Двое из будущего. 1905

Глава 1

- Ну а вот ты, ты чего бы хотел? Что тебе надо от жизни кроме как брюхо свое набить, а? – грубый и скрипучий голос вопрошал к невидимому собеседнику. Человек, которому принадлежал голос, наставил узловатый палец на грудь вояки, лицо которого было скрыто тенью верхней полки. – Залить в глотку стакан казенной? Это тебе надобно?

Его собеседник хмыкнул и чуть пьяно, и лениво ответил:

- Казенной, конечно, это хорошо – люблю ее, горькую. Здорово, знаешь ли, опрокинуть в себя и на боковую. А особливо, если старшой не заметил. Лежишь себе в казарме, отдыхаешь. Ноги после муштры вытянешь и так хорошо становится.

- От водки один вред! – категорично заявила старая бабка, что сидела рядом с бывалым воякой. Обхватив худую котомку сухими руками, она назидательно наставила: – Не пил бы ты ее, сынок.

- Да как же ее не пить, мать? Как же тогда простому солдату самодурство командиров терпеть, - меланхолично ответил ей солдат. – У простого солдата только одна радость и остается что водка. А не будь ее, так все – хоть в петлю.

- Да неужто в петлю? Разве в армии так плохо?

- Да нет, мать, в армии все равно что в сказке – только и делаешь, что ходишь круглыми сутками по плацу, носок тянешь или под ружьем стоишь по шесть часов кряду. Офицеры одно зверье, чуть что сразу в морду. Не служба, а настоящий курорт на Кислых Водах.

- Да что ты такое говоришь-то? Как же можно в морду-то? А война с японцем как же? Как же на войне можно бить солдата?

- А что война, мать? Она кончилась. Да и где она война-то эта? Где-то там, далеко. Там сейчас, наверно, в морду и не бьют, а вот у нас так запросто. Посмотришь на офицера, ему покажется, что ты ему ухмыльнулся и все, мать. Или на губу или в морду. А может и под ружье, да под дождь. Самодуры у нас, мать, в армии. Нету нормальных офицеров, одни шаркуны паркетные, только и гадают с кем бы на балу удачно мазурку отплясать, да за какую-нибудь богатую юбку уцепиться.

Старуха замолчала. Собеседник, что сидел напротив, укорил:

- Что же ты, солдатик, все, значит с японцем воевали, а ты здесь? От войны подальше отсиживался?

- А я отсиживался, дядя, - лениво согласился солдат.

- Трус что ли? Или идейный?

- А я, дядя, по болезни, - криво хмыкнул солдатик и впервые показал изможденное лицо из-под полки, - чахоточный я. Не хотят меня лечить в армии, вот и выгнали.

Бабка охнула, дернулась было в сторону, но некуда. Вокруг плотнячком сидели пассажиры. Солдат негромко засмеялся:

- Да ты не бойся, мать, ты же уже свое пожила. Чего тебе бояться? Со стариком своим на там свете встретишься, вот там на меня вдоволь и наругаешься. Уж я тебе туда билетик на первый класс выпишу….

Старуха заругалась, заколотила солдата своей котомкой. Я же, проходя по вагону и услышав этот разговор, ускорил шаг, насколько это было возможно. Переступал через ноги, распихивал баулы, выслушивал в свой адрес тихое недовольство. Еще бы – «его благородие», занесенное невесть каким ветром в вагон третьего класса, нарушал размеренный и давно налаженный быт попутчиков.

В вагоне пахло салом с чесноком, перегаром и ядерной махоркой. Люди сидели словно шпроты на нижних полках и лежали словно сардельки на верхних раскладных. Это вам не первый класс с его простором и роскошью – это третий. Хуже него могут быть только столыпинские товарняки, знакомые всем моим современникам по фильмам о второй мировой войне. И то, это еще как посмотреть….

Сюда я попал случайно. На короткой остановке в Коврове выскочил на перрон за газетой и горячими пирожками и пока расплачивался с дородной теткой и пока та отсчитывала мне сдачу, упустил момент отправления. Нет, гудки паровоза я слышал, но понадеявшись на свою ловкость, позволил себе задержаться. А тетка, понимая, что я попал в цейтнот, словно нарочно замедлилась, с излишней скрупулезностью стала отсчитывать медяки. Из-за нее-то я и опоздал. Ругнулся на прожженную торговку, саданул ей под ладонь, фейерверком запуская мелочь в воздух, и пустился со всех ног, за медленно отбывающим составом. Вскочил по классике в последний вагон, объяснился с недоуменным проводником, ну и пошел до своего купе через ноги, баулы и чемоданы. Где и услышал этот разговор. Уже далеко за спиной я понял, что чахоточного лупят. Без жалости, без сострадания. Повалили на заплеванный пол и принялись охаживать сапогами. Тот, судя по всему и не сопротивлялся. Лишь смеялся как-то зло и харкал на людей кровью.

Что там с ним потом стало я так и не узнал. Перескочил в другой вагон, потом еще в один, затем в следующий. Встретился с обеспокоенной Лизкой, что торчала подле окна. Услышав меня, а затем и увидев, облегченно ахнула:

- Ах, слава богу, вы успели. А то я уж думала, что без вас уехали.

- Подумаешь. Ну и уехали бы. Данил знает куда вам надо – не заблудились бы.

- А вы как же тогда?

- Глупости, - отмахнулся я от излишней опеки своей добровольной служанки. – Не мальчик чтобы теряться. Данил где?

- Бока давит, соня.

- Пьяный?

- Нет-нет, что вы, - слишком уж поспешно ответила она, выгораживая парня. Но я не стал заострять на этом внимания. В Нижнем мы слишком уж загостились. Дмитрий, мой шурин, так обрадовался моему приезду, что устроил настоящий праздник. И поил, и кормил от души, и развлекал как мог. И Данил, в последний день так хорошо напраздновался, что в вагон забирался едва ли не на четвереньках. Получил от меня, конечно втык, но что ему, мордовороту такому, от этого? Делано передо мною покаялся, побожился и полез на полку отсыпаться. Потом проснулся, опохмелился и снова на боковую. До Москвы путь не близкий и он еще успеет и протрезветь, и привести себя в порядок. Ну а Лизка проследит за этим.

У Димки в Нижнем мы погостили на славу. Пробыли несколько дней, отдохнули от дальней дороги. Он показал мне свое хозяйство – парочку небольших магазинчиков со всяким скарбом и главную свою гордость – паровую мельницу в коею вбухал огромное количество наличности и сил. Поставил ее в небольшом отдалении от города, там, где проходила железная дорога и принялся за помол. Конечно, мельница эта, если сравнивать с обычными ветряными или водяными, обходилась ему значительно дороже и в обслуживании, и в работе за одну и ту же единицу времени, но зато во много десятков раз превосходила их по производительности. А отсюда и объемы, а от объемов и себестоимость продукта оказывалась значительно ниже. Чем он и пользовался. Нижний Новгород с его ярмарками являлся торговым узлом, куда стекалось огромное количество товаров и сырья и Димка, выжимая из ситуации досуха, покупал зерно вагонами, молол его и сам же толкал ситную муку, получая неплохие барыши. В общем, неплохо пристроился шурин. Да так неплохо, что задумал он избавиться от магазинов и целиком переключиться на новую сферу деятельности.

В Москву мы притащились спустя практически сутки. Первая неделя октября, первые заморозки. Помнится, где-то в это время я приезжал уже в Москву в поисках управляющего для нашего банка и в то время мне Первопрестольная показалась холодной, ветреной и сырой. Сейчас же, выйдя из вагона, я хоть и вздохнул полной грудью жгучий воздух, но не подавился им, не закашлялся как в тот раз. Все-таки над головой светило солнышко и кое-как, через силу пыталось обогреть и приласкать.

На вокзале нас никто не встречал, и никто нас не ждал. Я специально тестя предупреждать не стал о своем визите и Дмитрию запретил это делать – хотел сделать сюрприз. И сюрприз я сделал….

Прибыв к дому Мальцевых под самую ночь, постучал кулаком по глухой калитке при воротах и крикнул:

- Эй, хозяин, открывай! Гости приехали.

В доме, видимо, уже спали. Не сразу в окнах загорелась тусклая электрическая лампа, не сразу неровный свет керосиновой лампы брызнул на крыльцо и не сразу я услышал недовольный скрипучий голос Степана Ильича:

- Кого там принесло? Убирайся, пока не стрельнул.

- Ты это что же, в любимого зятя стрелять собрался? – крикнул я в ответ и из-за ворот донеслась приглушенная ругань и щелчки взводимых курков:

- А я вот щас как дам дуплетом и не останется от «зятя» и трусов мокрых. Убирайся, пока я терпеливый.

- Да ты что, Степан Ильич, не узнал, что ли? – догадался я, на всякий случай прячась за ствол дерева. – Это ж я, Иваныч! С Артура в гости к тебе приехал!

- А вот я щас посмотрю, что ты за Иваныч такой! А ну-ка, - сказал он кому-то за воротами, - отвори дверцу. Да в сторону сразу прысни….

И через секунду калитка забренчала засовом и скрипуче распахнулась. Через какое-то время в проеме показались стволы охотничьего ружья. Они жадно позыркали по сторонам, выискивая потенциальную жертву и остановились на дереве:

- А ну, покажь свою морду, - приказал Мальцев сурово и предупредил: - И смотри, если обманул, отстрелю окорока. Лучше сразу беги.

Я высунул голову. Мальцев прищурился, присмотрелся и не узнал:

- На свет выйди.

Я послушно ступил под блики керосинки, что дрожала в руках какого-то незнакомого мужчины.

- Боже, Иваныч, ты?! – ахнул он и обессиленно опустил ружье.

- Ну, а то кто же еще? Голос что ли мой не узнал?

- Не узнал, - честно признался тесть и полез обниматься. Сдавил меня крепко и облобызал в щеки, щекоча неухоженной бородой. – А я-то все, старый, гадал, когда ты ко мне заскочишь. Знал, что домой едешь, но не думал, что у меня остановишься. Думал сразу в Питер рванешь, до Маришки, до детишек. Соскучился же, небось! Сколько, два года прошло?

- Конечно, соскучился. Но навестить вот вас решил. Да и дорога, сам понимаешь, выматывает. Передохнуть надо бы.

- Вот и правильно, вот и хорошо. Петька! – крикнул он и молодой широкоплечий мужик с керосинкой в руках подошел к тестю. – Ты смотри кто к нам на огонек заскочил. Это ж сам Иваныч! Маринки, твоей родной сестры муж!

Ба! Да это никак тот самый малый, что сбил меня когда-то могучим конем. Катализатор, так сказать, моего с Маришкой знакомства. Вот уж не ожидал, что он так вымахает. Он стал значительно выше своего отца, даже выше меня, очень широк в плечах и мускулист. Франтовые иссиня-черные усы очерчивали верхнюю губу, которые, по идее, должны были придавать парню солидности и мужественности. Но не придавали, а лишь показывали, что парень из кожи вон лез в своем стремлении быть значимым.

Он со мной поздоровался. Напуская величие, сказал:

- Здравствуйте, Василий Иванович.

- Здравствуй, Петр. Ты, когда ж это в плечах раздаться так успел? Вроде пацаном все время бегал….

- Да купил он тут книжецию одну…, - вместо парня ответил Степан Ильич и махнул рукой как на нечто неважное, - он тебе ее потом покажет. Да мы чего здесь-то! Пойдем, Иваныч, в дом. И людей своих зови, их тоже разместим.

А на дворе хоть и наступила ранняя ночь и весь дом уже отлеживал бока, но все же Ильич не дал людям отдохнуть. Поднял всех с кроватей, заставил работать. Нам тут же наметали на стол, поставили графин и угостили как следует. Через час Данил с Лизкой отправились на боковую по разным комнатам, а мы с тестем продолжили праздновать встречу. Он кормил меня от пуза, поил. Чуть-чуть рассказал как сам тут живет, расспросил как я там обосновался и что делал:

- Да ты как там-то прожил? Расскажи. Как оно на войне-то этой? Как япошка? Говорят, сильно вы им по зубам дали, раз они в Корею утекли и там за речкой спрятались?

- Война как война, - отмахнулся я, - грязь, кровь и дерьмо. Ничего там хорошего нет.

- Сам-то повоевал? Убил хоть одного японца?

- Да нет, куда мне. Вон Данил у меня пострелял, даже ранение получил. Я же больше по купеческой части там был. Купил-продал, деньгу в карман положил. Потом опять купил-продал и опять в карман. Ничего особенного.

- Ну ты сильно-то не прибедняйся. Знаем мы тут о твоих подвигах.

- Ого, это о каких таких подвигах вы знаете?

- А о таких! – гордо воздел он палец и поднялся из-за стола. – Ты погодь….

Он, сутулясь прошаркал куда-то, прогремел из соседней комнаты стеклом, а затем вернулся, неся в руках тощую папку. Снова сел за стол, положил ее перед собой и раскрыл:

- Вот, смотри, - пододвинул он ее, - все про тебя здесь написано.

А в папке оказались собраны газетные вырезки. Три или четыре десятка штук из различных периодических изданий. Из местных газет, из столичных, из журналов. А в заметках этих я со всех сторон и во всех ракурсах. Вот я с планером сфотографирован, вот я на Высокой в бинокль осматриваю окрестности, а за моей спиной китайцы с тачками бетон развозят, вот я в Чифу в ресторане с Колчаком штаны просиживаю. И когда только успели папарацци меня снять? Ну и текст под снимками вдохновенно-патриотический – «Рыбалко испытал новый вид оружия! Превосходные результаты!», «Как господин Рыбалко в Чифу с японцами сражался!», «Рыбалко подарил крепости укрепление на самой главной горе!», «Господин Рыбалко подарил госпиталю медикаментов на двадцать тысяч рублей!»…. Ну и прочее подобное. Я, по правде, госпиталям кое-что подкидывал, но никак не на двадцать тысяч рублей. У меня в тот момент и денег-то таких не было.

Я хмыкнул и риторически спросил:

- Это кто ж так наврал?

- Так разве наврали? – вскинул бровь Ильич. – Прямо вот ни капли правды нету?

- Ну, скажем так – приукрасили весьма сильно.

- А-а, ну это ерунда, Иваныч. Вот, смотри, это моя любимая…, - и он, отобрав папку стал зачитывать мои «подвиги» в сражении за миноносец «Решительный». Из нее-то я и узнал, что я лично отправил на тот свет как минимум троих японцев, выбил зубы четверым и чудом спасся, ныряя в черноту воды и уходя от ударов весел по моей голове. А потом еще и спасал наших матросов, лично управляя шлюпом. Командир миноносца лейтенант Рощаковский, кстати, в этой же статье подтверждал сказанное, в красках расписывая как я выколачивал тростью дух из японского наглеца, заявившегося требовать от нас сдачи. – Ну? Разве не герой ты? – снова вопросил Степан Ильич, впериваясь в меня взглядом. И сам выдал вердикт: - Герой! Да еще такой, которого лично Император должен наградить.

- Скажешь тоже, - хмыкнул я. – У Николая сейчас другие заботы – страна горит.

Тесть печально вздохнул:

- Это да…. Страшные дела здесь творятся, Иваныч. Вот, думал грабить меня пришли, чуть не подстрелил тебя.

- А что, нынче стали грабить?

- На нашей улице еще, слаба богу, никого. А вот на соседней одного мужичка зарезали, да весь дом перерыли. Хорошо жену его не тронули и детишек, а так…, - он невесело махнул рукой. – Бандиты повылазили из всех щелей, а полиции не до них – рабочих гоняют. Как будто заняться им больше нечем.

Я покивал головой, сочувствуя беде его соседей. И вставил свое слово:

- Был у Дмитрия в Нижнем, так он рассказывал, что крестьяне у помещиков усадьбы пожгли.

- Вот как? А его как же, не тронули?

- Нет, у него все спокойно. Мельницей своей мне хвастался.

- Это да…, мельница у него знатная. Митька вообще торговлей не очень любил заниматься, всегда мне говорил, что хочет попробовать зерно молоть. Но я его отговаривал – много ли на обмолоте заработаешь? А оно вон как получилось. Написал мне в письме, что во Францию муку свою продавать хочет. Только что-то не верю я в это дело.

- Почему?

- Ну как же? Зачем им мука? Они и так у нас зерно покупают, сами же обмолачивают и деньги на этом зарабатывают. Им так выгоднее. В этой Франции дураков нет. Даром что ли тут все на корню скупают?

Он замолчал. Заглянул себе в пустую стопку, потом в мою и ухватился за бутылку. Разливая, заметил:

- Савку тут беда стороной не обошла. Его магазин обокрали.

- Как это?

- Взломали ночью и вынесли все что плохо лежало. Денег пятьдесят рублей – тьфу, мелочь, и товара разного тыщ на пять. «Руслан» зачем-то укатили, ироды. Самый красивый выбрали, самый дорогой. И зачем он им? Что они с ним потом делать будут? Появится он в городе, так сразу узнают.

- В другой город укатят.

- Да как? Говорю же – приметный мотоцикл. Художник тут один на нем твою морду намалевал. Вот с этой вот фотографии, - и он ткнул пальцем в газетную вырезку, где я был запечатлен рядом со своей «чайкой».

Я удивленно на него воззрился:

- Зачем это?

- Реклама…, - тоскливо выдохнул Степан Ильич и пояснил. – Понимаешь, он этот «Руслан» у окна поставил, так, чтобы всем был виден. Сам мотоцикл красивый, блестящий, да еще с твоей физией. Народ мимо ходил и останавливался. Иногда заходил к Савке в магазин, интересовался техникой. А кто-то из народа что-то и покупал. Велосипед какой или еще что…. Жалко, украли – красивый «Руслан» был.

- Если он такой приметный, то обязательно найдут.

- А-а, - махнул он рукой, - да что мотоцикл…. Неприятно для Саввы, да есть и похуже дела. Торговля встала. Народ бунтует, от царя уступок требует. Знаешь же, что у нас тут трамвайщики с булочниками, да с мебельщиками забастовали, да?

- Да, читал.

- Полиция с казачками попробовала их разогнать, да куда там. Поубивали кого-то, кого-то арестовали, но ничего сделать не смогли. А потом металлисты стачку устроили. Совет какой-то себе придумали, флаги красные повесили, лозунги на тряпках написали. Сам видел «Долой Царя, да здравствует демократическая республика!», - он поморщился как от зубной боли. – Куда Россия катится, куда несется? У меня тоже попытались было людишки вякнуть, да я их живо к ногтю прижал. Выгнал самых горластых, остальные сами притихли. Да что толку? Все одно торговля стоит – одни убытки терплю.

Дом тестя снова погрузился в тишину. Люди, поднятые с коек, снова улеглись и заснули. За ночным столом остались сидеть лишь мы со Степаном Ильичом. И даже его младший сын Петр, внезапно для меня превратившийся в мужчину, предпочел отправиться под одеяло, где и захрапел богатырским сном.

Мы с ним сидели долго. Я устал с дороги и хотел спать, но не мог не уважить родного мне человека. Ильич хотел выговориться, вот он и выговаривался. Жаловался на все то безобразие, что приходится терпеть. Кругом беспорядки, стачки, аресты. Полиция с охранкой и казаками без продыха выискивали зачинщиков и сажали в кутузку. Да только без толку – Николай довел страну до ручки. Рабочие больше не могли терпеть унижения вот и поднялись на баррикады. Да еще война эта….

Сейчас начало октября. Активные боевые действия на востоке давно прекратились, и японец основательно укрепился на восточном берегу реки Амнок. Куропаткин сидел в Дальнем и на штурм пока не решался. В дело вмешались политики.

Британия и Америка, чувствуя, что запахло жареным, в ультимативной форме потребовали от Николая остановить войска, что тот скрипя сердцем и выполнил. Если бы он этого не сделал, то Британия обещалась вступиться за Японию, отправив несколько экспедиционных корпусов или в Архангельск, или же в Крым. Америка угрожала взять под контроль Сахалин и Владивосток. А это было очень и очень неприятно, потому Император и отдал приказ пушкам замолчать. Не хватало нашей стране открытия еще и второго фронта. Вот и сидели две армии, одна сильная, восполнившая людские и материальные потери, а другая слабая и обескровленная, по оба берега реки и ждали.

В Портсмуте проходили тяжелые переговоры. В газетах мелькали крикливые и броские заголовки, оповещающие о требованиях обеих сторон. Япония, по сути, потерпела наземное поражение. Не смогла сломить Артур, оказалась не в силах разбить или хотя бы сдержать Куропаткина. Мы же бездарно уничтожили свои Дальневосточный и Балтийский флота. Ничья…. Так утверждала Япония. Она требовала признания своих интересов на корейском полуострове, что-то там мямлила про Сахалин и права на рыболовство в наших водах. Мы же, чувствуя силу, требовали от них безоговорочной капитуляции, контрибуции и возврата захваченных кораблей. И так бы оно и вышло, если бы за японскими спинами не стояли англосаксы. Переговоры шли долгие и весьма жесткие. Витте отстаивал наши интересы как мог, но бороться с Британией и САСШ в такое тяжелое для нашей страны время не мог. В итоге мирный договор был заключен. За нами остался Сахалин, Ляодун и Манчжурия, но контрибуцию мы не получали. Японцы же оставались при своих, что для них по факту означало горькое и унизительное поражение. Что же касается Кореи, то ее разделили по сферам влияния. Юг отходил Микадо, север же нашему Императору. И вот что самым забавным оказалось для меня так это то, что разделение этих сфер влияний произошло по тридцать восьмой параллели, так словно разъединение бедного корейского народа было предначертано самим Богом.

С тестем мы просидели почти до самого утра. Тихонько пили, ели и вели беседы. Угомонились только с первыми шагами поднявшихся служанок. И лишь тогда Ильич понял, как устал. Неприкрыто зазевал, затер пальцами глаза, да и отправил меня спать. И сам ушел отлеживать бока.

Проснулся я уже после обеда. В доме царил хозяйский гомон – стук сковородок и ложек, топот ног и треск дров в печи. Где-то приглушенно играла пластинка. За дверью громко шел разговор. Мужской голос что-то требовательно выговаривал женщине:

- Это что за работа такая? Кто так крахмалит? Это что такое? Откуда это пятно?

- Ну как же, Петр Степанович, - пыталась оправдаться женщина, - я же вам сразу говорила, что его невозможно будет отстирать. Его надо было кипятить!

- А ты, дура, не кипятила?!

- Так когда? Вы мне дали времени?

- Да что ты мелешь?! Тебе ночи было мало?

- А спать мне когда, Петр Степанович? - с неким вызовом вопросила женщина и я прямо кожей почувствовал как там, за дверью пробежала опасная искра. А паренек-то, оказывается, тот еще перец! Едва усы отрастил, а уж хозяйских повадков набрался поболее чем у отца. Ильич, он хоть и строг был весьма, что к своим детям, что к прислуге, но вот чего точно себе не позволял, так это наглой несправедливости.

Я поднялся с кровати. Накинул на плечи халат, что висел на вешалке и выглянул за дверь. Так и есть. В смежной комнате за дверным проемом стола женщина и держала в руках отстиранную и открахмаленную сорочку. А Петр, возвышаясь над ней на целую голову, «давил». Увидев меня, он жестом отправил служанку и расплылся в дружелюбной улыбке. Ох, что-то мне это напомнило. В парне читались чистые повадки старшего брата Саввы.

- Утро вам доброго, Василий Иванович. Как вам спалось? Не мы ли вас разбудили?

- Доброе…, - кивнул я в ответ. – Нормально спалось. Отец где?

- Спит еще.

- Что-то не похоже на него.

- Старый стал, - без обиняков ответил Петька. Какой он к черту для меня Петр? Петькой был, Петькой и останется на всю жизнь. – В прошлом годе не помер едва.

- Да, знаю.

Было такое дело, Маришка в письме рассказывала. Хватил Ильича апоплексический удар. Прямо за рабочим столом как прихватила его сильнейшая головная боль и свалила со стула. Половина лица у него словно одеревенела, да и правая рука перестала слушаться – отставала от левой. Доктора, спешно прибывшие, лишь развели руками – ничем существенным помочь больному они не могли. Назначили лишь какие-то непонятные лекарства, сбили слегка давление, сцедив кровь, и оставили старика лежать в кровати. В этот-то момент и оказалась созвана вся родня и был сделан общий снимок, который Маришка мне в Артур и прислала.

Ильич приходил в себя полгода. То ли в следствии крепкого здоровья, то ли благодаря отчаянным молитвам, последствия инсульта прошли и организм вернулся в норму. Лишь улыбка у него порою выходила кривовато, да рука потеряла былую ловкость.

- А Ольга Даниловна где? Что-то я ее ночью не видел. Уехала куда?

- Мама в Питере, Маринке помогает.

Ого, вот это сюрприз. Я, конечно, с глубоким уважением отношусь к своей теще и в какой-то мере ее даже люблю, но вот терпеть в своем доме мне ее не хотелось. Здесь, в Москве, я бы с ней и побеседовал бы мило, и потерпел бы чуть-чуть ее характер, но у себя дома…?

- И как долго она там?

- Да почитай как год, - легкомысленно пожал Петька плечами и добавил, - Как батя на поправку пошел, так и уехала она.

Я беззвучно выматерился. Прижилась теща в моем доме, присосалась. И наверняка построила там свои порядки, подмяв под себя и дочь и прислугу. Очень уж она волевая женщина, не терпящая возражений. Впрочем, как и Маришка. Та тоже любила командовать, позволяя себе подчиняться только мне. И то только из-за того, что любила.

Тесть поднялся через час. Проковылял за стол, потребовал жратвы. Попросил сесть меня рядом и когда я опустился на стул, сказал:

- Ты, наверное, и не знаешь, что теща твоя у тебя сейчас обитается?

- Уже знаю.

- Петька сболтнул?

Я кивнул. Тогда Ильич вздохнул и потрепал меня по плечу:

- Ты это, когда домой прибудешь, ее, пожалуйста не сразу гони. Что тебе месяцок-другой потерпеть, а? Все мне старому легче будет. Она ведь сюда припрется, больше ей некуда.

- Что, совсем у вас плохо?

- Ай, и не говори, - махнул он широкой ладонью, - ждала все, когда меня кондрашка приберет. Я никому не говорил, ты первый, но когда мы оставались наедине, то она смерти мне желала. Чертей звала, чтобы душу мою прибрали, - он невесело усмехнулся. – Да только я-то выполз из могилы и на ноги встал, а она, вишь как, сбежала. Испугалась паскуда!

Вот так клял он свою супругу, пожалуй, впервые. То, что у них были натянутые отношения, они ни капли не скрывали. Спали порознь, порою жили в разных домах. Теща при первой же возможности садилась в бричку и катила по своим знакомым. Ругались, конечно, прилюдно, но, чтобы вот так, смерти желать? Нет, такое у них впервые. По крайней мере у меня на глазах подобного не случалось. И потому я пообещал тестю потерпеть «дорогую маму» у себя в гостях.

- А за границу отправить ее не хочешь?

Он недовольно качнул головой и пожаловался:

- Дорого. Она же деньги тратит, думает, что я их рисую. Не считает ни копейки. Давно уже забыла как деревянной ложкой из общей тарелки хлебала. Я б ее, наверное, отправил в Германию, да только откуда денег взять? Все деньги в магазинах, а магазины убытки показывает. Проклятая революция, чтоб их всех черти забрали. Стоит торговля! Вот скажи мне, Иваныч, долго это будет продолжаться? Долго по Москве эти идиоты с красным флагами ходить будут?

Я пожал плечами:

- Не знаю. Вроде как царь скоро сломается и пойдет на уступки.

- Да, читал что вроде как хочет думу собрать. Да только что от этой думы? Какая она будет?

- Говорильня будет, а не дума.

- Во-от, я так и думал. Значит не скоро беспорядки улягутся. Значит я так и буду дальше терпеть убытка, да? Может мне магазин какой закрыть, самый невыгодный, а? Что скажешь?

Я не мог ему советовать в его делах, да он в моих советах и не нуждался. Это он так, задал вопрос риторически, обращаясь скорее к самому себе, нежели ко мне.

- А что там на Пресне, происходит что-нибудь? – спросил я его через какое-то время.

- А кто ж их там разберет, что там происходит, - ответил Степан Ильич, заканчивая с поздним завтраком. – Рабочие городульки какие-то понастроили, митингуют все время. А что?

- Бойня там должна быть сильная.

- Да ты что? Ай-ай-ай…, а у моего знакомого там лавка…. А когда будет, знаешь?

Я развел руками - на этом мои знания заканчивались. Впрочем, тестю и этого хватило. Он пошел переодеваться, а когда снова вышел, позвал меня с собою:

- Поехали, прокатимся.

Осенняя Москва была по-своему красива. Деревья с желто-красными листьями ежеминутно отряхивались, бросали в зеркальные лужи наряды, бесстыдно оголялись. Церковки, сияя умытыми куполами, тянулись ввысь, возносясь к Богу, отсылая к нему искренние молитвы. И люди с «одухотворенными» лицами, с безудержной, злой решимостью и с красными стягами почти на каждом третьем перекрестке…. В осенней Москве бродила, будоражила, бурлила революция.

Казалось народ в Первопрестольной жил своей обычной жизнью. Сновал туда-сюда, делал какие-то свои дела. Покупал, продавал, обманывал и обманывался. Извозчики таскались по улицам, развозя усталых и торопыг и полицейские на своих постах зорко следили за порядком. Хотя…, что-то мало было полицейских. Редко, очень редко удавалось заметить их форму – у них сейчас была другая забота. По пути нам встретилась колонна рабочих, шествовавших куда-то. Над их головами надувались транспаранты, на которых свежей и оттого еще липкой краской было выведено «Долой царизм!» и «Да здравствует республика!». Эти рабочие шли громко, выкрикивая лозунги и призывая встречных к ним присоединиться. Кто-то от них отшатывался словно от прокаженных, ругаясь, а кто-то наоборот, вливался в ряды, пополняя армию протестующих. Параллельно им на конях шла тройка хмурых казачков. Они не вмешивались в шествие, не пытались урезонить людей, понимаю свою слабость и потому просто наблюдали, возвышаясь над головами. Рабочие их не задевали и не оскорбляли, кричали лишь, чтобы те бросили служить царю-кровопийце и вливались в ряды. Но казачки на уговоры не поддавались и продолжали угрюмо делать свою работу – следить за колонной.

- Мы куда едем? – спросил я тестя, когда мы без эксцессов миновали шествие и пару раз свернули на перекрестках. Мне, конечно, было все равно куда мы с ним катим, но все же….

- К приятелю моему надо заехать. Он мне пятьсот рублей должен уже почитай, как два месяца. Не отдает, вот.

- Выбивать будем?

- Бог с тобой, - махнул он, не правильно поняв мои слова. – Он и так беззубый, чего там выбивать? Вежливо, но настойчиво попросим. Тебе, думаю, он не откажет.

- Это почему?

- Да потому что восторгается он тобой, вот почему! – ответил Ильич и сипловато захихикал. – Все газетки с тобой собирает, познакомится мечтает. Грезит на твоей чайке в воздух подняться и на мир оттуда посмотреть.

- Так ты меня на смотрины везешь? – не поверил я собственным ушам.

- Ну а что? Тебе сложно что ли?

Мне не сложно, мне оскорбительно, когда мною вот так беззастенчиво пользуются. Что я и сказал старику недовольно. Но тот как-то слишком уж легкомысленно отнесся к моему возмущению, отмахнувшись:

- Да ладно, что ты как красна девица ломаешься. Мне деньги с этого жулика забрать надо, а ты помочь не хочешь. Не уважаешь ты меня, да?

Я в сердцах пихнул его локтем и он все правильно понял. Засмеялся, пихнул в ответ и с широкой улыбкой ответил:

- Ну вот, а то как моя Маришка в девичестве. То ей не это, это ей не то! Еле жениха, дуре, нашел.

Глава 2

Знакомый-должник жил в просторной квартире на шесть комнат в одном из доходных домов Москвы. Мы поднялись на третий этаж и несколько раз прокрутили ручку звонка. Дверь нам отрыл сам хозяин. Распахнул ее настежь и замер, забыв как дышать и уставившись на меня.

- Боже мой…, - только и смог он выдавить спустя несколько секунд.

- Чего божемойкаешь, Дмитрич? – с усмешкой поддел его тесть и шагнул за порог. – Вот, встречай дорогих гостей, сам Рыбалко к тебе приехал. Ты же об этом мечтал?

Человек дожил до шестидесяти с гаком лет. Был он сед, морщинист, имел широкий и приплюснутый, почти африканский нос, и носил впереди себя объемный десятивёдерный живот, на котором висели домашние штаны, не спадающие лишь благодаря широким помочам. Человек напоминал мне большой воздушный шарик, прибитый к земле чудовищной силой гравитации и оттого не могущий воспарить над этим бренным миром. Такому уж точно на «чайке» не суждено полетать.

Степан Ильич похлопал хозяина по покатому плечу:

- Дмитрич, очнись! Гостей, говорю, встречай!

И человек очнулся. Отвел от меня взгляд, посмотрел на тестя:

- Ой, это ты что ли, Ильич?

- А то кто же? – усмехнулся он. – Я ж говорил, что познакомлю тебя с зятем. Вот, - он кивнул в мою сторону, - знакомься. Рыбалко Василий Иванович, собственной, как говориться, персоной. Целехонек и невредим – японец не смог до него добраться, как не старался. Не доезжая до столицы, впредь самого Императора ко мне в гости заехал, а потом уж и к тебе. Понимаешь какая тебе честь оказана, лис ты старый?

- Да, да, понимаю, - как-то в один миг преобразился хозяин. Пропало ошеломление, ушла растерянность. Он перестал напоминать мне шарик, превратившись, действительно, в старого седого лиса. Упитанного, повидавшего мир, со всеми его плохими и хорошими сторонами, хитрого лиса. Даже глазки его прищурились, так словно навелись на меня прицелом. – Глашка! Глафира! – неожиданно громко крикнул он вглубь комнат и из одной из них выплыла средних лет женщина, с забранными под платок волосами.

- Чего вам, Алексей Дмитриевич? – вежливо, но без особого пиетета спросила она.

- На стол мечи, все что найдешь. Водки выставь, шампанского. Наливки! У нас есть отличная наливка, ее доставай. Да в лавку сбегай, купи чего не достает. Видишь кто ко мне в гости пришел?

Женщина с прищуром посмотрела на меня, узнала и немедленно умчалась исполнять приказания. А лис, широким жестом, пригласил меня в квартиру:

- Что же вы стоите, Василий Иванович? Проходите, прошу вас. Такая честь для меня, такое уважение. Проходите, пожалуйста, в комнату, располагайтесь со всем удобством.

Квартира по обычаям этого времени была просторной. Высокие потолки не давили сверху, а люстры с электрическими лампами не царапали макушку. От стены до стены распластались мягкие ковры и дорожки, и мебель, не смотря на свою старомодную массивность, расставленная по углам да щелям, не скрадывала простор. Шесть комнат как шесть аэродромов встретили дорогого гостя.

Служанка спешно наметала на стол, водрузила графин с жидкой рубиновой искрой прямо по центру, расставила хрусталь и убежала за закуской. Хозяин, воспользовавшись моментом, извинился и скрылся в смежной комнате, закрыв за собою дверь. Но спустя несколько минут появился вновь, сменивший домашнее облачение на нечто более приличное.

- А что же вы ничего себе не налили? – спросил он и, взяв графин, принялся наполнять хрустальные фужеры. После этого поднял один из них за ножку, мы последовали его примеру и он, расправив плечи, гордо сказал: - Позвольте, уважаемый Василий Иванович, мне представиться. Кунгуров Олег Дмитриевич, купец, владелец нескольких лавок женского и мужского белья. Самое модное из самого Парижа в самые кратчайшие сроки! Самые последние каталоги и модные журналы вы можете найти только в моих лавках!

Ох, как он это сказал! С какой гордостью и важностью. Кунгуров гордился своим делом и нисколько не стеснялся того, что имеет дело именно с женским нижним бельем. Да и вправду, чего стесняться если это приносит неплохой доход?

Мы выпили. Наливочка была хороша, хоть и отдавала слегка дрожжами. Кунгуров утер губы и поспешил наполнить по новой.

- От всей души, Василий Иванович, от всего моего к вам уважения, - поднял он бокал, и мы снова последовали его примеру.

Третью стопку Ильич придержал:

- Ты это…, не торопись…. Куда спешишь? Закусить бы надо, а то развезет, не смотри что наливочка слабенькая. Знаю я твою наливочку – коварная что твоя супружница. Вроде мягко-мягко, а встать не можешь.

Кунгуров довольно улыбнулся и охотно согласился.

- Да, наливочка знатная. Покупаю тут у одной купчихи. А уж где она ее достает мне не неизвестно. Да и не все ли мне равно? Главное, что….

Чувствовалось, что он любит поговорить и вечер у нас будет долгим. Что, собственно и произошло. Вообще, Кунгуров оказался довольно-таки приятным человеком. Учтивым, обходительным. Не смотря на купеческий жесткий характер вовсе не наглым. По крайней мере со мной. Он, как и Ильич показам мне свои газетные и журнальные вырезки, в коих был опять же я и моя чайка. Он бредил высотой, мечтал о ней. Признался, что с тех пор как прочел о нашем первом полете, он словно сошел с ума, настолько это его поразило. Это для меня управляемый полет не казался чем-то чудным и прозаическим, для него же он казался настоящим чудом. Безо всяких шуток и преувеличений. И в его папке было собрано все, что касалось воздухоплавания и моей чайки в частности. Я даже с интересом пролистал эту вырезки и с удивлением обнаружил, что во Франции, в Британии, в Германии и еще много где, энтузиасты пытались подняться в небо следуя моему способу. То есть, строили аналоги дельтапланов, ставили на них моторы и поднимались в небо. Кто-то из них потерпел неудачу и разбился насмерть, а кто-то неплохо взлетел и стал национальным героем своей страны. Причем, пилоты все как один называли свои планеры, что моторные, что безмоторные на наш манер – русским словом «чайка», которое во всем мире стало именем нарицательным.

Вечер в обществе Кунгурова прошел довольно-таки неплохо. Через какое-то время пришла его супруга, такая же объемная, как и сам Кунгуров женщина и присоединилась к столу. Мы разговаривали. В основном о жизни, о быте, о воздухе и конечно же о политике. Революция этим людям тоже не нравилась. Так же как и Мальцев старший они терпели убытки в торговле, жаловались на вылезших изо всех щелей бандитов. Теперь лавку просто так на ночь не закроешь – обязательно надо оставлять сторожа, что опять же било по карману. Олег Дмитриевич жаловался:

- Мне вот через две недели надобно в Париж ехать за товаром, а как ехать? Что там покупать, кто знает? Что здесь будет через два месяца, когда я вернусь? Может эти революционеры поставят всю Москву на уши, а рабочие всех фабрикантов своими забастовками разорят? И кто тогда будет у меня покупать панталоны кружевные? Кому они будут нужны? Жены этих рабочих? Так они все как один без панталон ходят.

- Так ты для них купи самые дешевые, - с улыбкой подначивал Ильич.

- Пробовал уже, без толку.

- Не покупают что ли?

- Покупают, конечно, да только деньгу они мало приносят. Зачем мне везти из Парижа дешевое белье, на которое я и десяти копеек сверху положить не могу? Я уж лучше самого дорогого оттуда с кружевами и оборочками для знатных и состоятельных дам. И наценочку сделаю по червончику. Вот такая арифметика. А как мне теперь эту арифметику соблюсти, когда все состоятельные люди бегут за границу? Кто у меня будет это белье покупать?

- Так может тебе все-таки простым людям продавать?

- Ага, как же! Эти пока панталоны себе купят, так весь товар перевернут, все своими грязными пальцами испачкают, а купят потом самое дешевое. Зачем мне они нужны?

Кунгуров не желал перемен. Да и зачем они ему, когда и так деньга шла без особых проблем? У него было одно лишь желание – оставить все как есть. Потому-то и хаял рабочих, что вышли бастовать. Ругал их последними словами и призывал разогнать их всех к чертовой бабушки ружейным огнем. Я не мог с ним согласится, потому и сказал:

- Перемены неизбежны, люди больше не могут терпеть произвол властей.

- Какой произвол, о чем вы? – удивился он искренне.

- Слышали, наверное, о фабричных инспекциях? Знаете, что это такое?

- Ну, слышал, и что?

- Знаете зачем она нужна? - он кивнул, и я продолжил: - Так вот, фабричная инспекция не работает. Она не соблюдает даже те законы, которые написаны для нужд рабочих. Оттого и буча поднялась. Да и законы эти, я считаю, очень уж несправедливы. Царю надо их менять, пока рабочие их не поменяли сами вместе с самим царем.

- Вы в своем уме? – ужаснулся Кунгуров. – Говорить такие вещи?! Нам царь самим господом богом дан, как его можно поменять?

- Да бросьте вы, - отмахнулся я от лозунга, - голодные рабочие способны снести не только царя с его трона, но и все церкви вместе с их богом.

- Да вы бездушный атеист?! – его возмущение прозвучало как обвинение.

- Нет, ошибаетесь, я не атеист. В церковь хожу, как и все и исповедаюсь как полагается. Да только мозги богом человеку даны не для того, чтобы лбом полы расшибать, а для того чтобы жизнь свою лучше делать. Вот рабочие под царем и поумнели, поднялись на стачки. Если Николай их не послушает, то сгинет вместе со всей семьей и никто ему не поможет. Ни бог, ни черт!

- Да господь с вами такие вещи говорить, - ахнул от произнесенный крамолы Кунгуров и истово перекрестился.

Мальцев сурово заглянул ему в глаза и «попросил»:

- Ты только в охранку с доносом не побеги.

Тот замотал головой:

- Нет, нет, что ты….

Мы сидели в гостях до самого позднего. За окном давно стемнело, на улице местами загорелись фонари. Где-то брехали собаки, где-то орали пьяные, а совсем далеко, через приоткрытую форточку, в которую вытягивался папиросный дым, приходили одинокие звуки выстрелов. Кто-то там палил из мосинки и в ответ ей редко огрызался револьвер. Уж я-то наслушался этих выстрелов в Артуре и мог различить «плевки» стволов.

Домой из гостей мы не поехали – так и заночевали в одной из шести комнат. Наутро нас покормили, напоили и ближе к полудню проводили. Но вернулись мы лишь под вечер, до этого посетив главный магазин и по совместительству центральный склад Мальцева. Там задержались на несколько долгих часов в течении которых он раздавал уточняющие указания. Как оказалась незадолго до нас сюда уже наведался Петька и на правах сына хозяина отдал нужные распоряжения. Ильичу осталось лишь проверить насколько тот правильно все сделал.

На обратном пути до дома, устало правя повозкой, он сообщил:

- Вот, помру я, чувствую, скоро. Кондрашка опять придет и утащит к чертям. А хозяйство на Петьку оставлю.

- Ты чегой-то помирать собрался? Обманул тогда костлявую вот и живи теперь.

- Да ее хрен обманешь, - усмехнулся он, подтягивая вожжи, заставляя коня обойти огромную лужу. – В тот раз, я думаю, она просто пришла ко мне проведать как я тут. Ну, выкарабкался тогда, в другой раз, думаю, уже не получится.

- Ты себя раньше смерти-то не хорони.

- Да я и не хороню. Говорю же – чувствую. Все надоело. Купечество это надоело, с женой ругаться тоже надоело. Деньги никакого удовольствия не приносят. Раньше бывало увидишь вещицу, купишь ее и радуешься ей как дурачок деревенский. Купил патефон – радость, купил Бурного – счастье. Ну у кого такого красивого коня не было, только у меня. А сейча-ас…, - он махнул ладонью и сплюнул в сторону. – Пыль все это, прах. Суета все. Вот и говорю, что помру я скоро. Может в этом годе, может в следующем. Придет за мной костлявая и утащит в могилу на радость моей стервы.

Мы какое-то время проехали молча. Ильич погрузился в собственные мысли, у меня же не нашлось слов что его переубедить. Да и как тут переубедишь? Спустя какое-то время я спросил:

- И что же ты все на Петьку оставишь? Наследство делить не будешь?

- А что наследство? Димку свое уже забрал еще тогда и убежал в Нижний. Савка тоже….

- Ну а жена, Маринка и Петька?

Он нахмурился.

- Маришке зачем наследство – у нее муж миллионщик. Обойдется. А вот жена…. По закону ей и так полагается седьмая часть от всего нашего, так что хрен я ей больше этого оставлю, пускай по миру идет.

- Так как же так? Вы вместе с ней из грязи поднимались, вместе голодовали и дело свое делали, а теперь ты с ней так?

- А не будет чертей по мою душу звать, - зло процедил он и замкнулся. Бросил мне потертые вожжи и, достав из кармана папиросу, задымил. Когда скурил ее почти наполовину, вдруг отшвырнул в сторону и заявил:

- Знаешь что, а поехали-ка к душеприказчику. Завещание надо бы подправить.

Уж не знаю, что он там наговорил юристу, да только вышел оттуда весьма довольным, насвистывающим легкомысленную песенку. Прыгнув в бричку, словно и не было в его костях десятков тяжелых лет, шлепнул меня по колену:

- Ну вот, хрен ей теперь собачий. Пусть ищет их где хочет.

- У меня же она осядет, в Питере.

- А и пускай, - хмыкнул он весело и подмигнул: - Ты-то ей спуску, думаю, не дашь, правда?

На утро следующего дня, когда меня пригласили спуститься к семейному столу на завтрак, я увидел Петьку. Тот, сидя рядом с отцом, уже одетым в не домашнее, наворачивал жирную перловую кашу. Да наворачивал так, что треск стоял за ушами. Вот ведь удивительно, человек из богатой семьи, могущий вкушать все что душе угодно, а поглощал обычную крестьянскую еду.

Я поздоровался. Служанка поставила передо мной яства, налила крепкий чай.

- Давай, Иваныч, налетай, В поездах-то поди дрянь разную ел. Теперь вот на домашнем отъешься. - разрешил Степан Ильич и поинтересовался. – Как спалось?

- Нормально. А люди мои что же?

- Накормлены. Не переживай за них. Ты, когда домой собираешься ехать?

- Сегодня думал билеты купить на ближайший.

- Угу, хорошо. Петька съездит на вокзал, купит. Да и сам вместе с тобой скатаюсь, внучек проведаю. Давно их что-то не видел, не тискал. Соскучились поди по деду-то, а?

- По отцу они соскучились, - в тон ему ответил я, вполне понимая заход тестя. Понятно, что он хотел в первую очередь позлить супругу.

Мы потихоньку завтракали. Ильич достал откуда-то газету и, забыв про меня, погрузился в чтение. Петька же, до крупинки выбрав кашу, поднялся. Сказал:

- Я на вокзал. Тебе, бать, в первый класс?

- В первый, Петь, конечно же в первый. Вместе с Иванычем мне бери.

- А его людям?

- Им во второй, - подсказал я и Петька ушел. Я же, наблюдая за его широкой спиной, за покатыми плечами, только покачал головой – ведь пацаном совсем был. Когда он вышел за дверь, едва не своротив косяк, спросил: - Это кто же его так раскормил-то? На каких дрожжах он так поднялся. В вашей родове вроде бы никого таких не было. Или я просто не знаю?

Тесть оторвался от газеты. Посмотрел на меня поверх страницы:

- Да говорю же – книжку одну купил новомодную. Про какое-то там строительство, да про здоровье. Вот мозги набекрень у него и свернулись. Уже более года всякие гири домой таскает, да жрет за столом словно красна девица по расписанию. Это нельзя, то не полезно. От сала с чесноком, представляешь, нос воротит, а раньше за уши оттянуть нельзя было. А яйца вареные по десятку в день стал жрать.

Что-то больно знакомое прозвучало в его словах. Мишка в те времена, когда еще увлекался качалкой так же жестко присел на диету, так же отказался от бесполезных продуктов.

- А что за книжечка такая, можешь мне ее показать?

Но тесть поленился идти самолично. Приказал сбегать ближайшей служанке в Петькину комнату и принести ту самую книгу. И когда та оказалась у меня в руках, я едва не засмеялся. Нет, ничего удивительного в том, что Мишка вывалил в этот мир свое знание про бодибилдинг для меня не было, меня рассмешил выбор псевдонима автором книги. «Арнольд Шварц» вот что было напечатано крупными буквами сверху обложки. А под ним незатейливое название – «Технология строительства крепкого тела».

- Чего скалишься? – заметил мою реакцию тесть.

- Да так…. А что, Петька и штангу, наверное, домой притащил?

- Как бы одну только штангу. Нашел токарей и те ему сделали наборные гантели. Других парней таких же дурных как и сам нашел и вместе они где-то упражняются. Домой кого-то притаскивает, и они тут пыхтят в комнате, зайти потом невозможно – потом воняет словно в стойле. Зеркал понавесил…. Тьфу…, пустая трата сил и глупости одни. Что ему это железо? Хочет быть сильным, так пускай мешки таскает, у нас на дню их под сотню проходит. Чего без толку напрягаться, помог бы тогда рабочим. Баловством, считаю, Петька занимается. Не нужным совсем делом.

Я улыбнулся. Пролистал книжку, открыл на первой фотографии с крепким мускулистым мужчиной, который в классической Арнольдовской позиции демонстрировал бугрящиеся бицепсы. Этот человек был мне не знаком.

- Дорого он купил?

- Ужас как дорого. Пятьдесят рубликов!

- Не может быть!

- Еще как может. Как сходил на синему, увидел там эту книжку, да мужиков с гантелями, так и сошел с ума. Всю Москву облазил, нигде ее найти не мог. В Питер съездил, но и там купить не смог. Раскупили все. Вот и пришлось ему с рук ее покупать за бешенные деньги.

Я еще раз пролистал книженцию, зацепился взглядом за знакомые слова «белки», «жиры», «углеводы», «калории», «кислота молочная» и многие прочие. Теперь уж точно не вызывало никаких сомнений, что это именно Мишка приложил руку к этому изданию.

- А что за синема такая была?

- Какая синема?

- Ну, ты сказал, что Петька книжку эту в синеме увидел.

- А-а, это…. Маришка в прошлом годе фильму одну сняла…, - отмахнулся Ильич и замолчал, уткнувшись в газету. Сказал так, словно в работе ее дочери не было ничего серьезного.

- Ну? – потребовал я продолжения, спустя несколько секунд.

- Что ну? Фильма как фильма. Интересная с мордобитием, как ты сам делал. Да только там перед фильмой еще что-то короткое показывали. Вроде как и не саму фильму, а что-то другое. Вот там-то про эту книженцию Петька и узнал.

- Рекламу что ли показывали перед сеансом?

- Ну да, наверное.

Маришка в мое отсутствие продолжала снимать фильмы. Не сама, конечно же, она выступала лишь директором и спонсором, и чуть-чуть сценаристом. Снимала также и хронику царского двора. Кто там был на ролях оператора и режиссера я не знал, а это значит, что пора восстановить этот пробел. Надо было сходить в кино, о чем я и сообщил.

Вечером того же дня, прихватив с собою Данила, я пошел в синему, где показывали фильм нашего производства. Картина имела громкое название «Великолепный солдат» и рассказывала о том, как боец, вернувшийся домой после войны, столкнулся с беззаконием чиновника, не смог найти правды в суде и потому встал на тропу мести. В главной роли был какой-то незнакомый мне долговязый мужик, который крутил хвоста всем злодеям с ловкостью лихого ковбоя. Он и стрелял без промаха, и бил без осечки, и зубы крошил намотанным на кулак жестким ремнем. Настоящий герой! И хоть фильма на мой взгляд навевала скуку и ни в какое сравнение не шла с нашими первыми двумя картинами, однако ж, люди шли на ленту, оставляя в кассах свои медяки, и выходили на свет божий очень довольными. Непритязательная здесь публика, не избалованная зрелищами.

На, а тот сюрприз, который я ждал, настиг меня дважды за время просмотра. В самом начале, перед лентой, оператор погасил свет и прокрутил людям что-то вроде короткой документалки, в которой, вот уж удивительно, показывалось мое предприятие. Конкретно один из цехов металлообработки, что находился в Питере. А в цеху этом миру являлась прекрасная организация труда и великолепные бытовые условия. Здесь и освещение, и рабочее место и душевая, и крохотная, но все же настоящая столовая. И рабочие все как один в спецовках, до которых даже я в свое время не добрался своими руками. Видимо Мишка постарался, пропихнул новшество. Так вот…, именно эту пятиминутку люди смотрели с настоящим замиранием сердца, завидуя черной и белой завистью. И шептались промеж себя, сравнивая моих рабочих с собою.

Второй раз я удивился в середине фильма, когда лента вдруг прервалась и экран, озарившись витиеватой надписью «Реклама», показал мне то, к чему я был привычен. Понятно, что моя супруга сделала это по настоянию Мишки – сама бы она не додумалась. Рекламировалась, как это ни странно, обычная зеленка. «Антисептик №1 во всем мире - «Зеленка»! Лучшее средство для заживления царапин и неглубоких ран!» и радостные, довольные малыши, подставляющие под смоченную ватку сбитые коленки и локти и их родители, излучающие по этому поводу счастье. Точно тут без Мишки не обошлось, наверняка он и сценарий писал, он же и за съемками наблюдал.

Хотя в картине был и еще один сюрприз или даже два, про которые я не сразу и догадался. И если один из них я вычислил довольно быстро – герой перед местью гладко выбривал свою морду модным и дорогим «Жиллетом», то другой я как бы не сразу и заметил. Лишь чуть позже, когда бутылка с коньяком «Шустов» третий раз попалась мне на глаза, я понял, что и это не случайность. Ну просто не может быть такого, чтобы бутылка была взята крупным планом просто так, да еще этикетка ее вывалилась на половину экрана. Наверняка и за эту скрытую рекламу Мишка содрал немного денег.

После сеанса я, стоя с Данилом возле двери, ожидая, когда он раскурит папиросу, спросил его:

- Ну, что скажешь?

Он раскочегарил табак в несколько шумных затяжек и, отбросив затушенную спичку, ответил:

- Хорошая синема, нечего добавить. А что?

- А перед синемой?

- Ах, это? Ну тоже неплохо. Вас там тоже заметил.

- Где это? – удивился я. Вроде одно и тоже с ним смотрели, а свою физию там не видел.

- Когда мастер показывал своих рабочих и их места, то у одного из них на станке стояла ваша фотокарточка.

Я с подозрением на него покосился. Вроде не врал.

- Странно…. Не видел.

- Странно, что не видели, - пожал он плечами. – И странно, что вас не узнали.

- Темно, просто, было. Кто в залах в лица смотрит, все в экран таращатся.

- Ну так-то да, - согласился он.

Мимо нас проходили люди. Простые рабочие и мещане, захотевшие провести культурный досуг. Многие, выходя на свежий воздух, останавливались и раскуривались, обсуждая увиденное. Кто-то громко восхищался финальной дракой: «Ух как он ему в морду дал, у того аж монокля слетела», кто-то, оценив красоту невесты, воспевал дифирамбы: «Какая краля! Уж я бы с ней зазнакомился бы!». Ну а кто-то вспоминал ту самую короткометражную документалку. Завидуя, с придыханием мечтал: «Живут же люди, а! Вот бы туда попасть! Ты видел – они все в чистом были?». С ним соглашались, поддерживали, но тут же осекали: «Да ты попробуй туда попасть. Там очередь на три года! У меня знакомый из столицы письмо написал, не смог к Рыбалко устроиться».

В общем, искусство синематографа, как в плане самого искусства, так и в плане его коммерческого применения снова сделало шаг вперед. Предпоказ перед самим показом это очень мощно, особенно если имеешь возможность навязывать залам синематографа этот самый предпоказ. Полагаю, супруга моя с подсказки Мишки, именно впаривала документалку, заставляя крутить ее в обязательном порядке. Только вот оставался для меня открытый вопрос – как она наладила контроль за показами? Или может все проще и никакого контроля нет, а владельцы залов по своей воле ставили ее вперед основной ленты? Почему бы и нет, если пять минут пленки с неплохой информацией хорошо ложились на умы зрителей?

Из зала вышли все. Мимо нас прошел не один десяток человек, я так и остался неузнанным. На улице стемнело. Данил бросил окурок под ноги и жестко втоптал в грязь. Мимо пробежали подростки, бывшие на сеансе. Эти, отчаянно жестикулируя, обсуждали фильма. Какой-то долговязый паренек пытался лупить ногой по морде воображаемого противника. Получалось у него это не очень ловко и даже коряво, но он не сдавался и раз за разом неуклюже вскидывал ноги в дырявых ботинках с обмотками. Паренек был из совсем уж бедного слоя. Ему бы одежды нормальной, да жратвы, а не по синимам бегать, последние деньги в них спускать. Таково было мое мнение, но оно явно не совпадало с мнением подростка. Он-то явно лучше моего знал, что ему более всего требовалось. Вот он, проходя мимо меня, совсем уж по-японски вскрикнул «Кья!» и сотворил что-то наподобие маваши. Но в этот раз его удар пришелся не по воздуху, а в плечо впереди идущего друга. Тот покачнулся от шлепка, развернулся и, вместо моего ожидания, не обиделся, а приняв шутливую стойку, саданул ногой в ответ. Промазал, но не остановился и шлепнул еще раз, затем еще. Два подростка мерялись ловкостью и силой, без злобы прыгая друг на друга, пытаясь провести ловкий прием.

Данил хмыкнул:

- Глядите, Василий Иванович, а ведь почти правильно. Прямо как у вас и у Фимки.

Я промолчал. Пацаны подражали главному герою ленты, стараясь красиво обозначить удар. Кружили на грязной брусчатке, мотыляли ногами и руками, картинно подпрыгивали и ставили блоки. Одному из них вскоре улыбнулась удача и он чувствительно задел друга в живот. Да так, что тот хватанул ртом воздух и, согнувшись, осел наземь.

- Ты что, дурак что ли? – спустя какое-то время сквозь зубы прошипел пришибленный.

- А я чё? Я ни чё…, - растерянно ответил «герой»…, - ты сам.

- Что я сам?

- Подлез сам. Я же не хотел так. Я только пнул, а ты туда сам свое пузо подставил.

- Ты что, дурак что ли? – еще раз спросил пострадавший парень и медленно разогнулся.

- Сам ты дурак.

- Нет, ты дурак, если бьешь так.

- Нет, ты!

- Ах так?! – парень стал закатывать рукава и угрожающе надвигаться. – А ну-ка еще раз меня так назови.

- Ну и назову, думаешь испугался?

- Давай, давай, назови.

- Ну и назову, - принял вызов подросток, который так неудачно влепил другу в живот. И выпалил обидное, словно окунув друга в самую черную и глубокую полынью: - Дурак! Идиот…! Дебил! Имбецил!

И где он только таких слов нахватался? Не иначе кто-то у него из знакомых имел отношение к медицине. Не знаю, понял ли второй подросток значения всех слов или нет, но вот интонацию, с которой эти слова были выкрикнуты, распознал с легкостью. Потому и кинулся на друга, багровея лицом. По размашистой дуге залепил ему по щеке, схватил за грудки и повалил на землю. Сам упал и получил по морде. Пацаны вмиг забыли все, что видели на экране и замутузили друг друга по старинке, не особо разбирая куда опустить кулак.

Данил вдруг бросился их разнимать. В три прыжка подлетел к пыхтящему и сопящему клубку и растащил половинки за шкирки.

- Тихо, тихо вы, бравые воины, - гаркнул он. Дернул того, что не послушался и снова полез в драку. – Тихо я сказал! Прекратить!

Парни засопели. Неудобство, которое им создал Данил, мешало снова кинуться с кулаками – одежка, подтянутая твердой рукой, врезалась в шею.

- А чего он обзывается, - просипел один из пацанов.

- Сам ты обзываешься, - надсадно ответил его товарищ.

- А ты меня по животу ударил.

- Я случайно. И вообще ты сам подлез!

Все могло разгореться по новой и Данил, пресекая споры, жестко встряхнул парней. Да так, что те заскулили словно щенки.

- Глупцы, нашли из-за чего кулаки чесать.

- А чё он, - заново попытался возразить один из пацанов, но еще одна встряска поставили мозги на место.

- Я не специально!

Данил рявкнул:

- Молчать!

И пацаны заткнулись. Глянули на него снизу вверх и притихли. Очень уж Данил был грозен и суров лицом.

- Нашли из-за какой глупости друг другу носы расклепывать, - сказал он и ослабил хватку. А убедившись, что пацаны не кинулись по новой и вовсе отпустил. – Вы же вроде друзья….

Мальчишки молчали. Один из них рукавом вытер каплю крови, что показалась из носа. Другой просто отвернулся. Сказать обоим было нечего. Да и Данилу, собственно, от них было ничего не надо. Разнял щенков, не дал им испортить друг другу физии и ладно. Потому и потерял к ним всякий интерес, махнув рукой и сказав:

- Ладно, чешите. Не поубивайте только потом.

И отвернулся, сделав несколько шагов в мою сторону. Подошел, снова достал папиросу и раскурил. Не обращая внимания на пацанов, громко мне сказал:

- А ведь тот долговязый довольно неплохо ноги задирал. Так ведь, Василь Иваныч? Почти как у Серафимки летающего получалось.

Я хмыкнул. Фразу, конечно, услышали пацаны и один из них озарился скромной улыбкой. А второй вдруг прильнул к другу и что-то зашептал, поглядывая в нашу сторону. Вскоре этот же паренек набрался смелости и подошел:

- Дядь, а дядь, а вы и есть тот самый Рыбалко, да? – с какой-то затаенной надеждой спросил он.

- Какой это тот самый? – улыбнулся я.

- Ну тот, что японцев на «Решительном» саблей рубил. Это же вы?

Я не успел ответить. Данил со звонким щелчком по вихрастой макушке, поправил:

- Балда! Не саблей, а тростью с потайным клинком. И не рубил, а просто ломал японские носы.

Паренек ахнул. Обернулся к сотоварищу и закричал:

- Это он, Димка, это тот самый Рыбалко!

Ох, зря он это выкрикнул. До этого момента я если и стоял неузнанный и вполне этим довольный, то сейчас мимо проходящие люди стали на меня оборачиваться. А обернувшись, приглядываться. Вот уж не думал, что моя личность настолько известна. Почти каждый мимо проходящий меня узнавал, а узнав, подходил. Вскоре вокруг меня собралось небольшая толпа. Мужчины и женщины, в основной массе из рабочих. Человек пятнадцать, в самой обычной одежде, местами надорванной и заштопанной. Обступили меня и воззрились молча, словно на икону. Хотя нет, не молча, мне это только так показалось. Они что-то между собою стали обсуждать, переспрашивать, сверяться со своей памятью. И вот я стоял и не знал, что делать, то ли уходить от них от греха подальше, то ли устраивать импровизированный митинг.

Данил крикнул:

- Чего уставились, православные? Героя японской войны не видели?

Какой-то мужичок в годах ему ответил:

- Героев-то мы видели уже, полно их пьяных по улицам шастает. А вот того, кто за своих рабочих горой стоит, видим впервые. Василий Иванович, вы не пугайтесь, дайте на вас вживую посмотреть. Хоть раз в жизни….

И я стоял, позволял на себя пялиться. Но просто стоять было некомфортно и поэтому волей-неволей завязался разговор. Откуда я такой оказался в Москве, как оно было на войне, когда я поеду в столицу и вообще какие у меня идеи по поводу революции. Последнее людей интересовало больше всего. И потому я все-таки был вынужден высказать свои мысли. Ничего нового, все и так давно известно – властям следует пойти на уступки рабочих, необходимо по всей стране ввести восьмичасовой рабочий день, узаконить профсоюзы и заставить фабричную инспекцию работать так, как она должна была это делать, а не брать взятки с алчных фабрикантов. Мои слова благодатно легли в уши слушателей. Они одобрительно заговорили, поддержали в моих стремлениях. Я ведь на самом деле так думал и люди это чувствовали и потому видели во мне того, кто смог бы им помочь в противостоянии.

Глава 3

На улице стоял поздний вечер. Люди, проходя, стремились как можно скорее пройти неосвещенные участки, ныряли в не слишком-то яркие пятна редких фонарей. И мы с Данилом, стоя как раз под одним из таких пятен, и отвечали на вопросы. Людей, окруживших нас, интересовало многое. Тот самый мужичок в годах невольно взял на себя функцию ведущего…, или правильнее сказать – задающего вопросы. Когда первый их интерес оказался удовлетворен, этот самый мужичок вдруг во всеуслышание, с какой-то патетикой и вскинув вверх крепкий кулак, заявил:

- Завтра намечается всеобщая забастовка железнодорожных рабочих. Будем требовать от царя уступок!

Несколько людей, рядом с ним стоящие, поддержали возглас. Прикрикнули одобрительно и так же с хрустом сжали пальцы в пролетарские кулаки.

- Чего?! – удивился я откровению. Такие вещи обычно держались в строжайшей тайне до самого последнего момента. И вот возникает вопрос – кем я приходился рабочим, если они меня в это посвятили? Кто я для них? Икона, на которую молятся? Или просто еще один заметный транспарант, который можно поднять над головой?

Мужичок, почувствовав за спиной поддержку, продолжил:

- Все вокзалы завтра встанут, ни один поезд не уйдет, ни один паровоз не тронется с места, пока царь нас не услышит! Василий Иванович, приходите, поддержите нас в нашей борьбе с эксплуататорами!

- Да-да, - вставил слово другой рабочий. – Завтра мы дружно выступим против произвола царизма! Приходите, очень вас просим. Людям будет приятно видеть, что на их стороне стоит такая значимая фигура.

Я невольно нахмурился и это не осталось незамеченным. Рабочие напряглись:

- Или вы не с нами?! Неужели вы на стороне этого кровопийцы?

Нет, конечно же нет. Я ни в коем случае не на стороне царя. Его нужно растолкать, расшевелить, иначе никаких реформ в стране так и не начнется. Но тут вот какое дело – я-то знал, что, царя заставят пойти на уступки и без моего вмешательства, а значит и смысла вступать в это протестное движение у меня не было никакого. Но только как аккуратно съехать с темы?

Я поднял руку, еще более напрягая ситуацию, и впервые в этой эпохе воззвал к людям давно уже мне привычным словом:

- Товарищи! – и люди вмиг просветлели лицами. А я мысленно шлепнул себя ладонью по лицу – ведь не это я хотел сказать, совсем не это. Опять мой язык, опередил умную мысль, опять он испортил мне жизнь.

Услышать подобное от богатого и известного человека для них дорогого стоило. Это означало, что я всецело на их стороне. И еще раз, опять совершенно неожиданно для себя, повторил:

- Товарищи! Ваше дело правое и я знаю, вы победите! Вы заставите царя пойти на уступки, вы принудите его изменить законы! Я знаю, у вас сила, у вас кулак. Вы ударите по царизму с такой силой, что он закачается. Вы словно пальцы. Порознь вас легко сломать, но сжавшись, собравшись воедино – вы сила! Вы та масса, которая даст по челюсти Николаю, да так даст, что он содрогнется. Ваша сила в вашем единении!

- Ура-а-а, - вдохновленно воскликнули рабочие. А я, входя в раж, продолжил:

- Довольно терпеть несправедливость! Вы работаете от зари до зари, получаете за свой труд копейки, а ваш хозяин вас за это штрафует и увольняет. Вам нужны профсоюзы! Вам надо заставить царя узаконить право рабочих на забастовки! Легальными забастовками вы добьетесь многого! Вы добьетесь всего, чего пожелаете!

Признаю, звучало странно. Легальные забастовки? В сознании нынешних людей все стачки и забастовки могут быть только противозаконной формой неповиновения, отказа от работы. Но на самом деле в будущих Штатах именно эта форма протеста будет оказывать наибольшее влияние на руководства фабрик и заводов и именно легальность этих действий будет защищать рабочих. Я был в этом абсолютно уверен. Но мои слова прозвучали слишком уж свежо. Стачки – да, это людям знакомо. Но за стачки нещадно наказывают и не всегда они означают обязательный успех. Понятно, что вставшие производства приносят владельцам одни лишь убытки, но и у рабочих теряются заработки на это время, да и в тюрьму загреметь проще простого. Палка о двух концах. Я же вдруг, сказанув это, осознал, что легальная забастовка, возглавляемая профсоюзом с ее опять же легальной кассой взаимопомощи, может безо всякого ущерба для рабочих добиваться своих целей – повышения оплаты труда, улучшения условий, кое-каких социальных условий. Конечно, я прекрасно понимал, что ни царь, ни его окружение и ни один из всей массы промышленников не поддержат подобной инициативы и всеми силами попытаются ее слить. А узнав из чьих уст впервые слетело это предложение, возненавидят меня с новой силой. Николай он и так ко мне довольно прохладно относился и терпел мое присутствие только из-за своей матери и моих синематографических придворных успехов. Не будь этого – «отдыхать» бы мне где-нибудь на Сахалине за такие слова. Но я ничего поделать уже не мог, высказанная идея вошла в сознание людей, да и меня она окрылила. Теперь я знаю с чем пойду в политику, какой мыслью буду подтачивать политическое болото.

- Нынешнее положение более не может быть терпимым! Товарищи! Вы обязаны объединиться, обязаны доказать свою силу! Я не знаю, кто стоит за вашими спинами, не знаю кто вас ведет, но знаю одно – без идеи, без партии, которая будет пестовать эту идею, взращивать ее и культивировать, вам не выстоять. Поэтому, кто бы вас не вел, идите за ним до конца! Долой несправедливость царизма!

- Ура-а-а! – возликовали многие из присутствующих. Конечно, не всех устроил мой неожиданный митинг. Кто-то, опасаясь плохого, аккуратно отделился от толпы и ушел в тень. А кто-то, наоборот, заслышав воззвания, стал присоединяться. Я видел, как рабочий люд, якобы без дела прохаживающийся туда-сюда, словно мотыльки слетались под тусклый фонарь, и, узнавая меня, пораженно открывали рты. И я, не в силах остановиться, словно ведомый дьяволом или же самим господом богом, продолжал жечь глаголом. Горячо и жарко, в полную силу легких, ораторствовал так, как никогда до этого в жизни:

- Николай давно оторвался от народа! Он не знает, чем дышит простой рабочий люд, не знает с каким трудом добывает свой кусок хлеба крестьянин. Его министры словно обожравшиеся сметаной коты только и знают, как брать взятки и воровать из казны. Зажравшиеся сволочи! Они не достойны того, чтобы управлять страной! Аристократия давно прогнила, чиновники не заботятся о нуждах народа. Все воруют и никому нет дела до простых людей. Что им простые люди? Им бы набить мошну, да брюхо! Товарищи, сплотитесь же вместе и смело заявите о своих правах. Требуйте от царя принятия новых, справедливых законов. Вы – сила!

И люди опять откликнулись. Зашумели одобрительно, прикрикнули. Кто-то швырнул в воздух картуз и не смог его поймать. Но не полез искать, а плюнул и продолжил ликовать. Я вскинул в воздух кулак:

- Вы – сила. Вы – кулак. Вы – мощь этого кулака. Вы в состоянии сломить хребет ненавистным эксплуататорам. Вы и только вы можете заставить их изменить законы, так, чтобы вы больше не были рабами. Мы не рабы! Рабы немы! – в полную глотку возопил я известной мне речевкой и угрожающе потряс кулаком. Люди в едином порыве вкинули руки и повторили мой жест. И подхватили:

- Мы не рабы! Мы не рабы! – сначала неуверенно и сбивчиво, но вскоре собравшись воедино, словно речитативом, в голос, никого не стесняясь, просканировали: - Мы не рабы! Рабы не мы! Мы не рабы! Рабы не мы! – и потрясли мозолистыми кулаками, взбив воздух, словно испанские коммунисты будущих тридцатых годов с их «но пасаран».

Мне уже ничего не надо было говорить. Толпа слилась воедино и готова была пойти куда угодно и свершить что угодно. Данил невесть откуда притащил несколько битых кирпичей и подсунул мне под ноги, так, что я, встав на них, возвысился над народом. Люди смотрели горящими глазами на меня и скандировали.

Так могло продолжаться долго. Но вскоре кто-то заметил конную полицию и рабочие, сбившись со слога, повернулись в сторону угрозы. Но угрозы никакой и не было. Те трое полицейских, слишком уставших за сегодняшний день, совсем не желали вмешиваться в стихийный митинг. Они, медленно приближались и всем своим видом демонстрировали стремление пройти мимо. Старший даже нарочно отвернулся и двинул коня к другой стороне тротуара, максимально дистанцируясь от непонятной толпы. Его движению последовали подчиненные и рабочие, поняв, что сила на их стороне, засвистела. Погнали прочь от себя ненавистную полицию. А потом и вовсе вдохновленно затянули «Марсельезу».

И вот я стоял на небольшом возвышении, смотрел молча на людей и понимал, что с этими людьми можно горы свернуть, не то что Николая. Два десятка людей зажглись тем пламенем, которое сжигает всё на своем пути, не щадя никого. И это пламя вдруг, совершенно неожиданно для меня выплеснулось наружу. Кто-то засвистел вслед тройке и в спину полетел кусок кирпича. На наше несчастье он угодил старшему в поясницу и, понятное дело, подобного обхождения полиция снести уже не могла. Околоточный надзиратель натянул удила, развернулся и, рыкнув подчиненным, вытянул шашку.

Толпа заволновалась. Несколько человек прыснули в сторону, спасая свою шкуру, но остальные остались. Сплотились вокруг того говорливого мужичка, который и взял на себя роль лидера. Он отдал короткую команду:

- Братцы, дадим отпор душегубам! Хватайте все, чем можно ударить и встретим врага!

И люди спешно вооружились кто чем может – булыжниками, палками, бутылками, ножами. Сам же он достал из-за пазухи спрятанный револьвер и выдвинулся вперед, подняв для прицеливания руку.

Данил дернул меня за рукав:

- Василь Иваныч, пойдемте. Нечего нам здесь делать.

Он был прав. Получить шашкой по голове в запале боя я совсем не желал. Да и сам этот бой вести не хотел. Так получилось, что, заведя в людях пружину, я не смог ее удержать и она спустилась сама собою, волею случая.

Тройка полицейских уже была близка. Еще метров десять, и она на полном ходу врезалась бы в толпу и прошла б сквозь нее как горячий нож сквозь масло. Я услышал звон подков, которые напомнили мне траки гусениц надвигающегося танка, я каким-то образом услышал отборный мат околоточного и свист шашки. А затем и чавкающий удар и предсмертный вопль несчастного. Потом прозвучал выстрел, потом еще один и еще. Кто-то упал с коня и оказался под беспощадными ногами злого пролетариата.

- Быстрее, Василь Иваныч, быстрее, - утягивал меня Данил. Казалось он был сам напуган неожиданным столкновением. Казалось бы – человек побывавший на войне, повидавшей много крови, не мог сейчас испугаться, но нет. Данил отчего-то суетливо тащил меня за рукав, уводил от уличного боя и кидал взгляды назад, словно ожидая беды.

Мы отошли метров за пятьдесят, свернули за угол дома. Я выдернул рукав и на несколько секунд остановился.

- Идемте, - тут же взмолился Данил и снова попытался ухватить меня за пальто. – Пожалуйста, быстрее.

- Подожди, - ответил я довольно грубо и выглянул за угол. Там, где я недавно толкал речь, вовсю шла схватка. Люди довольно нелепо и суетливо метались по улице, швыряли камни в полицейских и пытались достать их палками, стащить с седла. А те в свою очередь, кружили на небольшом пятачке, отмахивались шашками от жердей и уклонялись от булыжников. Конных осталось только двое. Тот самый околоточный лежал на земле и хрипел в муках, истекая кровью. Невдалеке от него распласталось трое тел, и среди них был тот самый активист с револьвером, зарубленный насмерть. Двойка конных гарцевала на пяточке, отбивалась клинками и как могла защищала своего командира.

Данил снова потащил меня прочь от жаркого боя, и я опять отмахнулся:

- Жди, говорю….

Данил скрежетнул зубами, но перечить не стал. Лишь сунул руку за отворот пальто и вытащил на свет божий Браунинг. Осмотрелся вокруг и встал в охранение. Я лишь его попросил:

- Не пальни случайно.

А битва на улице меж тем пошла на убыль. Первая кровь и первая смерть испугала некоторых из рабочих и те, пользуясь моментом, попросту сбежали. Оставшиеся же, продолжали наседать, пытаясь свалить конную двойку. И им это бы удалось, если б один из полицейских, не сунул окровавленную шашку в ножны и не достал револьвер. И не крикнул истерично:

- А ну отвалились прочь, всех постреляю, - и для убедительности навскидку стрельнул в сторону какого-то человека. Не попал в него, но по-настоящему напугал. Да так, что тот, прочувствовав как смерть пропела рядом с ухом, замер. А спустя несколько секунд бросил все наземь и отказался от борьбы.

Полицейский стрельнул еще пару раз в людей и в кого-то попал, ранив. И люди, вдруг поняли, что им не справиться и потому, ослабив натиск, осторожно пошли на попятную.

- Р-разойдись, псы подзаборные! – почувствовав свое преимущество, рявкнул другой конный и так же достав револьвер, пальнул им для острастки. Ни в кого не попал, но этого хватило, чтобы люди, потеряли остатки храбрости и бросились в рассыпную, бросая своих раненых и убитых товарищей.

- Ну все, Василь Иваныч, все закончилось. Пора и нам уходить, - опять напомнил Данил и осторожно потянул меня вглубь темного переулка. – Сейчас сюда понабегут разные чины, всю улицу на уши поднимут. Не дай бог нас заметят.

- И что с нами будет? – опять отмахнулся я, желая посмотреть продолжение. Но не смог – Данил очень уж настойчиво меня утянул, приговаривая.

- С вами-то может и ничего, а может и по морде двинут. Кто знает. Они же сначала в рыло, а только потом разбираются. А покажешься им подозрительным, так еще и обухом шашки приложат, да в кутузку утащат. Там будут разбираться. Оно нам надо?

- Оно нам не надо, - вынуждено я согласился и уже добровольно зашагал прочь от места сражения. Некрасиво, конечно, получилось – завел толпу, довел ее до экстаза, не смог удержать и, фактически, стал катализатором бойни, в которой сам участия и не принимал. Выступил в роли эдакого провокатора.

До дома тестя мы добрались без проблем. Мальцев старший уже дрых без задних ног, раскатывая по комнатам басовитые рулады храпа. Петька же, младшой сын, наоборот не спал, сидел в кресле под яркой электрической лампой и читал какие-то бумаги. Увидев меня проходящего, окликнул:

- Василий Иванович, подождите.

Я притормозил:

- Чего тебе, Петр?

Он поднялся и, оправляя подвядшую за день сорочку, подошел.

- Я билеты вам купил до столицы. Два первым классом и два вторым.

- Ага, хорошо. Когда отправление?

- Через сутки. Батя с вами собрался ехать.

- Да, я знаю. Спасибо, что озаботился, - я легонько похлопал его по плечу. А под сорочкой-то прямо мышцы билдера. Почти настоящие!

- Да я это…, мне не сложно. Я полдня на это дело убил. Пока доехал, пока растолкал всех, пока купил. А потом вернуться еще надо было.

- Понимаю…. Только, чувствую, не уеду я послезавтра никуда, у вас останусь на неопределенное время.

- А почему?

- Железнодорожники завтра забастовку начинают. Ни один поезд от вокзалов не отойдет.

Петка раскрыл рот:

- А вы откуда знаете?

- Сорока на хвосте принесла.

Он прищурился, словно не поверив. Да и как можно поверить – я в Первопрестольной только пару дней, а уже узнал что-то тайное, чего никто не знает. Но спорить со мною не стал.

- Значит, вы здесь задержитесь?

- Наверно…, не знаю пока, - пожал плечами. – Посмотрим.

- Тогда, если вдруг случится то, о чем вы сказали, вы сможете мне помочь кое в чем? А то немного не понимаю.

- В чем же, Петр?

- Да книжка та, которую Шварц написал…. Вы же ее знаете, да? Батя вам ее показывал?

- Ну….

- Батя говорит, что это ваш друг ее написал. Козинцев. Так ведь? – он на секунду замер, ожидая ответа, но не дождавшись, продолжил. – Я ему не очень-то верил, но потом вспомнил какой он был большой. И мускулы огромные очень. Таких ни у кого нет из тех кого я знаю. Я и подумал потом, что может батя и прав. А что, вон Серафимка летающий у вас был как обычный человек, а потом, когда вы в Артуре осели, то он стал на вашего друга похож. Вот я и подумал, а может и прав был батя, когда говорил, что это он книжку эту замечательную написал, а?

Слишком уж зигзагообразно высказался Петька, витиевато.

- Может батя и был прав…, - не совсем определенно ответил я. – Ты это хотел услышать?

Петька озарился лучезарной улыбкой.

- Ах, как здорово! Василий Иванович, а вы не могли бы меня с ним еще раз познакомить?

- Так ты же вроде….

- Ну так это когда было? Я тогда еще совсем пацаном был, он меня, наверное, и не помнит совсем.

- Ну, ладно, познакомлю вас еще раз, - легко согласился я. – Только в столицу приедь как-нибудь.

Петька довольно заверил меня, что как только отец вернется из Питера, так он сразу же, первым же поездом и рванет ко мне. Очень уж ему хотелось вплотную пообщаться с Михаилом.

- А еще говорят, что друг ваш клуб создал, где учит людей по этой книжке. И Серафим там, говорят, тренируется. Вот бы мне там побывать.

- Ну, если создал, то побываешь, - пообещал я. – Уж моей-то просьбе Козинцев, думаю, не откажет.

- Ах, как здорово. Поскорей бы….

- Ты, не сильно-то радуйся, Петр. Все может оказаться не так как ты думаешь. Я ни про какой клуб качков и не слышал.

- Качков? – склонил голову набок парень и догадался, - а-а, понял. Я слышал, что он совсем недавно его открыл и года нету.

- Ну, что ж, тогда проведу тебя туда, раз так. Но ты о какой-то другой помощи хотел меня попросить. Так?

- Да-да, я сейчас…, - и он убежал на несколько секунд в свою комнату. Но вскоре вернулся и сунул мне под нос книгу, открыл на одной из страниц и показал пару фотографий неизвестного мне атлета. Фотку «до» и фотку «после».

- Вот, Василий Иваныч, видите?

- Вижу. Но пока не очень понимаю.

- Это уже через три месяца тренировок. Видите, какой результат, да? Какие мышцы?

Ну, по правде сказать, вполне себе обычные мышцы, видали и круче. Но все же прогресс был налицо.

- Так что ты хочешь?

- Видите, три месяца! Всего три. А я к этому только через год пришел.

- Ну, кажется, у тебя все не так уж плохо. Даже для года очень хорошо.

- Нет, Василий Иванович, нет, - упрямо мотнул он головой. – Это медленно. Слишком долго. Я тут подумал, раз вы друзья с Михаилом Дмитриевичем, то, может быть, вы не раз наблюдали за его занятиями и сможете мне что-то подсказать? Может я что-то неправильно делаю? Где моя ошибка, что не так?

И тут я лишь развел руками:

- Даже не представляю, чем тебе помочь, Петр. Я накачкой никогда не увлекался, я больше по мордобитию. Видел, как Козинцев тренируется, это да, но не особо вникал в его методику. Так что, извини….

- Эх, жаль…, - разочарованно выдохнул он. – Я надеялся, что вы сможете мне помочь.

- В Питере тебе Козинцев поможет.

- Ну, когда я еще в столицу попаду. Это же сколько ждать.

Я похлопал его по плечу.

- Ну ничего, придется потерпеть. Могу лишь дать лишь общий совет – ешь побольше белка. Творога, круп, титек куриных…, - парень улыбнулся, - ешь овощи и избегай от сладкого. Сладость крадет рельеф. Обязательно высыпайся. Ну и это…, не особо верь в то, что на тех картинках прошло всего три месяца. Мне кажется, что как минимум полгода, а может и больше.

И эта простая мысль заставила призадуматься Петьку. Он нахмурил брови, и еще раз глянул на картинки. И кажется согласился со мной – очень уж не вписывался рост мышц без химии в эти три месяца.

- Вы так думаете?

- Я в этом более чем уверен. Нельзя так за три месяца нарастить мышцы. Ну просто физически не получится. Если эту книжку написал или каким-то образом участвовал в ее издании именно Козинцев, то могу заявить, что он чуть-чуть приукрасил результат.

- Но зачем?!

Я развел руками. Кто знает – зачем? У Мишки была своя логика, отличная от моей и порою довольно оригинальная. Взращённая и выстроенная непростым предпринимательским трудом в не самое простое для бизнеса время.

Петька отошел от меня задумчивым. Пожелал «покойной ночи» и засел с книжкой под свет лампы. Ну а я, уставший лег спать. Думал, что усну быстро, но не смог. То, что произошло с мною возле зала синематографа, то сражение вдруг напомнило о себе. Я вспомнил свою речь на битых кирпичах, перед глазами всплыли восхищенные глаза, а уши снова услышали дружный хор «Марсельезы», тяжелый стук копыт, свист шашки и предсмертный крик несчастного работяги. И сон пропал моментально и надолго. Я ворочался, пытаясь уснуть, гнал от себя страшные «кадры», но ничего не мог поделать. Страшное «кино» крутилось в голове и будоражило кровь. Адреналин снова завладел моим телом. Мрачные мысли заполнили разум. Бессонница, которой я не знал уже много лет, снова настигла меня.

Я сел на кровати, сунул ноги в тапки. Включил верхний свет и подошел к небольшому комоду, на котором на подносе стоял графин с водой. Плеснул немного в стакан и смочил пересохшее горло. В комнате, в которой я ночевал, имелся также и небольшой журнальный столик с приставленными к нему парой стульев, рядышком стоял шкаф с книгами.

В прежние времена, в будущем, я лечил бессонницу довольно просто – наливал стакан молока, брал кусок черного хлеба и садился за компьютер. Включал на нем какое-нибудь скучное видео и уже через полчаса мой мозг находил нужный биоритм и глаза закрывались сами собой. Здесь же, я даже не представлял чем себя можно занять. Разве что чтением. Вот потому-то я и потянулся за книгой. Под руку попался, как ни странно, Достоевский, его сборник рассказов. Вот уж не думал, что я сам по своей воле возьмусь за него. Ведь именно на него, как, собственно, и на Толстого, и на Гоголя, и на Горького, у меня с самой школы была стойкая и не проходящая аллергия. Зуд в кончиках пальцев всегда заставлял отшвырнуть их произведения в самый дальний угол и более никогда не прикасаться. Но сейчас, как ни странно, ничего, зашли рассказы. И непонятно мне стало отчего так. То ли я совсем уж ассимилировался в данной эпохе и перестал воспринимать витиеватые, с загогулинами повествования как нечто чуждое, то ли просто Федор Михалыч просто излагал свои мысли на моей нынешней волне. Не знаю. Но, тем не менее, я с его рассказами просидел час, потом еще один и еще. Захлопнул книжку лишь глубокой ночью, и упал на подушку полностью свободный от всяких дрянных мыслей. С тем и уснул.

Проснулся я в полдень, как самый настоящий лентяй-лежебока. Как был в халате и в тапках, прошел до столовой, умял поздний завтрак, оставленный на столе, видимо, как раз для меня и вдруг с удивлением ощутил тишину в доме. Не было никого. Никто не ходил по комнатам, никто не убирался, никто не выговаривал нерадивым служанкам. Лишь в глубинах комнат, где-то возле печи слышался приглушенный стук кастрюль и сковородок.

Я прошелся по дому, заглянул на источник шума. Неизвестная мне пожилая женщина, колдовавшая над готовкой, подняла голову:

- Ой, доброго вам дня, Василий Иванович, - радушно поздоровалась она. – Вы так долго спали, Степан Ильич не разрешил вас тревожить.

- Добрый день, - ответствовал я. – Извини, не знаю, как тебя зовут.

- Ольга Платоновна я. Новая повариха у Степана Ильича.

- Не видел тебя раньше.

- А я недавно здесь, второй день всего. Прежняя-то померла третьего дня как. Сегодня хоронят.

- Поэтому дома тишина? – догадался я.

- Да, именно поэтому. Степан Ильич, хоть и строг довольно, но к работникам своим справедлив. Вот он и поехал на похороны и сынка своего младшего с собою взял и всех, кто на него в доме работал.

- А мои люди как же?

- И они поехали. А что им здесь делать, там всяко веселее.

Я усмехнулся. Да уж, представляю почему именно там веселее. Данил, пользуясь свободным временем и серьезным поводом, наверняка опрокинет в себя половину бутылки казенной. Ну а Лизка потащилась на погост только ради того, чтобы не дать ему выжрать вторую половину и привести домой на своих двоих.

- Скоро они придут?

- Да кто ж знает? Пока туда, пока там, пока обратно. К вечеру, думаю, объявятся.

Что ж, к вечеру так к вечеру. Делать мне в доме было совершенно нечего и потому, переодевшись, я отправился в город. Поймал случайного извозчика и отправился сначала по Верхним Торговым Рядам, в моей истории будущему ГУМу, а после в Кремль. Погулял по Красной Площади, зашел, осенив крестным знамением и сломав шапку, в храм Василия Блаженного.

Хорошо, в общем-то, провел время, как самый настоящий турист. Никуда не спешил, никого локтями не расталкивал. Ходил себе туда-сюда, глазел и сравнивал с тем, что врезалось в память из картинок будущего. И невольно приходил ко мнению, что нынешней Кремль, храм и сама Красная Площадь как-то плохо олицетворяли собою гордость страны. Все мне показалось каким-то убогим…, что ли. Многое оказалось обшарпано, с облетевшей краской и побелкой, брусчатка на площади загрязнена, так, словно дворники наплевали на свою обязанность и забросили метла за двери. Многочисленные трофейные наполеоновские пушки покрылись пылью и местами паутиной, да и сама и Царь-пушка, хоть и находилась под присмотром будочника изрядно обросла медной зеленью. Царь-колокол также производил на меня удручающее впечатление. Он хоть и находился на некотором возвышении, но никак не был огорожен и под присмотром не находился. И люди, пользуясь этим, безо всякого зазрения совести вскарабкивались наверх и ныряли через окно отвалившегося осколка внутрь. О чем свидетельствовали сверкающие на солнце следы от башмаков на прислоненном рядом отколотом куске. Я тоже похулиганил, вскарабкался наверх и нырнул под купол. Откуда, впрочем, сразу же вылетел, не в силах стерпеть миазмы общественного туалета. Бессознательные люди плевать хотели на символы истории и порою использовали колокол в качестве сортира.

К дому тестя я подъехал под вечер. Люди уже вернулись с похорон и комнаты снова наполнились привычным шумом. Степан Ильич, утомленный долгой церемонией, улегся спать, а Петька, дождавшись меня, сообщил:

- У вас завтра поезд. В полдень отходит, так что вставать рано утром надо.

Я кивнул:

- Разбудите.

- Отец с вами поедет.

- Да я знаю. Только ты мне скажи, там про забастовку железнодорожников ничего не слышно?

- А вы ничего не знаете?

- Нет, ничего не слышал. Расскажи.

- Бастуют они, почти все. Но Николаевский вокзал работает, поезда в столицу отправляются по расписанию.

- Точно? Откуда знаешь? – не поверил я Петьке. Откуда ему знать? Интернета-то нет, а слухи с одного конца Москвы на другой не распространяются со скоростью звука.

Петька удивленно пожал плечами и простодушно ответил:

- Так позвонил я на вокзал и спросил. Работает он, только народу там тьма. Вам бы завтра не задержаться по пути, а то на рабочих каких-нибудь наткнетесь и придется вам в объезд ехать. А кто знает сколько это по времени будет?

- Ну да, - согласился я с его доводами и парень, исполнив долг, убежал по своим делам.

Мои люди тоже уже отдыхали. Данил, как я и предполагал, дрых, наполняя небольшую комнату запахами перегара, а Лизка, запершись, готовилась ко сну. Я лишь перекинулся с ней парой слов, удостоверился, что все прошло без происшествий и сам отправился на отдых. День, проведенный мною в качестве туриста, оказался, как ни странно, утомительным.

На вокзал мы прибыли без опозданий. Наш поезд стоял у перрона и, испуская клубы серого дыма и пыхтя паром, ожидал отправления. Толчея у вагонов стояла страшная. Люди в осаду брали третий и второй классы, пытались пролезть без билета, ругались. Но проводники, остойко держали оборону, жестко пресекая безбилетников, без сантиментов ссаживая просочившихся. Тут же жандармы, курсируя по перрону, выискивали подозрительных лиц и изредка проверяли документы.

У первого же класса, как и полагается, все был чинно и благородно. Никакой толчеи, никакого сумасшествия. Люди спокойно рассаживались по своим местам и прощались с близкими. Вот и мы с тестем, проследив как наши чемоданы загрузили внутрь, расставались. Степань Ильич напутствовал сына:

- Смотри за делом каждый божий день. Не ленись, не пропускай. Фомичу спуску не давай – на шею без меня сядет и ножки свесит. Покажешь ему слабину – сожрет вмести с сапогами. Ты с ним построже, но смотри – без меня не выгоняй. Если совсем уж будет невмоготу, к жене его иди. Та живо его на место поставит.

Петька кивал, принимая инструкции. Отцу не перечил, но по роже было видно, что слова эти для него лишние. Он и так все это знает.

- Андрей Кондратич должен будет прийти к тебе за деньгами. Отдашь ему тысячу, остальное будет требовать – не отдавай. Пускай меня ждет. Я вернусь через пару недель, тогда и рассчитаюсь с ним сполна.

- Так он же не один придет, со зверями своими.

- Ничего, ты парень у меня большой, как ни будь отбрехаешься. Тронуть они тебя не посмеют.

- Судом грозить будут.

- Не будут. Скажи, что я в столицу уехал, когда вернусь рассчитаюсь. Знаю, что сроки давно вышли, но им уже делать нечего. Подождут. Ну поорут на тебя немного, попугают, так ведь это ерунда. Ну а если в драку полезут, так ты на них Фитиля спусти.

Петька злобно усмехнулся. Фитиль – здоровенная лохматая псина с пастью полной «стальных кинжалов». Такой цапнет за филей и считай на всю жизнь хромоногий калека. Но, что самое интересное, в обычной обстановке, когда никому не грозила опасность, когда никто ни на кого не кричал, был до безобразия добрый. Облизывал всех подряд и ласки постоянно требовал. Коею и получал сполна ото всех работников дома Мальцевых. Даже нас, людей новых, он принял на своей территории гостеприимно, позволяя без опаски ходить туда-сюда и заниматься своими делами. Умная была собака.

- Баба Сидорова может тоже прийти.

- А-а, - отмахнулся Ильич. – пустое. С ней я за мужа уже рассчитался, нечего ей больше приходить.

- Реветь будет, корова.

- Да хоть мычать. Гони ее вон. Не моя печаль, что у ее Ивана сердце прихватило. Пускай на паперти вымаливает подаяния, да у попов клянчит. Нечего.

- Может ей пятерку подбросить? Детки все-таки малые у нее.

Тесть недовольно качнул головой.

- Добрый ты, Петр. Дашь ей пятерку сегодня, сделаешь доброе дело, она тебе «спасибо» скажет, а потом опять к тебе придет. Ты ей опять поможешь. А потом еще раз и еще. Пока не надоест. А как надоест и откажешь всего один раз, так и проклянет она тебя, душегубом обзовет. Нет уж, знаем мы как это бывает. Ничего ей не давай, гони с порога. Я с ней расплатился за ее мужа полностью и еще сверху немного дал. Хороший работник все же был.

Петька не смог возразить. Потому и принял наставления отца, покорно выдохнув.

А посадка проходила своим чередом. Вагоны второго класса уже давно расселись, в третьи посадка заканчивалась, последние счастливчики забрасывали баулы и тюки на подножки, ну а в первых, пассажиры, удобно расположившись у окон, уже помахивали провожающим ладонями и что-то кричали сквозь стекла. Проводники поторапливали:

- Рассаживайтесь, господа, скоро отправление.

К нам тоже обратились и я, потрепав Петьку за плечо, забрался в вагон. Прозвучал гудок поезда. Ильич наскоро, рэпом, зачитывал сыну наставления. Но я их не слышал, лишь видел, как парень кивает, запоминая.

Еще один гудок огласил перрон. Тесть кряхтя затащил стариковское тело и плюхнулся напротив меня. Вздохнул глубоко, посмотрел в окно и по-отечески «напутствовал» все еще внушительным кулаком.

Поезд издал последний гудок и дернул состав.

- Ну что, Иваныч, поехали, что ли? - улыбнулся мне Степан Ильич.

- Поехали, - меланхолично ответил я, прислоняясь плечом в стенке вагона. За окном убегала Москва.

Глава 4

Мы вырвались из бунтующей Москвы. Выскочили с единственного работающего вокзала, выбежали, можно сказать, из огня. Первопрестольная бурлила, бродила, закипала и перегретым паром выходила, срывала клапана, рвала самые тонкие места Империи. Рабочие, доведенные до отчаяния, взявшие в руки оружие, чувствовали себя тем самым кулаком, который может разбить носы двуглавому петуху, сбить с него корону, да и самому головешки его, никчемные, открутить.

Выезжая с вокзала, мы поняли причину того, что Николаевский вокзал, в отличии от других, продолжил работать. За его периметром, вдоль железной дороги расположились немногочисленные войска. Солдаты при полном вооружении держали порядок на главном транспортном узле страны. И хотя, по моему мнению, количества войск для этого было недостаточно, все же этого вполне хватало. Железнодорожники исполняли свои обязанности так, как им и полагалось. Поезда отходили со станций без опозданий, полностью загруженные углем и водой.

Степан Ильич, удостоверившись, что Москва «уплыла» за спину, со спокойной совестью собрался на отдых. Расстелил себе лежанку, скинул верхнюю одежду, сапоги и, завалившись, захрапел. Я же, по выработанной долгим путешествием привычкой, прислонился плечом стенке вагона и медитативно «замерз» взглядом в окно.

Поезд шел неспешно. Часто останавливался на станциях первого и второго классов, подбирал и ссаживал пассажиров. Путь до столицы обещал быть долгим. И я к этому был готов. Но вот к чему я не был готов, так это к тому, что наш поезд спустя почти три часа размеренной тряски вдруг остановится посреди поля. Поначалу я и прочие пассажиры подумали, что опять кого-то ссаживаем или подбираем, но потом, когда пришло осознание того, что мы встали не у перрона, стали возникать вопросы. Какой-то мужчина из соседнего купе, стал зычно звать проводника. Во всю луженую глотку, сожженную крепким табаком и алкоголем, голосом Джигурды, завопил:

- Что за безобразие! Почему мы встали посреди чистого поля? Проводник! Это что такое? Что за станция?!

И голос его был слышен во всех купе. Очнулся тесть, заворочался. Недовольно меня спросил:

- Что, стоим что ли?

- Да.

- Какая станция?

- В поле чистом стоим. Почему – не знаю.

И тогда тесть с кряхтением поднялся. Сунул ноги в приготовленные заранее тапки, накинул на плечи теплый халат. Из соседнего купе снова донесся голос:

- Проводник, твою бога душу мать! Почему стоим?!

Я вышел из купе. Обладатель зычного голоса также вытащил свое жирное тело в коридор и, увидев меня, пожаловался:

- Форменное безобразие. Еле выехали из Москвы, и сразу же встали. Черт знает, что такое. Где этот чертов проводник, куда он подевался?

- Может как раз и пошел узнавать причину? – предположил я.

Из купе стали выходить и другие люди. Зябко заворачиваясь в халаты, выспрашивали причину беспокойства. «Джигурда», обретя слушателей, вещал:

- Встали не пойми где! Вечер скоро, почти ночь, а мы остановились. Где этот чертов проводник, его кто-нибудь видел? Куда он ушел?

Но никто его не видел. Вагон оказался кинут.

Тесть за спиной попросил:

- Не кричите, господин хороший.

- Да как тут не кричать?! Сами видите какое безобразие. Как так можно, чтобы поезд вдруг ни с того ни с сего останавливался? А вдруг на нас какие-нибудь бандиты напали, а? И грабят уже всех подряд?

Пожилая женщина за его спиной охнула, и испуганно прижала руку к груди.

- Боже мой, как грабят?!

- Да не волнуйтесь вы, маманя, это я так, предположительно, - пошел на попятную «Джигурда». – Никто нас не грабит.

- А что же ты тогда сказал, Володенька…?

- Да ничего я такого не говорил. Я же просто предположил, маманя. Идите вы лучше в купе, не надо вам здесь стоять. Здесь холодно и сквозняки. Не май месяц, поди. Простудитесь еще.

- Но, Володенька….

- Идите, идите, маманя, - настоял обладатель мощного голоса и ласково, но весьма настойчиво, отправил мать назад.

А волнение в вагоне, меж тем, все более нарастало. Предположение о том, что первые вагоны подверглись нападению, легло на благодатную почву. Кто-то из пассажиров занервничал, запричитал, кто-то скрылся в купе и принялся перепрятывать деньги и драгоценности. И даже «Джигурда», поругавшись еще для приличия, ушел из коридора и закрылся.

Две женщины, по-видимому мать и дочь, растерянно хлопали глазами:

- А если и вправду бандиты? – предложила та, что была помладше. Лет семнадцать девушке было, молоденькая и совсем маленькая, едва ли доставала мне до плеча.

Степан Ильич раздраженно буркнул:

- Да кого вы слушаете?! Что он знать может, этот толстяк? Язык у него без костей, мелет чушь всякую.

- Да? А почему же тогда мы остановились?

Мне это стало надоедать. Стоим уже почти десять минут, солнце клонится к закату и скоро стемнеет, а проводник и вправду куда-то исчез. Безобразие. И поэтому, «плюнув», я пошел в голову поезда разбираться. Уж там-то точно известна причина остановки.

Впрочем, не дойдя до конца вагона, я встретил злополучного проводника. Он, вернувшись с соседнего вагона, выглядел испуганно. Хотел было просочиться мимо, но я ему не дал. Ухватил за лацкан мундира и потребовал ответа:

- Что случилось, почему остановка?

Он ошалело взглянул на меня. Сглотнул и шепотом признался:

- Бандиты.

- Что ты мелешь? Какие тут могут быть бандиты?!

- Не знаю какие, но это они. Пути разбирают.

Услышав это, молоденькая девчушка ойкнула и жалобно пропищала:

- Мамулечка, а что же нам теперь делать? Что же теперь будет?

Высунул голову «Джигурда» и пророкотал на весь вагон:

- А я вам говорил! А вы не верили! Прячьте ваши драгоценности, пока время есть – лиходеи все отберут.

Проводник вырвался из моих рук, побежал дальше по вагону и скрылся в соседнем. И не понятно было, то ли он спешил всех предупредить, то ли спасал свою шкуру.

Тесть грязно выругался. Дернул меня за костюм:

- Пошли, Иваныч, нечего здесь стоять, - и потянул за собою в купе. Там он спешно заперся и, по-стариковски ворча, стал переодеваться. Он явно приготавливался к тому, чтобы не сопротивляться ограблению. Я же, поняв его действия, вытащил Браунинг, проверил обойму. Ильич шикнул на меня:

- Ты что, дурень, погубить нас захотел? Жизнь готов положить ради нескольких тысяч?

- У меня здесь не несколько тысяч, а немного поболее, - угрюмо ответил я, настраиваясь на схватку.

- Ну и что? Ты, Иваныч, не глупи. Не стоит оно того. Ты же миллионщик!

- Я потому и миллионщик, что мне денег жалко.

- Дурак ты! Убьют ведь!

- Может и не убьют…, - я спрятал оружие в потайную кобуру и попробовал успокоить тестя. – Пойду, хотя бы узнаю что там к чему. Может и не придется стрелять. А ты пока здесь побудь, - и я, отомкнув дверь, вышел из купе.

Наш вагон шел третьим, если считать от головы. Во втором так же, как и у нас царила неразбериха, шорохи в купе и громкие причитания. В первом же эта же самая суета дополнилась громкими требовательными криками. Какие-то деревенского вида мужики, заполонив коридор, орали:

- Все, господа, приехали! Живо открывайте двери, щас будет происходить реквизиция на нужды революции! Довели вы простого мужика до ручки! Нам теперь терять уж нечего.

Понятное дело быть ограбленным никто не хотел, двери никто не отпирал, и потому бандиты принялись их взламывать. Загоняя кочерги в дверные щели они с хрустом выдавливали слабые замки. А потом вваливались в купе и приступали к грабежу. Выворачивали карманы, раскидывали по полу чемоданы. Женские вопли, прерываемые грязными матами, заполонили вагон.

Бандитов, судя по всему было что-то около десяти человек. Все матерые мужики, по виду настоящие уголовники, споро потрошили богатых пассажиров, изредка отпуская сальные шуточки. Главарь, прохаживаясь по взад-вперед с обрезом берданки в руках, контролировал ситуацию. Один человек стоял возле двери перехода, пресекая бегство. С ним-то я и столкнулся нос к носу. Он, направив на меня обрез, радостно осклабился:

- О-о, смотри-ка, еще один богатенький. Ну, проходи, проходи, ты как раз к самому празднику, - и ткнул тупым стволом мне в живот.

Главарь заметил меня и грубо рявкнул на подельника:

- Чего ты с ним рассусоливаешь?

И тот, еще шире растянув губы в мерзкой улыбке, еще раз ткнул мне стволом в живот и издевательски протянул:

- Ну, что стоишь, богатенький? Выворачивай карманы, революции нужны твои добровольные пожертвования.

Если честно, то глупо все получилось. Впрочем, как всегда и бывает у меня. Сам сунулся в самое пекло, сам получил стволом под пузо. Сам нарвался на ограбление. И ведь главное, я сейчас никак не мог воспользоваться своим оружием, не мог его достать. Бандит внимательно следил за моими руками, ловил каждое мое движение. И потому я, скрежетнув зубами и мысленно себя обругав, был вынужден исполнить его приказание. Вывернул карманы брюк и пиджака, показав, что в них пусто, отстегнул карманные золотые часы. Богатая добыча нашла приют в лапе бандита:

- Бумажник давай.

А бумажник мой, как и у всех мужчин в этой эпохе, находился во внутреннем кармане пиджака. Там же, под пиджаком, в потайной кобуре, находился и Браунинг. Да только доставать его сейчас было не с руки – обрез до сих пор упирался мне в живот и лишний раз дергаться было опасно. Потому-то я и достал именно пухлый бумажник. Раскрыл его перед носом грабителя и увидел, как у того загорелись глаза:

- Да ты и вправду богатенький! – выдохнул он и облизал губы. Обернулся быстро на главаря, убедился, что тот занят своим делом и шепнул:

- Доставай.

В бумажнике лежало что-то около трех тысяч мелкими и крупными купюрами. Я их достал, развернул веером, чтобы лучше была видна сумма. Бандит зашипел:

- Не свети, сука…, - и закрывая спиной деньги, ухватил их граблей. Потом ловко завернул половину из пачки и быстро спрятал куда-то под ремень. Остальную половину, явно меньшую он показал главарю:

- Слышь, Ромча, никак не меньше тыщи! - и довольно заржал, когда босс одобрительно кивнул. А потом сказал мне нагло: - Не надо расстраиваться. Это всего лишь деньги, а их у тебя и так много. Ты же богатенький, эксплуататор. Но если тебе будет легче, то скажу, что все до копейки пойдет на революцию.

Я хмыкнул:

- И те, что за поясом?

Бандит мгновенно стер с лица ухмылку и набычился. Снова ткнул мне в живот обрезом:

- Не вздумай кому вякнуть – убью. Понял?

- Понял, - охотно кивнул я и поинтересовался: - бумажник уже можно убрать?

- А ну-ка дай сюда.

Он его выхватил, одной рукой проверил содержимое и, убедившись в его пустоте, швырнул обратно:

- Убирай.

И вот он тот самый момент. Я медленно сложил бумажник и сунул за пазуху. Там рука уже скользнула немного в сторону и, расстегнув кобуру, взялась за нагретую телом рукоять. Бандит уже потерял ко мне всякий интерес и даже сделал шаг назад и в сторону, видимо желая толкнуть меня вглубь вагона, отодвинуть от двери. Махнув стволом, сказал:

- Проходи, богатенький.

И я сделал шаг в указанном направлении и когда обрез перестал смотреть на меня хищным взглядом, вдруг придвинулся к нему вплотную и вдавил в стену. А рука с пистолетом выскользнула из-за пазухи и жестко уперла металл к ребрам. Втора рука перехватила обрез.

- Ты что? – не сразу сообразил бандит.

- Убью гаденыша, - сквозь зубы прошипел я. – Пальцы разожми.

Он посмотрел вниз, увидел черный металл и, все поняв, испугался. Разжал пальцы, отдавая обрез и вжимаясь спиной в стену, проблеял:

- Рооммчаа.

Уж не знаю, как в этом шуме услышал главарь его тихий писк, но факт остается фактом – он обернулся. Секунда у него ушла на осознание ситуации и еще одна на то, чтобы вскинуть обрез и нажать на спусковой крючок. Я инстинктивно прянул назад, и пуля, со свистом пролетев мимо, влепилась в доски двери. В вагоне на краткий миг остановилась звенящая тишина. Замолчали визжащие бабы, заткнулись ругающиеся мужики и бандиты, орущие на пассажиров, заставляя их поторапливаться, притихли и высунули головы в коридор.

Хорошо, что берданка была однозарядной. Главарь, отстрелив патрон, вдруг понял, что сам оказался в опасности. Я поднял в его сторону пистолет и, не давая тому перезарядиться, выстрелил. Куда-то попал – тот рухнул на пол с воплями и засучил руками-ногами, пачкая ковры алой кровью. Мой же разбойник попытался сбежать. Дернулся наутек в сторону выхода, да только не сделал и двух шагов, как и в него попала моя пуля. Бандит споткнулся и упал, головой воткнувшись в дверь.

Я очень надеялся, что два обреза это все оружие, что было у нападавших. Узкий проход являлся ловушкой для любого человека и даже случайно выпущенная пуля могла без особых проблем поразить человека. Деваться-то некуда. Чья-то морда высунулась из купе и скрылась. Закричали:

- Ромчу убили и Моргуна! Тикаем.

Трое человек выскочили из купе и что есть сил дали деру. Совсем рядом разбилось стекло и судя по всему самый умный пошел кратчайшим путем, выпрыгнул из окна. В каком-то купе завязалась борьба, послышались крики, удары и визгливые мольбы о пощаде. Но все же….

Еще у одного бандита был с собою револьвер. Я не спешил продвигаться вперед, держа наготове пистолет и ловя каждое движение. Тех, кто убегал я трогать не стал – опасности они уже не представляли, да я и не полиция, чтобы задерживать преступников. И вот эта моя осторожность спасла мне жизнь. Усатая, кривая морда показалась вдруг из дальней двери и выкинув в мою сторону руку, несколько раз харкнула огнем. Я прижался к стене и ответил, пару раз нажав на спусковую скобу. Морда скрылась, но затем снова высунулась и еще раз пальнула в меня и опять спряталась. А затем оттуда также послышался звон разбитого стекла.

Я не спешил идти, так и держал коридор на прицеле. В обойме оставалось еще три патрона и перезаряжаться не рисковал. Прошло некоторое время, но более ни один из бандитов не показался. Я уже подумал, что и тот, с револьвером сбежал, и потому стал медленно, как в голливудском боевике продвигаться вглубь, осторожно заглядывая за распахнутые двери купе. Прошел первую, там пожилая семейная чета, испуганно на меня глядя, сообщила:

- Здесь никого нет.

Их успели ограбить. На полу валялись вывороченные чемоданы, а карманы пиджака у мужчины оказались вырваны с корнем.

Я прошел дальше. В следующем купе история повторилась. Подобная же немолодая пара сидела на местах и боялась пошевелиться. И этих уже обчистили.

Так я прошел еще одно купе и вдруг и проема той двери, откуда палили, показался высокий угрюмый мужчина в расстегнутом офицерском кителе, без ремня и без головного убора. Над левой бровью из раны сочилась и стекала по щеке кровь. Абсолютно пьяный, едва стоящий на ногах, он исподлобья глянул на меня и еле шевеля языком, заорал:

- А-а, ищё одна сволочь…, - его мотнуло в сторону, - а ну, иди сюда, я тебе щас покажу, как на боевого офицерррра! – и он пошел на меня, пьяно переваливаясь, вытянув вперед руки. Ему было все равно, что он безоружен, попер на меня словно медведь. Хотел заломать противника, задавить всей массой. Он почти на голову превосходил меня, скреб макушкой низкий потолок. И узкий коридор ему был явно тесен.

- Успокойтесь, капитан, - громко сказал я, - это я стрелял по бандитам.

- Ах, ты вша! Стрелять удумал?! – мои слова не достигли его мозга, а казались, только еще больше взбесили его. – Да я тебя щас как куренка….

И что мне было делать? Пьяный офицер пер на меня не соображая. Стрелять в него не было никакого желания, да и неправильно это. Стрельнуть в потолок, чтобы тот испугался и пришел в чувство? Но это не подействует если он и вправду боевой офицер, и порох нюхал по-настоящему. И потому я стал отходить назад, пытаясь достучаться до сознания бугая:

- Я не бандит, я известный фабрикант. Еду из Артура в столицу к императору на доклад. Успокойтесь, капитан, и возьмите себя в руки.

- Брешешь, тля! – зарычал он. - Я Артур брал, тебя там не видел! Я со Стесселем самим разговаривал, тебя он не знает!

И тогда я просто сообщил:

- Я Рыбалко.

Конечно, если он освобождал крепость, то обязательно должен был обо мне слышать. Ну никак он не мог пройти мимо моей фамилии. И действительно, это подействовало. Он замедлил шаг и уже более осмысленно посмотрел на меня.

- Брешешь.

Я хмыкнул и по-детски поклялся:

- Вот-те крест.

- Чем докажешь? – он остановился и уперся одной рукой о стену.

- Укрепление на Высокой я построил из своего кармана и подарил крепости.

- Врешь! – заревел он. - Стессель ее у Рыбалко купил, я точно знаю. Врешь, собака, - и он снова двинулся на меня, желая раздавить. И тут мне ничего не оставалось делать как сделать еще один выстрел вверх, а затем направить оружие на грудь офицера.

- Еще шаг и я выстрелю в вас. Успокойтесь, капитан, я не бандит. Я такой же пассажир, как и вы.

Кажется, он совсем уже забыл почему пошел на меня. А тут вспомнил, остановился и позволил себе оглядеться. И только сейчас заметил два тела, одно из которых лежало как раз между нами. И он принял мою аргументацию и опустил руки, успокаиваясь. Но для острастки пнул главаря по заду. Тот заскулил, пошевелился, подтянул под себя ноги.

- А-а, жив, сученышь! –обрадовался офицер и еще раз, намного сильнее зарядил тому по мягкому месту.

Ситуация разрядилась. Нападение отбито, недоразумение улажено. Я опустил пистолет, на всякий случай его перезарядил. Заметил, как капитан с интересом проследил за моими манипуляциями. Вспомнил о чем-то, положил руку на пояс и, не обнаружив ни ремня, ни кобуры, обеспокоенно пошел в свое купе. И только сейчас я обнаружил, что за моей спиной в дверь раздавались глухие удары и крики Данила:

- Василь Иваныч, вы в порядке? Василь Иваныч!

Он пытался отодвинуть дверь, но мешало мертвое тело. Он толкал преграду, давил плечом, с разбегу пытался хотя бы ненамного распахнуть. Но не мог – труп словно клин лег поперек двери. И я, ухватив за рукав, отодвинул его в сторону. Данил влетел ко мне. Скользнул взглядом по окровавленному телу и с разочарованием спросил:

- Я опоздал?

- Чуть-чуть.

- Всех убили что ли?

- Сбежали.

- А сейчас вы стреляли в кого?

- Недоразумение было, ничего серьезного.

Данил осмотрелся, увидел еще одно тело. Главарь, похоже, уже скончался – не подавал никаких признаков жизни. Перестал стонать и дышать. Мой архар, почувствовав вину, попытался объясниться:

- Мы не знали почему поезд остановился, думали, что скоро опять тронемся. Я и сидел спокойно, газету читал. А потом проводник пробежал, закричал, что грабят. Ну и я рванул к вам, а вас уже нету. Потом сюда, да только дверь открыть не смог.

- Ладно, не стоит об этом. Все закончилось уже.

- Я же должен был вас охранять…. Хорошо, что вы целы.

Я мотнул головой:

- Пойдем, посмотрим, что там дальше.

Данил чувствовал себя не в своей тарелке, я же корил себя, что поступил настолько неразумно. Заставил своего охранника ехать в соседнем вагоне. И как, спрашивается он должен был меня защитить? Так что, нечего и думать о том, чтобы свалить на него всю вину, сам виноват. Да и полез я в эту заваруху сам, не дожидаясь, когда Данил придет на помощь. Так что….

Вагон был чист. Все, кто напал на людей, за исключением тех двоих, сбежали. Капитан, удивил. Он привел себя в порядок, застегнул китель, опоясался ремнем с пристегнутой кобурой. Утер морду платком. И кажется даже слегка протрезвел. Когда мы заглянули к нему в купе, он уже более осмысленно на меня взглянул и держа в руках наган, раздосадовано пояснил:

- Вытащили сволочи, пока я спал. Из него же и стреляли. Хорошо, что стрелки из них хреновые, - а потом, скользнув за мою спину взглядом, вытянул физиономию. – Ты?!

- Ты?! – едва ли не одновременно с капитаном воскликнул Данил. И они чуть ли не обнялись. Кинулись была друг к другу, но в последний момент остановились и горячо сдавили ладони.

Пришлось им потом кратко объясниться. Капитан Медведев действительно вместе с Куропаткиным заходил в Артур и просидел в нем больше месяца, потом какое-то время стоял на западном берегу реки Амнок, ожидая приказа о начале переправы. После чего был откомандирован в столицу, куда, собственно сейчас и направлялся. С моим архаром же он познакомился при несколько странных обстоятельствах, в которые оба обещали посвятить меня чуть позже. Но Данил все же немного приоткрыл тайну:

- Его Благородие очень недурно расписывает пульку. Мы с ним не один вечер провели за картами. И, кстати, господин капитан до сих пор мне должен пять целковых.

- Господи, Даня, я же от долга не отказываюсь, готов расплатиться хоть сейчас, - пробасил капитан и полез за кошельком. И только сейчас обнаружил, что у него помимо револьвера, вытащили еще и деньги. И потому разразился отборной бранью. Даже высунулся в разбитое окно и проорал пару матюков утекшему бандиту. Потом, вернувшись в реальность, развел руками: - Извини, Даня, сам видишь, без копейки оставили. Мне теперь впору самому у тебя занимать.

- Ну, тогда как договаривались, - легкомысленно ответил мой охранник, - перешлешь по адресу. А что у тебя с лицом?

- А-а, - отмахнулся капитан, - собака, пока я спал, стащил у меня револьвер, а потом этим же револьвером меня и саданул. Я его за это потом в окно выкинул. Зря, наверное, надо было придушить. Это было бы правильно.

А поезд, тем временем, отходил от нападения. Кроме первого вагона никто пострадать не успел. Слишком уж малочисленная банда оказалась и не слишком везучая. Но люди, тем не менее, потерпели какие-то финансовые убытки. Я кивнул Данилу:

- Там тело лежит, у него мои деньги. Забери.

И пока он исполнял приказание, я прошелся по вагону, а затем вышел из него, спрыгнув на гравий. Паровоз, коптя черным дымом все так же и стоял и чего-то ждал. Впереди самого паровоза происходила какая-то непонятная возня. Кто-то с кем-то дрался. Доносились шлепки ударов, треск порванной одежды и матерная ругань. Пришлось мне опять доставать пистолет и настороженно идти в ту сторону. Подходя ближе, понял, что это машинист с его помощником, кочегаром и парой кондукторов дерутся с… крестьянами? Дерутся ожесточенно, озверело, не щадя ни бороды лапотников, ни их телеса. Били людей ключами, прутами, да и просто невесть откуда взятыми палками. Крестьяне превосходили числом, но уступали железнодорожникам в страсти, отбивались как-то вяло, отмахивались топорами и вилами. Но в целом схватка шла без особого успеха у сторон. Кто-то ползал по отсыпке, держась за разбитую голову, кто-то лежал, пуская изо рта пузыри. За моей спиной я услышал топот, крики бегущих людей. Это кондуктора, вооружившись тяжелыми предметами, собравшись воедино, неслись на подмогу. Обогнули меня, обтекли рекой и сходу врезались в драку, ставя финальную точку в противостоянии. И крестьяне дрогнули, побросали вилы, топоры и пустились наутек.

Подошел Данил, сунул мне в руки деньги:

- Вот, Василь Иваныч, все что у него было.

Я их не глядя сунул в карман. Подошел к железнодорожникам. Те, крутя сдавшихся, лупили для острастки, не особо жалея. Невесть откуда появилась пара полицейских, один жандарм и несколько военных офицеров низших чинов. Все они, как я понял, так же ехали поездом вторыми и третьими классами.

Старший из железнодорожников, высокий и жилистый машинист, перешагивая через поверженных, ругался:

- Помощника, мне суки, порезали. Твари, как мы теперь поедем? – и со злым отчаянием, пинал крестьян.

Машинист он главный на паровозе. Именно он отвечал за его движение, за скорость. Его же помощник кидал уголь в топку и этим поддерживал давление в котлах. И именно он, в силу опыта чувствовал уголь и именно от его работы зависела стабильная скорость поезда и его экономичность. Ошибется помощник в качестве угля, не докидает и давление просядет, скорость упадет и поезд не придет вовремя. А с этого убытки всем. И перекидать нельзя – придется стравливать избыточное давление, чтобы не взорвались котлы. Вот и выходило, что машинисты «дрались» за своих помощников, гоняясь за ценными кадрами. Кочегары же, наоборот, служили под началом помощников и исполняли вспомогательные функции – уголь в лоток там подгрести из тендера, смазать кое-где, воды набрать. Ну, иногда давали, конечно, и пошуровать в топку, опыт, так сказать, приобрести. Вот потому-то и злился машинист и едва не плакал от того, что потерял такого ценного сотрудника.

Дальнейшее от меня не зависело. Вокруг поезда закрутилась суета, забегали подоспевшие люди. Железнодорожники занялись собственными делами, оказывали помощь раненым. Того самого помощника машиниста, которого злые крестьяне проткнули вилами, утащили в один из вагонов и послали человека искать доктора. Таковой нашелся во втором классе, он же и оказал первую помощь бедняге. Ничего серьезного он сделать не мог, лишь остановил кровь, перебинтовал и дал что-то проглотить из своего саквояжика. Так что оставалось надеяться, что работник сможет дотянуть до ближайшего крупного города.

Потом я узнал, что же, собственно, произошло.

Крестьяне, живущие в деревнях вдоль дороги, не так далеко от города Клин, прослышали о бунтующей Москве, каким-то образом узнали, что на подавление бунта из столицы отправились войска и потому решили помочь революции. А попросту захотели разобрать рельсы. Дело это не хитрое, вполне по силам любому необразованному человеку. Они кинули клич по деревням, собрали отважных мужичков, ну и пошли до чугунки. Кинули на рельсы бревен, развели рядом костер, чтобы в наступающих сумерках поезд не сошел под откос, а вовремя остановился и принялись за вредительство. И едва они начали, как подошел наш состав. На длинный требовательный гудок они не обратили никакого внимания, продолжив свою работу. Кроме нескольких человек. Как потом оказалось, этих людей никто не знал, были они пришлыми, но никто к ним с подозрением не отнесся – одно ведь дело делали, за одну идею болели доверяли друг другу как брат брату. Так вот, эти пришлые людишки вдруг как-то отделились от общего гурта и пошли к первому вагону. Отмахнулись от машиниста, который их обматерил, и затарабанив по синей двери вагона первого класса, заставили проводника открыть. И едва тот распахнул дверь, сунули ему под нос обрез и принялись за свое лиходейское дело. Но сделали это так тихо и неприметно, что ни машинист с помощником и кочегаром, ни сами крестьяне не догадались, что же на самом деле произошло. И даже когда пошла стрельба, не обратили на это никакого внимания – обе стороны были заняты перепалкой и зарождающейся дракой.

Поезд тронулся в путь только спустя три часа, когда солнце скрылось за горизонт. Суета улеглась, крестьян частью разогнали, частью скрутили и кинули в последние вагоны. Когда остановились в Клину, сгрузили их в руки местных жандармов, определили раненых на лечение. И задержались в этом крохотном городке до самого утра. Нападение на поезд вызвал настоящий переполох в отделении охранки – никогда подобного ранее не происходило. И потому ночью мне поспать так и не удалось. Пришлось объясняться, давать показания, рассказывать, показывать, давать на осмотр свое оружие. Тяжелая для меня была ночь, беспокойная и нервная. Так что утром, когда поезд наконец-то тронулся, я, тяпнув от усталости пятьдесят грамм, завалился на боковую и продрых под зорким оком тестя почти до самого вечера.

Питер…. Два с половиной года прошло как я отсюда уехал. Он, казалось, не изменился – встретил меня все той же хмарью, ветром и неприятным моросящим дождиком, от которого нельзя было скрыться ни под одним зонтом мира.

Поезд подошел к перрону и испустив клубы пара, остановился. Люди высыпали из вагонов, заполонили все свободное пространство. Встречающиеся обнималась, плакали, смеялись и целовались. Наш вагон также вышел, влился в общий поток долгожданных встреч и радости. Мы же с тестем задержались. Не хотел он выходить вот так, нырять в людскую реку, просил меня обождать. Что меня сначала удивило, но потом, спустя минут десять я понял его маневр – он высматривал свою благоверную. Через щелочку в шторках, сканировал фигуры и лица.

- Ну что, пойдем уже? – с нетерпением спросил я, стоя у окна. Уж я-то не прятался, рассматривал людей открыто, искал свою семью и знакомых. И почему-то их не находил. Словно их и не было на перроне, словно забыли они о нашем приезде. А ведь мы телеграфировали!

- Да сейчас ты, не суетись, - шикнул Ильич, хмуря брови. – Вроде бы не вижу своей ведьмы. А ты? Видишь что?

- Нет никого.

Но Ильич все ждал подвоха, не торопился выползать из тесного вагона. Словно ребенок, ожидавшего взбучку от строгого родителя, караулил его приход. Мне даже смешно стало – волевой мужик, старик уже, а боится собственной жены. Никогда за ним подобного не замечал. И зачем тогда поехал в столицу?

Я чертыхнулся, мысленно плюнул и подошел к выходу. Свистнул носильщиков. Когда все чемоданы оказались на тележке я снова зашел в вагон.

- Степан Ильич, это уже не смешно. Ты чего боишься?

- Не боюсь я ничего, - буркнул он, обернувшись. – Правда, что ли она не приехала?

- Никто не приехал. Пошли уже.

Он глубоко вздохнул, попытался объясниться:

- Понимаешь, дочери радость от встречи испортить не хочу. Она тебя столько не видела, соскучилась сильно. Дочки твои красавицы тебя совсем не помнят. Софа так вообще тебя не разу не видела. Ну зачем им видеть, как я со своей женой буду собачиться? Насмотрятся еще.

- Все, пошли, нету там никого, - я потянул его за рукав, и он сдался. Мы спустились на перрон. Основной поток людей уже схлынул, осталось лишь небольшое их количество и какое-то число жандармов, присматривающих за порядком. Мы огляделись и действительно никого из наших не увидели. Ни Маришки моей, ни Михаила, никого. Как будто и не получали они от нас телеграммы.

Носильщики, видя нашу недоумение, спросили:

- Стоять будем, ваше благородие? Ждете кого?

- Да, пожалуй, уже и не ждем, - резюмировал я.

- Тогда куда ехать? Вам извозчик-то нужен или вам в гостиницу поблизости?

- Давай к извозчику.

И мы двинулись вдоль пыхтящего поезда. Мимо проходили железнодорожники, постукивающие молотками по колесным парам и все время что-то смазывающие, нас обгоняли припозднившиеся пассажиры, с улыбками входящие в город. С неба капал мелкий дождь и ветер швырял его в лицо, поддувал под пальто и пытался сорвать с шляпу. Питер встретил меня с разочарованием.

Глава 5

Питер ни капли не изменился. Как был по-петровски красивым в центре, так и остался. Те же скульптуры, те же здания…, та же грязь под ногами и мусор в Неве и в каналах. И те же люди, снующие по улицам по своим делам. Ничего не изменилось, лишь рабочие, попадавшие по пути, выглядели чуть-чуть более озабоченными.

Автово, где стоял мой дом, остался тем же рабочим поселком. Длинный забор Путиловского тянулся нескончаемо и старые бараки вдоль дороги по громкому гудку выплевывали усталую рабочую силу. И дым от сотен и сотен котельных и убогих печей размазывался по крышам и нехотя, словно ленясь, уходил в сторону, на пустыри.

Все по прежнему. Чуть-чуть изменилась лишь моя улица. Дом свой я узнал сразу же, хоть он обновился фасадом слегка и появилась какая-то пристройка, Мишкин тоже. А вот двухэтажный дом из красного кирпича, что стоял через дорогу от моего, я прежде не видел. Помнится, раньше там стоял простой бревенчатый, в котором не так чтобы слишком богата жила самая простая семья служащего, у которой я когда-то под один из Новых Годов чуть не спалил их сараюшку с навозной кучей. Сейчас на его месте стояли добротные хоромы, комнат эдак на пять на каждом этаже. Видно было, что в доме жили – в окнах горел свет, за шторами мелькали тени, а в распахнутую настежь форточку вытягивался сизый табачный дым.

- Приехали, ваше благородие, - сказал извозчик, натягивая поводья.

- Держи, - я щедро расплатился и соскочил с подножки. Следом сполз Степан Ильич.

- Ну, что, зятек, не терпится уже домой-то? Маришку увидеть охота?

Вместо слов я двинулся к дому. Распахнул не запертую калитку, прошел к крыльцу. И едва занес руку, чтобы толкнуть дверь, как та отворилась. Незнакомая мне юная девушка предстала предо мной.

- Ой…, - она широко распахнула глаза, испугавшись. В ее руках была небольшая корзина – девчушка, видимо, отправлялась за рынок за продуктами. А тут я, как привидение, материализовался словно из воздуха. Через секунду она меня узнала, еще раз ойкнула и развернувшись, понеслась в дом, истошно вопя: - Приехал! Хозяин приехал!

Я шагнул за порог. В доме поднялась суета, крики. Первой ко мне выскочила Зина. Увидела, взмахнула руками и бросилась на шею, словно на родного и повисла:

- Слава богу, слава богу, - запричитала она и истошно заголосила, словно на нежданно воскресшего покойника, - Родненький вы наш, Василий Иванович! Наконец-то! Приехал, миленький, а уж мы-то вас заждались! Ой, радость-то какая….

- Ну-ну, ты, Зина, полегче давай. Ты чего это?

Мне стоило приложить значительные усилия, чтобы стащить ее с шеи. Но она никак не хотела отлепляться, висела на мне, уткнувшись носом в теплый воротник, выговаривалась:

- А мы вас так ждали, так ждали. А вы все не ехали и не ехали. Что же вы так неожиданно, почему телеграмму не дали?

- Как не дал? Была телеграмма, неужели не получили?

- Никто не приносил, не было ничего. С утра почтальон приходил, принес газет, писем, а телеграммы не принес.

- Плохо работает что ли телеграф? Тоже бастует как и в Москве?

Наконец я смог освободиться из ее объятий и осмотреться. В сени вывалило шесть человек, из которых мне была знакома лишь одна Зина. Остальные же лица оказались для меня внове.

- Где жена моя? Где Марина Степановна?

- На студию уехала с самого утра. Синему новую снимает, дома почти не бывает. И Оленьку с Дашулькой с собою берет всегда.

- Гм…, а теща?

И тут Зина скривилась словно от зубной боли:

- К портному отправилась, платье новое шьет.

- Ладно….. Значит так, Зинаида, затопи-ка нам баню, расстели кровати и определяй людей на постой. Степан Ильич устал сильно, ему надо бы отдохнуть. На стол накидай горячего. Есть горячее, да? Вот и давай. И хорошо, кстати, что тещи дома нет, сюрприз ей будет.

На этих словах тесть хмыкнул, но не пожелал вставить свои пару слов, лишь огладил бороду широкой ладонью, представляя реакцию Ольги Даниловны. А Зинка, вот уж удивительно, сделала вдруг старомодный книксен и одним лишь взглядом отправила служанок выполнять приказание. Чувствую, что к ее выучке приложила руку моя горячо любимая теща.

Что ж, я дома! И как, оказывается, приятно втянуть носом знакомые запахи, как радостно глазу видеть, черт возьми, Зину! Вот уж не ожидал, что она так горячо меня встретит. Встретит как родного, ни больше ни меньше. Я прошелся по комнатам. Все-таки и сам дом внутри изменился. Где-то проведен небольшой ремонт, где-то переделаны комнаты. Появилась детская, где стояли две кроватки, а на полу, на ковре аккуратно выставлены игрушки – куклы, да различного рода безделушки. Мой тренировочный «зал» остался неизменен – никто здесь не занимался, никто мышцу не качал. Все здесь осталось на тех же местах, как я и бросил. Служанки лишь смахивали пыль со снарядов, да изредка мыли полы. Изменилась обеденная зала, стол, за которым я когда-то вкушал горячие и холодные блюда, исчез, а вместо него появился новый, какой-то несуразный. Огромный, полированный, с гнутым, резными ножками. Его, кстати, уже сервировали – накинули белоснежную накрахмаленную скатерть и спешно раскидывали приборы. Где-то возле печи громыхали кастрюли.

Девчушка, что неожиданно встретила меня в дверях, носилась взад-вперед как угорелая, чему-то втайне улыбаясь. Стреляла в меня глазками, старалась понравится.

- Как зовут? – спросил я ее.

- Машенька, - засияла она.

- Давно здесь?

- Четыре месяца почти.

- Замужем?

- Нет еще, не замужем. Никто не берет, говорят, что старая, - шутливо ответила она и с легким кокетством поправила прическу.

- Сколько ж лет тебе, Машенька?

- Двадцать два.

- И кто тебя сюда пристроил?

- Супруга ваша, Марина Степановна. Она сама меня нашла.

Что-то не очень мне это понятно. Уж Маришка-то, скорее наоборот, должна была прогнать эту особу куда подальше и взять вместо нее какую-нибудь менее привлекательную особу. А эта Машенька слишком уж смазлива для того, чтобы быть служанкой в моем доме. Тем более, если держать в уме, что незамужняя. А вдруг как я с ней загуляю? Не-ет, то, что моя супруга взяла ее вот так просто, я не верил, было тут что-то еще.

Подошла Зина, шугнула Машеньку. Я ее спросил:

- Жене-то моей уже отправила кого с сообщением?

- Да, конечно, Прошку на извозчике. Часа через два, думаю, она примчится. А Козинцеву я сразу же позвонила, уже едет сюда на своем драндулете. Скоро будет.

- На каком это драндулете? На машине, что ли?

- А вы не знаете? Ах, ну да, он же в прошлом году купил себе тарахтелку, теперь только на ней и ездиет. Фу, вонючая какая, да шумная. Марина Степановна всегда на него ругается, когда он мимо проезжает. Дети от нее просыпаются. А шофер у него хамло подзаборное, грубит все время и ругается при детях.

Я улыбнулся, представив Мишку на, например, Роллс-Ройсе. А что, он по жизни предпочитал машины самые что ни на есть дорогие. Наверняка и сейчас себе подобную же купил. А про шофера я удивился – подобных замашек у него раньше не было.

- А что Михаил? Как он? Как Анна Павловна, не понесла еще?

Зинка качнула головой:

- Нет, пока никак у них не получается. Все стараются, стараются, а никак. Аня бегает иногда сюда, с нашей Мариной Степановной по-женски друг дружке плачутся. Она уже по докторам бегает, и в церкви свечки ставит и по бабкам ездиет, а все одно ничего не получается. Бедная женщина, за что ей такое наказание?

- А Мишка?

- А он что? Придет, наорет на нас и ее заберет обратно. Страшный мужик стал, не то что раньше.

- Мишка? Наорет? – не поверил я.

- Ну да. Он такой нервный стал – ужас. Чуть что не по его – сразу в ор. А кричит как – морда краснеет, кровью глаза наливаются. Того и гляди – удавит. А он вон какой бугай, все его боятся.

- Да ты что-то придумываешь, Зина. Никогда он таким не был.

- Раньше не был, а теперь стал. Вот что бездетность с мужиком делает. Дал бы бог ему хоть какого ребенка – сразу бы успокоился.

Я ничего на это не ответил. Оснований не верить Зине у меня не было, но те вещи, что она рассказала, показались мне слишком уж нереальными. Да, бывало у моего друга такое, что в крайней степени раздражения мог прикрикнуть, но такого чтобы срываться в крик на постоянной основе я припомнить не мог.

Я ее отправил, но она не поспешила по своим делам, как-то замялась.

- Что еще?

- Василий Иванович, а вот эта женщина, как ее – Лиза, да? Она с вами в Артуре жила?

Я укоризненно на нее посмотрел.

- Что за вопросы, Зин?

- Ну я так, мне же надо знать.

- Много будешь знать, скоро состаришься.

- Да я и так уже старая, - отмахнулась она и продолжила гнуть свою линию. – Я помню, когда Марина Степановна от вас вернулась она как-то сказала, что что у вас в доме живет красивая барышня. Я думала, что она ругаться будет на вас и на нее, но нет, спокойная она была. Ни словом про нее больше не говорила. А вот мать ее, теща ваша, как узнала про эту барышню, так словно с цепи сорвалась. Кричать на Марину Степановну стала, ругать ее, обзывать. Говорить, что она дура, раз оставила вас одного с ней в Артуре. Я ее, конечно, понимаю, а вдруг вы ее бы там обрюхатили, что тогда?

- Зина! – осек я ее. – Тебе лучше помолчать, не твое это дело.

- Да-да, не мое, - легко согласилась она, но продолжила, - а Марина Степановна лишь молчала и ничего матери не говорила. Уходила от нее и запиралась в комнате с детьми. Так уж сильно она злилась на нее, так злилась, а сказать ничего не могла. А почему не могла, я не знаю, а спрашивать у нее я боюсь. Это она матери ответить не может, а мне-то по первое число всыплет. Что с этой Лизой не так, почему ваша жена ее не прогнала тогда?

- Зина, еще раз тебе говорю - не твоего ума дело, - снова повторил я, повысив голос. – С каких это пор ты превратилась в баразную бабу, у которой только одно развлечение – сплетни собирать? Иди, занимайся своим делом, у тебя люди без присмотра.

- Люди вашей тещей выдрессированные словно пуделя в цирке, - не слишком довольным проворчала она. Как и ожидалось, Ольга Даниловна, поселившись в моем доме, подмяла под себя всю прислугу и, судя по всему, и собственную дочь тоже. Зинаида, была не очень довольно таким положением вещей, потому-то и обрадовалась так горячо моему приезду, понимая, что все вскоре вернется на старые рельсы.

- Все, Зина, все, иди. Не надо тебе знать того, чего знать не надо. Лизка здесь будет жить и здесь работать прислугой. Если понадобится – сама все и расскажет. Поняла?

Она кивнула.

- Ступай. Посмотри, как там она устроилась, да и Данил.

- Этот лоб тоже у нас жить будет?

- Переночует только, завтра уйдет Все, иди давай.

Она наконец-то ушла. За это время всех людей пристроили, разместили, накидали на стол различной еды. Но, как и полагалось в нынешнем обществе, за главным столом накрыли только мне и Степану Ильичу, Лизке же и Данилу накрыли отдельно. Я уж и отвык от такого – в Артуре всегда обедал за общим столом, не разделяя людей. И вот, пока мы устраивались, пока с тестем откупоривали бутылку коньяка, чтобы отпраздновать возвращение, пока разливали по хрустальным рюмкам, мы дождались…. Через щелочку приоткрытой форточки донеслось натужное, громкое тарахтение мотора, приближающееся к нам с каждой секундой. Вскоре звук мотора достиг предела своего звучания и внезапно оборвался. Оттормозившиеся колеса выгнали из-под себя мелкие камни и комья грязи, и рессоры облегчённо, со скрипом, выдохнули, когда тяжелый пассажир соскочил на землю. Спустя пару секунд на крыльце затопали сапоги, нетерпеливо сбивая грязь. И Мишкин голос донесся до наших ушей:

- Где он? Где этот герой Артура и гроза японских генералов и сокрушитель японских челюстей? Живо представить его предо мною!

Я искренне заулыбался. Пришлось встать из-за стола и встретить самого близкого друга. Вышел в сени, распахнув дверь и по театральному раскинув руки, провозгласил:

- А вот он я!

- Здорово, Васька! – радостно заревел друг и жарко полез обниматься. Сдавил словно медведь могучими ручищами, захлопал по спине: - Чего же так долго ехал? Заждались тебя здесь, соскучились. Почему телеграмму не послал? Как ты вообще?

- Нормально. Устал только жутко.

- Да, дорога дальняя, а нормальных летательных аппаратов мы еще не придумали. Твоя чайка такое расстояние не выживет.

- Да уж, не Боинг построил, - ответил я и счастливо осмотрел друга. Тот ни капли не изменился – каким был бугаем, таким и остался. Чуть жирка на животе нарастил, да под подбородком немного отложилось – все же не семнадцать лет, когда лишняя энергия через поры сама собою выделялась. В висках появилось несколько седых волосков, да в уголках глаз наметились будущие морщины.

- Да уж, не Боинг, - согласился он, засмеявшись. Люди, стоявшие рядом, нас, конечно, не поняли, да они и не пытались это сделать – мало ли какими мудреными словами мы кидаемся? – Но ничего, нам бы только время мы и турбореактивный двигатель построим и Боинг с тобой сделаем и на Луну Гагарина запустим. Но подожди, дай-ка я на тебя еще раз посмотрю.

Он отодвинулся, прищурился и цокнул языком так, словно увидел что-то не очень хорошее:

- М-да, не на пользу тебе пошла поездка, совсем не на пользу. Хоть и у моря был, а все же не на курорте.

- Да какой там курорт, - махнул я рукой. – В Артуре не отдохнешь как следует, а в Чифу было просто некогда.

- В Чифу? Ты все это время жил в Чифу?

Я отмахнулся:

- Нет, только наездами. Потом расскажу. История долгая и интересная.

- Да, и вправду, чего это я? Боже, Васька, я так рад тебя видеть, ты даже не представляешь! Мыслями здесь стало не с кем поделиться. Только с Макаровым иногда и получается иногда словом перекинутся, но он так себе собеседник в наших делах. Знать-то теперь знает, а понимать не может.

И он еще раз полез обниматься. А когда первые эмоции поутихли, он с укоризной меня спросил:

- Почему телеграмму не послал? Встретили бы как полагается.

- Была телеграмма, с вокзала отправляли. Это что-то у вас тут происходит. Может Ленин у вас тут революцию раньше времени затеял, а?

- Да отправить в одно место этого Ленина вместе с Троцким и Сталиным, - отмахнулся Мишка, - и без них здесь дела страшные творятся. Вы как вообще из Москвы-то выбрались? В газетах пишут, что там все вокзалы бастуют.

- Случайно, - признался я. – Позже расскажу. Давай, проходи, чего в сенях торчать. Отметить надо приезд.

- Где? Здесь? – воскликнул он и возмущенно замахал руками. – Нет, нельзя здесь, только в ресторане. В самом лучшем и немедленно. Одевайся, поехали! Целый зал для тебя снимем, любые деньги заплатим! Люди узнают, что ты приехал – битком набьются, дом твой всех не поместит.

- Не-не, не сегодня. Ресторан завтра и гости все завтра. Устали мы сильно, нам отдохнуть надо. Да и Маринку свою я еще не видел.

- Ах, ну да, ну да, - согласился он, но, тем не менее приказал одному из своих людей, что зашли вместе с ним: - Обзвони всех и сообщи, что Рыбалко вернулся. Предупреди, чтобы в гости с поздравлениями не перлись и сами не названивали. Сними на завтра ресторацию и туда всех зови. Понял? Денег на ресторацию не жалей – такой повод!

Человек кивнул и убежал исполнять приказание. Ну а мы, прошли в дом и втроем уселись за стол. И узким кругом принялись отмечать мое прибытие. После второй опрокинутой рюмки я вдруг осознал что-то странное:

- А Анна Павловна где? Где жена-то твоя?

Мишка вздохнул и признался:

- В Кисловодск она поехала, через месяц, наверное, вернется. А Ольгу мы в Штаты отправили, она там учится. Здесь-то из девочек лишь послушных жен воспитывают и только.

- А там разве по-другому?

- А там у нее возможностей больше, чем здесь, - отрезал он и закрыл тему.

Где-то через час, когда мы были уже слегка пьяные, к дому подкатила закрытая бричка. Тесть, выглянув в окно, сообщил:

- Маришка прикатила.

Я поспешил выйти на крыльцо и как раз поймал момент, когда моя супруга торопливо отворяла калитку. Она меня увидела, вспыхнула счастливо и словно юная влюбленная девушка кинулась на шею. Уткнулась носом лацкан пиджака и замерла. Потом мелко затряслась, тихо смеясь.

- Ну ты чего? – не понял я ее. Она всхлипнула, и я сообразил, что не смеялась она, а плакала. Беззвучно рыдала то ли от счастья, то ли от огромного облегчения. Нам не мешали. Наконец она оторвалась, пальцем сняла с ресницы слезинку и вдруг стукнула кулачном мне в грудь и сердито-делано упрекнула:

- Почему телеграмму не послал?

Я лишь развел руками и вместо объяснений сказал:

- Извини, - не хотел я в этот трогательный момент объясняться, а просто обнял ее и прижал.

- Извини…, - досадливо передразнила она. – Я тут волнуюсь, переживаю, а он «извини». Бесчувственное полено!

- Ну-ну, не надо, - просто сказал я и уже сам притянул Маришку в объятия: - я же здесь. Ничего же не случилось.

Она не ответила. Меж тем из брички выгрузилась какая-то незнакомая мне тетка, помогла спуститься на землю моей старшей дочери, а затем сняла младшую, приговаривая:

- Пойдем, Дашенька, пойдем. Вон папенька твой приехал.

Тетка подтолкнула старшую в мою сторону, но та не сдвинулась с места, осталась упрямо стоять рядом с грязным колесом.

- Ну что ты упрямишься, милая? Пойдем же, вы давно не виделись. Папенька твой очень сильно по тебе скучает.

Обернулась Маришка, все поняла и пояснила:

- Она просто забыла. Столько тебя не видела.

Конечно же, я понимаю. Дарье сейчас четыре, видела она меня в последний раз почти два года назад, так что не удивительно, что я для нее какой-то незнакомый дядька. Ее подвели ко мне, я присел на корточки и улыбнулся. Честно, как никогда в жизни я был по-настоящему счастлив.

- Здравствуй, Дашенька.

Она уставилась на меня ясными очами, всмотрелась в забытое лицо. Я пошевелил усами, как часто перед ней делал, когда игрался.

- Папа Вася? Ты мой папа Вася?

- Да, это я.

- Мой папа?

- Да, Дашенька, да. Это и вправду я.

- А где ты был? На войне, да? Мамулечка говорила, что ты там из пушки по собакам стрелял. Ты собак не любишь?

Я кивнул:

- Да, доченька, на войне я был. Очень долго я там был, а теперь вот вернулся. Ты меня не узнала?

Она посмотрела сначала на няньку, затем на мать, а потом не слишком уверенно ответила:

- Узнала.

Понятно, что у нее сработала установка от матери и бабки на то, что вот-вот приедет отец и его надо будет правильно встретить.

- Ну, тогда иди ко мне, - я распахнул руки, и дочка сделала пару робких шагов. Я подхватил ее, обнял и поцеловал в нежную щечку. И только в этот момент она, видимо, меня по-настоящему вспомнила. Прильнула всем телом, обвила шею руками и замерла.

- Папа Вася, а ты вкусно пахнешь, - пробубнила она едва слышно.

- Не надо, не зови меня папа Вася. Просто папа, хорошо?

- Хорошо…, папулечка.

Некоторое время мы с ней так и стояли в обнимку. Я млел от счастья, а Дашка заново привыкала. Наконец я ее отпустил, и нянька отвела ее в сторону. Супруга на руках поднесла вторую дочь, которая меня совсем и не видела. Полуторогодовалая Софья словно рубенсовский пупс сияла алыми пухлыми щечками и искрила длинными золотыми кудрями, выбивающимися из-под теплого чепчика. Она застеснялась меня, отвернулась.

- Ну, Софа, посмотри кто это? Ну же! – шепнула Маринка, но доча не послушалась, вжалась всем телом в мать. Мне оставалось лишь погладить ее по голове и констатировать:

- Потом привыкнет.

Маришка расстроилась. Думала, что дочь признает отца с первого взгляда, надеялась на это. И расстроилась сильно, так, словно именно это признание было самым главным в нашей встрече.

- Да не переживай ты, - ободрил я ее, - все еще впереди. Через неделю с рук моих слазить не будет. Пойдем лучше внутрь.

Вечером мы хорошо посидели. Отпраздновали возвращение громко, шумно и задорно. Коньяк и вино лились рекой, закуска сметалась со стола в мгновение ока. Маришка не отлипала от меня, сидя на стуле, жалась плечом и склоняла голову. Ей не терпелось остаться наедине и целиком завладеть моим вниманием, но как истинная супруга терпела гостей, слушала пьяные, поучительные разглагольствования отца и громкий Мишкин бас, понимая, что этот праздник не только для нее, но и для них тоже. Тот новый дом, что выстроился напротив моего, оказался домом…, вот уж я удивился…, господина Тринклера, собственной персоной. Это он выкупил участок у прежнего хозяина, снес под корень все постройки и с нуля возвел себе двухэтажные хоромы, в кои и въехал всего-то с месяц назад. Он, узнав о моем приезде, так же присоединился к празднованию и не забыл захватить с собою супругу. Принес с собою дорогую бутылку шампанского, ею же стрельнул в потолок, залив скатерть, ее же в два лица и выпил. Безо всяких обид с моей стороны. Не хотели люди крепкий алкоголь, ну и ни надо.

Часам к девяти к дому на тарантасе подъехала теща. Сошла словно барыня, на ходу раздавая выскочившей прислуге указания и ввалилась в сени. И только там заподозрила неладное – услышала наши громкие голоса, доносящиеся из-за двери, увидела верхнюю одежду на вешалках. И с чувством полным праведного гнева, желая разогнать несанкционированную тусовку, дернула за ручку, ударила дверью об стену и, перешагивая через порог, хозяйским тоном, не терпящим возражений, прикрикнула:

- Это ты кого здесь Маринка в дом привела? Что за гульню ты здесь устроила? Мужа при тебе нет, значит можно подолом теперь трясти? Ну я тебе сейчас покажу.

Она еще не увидела меня, не увидела собственного мужа. Мы с ним сидели как бы немного в уголке, за стеной и в момент удара двери, замолчали. Я от легкого недоумения от ее хозяйских замашек, тесть же от щемящего душу предвкушения. Он даже ладони потер, желая встретиться взглядом с «любимой» супругой.

- А ну-ка, подняли свои жопы и вон из дома! – прикрикнула она на гостей. Разглядев Мишкину фигуру, предъявила: - А ты чего приперся? У тебя свой угол есть, нечего к моей дочери клинья подбивать! Ишь, ухажер нашелся, быстро уходи отсюдова пока я на тебя слуг с дубьем не спустила!

- Что-то вы, Ольга Даниловна, сегодня в очень уж хорошем настроении, - хмыкнул он в ответ и демонстративно опрокинул в глотку рюмку с пойлом. Сморщившись, через секунду, добавил: - С неделю назад собак на меня спустить собирались.

- У-у, пьянь, прижился здесь…. А вот и спущу сейчас…. Прошка! – крикнула она слугу, намереваясь отдать распоряжения и в этот момент, переступив порог межкомнатной двери, наконец окинула взглядом всех гостей, увидела меня, увидела мужа и побелела лицом. Осеклась на полуслове, приложила ладонь к искаженному рту, словно заталкивая обратно готовые было сорваться слова. Степан Ильич вперил в нее тяжелый взгляд:

- Ну…, здравствуй, что ли…, - медленно сказал он. – Долго тебя не видел, соскучился сильно….

И Ольга Даниловна, потеряв на какую-то долю секунды самообладание, закатила глаза и покачнулась. Ее успел подхватить под белы ручки Михаил и утвердить обратно на ноги. Поднялся из-за стола тесть и предложил:

- Дай-ка лучше я. Все ж она богом данная мне супруга, нечего тебе ее лапать, - и протянул крепкую ладонь, желая ухватить ее под локоток. Но она уже взяла себя в руки, дернулась и, отмахнулась от мужа. Прошипела сквозь зубы:

- Зачем приехал, плохо тебе было в Москве?

- Плохо, очень плохо. Революция везде, стреляют на каждом углу. Зато тебе у дочери хорошо было очень. Решил вот, тоже у нее погостить, отдохнуть от проклятых революционеров.

- Погостить…, - передразнила она зло. – Как тебя только из города выпустили, черта бородатого? На кого магазины оставил?

- Тебе ли о магазинах печься? Петька и без меня там неплохо правит. Не развалит, чай, за месяц-то, другой.

Она не нашлась что ответить. С нехорошим прищуром окинула мужа с ног до головы, словно безмолвно прокляв, стрельнула в мою сторону. Я ей нейтрально улыбнулся:

- Здравствуйте, Ольга Даниловна.

Она молча кивнула. Не похоже, что устыдилась своих слов, сказанных передо мною, не похоже, что она вообще знала, что такое стыд. Купчиха, стопроцентная купчиха, которая и за словом в карман не полезет и дубьем самолично отоварит, и купчую въедливо в морду выпишет, а потом пойдет в церковь причащаться с кристально чистой совестью.

В комнату вбежал всполошенный Прошка. Мужичок лет сорока, видно, что из бывших крестьян. Невысокий, веса небольшого, но очень жилистый и сильный. Бритый, ухоженный. Складывалось впечатление, что он, вырвавшись из крестьянства, всеми силами стремился набраться манер и уклада жизни столичных жителей. Пиджак вот явно по фигуре пошитый носил и туфли пижонские лакированные на носки надеванные, а не на портянки.

- Что, Ольга Даниловна, звали? – сломался он перед ней. Привык, что в доме она хозяйка. Не Маришка моя, не я, а именно она. Не перестроился мужичек, не сообразил, что старые ветра задули по-новому.

Теща не удостоила его ответом, вышла из комнаты, едва не сбив с ног. Слуга послушно, словно собачка, зашагал следом, ожидая приказания.

Михаил громогласно прокомментировал:

- Ольга Даниловна этого хмыря из Москвы с собою притащила. Поставила здесь главным, Зинаиду задвинув.

- Помню, перед отъездом сюда она его нашла, - поддакнул тесть. – Батраком в драных лаптях пришел в мой дом наниматься, сладко песни перед ней пел. Вот и взяла его.

- А ты? – спросил я.

- А я с кондрашкой лежал, встать не мог. Гнал я его, Петьке наказывал чтобы тоже гнал, да только против этой ломовой лошади что можно сделать? Она меня только и боялась, а как слег я, так и распустилась. Убежала к дочери, оставив меня одного и Прошку этого, подхалима, с собою взяла.

Он отмахнулся от всплывших воспоминаний и поспешил вернуться в хмельной угар. Я тихо спросил супругу:

- А ты как же допустила?

Она вздохнула:

- С маман моей очень сложно спорить.

- Даже тебе?

- Даже мне…. Я пыталась, да только без толку это. Ругалась с нею, Прошку этого выгоняла, да разве можно против ветра…? Да и не живу я почти дома-то. В синеме пропадаю все время, да царские праздники и фильмы снимаю. Некогда.

Я улыбнулся, прижал супругу к себе, приободрив, и звонко чмокнул в щеку. Соскучился все-таки по ней. Очень сильно соскучился.

Как не хотели гости продолжить гуляния, как не стремились задержаться до самого позднего часа, а все же пришлось им и честь знать. Выпроводил всех, распрощался. Мишка на правах лучшего друга сопротивлялся, упирался, но и его я вытолкал, и он навеселе поплелся в свой пустой и холодный дом.

День следующий у меня прошел в полной суматохе. Утром пришлось наводить новые правила. Прошку я прямо за завтраком на глазах у тещи строго отчитал и восстановил в правах Зинаиду. Ольга Даниловна, мрачно ковыряясь вилкой в тарелке, не проронила ни слова. Степан Ильич же в ей пику веселился и шутил, чем еще больше загонял собственную супругу в угрюмое состояние. Маришка предпочитала не вмешиваться. Хоть и родители, и их разлад задевал и ее, но мать в своем доме она терпела, пожалуй, уже из последних сил.

Днем случились главные гуляния. Мишка снял на весь день очень дорогой ресторан «Кюба», что стоял на Мойке и пригласил туда всех, кого знал, да и кого не знал, пожалуй, тоже. Вот не совру – многие люди, поднимающие тосты за мое здоровье и счастливое возращение, оказались мне не знакомы. Кажется, и они меня знали лишь по газетам и слухам. Но это никому не мешало наслаждаться весельем. Хотя…, можно понять людей, которые весь пятый год просидели словно на пороховой бочке. Начиная с Кровавого Воскресенья и до самого этого дня не проходило ни единых суток чтобы в городе или в окрестностях чего-либо не случалось. Забастовок, стачек и митингов люди хватанули по самое горло и больше им не хотелось. Стрельба, грабежи и убийства стали нормой для столицы, после наступления темноты горожане предпочитали укрываться дома. Преступный элемент, пользуясь случаем не особо заботясь о тишине и осторожности проворачивали свои темные делишки, о которых потом люди, читающие утренние газеты, приходили в ужас. Потому-то гости в ресторане и радовались искренне моему приезду – отводили, так сказать, душу, словно возвращаясь в прежние спокойные времена. И вспоминали, между прочим, Айседору Дункан, будущую супругу Есенина, что танцевала в этом ресторане в прошлом году.

Сам ресторан был помпезный, напоминал мне почему-то Версаль. Вышколенные официанты сновали между столов, разнося еду и питье, швейцары стояли на страже, отсекая лишний люд – «Кюба» полностью, до самого последнего столика оказался забронирован под мою персону. Было видно как ко входу подъезжали экипажи, люди пытались зайти внутрь, но натыкаясь на непреодолимое препятствие, были вынуждены отправляться искать себе другое место. Некоторые, узнавая причину закрытого мероприятия, всеми правдами и неправдами пытались проникнуть внутрь. Уговаривали швейцаров, денежку им давали, угрожали, кичились своим благородством и взывали к совести. Но те твердо стояли на посту, вежливо, но неуклонно отправляя людей восвояси.

Пьяный был день, хмельной. Алкоголь тек рекой, а здравницы в мою честь и тосты взлетали через каждые пять минут. Я старался не напиваться, лишь пригублял, но это не спасало. Люди словно с цепи сорвались, требовали от меня непременно выпить до дна и не прощали моих попыток соскочить. Подливал в масла в огонь и Мишка. Он словно тамада «вел» гостей, балагурил, рассказывал истории и требовал от меня историй из Артура и Чифу. Приказал откуда-то притащить огромную, в полтора моих роста картину, на которой оказался написан я собственной персоной, стоящий на «Решительном» бок о бок с лейтенантом Рощаковским и принимающий наглый ультиматум японского офицера. Верещагина работа! Он ее написал! Хоть и не присутствовал художник лично при этом действе, но атмосферу накала передал весьма точно. И гнев лейтенанта читался с легкостью и надменность японца, зачитывающего листок и напряженность матросов, взявших в руки тяжелый инструмент и приготовившиеся к рукопашному бою. И меня написал весьма выразительно, так, словно я воспылал праведным гневом и готов был вот-вот выхватить свой потайной клинок и проткнуть наглеца прямо в подлое сердце. Мой друг громко объявил, что Василий Васильевич написал эту картину под впечатлением рассказа самого Рощаковского и адресовал ее лично мне, и под дружное одобрение собравшихся торжественно ее же и подарил. Отказаться я не смог. Уж не знаю, когда и где Верещагин смог встретиться и побеседовать с лейтенантом, но факт остается фактом – встреча была. И вполне возможно, что этому поспособствовал его друг адмирал Макаров, ныне почетный инвалид Русско-Японской войны, обласканный вниманием и одаренный наградами самим императором.

Глава 6

Гуляния продолжались едва ли не до самого утра. Я напился очень сильно, хоть и не хотел. Мишка тоже, да так, что его беспамятного пришлось дружной гурьбой затаскивать в закрытую карету и отправлять до дома. Меня оберегала супруга, следила за моим состоянием, вовремя подкармливала и порою незаметно для всех отбирала у меня рюмку, за что я ей потом сказал «спасибо». Вернулись мы домой уже глубокой ночью, и безо всяких двусмысленностей завалились спать.

Следующий день я болел. Зинаида меня отпаивала рассолом и аспирином, заботливо кормила холодцом и шипела на прислугу, чтобы те не гремели. Я ей был благодарен за это.

Раскачался я лишь под вечер. Выполз из своей кельи, прошелся по дому, хмурясь, зашел в комнату, где я раньше занимался спортом. Все здесь оставалось на своих местах, гантели лежали в углу, наборная штанга стояла на стойке. И даже несколько полотенец и махровый длинный халат висели на своих, что удивляло.

- Я не дала вашей теще очистить эту залу, - неожиданно за спиной раздался голос Зины.

Я обернулся. Она стояла возле двери, чему-то улыбалась.

- А хотела?

- Думала убрать все ваше в сарай, а здесь ремонт сделать и самой поселиться. Не любит она, видите ли, по лестницам подниматься.

Я качнул головой и усмехнулся.

- Ты правильно сделала. Только как она потом тебя не сожрала?

- Марина Степановна не дала, заступилась. А Прошку я потом поймала как он ваши железяки утащить пытался, так я его тряпкой половой отходила. Скандал бы-ыл! – она довольно закатила глаза.

- И он позволил с собою так поступить?

- Нет, конечно же. Ударил меня. А потом я его. А потом муж мой его в кабаке поймал и отлупил. Зубы у него железные видели? Валентинова работа!

- Боже, Зина, как же вы тут жили-то без меня?

- А вот так и жили, Василь Иваныч. Как на войне. Хорошо, что вы приехали, сразу тише стало. Нехорошо так, конечно, говорить, но надеюсь теща ваша съедет отсюдова куда подальше.

Я не ответил, я тоже на это надеялся. Ольга Даниловна волевая и порою весьма жесткая женщина и супруга моя частью переняла от нее характер. И отношусь я к ней, как и полагается с глубочайшим почтением, но терпеть ее в своем доме продолжительное время я не желал. Потому и надеялся, что она съедет отсюда как можно скорее. Кажется, она и сама это понимает, по словам и Маринки и Зинаиды она, с тех пор как я приехал, притихла и взяла под узды свою натуру. К тому же и муж ее, с которым давно погасшая любовь переросла в откровенную ненависть, находился здесь и лишь одним своим присутствием капал на нервы. И вот именно его она не желала видеть больше всего на свете и, кажется, именно из-за него она отсюда вскоре сбежит. И словно в подтверждении моих мыслей Зинаида озвучила:

- Я слышала, как она Прошку на вокзал отправляла, чтобы он билеты, значит, купил. Уезжать все-таки собралась.

- Ну, что ж, - пожал я плечами, - значит проводим ее культурно и отправим восвояси. И заживем мы здесь по-старому.

Она улыбнулась – власть над прислугой снова перетекла к ней в руки.

- А что муж твой после вчерашнего? – спросил я ее, вспомнив Вальку Пузеева, что был вчера приглашен в ресторан. Помнится, он так лихо отплясывал, так задорно выкидывал коленца, что казалось они у него отстегнуться и пойдут танцевать отдельно от хозяина.

- А что ему сделается? Спит дома, на работу не пошел ради такого праздника. Мечтает с вами поскорее лично встретиться.

- Не пьет?

- Как все, жаловаться не на что. Сафрона вот к себе взял, ремеслу обучает.

- Постой-ка, он ведь ребенок еще

- Да какой ребенок – лоб здоровый! Пятнадцатый год уже идет.

- Как пятнадцатый?! Я же его вот таким шпингалетом помню, - удивился я и показал где-то на уровне своей груди. – Метр с кепкой!

- Я не знаю какой такой метр, но он вымахал уже выше отца. И курит уже вовсю, оболтус. И ругаюсь на него и стыжу, да только без толку это теперь. Улыбается только детина, да терпит.

Мне оставалось лишь развести руки. Время летит незаметно, пробыв в Артуре столько времени, я удивлялся переменам происходившими с людьми. У многих людей появились первые седые волоски, первые морщины вокруг глаз, чужие дети подросли. Да и я, глядя на себя в зеркало, заметил, что тоже поддался влиянию времени. Семь с половиной лет назад, когда мы сюда попали мне было…, черт, а сколько же мне было? Сейчас мне по документам Российской Империи тридцать четыре года с небольшим, в реале же, значит, тридцать пять. Мишка в том самом далеком будущем, подделывая документы, не особо заботился о датах, черканул первое, что пришло в голову, вот сейчас я и путаюсь в вычислениях. Туда-сюда месяцы и лишние дни, да еще разница в Григорианском и Юлианском календарях. Давно забил на это дело и праздную как написано в нынешних документах. Так вот, настоящих тридцать пять лет…. Возраст, однако, пережил самого Христа. А через десять…, нет, уже через девять лет, когда случится Первая Мировая, мне будет…, мне будет…. Опять запутался и плюнул. Пятый десяток мне будет, а это, стоит согласиться, солидный возраст. И время к тому времени надо мной как следует постарается. Поэтому надо держать себя в форме, не давать расслабляться. Война в Артуре выбила меня из спортивной формы, отвлекла от здоровья. И потому, окинув взглядом мой личный спортзал, я оценил старания Зинаиды и искренне сказал:

- Спасибо.

- За что же это? – так же искренне удивилась она.

- Вот за это спасибо, - показал я на гантели, гири и прочее. – Уберегла.

- Да ладно, - махнула она рукой и ушла по своим делам.

Вскоре пришел Мишка. Мятый, но уже поддатый, подлечивший похмелье. Принес за собою новое амбре и полез обниматься. Стоило больших трудов отцепить его от себя и, усадив за стол, заставить поесть. Машенька, тем временем, молодец, подсуетилась и сварила крепкий и сладкий кофе.

- Что-то ты без Анны Павловны расслабился, - укорил я друга, намекая на опохмел. Подобного он ранее не практиковал.

Он развел руками, признавая грешок:

- Нервы, сам понимаешь.

- Какие нервы?

- Да вот такие…. Крутишься тут как белка в колесе, продыха нет. Туда сгонять, посмотреть, сюда съездить, проблему решить. Революция эта чертова сильно мешает. У меня заказы на радиоприемники в тысячу штук за границу, а я их сделать не могу. То одного не хватает - привезти не могут из-за стачек, то другого – подрядчики сделать не успевают, людей у них охранка забирает за революционную деятельность. В порту бардак…. В Париж отправить радиопередатчик и студию не могу из-за этого.

- А Попов что же? Не справляется?

- А у него забот столько что порою и дома не ночует. Прямо в офисе комнату себе оборудовал, кровать и шкаф с бельем поставил. Полинка, жена его, ругается на меня, а я что могу сделать? Он сам так захотел, как я его выгоню оттуда? Заместителей себе понаделал, да только все одно работы много.

- Как у них в семье-то? Нормально все?

- Нормально. Дочка их красавицей вымахала, от ухажеров не знает, как отбиться. Я Попову говорю: «Серега, отправляй ты ее в Америку, пускай там учится на кого желает», а он не хочет. В Смольный ее запихнул и радуется…, дурак. Что она в этом Смольном, на жену хорошую выучится только или учителку какую, или во фрейлины пойдет? Хотя, во фрейлины к жене Николая было бы неплохо, да только кто ж ее туда возьмет-то с такой родословной? Это все равно что в лотерею выиграть.

- Постой, в Смольный же вроде только дворянок принимают.

- Ну да, принимают. Только директор наш туда какие-то свои подходы нашел, взятку огромную кому-то дал, институт на свои деньги радиофицировал, вот и пропихнул дочуру.

- Хм, ловкач. Не зря мы его директором сделали. А Мендельсон наш как?

- А Яшка наш все толще и толще. Костюмы новые каждые три месяца шьет. Жрет в три горла и остановится не может. Ну ты сам же его вчера видел, чего спрашиваешь?

Я улыбнулся. Видел, конечно, я вчера нашего юриста. Прокатился по залу краснощекий колобок в очках, обнялся со мною радостно, да и плюхнулся за стол, из-за которого до самого конца празднества не вставал. Кажется, с ногами у него там что-то приключилось, ходит теперь тяжело.

- Родил в прошлом году второго пацана. И как только у него получилось, не понимаю. Чисто физически не понимаю, - с грустной улыбкой пошутил друг. – Как эти два сферических тела состыковались для меня остается загадкой.

Я искренне порадовался за своего юриста. И заметил, что Мишка по этому поводу моей радости не разделил, казалось, наоборот, разозлился на это. Но скрыл свою эмоцию, за маской безразличия. Кто другой может и не заметил бы этого, но только не я. Все-таки он мой самый лучший друг, которого знаю всю свою жизнь. Я, может быть, знаю его даже лучше, чем его жена. Вот так….

- А что с патентами у нас? – отвлек я его от дурных мыслей.

- Нормально все, - махнул он рукой. – Дело поставлено, чего о нем говорить? Отчисления капают и хорошо. Задержки, конечно, бывают, но тут твой Истомин работает как ломовая лошадь. Мордовороты его быстро отбивают всякую мысль о том, чтобы нас обмануть. Кстати, новость у меня есть не очень хорошая. Летун тут твой один из Артура в Америку от меня сбежал. Тот самый, который самый первый, представляешь?

- Как сбежал?! – ахнул я.

- Да вот так. Звездочку от своей славы поймал, загордился. Американцы к нам как-то приехали, привилегию на «чайку» купили, и этого остолопа на длинный доллар поймали. Горы ему золотые наобещали, он уши развесил и через неделю от меня сбежал. Баран!

- Вот, придурок! – воскликнул я в сердцах и саданул кулаком по столу. – Я же в него столько труда вложил, он же у меня первый, кто вообще в воздух на крыле поднялся! Чего Женьке не хватало? Денег? Внимания? С чего он вообще в эту Америку поперся?

Мишка пожал плечами.

- Вот и я гадаю. Вроде и платил ему хорошо, и в синеме твоя Маришка его снимала и вообще…. У Николая на приеме был, тот ему тысячу рублей презентовал и чуть ли не в десна расцеловал. Чего ему не хватало я не знаю, да только дернул он из страны быстрее своей «чайки». И братец его тоже следом.

- И Святослав с ним?!

- И этот тоже. Американцы очень уж большие деньги им обоим предложили. Как-никак готовые инженеры и инструктора, которых обучать ремеслу не надо. Все секреты с собою унесли.

Я выругался. Как же было неприятно слышать подобное. Их побег для меня был словно предательство. Умом понимаю, что они люди свободные в своих решениях, а все же словно предали меня. Обманули.

- Помнится, когда я был в Америке, Маришка газетчикам обещала, что Женька и Святослав отправятся в мировое турне. Не было его?

- Да, понимаешь, какое дело…. Турне оно, конечно, хорошо, да только сказала она это от своего женского ума, не посоветовавшись. Какое им турне, когда нам здесь новые планера строить и испытывать надо? В Германию их отправил, во Францию и Британию. Там они четыре месяца развлекали публику. А в штаты я их не пустил, незачем время драгоценное терять.

- Может потому и сбежали?

- Да хрен их поймет, почему они это сделали, - вдруг резко ответил Мишка и не литературно выругался. – Платил им много, работой интересной загрузил по самую маковку, проект интересный им подкинул. Людей им под начало дал. Не понимаю, чего им не хватало? Хорошо, хоть Агафонов не утек, хотя и к нему грязные лапы американцы протягивали.

- Честный оказался?

- Да черт его знает. Вроде как с бабенкой какой-то здесь связался, дом купил. Да и зарабатывает неплохо, чего ему сбегать?

- Ага, а эти двое сбежали, хотя ты им тоже вроде неплохо платил.

Мишка вздохнул.

- Американцы очень уж богатые оказались. Втрое от того что я им платил предложили.

- Сволочи….

- И не говори…. Женька, правда, перед тем как уехать ко мне прибежал, извинялся. И рассказал зачем его в американцы зовут. Интересно зачем?

- Да понятно зачем – моточайки строить.

- Угу, но не только за этим. У них там в штатах что-то вроде эскадрильи авиационных разведчиков хотят делать. Не знаю, как правильно назвать. В общем – лет через десять-двадцать появятся у Штатов первые авианосцы. Понимаешь, как в Первую Мировую они могут вступить? И кто потом станет главным победителем?

Представить было не сложно. Неужели мы своими же руками дали в руки янки то самое оружие, из которого потом и вырастет доктрина, благодаря которой они будут доминировать на море? Я даже на секунду испугался, но потом, поразмыслив, отмел прочь ненужные чувства:

- Нет, не соглашусь с тобой. В Первую Мировую ключевую роль сыграют танки. Самолеты пока что будут еще не совершенны – грузоподъёмность слишком мала и дальность полета. Ну а лидерство в танках мы с тобою никому не отдадим. Уж противопульную тридцать четверку мы с тобою построить-то сможем наверняка. Устроим мы сюрприз немцам, да австриякам, икать будут до самого Берлина. Да и что эти двое увезли американцам – простой планер, пускай и с мотором? И куда они его разовьют? Кто им идеи про самолет расскажет? Нет, Мишка, то, что они сбежали, конечно, неприятно, но не смертельно. По сути – ерунда полная. Только мы с тобою знаем, как будет развиваться авиация и только мы сможем с тобою сделать ее по-настоящему смертоносной.

Мишка широко улыбнулся и потянулся, разгоняя кровь. И зевнул широко, да так заразительно, что и я его поддержал, и кто-то еще, кто стоял за дверью. И этот кто-то зевнул тихо, приглушенно, прикрываясь ладонью, но мы все-равно его услышали. Мишка хищно зыркнул на меня и сорвался с места. Дернул дверь и застукал греющего ухо Прошку.

- А-а, попался, гаденыш! – он успел схватить за ворот проныру и затянуть в комнату. Тряхнул как следует: - Что, сопля, секреты вынюхиваешь?

А Прошка хоть и был мужиком жилистым и сильным, но против Мишкиной массы сделать ничего не смог. На испуге попытался дернуться, да только пиджак дорогой испортил, под лацканом затрещали нитки.

- Да я не вынюхиваю ничего, я мимо проходил, - нагло заявил он и еще раз попытался вырваться.

- Я те щас подергаюсь, - зарычал Мишка. – Говори, сученышь, на кого работаешь?

- На Ольгу Даниловну работаю. На нее одну, - не моргнув глазом заявил он. - Я правду говорю. Я не подслушивал, я мимо шел. Ольга Даниловна чаю захотела, меня вниз послала. Я ей чаю принес, а она отругала меня и потом за пирожными отправила. Не любит она пустой чай пить.

- Врешь! – Мишка состроил злобную гримассу. – Удавлю щас как щенка.

- Я не вру, не вру! Я случайно, ваше благородие, вот вам крест.

- Да ты еще и богу лжешь, иуда?! Да я тебя сейчас по стенке размажу. Говори сейчас же, кому доносишь?!

Я не вмешивался. Мишка нависал над мужичком и, казалось, в самом деле хотел его убить. Настолько он разозлился. Покраснел лицом и словно надулся. Выпускал из ноздрей воздух как разъярённый бык. Да он мне в этот момент быка и напомнил, разве что налитых кровью глаз ему не хватало и рогов острых. Вот-вот готов был размозжить Прошке голову. Никогда таким я его не видел.

- Честное слово, я не подслушивал. Ваше благородие, за что же вы меня? Ольга Даниловна меня попросила…. Вот вам крест!

- Еще раз перекрестишься, и я за себя не отвечаю! Врешь, собака, знаю, что врешь. Давно тебя подозревал, но никак поймать не мог. А сейчас поймал! У-ух, что я сейчас с тобою сделаю. Говори, сученышь, пока не поздно, кому продался? Немчуре или англичашкам? А может на Штаты работаешь?

- Да что вы такое говорите, каким немцам, каким агличанам? Я простой крестьянин, батрак. Я не шпион! Вот вам крест! – и он занес персты для знамения. Да только не донес и до лба как Мишка со всей своей дурной силы вмазал тому по челюсти. Прошка щелкнул зубами, нелепо взмахнул руками и упал. Но сознание не потерял – завыл, словно смертельно раненый зверь, закатил глаза и схватился за ушибленное место.

Мишка растерялся, не ожидая такого.

- Ты ему, кажется, челюсть сломал, - нахмурился я.

- Брось, ничего я не сломал.

- Я хруст слышал. Да и посмотри на него.

Прошка катался по полу. Держался за лицо, харкал на пол кровью. И вопил так, словно его по живому резали.

- Придуривается, гаденышь. Сознаваться не хочет, вот и устроил комедию, - как-то не слишком уверенно ответил друг. – Цирк устроил тут. Подумаешь, губешку ему разбил.

- Да нет, Миш, похоже ты действительно сломал.

Я подошел к страдальцу. Склонился над ним и попробовал утихомирить. Попросил дать посмотреть. Ему стоило больших трудов оторвать руки от лица и на секунду успокоиться. И посмотреть на нас глазами, полными страдания.

Челюсть у него была все-таки сломана. У него изменилась форма лица, часть подбородка словно бы съехала немного вниз. И нижний ряд зубов разорвав ровный ряд, образовал небольшую ступеньку. Мишка, едва разглядев результат своего удара, только и сказал пришибленно «Мля…» и поспешил нащупать рукой дополнительную точку опоры.

На крики прибежали люди. Вбежала Машенька, увидела кровь на полу и охнула. Следом прискакала Зинаида. Тоже охнула, но не растерялась, ткнула Машеньку в бок:

- За извозчиком беги, дура, к доктору повезем.

Прошку отправили в больницу. Там его опоили наркотиками, поправили кости и туго обмотали. Попутно вырвали осколки пары зубов, что не выдержали удара. И пока его там латали, дома происходил скандал. Истерила теща. Поносила всех вокруг, орала на Козинцева, обзывала самыми грязными словами. Тот в долгу не оставался и вываливал на нее все, что думал о ней и о ее работнике. Неприязнь, ранее скрываемая за неким подобием культурного общения, оказалась взаимной. Досталось под горячую руку и мне и Маришке. И уж особенно досталось Степану Ильичу, которого она прилюдно, не стесняясь в выражениях, отчитала за его живучесть и пожелала поскорей отправиться на тот свет. Тесть в долгу не остался и припомнил благоверной все ее грехи. Вывалил, так сказать, грязное белье перед публикой. И скандал приобрел для всех нелицеприятный характер – никому не хотелось слышать подробности угасания прежней любви.

В общем, вечерок оказался сложным. Было наговорено масса слов, масса обвинений и тонны оскорблений. Ольга Даниловна показала себя во всей «красе» и я искренне посочувствовал Степану Ильичу. Маришка передо мною сильно стыдилась и пыталась просить за мать прощения, но я махнул рукой – она-то тут при чем? Дети за родителей не отвечают.

Скандал стих только глубокой ночью. Прислуга словно мышки разбежались по своим углам и без необходимости старались не высовываться. Мишка с легким чувством вины, отправился домой отсыпаться, а я с супругой ушел с свою комнату, оставив стариков разбираться. Были страхи, что не выдержит тесть упреков и в сердцах прихлопнет дрожайшую и потому хотел задержаться, но он сам меня попросил уйти, обещав держать себя в руках. Да и супруга поспешила утянуть меня в сторону от скандала – уж она-то этих криков наслушалась еще до замужества.

А утром, едва дом поднялся, Машенька, тихонечко постучав в дверь спальни, принесла новость о том, что Ольга Даниловна съезжает из дома. И такой счастливый огонек был у нее в глазах, что мне стало жаль всю прислугу, которой посчастливилось встретиться с этой властной фюрершей. Пришлось выйти и проводить в дорогу. Теща в это утро явила миру свое дружелюбие. Улыбалась, шутила, ласково разговаривала с прислугой, Прошку своего жалела…. И у меня сложилось впечатление, что она словно вампир, подзарядившись вчера, воскресла к жизни. Она стояла вся из себя такая светящаяся, расфуфыренная, нежно наставляла на прощание Маришку. Обратилась и ко мне. По-матерински погладила по небритой щеке, сказала пару ласковых. И у меня случился диссонанс. Вспоминая ее вчерашнюю, сопоставляя с сегодняшней, я с трудом верил, что это одна и та же женщина, настолько она была разной. Она и Прошку-то своего, вечно понукаемого, сердобольно жалела, просила не таскать самолично саквояжи и поберечься. И тот, кивая и соглашаясь, лишь осуществлял функцию немого руководителя. Жестами указывал какой багаж грузить в первую очередь, а тумаками придавал извозчиками необходимое ускорение. Вчерашняя травма обезобразила его лицо. Оно отекло, осинело. Тугая повязка поджала щеки и губы, и он стал напоминать мне карикатурную «Аленушку», картинку с шоколадки. Только усы, топорщившиеся во все стороны, ломали эту картину. Ну и, судя по тому, как он переносил травму, что-то он принял. То ли водки пару стаканов, что вряд ли – перегарное амбре в воздухе не висело, то ли сильных обезболивающих, типа кокаина или героина. Ох уж эта «современная» медицина.

Ольга Даниловна уехала. Маришка проводила ее на вокзал, посадила в поезд, идущий до Варшавы, и вернулась. Ну а я…, ну а я впервые за долгие месяцы отправился на работу.

Наш офис изменился. Вокруг преобразилась территория, облагородились близлежащие пустыри. Дикие кусты оказались вырублены, местами посажены деревца. Ямы, в которые раньше живущие рядом люди, выбрасывали мусор, засыпались и выровнялись. И аккуратные асфальтированные дорожки, еще не успевшие посереть от грязи, рассекали получившийся удивительным образом парк и вели нашему зданию. И лавочки, десятки лавочек с небольшими столиками стояли почти повсюду.

Меня тут явно ждали. Люди выстроились перед входом. Вывалили всей канцелярской толпой, что из самого офиса, что из банка и встретили яркими транспарантами, да аплодисментами. На переднем фоне стоял Мишка и, подавая всем пример, громко хлопал в ладоши. И подбадривал остальных следовать его примеру, чего, впрочем, совершенно не требовалось.

Сойдя с извозчика, я встал перед людьми. Многих из верхушки я уже видел на праздновании в ресторане. И Попова, и Истомина, и Тринклера и Яшку Мендельсона. И Моллера, и Мельникова и многих остальных. Но это не мешало им снова оказать мне теплую встреч, так, словно я был каким-то национальным героем. Даже смутили меня этим слегка. Здесь же присутствовал и мой тезка Василий Иванович Суслов, наш соучредитель, который почти в самом начале нашего пути вложился в «Русские Заводы» наследованными деньгами. И он так же стоял в первом ряду встречающих и искренне хлопал. Не ожидал его здесь увидеть. Обычно он, доверяя нам всецело и не вмешиваясь в дела, колесил по Европам и жил в свое удовольствие, а мы ему, как учредителю, платили долю от прибыли. Существенную, кстати, сказать.

- Ура-а, нашему самому главному герою! – закричал кто-то из-за спин первых рядов, - Ур-ра, сокрушителю японских голов!

Крик нестройно подхватили, гаркнули невпопад несколько раз и осеклись, когда я проявил неудовольствие, а Попов, уловив его, отмахнул рукой.

- Что за делегация, Михаил Дмитриевич? – официально обратился я к своему другу. - Зачем это?

- Так полагается, Василий Иванович, - развел он руками, ничуть не смутившись, и даже, кажется, слегка забавляясь, - А как же иначе? Хозяин приехал издалека, надо бы уважить. Все как полагается….

- Лишнее, Михаил Дмитриевич, я ж всего лишь один из учредителей. Не следовало с помпой. Вы бы еще оркестр духовой сюда привезли и кинокамеры поставили.

Он засмеялся и его смех подхватили задние ряды. Особо старались те, что занимали средние должности в компании. Старались, чтобы их заметили.

- Да ладно вам, Василий Иванович, - не прекращая официоза, укорил меня Мишка, - у людей праздник, почти выходной, пусть порадуются. Вы же все-таки герой по-настоящему, не то что эти генералы, да адмиралы Артурские, все тут знают, как они там воевали.

- Глупости, хорошо они там воевали, много японцев на сопках положили. Всегда бы так с супостатами.

- И вправду, всегда бы так, - вынужден был он согласится.

Он все-таки провел небольшой… митинг? Встал по правую руку от меня и произнес яркую речь, такую, от которой овации покатились по внутреннему двору. И меня заставил что-то толкнуть горячее и воодушевляющее, чего я не особо любил. Ну а после, он словно Моисей разделил толпу надвое и торжественно провел меня до центрального входа, заводя за собою людей. Уже внутри я толкнул Мишку под ребра и проворчал:

- Болтун ты знатный.

- Уж какой есть.

- Будешь, значит, в думу избираться. Там таких болтунов любят.

Он фыркнул:

- Чего я там забыл, в этой говорильне? Это тебя там ждут с распростертыми объятиями, там не хватает настоящих героев. А болтунов там и так много. Там все болтуны. Батя мой всегда говорил, что там одни пустобрехи.

Конечно, в настоящий момент еще никакой думы не существовало. Царь, принуждаемый революцией, пока лишь утвердил ее создание и в данный момент разрабатывались ее функции и принципы формирования. Мы, в общем-то, говорили он нашей думе. О той, которая с Жириновским, Зюгановым, Явлинским и прочими. Мы друг друга понимали, ну а остальные уже давно привыкли к тому, что в нашей речи всегда проскальзывало что-то необычное. Привыкли и перестали обращать внимание.

Зашли в кабинет. Статная дама-секретарша, захлопнула за нами дверь и встала в оборону. Приказано было никого без разрешения не пущать. Ну а мы, то есть я с Мишкой и с самой что ни на есть верхушкой управления наконец-то погрузились в дела.

- Ну, что, Василий Иванович, как там на войне-то было? Страшно? – заняв разговор, спросил глава коллекторского отдела Истомин.

- Как и на всякой войне, Семен. Грязь, дерьмо и кровь. И вонь круглыми сутками, от которой никуда не денешься.

- Да, как же, знакомо дело. Пять минут стреляешь, потом три месяца нюхаешь как труп гниет. И убрать его никакой возможности нет, а и уберешь все одно – кровь и кишки никак не убрать. А если уж человека снарядом разорвет….

Яков Мендельсон, наш главный юрист, пристроившись на мягком диване, побледнел:

- Прошу, не надо об этом. Мне становится дурно только от одной мысли. Вообще не понимаю, как вы там, Василий Иванович, выдержали в подобных условиях.

- Деваться было некуда, Яков, - развел я руками, - дела нужно было делать, а без меня там было никак.

- О-о…, - понятливо закивали директора, - мы тут в газетах многое чего прочитали.

- Чего же?

Мишка пресек готовый было сорваться возглас Якова и сам, открыв массивный шкаф, достал толстую папку и выложил ее передо мной. Я ее открыл и невольно присвистнул. Здесь оказались собраны все вырезки из газет и журналов со статьями где так или иначе фигурировала моя фамилия. Я их быстро пролистал, пробежался по диагонали и выяснил, что в Артуре воевал лишь я один. И крепость отстроил я собственноручно, и оружием защитников снабдил тоже я и пропитание за свой счет покупал и раздавал бесплатно. И Макарова я спас едва ли не собственноручно, насильно натянув на него пробковый жилет.

- Что за брехня, Миша?

- Брехня – не брехня, а людям нравится. Ну, подумаешь, журналюги чуть-чуть приукрашивают, что в этом страшного? А так все про тебя читают и запоминают. А запомнив, проголосуют за тебя.

- Такое ощущение, будто вы все сговорились и каждый теперь собирает вырезки. Тесть мой вон собрал, его знакомый в Москве, дома у меня есть, Маришка собирала, и ты вот теперь.

- Что ж поделать, - хитро ответил друг и пожал плечами. – Интернетов нету, информация только так и сохраняется. Я б может и другими способами распространял нужный нам настрой, да только не могу. Только так. А, ну да, еще и по радио мы о тебе рассказываем, какой ты там герой был. Но с радио выхлоп совсем маленький, газеты да журналы они больший охват имеют.

- По твоим заказам что ли писалось?

- Ну а то по чьим же еще. Сами они что ли это придумали? Я журналистам информацию кидал, платил им за нужное настроение в статье, а уж как они это настроение в голову читателя вложат меня уже не касалось. Кстати, надо бы по поводу твоего прибытия пресс-конференцию сделать.

Я фыркнул:

- Мне еще с вдовствующей императрицей надо встретиться, с нею объясниться. Журналисты никак не могут быть раньше.

- А когда у тебя встреча с ней?

- Не знаю. Когда она или император соблаговолят. Маришка там сегодня будет, кому надо передаст обо мне. Хотя, я думаю, охранка обо мне и так уже доложила.

- Жаль, очень жаль. Я хотел журналюг уже на этой неделе позвать.

- Потерпят твои бумагомараки. Никуда не денутся. У нас тут политика намечается….

В комнате навострили уши. Попов, обведя всех взглядом, аккуратно спросил:

- В будущую думу собираетесь или…?

- В думу Козинцев пойдет, он говорить сильно мастак. Мне же надо будет партию создавать.

Повисло молчание. Спустя небольшое время снова подал голос Попов:

- Царь недавно подписал Манифест, в котором даровал народу свободу слова, собраний, союзов и неприкосновенности личности. В газетах много уже написали по этому поводу, многие тут уже партии свои создают. Старые партии легализуются. На мой взгляд что-то слишком уж их много становится. Надо ли еще одну делать? Не проще ли примкнуть к кому-либо? Например, к Гучкову? Я читал его тезисы и мне они очень понравились.

- К своему стыду я их, наоборот, не читал, так что не скажу, что они мне также понравились, Сергей. Процитируешь?

- А там все очень просто, Василий Иванович. Они же хотят работы на заводах ограничить по времени, разрешить профсоюзы, продать государственные земли крестьянам, ограничить забастовки….

Я хмыкнул:

- Идеи-то хорошие, да только как ограничить забастовки? Царь вон почти год как пытается, а ничего не может сделать. А если разрешить профсоюзы, то как они будут влиять на владельцев фабрик? Уговорами? Или танцами с бубнами? Нет, Сергей, по-моему, мнению только забастовка может заставить пойти на компромисс, а иначе все это не имеет смысла.

- Ага, вы, видимо, нашего Шабаршина забыли, - ответил Попов и все в кабинете засмеялись. – Этот безо всяких забастовок в любую щель без мыла залезет и постоянной долбежкой заставит сделать как ему надо. Знаете, что он из последнего он учудил?

- Нет. Расскажи, очень интересно как у нас тут поживает карманный профсоюз.

- Был карманный, да весь вышел. Он же на Путиловский пробрался и корни там пустил. Народ их баламутил, добивался повышения расценок. Забастовку однажды организовал, но не слишком удачно. Полиция его прямо из кровати взяла, три дня в кутузке продержала и выпустила лишь под честное слово Михаила Дмитриевича, что он далее наших заводов больше свои щупала совать не будет. Ну, по морде ему там настучали, конечно, для острастки. Он, вроде бы, успокоился на какое-то время, да через месяц-другой опять воду стал баламутить. Но на этот раз уже на наших заводах. Поднимал людей на стачку, призывал выйти на улицу. Насилу его убедили этого не делать.

- Что-то я не понял, у нас все так плохо? Чего он стачку решил сделать?

- Да, понимаете, Василий Иванович, есть такая порода людей «шило в заднице» - не могут сидеть спокойно. Все куда-то лезут, всех баламутят. Иван Андреич как раз из таких. Скучно ему стало у нас – все хорошо, зарплаты большие, условия для рабочих лучше не придумаешь. Михаил Дмитриевич и я с ним постоянно беседы вели, на встречу в некоторых вопросах шли. Так вот вздумалось ему еще больше расценки повысить. Да только куда уж выше, у нас и так рабочие больше всех получают. Вот и отказали ему, а он обиделся и подговорил некоторых на забастовку. Да только ничего у него не получилось. Люди сами за ним не пошли, побоялись потерять работу. Ну а те, которые все-таки остановили работу, сами, через несколько часов прекратили эти глупости и вернулись к станкам. Мастера, конечно, потом у них за простой вычли.

- Ого, вот это дела у вас творились. Это что же, Шабаршин, забыл зачем его назначили профсоюзным лидером?

- Похоже, что и вправду забыл, - согласился Попов. – Но ничего, он быстро вспомнил. Приходил потом, каялся, просил не ущемлять рабочих за его глупость.

- А сам он где же? Что-то я его не видел.

- В Новгороде он уже с неделю. Там порядки наводит. Ох плачет от него директор Карболитового, слезами горючими умывается. Нам телеграммы постоянные шлет, требует отозвать с его участка Шабаршина.

Глава 7

Я усмехнулся, представляя в какую силу развернулся в Новгороде Шабаршин. Там литейный заводик под ним еще при мне ходил, а теперь вот и Карболитный под него прогнулся.

- Кстати, как там в Новгороде у нас дела? Я, наверное, много пропустил?

- Ну да, дела там не малые. Карболитовый работает без остановок круглыми сутками, кислоты все с рынка сметает. Не хватает нам их очень сильно. Как говорит Михаил Дмитриевич – дефицит как в «совке». Думаем вот как нам выкручиваться из этого положения.

- А самим производить?

- Можно, но на это же деньги необходимы огромные, а где их взять? Банк наш не дает, говорит нету столько, в другие проекты вложены, только у других брать или у государства ссуду. Но это дела не слишком важные – главнее где брать сырье? Колчедан-то ныне привозится из Норвегии или, что еще хуже, из Испании.

- А у нас же что?

- У нас только на Урале, но оттуда еще дороже.

- Постой, а ведь наш Евгений Адамович, - я повернул голову к главному химику, что стоял, опершись о широкий подоконник, - как раз до нас на Тентелевском работал и там кислоты производил. Неужели там такие же трудности с сырьем?

- Да, такие же, Василий Иванович, - со вздохом ответил он, - все из-за границы везут и всю их кислоту забирают на военные нужды. Ничего на рынке после них не остается.

- А мы тогда как же? Как мы карболит производим, где кислоты покупаем?

- Там чуть-чуть, здесь чуть-чуть. За границей покупаем в основном. Что-то у военных получилось урвать. Они, конечно, противились, но мы им тут тротил взялись производить, так что вроде бы они пошли нам на встречу. Продают нам кислоты в более или менее нормальных объемах, ну так мы часть их на Карболитовый отсылаем. Вояки-то все равно не проверяют, не до этого им сейчас. Они свой тротил в нужных количествах получают, а на остальное им плевать. Так что, Василий Иванович, надо нам решать где ставить завод, здесь, в Питере или же где-то на Урале, где колчедан близко. Но на Урале с железными дорогами не очень хорошо, так что сами понимаете…, - и главный химик Мельников развел руками. – Мне-то что, где вы определите, там я и буду работать. Понадобится, буду и на Урал мотаться постоянно.

Чувствуется, что тема эта уже обсуждалась не единожды и давно набила всем оскомину. Даже тезка мой Василий Иванович Суслов, соучредитель, и тот был глубоко в теме и явно имел на этот счет свое мнение. И похоже, на эту тему было сломано уже немало копий. Вон и Мишка, усмехнувшись, прикусил ус и отвернулся к окну, не желая снова наступать на больную мозоль. Ну и ладно, сейчас не это главное, к ней можно вернуться чуть позже.

- А что же, вояки-то наши, значит, распробовали тротил, да? – поменял я тему и по лицам людей пробежали усмешки. Тут уже Козинецев не удержался, высказался:

- Миномет твой они распробовали, ага. Заказали у нас партию в сто штук и мин к ним десять тысяч. Сейчас вот изготавливаем.

- А чего так мало? Это же капля в море от необходимого.

Мишка отмахнулся:

- Да бараны там министерские сидят. Война у них, значит, закончилась и острая нужда в нашем оружии пропала. Говорят, что берут на испытания. Да и черт с ними, все равно скоро тысячами будут брать у нас, никуда они не денутся. Плохо, что германцы заинтересовались. Патент у нас купили, так что теперь собственные минометы они будут производить.

- И ты им продал? – поразился я.

- Продал. За триста тысяч. А ты бы не продал за такие деньги?

- Но нам же с ними воевать через девять лет? – проговорился я, но никто особо не удивился. Мало ли что я там говорю, многое и так уже давно известно.

- Может и не будет никакой войны, - попытался сгладить Мишка. – Да и вообще, чего упираться? Захотят и без нашего разрешения сделают и ни копейки нам не заплатят. А так на эти триста тысяч мы у нашего банка его же облигации и купили. На пять лет и под неплохой процент, между прочим. И теперь этими деньгами он прокредитует кого-нибудь, кто по нашим патентам работать захочет. Так ведь, Андрей Григорьевич? Уже придумали куда их кинуть?

И Моллер, наш главный банкир, улыбнулся:

- За месяц уже все распределили. Часть Тринклеру на постройку нового цеха отдали, а часть купцу одному из Киева. Он там радиовышку ставить собирается, передачи налаживать и радио наши продавать.

Возразить было нечего. Немцы и вправду могли просто своровать идею миномета, не заплатив нам ни копейки и ничего мы с ними сделать бы не смогли. Против кайзера мы не сможем натравить наших юристов. Ну а что до того, что эти же минометы будут через девять лет стрелять по нашим же солдатам, так об этом раньше надо было думать, когда я выкатывал свое изобретение в Артуре. Все взаимосвязано – одну ниточку в ткани истории заменил и все, весь узор поменялся. Хуже от этого стало или лучше – поди разбери.

- А что же наши вояки по этому поводу говорят?

- Обращались мы в министерство, но внятного ответа от них не получили. Разрешить не разрешили, но и запрещать не стали. Сказали, что надо действовать в рамках принятых законов. Николаю вообще на это дело плевать, так что…, - и Мишка развел руками. – Патент на твои гранаты мы им тоже, кстати, продали.

Я мрачно спросил:

- И на чайку тоже?

- И на нее тоже. А чем они хуже америкашек, ворующих наших инженеров? Пущай побалуются.

- С огнем играем, Миха.

- Это все мелочи, Вася, ерунда, - отмахнулся он. – Главные-то козыри у нас в рукаве. Так что ничего они нам сделать не смогут. Тем более что мы сейчас и с французами по этим же темам ведем переговоры и с британцами. Пусть лучше друг друга нашим оружием честно кромсают, чем травят взаимно ядовитыми газами. Ну и нам прибыль кое-какая и развитие.

Я выдохнул. Логика, конечно, непрошибаемая, хоть и противилось все нутро. Но, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Захотел спасать Россию - хлебай дерьмо полной ложкой.

- Но тут еще вот что…. Помнишь ты в Артуре шар с неба снимал?

- Как такое забудешь.

- Так вот, я, когда ты сюда своих пилотов отправил, построил несколько моточаек, двигатель наш новый поставил, так что они теперь неплохо в воздухе держатся. Ну а раз такое дело, раз летают они теперь гораздо лучше, то решил я воткнуть на одну из них пулемет.

Я подозрительно прищурил глаза:

- И что? Как получилось?

- Ерунда получилась, - честно признался он. – Летать, конечно, получается, а вот стрелять при этом не очень. Опрокидывает чайку, едва не погубил твоего паренька. А после этого я подумал, что раз не получается сделать из чайки штурмовик, то может неплохо получиться сделать бомбардировщик. Тогда переделали мы взрыватели у наших мин, присобачили ящик на чайку, запустили ее в небо и вполне себе неплохо отбомбились. Чинуши при этом из военного министерства присутствовали и их это весьма впечатлило. Настолько, что сейчас думают выделить нам ассигнования на разработку более совершенных моделей.

- Так это ж здорово!

- Здорово, да не здорово. Каким-то образом об этом узнали в Британии и в Штатах и теперь они принялись нам активно мешать. В газетки свои стали вбрасывать статейки о том какое мы варварское оружие придумали и требуют принять конвенцию о запрете подобного способа ведения войны. Такую же как о воздушных шарах. Ну ты же знаешь….

Я фыркнул:

- Это же полный бред. Минометами, значит, убивать можно, а с воздуха бомбить нет? Зачем они тогда у нас патент на чайки купили, чтобы просто летать?

- Нет, конечно, все это понимают. Просто догадываются, что мы сможем сделать вполне работоспособную конструкцию, вот и подстраховываются. Не хотят они чтобы мы оказались впереди планеты всей. Пилотов вот наших у нас украли, чертежи за огромные деньги купили. Наверняка сейчас у себя пытаются воспроизвести то, чего мы достигли. Союзнички, блин, будущие. Не сомневаюсь, что через десять лет американцы спустят на воду первый авианосец, а взлетать с него будут как раз запрещенные бомбардировщики. Первый раз им что ли о законы ноги вытирать?

- Ну и ладно, черт с ними. Нам-то что от этого?

- Да, собственно, ничего. Как разрабатываем бомбардировщик сейчас, так и будем. Тем более, что путь с чайкой — это тупик. Но тут все-таки министерские забеспокоились, попросили нас коней придержать и не злить раньше времени британцев. Боятся от них подлости какой-нибудь. Так что, ассигнования на разработку от них мы в ближайшие пару лет вряд ли дождемся. Если вообще дождемся. Так что, мы теперь думаем, не продать ли союзничкам летную модель чайки с механизмом сброса бомб, чтобы они успокоились и нам палки в колеса не пихали? Все равно ведь эту идею они воплотят в жизнь, а так хоть денег нам заплатят.

Я выдохнул и недовольно покачал головой:

- Ты мне сейчас, Мишка, напоминаешь карикатурного капиталиста, который за триста процентов прибыли пойдет на любое преступление.

Он со смешком согласился:

- Есть немного такое дело, ага. Но мы-то с тобою знаем где собака зарыта! Все это ерунда, Вася, мелочи. Главные козыри мы им ни за что не откроем. Ни за какие деньги. Я по виду хоть и тот самый капиталист, но на самом деле ничьей крови проливать не хочу. Не я же буду виноват в том, что никто из верхушек договариваться не захочет и втянутся в эту глупую бойню.

Я ничего на это не ответил. Да и нечего было отвечать. К четырнадцатому году все государства Европы будут настолько хотеть пересмотреть границы, что им даже особого повода не надо будет. Убийство Франца Фердинанда сербским террористом, конечно, будет печальным фактом, но явно не поводом для войны. По крайней мере не с моей точки зрения. Террорист все-таки был одиночкой, не поддерживаемый своим государством, потому и претензии к Сербии быть не могло. Так, по крайней мере, думал я, основываясь на тех крохах информации, что вынес я из своего школьного курса. Как там будет на самом деле нам предстоит еще узнать.

- Ну, ладно, с этим пока понятно, - закрыл я тему и поинтересовался. – А что там у нас с новым цехом у Тринклера. Для чего он?

- Ну, как для чего? – удивился Мишка. – Для двигателей, конечно же. У нас с самого начала это цех был в проекте заложен, еще перед твоим отъездом. Сейчас настало время для его постройки.

- А что, движки новые разработали?

- Несколько новых, для разных нужд. Бензиновый для будущего автомобиля, для чайки и мотоциклов неплохой. Сыроватые, конечно, но все же неплохие. Более мощные и оборотистые, что были и совершенные. На тяжелом топливе два двигателя разных объемов, но схожих конструкций.

- Дизеля что ли?

- У нас не принято так говорить, - хитро улыбнулся Мишка. – Принято говорить МТТ, то есть мотор на тяжелом топливе. Или же ДСТ, то есть двигатель системы Тринклера. Мы пока еще не определились как лучше. Пока тебя тут не было у нас тут случилась своя война. Представители Нобеля попытались нас прижать через суд и запретить их производить. Пришлось, значит, нам посудиться. Дорогое это, конечно, было дело и долгое, но свое право мы отстояли. Яков показал себя просто превосходно и с легкостью разгромил все претензии в суде, тем более, что конструкция наших моторов абсолютна оригинальна и ни на йоту не копирует моторы Дизеля.

Подал голос Мендельсон. Поправив очки на носу, заметил:

- Ну не так уж это было и легко, Михаил Дмитриевич. Пришлось попотеть, претензия была очень серьезная.

- А со стороны выглядело так, будто ты походя отпихнул их в сторону. По крайней мере на финале выглядело именно так.

- Много предварительной работы было, много документов пришлось подготавливать.

- В любом случае, работа была просто замечательной, не зря Яков Андреич есть свой кусок хлеба с бужениной со смачным салом и запивает это все дорогими винами. Нам просто повезло, что наши пути пересеклись в самом начале нашего производственного пути.

Мендельсон был польщен.

- Чего уж скрывать, мне тоже очень повезло. Если бы вы в тот вечер не зашли в мою контору или же я чуть раньше убежал на свидание, то неизвестно бы что бы со мною сейчас было. Может так бы и сидел сейчас в той же конуре и так же составлял завещания.

Истомин пошутил:

- Кто знает, Яков Андреич, может вы бы там у какого ни будь старика миллионщика душеприказчиком стали и втихую переписали бы все его состояние на себя? Тоже выгодное дельце.

- Да бросьте вам, Семен Семеныч, какие в Костроме миллионщики? Что им там делать? Они все в столице или в Ниццах разных. Слышал тут пару месяцев назад в казино какой-то богатей из наших за день четверть миллиона спустил и ходил потом гордецом, как будто ничего не случилось. Не знаю кто это был, молва имя не донесла, но, говорят, будто кто-то из местных, из столичных.

В комнате присвистнули. Все-таки двести пятьдесят тысяч огромная сумма. И лишь один Суслов, наш соучредитель, остался спокойным и, дождавшись тишины, поправил:

- Вообще-то двести пятнадцать тысяч и это было не так-то просто пережить.

- Так это были вы?!

- Признаюсь, черт дернул впервые сесть за рулетку. Я обычно в пулечку, ну или с дамами в дурочка, а тут не знаю что случилось. Настроение было какое-то меланхоличное, а тут случайно в ресторане Горького встретил. Я его сразу узнал, очень уж люблю его сочинительства. Зазнакомился с ним и он вечером пригласил меня в казино. Там-то меня бес и попутал.

Народ присвистнул.

- Эка, вы, Василий Иванович, жируете, - со смешком подначил его Мишка, - денег теперь не считаете.

Суслов развел руками:

- А что делать, Михаил Дмитриевич, если деньги есть? Вложился, вот, удачно, не прогорел.

Люди засмеялись. Все знали ту историю когда у нас появился первый инвестор. Пришел тогда совсем молоденький паренек с наследованными по недосмотру мачехи деньгами и вложился в наше предприятие. И сейчас имеет с этого предприятия в год гораздо больше той внесенной суммы. Доходность со своей инвестиции имеет он просто колоссальную.

Мишка, так же вспомнив об этой истории, сообщил мне вдруг:

- Помнишь граф Сумароков-Эльстон перед самым твоим отъездом вложился в наше радио?

- Ну.

- Мы на его деньги цех поставили, оборудование закупили. «Рыбалкин хрен» поставили в Берлине и в Лондоне, в Америке на небоскреб передающую антенну смонтировали. Сейчас идет монтаж в Париже, угадай где именно? Правильно, на Эйфелевой башне. У нас по стране тоже…. В общем, зачастили тут к нам всякие графья, стали свои деньги нам впаривать.

- Так это же хорошо.

- Ничего хорошего. Они при этом такие условия выдвигают, что нам проще кредиты в банках брать под большой процент, нежели с ними работать. С Сумароковым нам повезло, он отчего-то нам поверил и вложился на подходящих условиях. Может потому что у самого у него годовой доход был больше миллиона рублей, и он с нами ничего особо не терял. Эти же приходят явно беднее, но требования к нам предъявляют такие, что нам легче им отказать. Пришел тут один с пару месяцев назад, пытался всучить свои деньги. Принес с собою всего пятьдесят тысяч, а гонору-то!!! Послал его вежливо, но настойчиво. Так он уходить не захотел, угрожать стал. Знакомствами кидался, обещал сделать нам плохо и меня лично на каторгу на Сахалин отправить.

- Ну, наверное, знакомств выше императорских у него нету, - усмехнулся я. – Мы вроде тоже не пальцем деланые.

- Потому и послал. У тебя ведь у самого в подружайках вдовствующая императрица ходит, а в штате у нас как-никак сам Зубатов состоит. Он хоть и в опале и уже не в министерстве, но полезные связи кое-какие имеет.

- А, кстати, где он сам? Я и позабыл об этом удивительном факте.

- Представляешь, какая канитель случилась. Ровно за сутки до твоего прибытия сюда, он срочно в Москву сорвался. Зачем не сказал, но говорил, что очень срочно. Намекнул лишь, что по твою душу. Потому-то и думали мы, что ты в Москве сидел и никак тебя в ближайшие дни не ждали. Да еще телеграмма эта опоздавшая.

М-да уж, телеграмма. Она, как это не смешно, не смотря на свою срочность прибыла на следующее утро. Почтальон, мог лишь оправдываться, говорить, что в связи с разгорающимися революционными событиями в Первопрестольной телеграф работал с перегрузкой и просто-напросто не справлялся. Ну что с него взять? Маришка моя на него хоть и «спустила Полкана», но ничего не сделала, ибо сама понимала, что он человек подневольный.

- А может ты нам скажешь, что такого в Москве случилось, что туда словно молния сорвался Зубатов? Да так срочно ему надо было, что он у нас всерьез спрашивал, сможет ли наша чайка до туда долететь. Признавайся, чего там натворил?

Вот так, похоже моя спонтанная выходка с митингом не прошла даром. Я догадался, да, в общем-то, и догадываться было не о чем. Никакой другой причины быть просто не могло. В первопрестольной вплыло мое участие в митинге, который потом перерос в локальные беспорядки, и местная полиция или же охранка, поняв какой герой попался на крючок, сообщили куда повыше. А уж там, видимо, решили сперва связаться с Зубатовым. По старой, так сказать, памяти. Дай-то бог, если Сергей Васильевич сможет замять это дело, иначе…. Даже не представляю, что будет если эта информация дойдет до самого Императора или же до его матери. Новая ссылка мне будет грозить как минимум.

- Чего молчишь? Признавайся, давай, что там случилось?

- Да, ничего такого, - как можно вальяжнее отмахнулся я. Не говорить же в самом деле при всех причину. Но чтобы не пытать их умы догадками, подбросил: - На пути, когда ехал уже из Москвы в Питер, напали на наш поезд грабители. Пришлось мне там пострелять. Одного случайно укокошил.

- Да твою ж мать! – недовольно воскликнул Мишка и все присутствующие его поддержали: - Какого черта, Вася?! Не навоевался в Артуре что ли, Рембой крутым себя почувствовал? А если б тебя убили?

- Ну не убили же.

- А если бы?! Ты о жене своей и детях подумал? Как бы я им эту новость рассказывал?

Я снова отмахнулся:

- Ерунда это была, ничего серьезного. Стрельнул лишь раз и они как тараканы в окна сыпанули. Дилетанты.

- Пуля дура. А если бы они стрелять начали?

- Ой, все, хватит, - сморщился я. – Прекращай, я тебе не девица красная чтобы меня стыдить. Сделал что считал нужным и по-другому никак не мог. А ты, вместо того, чтобы мне нравоучения читать, воспользовался бы ситуацией и шепнул журналюгам об этом. Чем не повод для пиара?

Мишка сдержался, лишь выразительно сверкнул глазами. И налился кровью, словно взбешенный бык. Чувствуется, будь на моем месте кто-либо из подчиненных не сдержался бы, наорался бы вволю. Пришлось сгладить чуть-чуть:

- Там действительно нельзя было по-другому. И опасного ничего не было. Обычные лапотники и к ним примкнувшие уголовники. Я же говорю – только стрельнул и они врассыпную. История, в общем-то, не стоит того чтобы даже ее вспоминать.

Мишка выдохнул:

- Ладно, что я тебе наседка что ли о тебе квохтать? Собственное разумение имеешь, чего теперь…. Да и виднее тебе там было. Ладно….

История сгладилась и в обширном кабинете заново воцарилась свободная и слегка радостная обстановка. Болтать, все-таки, не мешками ворочать.

Там мы провели более часа. Меня посвящали в «кухонные» дела, ознакамливали с ситуацией и цифрами. За те два с небольшим года, что я прозябал на Дальнем Востоке, наша компания неплохо развилась. Карболитовый завод в Новгороде работал на полную мощность, лишь изредка испытывая недостаток в заграничных кислотах, Литейный там же выпускал металл круглыми сутками, все больше и больше углубляясь в производство тросов различных диаметров. Причем, по ощущениям Михаила завод этот в скором времени полностью перепрофилируется на их производство и на вытягивание проволоки, оставив производство других товаров сторонним фирмам. Так выходило выгоднее, а для выплавки разнообразных мелких деталей и последующего хромирования уже строился дополнительный цех. Тротил химичили уже по пятнадцать тонн в сутки и военным все было мало. Слезно умоляли увеличить выпуск ценной взрывчатки, но все упиралось в дефицитные кислоты, которые на рынке нужны были очень и очень. И тут вставал вопрос о строительстве собственного производства, о который уже было сломано немало копий. О том, что строить ни у кого сомнений не возникало, разногласия были лишь о том, откуда будем брать ключевое сырье, а от этого и сплясать. Мишка, как я понял, был за завод на Урале, остальные же за Питер и его окрестности, рассчитывая на зарубежное сырье, производство из которого выходило бы намного дешевле. Логика, конечно, железобетонная, но первые же выстрелы в грядущей мировой войне поставят жирный крест на этом заводе. Мишка это понимал, потому и был за глубинку и мог бы собственной волей решить участь завода, но пока не торопился – с деньгами все равно до сих пор дефицит. Хоть и были мы все миллионерами, но этими миллионами не могли свободно распорядится. Суслов, как один из учредителей получал свою долю и жил на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Мы же, большую часть своей прибыли, через покупки облигаций собственного банка, вкладывались обратно в производство, не размывая таким образом доли владения. Да, по облигациям получали приличные шесть процентов годовых, на которые можно было прилично жить, но жизнь эта была у нас была намного «скучнее» господина Суслова Василия Ивановича. Тот, разъезжал по заграницам, покупал дорогие шмотки, жил в хороших гостиницах и вкушал все самое лучшее. И это видели люди со стороны, да и наши собственные работники тоже это замечали. И задавались вопросами почему так происходило. Задавали иногда вопросы по этому поводу. Мишка вчера обмолвился, что люди в высшем обществе пребывают в недоумении, почему мы, столь известные и богатые личности до сих пор прозябаем в Автово и не перебираются в центр столицы. А это уже серьезно. Если мы хотим иметь какой-то вес в обществе, если мы хотим влиться в политику, то нам следовало бы прибавить шика в быту, начать пускать пыль в глаза графьям да князьям. И меценатством следовало бы начать заниматься, публика всех слоев это очень уважает. И это одно из условий будущего внедрения в свет высшего общества. Там голодранцев не любят, а мы, по их мнению, не особо-то от них и отличались. Шика у нас не было, блеска.

Производство мотоциклов тоже сильно выросло. В сутки, по отчету Попова, цеха производили по двадцать обычных мотоциклов, под полусотню мопедов, шикарных «Русланов» по одной штуке и велосипедов без счета. Велосипеды почти целиком уходили на внутренний рынок, мопеды на три четверти тоже. А вот более серьезная техника в основной своей массе поставлялась за рубеж. Особенно «Русланы», покупателей на которых в Российской Империи оказалось очень и очень немного. Народ у нас в основной своей массе до сих пор был беднее европейского и зарабатывал едва ли не вдвое меньше. Мы сейчас словно Китай в конце двадцатого века с их дешевой рабочей силой.

Мишка сообщил, что они начали разработку автомобиля. Двигатель более или менее подходящий они сконструировали, так что дело оставалось за повозкой. Пока я был в Артуре, он самостоятельно набросал эскиз и отдал в НИОКР и уже там, Валентин Пузеев с подчиненными рубили листы металла и киянкам придавали ему необходимую форму. Там же разрабатывалось и шасси с трансмиссией. Я в цехах еще не был, не видел, что там делается, но по словам моего друга он нарисовал что-то наподобие «Крузака» в сотом кузове. Или, что более точно, древний «Ленд Ровер Дефендер». Простые рубленные формы, большой внутренний объем и высокий центр тяжести. Так уж получалось, что нынешним пассажирам нужно было делать высокую крышу, такую, чтобы было невозможно примять пышные прически и шляпки богатеньких дам и цилиндры знатных господ. В общем наше автомобильное производство только-только делало первые шаги.

Что по поводу остальных, то от производства тельферов пришлось отказаться. Слишком уж узкий рынок для них оказался. В первые года, выбрав почти все заказы, спрос на них упал до совсем уж неприличного уровня, и прибыль перестала удовлетворять нашему видению. Вот Мишка и избавился от этого направления, продав на корню технологию и оборудование.

Скрепки, кнопки, зажимы для бумаг, дыроколы и прочая канцелярия до сих пор клепались и приносили доход. Объемы по сравнению с пятилетней давностью возросли на два порядка, что позволило снизить себестоимость и сохранить уровень прибыли с единицы изделия. До сих пор это направление у нас приносило самый большой доход в компании. Застежки типа «кнопка» и «молния» выстрелили и стали элементом моды у среднего класса и у студиозов. У квалифицированных рабочих в Питере стало считаться особым шиком пройтись по улице в кожаной куртке со вшитой молнией, а у дамочек считалось крайне важным приобрести сумочку, у которой замочек был из кнопки с декоративной шляпкой. Я и сам за эти дни, что бывал на улицах Питера не раз замечал колоритных парочек – молодой человек в кожаном пиджаке с молниями и его барышня, с сумочкой на локотке, с яркой «шайбой» кнопки. И студентов видел, которые на место споротых пуговиц нашивали себе нашу фурнитуру.

Все это было просто замечательно. Мы росли и развивались. Летели вверх со скоростью «боинга» и пока не видели потолка. Минометы, гранаты, тротил, воздухоплавательные аппараты, наземная техника, канцелярия и швейная фурнитура, подшипники, металлообработка и хромирование. И «Антисептик №1. Зеленка!». И бритвы системы «Жиллет», выпуск которых так же Мишка наладил в стране. Все прекрасно, все замечательно. Кое-какие направления пока еще не приносят прибыли, лишь потребляют наши средства, но это не страшно – доходы от основной деятельности с лихвою покрывают все исследования и внедрения. Те же самые двигателя разработанные под руководством Тринклера. Они хоть и не поставлены на поток, а изготавливаются лишь вручную, по штуке в сутки, но и они, находят покупателя. Сам Тринклер сообщил, что некая фирма «Лаурин и Клемент» из Австро-Венгрии купила у нас пять штук моторов и выкинула на рынок свой первый автомобиль, который по отзывам оказался весьма и весьма неплох. Неплох настолько, что для его управления и обслуживания не требовалось брать на работу шофера. Им можно было рулить самостоятельно, а это для автопромышленности очень важно.

Но самое главное – радио. Нет, не так – РАДИО! Главная гордость моего друга и самый громкий выстрел этого десятилетия. Радио покоряло мир. Без лишней тени скромности. Мишка, пока меня не было, сделал настоящую радиостанцию в столице и теперь из радиоприемников с утра до вечера летели музыка и новости. И это людям было настолько удивительно, что многие приезжали в столицу только ради того, чтобы собственными ушами это услышать. Я сам слышал, как барышня после музыкальной перебивки вдруг зачитала краткие губернские новости и после запустила… рекламу! Я удивился, а Мишка, пожав плечами, сообщил, что пришлось ему под это дело сооружать и рекламную компанию, и звукозаписывающую студию и еще кое-что сопутствующее. Радиоприемников, конечно, по городу было еще мало, но вот тарелки репродукторов он по крупным магазинам и фонарным столбам на центральных улицах навесил. Так что охват населения оказался приличным. Само вещание радиостанции приносило небольшую прибыль и не покрывала все расходы, но на данном этапе это не было главным. Главным было то, что теперь все крупные города мира возжелали себе подобное новшество и теперь у нашего радиотехнического отделения заказов набралось на пять лет вперед. В Нью-Йорке наше радио вовсю вещало, но там оно, в отличии от нас, уже собирало неплохую прибыль с крутящейся рекламы. Все-таки рядовые американцы гораздо богаче нашего соотечественника. Там и радиоприемники наши продавались и осваивался выпуск их же по купленной лицензии. Да и самоучки выручали сильно – мастерили простенькие приемнички с головными наушниками всем желающим, расширяя таким образом базу слушателей.

Мишка сказал, что звукозаписывающую студию он открывать не хотел, но пришлось. Сказался скудный репертуар нынешней музыкальной сферы, да и репертуар этот был, честно говоря, скучный. Никаких зажигательных и развлекательных ритмов, без которых радио на его взгляд было унылым. Вот и вынужден был он организовывать студию, бреднем проходить по рынку труда, выискивая ярких болтунов для эфира и технический персонал, и приглашать со всей страны таланты. И это дело оказалось для него самое трудное. Он объяснял людям какую музыку хотел слышать, добивался от них что-то более или менее похожее на свое представление о прекрасном, но не мог. Слишком уж невозможного он от них требовал. Люди просто не знали, как можно петь песни по-другому, не представляли. Вот и пели на прослушивании всякую ерунду, которую на нормальное радио выпускать не дозволялось. Потому и страдал Михаил, не в силах добиться от людей желаемого, выпускал в эфир то, что крутилось у простых людей на патефонах.

Ну, да ладно. Я, в отличии от моего друга, подобным перфекционизмом не страдал. Результат, услышанный на радио, меня вполне себе удовлетворил. Он хоть и отдаленно не был похож на тот, что был хотя бы в моем детстве, но все же тоже весьма неплох. Да и простым людям нравилось. Не зря же они из разных городов специально ехали в столицу чтобы своим ушами услышать то, о чем крикливо писали газеты вот уже много месяцев. И это, не смотря на ту революционную вакханалию, что творилась по всей стране.

Кстати, по поводу патефонов и магнитофонов на стальной проволоке. Помнится, я когда-то давал задание нашему радиотехническому отделению НИОКРа разработать электрический его вариант, такой чтобы в розетку его воткнул, а пластинка сама закрутилась и из динамика полилась музыка. Так вот, за то время, что я был в Артуре они сделали несколько таких, каждый различный по технической части и один из таких, самый удачный, как раз сейчас и работал на радиостудии, выпуская в эфир ритмы современной эстрады. Причем, делалось это не по старинке через микрофон, а через прямое соединение с аппаратурой передатчика, что очень сильно спасало от искажений. И это была еще одна маленькая техническая революция, приближающая этот мир к полной и безоговорочной электрификации. С магнитофоном же на проволоке пока дела обстояли не очень хорошо. Принцип записи и воспроизведения там на первый взгляд вроде бы был простой, но вдруг вылезли такие объемные подводные камни, что до сих пор его разработка поглощала огромные ресурсы как денег, так и времени. В лаборатории сделали пару рабочих экземпляров, но результат оказался, мягко говоря, не очень. Запись на проволоке происходил вроде бы без особых проблем, но при ее воспроизведении звук получался просто отвратительный. Жеванный какой-то. Именно так определи его Мишка и я, имевший в детстве дело с кассетами и магнитофонами посредственного качества, в отличии от остальных людей понял с первого слова. Звук шел из динамиков такой, словно пленку в кассете когда-то несколько раз зажевало и растянуло. А это значит, то у нас возникли сложности в стабильной протяжке проволоки. Что уж в этом было виновато, то ли сам двигатель, который нам пришлось разработать, то ли сам механизм, я пока не знаю.

Глава 8

Тот день у меня так и прошел в сплошной болтовне. Через какое-то время я с другом вышел из офиса и поехал по площадкам с «ревизией». И начал с самого нашего первого здания. Встретил там Валентина Пузеева, ставшего мастером, посмотрел на то, как рабочие пытаются воспроизвести натурный макет нашего первого автомобиля, вылепленный из глины поверх фанерного каркаса. Рабочие рубили металл, гнули его молотками, сверялись с размерами и раз за разом примеряли к пустому шасси. Михаил строго-настрого запретил зазоры между подвижными деталями более полусантиметра. Не обходилось без матерной ругани, ибо непросто было поймать эти размеры.

Я поздоровался в Валентином за руку.

- Еще раз с прибытием вас, Василий Иванович, - громко произнес он.

Я отмахнулся:

- Да ну тебя в баню, Валентин, хватит с меня уже этих поздравлений.

- Да как же «хватит», Василий Иванович. У нас тут в цехах только и разговоров о вашем прибытии. Уже который день без умолку трындят. Люди очень уж вас уважают.

- Ладно, ладно. Я понял. Скажи-ка лучше, как у вас тут получается? Долго с кузовом мучаетесь?

- Так с месяц уже, не меньше. Это у нас уже третий.

- А с другими тогда что же?

Валентин пожал плечами:

- Не знаем. Мы сделали и отдали, а уж как они дальше - бог весть. Михаилу Дмитриевичу перед нами отчитываться не пристало.

- Понятно. А скажи, Валентин, что ты про этот автомобиль думаешь?

- А что тут думать, Василий Иванович. Хороший автомобиль выйдет, надежный. Лучше всех будет. Я же вижу, как тут его тут изобретают, такие новшества – голова кругом. Так что как выйдет он, так и куплю его сразу.

Я засмеялся.

- У тебя же «Руслан» есть! Зачем тебе еще одни колеса?

- А Зинаиду свою с детьми я как буду по столице возить? На извозчиках что ли? По-старому?

- А тебе сразу по-новому подавай?

- А то! Мы же нынче люди обеспеченные, можем себе позволить. Пущай все видят, что не захухря лапотная едет, а уважаемый всеми специалист. Вот так!

- Ну уж нет, первый экземпляр мы тебе точно не отдадим. Самим нужен будут.

- Тогда второй, - с легкостью согласился он и сам засмеялся.

- А второй мы Императору подарим, - вставил Михаил.

- Ну, тогда третий-то уж точно будет моим.

- Хорошо, третий твой, - пообещали мы ему и отошли. И Валентин, вернувшись к делам, прикрикнул подчиненным:

- Чего рты раззявили, живо за работу, бездельники! Лишь бы мух ловить. Коська, а ну живо, взял киянку в руки и пошел долбить. В рыло щас дам тебе, а не покурить.

Мы же, отойдя в сторону, опять завели беседу о делах:

- Когда на конвейер машины пойдут? Что в планах?

- Да какой там конвейер, - махнул рукой Мишка. – Мелкосерийная сборка планируется по несколько машин в месяц.

- Чего так?

- Непросто все это. Много надо до ума доводить, много учитывать. Вон, Пузо кузов рубит и гнет, лекало, значит, делает. Потом по этому лекалу будем делать детали. По нормальному надо будет на прессах штамповать, а чтобы штамповать нужны объемы, иначе дорого очень будет. А для объемов нужен спрос, а у нас в стране его нету. Хоть ты тресни, ничего ты здесь не продашь. Значит надо ориентироваться на заграницу. А что там будет продаваться и в каком количестве тоже не понятно. Вот сейчас делаем несколько экземпляров и по весне собираемся их прокатить по Европе. Показать там людям, посмотреть на реакцию. Какой больше людям понравится, тот и будем ставить в серию.

- Людям понравится самый роскошный. Но не факт, что они его будут покупать.

- М-да, есть такое подозрение, - согласился друг. – Потому мы за роскошь и не беремся. Делаем все как можно проще и дешевле. От амортизаторов наших отказываемся, от фар электрических. Все по минимуму.

- А от амортизаторов-то почему? На «Русланах» же они вроде неплохо стоят, да и цена у них ненамного дороже чем у простых рессор.

- В два раза дороже, Вася, а то и в три. Да и надежности им не хватает, уплотнения газ не держат. Наплакались уж с ними, думаем совсем уж отказаться от их производства. Попробовали тут масляные амортизаторы сделать, да тоже не очень хорошо получилось. Резиновые уплотнения от масла расползаются, да и масло на холодах густеет и резину выдавливает. «Русланы» на рессоры уже думаем перевести.

- Фишка «Русланов» как раз и была в этих амортизаторах. Уберем их, что останется? Только хром? И зачем тогда он будет нужен людям, в чем будет его особенность?

Мишка вздохнул:

- Да, тоже так думаю. Но Попов с бухгалтерами уговаривают меня упростить мотоцикл.

- К черту бухгалтеров, что они могут знать о стратегии развития? Амортизаторы — это то, как раз ради чего «Руслан» и покупают. Надо их усовершенствовать. А для этих экономщиков у нас как раз «Урал» есть и мопед. Чего они ноют?

- Жадные очень. Как посчитают деньги под нашей подушкой, так слезами горючими заливаются. А вообще ты прав. Хрен я им дам «Руслан» угробить. Над улучшением амортизаторов в НИОКРе уже работают. Попробовали тут спиртом их вместо масла заряжать, вроде неплохо получилось.

Я усмехнулся:

- Выжрут весь спирт.

- Кто выжрет? Те, кто покупать будут технику за такие деньги?

- Шофера выжрут. Им-то что, не они же покупать будут. А скажут потом, что дрянь амортизаторы, протекают. И вроде бы мы с тобою неплохо сделаем, а репутацию эта пьянь нам подпортит.

- А мы туда метиловый спирт ливанем. Его-то уж точно жрать не будут.

- Ты, наверное, забыл как у нас народ в девяностые травился? И сейчас так же будут.

- Ну, тогда не знаю…, - озадачился Мишка. – А может просто подкрашивать спирт зеленкой и намешивать туда какую-нибудь вонючку? Что думаешь?

Я пожал плечами. Кто их, этих будущих шоферов нашей техники разберет, может и не будут пить. Нашатырный спирт туда залить, вот тогда точно сливать его для своих нужд не станут.

Потом он провел меня в отдельное помещение, где стояло два почти готовых экземпляра автомобилей. Первый из них и вправду был похож на древний «Лэнд Ровер Дефендер». Такой же квадратный и высокий. С крытым, стальным верхом и плоскими, явно оконными стеклами и дверьми на бытовых петлях. И с задней пятой дверью для погрузки поклажи.

- Рабочая модель? – спросил я, наблюдая, как в автомобиле копошатся люди.

- Почти. Можно завести и проехать. Но эргономики у машины никакой нет – устанешь через пять минут. Педали сделали слишком высоко и ход у них тяжелый, а кресло поставили близко. Рычаг коробки сильно назад вынесли, переключить тяжело. Руль неудобно стоит…. В-общем, доделок еще много предстоит. Думал поставить подъёмники для стекол, но пока отказался – вваливать еще денег в это новшество неохота. Будут простые форточки. Эту машину я планировал сделать как раз для богатеев. Для людей попроще у нас готовится вон тот экземпляр. Он у меня почти как тот самый знаменитый «Форд Т». Такой же убогий и дешевый. Мотор туда ставим от наших мотоциклов и коробку передач от них же.

- Этого хватает?

- Бегает коляска, а большего людям и не надо. Этот экземпляр уже почти готов, доделки требует минимальной. Если хочешь, то можем прокатиться по территории.

Я не отказался. Сел на пассажирское место и позволил одному из рабочих прокатить меня по дорожке вокруг цеха. Ну…, что сказать. Помнится, тот самый знаменитый «Форд Т» за его убогость и предельную простоту американцы называли «Жестянкой Лиззи», так вот, эту нашу модель с «гордостью» можно назвать «Консервная Банка». Такая же жесткая, гремящая и неуютная. Об эргономике Мишка здесь даже и не заикнулся – есть где сидеть людям, да и ладно. Верх был открыт и продуваем всеми ветрами. Лобовое стекло прямоугольное и плоское, вырезанное из обычного оконного стекла. Оба дивана, что спереди, что сзади хоть и с набивкой, но все равно жесткие. Автомобиль рычал мотоциклетным двигателем и трясся словно припадочный, узкие колеса на мягких рессорах подпрыгивали и теряли контакт с поверхностью, отчего рулить оказалось сущим мучением. Но зато зубы не отстукивали барабанную дробь, когда машина пересекала брусчатку. Как по мне – ужасный автомобиль, не достойный им называться. Но, все же он был повозкой с мотором на четырех колесах, способной быстро перемещать пассажира с багажом из точки «А» в точку «Б».

- Сколько будет стоит? – спросил я Мишку.

Тот пожал плечами:

- Пока нет окончательных расчетов. Но по прикидкам цена будет как у «Руслана», плюс-минус. Это только если мы запустим конвейер и будем выдавать по двадцать-тридцать машин в сутки. Не будет этого и цена взлетит процентов на пятьдесят-сто.

- Дорого очень, - согласился я.

Мы с ним еще долго говорили по поводу машин и вообще о любой планируемой технике. В перспективе, через год или два у него в планах было выпустить на рынок и грузовую технику. Мотор, вроде бы, уже имелся, сейчас его доводили до ума, повышали надежность и оборотистость. Прорабатывали технологическую цепочку. Мишка признался, что совершенно неожиданным образом вылезла проблема с производством коленчатых валов. Валы для мотоциклетных двигателей мы выплавляли в Новгороде, обрабатывали и шлифовали уже здесь, на купленных в Штатах станках. Сложностей в этом не было никаких и потому никто из нас не ожидал, что вдруг, неожиданно, валы для четырехцилиндровых моторов будет трудно производить. Станки для этого дела были закуплены в Америке, спецов вырастили своих, да только вот спецы эти стали гнать брак. Три из десяти литых болванок при расточке уходило обратно на переплавку, а из оставшихся семи пять запарывались на шлифовке. То есть брак составлял восемьдесят процентов! Немыслимо! В чем была основная проблема? Да в банальном низкокачественном литье, в кривых руках шлифовщиков и в не до конца понимаемых процессах настройки оборудования. Вот так. И потому полетели некоторые головы на литейном заводе в Новгороде и у нас в Питере. Кого-то Мишка в горячке уволил, кого-то штрафанул. Но ситуацию это кардинально не изменило и через два месяца после разноса брак снизился с восьмидесяти процентов всего лишь до шестидесяти пяти. То есть, проблему Мишкина горячка не исправила.

- И что теперь делаете? – спросил я его.

- В литейном технологию новую подбирают, такую, чтобы болванки без внутренних полостей отливались. Ну и в дополнительное обучение шлифовщиков пришлось деньги вкладывать. И самые совершенные станки на рынке ищем. Те американские что у нас они хоть и хороши, но все же надо лучше.

- Есть результат?

- Брак снизили немного.

- А если нам самим станки сделать под наши нужды?

- Чур меня, чур, - едва не перекрестился друг. – Оно нам надо? Сколько денег и времени мы угрохаем на это дело? Лучше уж заплатить за готовое решение и голова не боли. Проходили уже с подшипниками, разве не помнишь? Завод пришлось целый покупать, чтобы до их технологий быстро добраться.

- Да, помню. А как кстати тот завод во Швайнбурге поживает?

- Да нормально поживает, делает себе подшипники потихоньку и делает. Деньги нам какие-то зарабатывает и ладно. Производственные мощности я там расширять не хочу, пускай по минимуму работает. Персонал новый набирать запретил, жалование поднимать тоже. Я все производство потихоньку сюда перетаскиваю, здесь же и расширять его буду. Нечего немцам развиваться, нам еще с ними воевать.

- Немецкая общественность что-нибудь по этому поводу высказывается?

- А что она должна высказывать? - удивился Мишка.

- Разве не видят они как мы убиваем на их территории важное производство?

- Я тебя умоляю. Тамошние газеты о любой другой ерунде пишут, но только не об этой. Заводик-то в самом что ни на есть захолустье, кто о нем знает? Да и работают же люди, никто их не увольняет. Кто-то сам уходит, кто-то помирает. Как раз к войне завод сам собою и встанет. И останется Германия без своих подшипников, будут все у нас покупать. Ну а если они вдруг поставят новый завод, то я его или куплю на самом взлете или демпингом разорю.

Я усмехнулся:

- Ну ты уже настоящим злодеем стал.

- А как тут злодеем не стать, Вася, когда кругом одни волчары, самого готовы с потрохами сожрать? Предлагали уже мне продать Подшипниковый, послал их лесом. Самому страсть как нужен. Да и это…, думаю может еще один подшипниковый на Дальнем Востоке поставить? В Артуре, например. Что думаешь?

- Зачем это?

- Ну как, Япония рядом, Китай. Там они вскоре тоже потребуются. Америка рядом.

- Мишка, ты не поверишь, но Китаю в ближайшие тридцать лет никаких подшипников не понадобится. Там такая деревня, что Кострома для них за Париж сойдет. А в Японии после поражения грянет сильный кризис.

- Так думаешь?

- Да. Император там сейчас, наверное, уже головы провинившимся снимает, да и долги Америке и Британии отдавать пора настала. А где они деньги сейчас возьмут? Китай им уже не ограбить, а с той половины Кореи что им досталась много они не высосут. И так нищая страна, беднее чем Китай.

- А в Америке тогда?

Я пожал плечами:

- Зачем тебе туда соваться? Там своих полно.

- Хочу залезть туда и все. Там рынок бездонный.

- Ну, как знаешь. Можно там наш подшипниковый открыть и машины там наши можно будет строить. А кстати, тут к тебе от меня человек не приходил по автомобильной тематике? Зовут Андрей Прохорович Платонов. Я с ним в Америку плавал, он у меня переводчиком работал.

- Нет, такой не приходил, - мотнул головой Мишка. – А что за человек?

- Хороший купец, оборотистый. Английский знает хорошо, в Лондоне жил, потом в Артуре. Я ему должность главного продажника в Штатах наших автомобилей сулил, и он обещал подумать. Жаль, что не приходил, он бы нам пригодился. Грамотный торгаш.

- Можем найти его. У Зубатова остались кое-какие связи в охранке, так что теперь это не проблема.

- Да, найди его. Мне бы хотя бы узнать, почему он передумал. А может случилось у него что? Да вообще добрался ли он до Питера или так и осел в Верхнеудинске?

Весь день я убил на производство. Ходил туда-сюда, ездил. Вникал потихоньку в то, во что развились наши площадки. На портовый склад съездил, пообщался там с нашим перекупом. Слава богу более нам препятствия по углю никто чинить не мог, мы осуществляли поставку собственными силами, полностью покрывая наши потребности. И продавали на сторону, конечно же, зарабатывая еще и на этом.

А следующим днем в обед к нашему дому подкатил шумный автомобиль и спустя пару минут на порог ступил статный офицер. Мундир с иголочки, на ткани ни пылинки, ни ниточки, а усы нафабрены и уложены волосок к волоску. Денди Питерский, не иначе. Без лишних слов вручил мне письмо с гербом Вдовствующей Императрицы.

- Вам велено явится на аудиенцию к ее Императорскому Величеству семнадцатого числа в три часа дня, - высокомерно отчеканил офицер.

- Через три дня, - зачем-то уточнил я.

- Да. Задерживаться непозволительно.

- Кто-то может себе позволить задержаться на подобную аудиенцию?

Офицер не ответил. Сделав свою работу, он развернулся и гордо вышел. Зинаида, присутствовавшая при этом, уперла руки в бока и недовольно проворчала в спину уходящему:

- Подумаешь какая птица важная. Ни «здрасьте» вам, ни «до свидания». Зашел в дом как к себе, даже ноги не стряхнул. Павлин расфуфыренный, только перьев из жопы не хватает.

- Зина, - попробовала осадить служанку моя супруга. Но не слишком строго – шутка про перья ей понравилась.

- А что такого, Марина Степановна? Разве я не права? Разве так заходят в дом к уважаемым людям, разве не положено здороваться хотя бы из приличия? Павлин он и есть павлин. Жопа у него хоть и красивая, а все одно – жопа.

- Зина! – еще раз повторила Маришка, - Нельзя же так, тем более что господин офицер на службе у самого Императора!

- И что теперь, на Василия Ивановича значит можно плевать с высокой колокольни? Хоть бы чуточку уважения этому павлину стоило проявить. Знает же кому письмо вручал. Герою Порт-Артура, спасителю, можно сказать, всей Желтороссии!

Что-то Зинку и вправду понесло. То ли настроение у нее было плохое, то ли просто погода для нее с утра не задалась. Пришлось вмешиваться мне:

- Достаточно, Зина. Больше об этом ни слова. Не стоит тратить свои нервы на каждую чванливую морду. Таких морд в мире много, а нервы у нас не казенные.

- Как скажете, Василий Иванович, да только разве я не права? Что это за неуважение было? А? Вы там, когда будете разговаривать с матерью нашего Императора, вы ей расскажите об этом. Что это еще за номера такие? Разве так можно? Пускай она его накажет.

- Зина! – повысил я голос и ладонью шлепнул по столу. – Замолчи уже, хватит!

И только сейчас она замолчала. А я, вскрыв конверт, прочел про себя несколько размашистых строчек.

- Ну что там? – спросила супруга.

- Тоже самое, что и сказал тот офицер. Требование явится на доклад.... И взять с собою Лизку.

- Что?!

- Что?! – в один голос воскликнули женщины. – Быть того не может!

Вместо ответа я сунул жене гербовую бумагу. Она пробежалась по строчкам и растерянно пробормотала:

- Не понимаю. Но зачем?

Я пожал плечами.

- Не знаю, сам теряюсь в догадках.

Был лишь один способ узнать, зачем Марии Федоровне понадобилась моя служанка.

Через три дня я, «арендовав» у Мишки автомобиль с шофером, трясся по пути к двору. Рядом со мною сидела супруга, пожелавшая сопровождать, напротив, спиной к движению, чуть растерянная Лизка. Новость о том, что ее желает видеть сама Вдовствующая Императрица, удивила и ее. Удивила и в какой-то мере напугала. Она сидела молча и, погрузившись в собственные мысли, рассеянно смотрела в сторону. Маришка изредка бросала на нее недовольные взгляды, но ничего не говорила. Не нравилась ей эта ситуация.

Мы подъехали задолго до назначенного времени. Почти полтора часа прождали аудиенции в одной из комнат дворца, изрядно понервничав. Как там сложится мой разговор, куда он опять меня вывезет? Кто знает.

Вскоре меня пригласили. Одного. Супруга с Лизкой остались ожидать. Как и в прошлый раз меня провели длинными коридорами, через множество дверей и снова завели в ту самую комнату где когда-то у меня уже состоялся разговор с Вдовствующей Императрицей.

Она сидела на том же кресле, что и в прошлый раз и так же куталась в меховую горжетку. Но все же отличия были – подруга, которая присутствовала при нашем прошлом разговоре, сейчас отсутствовала. Аудиенция обещалась быть «тет-а-тет», свидетелей быть не должно.

- Здравствуйте, Ваше Императорское Величество, - приветствовал я, с уважением склонив голову.

- Здравствуйте, господин Рыбалко. Проходите, пожалуйста. Можете присесть.

- Спасибо, - поблагодарил я и примостил свой зад на кресло, специально стоявшее напротив Марии Федоровны.

- Как добрались? Как дорога?

- Спасибо, хорошо добрался. Без приключений.

Она не спешила начинать разговор, да и я не торопился. Она меня рассматривала, внимательно что-то выискивая. Наконец, через минуту, она сказала:

- Видимо ваша жизнь в Порт-Артуре далась вам не так легко, как я думала. Вы изменились.

- Правда? – удивился я.

- Да, изменились. Стали другим немного.

- Гм, мне кажется, что это просто возраст, Ваше Величество.

- Может и возраст, - согласилась она. Ее датский акцент почти не слышался и фразы она старалась произносить чисто. – Все мы, к сожалению, не молодеем. Сколько вам сейчас лет?

- Гм…, тридцать четыре, Ваше Величество, - ответил я и сам удивился полученному числу. Семь лет, однако, я здесь. Целых семь лет.

Она улыбнулась:

- Значит, дело не в возрасте. Для своих лет вы очень хорошо выглядите. Но все-равно вы изменились.

Я не мог ей ответить и потому она, выждав для приличия некоторое время, выдохнула и, словно в омут головой, вдруг призналась:

- Некоторое время назад я имела подробный разговор с адмиралом Макаровым, - она внимательно посмотрела мне в глаза.

- Да, Ваше Величество, - неопределенно ответил я. – Как он? Признаться, я с момента его отбытия из Артура ничего о нем не слышал.

- Он очень неважно выглядит, тяжелое ранение подкосило его здоровье. Самостоятельно почти не ходит, почти все время его возят на кресле. Но ко мне на аудиенцию он пришел ко мне на своих ногах…, ноге…. Ему было больно и очень неловко, но он терпел. Мы долго с ним разговаривали и после встречались еще не единожды. Очень грамотный человек, очень храбрый. Он говорил, что у него была возможность избежать своего ранения, но он доверился судьбе и оттого пострадал. Но он об этом не жалеет. Жалеет лишь, что пришлось ему из-за этого оставить пост и уехать на лечение. Ему назначена пенсия равная жалованию. Герой Артура не должен нуждаться в средствах к существованию.

- Очень рад за Степана Осиповича, - осторожно сказал я, понимая куда направляется разговор. Уж Макаров наверняка наговорил Марии Федоровне такое, что ее, как минимум, сильно удивило.

- Это очень хорошо, что вы приложили все усилия для того, чтобы спасти такого замечательного специалиста. Адмирал был вынужден уйти в отставку, но он не смог бросить то, что являлось частью его жизни. И сейчас он…, - она запнулась, пытаясь подобрать слово. Но не смогла сделать это сходу и потому переиначила фразу, - Он сейчас ставит ваши радио на корабли. Он с благодарностью принял мое предложение и занял пост Начальника главного управления по кораблестроению и снабжению в Морском Министерстве и весьма активно принялся за дело.

- Очень рад это слышать, Ваше Величество. Макаров, по моему мнению, попал на самое правильное для него место. Лучше и придумать было нельзя.

Она улыбнулась.

- Я догадывалась, что вам эта новость понравится. Степан Осипович сейчас при деле и ему, как мне кажется, нет более времени на болезни.

- Любимое дело лечит, - согласился я со Вдовствующей Императрицей. Она слегка склонила голову и снова на какое-то время замолчала. Чувствовалось, что она не знала, как далее вести разговор, не понимала, как можно более аккуратно подвести меня к нужной ей теме. Боялась…, нет, не боялась. Осторожничала. Я догадался, что ей там наговорил Макаров и потому, собравшись с духом, сам продекларировал тему:

- Ваше Величество, после того страшного ранения, когда Степан Осипович едва не представился перед Господом, у нас с ним состоялся долгий и очень непростой разговор, - она стрельнула глазами и слегка, едва заметно, подобралась. – Мы о многом говорили. О прошлом, о настоящем, об идущей войне с Японией, о судьбе. О будущем…. Ваше Величество, не об этом ли вы желаете со мною поговорить? Не это ли вас интересует?

Она была напряжена. Это чувствовалось по ее застывшей позе, по прямой, неестественной осанке. Боже мой, да она мне казалась натянутой тетивой на тугом луке, готовой вот-вот лопнуть от перенапряжения. Точно! Макаров ей все обо мне рассказал без утайки, в этом не могло быть никаких сомнений. И, похоже, она ему поверила. Поверила и потому протолкнула адмирала в морское министерство, туда, где его знания и огромный опыт могли быть наиболее полезны стране.

Она не спешила с ответом. Смотрела на меня выжидательно, словно опасаясь сложного разговора, после которого необходимо будет принять важное решение. Мария Федоровна сильная и волевая женщина, не подчиняющаяся никому, все об этом знали, но сейчас она была словно на перепутье или, что вернее, перед пропастью, над которой предстоит сделать «шаг веры».

- Ваше Величество….

Она пошевелилась, словно очнувшись.

- Да, я вас услышала.

- Не это ли разговор вас интересует? Или же вам нужно нечто другое?

Все! Она приняла решение. «Шаг» был сделан:

- Да, господин Рыбалко, вы весьма проницательны. Меня интересуют ваши пророчества. Ваши знания о грядущем и… о вас лично. Адмирал передал мне суть вашего разговора. Он говорит, что он его потряс. Ошеломил. Вы из Артура отправили на мое имя несколько писем, в которых вы снова предвидели грядущие события. Вы верно предсказали бунт в столице, правильно описали роль Гапона. Вы точно сообщили о болезни моего внука…. Господин Рыбалко…, Василий Иванович, пожалуйста, скажите, что ждет нас дальше? Что случится с наследником?

Она впервые назвала меня по имени-отчеству. «Пророчества» для нее оказались настолько важны, что она была готова разговаривать со мною на равных. И потому я ей все рассказал. Весь наш разговор с Макаровым передал без утайки. Объявляя о том, что я с другом пришел в этом мир из будущего, я с затаенным страхом ожидал ее негативной реакции, но нет - мать Николая уже была в курсе и спокойно приняла от меня это признание. Макаров все-таки дословно передал ей наш разговор и у нее было очень много времени чтобы осмыслить услышанное и прийти к какому-то определенному мнению. И то, что она так спокойно отреагировала на мои слова могло означать только одно – она полностью приняла истинную причину моих пророчеств.

Мы говорили долго, более двух часов. Она внимательно слушала и задавала вопросы. Я ей обрисовал будущее страны и страшную судьбу ее семьи. Расстрел потряс ее, в глазах промелькнул ужас. И тотчас она захотела немедленно схватить Ленина, Сталина, Троцкого и разогнать всю их поганую партейку. Мне стоило немалых усилий уговорить ее не принимать поспешных решений, кто знает куда выведет история, после таких изменений?

Будущую войну с немцами она приняла спокойно и даже с каким-то внутренним удовлетворением. Так, словно и не была против нее, а всецело поддерживала. Выслушав меня, она лишь спросила:

- Неужели эта немка не станет помогать своим? Я в это не верю.

Это она высказалась про свою невестку. Не любила она ее и показывала это всем своим видом. Уж не знаю почему так – то ли личная неприязнь, то ли ее персональная ненависть ко всему немецкому.

- Честно признаться, я не помню ничего такого. Знаю, что Императрица будет помогать раненым в госпиталях.

- Гм, эта немка…, эта чертова немка в нашей семье.

- Ваше Величество, война будет очень тяжелой и кровавой. Я бы с большим удовольствием поддержал все меры для того, чтобы эта война не состоялась. Через нее придет разрушение вашего Императорского дома и самой Империи. Через нее к власти придут большевики. Не будет войны и все останется по-прежнему.

Она не ответила сразу, погрузившись на минуту в мысли. Потом недовольно проворчала что-то на датском и снова обратилась ко мне:

- Война, к сожалению, неизбежна. И нам надо будет ее выиграть до…, когда вы говорите будет революция?

- В семнадцатом году.

- Да, в семнадцатом. Значит, нам надо успеть закончить эту войну за два с половиной года. Вы знаете, что надо для этого сделать? У вас есть решение?

- Я не военный, Ваше Величество.

- Помнится, когда вы просились в Артур от моего имени это вам не мешало. И тогда вы тоже говорили, что мы проиграем. Но мы не проиграли, мы разбили японцев. И адмирал Макаров и я склонны верить в то, что это произошло лишь потому, что именно вы прибыли туда. Император много говорил с своими офицерами по этому поводу, я многое слышала из тех разговоров, так вот…. Все они говорят, что именно стойкость Артура помогла нам выиграть. Куропаткин, конечно же, приписывает эту славу себе, но это не так. Я не могу согласится с этим.

Я промолчал. Честно, для меня это была немного зыбкая тема, ведь я действительно пророчествовал о нашем поражении. Но поражения этого не случилось, а значит всем моим пророчествам грош цена. Как же я был рад, что Мария Федоровна правильно все расценила и приписала нашу победу в мои заслуги. Это хорошо, но есть одно «НО!». Как она могла об этом судить сидя здесь, в Питере? Ведь ее не было там, она не могла видеть те различия, что вносили мои руки. Я построил на горе Высокой хорошее укрепление, которое с честью выдержало все натиски японской артиллерии и пехоты, но разве она могла знать насколько оно хорошо? Ведь господа офицеры при штабе всегда, во все времена прошлые и будущие, приписывали все самое хорошее себе, а все неудачи пытались спихнуть в сторону. Живя в Артуре, я иногда слышал некие намеки о том, что постройку этого укрепления я произвел с заказа штаба, за что и получил свою плату. Намеки эти были столь эфемерные, что на них можно было бы не обращать внимания, но, как говорится, нет дыма без огня. Подобное принижение моего вклада в оборону Артура я вполне себе допускал. Особенно со стороны Куропаткина, который не может простить мне планы по его похищению. Наверняка с его стороны дул этот ветер. Так вот то самое «НО!». Кто-то императрицу информировал о моей персоне помимо господина Стесселя. Уж он-то имел все мотивы для принижения всех моих усилий. Кто-то другой писал ей более правдиво, кто-то кому не был резона вводить в заблуждение Вдовствующую Императрицу.

- Войну сложно будет выиграть в такие сроки, - наконец ответил я. – Я не военный и потому не могу судить об этом с их точки зрения.

- Но все-таки это будет возможно? Вы, как человек невоенный, что вы думаете по этому поводу? Как это можно будет сделать?

Я вздохнул.

- Только усовершенствованием текущего вооружения. Введением нового вида оружия, новых технологий. Но это очень дорого, Ваше Величество, это миллионы рублей золотом. Или даже десятки миллионов. Просто так, от одного лишь нашего с вами желания, война не выиграется. У меня нет таких денег и взять мне их неоткуда. Придумать новое вооружение наша компания сможет и сможет его выпустить на рынок, но станет ли наша армия его закупать? Или же все случиться, как и с войной с японцами? Военные будут тянуть до последнего и обратятся за новым оружием лишь тогда, когда портки на задах будут обгорать?

Она невесело улыбнулась:

- Вы знаете во сколько нам обошлась война с Японией?

- Нет, но подозреваю, что дорого.

- Очень дорого, - покачала она головой и «убила» меня числом: - два миллиарда рублей! И эта сумма только растет. Так что ваши десятки миллионов— это вполне приемлемая цена за сохранение Империи и нашего дома. А сколько людей мы сможем спасти?

И тут я понял – заказ нам обеспечен. Гигантский заказ, головокружительный. Такой, что нам не грезился и в самых смелых мечтах. У нас купят все, что мы сделаем, все до самого последнего винтика. Я когда-то думал сделать самозарядный карабин и боялся, что он не найдет понимания в армии? Да черта-с два! Будут брать, не задумываясь и просить еще и еще. Опасался, что страна проявит слабость и примет конвенцию о запрете боевых летательных аппаратов? Может и примет, да только на разработку и закупку это никак не повлияет, а придет время, наплюет на все документы и пустит эскадрильи в бой. Мы теперь все можем продать, абсолютно все! Карабины, самолеты, минометы, радиостанции, телефоны, грузовики и танки. Наша армия сожрет все! И от таких перспектив у меня кругом пошла голова.

Глава 9

Мария Федоровна терпеливо молчала, смотрела на мое ошеломление, как с чистого листа читала все мои мысли. Действительно, я и Мишка озолотимся на грядущей войне. Озолотимся так, что станем богаче самого богатого человека в Империи. Вот уж действительно поговорка правдива – кому война, а кому мать родна. Эта поговорка как нельзя подходила для нас.

Мы еще некоторое время поговорили. Я попробовал объяснить ей за каким оружием будет будущее, что именно может принести нам победу. Слово «танки» я упоминал несколько раз, но оно не находило понимание – в нынешнее время смысл этого слова был несколько иным. Пришлось рисовать технику на листочке и объяснять принцип ее применения. Вроде поняла. Тактику «блицкрига» раскусила с полумысли, а когда я вкратце обрисовал армаду из тысячи танков, с легкостью консервного ножа взламывающих оборону противника и выходящих на оперативный простор, она пришла в восторг и едва не хлопнула в ладоши – настолько она впечатлялась. Немцев она действительно не любила. А авиация? Штурмовая, бомбардировочная, истребительная, транспортная? У меня впереди почти девять лет, неужели я не смогу ничего из этого построить, тем более что я знаю, как это все должно выглядеть, летать и воевать? У-ух, перспективы, однако, вырисовываются. Лишь одна мысль о том, что Берлин можно будет бомбить, вылетая из Варшавы так воодушевила, что Мария Федоровна категорично потребовала от меня ответа:

- Обещайте мне, Василий Иванович, что вы это сделаете. Приложите к этому все свои силы, все свои знания.

- Да, Ваше Величество, я это сделаю. Впереди у нас еще много времени, мы должны успеть.

- Нет, Василий Иванович, «должны» это не то слово, которое я желаю слышать.

- Я сделаю, - твердо пообещал я ей.

Оно удовлетворенно улыбнулась:

- Замечательно. Было бы хорошо, если мы разбомбим Берлин в первую же неделю войны. Это заставит немцев быть с нами сговорчивее.

- Я сделаю, - снова пообещал я. – Разработка самолета, способного на такой длительный перелет, да еще с большим грузом может занять у нас много времени. Но мы сделаем. Нужно лишь финансирование.

- Сколько?

- Двести тысяч и это только на первый год, - наобум сказал я, - Понимаю, что много, Ваше Величество, но иначе никак. Война дорогое дело.

- Хорошо, будут вам ваши двести тысяч, только сделайте мне эту вашу далеколетную чайку.

Я кивнул. Уж не знаю откуда она возьмет эти деньги – или свои собственные даст или из военного бюджета, мне это пока не интересно. Главное, что процесс тронулся и он уже не остановится. Оставался лишь открытым вопрос с одобрением Императора, о чем я и спросил. На это она махнула ручкой:

- Ники не будет против, я с ним побеседую. Он прекрасно понимает, что наша армия нуждается в изменениях. Прошедшая война прекрасно показала, что более нельзя полагаться лишь на один героизм солдат и офицеров. Будущее за техникой, не так ли?

- Именно так, Ваше Величество. А скажите, супруга императора что на это скажет? – спросил я вкрадчиво.

- А эту немку никто не будет спрашивать! Все, Василий Иванович, решено! Мы с вами готовимся к будущей войне. Ваша задача сделать все то, о чем вы мне тут говорили, а моя – обеспечить ваши разработки деньгами и поддержкой. Ники против не будет, а мнение этой меня не волнует. Все, Василий Иванович, довольно слов. Пора вам приступать к делу.

- Всенепременно, не медля ни дня, - я уже был готов уйти, но она дала понять, что разговор не закончен. Жестом усадила меня обратно на кресло.

- Подождите, не спешите. Мы еще не закончили.

- Да? Что Ваше Величество хочет еще спросить?

- Тут очень деликатный для вас вопрос. Вы не будете против удовлетворить мой интерес?

- Гм, Ваше Величество, все что в моих силах, - осторожно согласился я.

- Хорошо, Василий Иванович, просто удовлетворите мое любопытство. Если посчитаете, что это коим образом затрагивает вашу честь, то вы вольны не отвечать мне.

Я кивнул.

- Так вот. Мне много раз докладывали, что вы, живя в Артуре, приютили у себя одну особу, некую Лизавету. Это так?

- Да, Ваше Величество, приютил. Она работает у меня служанкой.

- Она была проституткой?

На какие-то пару секунд я замер – не ожидал от Императрицы подобного интереса. Но вскоре ответил, уточнив:

- Кафешантанкой.

- У нее есть паспорт проститутки?

- Да, Ваше Величество. Есть.

Она сдержанно взмахнула ладонями:

- Удивительно. Василий Иванович и как вы подобное допустили?

- Она хорошая девушка, - просто ответил я и пояснил: - Когда-то она была добра ко мне, я это не забыл. Потом с нею случилась трагедия и я не мог позволить ей остаться на улице – взял к себе на работу. Никаких личных отношений у нас не было и нет. Это моя простая благодарность.

- Но проститутка?! Как можно? Ни один уважающий себя господин не приведет к себе домой подобную даму.

Я развел руками:

- Я не мог иначе. Если бы я ее не приютил, она бы пошла на паперть, и кто знает, чем бы сейчас она занималась?

- Говорят она красива? Вы взяли ее из-за красоты?

- Да, она красива. Но взял ее не из-за нее.

- Вы привезли ее с собою?

- Да, Ваше Величество. Она ожидает.

И тогда Мария Федоровна вызвала Лизку к нам. Через пару минут та робко зашла в комнату и встала от нас метрах в пяти. По лицу было видно, что сильно волновалась. Императрица жестом приказала приблизится и когда та сделала пару шагов, так же жестом ее остановила и внимательно рассмотрела мою служанку с головы до ног.

- Вы работаете на господина Рыбалко? – спросила она спустя какое-то время.

- Да, Ваше Императорское Величество.

- Служанкой? А до этого были проституткой?

Лизка пыхнула стыдливым румянцем и, опуская глаза долу, еле слышно ответила:

- Да, Ваше Императорское Величество.

- Что же с вами случилось, что господин Рыбалко взял вас к себе?

- Я горела, Ваше Императорское Величество.

- Мне сообщали об этом, - сухо констатировала Мария Федоровна. – Как сильно вы горели?

Лизка не смогла сходу ответить. Ей вспомнился весь тот ужас, через который ей пришлось пройти и слова сами собою застряли в горле. Я выручил:

- Очень сильно, Ваше Величество. Лизавета несколько месяцев лежала в больнице, раны никак не хотели заживать. На теле остались глубокие шрамы.

- Я хочу посмотреть, - неожиданно заявила Вдовствующая Императрица и в комнате воцарилась неловкое молчание.

- Стоит ли, Ваше Величество? Зрелище не из приятных, - попробовал я отговорить.

- Я хочу посмотреть. Покажите мне.

Лизка недолго колебалась. Отказать Марии Федоровне она была не вправе. Потом сняла перчатку. По ладони уже можно было судить о том насколько страшны были ожоги, но Императрицу это не удовлетворило. И потому Лизка неторопливо, словно ожидая приказа «остановиться», стала расстегивать пуговички на платье. Мне пришлось ей помочь. Мария Федоровна молчала, жадно следя за обнажавшейся кожей. Наконец, платье было снято до пояса, нижняя сорочка также оказалась спущена с плеч, и моя служанка предстала перед высокой особой в полуобнаженном виде. Ей, в силу своего прошлого не было стыдно, скорее неловко.

- Подойдите.

Она сделал пару шагов, и императрица осторожно коснулась самого грубого шрама, что уходил прямо под обезображенную грудь. Глянула в глаза:

- Не больно?

- Нет, Ваше Величество. Я ничего не чувствую.

- Как? Совсем?

- Да, Ваше Величество, совсем. Врачи говорят, что так и должно быть. Там все сгорело и болеть уже нечему.

- А тогда? Тогда было больно?

- Да, Ваше Величество, - тихо ответила Лизка и отвернулась.

Императрица вздохнула и отняла пальцы от тела. Откинулась на спинку кресла и скомандовала:

- Хорошо, дорогая. Одевайтесь. Можете идти.

И Лизка, удовлетворив странное любопытство властной особы, оделась и поспешно вышла. Едва за ней хлопнула дверь императрица грустно промолвила:

- Бедная женщина. Страшные муки ей пришлось пережить.

- Да, Ваше Величество, я с вами согласен. Лизавета хлебнула горя. Пусть и занималась она не очень уважаемой профессией, а все же – человек. Я не мог ее бросить.

- С вашей стороны это был очень благородный поступок. Я не знаю никого из своего окружения кто мог бы так сделать. Никто не захотел бы пятнать свою честь. Вы и вправду отличаетесь от других людей.

Я улыбнулся:

- Мне жена об этом иногда говорит.

- Вот как? И что же ваша супруга? Она знает?

- Нет, Ваше Величество. Она не знает.

- Наверное непросто объяснять ей ваши причуды?

- Она уже привыкла и перестала обращать внимание. Да и не просто мне было бы рассказать ей всю правду, так что хорошо, что она привыкла.

Императрица согласно покачала головой.

- Признаюсь, мне стоило больших трудов поверить в вашу невероятную историю. Я долго считала вас обманщиком, которому нужно лишь мое покровительство и мои деньги. А когда вы попросились в Артур от моего имени я на вас разозлилась. Подумала тогда – каков наглец. А еще эти ваши пророчества меня едва с ума не свели. Вы знаете, ведь о том, что у будущего наследника может быть тяжелая болезнь нам и раньше говорили, но никто не говорил так…, - она на секунду замолчала, пытаясь подобрать нужное слово, - …грубо?

- Простите меня, Ваше Величество, - еще раз пришлось мне покаяться за свой несдержанный язык.

Она властно повела ладонью:

- Не стоит. Наследник все-таки появился. И у него действительно есть та самая болезнь, от которой он сильно страдает. Ники очень сильно за него переживает. Никто из докторов не может помочь бедному мальчику. Скажите, его можно как-то излечить?

Ну вот как сказать бедной женщине, что ее внуку нельзя ничем помочь? Как можно убить в ней последнюю надежду, особенно после всех моих страшных слов? Я не мог этого сделать и потому промолчал. Она все поняла и с обреченным достоинством приняла судьбу. И в этот момент я опять ляпнул:

- Вам надо найти Распутина.

Она удивленно вскинула бровь.

- Для чего? Слышала я недавно об одном благочестивом человеке по фамилии Распутин. Не тот ли этот человек?

- Если его зовут Гришка, то да – это он.

- Да, я слышала, что его зовут Григорий…. А что, он может вылечить мальчика?

- Нет, Ваше Величество, я не могу так сказать. Но в мое время говорили, что он сильно облегчал его страдания.

- А мне говорили, что он простой обманщик.

Я улыбнулся:

- В мое время тоже так говорили.

- Так кто же он, этот Распутин? Благочестивый человек или обманщик?

- Мне сложно об этом судить, Ваше Величество. У него есть какой-то дар, этого у него не отнять. Но характер у него пресквернейший — подзаборное хамло, бабник и пьяница. Сильный гипнотизер, умеет внушать людям нужные ему мысли. К сожалению, супруга Императора попадет под его сильное влияние и это будет настолько скверно, что я даже не знаю, что вам можно посоветовать. Он, я думаю, может помочь наследнику, но его вмешательство в вашу семейную жизнь будет очень сильно. Сильно настолько, что Александра Федоровна будет с ним советоваться о самых важных решениях. Что особенно ужасно она поддавалась влиянию этого человека во время войны с германцами. А это, на мой взгляд, недопустимо.

Она задумчиво кивнула. А я продолжил:

- У него есть какая-то способность к пророчеству. Не такая как у меня, я просто знаю, что уже случилось в моем прошлом, а к настоящему. Он может делать какие-то предсказания, но вот об их достоверности я ничего сказать не могу. Просто никогда не интересовался этим. Знаю лишь одно, которое сбылось, но относить его к настоящим пророчествам я не рискну.

- Что за пророчества?

- О собственной смерти. Тут он, конечно, угадал. Он предсказал, что его убьют и так случилось. Но, Ваше Величество, Распутина к тому моменту уже многие ненавидели и многие могли его убить, так что это было совсем не пророчество.

Я замолчал, и Мария Федоровна на какое-то время погрузилась в размышления. Потом она наклонилась к столику, взяла листок, перьевую ручку, окунула кончик в чернила и вывела несколько слов. Листок потом убрала в сторону.

- Хорошо, Василий Иванович, я вас поняла. С этим Распутиным нужно быть осторожным.

- Да, Ваше Величество, он очень и очень сильный. Его глаза как бездонные колодцы, лучше оградите вашу невестку от общения этим человеком.

Она вздохнула и неожиданно пожаловалась мне:

- Ах, дорогой Василий Иванович, мне кажется, что Ники сам попал под влияние этой немки. Он уже совсем не прислушивается ко мне.

Я промолчал, ибо сказать было нечего. Все-таки Николай взрослый мужик, который может и должен принимать собственные решения. Да, я так думал, несмотря на то, что полагался на влияние его матери, которая до сих пор имела кою-какую власть над сыном. Но, как сама она призналась, он стал выходить из-под ее влияния, и кто знает, что было тому виной – то ли сам он «повзрослел» как Император, то ли супруга его перехватила эстафету. Не знаю, мне с моего места эта проблема видна не была.

Мы со вдовствующей императрицей еще какое-то время поговорили о разном и кое-что освежили в памяти по поводу будущей мировой истории. И вскоре она устала. Предложила мне закончить встречу, чему и я был рад, но прежде чем уйти она попросила меня еще кое о чем:

- Василий Иванович, мне очень понравилась наша встреча и наша беседа был очень насыщенной. Ваша история невероятна, и я порою до сих пор сомневаюсь в ней. Но все-таки есть некоторые вещи, которые убеждают меня больше всех ваших слов, - она выразительно посмотрела на меня.

- Какие же, Ваше Величество?

- Ваши письма, которые вы присылали мне из Артура. Они более всего меня убеждают.

- Гм, признаюсь, мне кажется это странным. В этих письмах не было ничего такого откровенного, чего я бы вам не наговорил здесь.

- Нет-нет, вы меня не поняли. Я совсем о другом.

Я ее действительно не понял. И тогда она достала из шкатулки, что стояла на столике мои письма. Перебрала в руках и выбрала одно:

- Вот, посмотрите, что вы тут написали.

Конечно, я узнал свои каракули. Узнал собственные мысли и специфические обороты речи.

- Я не понимаю, Ваше Величество, - признался я.

- Посмотрите последний листок. Разве вы не замечаете?

Я исполнил ее просьбу, пробежал глазами листок и снова ничего такого не увидел – все те же откровения, что были и в нашем разговоре. Мария Федоровна, видя мою беспомощность, улыбнулась:

- И ваше недоумение меня все больше убеждает в вашей правдивости. Посмотрите, пожалуйста, не что вы написали, а как вы это сделали. И сравните с первой страницей.

Я сделал это и озарение накрыло меня – орфография письма в его начале и конце кардинально отличались. Если поначалу я выводил слова со всем прилежанием, соблюдая местные правила написания, то в конце я незаметно сам для себя перешел на свободный стиль, то есть на такой, к которому я привык и на который я обучался в школе. И если вначале все эти «яти» и «фиты» стояли там, где им и было положено, то в конце они вдруг пропали напрочь и их место заняли привычные мне буквы.

- Вы видите? А вот вам еще один листок.

Я взял из ее рук явно казенную бумажку и… узнал в нем протокол допроса Мишки, в котором его рукою было написано несколько строк. Так вот, эти строки также были накарябаны в орфографическом стиле конца двадцатого века.

- Теперь вы понимаете? Мне непросто было поверить, но именно это убедило меня в вашей истории. Язык в будущем тоже изменится?

- Большевики проведут языковую реформу.

- Какой кошмар. Язык-то им чем помешает?

Я пожал плечами:

- Знаете, Ваше Величество, мне кажется, что что эту реформу в письме и я бы поддержал. Очень уж удобная система.

- Ладно-ладно, не стану с вами спорить. Вам виднее, - охотно согласилась она и глубоко вздохнула. – Что ж, предлагаю нам нашу встречу закончить.

- Хорошо, Ваше Величество. Тем более, что мы и так очень много чего обсудили. Для его осмысления требуется время.

Она хмыкнула:

- Да, пожалуй. Что ж, господин Рыбалко, - она поднялась, и я встал вместе с нею, - до свидания.

Я откланялся и сделал шаг назад.

- Но прежде чем вы уйдете, не поможете мне удовлетворить еще одну маленькую просьбу?

- Конечно, Ваше Величество.

- Дайте мне еще одно небольшое пророчество. Такое, которое обязательно состоится и не измениться ни по чьей воле. Есть у вас такое?

- Есть, Ваше Величество. Но исполнится оно в восьмом году. Надо будет запастись терпением.

- Ну же….

- Тунгусский метеорит, Ваше Величество. Он упадет с огромным грохотом летом восьмого года. Нам с вами осталось только дождаться.

И в дальнейшем жизнь у меня потекла размеренной чередой. Дом-работа, работа-дом, в промежутках переговоры в ресторанах. Мишка, пользуясь моим присутствием, решил устроить себе небольшой отпуск и махнуть на курорт к Анне Павловне. Купил билет, собрал вещи и хотел уже было ехать на вокзал, как неожиданно ему пришел вызов от Марии Федоровны. Пришлось поездку отложить на несколько дней и выполнить требование. Он сходил к ней на встречу, побеседовал и вернулся в задумчивом состоянии. Пришлось учинить допрос.

- Ну, что? Как оно там? – пристал я к нему, когда мы остались без свидетелей.

- Да, нормально, - пожал он плечами. – Приятная женщина оказалась, не такая какой я себе ее представлял. Думал, будет Гитлер в юбке, а оказалось, что она мне чем-то Мэри Поппинс напоминает.

- Это чем же?

- Не знаю. Сложилось такое ощущение.

- Первый раз что ли с ней беседовал?

- Да, в первый. Не приходилось ранее.

- А разве пока я был в Артуре она тебе не вызывала?

- Нет, не было такого.

- Понятно…. О чем говорили?

- Да все о том же, о будущем. О том, как мы с тобою здесь оказались.

- Ну и? Как она? Поверила твоим словам?

- Да, кажется, да. Слушала внимательно, переспрашивала иногда. Кажется, хотела поймать меня на оговорках. Диктант заставила меня написать.

- Какой диктант?

- Обыкновенный. Позвала фрейлину, дала ей книгу, и я под диктовку как какой-то первоклассник отписал ей четыре страницы. Причем торопила меня, подгоняла, - сообщил он досадливо.

Я понял к чему был этот спектакль, потому и спросил с легкой усмешкой:

- Ну что, раскрыли вас, товарищ Штирлиц? Провалили вы задание центра?

Он непонимающе на меня посмотрел. Пришлось объяснить этот спектакль, и Мишка тогда хмыкнул:

- А я ведь действительно поначалу писал по нынешним правилам, а потом как-то сам-собою перешел на обычное письмо. Хитра, однако, бабка.

В общем, Мария Федоровна в очередной раз получила подтверждение в правдивости наших слов. Хочется верить, что после этой проверки она прогнала из головы все последние сомнения и полностью доверилась нашей информации.

После этого Мишка наконец-то уехал к своей супруге, а я остался. Нужно было продолжать «работать» работу.

Итак, с момента моего отъезда в Артур по списку недоделанных дел у меня у меня оставались три главных вещи – организовать разработку самозарядного карабина, найти и наладить выпуск пенициллина и создать собственную партию. Все это следовало делать параллельно, но начал я с первого.

Из Новгорода был вызван Истомин и тот, представ передо мною через три дня, на мой заданный вопрос, доложил:

- Никак нет, Василий Иванович, никаких работ по стрелковому оружию у нас не ведется. С Токаревым никто не работает.

- Почему так? – удивился я. – Был же разговор перед моим отъездом?

- Разговор был, Василий Иванович, да только толку с этих разговоров? Вы как уехали, так все и остановилось. Я разговаривал с Козинцевым по этому поводу, но он разрешения своего не дал. Говорил, что когда вы приедете, то и будете с этим разбираться, а ему не с руки.

- Плохо, - вполголоса проворчал я. – А ты связь с ним держишь?

- Написал пару писем за эти года и только. А больше зачем?

- Что он у себя там? Как?

Семен пожал плечами:

- Да кто ж его знает. Служит, поди, да ружья ремонтирует. Я еще вам в прошлый раз говорил, что он не особо располагает к переезду. Не хочет он на вас работать.

- Ну и черт с ним!

- Да я тоже так думаю – черт с ним с этим Токаревым. Что мы сами что ли не сможем сделать наш карабин? Так ведь, Василий Иванович?

- Так-так, - согласился я и отправил Семена восвояси. У него своей работы было полно, заниматься еще и изобретательством ему было не с руки.

Ну а я стал ломать голову где мне найти толковых людей. По-старинке дал объявления в несколько крупных газет, в которых просил откликнуться людей, страстно увлеченных конструированием и ремонтом любого вида оружия. Приглашал людей со всей страны, но прежде чем приехать, просил написать письмо до востребования где кандидат описывал бы свое увлечение, свои достижения и образование. Предпочтение отдавалось инженерам, но и талантливые самоучки обещались не остаться без внимания.

Вскоре письма стали приходить. Я приходил на почту и ежедневно забирал почти их по десятку. Потом в офисе бегло читал. Основная их часть потом летела в корзину, и лишь самая малая откладывалась на более подробное изучение. Через два месяца таким образом я остановился всего лишь на трех кандидатурах. Один человек жил в Твери, другой под Оренбургом, ну а третий в Омске. Всем им было отправлено по телеграмме и после их согласия приехать в столицу им почтой были высланы деньги на билеты. Важное замечание, люди не знали с кем общаются. Объявление в газетах подавалось от вымышленного имени. И вот, спустя несколько дней я встречал первого кандидата.

Я сразу догадался что это именно тот человек, которого я ждал. Сидя у себя в кабинете и глядя через окно второго этажа на парадный вход, сложно было не заметить растерянного мужчину, к каким-то непонятным ружьем на плече, которой то и дело поглядывал на бумажку и сверялся с адресом. Не верил, что судьба его привела в мои лапы. Крутил головой, что-то спрашивал у снующих туда-сюда людей и словно бы не осмеливался пройти дальше. Оборачивался растерянно, скользил взглядом по окнам зданий. Наконец, глубоко вздохнув, решился. Подошел к одному из швейцаров и, ожидая отказа, протянул тому ту самую бумажку. Но ему не отказали, наоборот, с уважением поздоровались, посторонились, пропуская и задали направление движения.

Спустя десять минут зазвонила внутренняя линия и моя новая секретарша, женщина в среднем возрасте, не слишком-то и красивая, но весьма исполнительная и, что немаловажно, строгая, доложила:

- Василий Иванович, к вам посетитель по вашей телеграмме.

- Запусти его, Ольга Борисовна, только ружье свое пускай у тебя оставит, - разрешил я и в кабинет несмело вошел мужчина. Сломал передо мною фуражку железнодорожного служащего.

- Доброго вам дня, уважаемый господин Рыбалко, - поздоровался он. – Честно, не ожидал, что к вам попаду. Сюрприз для меня оказался. Не знал куда телеграмма приведет.

- И вам доброго дня, - улыбнулся я. – Я, так понимаю, вы Андрей Андреич Лапников, так?

- Так точно, я и есть. Из Твери к вам приехал, едва телеграмму с переводом получил. Ни дня не теряя сразу сюда.

- Что ж, это хорошо. Присаживайтесь, пожалуйста, - я указал ему на стул, пододвинутый под стол и он, осторожно, словно боясь то ли что-то сломать, то ли испачкать, сел.

Я внимательно рассмотрел его. Среднего возраста мужчина, с аккуратной стрижкой и ухоженными усами. Руки грубые, рабочие, пальцы сильные, способные гайки без ключа наворачивать. В фирменном железнодорожном кителе, старом уже, но все еще вполне годном.

- Кем служите на железке?

- Мастеровой я по ремонту подвижных составов, - с чувством полного достоинства сообщил он.

- Учились где или по месту работы обучили?

- Закончил Александровское железнодорожное училище.

- Это где же такое находится? Ни разу не слышал.

- В Ельце это. Есть городок такой.

- Понятно. А в Тверь как?

- Сразу после училища, - ответил Лапников. – А так я вообще-то из Липецка.

- Что ж, хорошо. Семейный, надо полагать?

- Конечно. Жена, двое детей. Все как полагается. Дом свой есть, скотина есть. Три коровы, лошадь!

Я покивал:

- Хорошо, хорошо. Давно в мастеровых?

- Да, почитай, уже лет как десять, даже больше.

- Что делали в Твери?

- Паровозы ремонтировал, вагоны, если приходилось. Всякое было.

- А к оружию каким боком? Увлекаетесь или как?

Он позволили себе смущенную улыбку:

- Увлекаюсь я. Охотник заядлый, на утку люблю ходить.

- Так-так, интересно. И…?

- Ружье мне двуствольное от отца досталось. Старое, ужас какое, но стреляло неплохо. Пока не сломалось. А как сломалось, так и пришлось его делать. Сначала замки поменял, потом ложе треснувшее. А потом кое-что новое для себя сделал.

- Это что же такое, позвольте поинтересоваться?

- Надоело мне гильзы пальцами вытаскивать, вот и сделал так, чтобы они из ствола сами вылетали.

- Так-так, - понял я его мысль. – Экстрактор, значит?

- Не знаю, как вы его здесь по-научному называете, а я назвал его просто – «удалитель».

- Я и говорю - «экстрактор». А это не то ружье вы с собою принесли?

- Да, это оно и есть, - кивнул Лапников и пожаловался: – Я хотел его сюда принести, да вам показать, да ваша мегера не пустила. Злая что-то больно она, не по чину. Только начальству так полагается зыркать, а не бабе какой-то.

- Очень даже по чину, - оправдал я секретаршу, - и зовут ее не Мегера, а Ольга Борисовна. Прошу любить и жаловать.

Лапников смутился и не нашелся что ответить. А я, взяв трубку внутренней линии, попросил мою «злую стражу» занести в кабинет то самое ружье. Исполнительная женщина уже спустя несколько секунд входила в кабинет, держа в руках с неким отвращением потертую двустволку. Лапников поднялся было, чтобы отобрать свою прелесть, но Ольга Борисовна так на него метнула молнией, что тот так и остался сидеть пригвожденный к стулу.

Я перенял у нее оружие. Повертел в руках, переломил надвое. Оценил механизм, который должен был выкидывать гильзы и удовлетворенно цокнул. На быстрый взгляд сделало было даже очень неплохо, видно было, что ума к этому делу приложили много.

- Насколько я понимаю, механизм, которые выдвигает гильзы из ствола уже стоял на этом ружье? Я не ошибаюсь?

- Стоял. Но он мне не нравился. Вот, придумал свое. Теперь гильзы не надо пальцами ковырять, они сами вылетают.

- Пружину более сильную поставили?

- Нет, не было там никакой пружины. Был другой механизм, совсем простой. Но он мне никогда не нравился.

- И вы сами одни это придумали и сделали? Нигде не подсматривали? Или просто усовершенствовали существующий механизм?

- Ничего я не подсматривал! Сам придумал, сам и сделал. Три года на это потратил.

- Угу, понятно. А гильзы пустые есть, чтобы попробовать?

- Нету, у меня только снаряженные патроны.

Жаль, очень жаль. А так хотелось попробовать механизм. Хотя….

- А принесите-ка мне их, - с хитрым прищуром попросил я и секретарша ту же секунду исполнила просьбу. Тяжелый патронташ лег на стол. Я подмигнул: - Вот что, позвоните-ка по главным кабинетам, предупредите чтобы не пугались выстрелов. Мы тут немного пошалим.

Она ушла, а я, вынув пару патронов, зарядил ружье. Лапников недоуменно спросил:

- Вы здесь стрелять собираетесь?

- Конечно здесь. Зачем нам куда-то ходить? – я подошел к окну, распахнул его настежь, впуская в кабинет морозный воздух, и приложил ружье к плечу. Напротив моего кабинета, в соседнем крыле здания, находился кабинет нашего главного банкира. Андрей Григорьевич Моллер как раз там распивал чаи, лениво почитывая какие-то бумажки, не обращая ни на что более внимания. Его помощник, так же с кружкой чая в руках, находился возле окна. Увидел меня и широко улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ, поднял стволы к небу и дуплетом отправил дробь высоко к облакам. Бахнуло громко и сильно толкнуло в плечо, отсушив жестким прикладом его к чертовой матери. Моллер поперхнулся, пролил на сорочку горячий напиток и, ругаясь затряс руками, смахивая капли. Помощник успокоил его, пояснив, что это я так балуюсь.

- Ах, ты…, - ругнулся я и сам затряс рукой, разгоняя пожар в плече. – Больно!

- Да, с непривычки всегда так. В моих порядках закладывать больше пороха и дроби в гильзу, чтобы дальше летело.

- Зачем? На утку же….

- Люблю с расстояния бить.

- Снайпер что ли?

- Кто-кто, простите? – не понял Лапников, но я объяснять не стал. Снова переломил ружье и приготовился ловить гильзы. Но механизм подвел. Гильзы подклинило и они остались сидеть в стволах. Лапников покраснел:

- Наверное пружина устала.

Я разочарованно опустил ружье.

- Позвольте, я сей час же исправлю. Это быстро и не сложно. Весь инструмент у меня с собою.

- Ну, что ж, - пожал я плечами и отдал ружье владельцу. Лапников же с моего разрешения положил его на стол, сбегал к секретарше за небольшой сумкой с инструментами и тут же, при мне принялся за ремонт. Вот не даром говорят, что можно бесконечно смотреть на три вещи, на воду, огонь и на то как работают другие. За Лапниковым наблюдать было одно удовольствие. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Все по делу и со знанием. Отверткам и ключами споро освободил механизм экстрактора и вывалил на ладонь пружину. Вернее, то, что от нее осталось - три витых осколка.

- Ничего, ничего. У меня запасная есть. Подождите минуточку, я сейчас быстро все соберу, - горячо пообещал он. И собрал. Уже через пару минут пружина громко щелкала и обещала выкидывать гильзы как полагается.

- Ну что, бахнем еще разок? – спросил я риторически и сам себе же ответил известной фразой: - Бахнем, обязательно бахнем. Весь мир в труху….

На этот раз механизм отработал так, как ему и полагалось. Стрелянные гильзы выскочили из стволов и непойманные запрыгали по полу.

- Что ж, неплохо, неплохо…., - резюмировал я, отдавая, наконец, ружье довольному хозяину. – Только стоило ли огород городить? Так и потерять их недолго. Признайтесь, на охоте часто так происходило?

Он развел руками, словно оправдываясь:

- Василий Иванович, поймите меня правильно. Я просто захотел переделать неудобный механизм так как мне нравилось. Я его переделал и результатом доволен. А эту досадную поломку прошу не принимать во внимание – в мире нет ни одного оружия которое не ломается.

- Что ж, ваша правда, - согласился я и присел на свое место. Показал оружейнику-самоучке на стул напротив меня и стал говорить уже по делу. – Итак…, Андрей Андреевич? Так? Не ошибаюсь?

- Так, Василий Иванович. Но можете меня просто Андреичем кликать, если вам не сложно. Я к такому больше привык.

- Хорошо, но это потом…. Итак, Андрей Андреич, хочу предложить вам работу в столице по оружейной части. Мастерскую вам выделим, квартиру снимем. По деньгам на первое время сто рублей в месяц, дальше посмотрим. Если и изменится жалование, то только в сторону увеличения. На всех наших предприятиях действуют различные социальные программы, такие как ясли для совсем маленьких детишек, столовая для рабочих по невысоким ценам, страхование, профсоюз, обучение рабочих, льготное кредитование в нашем банке и прочее подобное. Конечно, если вы согласитесь, то все это можно будет применить и к вам. - Лапников довольно улыбнулся – поймал жар-птицу за хвост. – От вас же я буду требовать разработку нового стрелкового оружия. Понимаю, что вы самоучка и многих вещей не знаете, но все это вполне решаемо. Необходимые знания мы вам поможем подтянуть – где-то достанем нужную литературу, где-то пригласим знающего специалиста для лекции, а где-то, возможно, и на курсы отправим. В общем, мне нужны ваши руки и голова, все остальное мы вам предоставим. Что скажете?

Глава 10

Лапников не стал сразу кидаться ко мне в объятия. Больше для проформы «поломался», замотал головой:

- Что вы, что вы, Василий Иванович. А как же моя работа в депо? Как я могу оттуда уйти?

- А что, какие-то в этом сложности? Вам сложно побросать вещи в саквояж и купить билет на поезд? Не понимаю вас, что-то не нравится?

- Нет, что вы, все хорошо. О ваших заводах по всей стране гремит слава и устроится к вам это как схватить бога за бороду. Таких условий больше нет ни у кого. Но….

- Но?

- Но сто рублей? Я расчитывал на большее?

Я усмехнулся:

- На сколько же?

- Ну, - мечтательно возвел глаза к потолку Лапников, - где-то сто пятьдесят. Учитывая мое образование, мой опыт. Переезд опять же не из дешевых. Дом придется продавать, а это время, а значит придется скидывать в цене, а это прямой убыток. А в столице здесь все дорогое, думаю, едва ли хватит этой суммы. Но я готов ужаться и пойти навстречу. Поэтому всего сто пятьдесят!

Ай-ай-ай, какая, однако, неприятная черта оказалась у типчика. Вот сидел напротив меня и с глазами полными невинности смотрел и улыбался. Думал, что я соглашусь. А как же еще? По его мнению я не мог не согласится, раз выбрал его из множества кандидатов и вызвал из другого города на беседу. И не просто вызвал, но и оплатил дорогу. Но он ошибался. Мне подобное поведение не понравилось и потому я его попробовал осадить:

- Знаете, Андрей Андреич, у нас инженеры по сто рублей, бывает, не получают. А тут вы сразу сто пятьдесят!

- Я не хуже инженеров, а опыта у меня в сто раз больше. Они по своим чертежикам там что-то придумывают, все время рисуют, а потом с этими чертежиками ко мне все идут. А я им сразу говорю, что будет работать, а что не нет. Верят мне, потом переделывают, и опять ко мне за советом. А если не верят и делают как нарисовали, то получается все так как я им и говорил. И потом все-равно ко мне приходят, советы спрашивают. Я, между прочим, получше любого инженера буду, у меня и жалование было больше чем у них, начальство меня любит. И отпускать меня не хочет, говорят «Андреич, родненький, зачем тебе куда-то идти? Мы и так для тебя все сделаем». Так что, Василий Иванович, сто пятьдесят и ни копейкой меньше. А в оружии я разбираюсь уж точно получше всяких инженеров. Да, ружейных университетов не заканчивал, но в металле я смыслю получше всякого профессора. Вот так! Потому полтораста я считаю это будет вполне справедливо.

- У меня генеральный директор на первом году работы пятьдесят получал. Вот так! Сто рублей красная цена и более я платить не собираюсь.

- Это ошибка. Я прекрасный специалист в свой области.

- В какой это? В паравозно-вагонной? Так у меня и не паровозное депо, с чего такие деньги? – усмехнулся я. – Честно говоря и сто рублей в вашем случае это очень щедро. Есть тут один спец, Токаревым зовут, так вот я ему бы и двести стал платить, да только он не идет ко мне. Ломом с места не всковырнешь, а жаль. Или некого Федорова я бы взял, хоть и знаю о нем через третьих лиц. Но в этих людях я уверен, знаю, что они сделают мне то, что я от них попрошу и в лучшем виде. С вами же, Андрей Андреич, честно говоря, у меня такой уверенности нет. Не сомневаюсь, что вы превосходный слесарь, дока в железе и потому я согласен вас взять к себе на работу. Вижу, что вы человек грамотный, руки у вас золотые. Вы очень бы пригодились на нашем новом поприще стрелкового оружия. Образования профильного у вас, конечно, нет, но, как я и сказал, это не беда. Пробелы подтянем. Так что, только сто рублей, уважаемый Андрей Андреич, не больше. И прошу вас, давайте больше не будем спорить, хорошо?

Он упрямо мотнул головой:

- При всем уважении – полтораста и ни копейкой меньше. На другое я не согласен. А если и не будет такого жалования, то я и с места не сдвинусь. Вот так!

Я недовольно прикусил кончик уса. Мне решительно не нравился наш разговор. Может Лапников и впрямь был превосходным спецом по работе с металлом, но вот это прямо-таки ультимативное требование нивелировало все его достоинство. Ему бы самому фирму организовывать и работников нанимать, а не наниматься. Поэтому:

- Ладно, - принимая нелегкое решение, сказал я: - жаль, конечно, что наша встреча прошла впустую. Я очень надеялся, что мы с вами найдем общей язык. Что ж – не получилось. Бывает. Сто пятьдесят рублей это очень высокое жалование и платить его я вам просто не смогу.

- То есть как? – не сразу понял он.

- Вот так, - пожал я плечами. – Мы с вами не смогли договориться. Жаль, вы замечательный специалист, но я не могу позволить себе выходить из бюджета. Поэтому давайте на этом и расстанемся. Хорошо? Без обид?

- Но позвольте, как же так? Я сюда к вам ехал через полстраны, едва отпросился с депо, а вы со мною вот так вот? Разве так можно с человеком? Разве так можно?

- Отчего же нет? Все просто. Ваши руки это товар – я купец. Как купец я говорю, что ваши руки слишком золотые я их не потяну.

- Но…, но…, - не нашелся он чем возразить. Мир рушился перед его глазами – золотой дворец дал трещину и хрустальный купол осыпался.

- Все, довольно, Андрей Андреич, – я встал из-за стола, он, не осознавая того последовал моему примеру. Обойдя угол, я взял его за локоток и повел к двери. - Нам пора прощаться.

Я открыл дверь, вывел гостя в приемную и сказал:

- Ольга Борисовна, наша встреча закончена. Попросите, пожалуйста, чтобы нашего гостя проводили на выход..., - и оставил оставил растерянного Лапникова. Сам же, закрыв дверь, повернул ключ - не хотел, чтобы кто-то меня беспокоил. Очень уж досадный оказался разговор. Через окно я увидел, как гостя вежливо, но невозмутимо выставили на улицу и отсекли пути для возвращения. Швейцары правильно поняли мой приказ - видеть более этого человека я не хотел. Решение принято!

Но, не смотря на этот срыв у меня оставалось еще два кандидата. И следующий из них прибыл в столицу через пару дней. Он так же как и первый удивился тому, куда его привела телеграмма с адресом. И так же я с ним провел обстоятельную беседу. Человек приехал из Оренбурга, и с оружием он был на «ты». Ремонтировал различные системы револьверов и ружей, что-то иногда улучшая. Звали его Фадеем Денисовичем Юдицким. И как и Лапников он привез с собою в Питер образец своей работы - пистолет собственной системы. Неплохое оказалось оружие, на мой взгляд очень даже ничего. Напоминало тот Браунинг, что я привез из Америки, только чуть поменьше в размерах. Юдицкий мне понравился. Основательный был такой мужик, ответственный. На мое предложение устроиться за сто рублей ответил радостным согласием, лишь попросив время на то, чтобы подобрать угол в Питере, да помочь с переездом из Оренбурга семье.

Следующий кандидат прибыл ко мне через две недели. Звали его Владимир Ильевич Шуста. Этот человек показался мне наиболее ценным. Он был начитанным, понимающим. И хоть не заканчивал никаких училищ или университетов, но в оружии что-то понимал. Он приехал ко мне безо всяких образцов, но это нисколько не помешало ему продемонстрировать свои навыки. Мой Браунинг он разобрал, почистил, смазал и собрал очень сноровисто, хотя с подобной системой никогда ранее не сталкивался. Попутно что-то там подправил надфилем, снял заусенцы. Вроде бы обычная работа обычного мастерового оружейника, но попутно, разбирая мой пистолет, Шуста объяснял мне для чего все эти детали были нужны и какую работу они выполняли. Незнакомое ему оружие он понял буквально за секунды. Не знаю, может это было обычным делом для любого оружейника, но все же он меня убедил. И потому я предложил ему работу. Он согласился и в тот же день снял себе комнату в одном из бараков, что стояли рядом с Путиловским. На следующий день вышел на работу, познакомился с Юдицким и с энтузиазмом принялся за дело.

Мужики быстро нашли общий язык и с воодушевлением принялись за дело. Я им поставил задачу - разработать самозарядный карабин с магазином на десять-пятнадцать патронов. Подумал было дать условие, чтобы механизм перезаряжания был бы на основе отвода пороховых газов, как у Калаша, но передумал. Махнул рукой - пущай сами решают, что лучше. Единственное что попросил так это не использовать в разработке патрон от трехлинейки. Слишком уж он мощный, для нашего оружия будет неподходящим. Как идею подкинул им ящик патронов от японской винтовки Арисаки, вывезенных мною из Артура. Там этого добра, после снятия осады было ну просто завались. Эти патроны были и калибром поменьше наших и легче гораздо. Да, это являлось минусом с точки зрения нынешних вояк, но я-то знал, что это наоборот огромнейший плюс. Так что, парни взяли мою просьбу на карандаш и с огромным рвением принялись за дело. Я им разрешил заказывать какое угодно оборудование, привлекать и нанимать необходимых людей и не стесняться приглашать толковых преподавателей и мастеров, способных провести лекции по оружейному делу. Бюджет на первый год положил им пятьдесят тысяч рублей, поставил над ними одного из бухгалтеров, перед которым они должны были отчитываться и потребовал через год выдать мне хотя бы один работающий образец. Понятно, что это будет сыродел, со множеством недостатков, но все же, все же....

Следующий моей проблемой было нахождение пенициллина. По старой привычке я кинул объявления в газеты и принялся ждать результата. Но, на этот раз, привычного ажиотажа не случилось. Нет, обращения, конечно были - писали со всей страны, но кто писал? Доктора и студенты, обычные энтузиасты, предлагавшие свои силы на поприще сворачивания медицинских гор. Но все они мне не подходили. Не могли они выделить из плесени, которую еще предстоит найти, нужный антибиотик. Тут нужны были фундаментальные знания и кропотливые изыскания. А вот их-то все эти писавшие предоставить мне не могли. От безысходности из общей массы писем я отобрал более или менее с пятерку приличных кандидатов, но по ходу собеседования и они отсеялись. Все это было не то, я пошел по неверному пути. Надо было менять свой привычный подход. И потому с этой проблемой я обратился к нашему генеральному Попову Сергею Сергеевичу. Пришел к нему домой поздно вечером, почти перед самым сном, извинился перед супругой Полиной Викторовной и излил перед ним свою проблему.

- А что, Василь Иваныч, разве сейчас такая большая проблема найти грамотного доктора? - удивился он моей беде.

- Докторов навалом - плюнуть некуда. Да только что они могут? Мне же не лечиться надо и не порошки смешивать, а новое лекарство создать. Тут фундаментная база нужна сильнейшая, а я ума приложить не могу, где такого человека взять.

- А профессора что же? Не интересовались ими?

- Понимаешь какое дело, Сергей Сергеич, - помотал я головой, - все профессора и так уже при делах. Многие ведут свои исследования, у всех выдающиеся работы. Да и не хочу я профессоров привлекать, уйдет еще исследование на сторону. Напишет кто-нибудь из них статью, и все - прощай секретность. Сам знаешь, что будет война с германцем и нам очень не хочется, чтобы это лекарство у них появилось. Нам своих солдат надо будет лечить. Вот и дилемма у меня. Те, кто могут у меня быстро найти это лекарство у меня работать не могут, а другие не понятно на что способны.

Попов в ответ на это лишь развел руками:

- Ну, даже не знаю, что вам можно посоветовать. Из-за границы может кого найти?

- Тьфу на тебя, Сергеич - это самый плохой вариант. Тут секретности не будет уже никакой.

-А зачем она вам вообще нужна эта секретность? Разве германцы до войны успеют сделать то, о чем понятия не имеют? Ведь пока вы сделаете, пока испытаете, пока информация до них дойдет и пока они смогут что-то свое сделать уже и война кончится. Стоит ли скрытничать?

- Может и не стоит, но перестраховаться все равно надо. К нам сейчас и так имеется неприкрытое внимание со всех сторон. Вон, пилотов наших сманили, а вдруг и профессора, который на нас работать будет, тоже сманят? Так что надо все в секрете держать, Сергеич..., - я вздохнул..., - и найти кого-нибудь грамотного тоже надо. И встает вопрос «Что делать?».

Попов был вынужден со мною согласится. Как оказалось еще до моих пилотов с наших предприятий уже сманивали грамотных специалистов, которые уносили с собою секреты и мастерство. Так что у нас появилась новая проблема, которую невозможно было решить -людей на ошейник не посадишь.

- Так что же делать, Василь Иваныч? - повторил вопрос Попов.

- Не знаю, - пожал я плечами. - Свои кадры выращивать слишком долго и хлопотно, но, выбора, как я понимаю, нет. Студентов отличников на выпуске перехватить и посадить в лабораторию где-нибудь в сибири.

- А почему в сибири?

- Чтобы не болтали, - буркнул я. Хотя и сам прекрасно понимал, что не годится людей отправлять так далеко от себя. Они нужны будут здесь, под боком. Так, чтобы можно было с ними перекинуться поболтать, проконтролировать, наградить, в случае чего, да и вообще. - Ладно, делать, похоже, нечего. Буду выращивать собственные кадры.

- Студентов искать будете?

- Да чего их искать, есть у меня трое на примете. Все с Малороссии, с одного университета, все трое мне письма прислали. Друзья, похоже.

- Стоит ли брать таких? Вдруг сговорятся и сбегут с результатами? Или немцы сманят?

- Я им сманю, - недобро зыркнул я. - Хватило мне тут американцев. Секретность поставлю строжайшую.

Попов пожал плечами и я, приняв, наконец-то важное решение, с легким сердцем пошел домой.

Эту дружную троицу я вызвал к себе телеграммой на следующий день и уже через неделю встречал их в своем кабинете. Как и прошлые соискатели они очень удивились тому, куда и привел вызов и еще больше тому, кто их вызвал.

В кабинет они зашли сильно оробев. Ольга Борисовна, моя секретарша подтолкнула их в спину и закрыла дверь. А парни, студенты, только-только закончившие университет и еще себя никуда не приложившие, увидев меня, встали, раскрыв рты.

- Ну, что, господа, приросли к ковру, прошу вас, проходите, присаживайтесь, - пригласил я молодых людей. Сам при этом не сдвинулся с места, оставшись восседать за массивным столом. - Я, так понимаю, вы являетесь господами, Кирпа, Заболотный и Кабанов? Я не ошибся?

Им стоило немалых усилий вырваться из самогипноза. Самый старший из них очнулся первым, как-то встряхнулся и толкнул локтем соседа.

- Да, мы они самые и есть, - ответил он.

- Тогда, прошу вас, проходите и присаживайтесь. Нам надо с вами о много поговорить.

Парни скромно присели напротив меня и я внимательно их рассмотрел. Самый старший из них, тот который мне ответил, имел простую и ничем непримечательную внешность - обычное лицо, которых по Империи миллионы, обычные глаза. Второй имел бледные, едва видимые конопушки. Ну а третий заметно отличался от остальных. Он был гораздо ниже остальных, уже в плечах, но при этом в глазах ощущалась та самая наглость, которая заставляет других людей шевелиться. Он-то и представился первым:

- Очень приятно встретиться таким знаменитым человеком. Слава о вас гремит по всей России. И для нас оказалось полной неожиданностью то, что телеграмма привела нас именно к вам. Мы и не ожидали подобного поворота судьбы.

- Ага, - взял я человека на заметку, - вы, я так понимаю, и были инициатором всех трех писем. Вы уговорили товарищей написать? Я прав?

- Не совсем. Я дал им лишь газету с объявлением и сказал что попытаю удачу. Ну а они за мною следом.

- Замечательно. Как же вас зовут?

- Владимир Владимирович Кирпа.

- А вы?

- Иван Давидович....

- Андрей Олегович..., - в свою очередь представились приятели Кирпы.

- Приятно познакомится, меня, думаю представлять смысла не имеет, - они кивнули. - Итак, мне нужны работники, чтобы создать новое лекарство, - без предисловия начал я. - Лекарство необычное и очень эффективное. Мне нужны люди, способные его разработать и довести до промышленного производства. Привлекать к его созданию людей с именем я по определенным причинам не хочу, поэтом и позвал вас. Вы недавние выпускники Императорского Харьковского университета, так?

- Так, Василий Иванович.

- Факультет формации? Я все правильно помню?

- Именно.

- И способны разрабатывать собственные лекарственные препараты?

- Все так, Василий Иванович, - подтвердил Кирпа.

- Документы об окончании с собою?

Можно было и не спрашивать. Все три документа тотчас оказались передо мною. Пробежавшись по ним глазами, я вернул их и напустив на себя всю серьёзность какую имел, начал вещать:

- Итак, я хотел бы предложить вам хорошую работу. Как я и говорил, вам предстоит найти лекарство. Задача будет сложная и долгая и потребует очень много сил и ресурсов. Не скрою, я возлагаю на это лекарство очень много ожиданий. Поэтому, прежде чем предложить вам работу, должен буду взять с вас слово хранить в тайне то, что мы можете узнать. Я буду просить вас подписать договор о неразглашении.

Парни недоуменно переглянулись. Кирпа спросил:

- А разве то, что мы сможем придумать не будет являться нашим? Мы же будем иметь на это все права.

- Нет, не будете. И чтобы не было никакого недопонимания я поясню почему. Все те изобретения, все идеи, что возникают в нашей компании, являлись и будут являться собственностью компании. Замок «молния», кнопки, скрепки, «зеленка», минометы, гранаты, «чайка» и прочее является моей и моего компаньона собственностью. Все, что было придумана в наших стенах является нашей собственностью по всем нынешним законам и с правовой стороны и со стороны простой совести. Ведь все разработки, все эксперименты я оплачиваю из своего кармана. Исключением является лишь мотор господина Тринклера и то только потому, что он пришел в компанию с этой разработкой. И мы, кстати, платим ему немалые деньги за его привилегии. Вы понимаете меня?

- Но как же так, Василий Иванович. Это же будет наше достижение! Мы найдем это лекарство, а не вы! Мы будем трудится над ним, а не вы. Вы просто не можете будете забрать наше достижение, какая-то часть его должна будет принадлежать нам! Большая часть! Так будет справедливо.

А этот Кирпа молодец. Заблуждается, конечно, но молодец. Не тушует передо мной, спорит. Поставлю, пожалуй, его начальником над всей этой троицей, пусть руководит. Должен выйти толк .

- Что ж, хорошо, - посмотрел я на него пристально, но парень не смутился. - Какая же часть должна быть моя в этом деле?

- Тридцать процентов будет справедливо, учитывая, что вы будете только финансировать, а всю самую тяжелую и кропотливую работу будем выполнять мы.

- То есть, в случае успеха, с каждых ста рублей прибыли, вы хотите оставлять мне тридцать? Так?

- Совершенно верно, - кивнул Кирпа, - и это хорошая доля.

- Допустим. А как быть тогда в случае неудачи? Например вы десять лет будете разрабатывать лекарство, которое я вам скажу, все десять лет будете проедать мои средства, получать от меня жалование, а в конце концов поймете, что затея потерпела неудачу. Готовы ли разделить ее со мною? Готовы ли вы будете компенсировать те тридцать процентов от потраченных на вас средств? А? Вернете ли вы то жалование, которое я вам буду платить? - я окинул их взглядом. Ответить им оказалось нечем. - То-то же. Так что, господа студенты, пожалуйста, если вы хотите на меня работать, то извольте подписать договор о не разглашении. Это будет вполне справедливо.

Троица переглянулась. Заболотный и Кабанов, похоже, были согласны работать со мною на самых кабальных условиях, настолько они стремились попасть в «Русские Заводы», а вот Кирпа, как самый норовистый, пыхтел, борясь с мятущимися мыслями. Он никак не хотел сдаваться, думал, что согласившись, проиграет. Но продолжалось это не долго, один из приятелей толкнул которыша в бок и вместо него ответил:

- Мы согласны, Василий Иванович. Ваши требования справедливы.

- Что ж, - довольно хлопнул я по столу ладонью, - замечательно. Так что, подписываем договор о неразглашении?

- Да, подписываем, - наконец, приняв положение вещей, ответил Кирпа. - Но прежде мы бы хотели узнать условия.

- О-о, условия у нас самые шикарные, - улыбнулся я обольстительно, - вам понравятся.

Им и вправду понравились условия. Сто рублей на старте карьеры это очень и очень хорошее предложение. Плюс еще по комнате каждому в общежитии в Новгороде. Да, в рабоче-пролетарском общежитии, но все же они будут иметь вполне неплохую крышу над головой. Плюс пониженный процент на кредит в наше банке на покупку собственного жилья и наших товаров. Чем не шикарные условия?

И вот когда они согласились все-таки со мною работать, когда подписали договора о неразглашении, я им приоткрыл немного карты. Рассказал, о том, какого вида лекарство я желаю видеть. И судя по тому, как вытягивались у них лица, когда я расписывал удивительные свойства будущего антибиотика, они сочли меня за слегка тронувшегося умом человека. Ну или за богача, не знающего куда выбросить несколько десятков тысяч рублей. Уж очень неправдоподобно звучали пенициллиновые чудеса. И вот с этими противоречивыми эмоциями троица и уехала в Новгород, осваивать временное жилье и обустраивать лабораторию. Через пару недель я их там навещу, оценю их старания и только тогда расскажу в каком направлении надо ковырять природу, чтобы найти нужное мне лекарство. А пока для них это тайна.

Итак, два нужных дела из трех оказались сделаны. Уже потрачены большие средства на оружейников и фармацевтов и еще предстоит потратить вдесятеро больше. Первый год для меня должен быть самым затратным, дальше обещает быть легче. Осталось главное дело, от которого я долго и старательно бегал. Пора было заниматься политикой.

Сейчас в Империи бурление - идет подготовка к выборам в первую государственную думу. Все без исключения газеты и журналы сейчас жили политикой. Гнали статьи об Императоре, о министрах, о будущих депутатах, о самих выборах. Гадали и спорили о том, куда же придет страна в результате изменения политической системы. Сравнивали нашу систему с Британской, Французской и Американской, находили в них серьзные отличия, положительные и отрицательные стороны. Пытались предугадать кто войдет в думу и какие законы там будут обсуждаться. В стране царила своего рода эйфория, сродни той, что была в мою историю во времена ранней перестройки и во времена начала дикого, неуемного, всепожирающего капитализма.

Первая дума будет распущена, как и вторая - я это отлично помнил. А вот со сроками беда, память отказывалась мне в этом помогать. Помнил лишь, что счет шел на какие-то месяцы, а это означало, что у меня оказывалось не так много времени чтобы подготовиться к третьему созыву и заслать туда своего «казачка». Сам идти в эту говорильню я не желал, я не большой мастер болтать языком. Мишка тоже наотрез отказывался, желая участвовать в политической жизни страны другими способами. Значит надо было искать согласного на эту авантюру человека и я догадывался кто мог бы согласиться на это - наш профсоюзный лидер, Шабаршин Андрей Иванович. Уж тот являлся страстным любителем и поболтать и за правду вступиться. Кому как не ему идти в говорильню?

И вот, в феврале шестого года, когда в Империи стартовала превыборная компания, я завел с нашим профсоюзным лидером разговор. Вызвал его из Новгорода, где он разбирался с очередной проблемой и когда он добрался-таки до моего кабинета, спросил без обиняков:

- Что думаешь про будущие выборы в Думу? Как считаешь, будет от нее толк?

Он, сидя напротив меня и по-свойски закинув нога на ногу, задумчиво ответил:

- Не знаю, Василий Иванович, многие говорят, что дело это хорошее и толк должен быть. Но я в это не особо верю.

- Почему же?

- Как-то несуразно все получается, слишком уж быстро. Опыта нет никакого. Спешка словно при поносе, а спешка до добра никогда не доводит. Да и царя вынудили, а он, как мне думается, не слишком этому оказался рад.

- Ну да, ну да, должен с тобою согласится.

- Царь, кажется, еще не смирился с тем, что его прищучили и будет пакостить. Не верю я в его благородство.

Я усмехнулся:

- Крамольные вещи говоришь, Андрей Иванович, в прошлом году тебя за эти слова посадили бы. А нынче вона что - вольности всем даровали.

- Это да, славно нашего кровопийцу придавили, что запищал как поросенок.

- Не любишь ты Николая, да?

- Знаете, Василий Иванович, раньше я к нему с душой относился, а сейчас уже не могу. После этого расстрела в прошлом году никак не могу поверить в то, что Богородица ему покровительствует. Не может она поддерживать того, кто проливает невинную кровь. Не верю я в это.

- М-да, я, наверное, с тобою опять соглашусь. Поступок царя невозможно простить. Взбудоражил он страну, ничего не скажешь, такие волнения прокатились по стране, что страшно сказать. Слышал же что в Москве на Красной Пресное недавно случилось?

- Как же не слышать, конечно. Война целая случилась. Говорю же - обезумел царь, не место такому на престоле.

Я лукаво на него посмотрел - случайно он это сказал или же с каким-то смыслом? Решил выяснить:

- А кто же тогда может занять его место, уже не жена ли его.

- Эта глупая немка?! Упаси господь иноземщицу пускать до управления. Она же русского народа не понимает! - возмутился Шабаршин, да так искренне, что я поверил.

- Ладно-ладно. Так кого же если не ее? Кого-то из Великих князей посадить?

- Хрен редьки не слаще. Что они могу понимать в чаяниях простого народа. Все как один богатеи, нужны не знающие. Что они могут знать о том, как простой работяга на заводах загибается за свои копейку и ту ему отдавать фабриканты не спешат. В ларьки свои загоняют, гнилье втридорога под запись продают, а потом взыскивают. Разве это честно? Разве об этом князья знают? А если и знают, понимают ли они как это тяжело человеку? Нет, Василий Иванович, на престол надо садить такого , который будет понимать и чувствовать простых людей, такого же человека как и они сами.

- Так где ж такого взять, Андрей Иванович? Как возможно такого человека на царство венчать? Да и не позволит никто.

- Вот! - многозначительно поднял палец он. - Правильно вы сказали - никто не позволит. А это значит, что надо сделать в нашей стране так, как это сделано в Британии. Чтобы, значит, Николай был как красивая барышня, сидел себе на троне с короной и послам иноземным кивал с умным видом, а в дела государственные не лез. А управлял страной бы знающий человек из народа. Вот вы, например, Василий Иванович, прекрасно бы справились с этой задачей.

Если бы я сейчас пил чай, то я бы точно подавился. Он не шутил и не разыгрывал меня, сказал это на полном серьезе.

- Это такая шутка, Андрей Иваныч? - нахмурившись попытался я уточнить?

- Да какие уж шутки. На наших заводах мужики все как один готовы за вас голосовать. Говорят, уж пусть только Василий Иванович в депутаты пойдет, а мы уж за него проголосуем. Любят они вас, понимают, что вы немалые средства на их нужды выделяете. Общежития вон в Новгороде построили на загляденье и комнаты недорогие. Столовые сделали, лечение оплачиваете и вообще. Отпуска на две недели! Где подобное видано?! Так что, стоит вам только заикнуться, так и станете в тотчас же депутатом. У уж в думе вы там порядок-то наведете, мы нисколько не сомневаемся.

Я вздохнул. Посмотрел на Шабаршина внимательно и понял, что он доносит до меня правду. Люди в действительности ценили те условия в которых оказались. Затраты на общежития выбили из нашей компании немалые средства и плата, получаемая за проживание, лишь в малой степени их компенсировала. Столовые находились на самоокупаемости, барышей особых не приносили. Отпуска вообще оказались введены едва ли не в первый год нашей работы. Что же касается лечения, то не помню я такого, не вводил я это новшество. Да, единичные моменты бывали, особенно при тяжелых несчастных случаях, но чтобы оплачивать любое лечение всех своих работников? Нет, не помню такого. Пришлось позже выяснить и оказалось, что это Мишкина работа. Он распорядился отправлять заболевших работников ко врачам, с которыми был заключены договоры. И если работник действительно оказывался болен, то ему оплачивали посещение, в цеховой аптеке обеспечивали лекарствами и, если это было необходимо, то отстраняли от работы. Но ни о каком оплачиваемом больничном, как я боялся, речи не шло. Работник, если желал, мог вне очереди использовать свой отпуск, за который он уже мог получить деньги. Неплохое начинание для будущей политической деятельности, будет с чем продвигать своего кандидата в говорильню.

- Ладно, Андрей Иваныч, пошутили и хватит. В думу я не желаю идти.

- Жаль, Василий Иванович, искренне жаль. Вам бы в политику, вам бы партию свою создать. Вот было бы счастье народу.

Я хмыкнул и «подкинул дровишек».

- Партия будет.

Шабаршин «загорелся»:

- Здорово, Васислий Иванович. Очень правильное решение, люди с наших заводов пойдут за вами хоть к черту на рога. Они вам верят.

- Вот и славно. Только для создания партии у меня нет еще ни идеи, ни лидера. Сам возглавлять ее не желаю.

- Как же так? Без вас и партии быть не может. Люди только за вами пойдут, ни за кем более, - обеспокоился он, но я его успокоил:

- Подожди ты, Андрей Иваныч, не паникуй раньше времени. Партию, что мы с Козинцевым создадим, возглавишь ты. Мы же будем стоять за тобою и все это будут знать, так что, никаких проблем быть не должно. Тебя так устраивает?

- Что?! - удивился Шабаршин. Да не то слово «удивился». Сюрприз оказался настолько сильным, что он не смог более не вымолвить ни слова, так и сидел с минуту с открытым ртом. Пришлось вывести его из этого состояния:

- Ты все правильно понял, Андрей Иванович. Я предлагаю тебе возглавить партию которую мы создадим и предлагаю тебе пойти в думу на третий созыв. Времени чтобы заявить о тебе у нас хватит.

- Это очень неожиданное предложение, Василий Иванович.

- Так ты не против? - уточнил я.

- А как же профсоюз?

- У тебя разве приемников нет? Ни за что не поверю, что ты все сам делал, наверняка кого-то к себе подтянул из толковых рабочих. Так ведь?

Он вынужденно согласился:

- Ну да, подобрал нескольких толковых мужичков.

- Ну вот, а ты боишься. Потянут же они профсоюз без тебя, а? Не сомневаюсь, что потянут. Еще будет время тебе их подтянуть и дела передать, так что все будет в порядке. У тебя в запасе будет почти год, так что не переживай. Натаскивай своих мужиков, ну и ко мне потихоньку переходи. Будем с тобою и Козинцевым думать, как новую партию назвать, какие идеи ей дать и как ее продвигать. Окей?

- Да что тут над названием думать? «Справедливость» ее назвать или «Совесть».

- Или «Единая Россия» и во главе поставить Путина, - пошутил я и улыбнулся. Жаль, что Шабаршин никак не мог оценить мою шутку - он растянул губы лишь из вежливости. - Ладно, Андрей Иванович, будем считать, что ты согласен и возражений не имеешь. Так что давай, передавай потихоньку дела и набрасывай генеральные идеи партии, которую возглавишь. Месяц тебе до первых набросков. К тому времени обещает приехать Козинцев, вот тогда мы с тобою основательно и предметно побеседуем и разработаем план действий. Как продвинуть партию и тебя мы понимаем, так что с этим проблем не возникнет. Главное - идея. То за чем пойдут люди. И вот это ты должен будешь осмыслить и нам предоставить. Зная твою натуру, не сомневаюсь, что ты предложишь здравые мысли, которые понравятся простому народу.

- Слишком уж хорошего вы обо мне мнения, Василий Иванович, а вдруг не справлюсь я? Ну какой из меня лидер?

- Хороший лидер, Андрей Иванович, просто замечательный. Ты справедливый и громкий. А еще и надоедливый очень и въедливый. Ты уж не обижайся, но в дикой политике это качество будет самым главным. Ну и харизма у тебя есть и фактура, на пленке ты получишься ну просто замечательно.

Глава 11

Шабаршин, конечно же, не смог отказаться от такого шикарного предложения. Побороться за справедливость, надорвать глотку во благо обиженного - это у него было в крови. Хлебом не корми - дай правду восстановить. Уже через неделю он прибежал ко мне с черновым наброском партийных лозунгов и я, пробежав по ним, нашел их вполне..., гм..., грамотными. Или, скорее, справедливыми для рабочего народа, для тех, чаяния которых он знал превосходно. Но вот о других классах в этих лозунгах было совсем уж мало. Крестьянам обещались лишь отмена выкупных платежей и бесплатная раздача земель в Азии и Сибири, а простым мещанам не обещалось вообще ничего. Что он о них мог знать? Ничего. Вот и нем он им ничего дать. Так что, отправил я Шабаршина обратно дорабатывать свои мысли и просил более ко мне до приезда Козинцева с лозунгами не приходить. Все равно я один мало чем смогу ему помочь.

Итак, начинания во всех трех важных делах были положены. Теперь оставалось лишь грамотно прилагать силы и следить за выполнением. Я абсолютно не сомневался в том, что нам удастся создать самозарядный карабин и довести его до производства, не сомневался, что удастся пропихнуть Шабаршина в Думу, и чуть-чуть сомневался в успехе нахождения пенициллина. Все-таки для меня это совсем уже темная область, в которой я ничего не понимаю. И в том, сможет ли эта троица бывших студентов потянуть проект, тоже я не был уверен. Все-таки при огромном энтузиазме опыта у них было ноль. Но тут мне оставалось лишь надеяться на их образование и удачу. Год я им дам для того чтобы они проявили себя, а там, если пойму, что ничего у них не получается, буду вносить коррективы.

Где-то в промежутках между этими делами мне случилось снова встретиться с тем человеком, который меня едва не отправил, или что будет правильнее, помог не отправиться на каторгу, а именно с самим Зубатовым. Сергей Васильевич как-то буднично, без уведомления постучался ко мне в кабинет и, минуя возмущенную секретаршу, зашел. Остановился на какие-то мгновения в проеме, давая себя разглядеть и, разведя в стороны руки, словно оправдываясь, сказал:

- Вот так, Василий Иванович, всегда и получается. Думаешь, что сам своей судьбы человек хозяин, а черт над ним лишь смеется. Думали ли вы когда-нибудь, что я буду на вас работать? Наверняка не думали. Да и я, по правде сказать, весьма это факту удивляюсь. Даже сейчас мне очень удивительно видеть вас и понимать, что вы мой начальник. Странно это, не находите?

- Да уж, Сергей Васильевич, судьба нам преподносит иногда такие сюрпризы, что нам только и остается за голову хвататься, - в том ему ответил я. Странно, но никакой озлобленности к этому человеку я не чувствовал. Была лишь досада, на свои откровенно глупые поступки, да и только, и сожаление о произошедшем. Не надо было нам играть в благородных террористов, все-равно ничего бы путного не вышло.

- Да что там за голову, Василий Иванович. Порою судьба такие фортеля выкидывает, что прямо с ума сходишь. Вот и мне судьба уготовила такую обидную отставку, от которой хотелось пулю в лоб пустить, а оно вон как вышло. Конечно, я теперь не глава особого отдела полиции, а ваш подчиненный. Глава коллекторского отдела. Долги выбиваю, значит, с нерадивых кредиторов. И еще кое-какие делишки в ваших интересах проворачиваю, - с хитринкой сказал он.

Я улыбнулся и жестом пригласил его присесть. Что он с удовольствием и сделал. И только умастив зад на стуле, поздоровался:

- Здравствуйте, дорогой Василий Иванович. Искренне рад вас видеть. Честно, очень и очень рад. Рад, что вернулись вы с Артура целым и невредимым.

- И вам здравствуйте, Сергей Васильевич. А уж я-то как рад, что нахожусь здесь, а не там, вам и не передать. Надоела эта глупая война до чертиков.

- Читал, вы там себя очень неплохо проявили. С Верещагиным я тут в Адмиралтействе встречался, рассказал он мне как вы Макарова спасли. Да о многом другом он тоже рассказал. Правду о вас Козинцев в газетах расписывал, приукрашал, конечно, но все равно правду. Герой вы для людей, настоящий герой.

Я вздохнул. Ох уж эти Мишкины опусы. Конечно, не сам он их писал, а заказывал статьи газетным журналистам, но сути это не меняет. Пока я там отсиживался на берегу моря, он делал из меня тут героя. Это претило моей натуре, я не любил быть на виду, но что поделать, миссия обязывала. Приходилось терпеть.

- Ну, ладно, Сергей Васильевич, давайте не будем об Артуре. Об этом уже много сказано. Скажи-ка лучше, вот я тут уже второй месяц, а вас увидел впервые. Я думал, что встречу вас раньше. Где же вы пропадали?

- Так в Москве же, - развел он руками. - Застрял там по вашему делу, пожар гасил.

- Это какой же? - удивился я.

- Так митинг ваш и избиение конной полиции. Околоточного надзирателя убили, некоторых из рабочих тоже, участвовавших в драке, взяли и допросили. И они все как один указали на вас как на зачинщика. Слава богу в Москве у меня остались добрые знакомые и они, прежде чем дать делу ход, телеграмму мне прислали. И я первым же поездом поехал разбираться с этим делом.

Я вздохнул. Примерно это я и предполагал, узнав о срочности его отбытия.

- Ну и как все получилось?

- В общем-то, Василий Иванович, неплохо. Добрые знакомства помогли, пошли нам на встречу. А еще ваше имя героя Артура поспособствовало. Не поверили там, что вы и вправду стали зачинщиком беспорядков, подумали, что это была какая-то случайность.

- Они и вправду так подумали? - с сомнением спросил я, хмуря брови. - Не может того быть. Я ж там на митинге на всю улицу кричал, уж это-то должно было стать известно, разве не так? Да, то столкновение с конной полицией получилось случайно, но митинг-то собрался именно вокруг меня, а не кого-то другого.

Зубатов вдруг приложил палец к губам и негромко шикнул:

- Шшш, Василий Иванович, не так громко. У Ольги Борисовны в предбаннике посетили сидят, не надо чтобы они слышали. Я, конечно, дверку плотно затворил, но все-равно не надо.

- Хорошо, не буду, - пообещал я. - И все-таки, не могло быть того, чтобы там просто так поверили.

Зубатов улыбнулся:

- Вы правы, Василий Иванович, там иллюзий по поводу этого происшествия не строили. И если бы оттуда мне по старой дружбе не телеграфировал Евстратий Палыч и я бы не успел приехать, то об этом стало бы известно в столице уже через несколько дней. Ну а дальше я право и не знаю что было бы. Учитывая ваши прошлые заслуги с героем этой глупой войны генералом Куропаткиным..., - он покачал головой. - В общем, непросто мне было убедить Владимира Валериановича в том, что это была нелепая случайность. Ну правда, неужели вы способны призвать людей на кровавый бунт? Понятно же, что это какая-то нелепица. Вы - герой Артура и вдруг революционер? Ерунда какая-то! - со смешком закончил Зубатов и вдруг стерев с лица легкомысленность, резюмировал. - В общем, Василий Иванович, с вас пятнадцать тысяч. Это было совсем непросто.

- За что? Это гонорар?

- Это пилюли от памяти для десятка человек. Самую большую пришлось всучить Тржецяку. Жаден, зараза, до невозможности.

Что-то я ступил. Взятка, конечно же без нее не обошлось. Пришлось мне поверить в крупную сумму на слово и раскошелиться.

Вообще, Зубатов, заменив Истомина на посту начальника коллекторского агентства, получал жалование в основном не за работу, как таковую, я за свои связи и знания. И именно это спасло сейчас мою шкуру. И надо сказать ему за это «спасибо». Ему и Мишке, который так удачно подобрал отличного профессионала. Сам Сергей Васильевич прекрасно понимал свою ценность для нашей компании и лично для меня, но, если говорить будущим современным языком, «звездочку» не ловил. Оставался всегда в рамках и основной своей работой по взысканию долгов не пренебрегал. Истомин же, с удовольствием оставивший бумажную рутину, вкалывал под его началом в полевых условиях денно и нощно. Разъезжал по Империи со своими головорезами и напоминал, увещевал, убеждал, запугивал, угрожал, а потом, если словесные воздействия не приносили результатов, то вытрясал, выколачивал и выбивал у несознательных должников просроченные банковские кредиты и платежи по привилегиям. И делал это со своими архарами с особым, непонятным мне, удовлетворением. Все-таки не зря насколько лет назад, когда Мишка представил его передо мной, он так сильно напомнил наших бандитов из девяностых. Психология была похожая. Бескомпромиссная, черно-белая, жесткая и в какой-то мере жестокая. Я в его дела по выколачиванию не вмешивался - приносит их работа пользу компании и хорошо, а что до неплательщиков с их выбитыми зубами и переломаными носами, так мне до них дела нет. Раньше надо было думать и просчитывать последствия. Слишком хитрожопых ни один банк в мире не любит.

Вскоре в Империи стартовали выборы в Первую Государственную Думу. За ними интересно было наблюдать со стороны, видеть то, как зарождалось некое подобие демократии. Читать в газетах о кандидатах, смеяться над первыми нелепыми скандалами и первой заказухой. Интересно было спрашивать мнение обо всем этом у окружающих и подмечать их настроение, вызывая на споры. Вокруг царило какое-то розово-сопливое воодушевление. Многим людям казалось, что всё - они победили, прогнули под себя царя и стали вершителями своей судьбы. Действительно, я не вру, очень часто я слышал подобное, видел удовлетворение в глазах простых людей. Конечно же, не все разделяли это мнение. Находились и трезвомыслящие, не особо верящие в то, что царь так просто сдался. Кое-кто ожидал от него подлости. И наш Шабаршин был в их числе.

В начале марта в столицу вернулся Мишка со своею супругою и наша политическая эстафета началась. В кабинет был вызван профсоюзный лидер.

- Ну, что, Андрей Иванович, как у нас продвигается работа над идеями для партии? - спросил я, когда все формальности при встрече были соблюдены.

- Так все давно готово, Василий Иванович, - ответил он и полез в тощий портфель. Вытащил несколько распечатанных листков. - Вот, извольте ознакомиться. Наш манифест. Черновой вариант, так сказать.

- Так, так..., - с умным видом проворчали мы с Мишкой и углубились в чтение. И через несколько минут вынесли неутешительный вердикт: - Что-то больно это все похоже на сборную солянку. Тут взяли от Социал-демократов, тут от мирнообновленцев, а тут от кадетов. Получается, что ничего нового в нашей будущей партии нет?

Шабаршин на это лишь развел руками:

- А как иначе, Василий Иванович? Ведь все они декларируют, в общем-то, нужные и правильные вещи. Мне оставалось лишь выбрать самое верное.

- То есть мы не смогли не придумать ничего нового? Все идеи срисовали с других партий?

Шабаршин еще раз развел руками:

- Что-то не понимаю я вас, Василий Иванович. Вы сами дали мне свободу выбора, вот я и выбрал. Что не так?

Я вздохнул. В принципе, ничего другого я и не ожидал. Специально дал Шабаршину полную свободу в выборе действий, но кто ж мог ожидать подобного? Ведь действительно ни одной свежей идеи в его лозунгах не было. Требовать отмены сословий и привелегий, свободу профсоюзов и стачек, свободы слова и ограничение монархии - эти лозунги были почти у всех партий, отличающиеся между собой лишь некими вариациями на тему. Ничего абсолютно нового я в идеях Шабаршина не увидел, да и увидеть, собственно, и не мог. Сейчас у людей цель одна - долгожданная свобода от царя во всех ее проявлениях. Осточертел Николай уже многим.

- Ну и что делать будешь, Василий Иванович? - с ухмылкой спросил Мишка, пролистывая бумаги, не особо вникая в текст. - Будешь выдумывать свое? Может введешь обязательную пятидневку по всей стране и двойную оплату за переработку? Или отпуска оплачиваемые работодателем в устав партии напишешь? А может обязательные больничные придумаем и фонд под это дело страховой с обязательными отчислениями работников? А что, страховая у тебя имеется, так почему бы и нет? Будешь главным выгодополучателем от этого дела.

Я нахмурился. Друг прекрасно понимал, что эти мысли слишком преждевременны для этой эпохи, слишком кардинальны и внедрить их в политическую систему, законодательно обязать к исполнению невозможно. Это просто убьет и без того надорванную войной экономику.

Я снова пролистал бумаги, пробежался по идеям. Действительно - ничего оригинального. Все уже давно было сказано и кадетами и социал-демократами и октябристами и прочими другими партиями. Все идеи лежали на поверхности и люди, лидеры, ведущие за собою толпу, лишь комбинировали эти идеи словно незамысловатый пазл.

- Нет, ерунда все это, - бросил я на стол черновик. - Полная ерунда. Никуда не годится.

Шабаршин обиделся:

- Я, Василий Иванович, между прочим, месяц целый выбирал что лучше. А вы так с этим обошлись.

- Сочувствую, - довольно грубо буркнул я, - но с этим нам партию не создать. Слишком слабо, все это есть уже у других. Извини, Андрей Иваныч, что получилось у нас не очень. Надо эти общие идеи выкристаллизовать во что-то действительно оригинальное, в такое, чего нет ни у одной партии.

- Например? - с прищуром спросил Шабаршин.

- Ну, не знаю..., - почесал я задумчиво висок. - Всеобщее выборное право с восемнадцати лет, например? Допуск женщин до выборов? Вообще полная отмена сословий? Или нет, наоборот, всех приравнять к одному сословию, например, к дворянству и всем дать единые права? Что на это можно сказать?

- При всем уважении к вам, Василий Иванович, но в этих лозунгах нет ничего нового. А дворяне на вилы вас поднимут при первой же возможности, если вы сравняете крестьянина-лапотника с ними.

- Угу, есть такая проблема - качнул я согласно головой. - А, например, оставить сословия - дворянство, а мещан и крестьян объединить? Духовенство отменить к чертовой матери, какой от него смысл?

Вставил голос Мишка:

- И чем тогда у тебя эти сословия будут друг от друга отличаться? К чему тебе оставлять дворян? Расслоение общества ты таким образом не уберешь и причину для будущей революции оставишь. Нет, Вася, лично я считаю, что сословность надо ликвидировать полностью. Никаких исключений быть не должно. И всем раздать паспорта с правом свободного передвижения по стране и миру.

- Я с Михаилом Дмитриевичем полностью согласен, - поддакнул Шабаршин. - Сословность надо уничтожать, она простому человеку поперек горла словно кость.

- У нас дворян в империи почти миллион, они будут очень недовольны.

- А не дворян сто пятьдесят миллионов. А это намного больше.

- У дворян власть и деньги, они просто так свои привилегии не отдадут. Будут бороться.

- И пускай борятся. У народа вил много, на всех хватит.

- Ты же сам мне только что сказал, что меня дворяне на вилы поднимут, - хмыкнул я.

- А не дворян все одно больше, - не согласился Шабаршин, - массой задавят.

- Ты понимаешь, Андрей Иванович, что кровь рекой польется?

- Не польется, Василий Иванович, куда ж они на сто пятьдесят миллионов полезут? Лапки к верху поднимут как миленькие. Дворяне только на вид строгие, а как сто пятьдесят мужиков перед каждым из них встанет, так и лапки кверху сделают.

- Да ты, я смотрю, сам в революционеры бы пошел, да? - с усмешкой спросил я. - Не любишь пузанов?

- Странные вы вопросы задаете, Василий Иванович, - удивился Шабаршин. - Кто ж этих кровопийц здесь любит? Они же не вы, они о простом народе не заботятся, их и так все устраивает. А народ жилы рвет и не знает на какие шишы рубаху купить. И разве справедливо с самых бедных брать подати, а с богатых нет? Разве это не приведет к новой революции, если ничего не поменять?

Я вынужденно развел руками. В самом деле внутренне я обеими руками был за то, чтобы выровнять в правах все людей без исключения. Под одну гребенку всех. Отнят у всех права разом и заново расписать. И это будет единственно правильным и справедливым решением. Конечно, пострадает этот богатый миллион, да и шут с ним, он и вправду против массы людей ничего сделать не может. Права все одинаковые, подати с доходов со всех едины. Хотя, например, с особо богатых можно и в увеличенном вдвое размере. Так будет правильно, тут основная масса народа будет за нас.

- Итак, - резюмировал Мишка спустя какую-то минуту общей тишины, - я так понимаю, первый пункт наших лозунгов оформил свои черты. Правильно?

- Получается, что, так, - согласились мы оба.

- Тогда давайте думать, что нам делать с монархией. Будем ее оставлять или же пустим под откос истории?

И тут у нас возникли разногласия. Шабаршин хотел полного упразднения, я считал, что царь может играть лишь церемониальную роль, а Мишка полагал оставить тому внешнюю политику, а от внутренних дел империи отстранить. Забавно было об этом спорить и думать, что именно сейчас возможно и решается судьба Николая.

В общем в тот день мы по этому вопросу к единому мнению не пришли. Каждый остался при своем, отчаянно отстаивая идею. Покричали, конечно же, не без этого, но без православного мордобоя. А на следующий день Мишка выдал:

- Давай проведем по стране опрос. И чья идея окажется на первом месте, с той и пойдем в думу.

- Ты представляешь сколько денег угрохаешь на это?

Он безразлично пожал плечами:

- Готов выделить под это дело сто тысяч из личных. Думаю хватит для более или менее правдивых результатов.

Шабаршин присвистнул:

- Михаил Дмитриевич, стоит ли такие деньжищи на такую ерунду пускать?

- Нет, Андрей Иванович, это совсем не ерунда. Я бы сказал - это жизненная необходимость.

Сто тысяч большие деньги, огромные. Их хватило бы чтобы опросить по всей стране, ну, например, тысяч тридцать человек из разных сословий и губерний. Но давало ли это правдивое представление желаний народа? Неизвестно. Да и сомневаюсь я, что получиться опросить на эти деньги тридцать тысяч, кажется выборка получится еще меньше. Но и простым опросом дело может не обойтись, придется ведь еще проводить анализ, а это, опять же, немалые деньги. И все это придется поднимать с нуля, опыта подобного действа с это время в нашей стране не было.

- Ладно, я тоже дам сто тысяч, - согласился я после некоторого раздумья. - Но, чтобы не гонять людей ради одной мысли, следовало бы узнать тогда и о других вещах. Например, о том, как мы с вами будем наделять крестьян землями и будем ли отбирать у помещиков земли?

В общем, неделька выдалась непростой. Наши идеи в результате бесед и споров, выкристаллизовывались и отшлифовывались. Прошлись по многим вопросам, по некоторым из них сразу нашли общий язык и оформили на бумаге, ну а остальные, которые не сразу нам сдались, ушли на будущий опрос населения. Подготовку взял на себя Козинцев, так что мне можно было заняться другими вещами. А именно авиацией.

Буквально на днях Вдовствующая Императрица Мария Федоровна прислала мне письмо, в котором напоминала о моем обещании сделать далеколетную чайку и разбомбить к чертовой матери Берлин в первую же неделю будущей войны. А вместе с письмом прислала и первые деньги - сто тысяч рублей. И с ними приписка, что остальные сто тысяч Мария Федеровна передаст в течении трех месяцев.... Значит, она решила проспонсировать меня личными средствами и военное ведомство здесь уже не будет иметь надо мною власти. Это сильно упрощало мою жизнь.

Что ж, пришло, значит, время вплотную заняться нашей будущей авиацией...

Не сказать, что с момента моего приезда я в первый раз был в сарае, где собирались для продажи наши чайки. Был, конечно же был. Заскакивал, смотрел, удовлетворенно щупал хрупкие на вид конструкции несущих крыльев. Разговаривал с людьми, ободрял их и выслушивал их идеи и мысли. Но не вникал в их работу, не погружался сам с головою в эту тему, занимаясь другими, более насущными делами. Сейчас же, как говориться, пришла пора нырнуть в омут с головой.

Владимир Агафонов, единственный мой пилот, оставшийся с Артура, герой боевых действий, обласканный судьбою и общественным вниманием, стал у нас что-то вроде летчика-испытателя. Все вновь построенные чайки он самолично проверял и поднимал в воздух и лишь после его заключения эти чайки продавались с его личной подписью в паспорте изделия. Он почти ежедневно вставал на крыло и парил над окраиной Питера, получая от этого огромное удовольствие. Парень был счастлив.

Сам сарай же Козинцев возвел на Волковом поле, фактически за пределом города, в развилке двух железных дорог, там, где наши полеты не могли никому помешать. Ну разве что пасущимся коровам из соседней деревни. Заведовал работами там новый для меня человек, Щетинин Платон Макарович. Инженер по образованию, грамотный человек, понимающий и в моторах и в металлах и в слесарных делах. Человек с большим опытом, работающий ранее на Путиловском и ушедший к нам, потянувшийся за новым и интересным. Он являлся у нас словно бы главным конструктором, заведующим разработкой и доводкой до ума всех наших чаек.

И вот я приехал на моторе, на том, который для состоятельных покупателей, взятом для испытаний из НОКРа и собрав на себе тонны восхищенных взглядов. Щетинин словно мальчик, едва услышав рокот двигателя, выбежал за ворота и как-то совсем по-идиотски сломал шляпу. Выйдя из авто и хлопнув дверью, я поздоровался с ним и попросил:

- Не стоит демонстрировать подобного подобострастия, Платон Макарович. Не к чему это людям в нынешние времена.

- Ну как же, Василий Иванович, а уважение оказать? А честь? Люди же меня и не поймут, если я по-свойски с вами буду. Нет, не могу с вами согласиться.

- Революция прокатилась по стране, мир вокруг изменился. И люди изменились. Не стоит ломать шапку.

- А уважение к вам никак у людей не изменилось, - упорно не соглашался со мною инженер и не спешил водрузить на голову черную шляпу хомбург.

Что ж, спорить с ним по такой мелочи совсем не хотелось и потому я мысленно махнул рукой и буркнул:

- Черт с тобой. Делай как знаешь. Только я не очень жалую все эти церемонии, учти.

Мы прошли в сарай. Небольшое такое помещение, квадратов на двести , в котором и собирались «чайки». Свободного места здесь не имелось. Повсюду лежали деревянные детали, куски полотен шелка, бухты тросов, используемых для расчалок и, конечно же, моторы. Не те, которые мы использовали в Артуре и с которыми мы испытали немало трудностей, а абсолютно новые. Эти были и компактнее и легче, и, главное, мощнее. Теперь, наши чайки, могли барражировать по небу, стрекоча всего лишь одним мотором, вместо трех. Хорошее достижение. В помещении трудилось с десяток неизвестных мне людей, которые, впрочем, при моем появлении, остановили всякую деятельность. Я им кивнул, поздоровался со всеми разом и попросил не отвлекаться.

У Щетинина был небольшой кабинет, в котором едва помещались письменный стол, пара стульев и шкаф с книгами. Туда-то мы и прошли.

- Чаю, Василий Иванович? - спросил Платон Макарович, приглашая меня присесть во главе стола.

- Не помешало бы, - согласился я, присаживаясь. - Подмерз что-то я в этом драндулете - продувается всеми ветрами. А печки там нет, что весьма прискорбно. Не должно быть так в авто для состоятельных господ.

- Тогда может для сугрева что-нибудь? У меня есть неплохой бренди.

Я поморщился.

- Нет, не надо. Лучше чай с конфетками. Но пару капель для аромата туда можно плеснуть.

И он обеспечил меня большой кружкой ароматного и очень вкусного чая. Я оценил. Рядом он поставил початую бутылку, предлагая мне самому определить нужную дозу.

- Ну, что ж, Платон Макарович, рассказывайте, как вы тут работаете, чем дышите. Как вообще....

- Работаем, Василий Иванович, жаловаться нам никак нельзя. Нам всем нравится.

- Угу, понятно. Я, так понимаю, чайки все на продажу строятся?

- Да, на продажу. На три месяца вперед заказы расписаны.

- Почем продаете?

- А вы разве не знаете? - удивился он, полагая, что я должен быть в курсе всех цен на всю свою продукцию.

- Лишь приблизительно. Цену на чайки, я полагаю, вам тоже отдел ценообразования выставляет, так?

Он кивнул.

- Так точно, именно они.

- И почем же самая простая чайка у нас идет? Та, которая без мотора?

- По сто семьдесят пять рублей. Не так уж и дорого, я полагаю. Можно было бы и подороже.

Он был явно не доволен этим фактом,полагал, что слишком дешево отдел оценивал его труд. Но тут его мнение не учитывалось. Отдел ценообразования, основанный Козинцевым в мое отсутствие, самостоятельно анализировал ситуацию на рынке и исходя из этого устанавливал более или менее справедливую цену на продукцию. Занимался рекламой и продвижением изделий. По сути в какой-то мере выполнял функции маркетинга из нашего времени. Иногда, конечно, отдел не попадал в цель, но чаще всего угадывал позиции товара, позволяя предприятию зарабатывать максимум из возможного. Я в свое время у друга спросил, зачем он это сделал, считая этот отдел лишним, но он, подняв бумаги по продажам и прибылям до создания этого отдела и после, наглядно показал его эффективность. Прибыли по продукциям показывали рост в среднем около шести процентов от базовых значений, а по некоторым позициям так и все двадцать. Так что не Щетинину тут решать, что и по сколько продавать.

- А тогда самая дорогая модель почем идет?

- Самая последняя моточайка с самым совершенным мотором мы продаем за девятьсот. Вернее по восемьсот девяносто девять рублей. Михаил Дмитриевич почему-то не любит круглые числа.

- И как, покупают?

- Вчера первую штуку продали, - с гордостью ответил он. - Покупатель приехал аж из самой Вены!

- Ого! Как же он узнал про новую модель?

- Так он и не знал. За другой приезжал, а как увидел новую, так и не смог удержаться. Очень уж хорошо крыло, сам налюбоваться не могу. А как летает, Василий Иванович - загляденье.

- И как же?

- Быстро очень. Это самая наша скоростная модель и самая дальнолетная.

Я хмыкнул.

- Что ж, рад очень это факту. Рад, что не останавливаемся на достигнутом.

- Да как же тут останавливаться, Василий Иванович?! Столько идей у нас, столько новых мыслей.

- Здорово, - улыбнулся я, - просто замечательно. Прекрасно, что вы так увлечены этим делом. А скажите, Платон Макарович, сами вы пробовали подниматься в воздух?

Щетинин гордо надул грудь:

- Не только пробовал, но и каждый экземпляр лично испытываю. Буквально третьего дня я поднимался в воздух на той самой чайке, которую мы продали покупателю из Вены и я пролетел на ней почти до самого Адмиралтейства. Ух, и зрелище я вам скажу, дух захватывает.

И вот тут я нахмурился. Помню я ту чайку, что прострекотала над крышей нашего НИОКРа, помню я то восхищение и гордость наших работяг, которые задравши головы провожали взглядами крыло. Я тоже тогда любовался, чего греха таить, но вот никак не думал, что в тот момент там сидит сам главный конструктор. Думал это Агафонов, мой пилот из Артура развлекается, он же вроде у нас как главный испытатель.

- Вот, что, Платон Макарович, должен я вас огорчить. Отныне вы не будете самостоятельно летать на наших аппаратах. Я запрещаю вам подниматься в воздух в каком либо виде. Даже на воздушном шаре запрещаю. Надеюсь вы поймете меня правильно и не обидитесь. Вы слишком ценны для нас, чтобы позволить вам подвергать себя такой серьезной опасности. Я желаю вам здоровья и долголетия и успешного труда в нашей фирме..., - я пристально посмотрел на него, замечая в глазах зарождавшиеся искры протеста. - Платон Макарович, я это говорю безо всяких шуток. Вы ценны для нас именно здесь, на земле, за рабочим столом, а не там, в небе. Там пускай испытывает аппараты Агафонов, я, конце концов, ему за это большие деньги плачу, а вы, уж будьте добры, оставайтесь на земле. Все-таки наши аппараты очень опасны. Признайте это.

- Но, Василий Иванович....

- Не надо «но», Платон Макарович. Вашу тягу к воздуху я понимаю как никто, сам люблю летать, но позволить вам свернуть себе шею не могу позволить. Это очень опасно, просто смертельно.

- Да где же тут опасность, - не сдавался инженер. - Мы всегда проверяем технику перед полетами, каждый болтик, каждый шовчик едва ли не под лупой просматриваем. Это абсолютно безопасно, смею вас уверить, пожалуй, в сто крат опаснее гонять на ваших мотоциклах, нежели подниматься в воздух. Вот на эти двухколесные повозки для самоубийц я ни за что в жизни не сяду.

- И замечательно, - согласился я с ним. - Не катайтесь и на мотоциклах тоже, а то не дай бог голову себе расшибете, кто же потом у нас будет чайки конструировать? У меня тут для вас идея такая грандиозная появилась, а вы вдруг хотите самоубиться. Нет уж, Платон Макарович, я должен взять с вас слово что вы воздержитесь от полетов по воздуху. Да и на мотоциклах, если уж на то пошла речь, тоже гонять не будете.

- Что ж вы думаете, Василий Иванович, что мне жизнь не мила, чтобы с неба да об землю? И в мыслях нет подобного, потому и проверяют все технику здесь, на земле, чтобы там ничего не случилось.

- Платон Макарович..., - чуть прибавил я жесткости в голосе, - прошу вас не спорить со мною. У меня для вас задание от которой голова может закружиться, а вы тут уперлись на пустом месте. Я прямо настаиваю взять с вас слово не летать более. Ни под каким соусом, ни пассажиром, ни, упаси господь, пилотом.

Щетинин не хотел сдаваться, попытался со мною еще спорить, приводил доводы, но натыкался на глухую стену. Меня прошибить он не смог и потому пришлось ему сдаться. Исчерпал передо мною все аргументы и поднял к верху руки:

- Что ж, будь по вашему, - обреченно и расстроенно промолвил он. Но сказал так, что я понял - будет летать все равно. Втайне от меня, втайне ото всех, но будет. Ломом его страсть к небу не перешибешь. Потому и довольствовался я этим его обещанием, надеясь на то, что родился Щетинин под счастливой звездой и не уйдет из этой жизни с переломаной по глупости шеей.

Я задумчиво побарабанил пальцами по столу, помолчал. Щетинин последовал моему примеру и в крохотном кабинете воцарилась звенящая тишина. Ни звука не доносилось из-за двери. Это меня удивило, я поднялся и отворил ее. Рабочие, до этого делавшие вид, что работают совсем недалеко от кабинета, а на самом деле «грели уши», подслушивая, вдруг встрепенулись и застучали, заколотили, заработали ножницами, раскраивая шелка.... Вспомнили вдруг о своих делах.

- М-да..., - только и смог я сказать. А Щетинин попытался их защитить:

- Вы же в первый раз здесь, Василий Иванович, а из них никто кроме Агафонова вас и не видел. Интересно же....

Я махнул рукой:

- А и черт с ними, - я вернулся за стол и сложив руки на животе, алчно на него воззрился: - Итак, Платон Макарович, настало время мне вас удивлять.

Щетинин вздернул бровь и подался вперед.

- Вот как? Слушаю вас внимательно.

- Слушайте, слушайте, - усмехнулся я и спросил. - Но для начала скажите, какова предельная дальность полета нашей самой совершенной чайки? Верст сто, наверно, будет?

- Чуть меньше, - признался он, - а что?

- А каково расстояние от Варшавы до Берлина вы знаете?

Он пожал плечами:

- Наверно верст триста. Так?

- Около пятиста. И обратно, значит, еще пятьсот. Итого тысяча верст. Но надо бы прибавить еще верст двести для надежности. Значит получается у нас с вами тысяча двести верст.

- Неужто вы хотите чтобы я построил чайку с такой дальность полета? - ахнул он, догадавшись.

- И не просто чайку, а нечто совершенно новое. Вот скажите мне, как с технической точки зрения вы находите летательный аппарат братьев Райт?

Он нахмурил брови:

- Братья Райт? Простите, Василий Иванович, но я слабо осведомлен об их убогой поделке.

Я усмехнулся. Что ж, в этой истории мои чайки испортили пионерам воздухоплавания всю карьеру. Об их планере почти не помнили, считая тупиком развития, действительно неудачной поделкой. И были они сейчас где-то в стороне от будущего успеха - весь мир увлекался нашими технологиями полетов.

- Хорошо, а тогда планер господина Теодора Девоса?

- О-о, он совсем не плох, вынужден признаться. Но не так хорош как наш, сильно уступает в управлении, да и в изготовлении сложен. Эту конструкцию тросового управления я нахожу совершенно излишней. Куда как проще править аппарат нашим способом - отклонением всего крыла.

Я покивал, кое в чем согласившись. Бельгиец Девос всплыл буквально с полгода назад, представив публике свою версию летательного аппарата. Довольно неплохого, между прочим, сделанного по классической схеме самолетов-бипланов - фюзеляж, крылья, хвостовое оперение и двигатель в носу. Управлялся рычагом и педалями, соединенными тросами с элеронами. Хороший аппарат, мне он, не смотря на скепсис журналистов, понравился. Сам бельгиец появился неожиданно для меня, выскочил словно черт из табакерки. Складывалось такое впечатление, что это мы с Мишкой таким образом изменили историю, выпнув на ее задворки одних и вытащив на свет божий совершенно случайного персонажа. Забавно вышло.

- Да, я так же нахожу его аппарат весьма удачным. Про управление с вами согласен, но все же..., Платон Макарович, эта самая конструкция и будет у нас с вами базой для наших будущих самолетов.

Пожалуй, слово «самолет» я в этой среде употребил впервые. На слуху все время были «чайка», да «планер». «Дельтаплана» в этой истории не существовало, а была «чайка», ставшая по всему миру именем нарицательным.

Щетинин подозрительно прищурился:

- Это как значит? Это значит, то что мы здесь делаем все коту под хвост? Все это не имеет будущего?

Я развел руками, словно извиняясь:

- Именно так. Наша конструкция, конечно, хороша своей простотой и легкостью, но будущего у нее нет. Небо должны покорить другие аппараты.

- Планеры Девоса?! - возмутился он и запустил пятерню в собственные волосы. - Этого недоучки инженера?! Низачто! Никогда! Никогда я не буду делать эти нелепые аппараты. Они же словно коровы в воздухе держатся, летают словно беременные курицы. А наши чайки словно воробышки легкие порхают, парят по небу на недоступной для Девоса высоте. И вы хотите чтобы я строил это убожество?

Его понять было можно. Он душой болел за авиацию, вкладывал в дело все свои силы и знания. И, чего уж лукавить, планеры бельгийца действительно были убоги. Правильные с точки зрения будущего развития авиации, но с технической стороны абсолютно убоги. Но,тем не менее....

- Как ни печально, но наш путь тупиковый. Будущее самолетов за другой компоновкой.

- «Самолетов»! Боже, какое нелепое название....

Я недовольно прочистил горло и пригвоздил Щетинина взглядом. Он понял, что позволил себе лишнего и потому смутился.

- Итак, я продолжу, - уже немного более официально промолвил я. - Будем с вами строить самолеты. Дальнолетные, грузоподъемные и скоростные. «Чайки» это хорошо, но это тупик. Дайте-ка мне листок и карандаш, я вам сейчас набросаю как все должно выглядеть и распишу нужные характеристики. Работы нам предстоит уйма.

Глава 12

Конечно, мне оказалось не просто убедить инженера в моем видении того, как должна развиваться авиация. Я провел с ним целый день, изрисовал с ним немало листов, досконально обсуждая идею. Он все-таки сопротивлялся, не хотел принимать новую, чуждую мысль, но пришлось. Да и куда деваться, когда главный заказчик требует и нет никакой возможности отвертеться. Придется делать, нравится это или нет. Конечно, я мог поставить ему ультиматум - делай и все тут, но каков был бы результат, сколько бы времени было потеряно? Кто это мог знать...? Вот и я не знал, потому и пытался убедить его перейти на светлую стороны силы добровольно, не из-под палки.

Под это новое дело пришлось расширяться. Рядом со зданием где строились «чайки» была выкуплена земля и на ней за лето вырос новый высокий и широкий сарай, способный разместить будущий самолет с размахом крыльев метров, наверное, в тридцать.

Через месяц после нашего разговора Щетинин, все как следует обмозговав, пришел ко мне с требованием предоставить ему новый двигатель, способный выполнить возложенную на него задачу. Что ж, подобного у нас, конечно не имелось, и потому пришлось разрабатывать и его. Посетив Тринклера, я передал ему задание, и он, потерев ладони, принялся за работу. Нагрузил своих инженеров новым делом, получив на первичные расходы десять тысяч рублей. Первый результат обещался быть не ранее чем через год. Иллюзий никто не строил, все понимали, что двигатель получится сырой, со множеством болячек и недостатков и на его доработку понадобится очень много времени и денег. Но это не главное, главное то, что у Щетинина будет более или менее работающий образец, вокруг которого он будет строить грандиозный планер.

А в стране тем временем прошли первые выборы в Думу и десятого мая состоялось ее открытие. Газеты довольно подробно освещали это событие, публиковали различные фотографии. Самые разнобразные - самое здание будущей Думы, их помещения, депутатские рожи, которые по моей старой памяти никакой симпатии у меня не вызывали. До сих пор я всех политиканов стриг под одну гребенку, считая всех отъявленными лжецами и проходимцами. Вот и эти новоизбранные только своим одним видом оттолкнули меня, хотя казалось бы, что может быть отталкивающего в простом рабочем, поднявшимся практически из самой грязи? Ан нет, получив статус, над каждым из них в моем воображении появлялись словно бы транспаранты с различными надписями-штампами: «лгун», «подлец», «пустобрех» и тому подобное. Не знаю отчего так, но лишь чуть подумав о предстоящих выборах мне вдруг все опротивело. Политика - не моё, и здороваться за руку и мило общаться со всей этой мерзкой братией мне совершенно не хотелось. Однако ж, сам понимал - придется. Никуда мне не деться. И хоть я не пойду депутатствовать лично, а все же не избежать знакомств. Да и чего жаловаться сейчас-то, после знакомства с Императорской семьей и получением от нее первых денег.

Особое «удовольствие» мне доставила фотография, где выбранные депутаты были представлены пред царем и великим дворянством. На ней Николай стоял перед троном на некоем возвышении, по правую руку от него вдоль стены выстроились графья да князья в золоте и драгоценностях, а по левую, напротив высокочтимых особ толпой, набычившись, стояли те самые, противные мне, депутаты. Стояли так, словно готовы были пойти в бой прямо сейчас, немедленно. Недоверчиво глазели на царя, с враждебностью взирали на властьпридержащих. Конечно, фотография, напечатанная в газете, все это не передавала, но именно такие эмоции она вызывала у читателей. Всеобщая и всеобъемлющая неприязнь друг к другу - вот какой образ рисовался на этом снимке. И эта неприязнь вылилась в будущую работу. Депутаты, засучив рукава, принялись расшатывать устои монархии, проталкивая не устраивающие высшее дворянство законы.

Как и предсказывалось жизнь первой избранной Думы продлилась недолго. Уже через два месяца взбешенный Николай твердой и непоколебимой рукой подписал указ о ее роспуске и запустил таким образом выборы во вторую Думу. Она, насколько я помню из школьного курса, так же просуществует смехотворно недолго и окажется распущена. Третья дума должна быть выбрана в конце седьмого года и отработает полный срок. Значит у нас было время чуть более года.

Шабаршин, следуя Мишкиному плану, развернул бурную деятельность. На выделенные деньги он нанял людей, раздал им опросники и отправил в разные губернии вплоть до Урала. Проводил по всей стране соцопрос, так сказать. По времени заняло несколько месяцев, потом еще какое-то время заняла обработка результатов и вот осенью мы снова встретились. Пришел наш будущий депутат и глава новой партии с несколькими листками и, так сказать, ошарашил. Оказывается, все, о чем мечтал простой крестьянин, так это о собственной земле и отмене выкупных платежей. Батрак мечтал о том, чтобы работодатель не обманывал в расчетах, не штрафовал и в лавках не подсовывал гнилье. Рабочие хотели улучшения условий труда и восьмичасовой рабочий день. Рядовые служащие просили увеличения жалования, а те, кто продвинулся в табеле о рангах чуть повыше хотели стабильности - этих все устраивало.... О судьбе царя также не было единого мнения. Во всех слоях общества был полный раздрай. Кто-то хотел видеть Николая во главе Империи, кто-то хотел чтобы он ушел, но на его место сел младший брат Михаил. Другие мечтали видеть младенца Алексея при регентстве бабки Марии Федоровне. Мечтали так же и о республике наподобие Британской или Французской, а кто-то заикался и о президентстве как у американцах.

В общем, нам стало понятно, что собрать всю эту толпу под едиными лозунгами нам не удастся. Слишком уж разные хотелки были у людей, порою противоречивые. И вот, выяснив это, мы с Мишкой впали в некий ступор. Он, снова и снова перечитывая бумаги и не веря что так бездарно потратил деньги, спрашивал, казалось, риторически:

- А здесь нет никакой ошибки? Что, это действительно так? Настолько различные мнения?

Шабаршин пояснил:

- Опросы проведены так, как вы и учили, Михаил Дмитриевич. Выбирали людей из разных слоев, из разных губерний. Дальше Урала, конечно, мы не пошли, но, думаю, что и этого достаточно.

- Конечно, достаточно, - досадливо ответил мой друг. - Достаточно чтобы понять, что опрос этот хрень полная, пустая трата денег и времени. Я-то думал, что при при таком разнообразии мы сможем зацепиться хотя бы за несколько общих идей, которые будут близки большинству. А тут что получается? Тыкай пальцем в любую ерунду и железно попадешь в пятнадцать-двадцать процентов. Вот смотри, - и он продиктовал: - «Николай остается императором со всей полнотой власти» - согласны двадцать три процента, а вот «Михаил становится новым императором» - семнадцать процентов. Вроде норма, да? А например о том, что Николай остается императором, но теряет власть, как это сделано в Британии, это нравится восемнадцати процентам. Вот как?! Как нам из этого понять, что лучше выбрать? - он потряс бумагами и раздраженно швырнул их на стол. - Бред, полный бред. Мне впервые жалко потраченных денег.

Шабаршин развел руками.

- Что-то похожее и в Думе нашей происходит. Многие партии схожи.

- И что? Нам, значит, не имеет смысла создавать собственную партию? Так, что ли, получается?

- А может примкнуть вам к кому-нибудь? К социал-демократам, например?

- К меньшевикам, что ли? - удивился Козинцев и покрутил пальцем у виска. - Ты еще нам с Лениным сотрудничество предложи.

- А что, - пожал он плечами, - мне в последнее время нравится что он пишет. Грамотно излагает и, главное, правильно. Диктатура пролетариата - вот что стране не хватает. Я считаю, что нам неплохо было бы с Бэками соединиться. Вот стране польза была бы....

- Мозгов стране не хватает! - неожиданно резко возразил ему Мишка. - Большевики со своей диктатурой народу столько положат, что тебе и в страшном сне не приснится. Ненавижу Ленина! Была б моя воля, то прямо сейчас бы к стенке его поставил.

Я вздохнул. Что ж, у друга были свои счеты с коммунистами - у него там в родне имелся кто-то из репрессированных. Не суть важно, что это было не дело рук Ленина, а Сталина, главное, что случилось это в следствии продолжения его идей.

Так эмоционально Мишка позволил себе высказаться при посторонних, пожалуй, впервые. Ранее он как-то сдерживал себя, как будто остерегаясь лишних слов и мыслей.

- А может к черту эту партию? - предложил я. - А что? Зачем она нам нужно, только чтобы в Думу пролезть? Зачем она нам? Все же прекрасно знают, что Дума в нынешнем ее виде ничего не решает. Николай хитро поступил - кинул народу голую кость, чтобы тот успокоился, а сам реальными полномочиями ни на вершок не поступился. Мы в Думе не сможем пропихнуть ни один закон - царь не утвердит, а без этого все бессмысленно.

- Да как же так? - удивился Шабаршин. - Как же вам обоим можно без политики? Вам же сам бог велел ею заниматься.

- С чегой-то?

- Ну как? А кто еще кроме вас знает о том каким должно быть будущее. Кто еще о нем что-то знает?

Мы с Мишкой переглянулись.

- Поясни, - нахмурившись, попросил друг.

- Ну как!? - вскинул брови наш профсоюзный лидер. - Все уже давно говорят, что вас послал сюда Бог не иначе как из будущего. А как еще можно объяснить все это? - он окинул руками пространство вокруг. - Откуда у вас такие идеи? Со стороны говорят, что вы давно должны были разориться, но до сих пор почему-то не разоряетесь, а только лишь богатеете и богатеете. А еще про войну с Японией вы давно говорили и к ней готовились. И про революцию тоже говорили. Вот народ и придумал себе идею, что вы посланцы из будущего, чтобы сохранить нашу страну. И про то, что вы болезнь на наследника царя нашего наслали, тоже люди говорят.

- Ты это серьезно? - спросил я. - Ты тоже в это веришь?

- Нет конечно, не верю. Но я-то что, главное, что народ верит. И народ этот за вами пойдет. А если пойдет, то и сила будет за вами и вы сможете сделать так, чтобы простым людям стало хорошо. Пусть дума наша простая говорильня, но если за вашими спинами будут стоять миллионы из крестьян и рабочих, что царю будет просто некуда деваться, ему придется к вам прислушиваться. Так что вам нужна партия, как воздух нужна.

А ведь он был прав. Царю будет некуда деваться - пойдет на уступки как миленький. По планам истории через десять лет произойдет вторая революция и нам бы очень хотелось ее не допустить. А для этого нужна сила и воля, чтобы уговорить, убедить или, на худой конец, принудить царя принять правильные и справедливые законы. Сила, для этого нужна сила. А чтобы заиметь такую силу нужны люди, готовые пойти за тобой. А для этого нужна партия.

Мы с Мишкой переглянулись.

- Что думаешь? - спросил он меня.

- Да черт его знает. Кажись баламут наш профсоюзный прав. Народ надо поднимать за собою, вести его туда, куда следует.

Он помолчал, задумчиво поскреб выбритую щеку.

- Так и что будем провозглашать?

- А не все ли равно? - ответил я, помахав листами с заполненными результатами опросников. - Выберем то, что нам будет удобно и на этом поведем за собою народ. Механизмы у нас для этого есть.

- Какие это?

- Радио наше, да синематограф. Самые мощные инструменты для политики. Газетку бы еще какую нам не помешало прикупить.

Он снова задумчиво промолчал. Глянул на выжидающего Шабаршина, едва слышно отбил пальцами по столу рваную дробь. И вдруг сказал:

- Партию предлагаю назвать «Справедливая Россия», а во главу ее поставить нашего профсоюзного лидера. Что скажешь?

- Ты уже предлагал «Единую Россию» и Путина, - не смешно пошутил я.

- Да кто это такой Путин еще? - возмутился Шабаршин. - Вы уже в который раз про него говорите, а я про него ничего не знаю. Это кто-то из рабочих что ли? Почему я о нем тогда ничего не слышал?

Я вздохнул, а Мишка, махнув рукой, подлил масла в огонь:

- Не обращай внимания, это мы так шутим. Путин из охранки..., - и успевая осадить загорающегося профсоюзного лидера, добавил: - Погодь, Иван Андреич, не кипятись. Не будет у нас никакого Путина, не вырос он еще. Тебя поставим во главе партии, тут иных вариантов нет. А назвать я ее действительно предлагаю «Справедливая Россия». Как вам?

Шабаршин, прикрыв глаза, губами посмаковал звучание и согласился:

- Вроде неплох звучит. Я не против.

- Хорошо. Ну а ты, Василий Иванович, как?

- Ну а я предлагаю убрать из названия слово «Россия» и назвать просто «Справедливость».

- А чем же вам «Россия» не понравилась? - не то с возмущенимем, не то с удивлением спросил Шабаршин. И я пояснил:

- В Империи не только Россия есть, но еще и Финляндия и Польша и Кавказ и Средняя Азия. Не стоит нам их от себя отталкивать.

Мишка, качнув головой, вынужден был согласиться:

- Что ж, справедливо. Тогда так и сделаем, назовем партию «Справедливость».

- А лозунги?

- А лозунги, Иван Андреич, мы придумаем самые что ни на есть справедливые, такие как: фабрики рабочим, земли крестьянам, сословия долой, церковь отлучить от государства. Как тебе?

Шабаршин хлопнул в ладоши:

- Замечательно! Просто великолепно! Только как вы без фабрик своих будете, Михаил Дмитриевич, если фабрики рабочим? А?

Конечно же, лозунги эти были условностями - никто от фабрик отказываться не собирался. Но условия рабочим улучшать было необходимо, это понимали все и являлось некой аксиомой. Так что, нам оставалось лишь выкристаллизовать основные лозунги, проработать их и заявить о себе. Чем и занялись Мишка с Шабаршиным, оставив мне роль, образно говоря, «свадебного генерала». Я, собственно говоря, против не был ни сколько. У меня других дел было по горло. И давно забытое, давно не поднимаемое дело это ПВХ, а конкретно изоляция для проводки.

За то время, что отсутствовал в столице у Мельникова с ПВХ произошли довольно существенные изменения. День за днем, месяц за месяцем его подчиненные без устали испытывали новый материал, подбирали к нему добавки, пытаясь добиться плавления при нужной нам температуре и необходимой пластичности. И определенные результаты были. Мельникову удалось достичь того, чтобы материал при ста пятидесяти градусах начинал размягчаться и при этом не обугливался. Нагретое вещество можно было брать толстыми рукавицами и мять, придавая нужную форму. Отлично! Просто превосходно! Это было именно то, что необходимо для дальнейшей работы.

- Вот, Василий Иванович, - жаловался мне Мельников, - давно все готово. Мы могли предоставиться вам отчет по ПВХ еще год назад, но тогда вы еще были в Артуре. А как приехали, так все не удавалось вас сюда затащить, да похвастаться.

- Каюсь, каюсь, Евгений Адамович, виноват. Все дела насущные, да, признаться, и позабыл я слегка об этом деле.

- Да как же об этом можно забыть, - удивился главный химик, - ведь столько денег вбухали вы в это дело. А станки? Вы их, кстати, видели?

- Ну, тот, который построили перед моим отъездом, конечно видел. Да только мы на нем ничего попробовать не успели.

- А-а, тот, который с щелевой фильерой...- отмахнулся он, - прошлый век. Мы новый сделали, такой чтобы кабеля провода изоляцией покрывать.

- Да ну?! - удивился я и недоверчиво прищурился. - Это ж вы как придумали?

- Так вы же сами рассказывали каков должен быть принцип. Вот генеральный и дал своим задание покумекать и сделать. Ну, они и сделали.

- И как? Пробовали?

И Мельников широко улыбнулся:

- А то! Смотрите, что у нас получилось. Немного, конечно, но все же!

И он с гордостью вытащил из портфеля мотки проводов. Разноцветные, гибкие..., просто изумительные. Рай для электриков!

- Боже мой, Евгений Адамович, какая прелесть! - не удержался я, беря провода в руки. - Вы понимаете, что вы сделали?

- Еще как понимаем, - широко улыбаясь ответил он. - Мы, наверное, Сименс озолотим. Они как узнали, что мы сделали, так сразу вцепились в нас мертвой хваткой, хотят всю проводку у нас на корню скупить и технологию с патентами за миллион рублей приобрести.

- Да к черту Сименс. Пускай весь провод покупают, какой смогут осилить. А технологию мы им не отдадим.

- Ага-ага, - покивал он головой. - Собственно, Попов им так и сказал.

- Попов, Попов..., редиска. Что же он мне ни словом об этом не обмолвился, а?

Мельников пожал плечами:

- Это не ко мне вопрос.... Наверное, вы были просто заняты или еще какая причина была. Мне не известно.

- Ну, это я у него еще спрошу..., - пообещал я и еще раз, более внимательно покрутил в пальцах проводки. Изоляция явно была сделана не на коленке, а машинным способом - гладенькая, ровная, с небольшим облойным шовчиком. Жилы во всех проводах были медные, где-то одножильные, где-то сплетеные из многих тоненьких проволочек.

- Где станок стоит? Я хочу посмотреть.

- В Новгороде. Недалеко от литейного. Там же, кстати, и проволоку медную тянут.

- Я был в Новгороде уже, что же мне ничего не сказали? Я ничего такого не видел.

- Да где ж вам сказать-то? Вы все со своими чайками, да ружьями носитесь. Партию вон еще новую свою создаете. Где ж вам времени на все взять?

- А Козинцев знал? Чего ж он молчал?

- А это вы у него и спросите. Я в его голове мысли читать не умею.

Что ж. Я у него потом спросил, на что он просто пожал плечами, мол, забыл, как не за существенным. Не его проект, вот он о нем и не удосужился вспомнить. Все равно за ним сделит Попов, вот с него и спрос.

Через несколько дней я смотался в Новгород и посетил то небольшое кирпичное здание, которое носило гордое название «Кабельный цех РЗ».

- Ну, надо же, целый кабельный, - усмехнулся я и прошел внутрь.

Помещение было небольшим. В нем стояло два станка, тот старый с щелевой фильерой, на котором, пока я был в Артуре, отрабатывали технологию и новый, массивный, с длинным шнеком, фильерой под провод и с протяжным механизмом. Оба станка сейчас стояли без работы, но рабочие вокруг них крутились, что-то подделывая, подкручивая, разбирая.

Меня увидели, замерли, заулыбались:

- Добрый день, Василий Иванович, наконец-то вы приехали.

- Добрый, добрый, - в ответ поздоровался я и каждому из рабочих пожал ладони. Не побоялся испачкаться и они это оценили.

- Ну, как работаете здесь? Где начальник?

- Хорошо работаем, грех жаловаться. А Желтков у себя в кабинете, вон туда пройдите, - и мне показали на крохотную конторку, поместиться в которой мог разве что один лишь письменный стол. Туда я и прошел. Толкнул незапертую дверь и застал начальника в нелицеприятном виде. Тот, убрав все бумаги и письменные принадлежности со стола, забравшись на него и подложив под голову какую-то толстую книгу, беззастенчиво спал. Дрых, свесив с края ноги. Я опешил, застав такую картину и не сразу растолкал наглеца. Смотрел на него какое-то время, поражаясь подобному поведению.

Желтков был молод. Лет двадцати пяти, худощав и жилист. В недорогом, местами запачканном костюме, который было не жалко и в новой, но уже побитой обо всякое железо, обуви.

Налюбовавшись, я толкнул его в плечо:

- Это как следует понимать?

- А? Что? Сколько времени? - непонимающе забормотал он, поворачиваясь. Неуверенно попытался достать из кармана часы. Меня он не рассматривал, щурясь в циферблат, ищя стрелки. - Без двадцати три? Какого черта, я же сказал в пол четвертого....

И только теперь он поднял на меня глаза, пытаясь отчитать, и осекся на полуслове. Резко поднялся на ноги и с вызовом бросил:

- Кто вы такой, что вам здесь надо?

- Не узнал? - хмурясь спросил я.

- Какого черта?! - опять начал он. - Что вы здесь делаете? Посторонним в здании находиться запрещено. Попрошу покинуть помещение. Как вас пропустила охрана?

- Точно не узнал, - глухо констатировал я. - Ты глаза-то разуй, сынок, как следует, пока не вылетел отсюда как пробка. И объяснись почему спал в рабочее время, когда люди у тебя все трудятся. Это что такое? Это что за начальник такой, позволяющий себе подобное?

И только теперь Желтков окончательно пришел в себя ото сна и позволил себе как следует рассмотреть визитера. А рассмотрев, узнать:

- Господин Рыбалко? - с оторопью выдохнул он. - Вы?

- Узнал-таки? Ну, а раз узнал, давай объясняйся. Почему давил бока в рабочее время? Ночью не успеваешь?

Надо отдать парню должное. Он быстро взял себя в руки, в секунду снял с лица сонливость, раздражение и оторопь, оправил примятый костюм. И уверенно, так, как это делают только отьявленные наглецы, ответил:

- Я, Василий Иванович, четвертые сутки безвылазно здесь сижу. Последний раз я спал тридцать часов назад. Думаю, я заслужил того, что вздремнуть хоть пару часиков.

Я внимательно в него смотрелся. Он без труда выдержал мой взгляд, даже подбородок вверх поднял, демонстрируя свою уверенность.

- Как зовут?

- Желтков Игорь Игоревич, - сказал он. - Являюсь начальником этого участка.

- Давно начальником?

- Почти год.

- Что-то молодой слишком. Откуда ты такой взялся? По чьей протекции устроился?

- Я сам себя устроил, - обиделся он. - У меня дядьёв здесь нету.

- Вот так вот взял, пришел и устроился на теплое место? - не поверил я ему.

- Вот так взял и пришел. И не на теплое место, а вон туда, - он кивком головы показал на дверь, подразумевая общий цех, - электротехником я пришел на общих основаниях. А начальником меня Попов сделал.

- За какие такие коврижки?

- Работаю очень хорошо и понимаю много, - заявил он и едва не упер горделиво руки в бока.

А парень действительно был хорош. За словом в карман не лезет, перед начальством не тушуется. И Попов, видимо, не напрасно его повысил, разглядев еще какие-то полезные качества. Что ж, похоже с наглеца придется простить.

- Так, объясни-ка тогда почему спал?

Он выдохнул, поняв, что угроза миновала и принялся рассказывать:

- Понимаете, Василий Иванович, я тут на работе почти что живу. Домой только в баньке помыться и уезжаю. А так все время здесь. Здесь работаю, здесь сплю, ем и моюсь в душевой. Очень уж много надо сделать, а без меня тут мало что решается. Проблемы возникают ежедневно и порою приходиться поломать голову, чтобы их решить. У нас тут второго дня редуктор сломался - вал с главной шестерней обломило, вот и пришлось ремонтировать. Разбирать, отвозить в Питер, заказывать новый вал и обратно везти. Хорошо быстро сделали, я успел за два дня туда-сюда обернуться.

- Так быстро сделали?

- Не в первый раз уже ломается. Были у них чертеж и заготовка. Я телеграмму прежде послал, так там по старым размерам вал и изготовили. Мне осталось только съездить. Хорошо мотор мне на карболитовом выделили, а так бы на поезде я еще б катался. Вот быстро и получилось.

Я хмыкнул:

- Чего вместо себя другого не послал? А сам бы в это время выспался?

- Да кого посылать, Василий Иванович? Мужики здесь простые работают. Надежные, рукастые, но простые. А там в Питере поругаться мне пришлось, они б этого не осилили. Чинопочитание у них под картузом гвоздями забито, не могут они с начальниками спорить.

- А ты, значит, можешь?

- А я могу, - кивнул он. - Я и Поповым спорил часто, ох уж он на меня из-за этого злился. И с замами его ругаюсь постоянно.

- И как же ты еще здесь держишься?

- А что такого? Меня сам генеральный на эту должность поставил, я его замов не боюсь. Говорю им правду в глаза как есть. Уж сколько я с ними по поводу душевой комнаты скандалил. Увидел в Питере на ваших заводах как работники моются и так же у себя захотел. Три месяца я выбивал деньги под это дело, но своего все же добился.

- Что ж..., ладно. Эээ, забыл, как тебя зовут? Еще раз?

- Желтков Игорь Игоревич, - заново представился парень, ничуть не обидевшись.

- Что ж, Игорь Игоревич, похвально подобное рвение, но оно совершенно ни к чему. Здоровье надо беречь.

- Да, знаю, я, знаю, - отмахнулся он. - Жена меня ругает, но что поделать, если надо?

Я хмыкнул.

- Ладно, герой. Прекращай гробить здоровье и жену слушайся. Сердце тебе только спасибо на это скажет.

- Гм..., хорошо, - для вида согласился он и конфликт был исчерпан.

А я осмотрел его конуру. Действительно, она была очень тесной. Возле одной из глухих стенок стоял книжный шкаф, перед ним письменный стол, в углу вешалка для вещей. Вот и все убранство. Еще два окна было, одно выходило на улицу, на пустырь, другое внутрь цеха, для того чтобы следить за работами.

- Небогато обставился, Игорь Игоревич. Не шикуешь, смотрю.

- Зато жалование хорошее, грех жаловаться. Дома обставляюсь, жена радуется.

- Ну, что ж, давай тогда, показывай то, чем здесь гордишься. Чего вы тут без меня достигли?

И он с гордостью показал. Вывалил на стол из ящика множество проводов. Намного больше того, что я видел в прошлый раз. Разного сечения провода, гибкости, толщины изоляции. Был даже один словно бронированый и дважды пропущенный через фильеру, с двойной изоляцией. Этот меня удивил, потому как понимал каких трудов это стоило.

- И что же, это все вы сделали на одном станке?

- Да, все на одном. Фильеры и оснастку применяли разные, а станок был один и тот же.

- Проверяли под нагрузкой?

- А как же, Василий Иванович. Всё проверили, испытали. Результаты намного лучше, чем у тех, что продаются.

- А на короткое?

- Что, что? - не понял он.

- На короткое замыкание? Как изоляция себя в этом случае ведет?

- А-а, вот вы о чем. Обугливается изоляция и все.

- И не горит?

- И не горит, - подтвердил Желтков. - Потом, когда остывает, под пальцами крошится, но я считаю, что это уже не имеет никакого значения.

Я согласно кивнул. Еще раз взял в руки тот самый бронированный провод и, покрутив в руках, спросил:

- А этот как вы сделали?

- А-а, это?! Это наша гордость, Василий Иванович. Тут у нас один работник предложил попробовать так сделать и вот что у нас получилось. А сделали просто, сначала прогнали через фельеру один раз, потом провод, что получился, отдали к тросовщикам и те нам бронь намотали. Для них это легко. Ну а потом мы второй раз через станок протянули. Фильеру, правда, пришлось новую делать и протяжный механизм переделывать, но это ничего. Недавно вот изготовили, недели не прошло.

- Ого, так это, можно сказать, свежачок!

- Да, именно он и есть, - улыбнулся Желтков. - Попову вчера образец отдал, будет думать как его продавать можно.

- Ну, это-то у него придумают, - уверенно ответил я. - За ними не заржавеет. Как нибудь еще испытывали?

- Нет, только на нагрузку, на пробой. А как тут еще можно испытать?

- А на ультрафиолет?

- На что? - не понял он, услышав новое понятие.

Пришлось пояснить. Он не понял с первого раза и тогда пришлось по быстрому объяснить природу света, про его видимый и невидимый спектры и их свойства. Надо отдать должное, он ухватил суть:

- А-а, понял. Это как загар на солнце, да? Я, кажется, читал раньше, про осветительный компонент света, про окислительный и восстановительный. Это, похоже, восстановительный. Я прав?

- Да хрен его знает, прав ты или нет, - удивился я такой раскладке. Что это еще за компоненты света такие? Ни разу не слышал.

В общем, мною было предложено, а Желтковым поддержан новый тип испытания под солнцем. Жаль, конечно, что сейчас в природе нет ламп накаливая с подобным светом, так что придется делать все на природе. Как уж конкретно будут проводить испытания мне не важно, тут уж сам Желтков пусть решает.... Или может лабораторию какую устроить на постоянной основе? А что, как, например, в литейном. Там же есть свой технолог, а при нем небольшая лаборатория на пару человек, которые металл получившийся испытывают.

После мы вышли из комнаты. Я попросил детально показать сам станок. Я его когда сюда заходил, конечно, видел, но всего лишь в общих деталях, не рассматривая. Опять же, люди вокруг него крутились, что-то ремонтирую. Сейчас же они вроде все закончили, отошли от оборудования и отдыхали, вытирая грязные руки ветошью.

- Ну что, закончили? - спросил их Желтков.

- Да, все сделали, Игорыч, - ответил один из мужиков, выполнявший, по видимому, роль бригадира ремонтников. - Можно в работу пускать.

- Хорошо. Тогда станок в разогрев включай и одного из своих за сменой посылай. Хватит им отдыхать.

- Хорошо, Игорыч, - кивнул тот и жестом отправил самого младшего из своих исполнять приказание. И когда тот убежал, подошел к массивному металлическому шкафу, стоявшему возле стены и с силой вогнал ножи рубильника в гнезда. Никаких визуальных эффектов при этом, как часто показывают в фильмах, при этом не случилось. О том, что оборудование оказалось включено, символизировали лишь несколько загоревшихся ламп над станком, да легкое, едва слышное пощелкивание нагревательных элементов, играющих на расширении. Мне стало интересно.

- Как контролируете нагрев? Как выдерживаете заданную температуру?

- Через реостат. За температурой следит один человек из смены и при необходимости подстраивает нагрузку. Ничего сложного.

- Понятно. Сколько человек обслуживают его в работе? Какова смена?

- Девять человек в смене.

- Ого?! - удивился я. - Так много?

- Раньше было двенадцать. Но удалось троих высвободить.

- Уволили?

- Зачем же? Вторую смену сформировали. Теперь работаем с утра до ночи. Сторож по будильнику включает оборудование и к первому гудку оно уже готово к работе.

Я покивал, внимательно при этом рассматривая агрегат. Он, конечно, был массивен. Намного больше тех, на которых мне приходилось работать в моем прошлом. Электрическое управление было совсем примитивным, но, блин, таким огромным, что шкаф с электрикой был чуть ли не размером с автобус. Ну а двигатель на привод шнека был чуть ли не в метр диаметром.

- Я бы хотел посмотреть как он работает. Долго ждать?

- Часа три-четыре.

- Так долго прогревается?

- Разве долго? Здесь металла столько, что быстрее и не получится.

- Ладно, тогда подождем, - сказал я и... ушел из цеха. Делать там ближайшее время было нечего. За это время я успел съездить на Карболитовый, который работал на полную мощность, провел там условную инспекцию, путем выпивания пары кружек чая и задушевного разговора с директором. Потом я вернулся и посмотрел как происходит запуск и, собственно, сама работа.

Глава 13

Как и ожидал, ничего нового и особо интересного я для себя не увидел. Все или почти все я проходил это в своем прошлом, когда и я подобным образом работал на экструзионных станках, вытягивая профиля для окон. Здесь был подобный же принцип, даже еще проще. Единственная разница была в медной жиле, которую заправляли в центр фильеры, ну и в масштабах. Люди при запуске носились вокруг станка словно муравьи у которых гигантской лупой поджигают задницы. Бригадир зычным голосом издавал приказания и подчиненные, не смея уклониться, споро их выполняли. Одновременно заправляли жилу, вытягивали пластичную массу, протягивая ее через фильеру, подводили стол с охлаждающей ванной, следили за нагрузкой и температурой. То, что в моем прошлом без проблем делал один-два человека, плюс автоматика, здесь выполняла целая бригада.

Увидел, что сырья, приготовлением которого занимался специальный человек, замешивая лопатой с различными добавками и красителями, было не так уж и много.

- Это что, все? - спросил я Желткова, указывая на те скромные пять мешков, что готовы были пустить в работу.

- Да, больше нету.

- Как так? - удивился я. - А работать тогда как вы будете?

- Часа на три этого хватит, а потом все, встанем. Лаборатория еще не подвезла. Наверное успеют, если мотор с карболитового допросятся.

- Как так?, - опять не понял я.

Желтков досадливо поморщился и пояснил:

- Да все у них через жопу, у этих химиков. Час назад им звонил, так они еще так и не отправили. Начальник у них долдон, я б ему давно голову открутил, если б мог. У них на складе лежит пятнадцать пудов сырья, а они его сюда третий день привезти не могут. Предупредил их, что сегодня запуск и я без него встану, так ни хрена же не телятся.

- Пятнадцать пудов это, значит..., двести сорок килограммов? Так? А чего на простой телеге не привезти? Не понимаю....

- Говорю же - долдон там работает начальником. Не хочет на телеге, ему мотор подавай и точка. А грузовой мотор на Карболитовом все время занят, его, чтобы выпросить, вымаливать надо.

- Черт знает что, - возмутился я. - И долго это продолжается?

- Да считай все время что я тут начальником. Я иногда не выдерживаю и своих людей на телеге отправляю, так ведь, сволочь, не всегда дает. Отказывает, бывает. Я уж с ним ругался сколько раз, да только бесполезно это. Упертый, баран. Безмозглая курица, хоть и с образованием. Хотя, чего еще можно ожидать от человека с фамилией Паскудин.

Я стал закипать:

- Как такое стало возможно?! Это что за работа такая?

Желтков пожал плечами:

- Сам его много раз спрашивал. Не знаю....

- Телефон здесь есть?

- У нас нет, ехать надо. Но рядом тут живет один богатей, так мы к нему иногда ходим при острой необходимости. Если в добром настроении, то дает позвонить. Да только без толку звонить, этот баран все равно не поверит вам. Вот увидите.

Уж не знаю, что так подействовало на меня, отчего я так взбесился. Взвился после этих слов и сыпля искры едва не выбежал из цеха и, поймав, извозчика, приказал гнать в лабораторию. Пояснять тому, где это и что, не пришлось. Видимо не впервой подобное происходило.

Сама лаборатория находилась не так чтобы далеко от Кабельного, но все же, пока мы мчались по разбитой дороге, пока подпрыгивали на каждой кочке, я, держась за ручки, чтобы не вывалиться, успел слегка остыть. И именно потому я сходу и не зарядил по челюсти самому уважаемому и презентабельному очкарику, что вышел меня встречать. Безошибочно определив в пятерке вышедших главного, я прилюдно схватил того за лацкан дорогого костюма и, дернув, глухо, не обещая ничего хорошего, уточнил:

- Ты, Паскудин, да?

- Я..., - ответил тот, в момент теряя прекрасное расположение духа. Догадался, подлец, по какой причине я сюда прилетел.

- Ты что ж, сука, делаешь?! - без обиняков, прямо при его подчиненных, начал я экзекуцию. - Ты, какого хрена, тормозишь рабочий процесс?! Я сюда по твою душу прилетел, мозги тебе вправить надобно. Живо, немедленно отправить на Кабельный все сырье, что подготовлено. Какого черта я должен решать такие проблемы? Что это за детский сад такой ты тут устроил? Хочу-нехочу, буду-небуду, - я еще раз дернул его за лацкан, да так, что очки с его холеной морды едва не слетели.

- Но, позвольте, Василий Иванович, нечего же отправлять. Ничего же не готово, - удивлено ответил он, терпя унижения.

- Пятнадцать пудов у тебя на складе лежит, пятнадцать! А ты говоришь, что нету?

- Да какие пятнадцать пудов, вы, верно, что-то путаете. Еще вчера мы отправили на Кабельный девять пудов. Неужто не приехали они? И откуда пятнадцать?! Не было у нас столько.

- Как не было? Врешь, паскуда! Я знаю, что было.

- Да как вы можете знать, когда я об этом ничего не знаю? Было девять, так девять вчера и отправили.

- Я тебе нос сейчас разобью, - пригрозил я, суя под очки набитый кулак и снова набираясь бешенства. - Сука, не доводи до греха. Живо отвечай, что за херню ты тут устроил? Почему Кабельный без сырья остался, а я лично должен с этим разбираться?

- Да причем тут я?! На Кабельный мы вчера еще отправили сырье, почему оно до них не доехало я не знаю.

- Как так не знаю?! А кто должен знать?! Кто, я тебя спрашиваю, должен знать? Папа Римский? Кто здесь начальник, ты или он?

- Позвольте, Василий Иванович, - сопротивлялся Паскудин. - Вчера я лично присутствовал при том как отъезжала телега с девятью пудами сырья. У нас бумаги все присутствуют. Я вам показать прямо сейчас могу.

- Что ты мне голову морочишь? Убью сейчас тебя, - я потянул его за лацкан на себя и нос к носу прорычал: - Сознавайся, сука....

- Так как же..., - упрямился он, чем еще больше доводил меня до исступления. Не знаю чем бы все это кончилось, может и вправду сломал бы ему переносицу, да только расстащили нас его подчиненные. Сначала робко, неуверенно, а затем все настойчивее и активнее стали меня отцеплять от Паскудина, увещевая, что тут, верно, произошла какая-то ошибка, ибо они подтверждают все сказанные слова.

- В сговоре все?! Вы все здесь сговорились, да?! - орал я, пытаясь изо всех сил подтянуть к себе провинившегося. Но не мог. Множество рук меня оттаскивало от совершения смертного греха.

Кто-то в этот момент сообразил и сбегал в кабинет Паскудина и притащил мне те бумаги, о которых мне он говорил. Сунули пред моим лицом и упросили убедиться в их правоте. Но я в таком состоянии не мог этого сделать, кровь бурлила во мне, искала выход, туманила разум. Много времени прошло, прежде чем она отхлынула от головы и я ослабил напор. До Паскудина я не мог уже дотянуться, держали меня надежно.

- Ну, все, все, - сказал я, взбрыкнув последний раз. - Отпускай.

Но они не спешили давать мне свободу, держали за рукава, полы пиджака, преграждали путь к расправе.

- Все, я сказал. Успокоился я.... Не убью уже этого чмыря. Отпусти, я сказал!

И они осторожно, не особо мне доверяя, стали отпускать. Когдя я полностью освободился, я дернул плечами и зло зыркнул на мужиков. Те еще раз сунули мне бумаги.

- Что это за писульки?

- Доказательство того, что мы правы, - ответил один из них.

Я недовольно вырвал их и прочитал. И спустя какое-то время понял, что действительно, произошло именно то, о чем мне и говорил Паскудин. Вчера и вправду на Кабельный было отправлено девять пудов порошка ПВХ. По документам было все чисто.

- Тогда я не понял. А почему тогда оно не приехало? Куда оно подевалось?

И вот тут уже все они развели руками. Ответить на этот вопрос они не смогли.

- А отвозил кто?

- Извозчика наняли.

- Чего?! А сами отвезти не могли что ли?

- Не могли, Василий Иванович. Карболитовый завод грузовой мотор не смог дать.

Я выматерился. Грязно, грубо, так, как научился еще в Артуре у портовых грузчиков и моряков. Остался, так сказать, сильно недоволен умственными способностями Паскудина:

- Ты какого черта такое сотворил? А? У тебя сырье золотое, а ты его простой телегой отправил, да еще через какого-то левого человека? С ума совсем сошел? Ты бы еще чемодан с золотыми слитками предложил грузчику за собою потаскать, - мне так и хотелось снова кинуться на дебила и как следует начистить морду. Но держал себя в руках, выпуская пар через ругань. Чехвостил я его прилюдно, не сдерживаясь. Но тот, вроде как и не понимал, в чем вина. Оправдываясь:

- Так всегда же так делали. Когда Карболитовый шофера с мотором давал, мы на нем возили, а когда нет, то мы на извозчике.

- Ты, дебил?! Ты знаешь сколько сырье это стоит? Да оно дороже чем вся твоя жизнь, а ты его какому-то мужику которого первый раз видишь доверил? Девять пудов ценнейшего сырья! Да, кстати, а почему всего девять, когда должно быть пятнадцать?

- Девять, только девять, не было больше, - оправдывался он, но я ему не верил.

- Веди туда, где все хранится. Показывай!

А склад, как мне и говорили, оказался пуст. Здесь присутствовали различные реактивы, химикаты, лабораторное оборудование, различное стекло, но вот готового ПВХ здесь не было.

- Интересно...., - сказал я и задумался. С этим делом стоило разобраться. И вот с этого момента закрутилось....

Паскудина я временно отстранил от работы, закрыв ему доступ к лаборатории и любым документам. Наказал сидеть дома, дожидаясь серьезного разбирательства, запретил покидать город. После этого я телеграфом вызвал Зубатова, в надежде на его профессионализм. Извозчика, которого мы пытались разыскать своими дилетанскими методами, мы найти не смогли, как не смогли найти пропавшее сырье, что не приехало на Кабельный. После я приехал «пытать» Желткова, желая узнать причины расхождения в количестве. Все-таки девять и пятнадцать пудов это была приличная разница. И оказалось, что у того в лаборатории был свой знакомый, который подтвердил, что лично участвовал в изготовлении ПВХ и мог входящими записями подтвердить выход готовой продукции. И вот с этого момента становилось интересно.

На следующий день приехал Зубатов с пятеркой надежных людей, потянул за ниточку и развернул тако-ой клубочек, что впору было хвататься за голову. На «Русских Заводах» воровали! Воровали по-черному, без совести, несли изо всех щелей. Работали днем за совесть, получали деньги за свой труд, а вечером, едва темнело, тащили через дыры все что плохо лежит забора словно тараканы хлебные крошки. И лаборатория в этом плане не была исключением.

Паскудин воровал. Безо всяких сомнений. Зубатов прижал его к стенке поднятыми и проанализированными документами и добился правды. Почти каждый месяц он вытаскивал из лаборатории почти три пуда драгоценного ПВХ, и еще бог знает сколько вытаскивал живых денег, подделывая документы. Его заместитель также воровал, отщипывая от готовой продукции свой немалый процент. Рядовые лаборанты, видя подобные примеры, также прикладывали грязные лапы.... Грузчики опять же, «теряли» порою мешок-другой.... И всех все устраивало, все друг друга покрывали. Меня, когда мне об этом докладывали, трясло от злобы и хотелось кого-нибудь убить. А Мишка, готов был расквитаться с ворюгами собственноручно. Орал в кабинете на подчиненных, заливаясь краской, и бил кулаком по столу.

Воровали. Воровали все и всё. Воровали везде. Крали в лаборатории, крали в Карболитовом, крали в Литейном и на основной производственной площадке в Питере. Клубок развернулся такой, что впору было хвататься за голову. Это был такой удар по нашей компании, по нашей репутации, что нельзя было описать словами. Каким-то образом это просочилось в прессу и по всей Империи наши заводы стали полоскать и обсуждать. Поливать грязью, насмехаться вообще над нашими идеями и восьмичасовой смены и улучшенных бытовых условий и сюсюканья с рабочими. Все усилия прошедших лет пошли насмарку. Репутация была погублена. Партия, даже еще не успевшая родиться, погибла.

Зубатов хорошо вцепился в глотку и Паскудину и Желкову. Слава богу второй оказался более или менее чист на руку и потому остался работать на прежнем месте. А вот с первым пришлось думать что делать. Подать на него в суд, конечно, можно было бы, но, боже, кто бы знал, как не хотелось этого. Со злости хотелось переломить его через колено, отобрать все имущество и выкинуть на улицу в назидание другим. Сделать так, как это делалось в девяностые годы моей истории. Но нельзя было, на нас со всех сторон смотрели и обсуждали. Невесть каким образом журналисты вытаскивали на свет божий детали расследования Зубатова и выплескивали на всеобщее обозрение, словно насмехаясь над нами. Смотрите, мол, до чего доводит ненужная доброта. К чему приводит либеральность.

Чуть позже мои бухгалтера подсчитали убыток и я схватился за голову. Двадцать пять тысяч рублей увела из нашей компании одна лишь лаборатория за все года существования. Двадцать пять тысяч! Боже, как же я хотел собственноручно задушить эту паскуду, кто бы знал. Но это было полбеды. Главный вопрос был в том, кому понадобилось наше сырье? Кто скупал ПВХ? Кому оно вообще было нужно и куда его собирались использовать? И вот тут Зубатов преподнес нам сюрприз. Он нашел этого извозчика, что так лихо увез у нас девять пудов сырья, нашел того кому он его передал. Через него выпытал того, кто проявлял интерес и через свои связи, взял голубчика руками полиции и устроил допрос. И вот тут-то и выплыл заказчик. И кто бы вы думали это был? А это был сам господин Баринцев. Именно тот самый субчик, что несколько лет назад устроил на меня покушение, тот кто подсылал ко мне убийцу. Один из совладельцев Питерского Стеаринового завода.

- Вернулся, значит, скотина, из своей Германии, - констатировал я, когда ошеломительная новость была произнесена. - Вернулся и стал гадить. Так, получается?

- Получается, что так. Надо что-то с ним делать, - сказал Козинцев. - Он нам еще за прошлый раз должен.

- Да, должок за ним, - согласился я. - А что предлагаешь?

Мишка пожал плечами и, не стесняясь ни Зубатова, ни Истомина, сказал:

- Мочить козла самым радикальным способом.

Истомин, бывший хорунжий казачьего полка, хромой мастер по выбиванию долгов, решительно согласился. Сжал с хрустом кулак и прошипел:

- Как куренку ему шею сверну. Долги надо отдавать.

Зубатов, подняв ладонь, успокоил:

- Не суетись, Семен. Придушить всегда успеется. Надо бы подождать.

- Чего ждать-то,Сергей Васильевич? Опять слиняет за границу, падла. Узнает, что мы его просчитали, чемоданы соберет и утикет. Сразу надо эту гниду брать и не думать. А как возьмем, так и выбьем из него все что хошь.

- Никуда он теперь не убежит, - заверил Зубатов. - За ним теперь по моей просьбе наблюдение ведется.

- Вот как, Сергей Васельевич? - удивились все. - По простой вашей просьбе?

Он пожал плечами и пояснил:

- Удалось мне снова наладить отношения с министерством, да и пятьсот рублей в оплату понесенных затрат поспособствовали. Две недели за ним будут плотно присматривать. Так что не ускользнет он, даже если очень сильно захочет.

- И все-таки не понимаю зачем за ним наблюдать? - не сдавался Истомин и Зубатов пояснил:

- Не понятно мне вот что. Зачем ему нужно была ваше сырье? Для чего? Что он собирался с ним делать? Сырье новое, неизученное, что с ним делать и как никто кроме вас не знает. Сколько он увел у вас этого ПВХ за все время вы знаете? А один из ваших лаборантов тут подсчитал по входящему сырь. сколько должно было получиться, а Желтков потом дал данные сколько он его получил, и знаете сколько получилось?

- Сколько же?

- За три года, что лаборатория его выпускала, со склада пропал семьдесят один пуд. В последний год из этого количества пропало сорок пять, в прошлый двадцать четыре, ну и годом ранее еще два.

- Больше тонны и ста килограмм..., - ахнул я, наскоро посчитав в уме. - А действительно, зачем оно ему?

- Вот, Василий Иванович, и я себе задаю такой же вопрос, - согласно кивнул Зубатов. - А пуд, между прочим, обходится вашему карману в сто пятнадцать пять рубликов. Или, если считать на ваши килограммы, то в семь двадцать. Итого за все время ваш карман обнесли почти на восемь тысяч полновесных рублей только на краже готового сырья, - он сделал паузу, позволяя нам осознать сумму. Она, вроде бы, лично для нас и была небольшая, но все же для бизнеса, а тем более на взгляд простых людей была просто огромной. Восемь тысяч - это четыре великолепных, в хроме «Руслана» и еще полтора «Урала». - Так вот, семьдесят один пуд это не мало и возникает вопрос, что Баринцев с ним сделал? Зачем оно ему?

Ответа, конечно, не было. С ПВХ могли работать лишь наши парни, более ни у кого в мире понимания что с ним можно было сделать не имелось. Так зачем он у нас его воровал? Зачем скупал? Только лишь для того чтобы напакостить? Вопрос, однако, был очень интересным.

- Что предлагаешь, Сергей Васильевич? Просто ждать?

- Наблюдать, - поправил он. - Те девять пудов, что увез посторонний извозчик поступили Баринцеву на склад Стеаринового и сейчас там отлеживается. У нас в запасе две недели наблюдения, так что как только сырье начнет куда-то перемещаться, мы сразу узнаем. Вот тогда мы и узнаем для чего оно ему было нужно.

- А как ты это узнаешь? - спросил Мишка. - Ты к нему на склад заглядываешь?

Зубатов улыбнулся и пояснил:

- У нас там информатор работает. Взяли мои ребята его когда-то за политическую деятельность и он, чтобы не сесть в тюрьму, стал работать на нас. Конечно, сейчас, когда я не прежнем кителе, он своими обещаниями перед нынешним руководством манкирует, но вот моей личной просьбе отказать не смог. Так что когда будет какое-либо движение ворованного мы об этом обязательно узнаем.

Пришлось согласиться. Только лишь Мишка с подозрением спросил:

- Что ж ты, Сергей Васильевич, так просто перед нами такие секреты выкладываешь? Правильно ли это? Ты бы еще имя нам своего информатора назвал для полного раскрытия.

- Имя я вам его не назову, да и если бы назвал, то ничего страшного не случилось бы. Человек этот как информатор слишком уж бесполезен. Думал вообще не придется его использовать, но повезло - подвернулся случай. Да и с моим уходом вывели его из оборота, так что ничего страшного нет.

- А он-то об этом знает?

- Нет, конечно, зачем это? Пусть работает на своем месте и думает что до сих пор перед Отечеством должок держит. Ну а как сделает свое дело, так и отпущу его на все четыре стороны. Не великой важности птица, чтобы за нее так держаться.

И мы принялись ждать. Прошла первая неделя, за которую мы пытались наладить строгий учет и контроль на всех наших предприятиях. Это было непросто. Пришлось вникать в подробности учета входящего, в передвижения по складам и цехам, и в учет исходящий. С первым было более или менее понятно и совсем просто. Но и здесь буквально на всех производственных площадках обнаруживались моменты, когда поступаемое сырье нигде не отражалось, что позволяло знающим людям залезать нам в карман. Что, собственно, они и делали. Понять это было легко, но доказать оказалось практически невозможно. Бумаги показывали что все чисто, да только никому не верилось. Если имелась возможность безнаказанного воровства, то ею обязательно должны были воспользоваться. Лавочку эту мы постарались прикрыть, перестроив процессы, да только все одно не было никакой гарантии того, что воровать перестанут. Попов, кстати, как генеральный директор получил от нас строгий нагоняй, ибо это его стараниями у подчиненных появлялись возможности воровства. Это его система учета дала такой серьезный сбой.

Совсем плохо обстояли дела с внутренним учетом того, куда, как, для каких нужд и в каком количестве перемещалось сырье и полуфабрикаты внутри наших предприятий. Зачастую все это движение происходило без каких либо бумаг, безо всякого контроля и норм расходования. Особо отличился Литейный, где сырье для выплавки бралось со склада вообще без какого либо контроля, лишь по одному желанию технолога. Лишь выплавка как-то учитывалось, да и то, подозреваю, не всегда. Совсем беда.... Цех же, где проводилось хромирование, показал чудеса коррупции. Днем, рабочие выдавали план, честно, на совесть работая, хромируя то, что было заказано нами и сторонними организациями. Ночью же, когда начальство уходило по домам, в цехе открывалась вторая смена и, используя наши химикаты, рабочие гнали неучтенку. Доходило до того, что вторая смена по ночам выдавала продукции едва ли не больше чем смена дневная, официальная. Никогда я с подобным масштабом воровства не встречался, да и не слышал об этом, пожалуй, никогда. Нам оставалось лишь гадать какие убытки понесло наше предприятие. У бухгалтеров, что пытались прикинуть, эти суммы колебались от ста тысяч до трехсот за все время. В общем, нам следовало бы рвать на голове волосы и посыпать голову пеплом, настолько все оказалось плохо - «Русские Заводы» погрязли в воровстве. И виной тому были только мы сами, не поставившие учет на должный уровень. Так что, Попов хоть и получил очень крепкий нагоняй за этот недостаток, но винить в первую очередь следовало бы именно меня и Мишку.

Конечно, все расследование и обнаружение крупных схем воровства заняло гораздо больше недели. Зубатов, вцепившись, раскручивал все схемы, выявлял все тайные тропы ворюг. Уличил массу народу, так что головы полетели безо всякой жалости. Помогало нам то, что Зубатов поднял старые связи, попросил кое-кого из охранки и из полиции, не забыв при этом спонсировать нашими деньгами. Полиция стала появляться на наших площадках с завидной регулярностью, что, конечное, не позволяло держать все в секрете. Да и какие секреты, если у нас по подсчетам воровал едвали не каждый второй и этот каждый второй теперь дрожал как осиновый лист, боясь, как бы маховик репрессий не раскрутился в его сторону.

Вся эта история вылилась наружу. Газеты и журналы смаковали наше унижение, их журналисты крутились возле наших проходных. Пытались пролезть внутрь, и, как говориться, своими глазами увидеть творящиеся безобразия. Хотя, казалось бы, воровство на предприятии. Что может быть удивительного? Все знают, что такое происходит везде. Абсолютно везде. Но весь цимес был в том, что «Русские Заводы» по всей Империи славились именно хорошим отношением к рабочим, вниманием к бытовым и рабочим условиям и высокими заработными платами. О том как у нас все хорошо и великолепно не один год вещала различная переодика, да и мы, снимая документальные пятиминутки, что пускали перед своими фильмами, не упускали случая похвастаться. И вот на тебе.... Оказывается, рабочим мало было хорошего отношения и достойной оплаты труда, им, оказывается, нужен был еще и тотальный контроль и надзор. И это открытие, без сомнения, перевернуло мозги, или, правильнее сказать, поставило на место многим в стране. И нам с Мишкой в первую очередь. Это был удар....

Агент Зубатова сработал как будильник. Ровно в нужный момент отзвонился и сообщил, что украденное у нас сырье Баринцев следующим днем собирается отправить в порт и погрузить на корабль, идущий в Висмар. В Германскую Империю. Вот так....

- Это кому же оно там понадобилось? - удивился Мишка, когда новость была донесена до наших ушей. И всем нам пришлось развести руками.

- Кто ж его знает, Михаил Дмитриевич? С кем там Баринцев дружил нам неизвестно. Кому он там его продал тоже пока непонятно.

- А когда будет понятно?

- Как корабль придет в порт, - ответил Зубатов.

- То есть вы отправите человека на корабле вместе с грузом?

- Нет, корабль не берет пассажиров. Но я отправлю в Висмар своего человека и он все узнает. Ничего сложного в этом нет. Не переживайте, Михаил Дмитриевич, узнаем мы куда Баринцев скинул то, что у нас украл. Это не проблема. Меня более интересует другой вопрос. Что вы будете делать с самим Баринцевым.

Мишка пожал плечами:

- Думаю, как разрешится вся эта затея с приходом корабля в Германию, так и пошлю к нему Истомина с его головорезами. У нас к нему старый должок имеется, надо бы посчитаться.

- Угу, я так и думал. Понимаю, что особая причина посчитаться с негодяем имеется у Василия Ивановича. Обида была очень серьезная. Но я бы хотел вас попросить повременить с местью. Если это возможно.

- Зачем же? Что нам мешает?

- Собственно, ничего. Кроме повышенного внимания к вашим персонам. И вот еще..., - с этими словами он достал из портфеля свежую газету «Слово». - Это сегодняшня статья. Почитайте, там очень интересно.

И Козинцев взял ее в руки и наскоро пробежался по статье глазами. После чего, белея от негодования, передал ее мне со словами:

- Посмотри, что там накопали. Очень познавательно.

И я прочел то, что меня ошеломило.

Журналисты «Слова» потрудились на славу. Глубоко копнули, вытащили на свет божий многие наши дела, в красках расписали все те схемы по которым происходили хищения. И особо сделали акцент на то, с чего все у нас началось. С кражи ПВХ. Для понимая людей расписали что это такое, как используется, но и по своим каналам выяснили того, кто воровал у нас это сырье. Выяснили так же и то, кому Баринцев продавал его и с какой целью. И тут меня словно молнией прошибло - в статье прозвучала фирма «Сименс».

- Не может быть!

Зубатов покачал головой:

- Достоверно это пока неизвестно. Но надо полагать, что журналисты по своим каналам разузнали то, о чем мы узнаем лишь спустя несколько дней. Я бы не верил написанному в газете стопроцентно, но вероятность того, что это правда все же очень высока.

- Сименс! Гады..., мы же сними столько лет работаем. А они вон что с нами сделали!

- Дикий капитализм, чего ты хочешь, - прошипел Мишка. - Мы «Сименсу» более половины производимого карболита продаем, радиолампы тысячами, они нам в Новгороде электростанцию построили. У нас с ними милионные обороты. И что, они теперь ради каких-то десяти тысяч готовы пойти на обострение отношений. Готовы к тому, что мы перестанем с ними работать?

Вступился Зубатов:

- Да, я тоже считаю, что как-то это странно. Потому и просил вас не верить написанному. Хотя, признаюсь, идея звучит правдивой, но только в том случае, если «Сименс» считает нашу технологию настолько важной, что готова рискнуть нашими отношениями.

Он замолчал, пристально посмотрев на нас. А мы не ответили, мы как никто другой в этом мире понимали, что эта технология стоит того чтобы и воровать и убивать. Она стоит гораздо дороже того, что стоит карболитовая идея и, пожалуй, дороже, идеи голосового радио. Но современникам пока это не может быть понятно, только такие выходцы из другого мира могли понимать, к чему это приведет. Надежная, гибкая, стойкая к любым погодным условия изоляция это как раз то, что способно к разы удешевить передачу электроэнергию до конечного потребителя. Нынешние силовые кабеля, проложенные под землей, приходилось менять едва ли не через три года эксплуатации. Не выдерживала пропитанная бумага и тканевая оплетка влажный условий и переодических промораживаний. Это было нынешней проблемой того же самого «Сименса».

Как бы то ни было, но нам оставалось опять ждать когда все разрешиться и все-таки найдется конечный заказчик. Через несколько дней пришел доклад и выяснилось, что Баринцев украденное продал, слава богу, не «Сименсу», а какому-то непонятному бюргеру. Одиночке, не представлявшему от себя никакой фирмы. Он наше сырье отвез к себе в частный дом и запер под замок. Наблюдение за ним в течении двух недель не принесло никаких результатов - пвх с места не сдвинулось. При личном общении этот бюргер никак себя не раскрывал. Складывалось впечатление, что все причастные к хищению в Германии просто-напросто затаились, хотя казалось бы чего им бояться? Где мы и где они?

В общем, опять приходилось ждать. Баринцева до выяснения конечного заказчика решили пока не трогать, тем более что он из страны убегать не собирался. Сидел себе дома, изредка выезжая на Стеариновый, да ресториции по вечерам посещая, откуда возвращался неизменно пьяным. Но руки все же добраться до него чесались. Ой как чесались....

А меж тем жизнь текла своим чередом. Первая Дума, которая с такой помпой была избрана и представлена пред светлые очи царя, как и ожидалось, со скандалом была распущена. Не проработала она и трех месяцев, как довела Николая своим гонором до белого каления и тот, наплевав на все правила и приличия, выгнал всех взашей. И объявил о старте новой компании. Выборы во вторую Думу стартовали, а председателем Совета Министов встал небезызвестный нам Столыпин, Петр Аркадьевич. Политическая жизнь в стране не прекращала быть интересной.

Нам следовало поторопиться с созданием своей партии. И мы ускорились, вырабатывая, выкристализовывая идеи. И информация об этом ушла сначала в наш рабочий народ, который в большинстве своем поддержал начинание, а после и за территорию заводов. Новость дошла до журналистов, а там и разлетелась по все европейской части страны. И не смотря на громкий скандал с воровством и нашими жесткими репрессиями, наше политическое начинание, вдруг оказалось востребованным. Многие из простых людей приветствовали создание новой партии и стали вдруг приходить на проходную главного офиса, заочно желая вступить в ряды. Еще не было у партии ни устава, ни программы, ни лозунгов, а люди уже пошли. Не смотря на позорный и обидный скандал - пошли. И это было, черт возьми, здорово.

Но вместе с простыми людьми к нам вдруг зачастили и делегации из других партий. Приходили представители социал-революционеров, или, если по-простому, то эсеры. Несколько человек, которых я не знал и никогда о них не слышал, предлагали вступить в их партию и таким образом усилить. Понимали, что многие из простого народа пойдут за моим именем, даже особо не интересуясь программой. Предлагали также усиленное содействие в выборах моих представителей в Думу второго созыва. Идея, конечно, была интересной, но пришлось отказать. Не очень-то мне нравились сами эссеры и их идеи. И особо не нравились прошлые дела связанные с террористической деятельностью боевой ячейки партии. У Гершуни руки были по локоть в крови, а Азеф, который сейчас подхватил его роль, насколько мне известно, является тайным агентом охранки. Никто этого еще не знает, но я-то по фильмам из своей истории это помнил. Потому, собственно, и пришлось отказать ходокам. Не желал я примыкать к такому скандальному сообществу.

Вообще, идея влиться в какую-нибудь партию, мне понравилась. А что? Вполне себе удобно получилось бы. При минимуме усилий мы бы гарантировано получили бы проход в Думу. Тем более, что в стране имелась партия с программой, близкой к нашей. Кадеты, например, очень импонировали мне. Правда, при вступлении в чужую партию, мы бы теряли лидерство, но, честно, зачем оно нам нужно? Я лично в политике участвовать не хотел, Мишка тоже особо не стремился. В Думу мы хотели пихать Шабаршина и его людей, способных убедительно горлопанить. В том, что наши люди в партии не затеряются, я был уверен - все-таки наше имя сделает свою работу. Более того, наше имя усилит партию в которую мы вступим и таким образом это позволит иметь большее влияние. Разве это плохо?

И вот эти мысли я озвучил своему другу. И он, немного подумав, вдруг согласился. И даже выбор партии конституционных демократов ему тоже понравился. А что? Программа у них была очень даже ничего и вполне подходила под наши взгляды. Всеобщее равенство и отмена сословий это то, чего мы и хотели. Неприкосновенность личности и жилища, а также свобода перемещения и беспрепятственное право выезда за границу, разве это плохо? Свобода мысли и слова? Блин, да это, к чему стремятся все, находящиеся в оппозиции к царю. Принудительный выкуп земли у помещиков и дальнейшее ее распределение среди крестьянсва? Можно и с этим согласиться, хотя лично у меня было тут другое мнение. Единственное, что нам с Мишкой не нравилось, так это всеобщая отмена паспортов. Нельзя этого было делать, все-таки кое-какой контроль оставаться должен, а то получится в стране вместо нормального государства какое-то Гуляйполе. Паспорта, при наличии свободы перемещения, у граждан быть просто обязаны. И еще какие-то метания кадетов между республикой и монархией несколько настораживали, но на это нам, по сути, было наплевать. Нам было все равно каким образом будет управляться империя, лишь бы, как говориться, не было войны.

Это последняя из написанных глав. Дальше белый шум