Двинулись земли низы. Том 1. Двадцатые

Уведомление автора

Моей Родине – Союзу Советских

Социалистических республик

В этой книге нет ни одного выдуманного персонажа. Ну, кроме Кныша, конечно. Но тут моя совесть чиста – Кныша придумал не я.

Все персонажи, действующие в этой книге – реальные люди с фамилиями-именами-отчествами, имевшие паспорта, прописку и должностные обязанности.

Все события этой книги – действительно происходили в реальной истории, о чем имеются подтверждающие документы или хотя бы воспоминания.

Я ничего не придумывал – я только собрал все эти факты вместе. Я искал их в архивах, выуживал из документов, воспоминаний, статей и очерков. Я занимался этим несколько лет, вновь и вновь складывая эту мозаику.

Я не придумывал моих героев – будь то писатель Фадеев, нарком Тевосян или давно забытый горный инженер Селиховкин. Я их восстанавливал на основе поступков, которые они совершали, и при этом честно старался следовать главной задаче историка – сложить на основе имеющихся данных внутренне непротиворечивую картину.

Не скрою, это было непросто – XX век был одним из сложнейших периодов нашей истории. Это была эпоха крайностей, время глобальных идей и поражающих воображение поступков, предельно светлых мечтаний и невероятных трагедий. Нам, из нашего тихого и безопасного сегодня, некоторые вещи понять очень трудно, если не невозможно – вот мы никак и не можем определиться с отношением к этому периоду, кидаясь из крайности в крайность.

Могу сказать одно - я честно старался нарисовать своих героев (а через них - век и страну) такими, какими я их увидел. Без ретуши и вранья, не подсуживая и не подыгрывая никому.

Не уверен, что моих способностей хватило на то, чтобы адекватно понять наблюдаемое мною в документах, но картина, которую я там увидел, оказалась настолько завораживающей, что я решил поделиться ею.

Просто рассказать вам о людях, которые встретились мне на этом пути. Самых разных – известных всему миру и забытых даже родственниками, великих и незначительных, героях и подлецах, библиотекаршах и министрах.

Я до сих пор не знаю, получилось ли у меня сложить из этой мозаики человеческих судеб единую картину о людях в прекрасном и яростном мире, или не удалось.

Судить вам.

Я же, уходя с авансцены перед началом спектакля, могу только повторить за Бенедиктом Спинозой: «Я добросовестно старался не смеяться над поступками людей, не оплакивать их и не ненавидеть; я пытался понять их».

Введение

Очень люблю работать со списками. Ни один охотник, вставший на след; ни один рыбак, выводящий крупного жереха; ни один сыщик, расследующий преступление века… Все они не знают и сотой доли того азарта, который возникает у историка при работе со списками давно ушедших людей.

Они где-то там, в темноте. Неисчислимые, невидимые, неслышимые и безмолвные. Забытые практически всеми жителями Земли. У счастливчиков есть родственник, в наш дурацкий суетливый век зачем-то озаботившийся генеалогическим древом. У большинства нет даже этого.

Ты входишь туда, в эту непроглядную черноту, один, и понятия не имеешь, куда идти. Все, что у тебя есть – фамилия и инициалы. Жалкое имущество, если честно. Особенно если фамилия – Кузнецов или Смирнов. «Иметь в Германии фамилию Мюллер…», ага, ага. Но ты идешь, просто потому, что бываешь здесь частенько, и на ощупь знаешь расхожие тропки, где можно зацепить какой-то хвостик, унюхать какой-то след. Ты не знаешь, сколько ты будешь бродить, и понятия не имеешь, как ты выйдешь – с пустыми руками, или выведешь на свет человека.

Да, по-прежнему мало кому интересного, но уже не безразличного тебе. А это почему-то важно – вывести его на свет. Я не знаю почему. Просто… Они там совсем одни, понимаете? Совсем-совсем. А так про них узнаю хотя бы я.

Ладно, если без романтики и высокопарных слов, то все началось банально.

Национальный исследовательский технологический университет «МИСиС», где я работаю, праздновал столетие. Мне, как человеку, имеющему в закромах диплом об окончании исторического факультета, поручили разобраться с историей Московской горной академии, с которой, собственно, и начался наш университет.

Я начал разбираться — и неожиданно увлекся. Начал трудиться уже не по работе, а для себя. Зарылся совсем глубоко, так, как для юбилея вовсе не требуется. В частности, в свободное время я прорабатывал списки работников академии – составлял что-то вроде биографического словаря МГА. Это самая первичная проработка списков, черновая. Обычная пробивка по Сети.

Вообще, набор инструментов у историка в последнее время стал заметно разнообразнее. Раньше что? Раньше библиотека да архив, первое и последнее место, где можно найти информацию о прошлом. Без архива и сейчас никуда, но… Вы даже не понимаете, сколько всего полезного за последние лет десять люди натащили в Сеть. По крайней мере, первичный поиск вполне можно проводить, хотя старики и ворчат про «ваш брехливый неверифицируемый Интернет».

Слушайте, давайте я вам просто про одного из последних «выведенных» расскажу? Так проще всего объяснить.

Завхоз

Языковы. 1917 г.

У него были только инициалы – В.А., а фамилия была плохая – Языков. Чтобы было понятно: хорошая фамилия – это Гребенча, например. Или Мазинг. Или Лютцау. Замечательная фамилия Лютцау, особенно если кириллицей! Сразу же все тебе поиск и вывалит, что про него в Сети есть, практически без мусора.

А Языков… Ну не Попов, конечно, но немногим лучше. Лет пятнадцать назад мы с женой ворчали, что в этом хваленом интернете ничего нет. С тех пор проблема сменилась на прямо противоположную – негодяи-SEOшники завалили интернет словесным мусором, который просто забивает результаты поиска, как пыль и грязь – воздушные фильтры. И, набрав в поиске «Языков В.А.», ты просто не продерешься сквозь студенческие рефераты про поэта-романтика и всякий «синтаксис романских ЯЗЫКОВ».

Но это еще полбеды. Гораздо хуже, что Языков В.А. не из преподавателей, а из АХЧ. Начальник административного управления Московской горной академии в списке 1923 года, если быть точным. А это почти гарантированное «сливай воду». От ученых остается довольно много, причем от технарей больше, чем от гуманитариев – их труды помнят дольше и цитируют чаще. От бухгалтеров и завхозов не остается ничего. Что им оставить вечности? Сданные балансы? Выписанные наряды? Ну и польза от поиска, честно говоря, сомнительна. Ну чем интересным может порадовать потомков начальник АХЧ?

В общем, попытаться выдернуть его из тьмы я попробовал просто так, для порядка. И по каталогам Российской государственной библиотеки фамилию пробил просто так, для очистки совести.

Опа! А что это такое нам невод вынес?

На «Языков В.А.» выпало довольно много текстов, но четыре книги практически наверняка принадлежали «нашему» Языкову из Горной академии, где, как известно, поначалу было всего три факультета – горный, геологический и металлургический. Это книги «Новый способ получения малоуглеродистого феррохрома» 1933 года, «Получение феррохрома из уральских руд» и учебник «Электрометаллургия железа» 1932 года. Четвертая книга — это толстый талмуд 1934 года «Ферросплавы: теория и практика выплавки ферросплавов в электрических печах», авторы Григорович К.П., Боголюбов В.А., Елютин В.П., Самарин А.М., Языков В.А. Конкретно Языков В.А. писал разделы «Ферромарганец» и «Ферросилиций».

Чтобы было понятно людям, не имеющим отношения к металлургии – минимум три имени в этом списке знает каждый выпускник МИСиС. Это классики, титаны и полубоги. Григорович – создатель отечественной школы электрометаллургии, демиург-сотворитель. Все остальные – его ученики, недавние студенты МГА.

Самарин уже в сороковые станет академиком, потом ученым-металлургом № 1, директором Института металлургии им А.А. Байкова АН СССР. Елютин же, оставаясь хорошим ученым, отдаст предпочтение административной стезе. Выбьется в министры и будет рулить высшим образованием в Стране Советов больше 30 лет, с 1954 по 1985 годы. Позднесоветская система высшего образования, возврата которой сейчас не требует только самый ленивый депутат – его детище, им созданное и выпестованное.

А вот что пишут про саму книгу в фундаментальном исследовании «Научные школы МИСиС»: «В 1932 году вышла книга К.П. Григоровича „Производство стали в электрических печах“, ставшая основным учебником для студентов-электрометаллургов, а двумя годами позднее он вместе с учениками — А.М. Самариным, В.П. Елютиным, В.А. Языковым, В.Я. Боголюбовым — выпустил первый учебник по производству ферросплавов».

Нормально так. Завхоз и один из авторов первого учебника по производству ферросплавов. Интересная такая книжка и интересное такое соседство. Да кто же ты такой, таинственный Языков В.А.?

К сожалению, больше ничего не было. Попытки просеивать мусор, выпадающий по общему запросу, ничего не принесли – я пролистал сотни страниц ссылок, убил три часа, не нашел ничего, пришел в бешенство и произнес стопицот плохих слов в адрес поганых создателей поганых банков поганых рефератов.

В общем, пошел искать другие фамилии по списку, но Языкова в памяти отложил. Обычная ситуация – за хвостик ухватился, обрадовался, но хвостик из рук выкрутился и шмыгнул в норку. Тысячу раз так было и еще десять тысяч будет. Иди уже работай, нытик!

И я работал. Но на Языкова в памяти закладку положил. А потом в одном источнике, связанном с Горной академией, мне вдруг попадается упоминание про «Языков Вал. Ал-др».

Я аж затрясся от азарта, хотя… Как-как его по имени?

Пробиваю «Языков Валерий Александрович».

Пусто.

Пробиваю «Языков Валентин Александрович».

Пусто.

Злоблюсь. Других вариантов в голову не приходит. Поминаю добрым тихим словом «криворукого сокращалкина». Думаю. Чертыхаюсь. Дебил ты, Вадим Юрьевич, совсем квалификацию теряешь. Какой может быть Валерий Александрович в конце XIX - начале XX века? Набиваем:

«Я-зы-ков Ва-ле-ри-ан Алек-сан…»

Есть! Есть Языков Валериан Александрович! И даже не одна ссылка!

В общем, мне повезло. У Валериана Александровича оказался тот самый неравнодушный родственник, зачем-то озаботившийся своими предками. И даже выложивший фотографии.

Информации о моем герое не очень много – только рассказ его мачехи, написавшей в конце 50-х гг. по просьбе Совета старых большевиков при Костромском горкоме КПСС о своем муже и его старших сыновьях, своих пасынках – активных участниках установления Советской власти в г. Костроме. Но тут уж коготок увяз – всей птичке пропасть, даже в краткой биографии есть море зацепок, по которым можно искать дальше.

Обычная в общем, оказалась история. Кому интересно, послушайте.

Валериан Александрович родился в семье Александра Александровича и Софьи Иннокентьевны Языковых. Родители его были профессиональными революционерами. Вот они:

Софья Иннокентьевна Языкова (Муромова)

Александр Александрович Языков. Апрель 1897 г.

Надо сказать, таких «революционеров во втором поколении» в Горной Академии училось довольно много – все эти народники, разночинцы и прочие черные передельцы к 17-му успели не только родить, но и вырастить детей. Детей, которые ушли в Революцию в 15-16 лет, а потом стали самыми искренними служителями первого в мире Государства Справедливости. Те, кто выжили, конечно же.

Валерьян рос вместе с младшим братом-погодком, Александром Александровичем младшим. Вот они маленькие.

А вот постарше, уже гимназисты.

Мать умерла от чахотки, когда старшему было три, а младшему два. Жили на чемоданах. Отца, как и всех «неблагонадежных», все время мотало по Империи — то ссылки, то переезды по заданию партии: Петербург, Одесса, Илимск, Иркутск… Отбыв ссылку, отец уехал в Батум и там женился второй раз на революционерке-медичке. И понеслось по новой: Батум, Тифлис, Харьков, Баку… Потом туберкулез уже у отца, переезд в персидский Мешхед, несколько лет там, возвращение в Одессу, высылка отца в Кострому, где они наконец-то осели. Шесть лет жили отдельно – отец со старшими сыновьями в Костроме, мачеха с четырьмя детьми в Тирасполе, съехались только в 14-м.

Потом война, пораженчество, презрение патриотов… Потом 17-й, февраль, революция, красные банты… Л. Невская так и писала в воспоминаниях: «В марте, после Февральской революции, к ним, в женскую гимназию пришли с красными бантами на груди члены политкружка — братья Языковы, А.Гусаковский и Г.Кравков». Сыновья уходят в революцию с головой, начав с вышеупомянутого партийного кружка учащейся молодежи, которым руководил отец. Кстати, в марте 17-го оба брата уже были членами партии. Вот они, красные мальчики и девочки, недавние гимназисты, летом года тысяча девятьсот семнадцатого в губернском городе Костроме.

Младший — второй слева в среднем ряду, Валерьян — крайний справа.

Дальше все как у всех – демонстрации, маевки, «вихри враждебные», агитация и пропаганда, партийная работа в массах, презрение к кадетам и октябристам, партийные дискуссии с эсерами и анархистами.

Октябрь, революция, натянувшаяся до предела струна. Сейчас лопнет и полетит страна вскачь…

Лопнуло.

«Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться…». Вот наш бывший кружок осенью 17-го. Косы безжалостно сострижены, гимназическая форма с презрением снята, сменяна на гимнастерки и папахи.

Валерьян Языков — на переднем плане, лежит.

Мальчики и девочки поднаторели в партийных дискуссиях, но что что они будут стоить в деле? Проверка на излом не заставила себя ждать. В июле 1918 года – ярославский мятеж, и братья Валериан и Александр уходят на Гражданскую войну.

Валерьян был начальником конной разведки, сражался в Диево-Городище. «А ну-ка шашки подвысь, мы все в боях родились, мы все в боях родились…».

«Славное побоище Красной Армии с Борисом Савинковым в Ярославле в июле 1918 года». Лубок, 1926.

Не только выжил, но и малость заматерел, стал Начальником Латышского Отряда – так официально именовалась его должность. Когда вернулся, родной город встретил его неласково — в Костроме власть захватил «левый эсер Котлов с шайкой головорезов», и терпеть рядом с собой еще одного, как сегодня бы выразились, «полевого командира», Котлов не желал. Как-то Валерьяна чуть не задушил ночью наемный убийца, забравшийся через открытое окно. Но у Валерьяна были уже свои люди, вернувшиеся с ним из-под Ярославля, и в итоге языковские головорезы оказались посильнее котловских. Котлов был арестован, и Валерьян отвез его в Москву и сдал в Кремль.

Не успели разобраться с мятежом, новая напасть — Колчак. И осенью 18 года костромичи проводили на колчаковский фронт Образцовый Костромской 56-й полк, комиссаром которого был назначен Валерьян. «Лихие тачанки нас в бой уносили, легенды расскажут, какими мы были…».

В октябре 19-го в Кострому вернулся уже не романтический юноша, а матерый ветеран, в трех водах топленый, в трех кровях купаный, в трех щелоках вареный. И не он один. Все вернулись. Те, кто выжил.

Вот они, уцелевшие в Гражданскую члены кружка. Я очень люблю рассматривать этих повзрослевших мальчиков и стриженых девочек. Не знаю, почему.

Валерьян — справа

Но выжили не все. Александр Александрович-младший еще после мятежа уехал в Москву, оттуда в Питер, там был избран политкомиссаром полка. Лег в землю под Воронежем, в августе 1919 года, в бою под станцией Лиски, где казаки теснили красные войска. Отец, провожая его в Москве, сказал: «Если тебя захватят, не сдавайся, с тебя шкуру спустят». Тот так он и сделал — будучи окруженным, застрелился. Ему навсегда осталось девятнадцать.

Двое Александров Александровичей Языковых. 27 июня 1919 г. Москва, перед выездом Младшего на Южный фронт.

Отец, получив известие, чуть не спятил. Ушел с работы и почти целую зиму провел один в светелке, на наружной стене которой так и осталась надпись с наивных и светлых времен кружка — «Светелка коммунаров». Потом все-таки взял себя в руки и весной 20-го года уехал в Москву. Связей у отца, как и у всех старых большевиков, было невероятно много – они все друг друга знали. Отец несколько лет, еще в Баку, работал с Л.Б. Красиным, ставшим сейчас наркомом торговли и промышленности. В специальном альбоме у Языкова-старшего хранились автографы Ленина, Горького и других видных большевиков. Поэтому без работы Александр Александрович не остался. Партия решила использовать его по международной линии – Александр Александрович был послан Лениным на конференцию по разоружению в Америку, вернулся в 1922 году, в 1924 был назначен советским генеральным консулом в Канаде, в общем, трудился на внешнеполитическом поприще.

Валерьяна же Политуправление РККА откомандировало учиться на инженера, дав направление в Московскую горную академию.

Там было очень голодно и холодно, но чудеса случались на каждом шагу. Ту же должность проректора по АХЧ занимал не только наш герой по фамилии Языков, но и самые невероятные люди. Студент-первокурсник, например. Или буржуй высшей пробы, недавний официальный миллионер – и это в разгар военного коммунизма.

О жизни Валерьяна в МГА мы знаем мало… Точнее, я бы, конечно, хотел знать больше.

Известно, что он почти сразу женился, вот его фото с первой женой.

Еще будучи студентом, дважды (1922 и 1924 годы) избирался в Моссовет. Он вообще очень активно занимался и общественной, и партийной работой. Как и другие партийные студенты, не вылезал из Замоскворецкого райкома партии, к которому территориально был прикреплен вуз и где правила знаменитая Землячка.

Снимков Валерьяна во время учебы в МГА пока не найдено. Вернее, он скорее всего есть вот на этом снимке, но я искать не возьмусь.

Студенты Московской горной академии. 1923 г.

После завершения учебы Валерьян работал в ВСНХ, где был ближайшим сотрудником В. Куйбышева, потом стал замдиректора Московского нефтяного института. В 1928 году учился в аспирантуре в Институте геологии и минералогии Коммунистической академии, работал начальником различных экспедиций, затем с Центральным НИИ геологии переехал в Ленинград, где стал сначала замдиректора, а затем – директором этого института.

Вот он в это время, в марте 1934 года.

Начались тридцатые, и в Ленинграде становится очень неуютно. Тучи сгущаются, и Валерьян переводится в Москву, в Наркомтяж к Орджоникидзе, которого, как и многие его однокашники, знал со студенчества. Был назначен начальником Главникельолова Наркомтяжпрома СССР. Тогда же познакомился со своей новой женой Татьяной, которая «была свободна после развода, а он — несчастен в первом браке». Жена потом написала воспоминания «Моя семья, которой нет».

Но преследования не прекращались. Сам Молотов в 1936 г. выпустил статью в «Большевике», в которой назвал Языкова «вредителем с партбилетом».

21 января 1937 г. Валериан Александрович Языков был арестован. Вот его последнее фото – из следственного дела. Ему здесь 39 лет.

9 сентября 1937 г Военной Коллегией Верховного Суда СССР Валериан Александрович Языков, русский, образование высшее, член ВКП (б), признан виновным в участии в антисоветском троцкистском центре.

Приговор приведен в исполнение в тот же день. Место захоронения — Москва, Донское кладбище. Реабилитирован 18 февраля 1956 г.

Вот, собственно, и вся история. Конечно, это только черновик, контур, набросок. Мы очень многого не знаем. Как сочетаются в его биографии геология и металлургия? За что он попал под топор? Возможно – был активным троцкистом, как и многие из прошедших Гражданскую, но это тоже надо уточнять. Вообще очень много чего надо уточнять, по-хорошему, дальше надо уже идти в архивы, ворошить дела. Поднимать в библиотеках опубликованные тексты, в общем — копать биографию всерьез.

Но это вряд ли. Вряд ли кто будет копать всерьез. Не маршал же и не министр. Обычный человек, обычная судьба, тривиальная, в общем-то, для тех времен биография. Я сейчас точно не буду – я делаю черновое просеивание и впереди еще длинный список. Но как-то царапнул меня сбитый на взлете большевик Валериан Языков, так и не ставший, в отличие от своих выживших соавторов, ни академиком, ни наркомом.

Царапнул.

Пески времени заносят все медленно, но верно. Широкими массами давно позабыт не только полковник Перхуров, но и Ярославский мятеж как таковой.

Никому уже нет дела ни до партийных дискуссий, ни до борьбы с троцкистами, ни по большому счету, до самой революции. Столетний юбилей прошел – и слава богу. Не при коммунистах, слава богу, живем, «Историю КПСС» больше учить не надо.

«От героев былых времен не осталось порой имен…».

Время стирает все, и чем дальше, тем качественнее. А это… Это просто маленький кусочек огромной мозаики, который я зачем-то расчистил.

А теперь еще и вам показал.

Кто там следующий по списку? «Пухов В.И., помощник начальника административного управления МГА»…

Студенты

На Языкове я понял, что мое увлечение историей Московской горной академии переросло рамки простого любопытства.

Но то, что мне придется писать книгу, я осознал после одной обычной на первый взгляд фотографии. Вот она.

Банальней этой фотографии разве что семейные снимки. Студенческая компания друзей-однокурсников сфотографировалась на память – что может быть тривиальнее? У кого из учившихся в вузах и, особенно, живших в общежитии нет подобных фотографий с соседями по комнате?

Студенты тоже ничем особым не выделяются – технический вуз, будущие инженеры. Двое постарше, остальные практически одногодки в возрасте «едва за двадцать». Двадцать один, если быть точным. По нынешним временам – дети практически. Поскольку вуз столичный, а контингент общажный, резонно предположить, что перед нами провинциалы, съехавшиеся в Белокаменную со всех концов страны. Так и есть – тут и льняная Кострома, и нефтяной Баку, и пожарно-каланчевский Витебск, и зарубежная тогда Чита, столица иностранного государства с названием «Дальневосточная республика», признанного, правда, только Советской Россией.

Выдают их разве что глаза – слишком уж тяжелый взгляд у этих двадцатилетних пацанов. Обычно так смотрят матерые мужики, жизнью обстоятельно поученные и обстуканные. Разгадка — на календаре: февраль 1924 года. По окраинам страны еще полыхают последние очаги Гражданской, совсем недавно завершилась война на родном для одного из них Дальнем Востоке. В России наконец-то заканчивается страшная семилетняя кровавая мясорубка, едва не опрокинувшая страну в небытие. Подходит к концу «веселое время», как его назвал их ровесник – не по годам, а по судьбе – по имени Аркадий Голиков, тот самый лихой красный командир, которому еще только предстоит стать создателем великой советской детской литературы Аркадием Гайдаром. Засыпает страшное чудовище Смуты, на проклятые времена бодрствования которого и пришлось взросление этих юношей, ровесников буйного и бурного XX века.

Едва отпраздновавшие свой двадцать первый день рождения, они видели в этой жизни все. Каждый из них давно разменял свой счет, и мог бы с чистой совестью повторить за поэтом:

Мы довольно близко видели смерть и, пожалуй, сами могли умереть, мы ходили везде, где можно ходить, и смотрели на все, на что можно смотреть. … И, честное слово, нам ничего не снилось когда, свернувшись в углу, мы дремали в летящей без фар машине или на твердом полу.

У нас была чистая совесть людей, посмотревших в глаза войне. И мы слишком много видели днем, чтобы видеть еще во сне.

Некоторые публицисты называли этих ровесников века «волчатами Революции», но это неверно: волчатами они если и были, то страшно давно – войну тому назад. Каждый из них прошел Гражданскую от начала и до конца, а на войне либо взрослеют быстро, либо не взрослеют вообще.

На этом фото – не юнцы, и даже не рано повзрослевшие мужчины. Это лучшие бойцы, многократно проверенные в деле ветераны. Те самые «битые», которые стоят десятка небитых. А юный возраст – никакая этому не помеха, как верно заметил один из них, «в то время люди созревали рано — условия жизни и сами события были стимуляторами роста». Это были родные дети Революции, ставшие под ее знамена еще в 15-16 летнем возрасте.

Я ведь не случайно упомянул Гайдара. Обычно его судьбу вспоминают как своеобразный пример уникальной карьеры – смотрите, вот какая невидаль случилась, человек в 16 лет уже полком командовал! И забывают, что сам Гайдар всегда говорил, что у него была «обыкновенная биография в необыкновенное время». И это и в самом деле так, такое было сплошь и рядом, что убедительно доказывают судьбы людей, запечатленных на этой фотографии.

Аркадий Голиков, будущий Гайдар, 15-летний адъютант командующего охраны обороны всех железных дорог, 1919 г.

Им едва за двадцать, но большинство из них уже выслужили немалые чины. Сейчас они студенты, но даже их студенчество случилось не просто так. Это не их решение, это воля партии. Это «стальную когорту ветеранов», лучших из лучших в 1921-м отправили ликвидировать очередной прорыв – кадровый.

Да, 1921-й год – это не 1919-й. Уже отбились, Республика больше не в стальном кольце врагов, но голод и разруха могут погубить ее ничуть не хуже белогвардейцев и интервентов. Первое в мире государство рабочих и крестьян отчаянно нуждалось в грамотных инженерах и руководителях производства, способных возродить лежащую в руинах промышленность. Поэтому лучших своих бойцов партия целевым набором отправила учиться.

И вот они в первом созданном Советской властью техническом вузе – Московской горной академии. Один из этих мальчиков пару исторических эпох спустя будет вспоминать это время в своих мемуарах:

«Сюда прибывала молодежь со всех концов страны. Они воевали с Деникиным, Колчаком, Врангелем, участвовали в создании первых органов Советской власти, совершали героические поступки, сами не сознавая своего героизма. Почему-то вспомнился студент Петров – он никогда не улыбался. Как-то я спросил: – Почему это Петров всегда такой угрюмый? – Будешь угрюмый, если с того света вернешься, – ответил близкий приятель Петрова. И рассказал, как этого парня вместе с десятками других большевиков белые расстреляли. Тех, кто остался жив, добили штыками, а Петров был без сознания и его сочли мертвым. Потом он очнулся и выбрался из кучи трупов – со дна оврага, куда сбросили после расстрела. … Среди студентов были и политкомиссары полков и дивизий, и секретари губкомов, укомов и райкомов партии, и председатели исполкомов».

И это сущая правда – как я уже говорил, людей в больших чинах и при высоких должностях среди новоиспеченных студентов академии хватало. Да что далеко ходить – даже на этом снимке мы видим и руководящего деятеля профсоюзного движения не последней в Союзе республики, и бригадного комиссара, и партийного работника уровня секретаря райкома.

Вот только все эти должности и звания нынче не имели никакого значения – они остались в прошлом, а эти люди всегда жили не прошлым, а будущим.

Настоящее ненадолго уровняло их всех в веселом и шебутном статусе студента. Так получилось, что, повзрослев на войне, в послевоенное время они получили от судьбы неожиданный подарок – возможность хотя бы на несколько лет вернуться в молодость, и пожить обычной жизнью своих ровесников: с зачетами и «лютыми преподами», подработками и пьянками, «хвостами» и голодными, но веселыми студенческими свадьбами.

А будущее… Как всегда, будущее каждому выпадет свое. Кто-то из них благополучно окончит институт, кто-то переведется на другой факультет, кого-то выгонят за неуспеваемость. Один проживет с женой душа в душу всю жизнь, другому судьба определит несколько разводов, один будет жить немногим меньше столетия, другой не дотянет и до сорока.

Все как в жизни.

В общем, это действительно весьма тривиальный и обычный снимок. И он никогда не вышел бы за пределы семейных альбомов, если бы ни одно обстоятельство – как минимум четверо мальчиков на этом фото стали легендами, причем в абсолютно разных сферах человеческой деятельности.

И это, честно говоря, необъяснимо.

Ну да, что греха таить, во всем мире не редкость ситуации, когда друзья друг друга «тянут». Но при всем желании ракетчик не поможет с карьерой артисту балета – а здесь именно такой случай.

Никакой блат, никакая взаимная поддержка, да что там – вообще никакая теория вероятностей не способна объяснить, как в одной комнате студенческого общежития могли проживать будущие

Председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по использованию атомной энергии, Генеральный секретарь Союза писателей СССР, Первооткрыватель Волго-Уральской нефтегазоносной провинции,Министр металлургической промышленности СССР.Ядерщик, Писатель, Геолог и Металлург. Нормально, да?

Разумного объяснения не существует, поэтому в голову лезут всякие домыслы про «место Силы» или «прорывы Инферно». Искушение тем более велико, что этой четверкой список легендарных выпускников отнюдь не исчерпывался. В этой книге есть и пятый герой, но он в прямом смысле слова остался за кадром, поэтому о нем позже.

Так, вот если вернуться ко всяким «нитям мойр», переплетшим их судьбы воедино, то признаюсь честно – при изучении биографий моих героев сложно отделаться от впечатления, что их появление в Старомонетном переулке – какая-то шутка Судьбы. Их как будто специально собирали вместе в этом общежитии, спешно переделанном из монашеского приюта при Марфо-Мариинской обители, ведь многих из них не должно было быть в Москве в 20-е годы, вся их биография яростно протестовала против этого.

Но я что-то увлекся нагнетанием интриги. Пора уже начинать знакомиться.

Писатель

Видите в левом верхнем углу фотографии ушастого здоровяка в косоворотке?

Это Саша Булыга, 1901 года рождения. В 21 год его жизни вместилось, как я уже сказал, очень многое, поэтому не сердитесь за многословие, я изо всех сил стараюсь быть лаконичнее.

Как и Языков, Булыга родился в семье профессиональных революционеров, его отец с матерью познакомились, когда обрусевшую немку Антонину Кунц товарищи попросили под видом «фиктивной невесты» сходить в Петербургскую тюрьму на свидание к заключенному народовольцу и передать посылку «с воли». Фиктивная невеста вскоре стала настоящей, и в июне 1897 года в Шенкурской ссылке молодые обвенчались. Вслед за дочерью Татьяной в 1901 году у них родился первый сын – Саша, а в 1905 году – третий ребенок, сын Володя.

Саша с раннего детства демонстрировал необыкновенные способности, сегодня бы его назвали вундеркиндом и показывали бы в какой-нибудь передаче «Лучше всех!» с Максимом Галкиным. Азбуку ребенок запомнил в три с половиной года, наблюдая со стороны, как учили сестру Таню. С четырех лет запоем читает книги, дословно запоминает их страницами и сам сочиняет истории, поражая взрослых неуемной фантазией.

Когда Саше не было и пяти, родители разошлись – Александр Иванович был истовым идейным бойцом, смыслом жизни он понимал только служение Революции, а семья тяготила его, связывала по рукам и ногам. Вскоре после развода он был арестован, приговорен к каторге в Сибири, а в 1916 году умер от туберкулеза, так и не дожив до вожделенного падения самодержавия.

Вот он на сломе веков, в 1900 году.

Фактически детей воспитывал отчим, Глеб Свитыч, с которым мать познакомилась во время подпольной работы в Вильно. Жизнь революционера не способствует спокойной жизни, поэтому все раннее детство Саши – бесконечные переезды: Кимры, Курск, Вильно, Уфа… Устав от цыганской жизни, мать принимает приглашение старшей сестры, и осенью 1908 года большое семейство прибывает во Владивосток.

Именно на Дальнем Востоке Саша и обрел свою малую родину. Этот суровый, дикий, необжитый, но потрясающе красивый край мальчик полюбил сразу и навсегда. Семья, где вскоре родились еще два сына и детей стало пятеро, жила в Чугуевке, которая в те времена была глухим таежным селом, месяцами не имевшим связей с внешним миром. Поэтому, когда старший сын подрос, его в 1910 году отправляют в цивилизацию, к тетке, во Владивосток.

Владик. Океанский Питер. Самый дальний, самый экзотичный, самый строгий и самый красивый город Империи. Бухта Золотой Рог, китайские джонки и русские крейсера, тигры и океан, золотоискатели и хунхузы, острова и закаты, матросские гюйсы и китайские косы, синематограф и опиокурильни, морская вода, бьющая снизу в доски пирса и бетонные форты Владивостокской крепости, оседлавшие сопки…

Поверьте, этот неповторимый город способен влюбить в себя без памяти не только десятилетнего мальчишку.

Саша живет у тетки, в семье Сибирцевых, учится во Владивостокском коммерческом училище, запоем читает Майна Рида, Джека Лондона и Фенимора Купера, сам пишет остросюжетную повесть о приключениях скаутов в Канаде, а летом в Чугуевке сутками бродит по тайге, ночуя в самодельных шалашах. Счастливое детство, скажете вы, а я соглашусь.

Вот только политика из жизни наших героев никуда не делась, и деться не могла – ею была пропитана вся Россия. Семья Сибирцевых была центром притяжения молодых владивостокских эсдеков и эсеров, и не случайно кузены Саши, братья Сибирцевы, позже стали самыми известными революционерами Дальнего Востока. Да и сам Саша еще ребенком выполнял поручения подпольного комитета большевиков, что, впрочем, совершенно неудивительно.

В 1914 году началась «кровавая семилетка» России. Отчим Саши, фельдшер Глеб Свитыч, призван в действующую армию и отправлен на фронт, где умрет от сыпного тифа 28 апреля 1917 года. А когда многовековой нарыв прорвется революцией, 16-летний Саша бросится в политику безоглядно, с головой. Видать, сказались отцовские гены – революции он отдавал себя всего, без остатка. Политика пришла к людям сама, не спрашивая ни у кого разрешения.

События понеслись галопом, все мелькало, как на старой целлулоидной пленке в синематографе – английский крейсер «Суффолк» на рейде, большевистский комитет, загадочное убийство двух японцев в конторе торговой фирмы «Исидо», японская интервенция, семеновцы, колчаковцы, мятежный чехословацкий корпус…

29 июня 1918 года в городе случился контрреволюционный мятеж, арестован Владивостокский Совет во главе с его первым председателем - большевиком Константином Сухановым. Суханов вскоре будет зверски убит, по официальной версии «при попытке к бегству». А в сентябре 1918 года знакомый нам ученик восьмого класса Владивостокского коммерческого училища вступает в ряды РСДРП (б). Вскоре после этого Саша бросил учебу, решив полностью посвятить себя революционной деятельности.

Став большевиком в 17 лет, потомственный революционер с отцовской упертостью до самой смерти считал себя в первую очередь солдатом партии, ею «мобилизованным и призванным». Впрочем, довольно скоро ему довелось стать и просто солдатом.

Время партийных дискуссий заканчивалось.

Как пел однофамилец одноклассника Саши Павла Цоя: «Что будут стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки?».

Группа учеников Владивостокского коммерческого училища. Стоят — Павел Цой и наш герой.

В апреле 1919 года Дальневосточная краевая партийная конференция принимает решение – усилить партизанское движение в крае владивостокскими большевиками. С поддельным паспортом на имя Александра Булыги юный коммунист пробирается из Владивостока в Сучанскую долину, партизанскую столицу Дальнего Востока. И, как написали бы сегодня – «становится участником незаконного вооруженного формирования».

Красный партизан Александр Булыга воевал три года – не забывайте, что на Дальнем Востоке Гражданская война длилась на два года дольше, чем в европейской России. Как он сам писал позже: «Как писатель, своим рождением я обязан этому времени. Я познал лучшие стороны народа, из которого вышел. В течение трех лет вместе с ним я прошел тысячи километров дорог, спал под одной шинелью и ел из одного котелка».

Потом об этих событиях сложат песни. «По долинам и по взгорьям» помните? «Этих дней не смолкнет слава, не померкнет никогда – партизанские отряды занимали города». Так оно и было — в январе 1920 года мы видим нашего бойца «Особого Коммунистического отряда» ликующим на улицах Спасска-Дальнего, из которого партизаны только что выбили белогвардейцев и заняли город.

Двенадцатый полк Красной армии ДВР, Дальний Восток, 1921 г.

Воевал юный партизан геройски: молодость не верит в смерть, поэтому Саша лез в самое пекло. Сначала дрался с белогвардейцами, потом с японскими интервентами. В бою с японцами под Спасском был серьезно ранен – однополчане вынесли его с поля боя на руках.

Его боевой путь оказался длинным – и в прямом смысле слова тоже. Выздоровев, Булыга по заданию партии через Харбин на китайском пароходе «У-тун» пробирается в Благовещенск. Здесь, на великой реке, Саша занимается переправкой боеприпасов в Амурскую область, и вскоре назначается комиссаром 13-го Амурского полка. Как он напишет позже: «Несмотря на мою молодость — 19 лет, я уже прошел школу партизанской борьбы в Приморье, борьбы с японцами после 4–5 апреля, был ранен, имел за плечами комиссарский стаж, имел среднее образование, был относительно политически грамотен и уже был известен как агитатор-массовик».

***

И вот здесь я хочу прерваться и немного поговорить о Гражданской войне. Почти все мои герои прошли ее в молодости, и, боюсь, мы сегодня не совсем понимаем – что это было.

Поэтому мы ненадолго оставим Сашу на высоких берегах Амура, а я расскажу вам об одном из его будущих подчиненных, который в этом самом 1920-м году был здесь же, совсем неподалеку.

Должник

В детстве я, наверное, был антисемитом. И все из-за него. Вот он.

Он меня всегда раздражал. Я просто обожал великолепный цикл рассказов Паустовского про кота-ворюгу, резиновую лодку и т. д. И только он все портил.

Я долго не мог понять - зачем Паустовский тусил с этим Фраерманом? Какой-то карикатурный еврей, и имя у него дурацкое - Рувим. Нет, я, конечно, знал, что он автор книжки «Дикая собака динго, или Повесть о первой любви», но это только усугубляло ситуацию. Нет, книгу я не читал, и не собирался. Какой уважающий себя мальчишка будет читать книгу с таким сопливым названием, если «Одиссея капитана Блада» в пятый раз не читана?

А Паустовский... Паустовский был крутой. Реально крутой писатель, я почему-то это еще ребенком понимал.

А уж когда вырос и узнал про три номинации на Нобелевскую премию, международную славу и Марлен Дитрих, публично вставшую на колени перед любимым писателем, я зауважал его еще больше.

А уж как я его зауважал, когда, поумнев, перечитал его книги... Паустовский не только многое видел и многое понял в этом мире - он был мудрым. А это очень редкое качество. Даже среди писателей.

Особенно среди писателей.

Примерно тогда же я понял и почему он дружил с Фраерманом.

А теперь хочу поделиться своими догадками с вами.

Меня всегда удивляло - почему про Великую Отечественную снимали пронзительные фильмы, на которых люди плакали, а Гражданская была каким-то развлекательным аттракционом. Про нее снимали большей частью всякие развлекательные «истерны» вроде «Белого солнца пустыни» или «Неуловимых мстителей».

И только много позже догадался - это было то, что в психологии именуется «замещение». За этим развлекаловом они прятали от нас правду о том, чем на самом деле была Гражданская война.

Поверьте, бывают такие случаи, когда правду не факт, что нужно знать.

В истории, как и в математике, есть аксиомы. Одна из них гласит: в России нет ничего страшнее Смуты.

Никакие войны, никакие эпидемии и рядом не стояли. Любой человек, погрузившийся в документы, отшатнется в ужасе и повторит вслед за потрясенным классиком, вздумавшим изучать смуту Пугача: «Не дай Бог увидеть русский бунт...».

Гражданская война была не просто страшной - это было что-то запредельное.

Это был ад, вторгшийся на землю, прорыв Инферно, нашествие демонов, захватывавших тела и души недавно мирных обывателей.

Больше всего это походило на психическую эпидемию - страна взбесилась и впала в буйство. Пару лет никакой власти не было вообще, страной владели мелкие и крупные группировки обезумевших вооруженных людей, которые бесцельно метались, пожирая друг друга и заливая почву кровью.

Демоны не жалели никого, они инфицировали и красных, и белых, и бедных, и богатых, и уголовников, и мирных обывателей, и русских, и иностранцев. Даже сегодняшних мирных хоббитов – чехов – не пощадило. Их уже везли эшелонами домой, но и они заразились, и полилась кровь от Пензы до Омска. Сегодняшние любители пива и кнедликов зверствовали так, что поневоле заставляли вспомнить средневековых таборитов, шокировавших всю Европу.

Состав белочехов

Я расскажу только про один эпизод той войны, позже названный дипломатами «Николаевским инцидентом». Причем не буду пересказывать его подробно, дам только основную канву событий.

Был такой, как сегодня бы сказали, полевой командир «красной» ориентации по имени Яков Тряпицын. Незаурядный, надо сказать, был человек. Бывший прапорщик, выбившийся в офицеры из рядовых на Первой Мировой, еще солдатом получивший два Георгиевских креста. Анархист, на Гражданской воевал против тех самых белочехов в Самаре, потом ушел в Сибирь и добрался до Дальнего Востока.

Однажды он поругался с командованием, и, недовольный решением о приостановлении боевых действий до прихода частей Красной Армии, заявил, что создает собственный партизанский отряд. Новообразованный отряд состоял из самого Тряпицына и верных ему людей, которых набралось всего 19 человек. Несмотря на это, командир объявил, что отправляется восстанавливать Советскую власть на Амуре и ушел в поход - уже с 35 людьми.

По ходу рейда отряд рос, они начали занимать села. Тогда начальник гарнизона Николаевска-на-Амуре, фактической столицы тех мест, белый полковник Медведев отправил навстречу Тряпицыну отряд во главе с полковником Вицем. Белые решили ликвидировать красных, пока те силу не набрали.

Встретившись с карателями, Тряпицын, заявив, что желает избежать кровопролития, лично явился в расположение белых на переговоры. Сила харизмы этого человека была настолько сильна, что сразу после этого визита в отряде Вица вспыхнул бунт, полковник с немногими оставшимися верными бойцами ушел в бухту Де-Кастри, а большинство недавних белых солдат присоединилось к отряду Тряпицына.

Поскольку в Николаевске вооруженных сил почти не осталось - всего около 300 бойцов, белые власти пригласили для защиты города японцев. Те, конечно, были только «за», и вскоре в Николаевск прибыл японский гарнизон - 350 человек под командованием майора Исикавы. Кроме этого, в городе проживало примерно 450 гражданских японцев. Как во всех дальневосточных городах, было много корейцев и китайцев. Причем последние были как городскими старожилами, так и недавно пришлыми - в Николаевске зимовал отряд китайских канонерок во главе с коммодором Чэнь Шином, не успевший до ледостава уйти на китайский берег Амура.

До весны и ледохода все они оказались заперты в городе, уйти из которого было некуда.

Вступление японских войск в Николаевск-на-Амуре в 1918 году. Отдельно вынесен майор Исикава в конной коляске.

Однако вскоре, совершив беспрецедентный зимний переход, к городу подходит двухтысячная «партизанская армия» Тряпицына, в колоннах которой шел и Рувим Фраерман - недавний студент Харьковского технологического института, после третьего курса направленный на производственную практику на железную дорогу на Дальнем Востоке. Здесь его и застала Гражданская война, в которой он принял сторону красных и ныне был у Тряпицына одним из агитаторов.

Город взяли в осаду.

И началась долгая и нечеловечески страшная кровавая пляска демонов Гражданской войны.

Началось все с малого - с двух человек, красных парламентеров Орлова-Овчаренко и Щетникова, которых убили белые.

Тогда красные распропагандировали гарнизон крепости Чныррах, контролирующей подступы к Николаевску-на-Амуре. Заняв крепость, красные партизаны получили артиллерию.

Под угрозой обстрела города японцы заявляют о своем нейтралитете.

Красные входят в город и занимают его практически без сопротивления, захватив, помимо прочего, весь архив белой контрразведки.

Обезображенные трупы Орлова-Овчаренко и Щетникова выставлены в гробах в здании гарнизонного собрания крепости Чныррах. Все партизанские бойцы требуют крови и мести, и по спискам контрразведки начинаются аресты и расстрелы белых.

Японцы держат нейтралитет и активно общаются с новыми хозяевами города. Вскоре условие их нахождения в своем квартале забывается, начинается братание, и вооруженные японские солдаты, нацепив красные и черные (анархистские) банты, слоняются по всему городу, а их командиру даже разрешают держать связь по рации с японским штабом в Хабаровске.

Но идиллия братания быстро кончилась. В ночь с 11 марта на 12 марта японцы обстреливают здание штаба Тряпицына из пулеметов и ведут огонь зажигательными ракетами, рассчитывая сразу обезглавить красные войска. Здание было деревянным, в нем начинается пожар. Начальник штаба Т. И. Наумов-Медведь погиб, секретарь штаба Покровский-Черных застрелился, самого Тряпицына с простреленными ногами вынесли на кровавой простыне и под огнем перенесли в соседнее каменное здание, где и организовали оборону.

Стрельба и пожары идут по всему городу, как быстро выяснилось, в вооруженном выступлении приняли участие не только солдаты японского гарнизона, но и все мужчины-японцы, способные держать оружие.

Бои идут насмерть, пленных добивают и те, и другие.

Личный телохранитель Тряпицына, бывший сахалинский каторжник по кличке Лапта с отрядом пробивается к тюрьме и вырезает всех заключенных.

Чтобы не привлечь стрельбой внимания японцев, всех «кончают» холодным оружием. Поскольку кровь пьянит не хуже водки, обезумевшие люди убили не только арестованных белых, но и своих же партизан, сидевших на гауптвахте.

Боевые действия в городе идут несколько дней, исход сражения решает командир партизанского отряда красных шахтеров Будрин, пришедший со своим отрядом из ближайшего крупного населенного пункта - села Кирби, что в 300 километрах от Николаевска.

В конечном итоге японцев вырезали полностью. На тот свет отправили всех, включая консула, его жену и дочь, и гейш из местных публичных домов. Спаслось только 12 японок, бывших замужем за китайцами - они вместе с мужьями укрылись на канонерках.

Новым начальником штаба назначается любовница Тряпицына Нина Лебедева - эсерка-максималистка, сосланная на Дальний Восток гимназисткой, в 15 лет, за участие в покушении на пензенского губернатора.

Раненный Я. Тряпицын со своей гражданской женой Н. Лебедевой.

После разгрома японцев в городе объявляется Николаевская коммуна, отменяются деньги, и начинается настоящая охота на буржуев.

Раз запустив, кровавый маховик остановить уже практически невозможно. Это знание на личном опыте получили практически все участники Гражданской войны. И заливший кровью Монголию рафинированный аристократ барон Роберт Николас Максимилиан фон Унгерн-Штернберг в этом смысле ничем не отличался от крестьянского сына Якова Тряпицына.

Я избавлю вас от кровавых подробностей происходящего в Николаевске дальше, скажу лишь, что итогом так называемого «Николаевского инцидента» стала гибель нескольких тысяч человек.

Это всех вместе, разных - красных, белых, русских, японцев, интеллигентов, хунхузов, телеграфистов, каторжников и разных прочих тысяч человеков.

И полное уничтожение города - после эвакуации населения и ухода отряда Тряпицына от старого Николаевска не осталось ничего.

Ни-че-го.

Как потом подсчитали, в городе было сожжено и уничтожено 1130 домов, это почти 97% всего жилого фонда Николаевска.

Перед уходом обезумевший от крови Тряпицын отправил радиограмму:

Товарищи! В последний раз говорим с вами. Оставляем город и крепость, взрываем радиостанцию и уходим в тайгу. Все население города и района эвакуировано. Деревни по всему побережью моря и в низовье Амура сожжены. Город и крепость разрушены до основания, крупные здания взорваны. Все, что нельзя было эвакуировать и что могло быть использовано японцами, нами уничтожено и сожжено. На месте города и крепости остались одни дымящиеся развалины, и враг наш, придя сюда, найдет только груды пепла. Мы уходим…

Вы спросите - а что Фраерман? Никаких свидетельств о его участии в зверствах нет, скорее наоборот.

Безумный драматург по имени Жизнь решила, что именно в этот момент с бывшим харьковским студентом должна случиться первая любовь. Разумеется, несчастная.

Вот что писал в воспоминаниях партизан Сергей Птицын:

«Слухи о предполагаемом терроре проникли в население, и люди, не получившие пропусков (на эвакуацию - ВН), в ужасе заметались по городу, изыскивая всякие средства и возможности выбраться из города. Некоторые молодые, красивые женщины из буржуазии и вдовы расстрелянных белогвардейцев предлагали себя в жены партизанам, чтобы те помогли им выбраться из города, вступали в связи с более или менее ответственными работниками, чтобы использовать их для своего спасения, кидались в объятия китайских офицеров с канонерок, чтобы спастись с их помощью.

Фраерман с опасностью для собственной жизни спас дочь попа Зинаиду Черных, помог ей укрыться как своей жене, а позднее, явившись к ней в другой обстановке, не был признан за мужа».

Никаких свидетельств о его участии в зверствах нет.

Но он там был и все это видел. От начала - и практически до конца.

***

Тряпицына, Лебедеву, Лапту и еще двадцать человек, отличившихся при терроре, «кончили» свои же партизаны, неподалеку от того самого села Кирби, ныне - села имени Полины Осипенко.

Успешный заговор возглавил бывший поручик, а ныне член исполкома и начальник областной милиции Андреев.

Их расстреляли по приговору скоротечного суда задолго до получения каких-либо указаний из Хабаровска и Москвы.

Просто потому, что после перехода некой черты людей надо убивать - что по людским, что по божьим законам. Хотя бы из чувства самосохранения.

Вот оно, расстрелянное руководство Николаевской коммуны:

Фраерман в расправе над бывшим командиром не участвовал - незадолго до эвакуации он был назначен комиссаром партизанского отряда, сформированного для установления советской власти среди тунгусов.

«С этим партизанским отрядом, - вспоминал в своих мемуарах сам писатель, - я прошел тысячи километров по непроходимой тайге на оленях…». Поход занял четыре месяца и закончился в Якутске, где отряд был распущен, а бывший комиссар стал работать в газете «Ленский коммунар». Там и началась его дорога к писательству…

***

Они жили в лесах Мещеры вдвоем - он и Паустовский.

Тот тоже много чего насмотрелся в Гражданскую - и в оккупированном Киеве, и в самостийной армии гетмана Скоропадского, где он недолго служил, и в красном полку, набранном из бывших махновцев.

Точнее сказать – жили втроем, потому что к ним постоянно приезжал очень близкий друг - Аркадий Гайдар. Об этом даже в советских диафильмах рассказывали.

Тот самый Гайдар, написавший однажды в дневнике: "Снились люди, убитые мною в детстве".

Там, в незагаженных лесах и озерах Мещеры, они чистили себя.

Паустовский и Фраерман в Мещере.

Переплавляли черную демоническую энергию в чеканные строки редкой чистоты и нежности.

Гайдар написал там «Голубую чашку» - самое хрустальное произведение советской детской литературы.

Фраерман долго молчал, но потом его прорвало, и он за неделю написал «Дикую собаку Динго, или Повесть о первой любви». Повесть, действие которой происходит в советское время, но город на Амуре, описанный в книге в деталях, очень узнаваем. Это тот самый дореволюционный, давным-давно не существующий Николаевск-на-Амуре.

Город, который они стерли.

Фраерман отдал долг и хотя бы на бумаге – восстановил его.

Паустовский тогда написал так: «Выражение «добрый талант» имеет прямое отношение к Фраерману. Это — талант добрый и чистый. Поэтому Фраерману удалось с особой бережностью прикоснуться к таким сторонам жизни, как первая юношеская любовь. Книга Фраермана «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» — это полная света, прозрачная поэма о любви между девочкой и мальчиком».

Они вообще хорошо там жили. Как-то правильно, по-доброму и весело.

Гайдар всегда приходил с новыми шутливыми стихами. Однажды он написал длинную поэму обо всех юношеских писателях и редакторах Детского издательства. Поэма эта затерялась, забылась, но я помню веселые строки, посвященные Фраерману:

В небесах над всей вселенной Вечной жалостью томим, Зрит небритый, вдохновенный, Всепрощающий Рувим…

Выпустить своих задавленных демонов они разрешили себе только один раз.

В 1941-м.

Про Гайдара вы наверняка знаете – та война стала для него последней, на ней он погиб честной солдатской смертью.

Паустовский с фронта писал Фраерману: «Полтора месяца я пробыл на Южном фронте, почти все время, не считая четырех дней, на линии огня…».

Паустовский на Южном фронте.

А Фраерман...

Фраерман, которому шел уже шестой десяток, и который был уже очень известным писателем, ушел летом 41-го в московское ополчение рядовым бойцом. Воевал в знаменитой «писательской роте», пулям не кланялся, от передовой не прятался, потому и получил в 1942-м тяжелое ранение, после которого был комиссован.

Бывшему харьковскому студенту и партизанскому агитатору была суждена долгая жизнь - он прожил 80 лет.

И каждый день, как Чехов раба, выдавливал из себя этого черного демона.

По воспоминаниям многих, Рувим Фраерман был одним из самых светлых и добрых людей, которых они встречали в жизни.

И совсем по-другому после этого звучат строки Рувима Исаевича:

«Прожить жизнь свою достойно на земле - это тоже большое искусство, быть может, даже более сложное, нежели любое иное мастерство...».

А «Кота-ворюгу» вы все-таки почитайте, если еще не.

Ну а мы возвращаемся в 1920 год к Александру.

Писатель

С Амура комиссар Булыга со своим полком уходит в Забайкалье на ликвидацию «читинской пробки», где бойцы Народно-Революционной армии Дальневосточной Республики отчаянно резались с бойцами атамана Семенова – еще одного одержимого кровавыми демонами Гражданской войны.

Где-то на этих бесконечных дорогах и потерялся тот юный романтик, бредивший приключениями в духе Брета Гарта. В Чите мы уже видим авторитетного полевого командира, знающего ветерана, оплатившего боевой опыт собственной кровью и взявшего кровь чужую. В январе 1921 года в дивизии был подготовлен список командного состава с краткими характеристиками. Против фамилии Булыги – всего лишь два слова: «хороший – великолепен».

А через месяц, в феврале 1921 г. коммунисты Народно-Революционной армии Дальневосточной Республики избирают своим делегатом на X Всероссийский съезд РКП(б) товарища Булыгу, исполнявшего должность комиссара 8-й Амурской стрелковой бригады. Всего шесть делегатов с решающим голосом от огромной Дальневосточной республики и среди них – 19-летний комиссар.

Мандат делегата X съезда РКП(б) А. Булыги.

Надо ехать в Москву. Наш герой тогда еще не знал, что эта поездка навсегда разделит его жизнь на «до» и «после».

В Москву он ехал в одном вагоне с другим делегатом съезда, комиссаром 2-й Верхнеудинской стрелковой дивизии Иваном Коневым. Да, тем самым – будущим маршалом Победы, командармом 1-го Украинского фронта, бравшим Берлин и Злату Прагу. Как вспоминал позже сам Иван Семенович: «Мы в течение почти целого месяца ехали вместе от Читы до Москвы в одном купе, ели из одного котелка. Оба мы были молоды: мне шел двадцать четвертый, ему – двадцатый; оба симпатизировали друг другу».

Лихой красный командир Иван Конев

Сдружившись, оба дальневосточника и на съезде заселились в одну комнату в гостинице. Вместе ходили на заседания, вместе с непередаваемым восторгом смотрели на вождей партии, чьи статьи они разбирали при свете коптилки за тысячи верст от столицы. Как трогательно признавался потом Александр: «Я был так близок от Ленина, что не удержался и украдкой потрогал его пиджак».

Вместе шли с винтовками в руках по льду Финского залива под огнем корабельных орудий, бивших осколочными — как и большинство делегатов, Александр и Иван сразу после съезда отправились на подавление Кронштадтского мятежа.

В общем, жизнь была как в знаменитом стихотворении: «Нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на кронштадтский лед».

В. Ленин, Л. Троцкий и К. Ворошилов с участниками подавления Кронштадского мятежа

Во время подавления мятежа Булыга вновь был ранен, причем серьезно. Несколько часов без памяти пролежал на льду, потом почти два километра полз к своим, оставляя за собой кровавый след. Потерял много крови, был очень плох, врачи буквально вытянули его с того света. Отправлен в госпиталь, долго – почти полгода — лечился, по итогам врачебного консилиума был демобилизован из армии по ранению.

Подавление Кронштадтского мятежа.

Вот так – в один момент – кончилось все. И ничего не осталось.

Ведь все, чему он успел научиться в жизни – это умению качественно убивать врагов. После демобилизации из армии двадцатилетнему коммунисту Булыге надо было начинать жизнь заново. В представительстве Дальневосточной республики в РСФСР, где он стал на учет как иностранец, ему довели рекомендацию партии. Раз уж он оказался в столице, партия отправляет его на учебу – благо, возраст позволяет, а с образованием у него вообще все прекрасно! Неоконченное коммерческое училище – это недостижимая высота для других коммунистов, многих из которых и расписываются-то с трудом.

После выписки из госпиталя. 1921 г.

Булыга долго думать не стал, вспомнил шахтерский Сучан, где начался его боевой путь — и выбрал Московскую горную академию. Вскоре он уже ликующе писал другу: «Слушай! Поверил бы ты, черт возьми! если бы кто-нибудь сказал тебе, что Сашка, столь презиравший математику и любивший до потери сознания русский язык да политэкономию, в один месяц прошел алгебру, геометрию, тригонометрию, физику и арифметику и выдержал экзамен в Горную академию? Нет, ты бы послал того человека к черту, а то еще, чего доброго, привлек бы к ответственности за клевету. Но это правда! Каррамба! Эта канитель закончилась только вчера, и вот я из военкомбригов — в студенты!».

Александр Булыга становится студентом Московской горной академии, и только самые близкие друзья знали, что «Булыга» – это партийный псевдоним как «Ленин» или «Сталин».

А настоящая фамилия Сашки – Фадеев.

Геолог

Рядом с Фадеевым – Алексей Александрович Блохин, тогда, конечно, просто Алеша. Он известен несравненно хуже Фадеева, биография, соответственно, изучена без подробностей, поэтому рассказ будет много короче.

Алексей Блохин

Алексей старше своих соучеников – он родился 31 мая 1897 года, то есть на этом снимке ему уже двадцать пять. Он вообще самый старший на этом фото – Иван Апряткин, бывший деятель профсоюзного движения Азербайджана (второй слева в нижнем ряду), младше его на год, 1898-го года рождения. Все остальные – юнцы, родившиеся уже в XX веке.

Иван Апряткин

С Фадеевым Блохина роднит происхождение – у обоих отцы свой трудовой путь начинали сельскими учителями. Только если Фадеев-старший скоро примкнул к народовольцам и после первого ареста получил так называемый «волчий паспорт», лишающий его права проживать во многих местах России и заниматься учительством, то Блохин-старший так и учительствовал. Учительствовал всю свою жизнь в деревне Головино Костромского уезда: пятеро детей, домашнее хозяйство, и деревенская школа, которую без него скоро никто уже и не представлял. Когда выросли первые ученики – он учил их детей, выросли дети – учил внуков. И так 45 лет подряд.

Очень простой рецепт.

Это был совсем другой дореволюционный типаж, оказавшийся очень живучим – не революционеры, а низовая российская интеллигенция, всю жизнь в поте лица своего возделывающая доставшуюся ниву. Живущая среди народа и ничем, по большому счету, от него не отличающаяся, вместе с ним переживающая все радости и невзгоды. Священники, врачи, учителя – окормляющие паству, каждый в своем секторе, и не требующие наград. Всегда мечтающие: «Лишь бы детям доля полегче досталась» и выбивающиеся из последних сил, чтобы дать детям нормальное образование.

Так было и у Блохиных. Алексей выучился у папеньки в сельской школе, закончил ее в 1909 году и поступил в Костромскую Первую гимназию. До четвертого класса за обучение платила семья, потом на жизнь и учебу Алексей зарабатывал сам, давая уроки.

Первая Костромская гимназия. Как ее описывал А.П. Смирнов: «Это был громадный дом с комнатами, похожими на общественные сараи. Он стоял на горе, которая уступами спускалась к Волге».

В 1917 г. Алексей поступил в Московский университет на математическое отделение, но, как он позже сам писал в автобиографии, «работу найти не мог и из-за отсутствия средств прекратил учиться». О помощи семьи не стоило и мечтать – все, что могли, старшему дали еще в гимназии, сейчас отец тянул младших детей.

Несостоявшийся студент возвращается домой, и начинает работать учителем в селе Большие Соли того же самого Костромского района. Казалось, что круг замкнулся. Всего-то и профита, что сын устроился учительствовать не в рядовую деревню, а в будущий районный центр (20 февраля 1934 года выйдет постановление Президиума ВЦИК, обязывающее «перенести административный центр Большесольского района из селения Бабайки в селение Большие Соли»).

Но… Революция, Гражданская война. Алексей мобилизован в Красную армию, воюет два года, а в конце 1920 года распоряжением начальника Политического управления Реввоенсовета Республики командирован в Московскую Горную академию на учебу.

Член партии с 1921 года, принятый Костромской организацией ВКП (б), становится студентом Горной академии. В комнату в общежитии заселился вместе с младшим братом Николаем Блохиным, также поступившим на металлургическое отделение Московской Горной академии (второй справа в нижнем ряду).

Николай Блохин

Ядерщик

Видите на фотографии серьезного молодого человека в левом нижнем углу? Да, да, в бушлате с двумя рядами блестящих пуговиц. Это Ядерщик, он же Василий Семенович Емельянов, тогда, естественно, или Вася, или Семеныч – так его звали товарищи.

Василий Емельянов

Русский, 1901-го года рождения, одногодки с Фадеевым и доброй половиной героев моей книги.

Внук саратовского безземельного крестьянина. Дед, Петр Антонович, всю жизнь перебивавшийся поденной работой, похоронил восемь из двенадцати детей. Отец Васи, Семен Петрович, в поисках лучшей доли перебирается в Закавказье на нефтяные промыслы – там, по слухам, можно было заработать и с голоду не помрешь. На новом месте отец устраивается работать плотником в посёлке Балаханы под Баку, где не то что выжженная земля или дефицитная вода – раскаленный воздух и тот, казалось, был пропитан нефтью.

Вася — старший из шести детей, поэтому он единственный ребенок в семье, который пусть редко, но все-таки носил новые ботинки. Все остальные уже донашивали за ним. Взамен этой привилегии вся его жизнь была расписана наперед – как и все старшие дети в рабочих семьях, он, едва войдя в силу, должен был отправиться на работу – помогать родителям поднимать остальных. Выскочить из этой поколениями вытоптанной колеи можно было только одним способом – поймать за хвост птицу-удачу и, что гораздо сложнее, удержать ее.

Поначалу Васе везло — у мальчишки оказались очень хорошие способности, и он умудрился сдать экзамены в реальное училище.

Платить за обучение семья, естественно, не могла, поэтому у Васи был только один шанс не быть высаженным из социального лифта – иметь пятерки по всем предметам. Владелец нефтепромыслов граф Бенкендорф от щедрот жертвовал на две бесплатные стипендии, и двое самых головастых нищебродов освобождались от оплаты.

Вася Емельянов с отцом. 1912 г.

Вы заметили, что у всех персонажей этого снимка чем-то очень схожи судьбы? И вот здесь я, извините, отвлекусь и займусь тем, что некоторые мои читатели аттестуют «коммунистической пропагандой». Шутки-шутками, но вообще-то вопрос не праздный.

Почти все мои герои были искренними служителями Революции, готовыми отдать все, включая жизнь, во имя торжества коммунизма. Причем не обещавшими пожертвовать, а именно что жертвовавшими в реальности – разница принципиальна.

Автор, пишущий о реальном человеке, должен его понимать. Не разделять его убеждения – это как раз вовсе не обязательно – но обязательно понимать, как он думал и почему поступал так, а не иначе. Иначе весь твой труд бессмысленен, без этого понимания невозможно написать ничего путного.

Я и сейчас не могу сказать, что я понимаю мотивацию своих героев на сто процентов – нам, живущим в сытом и безопасном мире, осознать их жизнь во всей полноте, наверное, невозможно. Но признаюсь честно – Василий Емельянов как никто другой помог мне в этом понимании.

По прочтении мемуаров Ядерщика (а он единственный на этой фотографии, кто оставил воспоминания) многое стало яснее. А поскольку мои читатели не глупее меня, я не буду играть в испорченный телефон, а просто процитирую несколько отрывков из его страшного в своей обыденности рассказа о детстве. Без каких-либо комментариев – как говорили древние римляне, разумному достаточно:

Из единственного богатства, которым обладал дед – кучи детей - вымерло восемь, четверо перебрались в Баку. Прибыли в разгар забастовочной борьбы рабочих нефтяных промыслов. Шел 1905 год. Жить было трудно. На девяносто три копейки в день, которые отец получал, нужно было прокормить и одеть восемь человек, оплатить жилье.

За всю свою трудовую жизнь отец смог купить всего один костюм-тройку: пиджак, брюки и жилет. Это было еще перед его женитьбой. На свадьбу полагалось надевать сапоги и тройку. Все остальные годы штаны и рубахи ему шила мать. Тогда все жены рабочих были портнихами. Шить самим было много дешевле.

Родители Василия Семеновича Емельянова - С.П. и А.В. Емельяновы. 1912

Отец часто приходил с работы весь в нефти, с красными воспаленными глазами. В доме, сложенном из тесаных камней известняка, уложенного на глине, не было ни водопровода, ни канализации, ни освещения. Стояла плита, отапливаемая нефтью, на ней готовили пищу, и она же служила средством обогрева. На плите мать нагревала воду. Скорчившись в оцинкованном тазу, экономя каждую кружку воды, отец старался отмыть нефть. У него слипались пропитанные нефтью волосы. Водой удалить нефть из бороды и волос головы было невозможно, и он отмывал их керосином.

Потом, отдышавшись, он подходил ко мне и, заглядывая в мои книги и тетради, с надеждой и тоской произносил:

– Может быть, все же выучишься на писаря. Все-таки у писаря чистая работа, не то, что у нас – плотников.

…

Жизнь была монотонно однообразной, и дни протекали медленно. Мне и сейчас представляется, что тогда – в 1913 и 1914 годах дни были намного длиннее.

Время мучительно долго тянулось до обеда, а от обеда до ужина. Обеды же и ужины были удивительно короткими.

В те годы я, кажется, никогда не был сытым. Поэтому, вероятно, и запомнилось это деление дня на два периода – до обеда и после обеда. Обед и ужин в нашей семье всегда состояли из одного блюда – супа или щей.

Когда вся семья собиралась за столом, мать ставила на середину стола большое эмалированное блюдо, и все сидящие деревянными ложками вычерпывали его содержимое.

Нож был один. Его клали на стол для того, чтобы резать хлеб.

Впервые я получил отдельную тарелку в студенческой столовой Московской горной академии в 1921 году. До этого мне тарелкой, ножом и вилкой пользоваться не приходилось – их у нас попросту не было, а, кроме того, они и не нужны были. Такие блюда, где требовались нож и вилка, у нас в семье не готовились. В Красной Армии я ел или из солдатского котелка или из бачка – один бачок на десять человек.

На всю семью было одно полотенце. Оно висело у умывальника.

Во всех рабочих семьях пользовались самым дешевым мылом – обычно кусочком, обмылком, который оставался после стирки белья. Теперь такое мыло называется «хозяйственным».

Мыло, упакованное в цветную бумагу, называлось тогда у нас «личным» или «духовым», оно было недоступно по цене. Такое мыло попадало в руки очень редко. В нашей семье только тетки иногда получали в качестве подарка на день рождения по куску такого мыла.

Зубных щеток и порошка для чистки зубов и в заводе не было – зубы никто вообще не чистил.

Добыча нефти колодезным способом. Фото Александра Мишона

Я не помню, чтобы до революции у меня или других членов семьи были когда-нибудь покупные носки или чулки. Их всегда вязала мать, она же их и штопала. Покупные были дороги. А когда носки или чулки нельзя было больше чинить, мы их распускали и сматывали нитки в клубок. Смотанная старая пряжа использовалась для вязки новых чулок.

Отец вообще не носил ни чулок, ни носков – он пользовался портянками.

– Да разве носков-то напасешься, – можно было слышать от него, когда мать предлагала связать носки для него.

Для того чтобы удлинить срок носки обуви, отец шурупами привертывал к каблукам и на подошву железные пластинки, которые он нарубал из старых бочарных обручей. Ботинки становились тяжелыми и при хождении издавали железный лязг.

Так как не все пластины хорошо закреплялись, то некоторые хлюпали и звенели, что напоминало мне звон кандалов, который я слышал как-то, когда по улице гнали арестантов.

В первые же месяцы после революции я сменил свою обувь на солдатскую, вступив добровольцем в ряды Красной гвардии, и больше уже никогда не носил обуви с «кандальным звоном».

Перед отправкой на польский фронт. Сидит (во втором ряду слева) В. Емельянов. 1920 г.

…

Голодные дни 1920 года. В семье 8 человек детей – двое совсем маленькие. Самому младшему – Косте – три года. Хлеба дают по маленькому ломтику на день. Сколько в нем – в этом кусочке? Говорили, что одна восьмая фунта (56 грамм – ВН). Может быть, и так. К хлебу добавить нечего. Взрослые, правда, могли еще где-то в столовой получить немного супа, но домой, кроме хлеба, принести нечего. Получаемый мною хлеб я не ел, приносил брату Косте.

Все взрослые старались растянуть полученный кусочек хлеба на целый день. Резали его на небольшие дольки и прятали.

Костя тоже прятал свои дольки, он не съедал все сразу.

До сего времени передо мной стоит образ мальчика с удивительно серьезными глазами на бледном, без кровники, лице. Он целыми днями сидел на деревянной лошади-качалке, которую соорудил ему отец и, обняв обоими ручонками шею лошади, тихо раскачивался.

Я не помню, чтобы он чего-то просил или плакал. Дети рабочих учились терпению с пеленок.

…

Из детей – двоих спасти не удалось. Сначала умерла Нина, а затем Костя.

В нашей семье не было привычки плакать и причитать. Но я видел, как мать уголок фартука украдкой прикладывала к глазам.

Похоронив детей, отец долго ходил сумрачным.

Обычно, вернувшись с работы, умывшись и расчесав волосы, он или рассказывал о том, что у него интересного было на работе, или же просил почитать газету.

Теперь он замолк. Молча ходил по комнате, смотрел по сторонам, и мне казалось, что он ищет что-то.

Иногда он сурово произносил: «Не уберег. Силы не хватило» – и уходил из дома.

Как и Алексей Блохин, Василий Емельянов не удержал свою птицу удачи. Жизнь с ее непоколебимым реализмом равнодушно столкнула выскочек обратно в натоптанную колею. Мечта об образовании рухнула, в 15 лет Васе пришлось бросить и реальное училище, и бесплатную стипендию, и отправиться работать на нефтепромыслы – в одиночку отец никак не мог вытянуть младших детей, и ситуация в семье становилась все хуже и хуже.

В. Емельянов в классе, где он учился полвека назад.

Но вскоре после этого случилось событие, которое крест-накрест перечеркнуло планы миллионов людей – в феврале 1917 года в России произошла революция. А в октябре – еще одна.

Тогда, в 1917 году, сразу же после Октябрьской революции, 16-летний Василий Емельянов стал бойцом отряда Красной Гвардии в Азербайджане.

И меня этот выбор после прочитанного совсем не удивляет.

Вместе с ним сражаться добровольцами за революцию отправились отец и младший брат – 15-летний Николай. Шесть месяцев у персидской границы в ауле Молассанны, где в 1918 году была размещена рота, в которой служил Емельянов.

Затем Вася — в вооруженных отрядах Бакинской коммуны. После захвата Баку турецко-азербайджанской Кавказской исламской армией и установления власти мусаватистов – в большевистском подполье.

Там он вступает в партию, в 18 лет избирается секретарем подпольной партийной ячейки рабочих телефонной станции.

Расчетная книжка В. Емельянова на телефонной станции в Баку. 1920 г.

В общем, все та же обычная биография в необычное время.

Подполье. Партия. Боевая группа местной партячейки. Активное участие в бакинском восстании и вооруженном захвате города. Участие в подавлении мятежа остатков Дикой дивизии. Заявление об отправке на польский фронт. Но повоевать с Пилсудским Васе не довелось – Емельянов свалился с малярией и был отправлен на лечение в госпиталь. Дальше…

Дальше он сам так описывал случившееся в своих мемуарах: «Я был в военном госпитале, когда получил извещение, что мне предлагают пойти учиться. Малярия. Приступы через день. Хинина не было – меня поили настоем хинной корки. В ушах стоял постоянный звон, а во рту горечь и полная атрофия вкусовых ощущений. Но я хорошо усвоил сказанное когда-то дедом: «Были бы кости, мясо всегда нарастет». Учиться в Москву я поехал вместе с Тевосяном».

Да, Ваня Тевосян не забыл старого товарища по бакинскому подполью, вместе с которым они еще при мусавитистах пытались сдать экстерном экзамены за курс реального училища.

В начале 20-х Тевосян привез в Горную академию целую делегацию молодых бакинских коммунистов. Кроме Емельянова в бакинское землячество входили уже упоминавшийся Ваня Апряткин и Феликс Зильбер (второй справа в верхнем ряду), сын классика латышской литературы Мориса Эдуарда Зильбера, более известного под писательским псевдонимом Судрабу Эджус.

Отец Феликса был не только писателем, но известным революционером, и после активного участия в революции 1905 года был вынужден бежать из Риги и 11 лет учительствовать в Баку.

Феликс Зильбер

Впрочем, пора уже познакомиться с этим таинственным Ваней Тевосяном. Видите в правом нижнем углу парня-кавказца в кожаной куртке? Это он.

Металлург

Иван Тевадросович Тевосян, как вы наверняка догадались — армянин по национальности.

Именно Иван Тевадросович. Привычное «Иван Федорович» — русифицированный вариант. Кстати, по одной из версий, «Федоровичем» его сделал не кто иной, как товарищ Сталин. Якобы вождь самолично зачеркнул на поданном документе армянское отчество и написал сверху «Федорович».

Это, впрочем, почти наверняка выдумка.

Не верно и любимое армянскими авторами «Ованес Тевадросович». Не возьмусь говорить о причинах, но факт остается фактом – отец нашего героя, небогатый портной из города Шуши, что в Нагорном Карабахе, всех своих детей, кроме младшего Вартана, назвал неармянскими именами: Юлия, Иван и Изабелла.

Тевадрос Тевосян с детьми Юлией, Иваном (стоят), Изабеллой и Вартаном (сидят).

Иван родился то ли еще в 1901-м (22 декабря по старому стилю) году, то ли уже в 1902-м (4 января по новому) но, так или иначе – на снимке студентов МГА он младший.

Начало двадцатого века – мягко говоря, не лучшее время для армян. И я даже не про геноцид в Турции, в Российской империи тоже проблем хватало. Все первые десятилетия нового века – непрекращающаяся взаимная резня армян и азербайджанцев, с которой власти, похоже, просто не знали, что делать. Когда Ване не исполнилось и четырех, Тевосяны после страшной шушенской резни бежали в Баку. Поначалу жить было просто не на что, и Юлия с Ваней ходили с котелками просить еду у русских солдат, расквартированных в находящихся неподалеку казармах. Потом стало полегче, но это была смена нищеты на бедность, не более того. В восемь лет Ивана отправили учиться, но единственное, что смогла «потянуть» семья – двухгодичную русскую православную школу. Ваня оказался единственным армянином в классе, и поначалу ему пришлось очень нелегко, прежде всего - из-за плохого знания языка. Впрочем, к концу первого года он уже говорил по-русски без акцента и писал без ошибок. Мальчик вообще оказался идеальным школьником: тетради исписаны каллиграфическим почерком без единой помарки, учебники содержались в настолько идеальном виде, что над перфекционизмом старшего сына в семье постоянно подшучивали.

После церковноприходской школы настал черед трехгодичной торговой школы, но уже – в свободное от работы время. Сначала Ваня переписывал своим образцовым почерком школьные бумаги, потом потихоньку репетиторствовал, потом, наконец, работал уже на полную ставку в Волжско-Бакинском нефтяном обществе: конторщик, счетовод, помощник бухгалтера…

Потом революция, смутные времена, опять обоюдные погромы – гораздо более страшные и масштабные. Юноша никогда не оставлял мечты о среднем образовании и потому поступил в вечернюю гимназию. Там он, кстати, в поисках нужного учебника по истории, и познакомился с юным телеграфистом Васей Емельяновым.

Вскоре молодые люди выяснили, что состоят в одной и той же партии, причем у Тевосяна партийный стаж больше. Старшая сестра Юлия и ее жених Левон Мирзоян еще весной 1917 года признались Ване, что стали членами партии большевиков. Вскоре 15-летний клерк Волжско-Бакинского нефтяного общества взахлеб читал марксистскую литературу, а на собраниях и митингах, открыв рот, слушал Степана Шаумяна, Алешу Джапаридзе, Ивана Фиолетова, Анастаса Микояна и других «бакинских комиссаров».

Год спустя, в июне 1918 года, 16-летний Иван Тевосян становится членом РСДРП (б).

А через пару месяцев, в сентябре, советская власть в Баку пала.

26 бакинских комиссаров были расстреляны и зарублены шашками на перегоне между станциями Ахча-Куйма и Перевал, а вошедшие в город части Кавказской исламской армии в отместку за мартовскую резню азербайджанцев учинили в Баку беспрецедентный армянский погром. Тевосяны спаслись только тем, что спрятались под полом в своем домишке.

И.И. Бродский. Расстрел 26 бакинских комиссаров.

Большевики ушли в подполье, и одним из самых деятельных партийных активистов неожиданно для многих становится Ваня Тевосян. Как он сам двадцать лет спустя писал в автобиографии: «Весь период, начиная с конца 1918 года и до 28 апреля 1920 года, работал в Бакинском подполье. До марта 1919 года был рядовым. В марте с организацией подпольного Городского районного комитета вошел членом комитета. Затем членом президиума, а с августа 1919 года секретарем Городского районного комитета вплоть до захвата власти». Написано сухо, но если вспомнить дату рождения, то несложно подсчитать, что одним из руководителей бакинского подполья Тевосян стал, когда ему не исполнилось и 18 лет.

Его товарищ по подполью Василий Емельянов был куда красноречивее: «После … знакомства мы стали с Тевосяном регулярно встречаться на занятиях в вечерней гимназии. Вскоре я узнал, что это он и есть тот самый «Ваня», который подписывает поручения и решения нашей районной партийной организации. Как секретарь ячейки, я эти решения, получаемые нами через Бутикова, зачитывал на собраниях. Они печатались на тонкой папиросной бумаге и были очень короткими.

… Вспоминая насыщенные событиями апрельские дни 1920 года, когда партийная организация интенсивно готовилась к захвату власти, мне трудно теперь представить, что одним из активных организаторов подпольной работы в это время был худенький паренек с копной густых черных волос и большими серьезными, всегда наполненными заботой глазами. Его звали тогда Ваня или Вано. Тевосяну в то время было всего восемнадцать лет».

Потом… Потом была подготовка к восстанию, нелегальный ввоз оружия, создание и обучение вооруженных рабочих дружин. «Товарищ Ваня» (он так и подписывал документы) избран членом тройки Городского района по организации восстания.

И вот этот день настал – вернее, не день, а ночь. В ночь с 27 на 28 апреля 1920 года части Красной армии перешли границу Азербайджана, чтобы поддержать восставших.

Киров (второй слева), Орджоникидзе (третий слева), Микоян (первый ряд, второй справа) среди красноармейцев и командиров 11-й армии на вокзале в Баку, май 1920 года.

А в городе в эту ночь рабочие дружины захватывали одно правительственное здание за другим. Матвей Канторович, также соученик Тевосяна по вечерней гимназии, и соратник по подпольной борьбе, вспоминал: «В ночь на 29 апреля И.Ф. Тевосян с группой товарищей держали под стражей в помещении бывшего полицмейстерства арестованного… генерала Тлехаса. Усталые до изнеможения во время событий первого дня восстания, они сидели за столами, положив голову на руки. Кто-то лежал на трех рядом стоявших стульях, свернувшись калачиком. Такую картину автор этих строк застал в 5 часов утра...».

Генерал Тлехас вскоре приговором революционного трибунала без особых судебных формальностей был расстрелян как контрреволюционер и мусаватист. А Иван Тевосян возглавил Городской районный комитет.

Делегатский билет N 1683 Вани Тевосова (Тевосяна И.Т.) на Съезд народов Востока 1920 г.

Более полугода Тевосян руководил райкомом, создавал новые органы власти, принимал в партию новых большевиков, во многих выданных тогда партбилетах стояла его подпись – «Ваня».

Мандат N 351 Вани (Тевосяна И.Т.), члена Бакинского Совета рабочих, красноармейских и матросских депутатов.

Тогда же в Баку он познакомился еще с одним молодым коммунистом, Борисом Ванниковым. Да, да, тем самым, «дважды сидевшим трижды Героем», представителем той же блестящей плеяды «сталинских маршалов промышленности», к которой принадлежал и сам Тевосян. Кстати, они практически одновременно, в 1939 году, станут членами правительства: Тевосян – наркомом судостроительной промышленности, а Ванников – наркомом вооружения СССР.

Легенды советской промышленности. Слева направо: Д.Ф. Устинов, Б. Л. Ванников, А. И. Ефремов, В. А. Малышев, 1943 г.

Но до этого еще много десятилетий, а пока в начале 1921 года бакинские коммунисты избирают Ивана Тевосяна делегатом Х съезда РКП(б) с правом решающего голоса.

После съезда – подавление Кронштадского мятежа. По словам Фадеева, Тевосян тогда попал в Сестрорецк, в группу ТАОН – тяжелой артиллерии особого назначения. Ему повезло больше, чем будущему соседу по общаге — в отличие от Фадеева, он остался цел и невредим.

Иван Тевосян на фото участников подавления Кронштадтского восстания. В центре Климент Ефремович Ворошилов.

После Кронштадта 19-летнего Тевосяна вызвали на Воздвиженку, в ЦК партии. Многих вернувшихся из Кронштадта делегатов тогда туда вызывали – высказать благодарность за проявленное мужество и преданность делу партии. Словесную и не только. С Тевосяном беседовал секретарь ЦК РКП(б) Емельян Ярославский. Поблагодарив от имени партии и поздравив с победой, он предложил молодому большевику поступить на учебу в Коммунистический университет имени Свердлова, самое престижное тогда учебное заведение, специально созданное для обучения советской и партийной элиты. Мол, вы, товарищ Тевосян, многократно проверенный в деле коммунист, к тому же нам сейчас очень нужны национальные кадры для руководства республиками.

Как мне представляется, проблема была в том, что товарищ Тевосян не хотел быть национальным кадром. Он хотел быть самим собой, представлять ценность безотносительно своей национальности. Поэтому лестное предложение отклонил, но, по возможности, попросил дать ему возможность обучаться в техническом вузе – исполнить давнюю мечту о получении инженерной специальности.

Николай Александрович Михайлов, известный советский журналист и партийный функционер, так излагает финал этой беседы в очерке «Свой человек» в сборнике «Люди Страны Советов»:

«Мне нравится твоя настойчивость. Мы идем тебе навстречу, потому что будем развивать промышленность. Нам нужны инженеры, – говорил Ярославский, глядя на Ваню сквозь толстые стекла очков. – У тебя есть характер, и если ты по-настоящему хочешь стать инженером, ты им будешь».

На следующий же день Тевосян получил направление со следующим текстом: «Центральный Комитет РКП(б) командирует Тевосяна Ваню в распоряжение Горной академии».

***

Я рассказал почти обо всех персонажах с фотографии, но одного героя моего романа на ней нет – как я уже говорил, он остался за кадром. Этот студент не жил в общежитии, как остальные мои герои, но их тесная дружба, продолжавшаяся всю жизнь, меньше от этого не стала. Так что – без промедлений, в тот же час, позвольте познакомить вас.

Управленец

Аврамий Павлович Завенягин родился под звон колоколов в светлый день Пасхи, 1 апреля все того же общего почти для всех моих героев 1901 года. Произошло это на железнодорожной станции Узловая, что в Тульской области. Родился он в семье паровозного машиниста Павла Устиновича Завенягина и был девятым и последним ребенком.

Свое редкое имя – Аврамий – получил благодаря популярному тогда «Сытинскому календарю», утверждавшему, что 1 апреля – день Святого мученика Аврамия. Позже в имя усилиями паспортисток вкралась вторая буква «а», благодаря чему у его детей оказались разные отчества: сын всю жизнь был Юлием Аврамиевичем, а дочь – Евгенией Авраамиевной.

В многодетной семье, впрочем, количеством букв не заморачивались и звали последыша просто Авраней.

Но это продолжалось недолго.

Практически всю жизнь Аврамия Павловича звали именно Аврамием Павловичем, это отмечают все мемуаристы. Всегда звали. Даже когда он был студентом-первокурсником.

Вот что писал его однокашник Василий Емельянов, наш Ядерщик: «Авраамий Павлович Завенягин был бывшим секретарем укома, его всегда, даже в студенческие годы, звали — Абрам Павлович». Ему вторит и другой бывший студент Горной академии, геолог Леонид Громов: «Я не помню, чтобы кто-нибудь называл его по имени, только Абрам Палыч. Не помню, чтобы кого-нибудь из студентов, кроме него, называли по имени-отчеству. … И это получалось само собой, безо всяких с его стороны претензий или подсказок».

Интересен также следующий факт. Сам Аврамий Павлович, как и было положено в патриархальных семьях, всю жизнь звал своих родителей на «вы». В этом, конечно, нет ничего особенного. Удивительнее другое - с какого-то момента и Павел Устинович вдруг начал «выкать» своему младшему сыну, и так они оказывали друг другу взаимное уважение много-много лет.

Как рассказывала дочь нашего героя, в семье любили вспоминать эпизод, как дед, узнав о назначении сына директором Магнитки – главной тогдашней стройки страны, о которой радио и газеты трещали с утра до вечера, немедленно приехал в Москву. «Он был очень взволнован, долго колебался и все-таки задал своему взрослому сыну один-единственный, но важный вопрос: «Аврамий, а Вы справитесь с этой работой?».

Павел Устинович Завенягин

Все эти странности с именованиями объяснялись просто – Аврамий Палыч обладал уникальным врожденным талантом.

Кому-то от природы дается абсолютный слух, другому – голос, который даже «ставить» не надо. Третий отродясь спортом не занимался, но ему от рождения дана невероятная сила – я таких людей видел. А Аврамию Павловичу при рождении выдали непревзойденное умение управлять людьми и решать поставленные задачи.

Аврамий Павлович Завенягин был управленец милостью божьей.

Создателя польской «Солидарности» Леха Валенсу, помнится, за его врожденный талант политика часто называли «политическим животным». В таком случае Завенягин был «животным управленческим» - никто лучше его не мог решить поставленную задачу оптимальным способом, при этом используя имеющиеся ресурсы самым эффективным образом. Не случайно всю жизнь любимым изречением Завенягина были слова поэта Баратынского: «Дарование есть поручение, и должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия».

Этот его талант проявился еще в ранней юности, когда он учился в реальном училище в соседнем с Узловой городке Скопине.

А. Завенягин – ученик реального училища.

Как и все мои герои, Завенягин очень рано пришел в революцию – он стал членом партии большевиков в 16 лет, сразу после революции, в ноябре 1917 года.

И, едва вступив, ушел в организаторскую работу как рыба в воду.

День и ночь он ведет партийную работу в Туле, Узловой, Скопине и Рязани. Правда, когда началась Гражданская война, прятаться за партийной работой он не стал. Тогда молодой редактор рязанской газеты «Известия» написал сестре Марии: «Во вторник еду на фронт или в Москву на командные курсы. Иного выхода нет. Колчак, окаянный, напирает. Успокой домашних. Напишу как-нибудь больше. Если мама вздумает ехать ко мне – отговори. Желаю счастья».

Как известно, нигде люди не растут так быстро, как на войне. Гражданскую войну юный Завенягин закончил в полковничьей должности начальника политотдела Рязанской пехотной дивизии. А после расформирования дивизии 18-летнего комиссара партия отправляет на партийную работу в Донбасс – «всероссийскую кочегарку».

***

Регионы, обретшие собственное лицо, крайне неохотно с ним расстаются.

Донбасс - не исключение.

Донбасс всегда похож на Донбасс – и в десятые годы XXI века, и в девяностые века XX, и в двадцатые годы все того же XX. Во все времена и при любых режимах там все те же степи, все те же терриконы, и те же пресловутые «донецкие четкие пацанчики».

С последней составляющей в 20-е годы XX века было особенно хорошо.

1-й Запорожский пеший полк имени гетмана Дорошенко армии УНР вступает в Бахмут, апрель 1918 года.

В Гражданскую войну на территории Донбасса творился форменный дурдом – по этой территории, хаотично сменяя друг друга, шастали большевики, белогвардейцы-калединцы, «самостийники» Центральной Рады, опять большевики, но уже Донецко-Криворожской республики, чубатые гайдамаки, сечевые стрельцы и запорожцы УНР, чопорные австрийские и германские оккупанты, опять «шароварники», но уже гетманские, рудничные партизаны, донские белые казаки-красновцы, англо-французские войска, повстанческие отряды анархо-комунистов, деникинцы Май-Маевского, красные стрелковые дивизии Антонова-Овсеенко, махновская Революционная повстанческая армия Украины, врангелевцы…

Атаман Гайдамацкого коша Слободской Украины Е.И. Волох

Местное население от всей этой кутерьмы малость озверело и решило не оставаться в стороне.

Едва ли не каждое уважающее себя село формировало собственные силы самообороны, в просторечье именуемые «бандой», во главе с каким-нибудь батькой-атаманом. Чаще всего такое формирование контролировало свой район, но при случае не отказывало себе в удовольствии пошарить в закромах у соседей. Количество таких отрядов не поддавалось никакому учету, их были тысячи, они возникали и исчезали, иногда собирались в довольно крупные альянсы, чтобы в любой момент рассыпаться.

В 1920 году, когда Завенягин был прислан устанавливать Советскую власть в Донбассе, дурдом был в самом разгаре. Большинство городов Донбасса контролируют большевики, в Волновахе и Мариуполе – врангелевцы, Старобельск держат махновцы.

При этом за пределами крупных населенных пунктов никакой власти нет, окромя тех самых сбившихся в неисчислимые банды местных «хлопчиков» с обрезами.

Зато с махновцами, в облегчение большевикам, заключены «старобельские соглашения», по которым «красные» большевики и «черные» анархисты - последователи батьки Нестора - образуют временный альянс, призванный выбить с Донбасса идеологически чуждых «белых» врангелевцев. Чтобы потом сторонники социалистического выбора уже с чистой совестью продолжили резаться между собой.

Штаб махновской Повстанческой Армии обсуждает проект разгрома врангелевцев, Старобельск, 1920 г.

Впрочем, Завенягин в боях участвовал мало, в основном работал по призванию – управленцем. Потому как война войной, но главная задача была вовсе не в уничтожении недобитых банд. Донбасс в те годы являлся главной топливной базой страны. И именно восстановление добычи угля было первоочередной задачей. В созданную Украинскую трудовую армию мобилизовывались все квалифицированные шахтеры в возрасте до 50 лет, а технические специалисты — до 65 лет. В июне 1920 года юзовская газета «Диктатура труда» писала: «Наша очередная задача — неуклонное проведение трудовой повинности… Поголовная мобилизация всех нетрудовых элементов… В трудовой республике нет места паразитам и бездельникам. Их или расстреливают, или перемалывают на великих жерновах труда».

Забота у нас простая, забота наша такая - Жила бы страна родная и нету других забот. И снег, и ветер, и звезд ночной полет, Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

И новом месте Завенягину, как говорится, «черт ворожил». В силу своего природного таланта он делает блестящую карьеру и быстро растет в чинах и должностях.

Правда, всякое бывало - там, в Донбассе, Завенягин получает свою первую и единственную судимость и серьезный срок: в 1920 году он был осужден Ревтрибуналом XIII армии на 15 лет за преждевременную эвакуацию г. Юзовки, ныне Донецка. Правда, реально отсидел не 15 лет, а несколько дней, после этого приговор был отменен, а осужденный реабилитирован постановлением ЦКК РКП (б).

Именно там, в Донбассе комиссар превратился в чиновника.

На новом месте Аврамий Павлович становится, в нынешней терминологии, главой администрации различных городов. Причем не маленьких. Сразу по приезду в Донбасс, в феврале 1920 года он занимает должность председателя уездного революционного комитета в широко известном с недавних пор городе Славянске.

Завенягин Авраамий Павлович, председатель уездного ревкома г. Славянска.

А уже в сентябре переводится секретарем уездного комитета партии в Юзовку.

На наши деньги – мэр Донецка. И это в 19 лет!

Впрочем, как позже писал современник Завенягина Александр Козачинский в книге «Зеленый фургон»: «Ему было всего лет восемнадцать, но в те времена людей можно было удивить чем угодно, только не молодостью».

Чтобы казаться хоть немного солиднее, Завенягин отпускает усы модного тогда фасона, сегодня именуемого «под Гитлера». Словно в отместку за это, ехидный Фатум тут же «помог» ему выглядеть еще взрослее – уже в 20 лет секретарь укома неожиданно начал лысеть.

Как и Фадееву и Тевосяну, Завенягину совершенно незачем было срываться в Москву, у него и на своем месте все было прекрасно. Аврамий Павлович быстро сошелся с местными коммунистами и нашел в Донбассе как настоящих друзей, так и полезные знакомства, которые потом не раз пригодятся ему в жизни.

Лучшим другом Аврамия на долгие годы стал председатель уездного Совета трудящихся Тит Коржиков, с которым они вместе возглавляли юзовский уком.

Пускай нам с тобой обоим беда грозит за бедою, Но дружбу мою с тобою одна только смерть возьмет. И снег, и ветер, и звезд ночной полет, Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

Вот фотография тогдашнего руководства Юзовки – Коржиков в центре, слева от него, в папахе – Завенягин.

Вместе с Титом им пришлось пройти "и Крым и Рым" - тогда без этого было нельзя. Как я уже говорил, Донбасс в 20-е очень напоминал Донбасс в 90-е – это было лоскутное одеяло из территорий, контролируемых множеством группировок, находившихся между собой в сложных отношениях.

И значимость каждой группировки определялась по количеству бойцов, которых она могла выставить, поэтому периодически приходилось выходить «стоять за други своя».

Например, «укомовским», к которым принадлежал Завенягин, несмотря на их высокий формальный статус, периодически приходилось просить о поддержке парторганизацию юзовского техникума. А предводительствовал этими прославленными в городе бойцами недавно вернувшийся с Гражданской молодой коммунист по имени Никита, по фамилии Хрущев.

Н.С. Хрущев (в центре, в черной папахе) в группе участников совещания начальников политотделов и командиров дивизионов 9-й Кубанской армии. Октябрь 1920 г.

Вождь

Хрущев, на удивление, не сыграет такой уж большой роли в жизни моего героя, хотя совместно прожитую бурную молодость вождь помнил всегда. Я бы даже сказал – вспоминал с большим удовольствием. Никита Сергеевич, кстати, из образа «донецкого четкого пацанчика» не выходил довольно долго, вот будущий «кукурузник» (слева) с друзьями на отдыхе в Кисловодске в начале 30-х годов.

И здесь важно понимать один нюанс – хотя формально Хрущев был подчиненным Завенягина, реальные отношениях укома и партийных организаций города были не отношениями начальника и подчиненных, а скорее – сеньора и самовольных вассалов.

Объединившись, «вассалы» могли без проблем низложить «сеньора», что и произошло с преемником Завенягина Константином Моисеенко.

Вот как об этом рассказывает сам Хрущев в мемуарах:

Секретарем уездного комитета партии у нас был Завенягин. Когда я кончал рабфак, то секретарем окружкома (тогда от уездов перешли к округам) стал уже Моисеенко. <…> В апреле 1925 г. открылась XIV партийная конференция. Меня избрали на нее от Юзовской парторганизации. Во главе ее стоял Моисеенко («Костян», как мы его называли), о котором я уже упоминал. Это был студент, не окончивший медицинского института, прекрасный оратор и хороший организатор. Его отличал сильный мелкобуржуазный налет, а его связи и окружение были чуть ли не нэпманскими. Поэтому мы его выставили потом из секретарей.

Н. Хрущев. 1920-е.

Кстати, поведение «донецких», предводительствуемых «Костяном», на партконференции в Москве Хрущев описывает тоже довольно откровенно:

А жили мы тогда в Каретном ряду, в Доме Советов (так, что ли, он назывался). Жили довольно просто, нары там были, и мы, как говорится, впокат на них спали. Я помню, что тогда Постышев, кажется, секретарь Харьковской парторганизации, приехал с женой и тоже так, в ряду, спал вместе с нами, и там же, рядом, спала его жена. Это вызывало шутки в отношении Постышева. Мы тогда были все молоды.

Никита Хрущев с женой Ниной Кухарчук, 1924 г.

Хрущев вообще на удивление откровенно рассказывает в воспоминаниях об этой своей «пацанской» натуре. Вот как уже на закате жизни он вспоминал о поездке в своих мемуарах:

Это для меня было большой радостью. Главное — возможность побывать в Москве, посмотреть столицу, побывать на всесоюзной конференции, послушать и увидеть вождей. Украинской организации на конференции было отведено центральное место в зале. Слева от нас сидела Московская делегация, а справа — Ленинградская. Мы занимали центр зала, а в этом центре у Юзовской делегации были первые места. Вообще пролетарской Донбасской организации принадлежало боевое положение в партийной организации Украины. <…>

Я рано вставал и пешком шел в Кремль, чтобы прийти раньше других делегатов и занять выгодное место. Каждая делегация имела отведенные ей места, а уж внутри делегации каждый делегат занимал то место, которое было свободно. Вот мы и хотели сохранить за собой первые места перед трибуной. Поэтому надо было вставать пораньше и бежать туда без завтрака. Однажды я вышел и сел на трамвай, не зная маршрутных номеров, а трамвай, оказывается, не туда шел, куда мне нужно, и он меня завез неизвестно куда. Тогда я отказался от услуг транспорта и стал ходить пешком. Приходилось рано вставать и бежать, но зато я приметил путь, как добраться безошибочно в Кремль с тем, чтобы занять в зале место поближе.

Потом начали делегации фотографироваться. Уже тут, на конференции, выделялся Сталин. Он был признан первой персоной не только нами, рядовыми руководителями партийных организаций. Руководитель нашей областной партийной организации Моисеенко обратился с просьбой к Сталину от Юзовской делегации сфотографироваться с нами.

Я все-таки нашел это фото. Никита Сергеевич – над Сталиным.

Казалось бы – молодой человек впервые приехал в столицу из провинции, и какие же впечатления у него остались? О чем он рассказывает?

О том, как мы там себя поставили.

И ни о чем другом - лучшие места заняли и весь съезд держали!

В отличие от того же Завенягина, никогда не учившийся толком Хрущев так и остался по сути своей бойцом и крышевальщиком, тот же Карибский кризис – это классический нахрапистый «наезд» и разочарованное «включение задней» после полученного отпора. Он до максимума прокачал умение ставить себя и нагибать других – но так и не научился ничему, кроме этого.

И в этом – главная проблема этого человека.

Да, Хрущев не был дураком. Он был неглупым, хитрым и изворотливым царедворцем, рано поднаторевшим в политических интригах и административной игре.

Но он не был умным человеком. Те же его воспоминания очень трудно читать – там нет ни одной умной мысли, ни одного нетривиального суждения. Ему отчаянно не хватало глубины – отсюда, как думается, и его бесконечные кампании, восторженная реализация любой идеи, пришедшей (а чаще – привнесенной) ему в голову.

Впрочем, до этого еще далеко. А пока вернемся к Завенягину.

Управленец

Казалось, у нашего прирожденного менеджера все было хорошо и определено на много лет вперед.

Карьера складывается замечательно, работа интересная, подчиненные уважают, у начальства на хорошем счету. Еще и невеста появилась, местная красавица Мария Рожкова, с которой он познакомился на митинге памяти партработников, зарубленных бандитами знаменитого атамана Москалевского, более известного как «Яшка – Золотой зуб». Дело полным ходом шло к свадьбе…

И так же, как в жизни каждый, любовь ты встретишь однажды. С тобою как ты отважно сквозь бури она пройдет. И снег, и ветер, и звезд ночной полет, Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

Но человек, как известно, предполагает, а бог располагает. Фадеева и Тевосяна с места сорвал съезд партии. С Завенягиным приключилась история поинтереснее.

Когда я говорю, что обстановка в Донбассе в 20-е напоминала Донбасс 90-х, следует понимать, что, кроме сходства, были и принципиальные отличия. Братки 90-х делили заправки и рынки, то есть бились за бабло. В 20-е же люди дрались за светлое будущее. За свое видение, как планете – не меньше! - жить дальше.

По сути, Гражданская была религиозной войной, чем в немалой степени объясняется ее ожесточенность.

Если вы еще раз взглянете на фотографию Юзовского укома, ни у кого из снявшихся не заметите золотой цепи или «гайки» на пальце. Более того - некоторые из руководителей крупного города одеты откровенно бедно.

Но их это не смущало.

Они были идеалистами.

Несмотря на все свои управленческие таланты, Аврамий Павлович отнюдь не всегда поступал так, как этого требовала логика служебного роста. И это очень важный момент. Завенягина многие считали «арифмометром на ножках», лишенным эмоций супермозгом, постоянно просчитывающим в голове оптимальные ходы.

Терехов Р.Я. и Завенягин А.П. Юзовка 1921 г.

Это и так, и не так одновременно.

Да, он очень хорошо умел просчитывать ходы. Но при этом Аврамий Павлович не был бездушной машиной. Он был человеком, причем человеком, имеющим идеалы. Он, как и все мои герои, искренне верил, что они строят новый – и лучший! – мир. Воплощают в жизнь вековечную мечту человечества о царстве справедливости. И это были не громкие слова. Это была искренняя вера идеалиста, неподдельная и необъятная мечта, за воплощение которой эти мальчики готовы были заплатить – и платили! - самую дорогую цену.

Пока я ходить умею, пока глядеть я умею, Пока я дышать умею - я буду идти вперед! И снег, и ветер, и звезд ночной полет, Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

Однажды в Юзовке случилось нашумевшее происшествие – по улицам катался открытый автомобиль, в котором веселилась компания молодых людей.

Нетрезвые партработники в компании молодых сотрудниц горланили песни и стреляли в воздух из револьверов.

Это смотрелось тем отвратительнее, что время было самое что ни на есть голодное, и большинство жителей города не то что самогона – хлеба не видели, макухой питались.

Как выяснилось, загул устроил начальник Юзовского каменноугольного района Иван Чугурин.

Иван Чугурин

И вот здесь мои герои делают серьезную управленческую ошибку, но не предают свои идеалы. Аврамий Завенягин и председатель исполкома Тит Коржиков прореагировали предельно жестко – партийное бюро приняло постановление о снятии Чугурина с должности и исключении его из партии.

Казалось бы - справедливость восторжествовала. Но за справедливостью пришла логика аппаратной борьбы, которая работает во все времена и при всех режимах.

Иван Чугурин был непростым человеком. Дело даже не в том, что он, как и Завенягин, был членом ЦИК Украины. Гораздо важнее формальной должности был неформальный вес.

Проштрафившийся руководитель был не чета никому не известному молокососу-выскочке Завенягину. Иван Чугурин был проверенным товарищем, старым большевиком с дореволюционным стажем, членом ВКП (б) с 1902 года, учеником Ленина, одним из авторов большевистских манифестов в феврале 1917 года. В апреле 1917-го именно Чугурин встречал Ленина, вернувшегося в Петроград из эмиграции, на Финляндском вокзале и лично вручил Ильичу партийный билет под номером 600.

Еще серьезнее был тот факт, что Чугурин был ставленником самого Георгия Пятакова, кандидата в члены ЦК РКП (б), который еще год назад был главой Временного рабоче-крестьянского правительства Украины, а ныне занимал в Москве должность председателя Центрального правления каменноугольной промышленности.

Ответка последовала незамедлительно – Пятаков потребовал снятия Завенягина с занимаемой должности.

Началась подковерная борьба.

Владимир Ленин и Георгий Пятаков

На удивление, силы оказались практически равны. Конечно же, аппаратный вес Пятакова был несопоставим с ничтожными возможностями «политического Маугли» Завенягина, который до сих пор не обзавелся приличным покровителем. Но большинство донецких большевиков сами встали на сторону молодого коммуниста – просто потому, что он стоял за правду. Не забывайте, что это все-таки были романтические двадцатые годы.

Поначалу успех был на стороне противников Аврамия Павловича. Из партии его исключить не получилось, но с должности Завенягина сняли и отправили из Донецка руководить райцентром Старобельск. И дело было даже не в переводе из местной столицы в глухомань, просто работать в Старобельске Завенягину было весьма проблемно.

Хотя бы потому, что город контролировали бандиты - остатки банд Махно, Маруси и Каменюка.

Аврамий Палыч с назначением соглашается, и его сторонники собирают ему в Юзовке отряд из верных людей – выделили около 70 человек. Вскоре они выдвигаются занимать Старобельск.

К городу пробивались с боями, особенно трудным оказался участок от станции Сватово до Старобельска – очень уж не хотели бандиты выпускать из-под контроля важный железнодорожный узел. Пришлось Завенягину просить о помощи железнодорожных рабочих. Те людей дали, и в сентябре 1921 года Старобельск был взят.

Не надобно нам покоя, судьбою счастлив такою. Ты пламя берешь рукою, дыханьем ломаешь лед.

И снег, и ветер, и звезд ночной полет, Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

Власть в городе перешла к ревкому, который возглавил Завенягин.

Впрочем, укрепиться удалось только в самом городе, а на дорогах по-прежнему «шалили».

Так Аврамий и сидел в городе, как мятежный барон в осажденном замке.

Между прочим, начальником Старобельской ЧК у Завенягина был не кто иной, как Дмитрий Медведев. Только на Дмитрий Анатольевич, а Дмитрий Николаевич, не плюшевый, а стальной.

Тот самый легендарный Дмитрий Николаевич Медведев, страшный сон атаманов донбасских повстанческих отрядов и главарей одесских уголовных банд, до войны дважды уволенный из рядов НКВД, а в войну ставший командиром созданного Судоплатовым легендарного «партизанского отряда специального назначения «Победители».

Того самого, где воевали наши выдающиеся разведчики Николай Кузнецов, Николай Струтинский, Африка Де лас Эрас и многие другие.

Жилось им в Старобельске весело. Как вспоминает дочь Завенягина Евгения, отец однажды прислал к матери, тогда еще невесте, красноармейца с письмом, в котором просил приехать. «Мама колебалась, не знала, что ответить. Красноармеец решил, что она боится, и стал убеждать, что опасного ничего нет, один участок только и нужно проскочить, а он ей на всякий случай пулемет даст, чтобы отстреливаться».

Такие вот романтические свидания назначались тогда…

Открытие первого в Старобельске памятника "Борцам революции", на заднем плане пожарная часть.1924 г.

Потом качели качнулись в другую сторону – донецким коммунистам удалось продавить решение о восстановлении Завенягина в должности секретаря Юзовского укома партии. Это грозило вывести конфликт на новый виток напряженности, поэтому, судя по всему, уставшие от борьбы конфликтующие стороны заключили мировое соглашение, предусматривающее размен по принципу «ни нашим, ни вашим».

Поскольку примирение невозможно, а выигрыш любой из сторон проблематичен, Донбасс должны были покинуть обе конфликтующие стороны – и Завенягин с Коржиковым, и Чугурин со своими людьми, но всем дали возможность сохранить лицо.

В частности, было решено, что Аврамий Павлович Завенягин и Тит Михайлович Коржиков уедут в Москву на учебу.

Коржиков собирался продолжить партийную карьеру, поэтому выбрал Государственный институт журналистики – был такой вуз в Москве, позже переименованный в Коммунистический институт журналистики. Завенягин же, к удивлению многих, отдал предпочтение инженерной стезе и поступил в Московскую горную академию. Единственное, что смогли продавить юзовские коммунисты – постановление, откладывающее отъезд на год. Из-за него Завенягин и начал учебу в академии позже своих ровесников.

Не думай, что все пропели, что бури все отгремели.

Готовься к великой цели, а слава тебя найдет.

И снег, и ветер, и звезд ночной полет,

Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

(стихи Льва Ошанина)

Зато перед отъездом жених и невеста наконец-то поженились. Так Завенягин и прибыл в Горную академию – с молодой женой и ее приданным, состоящим из швейной машинки «Зингер» и неподъемного сундука с коваными ручками.

Кто только потом не спал на этом сундуке - включая Хрущева, нагрянувшего как-то в столицу покупать себе охотничье ружье и остановившегося у бывшего начальника.

Собственно, на этом я заканчиваю знакомить вас с героями своей книги.

Все пятеро представлены.

Судьба уже собрала их вместе, и пока Завенягин отрабатывает год в Юзовском укоме, его будущие друзья начинают осваиваться в Московской горной академии…

Математик и другие

Как же жили студенты одного из первых советских вузов? Выпускник Московской горной академии Илья Шейнман в книге «Люди Сталинградского тракторного» вспоминал об этом так:

«Учились мы в вузе в изрядно суровых условиях, в здании, где раньше помещалось «Училище для слепых и сирот». В этом же здании, на четвертом этаже, помещалось и наше общежитие. В доме шел непрерывный, затяжной ремонт, и мы всегда ходили измазанными, в глине и известке. В спальнях стояли нары, на нарах лежали матрацы, набитые стружкой. Мы сидели на лекциях в валенках, в пальто, в тулупах. Преподаватели часто тоже приходили в валенках. Помню, у профессора Гребенчи подшитые валенки были так велики, что носки их загибались кверху. Написав что-нибудь на доске мелом, профессор Гребенча стирал написанное рукавом и тут же отряхивал рукав. Поднималось много пыли.

Питались мы скудно, приходилось посылать, например, студенческую делегацию в Донбасс за салом. В течение нескольких дней после этой поездки мы подкреплялись супом, в котором плавали кусочки сала.

Почти каждому из нас приходилось, кроме учения, работать. Сверх того, многие имели колоссальную общественную нагрузку. Приходилось работать в десятках разных комиссий. Все это не позволяло нормально учиться. Занимались напором. К началу зачетной сессии садились на месяц и «зудили» днем и ночью. Чертили иногда по двадцать часов подряд».

Профессор Гребенча, похоже, был в те годы притчей во языцах, его вспоминают практически все выпускники. Василий Емельянов, наш Ядерщик, совершенно независимо от Шейнмана, писал в своих мемуарах: «До сих пор стоит передо мной фигура профессора по математике М.К. Гребенчи в изношенном пальто, напоминающем какой-то странный мешок, который он подпоясывал сплетенной из мочалы веревкой. Потирая озябшие руки, он брал мел и говорил нам об основах дифференциального исчисления, силясь написать мелом уравнения: мел крошился, царапал доску и не писал».

Впрочем, уроженец молдавского села с шикарным названием Малаешты, был знаменит не только внешним видом. Как вспоминал еще один выпускник МГА, известный нефтяник Иван Сергеевич Поляков, ему «запомнились изречения из студенческого фольклора: «Кто у Гребенча (профессора-математика, строго экзаменовавшего студентов) не бывал, тот страха не видел», «Сдав экзамены по математике, останешься студентом МГА».

Михаил Кузьмич Гребенча работал в институте практически со дня основания, причем поначалу немногим отличаясь от студентов. Биография, по крайней мере, у него была практически та же.

Студент физико-математического факультета Московского университета в апреле 1918 года вступил добровольцем в ряды Красной Армии. Участник Гражданской войны, принимал участие в боях на Южном фронте, контужен, после чего был демобилизован в октябре 1918-го. По возвращении с фронта восстановился в Московском университете, который окончил в 1919 году.

В том самом голодном 19-м году устроился на работу в Московскую горную академию, да так и провел здесь всю свою жизнь. В 1920 году стал профессором, заведовал математическим кабинетом – так тогда называли кафедры. После разделения академии на шесть вузов руководил той же кафедрой в Московском горном институте, который он однажды даже возглавил.

Случилось это так. Во время знаменитой паники в середине октября 1941 года, во время наступления немцев на Москву, директор (так тогда называли ректора) Горного института М.Г. Акопов сбежал из города. После такого конфуза решением Всесоюзного Комитета по Высшей Школе (ВКВШ) заведующий кафедрой высшей математики профессор М.К. Гребенча с 17 октября 1941 г. был назначен исполняющим обязанности директора МГИ. Главная задача, которую ему поставили – обеспечить планомерную эвакуацию института в Караганду. С задачей Михаил Кузьмич справился, эвакуацию обеспечил, но сам уезжать из Москвы отказался.

М.К. Гребенча

В институте, как я уже говорил, он проработал всю жизнь – и не только в Горном. Гребенча не был ученым-математиком, но считался одним из лучших педагогов и методистов по этому направлению, поэтому много преподавал в Московском городском педагогическом институте, где тоже возглавлял кафедру. А уметь научить математике не менее важно, чем двигать вперед эту науку, поэтому в создании знаменитой советской школы математиков есть немалый вклад и Михаила Кузьмича.

Конечно же, и в Горном институте Гребенча продолжал оставаться легендой. Вот как о нем (и о других преподавателях Горного) вспоминал профессор Е.А. Котенко, учившийся в институте уже после войны:

«Нам говорили, что профессор Гребенча - талантливейший математик, его очень ценил знаменитый Киселев - глава московской школы математики, по учебникам которого мы изучали интегральное и дифференциальное исчисления. Говорили, что Гребенча - цыган, мальчишкой отставший от своего табора и застрявший в Москве. Тут он проявил невероятные природные способности, всех поражал молниеносной скоростью постижения всех премудростей науки, взошел яркой звездой, стал профессором столичного вуза.

Цыган-математик прекрасно играл на скрипке и собирал в своей квартирке на чаепитие «могучую кучку». Его тесноватая квартирка размещалась в одном из небольших жилых домиков, находившихся во дворе института. У Гребенчи проходили настоящие литературно-музыкальные вечера. На пианино играл знаменитый профессор и первый руководитель маркшейдерской специальности седобородый могучий старец Петр Константинович Соболевский, которого я еще застал, учась на первом курсе. Соболевский при мне жил в здании института, на первом этаже, а наше студенческое общежитие размещалось на пятом.

У Гребенчи всегда бывал профессор теоретической механики, доктор технических и педагогических наук Иван Михайлович Воронков, о котором ходили слухи будто он граф и очень религиозный человек. Говорили, что Воронков пожертвовал крупную сумму денег на ремонт церкви, расположенной на Малой Калужской площади, неподалеку от нашего института. Недавно, летом 1998 года, один доцент МГГУ, бывавший дома у Ивана Михайловича на Якиманке, рассказывал, что профессор собирал старинные иконы, в одной его маленькой комнатке все стены были увешаны ликами святых - настоящий иконостас. В этой комнатке всегда мерцали лампады, здесь профессор в уединении свершал молитвы. На вечерах у Гребенчи Иван Михайлович читал свои оды и сонеты.

Непременным участником литературно-музыкальных пятниц у Гребенчи был и профессор графики (черчения и технического рисования) Фред Генрихович Де Лионде – обрусевший француз, заядлый охотник, проводивший семинары в тандеме с любимым охотничьим псом, прекрасный рисовальщик и добрейший человек.

В собраниях «могучей кучки» участвовал и наш декан, профессор Г.М. Еланчик со своей скрипкой. Получался скрипичный дуэт Гребенча и Еланчик в сопровождении пианино - Соболевский.

79-летний профессор Г. М. Еланчик (справа) на собрании трудового коллектива в актовом зале Московского горного института. 1978 г.

Добавлю лишь, что практически все упомянутые профессора – и Гребенча, и Воронков, и Де Лионде, и Еланчик - достались Московскому горному по наследству от Московской Горной академии. Не успел там поработать разве что только основоположник изучения геометрии недр в России профессор Соболевский – легендарный русский и советский ученый-горняк польского происхождения, у которого были три имени (Станислав-Петр-Сигизмунд), но использовались только два: сам он предпочитал именоваться Петром, но дети записывались по отчеству как Станиславовичи.

Впрочем, поляки всегда были хорошими горняками. Студенты геологического факультета Фадеев и Блохин наверняка успели послушать лекции профессора кафедры горной механики Феликса-Юлиана Николаевича Шклярского - основателя отечественной горной электротехники и дедушки Эдмунда Мечиславовича Шклярского, известного рок-музыканта и лидера группы «Пикник».

Думаю, теперь вы можете немного представить ядреность типажей преподавателей Московской горной академии. Кстати, во времена, когда учились мои герои, смешение «старой и новой России» в стенах академии было гораздо заметнее. Здесь одновременно преподавали люди, стоящие на двух полюсах тогдашней социальной иерархии. Курс по государственному строительству, к примеру, читал Михаил Иванович Васильев-Южин – старый большевик, одиннадцать раз сидевший в тюрьме и дважды побывавший в ссылке, личный друг Ленина, посланный им на восставший броненосец «Потемкин», но опоздавший. После революции - заместитель председателя Верховного суда СССР и один из создателей советской юстиции.

Открытка из серии портретов большевистских вождей «Под знаменем Октября». Художник А. Зайцев.

И одновременно с ним на том же этаже трудился Николай Алексеевич Путята, представитель одной из самых известных российских дворянских фамилий, сын первого штатного консула Российской империи в Австралии и выпускник Императорского Александровского лицея. И ничего – работал аристократ на кафедре у Гребенчи, читал студентам курс математического анализа.

Кстати, дворянин Путята так и прослужил всю жизнь вузовским преподавателем, по крайней мере, в 1942 году он еще исполнял обязанности заведующего кафедрой теоретической механики в Московском Горном – это последнее упоминание о нем, которое я нашел. Издавал книги по интегральному исчислению, их до сих пор в библиотеках можно найти – и никто, кстати, аристократа не трогал. А вот большевика Васильева-Южина расстреляли в 1937-м. Превратности судьбы! – говорил в таких случаях чеховский герой.

Но вернемся от преподавателей к студентам.

Как и рассказывал Шейман, с воспоминаний которого я начал эту главу, в первый год после образования Московской горной академии студенты жили в том же здании, где и учились. Но вот моим героям повезло больше – к моменту их поступления академия обзавелась отдельным общежитием, располагавшимся по адресу Старомонетный переулок, дом 33.

Досталось это здание Академии не без помощи Аршиновых, чей особняк располагался здесь же, по соседству, в двух шагах. Впрочем, Аршиновы заслуживают отдельного разговора…

Мажор

Эта история - о том, как режиссер по имени Жизнь экранизировала старый анекдот про богатого папу скромного студента. Ну вы помните:

- Папа, не надо, я хочу быть как все, ездить на автобусе и жить в общежитии.

- Сынок, я продал немного акций, купил тебе автобус, сообщи, сколько стоит общежитие.

А скромный студент - вот он.

Согласитесь – красивый молодой человек. Даже не то, чтобы красивый… Ухоженный – так будет точнее.

С другой стороны – а почему бы ему не быть ухоженным? Сегодня его назвали бы «мажором», потому как на наши деньги он был отпрыском олигарха. Звали юношу Владимир Васильевич Аршинов, и был он сыном Аршинова-старшего, купца первой гильдии Василия Федоровича Аршинова, сукнодела-миллионщика и поставщика двора Его Императорского Величества, сделавшего огромные деньги на поставках обмундирования для русской армии.

Папаша презанятный, надо сказать, был человек. Родился в уездном городке Саранске, ныне гордой столице Мордовии, в многодетной семье крестьянина, перебравшегося на заработки в город и записавшегося в мещанское сословие. Одиннадцати лет от роду был отдан «в люди» — «мальчиком» в лавку села Починки. Получив должное количество тумаков и постигнув мир торговли изнутри и с самого низа, повзрослевший «мальчик» в 1872 г. 17-летним Д`Артаньяном отправляется покорять старую столицу. Правда, за неимением какой-либо лошади, пусть даже и оранжевой масти, Аршинов-старший ушел в Москву безо всякого пафоса – пешком и без обуви.

А вот дальше начинается интересное. В отличие от множества амбициозных провинциалов, Василий Аршинов не сгинул бесследно на московских изогнутых улицах. Он даже не превратился в тогдашний аналог менеджера среднего звена со съемной хатой и кредитным Renault LOGAN, хотя все к тому шло.

По прибытии в столицу Вася устроился к фабриканту-суконщику Василию Ефремовичу Мещерину в трактир, извините, магазин на Пятницкой. Там же, собственно, и жил. А вот дальше начинаются загадки – как и во всех историях об успехах в бизнесе этап первоначального накопления капитала покрыт непроницаемым туманом.

Все биографы Аршинова-старшего говорят про «незаурядную энергию и торговую смекалку, трудолюбие и выдержку, наблюдательность и волю», то есть, по сути – ничего не говорят.

Но, так или иначе, через девять лет после ритуального пересечения несуществующего тогда МКАДа заслуживший к тому времени отчество Василий Федорович открывает свою первую собственную суконную фабрику. А еще через несколько лет становится директором-учредителем торгово-промышленного товарищества «В. Аршинов и К°» и поставщиком императорского двора.

Версия «женитьбы на деньгах», кстати, отпадает – женился Аршинов-старший на нищей бесприданнице-сироте Александре Ивановне Зеленовой. Она, как в сказке, родила ему трех сыновей — Владимира (1879), Василия (1881) и Сергея (1883).

Дела идут в гору, папенька строит, как сегодня бы сказали, офисное здание для своего торгового дома. Да не абы какое. Во-первых, в пяти минутах ходьбы от Красной площади.

Во-вторых, это был первый московский офис в стиле «модерн»: для постройки наняли самого престижного русского архитектора той поры Федора Осиповича Шехтеля. Здание до сих пор сохранилось, став памятником архитектуры федерального значения, можете сходить посмотреть — Старопанский переулок, дом 5.

Работать с Шехтелем капиталисту понравилось, и еще через несколько лет великий архитектор перестраивает Аршинову его особняк на Большой Ордынке, а в глубине огромного аршиновского сада строит еще одно небольшое двухэтажное здание очень необычной формы.

Но этот второй двухэтажный особняк с каким-то полукруглым куполом над мансардой был страшно секретным проектом – и вот почему. У старшего сына Владимира — того самого ухоженного молодого человека с фотографии — неожиданно обнаружились великолепные способности к науке.

Студент физмата МГУ В.В. Аршинов.

Он закончил по первому разряду естественное отделение физмата МГУ и сам великий Вернадский оставил его у себя на кафедре «для подготовки к профессорскому званию». Причем вовсе не в расчете на папино «спонсорство». Внимание мэтра было заслужено без дураков, и свое место в ближнем круге самых перспективных учеников академика Аршинов-младший заработал самостоятельно. А это была очень интересная компания, многие из этих «молодых да ранних» скоро сделают блестящую научную карьеру.

Вот как об этом времени вспоминал сам Владимир Аршинов: «При кафедре минералогии В. И. Вернадский организовал кружок, в котором сотрудниками кафедры и студентами делались сообщения как о своих работах, так и рефераты опубликованных в научной литературе работ по минералогии. Иногда заседания кружка происходили на квартире Вернадского. Припоминаются интересные выступления на кружке студента А. Е. Ферсмана. Припоминаю также, как у витрины в музее я объяснял студенту Ферсману, что представляет из себя пегматит...».

Для несведущих в геологии: шутка юмора состоит в том, что четверть века спустя именно Ферсман — академик, орденоносец и научное светило первой величины — создаст развернутое учение о пегматитах.

В общем, пока сын наслаждался истовым счастьем научного поиска и каждодневным общением с себе подобными, папа, никогда не учившийся даже в гимназии и имевший только начальное образование, просто млел от гордости за сына, и был готов порадеть первенцу в любых масштабах.

Стоило Вернадскому лишь намекнуть, что неплохо было бы младшему Аршинову закончить обучение стажировкой в Германии, где изучить, например, новейшие методы микроскопического исследования минералов и горных пород… Как вскоре Владимир Васильевич отправился на два года в Гейдельбергский университет, в лабораторию знаменитого профессора Розенбуша — одного из крупнейших мировых авторитетов в области описательной микроскопической петрографии. И именно Аршинов по возвращении первым в России начал проводить со студентами МГУ занятия по кристаллооптике. Этот курс он читал около шести лет, обучив практически все старшее поколение советских минералогов и петрографов.

Но я опять отвлекся, да еще и забежал вперед. Вообще я хотел про экранизацию анекдота рассказать.

По возвращении из Германии Владимира Аршинова ждал сюрприз – в ознаменование окончания обучения папа подарил ему первый и едва ли не единственный в истории России частный научно-исследовательский институт.

Именно для персонального НИИ Шехтель и выстроил то двухэтажное здание с телескопом на крыше. В полукруглой башенке, как выяснилось, была оборудована одна из первых в Москве астрономических обсерваторий, где, кстати, впервые в России наблюдали в 1910 г. комету Галлея. В общем, в деньгах при покупке оборудования и найме сотрудников сын мог не стесняться. На Литогею (именно так они назвали НИИ, в переводе «каменная Земля») отец ассигновал 700 тысяч рублей – огромные по тем временам деньги.

Владимир Аршинов прослужил в МГУ до печальной памяти 1911 года, когда Московский университет был практически разгромлен. Тогда, протестуя против действий министра народного просвещения Л. А. Кассо, больше двух десятков профессоров университета подали заявление об отставке. Да, и Вернадский тоже. Кроме профессоров, из университета уволились 105 приват-доцентов, ассистентов и лаборантов. И, да, Аршинов ушел вслед за учителем. Впрочем, ему было куда уходить – с 1911 года он занимается только своим институтом, и не случайно после 11-го года публикации сотрудников «Литогеи» выходят одна за другой, причем как в России, так и за рубежом.

А в институте у Аршинова работали такие же молодые, безусловно гениальные и определенно бессмертные ученые с горящими глазами, которые буквально на днях разгадают все тайны мироздания. В списке сотрудников мы видим геологов С. В. Обручева, В.Д. Рязанова и В.А. Варсанофьеву, петрографов А. А. Мамуровского, Е. А. Кузнецова и Б. З. Коленко, минералогов А. С. Уклонского, Н. А. Смольянинова и К. И. Висконта, кристаллографов Е.Е. Флинта и Ю.В. Вульфа.

А потом…

Потом наступил 1917 год и старая жизнь неожиданно закончилась. Но неожиданности на этом не прекратились. Причем не только на уровне страны, но и на уровне отдельных людей.

Ко всеобщему удивлению, Аршиновы остались в Советской России, хотя сами понимаете — уж кому-кому, а им было и куда, и на что уехать. У папы хватало и зарубежных партнеров, и денег, вложенных в проекты за рубежом. Но этим дело не ограничилось – практически сразу после прихода большевиков к власти, задолго до всяких красных и белых терроров произошла настоящая сенсация: Аршинов-старший вдруг делает нашумевшее заявление о том, что передает Советской Республике все свое движимое и недвижимое имущество.

Вслед за отцом и младший Аршинов в 1918 г. обращается к Советскому правительству с предложением о передаче института «Литогея» в собственность государства. 1 октября 1918 г. Председатель Совета Народных комиссаров В. И. Ленин и управделами СНК В. Д. Бонч-Бруевич подписывают декрет «О национализации Петрографического института «Lithogaea», начинающийся словами: «Пункт первый: Петрографический институт «Lithogaea» в Москве, имеющий задачей научное исследование горных пород и минералов, объявляется государственным учреждением, состоящим в ведении Научно-технического отдела ВСНХ…».

А бывший владелец Владимир Васильевич Аршинов был назначен первым советским директором института «Литогеа».

Впрочем, в первые годы работать институту было крайне затруднительно – в стране голод, разруха и Гражданская война. А оба Аршиновых вдруг обнаруживаются в…

Да, да, в новообразованной Московской горной академии. Дело в том, что с одним из основателей МГА, Николаем Михайловичем Федоровским, Владимир Аршинов был дружен еще со времен минералогического кружка в МГУ. Федоровский был большевиком с дореволюционным стажем, членом РКП (б) с 1904 года, но это не помешало ему также стать одним из любимых учеников Вернадского. В общем, оказавшийся после революции в больших чинах Федоровский (он возглавлял Горный совет ВСНХ и руководил всей горной промышленностью страны) старого друга не забыл, и уговорил поработать по специальности — профессором и заведующим кафедрой петрографии МГА.

В итоге практически все сотрудники «Литогеи» преподавали в МГА, да и вообще эти два института оказались очень близки. Даже в буквальном смысле слова – из окон общежития на Старомонетном до «Литогеи» доплюнуть бы, пожалуй, не получилось, но вот снежком докинуть – запросто!

Кроме того, академия и институт неоднократно совместными усилиями пытались получить в свое распоряжение бывшие земли Аршиновых в Царицыно – а их там было не один и не десять гектаров. Не получилось, но дружба двух научных учреждений в боях с бюрократами окрепла, и тесное сотрудничество НИТУ «МИСиС» и ВИМСа длится до сих пор.

Заявление о приеме на работу в Московскую горную академию.

А временно безработному отцу профессора, кстати, тогда же предложили использовать свой богатейший опыт практической деятельности на должности заведующего хозяйственной частью Московской Горной Академии.

Именно Василий Федорович Аршинов, бывший миллионер, а ныне трудящийся РСФСР, первым занял проклятую в Горной академии должность проректора по АХЧ. Он же, кстати, и организовывал торжественное открытие Московской горной академии 12 января 1919 года. Возможно, и здание для Академии на Большой Калужской (ныне Ленинском проспекте) предложил Василий Федорович, который долгое время был попечителем расположенных в нем Мещанского училища и богадельни.

Проректором по АХЧ Горной академии бывший олигарх проработал два с половиной года. А потом случилась история в стиле великой детской книжки «Незнайки на Луне».

Не знаю, как вам, а мне всегда очень нравился финал похождений Скуперфильда. Вы его помните, я надеюсь:

«Бедняга Скуперфильд, который растерял все свои капиталы еще до того, как у него отобрали фабрику, не знал, как ему теперь быть. Сначала он ходил обедать к своим знакомым, но потом убедился, что знакомым это особенного удовольствия не доставляет, и кончил тем, что поступил работать на свою бывшую макаронную фабрику. Никто не препятствовал ему в этом. Все знали, что макаронное дело он любит, и надеялись, что работать он станет исправно и добросовестно».

Иллюстрация к роману-сказке "Незнайка на Луне" Генриха Оскаровича Валька

Именно так и произошло с Аршиновым-старшим. В 1922 году на него вышел не кто иной, как Виктор Павлович Ногин, первый народный комиссар по делам торговли и промышленности.

Да, тот самый, который станция метро «Китай-город», город Богородск и гениальное стихотворение Эдуарда Багрицкого «…пионеры Кунцева, пионеры Сетуни, пионеры фабрики Ногина».

Она же Кунцевская дерматино-клееночная фабрика.

Министром к тому времени он уже быть перестал, но был назначен главой Всероссийского текстильного синдиката. Он и вспомнил о бывшем «суконном короле России», нашел его, и забрал трудиться по специальности – на должность консультанта треста.

Чета Аршиновых. Слева — молодожены, справа — после золотой (в подписи ошибка) свадьбы

И не прогадал, знаете ли. Текстильное дело Василий Федорович знал блестяще, проработал в тресте без единого замечания много лет, пережив не одного начальника (и физически тоже). К преклонным годам выработал себе персональную пенсию республиканского значения со всеми причитающимися льготами. Умер глубоким стариком, дожив до 88 лет, в своей московской квартире – им с сыном оставили несколько комнат в его бывшем особняке на Большой Ордынке.

Умер в 1942 году, успев увидеть, как немцев отбросили от его любимой Москвы. Города, куда этот «понашедший» явился босым в 17-летнем возрасте, где он когда-то был гласным Московской городской Думы, и где они с Володей разбили для болезненного Сережи в Царицыно уникальный парк, который и сегодня носит их имя. И камень в Аршиновском парке – единственный памятник этому человеку уникальной судьбы.

Памятный камень «От благодарных жителей Царицыно», установленный в Аршиновском парке.

Что же до Аршинова-младшего, то ему пришлось пройти от начала до конца весь тот страшный и славный путь, что прошла Россия в первой половине прославляемого и проклинаемого XX века. В Московской горной академии он преподавал с самого начала и до самого конца, до разделения МГА на шесть самостоятельных вузов – а после этого еще долго читал лекции в Московском геологоразведочном институте им. Орджоникидзе.

В своей любимой Литогее он директорствовал до 1922 года, когда институт реформировали и укрупнили, переименовав в Институт прикладной минералогии и петрографии, назначив директором того самого Николая Федоровского. Как ни странно, но перемены статуса Аршинова, похоже, совершенно не задели. Скорее наоборот – избавившись от административных функций, он с радостью ушел с головой в свою любимую науку. За неполных десять лет, с 1928 по 1937 гг. у него вышло из печати свыше трех десятков монографий, статей и заметок, преимущественно по петрографии и неметаллическим полезным ископаемым.

В обновленном институте Аршинов возглавил петрографическую лабораторию, которой бессменно руководил до самой кончины.

Именно Владимир Аршинов заложил в нашей стране основы промышленности неметаллических полезных ископаемых – асбеста, талька и др. Он оставил нам классические описания ультраосновных пород, а также полезных ископаемых, связанных с ними и процессами их метаморфизма, — талька и талькового камня, хризотил-асбеста, амфибол-асбеста, магнезита и др.

И эти его исследования имеют непреходящую ценность. Фактически он создал научную школу, представители которой сыграли немалую роль в изучении этих полезных ископаемых в нашей стране. С его именем связаны первые отечественные работы по использованию природных материалов для каменного литья, он активно участвовал в выборе облицовочных материалов для московских набережных и первых станций метро. Как следствие — в феврале 1936 года Аршинов Вэ Вэ был утвержден в ученой степени доктора геолого-минералогических наук по совокупности научных работ.

Но его жизнь вовсе не закончилась. Я думаю, вы уже обратили внимание на дату, которой завершается его «лучшее десятилетие». Да, произошло именно это. В 1937-м году по причинам, о которых позже, в тюрьме под следствием один за другим оказались практически все ветераны «Литогеи».

Взяли и Аршинова — в 39-м, и больше полугода он провел в «одиночке». Академик Вернадский, много хлопотавший о его освобождении, в своих мемуарах вспоминал об этом так: «… он был невинен — и имел характер, позволивший ему выдержать инквизиторский строй нашей юстиции. И в очных ставках он твердо держался и выдерживал тяжелый режим.… Пыток не было, но он лишился зрения на один глаз, так как он не мог аккуратно лечить глаз, хотя глазной врач был к нему допущен». И, резюмируя: «Он принадлежит к числу тех людей, которые строят новый строй гораздо больше партийных, взятых в целом, — так как это человек высокой моральной силы».

Только одна характерная деталь – Аршинов был одним из лучших специалистов в стране по библиотечному делу, именно по его инициативе в СССР была создана Ассоциации научных библиотек. И сидя в тюрьме, вместо апелляций и просьб, он подавал администрации докладные записки с конкретными предложениями по организации в тюрьме научной библиотеки для подследственных ученых.

16 июля 1939 года Владимир Васильевич Аршинов был полностью оправдан военным трибуналом МВО и выпущен из тюрьмы.

Потеряв глаз, он больше не мог активно заниматься своей любимой микроскопической петрографией. Но Аршинов всегда был не только ученым, но и изобретателем, поэтому в последние два десятилетия жизни сосредоточился на конструкторской и изобретательской деятельности в области поляризационной микроскопии.

И здесь он вновь оказался очень успешным: подал более 50 заявок, 35 из которых признаны изобретениями. Особенно удачной оказалась разработанная в 1951 г. конструкция портативного «дорожного» поляризационного микроскопа, удобного для работы в экспедиционных условиях. Этот микроскоп стал очень популярным у нас в стране, много лет экспортировался за рубеж, а на Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году получил «Гран-при».

Впрочем, микроскопами его изобретательство не ограничилось. На основе применения цветовых интерференционных эффектов Владимир Васильевич Аршинов предложил новое направление в декоративном искусстве – «сияющую мозаику», на базе поляроидов создал новую модель подвесного облегченного светофора и сигнальный фонарь для речного флота.

А во время войны работники его бывшей «Литогеи», ставшей ВИМС-ом, рапортовали о том, что «в институте были произведены по методике В.В. Аршинова и отправлены на фронт десятки тысяч очков-светофильтров». Имелись в виду изобретенные Владимиром Васильевичем специальные не слепящие очки для летчиков.

Автор изобретения в 1944 г. был награжден орденом Трудового Красного Знамени. А в 1948 году за заслуги в деле изучения минерально-сырьевой базы страны – орденом Ленина. В январе 1945 г. Владимиру Васильевичу Аршинову было присуждено звание профессора. В 1951 г. Президиум Верховного Совета Российской Федерации присвоил ему почетное звание «Заслуженного деятеля науки РСФСР». Его именем назван минерал «аршиновит».

В 1954 научная общественность Страны Советов отмечала 75-летний юбилей ученого. Вот его фотография, сделанная для пригласительного билета. Я смотрю на нее и думаю – вот что в этом седом одноглазом бородатом старике образца 1954 года осталось от того лощеного молодого человека, которым он был в 1910 году?

Одна человеческая жизнь, разделившая два этих числа. Жизнь, к несчастью, идеально вписанная в историю нашей страны в XX веке. Жалел ли он о том, что тогда не уехал?

Ситуативно — наверняка жалел, и не раз. Но в целом… Я вот смотрю на это фото, и почему-то гораздо лучше понимаю знаменитые строчки Бродского:

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность.

Впрочем, можно и без Бродского, с куда более известной цитатой.

У него никогда не было ни семьи, ни детей, он прожил жизнь адептом науки и ради познания мира. Прожил ее в своей стране, прожил так, как давно завещано, перебрав все пункты:

В горе…

… и в радости…

В богатстве…

… и бедности…

В болезни…

… и в здравии.

Пока смерть не разлучит нас.

Профессор Владимир Васильевич Аршинов скончался в августе 1955 г. в Ленинграде, куда поехал в командировку по поводу производства новых приборов для исследования горных пород и минералов.

Похоронен на Даниловском кладбище, там же, где похоронили в войну отца.

Литогея жива до сих пор, просто сегодня она называется Всероссийский НИИ минерального сырья имени Н. М. Федоровского. На стене института висит вот эта мемориальная доска.

Через два года после его смерти, в 1957 году, вышел посвященный Владимиру Васильевичу сборник научных трудов сотрудников ВИМС. Тексты для сборника писали люди, которые знали его всю жизнь, которые, по сути, были его семьей.

Вступительное слово там завершается словами: «Любовь к стране, где он родился, жил и работал – вот то единственное, что заполняло большую трудовую жизнь В.В. Аршинова».

Внук Киже

Но вернемся в бывший доходный дом княгини Елизаветы Федоровны, в девичестве принцессы Елизаветы Александры Луизы Алисы Гессен-Дармштадтской, старшей сестры последней русской императрицы и создательницы Марфо-Мариинской обители, расположенной также по соседству.

Обитель, кстати, в то время вполне еще действовала – ее закроют только в 1928 году. Да что далеко ходить – в общежитии Московской горной академии во время Первой мировой войны располагалось общежитие Турковицкого женского монастыря Холмской епархии, эвакуированного в Москву в связи с военными действиями.

Теперь место монашек заняли буйные студенты Горной академии.

Жили они там довольно весело.

Я заранее извиняюсь перед читателями за обильное цитирование в этой главе – почти полностью заимствованной. Но я убежден, что нет смысла пересказывать рассказы очевидцев. Лучше, чем они, все равно не расскажешь.

На праздновании 10-летия МГА выступавший от имени выпускников товарищ Караллов вспоминал: «Нам, инженерам, которые обучались в Горной Академии в 1922–1923 годах, вспоминаются моменты, когда мы в холодных комнатах нашего старого знаменитого Старомонетного общежития готовили зачеты, таскали на пятый этаж дрова, растапливали плитки, варили картошку и прочее».

Василий Емельянов, наш Ядерщик, был более словоохотлив:

Зачетная книжка студента Московской горной академии В. Емельянова

Зачетная книжка студента Московской горной академии В. Емельянова

«В общежитии Горной академии на Старо-Монетном переулке как-то сразу образовалась тесная студенческая группа из семи человек. В нее входили четверо бакинцев – Тевосян, Апряткин, Зильбер и я, двое костромичей – братья Блохины, Алексей и Николай, и бывший партизан амурского края – Саша Фадеев.

Некоторое время мы жили в двух смежных комнатах. Питались у нас, бакинцев. Во-первых, у нас комната была больше, а во-вторых, нас иногда бакинские организации баловали – присылали продуктовые посылки».

Жили новоявленные студенты коммуной, сбрасываясь деньгами в большую жестяную коробку, которой разжились по случаю, и установив график дежурств. В обязанности дежурного входила уборка обеих комнат, и кормежка всего колхоза чем бог послал. Ядерщик в воспоминаниях особенно гордился собственным умением готовить множество разнообразных блюд из крайне ограниченного количества ингредиентов.

«Я научился готовить еще во время пребывания в Красной армии. Шесть месяцев, проведенных мною у персидской границы в ауле Молассанны, где в 1918 году была размещена наша рота, еще больше усовершенствовали мои познания в кулинарии, в починке одежды и даже в изготовлении обуви. В ауле Молассанны нам выдавали чурек, сырую баранину, лук. Из мяса и лука мы приготовляли различные блюда, придумывая им самые невероятные наименования. Здесь, в Москве, у студентов мяса не было, но иногда мы получали картошку и немного подсолнечного масла. Из картошки, лука и ржаной муки я пек в свое дежурство пирожки с жареным луком и приготовлял картофельное пюре».

Василий Семенович то ли забыл, то ли упустил еще один важный пищевой ингредиент тех лет - селедочные головы, обычно идущие на суп, которому Фадеев придумал выразительное название «карие глазки».

– А если обладать некоторым воображением, то это может войти в будущем в меню лучших ресторанов, – смеясь, утверждал он, когда мы поглощали соленую жидкость с плавающими в ней рыбьими глазами – вспоминал Емельянов.

Рыбьи головы вспоминал и выпускник МГА, позже – доцент Института стали Борис Исаакович Кример: «Кормились «хорошо». Суп из воблы, каша какая-нибудь - типичные блюда. Стипендия была 7,5 рублей, поэтому приходилось подрабатывать. Тем не менее, жили весело. Когда были деньги, ходили в театры, билеты покупали, естественно, на «галерку». У нас часто выступали Маяковский, Есенин, Цветаева и другие поэты. Мы устраивали диспуты, читали классиков. Все, что происходило в стране, нас интересовало и волновало…».

В общем, если бы не передачки из Азербайджана, с питанием было бы совсем кисло. Бакинские коммунисты, кстати, оказывали бывшим товарищам по партийной организации не только продовольственную, но и промтоварную помощь. Ване Тевосяну, уезжающему из теплого Баку в стылую Москву, по партийному ордеру была выдана крытая драпом лисья шуба «в пол».

И. Тевосян (справа) с однокашниками в общежитии на Старомонетном

Но Тевосян, чья скромность граничила с аскетизмом, так ни разу и не рискнул надеть «буржуйскую одежу». Сведения о дальнейшей судьбе шубы разнятся. Биограф Тевосяна Ашот Арзуманян утверждает, ее укоротили до длины бушлата и в самые сильные холода носили все по очереди.

Василий Емельянов же помнит немного по-другому: «Эту шубу он ни разу не надел даже в самые сильные морозы. Ее износил живший тогда вместе с нами в одной комнате другой студент – Зильбер, а Тевосян ходил в той же потертой кожаной куртке – единственной верхней одежде, которую он носил в студенческие годы».

И действительно, на заглавной фотографии он именно в ней.

Холод и впрямь в те двадцатые годы досаждал студентам едва ли не больше голода.

«Большинство студентов жило в общежитии. Все «административно-технические» должности здесь, за исключением должности сторожа, занимали студенты. Кипяток в кубовой готовили по очереди, котлы отопления так же. Ремонт освещения, водопровода, канализации проводился силами студентов.

Дров для отопления часто не хватало, и температура в комнатах нередко опускалась до нуля. Поэтому к экзаменам готовились, сидя за столами в меховых шапках и ватниках-телогрейках. Система отопления нередко портилась. Мы просто не умели топить, а перебои в снабжении топливом усугубляли дело.

Как-то дежурить у котла мне пришлось вместе с Сашей. Но когда мы спустились в подвал в котельную, то вместо дров увидели огромные дубовые пни. Я не знал, как приступить к делу, и безнадежно ходил вокруг них с топором в руках.

Саша заливисто смеялся и подбадривал меня: «Наши предки, обладая только каменными топорами, не с такими чудовищами справлялись, а мы, живя в век электричества, владея высшей математикой и имея в руках стальные топоры, неужели не справимся с этими ихтиозаврами?»

И мы после невероятных трудов все же раскололи три пня.

Но и такие дрова не всегда удавалось доставать. Тогда воду из системы спускали, и студенты мерзли в неотапливаемом здании.

В один из таких дней из нашей семерки все разбрелись по городу в поисках тепла. Кое-кто ушел к знакомым в другие общежития, кто ночевал в отапливаемых лабораториях академии.

Мы с Фадеевым остались вдвоем.

– Я обнаружил какой-то архив, – сказал он мне, входя в комнату. – Огромное количество папок с документами Продамета. Их ценность, насколько я могу судить, в том, что они могут служить топливом. Мы можем здесь устроиться с большим комфортом. Одним одеялом заткнем щель у двери, чтобы сохранить в комнате тепло, которое мы будем производить, сжигая документы Продамета. Для того чтобы сохранить девственную чистоту комнаты, мы сжигание будем производить вот над этой кастрюлей.

Саша поставил единственную нашу кастрюлю посередине комнаты на пол, и мы с ним, стоя на коленях, сжигали лист за листом архивные документы Продамета. Температура в комнате стала заметно повышаться.

– Для того чтобы поднять в комнате температуру на один градус, нужно сжечь сорок листов калькуляций, – смеясь, сказал Саша».

Читая воспоминания моих героев о жизни в общежитии, часто думаешь – какие же они были еще мальчишки! Взять хотя бы известную историю с внуком подпоручика Киже.

В рассказе Александра Фадеева «Рождение Амгуньского полка» есть забавный персонаж - «хозяйственный человек» по фамилии Кныш: «Более странного и подозрительного типа Селезнев не видел никогда в жизни. Его лицо, волосы, шея, кисти рук с неимоверно длинными пальцами были ярко-рыжего, огненного цвета. Веснушчатый нос чуть вздернулся кверху и совсем не вязался с горестной и немного ядовитой складкой тонких обветренных губ. При всем том «хозяйственный человек» имел очень жуликоватый вид, усиливавшийся потрепанным клетчатым пиджаком с воротником, загнутым кверху, указывавшим на знакомство с последней модой амурских налетчиков».

А знаете ли вы, что этот никогда не существовавший человек жил в общежитии на Старомонетном?

Вот как эту историю рассказывает Василий Емельянов:

«Наша комната была большой. И вот как-то комендант общежития студент Борис Некрасов, зайдя к нам, сказал: «У вас так просторно, что еще один вполне поместится». Создалась опасность, что к нам вселят пятого. Живший с нами в комнате Феликс Зильбер был мастером находить выходы из самых запутанных положений и создавать не менее сложные и запутанные ситуации. Быстро оценив опасность вселения в нашу комнату пятого студента, Зильбер начал действовать. На двери нашей комнаты появилась надпись, выполненная строгой готикой:

«Список проживающих: И.С. Апряткин, В.С. Емельянов,

Ф.Э. Зильбер, И.Ф. Тевосян, Ф.Г. Кныш».

Когда через пару дней к нам вновь пришел Борис Некрасов договариваться о кандидате на вселение, Зильбер встретил его радостным возгласом:

– Вот хорошо, что ты зашел! А я к тебе собирался. – и, не давая возможности Некрасову слова вымолвить, продолжал: – Послушай, Борис, у тебя лишней кровати нет?

Нам было прекрасно известно, что у него нет ни одной свободной кровати. Жесткие, неизвестно чем набитые матрацы были, а кроватей не было. В двух комнатах на нашем же этаже вновь прибывшие студенты спали на ящиках. На два разных по размерам ящика клались четыре доски, а на покатую плоскость – матрац. Это сооружение называлось кроватью.

– У вас же у всех есть кровати. Зачем вам лишняя кровать?

Этого вопроса только и ждал Зильбер. Дальнейший разговор вошел в то русло, которое было им подготовлено.

– У Кныша нет, – не моргнув глазом, ответил Зильбер.

– Сколько вас в комнате?

– Пять, – прозвучал твердый ответ.

– А где же спит пятый? – неосторожно спросил комендант.

– Вот в том-то и дело, что уже две недели вертится на полу. Мы тебя щадили, Борис, зная, что к тебе те двое пристают с кроватями. Но ведь ты уже получил новые кровати – вот я и хотел одну прихватить для Кныша. Он человек скромный, сам не решится попросить.

Некрасов поспешно ретировался и больше к нам не заходил, а Кныш «поселился» в нашей комнате. Мы жили коммуной с соседней комнатой, где обитал Фадеев, и когда каждый вечер собиралась вместе ужинать, Зильбер, толкая в бок Сашу Фадеева, говорил:

– Подвинься немного, дай место Фоме Гордеевичу.

Фамилия Кныш очень понравилась Фадееву. В это время он работал над рассказом. Саша сказал нам, что ему нужен «хозяйственный человек» и он определит на его место Кныша».

Вот так вот студент-призрак попал в книгу классика советской литературы.

В общежитии на Старомонетном происходило много интересного, и мы сюда еще не раз вернемся. Вот только с комендантом общежития, опасающимся бескроватных студентов, студентом геологоразведочного факультета Борисом Некрасовым не факт, что встретимся.

Отец и сын

Комендант, как и все мои герои, был ровесником века.

Борис Петрович Некрасов родился в 1902 году в селе Боголепова Пустынь Круговской волости Клинского уезда Московской губернии. Русский.

Как и многие - участник Гражданской войны, красный партизан. Разумеется - член ВКП (б).

По окончании Гражданской пошел учиться, попал в Московскую Горную академию. Учился хорошо, как и все партийные, активно занимался общественной работой, в 1924 году, будучи еще студентом, стал членом правления геологоразведочного факультета.

В академии нашел не только свое призвание, но и свою судьбу. В том самом общежитии МГА, находящемся в доме № 33 по Старомонетному переулку, познакомился со своей будущей женой Лидией. Она поступила в академию в мае 1922 года, приехав из Донбасса по командировке Союза горнорабочих. А уже в сентябре Лидия и Борис вступили в законный брак, став одной из первых семейных пар в общежитии.

Собственно, так Борис и стал комендантом – эта должность имела не только минусы в виде головной боли по содержанию всего этого беспокойного хозяйства, но и плюсы в виде отдельной комнаты. Наличие изолированного жилья способствовало тому, что 23 июля 1923 года у них родился сын Леопольд, а вскоре и второй сын — Лев.

Семья Некрасовых

Несмотря на всю суету с добыванием дров, кроватей и наволочек, академию Борис закончил с отличием, к тому же в совершенстве освоив английский язык. Активно занимался геологическим поиском, в начале 20-х годов он искал в Подмосковье необходимую для развития промышленности глину, позже — в Казахстане и на Алтае — редкие металлы, в Сибири — золото, в Хибинах — апатиты.

Некрасов Б.П и Некрасова Л.А Экспедиция в Туруханском крае на Енисее 1925 – 1927 гг.

Борис сделал впечатляющую карьеру, став начальником Главного управления редких металлов Наркомата тяжелой промышленности СССР и членом Совета при Наркомтяже. Дважды – летом 1934 и зимой 1935 года – был в Кремле на докладе у Сталина.

Из-за знания иностранных языков много ездил в зарубежные командировки — был в Англии, Франции, Америке, Италии. Делал доклад о проблемах поиска полезных ископаемых в СССР на Всемирном геологическом конгрессе в Вашингтоне в 1933 году.

Это обстоятельство, возможно, и определило его судьбу, и на следующий Всемирный геологический конгресс, который проходил в июле 1937 года в Москве, Борис Петрович Некрасов уже не попал.

Он был арестован 3 мая 1937 г., обвинен во вредительстве и участии в антисоветской террористической организации. Осужден ВКВС СССР 25 ноября 1937 г., приговорен к высшей мере наказания, приговор приведен в исполнение 26 ноября 1937 г. Похоронен в Москве, на территории Донского кладбища. Реабилитирован 14 марта 1956 г.

Вот табличка «Последнего адреса» на доме по адресу: 1-й Спасоналивковский переулок, д. 19, где он с семьей жил перед арестом. Все та же Якиманка, от общежития в Старомонетном – минут десять пешком.

Сын Леопольд, как вы уже знаете, родился в Москве и с рождения жил в общежитии в Старомонетном переулке.

А родился он, напомню, в 1923 году.

Это то поколение, которому к началу войны было восемнадцать. Которых выкосило почти всех.

Леопольд, или Ляпа, как его звали во дворе, рос обычным советским пионером и комсомольцем. Был хорошим спортсменом, профессионально занимался лыжами и академической греблей. Греб на «восьмерке» седьмым номером, баковым. Их «восьмерку» назвали одной из самых перспективных на юношеском чемпионате Москвы, и тренеры прочили парням успешную спортивную карьеру как минимум на союзном уровне.

Учился в знаменитой 7 школе в Казанском переулке, основанной еще в 1909 году – сейчас в ней располагается Посольство Франции в Москве.

Когда расстреляли отца, Ляпе было четырнадцать – уже не ребенок и все понимал.

Выпускной вечер в их седьмой школе был 17 июня 1941 года. По давней традиции уже ночью натанцевавшиеся выпускники гурьбой высыпали на крыльцо школы, прошли по знакомому до последнего камешка Казанскому переулку, пересекли Замоскворечье и по Каменным мостам вышли к Красной площади. Молча постояли у Мавзолея, ежась от ночной свежести, погуляли немного в центре, попрощались и разошлись.

А через пять дней началась война и отменила карьеру спортсмена.

Пятеро из их «восьмерки» не вернутся с фронта, и только один - Игорь Демьянов - действительно станет пятикратным чемпионом страны, заслуженным мастером спорта и заслуженным тренером СССР, воспитавшим не одного олимпийского чемпиона. Но выступать Игорь Янович будет уже «одиночником».

Игорь Янович Демьянов.

Несмотря на случившееся с отцом, Леопольд не затаил зла. Или просто родители вовремя объяснили ему разницу между Родиной и людьми – очень разными - ее населяющими.

Так или иначе, но через два месяца после начала войны, в сентябре 1941 года он ушел на фронт добровольцем.

Он пройдет всю войну, сначала солдатом, а потом, после окончания в 1943 году Московского пулеметно-минометного училища – офицером.

Командир минометного взвода Леопольд Некрасов воевал люто. Потому и собрал к 1945 году впечатляющий букет орденов. Сначала «Красной Звезды»

Потом второй «Красной Звезды».

А еще он был награжден орденом Ленина, орденом Красного Знамени и двумя орденами Отечественной войны - 1-й и 2-й степеней.

В 1943 году лейтенант Некрасов, как и его отец, станет членом Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)

В конце войны рота гвардии капитана Некрасова вела бои в Восточной Пруссии.

В двадцатых числах апреля он возглавил отряд из 25 добровольцев – автоматчиков и минометчиков. На самоходной барже они подошли к косе Фрише-Нерунг, высадились в тылу фашистов и забросали их минами, уничтожив восемь огневых точек. Затем эти 26 человек два часа держали захваченный плацдарм против многократно превосходящего их противника, ожидая подхода главных сил и расплачиваясь за ожидание жизнями – одной за другой.

Командир минометной роты 248-го гвардейского стрелкового полка 83-й гвардейской стрелковой дивизии 11-й гвардейской армии Белорусского фронта гвардии капитан Леопольд Борисович Некрасов пал смертью храбрых в этом бою.

Он был убит 26 апреля 1945 года – за 13 дней до Дня Победы.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 июня 1945 года гвардии капитану Некрасову Леопольду Борисовичу было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

Потом о нем напишут книги, его именем назовут поселок Некрасово в Гурьевском городском округе Калининградской области и школу в поселке Маршальское, в поселке Коса Калининградской области появится улица Леопольда Некрасова.

Ему был двадцать один год.

Как отцу, когда он родился.

Писатель

Но вернемся в общежитие на Старомонетный. Саша Фадеев, рослый голубоглазый красавец, обаянию которого было практически невозможно противиться, был несомненным лидером этой компании и душой всего общежития. Это отмечают все - без исключения - мемуаристы.

Емельянов честно признавался: «Саша был душой нашей семерки. Он был чудесным рассказчиком, и, несмотря на голодное время (тогда студенческий продовольственный паек состоял из небольшого количества ржаной муки и селедки), я не помню, чтобы у Саши Фадеева было плохое настроение. Его звонкий заразительный смех рассыпался то в одной, то в другой комнате».

Очень многие вспоминали его пение. Вот отрывок из книги Александра Бека «Новое назначение», о которой позже у нас будет долгий разговор. Мои герои в ней переименованы, Александр Фадеев, например, назван Владимиром Пыжовым, а Иван Тевосян – Александром Онисимовым:

«Некогда в подворье святого Пантелеймона — так по старинке именовался отобранный у монахов дом, ставший студенческим общежитием института стали, — этак же, протянув обе руки, вел песню, дирижировал и тонкий, синеглазый Володя Пыжов, по прозванию Пыжик. Теперь его нет уже в живых, но Онисимову не хочется думать об этом. Студент Пыжик мог петь вечер напролет. И тоже снимал пиджак, высился в светлой, — нет, не сорочке, — в сатиновой косоворотке, которую носил навыпуск, подпоясывая тонким ремешком. Пыжик, случалось, затягивал эту же тоскливую колыбельную, что привез с собой из родной Сибири:

Мужики там дерутся.

Топорами сякутся.

И в среду там

Дождь, дождь…».

Кстати, на фотографии, с которой началась моя книга, Фадеев одет именно так, как описывает автор - в светлой сатиновой косоворотке навыпуск, подпоясанной тонким ремешком.

О песнях Фадеева писал и Семен Шмерлинг - автор книги о Некрасове-младшем «Десант», друг детства и одноклассник Леопольда. Вот как он описывает молодость родителей своего героя – судя по всему, по рассказам его матери:

«Стоит в глубине этого переулка просторный кирпичный дом под номером 33. В начале 20-х годов в нем располагалось студенческое общежитие Горной академии. Множество комнат, полутемный коридор, завершающийся общей кухней — пустой, холодной до получения студентами стипендии и, напротив, людной и жаркой, когда у веселых жильцов, объединенных в коммуну, заводились деньжата.

Вот так выглядел «просторный кирпичный дом под номером 33» в те далекие 20-е годы.

Долго ли, коротко ли в обширном здании квартировали многие в ту пору безвестные молодые люди, которые впоследствии стали весьма знаменитыми инженерами-металлургами, прославленными разведчиками земных недр, конструкторами, учеными, руководителями гигантских предприятий и строек. И жила в комнате-боковушке чета молодоженов — Борис и Лидия Некрасовы, пара общительная, гостеприимная и песенная. Лидия обладала хорошим голосом, немного училась музыке и могла играть на фортепьяно, которого в общежитии, к сожалению, не было. Зато имелась гитара, купленная коммунарами в складчину.

Почти все студенты, несмотря на молодость, успели повоевать на гражданской, в их биографиях было много общего, а потому при встречах вспыхивали воспоминания, велись долгие задушевные разговоры.

На застеленной газетами столешнице поднимается горка пайковой вяленой воблы, дымящийся котелок с картошкой в мундире, кружки, наполненные морковным чаем. Во главе застолья — круглолицая, черноволосая красавица тревожит струны гитары и поет:

Развевалися знамена,

Из тайги на вражий стан

Шли лихие эскадроны

Приамурских партизан.

А вторит ей высоким сочным голосом русоволосый, голубоглазый студент-первокурсник, который недавно приехал в Москву с Дальнего Востока, где сражался в рядах красных партизан.

Так было не раз. Но в один из студенческих вечеров молодая хозяйка не могла, как прежде, управлять застольем. Она ждала первенца и, приустав, полулежала на постели, а лишь время от времени поднималась и потихоньку напевала свою любимую:

Эх да василечки,

Веселые цветочки...

В тот вечер русоволосый студент ей не подпевал. Он молчал даже тогда, когда товарищи говорили о боях гражданской войны. Он встал и прошел к вешалке, где висела его длиннополая шинель, и вскоре вернулся с толстой тетрадкой в руке. Смущенно улыбнувшись, сказал:

— Вот что, други, я, грешным делом, понемножку перевожу бумагу. Пишу, одним словом. И хочется кое-что вам почитать. Потерпите?

— Давай, Саша, послушаем, — ответил Борис. — Давно ждем, когда ты раскроешь свои тайные труды.

И хриплым от волнения голосом голубоглазый гость начал читать...

А вот так – сегодня. Не очень-то и изменилось - разве что деревья выросли, да пару окон пробили. (фото автора)

На самом деле с писательством Фадеева все было не так благостно. Первые попытки будущего классика советской литературы писать друзья вовсе не приветствовали. Напротив – Сашку за них, как сейчас говорят, нещадно троллили.

И вновь послушаем очевидца – все того же Ядерщика: «Писать начал он на наших глазах в общежитии, но мы не придавали серьезного значения его творческой работе. Написав первые главы своей повести «Разлив», он предложил нам прочитать, но, когда Саша вышел из комнаты за своей рукописью, мы решили, что надо как-то воздействовать на него и отучить заниматься глупостями.

– Пусть лучше зачеты сдает, – сказал Апряткин.

Когда Саша вернулся с объемистой папкой исписанных листов бумаги и начал читать главы своей повести, мы его прерывали своими резкими репликами и делали такие едкие замечания, что он не выдержал пытки, выскочил из комнаты, а рукопись порвал. С нами он не разговаривал несколько дней. Но желание писать в нем было так сильно, что он восстановил все написанное и был прежним веселым общительным Сашей».

Первый красавец Горной академии даже запустил учебу, но сделать ничего не мог - тяга к писательству забирала его все сильнее и сильнее…

Почему?

Мне кажется, это время было такое.

Было то время чем-то пропитано. Что-то было растворено – не то в воздухе, не то в воде…

Знаете что? Давайте я вам одну историю расскажу.

Есть довольно известное фото Александра Фадеева и Константина Симонова с ленинградскими писателями. Вот оно.

Человек, стоящий предпоследним справа, напишет на смерть Фадеева щемящие строки, в которых тоже вспомнит его пение:

Над серебряной рекой,

Над зеленым лугом

Все я слышу день-деньской

Звонкий голос друга.

«Над серебряной рекой,

На златом песочке»

Он ведет, бесценный мой,

За собою строчки.

То заставит зарыдать,

То даст волю гневу,

То не хочет их отдать

Ни земле, ни небу…

Расскажу об этом человеке подробнее.

Два "Товарища"

Над толстячком слева - которой стоит рядом с Симоновым и через один от Михалкова - советские писатели постоянно прикалывались.

В основном - из-за его сходства с Хрущевым. Даниил Гранин так и вспоминал в мемуарах о нем - толстячка, кстати, звали Александр Прокофьев:

«На встрече советских писателей с Н. С. Хрущевым поэт С. В. Смирнов сказал: «Вы знаете, Никита Сергеевич, мы были сейчас в Италии, многие принимали Прокофьева Александра Андреевича за Вас».

Хрущев посмотрел на Прокофьева, как на свой шарж, на карикатуру; Прокофьев того же роста, с такой же грубой физиономией, толстый, мордатый, нос приплюснут… Посмотрел Хрущев на эту карикатуру, нахмурился и отошел, ничего не сказав».

Вообще поэт Александр Прокофьев внешне напоминал записного бюрократа из советской комедии - очень шумного и очень вредного, но, по большому счету, травоядного и трусоватого, становящегося навытяжку при любом появлении начальства.

С Шолоховым

Он, собственно, этим бюрократом и был. Прокофьев занимал пост ответственного секретаря Ленинградского отделения Союза Писателей, и, судя по писательским воспоминаниям, обычно либо нес какую-нибудь правоверно-коммунистическую пургу с трибуны, либо занимался разными интригами и по мелочи гнобил неугодных.

Что касается творчества - тоже ничего неожиданного. Прокофьев писал достаточно банальные патриотические стихи, которые из-за большого количества упоминаний березок и Родины, усиленных аппаратным весом автора, печатались везде.

Шарж на А. Прокофьева Иосифа Игина.

Его стихотворение для детей «Родимая страна» в свое время даже вошло в школьные хрестоматии. Лучше от этого стихотворение, правда, не стало:

На широком просторе

Предрассветной порой

Встали алые зори

Над родимой страной.

С каждым годом все краше

Дорогие края…

Лучше Родины нашей

Нет на свете, друзья!

Казалось бы - клиент понятен и интереса не представляет.

Но - нет.

Он не был травоядным.

***

Мы часто забываем, что все забавные пожилые толстячки когда-то были молодыми и без лысины. В те годы наш толстячок выглядел вот так:

Нехорошо смотрит, верно? Такого даже толпой задирать - десять раз подумаешь. Так обычно смотрят люди, которые очень много видели в своей жизни.

Часто - слишком много.

И это действительно так.

Он был северянином - родился и вырос в семье рыбака на берегу Ладожского озера. И на его молодость пришлась Гражданская война.

Я уже говорил - Гражданская война была филиалом ада на земле. Не по масштабу боевых действий - по той ожесточенности, с которой она велась. Александр Прокофьев хлебнул этого ада досыта.

Вместе с вернувшимся с фронта отцом 18-летний несостоявшийся сельский учитель (три класса учительской семинарии) вступает в комитет сочувствующих коммунистам-большевикам. Буквально через пару месяцев уходит в Красную армию. Будущий ответсек-бюрократ служил в караульной роте в Новой Ладоге (3-й запасный полк, 7-я армия), стоял насмерть против отрядов Юденича, дрался отчаянно, но попал в плен к белым. Отправить его к Духонину не успели, краснопузый вертким оказался - бежал.

С 1919 года - член РКП (б), после окончания Гражданской в 1922 году перевелся из армии в органы ВЧК-ОГПУ, где и служил до 1930 года. В общем, сколько и чего он взял на свою душу за те годы - знал, наверное, только он сам.

Ну и самое главное - этот провинциальный чекист был невероятно, неправдоподобно талантлив. Отчего и ушел из ЧК в профессиональные поэты.

Его ранние стихи читаешь с вытаращенными глазами. Откуда? Откуда вся эта первобытная хтонь, виртуозно переплетенная с пафосом революции - у малограмотного, в общем-то, человека? Почитайте его «Невесту» - это не стихи, это древнерусский северный заговор какой-то. Ведовство, которого он набрался у местных карелов, а они, как знают даже малые дети, все до одного - колдуны.

По улице полдень, летя напролом,

Бьет черствую землю зеленым крылом.

На улице, лет молодых не тая,

Вся в бусах, вся в лентах — невеста моя.

Пред нею долины поют соловьем,

За нею гармоники плачут вдвоем.

И я говорю ей: «В нарядной стране

Серебряной мойвой ты кажешься мне.

Направо взгляни и налево взгляни,

В зеленых кафтанах выходят лини.

Ты видишь линя иль не видишь линя?

Ты любишь меня иль не любишь меня?»

Или вот - одно из моих любимых. Стихотворение 1929 года «Товарищ», посвященное Алексею Крайскому.

Я песней, как ветром, наполню страну О том, как товарищ пошел на войну. Не северный ветер ударил в прибой, В сухой подорожник, в траву зверобой, -

Прошел он и плакал другой стороной, Когда мой товарищ прощался со мной. А песня взлетела, и голос окреп. Мы старую дружбу ломаем, как хлеб! И ветер - лавиной, и песня - лавиной... Тебе - половина, и мне - половина!

Луна словно репа, а звезды - фасоль... Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль! Еще тебе, мамка, скажу поновей: Хорошее дело взрастить сыновей,

Которые тучей сидят за столом, Которые могут идти напролом. И вот скоро сокол твой будет вдали, Ты круче горбушку ему посоли. Соли астраханскою солью. Она Для крепких кровей и для хлеба годна.

Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам, Мы хлеба горбушку - и ту пополам! Коль ветер - лавиной, и песня - лавиной, Тебе - половина, и мне - половина!

От синей Онеги, от громких морей Республика встала у наших дверей!

В начале 70-х на эти стихи написали песню, и она стала шлягером. Но, несмотря на великолепное исполнение молодого Лещенко, меня всегда что-то в ней не устраивало.

Всегда что-то мешало, как камешек в сандалии.

И только взрослым я понял - нездешность.

Слова были не отсюда. Не из 70-х. Они были из другого - невегетарианского времени. В них было что-то звериное, какая-то первобытная мощь и первобытная пластика, какое-то дикарское бахвальство человека, пустившего кровь врагу. Эти слова, как фотопластинка, на которую сфотографировали 20-е - и не переснять.

И вовсе не случайно Егор Летов, самый чуткий из всех наших рокеров, блажил их под гитару: «Луна - словно репа, а звезды - фасоль...».

У Гражданской войны в России была одна уникальная особенность. Вскоре после революции что-то пропитало воздух, воду и почву на территории бывшей Российской империи. Не знаю, что. Все, что угодно. Флогистон какой-то. Может быть, прорвавшиеся демоны какую-то демоническую энергию с собой принесли - не знаю.

Но что-то точно было.

Ничем другим невозможно объяснить невиданный взрыв творческой активности, эпохальные прорывы во всех видах искусств, всех этих Платонова и Шолохова, Прокофьева и Шостаковича, Довженко и Эйзенштейна, Жолтовского и Николаева, Грекова, Филонова и Родченко, Багрицкого, Маяковского, Смелякова и легионы других.

Причем работало только в стране, это эфемерное нечто нельзя было унести с собой на подошвах сапог. Ничего и близко похожего не случилось в эмиграции, и только самые прозорливые и талантливые из ушедших давились тоской длинными вечерами оттого, что здесь - тлен, а жизнь - там.

И спивающийся в Харбине Арсений Несмелов - русский фашист, японский прислужник и поэт божьей милостью, из которого стремительно утекал талант - рвал пером бумагу.

Практически одновременно с Прокофьевым еще один некрасивый русский поэт, знающий вкус крови не понаслышке, на последних крохах оставшегося внутри ЭТОГО писал другое стихотворение о своем товарище. Называлось оно «Вторая встреча»:

Василий Васильич Казанцев. И огненно вспомнились мне - Усищев протуберансы, Кожанка и цейс на ремне.

Ведь это же - бесповоротно, И образ тот, время, не тронь. Василий Васильевич - ротный: «За мной - перебежка - огонь!»

«Василий Васильича? Прямо, Вот, видите, стол у окна... Над счетами (согнут упрямо, И лысина, точно луна).

Почтенный бухгалтер». Бессильно Шагнул и мгновенно остыл... Поручик Казанцев?.. Василий?.. Но где же твой цейс и усы?

Какая-то шутка, насмешка, С ума посходили вы все!.. Казанцев под пулями мешкал Со мной на ирбитском шоссе.

Нас дерзкие дни не скосили - Забуду ли пули ожог! - И вдруг шевиотовый, синий, Наполненный скукой мешок.

Грознейшей из всех революций Мы пулей ответили: нет! И вдруг этот куцый, кургузый, Уже располневший субъект.

Года революции, где вы? Кому ваш грядущий сигнал? - Вам в счетный, так это налево... Он тоже меня не узнал!

Смешно! Постарели и вымрем В безлюдьи осеннем, нагом, Но все же, конторская мымра, - Сам Ленин был нашим врагом!

И в этом жалком «сам Ленин» поражения и безнадежности больше, чем в томах сочинений штатных обличителей-пропагандистов.

Впрочем, в Советской России пир духа тоже не насовсем разбушевался. Лет через десять демонический флогистон начал распадаться, взрыв талантов мал-помалу пошел на спад, и только самые крутые - те, у кого сила была своя, а не заемная, так и не опустили планку.

Студенты

Но пока до этого было далеко, и мы возвращаемся в начало двадцатых, когда наши друзья обживали Горную академию. Слушая рассказы об их веселом житье в общежитии, следует все-таки помнить, что мои герои не были обычными студентами, жизнь которых исчерпывается учебой, развлечениями, шутками над сокурсниками и розыгрышами коменданта.

Да, жизнь в общаге очень похожа во все времена, но это было другое время и другие люди. И лучше всего об этом напомнит, наверное, вот этот износившийся документ.

Это, как вы видите, удостоверение № 3272, выданное Московской Чрезвычайной комиссией Емельянову Василию Семеновичу на право ношения и хранения револьвера системы «Наган» № 53019 от 8 марта 1922 года.

Взяв в руки винтовки в 16-17 лет на Гражданской, они практически всю жизнь так и проживут вооруженными, и от «наганов» и «браунингов» в ящиках столов не избавятся ни в сороковые, ни в пятидесятые. А сугубо мирные профессии металлурга, геолога или писателя ничего в этом смысле не поменяют.

Они проживут жизнь, ежедневно следуя призыву, давшего название марке пистолета: «Para bellum» - «Готовься к войне». В отличие от нас, живущих в травоядном мире, где, если верить СМИ, никто никому не желает зла, они жили в осажденной крепости. Они знали, что их страна - кость в горле у всех остальных. Надеяться в этом мире можно только на себя и на своих, прикрывающих тебе спину. Жить надо ощерив клыки, потому что если дать слабину - ни у кого рука не дрогнет.

Они жили в ожидании войны, радуясь каждому мирному дню.

Спокойно, дружище, спокойно!

И пить нам, и весело петь.

Еще в предстоящие войны

Тебе предстоит уцелеть.

Уже и рассветы проснулись,

Что к жизни тебя возвратят,

Уже изготовлены пули,

Что мимо тебя просвистят. (Ю. Визбор)

Странный, двойственный статус моих героев хорошо иллюстрирует такая привычная для студентов потребность, как подработки. Время было голодное, поэтому подрабатывали все.

Некоторые из приработков были вполне традиционны.

Вооруженный наганом Емельянов, к примеру, все студенческие годы трудился лаборантом кафедры электрометаллургии (и был единственным подчиненным у заведовавшего кафедрой профессора Григоровича).

Студенты и преподаватели металлургического факультета Московской горной академии. С обоих сторон от прекрасной дамы – профессора и будущие академики: декан факультета Николай Прокопьевич Чижевский и завкафедрой металлургии чугуна и стали Михаил Александрович Павлов. Над дамой – студент и будущий академик Василий Семенович Емельянов.

Любитель лисьих шуб и выдуманных студентов Феликс Зильбер эксплуатировал свои каллиграфические навыки: «Он прекрасно писал любым почерком, владел всеми шрифтами. Зильбер, обладая большими графическими способностями, иногда хорошо зарабатывал на кинофабрике. Кино в то время было беззвучным. В ряде кинокартин не только надписи, но и письма были выполнены Зильбером. Надписи на чертежах и заглавные листы многих студенческих проектов также были привилегией Зильбера».

Но некоторым моим героям студенческий статус не мешал занимать весьма ответственные должности.

Фадеев и Тевосян, к примеру, вели большую партийную работу.

Коммуниста Фадеева несколько раз выбирали членом партийного бюро, а позже он возглавил партийную организацию академии.

Тевосян также более чем активно участвовал в партийной жизни вуза, поэтому оба приятеля едва ли не через день бывали в особняке Рекк, знаменитом «Доме со львами» на Пятницкой.

Именно здесь располагался Замоскворецкий райком РКП (б), на который замыкалась партийная организация академии.

В «Доме со львами» царствовала и правила, казнила и миловала Розалия Самуиловна Самойлова, знаменитая Землячка, переведенная в Москву из Крыма.

Как писал Емельянов: «Землячка привлекала к партийной работе в райкоме членов партии – студентов Горной академии и всегда находила в них опору. Особенно хорошо Розалия Самойловна знала Тевосяна и Фадеева».

И действительно – если Фадеева, как главу парторганизации, постоянно привлекали к работе, но, по крайней мере, не узурпировали, то Тевосян вскоре начал работать в райкоме на полную, как сегодня бы сказали, ставку - вначале партийным организатором четвертого участка, а затем заведующим организационно-инструкторским отделом.

В жизни каждого из этих двоих Землячка сыграла очень важную роль, поэтому не рассказать о ней я не имею права.

Валькирия

Сегодняшняя широкая публика Розалию Землячку знает (если вообще знает) исключительно как организатора уничтожения белых офицеров в Крыму. А визуально ее представляют в основном по фильму Никиты Михалкова «Солнечный удар», где в роли Землячки снялась певица и актриса Мириам Сехон.

И здесь надо все-таки понимать, что сегодняшнее время – это время, где во главе угла стоит картинка. Поэтому революционерка в фильме выглядела примерно так:

Но на деле Розалии Самуиловне в 1920-21 годах было уже 45 лет, и смотрелась она далеко не так эффектно.

Любопытно, что в советских фильмах «фурию красного террора», как ее назвал Солженицын, показывали всегда «на свой возраст». Вот вам в качестве примера кадр из фильма 1987 года «В Крыму не всегда лето», где Землячку сыграла Нора Грякалова.

В советские времена вообще существовал занятный парадокс. С одной стороны, тогдашнюю официальную версию истории (а особенно – истории первых лет Советской власти) правдивой не назовет даже самый благожелательный человек. В ней было огромное количество умолчаний, недомолвок, вычеркнутых людей и искажений исторических фактов.

С другой стороны – про то, о чем можно было рассказывать, врать не разрешалось. И это не только про сохранение возраста в фильмах.

Когда я собирал материалы о Розалии Самуиловне Залкинд, оставшейся в истории под партийным псевдонимом «Землячка», мне попался очень любопытный текст. Это статья «За достоверность документально-художественных изданий», опубликованная в журнале «Вопросы истории» в 1976 году. В ней авторы С. Я. Косухкин и В. В. Малиновский разбирают исторические ляпы в пропагандистских книгах, выходящих в сериях «Пламенные революционеры», «Историко-революционная библиотека», «Борцы за великое дело» и т.п. По нынешним временам это и не ляпы даже – так, мелкие неточности, но авторы сурово клеймят позором авторов, допустивших даже незначительные ошибки.

Досталось там и текстам про нашу героиню: «Рассказам о Землячке» Веры Морозовой и «Январским ночам» Льва Овалова, по которым прошлись, как тогда говорили, «с карандашиком»:

«Для примера сошлемся на интересную, своеобразную по композиции документальную повесть «Январские ночи» Л. Овалова, в которой он описывает, как группа политработников во главе с Р. С. Землячкой идет по улицам обстреливаемого англичанами Котласа навстречу отступающим красноармейским частям, которые тратят последние силы, пытаясь удержать город. Между тем англо-американские интервенты, как известно, были остановлены осенью 1918 г. более чем в 200 км севернее Котласа, важнейшего в то время стратегического пункта на Севере. К этой ошибке автора привело недостаточно внимательное прочтение воспоминаний Р. С. Землячки и, очевидно, нежелание глубже познакомиться с литературой о гражданской войне на Севере».

Я это рассказываю не для того, чтобы уязвить Льва Овалова, о котором речь впереди.

Я о том, что раньше говорить можно было не обо всем. Но, рассказывая о разрешенном – требовалось обязательно проверять информацию.

Сейчас же ситуация прямо противоположная – запретных тем нет, но и информацию проверять совершенно не обязательно. Убежденность в собственной правоте – вполне легитимная замена компетенции.

В итоге со сбором достоверной информации о Землячке была просто беда – ее реальная личность надежно погребена под целой горой эмоций, мнений, слухов, фактов, бредней, восхвалений и проклятий. И извлечь оттуда не истину даже, а хотя бы достоверные факты – весьма нетривиальная задача.

Дело доходит до смешного – приврано даже в малозначащих мелочах. К примеру, во всех статьях, как «за» Землячку, так и «против» непременно упоминается, что она стала первой женщиной, награжденной орденом Красного Знамени. Она действительно получила этот орден – но в 1921 году, когда Гражданская уже практически закончилась. И известно как минимум семь женщин, награжденных этим орденом до нее:

Кржановская Дарья. Санитарка 37 кавполка: Приказ РВСР № 312: 1919 г.

Койдо Елизавета Юрьевна. Сестра милосердия 2 Эстонского стр. полка: Приказ РВСР № 32: 1920 г.

Деревская Вера. Младший врач перевязочного отряда: Приказ РВСР № 77: 1920 г.

Ростовцева Нина Николаевна. Красноармеец пулькоманды 149 стрелкового полка: Приказ РВСР № 272: 1920 г.

Сомкина Анастасия Ефимовна. Фельдшерица 1 батареи 244 полка: Приказ РВСР № 429: 1920 г.

Войнич Сусанна. Санитарка 522 стрелкового полка: Приказ РВСР № 458: 1920 г.

Гуревич Елизавета Иезекиилевна. Врач 503 стрелкового полка: Приказ РВСР № 598: 1920 г.

И так – во всем. Дезинформация на выдумке едет и фейком погоняет.

Проще всего с «докрымским» периодом ее жизни – он был неплохо изучен еще в советское время.

Розалия Залкинд родилась 1 апреля 1874 года с серебряной ложкой во рту, как раньше говорили. Ее отец, Самуил Маркович Залкинд, был купцом 1-й гильдии и одним из богатейших людей Киева, а Розочка была его любимицей. Сегодня такие детки часто гоняют на «Майбахах» и зависают по клубам, но Роза была совсем нетипичной «мажоркой».

Розалия Залкинд в 1896 году в возрасте 20 лет.

Девочка с детства была очень серьезной, больше всего ее интересовали не развлечения, а книги, причем не художественные, а научные. По этой причине она очень рано посадила зрение и начала носить пенсне.

Р.С. Залкинд (справа) с братом и сестрой.

Еще будучи гимназисткой Киево-Подольской женской гимназии, однажды увидела у знакомого студента объемистый том сочинения с названием «Капитал» некоего Карла Маркса. Полистала, заинтересовалась и попросила найти немецкое издание книги – с сочинениями иностранных авторов она предпочитала знакомиться на языке оригинала. Благо, с языками проблем не было – еще в детстве Розалия долго жила с родителями в Монтре и Наугейме, путешествовала по Германии, Швейцарии, Франции.

Именно поэтому, окончив гимназию, она решила продолжить образование за границей. Впрочем, других вариантов не было – тогда возможности получить высшее образование в Российской империи для женщин просто не существовало. Розалия остановила свой выбор на Франции и поступила на медицинский факультет Лионского университета. Но врачом так и не стала – знакомство с Марксом получило продолжение, и после первого курса «девица Залкинд» бросает университет, чтобы профессионально заняться революционной деятельностью.

Можно долго спорить на тему - почему люди, имевшие все возможности жить так, как только душе угодно, бросали все и уходили в революцию. Было ли это блажью пресыщенных «мажоров» или искренним стремлением идеалистов построить справедливое общество, мир, жить в котором было бы хорошо всем людям, а не только тем, кому повезло с родителями?

Не возьмусь быть арбитром, но замечу, что блажь обычно проходит быстро. А Землячка, раз ступив на эту дорогу, уже не сошла с нее до конца жизни. Никогда не колебалась она и в партийных пристрастиях – став в 1896 году членом РСДРП, так и осталась навсегда большевичкой.

Р.С. Залкинд с сестрой Марией (Мария Цейтлина - член РСДРП с 1901 года, врач). 1899 г.

Но все-таки – почему? Почему она ушла в революцию? Раз за разом ищу, и не нахожу другого ответа, кроме как – верила. Верила в то, что позже опишет поэт:

Лишь наживая,

жря

и спя,

капитализм разбух

и обдряб.

Обдряб -

и лег

у истории на пути

в мир,

как в свою кровать.

Его не объехать,

не обойти,

единственный выход -

взорвать!

В следующем, 1897 году, она получила свой первый срок – сперва тюрьма, потом ссылка. В тюрьме познакомилась с киевским социал-демократом Шмулем Шмулевичем Берлиным, а в 1901 году они оказались вместе в сибирской ссылке. 18 февраля 1901 года Роза вышла за него замуж.

Правда, семейная жизнь не заладилась. Берлин отказался бежать из ссылки вместе с женой, ведь это означало необходимость жить на нелегальном положении всю оставшуюся жизнь. Розалия же не колебалась ни секунды, и молодые супруги, прожившие вместе лишь несколько месяцев, расстались. Как оказалось – навсегда. За две недели до первой годовщины, до «ситцевой свадьбы» ссыльнопоселенец Берлин Ш.Ш. застрелился в Верхоленске.

Шекспир бы сделал из этого трагедию, но Розалия…

«Валькирия Революции» лишь утвердилась в своем служении грядущей Революции. Ее носило по всей России и зарубежным странам, она меняла фамилии и фальшивые паспорта, а ей вслед неслись полицейские ориентировки: «Скрылась подлежащая аресту учительница Трелина Зинаида Ильинична, приметы — немного выше среднего роста, брюнетка, лицо худощавое, бледная, носит пенсне, белые стекла в стальной оправе, волосы на голове закладывает пучком, глаза серые».

Меняются не только фальшивые документы, меняются и партийные клички, одна из которых станет именем: Землячка, Осипов, Демон… Последнюю особенно любят вспоминать ее обличители, хотя та появилась на свет только потому, что для передачи шифровок революционерка пользовалась томиком с одноименной поэмой Лермонтова.

Р.С. Землячка в годы подпольной работы.

Вскоре Землячка становится одним из лучших агентов «Искры», доверенным лицом Ленина, своеобразным связующим звеном между жившим в эмиграции руководством партии и партийными организациями на местах. Она много лет так и моталась челноком туда-сюда, прячась от полиции и водя за нос шпиков и засылаемых провокаторов.

С Владимиром Ульяновым и Надеждой Крупской она познакомилась в Мюнхене в 1901 году, а сошлась накоротке во время подготовки Второго съезда РСДРП, на котором, собственно, и была создана партия.

Землячка, кстати, была делегатом всех съездов РСДРП, РКП (б) и ВКП (б) за исключением первого, на котором практически никто не был, даже Ленин, и пятого – в 1907 году она «залегла на дно», прячась от ареста, и не смогла выехать в Лондон.

И снова – сходки, агитация, типографии, газеты, тайники в вещах, провокаторы, аресты…

Снова

нас

увидите

в военной яви.

Эту

время

не простит вину.

Он расплатится,

придет он

и объявит

вам

и вашинской войне

войну.

В 1907 году ее все-таки взяли, и из общей женской камеры Литовского замка она напишет подруге: «Моя неспособность уживаться с людьми не передается через толстые тюремные стены. Страдаю я очень от публики тюремной. Что это за ужас, ужас! В лучшем случае две трети мещанки, а остальные… Сколько борьбы из-за шпионок, провокаторов, заведомых черносотенок и сифилитичек…».

Была ли она счастлива в эти годы? Не уверен. Жить в условиях преследования; жить, зная, что на тебя объявлена охота - очень тяжело. Жить так годами – почти невыносимо для психики. В письмах к близким она периодически проговаривается: «Трудно всегда все скрывать глубоко в себе. Здесь по-прежнему омерзительно-скверно обстоят дела. Пожалуй, еще хуже, чем при вас. У меня настроение какое-то зловещее, не могу подобрать другого слова… Чувствую я себя отвратительно, но говорить об этом сейчас не хочется. Не знаю, что с собой делать сейчас, — отдыхать я решила по одному тому, что физическое состояние просто не позволяет ни о чем другом думать. Чувствую себя серьезно и тяжело больной, но по обыкновению перемогаюсь…».

И действительно – здоровье становилось все хуже и хуже, полтора года в одиночке Литовского замка встали ей цингой и ревматизмом, который останется с ней на всю жизнь. «Болят ноги, ломота в ногах, ночью готова прыгать от боли, — пишет она из заключения. — Не могу стоять на ногах, они опухают и становятся как бревна, просыпаюсь от отвратительного ощущения во рту — полон рот крови…».

Революция забрала ее молодость, ей уже за сорок, но никаких сомнений в правоте их дела у нее нет. Она никогда не жалела, что ушла из семьи миллионера в сырую камеру с сифилитичками. И даже эти пораженческие письма с нытьем неизменно заканчивала категорическим: «Выход — начать беспощадную борьбу за самое дорогое мне в жизни…»

И действительно – служение Революции стало смыслом и целью ее жизни. Целью и смыслом. Она положила на этот алтарь все.

Вообще все.

Такие люди – живущие Служением – существуют во все времена. С ними практически невозможно общаться, они редко приносят близким счастье – но все серьезные изменения на планете совершаются только ими. Ни у кого, кроме них, не хватает безоглядности и бешенности воли сломать рамки нормы.

Думаю, вы сами можете представить, ЧЕМ для нее стали октябрьские дни 1917 года, когда старый мир рухнул, а она руководила вооруженным выступлением рабочих Рогожско-Симоновского района Москвы.

Р.С. Землячка среди бывших подпольщиков Рогожско-Симоновского района. 1923 г.

Те самые дни, когда годы отречения от себя, десятилетия Служения принесли плоды. Когда ее жертва была, наконец, принята.

Когда я

итожу

то, что прожил,

и роюсь в днях —

ярчайший где,

я вспоминаю

одно и то же —

двадцать пятое,

первый день.

Вот мы и добрались до Гражданской войны, до тех самых событий, по которым и помнят мою героиню сегодня. Я очень старался разобраться в этом вопросе. Не уверен, что мне это удалось на сто процентов, но свое мнение я составил – и не могу сказать, что это было просто.

Тема деятельности Землячки во время Гражданской войны донельзя политизирована и до предела эмоционально разогрета.

Нет предела текстам, где Землячка не демонизируется даже – она вообще выносится за любые рамки добра и зла. Как вам, например, такое?

Такого массового уничтожения людей Россия не знала до тех пор за всю свою историю. Расстреливали из пулеметов (из винтовок не успевали), рубили шашками, топили в море группами в баржах и мелких судах, вешали на деревьях. Вот тут Землячка наигралась вдоволь «в веревочку», в которую не пришлось поиграть в детстве. Массовые убийства делались от ее имени. Здесь вспомнили об одной из ее кличек - «Демон». Она металась из поселка в поселок, с болезненно бледным лицом, безгубым ртом, выцветшими глазами; в кожаной куртке, хромовых сапогах, маленького роста, с огромным маузером на боку. Не только командиры Красной Армии, но и особисты с чекистами шарахались от нее. Считалось, что эта «бешеная баба», при разбушевавшейся в ней страсти воинствующей фанатички, может пристрелить кого угодно, хоть всю опергруппу, если ей покажется что-то не так.

Это цитата из изданной в 2006 году книги Альфреда Мирека «Красный мираж. Палачи Великой России», напутствие к которой написал личный духовник Патриарха Московского Кирилла схиигумен Илий из Оптиной пустыни, а предисловие – президент адвокатской палаты Москвы и член Московской Хельсинкской группы Генри Резник.

И все бы хорошо, незнание того, что Землячка была выше среднего роста, вполне можно простить, но автор не останавливается, а продолжает нагнетание жути:

Да, это был яркий экземпляр, наиболее полно вобравший в себя многое от людей ленинского окружения и щедро расточавший вокруг свои большевистские «благодеяния». Для этого окружения биография ее была типична, и потому следует на ней остановиться.

Землячка (одна из кличек) родилась в бедной семье Самуила Залкинда. Как говорят в Одессе в этих случаях, «накрывались папиным старым пальто, а под голову подкладывали папины старые брюки». Мать не признавала никакой религии, ежеминутно вспоминая черта. Очевидно, поэтому и родилась дочь именно 13-го, и еще в утробе матери ею завладели нечистые силы…

Все-таки из правила «Чем выше эмоциональность автора, тем ниже его компетентность» практически не бывает исключений.

Ее часто называют садисткой, но я, добросовестно лопатя документы, связанные с ней, не вижу у нее удовольствия от человеческих страданий. Аскетизм – вижу. Жестокость – вижу. Убежденность – сколько угодно, на десятерых хватит. Требовательность и к своим, и к чужим, которую многие считали запредельной – да, была.

Но это она других мерила собственной мерой – требуя такой же, как у себя, степени Служения.

Степени, которая для большинства была непомерной.

И еще у нее чувствуется страх – потаенный, подспудный. Страх контрреволюции – в годы Гражданской войны вполне реальный. Страх не удержать синюю птицу, севшую в руки. Страх потерять завоеванное. Страх упустить шанс изменить человеческую историю.

Слишком велика была ставка – для нее на кону стояло все.

Вообще все – вся ее жизнь, как писали в одном забытом романе, «отданная самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

Отсюда – ее безоглядность в Гражданскую, когда все висело на волоске. Когда она не вылезала с фронтов – сегодня в Архангельске, а завтра в Луганске - и доводила до истерик командармов, требующих окоротить «чертову бабу», эту немолодую не идущую на компромиссы еврейку в кожаной комиссарской куртке и сапогах.

Именно об этом периоде ее жизни Ярослав Смеляков написал стихотворение с невозможным сегодня названием «Жидовка».

Прокламация и забастовка, Пересылки огромной страны. В девятнадцатом стала жидовка Комиссаркой гражданской войны.

Ни стирать, ни рожать не умела, Никакая не мать, не жена — Лишь одной революции дело Понимала и знала она.

Брызжет кляксы чекистская ручка, Светит месяц в морозном окне, И молчит огнестрельная штучка На оттянутом сбоку ремне.

Неопрятна, как истинный гений, И бледна, как пророк взаперти,- Никому никаких снисхождений Никогда у нее не найти.

Только мысли, подобные стали, Пронизали ее житие. Все враги перед ней трепетали, И свои опасались ее.

В прозе же ее биографом стал Лев Овалов, весьма нетривиальный советский писатель.

Детективщик

Лев Сергеевич Овалов.

Когда-то – участник Гражданской войны, комсомолец и красноармеец, потом селькор. Затем - студент медицинского института и в свободное от учебы время – начинающий журналист. Тогда была мода писать под псевдонимами, последовал ей и Лев Сергеевич, урезавший настоящую фамилию Шаповалов до Овалов.

Потом уже известный журналист и начинающий писатель, после этого - маститый журналист, главный редактор журналов «Молодая гвардия» и «Вокруг света».

В 1941 году – арестован, обвинен в разглашении государственной тайны. Отсидел «пятнашку» от звонка до звонка, выжил только благодаря профессии врача, которая востребована всегда и везде, в том числе в лагере и ссылке. После освобождения и реабилитации в 1956-м доктор Шаповалов вновь стал писателем Оваловым, выпустил несколько книг и сумел вернуться в высшую литературную лигу, став одним из самых популярных писателей страны.

Именно Овалов написал цикл книг про «советского Шерлока Холмса» - майора Пронина, начав его еще до войны, но основные произведения создав после освобождения.

Сейчас этот культовый персонаж из официальных книг и неофициальных анекдотов практически забыт, а было время – его даже в детские сказки вставляли. Помните, как в фильме «Огонь, вода и медные трубы» Вася учил Морского царя читать по книге о майоре Пронине?

Последнее, что хотелось бы добавить - несмотря на 15-летнюю отсидку, до конца своей долгой жизни писатель Лев Овалов оставался убежденным коммунистом.

Валькирия

Ближе к жизненному финалу, когда ему было к семидесяти, Овалов напишет повесть о Землячке под названием «Январские ночи». На мой взгляд, эта книга и сегодня стоит внимания.

Открытка из серии портретов большевистских вождей «Под знаменем Октября». Художник А. Зайцев.

Если другая литературная биография революционерки – «Рассказы о Землячке» Веры Морозовой является обычным вычищенным и приглаженным житием советских святых, то Овалов написал очень честную книгу – настолько честную, насколько это вообще было возможно в брежневские времена. Достаточно сказать, что половину фактуры для статей, обличающих «фурию красного террора», их авторы надергали из книги Овалова.

К примеру, именно Овалов первым рассказал о том, как Землячку – тогда еще «товарища Осипова» - перед II съездом поселили в квартиру знаменитой народоволки-террористки Веры Засулич. Сейчас ее тоже уже не помнят, а когда-то слава Засулич была всемирной – именно про эту оправданную судом присяжных террористку, стрелявшую в петербургского градоначальника Трепова, написал свою первую пьесу «Вера, или Нигилисты» Оскар Уайльд.

Эта самая знаменитая Вера Засулич, увидев у постоялицы несессер, высмеяла Землячку за внимание к своей внешности. Реакция, в принципе, ожидаемая – как писал известный русский общественный деятель Лев Тихомиров, бывший в молодости народовольцем, Вера Засулич «была по внешности чистокровная нигилистка, грязная, нечесаная, ходила вечно оборванкой, в истерзанных башмаках, а то и вовсе босиком. Но душа у нее была золотая, чистая и светлая, на редкость искренняя».

Самое занятное, что Овалов в своей книге – это в 1972-то году! – не только честно рассказывает о том же, но и добавляет пикантную деталь: «Но Землячке как-то не по себе, очень уж коробит ее неряшливость этого жилища. Она усмехнулась про себя, вспомнив юмористический рассказ Надежды Константиновны о том, как фантастически питалась Вера Ивановна: жарит на керосинке мясо, отстригает кусочки ножницами и ест».

Так вот – при всей честности своей книги, о крымской странице биографии Землячки Овалов не сказал ни слова. Просто деликатно умолчал про эти полгода. Видимо, бывший зек понимал, что правды сказать не дадут, а врать не хотелось.

И это очень показательно.

Поэтому первое, что я хочу сказать: красный террор в Крыму – это не та страница нашей истории, которой можно гордиться.

Качественных исторических исследований по количеству погибших, несмотря на популярность этого сюжета (а, может, и благодаря этому обстоятельству) - до сих пор нет. Цифры погибших по разным оценкам отличаются в десятки раз, и все они в большинстве своем взяты с потолка. Понятно и бесспорно только одно - счет расстрелянных шел на тысячи, и это был один из самых трагических эпизодов Гражданской войны. Не случайно именно об этих событиях написан один из самых талантливых и самых страшных романов в русской литературе – «Солнце мертвых» Ивана Шмелева. Как сказал об этой книге Томас Манн: «Читайте, если у вас хватит смелости».

В зимнее дождливое утро, когда солнце завалили тучи, в подвалы Крыма свалены были десятки тысяч человеческих жизней и дожидались своего убийства. А над ними пили и спали те, что убивать ходят. А на столах пачки листков лежали, на которых к ночи ставили красную букву... одну роковую букву. С этой буквы пишутся два дорогих слова: Родина и Россия. «Расход» и «Расстрел» - тоже начинаются с этой буквы. Ни Родины, ни России не знали те, что убивать ходят. Теперь ясно.

Второе, о чем я хочу заявить – вопреки расхожему мнению, Землячка не является руководителем красного террора в Крыму и главным виновником крымских расстрелов. Террор осуществлял специально созданный орган власти - Крымский ревком. А Землячка возглавляла совсем другой орган власти – Областком.

Как писала сама Землячка в докладной в Оргбюро ЦК РКП (б) от 14 декабря 1920 г.: «ЦК почему-то совершенно не осведомлен о составе Областкома и Крымревкома. В первый входят утвержденные Вами я, Бела Кун и Немченко и после нам присланный Дм[итрий] Ил[ьич] Ульянов. Мы кооптировали татарина Ибраима и т. Лиде. В Крымревком входят тт. Бела Кун, Лиде, Гавен, Идрисов и кооптированный там Фирдевс».

Членом занимавшегося террором Крымревкома Розалия Землячка никогда не была. Помимо Крымревкома, расстрелы осуществлялись также силами Крымской ЧК, особых отделов 4-й, 6-й армий и Морского ведомства. Ни одна из этих структур не подчинялась Областкому, или, официально, Крымскому областному комитету РКП (б), который возглавляла Землячка, а своих карательных органов у обкома не было.

Областкому были вменены в обязанность совсем другие вопросы, прежде всего – восстановление разрушенного войной хозяйства. Как писала в той же докладной наша героиня: «В отношении главной задачи, которая стоит перед Крымом - создания Всероссийской здравницы, ничего еще не делается. Вакханалия в этом отношении полная. Я бросила изрядное количество людей на эту работу, но сомневаюсь, чтобы они были хорошо использованы».

Согласно документам, ведомство Землячки боролось с контрабандой в Феодосии, обустраивало беспризорников в Севастополе, восстанавливало усадьбы в Ялте, боролась с тлей в Симеизе, сохраняло плантации табака в Бахчисарае и ливадийскую коллекцию вин, запускало санаторий в Севастополе, первыми пациентами которого стали красноармейцы и шахтеры из Горловки и т.п.

Возникает резонный вопрос – почему же именно Землячка стала главным символом красного террора в Крыму?

На мой взгляд – причины были чисто идеологические. Образ красной комиссарши-еврейки-садистки был слишком ярким, чтобы его не использовали в идеологической борьбе против Советов.

Его и использовали, раскрутив на все сто процентов.

Третий мой тезис – этот образ оказался столь живучим еще и потому, что во многом соответствовал характеру Землячки.

Эта Валькирия Революции не была садисткой, но белой и пушистой ее тоже назвать нельзя. Да, Землячка-Самойлова не руководила расстрелами, но она полностью их одобряла, и решительно пресекала все попытки крымских коммунистов пожаловаться по партийной линии «на перегибы».

«Помимо несознательности, полной инертности бедноты татарской, действует здесь, и я сказала бы в первую очередь, попустительство, слабая осознанность момента и слишком большая связь наших работников с мелкой и даже крупной буржуазией. От Красного террора у них зрачки расширяются и были случаи, когда на заседаниях Ревкома и Областкома вносились предложения об освобождении того или иного крупного зверя только потому, что он кому-то из них помог деньгами, ночлегом» - докладывала в Москву она.

О том же писал в своем известном письме в ЦК РКП (б) крымский большевик Семен Владимирович Констансов, пытавшийся добиться прекращения террора:

«... Говорил я по этому поводу также с тов. Дм[итрием] Ил[ьичом] Ульяновым, который также не разделял террора, но ничего определенного не мог мне сказать. В Симферопольском областном парткоме я не мог добиться свидания с секретарем, тов. Самойловой: после целого ряда попыток в течение двух дней я получил от тов. Самойловой через ее помощницу уведомление, что она принять меня в данное время не может».

Не подлежит сомнению, что Землячка была очень жестким человеком. Особенно - в Гражданскую войну. Вот как описывает их первую встречу тот же Овалов.

Это было время жестоких боев за Орел, Красная Армия переходила в наступление против Деникина.

Я только что вступил в комсомол, и волостная партийная организация послала меня с поручением в политотдел Тринадцатой армии.

Начальником политотдела оказалась женщина в кожаной куртке и хромовых сапогах…

Мне приходилось видеть до революции строгих ученых дам — педагогов, врачей, искусствоведов, и вот передо мною была одна из них.

Начальнику политотдела доложили обо мне, она повернулась, хотя у меня до сих пор сохранилось ощущение, будто какая-то незримая сила сама поставила меня перед нею. Повернулась и… поднесла к своим близоруким глазам лорнет.

Да, лорнет!

Эта встреча описана мною в романе «Двадцатые годы», а первое слово, услышанное мною из ее уст, было «расстрелять».

- Да, расстрелять!

Возможно, прежде чем это сказать, она говорила что-то еще, но до сих пор у меня в ушах звучит этот приговор.

Речь шла вот о чем. Старик-отец прятал в клуне или, сказать понятнее, в риге сына-дезертира, парня нашли, и обоих только что доставили в трибунал.

С Землячкой советовались, как с ними поступить.

Дезертиры в те дни были бедствием армии, им нельзя было давать потачки, и Землячка не могла, не имела права проявить мягкость.

Несколькими часами позже у меня с нею состоялся душевный разговор, но много воды утекло с той встречи до той поры, когда я понял, что эта черта ее характера именуется не жестокостью, а твердостью.

Четвертое, о чем я хочу сказать – мы часто судим те события мерками нашего сегодняшнего тихого и сытого, мирного и безопасного времени. Забывая, что для современников все выглядело совсем по-другому.

Плюнем в лицо

той белой слякоти,

сюсюкающей

о зверствах Чека̀!

Смотрите,

как здесь,

связавши за̀ локти,

рабочих на̀смерть

секли по щекам.

Белые ведь, в большинстве своем, тоже не видели ничего дурного в массовом уничтожении красных.

Возвращенец

Был, раз уж речь у нас о Крыме, такой белый генерал Яков Слащев, спаситель Крыма. Личность более чем интересная, вполне заслуживающая отдельной книги, но здесь я ограничусь пятью документами.

Он действительно в конце 1919 года отстоял Крым, отбросил красных от Перекопа и тем самым продлил Гражданскую войну еще на год. Барон Врангель после этого даже издал приказ, дарующий генералу право именоваться «Слащев-Крымский».

У красных его, правда, обычно называли «Слащев-вешатель» - с приговорами у Якова Алексеевича дело не задерживалось. К примеру, после занятия Николаева в августе 1919 года он издал документ первый:

«... мне не интересно, что подумают обо мне потомки. В Николаеве должны работать школы, театры и больницы. Всех большевиков, уголовников и анархистов казнить немедленно. Всех саботажников, что не хотят работать в общественных учреждениях, убеждать жалованием. Жалование выплачивать из моего личного резерва... большевиков расстреливать с особой тщательностью...».

Вот он - генерал Слащев. На рукаве – нашивки за ранения.

На этом вводная часть заканчивается, и начинается документ второй. 20 ноября 1920 года газета «Известия Николаевского губисполкома и Губкома КПбУ» за № 244 писала:

________________________________

«В ночь на 7/20 ноября 1919 года были расстреляны по приказу пьяного генерала Слащева следующие товарищи:

1. Гуфельд-Печерская Роза, член КПУ, ответственный работник, эвакуирована из Крыма, осталась для подпольной работы.

2. Блейс Владимир, беспартийный, 20 л.

3. Блейс Товий, брат его, член КПУ, эмигрант, спасся, убежав с площади и унеся раненого Коссовского.

4. Варшавский Бенцион, беспартийный пролетарий, электротехник.

5. Коссовский Моисей, член КПУ, был унесен с площади Коммунаров и умер от ран в больнице.

6. Поляков Мовислав, служил в особом отделе ЧК, спасся.

7. Поляков Вячеслав, сын его, член КПУ.

8. Величко Иван, член КПУ, военмор, спасся.

9. Щербина Дмитрий, член КПУ, комендант клуба им. Свердлова, спасся.

10. Черниховский Михаил, слесарь, спасся и умер от ран.

11. Бельсон Фриц, беспартийный пролетарий, расстрелян как латыш.

12. Васильев Иван.

13. Валуцкий Илья.

14. Фурар Евсей.

15. Дахно Никита.

16. Борисенко Борис.

17. Кацюк Иван.

18. Хржановский Павел.

19. Завацкий Семен.

20. Таниевский Сергей.

21. Плесин Федор.

22. Домбровский Болеслав.

23. Долгополов.

24. Сирмайо, беспартийный, б. служащий «Петроградской гостиницы», секретарь союза официантов, спасся.

25. Аулин, член КПУ, ответственный работник, расстрелян как латыш.

26. Шенк, беспартийный пролетарий, расстрелян как латыш.

27. Приндул, соч. КПУ, старший милиционер, расстрелян как латыш.

28. Фудмал, беспартийный, служ. кофейной, расстрелян как латыш.

29. Лац, член КПУ, расстрелян как латыш.

30. Синольд, беспартийный пролетарий, расстрелян как латыш.

31. Могила Иван, красноармеец.

32. Могила Александр, красноармеец.

33. Зинченко Яков, рабочий, комендант театра Шеффера.

34. Асушкин, старший милиционер, спасся.

35. Смирнов Шульман, член КПУ, адъютант чусосна-барма.

36. Стирис Герш, беспартийный.

37. Миницер Авраам, красноармеец.

38. Миницер Моисей, 19 л., служ. Аптеки б. Бланка, погиб случайно.

39. Коленберг Герш, член комсомола, служ. Завода Когана.

40. Тумакин Зальман.

41. Вермонд Эдмунд, служ. коммунотдела.

42. Кушнир Хаим, член ЮГУ.

43. Вильчепольский Григорий.

44. Чертков Альтер.

45. Фельдман Симко.

46. Харламов Илья.

47. Хржановский Евгений.

48. Манухин Лазарь.

49. Ревзин Зельман, член комсомола.

50. Койфман Бенцион.

51. Евсеев Ицко.

52. Эйдельман Яков, инженер, беспартийный, служащий военкома.

53. Бабков Макар.

54. Мальт Тамара, член комсомола, активная работница.

55. Вайнбалт Маркус, член комсомола.

56. Хазанов Израиль /»Гриша»/ предс. Херс. комсомола, пред. подпольного Николаевского комсомола.

57. Кириченко Андриан.

58. Родбурд Давид, член КПУ.

59. Ортенберг Цель, беспартийный, служащий на заводе «Перун».

60. Целяйкин Моисей, б. член Кажлвского совета в 1917 г., член п. Поалей-Цион.

61. Лозинский Иван.

Редакция не имела возможности навести сведения относительно всех погибших и вынуждена была ограничиться отрывочными сообщениями об отдельных товарищах».

К чему я это все рассказываю?

Генерал Слащев, с которого Михаил Булгаков позже напишет своего генерала Хлудова из «Бега», вернется на Родину 21 ноября 1921 года, воспользовавшись объявленной большевиками амнистией.

И выпустит документ третий:

«С 1918 года льется русская кровь в междоусобной войне. Все называли себя борцами за народ. Правительство белых оказалось несостоятельным и не поддержанным народом — белые были побеждены и бежали в Константинополь.

Советская власть есть единственная власть, представляющая Россию и ее народ.

Я, Слащев-Крымский, зову вас, офицеры и солдаты, подчиниться советской власти и вернуться на родину, в противном случае вы окажетесь наемниками иностранного капитала и, что еще хуже, наемниками против своей родины, своего родного народа. Ведь каждую минуту вас могут послать завоевывать русские области. Конечно, платить вам за это будут, но пославшие вас получат все материальные и территориальные выгоды, сделают русский народ рабами, а вас народ проклянет. Вас пугают тем, что возвращающихся белых подвергают различным репрессиям.

Я поехал, проверил и убедился, что прошлое забыто. Со мной приехали генерал Мильковский, полковник Гильбих, несколько офицеров и моя жена. И теперь, как один из бывших высших начальников добровольческой армии, командую вам: «За мной!». Не верьте сплетням про Россию, не смейте продаваться, чтобы идти на Россию войной. Требую подчинения советской власти для защиты родины и своего народа».

Это воззвание сегодня уже мало кто помнит, а тогда имело достаточно серьезные последствия. Руководитель польской разведки (II отдела Генерального штаба Верховного командования Войска Польского) Игнаций Гуго Станислав Матушевский писал о русских офицерах, интернированных в Польше:

«В последние месяцы в лагерях для интернированных заметно сильное влияние так называемой «слащевизны», то есть повторения пути генерала армии Врангеля Слащева, который выехал из Константинополя в Советскую Россию и служит в Красной Армии. Под воздействием большевистской пропаганды многие интернированные, особенно из молодых «белых» офицеров и солдат, выезжают в Россию».

Прошло почти девять лет после окончания Гражданской войны, бывший белый генерал, а ныне гражданин Республики Яков Алексеевич Слащев преподает тактику в школе красного комсостава «Выстрел».

11 января 1929 года он был убит в своей комнате одним из курсантов этой школы тремя выстрелами в упор из револьвера.

ОГПУ зафиксирует в бесстрастном пятом документе:

«Убийство Я.А.СЛАЩЕВА было совершено гр. Колленберг Лазарем Львовичем, 24 лет, уроженцем гор. Николаева, беспартийным, командиром запаса Красной армии. Мотивом убийства Я.А. Слащева по объяснению Л.Л. Колленберг явился расстрел белыми в городе Николаеве (по приказу Я.А.СЛАЩЕВА) брата Л.Л. КОЛЛЕНБЕРГ - Григория Львовича КОЛЛЕНБЕРГ, работавшего в подпольи в гор. Николаеве.

По данным следствия установлено, что брат Л.Л. КОЛЛЕНБЕРГ - Григорий (Герш) КОЛЛЕНБЕРГ, член комсомола, служащий обувной фабрики б. Коган в гор. Николаеве, действительно значился в списках расстреляных б. ген. СЛАЩЕВЫМ в гор. Николаеве 20 ноября 1919 г.

Психиатрической экспертизой в отношении Л.Л.КОЛЛЕНБЕРГ установлено, что последний страдает тяжелым расстройством нервной системы и в отношении совершенного им преступления его надлежит считать невменяемым.

На основании вышеуказанного мы полагаем дело КОЛЛЕНБЕРГ Л.Л. следствием прекратить, освободив его из под стражи.

Зам. пред ОГПУ Г. ЯГОДА»

Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 25 июня 1929 г. предложение Генриха Ягоды было принято, и младший брат №39 из первого документа был освобожден.

Мораль придумайте сами.

***

А через двадцать с лишним лет после окончания Гражданской войны автор «Солнца мертвых» русский писатель Иван Сергеевич Шмелев, потерявший в Крыму сына, напишет в письме О. А. Бредиус-Субботиной 30 июня 1941 года.

«Я так озарен событием 22. VI, великим подвигом Рыцаря, поднявшего меч на Дьявола. Верю крепко, что крепкие узы братства отныне свяжут оба великих народа. Великие страдания очищают и возносят. Господи, как бьется сердце мое, радостью несказанной».

А еще четыре месяца спустя, 9 октября 1941 года, сообщит ей же: «Я ждал. Я так ждал, отзвука, — благовестия ждал — с „Куликова поля“! Я его писал ночами, весь в слезах, в дрожи, в ознобе, в вере … Я не обманулся сердцем, Преподобный отозвался… Я услыхал фанфары, барабан — в 2 ч. 30 мин., — специальное коммюнике: прорван фронт дьявола, под Вязьмой, перед Москвой, армии окружены… идет разделка, Преподобный в вотчину свою вступает, Божье творится…».

«Идет разделка» - это, надо полагать, про сотни тысяч 18-20 летних призывников, попавших в плен после Вяземской операции, про десятки тысяч бывших соотечественников, медленно уморенных голодом в немецком пересыльном лагере «Дулаг № 184» в Вязьме.

Это одна из самых страшных трагедий Второй мировой, здесь уж точно многие-многие тысячи в землю ушли, умерли самой страшной смертью, но никто про это сегодня не вспоминает – нету никому от этого политического профита, вот и не бередят рану.

Снова и снова повторю я: ненависть – вот ключевое слово, описывающее и крымский террор, и Гражданскую войну в целом.

Нутрянная, звериная ненависть, пропитывающая все существо человеческое. Медленно, по капле, выпивающая душу и не ржавеющая десятилетиями, как у Шмелева.

Это все тот же прорыв Инферно и те же демоны Гражданской войны, о которых я уже много раз говорил.

Нам очень повезло – это знание минуло нас.

Поэтому не нам судить живших тогда – ни Слащева, ни Землячку, ни Шмелева, ни Колленберга…

Ни-ко-го.