Двор Граций

Chapitre I — La Cérémonie de Vénération (Церемония Поклонения)

Кованая чугунная решётка врат была огромна, но смотрелась удивительно изысканной. Плетение толстых прутьев, покрытых сусальным золотом, оканчивающихся бутонами лилий насыщенной синевы, создавало ощущение высшей степени восхищения. И до конца было неясно — это чувство благоговения связано с работой зодчих, или уже наполняет предвкушением предстоящего события.

Створки были распахнуты, приглашая войти достойных, что я и сделал, ощущая, как хрустит под ногами мелкий гравий Курдонера — Парадного двора. Сюда мог бы проехать экипаж премьё моей благородной семьи со статусом Лилии, но даже Лилии отличаются друг от друга. Бутон моей в глазах нынешнего королевского двора несколько подувял, поэтому мне приходится проделывать путь от ворот до главного здания пешком.

Неспешная прогулка могла принести настоящее удовольствие, учитывая мой в высшей степени достойный Двора Искателей внешний вид: в сюртуке известного столичного кутюрье, такой же шляпе-двууголке, носимой по новой моде узкой частью вперед, и чёрных кожаных туфлях с большими стальными пряжками.

К некоторому сожалению, во всех материях я проигрывал тройке других аспирантов. Роскошные кареты семей этих достойных отпрысков стояли запряжёнными прямо во дворе, показывая позицию Мадам Великого Магистра к этим фамилиям. И не только её.

Уже самый первый экипаж, отливающий на солнце ярчайшей белизной, с огромным гербом семейства де Бофремон, на котором золотой лев на красном фоне высоко держал серебряный меч, демонстрировал доминирующие власть и величие. А ведь эта Лилия при дворе играет роль не более того самого серебряного меча. Но старая аристократия помнит, что меч хорошо справляется с работой секатора.

Две другие кареты — Леблан и де Кермадек — менее вычурно демонстрировали символы принадлежности семей, но подавляли роскошью отделки и росписи. Экипаж Лебланов казался чудом оказавшимся здесь кусочком прибрежного пейзажа, впитавшего в себя солёную свежесть влажного морского воздуха.

Впрочем, этот аромат можно было только представить, потому что запах свежестриженного самшита и конского навоза перебить не мог ни один аромат, даже парфюм Готье де Бофремона, бьющий морозной свежестью.

Готье — плечистый темноволосый рыцарь. Настоящий гигант среди нас, карликов. Его внешность больше подходила вернувшемуся из боевого похода герою, воевавшему настолько блестяще, что не получил ни единого шрама от стрел и магии друидов юга. Старший наследник семьи де Бофремон, смеясь, общался со своим закадычным другом Жюльеном де Сен-Жермен, который и прибыл, скорее всего, в экипаже своего старшего во всех аспектах приятеля.

Жюльен по моим сведениям был столь прагматичен, что мог предпочесть остаться в тени величественного Готье даже в день Поклонения, лишь бы не топтать самому гравий дорожек Курдонера. Впрочем, за фигурой юного золотого льва он чувствовал себя уверенно уже многие годы. Не удивлюсь, если его выбор Грации будет определён предпочтениями патрона.

Внешности он тоже старался не уделять слишком много времени — тут я с ним играл за одну команду, пока того не требовали обстоятельства. Его наряд по строгости был схож с моим, но заметно проигрывал по качеству элементов. Тёмный цвет его волос, как бы странно это ни звучало, отличался какой-то невзрачностью. Будто бы он пытался и тут не соревноваться с броскостью Готье де Бофремона. В этом плане мои каштановые в отца волосы среди брюнетов могли добавить мне пару баллов привлекательности.

Долго рассматривать эту веселящуюся парочку было бы неприлично. В кои-то веки этикет сработал так, как самому бы того хотелось — можно было поглазеть и на других богатеев.

Следующим на глаза попался представитель многочисленного семейства Лебланов, занимающихся судостроением уже более века. Эти странные родовитые дворяне были едва ли не единственными, кто не использовал для фамилии благородную приставку, ссылаясь на старый морской этикет, где величать с «де» могли лишь капитана. Именно от экипажа, на котором прибыл Огюст Леблан, так тянуло морским бризом.

— Bonjour, Monsieur l’Aspirant d’Apremont, — пожелал мне приятного утра Огюст.

Добавив в приветствие наш общий статус аспирантов, он сделал его неформально шуточным.

— Bonjour, Monsieur le marin de la famille Leblanc, — поддержал я весёлый тон, назвав Огюста моряком из семьи Леблан.

Мы довольно улыбнулись друг другу. Этого светловолосого стройного до худобы обладателя изящных черт лица я не знал близко, как могло бы показаться. Да что там говорить, видел его всего лишь один раз, как и большинство молодых людей, которых с такой точностью оценивал. Но с Огюстом мы хотя бы были представлены друг другу на приёме Представления Грации семьи Лилии д’Апремон. В тот день мама демонстрировала свету мою сестру Селестину, тогда ей было четырнадцать, а мне шестнадцать. Это было около года назад.

Леблан был с целой четвёркой слуг, как и полагается отпрыску богатого семейства промышленных магнатов. Он был третьим или четвёртым ребёнком, но капитал позволял облагодетельствовать и Огюста. Вообще из первенцев в этом году во Дворе Граций был представлен лишь Готье де Бофремон — рыцарь золотого льва, остальные были младшими — нижними листьями Лилий.

Это же можно было сказать и про меня, хотя я был всего-то вторым ребёнком.

Самым первым к церемонии — его экипаж стоял ближе всех ко входу в здание — прибыл выходец из семейства, некогда считавшегося чужим в наших краях — Кермадек. Пускай сейчас они носили фамилию де Кермадек, но сама частица Кер уже означает гнездо, то есть род в терминологии северного осеннего народа.

Да, Лоик де Кермадек был ржавый, как самое залежавшееся под дождём и солнцем железо. При этом он был очень большим — не хищно атлетичным, как некоторые кошачьи здесь, а даже немного грузным. Больше походил на портового грузчика в подчинении судостроителей Леблан, но сам мог прикупить пару верфей за те деньги, что мастера лодок платили его семье в обмен на корабельный брус.

Лоик, или же Луи, лишь кивнул мне, обозначив приветствие. Я выразил почтение чуть значительнее, помня впечатляющие возможности его сестры, которая устроила не так давно настоящий огненный шторм в центре столицы, повздорив с другой Лилией. По статусу моё семейство было значительнее Кермадеков, но шея у меня такая же гибкая, как у всех, я надеюсь, и ум так же подвижен. Я помню, что рыжие любят прямую демонстрацию любых отношений.

Поклонился — значит, считаешь его достойным человеком. Это повлияет и на отношение ко мне.

Дорожка почти привела меня к цели. Я был один — без сопровождения, поэтому значительно задерживаться перед входом в здание повода не было. Антре навис надо мною властителем душ. Ощущалось, что стоит мне сделать шаг — и портал унесёт несмышленого гостя далеко от прежней жизни, не переместив и на метр в пространстве.

Собравшись с духом, снял шляпу и сделал шаг.

И попал в шумный широкий коридор, где толпилось больше двух десятков других искателей. Стояли ли они группками, или держались особняком, но разбрестись, чтобы подчёркивать свою индивидуальность, у них не было возможности, так как места здесь было не много, а дверь в нужную залу была закрыта. Впрочем, мне повезло — прямо с моим приходом она плавно отворилась.

— Est-ce que Madame Éléonore assistera? On murmure qu’elle est incroyablement conservée pour son âge…

— Impossible, c’est la Vénération! Aucune autre femme n’a le droit d’être dans la salle.

Громкое перешёптывание пары аспирантов было единственным, которое я сумел разобрать. Остальные ожидающие тоже не удерживали эмоций и делились ими со стоящими по-соседству, но говорили тише. Эта парочка оказалась права — встречали нас взрослые мужчины, возможно, мужья названной мадам Элеоноры Фалькенштайн.

Как бы ни была говорлива толпа — на месте она не стояла. Молодые люди проходили в залу и оглашали её восхищёнными возгласами. По этой причине задерживались и мешали другим подобраться ближе к невысокой трибуне. Таких подгоняли и приводили в чувства.

Я нарочно не поднимал взгляда выше ног идущих впереди соискателей. Не хотелось заглядывать через плечи. Вот, если бы через головы, но ростом рыцаря или рыжего медведя природа меня не одарила. Впрочем, казаться карликом мне тоже никогда не грозило, так что жаловаться было не на что.

Занял положение в левой половине залы, немного позади большинства. С этого места я мог видеть вход, практически всех аспирантов и — что было главным — самих виновниц мероприятия, на которое прибыло тридцать отпрысков благородных семей Монархии Лилий.

— Oh, chère mère, — непроизвольно помянул я дражайшую маман.

Было на что посмотреть.

Грации на трибуне стояли в таком порядке, который каждый аспирант пройдёт при участии в церемонии Поклонения. Ко мне ближе всего находилась последняя девушка, та, что стояла дальше всего от подъёма на сцену. И была она невероятно эффектна.

Большинство, не сговариваясь, назвали бы её самим воплощением чистоты и невинности, оценивая выразительные во многом ещё детские черты лица. Эти пухлые губки или вздёрнутый носик при розовых кружочках на молочного цвета щёчках ещё пару лет назад умиляли каждого, кто мог их видеть. Сейчас такая прелесть скорее смущала, и даже белые вьющиеся локоны не могли сместить впечатление к нейтральному, а всему виной был выбранный наряд.

Марго де Фож происходила из семьи некогда совсем неблагородных дельцов, занимающихся добычей и переработкой металлов. Как бы ни относились к их краткой родословной, фамилия de Forges, точно следуя своему имени, умела ковать деньги и не забывала это показывать. Платье Марго стоило баснословных денег, потому что было целиком собрано из гипюрного зелёного кружева.

Впечатляло! Но заставляла стыдливо отводить взгляд, забывая про идеальные черты лица, отнюдь не дороговизна и сложность её наряда. Вырез блузы, исполненный в форме глубокой вертикальной капли, настолько много давал узреть, что даже самое слабое воображение имело возможность восстановить упущенное прямо на натуре.

Это приводило к краснеющим щекам и бегающим в нерешительности глазам.

Чтобы окончательно убедить публику, что перед нами больше не милая девчушка с кудряшками, а готовая расцвести Лилия, к образу был идеально подобран корсет, доводящий талию до совсем уж немыслимого контраста к остальным объёмам — совсем немалым, надо признать.

— La cérémonie commence. Qui passera en premier? — донеслось по-соседству.

Пока я не без стеснения глазел на прекрасную де Фож, в помещение вошли последние участники — это послужило поводом начать церемонию, о чём сразу же зашептались будущие учащиеся Высшей Школы, которой по совместительству являлся Двор. В Университет же будут поступать уже не аспиранты, а консорты, или же сами расцветшие из Граций Лилии.

Ответ на вопрос «Кто пойдёт первым?» тоже нашёлся. Никакой строгой очерёдности не предусмотрели, распорядители подтолкнули тех, кто оказался ближе к выделенному подъёму. Спускаться же предстояло на другой стороне, после самоличного представления всем центральным фигурам.

Я стоял позади, потому у меня было время продолжить изучать эти фигуры.

Центральная Грация отличалась от соратницы — или соперницы, которую я уже успел рассмотреть как день отличается от ночи. Контраст заключался как в банальном цвете, ведь Орелия де Латур имела тёмный оттенок кожи при чёрных волосах, так и в ряде других факторов.

Обладательница фамилии, дословно обозначающей башню, к своим семнадцати годам девушкой стала рослой. Думаю, даже мне рядом с ней было бы немного некомфортно — это предстояло ещё выяснить — а Марго де Фож едва ли была выше плеча смуглой стройной красавицы, демонстрирующей в данный момент строгий образ.

Эта неприступность владела её мимикой, холодность контролировала жесты, а сдержанность — всю вытянутую струной позу. Одежда была под стать: идеально скроенный по фигуре брючный костюм цвета слоновой кости. Сюртук открытого фасона совсем не имел застёжек, чтобы демонстрировать туго стянутый бордовый жилет. Вместо изящных туфель ноги прикрывали сапоги полированной телячьей кожи, а голову — широкополая шляпа, вся усыпанная живыми розами. Весь наряд вышили золотом в общем узоре цветов и украсили драгоценными камнями.

Как странно, что благодаря влиянию сестры, у меня имелись обширные познания в стилях и материалах одежды, но при этом про камни и украшения я мало что знал. Не доросла ещё Селестина до соответствующего возраста.

Орелия казалась отрешённой, и это отталкивало, хотя и позволяло не краснея скользить по её фигуре взглядом. Именно к ней советовал мне подойти отец после церемонии, но я не представлял сейчас, как это можно сделать. Не могу знать, какие впечатления от этой Грации у моих будущих соучеников, но меня она скорее отталкивала.

— L’aspirant d’Apremont est prié de se hâter!

Магия Граций сыграла со мной злую шутку. Не впечатлённый мадемуазель де Латур, я одновременно ей слишком увлёкся. Да так, что пропустил, когда все стоящие в первых рядах аспиранты успели преклонить колени. А ведь они прошли прямо перед глазами!

И вот — настала моя очередь, о чём мне напомнил распорядитель в сухом тоне.

Разгладив полы сюртука, ровным шагом, звонко раздающимся под арками каменных сводов, я двинулся к подъёму на возвышение. Пока шёл, смотрел в направлении движения, но перед первой ступенью, немного приподнял голову вверх, а взгляд устремился ещё дальше.

Так я вблизи увидел самую первую Грацию. В этот момент я понял, что именно она — первая.

Угольно-чёрные кожаные сапоги со шнуровкой столь плотно прилегали к её ногам, что подчёркивали их изящество с особой чёткостью. Обувь проглядывалась только до середины голени, становясь при поднятии взгляда прикрытой подолом юбки, выполненной в несколько слоёв. Нижний был той же кипенной белизны, что и блуза, оборки и высокий воротник. Верхний слой юбки был един с корсетом и имел цвет полуночной синевы. Для придания платью ещё большего изящества, талия была перехвачена ремнём с той же чёрной кожи, что и сапоги.

Высокая обувь, ширина юбки, узкая талия, плечи и шея, прикрытая воротом, создавали образ настоящей Грации. Первое впечатление в возвышенных чувствах, а сразу за ним могло прийти и смущение — сегодня свойственное для меня, как оказалось. Зона декольте у Розалии де Корваль оказалась тоже весьма говорящей и впечатляющей. Тот самый высокий воротник подбирался к стройной шее непростым образом — с плеч, а всё потому, что грудь девушки была обнажена в очень… очень заметной манере.

Для меня это было непривычно и, как оказалось, волнительно.

Мне пришлось опустить взгляд, чтобы ступени не вздумали сыграть со мной злую шутку. Когда я вновь поднял взгляд, то уже было трудно отвести его вновь. Мадемуазель де Корваль сразу показалась мне очень привлекательной девушкой, но это впечатление при ближайшем рассмотрении оказалось неточным.

Она была прекрасна!

И здесь моя привычка искать образы для увиденного начала сбоить. Как можно описать отдельными словами подобную красоту? В моменте мне даже стало горько, что я не художник, до того удивляли аккуратностью черты её лица — особенно этот притягательный чуть приподнятый носик.

«Эх, жаль, что я не обращал внимания на других аспирантов! Замирали ли они, как я, перед объектами своего преклонения?»

С трудом сделал последний шаг, чтобы оказаться перед Грацией и опуститься на колено.

— Adrien d’Apremont, — представился я, как полагается, но затем не смог удержаться: — Je suis conquis!

От взгляда этих больших серых глаз сердце было готово выпрыгнуть из груди.

Хотелось бы мне знать, о чём она сейчас думает, но даже толики внешнего намёка на реакцию было не разглядеть. Ничего удивительного, ведь передо мной была представлена сама Грация. Уж я-то знал, как готовят будущих глав аристократических семей на примере младшей сестры. Знать мне было не положено, но Селестина обожала делиться впечатлениями, пускай за это влетало обоим.

И сейчас последствия моей выходки были непредсказуемы. Не отчислят, конечно, но мою тихую фразу точно услышали в зале. Впрочем, основной оплошности я не допустил — не стал задерживаться и поторопился подняться.

Прекрасные серые глаза уже смотрели вдаль, как того требовал этикет. От меня строгость правил требовала преклониться перед следующей Грацией.

— Adrien d’Apremont, — назвался, чувствуя себя незначительным перед рослой и величественной наследницей семьи де Латур — Башен Столицы.

Орелия де Латур вблизи удивляла экзотичностью форм: столь прямых черт лица, остающихся при этом привлекательными, видеть мне ещё не доводилось. Эта смуглая Грация была красива, но всё так же холодна, а после бури эмоций от встречи с Розалией, первое впечатление стало ещё более ярким.

Она даже не посмотрела на меня, когда я представлялся, так что второе моё поклонение выходило коротким. Я встал и отошел, когда вдруг меня окликнули.

— D’Apremont?

Повернул голову и встретился с цепким взглядом, напоминавшим мне кошачий.

— Oui, mademoiselle!

Окликнуть аспиранта — это было чем-то ещё более удивительным для Церемонии Поклонения, чем моя выходка. Молодые люди всё же иногда позволяли себе добавить пару слов, если не боялись последствий от администрации или самой Грации. Здесь же я не понял причину такого поступка со стороны де Латур, но она задержала меня на несколько секунд, прежде чем слегка кивнула, отпуская таким образом.

Оставалось выполнить последнее представление, но и тут всё пошло не так. Я опустился на колено — и тут же услышал.

— D’Apremont. J’ai entendu. Ça suffit.

Марго де Фож смотрела на меня с насмешкой и желанием отыграться за дерзость, сказав, что она запомнила мою фамилию и этого достаточно.

— Appelez-moi Adrien! — ответил дерзостью, предложив звать меня по имени.

И тут белокурая мадемуазель едва не фыркнула, сдержавшись в последний момент. Сам лишь немного улыбнулся, демонстрируя несерьёзность своих слов.

И поспешил унести ноги.

Chapitre II — Le Choix de la Cour (Выбор Двора)

После меня на поклонение вышли самые важные представители молодого поколения из присутствующих здесь. Моё желание затесаться в последние ряды позволило приблизиться к персонам, на которых Грации точно обратят внимание.

Да и я сам, чего уж тут скромничать, сумел отличиться ненароком перед каждой из трёх будущих Лилий, чего я совершенно не планировал. Не зря мама прозвала меня везучим, порой вот таким сомнительным образом меня и настигает успех.

Для второго акта церемонии тоже следует выбрать стратегию поведения, и должна она отличаться - так я решил из-за смены декораций. Нас вывели в сад, разбитый немного в стороне от Парадного Двора и носящий его название. Нас - это аспирантов, а Грации должны прибыть позже. В этом и заключалась ключевая подсказка к планированию и задачка для ума.

— … д’Апремон? С каких пор мадемуазель де Латур сама окликает аспирантов?

— Мне больше интересно, осмелится ли он теперь подойти к де Фож…

Друзья по великому счастью не забивали себе голову долгосрочными планами. Уже образовались пары и тройки громко беседующих молодых людей, перешедших с высокой речи на общий. Однако же не все были столь беспечны, и по этим центральным фигурам я смог получить ещё одну подсказку о будущем расположении наших красавиц.

Наших… Ох.

К моим семнадцати годам это было не первое учебное заведение, которое я имел удовольствие посещать. Первые классы меня и старшего брата обучали на дому - этим занимался мой отец, когда мама старалась удержать на плаву семейное предприятие. В среднюю школу я отправился вслед за братом - и это было совсем не элитарное учебное заведение, притом что славилось качеством преподавания.

Там учились одни только мальчики, само собой, потому что смешанные классы допускались лишь со старшей школы, когда девушкам и юношам становилось необходимо набирать магический потенциал для настоящих задач. Опять же, всем известно, что рост силы напрямую зависит от взаимоотношений представителей обоих полов, пускай и имеет массу особенностей.

Без малого семь лет, во многом проведённых в стенах школы, десятки знакомств, приятельские отношения, но ни одного близкого друга, которого можно было спросить:

“А как ты относишься к тому, что твоя любимая - не только твоя?”

Что всегда есть другой, возможно даже твой близкий друг, который ждёт для себя того же внимания. И самое непонятное, что парни обычно обсуждают тихо между собой, чтобы не услышали старшие: каково это - ждать своей очереди. Или даже не ждать.

Друзей, чтобы задать им такие вопросы, у меня не было. Всё из-за особенностей положения семьи, которая оставалась представительницей элит без возможности с этими элитами взаимодействовать на равных. Только Церемония Представления моей сестрёнки вернула нас в периферию высших кругов.

Пытался заговорить с братом, но этот прямой, словно палка, сухарь не мыслил такими тонкими категориями. Бертран вышел идеальным защитником семьи, которого мама отдавала скрепя сердце.

Со мной же ситуация ещё более неясная.

И всё же я здесь. И, совершенно точно, влюбился. Теперь наличие Готье де Бофремона с его рыцарской львиной сущностью, как и его куртуазного подхалима Жюльена де Сен-Жермена, воспринималось мною иначе - как преграда, необходимая к преодолению. Кроме упоминаний про удачливость, чаще мама говорила, что я упрямый, но это компенсируется целеустремленностью.

Увидим.

Сейчас мне был совершенно понятен расклад, если уместно подобное сравнение, Граций. Сад большой, но его центральная часть хорошо обозревается - особенно заметны обзорные места. Их имелось три, два из которых располагались рядом в строгой симметрии друг к другу и проходу между ними.

Это была небольшая насыпная аллея, проходящая в самом высоком своём месте над одной из дорожек и создающая тоннель. Огорожена она была мраморной балюстрадой, с обеих сторон подкреплённой более массивными стенами, внешне создающими аналог башен. Выбор места для приёма заверений от аспирантов мадемуазель де Латур был очевиден.

К тому же мнению пришёл рыжий де Кермадек, явно отдающий предпочтение строгой южной красоте Орелии.

Если этот укреплённый вал отойдёт высокой Грации, то оставшаяся из возвышающихся строений беседка из ажурных прутьев кованого металла заинтересует скорее мадемуазель де Фож. Увитая плющом, она могла бы подойти и прекрасной Розалии де Корваль, но нежной розе больше подойдёт близость своих сестёр.

В саду Курдонера располагалась невероятной пышности клумба роз с множеством оттенков красного: тут были и бордовые гиганты, и скромные вытянутые розовые бутоны. Невероятная красота, так подходящая лишь одной Грации, несмотря на то что одна особа решила усыпать ими всю свою шляпу. Имелась и широкая скамья для удобства наслаждения прекрасным видом.

Не отвлекаясь на обращённое к себе внимание, я медленно отправился в прогулку, целью которой было занять удобное место недалеко от розового рая. Практически одновременно со мной показались Грации, горделиво несущие свою притягательность - пока вместе, но скоро их пути должны разойтись. Все взгляды устремились к выходу из главного здания, так что свободно мог продолжить свой путь.

Сразу всё закрутилось: разговоры стали тише, смятения больше, а заметные величины сделали свои первые ходы. Лезть вперёд лидеров, чьи союзы почти точно заранее были оговорены, было чревато не только недовольством со стороны самих аспирантов, но и негодованием Граций, у которых задачи сегодня куда более масштабные, чем попасть в десятку.

Стоило труда сохранять уверенность и присутствие духа, а также не вперять взор в фигуру самой невысокой из красавиц. Ещё мог похвалить себя за то, что не расплылся в насмешливой улыбке - совсем как с сестрой - когда мимо прошла Марго де Фож, направляющаяся к беседке. На меня она не посмотрела, тогда как я почтенно склонил голову.

Сегодня она - Грация! Пускай и совсем мне не интересная.

Какое-то время ушло на рассадку по клумбам, как я отметил это для себя. Не затягивая, пошли первые половники - не паломники, хотя выполняли они ту же задачу, но до того были важные и начищенные до блеска, что заработали от меня такое сравнение.

Рыжая гора де Кермадек точно отметил насест де Латур и первым поймал там птичку, де Фож уже в середине прогулки сама обратилась к Леблану с просьбой проводить, а де Бофремон часовым дожидался прибытия драгоценного цветка Розалии де Корваль, чтобы после начать доклад. Такими у золотого львёнка оказались голос и манера речи.

Я ждал, как ждали многие. Только большинство из них не определились, что было вполне нормальным, потому создавали суету, как пчёлы вокруг сладких цветов. Моя же цель была ясна.

Подходящий момент - пора идти.

— Месье д’Апремон, - окликнули меня.

Это был один из неизвестных мне аспирантов.

— Простите, я тороплюсь, - ответил я.

— Ох, я бы на вашем месте немного задержался. Всё же месье Жюльен гораздо ближе вас, а он уже воспылал желанием предстать в лучшем виде. После него, как мне кажется, у вас будет больше шансов оставить хорошее впечатление о себе перед мадемуазель Розалией.

Бегло ещё раз посмотрел на приближающегося к Розалии де Сен-Жермена, а затем на незваного собеседника. Была немалая правда в его предложении.

— Думаете, месье Жюльмен оплошает? - задал я вопрос, - По слухам он неплох в декларировании стихов.

— Тогда вам стоит перебить его качеством выбора произведения.

Этот несколько сутуловатый и вытянутый молодой человек не отличался впечатляющим внешним видом, но взгляд его цепких глаз заставлял относиться к нему настороженно. Одновременно с тем улыбка его была в достаточной степени располагающей.

— Люсьен де Моро, - наконец представился он и протянул руку для знакомства.

Рукопожатие вышло осторожным.

— Де Моро… - пытался я вспомнить его фамилию, - законники?

— И немного политики, - подтвердил он.

Разговаривая, я следил за ситуацией вокруг своей музы.

— Можем ли мы немного подойти? - посмотрел на молодого человека, - и чем, собственно, обязан?

— Ах, сущая мелочь, - Люсьен медленно пошёл рядом, - так уж вышло, что я первым успел отметиться с почтением у несравненной Орелии де Латур…

Во взгляде на него не скрыл удивления. Когда только успел?

— … мадемуазель нашла уместным попросить меня подойти к вам и выразить сожаление, что она не была внимательной на церемонии и не дала знак во время вашего поклонения.

Удивление, кажется, поселилось на моём лице. Нет - причина была, конечно. Женевьева д’Апремон, Лилия нашей семьи и моя мать, могла иметь беседу с Лилией семьи де Латур или даже самой Орелией, потому что этот род был одним из немногих, с кем мы сохранили нейтрально-хорошие отношения. Однако выделять меня столь явно причин не было, по крайней мере известных мне.

Впрочем, мне и разбираться не хотелось.

— Просила также передать, что будет рада вас видеть на одинокой аппарели, - продолжил говорить удивительные вещи месье де Моро, а затем и вовсе поразил догадливостью, - но я так подразумеваю, аспирант д’Апремон сделал свой выбор.

Он улыбнулся так открыто, что я тоже заразился этим.

— Я настроен серьёзно, - подтвердил свои намерения.

— Что ж. Тогда лучше будет нам сделать вид, что мы просто познакомились, и никакую просьбу я не выполнял.

— Спасибо, дорогой Люсьен де Моро, вы кажетесь мне достойным человеком!

— Вы тоже, дорогой Адриан, желаю удачи!

Просто кивнул в ответ, уже находясь в движении. Нужно было обозначить для остальных, что я намерен быть следующим искателем Благодати. Тем временем Жюльен де Сен-Жермен декларировал на высоком:

Mignonne, allons voir si la rose

Qui ce matin avoit desclose

Sa robe de pourpre au Soleil…

Чеканя шаг, я вторил себе на всеобщем:

Пойдём, посмотрим, о дитя,

Как роза, лепестки взлетя,

Раскрыла пурпур свой рассвету.

Месье Синь - лебедь с золотой короной на голове, каким точно часто представлял себя Жюльен - стихотворение выбрал тематически обоснованное и, к его чести, изящное.

A point perdu ceste vesprée

Les plis de sa robe pourprée,

Et son teint au vostre pareil.

Но известное на обоих языках.

Увы, не потеряла ль она

К исходу солнечного дня

Румянец, вам подобный цветом?

Кто не узнает создателя культа Роз? Возможно многие, но не из присутствующих среди этой зелени и пятен цветов радуги. А мне… мне хотелось выделиться.

Смогу ли я, как де Ронсар,

Не лев, не плут, не Государь,

Воспеть для Розы оду?

Говорил тихо. Шёл, подбирал рифму. Мысли опережали слова.

Пускай и мне знаком высокий слог,

Но на высоком я б не смог

Соревноваться с культом Роз.

Ведь культ - он точно целый воз,

А я всю душу превознёс

Лишь для одной - Розалии!

Мне трудно подобрать слова,

Моя Шальная голова

Второй уж раз преклонена

Пред Вами - Грация моя!

Поступил не самым красивым образом, но если уж начал вести себя сегодня, как заядлый нарушитель, почему бы не оттеснить немного конкурента. По всему выходит, что де Сен-Жермен ещё не закончил с заготовкой, но из меня уже пёрло наружу, словно встряхнули и приоткрыли пивной бочонок.

Читать свои собственные рифмы я начал на подходе. И начал громко, собирая взгляды окружающих. Опять же - не привыкать, а, откровенно говоря, и не стоит привыкать. Мне это ещё аукнется. Но сейчас меня интересовала реакция лишь одной особы.

Снова стоял на одном колене перед сидящей в этот раз мадемуазель де Корваль.

Прикрыв смятенье звоном фраз,

Я жажду взгляда серых глаз

На этом мой творческий порыв закончился. Поднял голову и вновь восхитился завораживающим серебристым блеском.

— Вы, Адриан д’Апремон, хорошо слагаете стихи…

Ах, этот мягкий голос!

— … и не стесняетесь высокопарных фраз, хотя и сетуете, что высокий слог вам чужд.

— Всего лишь художественный образ, - улыбнулся я, - но готов ручаться за суть.

Как же тут не улыбнуться, когда мне светит улыбкой столь нежный цветок.

— Что же, аспирант, мне приятна ваша уверенность в себе. Я приложу все усилия, чтобы соответствовать. С вашей поддержкой, возможно, даже превзойти?

“Она ответила мне согласием!”

— Буду счастлив оказать любую помощь!

Розалия стянула с руки одну перчатку и протянула мне. Ярким воспоминанием стал тот факт, что только у моей Грации были закрыты кисти рук, и теперь я видел почему. Я видел синяки.

— Надеюсь, месье д’Апремон, вы знаете, какой Грацией вы восхищаетесь.

Без промедлений я прикоснулся к нежной ладони и пальцам, и обозначил поцелуй.

— Буду мечтать, что узнаю лучше.

Больше занимать время мадемуазель Розалии я не мог, поэтому пришлось отойти. Оставаться поблизости, как это делал де Бофремон, мне не позволял статус. Даже де Сен-Жермен отошёл, пускай и держался рядом.

А я был переполнен чувствами, каких никогда ещё не испытывал, поэтому отправился на прогулку по дальней части парка - подальше от Граций и их аспирантов.

“Ох, Царственные Лилии! А какие были сомнения! Я готов сделать ради прекрасной Розалии всё на свете!”

Моя прогулка окончилась на плацу, где собрались все три десятка аспирантов для оглашения классов, здесь - Дворов Граций. Самих юных прелестных созданий (цените, мадемуазель де Фож!) среди нас не было. Мои друзья по удаче роптали, что не могут вновь видеть свои идеалы, но я понимал причину - девушек отпустили отдохнуть.

Как-то я задал маме вопрос - была ли она влюблена в отца или в одного из мужей. Тогда мама так тепло улыбнулась, погрузившись в воспоминания, но, вернувшись, удивила ответом.

Да, будучи мадемуазель д’Апремон, она влюблялась - совсем юной девой и далеко не в будущих супругов.

“Дорогой мой сын”, - говорила она тогда, - “Вы, мальчики, все интересные. Одни настоящие красавцы, сразу привлекающие внимание, другие острые умом и языком. В первых можно влюбиться, просто взглянув, а вторые легко очаровывают в общении. Но вас очень много, милый мой Адриан. Очень много!”

Тогда я не понимал, проводя время с сестрой практически только вдвоём (по упущению родителей - слова нашей мамы), что женщинам достаётся огромное внимание мужчин. Это их благословение - оно дарует невиданное ни одному представителю сильного пола могущество, одновременно и проклятие.

Держать в мире и согласии семью с таким количеством конкурирующих мужей является тяжким трудом, которому нужно учиться. В ближайшие два года Грациям этого Двора предстоит освоить это искусство.

В конце концов, Женевьева д’Апремон призналась, что полюбила всех своих мужей. На это потребовалось время, но нужно учитывать, что у неё их было только трое, а остался вообще один.

Таким образом, позицию как минимум одной Лилии по этому вопросу я знал, но не отношение самих листьев к предмету моего интереса. Моя же душа была полна смятения - теперь ещё больше, ведь я не преследовал цели бороться за внимание ни одной Грации. В моём положении мне светит разве что замкнуть пятёрку лучших претендентов, и то если мать согласится на брак. Подобные перспективы меня совсем не прельщали.

Но, Розалия… Ох, Розалия!

Мои размышления были прерваны началом оглашения фамилий. Тем временем мы уже стояли ровными рядами по армейскому образцу. Это было, кстати, полезно, потому что ни одна Грация не возьмёт себе сразу полный десяток мужей. Подобное действо обернётся настоящим безумием. Крона формируется годами, подбирая листья по мере готовности, и не все они молодые - всегда присоединяются опытные взрослые мужчины, дожидавшиеся своего счастья, долгое время продвигающиеся по службе. Часто берут даже вдовцов, имеющих хорошее приданое и стоящую фамилию.

Мне пока бояться такого исхода не приходилось, потому что моё имя было названо третьим. Двор Розалии де Корваль значился первым, а моё имя стояло третьим в списке, который собственноручно заполнялся Грацией.

Не видны мне были лица Готье де Бофремона и Жюльена де Сен-Жермена, потому что стояли мы пока в общем порядке, но, думается мне, довольными этим фактом они не были. Особенно последний, ведь я так некрасиво вмешался в его пять минут славы.

Усмехнулся. Если бы поделился такими мыслями вслух, то минимум меня бы ожидал вызов на дуэль.

“Надо же сочинил - пять минут славы!”, - смеялся я сам с собой.

Но бояться вызовов совсем не стоило. Дуэлей в ближайшем будущем мне предстояло много.