Двигатель СССР. Рухнувшие грёзы

Глава 1

Глава 1. Копейка рубль бережёт.

Машина шла по набережной Москвы-реки. За окном — серый лёд, присыпанный снегом, тёмные силуэты барж, вмёрзших в реку, редкие огни на противоположном берегу. Зима в тот год выдалась ранняя, морозная, и город казался придавленным низким небом.

По обе стороны от Воронина сидели двое. Не Петрович. Не знакомые лица. Чужие, молчаливые, в одинаковых серых пальто. Один слева, другой справа. Он знал, как это называется. Сопровождение.

Как до этого дошло?

Он пытался выстроить цепочку — методично, по датам, как всегда делал, когда сталкивался с непонятным. Но цепочка не складывалась. Или складывалась, но не в ту картину, которую он мог бы предсказать.

Всё началось с «Прометея».

Апрель 1940 года

Они с Рыковым готовили презентацию три месяца. Не потому, что нужно было что-то чертить, — чертежи были готовы давно, ещё в январе. А потому, что Александр Иванович требовал подготовить «правильную подачу».

— Воронин, ты гений, но ты не умеешь показывать, — говорил он, расхаживая по кабинету. — А показать надо так, чтобы у них слюни текли.

— Слюни — это физиологическая реакция, не связанная с пониманием технических решений.

— Господи. — Рыков закатил глаза. — Я не про буквальные слюни. Я про впечатление. Ты знаешь, что такое впечатление?

— Это субъективная оценка, формируемая под воздействием внешних стимулов. Польза от проекта очевидна.

— Нет, запомни: если ты сейчас начнёшь рассказывать про каталитические процессы, они заснут через десять минут. Нужны цифры. Крупные. Понятные. И одна красивая картинка.

— Я не умею рисовать красивые картинки.

— Поэтому это сделаю я. Ты даёшь цифры, я делаю картинку.

Презентация состоялась в Кремле, в том же кабинете с высокими окнами. Присутствовали Сталин, Молотов, Каганович, Берия, Вознесенский, ещё несколько человек, которых Воронин не знал в лицо.

Он разложил на столе схему. Не реактор — реактор был лишь частью. Главное было другое.

— «Прометей» — это не новый источник топлива, — начал он. — Это способ сделать то, что у нас есть, эффективнее вдвое.

Он показал первый лист — угольную мелочь, бурый уголь, отходы добычи, которые на шахтах сваливали в терриконы.

— Вот это у нас есть в неограниченных количествах. Мы это сжигаем, но с КПД восемь — двенадцать процентов. Остальное уходит в трубу.

Второй лист — схема подготовки.

— Уголь дробим. Смешиваем с катализатором. Катализатор — оксид никеля и оксид церия на активированном угле. Один — два процента по массе. Добавляем связующее — гудрон, смола, что есть на заводе. Прессуем в брикеты или гранулы. Сушим. Получаем топливо, которое горит ровнее, полнее и горячее.

Третий лист — цифры.

— Температура горения повышается на сорок пять процентов. КПД паровой машины — с двенадцати до двадцати двух процентов. В перспективе — до двадцати пяти. Расход угля на единицу тепла падает вдвое. Дым почти исчезает, по подсчётам на 86 %. Сажа — минимальная и может быть использована как удобрение.

Он замолчал. В кабинете было тихо.

— То есть, — произнёс Молотов, — вы предлагаете не искать новую нефть, а сделать так, чтобы старого угля хватало вдвое больше? И задействовать нефть только в важных проектах?

— Именно.

— А почему этого никто не сделал раньше?

— Потому что никто не считал, что это возможно. Катализаторы горения изучали, но не доводили до промышленного применения. Это было сложно, нужны были новые соединения. И главное проработать много теоретических изысканий. Я же довёл всё до реального использования..

Сталин слушал молча, посасывая трубку. Потом спросил:

— Сколько нужно на опытное производство?

Воронин назвал цифру. Она была большой. Очень большой.

— Реактор для пропитки катализатора. Линия дробления. Смесители. Прессы для брикетов. Сушильные камеры. Всё это — на одном заводе. Через год будет первый завод. Если дадите приоритет.

Сталин долго смотрел на схему. Потом сказал:

— Приоритет дадим. Работайте.

Когда они вышли, Рыков хлопнул его по плечу:

— Неплохо. Ты даже ни разу не сказал «нерационально».

— Это было бы неуместно.

— Вот именно. Растёшь над собой!

Уже в коридоре их догнал Молотов. Он был задумчив, теребил в пальцах карандаш.

— Товарищ Воронин, — сказал он, — я хотел уточнить. Вы говорите, что из тонны угля можно получить вдвое больше тепла. Это как?

— Не вдвое больше тепла. Вдвое больше полезного тепла. Уголь сгорает полнее. То, что раньше уходило в дым и сажу, теперь сгорает в топке.

— А сажа в дыму куда девается?

— Сажа — это несгоревший углерод. С катализатором он сгорает. Дыма почти нет.

Молотов помолчал. Потом посмотрел на Кагановича, который тоже задержался в коридоре:

— Лазарь Моисеевич, вы понимаете, что это значит?

— Что?

— Что если мы это построим, то нам вообще не нужно будет строить новые шахты. Старых хватит. И угля хватит. А эти средства можно направить например в химическую промышленность.

Каганович нахмурился:

— Это громко сказано.

— А вы посчитайте. Если есть уголь и есть «Прометей», мы можем отапливать города, водить паровозы, работать на электростанциях — без нефти и с повышенной эффективностью!

Он повернулся к Воронину:

— Товарищ Воронин, а почему вы не сказали об этом в докладе?

— Я указал. В разделе «Стратегические перспективы», страница четырнадцать, пункт шесть.

— Я до четырнадцатой страницы не дочитал. Там слишком много формул и технических расчётов. Но обязательно ознакомлюсь. Спасибо.

Воронин хотел ответить, что формулы — это язык техники, и без них доклад превращается в беллетристику, но Рыков незаметно наступил ему на ногу. Воронин промолчал.

Когда они вышли из Кремля, Рыков расхохотался:

— Ты видел его лицо? «Я до четырнадцатой страницы не дочитал». Господи, Воронин, ты гений. Но не надо пристыжать сильных мира сего! А то вместе по этапу пойдём.

— Это неэффективно. Мой разум эффективнее использовать, например в закрытом КБ. Но согласен, тебя вероятнее посадят. Это шутка , Александр Иванович.

— Воронин. Ну и шутки у тебя конечно. Но если о ситуации..— Рыков остановился и посмотрел на него с искренним изумлением. — Ты правда не понимаешь? Люди не читают доклады. Они смотрят на первые три страницы, потом на выводы, если они есть, потом на подпись. Всё остальное — для архива. Таковы люди.

— Тогда зачем я пишу четырнадцать страниц?

— Потому что если ты напишешь три, они решат, что ты их не уважаешь. А если четырнадцать — они решат, что ты серьёзный человек. Это ритуал.

— Какая пустая трата времени.

— Это жизнь, Воронин. Привыкай.

Вечер

Они вернулись в Серебряный Бор поздно. Весна уже вступила в силу, воздух был свежим, с запахом хвои.

Анна ждала их на крыльце. Она была в тёплом домашнем халате. Увидев Воронина, она улыбнулась — той особенной улыбкой, которую он знал теперь так же хорошо, как собственные чертежи.

— Ну что, гении? — спросила она. — Победили? Надеюсь да, вязать тёплые носки вам в тюрьму , так и научилась.

— Нас услышали, — ответил Воронин.

— Он даже ни разу не сказал «нерационально», — добавил Рыков. — Я горд.

Анна рассмеялась. Воронин смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то теплеет — медленно, как металл в печи. Он не мог это описать формулой. Он пробовал, но формула не сходилась. Это было что-то другое. Что-то, для чего не существовало единиц измерения.

Вечером они гуляли по территории. Анна рассказывала про свою мать, про детство в Ленинграде, про то, как мечтала стать врачом, но пошла на инженера, потому что «так было надо». Воронин слушал. Он всегда слушал её внимательно — не так, как слушал других, выискивая в словах факты и цифры. Он просто слушал голос. Ему нравилось, как она говорит — быстро, перескакивая с одного на другое, смеясь над своими же воспоминаниями.

— Вы меня не слушаете, — сказала она вдруг.

— Слушаю. Вы рассказывали про то, как разбили колбу на лабораторной работе и получили выговор. Это было в девятом классе.

Анна замолчала. Посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы всё запоминаете.

— Да.

— И это... не раздражает вас? Мои истории?

— Нет. Это данные, которые я храню. Они о Вас.

Она засмеялась — но в этом смехе было что-то другое, не насмешка.

— Вы удивительны, Алексей Николаич.

— Не больше чем Вы.

Она взяла его под руку. Он не отстранился. Ему было приятно.

Август 1940 года

Тучи начали сгущаться в августе.

Совещание по перспективам развития авиации собрали в Наркомате авиационной промышленности. Присутствовали все — Яковлев, Лавочкин, Микоян с Гуревичем, Поликарпов, представители ЦАГИ, производственники, военные. Воронина пригласили как создателя РПД. Октябрьского — как главного конструктора ОКБ-40, чей вертолёт недавно получил финансирование.

Воронин сидел в третьем ряду, с папкой, готовый отвечать на вопросы. Но вопросов не было. Были доклады.

Первым выступил Яковлев. Он говорил осторожно, но суть была ясна: РПД — двигатель интересный, но малоизученный. Поведение ротора на больших высотах не исследовано. Ресурс уплотнений — вопрос открытый. Аварийность — выше, чем у поршневых. И главное — производство требует новой культуры, которой у нас нет.

— Я не против «Мечты», — сказал он. — Я против того, чтобы ставить на неё всё. У нас есть отработанные поршневые моторы. Они летают. Они воюют. Давайте не будем рисковать.

Воронин слушал и записывал в блокнот: «Яковлев. Аргументы — стандартные. Риск. Аварийность. Культура производства. Все — решаемые. Но он не хочет решать. ».

Следующим был Микоян. Он представил проект истребителя под РПД — тот самый, что его КБ разрабатывало с прошлого года. Показывал компоновку, аэродинамику, расчётные характеристики. Говорил уверенно, но без задора — как человек, который знает, что его проект сырой, но верит в него.

— Мы понимаем, что двигатель не доведён, — сказал он. — Мы понимаем, что ресурс — двести часов, а не пятьсот. Но мы строим истребитель не на завтра. Мы строим его на послезавтра. Через год-два РПД будет доведён. И тогда наш истребитель получит преимущество, которого нет ни у кого. Мы закладываем время в проект. Это не ошибка. Это стратегия.

Поликарпов — старый, седой, с усталыми глазами — встал и сказал:

— Артём Иванович, я вас уважаю. И я понимаю, что вы закладываете время. Но вы закладываете его слишком много. К тому моменту, как ваш истребитель будет готов, у немцев уже будут новые машины. Вы догоняете не сегодняшний день — вы догоняете вчерашний. Ваш проект не плох. Он просто не успеет.

Микоян не стал спорить. Он кивнул и сел. Он знал, что Поликарпов прав. Но он также знал, что если не начать сейчас, то не начать никогда.

Потом поднялся Октябрьский. Он сидел в задних рядах, и когда его вызвали, подошёл к трибуне с папкой. Говорил он недолго — пять минут. Показывал эскизы вертолёта, расчёты, данные первых испытаний. Говорил о том, что машина уже летает, что она спасла комбрига под Лейпясуо, что потребность в ней огромна.

— Армии нужен связной аппарат, способный сесть на любой пятачок, — сказал он. — Нужен санитарный — вывозить раненых с поля боя без аэродрома. Нужен корректировщик. Вертолёт может это. Не через пять лет. Сейчас.

Он замолчал. В зале было тихо. Потом встал производственник — низенький, полный, с папкой, набитой бумагами. Он не полез в конструкторские споры. Он говорил о деньгах.

— Товарищи, я не конструктор. Я производственник. И я вам скажу то, что вижу каждый день. Производство «Мечты» обходится в такую сумму, что у меня волосы дыбом. Это не один завод — это десять смежных производств. Это новые станки, которых у нас нет. Это материалы, которые мы закупаем за границей. Это квалифицированные рабочие, которых товарищ Рыков сманивает у других отраслей. А их нет, товарищи! Нет у нас столько образованных и технически грамотных людей! Люди только начинают выпускаться. Основная отдача будет в сорок четвёртом году. И её всё равно будет не хватать. А мы готовимся к войне!

Он перевёл дыхание и продолжал:

— Задумайтесь — на те средства, что тратятся на конструкторские изыскания и прототипы, можно было построить пару эскадрилий. Я не говорю — прекратить. Но бардак в конструкторской деятельности нужно брать под контроль. Каждый проект должен быть обоснован не только технически, но и экономически. А у нас что? Приходят конструкторы, показывают красивые картинки, требуют денег — и уходят. А мы потом считаем убытки.

Он перевёл взгляд на Октябрьского.

— Вот пример — товарищ Октябрьский. Да, вы, молодой человек. Я вас уважаю как конструктора и организатора. Дизель ваш прекрасен именно своей готовностью к освоению. И заметьте, Вы не потратили бюджет целого наркомата. Но ваш вертолёт... это же целую новую отрасль организовывать. И в наркомате уже спорят — разорит это страну перед войной или нет.

Октябрьский шагнул вперёд:

— Позвольте, я не согласен. Вертолёт — это не роскошь. Это необходимость. У нас тысячи километров бездорожья. Почта, лекарства, запчасти — всё это нужно доставлять. Самолёт не может сесть в тайге. Вертолёт — может. Один вертолёт заменит десять лошадей и пять грузовиков. В пересчёте на спасённые жизни и сэкономленное время он окупится за год.

Производственник посмотрел на него с усталой усмешкой:

— Товарищ Октябрьский, я вас не перебивал. Дайте и мне закончить. Я не спорю с тем, что вертолёт нужен. Я спрашиваю: сколько? Сколько стоит один ваш прототип?

Октябрьский назвал цифру.

— Так. — Производственник кивнул. — А сколько стоит серийная машина?

Октябрьский назвал вторую цифру. Она была меньше, но всё равно огромной.

— А сколько стоит оснастка для серии?

Октябрьский промолчал.

— Я вам скажу. — Производственник достал из папки лист. — По расчётам моего отдела, оснастка для серийного производства вашего вертолёта обойдётся в сумму, сопоставимую с годовым бюджетом двух авиазаводов. И это без учёта подготовки кадров, без учёта обслуживания, без учёта ремонта. Вы понимаете, что это значит?

— Это значит, что вертолёт — новая отрасль, — ответил Октябрьский. — Отрасли всегда дорого стоят.

— Вот именно! — Производственник хлопнул ладонью по папке. — Отрасль! Новая! А у нас война на носу! Нам нужно выпускать то, что мы умеем делать. А не строить с нуля то, чего никто никогда не строил. Я не против вертолёта. Я против того, чтобы тратить на него ресурсы сейчас. Когда нужно готовить страну.

Октябрьский открыл рот, чтобы ответить, но производственник не дал ему вставить слово:

— И ещё одно. Вы говорите — окупится за год. А вы посчитали, сколько стоит один час вашего вертолёта в воздухе? Топливо, обслуживание, ремонт, подготовка пилота? Нет? А я посчитал. Он стоит дороже, чем час полёта У-2. В десять раз дороже. И это при том, что У-2 уже есть, а вертолёта — нет. Я не против вертолёта. Я против того, чтобы тратить ресурсы на то, что не даст отдачи сейчас. У меня всё.

Октябрьский сел. Лицо у него было бледным, но он держался. Камов, сидевший в зале, сжал кулаки.

Потом поднялся Воронин. Он не собирался выступать, но не мог молчать.

— Товарищ , — сказал он ровно, — вы говорите о цене. Я говорю о результатах. «Комар» спас тысячи жизней в Финскую войну. Без него прорыв линии Маннергейма занял бы на три-четыре недели больше. Каждая неделя — это дополнительно две тысячи погибших. Значит, машина сохранила от шести до восьми тысяч жизней. Вы можете посчитать, сколько стоит спасённая жизнь?

В зале повисла тишина.

— Нет, — сказал Воронин. — Потому что это не считается в рублях. Вы считаете затраты. Я считаю результат. И если мы откажемся от «Мечты» сейчас, через год мы будем воевать с немцами на поршневых моторах. Немцы уже летают на «Фокке-Вульфах» с BMW-801. Мы отстаём. И если мы продолжим отставать, никакие эскадрильи нам не помогут.

Он сел. В зале было тихо. Потом производственник медленно поднялся. Он не выглядел раздражённым. Он выглядел усталым.

— Товарищ Воронин, — сказал он. — Я не спорю с вами. Я не говорю, что «Комар» плохой. Я не говорю, что «Мечта» не нужна. Я говорю о другом. Я говорю: у нас ограниченные ресурсы. И каждый рубль, вложенный в один проект, — это рубль, не вложенный в другой. Вы спрашиваете, сколько стоит спасённая жизнь. Я отвечу: она стоит ровно столько, сколько мы можем себе позволить. И если мы потратим всё на «Мечту» и «Комар» и «Вертолёт», то у нас не останется на танки, на снаряды, на хлеб. Я не враг прогресса. Я просто считаю. Кто-то должен считать. Иначе мы все погибнем с красивыми машинами, но без патронов и хлеба.

Он сел. В зале стало очень тихо.

Сталин, сидевший во главе стола, не сказал ничего. Он только смотрел на Воронина — долгим, задумчивым взглядом. Потом произнёс одну фразу:

— Мы подумаем.

И это было страшнее любых угроз.

Сентябрь — октябрь 1940 года

С того совещания прошло несколько недель.

Сначала — проверки. В КБ при оборонных заводах начались ревизии. Искали перерасходы, нецелевые расходы, приписки. Нашли много. Потом начались аресты.

Воронин помнил, как ему позвонил Сильванский. Тот был зятем Кагановича, главным конструктором завода № 153. Говорил быстро, сбивчиво:

— Алексей Николаич, помоги. Меня проверяют. Нашли какие-то нарушения по отчётности. Я не понимаю, что происходит. Я всегда всё согласовывал. Ты можешь поручиться? Сказать, что мы вместе работали? Тебя то точно не тронут.

Воронин слушал и не знал, что ответить. Он не работал с Сильванским. Они пересекались пару раз на совещаниях, не более.

— Я не могу поручиться за то, чего не знаю, — ответил он. — Но если тебе нужна консультация по технической части, я помогу.

— Техническая часть? — Сильванский рассмеялся, но смех вышел истерическим. — Меня обвиняют в хищениях! В том, что я брал деньги, машины, оборудование. Это всё ложь. Я не...

Он не договорил. В трубке раздались гудки. Или не гудки — чужие голоса. Воронин не был уверен. Но что-то в этом разговоре было не так. Слишком быстро оборвался.

Через день Воронин узнал, что Сильванский отстранён от должности. Через два — что против него возбуждено уголовное дело. Формально — за «несанкционированный увоз автомобиля ЗИС-101 с территории завода». Фактически — за то, что он был слишком близок к Кагановичу, который сам терял позиции.

Рыков, узнав об этом, сказал:

— Вот и всё. Сильванский зарвался. Тратил деньги как хотел. Слухи об этом давно ходили. Если бы ты начал его вытаскивать — утонул бы вместе с ним.

— Он просил помощи.

— Он просил, чтобы ты взял на себя его грехи. Это разные вещи. И если ты сейчас влезешь, нас обоих сожрут.

Воронин не стал спорить. Но и не отказал Сильванскому. Он просто ничего не сделал. Ни да, ни нет.

Анна в тот вечер долго говорила с ним. Она говорила о том, что нужно быть осторожнее, не брать на себя слишком много, не лезть туда, куда не просят. Воронин слушал. Ему нравился её голос. Ему нравилось, что она рядом. Многое в своей голове он теперь не мог посчитать. Что касалось Анны, считать ему уже не хотелось.

А потом машина качнулась на льду.

Декабрь 1940 года

Воронин открыл глаза. Он снова был в реальности — в чёрной машине, с двумя молчаливыми людьми по бокам. За окном проплывали серые здания, мелькали редкие прохожие. Впереди, за поворотом, угадывалось массивное здание с колоннами.

Лубянка.

Он попытался выстроить цепочку ещё раз. Он не понимал, где ошибка. Он всегда находил ошибки. Но здесь ошибки не было. Или была, но не в расчётах.

— Приехали, — сказал один из сопровождающих.

Машина остановилась. Воронин вышел. Холодный ветер ударил в лицо. Он поднял голову и посмотрел на здание. Он видел его раньше — мельком, из окна машины. Теперь он видел его иначе.

Он не знал, что его ждёт внутри.

Он поправил пальто и пошёл к дверям.

Глава 2

Глава 2. Сводка

Кабинет был маленький, с одним окном, забранным решёткой. На столе — папки с грифом «Совершенно секретно. Особая папка».

Он просидел минуту, глядя на папки. Потом решил ознакомится.

Первый лист — сводка по промышленности за 1940 год. Цифры. Проценты выполнения плана. Глаза бегали по строчкам, пальцы машинально скользили по полям —он запоминал.

Через час ему принесли чай. Воронин кивнул, не поднимая головы. Через два часа — тарелку с кашей. Он съел, не заметив вкуса. Через четыре часа — снова чай.

Люди в кабинете менялись. Двое у двери, потом ещё двое. Никто не разговаривал.

К вечеру он дочитал.

Он откинулся на стуле и посмотрел в окно. За решёткой — серое небо, снег. Пульс — девяносто четыре. Дыхание — поверхностное. Это была не усталость. Это было что-то другое. То, для чего у него не было названия.

Промышленность

"Тридцать три тысячи металлорежущих станков не установлены. Лежат на складах, ржавеют. Шесть тысяч единиц кузнечно-прессового оборудования — то же самое. Сто семьдесят тысяч электромоторов общей мощностью два миллиона киловатт — не установлены. Четыре тысячи пятьсот двадцать два электрогенератора — не установлены."

Воронин читал эти цифры и видел не станки. Он видел заводы, которые должны были работать. Детали, которые должны были быть выточены и танки, которые должны были быть собраны. Видел солдат, которые должны были получить оружие.

"Производственная мощность цементных заводов в 1940 году использовалась на шестьдесят четыре процента. В 1936-м — на восемьдесят восемь. Лесопильные рамы — на сорок один процент." То есть почти шестьдесят процентов оборудования простаивало. Он перевернул страницу. "Потери от брака в промышленности за 1938–1940 годы — пять миллиардов девятьсот миллионов рублей. Из них четыре миллиарда — в машиностроении." Четыре миллиарда. В машиностроении. В его отрасли. Он подумал: сколько танков можно было построить на эти деньги? Сколько самолётов? Сколько орудий?

Это не саботаж. Это хуже. Это бесхозяйственность. Огромная, всеобъемлющая, системная. Оборудование закуплено. Не установлено. Не работает. Деньги потрачены. Результата нет. Сводка по РККА его оставила в задумчивости.

Танки. Гордость СССР.. Т-26, БТ, Т-28, Т-35 — устарели. Тонкая броня. Нужно снимать с производства. Взамен — Т-34, КВ. Но Т-34 ещё не в серии. КВ — тяжёлый, маломанёвренный, фрикционный механизм поворота заставляет гусеницу врезаться в грунт. Т-50 — только в проекте.

Артиллерийские тягачи. Воронин читал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он читал про отсутствие специальных заводов по производству артиллерийских тракторов. Про переделку сельскохозяйственных тракторов в артиллерийские, которая не даёт положительных результатов. Про обеспеченность артиллерийских частей тракторами в удовлетворительном техническом состоянии — тридцать-тридцать пять процентов. Тридцать пять процентов. Остальные — сломаны. Или не могут буксировать орудия. Или стоят без запчастей. А тракторов модели "Воронина" не хватает и они пригодны для буксировки лёгких орудий. Так же там отмечалось низкую скорость и плохую проходимость при буксировке средних орудий. Дальше в сводке говорилось о том, что разработка специализированного артиллерийского тягача задерживалась. В том числе — потому что военные планировали использовать для буксировки орудий трактор «Работяга». Его трактор.

Воронин закрыл глаза.

Он помнил, как всё начиналось. «Работяга» создавался для пашни. Для колхозов. Для того, чтобы крестьянин мог починить его в поле кувалдой и напильником. Он не был рассчитан на буксировку тяжёлых гаубиц на скорости. У него не было нужной трансмиссии. Не было нужной скорости. Не было нужной проходимости по бездорожью. Он всего лишь трактор... Но военные увидели в нём «тягач». Потому что он был. Потому что другого не было. И вместо того чтобы разрабатывать специальный артиллерийский тягач — с нужными характеристиками, с нужной бронёй, с нужной скоростью — они ждали, пока «Работяга» освободится от колхозных заказов.

«Муравей»

Дальше — сводка по использованию лёгкого вездехода «Муравей» в войсках.

Воронин когда её читал и начал сомневаться в умственных способность людей.

«Муравей» использовался как мотоцикл. Для связи. Для доставки донесений. Для перевозки офицеров. При этом он стоил в разы дороже мотоцикла. Имел грузоподъёмность полтонны. Мог буксировать орудие. Мог вывозить раненых. Мог работать на самых тяжёлых грунтах. Но никто не разрабатывал для него тактику. Никто не писал наставлений и не учил войска, как его использовать. Командиры применяли его «как кому вздумается». Кто-то — как тягач. Кто-то — как грузовик. Кто-то — как мотоцикл. А кто-то — вообще не применял, потому что не знал, что с ним делать.

Вертолёт Октябрьского так же постигла эта участь.

Военные требовали много. Сразу. И не имели понятия, как его использовать. Не прорабатывалась организационная структура. Не организовывались места обучения пилотов и техников. Не рассчитывались штаты. Не определялись задачи. Просто «дайте вертолёт». Но цена. Цена была впечатляющей. Воронин вспомнил совещание. Производственник говорил о том, что вертолёт — это новая отрасль. Октябрьский начал спорить. Воронин тогда поддержал Октябрьского. Но теперь, читая сводку, он понял: производственник был прав. И он ещё смягчил правду. Производство вертолёта сейчас - финансовая дыра. Не потому, что вертолёт не нужен. А потому, что к нему не были готовы.

Но больше всего его насторожила сводка по валютным расходам. Здесь было ещё хуже.

СССР покрывал валютные затраты на закупку машин и оборудования за счёт экспорта сырья, продовольствия и — как ни странно — техники. Тракторы. Автобусы. Вездеходы. Всё это шло на экспорт. Валюта поступала. Но куда она уходила?

Воронин читал о: закупках оборудования, которое не устанавливалось. Закупки приборов, которые пылились на складах. Закупки станков, которые ржавели под открытым небом. Постановление Совнаркома «О неиспользовании импортного оборудования на Московском металлопрокатном заводе Наркомцветмета» от 8 октября 1940 года. Целые заводы, оснащённые импортным оборудованием, которое не запускалось. Это было так.. неэффективно. Но что то не давало ему покое...

Он считал, сверялся с документами. Делал косвенные расчёты.

Поступления валюты. Они не сходились.

Он проверил расчёты и документы трижды. Ошибки не было. Поступления были меньше расходов. Значит, что-то уходило на сторону. Или кто-то воровал. Или — и то, и другое.

Он отложил папку. Посмотрел на часы. Он провёл в кабинете восемь часов.

И тогда пришла мысль. Не цифра. Не формула. Не расчёт. Что-то другое. Тяжёлое. Липкое. То, что не давало покоя.

В высшем руководстве явно не владеют ситуацией в стране. Или понимают, и их всё устраивает.

Он попробовал разобрать эту мысль на составляющие. Как всегда делал.

Первое: не владеют. Это возможно. Страна огромная. Информация искажается, пока доходит до Кремля. Наркомы докладывают не то, что есть, а то, что выгодно. Директора заводов докладывают не то, что есть, а то, что требует нарком. И так по цепочке. Наверху видят приглаженную картину. Верят ей. Принимают решения на основе искажённых данных. Это объясняет многое. Но не всё.

Второе: понимают, и их устраивает. Это страшнее. Это значит, что хаос — не случайность. Что он — часть системы. Что кто-то наверху знает о неустановленных станках, о браке, о воровстве, о нецелевых расходах — и не мешает. Потому что ему это выгодно. Потому что он на этом зарабатывает. Потому что он использует этот хаос для укрепления своей власти. А может быть, третье: и то, и другое. В разных пропорциях. В разных местах. Одни не знают. Другие знают и молчат. Третьи знают и участвуют.

Он не мог ответить на этот вопрос. У него были только цифры — сухие, безжалостные, неполные. И эти цифры говорили: что-то не так. Что-то глубоко не так. Но что именно — он не понимал. Он вспомнил Сталина. На совещании в августе. Сталин молчал. Слушал. Смотрел. Не поддерживал ни Воронина, ни производственника. Не осуждал. Не хвалил. Просто наблюдал. И в конце сказал: «Мы подумаем». Что это было? Мудрость? Или безразличие? Или — расчёт?

Он не знал ответа. И это было новое. Он всегда знал ответы. Или мог их вычислить. А здесь — не мог. Потому что ответ зависел не от цифр. А от людей. От их мотивов. От их страхов. От их интересов. А это не считалось в рублях. Это не выражалось в процентах. Он сидел и смотрел на папку. Восемь часов. Сто два удара в минуту. Это было нечто новое. Он не испытывал этого раньше. Он анализировал, считал, делал выводы — но никогда не чувствовал *этого*. Тяжесть. Пустоту. Что-то, что сжимало грудь изнутри. Страна не готова к войне. Ресурсы разбазариваются. Руководство — то ли не знает, то ли знает и молчит. А он — часть этой системы. Не наблюдатель. Не жертва. Часть. Он создавал машины, которые использовали не так. Он молчал, когда надо было говорить. Он думал, что его дело — чертежи. А оказалось — всё сложнее.

Дверь открылась.

Воронин поднял голову. На пороге стоял человек. Невысокий, полноватый, с мягкими чертами лица и внимательными глазами. Он был в штатском, но держался так, что сразу становилось ясно: это не просто штатский. Это человек, который привык, что его слушают.

— Ну что скажете, Алексей Николаевич? — произнёс он, входя в кабинет и садясь напротив.

Воронин смотрел на него несколько секунд. Лаврентий Павлович Берия. Нарком внутренних дел. Человек, который сменил Ежова. Человек, который подписывает ордера. Человек, который решает, кто живёт, а кто нет.

Но сейчас, глядя на него, Воронин не мог ответить. Не потому, что не знал, что сказать. Он знал. У него было восемь часов размышлений. У него были цифры. У него были вопросы. Он не мог ответить, потому что не понимал, кто перед ним.

"Если перед ним просто нарком, который хочет знать правду — он может сказать правду. Сказать, что страна не готова. Что ресурсы разбазариваются. Что руководство — то ли не знает, то ли знает и молчит."

"Если перед ним человек, который проверяет его лояльность как куратор — он должен быть осторожен. Не говорить лишнего. Не обвинять руководство. Не ставить под сомнение решения партии."

"Если перед ним человек, который сам боится — он должен быть аккуратен. Не давать ему повода для страха. Не показывать, что он, Воронин, видит больше, чем нужно."

"А если перед ним человек, который знает всё — и участвует? Если он — часть той системы, которую Воронин только что увидел в цифрах? Если он — один из тех, кто использует хаос для укрепления своей власти?"

Тогда любое слово может быть использовано против него. Любая мысль может стать обвинением. Любой вопрос — доносом. Слишком много переменных. И многие из них касались области, где Алексей явно был слаб. "Людей"

Он смотрел на Берию и не знал, кто перед ним.

Это было новое чувство. Не страх и даже не растерянность. Что-то другое. Что-то, для чего у него не было названия. Он всегда знал, как отвечать. Он всегда понимал, кто перед ним — инженер, чиновник, военный, рабочий. Он мог предсказать их реакцию. Мог построить разговор. А сейчас — не мог.

Берия смотрел на него. Ждал. Улыбался — мягко, почти дружелюбно. Но в глазах его было что-то, что не давало покоя.

Воронин открыл рот. Закрыл. Пульс — сто восемь. В горле пересохло и начали потеть ладони.

— Война проиграна.