выпалила:

- Ладно, - сказала наконец Нейла. - Не хочешь сейчас, выпьем после. За победу.

- За победу, - согласилась Берин.

Дарин кивнул, и добавил:

- Я с вами, - сказал он. - Если, конечно, возьмёте. С последней нашей встречи времени прошло много, а я по вам соскучился. По таким, как вы, редко кто скучает, а я, выходит, что скучаю.

Берин усмехнулась, но усмешка вышла короткой, без обычной теплоты. Дарин заметил это, и что-то в его лице изменилось, не вопрос, скорее попытка понять, что именно встало между ними и той прежней лёгкостью.

- Помнишь, как в прошлом году в Эссенбруке? - спросил он, и голос его стал мягче, почти доверительным. - Ты тогда эля налакалась так, что я думал, ты там же и упадёшь, взяла и набила морду трактирщику, а потом продолжила пить до утра.

- Он косо на меня глянул, - сказала Берин, и в голосе её прозвучала старая, знакомая интонация, упрямая, почти детская.

- Он на всех косо глядит, Бер, - встряла Нейла, и губы её дрогнули в усмешке. - У него лицо такое.

- Вот я и исправила ему лицо, - ответила Берин. - Теперь глядит правильно.

Дарин хохотнул, и смех его прокатился по залу, заставляя некоторых наёмников оборачиваться. Но Берин не засмеялась. Она стояла, глядя куда-то в сторону, и в глазах её было что-то, чего Дарин не помнил.

- Больше такого не повторится, - сказала она тихо.

Дарин перестал смеяться. Он посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Нейлу, и оба они в этот миг поняли одно и то же: с Берин случилось нечто, что вынуло из неё ту прежнюю, безбашенную девчонку, которая была и её натурой и проклятием. На её месте образовалась пустота, и в этой пустоте теперь жило что-то другое.

- Ты изменилась, - сказал Дарин без вопросительной интонации. Это было утверждение, и Берин не стала его оспаривать.

- Случилось нечто, - ответила она. - Говорю же, долгая история. Потом как-нибудь всё расскажу…

Она замолчала, и молчание это было тяжёлым, но не враждебным. Нейла, которая никогда не умела долго терпеть неловкость, первой нарушила тишину:

- Ну что ж, - сказала она, и голос её был ровным, без тени насмешки, - для долгой истории всегда найдётся время. Особенно если перед ней будет победа и здоровая кружка эля.

Берин, наконец, улыбнулась той улыбкой, которая у неё была зарезервирована только для своих, для тех, кого она пускала за свою спину, и друзья узнав эту улыбку, явно расслабились.

- После победы, - согласилась она, затем немного отвела взгляд, будто о чём-то вспомнила - Банкир здесь? - спросила она, и голос её прозвучал тише, чем требовала обстановка.

- Он всегда здесь, - сказал Дарин медленно кивнув.

- Если ты хочешь оставить золото, - сказала Нейла, - поторопись. Казну инкассируют через час. В случае провала обороны оно не должно достаться врагу. Золото увезут в особые хранилища, как и обычно.

Берин кивнула, чувствуя тяжесть мешка на поясе, словно там лежали не монеты, а камни, тянущие ко дну. Она подмигнула друзьям в знак того, что ещё вернётся, и прошла вглубь здания, где шум зала стихал, переходя в гулкую тишину коридоров. Дверь кабинета банкира была обита кожей, истёртой до блеска тысячами ладоней. Берин постучала, и голос изнутри предложил войти.

За столом из твёрдого дуба сидел сам банкир, дверг с ухоженной бородой, седыми волосами, уложенными в хвост, и очками с толстыми стёклами. Его мантия из дорогого материала, привезённого явно издалека, быть может, из самой страны фей, переливалась в лучах полуденного солнца. Банкир был стар, как сама гильдия, и его глаза видели не человека, а сумму, которую тот представлял. Он не поднял головы, когда Берин вошла, но пальцы его замерли с пером над книгой учёта.

- Вы собираетесь сделать вклад? - Всё ещё не отрываясь спросил он.

- Да… - немного растерянно ответила Берин.

- Правила вклада, - произнёс он, и голос его был ровным, лишённым эмоций, как звук падающей монеты. - Я обязан проговаривать их всегда. Вы получаете бумагу о вложении. Вы можете забрать своё золото в любом количестве из любого филиала гильдии, в любой части мира, где есть наш знак.

Берин слушала. Это была молитва коммерсанта, ритуал, который повторялся веками, переживая королей и войны.

- Можно ли создать доверенных лиц? - спросила она.

Банкир поднял глаза. В них не было любопытства, только профессиональная оценка риска.

- Конечно можно, - сказал он. - Они должны быть подтверждены лично вами. Их имена будут вписаны в реестр, который уйдёт с голубями.

Берин вынула мешок. Золото звякнуло о стол, тяжелое и холодное. Банкир принял его, взвесил на ладони, словно проверяя искренность металла. Затем он достал пергамент, обмакнул перо и начал писать. Чернила ложились на бумагу медленно, оставляя след, который станет твёрже стали.

- Сорок золотых, - произнёс он. - Доверенные лица: Торвин и Эльда.

Он посыпал сушильным песком на чернила,чтобы те высохли быстрее, затем сдул песок в сторону и протянул бумагу Берин.

- Вы можете не беспокоиться, - сказал банкир, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на человеческое участие. - На эти деньги теперь действует страховка. Чтобы ни случилось с ними по пути, или с одним из хранилищ, этому вкладу ничего не грозит. Золото могут украсть, хранилище может сгореть, но долг гильдии останется.

Берин взяла бумагу. Она была лёгкой, но в ней был вес целой жизни.

- Голубей с информацией о вкладе я разошлю одновременно с отправкой, - продолжал банкир, убирая золото в сейф. - Так что знать об этом вкладе будут раньше, чем это золото реально доберётся до места. Сеть гильдии помнит всё.

Он замер, словно собираясь сказать что-то, что выходило за рамки обычного ритуала.

- И в случае вашей гибели, - сказал он тихо, - доверенные смогут забрать эти средства. Даже не имея доверенности, которую можно утратить или украсть. Им достаточно произнести выбранное вами кодовое слово. Оно не будет вписано в документ. Оно тоже отправится в сообщении с голубями.

Берин задумалась. Слово должно быть таким, чтобы никто не догадался, но они поняли. Слово, которое связывало их сильнее крови.

- Пушистик, - сказала она.

Банкир кивнул, записывая что-то в своей книге.

- Пу-ши-стик, - повторил он, словно закрепляя заклинание. - Это слово теперь откроет любые двери.

- Оно и до этого так же действовало. - Попыталась пошутить Берин, но банкир на неё посмотрел тяжёлым взглядом и она неловко отвернулась в сторону прокашлявшись.

Берин вышла из кабинета, и на сердце у неё будто полегчало, словно исчез с него тяжёлый груз, будто выполнила то, что должна была сделать всю свою жизнь. Она легко выдохнула и, удовлетворённая произошедшим, пошла обратно в зал.

Шум из зала нарастал по мере приближения, и в этом шуме было нечто-то новое, какое-то напряжение, какая-то собранность, как перед ударом. Берин толкнула дверь, и зал встретил её гулом голосов, среди которых уже не было места праздным разговорам. Капитан стоял у дальнего конца стола. Он не сидел, он опирался на него обеими руками, и в этой позе было что-то от кузнеца, нависшего над наковальней. Седая борода его топорщилась, а редкие волосы на голове были прилизаны к сияющей лысине. Когда Берин вошла, он поднял голову и посмотрел на неё так, будто ждал именно её появления, чтобы начать.

- Все здесь, - сказал он, и голос его, негромкий, перекрыл зал без усилий. - Слушайте.

Тишина опустилась на помещение, как тяжёлое одеяло. Кто-то перестал жевать, кто-то перешеёптываться. Дарин замер у стены, Нейла встала рядом, прислонившись к колонне и сложив руки на груди в замок.

- Войска Цвергов, - капитан говорил медленно, разделяя слова, будто хотел отпечатать каждое из них в сознании всех присутствующих, - выступают к Штайнфоту и будут у стен уже к ночи, может, даже раньше. В то же время подмога городу будет здесь не раньше чем через три дня. Поэтому вся надежда, друзья мои, только на нас. Барон заплатил вперёд огромный аванс, чтобы воодушевить нас. И я знаю, что мы не дрогнем и выстоим.

Он выдержал паузу, и в этой паузе каждый, кто был в зале, услышал звон монет в своём воображении. Плата вперёд - старый обычай наёмников, суровая страховка на тот случай, если наёмник не доживёт до конца битвы. Золото не выдаётся сразу на руки, а продолжает храниться в гильдии до окончания миссии. После чего эти деньги пойдут на похороны с почестями, а остатки - семьям или близким, если они есть. Если нет - то в казну гильдии. Но если уж так случилось, что наёмник выжил, то тогда он получает аванс в тот же момент, а остальную сумму - спустя какое-то время.

- Сумма, - добавил капитан, - достойная. Барон не скупится.

Он обвёл зал взглядом, и остановился на Берин.

- А теперь об обороне. - Капитан выпрямился. - Лейтенантами назначаю троих. Дарин - стены, северный и восточный сектора. Нейла - вылазки, мобильная группа, будешь работать за воротами. Берин - главные ворота.

Имена прозвучали как выстрелы из пушки и зал взорвался этими именами. Кто-то свистел, кто-то стучал кружкой по столу, кто-то просто орал во всё горло, и в этом гвалте смешались имена трёх лейтенантов, превращаясь в единый, нечленораздельный гимн. Дарин усмехнулся, опустив глаза, но левой рукой похлопал рядом стоящую Нейлу по плечу, та вскинула голову, принимая почести как должное. а Берин стоявшая поодаль удивлённо оглядывала толпу, ощущая во всех венах как колотится сердце. Она не ожидала такого поворота, была не готова к этому. Вообще она считала что командовать - это не её, но, если капитан так решил, значит так надо.

Капитан поднял руку и шум стих.

- Рано радуетесь, - сказал он, и голос его стал жёстким, как наждак. - Враг превосходит нас числом. Сильно превосходит. Подкрепление ждать не стоит - мы три дня не продержимся. Поэтому нам нужно их одолеть. Либо…

Он обвёл зал взглядом, и в этом взгляде не было ни капли оптимизма.

- …Если стены падут, геройствовать не нужно. Отступаете в гильдию, уходите через тоннели. Последний сжигает хранилище с документами.

Тишина нависла над залом, как плотный табачный дым в закрытой комнате, от которого начинает резать в глазах. Каждый понимал риск, на который они идут: они могли бы бежать через тоннели вместе с баронским золотом, было понятно, что превосходящую числом регулярную армию им вряд ли удастся разгромить. Но «Фраериттер» был не просто сборищем головорезов. Это была гильдия. Практически орден воинов, поклявшихся выполнять задание до конца, чего бы это ни стоило. От этого зависела репутация гильдии и высокая плата за их услуги. А тех, кто пытался сбежать, не ввязавшись в бой, потом находили и казнили самым постыдным образом на виду у всей гильдии. Поэтому все присутствующие в зале замерли, ощутив всю тяжесть своего положения.

- А если выстоим, - капитан позволил себе короткую, злую усмешку, - Барон обещал ещё горы золота. Так что давайте постараемся удержать оборону. Потому что если нет, мне придётся восстанавливать документы по этому филиалу. А я для этого слишком стар. - Кто-то хохотнул, кто-то покачал головой, но напряжение в зале чуть спало. И капитан перешёл к заключительной части, - Всё, конец собрания, идём готовиться к бою, на закате собираемся у главных ворот, а сейчас все свободны.

Берин посмотрела на Дарина и на Нейлу. Они кивнули ей коротко и Берин ответила тем же, но не стала подходить: время сжималось, как пружина, и ей нужно было спешить в таверну.

Она вышла на улицу. Холодный осенний воздух ударил в лицо, отрезвляя, словно ледяная вода. Город готовился к штурму, и в этой суете было что-то от предсмертной лихорадки. Берин видела много штурмов, стояла по обе стороны стен, и всегда это выглядело одинаково. Повсюду суматоха и страх. Те, кто ещё мог себе позволить бежать, тащили свой жалкий скарб, создавая заторы на узких улочках. Стражники только успевали разнимать дерущихся мужчин и даже женщин, ловить воров всех мастей, решивших, что сегодня их день. Ни в Двергии, ни в землях цвергов, ни у дворфов, да даже во всём разъединённом Гномланде это не было чем-то особенным. Более того, она была уверена: и у эльфов, фей, гремлинов, и у великанов всё выглядело приблизительно одинаково. Страх универсален. Поэтому надо было в первую очередь позаботиться о безопасности детей. В этой панике и толчее их легко могли ударить, похитить или попросту раздавить.

В таверне царила суматоха, постояльцы спешили выселиться и сбежать из города, а кому податься было совсем некуда, толпились на входе в подвал, куда любезно всех желающих провожал трактирщик. Берин проскочила через забитый людьми и чемоданами каминный зал и взлетела на второй этаж в свою комнату. Дети сидели на своей кровати, прижавшись друг к другу. Эльда держала Торвина за руку и рассказывала ему какую-то сказку или легенду, чтобы отвлечь его от надвигающейся беды. Увидев Берин, они вскочили, но она жестом остановила их, не дав броситься на шею.

- Слушайте, - сказала она, присев перед ними на корточки. - Времени мало. Город будут штурмовать. Вы пойдёте в подвал. - Она посмотрела на Торвина, в его серые, и испуганные глаза. - Ты будешь слушаться сестру и трактирщика. Ясно?

Торвин кивнул, и кивок этот был механическим, как у куклы.

- А Пушистик? - спросила Эльда, и голос её дрогнул.

- Пушистик идёт со мной, - сказала Берин. - Он нужен там. А сейчас следуйте за мной.

Они спустились вниз все вместе. Пушистик раздвигал мордой сундуки, расчищая путь, а людей раздвигать ему не приходилось, они и так разбегались от него сами. Проложив путь к трактирщику, Берин подвела к нему детей и велела:

- Присмотри за ними. Если я не вернусь, отведи их к капитану гильдии. Скажешь, что это от меня.

Трактирщик кивнул, не проронив ни слова. Берин ещё раз взглянула на детей: на Эльду, которая старалась не плакать, и на Торвина, который уже начал хлюпать носом. Она присела на одно колено перед ними и сказала шёпотом:

- Запомните: если меня не станет и у вас в гильдии спросят кодовое слово, ответьте «Пушистик». Вы же запомните?

Оба ребёнка закивали, словно болванчики.

- Это очень серьёзно, - продолжила Берин. - Запомните это хорошо. А теперь нам с Пушистиком пора идти.

- Мы будем тебя ждать, Берин, - тихо произнесла Эльда.

- Я постараюсь выжить и вернуться к вам, - кивнула наёмница, развернулась и пошла к выходу.

Пушистик подошёл к детям, лизнул каждого в щёку и поплёлся следом за хозяйкой.