Двое из клетки

ПРОЛОГ

Александр

Скрип.

Мерный, ритмичный, сводящий с ума скрип несмазанной оси. Он въедался в мозг, как зубная боль, резонировал с пульсацией в висках и, казалось, задавал такт моему сердцебиению. К нему присоединялось лязганье железных цепей, вой деревянных креплений под весом груза — и весь этот монотонный, изматывающий оркестр отбивал секунды моей новой реальности.

Скрип-скрип. Вдох-выдох.

Я сидел, привалившись спиной к шершавым доскам борта клетки, и смотрел на дорогу, убегающую из-под колес. Пыль поднималась облаками, оседала на языке, забивалась в легкие. В этом мире было слишком много пыли. Она скрипела на зубах, забивалась в поры кожи, покрывала серой коркой одежду, превращая нас — живых людей — в подобие глиняных големов. Даже пот, стекающий по вискам, был грязно-серым.

Солнце, чужое и злое, висело в зените, выжигая остатки влаги из пересохшего горла.

Я попытался пошевелить рукой, чтобы смахнуть пот со лба, но короткая цепь, соединяющая запястья, звякнула, резко дернув меня вниз. Напоминание. Грубое, железное напоминание о том, кто я теперь.

Не Александр Турыч, инженер, специалист по электронике и «диванный стратег». И даже не вольный наемник, каким я пытался казаться последние недели.

Я — товар. Единица рабочей силы. Мясо.

За решеткой клетки маячил пыльный сапог охранника, его лошадь фыркала от жары. Иногда он бросал на меня равнодушный взгляд, как фермер оценивает скотину по дороге на рынок.

Голова гудела, словно после тяжелого похмелья, но разум, вопреки всему, оставался кристально чистым и холодным. Слишком холодным для человека, потерявшего всё. В этом гуле мысли путались, как нитки в клубоке, которым играл котенок. Чтобы не сойти с ума от жары и монотонного покачивания клетки, я закрыл глаза и позволил памяти утянуть меня назад. Туда, где всё это началось.

Кажется, это было в прошлой жизни. Или в другой вселенной. А может, мне это просто приснилось?

Уютный полумрак бара «Три поросёнка». Запах жареных колбасок, чесночных гренок и дорогого табака. Тяжелая пивная кружка, приятно холодящая ладонь. Запотевший бокал темного бархатного пива, капли конденсата, стекающие по стеклу.

И Андрей. Доктор. Мой друг, сидевший напротив и с пеной у рта доказывающий какую-то медицинскую теорему, плавно переходящую в обсуждение законов термодинамики.

Мы были такими... мягкими. Наивными. Мы думали, что главная проблема — это отсутствие такси в три часа ночи или похмелье перед рабочей неделей. Мы были детьми, играющими в жизнь.

А потом мир перевернулся.

Я вспомнил тот момент перехода. Не было ни фанфар, ни светящихся туннелей. Просто шаг в темноту парка — и падение в бездну чужой реальности.

Этот мир не принял нас. Он попытался пережевать нас и выплюнуть в первый же час.

Страшный лес. Я до сих пор чувствую тот липкий ужас, когда мы впервые увидели их. Тварей, которых не должно существовать. Хищников, покрытых костяной броней, насекомых размером с собаку, чьи жвалы могли перекусить человека пополам. Гигантских многоножек, бронированных тварей, выскакивающих из теней.

Мы должны были сдохнуть. По всей логике вещей, два городских жителя, привыкших к комфорту и супермаркетам, должны были стать завтраком для первой же твари.

Но мы выжили.

Я невольно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мы выжили не потому, что были сильными. А потому, что стали злыми.

Мы научились спать вполглаза, просыпаясь от хруста ветки за сто метров. Мы научились делать оружие из мусора.

Я вспомнил, как мастерил ту первую катапульту, используя седло и сухожилия, чтобы метать горшки с горючей смесью. Я научился делать напалм из сухого мусора и масла, превращать обломки мечей в смертоносные копья.

Вспомнил, как мы с Андреем, задыхаясь от дыма, когда адреналин пытался вырвать наши сердца из грудей, жгли лагерь работорговцев, методично убивая их. Мы устроили ад профессиональным головорезам, извергали огненные смеси на их тела, загоняя в ловушки, заставляя бояться каждого куста.

После прохождения быстрого боевого экскурса по выживанию в этом мире — через Страшный лес, чертову пустыню — я «вкусил» безнаказанность убийства разумного. Прям как на диком западе: твори что хочешь, главное свидетелей и доказательства против себя не оставляй.

По меркам моего родного мира, в мирное время, я тяну на маньяка. Хотя где-то в горячих точках это была бы норма, которой не хвастают и не обговаривают.

Считать себя матерым воякой я еще не мог. Мое махание мечом у местных вызывало улыбку и недоумение. Все, что мне пока удавалось — держать противника на большом расстоянии от себя или наносить неожиданные удары.

На данный момент я видел себя как начинающий ассасин-самоучка. Подготовить ловушку, вымотать противника, нанести удар на расстоянии. Прямой контакт — не мое. Даже живность из Страшного леса скалилась на меня, словно гиены, смеясь с моих попыток махать железом.

«Терморектальный криптоанализ», — прошептал я пересохшими губами, и кривая усмешка тронула лицо.

Наша шутка. Наш метод решения проблем.

Мы прошли через ад.

Я помню первую встречу с ирбисом — магической кошкой у лунного озера. Помню наш плен у зверолюдей, когда нас приняли за врагов. Помню тот сарай и наш первый бой, когда мы с Андреем, два перепуганных землянина, спина к спине отбивались от местных амбалов бревном и трофейными ножами.

Мы оседлали гигантских хищных птиц — фороракосов, чьи клювы могли дробить камни.

Перед глазами всплыл Страшный лес. Место, где сама природа, казалось, сошла с ума.

Мы спасли зверолюдей. Я вспомнил глаза Филлики — той дикой кошки в человеческом обличье. Её грацию, её смертоносную точность с луком в руках и тепло её тела.

Вспомнил пещеры. Липкий ужас при виде гигантской Паучихи и ее свиты. Мой «волшебный фонарь» — светящийся кристалл, вырванный из свода древнего храма, который разгонял тьму и пугал тварей.

Мы гнались за работорговцами, чтобы спасти чужую любовь, а спасли себя — от слабости.

Мы чувствовали себя героями приключенческого романа. Мы, «Двое из Бара», решили, что поняли правила этой игры. Мы поверили в свою неуязвимость.

Какая же это была глупость.

Судьба не любит тех, кто забывает правила этого мира, особенно чужаков. Она бьет их когда они думают, что всё позади и хуже уже не будет.

Один проклятый трактир. Одна случайная встреча. Один предатель из местной стражи.

Мы расслабились, опьяненные мечтами о нормальной жизни в этом мире. Мы забыли одно из правил в этом чужом для нас мире: если ты чего-то не знаешь, тебе это покажут на примере собственной шкуры.

Нас сдали. Как мешок картошки, лежавший на обочине. Взяли теплыми, сонными, расслабленными.

Повозка подпрыгнула на ухабе, и меня больно ударило плечом о решетку. Я открыл глаза.

Справа от меня было пустое место.

Раньше там сидел Андрей. Ворчал, шутил, отпускал ехидные медицинские шуточки, давал непрошеные медицинские советы или просто молчаливо поддерживал своим присутствием.

Теперь там была пустота. Физическая, болезненная пустота, которая жгла сильнее любой раны.

После этого «силового» расставания с моим другом — практически родным человеком — я ушел в глубокую депрессию и апатию. Пару дней я тупо валялся в своем углу клетки, пялясь в никуда. В голову лезли всякие мысли, забивая разум, предлагая поелозить в воспоминаниях или пофилософствовать о моей тяжкой и еще более грядущей жизненной тяжести.

Меня везли туда, откуда никто не возвращался, и где собирают всех тех, которых даже местные тюрьмы не хотят держать.

«Интересно, как быстро я сорвусь со своих петелек и устрою поножовщину с эпической смертью», — мелькнула мрачная мысль.

Нас разделили на невольничьем рынке города, название которого я даже не запомнил. Нас продали порознь, как разрозненный комплект деталей. Жадность правит этим миром. У старого лекаря-скряги Альгинуса не хватило монет на двоих. Ему нужен был помощник, а не проблемы. И он забрал Доктора.

Я видел, как его уводили. Видел его взгляд — растерянный, но не сломленный. Андрея ждет город Опида. Местный морг, вскрытия, запах трупного дерьма и много чего интересного, что этот мир любит показывать во всей своей красоте. Он будет там сам, о нем позаботятся, и сам за себя сможет защитить. Все блоки человечности и миролюбия с нас уже сорваны в постоянной гонке со смертью.

А я?

Я посмотрел на свои руки, покрытые ссадинами и грязью. Меня отдают туда, откуда, по слухам, выхода нет.

На Прииски.

Слухи об этом месте ходили даже среди работорговцев. Гигантский карьер, уходящий в недра земли, где добывают магические кристаллы — мощь и силу этого мира. Место, где люди — просто рабочий скот, ковыряющийся в скале. Где жизнь раба стоит дешевле миски прокисшей похлебки, а по ночам из штолен выползает нечто, чему нет названия, но которым так любят пугать всех новичков.

— Эй, ты! Шевелись там! — голос охранника, проехавшего мимо клетки на лошади, вывел меня из оцепенения. — Почти приехали. Молись своим богам, бродяга, если они у тебя остались.

Я медленно поднял руку и коснулся шеи. Пальцы нащупали холодную, гладкую кожу широкого ошейника, испещренного рунами. Он плотно облегал горло, напоминая о себе при каждом движении шеи.

Магический поводок. Клеймо раба. Гарантия покорности.

Они надели их на нас, уверенные, что теперь мы — послушные куклы. Что стоит им захотеть, и мы упадем на колени, корчась от боли, готовые выполнить любой приказ.

Я почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, поднимается холодная, расчетливая ярость. Злость — холодная, расчетливая, тяжелая — начала подниматься со дна души, вытесняя апатию последних дней.

Они ошиблись.

Эти идиоты не учли одну маленькую деталь. Мы — чужие здесь. Наш разум устроен иначе. По-другому объяснений нет. Ошейник имеет два функционала: магия подчинения, ломающая волю сознания, которая на нас не действует. И другой, физический — удушает и причиняет физическую боль. Вот это свойство рабского ошейника мы с другом прочувствовали очень хорошо.

Да, они могут дистанционно причинить нам боль, заставляя тело биться в судорогах. Тем самым делая нас еще злее.

Я свободен. Внутри, где это важно.

Мой разум ясен. Я помню всё. Я помню схему ловушек, которые мы ставили в лесу. Я помню рецепт горючей смеси. Я помню, где мы спрятали наш схрон перед тем, как попасться — в том ущелье, заваленном камнями. Там лежит золото, там лежит мое лучшее оружие и тот странный «волшебный фонарь» из пещеры арахнидов — «Моя Прелесть!»

Вдали, сквозь марево жаркого воздуха, показались очертания высоких стен. Серые, неприступные, они напоминали зубы дракона, торчащие из земли.

Прииск. Моя тюрьма. Моя новая локация в этом сумасшедшем квесте на выживание.

Новый уровень: остаться в живых в одиночку. Хотя, может, и найду новых друзей.

Да, друзья... С моим характером у меня там будет много «друзей», особенно тех, кто будет желать воткнуть мне кусок ржавой заточки в бок.

Я выпрямил спину, расправляя плечи, насколько смог. Усталость ушла. На смену ей начал вылезать озлобленный, жужжащий и шипящий рой мыслей о предстоящем.

Через пару дней, а может и больше — находясь в депрессии, я немного потерялся во времени, практически уйдя в себя со своими тревожными мыслями — я осознал, что приехали.

Как-то вечером мы не остановились на ужин и ночевку, а продолжили ехать. Заподозрив, что что-то должно произойти, я уселся поудобнее в клетке и начал внимательно смотреть по сторонам. Впереди показалось место с высоким забором и большими воротами. Большое количество факелов освещало местность.

«Ничего, Андрюха, — прошептал я одними губами, глядя на приближающиеся ворота. — Будем прорываться, по-другому никак».

Я устрою им такой технический прогресс, что они будут долго помнить меня и желать всего, на что хватит их скудной фантазии.

Я найду способ снять этот ошейник. Я найду способ сбежать. И я буду помнить, кто запер нас в клетку, и при возможности найду их и очень «ласково и нежно» проведу с ними беседу. Объясню им, что такое законы физики в прикладном, летальном применении.

Телега с грохотом въехала в тень гигантских ворот. Массивные створки начали медленно закрываться за нашей спиной, отрезая путь к свободе. Лязг запоров прозвучал как приговор. Ворота со скрипом отворились, впуская меня в мой персональный ад. На мгновение мне показалось, что этот мир наконец-то избавился от меня, закрыв в этом миниатюрном филиале мясного ада.

Уровень сложности выживания повысился. Вводные данные изменились — из дикой местности, кишащей монстрами, теперь толпа грязных, обреченных и озлобленных разумных в очень «комфортных» условиях совместного пребывания.

«Складывается любопытная ситуация. Меня, уже успевшего ощутить вкус безнаказанной крови и превратившего увлечение военной историей Земли в практическое пособие по убийству, швыряют в среду местных отбросов. Думают, что бросают беззащитного барашка в яму с голодными волками. Глупцы.

Они не знают, что я — зверь куда более хищной и безумной породы. Я — оборотень в пушистых кудряшках».

«Просто прелестно, — хмыкнул я. — Ну, понеслась!»

Глава 1

Александр:

Вооруженные люди прошлись вдоль нашего каравана, что-то высматривая. Пройдя еще пару раз туда-сюда, они отошли на свои посты. Потом телеги с клетками не спеша начали заезжать через большие ворота.

Сложилось впечатление, что мы приехали в хорошо охраняемое место, похожее на тюрьму.

«Приехало новое мясо, встречайте нас!» — стучало у меня в голове.

Проехав, наверное, метров сто, повозки с клетками выстроили в один ряд, распрягли лошадей и выгнали всех новоприбывших из клеток.

Завели в большой деревянный амбар, где стояли в ряд клетки с расположенными внутри нарами примерно на шесть человек.

Растолкав всех по «гостиничным номерам», большая часть охраны ушла, оставив дежурить двоих.

Прождав примерно полчаса, решил уточнить:

— Эй, алло! Кормить сегодня будут?

Подождав немного и не получив ответа, подал очередной запрос в никуда:

— Эй! Глухие тут, или тупые? Жрать сегодня будут давать?

— Кто там что говорит? Эвиск, ты слышал?

— Слышал, но не понял. Опять привезли дикое мясо, по-нашему и пару слов сказать не может. Где этот чертов переводчик, куда я его закинул?

— Эй, уроды, а за «дикое мясо» можно и зубов лишиться!

— Кто там такой умный? Стоп, я не понял — кто говорит? Они же все в ошейниках?

— Так подойди, познакомимся! — хмыкнул я, предвкушая очередные разборки. Вот будет на ком очередную злость и раздражение выпустить.

— Толикус, стой! Это о нем предупреждал начальник охраны каравана. Свободный наемник, на которого неполностью действует ошейник. Приказал не подходить и не разговаривать с ним.

— Ладно, сидим, не обращаем внимания.

— Эй, не сметь меня игнорировать, жалкие трусы! А ну подошли ко мне, когда с вами говорят!

— Заткнись, дикое мясо, или получишь по голове палкой!

— Ну и долго мне ждать, тупые охранники? Подходим, пробуем свою удачу.

— Да чтоб тебя поглотили темные боги! Заткнись!

— Не могу, жрать хочу, да и воды бы попить.

— Не положено. Все заключенные, приехавшие после захода солнца, ожидают утра, где будут проверены лекарями на здоровье и отобраны управляющим на разные работы. И только потом покормят.

— Млять вас тонким слоем по столу, — выругался я. — Ну воды-то хоть принести можно?

— Не положено, сказано тебе.

— Мужики, или мы договоримся, или я всю ночь буду петь серенады про любовь!

— Хм, ну попробуй, — заржал один из охранников.

— Ну ладно, сами напросились.

Прокашлявшись пару раз, прочищая горло, я запел:

«Голубые розы у окна твоего! Парнишка гей ждет тебя...»

Начал выдумывать всякую чушь, что приходило в голову, рифмуя ее.

Потом исполнил свой хит про тучи скрипучим голосом:

«Да и на небе тучи-и, а тучи, как люди-и-и, Как люди они одиноки-и-и-и, Но все-таки тучи не так жестоки, да и на небе тучи-и-и».

Вытягивал фальшь на последних гласных, как только мог, самым писклявым противным тоном.

— Да заткнись ты! Чучело дикое, где только тебя нашли!

На что я ответил:

— Не могу, не могу, жрать хочу, жрать хочу. Только ты, только ты, принеси-и-и-и мне-е воды-ы-ы.

— Эвиск, да принеси ты ему кувшин с водой! Я поспать хочу!

Воды мне принесли, и на том спасибо. Я улегся на нарах и заснул.

Утро! Утро было резким, громким, и я готов был придушить кого-то. Не знаю почему, но чувствовал я себя как студент, которого разбудили воскресным утром, рано, после попойки.

Открыв глаза, проморгался, встал и начал наблюдать за творившейся суетой.

Толпа стражников выгоняла людей из клеток, выстраивала в колонну и уводила куда-то.

Странным образом клетку, где находился я и еще пять бедолаг, пропустили, освобождая следующую.

Прошло, наверное, полчаса. Мой желудок проснулся и, бурча, потребовал еды, да и воды.

— Кормить сегодня будут? — выкрикнул я в никуда.

Возле моей клетки как-то неожиданно появился суровый охранник. На вид мужик был под сорок, наверное, весь в таких суровых мужских морщинах, со взглядом матерого полковника. Ситуация классическая: матерый волкодав смотрит на шавку, которая что-то там тявкнула. Я мысленно сглотнул подступивший ком напряжения к горлу.

— Начальник, кормить будут? Да и прогуляться к нужному месту нужно, или тут в углу лужу сделать?

Глаза мужика еще больше прищурились, и взгляд стал такой колючий, как будто по мне сейчас стамеской пройдут.

— Хм-м, — то ли прорычал, то ли прохрипел на меня этот мужик.

— Не серьезно, жрать я, возможно, потерплю, но меня еще с вечера не выпускали к ветру. Или мы решаем как-то этот вопрос, или я тут фонтан «Прелюдия» устрою, или «золотой дождь». В общем, кому как повезет.

— Дежурный! — заорал этот грозный мужик, да так, что я прям в штаны с испугу не наделал.

— Слушаюсь, старший тессерарий!

— Для этого дикого... наемника готова стража?

— Сейчас будет, старший тессерарий! — дежурный развернулся и побежал.

— О-у, личное сопровождение в туалет, — удивленно высказался я вслух.

— Слушай, дикий... эм, свободный наемник. Обстоятельства того, как ты попал сюда, мне и всем тут не интересны. Тебя купили для прииска, и этим все сказано.

— Я бы поспорил насчет интересов. И кто тут такой умный, что решил уже все за меня и смеет мне тут высказываться? — с поднятой бровью и максимальной надменностью высказался я.

У вояки передернулись глаза — бровь на одном глазу взлетела вверх, а другой глаз прищурился. И все это произошло так быстро и... словно передернули затвор на оружии, и меня сейчас готовы застрелить взглядом. И потом мне показалось, или мне послышалось утробное рычание.

— Хо-у, — только и смог я ответить на такую мимику лица. — Все, что ли? Сказать нечего? Там угрозы, презрения, личное обещание расправы в туалете? — доставал я вояку.

— Ты-ы-ы! — прозвучало со стороны вояки, а я аж удивился, как можно было в этом слове протянуть гласные и суметь одновременно прорычать еще.

— Ну я. Имя сказать, или «ты»-каньем обойдемся? — все также спокойно, с надменностью ответил я.

— Встать! На выход! — проорал местный тессерарий.

«Ха, а почему у меня в голове именно такой перевод произошел? Имя что ли такое, или должность? Похоже на... эм, римский легион?»

Дверь клетки открыли, и меня ожидало четверо суровых мужиков.

Я, выходя, показательно начал разминать шею, хрустя шейными позвонками. Громко шмыгнул, готовясь смачно плюнуть, но с застывшим выражением блатной мимики передумал и сказал:

— Так, мальчики, сначала в туалет, потом банька помыться, туда пусть и пожрать принесут, а потом к девкам.

Походу, у двоих пробило воздушный клапан, и они, сдерживая смех, смешно выдохнули, чуть не хрюкнув. У одного просто глаза расширились, четвертый был, наверное, более сдержанный или не понял сути моего предложения.

У тессерария, походу, закипал чердак, и клапан сброса чрезмерного давления грозился прорваться матерной тирадой.

— Так, мальчики, чего стоим? Я уже на пределе, — шутки шутками, но мне уже напряженно терпеть.

Только главный солдафон попытался рявкнуть, как меня взяли в окружение и повели на выход.

Завели в каменную купальню, заставили все с себя снять, после чего указали рукой направление. Недолго возмущаясь, пошлепал босыми ногами по мокрому камню. По запаху определил куда мне, потом неподалеку нашел большой чан с водой и десяток мисок, и вроде как мыльно-рыльные принадлежности. Кроме меня, больше никого не обнаружилось, и я не спеша решил себя хорошо помыть. Хотел было еще посидеть, пообливаться горячей водичкой, как окриками меня заставили выходить. Проигнорировав чей-то там приказ еще примерно минут пять, потом поднялся и пошел на выход.

На выходе из купальни меня встречал нервный толстун. Что там пытался мне высказать — не понял, но я был без своего переводчика, поэтому послал его по фене и осмотрелся.

Оглядываясь, заметил стопку, похожую на полотенца, пошел к ним, но на меня накричали, а потом ударили сильно по спине. Среагировал я на автомате: разворот, удар ногой в пах, подскок, удар пяткой в колено и правой рукой в висок. Толстун что-то там завизжал, хрюкнул и упал. При падении он успел выставить вперед руки, но я уже сделал подшаг и замахивался ногой, чтобы ударить носком по его роже.

Тут вбежали бойцы, что меня сопровождали, и застали примилейшую ситуацию: как голый мужик пересчитывал ногой ребра толстуна.

На меня закричали. Я ничего не понял и проигнорировал. Раз не понятно, что кричат, значит, меня это не касается. Думал я так до тех пор, пока меня не скрутила боль и знакомое чувство удушья опрокинуло меня на пол.

Подергавшись на каменном холодном полу, оставаясь в сознании, наблюдал, как к нам подбежали солдаты, толстяка подняли, отвели от меня подальше, и только после этого меня отпустила боль.

Я лежал на полу и приходил в себя. Дыхание было сбито, шея жаловалась на попытку ошейника задушить, бок спины жалобно выдавал отчет об ушибленных местах, мозг просто матерился от такого расклада ситуации небольшой мигренью с острыми нотками боли.

Лежу на полу, мне хреново, меня обступили мужики и своим суровым взглядом буравили меня. Ощущение — как у старшеклассницы, случайно попавшей в мужскую раздевалку и, поскользнувшись, лежащей в ожидании.

Мне что-то сказали, потом повторили. Хотелось ответить им международным ответом среднего пальца, чтоб отстали от меня, но тело как-то плохо меня слушалось.

Потом кто-то куда-то убежал, и мне на грудь упал деревянный медальон, и послышался вопрос:

— Вставать можешь?

— А ты бы встал после такого? — вопросом на вопрос ответил я.

— Зачем ты напал на банщика?

— Без понятия. Эта жирная свинья напала на меня первым, ударив по спине. Ну я вежливо и ответил ему, что не нужно так.

— Это было вежливо? — послышался чей-то ответ.

На что я ответил:

— Ну эта толстая скотина жива?

— Мда, — дали мне ответ.

— Ну вот, значит, я вежливо обошелся с этим грубым, плохо воспитанным мужиком. Так, ладно, долго вы будете пялиться на меня голого, или у вас уже есть планы на мою беспомощность? — задал я вопрос все также смотрящим на меня стражникам.

— Младший охранник Ваник, поднимите осужденного и выдайте ему одежду! Остальные следите за этим диким! Если еще один инцидент будет, отправитесь дежурить на нижние ярусы прииска!

Меня подняли, усадили на лавочку, выдали комплект грубой одежды и, как ни странно, вернули мне мой талисман в виде зуба и когтя одного шустрого тигра-мутанта.

Нацепив на себя штаны, рубаху, обувь, повесил на шею амулет-переводчик и коготь с зубом. Потом спросил:

— А чего это вернули мне мое? — и показал на связку.

— По законам прииска осужденные имеют право носить амулеты, тотемы и другие предметы своей веры, не имеющие опасности для охраны.

— Вот оно что, Петрович, — протянул я вслух.

— Меня зовут не Пе-Тович, а младший охранник Ваник. Тебе ясно, заключенный?

— А-а, то-о, — протянул я и закивал головой.

Глава 2

Добро пожаловать в ад

Локация: Прииск. Гигантский шрам на теле земли, уходящий ярусами глубоко в породу

АЛЕКСАНДР:

После всего этого цирка с банщиком, лежания голым на холодном полу и буравящих взглядов охраны — простое человеческое желание натянуть штаны казалось почти роскошью.

Одежда была не новой — это я понял сразу. Грубая ткань, местами потёртая до прозрачности, но при этом ухоженная. Свежие штопки, аккуратные заплатки, стежок к стежку. Кто-то явно старался — скорее всего, женская рука. Видно было, что вещи уже не раз переходили от одного владельца к другому.

В голове мелькнула холодная, как сквозняк, мысль: того, кто носил это до меня, скорее всего, уже закопали где-то. Здесь вещи живут дольше людей. Я донашиваю шмотки мертвеца. Классика жанра.

Меня снова сопровождали четверо. То ли почётный эскорт, то ли просто эти ребята решили «прогуляться» вместе со мной. Судя по их напряжённым рожам — второе маловероятно.

«Четверо на одного. Я польщён. Или напуган. Сам пока не решил.»

Меня сопровождали четверо. Серьёзный эскорт для одного безоружного человека. Видимо, моя выходка в бане впечатлила местную администрацию. Или напугала. Хотелось верить во второе.

Обувь, как я и подозревал, оказалась проблемой. Постоянно норовила соскочить с ноги, жила своей собственной жизнью. Я спотыкался, чертыхался сквозь зубы и пытался одновременно смотреть по сторонам. Многозадачность, мать её.

Мы вышли на улицу, и я невольно сощурился от яркого солнца.

Первое, что бросилось в глаза, вызвало когнитивный диссонанс. Вокруг был... курорт? Или санаторий строгого режима? Вымощенные камнем дорожки, подстриженные кусты, зелень. Пахло не дерьмом, а скошенной травой и свежестью.

Вокруг было... чисто. Не просто чисто — ухоженно. Выложенные камнем дорожки, аккуратные бордюры. По обе стороны — зелень: деревья, кусты, подстриженные как по линейке. Где-то вдалеке копошились люди — садовники, судя по всему, приводили посадки в порядок.

Я чуть не споткнулся на ровном месте, засмотревшись.

«Это что, шутка какая-то? Меня везли в тюрьму, в каторгу, в, мать его, рудник! А тут... тут блин санаторий какой-то. Курорт для уставших рабов. "Добро пожаловать в ад — у нас есть петунии!"»

Вдалеке женщины возились с большими корзинами — наполняли их чем-то белым, похожим на простыни, другие женщины, развешивающие бельё на верёвках — белые простыни хлопали на ветру, как паруса. Местная прачечная.

Солнце уже поднялось достаточно высоко и заливало всё вокруг тёплым светом. Воздух был плотный, тягучий, с привкусом пыли и чего-то растительного.

Никто не подгонял. Вот что странно. Охрана шла рядом, но не торопила. Словно здесь вообще никто никуда не спешил. Это давало мне возможность спокойно осматриваться и запоминать.

«Новая привычка походу. Оценить территорию, найти выходы, запомнить маршруты. На будущее пригодится. Если оно у меня будет, это будущее.»

Слева, на возвышении, за зелёными насаждениями и какими-то усадьбами, виднелся замок. Светлый камень, массивные формы, никаких архитектурных излишеств. Террасы, открытые площадки, прямые линии.

Архитектура напоминала что-то античное, римское, но без лишней лепнины и пафоса. Сурово, функционально и дорого. Замок не давил размерами, но занимал доминирующую позицию.

«Там живёт хозяин. Это понятно без объяснений. Власть всегда любит высоту. Чтобы смотреть на остальных сверху вниз — в прямом и переносном смысле.»

— Не глазей, под ноги смотри, — буркнул конвоир.

Всё изменилось у ворот с высокими стенами. Такое чувство, что кто-то очень сильно хотел отделить свой маленький санаторий от чего то там за стеной.

Мы подошли к тяжёлым кованым воротам, отделяющим этот «рай» от -что бы там ни было, скоро увижу.

Они были массивные, кованые — но какие-то грубые, словно делали в спешке. Функциональность важнее эстетики.

Створки со скрипом отворились, и сказка кончилась мгновенно.

Когда тяжёлые створки захлопнулись за моей спиной с глухим лязгом, я физически почувствовал перемену.

Воздух стал другим.. Как будто кто-то выключил фильтр и запустил реальность без прикрас.

В нос ударил густой, плотный запах гари, каменной пыли и чего-то кислого, металлического. Воздух здесь был другой — тяжёлый, пропитанный трудом.

Впереди почти не было деревьев. Зелень закончилась за воротами, словно её отрезали ножом. А передо мной открылся вид, от которого у меня перехватило дыхание.

— Мать твою... — вырвалось у меня.

Передо мной открылась панорама, достойная кисти безумного индустриального художника. Огромный карьер. Гигантская воронка, уходящая вглубь земли ступенчатыми террасами. Масштаб подавлял.

Слева, вдоль края обрыва, тянулись высокие стены с дозорными вышками. Сектора обстрела перекрывались — грамотно.

— Мордор, твою мать, — прохрипел я себе под нос. — Только Ока Саурона не хватает.

Внизу, на террасах, копошились люди — сотни маленьких серых точек. И механизмы. Много механизмов.

Огромные деревянные краны, обитые железом, скрипели, поднимая клети с породой и другим мусором. Системы блоков и полиспастов, противовесы, рычаги. Канаты натягивались, звеня от напряжения, страивая с себя очередную осевшую на них пыл. Это была индустриальная революция в декорациях Древнего Рима, развившегося по альтернативному, жестокому пути. Такой сюр каменного века и индустриализации.

Зрелище пугало и восхищало одновременно. Инженер во мне невольно отметил грамотную развязку грузопотоков: пустые вагонетки шли по одной колее, гружёные — по другой, используя уклон для инерции. Кто-то здесь явно соображал в логистике. Примитивно, но работает. Уважаю.

Я невольно залип, рассматривая все это.

— Вперёд! — конвой подтолкнул меня к трёхэтажному зданию, стоящему на краю обрыва.

Наш путь вёл к массивному трёхэтажному зданию, которое выделялось на фоне остальных. Нижние этажи — камень и дерево, тяжёлое, основание, маленькие окна. А вот третий этаж — совсем другая история. Большие окна, почти стеклянная мансарда. Смотровая площадка с панорамным видом.

«Там сидит начальство. Это очевидно. Обзор на все триста шестьдесят градусов, контроль над территорией, и при этом — относительный комфорт. Классическая схема: управляй сверху, смотри на всех попевая кофе и плюй на всех с высока. Буквально.»

У входа нас тормознули. Спросили кому

— К Управляющему, — бросил старший конвоя.

Человек у двери выслушал конвоиров, молча кивнул и скрылся внутри.

«Свободное передвижение тут — явно под контролем. В каждое здание просто так не сунешься. Тюрьма внутри тюрьмы. Матрёшка, блин .»

Я поймал себя на мысли, что для большинства попавших сюда это, вероятно, конечная остановка. Люди живут тут годами. Десятилетиями. Без надежды на свободу, без шанса увидеть что-то за этими стенами. В такой среде отчаяние становится нормой — хочешь ты того или нет.

Перспективы выглядели мрачно. Но пока единственное, что мне оставалось — идти дальше и смотреть, что будет. Собирать информацию. А там посмотрим.

Мы стояли и ждал. Солнце жарило. В горле у меня пересохло.

Через какое-то время дверь открылась. Невысокий мужичок с бегающими глазками сообщил, что нас готовы принять.

Внутри оказалось типичное административное болото. Столы, заваленные пергаментами, свитками и амбарными книгами. Писцы в нарукавниках скрипели какими-то пишущими палочками. На нас внимания не обращали.

Мы поднялись по крутой деревянной лестнице на третий этаж.

---

Мансарду заливал солнечный свет. С трёх сторон — панорамные окна. Напротив входа, за массивным столом из тёмного дерева, сидел человек.

Он писал. Долго, методично, не обращая внимания на вошедших. Я стоял, переминался с ноги на ногу, разглядывал хозяина этого места и его кабинет.

Здоровенный. Не жирный, именно массивный. Широкие плечи, тяжёлая челюсть, короткая стрижка с проседью. Руки, лежащие на столе, напоминали кувалды, но перо он держал уверенно — мелкая моторика на месте. Когда он наконец поднял голову, у меня возникло странное ощущение — словно на меня из берлоги посмотрел медведь. Умный, сытый и очень опасный хищник. Такой сначала думает, потом бьёт. Один раз.

Несколько минут мы молча играли в гляделки. Он давил взглядом — тяжёлым, оценивающим. Я смотрел на него как на очередного хищника из страшного леса, прикидывая варианты защиты и атаки.

Задней мыслю отмечая, что рефлекторно мысли пошли без моего участия. Хотя инстинкты так – «нежно и ласково» предупреждали меня, что лучше без провокаций просто прикинуться мебелью.

— Ну что ж, — голос у него оказался на удивление спокойным, глубоким, без истеричных ноток, свойственных мелким тиранам. — Вот и тот самый «дикий», о котором гудел весь караван. Теперь передо мной .

Он откинулся на спинку кресла, вызвав звук жалобного скрипа.

— Меня зовут Мариус Тор. Я управляющий этим прииском. За годы работы я видел много разного отребья. Обычно такие борзые, как ты, ломаются в первую неделю. Или дохнут в конфликтах от заточки в печень.

Он сделал паузу, взял какой-то свиток, развернул.

— Дело на тебя интересное, — он прочитал вслух: — «Ошейник действует частично. Сохраняет ясность мышления и способность к сопротивлению. Неоднократно провоцировал охрану. Подозревается в попытках психологического давления на конвой.»

— Подозревается? — я изобразил оскорблённую невинность. — Я не подозреваюсь. Я это делал. Открыто и с удовольствием. Осваивал новые грани своего нового таланта в музыкальном творчестве.

Мариус посмотрел на меня поверх свитка. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на гастрономический интерес.

— Начальник каравана за всю службу жаловался на проблемы дважды. Первый раз — когда потерял половину груза в засаде каких то диких тварей. Второй раз — когда вёз тебя.

— И что мне ответить на это? Попросить у вас похвалы за проявленную… чтобы там нибыло…

— Не стоит. — Он бросил свиток на стол. — Это не комплимент. Это проблема. Моя проблема.

Он подошёл к окну, кивнул на карьер.

— Недавно шахтёры на нижних уровнях пробили пустоту. Думали — новая жила. Оказалось — система подземных пещер. И оттуда полезло... — он поморщился, — ...всякое.

Я напрягся. Твари из-под земли — это серьёзно. Опять, и тут, мало мне будет социальных проблем в этой тюрьме, так еще переживать по ночам за свою тушку, чтобы всякий «серенький волчок» не увалок меня в свою нару.

— Проблему закрыли, — продолжил он. — Завалили проход, убили то, что успело вылезти. Но это стоило нам рабочих. Часть погибла, часть осталась калеками. Производительность упала. Прибыль упала.

На фоне всего этого бардака у нас чуть не вспыхнул бунт. Еле все уладили и договорилис, приняли меры — и тут привозят тебя. Ещё одну проблему на мою голову.

Он сделал паузу, разглядывая мой ошейник.

— Но твой случай меня озадачивает. Ошейник на тебе работает странно, но контролировать тебя можно. Таже вопрос по твоему друг

Мариус чуть прищурился и продолжил:

— Твой друг. Его продали в город. И не кому-нибудь, а человеку, тесно связанному с городской управой и стражей. Слуга с особыми талантами.

— И что? — я изобразил безразличие, хотя внутри сосредоточился. Андрей в городе? Уже неплохо. Значит, не в шахте. Значит, жив.

— А то, — Мариус побарабанил пальцами по столу. — Что слуги в домах имеют уши. И иногда — возможность шепнуть в эти уши пару слов. Если твой друг начнёт поднимать шум, писать жалобы или просить хозяина проверить законность вашей поимки... Сюда приедут проверки. Комиссии. И другие крысы поживится.

Его лицо скривилось, как от лимона.

— Я ненавижу проверки. Они мешают добыче. А когда падает добыча, у меня начинаются проблемы с владельцами.

Я мысленно усмехнулся, бюрократия походу во всей вселенной всех бесит.

— Так вы боитесь, что Андрей настучит на вас за то, что вы тут невиновного мучаете? -издевательски спросил.

— Я ничего не боюсь, парень, — голос Мариуса стал холоднее. — Я просчитываю риски. Мне не нежены дела сомнительной историей, который может стать поводом для расследования.

Я молчал, переваривая информацию. Значит, я могу надеется на то что еще поживу, только потому, что Андрей — потенциальная заноза в их заднице.

— Давайте ближе к делу, — сказал я, нагло глядя ему в глаза. — Что конкретно от меня требуется?

Мариус наклонился вперёд, и тень от его фигуры накрыла стол.

— Сделка. Ты ведёшь себя тихо. Работаешь. Не устраиваешь бунтов, не пытаешся не кого убиват, особенно моих людей, то есть охранников.

— Пока они не пытаются убить меня, — вставил я.

— Допустимо, — кивнул он. — Формально самооборона разрешена, но если ты покалечишь работника — его стоимость вычтут из твоего пайка и добавить тебе долг. А ущерб здесь стоит дорого.

— А взамен? — спросил я. — Я становлюсь паинькой, терплю унижения, а вы?

— А я не отправляю тебя на нижние горизонты, в «мясорубку», где очень тяжело. Я даю тебе работу на средних ярусах. И со своей стороны отправляю запрос по обстоятельствам вашего захвата. Если выяснится, что вас взяли незаконно, и если твой друг сможет найти деньги или способ осовбодить... у тебя будет шанс выйти.

— Через сколько?

—Для таких как ты, то есть для тех, кто здесь, наверное, года два. Пока бюрократия провернётся, пока бумаги дойдут, проверки, поиск свидетелей и так далее...

Меня передёрнуло.

— Два года?! Вы издеваетесь? Я здесь сдохну от антисанитарии раньше.

Мариус усмехнулся. Улыбка у него была жуткая, одними губами.

— Есть способ быстрее.

— Какой?

— Камень. Найди Кристалл, достойный архимага.

— Чего?

— Редкие кристаллы, парень. Очень большие, чистые. По законам Прииска, раб, нашедший такой камень, получает свободу. Такова воля богов и владельцев. Это стимулирует старателей лучше, чем кнут.

Я скептически хмыкнул.

— Звучит как сказка для идиотов. Морковка перед мордой осла. И часто находят такие булыжники?

— Раз в десять лет. Может, реже. В последний раз везунчик был, наверное шесть лет тому или больше…

— Понятно. Лотерея с шансом один на миллион.

— Возможно. Так что надейся на друга и на моё хорошее расположение. Или молись своим диким богам.

Я потёр шею под ошейником. Металл холодил кожу.

— А эта дрянь? Снимите. Раз уж мы «партнёры».

— Нет, — отрезал Мариус. — Ошейник останется.

— Он нужен мне. Для страховки. Официально — он неисправен, отключён контур контроля.

Неофициально — это маркер. Пока он на тебе, ты — моя личная проблема. Местные авторитеты и прочая шваль будут знать: трогать тебя — нельзя. Это убережёт твою шкуру первое время. Но и сбежать ты не сможешь — метка работает.

Я вздохнул, понимая, что торг окончен.

— Значит, сижу тихо, работаю, жду писем от друга или чуда в виде кристалла.

— Примерно так.

— И никаких гарантий. Только ваше слово.

— Слово Мариуса Тора здесь стоит дороже золота, — он тяжело поднялся из-за стола, показывая, что аудиенция окончена. — Но учти, дикий. Если ты начнёшь создавать мне проблемы... Я забуду про наши договорённости и закопаю тебя в самой глубокой штольне, которую только найду. И спишу на несчастный случай. Ты меня понял?

— Предельно, — ответил я, глядя на его мощные кулаки.

Мариус кивнул и повернулся к старшему конвоя.

— Записать в реестр. Кличка — Тур-Ыч.

Он произнёс моё имя по слогам, коверкая, превращая в местную погремушку. Я скривился, но промолчал. Бывало и хуже.

Он бросил на меня последний взгляд — тяжёлый, изучающий.

— Не разочаруй меня, Тур-Ыч. Мне нужны люди, которые умеют работать, а не только создавать проблемы.

— Работать я умею, — ответил я. — А проблемы — это так, хобби.

Мариус не улыбнулся. Но что-то в его глазах дрогнуло — вроде как предупреждение.

— Увести.

Меня вывели из кабинета. За спиной тихо закрылась дверь.

Я шёл по коридору, чувствуя на себе взгляды писцов, и думал о том, что впервые за долгое время у меня появился хоть какой-то план. Паршивый, дырявый, с миллионом неизвестных — но план.

Выжить. Найти Андрея. Выбраться отсюда.

А если не получится по-хорошему — что ж, у меня есть когти и зубы. В буквальном смысле.

Я коснулся связки на груди, спрятанной под рубахой. Коготь и клык того саблезубого мутанта. Единственное оружие, которое они мне оставили.

Возможно это изменить местный баланс.

Глава 2.1

Локация: Прииск.

Гигантский шрам на теле земли, уходящий ярусами глубоко в породу

АЛЕКСАНДР:

После разговора с местным управляющим мы всей толпой спустились по неровным ступенькам вниз.

Когда мы снова вышли наружу, меня на мгновение ослепил яркий полуденный свет. Солнце стояло почти в зените: беспощадное, прямое, лишённое мягкости утренних или вечерних оттенков. Оно выжигало тени, делая всё вокруг резким, контрастным и пугающе чётким. Или дело было в моём настроении и попытках осознать собственное положение. Как бы то ни было, внезапно всё стало видно до мельчайших деталей: каждая трещина в камне, каждая неровность дороги, вся глубина той ямы, в которой я оказался.

И вместе со светом по ушам ударила какофония звуков.

Грохот падающих камней отдавался в груди тяжёлым эхом. Где-то неподалёку сгружали породу, и каждый удар сопровождался сухим пыльным облаком, которое поднималось вверх и зависало в горячем воздухе. Канаты натужно скрипели, растягиваясь под весом груза. Их скрежет казался почти живым — протяжным, раздражённым. Словно они ворчали и жаловались на бесконечную работу, но всё равно продолжали тянуть.

Работали подъёмные механизмы. Их движение сопровождалось прерывистым стоном, будто они умоляли о смазке и передышке. Голоса сливались в густой, тяжёлый гул. Люди перекрикивались, отдавали команды. Мой внутренний переводчик даже не пытался вычленять и переводить каждую реплику — слишком много шума.

Мы шли не спеша: я и моё сопровождение. Меня вели как VIP-персону на публичном мероприятии, не давая ни единого шанса улизнуть.

Я прислушался к ощущениям: сухая пыль на зубах, запах нагретого солнцем дерева, лёгкие нотки масла и раскалённого железа. Прикрыл глаза, пытаясь нащупать опору внутри себя, и внезапно поймал знакомое, почти забытое чувство. Что-то далёкое и немного родное. Ну конечно. В молодости, рядом с родительской дачей, находился каменный карьер. Летом мы с друзьями ходили через него на соседний, затопленный, чтобы искупаться. Жара и запах оборудования, раскалённого летним солнцем… Память услужливо подкинула этот триггер, сознание попыталось найти в нём точку опоры и успокоиться.

Но стоило открыть глаза, как суровая реальность ударила наотмашь.

Я огляделся внимательнее, изучая открывшийся вид на площадку. Постройки располагались не хаотично — во всём этом беспорядке чувствовалась скрытая, жёсткая логика. Складские навесы стояли ближе к краю карьера, чтобы удобнее было выгружать и поднимать материалы. Чуть в стороне — длинное приземистое здание с узкими окнами: вероятно, административное или жилое. Ещё дальше вились деревянные настилы, соединяющие разные уровни.

Зрелище было пугающим и грандиозным одновременно. Весь этот Прииск напоминал владения исполинских пауков. Огромная часть карьера была перечерчена канатами разной толщины: от навесных верёвочных лестниц до сложных лебёдок. Казалось, карьер безжалостно поглощал всё, что в него спускали, и исторгал из себя лишь пыль, шум и камни.

Я старался рассмотреть и запомнить всё, что находилось на поверхности, чётко осознавая: возможно, я вижу небо в последний раз.

Мысли об этом не вызывали паники. Они были холодными и расчётливыми. Я невольно поднял взгляд вверх. Небо было ослепительно голубым и абсолютно равнодушным. Ни облачка, ни намёка на перемену погоды. Похоже, ожидание дождя в этом пыльном пекле станет очередным пунктом в моём списке желаний.

«Богом забытое место! — проскользнула мысль. — Хотя, если местные боги и существуют, то они просто смотрят очередное реалити-шоу. Наблюдают за экспериментом. За ареной, где проверяют предел человеческой выносливости или разумности».

Мысли скользили быстро, не задерживаясь. У меня не было роскоши философствовать с чашечкой кофе. Поэтому я продолжал фиксировать структуру: сколько уровней видно отсюда, какие постройки где находятся. Позже составлю в уме подробную схему.

Тем временем конвой довёл меня до двухэтажного каменного здания с большими оконными проёмами. Распределительный отдел, не иначе.

Мы зашли внутрь через широкие деревянные ворота, возле которых дежурили двое стражников. Внутри толпились такие же «новички» с охраной. В углу громоздились массивные полки со свитками, толстыми книгами и какой-то непонятной мелочёвкой. За четырьмя длинными столами сидели писари: они что-то быстро строчили, сверяясь с бумажками, а затем вносили данные в амбарные книги, оформляли приходные накладные на живой товар.

Но меня не поставили в общую очередь. Отделили от остальных и погнали по узкому каменному коридору. Отдельно от всех. Как бракованную деталь или как взрывчатку, которую по технике безопасности нельзя хранить рядом с обычными дровами.

«Вероятно, особый отдел учёта, — хмыкнул я про себя. — Даже не знаю: польстить своему эго или начать серьёзно напрягаться».

Помещение регистрации оказалось тесным. Внутри пахло въевшимися чернилами и застоявшимся духом немытых тел. За массивным столом сидели двое клерков. Перед ними лежали толстые амбарные книги в кожаных переплётах.

Выглядели эти двое как массовка из исторического сериала про суровые будни средневекового монастыря: вечером бухаем, утром с похмелья молимся, днём переписываем священные тексты. Один клерк монотонно водил пальцем по пергаменту, второй записывал. Деревянная ручка скрипела по бумаге с невероятно раздражающим звуком.

Они даже не подняли голов, когда меня втолкнули внутрь.

— Имя, — не глядя на меня, спросил один из них. — Александр Артурович. — Кличка. — Нет, — ответил я.

Клерк наконец поднял взгляд. Он смотрел на меня совершенно спокойно и равнодушно, как на очередной многотомник, который нужно нудно переписывать всю неделю.

— Будет, — безэмоционально произнёс он. — Так, где тут документы на тебя… Ага, вот. Ясно, почему к нам. Приписка управляющего на твой счёт. Ошейник не снимать — какие-то проблемы то ли с ним, то ли с тобой. Ага, вот ещё: повышенная агрессивность и… эм-м…

Клерк ещё раз перечитал запись, протёр глаза и устало помассировал переносицу.

— Проще говоря, ты — сплошная проблема, — резюмировал он. — Возможно, сюда даже приедут следователи для допроса и уточнения твоего… эм-м… попадания к нам.

Перо на секунду замерло. Второй клерк посмотрел на моего охранника, тот утвердительно кивнул.

— Продолжим, — вздохнул первый. — Александр… Тур-ыч. Так и запишем. — У вас проблемы с переводчиком? — процедил я. — Я же чётко сказал: Александр Артурович. Так сложно понять?

Клерк посмотрел на меня с ледяным спокойствием.

— Тут нет имён. Нет прошлого. Есть только норма выработки и то, как тебя можно быстро и чётко окликнуть в грохоте камнедробилок. И будешь ты — Тур-Ыч. Так местным проще выговорить, и никакой артефакт-переводчик не нужен. Теперь проверим работу ошейника, — добавил он, кивнув моему конвою.

Один из стражников достал из-под плаща небольшой амулет и сжал его в кулаке. Ошейник мгновенно ожил, сжался, впиваясь в горло. По телу ударило разрядом — не электричеством, а чем-то иным. Мышцы свело судорогой, а в глазах на секунду потемнело.

Я стиснул зубы, заставив себя остаться на ногах и не издать ни звука. Спустя пару мучительных секунд давление исчезло.

Клерк удовлетворённо кивнул самому себе и продолжил писать.

Никакого номерного жетона мне не выдали. Раскалённого клейма в районе задницы, которого я подсознательно ждал, тоже не случилось. Ошейника и клички оказалось вполне достаточно, чтобы чрево карьера приняло меня к себе как очередную бактерию, обязанную копошиться на благо всего организма.

***

Меня вывели на широкую каменную террасу, обнесённую парапетом из крупных валунов. Это была лифтовая площадка — самый край, отделяющий ровную поверхность от гигантской дыры в земле.

Прииск раскрылся передо мной во всей своей пугающей красе. Огромная воронка состояла из множества уровней, террас и пристроек, опутанных сетью канатов. Повсюду виднелись подъёмные механизмы и небольшие строения, зависшие прямо над пропастью, словно паучьи коконы на невидимой паутине. Всё это тонуло в сизой дымке пыли.

Это был полноценный город, вгрызшийся в скалу. Каждый ярус — как отдельная улица или площадь. Механизмы и постройки сплетались воедино, а в скальных основаниях зияли чёрные норы штолен. Всюду копошилась живая масса: крошечные, облепленные грязью фигурки рабов.

— Шевели копытами, мясо, — стражник грубо толкнул меня в спину.

Мы ступили на грузовой лифт — тяжёлую платформу размером метра четыре на шесть, сколоченную из толстых досок и обитую по краям железом. Четыре каната толщиной с мою руку уходили вверх, к скрытым шкивам гигантского ворота.

Платформа дрогнула, прогнулась под нашим весом на пару сантиметров, и мы начали спуск.

Сначала медленно, затем с пугающим ускорением. Лучи, освещавшие край кратера, остались далеко наверху, а нас накрыла полутень, густо пропитанная пылью. Вибрация натянутых канатов передавалась через подошвы обуви прямо в кости. Я рефлекторно расставил ноги шире, чтобы гасить инерцию.

Мозг автоматически считал параметры: «Ускорение свободного падения 9,8… Масса платформы плюс шестеро людей… Возможный износ пеньковых тросов в узлах трения визуально около тридцати процентов. Если оборвётся один канат — платформу перекосит. Если два, а потом под тяжестью сдастся третий — полетим до самого дна, собирая по пути чужие балконы». Очередная глупость лезла в голову, просто чтобы отвлечь сознание от эпичности места, в которое я угодил.

По мере спуска структура Прииска становилась понятнее.

Верхние ярусы — местная элита. Я успел заметить зелень: деревья росли в огромных деревянных кадках, там же виднелись какие-то кустарники. Рядом стояли вместительные бочки с водой. Аккуратные деревянные домики напоминали уменьшенную копию построек на поверхности. Мелькнуло даже что-то похожее на свиноферму.

Платформа скользила ниже. На средних ярусах располагались навесы, бараки, склады и кузницы. Серый дым от горнов стоял столбами. В нос ударила сложная смесь запахов — неприятных, но вполне терпимых. Я заметил женщин, занимающихся бытовой работой: стиркой, готовкой. Между постройками сновали дети, выполняя роль курьеров. Никто не сидел без дела, отдыхающих я не заметил.

Затем пошли нижние горизонты. Тени сгустились, воздух стал тяжёлым от взвеси каменной крошки. Снизу доносился ритмичный стук кирок, лязг и пронзительный скрежет металла.

Я разглядел установки по дроблению камня, разных размеров и конструкций. Из тёмных нор то и дело выезжали вагонетки, сбрасывая добытую породу в отвалы. Работали системы сортировки: грохоты отсеивали крупные камни от мелочи. Местами функционировала примитивная система подачи воды, которая разбрызгивала влагу над сортировочными столами, пытаясь хоть немного прибить пыль. Все люди внизу работали в тряпичных масках или банданах; кто-то был полностью одет в лохмотья, кто-то трудился в одних штанах.

Лифт с глухим стуком ударился о каменный упор, канаты жалобно скрипнули. Мы остановились на одном из средних уровней.

— На выход, — толкнув меня в плечо, стражник вежливо намекнул покинуть местный транспорт.

Я сошёл со стёртых досок на щебень. Мелкая пыль моментально осела на губах. Пока меня вели в сторону большого барака, я крутил головой, фиксируя планировку.

Меня подвели к длинному приземистому строению. Стены были грубо сложены из дикого камня, крыша представляла собой сомнительную смесь гнилых досок и соломы. Тяжёлая дверь, обитая железными полосами, выглядела так, словно пережила парочку осад или суровых пьяных разборок с применением тяжёлых колюще-режущих предметов.

Один из охранников резким движением распахнул створку, второй втолкнул меня внутрь.

«Хм», — пронеслось в голове.

Барак оказался просторным и чётко разделённым на зоны. Первая часть напоминала местную прихожую: вдоль стен тянулись полки и открытые деревянные шкафчики. На некоторых красовались вырезанные знаки — видимо, местные имена или обозначения бригад. Тут же висел кое-какой шахтёрский инструмент.

«Походу, мне ещё придётся учить местную письменность», — тоскливо подумал я.

В глубине помещения виднелась массивная дверь и большие окна. Туда меня и повели.

Мы втиснулись в небольшую комнату, служившую одновременно рабочим кабинетом и, судя по плотной занавеске в углу, спальней. За небрежно сколоченным столом сидел мужчина. Сначала, из-за белых волос и короткой седой бороды, я принял его за старика. Но когда конвоир подошёл к нему и выложил на стол свиток вместе с тем самым проклятым амулетом контроля ошейника, я смог рассмотреть его лицо.

Суровый мужик лет сорока с небольшим. Жизнь — и, судя по шрамам на лице и предплечьях, какая-то клыкастая тварь — изрядно его потрепала. Моё внимание сразу привлекли две вещи на его груди: амулет-переводчик и массивная бляха из жёлтого металла с продавленными рунами. Вероятно, знак власти.

Мужик смерил меня тяжёлым взглядом, пробежался глазами по свитку, затем снова окинул взглядом нашу компанию и ещё раз вчитался в документ.

Отложив пергамент, он откинулся на спинку стула, запрокинул голову и отборно, с чувством выматерился. Мой переводчик выдал лишь бессвязный набор слов, но интонация была предельно ясна: мне здесь были «очень рады» и ждали «с нетерпением».

Он перевёл взгляд на охранников и тяжело выдохнул.

— Понял, что за проблему вы мне притащили. Дальше я сам. Свободны.

Конвой молча развернулся и покинул кабинет. Дверь захлопнулась.

Я почувствовал себя слегка неуютно. Как ни крути, а к своим молчаливым сопровождающим я уже немного привык — почти личная охрана, которая знает, куда идти. А теперь я остался один на один с незнакомым, суровым типом. Ощущение было такое, словно студентку-первокурсницу завезли на практику в глухой колхоз и забыли объяснить, что ей там делать.

Тишина висела в воздухе пару минут. Мы просто разглядывали друг друга. Я тут новенький, с чего бы мне начинать разговор?

Впрочем, желудок решил иначе и заурчал.

— Уважаемый, — нарушил я тишину. — Пока вы собираетесь с мыслями, чтобы толкнуть приветственную речь о том, как долго вы меня тут ждали, позвольте поинтересоваться: меня сегодня кормить будут? Или мне стоит вести себя в строгом соответствии с теми качествами, что описаны в моей сопроводительной бумаге?

Мужик никак не отреагировал. Я демонстративно покосился на камень управления ошейником, лежащий на столе.

— Можешь не смотреть на него, — наконец произнёс управляющий низким, ровным голосом. — Судя по бумаге, ты прибыл издалека и многого не знаешь. Так вот, магический ошейник срабатывает сам, если ты попытаешься напасть на управляющего или смотрящего. — А, вы про ту статусную блестяшку у вас на груди? — я указал пальцем на его жетон. — Ну что ж… грубый, дерзкий, но не тупой, — хмыкнул он. — Да я смотрю, вы вообще по жизни молчун. Бывший военный? Наёмник? Командир отряда? — не унимался я.

Мужик задумчиво пожевал губами, словно ему на зуб попалась горошина чёрного перца и он решал, раскусить её или проглотить целиком. Затем он не спеша поднялся из-за стола. Расправил широкие плечи, визуально сравнив себя со мной, худым и вымотанным. Уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки.

Он подошёл к двери кабинета, распахнул её и бросил через плечо: — Пошли. Покажу твою койку. Если на кухне что-то осталось — поешь. А там уже спросишь, что неясно.

Я молча кивнул и шагнул за ним следом.

Глава 3

ДОРОГА

АНДРЕЙ:

Полусидя, полулёжа, я трясся в конной повозке на заднем сиденье, точнее лавочке, приходя в себя от воздействия ошейника подчинения.

Впереди меня сейчас сидело двое моих так называемых новых хозяев — старик и пацан, о чём-то там болтая.

Если мне не изменяет память, то старика звали Альгинус, а молодого парня Тобис или Тобиус…

Я валялся на второй лавочке со связанными руками и ногами. При попытке нормально усесться на очередной кочке меня снова заваливало на бок.

Не то чтобы это была для меня проблема, но всё-таки было такое чувство, как в фильме «Кавказская пленница».

Что можно ещё сказать про это транспортное средство — небольшая крытая повозка, два ряда скамеек с багажным отделением. Вся повозка покрыта тёмной плотной тканью, через которую не проходят солнечные лучи. В неё запряжена двойка знакомых мне чёрных лошадей. Неприхотливые, всеядные лошадки, в меру терпеливые до раздражения, флегматичные.

И эта телега не была оснащена рессорами. Совсем. Каждый камень, каждая кочка подбрасывал а телегу. Ехали мы быстро, так что повозка постоянно тряслась, и я даже не знаю, как можно было при такой тряске разговаривать, не прикусив себе язык.

Не то что телега с клеткой, в которой нас сюда везли. Та своим весом и толстыми колёсами крошила или вдавливала в землю все камни. А кочки на дороге просто продавливала своим весом, как ледокол.

По времени нахождения в этой телеге прошло, наверное, больше получаса, но моё дыхание всё ещё не успокаивалось. После воздействия чёртового ошейника состояние было такое, как будто через меня пропустили высокое напряжение и при этом попытались удушить. Но, как ни странно, аритмии не наблюдалось — сердечко продолжало ритмично качать кровь по моим венам.

Если подумать, всё так и было задумано при создании такого воздействия подчинения. Людям с больным сердцем, решившим показать характер или не подчиниться, не угрожало умереть от первого же силового «предупреждения». А вот эффект удушья, нехватки воздуха и боли больше давил на психику. Активацию болевого режима в ошейнике можно продлить без особой опасности для организма, заставляя, так сказать, в болевом приступе «осознать» всю неправоту раба перед своим хозяином.

После очередной попытки нормально сесть в трясущейся повозке на очередной кочке меня подкинуло и ровно усадило на сиденье.

Немного удивившись, что не так, так хоть вот так, да получилось, я стал рассматривать верёвку на своих руках.

Первой мыслью было стандартным способом развязать узлы, используя свои зубы. Но, присмотревшись и принюхавшись к верёвке, я понял, что моя мысль глупа и, возможно, опасна для моего здоровья. Не знаю, что или кого связывали этой верёвкой, но если до крови натрёт руки, то можно будет заполучить себе сепсис.

Поискав взглядом острые углы, о которые можно было бы перетереть узел, я услышал обращение ко мне:

— Ведите себя спокойно, молодой человек, иначе мне придётся применить на вас снова заклинание усмирения.

Посмотрев в глаза старику, которые прищуренно смотрели на меня, я ответил:

— Смотри, как бы я не применил какое-нибудь смертельное заклинание на тебе.

— Оу, вы маг? Тогда должны знать, что ошейник блокирует все магические способности. И, к тому же, должны помнить, что смерть хозяина включит на ошейнике подчинения посмертное проклятие, убивая раба через долгие нестерпимые муки, медленно душа его.

— Уважаемый дедуля… А вы должны, наверное, — не т, правильнее будет сказать, что вы не до конца поняли суть своей возможной проблемы, начиная общение со мной с угроз. Учитывая, что мне прикрепили ярлык свободного наёмника, ищущего приключени й, пока я был в клетке, то, как человек, имеющий дело с опасностью, я, скорее всего, знаю, как лечить раны и как наносить смертельные и не очень.

И если добавить к этому, что я разбираюсь в человеческих органах и имел дело с потрошением трупов, то, скорее всего, я должен знать, как причинить достаточную боль, не убивая своего противника. Скажем так, для получения важной или необходимой информации.

— Э-э -бэ, — что-то пытался ответить старик.

— Боги этого мира! С кем приходится иметь дело. — Слушай, пацан, объясни своему, ну кем бы он тебе ни был, что я могу просто ударить его в определённое место по голове, настолько неожиданно для него, что он не успеет активировать свой амулет для моего наказания. От удара он надолго потеряет сознание, а я его безвольное тело спрячу в подвале, где его будут понемногу жрать крысы. А я тем временем постараюсь найти способ избавиться от ошейника.

— А-ва-ам, — старик начал хватать воздух ртом, как рыба, попавшая на берег, пытаясь что-то сказать или возразить.

— В общем, так, пацан, втолкуй своему дедуле, пусть не наглеет, и свои замашки работорговца пусть показывает в туалете своей жопе, чтоб слушалась его. А я буду потрошить ваших покойников и делать всю грязную работу только по отношению к мёртвым. Не, ну на базар и по магазинам пройдусь — мне не сложно. Может, ещё от ненависти и желания прибить кого-то психану и нарублю вам дров.

— Я не всё понял, что ты сказал, но суть я уловил и этому старому пню донесу. Всё-таки тебя покупали в помощь мне, и раз у тебя есть опыт работы с мёртвыми, то большего от тебя мы постараемся не просить до конца выплаты твоего долга. Хотя небольшая помощь по дому и по хозяйству от тебя понадобится — думаю, ты не будешь против, ты же тоже будешь там жить.

— Ладно, малой, похоже, мы с тобой найдём общий язык. И держи своего дедулю подальше от меня, а то я его язвительный язык вырву или прижгу калёным железом.

— Да что вы себе позволяете, говорите такое при мне, как будто меня тут и нет! Мальчик мой, не забывай, что я за свои деньги купил тебе помощника… И …

— Успокойся, старик, ты никогда не мог нормально говорить с живыми. Сколько у тебя было помощников до меня, сколько времени они тебя вытерпели, прежде чем уйти?

— Но, мой мальчик, ты особенный, ты…

— Старик, я единственный, кто ещё терпит тебя и всю ту вонь и грязь, в которой я копаюсь вместо тебя. Твой гадкий характер не дал тебе возможность получить наследника или хотя бы дочь, которая бы дала тебе внуков. Ты одинокий скряга, пытающийся дожить свою жизнь, переложив большую часть своей работы и обязанностей на меня.

— Но, мальчик мой, это совсем не так, ну не совсем так…

— Ладно, пацан, хватит, не режь своими словами старое сердце старика, а то и впрямь получит сердечный приступ и меня за собой утащит.

— Хорошо, не будем о грустном. Прости меня, старый. Иногда тебе удаётся меня разозлить, так что и ответить тебе ядовитым словом нельзя. А сейчас как-то всё само получилось.

Скажи, наёмник, как нам тебя звать?

— Ох, нелёгкая … Зовите меня Андрей.

— Хорош, Ан-Дрем, — ответил молодой.

— Да не Ан-Дрем! А н-Дре-Й!

— Так я так и сказал: Ан-Дре.

— Да фиг с вами, пусть будет Ан-Дре!

Некоторое время ехали молча. Я пытался ни о чём не думать, но в голову пыталась пролезть мысль лингвистического характера, предлагающая обсудить местную проблему невосприятия некоторых букв местными аборигенами. Но постоянная встряска повозки на неровностях дороги отдавалась болью в голове от ненужных умных рассуждений. В очередной раз я попытался опустошить свой разум от всех мыслей и упёрся взглядом вдаль.

Моего молчания хватило примерно на час субъективного времени. Я решил спросить, долго ли мне ещё трястись, ибо задница начинала подавать тревожные сигналы о своём благополучии.

— Послушай, малой, как там тебя, Тобиус?

— Моё имя То-Би-С!

— Скажи мне, Тобис, долго нам ещё трястись по этой дороге?

— Молодой человек Ан-Дре, когда мы достигнем больших зарослей небольшого леса, остановимся, чтобы немного поесть. Потом по дороге мы доедем до постоялого двора и заночуем там. После этого нам ещё целый день ехать до нашего города, — ответил старик.

— Город-то хоть как называется? — спросил я чисто, чтобы что-то сказать.

— Опида-град! — ответил старик.

Даже ответить ничего не смог — ни сарказма, ни желания…

В общем, всё, что меня сейчас беспокоило, — так это тряска в этой повозке без всяких амортизаторов. И только я найду себе сидячее положение, от которого задница не так болит, как очередная встряска всё портит. Самое противное, что во время разговора я чуть три раза себе язык не прикусил. Блин, ещё немного — и я начну выть, желая вернуться в телегу с клеткой, где хоть можно было поспать во время движения.

«Блин, с такой тряской только девку на коленях усадить», — проходящая мимо мысль внесла своё предложение по поводу тряски и скрылась в недрах моего сознания.

Данная мысль отвлекла меня от трясучки примерно на полчаса, пока очередная кочка на дороге не заставила подскочить моё тело и неприятно упасть на копчик. Ругаться было бессмысленно — только эмоции фоново роились в моей голове, ища достойный повод выйти в матерной тираде наружу.

Ночью доехали до местного постоялого двора. Пока старик с молодым суетились, я пытался размять, что ещё можно было расшевелить и размять. Даже прогуливаясь вокруг повозки, я продолжал немного подпрыгивать. Похоже, со стороны подёргивание моего тела выглядело как психическое заболевание с поражением нервной системы.

Тем временем уже распрягли лошадей, отвели к стойлу с кормушками, а повозку закатили под навес из сена. Потом пошли внутрь, оставив меня одного. Ожидая своих хозяев в повозке, как собачонка с ошейником, я был обрадован вынесенной мне большой тарелкой горячего и кружкой чего-то, а также новостью, что я сплю в телеге, так как мест на ночлег больше нету.

Тобис, вытащив из багажного отделения нашей колымаги что-то похожее на комплект ночёвки в лесу, выдал мне. Я постелил себе на второй лавочке — меня попросили присмотреть за содержимым. На что я допил остатки непонятной кислятины, вернул кружку парню и одобрительно кивнул.

Заснул я не сразу — фантомное чувство тряски продолжало меня нервировать. Вроде лежу тихо — спокойно, но внутри как-то всё ещё продолжает трястись. Вспомнив, что мне завтра ещё целый день так наращивать мозоль на своей заднице, я вздохнул и повернулся на бок, укрывшись кожаной накидкой.

Посреди ночи я резко проснулся, не понимая причины. Рефлекторно потянулся за рукоятью меча, не нашёл, в мыслях выругался, поискал с другой стороны, не нашёл — уже напрягся. Резко дёрнулся, обо что-то ударился, выматерился уже в голос, пытаясь понять, что за чёрт и где я. Недолгое созерцание деревянной лавочки при свете факела, освещавшего часть местности, заставило меня с ненавистью сплюнуть. Память услужливо подсунула мне данные, где я и каков мой статус временной собачки.

Пока моргал своими глазёнками, одна задняя мысль попыталась намекнуть, что я именно сейчас собача, которую попросили — что?

— Какая сволочь тут шарится! — выкрикнул я громко, надеясь напугать возможного вора, если таковой пытается сейчас что-то стянуть с повозки.

— Яйца отрежу и на шее узлом завяжу! — пробасил я как можно более блатным баритоном.

Мне показалось, или где-то кто-то икнул. Выпрыгнув из повозки тяжёлым шагом, я обошёл её вокруг. Вроде ничего не заметил — ни следов, ни подозрительных шевелений. Заметив неподалёку одинокое деревцо, это навело меня на мысль.

Пока удобрял растение, я заметил, что что-то шевельнулось в углу сарая с сеном.

— Я сейчас голову оторву и в задницу её засуну! Слышал? Да?

Опять послышалось похожее на «ик» и «ой», и куда-то тихо засеменило.

— Ох уж это ворье тут развелось, спать мешают, — негромко пожаловался я и решил поискать немного сухих веточек, чтобы раскидать вокруг повозки. Думаю, после пережитого в «Страшном лесу» небольшого треска ветки будет достаточно, чтобы разбудить меня.

Утро наступило как-то буднично, что ли. Разбудила меня творившаяся вокруг суета. Я слез с повозки, размялся, наблюдая, как вокруг бегают люди. Обошёл по кругу, рассматривая разбросанные палочки — вроде все целые. Заглянул внутрь повозки — вроде всё как было, на своих местах. Пожал плечами, пошёл искать, где умыться.

Закончив утренние мероприятия, я сидел в повозке в позе мыслителя, подпирая рукой подбородок, думая, не вломиться ли мне внутрь. А смысл? Денег нету. Или, может, найти повод набить кому-то морду, а то чувство злобы и какого-то напряжения давит на мозжечок, требуя эпического выхода. Но думаю, всё закончится активацией амулета подчинения старичка, моего типа хозяина.

Ладно, сидим, ждём — может, кто покормит. Примерно через пятнадцать минут ко мне подошёл Тобис, неся большую глиняную чашку чего-то горячего.

— Хорошего начала дня, Ан-Дре. Как спалось, не мешал ли никто?

Забрав из рук парня горячий напиток, я сделал небольшой глоток, скривился и проглотил. Горячий чай из трав приятно обжёг горло и стёк в желудок, заставив тот проснуться.

— Да нет, пацан, всё нормально. Ну, может, кто и был, но я его спугнул. Заглядывал в повозку — вроде всё на месте.

— Хорошо. Завтрак будет чуть попозже — слишком много постояльцев, и все хотят как можно пораньше выехать. Кухня не успевает готовить. Все хотят большого завтрака.

— Лады, ждём. А ты иди проверь, всё ли там на месте, — я сделал ещё один большой глоток горячего, приятного на вкус напитка.

Турыч бы оценил чаёк. Хотя нет — опять бы ворчал, что «не хватает сюда ложку мёда, тогда бы идеально было».

«Эх, Санёк, как ты там? Получится ли нам снова встретиться? Я-то по своему профилю попал — опять вонючих бомжей отмывать и вскрывать придётся, наверное. А ты — практически на рудники, в трюм, где отбросов полно. Ладно, «будем посмотреть», как оно судьба к нам…»

Позавтракав, мы быстро собрались и поехали дальше — трястись в неизвестный мне город.

Одним из моих правильных решений в этой поездке было не отдавать спальный комплект, а свернуть подстилку и покрывало себе под задницу.

Сразу стало легче, но приходилось следить за своим языком, чтобы от встряски случайно не прикусить.

Я начал разговор — хотел уточнить обстоятельства по своему ограничению в передвижении по городу, да и вообще.

И мне поведали: пока мы едем, мой ошейник подчинения привязан к старику — отойти от него я могу на пятьдесят шагов. Как приедем в город, маг городской стражи привяжет мой ошейник к дому, примерно на радиус в сто шагов, на который я смогу отходить. Потом, для всяких поручений, свободу передвижения мне увеличат.

И если вздумаю что-то учудить, то ошейник меня придушит. Попробую его срезать или сорвать — получу болевое воздействие с удушьем. На случай чего, отметка меня самого есть в купчей, и если я найду того, кто мне поможет снять ошейник, то охотники за беглецами быстро меня найдут.

В общем, ясно, что не ясно, и рыпаться будет сложно. Значит, пока улыбаемся и машем, то есть киваем головой, соглашаемся и думаем, как быть дальше.

Повозка продолжала трястись на ухабах, унося меня всё дальше от Санька. Где-то там, за горизонтом, его везли совсем в другую сторону — на Прииск, в каменный ад, о котором даже здешние каторжники рассказывали шёпотом.

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки.

«Держись, Турыч. Я тебя вытащу. Чего бы мне это ни стоило».

Впереди вырастали стены Опида-града — серые, угрюмые, покрытые копотью веков. Мой новый дом. Моя новая тюрьма.

Но тюрьмы — они на то и тюрьмы, чтобы из них сбегать.

Глава 4

НОВЫЙ ДОМ

АНДРЕЙ: Дорожная встреча

У пригорода мы остановились перекусить. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от придорожных деревьев вытянулись длинными чёрными языками по пыльной дороге. Воздух пах нагретой травой, конским потом и чем-то кислым — то ли прокисшим молоком из какой-то канавы, то ли гниющими отбросами в придорожной яме.

Тобис расстелил на траве грубую холстину, выложил нехитрую снедь — ломти серого хлеба, вяленое мясо, которое приходилось отрывать зубами, и флягу с водой, отдающей медью. Я жевал, бездумно глядя на дорогу, когда краем глаза заметил движение в кустах.

«Три силуэта. Идут уверенно. Оружие на виду», — отметил я машинально, продолжая жевать.

Они вышли из подлеска, как будто просто прогуливались — трое мужчин в потрёпанной одежде, с короткими мечами на поясах. Главарь — коренастый тип с кривым носом и шрамом через левую бровь — остановился в пяти шагах от нашей живописной группы.

— Добрый день, почтенные путники, — голос у него был хриплый, прокуренный. — Дорога нынче опасная. Мы тут собираем… пожертвования. На защиту от всякой нечисти.

Старик Альгинус выпрямился, и я заметил, как его пальцы скользнули к амулету на груди.

— Денег нет, — сказал он ровно. — Всё потрачено на алхимические снадобья. Мы возвращаемся из поездки.

Главарь ухмыльнулся, обнажив гнилые пеньки зубов.

— Снадобья тоже сойдут. Или вон та лошадка. Или… — его взгляд скользнул по мне, зацепился за ошейник. — А, понятно. Раба купили, значит, деньги водятся.

Двое его подручных обошли нас с флангов. Один — долговязый, с нервным тиком под глазом — держал Тобиса на прицеле обнажённого клинка. Второй — приземистый крепыш — направился к телеге.

«Меня игнорируют», — отметил я. «Ошейник. Думают, что я безопасен. Ментальное подавление агрессии — они на это рассчитывают».

Я медленно поднялся, делая вид, что просто хочу посмотреть, что происходит с имуществом моих хозяев. Приземистый уже залез в телегу, гремел склянками.

— Эй, осторожнее там, — сказал я скучающим тоном, подходя ближе. — Если что разобьёшь, старик меня потом неделю будет шпынять.

Бандит даже не обернулся. Я оказался прямо за его спиной.

Удар в висок. Костяшками, резко, с доворотом корпуса. Хруст. Тело обмякло и завалилось между ящиками. Я подхватил выпавший из его руки меч — короткий, с зазубренным лезвием, но сталь приличная — и нож с пояса.

«Легко. Слишком легко», — мелькнула мысль. «Потом подумаю об этом. Потом».

— Эй, Мужики! — крикнул я, имитируя удивление. — Тут ваш дружок нашёл что-то, нюхнул и вырубился!

Долговязый дёрнулся, посмотрел на главаря. Тот кивнул, не сводя глаз со старика.

— Проверь, — буркнул он.

Долговязый подошёл к телеге, заглянул внутрь. Увидел тело. Начал открывать рот.

Нож вошёл ему в шею сбоку. Я зажал ему рот левой рукой, чувствуя, как он бьётся, как горячая кровь толчками льётся на пальцы. Второй удар — в гортань, чтобы не издал ни звука. Третий — под рёбра, в сердце. Тело дёрнулось и обмякло.

Я опустил его на землю, стараясь не шуметь. Руки были в крови по локоть. Тёплой, липкой, с железистым запахом, который я знал слишком хорошо.

«Per rectum», — выругался я мысленно. «Как просто оказалось. Как… буднично».

— Корш? Марек? — главарь начал оборачиваться.

Я нырнул под телегу, перекатился и рубанул мечом по его ногам. Лезвие разрезало сухожилие над пяткой. Он заорал, рухнул на колено. Я выскочил с другой стороны и всадил клинок ему в бедро.

— Артериальное, — сказал я, глядя, как кровь толчками вытекает из раны. — Без помощи минут пять, максимум семь. Можешь попробовать зажать, но я тебе не советую дёргаться.

Он лежал на земле, скрючившись, и материл меня последними словами. Лицо его было серым от боли и страха.

— Сдохнешь, падаль! — прохрипел он. — Мои ребята тебя найдут!

Я присел рядом, вытер окровавленные руки о его рубаху.

— Слушай, у тебя два варианта. Первый — продолжаешь орать, истекаешь кровью, умираешь в канаве. Второй — затыкаешься, мы тебя перевязываем и сдаём страже. Там хотя бы кормят.

Он зашипел что-то невнятное. Я пожал плечами, поднялся и отошёл.

— Метать ножи я не умею, — сказал я, подбирая с земли камень с острой кромкой. — Но вот камни кидать — это запросто. Хочешь проверить, сколько попаданий в голову ты выдержишь?

Первый камень он отбил. Второй попал в плечо. Третий — в лоб, рассёк кожу. Он взвыл, закрывая голову руками.

Тобис, видимо, решил, что зрелище затянулось. Он молча взял из телеги длинный шест и тремя точными ударами по голове отправил главаря в глубокий нокаут.

Я посмотрел на парня с новым интересом.

— Неплохо.

— Ты тоже, — он смотрел на меня странно, словно впервые увидел. — Двоих… вот так… быстро.

Я пожал плечами. Внутри меня было пусто и холодно, как в морге после долгой смены.

⁂

Разговор о законах

Мы собрались у телеги — старик, Тобис и я, покрытый засыхающей кровью по локоть. Двое бандитов лежали в телеге, третий — главарь — постанывал на земле. Двое других были мертвы.

— Прикопать их тут, — предложил я, кивая на трупы. — Или продать, как меня продали. Половину суммы мне — справедливо, учитывая, что всю работу сделал я.

Альгинус покачал головой. Лицо у него было бледное, руки слегка дрожали, но голос звучал твёрдо:

— Убивать просто так нельзя. Если узнают — а узнают обязательно — нам конец. Мы работаем на городскую стражу, обязаны обо всём докладывать.

— Тогда этого, — я ткнул ногой в главаря, — подлечить, включить лечение в его долг и сдать стражникам. Продавать мы не можем — это право гильдии работорговцев. Только награда за поимку.

— Верно мыслишь, — Тобис кивнул. — Иначе каждый бы продавал всех, кого поймает. Местный порядок.

— Без разницы. Мне бы сократить мой долг за выкуп. Если я сам всех пленил, награда мне полагается… сколько? Половина?

— Максимум половина, — подтвердил старик, немного придя в себя. — Рабу — не более. По решению владельца. Владелец может забрать часть как компенсацию за лекарства или лечение.

Я усмехнулся.

— То есть, если меня ранили в схватке за ваши спасённые жизни, я ещё и должен буду?

— Ну… как-то так. По местным законам. Но опять же, всё на усмотрение хозяина.

«Rigor mortis в законодательство», — подумал я. «Впрочем, чего я ожидал от средневекового рабовладельческого общества?»

— Все понимают, что в следующий раз раб не будет стараться защищать имущество и жизни хозяина, — добавил Тобис. — Для защиты нанимают специальные отряды. Рабы с ошейниками для этого не предназначены. Из-за влияния на их рабского ошейника.

— Из-за какого влияния? — уточнил я, хотя уже догадывался.

Тобис переглянулся со стариком.

— В вашем случае, молодой человек, на вас это не действует. На всех ошейниках три магических контура. Первый — для физического наказания. Второй — для транспортировки, вводит в магический транс, делая рабов абсолютно послушными… — он замялся. — Некоторые этим пользуются. В своих гаремах. С девушками.

— Понятно.

— И третий контур. Он работает всегда. Уменьшает злость, агрессивное поведение, мысли о ненависти и убийстве к своему хозяину. На всех действует по-разному — на кого сильнее, на кого слабее. Зависит от силы воли.

— А в моём случае?

— В вашем случае работает только первый контур. Наказание.

Я кивнул. Полезная информация.

— Что ж, спасибо, что прояснили. И успокоили, что по ночам не будете включать второй режим и пытаться затащить меня к себе в постель.

Старик поперхнулся воздухом.

— Ч-что?!

Тобис вытянул улыбку.

— Это запрещено. Но не значит, что другие так не делают — если у них есть выход на мага с ментальной магией, способного стереть воспоминания. Иначе раб заявит ближайшему стражнику, и комиссия магов приедет разбираться. Это не столько защита интересов раба, сколько принцип: закон нужно соблюдать. Ну и штраф большой — пополнение местной казны. Настолько большой, что сам хозяин может стать рабом.

— Местные правители помешаны на законе?

— Закон — это воля наместника. А воля наместника непоколебима. Чем больше нарушений — значит, наместника не уважают. А это слабость. Значит, можно попробовать занять его место.

«Интересная система», — отметил я. «Жёсткая, но логичная».

— Мелкие правонарушения не особо контролируются — мелкая кража, убийства бродяг. А вот законы, относящиеся к магическим делам и посягательство на власть…

— Что за посягательства?

— Убийство или нападение на стражников, контролирующих волю и порядок наместника. За это — вечное заключение.

— А смертная казнь?

— Практически нет. Чтобы тебя публично казнили… — Тобис задумался. — Это нужно залезть в покои дочери наместника. Тогда да — пытки обеспечены. А когда превратишься в кусок мяса, не реагирующий на боль, тебе публично сдерут кожу, отрубят ноги и руки. Для устрашения.

— Понял. К дочери и жене наместника не лезть.

Старик опять подавился.

— Ну ты и сумасшедший, — хмыкнул Тобис.

— Жизнь нынче такая пошла, — я пожал плечами. — Ладно, лечите там, пакуйте этих двоих. А третьего я оттащу подальше и ветками прикрою.

— Но нам всё равно придётся доложить стражникам…

— Ну и докладывайте. Надо им — место вы помните, покажете. Я же его есть не буду.

Старик закашлялся.

⁂

Город

Вечером мы добрались до города.

Сначала я увидел стены — массивные, из тёмного камня, высотой метров пятнадцать. Они тянулись влево и вправо, насколько хватало глаз, и терялись в вечерней дымке. Ворота — кованые, окованные железными полосами толщиной в палец — были открыты, но у входа стояла стража в кольчугах и с алебардами.

Вокруг города не было жилых домов — только хозяйственные пристройки, амбары, склады. Все из камня, приземистые, без окон.

— Почему никто не живёт снаружи? — спросил я.

Тобис посмотрел на меня как на идиота.

— Потому что по ночам на запах человеческого скопления приходят голодные твари. Из проклятых лесов, из пещер — когда у них нечего есть. Бывает редко, но если нашествие голодной стаи… — он провёл пальцем по горлу. — Остановить может только большая стена с магической защитой.

— А животные в амбарах?

— Съедаются. Пастухи погибают. Есть отряды разведки и уничтожения, которые пытаются заранее выявить блуждающих тварей, но некоторые проскальзывают. Пока поднимут тревогу, соберут отряд, откроют ворота… твари разорвут всех живых, немного насытившись, заберут куски и уйдут.

— А преследовать?

— По ночам — затея гиблая. На запах крови сбегаются мелкие хищники. Поодиночке не опасны, а сбившаяся голодная стая мелких тварей способна проредить опытный отряд очень быстро.

«Гангренозный палец», — подумал я. «И тут всё не слава богу. Монстры, магия, рабство. Турыч бы оценил. А Санёк… где он сейчас?»

У ворот старика узнали. Он сообщил о двух пойманных бандитах. Прибежали ещё пара стражников, забрали наших пленников и уволокли. Мы поехали дальше.

⁂

Новый дом

Дом Альгинуса оказался двухэтажным, с мансардой. Старые стены из тёмного кирпича, черепичная крыша, небольшой двор, обнесённый каменным забором. Пахло дымом, навозом и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли алхимическими реагентами.

Внутри было темно и прохладно. Пол из каменных плит, мебель грубая, но добротная. На стенах — полки с книгами и склянками, в углу — очаг.

Старик сполоснул руки в тазике и предложил мне. Вода была холодной, с запахом щёлока. Я тёр руки, глядя, как розовые разводы стекают в таз.

Ужин оказался простым, но сытным — каша с кусочками мяса и овощами. Горячая, густая, с привкусом каких-то трав. Я ел жадно, обжигаясь, и чувствовал, как тепло растекается по телу.

— Ан-Дре, — обратился ко мне старик, когда я доскребал остатки. — Твоя комната наверху, на чердаке. Там раньше был мой кабинет, но мои ноги уже стары, а там крутая лесенка. Немного пыльно, но ты там приберёшься, и будет всё хорошо. Мои старые вещи передвинь в угол, я потом заберу.

Он помолчал, потом добавил:

— И… большое спасибо тебе за помощь с теми бандитами. Возможно, они бы нас не тронули, но склянки с дорогими алхимическими снадобьями побили бы точно. Как бы это ни звучало, но ценность этих склянок для меня намного дороже, чем жизнь бандита и грабителя. Особенности моей работы — уже давно перестал ценить жизнь так же высоко, как ценность редких и дорогих препаратов, облегчающих мой труд.

«Коллега», — подумал я. «Профессиональная деформация. Знакомо».

Мне дали простую свечу в бронзовом подсвечнике с отражателем. Я поднялся по скрипучей лестнице на чердак и толкнул дверь.

Заброшенный кабинет. Большое круглое окно с небольшими витражами, перед которым стоял массивный письменный стол, покрытый толстым слоем пыли. Рядом — секретер. У стены — шкафы с книгами и шкатулками, пара сундуков в углах помещения. И небольшой диванчик, на котором можно было прилечь.

Я провёл пальцем по столу, собрал пыль, подсветил свечой. Толщина слоя — миллиметра три. Уборка будет долгой.

Но главное — это помещение мне понравилось. Когда я мечтал о загородном доме, всегда представлял себе что-то подобное — кабинет под крышей, где можно читать книги, и никто не мешает, и над головой не стучат.

Сняв верхнюю одежду, я осторожно улёгся на диванчик, стараясь не поднять много пыли. Поставил свечу на пол, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Сегодня я убил двух человек. Быстро, эффективно, без колебаний. И ничего не почувствовал. Ни страха, ни отвращения, ни сожаления.

«Профессиональная деформация», — повторил я про себя. «Или просто я всегда был таким, а работа в морге только сняла последние барьеры?»

Неважно. Главное — выжить. Найти Санька. Найти способ вернуться домой.

Почувствовав, что засыпаю, я задул свечу и закрыл глаза.

⁂

Утро

Утро наступило странно. Лучи солнца настойчиво светили мне в лицо сквозь витражное стекло, и кто-то стучал в дверь, выкрикивая моё имя.

Открыв глаза, я не сразу понял, где нахожусь. Чердак, старая мебель, пыль в солнечных лучах… Память вернулась рывком.

— Ан-Дре, вставай! У нас много работы!

— Да что ты такой громкий! — крикнул я в ответ. — Проснулся я, хватит стучать! Заходи!

— Не могу, дверь закрыта!

«Странно», — подумал я. «Вроде не закрывал».

Поднявшись, я подошёл к двери. Большой засов был задвинут. Я точно не помнил, чтобы запирался на ночь. Рефлексы? Привычка?

Отодвинул засов, приоткрыл дверь. На меня смотрело весёлое лицо Тобиса, освещённое утренним солнцем за моей спиной.

— Пошли, сначала умыться. И да — одежды запасной нет. Точнее, была, но… — он окинул меня взглядом. — Я уже всё подготовил. Поискал старые вещи старика, да и часть своих отдал. Остальное потом прикупим.

— Зачем?

— Хоть ошейник на твоей шее и делает из тебя раба, но хорошо тебя приодеть всё-таки нужно. А то будут соседи говорить, что старик расщедрился на раба, а одеть его денег не дал. Тут все его скрягой считают. Уважают, но повод посплетничать над ним выискивают. Любят они старика дразнить всякими гадкими сплетнями.

Я хмыкнул. Социальная динамика — она везде одинаковая.

Скупавшись в холодной воде из колодца, я привёл себя в порядок и переоделся. Одежда была простой, но чистой и целой — льняная рубаха, штаны из грубой ткани, кожаный жилет.

Тобис провёл мне экскурсию по двору. Двухэтажный дом с мансардой, летняя кухня, два небольших сарая — один переделан под конюшню, рядом стояла телега, второй был частью амбара для провианта, а другая половина — для бытового хлама. Компостная яма, большой деревянный ящик для мусора.

— Вот тут особенно запомни, — Тобис ткнул пальцем в ящик. — Сюда будешь выносить весь мусор. Потом в какой-то период приедут мусорщики, выгрузят всё в свою телегу. Ты должен проконтролировать, чтобы выгребли всё и было чисто. Дополнительный раз забрать мусор стоит денег, а старик скряга.

— Понял.

Колодец у забора, пара маленьких пристроек с садовым инвентарём — лопаты, деревянные грабли. Небольшой огородик с овощами и отдельный, огороженный участок, где старик выращивал специальные растения для работы.

Территория примерно восемь-десять соток, с деревьями у забора. Через забор виднелись здания соседних домов, осветительные столбы.

— Ладно, — сказал я, когда экскурсия закончилась. — Теперь к основному. Как часто привозят трупы? Что нужно с ними делать? Чем пользуетесь?

Тобис кивнул.

— Давай на месте покажу. Пошли в подвал.

⁂

Рабочее место

Подвал был просторным, с низким сводчатым потолком и каменными стенами. Пахло формалином, плесенью и чем-то сладковатым — запах разложения, который я узнал бы из тысячи. Несколько масляных ламп давали тусклый жёлтый свет.

— Вот, смотри, — Тобис показал на широкий проём в стене. — Через этот проход стражники привозят мёртвых. Кладут вот на эти столы.

Три каменных стола, покрытых тёмными пятнами. Желобки для стока. Вёдра под столами. Знакомая картина.

— Бывает много? — спросил я.

— К сожалению, да. Пьяная драка в баре с оружием, когда городская стража не поспеет. Или того хуже — если неожиданно нападут проклятые твари.

— И что там смотреть, в плане причины смерти, если и так всё ясно?

— Не всё так просто. Часто под такой «шум» гильдия убийц или кто другой убивает и сбрасывает мёртвые тела в кучу. Наместник города строго следит, чтобы всё было по закону. Наша задача — определить, был ли человек убит дикой тварью или лезвием клинка.

— Понял. Если при осмотре обнаружу следы убийства и попытку замаскировать под нападение животного — дальнейшие действия?

— Пока ты будешь помогать мне или старику. Одного тебя сразу никто не оставит на осмотр. Когда покажешь свои знания — к тому времени будешь знать порядок действий.

— А яды? Токсикология? Чем определяете отравляющие вещества в теле?

Тобис оживился.

— Есть химические эликсиры. При добавлении в кровь пары капель — в зависимости от яда — меняют цвет. Но это на простые яды. Более дорогие сложно определить, там сложная последовательность смешивания разных химических ингредиентов. Этим занимается пока старик, я ещё не всё понимаю.

— Такое выявление делаете на смерти богатых и влиятельных?

— Именно. Обычно наследники устают ждать своего наследства и травят родственников. Если докажем, что покойный был отравлен, стража разбирается с магами — кто отравил, кому нужно было. Часть наследства распределяется между невиновными родственниками, а основная часть отходит наместнику.

«Мотивация наместника понятна», — отметил я. «Больше отравлений — больше конфискаций».

— После вскрытия — что с останками делаете?

— После того как отдельно обследуем каждый орган умершего, если нет вопросов — складываем в мешок. Вот тут ещё одна кладовка, — Тобис показал на дверь в углу. — Там большие куски льда под столом, не дают мёртвому телу вонять. Потом приезжает городская стража с могильщиками и забирает тело.

— Бродяги, бедняки?

— Если несколько таких — всех в одну яму. Знать и богатые — по их вере. Кто в каких богов верит: кого сжигают, кого закапывают в глубокую яму, обложенную камнями со всех сторон, чтобы дикие твари не разрыли.

— Кровь и содержимое желудка и кишечника куда?

— Вёдра под столом. Потом в кладовке с льдом есть пара бочек — туда выливаешь и закрываешь крышкой. Их тоже вывозят, потом моют, привозят чистые.

Я кивнул. Система примитивная, но рабочая.

— Когда нет мёртвых — чем заниматься?

— Для тебя — работа по дому и в округе. Дров наколоть, сорняки вырвать на любимом огородике старика. Другая мелочь. Я займусь учёбой — чтением книг старика буду учиться, на его замену.

— По еде что?

— Готовить буду я. Старик только мою готовку любит. Тебе готовить не запрещаем — блюда своего края можешь готовить, если у нас будут продукты. Что-то особенное — когда тебе начнут выдавать твои заработанные, будешь покупать на базаре сам. Только предупреждаю: если приготовишь такое, что завоняет весь дом, больше старик тебя в кухню не пустит.

— Понял. Когда планируется выплата?

— Не спеши, Ан-Дре. Сначала докажи, что ты можешь то, что говорил. Тогда старик будет выплачивать тебе деньги за работу.

Я кивнул. Справедливо.

«Что ж», — подумал я, оглядываясь, — «Можно было попасть и хуже. Работа знакомая, крыша над головой, еда. Осталось только найти способ вытащить Санька с каторги и понять, как вернуться домой».

За окном, в щели между ставнями, виднелось небо чужого мира — бледно-голубое, с проплывающими облаками.

«Один шаг за другим», — сказал я себе. «Выжить. Адаптироваться. Найти возможность».

Тут пахло формалином и смертью, практически как в моем мире.

Глава 5

Первый клиент

Локация: Опида-град. Морг лекаря Альгинуса.

Персонаж: АНДРЕЙ

Пока было всё спокойно, и я работал по хозяйству — колол дрова, убирал чердак, полол огородик старика. Рутина, которая позволяла думать. Кормили нормально, можно было привыкнуть к специфике местной кухни, ни хорошо ни плохо. Простая еда из местных овощей и мяса, сытная похлёбка без всяких проблем для моего желудка.

Чердак я привёл в порядок следующим же вечером. Сдвинул сундуки к стене, протёр стол и секретер, отмыл витражное окно от многолетней грязи.

Диванчик оказался крепким, хоть и продавленным — меня устраивало, пружин не было, поэтому ничего в задницу и рёбра не кололо.

Книги на полках я пока не трогал, но запомнил — они ждали своей очереди.

Нужно выучить местный язык и грамматику. И тогда будет чем вечера коротать, а то эти навязчивые мысли наедине меня грызут, как язва в желудке.

Тяжёлые мысли беспокоили про судьбу моего друга, что я в тепле и комфорте, а Турыч где-то там. Он практически в тюрьме, да что там, на самой настоящей каторге, судя по словам местных. Попытки прощупать за ужином варианты насчёт местного законодательства и того, как помочь своему другу, успеха не принесли. Старик ворчал на занятость, а малыш Тобис ничем не мог помочь: ни связей, ни знаний.

Утром Тобис будил меня стуком в дверь. По вечерам я поднимался к себе, задвигал засов — рефлекс, который больше не пытался объяснять — и лежал, глядя в потолок или на свечку. Перебирал в голове мысли и выстраивал структуру местного быта, чтобы не забыть, что где. Мысленно готовился к своему первому вскрытию.

«Три стола, желобки, вёдра, ледник в кладовке», — прокручивал я в голове планировку подвала, которую Тобис показал в первый день. «Химические эликсиры для определения простых ядов. Для сложных — только старик. Стража привозит тела, стража забирает. Наместник строго следит за порядком. Любое убийство, замаскированное под нападение тварей — наша задача раскрыть».

Работа та же, руководство и местоположение — другие. Точнее, мы вообще в другом мире. Судя по звёздам, даже для меня, человека далекого от астрономии, было ясно: я в другой галактике...

Опять тяжёлые мысли с нотками лёгкой депрессии, подмазанными тонким слоем грусти. С такими аналитическими соображениями нужно было мне вообще на медицинском курсе выбирать психиатрию.

А так, в общем, «Ничего нового», — хмыкнул я, закрывая тему бессмысленных мыслительных терзаний.

⁂

На утро Тобис разбудил меня раньше обычного.

— Ан-Дре! Привезли!

Я оделся, сполоснул лицо у колодца и спустился в подвал. Альгинус уже был там — стоял у стола, зажигая масляные лампы. Руки у него подрагивали от утреннего холода, но движения были точные, привычные.

На столе лежало тело, прикрытое грубой холстиной. Пахло конюшней, потом и чем-то кисловатым — начальная стадия разложения. Часов десять-двенадцать, на глаз.

— Кто? — спросил я.

— Грузчик с рынка, — Тобис заглянул в записку, которую оставили доставщики. — Дармин Козт. Двое детей. Хозяин рынка заплатил за осмотр — хочет знать, не от заразы ли. Если зараза — нужно закрывать часть рядов.

«Разумно», — подумал я. «Карантинные меры. Хоть что-то в этом мире организовано по уму».

Я снял холстину.

Мужчина. Лет сорок пять — пятьдесят. Рост — под метр восемьдесят, телосложение когда-то было мускулистым, сейчас — рыхловатое. Кожа потемневшая, огрубевшая — тяжёлый физический труд на воздухе. На руках — мозоли в несколько слоёв, старые шрамы от порезов, под ногтями — въевшаяся грязь. Лицо спокойное, без гримасы. На лбу — рана, зажившая неровно, давняя.

Мы все трое смотрели на тело, каждый оценивая по-своему.

С трудом подавил свои профессиональные привычки — сразу приступить к «работе». Вспомнил, что я как бы на «стажировке», и решил не дёргаться, ждать и смотреть.

Старик неохотно подошёл к телу и начал его осматривать, а Тобис подошёл к полочке, взял письменные принадлежности, подошёл ко мне и хотел было их передать мне, но потом понял свою ошибку и сказал:

— Ан-Дре, сейчас ты будешь помогать в проведении осмотра тела, а я буду записывать. Тут так принято, нужно вести запись осмотра сразу.

Раньше старик записывал всё сам после осмотра, но теперь стал забывать детали, и процедуру приходилось повторять.

Но проблема в том, что ещё нужно помогать старику: там сердце подержать, желудок промыть.

Раньше нам помогал писарь из местного отдела стражи, но не выдержал, постоянно блевал в углу, и толку было мало от него: пока дождёмся, когда он перестанет, так он снова. Вроде не так много ел, худой был, но как тело резать начинали, так целое ведро наблевать успевал. Других стойких к виду и запаху внутренностей не нашлось, точнее все отказывались.

Вот тебя и купили мы на рынке, точнее я настоял, что нужен помощник.

А то держать внутренности и потом грязными руками писать порядок осмотра очень тяжело. Потом всё равно переписывать приходится, все бумаги заляпаны кровью.

Для начала мы все оделись в защитные одежды, которые больше похожи на наряд для скотобойни, чтобы не заляпаться кровью. Шапочка на голову с завязками и маска. Вроде специальная магическая с защитой, как меня коротко проинструктировали: защищает от всего и от вони в том числе. Надел кожаные перчатки из странной кожи, тонкие.

Старик посмотрел на меня и предложил сразу показать, что я могу. Судя по всему, с утра ему явно не хотелось ковыряться в трупе, хотя и был разговор, что я пока смотрю, как всё делать. Но, походу, мне дали шанс проявить себя.

Первым делом — температура тела. На ощупь — прохладное, комнатной температуры. Потрогал предплечье. Мышечное окоченение началось, но ещё не полное — rigor mortis в фазе нарастания.

Начинаю комментировать:

— Уточняю: прошло не двенадцать, а скорее восемь-десять часов от момента смерти. Трупные пятна проявились на спине и задней поверхности шеи. Тело после смерти не перекладывали.

— Умер там, где нашли, — подтвердил я вслух. — Никто его не переносил. Пятна соответствуют положению.

— Откуда знаешь? Альгинус подошёл ближе, прищурился.

— Кровь после остановки сердца оседает вниз под действием силы тяжести. Если тело лежало на спине — пятна будут на спине. Вот, — я показал синеватые участки. — Их цвет, форма, расположение, — тыкал я пальцем.

Старик молчал несколько секунд. Потом медленно кивнул, подошёл к Тобису и взял пергамент и у него письменные принадлежности.

— Всё-таки наша покупка понимает в анатомии. Мальчик Тобис, я знаю, что ты не любишь быстро писать. К тому же я через переводчик лучше понимаю значение и смысл тех слов, что говорит Ан-Дре.

— Говори. Я записываю.

⁂

Я начал методично. Сверху вниз, как положено по протоколу.

Голова. Раздвигал волосы, прощупывал скальп. Никаких свежих повреждений. Затылочная кость — без трещин. Лицо — без следов удара. Открыл веки.

И замер.

Конъюнктива — красные точки на белках обоих глаз. Мелкие кровоизлияния россыпью.

— Вот это, — я указал, наклоняя голову покойника к свету, — называется петехиальные кровоизлияния. Появляются, когда давление в капиллярах скачет — резко и сильно. Обычно при удушении. Реже — при сильном отравлении или приступе кашля.

Альгинус кашлянул:

— Я не всё понял, но суть уловил. — Он продолжил записывать.

Я перешёл к шее. Медленно, с равномерным нажимом. Щитовидный хрящ — без повреждений. Подъязычная кость цела, значит, руками не душили.

Но что-то было не так.

Под кожей, чуть ниже гортани, чувствовалось локальное уплотнение. Не синяк — текстура другая. Что-то слегка набухшее, неравномерное. Я надавил аккуратнее.

— Тобис, свет ближе.

Он оживился и подвинул лампу. Я наклонился, рассматривая шею под углом.

Там. Тонкая полоска вдавленной кожи, поперёк шеи, слегка под углом — снизу вверх. Почти невидимая, уже начавшая бледнеть посмертно.

«Петля», — определил я. «Не верёвка — слишком гладкий край. Кожаный ремешок или плетёная тесьма. Захват сзади, снизу. Жертва выше нападавшего. Смерть от механической асфиксии, сдавление сонных артерий — потеря сознания через восемь-десять секунд, необратимые изменения через две-три минуты».

— Его убили, — сказал я, выпрямляясь.

Альгинус поднял взгляд от пергамента.

— Уверен?

— Удавка. Гладкий узкий предмет, смерть от удушения, быстрая. Следов борьбы нет — значит, напали сзади, неожиданно. Работа профессиональная.

Тобис медленно подошёл ближе, вглядываясь в шею покойника.

— Точно не упал? Не подавился?

— Голова не бита, — я указал. — А такой след нельзя получить при падении. Физически невозможно. Это человеческих рук дело. Причём профессиональных рук.

Помолчали. Тобис и Альгинус переглянулись — тем быстрым взглядом, который значит «проблема».

Старик положил письменные принадлежности, подошел ко мне и сам начал осмотр.

— Нужно сообщить страже и подробно указать всё в отчёте, — сказал старик.

— Продолжаю осмотр? — уточнил я.

Альгинус задумался. Потом кивнул:

— Продолжай, нужен полный осмотр, также мне нужно посмотреть, как ты внутренности «читаешь», может ещё что узнаем.

«Правильное решение», — мысленно одобрил я, продолжая дальнейший осмотр.

⁂

Вскрытие шло как обычно — насколько может быть обычной процедура, которую ты проводишь без привычных тебе инструментов, в странном месте.

Скальпель оказался неплохим — металл держал заточку. Рукоятка была неудобной. Я мысленно набросал заметки для создания под себя инструмента. Но это потом.

Разрез. Снизу вверх от лобка, обходя пупок, до грудины. Привычное движение — одно из тех, которые выполняешь не думая, потому что тело помнит лучше головы.

Альгинус записывал. Тобис держал свет с выражением лица: «Да кто ты такой?».

— Лёгкие — чистые. Без воспалений, без патологических включений, — я объяснил в процессе. — Если бы была зараза, я бы увидел её здесь. Изменения в ткани, гной, нехарактерные уплотнения. Но всё чисто.

Альгинус кивнул и записал.

Сердце — с небольшим утолщением стенки левого желудочка, характерным для многолетней тяжёлой работы.

Печень в норме. Почки — без патологий. Желудок полупустой — последний приём пищи за два-три часа до смерти.

Тобис тем временем применил один из химических эликсиров, капнул две капли тёмной жидкости из склянки в кровь, взятую из полости. Подождал. Цвет не изменился.

— Простых ядов нет, — озвучил в голос Тобис.

— Записываю, — Альгинус кивнул.

А потом я наткнулся на неожиданное.

Под рёберным краем, у самой диафрагмы, в рыхлой клетчатке лежало что-то, чего там быть не должно. Маленькое, тёмное, размером с грецкий орех — и явно не анатомическая структура. Я потрогал осторожно. Твёрдое. Правильной формы, почти идеальный шар.

— Альгинус, — позвал я. — Подойдите.

Старик подошёл, наклонился.

— Это… — он помолчал. — Ты знаешь, что это такое?

— Понятия не имею, — сказал я. — В моём мире такого не бывает. Внутри брюшной полости у человека не должно быть камней правильной сферической формы. Это было помещено туда.

Долгая пауза. Альгинус положил пергамент на край стола. Потёр переносицу.

— Кристалл Памяти, — сказал он наконец. Голос был ниже, чем обычно. — Магический артефакт. Редкий. В него можно записать образы и сообщения.

Показать место и сказать, что там, или передать мысли или увиденное.

Главной особенностью таких артефактов является то, что без кодового слова нельзя узнать, что внутри. Его часто используют в качестве очень важного послания. Через него передают секретные сообщения маги. Обычно очень могущественные маги. Обычные люди без дара магии не могут читать и записывать сообщения в Кристалл Памяти. И, самое главное, запечатать важное послание в такой кристалл Памяти не каждый маг может.

Я аккуратно извлёк кристалл и положил в чистую миску. Тёмный, с глубоким внутренним отсветом — как камень, и такое чувство, что внутри живёт что-то.

— И такая вещь, — сказал я медленно, — оказалась внутри живого человека. Которого затем профессионально убили. — Я посмотрел на старика.

— Так в местном жаргоне называется «Живая посылка». Это делается скрытно, часто для этого выбирают мелких торговцев или путешественников. Без их ведома в них помещают артефакт и с помощью магии убирают следы пореза и стирают память. Человек сам того не зная приезжает в город, где его уже ждут, также скрытно забирают артефакт, магией убирают следы пореза и стирают память. Особенность этого артефакта в том, что он как живой, его магией поиска невозможно найти в теле человека. Если не знаешь, где и у кого искать — не найдёшь.

— То есть мы сейчас очень близко к большим неприятностям, — уточнил я.

Альгинус уставился в пол.

— Ещё раз хочу уточнить ситуацию, — обвёл я всех взглядом и продолжил:

— Значит, кто-то вложил этот кристалл в живого человека. Хирургическим или магическим путём, потому что еле заметный шов на коже был — я его видел, можно спутать его со старым, зарубцевавшимся. Кто-то хотел передать информацию через тело, через этот кристалл. Но кто-то другой узнал и убрал курьера до того, как информация дошла до получателя.

Тишина. Внизу, в подвале, было слышно, как капает кровь из желобка стола в ведёрко.

— Это, — добавил я, — намного серьёзнее, чем смерть рядового жителя. Не успел я от одной передряги отойти, думал, тут отдохну. И вот уже влезаю в интриги каких-то магов и криминальных организаций.

Тобис посмотрел на кристалл, потом на меня.

— Стражники будут к полудню, — сказал он тихо. — Надо решить, что им говорить и показывать.

— Всё, — ответил я. — Наша работа — установить факты и доложить. Не скрывать, а в нашем случае кричать как можно громче, что данный артефакт мы передали страже и это уже не наша проблема.

Так как те, кто убил этого бедолагу, скоро придут сюда в поисках этого камушка. Так что, чем больше людей узнают, что мы всё отдали, тем меньше шансов, что к нам полезут толпы наёмных убийц удостовериться, что мы ничего себе не оставили.

Альгинус покачал головой — не в знак несогласия, а тяжело, словно взвешивая.

— Ты прав, — сказал он после паузы. — Но ты понимаешь, что теперь мы все знаем о кристалле? И тот, кто убил этого бедолагу, рано или поздно всё равно захочет убедиться, не знаем ли мы чего лишнего.

Я вытер руки об тряпки.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Но вариантов два. Первый: мы молчим, прячем кристалл и живём в страхе, что кто-то захочет именно у нас узнать, где камушек.

Второй: мы отдаём кристалл стражникам, и теперь это их проблема, а не наша. — Я предпочитаю спокойно сказать правду тем, кто с ножом у моего горла будет интересоваться этим камушком. Чем выдумывать всякую хрень, особенно если нас по отдельности будут допрашивать. Сомневаюсь, что вы чётко сможете выдать одинаково придуманную историю под страхом смерти.

Старик посмотрел на меня.

— Ты вроде как свободный наёмник, вроде мечник, немного лекарь, и, судя по сегодняшнему результату, очень хорошо читаешь мёртвое тело и знаешь, как должны выглядеть внутренности. И, самое непонятное, ты ещё и в бандитских делах хорошо разбираешься? Из какого города ты пришёл, где нужно так хорошо уметь во всём этом разбираться?

— Нуу, — протянул я, — Наверное, очень далеко, только звёзды и знают.

А владеть мечом тут каждый должен уметь: только выйдешь за городские ворота, так хрень зубастая тебе яйца норовит отгрызть, или грабители за пару монет готовы тебя убить, — брехал я, как завещал Санёк: больше логической правды и немного херни — и всё прокатит.

— А вот насчёт банд и разборок между власть имущими через всяких бандитов... Результатов их решения проблем я уже навидался в своём городе, и от местных стражников наслышался всяких сказок, за что их и как.

«Если бы ты, старик, знал, какой ебучий пазл приходилось мне собирать после взрыва машины, набитой людьми, или подрыва помещения, где была бандитская сходка. Тебе приносят мешки с кусками плоти, и собирай с коллегами этот анатомический пасьянс. Как дебил на весь морг орёшь: у кого труп с красными штанами, у меня кусок лодыжки с туфлей! И так без сна пару суток. И это только собрать, а потом идентификация. Потом в душе час стоишь, от этого дерьма пытаешься отмыться. А потом друзья и сотрудники спрашивают: чего это ты так много пьёшь, случилось что?» — опять воспоминания нахлынули.

Старик долго собирался с мыслями и сказал:

— Хотел посмотреть на твои умения, но ты оказался слишком умелым для первого раза. Проще было бы не находить этот камень, отдать мёртвое тело могильщикам, и пусть там бы всё закончилось.

— Ладно, — Тобис, помоги Ан-Дре всё тут убрать. А я пойду приведу документы в порядок и оформлю всё как надо к приходу стражников. Они любят, когда всё правильно и красиво написано в бумагах.

***

Стражники пришли чуть раньше полудня. Двое рядовых и старший — высокий, сухощавый, с выцветшим шрамом поперёк переносицы. Звали его Фрат — это я понял по тому, как к нему обращался один из рядовых.

Встречал их старик, протянул им бумажки и деревянную коробочку, в которой и был тот артефакт.

Старик говорил тихо, сухо, без лишних слов.

Причина смерти, предполагаемое время. Объяснял постепенно — Фрат слушал, не перебивая, потом посмотрел содержимое деревянной коробочки.

Фрат посмотрел на артефакт. Потом — на старика. Взял камушек двумя пальцами, осторожно, как берут нечто опасное.

Он его узнал. Это было заметно по тому, как у него слегка сузились глаза и напряглась мимика на лице. Было ясно, что такая проблема ему явно не нужна, но официально передача улик прошла и в бумагах всё указано, так что выкинуть по пути не получится.

Сержант коротко хмыкнул. Даже показалось, что он хотел смачно харкнуть на пол или в старика. Свернул лист, положил в свою кожаную сумочку. Кристалл отправил туда же.

— Хорошо сделано, — сказал он сухо. После небольшой паузы:

— Я сообщу, если что ещё понадобишься.

Мёртвое тело и бочки с внутренностями заберут стражники, хоронить этого бедолагу пока не будем, всё заберём в наше хранилище.

Как только я сдам документы и этот камень Главному начальнику стражи, начнётся суета, сбегутся все. Особенно маги будут требовать мёртвое тело для повторного осмотра. Вам всем оставаться дома до конца дня. Я дам указания на охрану вашего дома до завершения этого расследования.

Не хватало ещё, чтобы сам Наместник пожаловал решать, для личного контроля.

Когда стражники ушли, Тобис обернулся ко мне.

— Даже не знаю, что и сказать, Ан-Дре. Мой первый мертвяк был местный пьяница, который вышел отлить в канаву, так со снятыми штанами и упал вниз, разбил голову о камень. Вонял он так, что даже магические маски не помогали. Потом ещё семь дней тут чистящим порошком всё посыпал, даже магический амулет очистки полностью не помог. Моё достижение тогда — что я наблевал полное ведро. А ты в первый день осмотра мёртвого нашёл головную боль для всего нашего города. Теперь весь город будет наполнен магами и дознавателями.

— Да мне как-то совершенно без разницы, я и на чердаке посижу. Хотя ради интереса, сколько тот кристалл стоит? Старик, не знаешь случаем? — с дурацкой мимикой спросил я.

— Достаточно, чтобы выкупить тебя и твоего друга и привлечь внимание всех магов и охотников за головами к себе.

— Ясно, вещь редкая и опасная. Так, далее будем обсуждать то, что и без нас скоро весь город сделает и во всех подробностях. Я это... есть хочу. Что на обед?

Старик посмотрел на Тобиса, тот кивнул и пошёл на кухню. Загремела посуда.

Я пошёл во двор ополоснуться и проветрить голову. Разобрать ситуацию как криминальное чтиво в магическом мире. И чёт у меня такое чувство, что нужно ждать гостей. Где-то там у старика в сарае инструмент был, нужно, по технологии Александра, сделать, как он говорит: «Орудие убийства для защиты себя любимого от всякого опасного».

Примерно через час из кухни потянуло варёными овощами и чем-то мясным.

— Пошли есть! — прокричал Тобис.

Я вымыл руки у колодца, пошёл на приглашение.

После обеда, на мой вопрос, что делать, старик задумчиво постучал своими костяшками по столу и посмотрел на Тобиса:

— Мальчик мой, сегодня мы все сидим дома, поэтому тебе нужно продолжить учиться и попробовать научить ещё и Ан-Дре.

Тобис скривился, посмотрел на меня и кивнул.

Я немного обрадовался, что не нужно теперь намёками просить учить меня. На чердаке моего внимания ждут книги, да и местную библиотеку бы посетить, если, конечно, такое тут есть.

Глава 6

ПЕРВАЯ СМЕНА

**Локация:** Прииск Эвиск. Средний ярус, барак бригады «Каменный червь»

**Персонаж:** АЛЕКСАНДР (Тур-Ыч)

---

После всех процедур регистрации бригадир Луций — седой, жилистый мужик с повадками уставшего тюремного надзирателя — устроил мне ознакомительную экскурсию по моему новому дому.

Мы вошли в барак «Каменного червя».

Первое, что сразу шибануло по чувствам, — это запах. Спёртый, тяжёлый воздух, густо настоянный на застарелом поте, отчего щипало в носу. Второе — полумрак. Свет из окон тонул в пыльном сумраке, не добивая до дальних углов.

Общая спальня занимала большую часть барака. Планировка неуловимо напоминала римские казармы — из тех, что я видел в документалках: ровные ряды двухъярусных кроватей, никаких перегородок, никакого личного пространства. Штук двадцать. Значит, сюда набивается человек сорок. Как шпроты в консервную банку. Полноценная бригада.

Древесина была старой — пересохшей, серой, покрытой сетью мелких трещин. Не один десяток лет этим шконкам. Может, и все полвека. На каждой лежало нечто, отдалённо напоминающее матрас: грубый холщовый чехол, набитый жёстким сеном или местной соломой.

Рядом с кроватями стояли прикроватные тумбочки и приземистые шкафчики. Глаз зацепился за детали: доски кривые, подогнаны кое-как, щели в палец, но петли на дверцах — кованые, массивные, из толстого чернёного железа. Грубая кузнечная работа. Ноль эстетики. Зато запас прочности — на пару поколений каторжников вперёд.

Луций уверенно провёл меня в самый дальний угол, где полумрак был гуще всего. Здесь стояла двухъярусная кровать, втиснутая впритык к кривой дощатой стене. Верхний ярус кто-то уничтожил: доски проломлены, поперечная балка треснула посередине, обломки торчали вверх, как рёбра дохлой коровы. Кто-то или очень тяжёлый неудачно на неё рухнул, или очень нервный решил выместить на ней всё, что накипело.

Бригадир ткнул пальцем в нижний ярус и ехидно ухмыльнулся:

— Это твоё, — буркнул он. — Спишь один. С твоим гонором подселять к тебе кого-то — себе дороже.

Я молча рассматривал конструкцию. Машинально прикинул: если остатки верхнего яруса всё-таки решат обрушиться ночью — а конкретно вон та балка, — будет не смертельно, но приятного мало.

И тут я почувствовал странное.

Лёгкий, невесомый ветерок скользнул по коже — будто какая-то невидимая хрень, точно быстрый таракан, вскарабкалась по мне, склонилась к самому уху и шепнула:

«Вот она, твоя шконка. Здесь теперь до конца дней своих будешь дрыхнуть и плакать в подушку».

Звучало так, словно кто-то языком, сочащимся ядовитым сарказмом, лизнул меня прямо по ушной перепонке. А напоследок ещё и щелбан по уху отвесил.

Я рефлекторно дёрнул плечом и почесал ухо. Оскалился. Мысленно. Вот же ж чёрт. Что это было?

«Мои внутренние страхи начали материализоваться?»

«Да пошло оно всё!» — решил я и отложил этот вопрос на далёкое когда-нибудь.

Какое-то мгновение я просто стоял и смотрел на свою кровать, осознавая масштаб перемен. Барак был пуст: активные рабочие часы, все на смене. Тишина казалась хрупкой — временной. Скоро эти стены заполнятся обозлёнными, вымотанными телами, которые завалятся сюда, и вся их неизрасходованная злоба пойдёт искать выход. А новичок — идеальная мишень.

Это не пионерский лагерь с добрыми вожатыми и весёлыми эстафетами. Здесь у людей с добротой явные проблемы. Ничего нового для меня — но расслабляться нельзя. Ни на секунду.

---

Экскурсия продолжилась на улице.

Луций показал умывальню. Без слов, просто махнул рукой — мол, вот, пользуйся. Я осмотрел сооружение: ряд больших бочек с мутноватой водой, деревянные ковши, покосившаяся дощатая перегородка, которая теоретически должна была скрывать моющегося от посторонних глаз. На практике — закрывала примерно половину туловища.

Потом бригадир предложил покормить меня перед сменой, и мы двинулись в сторону кухни. Шли минут десять. Я шагал за Луцием и машинально фиксировал логистику. Бараки располагались примерно через каждые пятьдесят метров. У каждого — своя табличка и цветовая маркировка: грубые мазки краской по камню. Серый. Охристый. Тёмно-бурый.

Примитивная, но чертовски эффективная система навигации для неграмотной рабсилы. Не нужно читать — просто иди к своему цвету. Наш барак был серым.

---

Столовая представляла собой гигантский вытянутый барак — раза в три длиннее жилого. Внутри — массивные длинные столы и грубо сколоченные скамьи. Освещение — странное: дневной свет сочился через большие оконные проёмы, но стёкол в них не было. Вместо них рамы были плотно затянуты полупрозрачной органикой — чем-то вроде растянутого и высушенного рыбьего пузыря. Или мочевого пузыря какой-нибудь местной рогатой скотины. Эта плёнка пропускала тусклый, желтоватый свет, превращая помещение в подобие огромного аквариума с мутной водой. В тёмных углах коптили небольшие масляные лампадки.

Внутри стоял тяжёлый, устоявшийся запах. Пот, влажная древесина, кислое варево и ещё что-то, во что глубоко принюхиваться не хотелось. Но, в принципе, терпимо. Удивительно, но пыли в столовой почти не наблюдалось. Я резонно предположил, что всю пыль с лавок местные каторжники ежедневно вытирали собственными задницами.

Луций подвёл меня к стойке раздачи. Огромная столешница, на которой громоздились какие-то миниатюрные печки или жаровни — то ли для готовки, то ли чтобы поддерживать баланду в тёплом состоянии. За дощатой перегородкой копошились женщины, а между ними сновали несколько детей — видимо, на подхвате.

Рядом с раздачей стоял чан с водой и деревянный таз, забитый общей посудой. Я подошёл, взял тарелку, скептически поскрёб ногтем окаменевшие остатки чего-то, отдалённо похожего на гречку. Или овёс. Или нечто, чему на Земле вообще нет аналога. Провёл пальцем по ложке — шершавая, неровная, но, в принципе, нормальная.

Бригадир взял себе кружку с каким-то мутным варевом — местный компот, судя по всему. Сладковато-кислый запах, напоминающий забродивший кисель.

Мне зачерпнули полную тарелку густой каши. Повариха — усталая тётка — тряхнула половником над моей посудой, пытаясь стряхнуть остатки, намертво прилипшие к дереву. Варево сопротивлялось, цеплялось за половник, словно отказываясь умирать в моей тарелке. Но потом всё-таки сдалось — и шмякнулось вниз. Несколько брызг прилетело мне в лицо.

Я рефлекторно облизнулся: походу, организм и правда истосковался по калориям.

Мы уселись за край стола. Ели молча. Луций цедил свой компот, исподлобья поглядывая на меня с выражением лица человека, размышляющего над очередной подкинутой ему проблемой.

Я молча жевал. Каша с кусочками жёсткого мяса и какими-то крупными овощами. Пахло нормально — обычная мясная похлёбка с крупой. Но овощи... Овощи оказались твёрдыми. То ли их не доварили, то ли местная флора в принципе не предполагает мягкости. Каждый кусок нужно было тщательно перемалывать челюстями, чтобы не подавиться.

Я жевал с каменным лицом. Методично. Без единой эмоции. Это не еда — это топливо. Без претензий и обид.

---

Закончив трапезу, я отнёс грязную посуду к большому деревянному чану с водой у выхода — туда, куда мне указали поставить.

Экскурсия продолжилась. Мы пошли вдоль скальной стены, и я заметил множество пещерных входов — зевов штолен, закрытых либо массивными решётками, либо тяжёлыми деревянными дверьми, окованными железом.

— Выработанные, — коротко пояснил бригадир, не дожидаясь вопроса. — Часть опасных перекрыли. Под склады используем. Этот ярус полностью жилой. Добывать тут нечего — всё уже выкопали, что было.

Логично. Жилой сектор в выработанных пустотах — безопасно и не мешает добыче. Инженерная мысль, при всей своей примитивности, вполне рациональна.

Так, в неспешном темпе, мы добрались до маленького подъёмника.

---

«Подъёмник» — это, конечно, громко сказано.

Деревянная платформа размером метра три на четыре, подвешенная на канатах и способная ходить вверх-вниз всего на один ярус. Приводной механизм оказался гениальным в своей простоте: огромное деревянное колесо, внутри которого, как белки, вышагивали двое потрёпанных мужиков. По сути — классический «беличий барабан», тот самый принцип, который использовали в средневековых портовых кранах и в механизме требушетов: вес тела человека, шагающего внутри колеса, создаёт крутящий момент.

Я присмотрелся внимательнее. Помимо колеса, работала система противовесов — огромные мешки, набитые камнем. И блоковая передача из грубых деревянных шкивов. Нехитрая, но функциональная механика.

Чуть дальше, метрах в пятидесяти, виднелся ещё один такой же подъёмник, соединяющий этот ярус с нижним. Каждый уровень — свой лифт, своя команда «белок». Система вертикального транспорта, распределённая по высоте карьера.

«КПД — не очень, но идея вполне рабочая, — мысленно прикинул я. — И никакой магии. Только физика, канаты и человеческие ноги».

---

Мы поднялись на верхний, рабочий ярус.

И вот тут меня накрыло.

Картина, открывшаяся перед глазами, ударила по сознанию — такой сюр ещё нужно придумать. Это была настоящая техногенная антиутопия, застрявшая где-то между каменным веком и промышленной революцией.

Муравейник. Другого слова не было. Десятки — может, сотни — человеческих фигур копошились в сизом облаке каменной пыли. Из чёрных пастей штолен выползали деревянные вагонетки. Их содержимое вываливалось на отвалы, где другая группа людей сортировала камни и грузила их на телеги. Грохот. Пыль. Скрежет. Выкрики.

Я увидел на этом участке три дробильных установки. Инженерный мозг включился автоматически.

Первая — большая, стационарная. Высокая тренога из толстых брёвен, к ней подвешен тяжёлый металлический таран. Подъёмный механизм аналогичен местным «лифтам»: деревянное колесо-барабан, внутри которого трое бедолаг, как белки, шагали по ступеням, поднимая таран. Канат накручивался на вал до определённой высоты, потом срывался с блока-фиксатора — и таран с глухим ударом рушился на валун. Мелочь, которую откалывало ударом, люди разбирали вручную, оставляя крупные куски под повторное дробление. Примитивно. Тупо. Но работало.

Вторая — средняя тренога. Та же конструкция, но вместо колеса-барабана таран поднимали вручную — пятеро мужиков тянули канат. Сюда-то меня и повели.

Третья — совсем маленькая. Что-то вроде наковальни: в углубление засыпали небольшие камни, четверо по очереди лупили тяжёлыми кувалдами по центральному стержню, который крошил породу внутри. Из-под установки, по деревянным желобам разного калибра, ссыпался камень разных фракций. Странный гибрид молотилки и просеивателя.

---

Луций подвёл меня к «моей» пятёрке — к бригаде средней треноги.

Пять человек. Выжатые, серые, покрытые пылью настолько, что лица сливались в одну сплошную маску. Бригадир окриком остановил работу, коротко представил меня — «новичок, поставлен в вашу пятёрку» — и определил в конец каната.

Потом хлопнул меня по плечу. Жёсткий, тяжёлый хлопок.

— Продержись до конца смены, — сказал он без малейшего сочувствия. — Потом с этими парнями пойдёшь в барак. Они покажут.

Моё молчаливое, скептическое спокойствие он расценил как согласие. Махнул рукой и ушёл.

Вот так началась моя первая рабочая смена на Прииске Эвиск.

Механика была простой. Тянешь канат до упора. Упираешься. Ждёшь. Кто-то кричит команду — и все одновременно резко отпускают. Таран падает. Камень разлетается. Потом опять тянешь.

Проблема в том, что если отпустить не вовремя — или, что хуже, не отпустить вообще, когда остальные уже бросили, — канат выдёргивает тебя вперёд, как окуня на удочке, и руки выкручивает так, что связки трещат. Первые два раза я чуть не попался — пока не уловил ритм, не понял, что окрик, обращённый к нашей бригаде, звучит иначе, чем команды для других бригад, которые мельтешили вокруг, как насекомые в разорённом муравейнике, забирая камень нужного размера.

Рассмотреть напарников не получалось. Все были в тряпичных повязках, покрытые толстым слоем пыли — серые, безликие тени. Говорить тоже не было смысла: грохот установок, стук тарана и лязг камней глушили любую попытку общения. Мой амулет-переводчик ловил обрывки чужих выкриков, но контекста не хватало — просто бессвязный мусор.

Так и работали. Ритмично. Монотонно. Тянули. Ждали. Отпускали. Пока таран падал — короткая передышка. Шли за канатом. Поднимали. Снова тянули.

Я быстро освоил нехитрый алгоритм и начал осматриваться. Фиксировал: как устроена система сортировки, куда увозят породу, сколько людей на каждой установке, какой интервал между ударами тарана, есть ли перерывы. Мозг работал как сканер, привычно раскладывая хаос на структуру.

Когда случались заминки — камень застревал, вагонетка сходила с направляющих, кто-то ронял инструмент — наша пятёрка получала дополнительные секунды отдыха. Я использовал эти паузы, чтобы получше осмотреться и понять общий принцип работы бригад.

Так — в грохоте, пыли и одуряющей монотонности — я проработал до заката.

---

Из рабочего ступора меня выдернул резкий, протяжный звук горна.

Я поднял голову, пытаясь понять, что за сигнал. Один из моих молчаливых напарников — первый, кто обратился ко мне за всю смену, — окрикнул:

— Конец! Идём!

Без лишних слов. Без объяснений. Пятёрка бросила канат и пошла по направлению к подъёмнику.

Дождались очереди. Спустились на жилой ярус.

У барака все начали умываться. Кто-то плескал воду на лицо и шею, кто-то просто лил на себя из ковша — не раздеваясь, не стесняясь, без лишних церемоний. Потом подошли ещё люди — как я понял, с других участков выработки.

Я содрал с себя грязную робу, забитую каменной пылью, и наскоро обтёрся водой. Холодная. Мутноватая. Но после смены это было лучшее, что могло случиться.

Покончив с водными процедурами, бригада потянулась в барак. Люди выходили обратно уже в другой одежде — не то чтобы чистой, но хотя бы не насквозь пропитанной пылью. Стояли снаружи, чего-то ждали.

Из барака вышел Луций. В руках он держал свёрток из грубой ткани. Нашёл меня взглядом, подозвал.

— Это твоя сменная, — протянул он свёрток. — На ночь и на жрачку. А рабочую — постирай после ужина и повесь сушиться. Едим и спим в чистом. Для работы — отдельная.

Логичная система. Даже на каторге кто-то додумался до гигиенического минимума. Я молча кивнул.

---

Когда все собрались, бригада двинулась в столовую. Толпой. Под предводительством Луция.

Как я понял, никто не шатается поодиночке. Ходят бригадой — заодно и перекличка. Если кто-то не пришёл на еду — значит, либо завалило в штольне, либо несчастный случай, либо ещё какой-нибудь проблемный вариант.

В столовой, получив свою пайку, мы уселись всей бригадой за один длинный стол.

На меня смотрели. Все. Молча. С расстояния. Не знакомились, не лезли. Присматривались. Оценивали.

Луций, впрочем, оказался более разговорчивым. Он с глухим стуком поставил глиняную кружку на доски, окинул мужиков тяжёлым взглядом и бросил, обращаясь не столько ко мне, сколько ко всей притихшей лавке:

— Новенький у нас в «Черве». Зовут Тур-Ыч. Ошейник на шее видите? Вот и не лезьте к нему с дурными проверками на прочность. Парень дюже нервный, резкий. Кто сунется испытывать судьбу — пеняйте на себя, хоронить за свой счёт будете.

Мужики за столом переглянулись. Кто-то глухо хмыкнул в бороду, не отрываясь от баланды, кто-то отвёл прищур.

— А я вообще человек тихий и душевный, — вставил я, аккуратно орудуя шершавой ложкой. — Если меня локтями не толкать, я и мухи местной не обижу.

— Вот и славно, — хмыкнул бригадир, пригубив кислый кисель. — Значит, договорились.

Так и ели: вся бригада исподлобья глазела на меня, а я задумчиво ковырялся в порции каши с чем-то неопределённым и запивал самые несговорчивые куски местным «компотом», который, по крайней мере, размягчал пищу настолько, чтобы она не застревала в горле. Старался даже улыбаться. Изредка. Не слишком широко — чтобы не приняли за идиота.

Когда все доели, поднялись из-за стола и пошли к выходу. Грязную посуду отнесли к чану у дверей.

По дороге обратно меня никто ни о чём не спрашивал. Между собой, впрочем, переговаривались. Мой переводчик ловил обрывки: «...новый...», «...ошейник...», «...сам по себе...» — но связного контекста не выстраивалось.

---

У барака я постирал рабочую робу в небольшом корыте, где, судя по виду воды, не только одежду стирали, и повесил рядом с остальными — мокрыми, серыми тряпками, висящими на натянутой верёвке, как флаги сдавшейся армии. Часть бригады слонялась вокруг, часть ушла внутрь.

На контакт никто не шёл. И я был этому рад. Усталость навалилась всей массой — свинцовая, тупая, разъедающая мышцы изнутри. Ладони горели от каната. Плечи ныли. Хотелось только одного — добраться до своей сломанной шконки и отключиться.

Я вошёл в барак. Почти половина людей уже лежала: кто-то негромко переговаривался, кто-то уже храпел. Я прошёл к своему углу. Проверил кровать — без сюрпризов, без подложенных «подарков». Хороший знак. Либо пока не решились, либо Луций действительно предупредил доходчиво.

Я завалился на матрас, не снимая сменной одежды. Натянул на себя грубое подобие одеяла, прикрыл глаза. Мысли попытались было пролезть в голову — рабочие, тревожные, планирующие. Я послал их. Потом ещё раз. Самые настойчивые — тупо проигнорировал.

Задремал.

Из короткого, мутного полусна меня выдернул резкий, пронзительный звук. Я подскочил на кровати, завертел головой. Рефлексы сработали мгновенно: тело уже было в режиме «бей или беги», прежде чем мозг успел толком проснуться.

Сосед через проход, заметив мою реакцию, негромко бросил:

— Отбой. После сигнала от барака ни шагу. Поймают — накажут.

Какое-то наказание — уточнять не стал. Просто повернулся на бок, давая понять, что разговор окончен.

Я последовал его примеру. Улёгся на бок, подтянул колени, уставился в тёмную дощатую стену.

Первый день. Первая смена.

Барак медленно затихал — храп, шорох, скрип дерева.

Заснул.

Глава 7

ТЕНИ ПОД ДВУМЯ ЛУНАМИ

**Локация:** Прииск Эвиск. Средний ярус, барак бригады «Каменный червь»

**Персонаж:** АЛЕКСАНДР (Тур-Ыч)

---

Я проснулся среди ночи не от крика, не от удара и даже не от соседа по бараку, который во сне мог бы рухнуть с верхнего яруса неподалёку от моей шконки.

Вокруг стояла тишина — тяжёлая, густая, какая бывает только в наглухо закупоренном помещении, где одновременно спят четыре десятка мужиков, до смерти вымотанных двенадцатичасовой каторгой. Где-то в дальнем углу сипло хрипели, кто-то жалобно постанывал сквозь стиснутые зубы, перебирая ногами во власти очередного кошмара.

Ничего из ряда вон. Но именно эта вязкая тишина заставила меня распахнуть глаза.

Я лежал на своём нижнем ярусе в самом тёмном углу, глядя в дощатый потолок сквозь расщеплённые балки проломленной верхней койки, и честно пытался заставить себя уснуть обратно. Сон на каторге — единственный бесплатный ресурс, восстанавливающий измочаленное тело перед очередным трудовым днём. Тратить его на ночные размышления было верхом глупости: ладони до сих пор саднило после дробильного каната, а плечи ныли тупой, ноющей болью.

Вот только за всё время выживания в этом мире я усвоил одно правило: если внутри начинает раскачиваться колокольчик тревоги — прислушивайся немедленно. Привычка, вбитая на уровне спинного мозга ещё в Страшном лесу: интуиция всегда просыпается на пару секунд раньше, чем сонный разум успевает зафиксировать хруст ветки или тень приближающегося хищника.

Я бесшумно сел на нарах.

Кожаный ошейник на шее привычно сдавил горло. Я поскрёб кожу под ремнём, зацепил пальцами жёсткую щетину на подбородке и мысленно сделал пометку в своём внутреннем склерознике: надо выяснить, как местные вообще решают вопрос с бритьём. Вымывать въевшуюся каменную пыль и грязь из густой бороды и волос холодной водой из бочки — то ещё удовольствие, да и сушить негде. Заодно стоит при первой же возможности ободрать шевелюру под ноль, пока в этом пыльном общежитии во мне не признали родной дом какие-нибудь местные паразиты. Напротив меня на нарах раскинулся здоровенный, заросший до самых глаз мужик, который даже во сне яростно скрёб волосатую грудь и бороду. Перспектива повторить его подвиг меня совершенно не вдохновляла.

— Пойду умоюсь, — едва слышно прошептал я себе под нос, нащупывая ногами стоптанные рабочие башмаки. — Заодно проверим, какого лешего интуиция вздумала портить мне отдых.

Стараясь не наступать на выпростанные в проход чужие ноги, я двинулся к выходу. Тусклый огонёк масляной плошки у косяка давал света не больше, чем тлеющий окурок, но служил надёжным ориентиром. Пару раз я едва не споткнулся в темноте о валявшийся в коридоре инструмент и брошенные тряпки, но обошлось. Тихо отжав щеколду, я выскользнул наружу.

---

Ночной воздух ударил в лицо неожиданной прохладой, выбивая из лёгких спёртый дух казармы.

Картина над головой впечатляла. Над гигантской каменной чашей Прииска зависли две луны.

Одна — крупная, свинцово-бледная, испещрённая глубокими тёмными кратерами, замерла почти в зените. Вторая — раза в два меньше, с ядовито-желтоватым фосфорным отливом — висела ниже над рваным краем карьера. Их смешанный, мертвенный свет ложился на скальные уступы, серые крыши бараков и циклопические груды отвальной породы странными, изломанными двойными тенями. Красиво, если ты романтик с хорошим фотоаппаратом, и чертовски неуютно, если ты беглый инженер в статусе раба. Не сказать чтобы лунного света хватало с избытком, но общие очертания построек и чаши карьера просматривались сносно.

Я подошёл к дощатой умывальне, зачерпнул деревянным ковшом мутноватой воды из бочки и щедро плеснул в лицо. Кожу обожгло холодом. Немного полегчало, но липкое предчувствие никуда не делось.

Я поднял взгляд к небу. Судя по положению малой желтушной луны, до рассвета оставалось часа три-четыре.

Прекрасно. Можно было вернуться и всё-таки доспать положенное.

Я уже развернулся обратно к бараку, когда внутри что-то тяжело дрогнуло.

Колокольчик паранойи в голове не просто звякнул — он завибрировал мелкой, противной дрожью, от которой по загривку пробежал мороз.

Тело включило режим тихушника раньше, чем голова сформулировала причину. Я замер, припал чуть ниже и медленно, стараясь ступать совершенно бесшумно, сместился на несколько метров вдоль стены барака. Остановился недалеко от угла и, словно сторожевой пёс, начал принюхиваться к ночной прохладе: медленный глубокий вдох, выдох.

Такое уже было. Там, в Проклятом лесу.

Когда ты ещё ничего не видел и не слышал, но тело почему-то уже знало: рядом голодный хищник. Когда кожа на спине холодела раньше, чем до сознания доходил хруст сломанного сучка. Когда мысли ещё пытались сомневаться, а ноги уже пружинили, выбирая направление для прыжка. Именно это звериное чувство не раз спасало мне шкуру.

Теперь оно вернулось — тихое, липкое, мерзкое.

— Ну конечно, — едва шевеля губами, процедил я в темноту. — А я уж грешным делом начал переживать, что ночь пройдёт спокойно.

Я присел ещё ниже, вглядываясь в серое пространство двора. Сначала — ничего. Пусто. Но тревога не уходила, наоборот — настойчиво колотила в стенки черепа.

Я медленно обернулся в другую сторону. На дальних скальных уступах мелькнула какая-то смазанная тень, но тут же растаяла. Возможно, часовой. Возможно, игра лунных бликов на базальте. А возможно — очередная местная дрянь, с которой мне пока не посчастливилось познакомиться.

Я уже собирался осторожно отступить назад к дверям, когда боковым зрением засёк движение совсем рядом.

Что-то тёмное и низкое скользнуло в щели между жилым бараком и соседней постройкой.

А затем прямо из-за дальнего угла барака бесшумно вытекла первая тень. Следом за ней — вторая. И чуть поодаль, растворяясь во мраке, замерла третья.

Первое, что бросилось в глаза — взгляды. В темноте горели две пары тусклых, тёмно-алых, словно запекшаяся кровь, точек. Сами твари очертаниями напоминали приземистых, мускулистых гончих, но вместо шерсти их бугристые бока обтягивала плотная роговая броня — то ли чешуя ящеров, то ли вываренная дублёная кожа. Низкая, хищная посадка головы, широкая грудь, мощные когтистые лапы и длинная пасть, усаженная крупными желтоватыми клыками, отчётливо поблескивавшими под светом двух лун.

Они не рычали. Ни звука. Они просто застыли на месте, отрезая мне дорогу к отступлению.

Моя правая рука на автомате метнулась к поясу. Пусто. Левая дёрнулась за спину. Тоже пусто.

Паника попыталась было с разворота въехать мне левой пяткой в висок с воплем: «Ты вообще безоружный, идиот!». Ни ножа. Ни палки. Ни даже приличного булыжника под ногами — вокруг лежал только мелкий укатанный отсев, которым можно разве что попытаться поставить дымовую завесу, если со всего маху плюхнуться пузом в грязь и в конвульсиях отчаяния яростно заскрести конечностями, поднимая серую пыль.

«Замечательная ситуация, Александр, — с ядовитой заботой прозвучал голос у меня в голове. — Стоишь тут перед зубастыми тварями в одной исподней рубахе и портках. Назови их зайчиками и предложи обняться — вдруг это просто дурной сон?»

— Сцуко... — прошипел я сквозь зубы. — Да как меня всё достало! Этот чёртов мир, эта грёбаная каталажка... Даже в тюрьме монстры шляются по двору, как у себя в буфете!

Мысли лихорадочно заметались, перебирая варианты: чем бы их огреть потяжелее?

И тут меня осенило:

«В прихожей барака! Там, в раздевалке у инструментального угла, стояли две кирки! Ну всё, падлы... Сейчас будет махач!»

---

Пружинистым прыжком я метнулся в сторону входа в барак и включил максимальную скорость.

Твари оценили манёвр мгновенно. Самая крупная метнулась наперерез стелющимся рывком, когти со скрежетом вспороли гравий.

Я плечом чуть не высадил полуоткрытую входную дверь барака, с грохотом ввалился в тёмный тамбур, зацепился ногой за что-то, кубарем вспахал дощатый пол, смачно выругался, вскинул голову и увидел то, за чем бежал.

У бревенчатой перегородки стояли две кайлы.

Громко шмыгнув носом, я подскочил на ноги и вцепился руками в деревянные рукояти. Одна — поувесистее, с массивным железным набалдашником, длинным гранёным клювом и плоским обухом; вторая — чуть полегче и покороче.

Я ощутил в обеих ладонях добротную, тяжёлую тяжесть каторжного железа. Точнее — законного оружия возмездия для всякой ночной незваной хрени.

Оскалившись с абсолютной уверенностью, что прямо сейчас кому-то будет очень больно, я с ноги открыл входную створку!

Вот теперь диспозиция мне нравилась куда больше. Узкий дверной проём барака: в нём у тварей не было шанса взять меня в кольцо или закружить числом.

Первая гончая ворвалась в проход без звука, целя зубами мне в горло. В воздухе она распласталась пружиной.

Я не стал раздумывать. Правой рукой с более лёгкой киркой я сделал короткий хлёсткий мах наперерез, сбивая траекторию прыжка, а левой, державшей тяжёлую кайлу, уже заносил сокрушительный удар сверху. Боковым движением я отшвырнул морду твари в сторону, а затем без широкого замаха всадил тяжёлый клюв встречным ударом снизу вверх!

*ХРЯСЬ!*

Стальное гранёное жало кирки встретило тварь прямо в полёте — с сухим треском пробило нижнюю челюсть и с хрустом вошло глубоко в черепную коробку.

Существо бешено забилось в судорогах, едва не выломав мне пальцы вместе с рукоятью. Какую-то долю секунды я судорожно соображал: бросить кирку в башке твари или попытаться выдернуть?

Потому что на пороге уже нарисовалась вторая ночная тварь!

Я со всей дури упёрся подошвой в окровавленную морду бьющейся гадины, резким рывком вырвал застрявший клюв и сразу отступил на полшага назад, выставив вторую кирку перед собой.

Вторая тварина затормозила у порога, глядя на конвульсии сородича. Её алые глаза яростно сузились.

И, мать вашу за ногу, за её спиной во дворе маячила третья тварь! Она прижималась брюхом к земле, скаля длинные клыки и выжидая момент для броска.

— Ну давайте, паскуды! — прохрипел я, ощущая, как липкий страх окончательно выгорает внутри, уступая место злой ярости. — Подходи по очереди, билеты в один конец!

И тут я с размаху начал колотить тяжёлым обухом кайлы по толстой железной полосе, обивавшей дверной косяк — ритмично и яростно, как викинг колотит секирой о деревянный щит перед атакой!

*БАМ! БАМ! БАМ!*

Звон железа о кованую полосу раскатился по бараку оглушительным набатом. И следом я заорал во все лёгкие:

— БАРАК, ПОДЪЁМ! ТВАРИ У ПОРОГА! НЕХЕР СПАТЬ, ВРЕМЯ ГЕРОИЧЕСКИ УМИРАТЬ!

Грохот разорвал сонную тишину в клочья. За дощатой стеной спальни послышались маты, грохот, стук падающих тел и топот босых ног.

Вторая гончая, обезумев, пружинисто прыгнула, метя мне в бедро.

Я встретил её боковым махом обуха — не остриём, а плоской, широкой частью набалдашника. Удар получился на загляденье: аккурат по зубастой пасти зверюги на встречном движении.

*ТРЕСК!*

Раздался сухой сокрушительный звук — клыки твари брызнули в стороны, как пересушенные щепки. Её отшвырнуло к косяку, она мотнула окровавленной мордой, взвизгнула и, осознав, что осталась одна, без лишних раздумий развернулась и резким прыжком растворилась в ночи.

Третья ночная тварь, сообразив, что добыча оказалась не по зубам, метнулась назад через двор и мгновенно исчезла в глубоких тенях карьера.

---

Сзади в тамбуре послышался топот. Я обернулся и увидел, как, спотыкаясь на ходу и едва не сшибая дверные косяки, на меня летит бригадир Луций. В руках старый вояка сжимал короткую шипастую дубину.

С трудом затормозив и едва не уперевшись мне в грудь, он дико огляделся вокруг:

— Что случилось?! — рявкнул бригадир, наливаясь краской.

— На входе смотри, — я устало указал остриём кайлы в порог, отступая на шаг. — Одна тварь лежит, две свалили в темноту. Не благодарите... или не ругайте.

И тут силы кончились. Я как-то совершенно негероически шлёпнулся прямо на задницу на дощатый пол тамбура, шумно выдыхая скопившееся напряжение. Дыханием я отчаянно пытался успокоить бешено колотившееся сердце, которое, похоже, собиралось выпрыгнуть из рёбер и лично раздать лещей тем удравшим тварям.

Из дверей спальни, на ходу подтягивая портки и сжимая в руках деревянные дубины, железные прутья и какой-то непонятный хлам, частями вываливала бригада «Каменного червя».

В воздухе повисли виртуозные многоэтажные маты бригадира и общий обалделый гомон мужиков, столпившихся у порога. Потом пошли отрывистые команды, крики, и все забегали как ошпаренные.

Мне стало нестерпимо душно. Я поднялся и вышел на улицу.

Подходя к умывальнику, я только сейчас с изумлением заметил, что до сих пор волоку за собой по земле обе кирки в обеих руках. Немного полюбовался на этот безумный сюрреалистичный натюрморт, хмыкнул и разжал одеревеневшие пальцы. Тяжёлый металл глухо ударился о гравий, подняв маленькое облачко серой пыли.

Проводив пыль взглядом, я посмотрел в сторону барака. Двое крепких мужиков, опасливо озираясь, уже волокли за задние лапы тушу дохлой твари подальше от крыльца.

Ополоснув ледяной водой из бочки лицо и перепачканные чёрной жижей руки, я присел на скамью умывальни и стал молча наблюдать за местной суетой.

Бригадир больше не орал. Он резко повернулся к одному из рабочих и отдал короткую команду на местном наречии. Тот опрометью бросился к углу барака. Там, на стене, было оборудовано нечто вроде пожарного щита — лопаты, вёдра и прикреплённые к кладке три массивные железные трубы с рычажным взводом.

Рабочий торопливо вогнал что-то в казённик верхней трубы, пару раз дёрнул рычаг, плюнул сквозь зубы, от души приложил по корпусу ладонью и отскочил.

*ПШ-Ш-Ш-Х-Х-Х!*

Из ствола с яростным шипением вырвался огненный сноп, взмыл в ночное небо ослепительным пламенем и взорвался высоко над чашей карьера яркой белоснежной вспышкой.

Тяжёлый грохот резко ударил по ушам, прокатившись эхом по всем ярусам.

И почти сразу же наверху, на дальних постах цитадели, вспыхнул гулкий ответный сигнал. Значит, охрана всё-таки бдит.

Началась масштабная суета.

Ещё несколько минут назад я был единственным живым существом во дворе, державшим бой против тварей в исподних штанах. А теперь вокруг разворачивалось серьёзное, громкое и очень важное общественное мероприятие.

Про меня благополучно забыли.

Двое работяг, оттащивших тушу гончей на середину двора, стояли возле неё, время от времени смачно пинали мёртвое рыло сапогами и громко хвастались перед подошедшими, словно это был их личный охотничий трофей. В мою сторону они даже не смотрели.

— Прекрасно, — негромко пробормотал я, ухмыльнувшись в темноту. — Главный свидетель больше не нужен.

Внутренний голос услужливо напомнил, что утром всё равно придётся тащить канат на дробилке. И что благодаря ночной прогулке я окончательно продолбал законные часы сна. А уж рассчитывать на то, что нашей ударной бригаде выпишут выходной в честь этого цирка, мог только законченный оптимист.

Некоторое время я размышлял, не подойти ли к Луцию, но в итоге принял единственно верное решение: послать всю эту суету лесом в сторону бригадира — пусть сам всё разгребает, а самому пойти спать.

Я поднялся со скамьи, вернулся в барак, завалился на свою скрипучую шконку и под мерный гул голосов снаружи начал медленным глубоким дыханием успокаивать организм и мысли.