Двигатель СССР: Красная звезда.

Глава 1

Глава 1

Москва, Библиотека имени В. И. Ленина, апрель 1937 года

Михаил Октябрьский взял с полки том по турбокомпрессорам, открыл, но читать не стал. За дальним столом сидел Воронин.

Он узнал его сразу — по прямой спине, по манере держать карандаш, по той странной отстранённости, которая окружала его, как невидимая стена. Михаил читал о нём в газетах, видел фотографии, знал наизусть список его изобретений. «Работяга», «Муравей», «Наташа»... И триумф в Женеве, о котором до сих пор шептались в коридорах университета.

Он знал, что не должен подходить. Но внутри него горел огонь — не яростный, не гневный, а тихий, который требовал: «Подойди. Скажи ему. Он поймёт».

Он подошёл.

— Товарищ Воронин?

Воронин поднял голову. Его взгляд скользнул по лицу Михаила — оценивающе, быстро, холодно.

— Я хотел сказать, что вы — мой пример, — начал Михаил, и голос его прозвучал ровно. — Я закончил школу экстерном в шестнадцать, поступил в технический университет. Хочу быть полезным Родине, как вы. Мне кажется, у нас могло бы получиться сотрудничество.

Он не сказал «я гений». Он никогда так не думал о себе — он просто знал, что видит мир иначе. Глубже, объёмнее, чем другие. Но это знание было его личным, он не носил его напоказ.

Воронин смотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд на часы.

— Шестнадцать? — переспросил он. — К этому времени я уже освоил университетский курс. Сотрудничество не имеет смысла. Модификаторов достаточно. Обратитесь в службу занятости, Вам обязательно найдут деятельность по способностям.

Он встал, взял книгу и направился к выходу.

— У вас всё? Мне пора.

Михаил стоял, не в силах пошевелиться. Он слышал, как шаги Воронина стихают в коридоре, как хлопает дверь.

«Модификаторов достаточно».

Он был тем, кто мыслит иначе. Но Воронин не разглядел этого — потому что Михаил никогда не выставлял свою гениальность напоказ. Он был образцом, активистом, одним из лучших на курсе. Но он не был тем, кто кричит о себе и ставит себя выше обычного советского гражданина. И теперь Воронин принял его за заурядного студента. Это было обидно.

Михаил положил книгу на полку — даже не запомнил, какую взял. Вышел из библиотеки. На улице моросил дождь. Где-то за углом, на Моховой, зазвенел трамвай — резко, требовательно, словно напоминая о том, что жизнь продолжается. Михаил остановился, глядя на серое московское небо. В кармане пальто лежало приглашение на день рождения к однокурснице — он должен был прийти сегодня вечером, но теперь, после встречи с Ворониным, всё это казалось неважным. Он чувствовал обиду — странный, холодный гнев. Как будто на него вылили помои.

Воронин ошибся. И это было даже лучше, чем если бы он похвалил. Потому что теперь Михаил знал: его кумир — просто человек. И он ошибался. И он ответил когда нибудь за слова.

Москва, квартира Октябрьских, вечер

Он не помнил, как добрался до дома. Просто открыл дверь ключом, снял пальто, прошёл в свою комнату. Лёг на кровать, не зажигая света.

В комнату вошла мама.

— Мишенька? Ты вернулся? Я не слышала звонка.

Она зажгла лампу, увидела его лицо, села на край кровати.

— Что случилось?

— Я встретил Воронина, — сказал он.

Елена Анатольевна замерла. Она знала, что Воронин — кумир её сына. Но она не знала о нём ничего, кроме того, что писали в газетах.

— Он сказал, что сотрудничество не имеет смысла, — продолжил Михаил. — Что модификаторов достаточно. Он принял меня за обычного студента. Думал наверное что я ему навязываюсь.

Она не ответила. Просто села рядом и взяла его за руку. Пальцы у неё были тёплыми, и этот простой жест говорил больше любых слов.

— Я знаю, — сказал он, поворачиваясь к ней. — И это хорошо. Потому что я понял: он не бог. Он просто человек. И он ошибся.

Елена Анатольевна молчала. Она не знала Воронина, не знала, что он из себя представляет. Но она знала своего сына — его упрямство, его способность не сдаваться, его внутренний огонь. И она понимала: это только начало.

— Идём ужинать, — сказала она. — Отец вернулся.

Аркадий Петрович сидел за столом, разворачивая газету.

— Что случилось?

Михаил сел напротив. Мама поставила перед ним тарелку с борщом. Он взял ложку, но не стал есть — смотрел на отца.

— Я встретил Воронина.

Аркадий Петрович поднял бровь. Он знал, что Воронин — объект особой важности. Знал, что о нём ходят слухи — одни говорят, что он гений, другие — что он бесчувственный робот. Но он не знал его лично. Никто не знал.

— И что он сказал?

— Что я не гений. Что модификаторов достаточно. И мне надо в службу занятости. Чтобы применить мою заурядность.

Аркадий Петрович усмехнулся:

— Он так и сказал?

— Почти. Он сказал: «Сотрудничество не имеет смысла. Модификаторов достаточно».

Отец закурил папиросу. Выпустил дым в потолок.

— Ты — не модификатор, — сказал он. — Ты — мой сын. И ты — умнее, чем он думает. Но это не важно.

— Не важно? — Михаил поднял голову.

— Не важно, что он о тебе думает. Важно, что ты думаешь о себе. Ты знаешь, что ты способен на большее. И ты это докажешь. Не ему. Себе.

Михаил смотрел на отца. Тот не пытался утешить его — он просто говорил правду. И эта правда была сильнее любых утешений.

— Ты знаешь, — продолжил Аркадий Петрович, — я видел много гениев. И многих из них сломали. Не враги, не власть — их сломали они сами. Потому что они думали, что их гениальность — это всё что нужно. А на самом деле гениальность без умения жить, без умения строить отношения с людьми — это просто оружие, которое может взорваться в руках.

Он затушил папиросу.

— Ты — не такой. Ты умеешь чувствовать. Ты умеешь видеть людей. Это твоя сила. И ты сможешь изменить мир — не благодаря, а вопреки тому, что Воронин сказал.

Михаил молчал. Потом взял ложку и начал есть.

Борщ был вкусным. Мама сидела рядом и молчала. Отец развернул газету.

И Михаил вдруг понял: это и есть дом. Не тот, где его ценят за гениальность. Тот, где его любят просто так.

После ужина он ушёл в свою комнату. Сел за стол, достал учебник — завтра была последняя консультация перед дипломом, и нужно было подготовить вопросы. Он уже знал материал лучше многих профессоров, но экзамен есть экзамен.

За окном шумел дождь, но в комнате было тихо. Он начал читать — быстро, уверенно, запоминая всё с первого раза. Подготовка к окончанию учёбы давалась слишком легко. Поэтому он уже думал о том, что Воронин ещё услышит его имя.

Глава 2

Глава 2. Красная звезда

Москва, МВТУ имени Н.Э. Баумана, май 1938 года

Весна в тот год выдалась на редкость дружная. Снег сошёл ещё в апреле, и Москва утопала в зелени и тополином пуху, который лез в глаза, нос и рот, заставляя профессоров чихать прямо на лекциях. Михаил стоял у окна в коридоре четвёртого этажа, рассматривая суету внизу: первокурсники в потёртых пиджаках и белых парусиновых туфлях бегали между корпусами. Те самые туфли, которые по моде тех лет чистили зубным порошком, чтобы они сияли. Он усмехнулся — сам ещё недавно был таким.

Вчера он почти не спал. Не от волнения — от предвкушения. Он прокручивал в голове каждую цифру, каждую формулу, каждое возражение, которое могли ему задать. Особенно он готовился к вопросам о пульсациях давления — это было слабое место всех турбокомпрессоров.

— Октябрьский! — окликнул его голос сзади. — Ты чего застыл? Иди, комиссия уже собирается.

Это был его научный руководитель, профессор Шестаков — сухой, вечно недовольный старик. Студенты за глаза называли его «Скелет» и рассказывали легенду, что однажды он завалил студента за то, что тот слишком бойко жестикулировал. Но в глубине души Шестаков гордился своим учеником. Ещё бы — такой талант выпадает раз в десять лет.

— Иду, Пётр Иванович, — обернулся Михаил с лёгкой улыбкой. — Просто проветриваюсь перед боем.

— Проветривается он! — проворчал Шестаков. — Ты бы лучше дыхание перед комиссией тренировал. Смотри, не запнись. И галстук поправь — вон съехал. И не смей там руками размахивать, как на прошлой лекции. А то Сорокин заметит — не простит.

Михаил рассмеялся. Он любил этого ворчливого старика, который за четыре года стал ему почти вторым отцом.

Он поправил галстук. Новый костюм, купленный мамой специально к защите, сидел идеально, хотя он всё ещё чувствовал себя в нём немного скованно. В кармане лежал на счастье мятый леденец «Барбарис», который сунула мама: «На удачу, Мишенька!» Он улыбнулся, вспомнив её взволнованное лицо.

Михаил глубоко вдохнул и шагнул в зал.

Актовый зал, 10 часов утра

В зале было человек пятьдесят. Не только члены государственной комиссии и профессора — пришли представители заводов, инженеры из авиационных КБ, несколько человек из ЦАГИ. Слухи о талантливом и удивительном студенте разлетелись по Москве быстрее, чем вести о новом рекорде Чкалова.

Михаил подошёл к трибуне. Разложил чертежи. Посмотрел на зал. И вдруг понял — он не волнуется. Он ждал этого момента слишком долго, чтобы бояться.

— Товарищи члены комиссии, — начал он, и голос его прозвучал ровно и уверенно, — тема моей дипломной работы — «Повышение эффективности авиационных турбокомпрессоров путём применения регулируемого направляющего аппарата».

Он сделал паузу. В зале было тихо.

— Работы по применению турбокомпрессоров для повышения высотности моторов начаты в СССР в 1935 году. Первый отечественный турбокомпрессор был спроектирован и изготовлен в ЦИАМе для мотора АМ-34. В 1937 году этот турбокомпрессор, получивший обозначение ТК-1, был впервые установлен на самолёт РЗет. Это прорыв. Но у этого прорыва есть проблема: существующие конструкции с жёсткими лопатками эффективны только на одном режиме. На взлёте — хорошо. На высоте — плохо.

Он развернул большой лист ватмана и прикрепил его к доске. На листе была схема — его схема. Регулируемый направляющий аппарат, гидравлический привод с импульсной подачей масла, система автоматической регулировки. Михаил видел, как зал зашевелился — Сорокин поправил пенсне, представитель ЦАГИ подался вперёд.

— Я предлагаю изменить подход. Вместо жёстких лопаток — подвижные, которые меняют угол атаки в зависимости от режима полёта. Взлёт — один угол. Крейсерская скорость — другой. Высота — третий. И всё это автоматически, без участия пилота.

Он улыбнулся, чувствуя, как аудитория начинает дышать с ним в унисон.

— Прирост КПД на высоте — не менее восемнадцати процентов. Увеличение скорости — до тридцати километров в час. Увеличение потолка — на тысячу метров. И всё это без изменения конструкции самого двигателя. Просто новый компрессор. Я проверил расчёты. И я готов ответить на любые вопросы.

Вопросы

Вопросы посыпались сразу. Профессор Сорокин поднялся и, поправив пенсне, спросил:

— Товарищ Октябрьский, гидравлический привод — это дополнительный вес. Как вы собираетесь его компенсировать?

— Отличный вопрос, — Михаил кивнул, словно ждал именно его. — Я предлагаю импульсный привод. Масло под давлением подаётся только в момент изменения режима. В остальное время система заблокирована. Вес привода — не более трёх килограммов. Компенсируется за счёт снижения сопротивления воздуха.

Сорокин хмыкнул, но сел. Шестаков в первом ряду одобрительно кивнул.

— А надёжность в боевых условиях? — спросил кто-то из задних рядов.

— При отказе гидравлики лопатки фиксируются в среднем положении. Пилот сможет вернуться на базу.

— Сколько времени потребуется на внедрение?

— Если дать приоритет, — Михаил сделал паузу, — полгода на доработку, ещё полгода на испытания. Через год можно запускать в серию.

— А пожарная опасность? — спросил представитель завода.

Михаил усмехнулся, вспомнив, как на прошлой неделе чуть не спалил лабораторию, проверяя один из узлов.

— Пожарная опасность — это проблема любого двигателя. Но если мы будем бояться огня, мы никогда не научимся быстро летать. Нужно просто правильно проектировать систему защиты. И научится быстро покидать машину.

В зале раздались смешки. Напряжение спало.

А потом случилось то, чего он не ожидал.

Неожиданный гость

Из задних рядов поднялся невысокий человек в очках и простом, даже небрежном пиджаке. Он выглядел так, будто только что вышел из цеха. Но Михаил узнал его мгновенно. Это был Александр Александрович Микулин — главный конструктор ЦИАМа, создатель мотора АМ-34, тот самый, на котором Чкалов летал через Северный полюс.

В зале мгновенно стало тихо.

— Товарищ Октябрьский, — сказал Микулин, и голос его был негромким, но слышным каждому, — я внимательно слушал вас. У вас интересная работа. Но у меня есть вопрос.

Михаил почувствовал, как внутри всё сжалось. Микулин — легенда. И он задаёт вопрос.

— Вы говорите о регулируемом направляющем аппарате. А как вы решаете проблему пульсаций давления на переходных режимах?

Это был вопрос, который мог уничтожить всю его работу. Михаил глубоко вдохнул. Он готовился к этому.

— Я предполагал этот вопрос, Александр Александрович. — Он достал из папки ещё один лист и прикрепил его к доске. — Вот здесь — схема демпфирующей камеры. Она устанавливается между компрессором и двигателем и гасит пульсации за счёт изменения объёма. Расчёты показывают: амплитуда пульсаций снижается на шестьдесят процентов.

Микулин подошёл ближе, рассмотрел схему. Потом повернулся к залу и произнёс:

— Интересно. Очень интересно.

Он помолчал.

— А вы проверяли это экспериментально?

— На модели, — признался Михаил. — Мне не дали разрешения на полноценный стенд. Но расчёты подтверждаются. Я готов провести испытания, если предоставят возможность.

Микулин посмотрел на него долгим взглядом.

— Приходите ко мне через неделю, в ЦИАМ. Я дам вам разрешение на стенд. И мы это проверим.

В зале повисла тишина. Потом раздались аплодисменты. Сначала профессора, потом инженеры, потом представители заводов. Михаил стоял за трибуной и смотрел на Микулина, который уже возвращался на своё место.

Он сделал это.

После защиты

Его окружили. Кто-то хлопал по плечу, кто-то пожимал руку. Представитель ЦАГИ — грузный мужчина с густыми усами — подошёл и протянул визитку:

— Приходите к нам, товарищ Октябрьский. Такие, как вы, нам нужны.

— Спасибо, — ответил Михаил, пряча визитку в карман. — Я подумаю.

— Вы не просто думайте, — усмехнулся представитель. — Вы приезжайте.

Михаил разговаривал со всеми — с профессорами, с начальниками, с инженерами. Он шутил, разъяснял, показывал новые перспективы. Со всеми был тактичен, никого не перебивал, но при этом ни на шаг не отступал от своей позиции.

В коридоре его догнал Шестаков.

— Ну что, Октябрьский, — сказал он, и в голосе его впервые за четыре года прозвучала теплота, — ты меня не подвёл. Микулин лично пришёл на твою защиту. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил Михаил. — Он заинтересовался.

— Он заинтересовался?! — Шестаков даже крякнул. — Он, между прочим, на заседаниях макетной комиссии умеет так выступать, что маршалы снимают свои требования. А он пришёл на защиту рядового студента. Рядового! Ты — не рядовой, Октябрьский. Идём! Отметим.

Кабинет Шестакова, вечер

Кабинет Шестакова превратился в импровизированный банкетный зал. На столе стояла бутылка коньяка «КВ», банка шпрот, солёные огурцы и чёрный хлеб. Собрались преподаватели — Сорокин, молодой доцент Ветров, ещё несколько человек из комиссии. Михаил сидел во главе стола, чувствуя себя не студентом, а полноправным коллегой.

— Ну, за будущее светило советской авиации! — провозгласил Шестаков, поднимая стакан.

— За Октябрьского! — поддержал Сорокин, и в голосе его не было обычной колючести. — Признаюсь, когда я увидел вашу схему, я подумал: «Ещё один выскочка». Но вы ответили на все вопросы. Снимаю шляпу.

— Спасибо, Пётр Семёнович, — ответил Михаил, чувствуя, как коньяк разливается теплом по телу.

Разговор быстро перешёл на предстоящий визит. Шестаков, раскрасневшийся и размякший после третьего стакана, вдруг стал серьёзным:

— Слушай, Октябрьский. Через неделю ты идёшь в ЦИАМ к Микулину. Ты готов?

— Я готов, Пётр Иванович.

— Готов он! — фыркнул Шестаков. — Ты знаешь, что Микулин — человек жёсткий. Он задаёт вопросы, на которые не все академики отвечают. А ты — зелёный студент. Тебя съедят!

Он встал, пошатываясь, и подошёл к книжному шкафу.

— Смотри сюда. Вот это — «Турбокомпрессоры и их применение». Вот это — «Аэродинамика осевых компрессоров». Вот это — «Сборник задач по гидравлике». Вот это — немецкий журнал за тридцать пятый год. Вот это — английский справочник. Вот это...

Он вытаскивал книги одну за другой и складывал их в стопку на столе. Стопка росла с пугающей быстротой.

— Пётр Иванович, — попытался возразить Михаил, — я не смогу всё это прочитать за неделю. и мне бы позвонить домой предупредить.

— А кто сказал за неделю? предупредить успеешь ещё. — Шестаков махнул рукой. — Ты их возьмёшь с собой и будешь читать, пока не выучишь наизусть. Понял? Не посрами меня перед Микулиным!

— Но как я их понесу? — Михаил посмотрел на стопку — книг было больше двадцати.

— А вот так, — Шестаков огляделся, потом полез под стол и вытащил большой холщовый мешок. — Держи. Я в нём картошку из деревни привожу. Пустой. Грузи!

Смеясь, они начали упаковывать книги в мешок. Сорокин, тоже уже изрядно захмелевший, подавал их с комментариями:

— Эту обязательно прочитай! Там есть статья про пульсации, как раз для твоей схемы.

Мешок заполнился до краёв. Шестаков затянул горловину и вручил его Михаилу:

— Тащи. И не вздумай сдавать в библиотеку, пока не освоишь. Я проверю!

Ночь. Москва, улицы

Было уже около одиннадцати вечера. Майская ночь опустилась на город, фонари горели тусклым жёлтым светом. Михаил шёл по пустынной улице, перекинув тяжелый мешок через плечо. Коньяк приятно шумел в голове, ноги слегка заплетались, но он бодро шагал — тренировки не прошли даром.

Он выглядел в сумерках не как студент. Короткая стрижка — чтобы не возиться с волосами во время работы — делала его похожим на уголовника с картинки в розыскной газете. Широкие плечи и спортивная фигура только усиливали это сходство. А тут ещё мешок на плече.

В переулке, где горел единственный фонарь, его остановили.

— Стоять! — раздался окрик. — Руки на виду!

Михаил замер. Из темноты вышли двое — патруль. Фуражки, шинели, настороженные лица. Один из них, молодой и серьёзный, подошёл ближе и окинул Михаила подозрительным взглядом.

— Что в мешке?

Михаил мысленно выругался. Ему вдруг стало смешно. Он поставил мешок на землю и, стараясь говорить как можно трезвее, ответил:

— Книги, товарищ милиционер.

— Книги? — переспросил второй, постарше, с усами, и в голосе его зазвучала плохо скрываемая насмешка. — Шутить вздумал, голубчик?

Он нагнулся и развязал мешок. Достал первую попавшуюся книгу. Поднёс к фонарю. Прочитал название: «Турбокомпрессоры и их применение. Учебное пособие для вузов».

Он недоумённо посмотрел на Михаила. Достал вторую. «Аэродинамика осевых компрессоров». Третью. «Сборник задач по гидравлике».

Молодой патрульный подошёл ближе, заглянул в мешок. На его лице отразилось сначала недоверие, потом удивление, потом что-то похожее на полное смятение.

— Это... это всё учебники? — спросил он.

— В основном, — кивнул Михаил. — Я сегодня защитил диплом. Профессора нагрузили литературой для подготовки к работе. Через неделю иду в ЦИАМ к Микулину.

— К Микулину? — старший патрульный присвистнул. — В ЦИАМ?

— Да.

Старший патрульный переглянулся с молодым. Потом оба одновременно посмотрели на мешок с книгами, на Михаила, снова на книги. И на их лицах появилось такое выражение, которое Михаил запомнил на всю жизнь — смесь изумления, лёгкого испуга и искреннего уважения.

— К Микулину, говоришь? — старший сунул книгу обратно в мешок и махнул рукой. — Иди, студент. И удачи тебе.

Михаил подхватил мешок, взвалил на плечо и пошёл дальше, чувствуя, как внутри всё распирает от смеха. Он прошёл метров двадцать, потом оглянулся. Патрульные всё ещё стояли под фонарём и смотрели ему вслед.

— Да, — тихо сказал он себе. — Так и буду рассказывать своим внукам.

Квартира Октябрьских, ночь

Михаил ввалился в квартиру около двенадцати. В коридоре горел свет, мама сидела на кухне, нервно теребя платок.

— Мишенька! — она вскочила, увидев его. — Где ты был?! Ты даже не позвонил, что задерживаешься!

— Прости, мама, — Михаил поставил мешок на пол и тяжело опустился на табурет. — Шестаков устроил импровизированный банкет. Мы отмечали защиту. Я не заметил, как пролетело время.

— Отмечали? — мама нахмурилась. — И сколько ты выпил?

— Немного, — улыбнулся Михаил. — Но Шестаков нагрузил меня книгами. Сказал, что я должен подготовиться к встрече с Микулиным. Через неделю.

Она покачала головой, но в глазах её уже теплилась улыбка.

— Ладно, проходи. Чайник только вскипел. Я так переволновалась, что даже уснуть не могла.

Отец, вышедший из спальни в накинутом халате, посмотрел на мешок, потом на сына:

— Это что?

— Книги, — ответил Михаил. — Для подготовки к ЦИАМу.

— И много их там?

— Двадцать три.

Аркадий Петрович усмехнулся:

— Теперь у тебя есть чем заняться до утра. Но сначала — чай. И рассказывай, что там было.

Они сидели на кухне втроём, пили чай с баранками, и Михаил рассказывал о защите, о Микулине, о том, как Шестаков нагрузил его книгами. Он смеялся, вспоминая выражение лиц патрульных, когда они увидели учебники в мешке.

— Ты представляешь, они думали, что я ворую книги! А там — турбокомпрессоры! Честная, советская турбокомпрессорная литература!

Отец улыбнулся:

— Завтра будет день рождения твоей тёти Веры. Я думаю, она не обидится, если мы совместим с твоим праздником. Родня уже приглашена.

— А друзья? — спросил Михаил. — Я хочу пригласить ребят с курса.

— Конечно, — сказала мама. — Чем больше, тем веселее. Я всё приготовлю.

Следующий день. Квартира Октябрьских, вечер

Гостиная была полна народу. Пришли родственники — тётя Вера с мужем, двоюродные братья, старые друзья отца. Пришли однокурсники Михаила — человек десять, включая его лучшего друга Сергея и девушку, которая тайно вздыхала по нему весь последний курс. Все пришли с подарками.

— Миша, поздравляю! — тётя Вера протянула ему свёрток. — Это от нас. Ты теперь настоящий инженер!

В свёртке оказалась книга — «Теория турбомашин», редкое издание.

— Спасибо, тётя Вера! — Михаил поцеловал её в щёку. — Это именно то, что мне нужно!

Однокурсники подарили ему набор чертёжных инструментов в красивом футляре. Сергей, его лучший друг, протянул конверт:

— Это от всех нас. Мы скинулись. Тебе пригодятся новые книги.

В конверте оказалась приличная сумма. Михаил смутился:

— Ребята, зачем вы?..

— Заслужил, — сказал Сергей. — Ты — лучший на курсе. Мы гордимся тобой. Как станешь большим начальником-не забывай нас.

Мама накрыла огромный стол — горячие пироги, соленья, мясо, салаты. Отец принёс хорошего коньяка и налил всем мужчинам, женщинам — домашнего вина.

Когда наступило время тостов про Михаила, Аркадий Петрович поднялся, держа рюмку:

— Я хочу поднять тост за нашего сына. За то, что он доказал — упорство и талант могут всё. За будущего конструктора!

Все выпили. Михаил чувствовал себя немного неловко — он не привык быть в центре внимания. Но это было приятное чувство.

А потом кто-то из гостей заметил в углу гитару — старую, но ухоженную, которую отец когда-то купил, но так и не научился играть.

— Миш, а ты умеешь играть? — спросил Сергей.

— Умею немного, — скромно ответил Михаил.

— Сыграй! — закричали гости. — Давай!

Он взял гитару, сел на стул, попробовал аккорды. Он научился играть в институте — от скуки, когда не мог спать из-за бесконечных расчётов, которые крутились в голове. Игра помогала успокоиться, переключиться.

Он взял аккорд. Потом второй. Потом начал играть «Цыганочку с выходом» — народную мелодию, которую его отец любил напевать. Пальцы его бегали по струнам легко и уверенно, и он сам не заметил, как увлёкся.

Гости затихли. Кто-то начал подпевать, кто-то — хлопать в такт. Михаил играл, и на его лице появилась та улыбка, которую редко кто видел — свободная, беззаботная, не озабоченная расчётами и чертежами.

Девушки из института — две подруги, которые пришли с однокурсниками, — смотрели на него с открытыми ртами. Одна из них, Таня, та самая, что тайно вздыхала по нему, прижала руки к груди и прошептала подруге:

— Господи, он ещё и играет...

— И красиво играет, — ответила подруга. — Я бы на твоём месте уже давно...

Она не договорила, потому что Михаил взял более быстрый темп и зал зааплодировал.

Когда он закончил, раздались крики:

— Браво! Ещё!

— Миша, ты скрывал от нас свой талант!

— А ну давай «Степь да степь кругом»!

Михаил улыбнулся и начал новую песню. Гости подпевали, кто-то даже пустился в пляс.

Тётя Вера, сидевшая рядом с мамой, шепнула ей:

— Лена, у тебя замечательный сын. И умный, и красивый, и талантливый. И девушки на него смотрят с таким интересом...

— Я знаю, — ответила Елена Анатольевна, и глаза её сияли. — Я знаю.

Игра закончилась только к полуночи. Михаил положил гитару, чувствуя лёгкую усталость и удовольствие. К нему подошла Таня:

— Миша, ты... ты играешь просто невероятно. Я и не знала.

— Спасибо, — ответил он, чувствуя, как её близость волнует его. — Я не думал, что кому-то понравится.

— Мне понравилось. — Она чуть покраснела. — Очень.

Они ещё немного поговорили о том, что было — о защите, о Микулине, о книгах в мешке. Таня смеялась, и Михаил чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое.

Три дня спустя

Аркадий Петрович сидел в кабинете Берии. Он знал, что вызов не случайный.

Берия вошёл — в своём обычном костюме, с папкой в руках. Не поздоровался, просто сел за стол.

— Аркадий Петрович, — начал он негромко, — ваш сын защитил диплом. Тема — турбокомпрессоры с регулируемым направляющим аппаратом. Присутствовал Микулин. Он пригласил его в ЦИАМ через неделю.

Аркадий Петрович молчал, понимая, что сейчас будет главное.

— Вы человек опытный, — продолжил Берия. — Вы знаете, что такие таланты — достояние государства. Почему вы скрывали его?

— Я не скрывал, — ответил Аркадий Петрович. — Я просто хотел дать ему возможность дорасти до того момента, когда его заметят. Он учился, был образцовым студентом.

Берия чуть прищурился:

— Я понимаю вашу осторожность. Вы хотели защитить сына. Это похвально. Но теперь он уже вырос. И теперь я беру его под личное внимание. Передайте ему: если ему что-то понадобится — обращайтесь напрямую ко мне.

Аркадий Петрович кивнул:

— Я понял. Спасибо, Лаврентий Павлович.

— И ещё одно, — добавил Берия. —Вы вырастили хорошего сына. Я жду от него больших дел. Не подведите.

Ночь

Прошло ещё два дня. Михаил сидел на кухне , делал конспекты. Рядом лежала раскрытая книга — он читал её весь вечер, делая пометки. За окном шумел майский ветер. Завтра он пойдёт к Микулину.

И он будет готов.

Глава 3

Глава 3. Стенд

Москва, ЦИАМ, июнь–сентябрь 1937 года

Первый месяц в ЦИАМе пролетел как один день. Михаил входил в лабораторию затемно и выходил затемно, успев за это время полюбить запах машинного масла, горячего металла и ещё чего-то неуловимого — запаха настоящей работы. Он стоял у сборочного стола, смотрел на чертежи, которые разложил Фёдор Ильич, и видел узел насквозь — не на бумаге, а в голове. Корпус, лопатки, приводной вал. Он уже знал, где возникнет резонанс на шести тысячах оборотов, где можно облегчить деталь на четыреста граммов, где заменить сталь на дюралюминий.

Через неделю после его прихода в лабораторию неожиданно появился Микулин. Без предупреждения, без секретаря — просто вошёл, остановился за спиной Михаила и молча смотрел на чертежи.

— Товарищ Октябрьский, — сказал он, и Михаил вздрогнул, оборачиваясь. — Покажите, что вы сделали.

Михаил разложил свои расчёты, показал схему демпфирующей камеры, объяснил, как планирует снизить пульсации. Микулин слушал молча, не перебивая. Потом взял карандаш, сделал несколько пометок на полях и сказал:

— Хорошо. Продолжайте.

И вышел так же внезапно, как вошёл.

Фёдор Ильич, стоявший у соседнего стола, усмехнулся:

— Ну, молодой, считай, что ты сдал экзамен. Если Микулин сказал «хорошо» — это похвала. Он вообще редко хвалит.

Михаил выдохнул. Он даже не заметил, что не дышал всё это время.

Но уже через несколько дней он почувствовал, что что-то не так.

Чертежи, которые он оставлял на столе вечером, утром оказывались переложенными. Не в другом порядке — просто сдвинутыми на несколько сантиметров, словно кто-то их трогал. Детали, которые он заказывал в опытном цехе, приходили с задержкой на день-два. А однажды, когда он собрался проверить крепление направляющего аппарата, оказалось, что болты подобраны не того калибра. Ошибки копились.

— Фёдор Ильич, — спросил он, — вы не знаете, кто мог переложить чертежи? Сил нет уже из упорядочивать.

Старый инженер пожал плечами:

— Мало ли. Лаборанты убираются, техники проходят. Не обращай внимания.

Но Михаил чувствовал: это не случайность.

Два месяца спустя

К концу августа работа застопорилась окончательно. Детали для сборки узла приходили с браком — то резьба не та, то допуски не выдержаны. В опытном цехе вдруг перестали понимать его заявки: то говорили, что чертежи неразборчивы, то что нужного материала нет на складе. Михаил тратил больше времени на переписывание заявок и беготню по цехам, чем на саму работу.

Он не знал, что за его спиной происходит другое.

Опытный цех, середина августа

Белов и Смирнов стояли у верстака, где лежали детали для узла Михаила. Белов держал в руках чертёж, Смирнов — штангенциркуль.

— Смотри, — сказал Белов, показывая на размер. — Здесь допуск — пять соток. Если сделать шесть, он даже не заметит. А когда соберёт — начнёт вибрировать.

— А если больше? — спросил Смирнов.

— Не надо больше. Слишком заметно будет. А наше расхождение — никто не проверит. Скажут, что инструмент износился.

Смирнов усмехнулся:

— А Вы хитры, Белов.

— Я не хитёр. Я просто не хочу, чтобы этот выскочка из МВТУ тут командовал. Он здесь две недели, а уже ходит как хозяин. Микулин к нему пришёл, сказал «хорошо». А мы тут годами работаем — и ничего. У меня продвижения уже 3 год нет. А у тебя, как понимаю тоже. Но ты ещё молод. Какие твои годы.

— Ну он не коллективный, эт да. Заумник. Вечно всем недоволен. Работать заставляет с допусками меньше чем по регламенту. Не нужен он тут. И что Вы предлагаешь?

— Мешать. Потихоньку. Чтобы он сам ушёл. Не выдержит — и уйдёт.

Они переглянулись и продолжили работать.

Лаборатория, конец августа

Михаил сидел над чертежами и чувствовал, как внутри закипает злость. Узел не собирался. Детали приходили с браком, заявки терялись, техники в цехе смотрели на него с подозрением и даже злорадством. Он не мог понять, что происходит.

Фёдор Ильич, стоявший у соседнего стола, вдруг сказал:

— Ты заметил, что твои заявки задерживаются?

— Заметил. Ещё как. Они мне все сроки срывают.

— А ты знаешь, кто принимает заявки в цехе?

— Нет.

— Белов. И его заместитель Смирнов. Они там главные. И они, — Фёдор Ильич понизил голос, — не любят, когда кто-то новый приходит и начинает командовать.

Михаил поднял голову.

— Вы хотите сказать, что они делают это специально? Это ненормально.

— Я ничего не говорю, — ответил старый инженер. — Я просто советую тебе быть осторожным.

Но Михаил не был осторожен. Он пошёл в цех разбираться.

— Товарищ Белов, — сказал он, подходя к верстаку, — почему мои заявки задерживаются?

Белов поднял голову. Его лицо было спокойным, почти дружелюбным.

— Товарищ Октябрьский, у нас большая загрузка. Ваши детали не единственные, которые мы делаем. Придётся подождать.

— Я жду уже две недели.

— Две недели — это не срок. У нас тут люди годами работают, и знают по этому. Не надо торопить опытный цех. Всё держится на нас. — усмехнулся Белов. — Вы, наверно, в институте привыкли, что всё быстро. А в жизни — по-другому.

Смирнов, стоявший рядом, усмехнулся:

— Может, вам в свой институт вернуться? Там быстрее.

Михаил сжал зубы, но промолчал. Он понял: словами тут ничего не добьёшься.

Сентябрь, лаборатория

Прошло три месяца. Михаил работал, не покладая рук, но каждый день приносил новые препятствия. Детали приходили с браком, заявки терялись, техники в цехе смотрели на него с уважением. Он переделывал чертежи, переписывал заявки, бегал по цехам. Он показал всем , что не сдастся. Но узел всё не собирался. Он уже думал обратиться к отцу. Но гордость не позволяла.

Он не знал, что Белов и Смирнов не ограничивались браком в деталях. Они писали доносы — один за другим. В партком, в отдел кадров, в НКВД. Про то, что Октябрьский «получил допуск по протекции». Про то, что его работа «не имеет практической ценности». Про то, что он «мешает работе коллектива».

Доносы ложились на столы, но не доходили до адресата. Их перехватывали. Потому что за Михаилом уже следили.

Кабинет, середина сентября

Человек Берии сидел за столом и читал очередной донос. Напротив него стоял капитан Соколов.

— Ещё один, — сказал человек Берии, откладывая бумагу. — Уже пятый за месяц.

— Белов и Смирнов, — ответил Соколов. — В цехе. Они же задерживают детали и портят заготовки.

— Мотивация? Информация проверена?

— Зависть. И недалёкость. Белов работает в цехе десять лет, считает себя незаменимым. Смирнов — его тень. Они не могут простить, что молодой студент получил доступ в лабораторию и внимание Микулина. Переживают за своё положение.

Человек Берии кивнул.

— Соберите материал. Завтра я проведу с ними беседу.

Кабинет, день спустя

Белов и Смирнов стояли в коридоре перед дверью. Оба были бледны. Смирнов теребил пуговицу на пиджаке, Белов смотрел в пол.

— Зачем нас вызвали? — спросил Смирнов шёпотом.

— Не знаю, — ответил Белов. — Если выясниться, могут и саботаж приписать. А там Колыма или к стенке.

— Какая Колыма? Меня то за что? Я лишь исполнял Ваши распоряжения.

Их прервал скрип двери. Дверь открылась. Из кабинета вышел человек в штатском — невысокий, с лицом, на котором ничего нельзя было прочитать.

— Заходите, — сказал он. — По одному.

Первым зашёл Белов. Бросив гневный взгляд на предателя Смирнова. Он не сомневался , Смирнов его сдаст. Нужно было опережать. В кабинете за столом сидел человек Берии. На столе лежала папка.

— Садитесь, товарищ Белов.

Белов сел. Руки его дрожали.

— Вы знаете, зачем вас вызвали?

— Нет, — ответил Белов. — Я не знаю.

Человек открыл папку, достал несколько листов.

— У нас есть информация, что вы писали доносы на товарища Октябрьского. Что вы задерживали подачу материалов, перекладывали чертежи, создавали конфликтные ситуации. Это так?

Белов побледнел.

— Я... я не хотел. Я просто думал, что он слишком молод. Что ему не место в лаборатории. Но я лично не занимался этими действиями.

— Вы думали, — повторил человек. — А вы знаете, что товарищ Октябрьский — под личным вниманием? Что его работа имеет государственное значение?

Белов молчал. Пот выступил у него на лбу.

— У нас также есть информация, — продолжил человек, — что вы намеренно завышали допуски на деталях. Что вы портили заготовки. Это подтверждается документально.

— Я... это была ошибка...

— Ошибка? — человек поднял бровь. — Пять раз подряд? Это не ошибка, товарищ Белов. Это вредительство.

Он помолчал, давая Белову осознать сказанное.

— В текущей обстановке за такое можно получить срок. Вы это понимаете?

Белов кивнул, не в силах говорить.

— Мы не будем передавать дело в трибунал, — сказал человек наконец. — Но вы должны понять: такие вещи не проходят бесследно. Мы предлагаем вам добровольно написать заявление об уходе по собственному желанию и переехать в Саратов. На заводе есть вакансия. Ваша квалификация нужна стране. Но Вы должны дать показания на всех кто помогал и выполнял Ваши задания. Вы согласны?

Белов кивнул.

— Хорошо. Зайдёте к нам завтра утром. Там всё оформим. И напоминание, пока ещё товарищ Белов — не нужно делать глупостей. Мы всё видим.

Он вышел из кабинета шатаясь. Смирнов, стоявший в коридоре, посмотрел на него и побледнел ещё сильнее.

— Заходите, товарищ Смирнов. — донеслось из кабинета. А Белов уже думал , о том что сдаст всех. Лишь бы больше не иметь такого разговора.

Коридор ЦИАМ, час спустя

Слухи расползались быстро. Уже через час в курилке говорили о том, что Белова и Смирнова «вызвали на беседу» и что после беседы они побелели как полотно.

— Слышал, их увольняют, — сказал один инженер другому.

— Увольняют? За что?

— За то, что они против этого студента выступали. Говорят, он — "непростой" студент.

— Как это? Умён не спорю, да и упрям как бык. А как он рабочих заставил всё идеально соблюдать. Может кто его поддерживает? Микулин?

— Не знаю. Но говорят, что если кто-то ещё попытается ему мешать, то последует не просто беседа.

В лаборатории стало тихо. Инженеры, которые раньше перешёптывались у него за спиной, теперь смотрели на Михаила с опаской. Никто не знал, кто он такой на самом деле. Но все знали, что с ним лучше не ссориться.

Вечер. Квартира Октябрьских

Михаил сидел на кухне и пил чай. Отец вошёл, сел напротив.

— Ты слышал, что случилось с Беловым и Смирновым?

— Слышал, — ответил Михаил. — Их увольняют.

— Не совсем. Белов написал заявления об уходе по собственному желанию, — сказал отец. — И уезжает в Саратов. А Смирнов арестован.

Михаил молчал.

— Ты знаешь, почему это произошло? — спросил отец.

— Догадываюсь.

— Они писали на тебя доносы. Пять доносов за три месяца. Портили детали, задерживали заявки, перекладывали чертежи. Это не осталось незамеченным.

Отец помолчал, закуривая.

— Запомни, сын: сейчас 1937 год. Люди исчезают за меньшее. Ты — под наблюдением. Не потому что ты виноват, а потому что ты ценен. И те, кто наверху, не хотят, чтобы ты пропал из-за чьей-то зависти. В следующий раз просто расскажи мне.

Михаил кивнул.

— Я понял, — сказал он. — Я буду осторожнее.

Ночь. Комната Михаила

Он лежал в темноте и смотрел в потолок. В голове снова всплыл узел — корпус, лопатки, приводной вал. Он видел, где можно усилить, где облегчить, где заменить материал.

Но теперь к этому добавилось другое: он знал, что его работа — не просто инженерная задача. Это битва. И он должен выиграть её.

Глава 4

Глава 4. Аллейная идея

Москва, июль 1938 года

Лето выдалось жарким. Тополиный пух летал по улицам, оседал на пиджаках, забивался в нос и вызывал чихание, от которого страдали все — от профессоров до дворников. Михаил шёл по Тверской в лёгком костюме, который мама купила ему специально для «выхода в свет», и чувствовал себя немного неуютно. Слишком нарядно для обычного инженера. Но сегодня был особенный день.

Три дня назад Микулин вызвал его и сказал:

— Октябрьский, вашу работу по демпфирующей камере представили на премию. И выдвинули на награждение. Но особо не зазнавайтесь. Дадут что то одно.— и по доброму засмеялся.

Михаил тогда не нашёл слов. Он просто стоял и смотрел на главного конструктора, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он смог. Родина его оценила.

Микулин просмеявшись добавил:

— Не стойте столбом. Идите, празднуйте. Заслужили. В такие юные года. Определённо нужно отметить.

И вот теперь он шёл по Тверской, а рядом с ним — Оксана. Девушка из той самой компании, что была на его дне рождения год назад. Та, которая тогда смотрела на него с открытым ртом, когда он играл на гитаре. Они встречались уже несколько месяцев — неофициально, без громких обещаний, но достаточно серьёзно, чтобы он чувствовал: она — его. И он — её.

В театре давали «Вишнёвый сад». Михаил плохо понимал, что происходит на сцене — он всё время поглядывал на Оксану, на то, как она смеётся, как поправляет непослушный локон, как шепчет ему: «Миша, ты смотришь не туда». И после напряженной работы это был самый замечательный отдых. После спектакля они вышли на улицу и пошли в кафе на Кузнецком Мосту — маленькое, уютное, с мраморными столиками и запахом свежесваренного кофе. Денег у Михаила было немного, но на два кофе и одно пирожное хватило. Но домой он пойдёт пешком. Зато девушке пирожное.

— Представляешь, — говорил он, размешивая сахар в чашке, — меня номинируют на премию. И на медаль. Микулин сказал, что это «государственное значение». Го быстро спустил с небес. Сказал дадут только одно. Даже не знаю обидно ли получить это в 21 год. Но на ресторан для нас точно хватит. И даже на цветы тебе останется. —подмигнул он девушке.

Оксана улыбнулась. Она была красивой — не броской, а той красотой, которая раскрывается постепенно, как утренний свет. У неё были зелёные глаза и ямочки на щеках, когда она смеялась.

— Я горжусь тобой, Миша. Ты это заслужил. Хотя мог и больше времени мне уделять.

— Спасибо, — он смутился и отвёл взгляд. — Я просто делал свою работу. И пытался найти время на одну красивую девушку.

— Пытался найти время? — она подняла бровь. — Ты, между прочим, ЦИАМ на уши поставил. Говорят, даже авиаконструкторы заинтересовались. И спасибо за "найденное" время на красивую девушку.

— Не за что. Откуда ты её знаешь? Вы пересекались? — с серьёзным видом спросил Октябрьский. Но не выдержал и рассмеялся. Видя как закипает Оксана.

— Ну и шутки у Вас товарищ. А вот теперь не расскажу, — она усмехнулась. — Что папа иногда рассказывает. — Она горделиво вздёрнула нос. —Пойдёмте прогуляемся. Может и встретим "красавицу" Вашу. —Парень понял, что шутка аукнется ему ближайшие дни. Нужно срочно вести в ресторан.

Её отец работал в Наркомтяжпроме. Не большим начальником, но человеком осведомлённым.

Они вышли из кафе, когда солнце уже клонилось к закату. Июльская жара спала, но воздух всё ещё был тёплым и густым. Они пошли по аллее, которая вела к бульварному кольцу. Михаил взял Оксану под руку, и она прижалась к нему.

— Слушай, — сказала она, когда они проходили мимо старых лип, — я тут думала... Все эти ваши конструкторы, дай им только волю, всё стараются усложнить. Придумают что-то простое, а потом начинают накручивать, добавлять, переделывать. И в итоге получается такое, что никто не может разобраться.

Михаил нахмурился:

— Это не совсем так. Мы стараемся сделать эффективно. Всё имеет цену.

— Эффективно? — она усмехнулась. — А я слышала, как папа говорил: «Вот М-17 на «Сталинце» — простой, как лопата. А работает. А вы, конструкторы, только и умеете, что дорогие сплавы придумывать, которых у нас нет».

— Это другое. Авиационные двигатели требуют лёгкости. И у нас всё лёгкое и технологичное.

— А для тракторов не требует? — она остановилась и посмотрела на него. — Миша, ну ты же сам говорил, что промышленность задыхается от нехватки материалов. А вы всё усложняете. Вместо того чтобы взять чугун, которого у нас горы, и сделать из него мотор. Вас целая страна инженеров и конструкторов. А всё какими то рекордами грезите.

Михаил открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему договорить:

— Вот ты такой умный, раз уже премию получил, — она поддразнивающе ткнула его пальцем в плечо, — взял бы и сделал лучше. Из того, что есть. А то сидите там в своём ЦИАМе, считаете себя умнее товарища Воронина. Вон у него «Работяга» — идеал. Простой, надёжный, из того, что под рукой. И ещё сколько всего придумал. А вам лишь бы выше быстрее сильнее. А о земле никто не хочет думать.

Михаил хотел возмутиться. Он уже открыл рот, чтобы сказать, что Воронин — это другой уровень, что авиация — это не трактора, что... Это даже рядом не стоит. А Воронин ни один всё это делал...

В этот момент из-за поворота выехала поливальная машина. Огромная, грохочущая цистерна, из которой била широкая струя воды. Она шла прямо по аллее, орошая асфальт и всё, что попадалось на пути.

Оксана успела отскочить. Михаил — нет.

Вода ударила его со всей силы. Холодная, июльская, неожиданная. Она окатила его с головы до ног, промочила костюм, волосы, даже галстук — тот самый, который мама специально завязала на «выход в свет». Как бы не противился этому Михаил.

Он стоял, мокрый, растерянный, с открытым ртом, из которого вместо слов вылетал только воздух и капли.

Оксана застыла на мгновение. Потом расхохоталась.

— Ой, Миша, — она держалась за живот, сгибаясь пополам, — ой, не могу! Ты... ты как... ты просто...

Она пыталась говорить, но смех душил её.

— Ничего смешного, — выдавил Михаил, отряхиваясь, хотя вода продолжала стекать с него ручьями.

— Ахахаха! — Оксана уже не могла остановиться. Она вытирала слёзы, но смех продолжал вырываться из неё. — Миша, прости, но... ты выглядишь... ты выглядишь как тот кот, которого бабушка окатила из ведра!

— Я не кот, — обиженно сказал он.

— Конечно, нет, — она подошла к нему, всё ещё всхлипывая от смеха, — ты — великий конструктор, товарищ Октябрьский. — Она наклонила голову, разглядывая его. — Вот охладите пыл, товарищ конструктор. А то зазнались вы там у себя в ЦИАМ.

Она сделала шаг назад, показала язык и, развернувшись, побежала по аллее.

— Оксана! — крикнул Михаил.

Она обернулась на ходу:

— Догоняй! Если сможешь! А то уйду к лётчику.

И побежала дальше, смеясь, с ветром в волосах.

Михаил рванул за ней.

Он бежал по аллее, мокрый, смешной, с прилипшим к голове галстуком, но внутри него что-то изменилось. Он смотрел на неё — на её зелёные глаза, на ямочки на щеках, на то, как она легко и беззаботно бежит по московской аллее под июльским солнцем — и думал о её словах.

Летчика то я отгоню. Но другие..

«Взял бы и сделал лучше. Из того, что есть».

«У Воронина «Работяга» — идеал. Простой, надёжный».

Он бежал и чувствовал, как в голове рождается идея. Сначала смутная, как тающий туман. Потом — чёткая, ясная, объёмная. Он видел её в голове — не на бумаге, а в пространстве, как живую конструкцию. Чугунный блок. Толстые стенки. Усиленный коленвал. Простые допуски. Двигатель, который можно собрать на любом заводе, из любых материалов, не завися от дефицита. Двигатель, который будет работать годами и не просить пощады.

Он догнал Оксану, схватил за руку, и она, запыхавшись, остановилась.

— Оксана, — сказал он, тяжело дыша, — ты даже не представляешь, что ты только что сделала.

Она удивлённо посмотрела на него:

— Что? Почти ушла к лётчику?

— Нет, — он улыбнулся. — Ты дала мне идею.

Она нахмурилась, пытаясь понять. Но он уже не смотрел на неё. Он смотрел вперёд, в будущее, которое только начинало разворачиваться перед ним.

— Слушай, — сказал он, беря её за руку, — давай вернёмся? Мне нужно... мне нужно записать кое-что.

Она театрально закатив глаза и схватившись за сердце:

— Так я и знала. Вместо того чтобы гулять с девушкой, ты будешь писать свои расчёты.

— Я буду гулять с тобой, — сказал он серьёзно. — Честно. Но сначала — записать.

Она вздохнула, но в её глазах уже горело то же любопытство.

— Ладно, — сказала она. — Идём. Только обещай: когда ты станешь знаменитым, ты вспомнишь, что первую идею тебе подала девушка, которую чуть не увёл летчик. — она рассмеялась.

— Обещаю, — улыбнулся Михаил.

Они пошли обратно. Он чувствовал, как вода стекает по шее, как мокрый костюм прилипает к телу, как Оксана сжимает его руку. Но внутри него всё горело. Идея. Простая, как лопата. И гениальная.

«Не только на Воронине свет сошёлся», — подумал он. — «Моё время придёт».

Глава 5

Глава 5. «Урал»

В середине июля 1938 года Михаила Октябрьского вызвал Микулин. Вызов был неожиданным: после успешной защиты диплома и истории с демпфирующей камерой молодой инженер ждал назначения в авиационное КБ, но главный конструктор распорядился иначе.

— Октябрьский, у меня для вас задача. Не авиационная. Челябинский тракторный. Знаете такой? «Сталинцы» выпускает с мотором М-17 — лицензионный «Майбах». Мотор хорош, но ресурс — четыреста-пятьсот часов, и то если повезёт. Воронинские «Работяги» уже который год поля поднимают, а тяжёлые трактора отстают. Поезжайте, посмотрите на месте. Может, удастся улучшить.

— Почему я? — спросил Михаил.

— Потому что вас свежий взгляд и нестандартные идеи. Через наркомат запросили усиление у нас. Так как у нас есть опыт передачи авиационного двигателя в танковый. Возражения?

— Никак нет. Я не подведу. Когда выезжать?

— Завтра.

Челябинск встретил Михаила запахом дыма и суетой. Завод, раскинувшийся на десятки гектаров, жил своей напряжённой жизнью: в литейном цехе клокотал металл, в сборочном на конвейерах высились остовы «Сталинцев». Главный конструктор Иван Яковлевич Трашнев, грузный мужчина с седыми усами и тяжёлым взглядом, принял столичного гостя в прокуренном кабинете с портретом Сталина на стене.

— Знаю, зачем вас прислали, — сказал он вместо приветствия. — М-17 хотите улучшить? Уже пробовали — и не вы один. Мотор капризный, но своего рода вершина. По уму его надо не улучшать, а менять целиком. Только завод к этому не готов. План, знаете ли. Смотрите, записывайте, выводы делайте сами. Людей в помощь дам.

Михаил не стал спорить. Он попросил техническую документацию и на три недели почти поселился в моторном цехе, разбирая и собирая М-17, замеряя зазоры, присутствуя на ресурсных испытаниях. Его блокнот заполнялся схемами, цифрами, пометками. Параллельно он читал всё, что мог найти в заводской библиотеке: отчёты о поломках, рекламации из МТС, сводки о расходе топлива. И конечно — подробную документацию по «Работяге» Воронина.

Воронинский двигатель произвёл на Михаила двойственное впечатление. Был изменён из серийного. С одной стороны — простота, доведённая до гениальности. Нижнеклапанный, на магнето, с одним карбюратором. Допуски такие, что собирать можно было хоть на коленке. Три рычага с надписями «ГАЗ», «СЦЕП», «НАЗ/ВПРД/НЕЙТР». Два типоразмера подшипников на всю машину — решение, которое Михаил оценил по достоинству. Мотор, который мог починить любой колхозный кузнец с молотом и напильником.

Но у этой простоты была цена. Двигатель «Работяги» оказался на редкость прожорлив — низкооктановый бензин сгорал в нём в таких объёмах, что себестоимость вспаханного гектара получалась заметно выше расчётной. Трактористы глохли к сорока годам — мотор ревел так, что не спасали никакие заглушки. Зимой запустить его можно было только после прогрева паяльной лампой. Он дымил, вибрировал и требовал постоянной возни.

Воронин сделал ставку на ремонтопригодность в полевых условиях. Михаил решил сделать ставку на другое.

Идея пришла ночью. Он проснулся в три часа, сел за стол в гостиничном номере и начал чертить. Не модернизацию М-17 — совершенно новый двигатель. Дизельный. Сложнее в производстве, дороже в обслуживании. Он потребует квалифицированного механика, а не просто кузнеца с молотком. Но этот двигатель будет работать вдвое тише, потреблять вдвое меньше топлива и проходить без капитального ремонта не пятьсот часов, а три тысячи. Это будет другая философия. Не «почини в поле», а «привози на станцию техобслуживания раз в год и спи спокойно».

Утром он разложил наброски перед Фёдором Ильичом Карповым — старым мотористом, которого Микулин прислал на завод для помощи. Карпов долго изучал чертежи, потом снял очки и произнёс:

— Вы понимаете, Октябрьский, что предлагаете не модернизацию, а полностью новый мотор? Дизельный, к тому же. В стране дефицит дизельной аппаратуры. Ваш двигатель будет вдвое сложнее в производстве, чем М-17. А на ЧТЗ до сих пор нет цеха точной механики — всю топливную аппаратуру придётся заказывать на стороне. Не говоря уже о допусках.

— Понимаю. Но Воронин уже выбрал простоту. Я хочу дать стране выбор. Хочешь надёжности и простоты — бери «Работягу». Хочешь экономичности и комфорта — бери наш двигатель. Это не конкуренция, а разные ниши.

— А если завод не примет?

— Будем убеждать. Или искать другие пути. Я уверен. За этим двигателем будущее.

Убеждать пришлось долго. Трашнев, когда Михаил принёс ему эскизный проект, даже не стал его разворачивать. Он сидел за своим столом, хмурый, как осенняя туча, и слушал, постукивая пальцами по столешнице.

— Октябрьский, вы в своём уме? Вы предлагаете заменить бензиновый мотор дизелем? Вы знаете, сколько стоит дизельная аппаратура? У нас её вообще не производят — импорт! А вы хотите ставить это на серийный трактор? Кто ремонтировать будет? У нас механиков днём с огнём не сыщешь, а вы хотите, чтобы они ещё и с дизелем возились? Это вам не Воронин с его молотком и напильником — тут культура обслуживания нужна, которой в деревне пока нет!

— Я хочу, чтобы трактор работал дольше и потреблял меньше топлива. В пересчёте на гектар пахоты дизель окупается за год. Опять же меньше обслуживания как не парадоксально.. Лучше один раз обслужить чем потом постоянно докручивать. Я считаю за этим будущее...

— Считал он! — Трашнев в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Вот что, молодой человек: пока я главный конструктор, завод не будет заниматься вашими фантазиями. Возвращайтесь в Москву и летайте ЦИАМ. А мы уж как-нибудь сами разберёмся.

Михаил вернулся в Москву ни с чем. Но отступать не собирался. Он знал: если идея верна, поддержка найдётся. И она нашлась.

В конце августа в ЦИАМ приехал военный представитель — полковник Сорокин, тот самый, что когда-то на защите диплома задавал Михаилу каверзные вопросы. Он выслушал доклад о новом дизеле, просмотрел расчёты и неожиданно сказал:

— Знаете, Октябрьский, а ведь у нас на вооружении до сих пор нет нормального двигателя для тяжёлых тягачей. М-17 не тянет — перегревается. Воронинский мотор хорош для средних машин, но для артиллерийского тягача слабоват. Ваш дизель — если доведёте до ума — может закрыть эту нишу. Я доложу начальству.

Сорокин сдержал слово. Его рапорт лёг на стол начальника Автобронетанкового управления, а копия ушла в Наркомат обороны и Наркомтяжпром. Через неделю Михаила вызвали к Кагановичу.

Лазарь Моисеевич Каганович, нарком тяжёлой промышленности, сидел за массивным столом в своём кабинете и просматривал бумаги. Он был в дурном расположении духа: утром пришлось разбирать очередную жалобу — на этот раз из Наркомзема, где снова возмущались тем, что Воронин со своим Рыковым влезли в распределение тракторов и потребовали пересмотреть обязательства по выпуску у заводов.

Каганович терпеть не мог этот дуэт. Не потому, что не ценил их работу — ценил, ещё как. Того же Воронина он уважал за «Работягу» и за «Верблюда», которые приносили казне золото. Рыкова уважал за умение продавать и видеть картину. Но вместе они были — вечная заноза в заднице Тяжпрома. Воронин лез в вопросы, которые его не касались, Рыков торговался за каждую копейку и интриговал, а за их спиной маячил Берия, и тронуть их было нельзя. Однажды на заседании Политбюро Каганович, выведенный из себя очередным требованием Воронина о перераспределении станочного парка в пользу его КБ, бросил в сердцах: «Товарищ Сталин, этот наш конструктор скоро будет мне указывать, какую гайку куда закручивать!» Сталин тогда усмехнулся в усы и ответил: «А вы не давайте ему повода, Лазарь Моисеевич. Он ошибок не прощает». И всё — ни поддержки, ни осуждения. Сиди и терпи.

Сегодняшний вызов молодого инженера Октябрьского был для Кагановича глотком свежего воздуха. Военные просили дизель для тяжёлых тягачей. Трашнев, старый консерватор, тормозил. А тут появляется парень, который предлагает альтернативу. Не воронинскую — другую. И если у него получится, можно будет наконец показать, что не один Воронин в стране гений.

— Товарищ Октябрьский, — начал Каганович, когда Михаил вошёл в кабинет. — Мне доложили о вашем проекте. Трашнев против. Но военные настаивают. Я принял решение: выделить вам опытный участок на ЧТЗ. Полгода, десять моторов. Если испытания пройдут успешно — будем говорить о серии.

— Благодарю, товарищ нарком.

— Не благодарите пока. — Каганович поднялся из-за стола и прошёлся по кабинету. — Вы понимаете, на что идёте? Трашнев вас не примет. Его люди будут вставлять палки в колёса. Воронин, если узнает, тоже не обрадуется — он не любит вмешательства в свои планы. А я, — он остановился и посмотрел на Михаила, — я не люблю, когда специалисты не делают поставленные задачи. Так что идите и работайте. И помните: за вами теперь следит весь наркомат.

Михаил вышел из кабинета, чувствуя, как внутри разливается странное, горячее чувство. Страх пополам с восторгом. Он получил шанс. Теперь всё зависело от него самого.

В ЦИАМе тем временем сгущались тучи. Профессор Добронравов, сухой желчный старик с дореволюционным стажем, считавший, что авиационный институт не должен опускаться до тракторов, на техническом совете публично заявил:

— Товарищ Октябрьский использует ресурсы ЦИАМа для своих сомнительных экспериментов! Мы здесь делаем авиационные моторы, а не тракторные дизеля! Если ему так хочется копаться в земле — пусть переводится на ЧТЗ, там ему место!

Михаил сжал зубы и промолчал. Микулин, сидевший в президиуме, тоже не сказал ни слова, но после заседания задержал Добронравова в коридоре. Михаил не слышал, о чём они говорили, но с того дня публичные нападки прекратились. Зато начались анонимки. Первая пришла в партком ЦИАМа через две недели: неизвестный сообщал, что Октябрьский «получил допуск к секретным работам по протекции отца». Вторая, адресованная в НКВД, утверждала, что молодой инженер «тратит государственные средства на личные амбиции».

Отцу рассказал куратор сына, узнав об этом, сказал коротко:

— Не обращай внимания. Завистники всегда были. Ты просто работай.

И Михаил работал.

В октябре он снова приехал на ЧТЗ — теперь уже с приказом наркомата в кармане и правом организовать опытный участок. Завод выделил ему корпус номер семь — старую ремонтную мастерскую с протекающей крышей, где пахло сыростью и машинным маслом. В углу стояли два списанных токарных станка. Но Михаил не унывал: он сам встал к станку, сам отливал первые детали, сам собирал оснастку. Организовывал процессы и быть работников.

Однако производственники встретили его в штыки. Начальник моторного цеха Семичастный, грузный мужчина с красным лицом и вечно засаленными рукавами, на первом же совещании заявил:

— Товарищ Октябрьский, у меня план по М-17. Две тысячи моторов в год. Если я отвлеку людей на ваши эксперименты, я этот план завалю. А за срыв плана, знаете, что бывает?

— Знаю, — спокойно ответил Михаил. — Но если мы не начнём делать новый мотор сейчас, через два года ваши М-17 всё равно придётся менять. Только уже в условиях военного времени.

— Война — это ваши фантазии! И если и будет война, то на чужой территории и малой кровью!! разметаем этих капиталистов. А производственный план — вот он! — Семичастный хлопнул ладонью по столу.

Спор длился больше часа. В конце концов Михаил предложил компромисс: он набирает людей из молодых, кто не занят на основной линии, и работает с ними сверхурочно. Семичастный, ворча, согласился, но предупредил:

— Если я увижу, что ваш участок отвлекает моих рабочих, я его закрою. Поняли?

— Понял.

Вечерами, после смены, в корпусе номер семь собиралась молодёжь: вчерашние выпускники ФЗУ, молодые техники, практиканты. Карпов, приехавший с Михаилом, учил их работать на станках. Михаил чертил, переделывал, снова чертил. Спали по четыре часа, ели всухомятку. Однажды, когда очередная отливка блока пошла браком из-за недосушенной формы, Михаил сам встал к опоке и, засучив рукава, показал, как заливать металл. Старый литейщик, наблюдавший за ним, только головой покачал:

— Давно таких не видел. Обычно конструкторы в цех не заходят — брезгуют. А этот — свой. А как он брак находит -уму не постижимо.

К концу ноября первый опытный образец нового дизеля был собран. Михаил назвал его «Урал» — в честь упрямства, с которым этот мотор пробивал себе дорогу. И опять же местным приятно. Молодёжь горела глазами.

Испытания начались в декабре. Двигатель установили на стенд, запустили. Он загудел — низко, утробно, тяжело. Стрелки приборов поползли вверх. Мотор работал ровно, без стуков и вибраций.

— Работает, — прошептал Михаил, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. И уже громче, перекрывая гул мотора: — Работает!

Впереди были сотни часов испытаний. Впереди были поломки, доработки, споры с заводским начальством. Впереди была неизвестность — примут ли «Урал» в серию или отправят на полку. Но сейчас, в эту минуту, Михаил Октябрьский был счастлив. Он создал свой первый двигатель.

А в Москве, в высоких кабинетах, уже шёл невидимый ему спор. Берия, получив от Сорокина отчёт о результатах испытаний, отложил его в отдельную папку.И начал прорабатывать план как приглядеть за бесзопастностью его инструмента. Каганович на совещании у Сталина ввернул фразу: «Есть у нас один молодой конструктор, толковый. Может, создать ему своё КБ?» Сталин промолчал, но пометку в блокноте сделал. Воронин, узнав от Рыкова о том, что на ЧТЗ появился какой-то выскочка с дизелем, только пожал плечами: «Пусть делает. Принципиально лучше Работяги не сделать. Имел с ним разговор. Интеллект чуть выше среднего. не имеет значения».

Но окончательное решение ещё не было принято. Спор о том, нужен ли стране ещё один конструкторский центр, только начинался. В стране итак было полно КБ. И все они хотели себе ресурсы и награды. И все приняли бы в штыки конкурента. А Михаил Октябрьский пока не знал, что его имя уже вписано в повестку большой аппаратной игры, ставки в которой были куда выше, чем он мог себе представить.

Глава 6

Глава 6. ОКБ-40

Москва

Весть о том, что новый дизель «Урал» прошёл первые стендовые испытания с ресурсом, втрое превышающим паспортный для М-17, разнеслась по московским кабинетам быстрее, чем курьерская почта. Полковник Сорокин, присутствовавший при финальных замерах, ушёл с полигона задумчивым: он видел цифры, и цифры ему нравились. Его рапорт лёг на стол начальника Автобронетанкового управления, а копии — в Наркомат тяжёлой промышленности и в НКВД, на имя Берии.

Лаврентий Павлович прочитал рапорт за завтраком. Через день он уже знал об Октябрьском всё: от оценок в институте до меню в заводской столовой. Молодой, честолюбивый, амбициозный — почти как Воронин в юности, но без его странностей. И главное — он не прятался в лесу. Он хотел в Москву, к рычагам. Он не ошибся в парне. Вовремя подведя к нему человека.

На следующий день Аркадий Петрович Октябрьский, отец Михаила, был вызван в кабинет на Лубянке. Разговор вышел коротким, но ёмким.

— Аркадий Петрович, — начал Берия, — ваш сын подаёт большие надежды. Я думаю, ему нужно своё конструкторское бюро. В Москве. С хорошим финансированием. Вы меня понимаете? Кто как не наше ведомство умеет быть щедрыми.

— Понимаю, Лаврентий Павлович, — ответил Аркадий Петрович, уже догадываясь, к чему клонит нарком.

— Вот и славно. Передайте Михаилу Аркадьевичу, что я жду от него новых успехов. И пусть знает: если ему понадобится помощь — он может обращаться напрямую ко мне. Страна умеет ценить своих специалистов. Особенно я.

Аркадий Петрович поблагодарил и вышел. Вечером он пересказал разговор сыну, но добавил от себя:

— Будь осторожен. Берия просто так никого не приближает. Если он хочет сделать тебя своим человеком, значит, у него есть на то причины. Мой сын, как же высоко ты взлетел. Не разбейся. — он с отцовской любовью обнял сына. И ему было плевать в что в нём не его кровь.

Михаил крепко обнял в ответ, но в глубине души его грела мысль о собственном КБ. Он не боялся Берии — он видел в нём ступеньку. Его полёт ещё не закончен.

Каганович узнал о визите отца Октябрьского на Лубянку через своих людей в НКВД. Новость ему не понравилась. Берия уже имел Воронина с Рыковым — опасный дуэт, способный влиять на оборонные решения в обход Тяжпрома. Теперь он тянул руки ещё и к Октябрьскому. Это переходило границы. Нужно было срочно предпринять действия.

— Он хочет собрать под собой всех молодых гениев, — мрачно заметил Каганович в разговоре со своим заместителем. — Сначала Воронин, теперь этот парень с ЦИАМ. Кто следующий? Микоян? Туполев? Если так пойдёт, скоро он будет решать, что и как выпускать.

Решение требовалось немедленное. Но действовать в одиночку было опасно: Берия умел мстить. Нужны были союзники.

Через три дня в кремлёвской столовой для членов правительства состоялся обед, на котором присутствовали Каганович, заместитель наркома обороны Мехлис, председатель Госплана Вознесенский и нарком земледелия Бенедиктов. Разговор начался с общих тем, но Каганович быстро перевёл его в нужное русло.

— Слышали про молодого Октябрьского? — спросил он, разламывая хлеб. — Его дизель на стенде показал три тысячи часов. Для сравнения: у Воронина на «Работяге» — тысяча двести, и то после форсажа.

— Слышал, — кивнул Вознесенский. — Цифры впечатляют. Но мне докладывали, что завод против. Трашнев упёрся.

— Трашнев — консерватор, — отмахнулся Каганович. — Его можно понять: план, дефицит кадров. Но дело не в нём. Дело в том, что этим парнем уже заинтересовался Берия. А вы знаете, что это значит.

Мехлис, сухой и желчный, отложил вилку.

— Берия хочет сделать из него второго Воронина. С той лишь разницей, что Воронин — отшельник, а этот, судя по всему, — карьерист. Представьте: ещё один гений под полным контролем НКВД. И оба — в оборонной сфере.

— Именно, — подтвердил Каганович. — У нас уже есть проблема с Ворониным: он делает что хочет, а мы разгребаем. Помните, как он продавил свои модульные плуги в обход Наркомзема? Мне до сих пор Горемыкин вспоминает это со слезами на глазах. Думаю и не только у него. Эта парочка уже многих моих специалистов до седины довела.

Бенедиктов, до этого молчавший, подал голос:

— Я с Горемыкиным не в ладах, но тут он прав. Воронин — это стихия. С ним невозможно планировать. А если Берия получит ещё и Октябрьского, мы окончательно потеряем контроль над моторостроением. Трактора, тягачи, электростанции — всё уйдёт под НКВД.

— Так что же вы предлагаете? — спросил Вознесенский. — Отобрать парня у Берии? Это не так просто. Лаврентий Павлович цепко держит то, что считает своим.

— Нужно сделать так, чтобы Октябрьский работал не на Берию, а на всех нас, — ответил Каганович. — Создать ему КБ. Хорошее КБ, с финансированием, с производственной базой при ЧТЗ и опытным участком в Москве. Но подчинить его не одному ведомству, а трём сразу: Тяжпрому, Наркомату обороны и Наркомзему. С прямым выходом на Совнарком.

За столом повисла пауза. Первым заговорил Мехлис.

— Идея здравая. Армии нужен дизель для тяжёлых тягачей. Но вы, Лазарь Моисеевич, говорите о тройном подчинении. Это же классическая ситуация, когда у семи нянек дитя без глаза. Кто будет ставить окончательные задачи?

— Совнарком, — ответил Каганович. — Через специальную комиссию. Мы втроём — Тяжпром, Оборона, Наркомзем — определяем приоритеты, Совнарком утверждает.

— А если мы не договоримся? — вставил Бенедиктов. — Представьте: армии нужен тягач, а мне — мотор для комбайна. Один завод, один КБ, один конструктор. Кому он будет отдавать предпочтение?

— Тому, кто лучше обоснует, — усмехнулся Каганович. — Или тому, чей заказ важнее для обороноспособности. В конце концов, мы умные люди, всегда сможем договорится...

Вознесенский, до этого молча слушавший, подался вперёд.

— Я хочу напомнить, товарищи, что мы обсуждаем не просто судьбу одного конструктора. Мы обсуждаем стратегию моторостроения на ближайшие пять лет. У нас есть Воронин с его простотой и надёжностью. Теперь появляется Октябрьский с другим подходом. Он не конкурент Воронину — он дополняет его. Воронинские моторы хороши для массовой техники, где ремонт в поле критичен. А дизели Октябрьского — для техники, которая работает от базы, с регулярным обслуживанием. Это две разные философии. И стране нужны обе.

— Не соглашусь, подход Октябрьского мне нравится больше. У него ведётся постоянное и постепенное развитие идеи. Это удобно для промышленности. Не нужно постоянно стремится к простоте. А то так и останемся с деревянным плугом. — кивнул Каганович.

— Но позвольте, — Бенедиктов отставил стакан с чаем и нахмурился, — я хочу понять практическую сторону. Вы, Лазарь Моисеевич, говорите о дизеле для тракторов. Но я как нарком земледелия вижу проблему шире. У нас в сельском хозяйстве до сих пор нет нормального двигателя для комбайнов. М-17 слишком тяжёл, Воронинский мотор слишком прожорлив. Ваш, — он кивнул на Кагановича, — Октябрьский со своим «Уралом» даёт нам шанс получить наконец экономичную машину. Но я хочу знать: он вообще понимает нужды села? Или он, как все городские конструкторы, думает только о мощности и оборотах?

— Понимает, — ответил Каганович. — Я не зря упоминал про его системный подход. Он прямо пишет: «Двигатель должен быть не только мощным, но и комфортным для оператора. Тракторист, работающий по шестнадцать часов в сутки, имеет право на тишину и удобное кресло». Это его слова. Так что ваш интерес, товарищ Бенедиктов, он учтёт.

— Учтёт ли? — проворчал Бенедиктов. — Слова — одно, а дело — другое. Один "гений" уже учёл. Тракторист ломается раньше чем трактор. Но я готов поддержать проект. При условии, что Наркомзем получит квоту на его моторы не меньше трети от общего выпуска.

— Получите, — кивнул Каганович, прекрасно понимая. Сейчас начнётся торг. — Если, конечно, армия не вмешается.

— Армия вмешается обязательно, — хмыкнул Мехлис. — Но мы реалисты. Тягачи — приоритет, но и о комбайнах забывать нельзя. Голодная армия воюет плохо.— Мехлис тоже был опытным аппаратчиком. Квоты всегда можно поменять для нужды армии. Обоснование всегда найдётся.

— Вот и договорились, — резюмировал Каганович. — Значит, действуем так: я готовлю проект постановления. Мехлис обеспечивает поддержку военных. Вознесенский даёт экономическое обоснование. Бенедиктов — заявку от сельского хозяйства. Встретимся через три дня, сверим тексты.

— И ещё одно, — добавил Вознесенский. — Я бы на вашем месте, Лазарь Моисеевич, подумал о том, чтобы перевести в Москву не только самого Октябрьского, но и его ключевых людей. Тех, кто работал с ним в Челябинске. Они уже сработались, знают его стиль. Если оставить их на ЧТЗ, завод их переварит.

— Разумно, — согласился Каганович. — Я распоряжусь.

На том и порешили. Обед продолжился, но теперь за столом царило деловое оживление. Каждый понимал: они только что положили начало новой большой игре. И каждый хотел предать своих соратников, для собственных нужд в удобное время.

Глава 7

Глава 7. «Людям важно знать, кто свой»

Москва, февраль 1939 года

Заседание Политбюро по вопросу создания нового конструкторского бюро началось в десять утра. В зале с высокими окнами, выходящими на Ивановскую площадь, собрались все члены высшего партийного ареопага. Сталин сидел во главе стола и неторопливо набивал трубку табаком из папирос «Герцеговина Флор». Каганович, вызванный докладывать первым, стоял у карты промышленности, развёрнутой на подставке.

Доклад его был краток и деловит. Он говорил о потребностях армии в тяжёлых тягачах, о нуждах сельского хозяйства, об импортозамещении топливной аппаратуры. Цифры, подготовленные Вознесенским, ложились на стол весомо и неопровержимо: импорт дизельной аппаратуры съедал золотой запас, а отставание в производстве собственных дизелей грозило обернуться катастрофой в случае большой войны.

— Существующая конструкторская база не справляется, — резюмировал Каганович. — Воронин работает над авиационными и специальными проектами и не может обеспечить всю номенклатуру наземных моторов. Предлагаю создать новое конструкторское бюро с прямым подчинением Совнаркому и коллективным кураторством трёх наркоматов: Тяжпрома, Обороны и Земледелия. Руководителем назначить Октябрьского Михаила Аркадьевича, автора дизеля «Урал», показавшего на стенде трёхтысячный ресурс.

Сталин поднял глаза от трубки.

— Три тысячи часов, говорите? Это вдвое больше, чем у М-17. Что скажут военные?

Поднялся Мехлис. Он был в форме, при орденах, но без обычной своей резкости — чувствовалось, что он заранее согласовал позицию с Кагановичем.

— Армия поддерживает, товарищ Сталин. Тяжёлые тягачи — наша головная боль. М-17 перегревается, Воронинские моторы слишком слабы. «Урал» Октябрьского, если подтвердит заявленные характеристики, закроет эту нишу. Кроме того, дизель может быть использован в передвижных электростанциях и на катерах. Армия заинтересована.

— А Наркомзем? — Сталин перевёл взгляд на Бенедиктова.

Бенедиктов поднялся, поправил очки и заговорил — сухо, но убедительно:

— Товарищ Сталин, сельское хозяйство остро нуждается в экономичном дизеле. Тракторы на М-17 расходуют топливо как линкоры. Воронинская «Работяга» — машина хорошая, но прожорливая. Дизель Октябрьского обещает быть на сорок процентов экономичнее. Если мы получим такой мотор, себестоимость пахоты упадёт, а это — дополнительные миллионы пудов хлеба.

Сталин молча раскурил трубку. Он не ожидал, что три ведомства, обычно грызущиеся за ресурсы, выступят единым фронтом. Это было подозрительно. Это пахло сговором.

— Интересно, — произнёс он наконец. — Наркомтяжпром, Наркомат обороны и Наркомзем — и все хотят одного и того же. Обычно вы не можете поделить станки, а тут — единодушие. Что скажет товарищ Берия?

Лаврентий Павлович поднялся неторопливо. Он понимал, что попал в меньшинство, но сдаваться не собирался. Слишком многое стояло на кону: потерять перспективного конструктора значило уступить позиции в большой аппаратной войне.

— Товарищи, — начал он, и голос его звучал спокойно, почти доброжелательно, — я не подвергаю сомнению талант молодого Октябрьского. Цифры, которые привёл Лазарь Моисеевич, действительно впечатляют. Но позвольте напомнить: три тысячи часов на стенде — это ещё не три тысячи в поле. Испытания продолжаются. Делать выводы рано.

Он обвёл зал взглядом.

— Я не возражаю против создания нового КБ. Более того, я считаю, что Октябрьскому нужно помочь. Но давайте будем откровенны: три куратора — это отсутствие куратора. У семи нянек, как известно, дитя без глаза. Кто будет отвечать за результат? Товарищ Каганович, у которого Тяжпром трещит по швам от текущих планов? Товарищ Мехлис, чьё ведомство загружено перевооружением армии? Товарищ Бенедиктов, который, при всём уважении, не имеет опыта руководства оборонными проектами? Я предлагаю иное: поручить кураторство НКВД. У нас есть успешный опыт. Воронин работает стабильно, даёт результат. Почему бы не распространить этот опыт на Октябрьского?

Каганович вскочил, но Сталин жестом остановил его.

— Товарищ Берия, — произнёс он, — вы говорите об опыте. Но опыт с Ворониным — это опыт исключительный. Насколько я помню, вы сами докладывали, что Воронин — гений, которого нельзя мерить общими мерками. Октябрьский — талантливый инженер, но он не Воронин. Зачем же применять к нему те же исключительные меры?

Берия чуть склонил голову, признавая точность попадания.

— Я лишь хочу обеспечить максимальную эффективность. Единый куратор — это единая ответственность. Если проект провалится — я отвечу. А если провалится коллективное руководство — кто будет крайним?

— Мы все будем крайними, — резко бросил Мехлис. — Потому что стране нужен этот дизель. И если вы, Лаврентий Павлович, так беспокоитесь об ответственности, можете войти в кураторскую группу. Четыре наркомата — чем не ответственность?

В зале раздались смешки. Берия сжал зубы, но промолчал.

Сталин выпустил дым и негромко произнёс:

— Товарищ Каганович прав. Нельзя все яйца складывать в одну корзину. Пусть Октябрьский работает на Тяжпром, на оборону и на сельское хозяйство. А курировать его будете вы втроём. — Он помолчал и добавил: — Решение принято.

Берия сел. Его лицо не выражало эмоций, но Каганович знал: этот бой он выиграл. А Берия — проиграл.

Когда заседание закончилось и члены Политбюро потянулись к выходу, Берия задержался в коридоре. К нему подошёл Селиванов.

— Что скажете, Лаврентий Павлович?

Берия посмотрел на закрывающуюся дверь, за которой скрылись его оппоненты, и усмехнулся одними уголками губ.

— Ничего. Пусть поиграют. Парень всё равно будет мой — не сейчас, так через год. Ты же знаешь: вода камень точит. А пока присмотри за ним. Без нажима. Просто присмотри.

— Понял.

В тот же день Каганович вызвал к себе Михаила Октябрьского. Юноша вошёл в кабинет наркома и остановился у порога, ожидая, когда ему предложат сесть.

— Садитесь, товарищ Октябрьский, — Каганович указал на стул. — Поздравляю: постановление о вашем КБ подписано. С сегодняшнего дня вы — главный конструктор. Вот приказ. Ознакомьтесь.

Михаил взял бумагу. Руки не дрожали — он слишком долго ждал этого момента, чтобы сейчас волноваться. Его взгляд скользнул по строчкам: «ОКБ-40, Москва, Бауманская, 12. Штат — двадцать человек с правом расширения. Финансирование — через Тяжпром. Заказы — от Тяжпрома, Наркомата обороны и Наркомзема».

— Благодарю, товарищ нарком.

— Не благодарите пока. — Каганович откинулся в кресле. — Теперь о деле. Вам нужно набирать штат. У нас есть список рекомендованных специалистов — опытные инженеры, проверенные кадры. Вот, — он подвинул через стол папку.

Михаил открыл папку и пробежал глазами. Двадцать фамилий — все незнакомые, все с формулировкой «рекомендован таким-то». Он закрыл папку и положил её обратно.

— Товарищ нарком, у меня уже есть команда. Карпов, Ветров, Ковалёва. И ещё несколько человек из Челябинска. Они работали со мной над «Уралом» и знают мои требования. Я бы хотел их перевести в Москву. В остальном готов доверится опытным товарищам.

Каганович улыбнулся.

— Это похвально — ценить своих. Но поймите, Октябрьский: КБ создаётся не для вас, а для государства. Каждый наркомат хочет видеть в вашем штате своих представителей. Мехлис уже прислал трёх военных инженеров. Бенедиктов просит взять специалиста по сельхозмашинам. Берия... — он сделал паузу, — Берия тоже проявил интерес. Это похвально, что Вы цените опыт старших товарищей.

— Я понимаю. Если я должен отвечать за результат, я хочу опираться на тех, кому доверяю. А товарищи из списка... Рассмотрим всех, но ключевые посты останутся за мной.

Каганович смотрел на него несколько секунд. Потом усмехнулся и покачал головой:

— А вы упрямы, Октябрьский. Это хорошо. Упрямство — полезное качество, если не переходит в глупость. Ладно, давайте так: ваши люди получают перевод в Москву. Но из списка вы всё-таки берёте. Выбирайте сами — это ваше право.

Михаил кивнул. Он понимал, что это максимум, который можно выжать из наркома, и не стал спорить.

Когда он вышел из кабинета, в приёмной его ждал полковник Сорокин.

— Ну что, товарищ главный конструктор? — спросил он с усмешкой. — Взяли высоту?

— Взял, — ответил Михаил. — Но бой только начинается. Вы ведь из военной приёмки? Будем работать.

— Будем, — кивнул Сорокин и крепко пожал ему руку.

В тот же вечер, когда Михаил задержался в своём новом кабинете, разбирая бумаги, к нему зашёл парторг ЦИАМ — пожилой, сутулый человек с вечно озабоченным лицом. Он помялся у двери, потом сказал:

— Михаил Аркадьевич, я тут вот что... По Вам уже пишут. Второй донос за неделю. Пишут, что вы протаскиваете своих людей, игнорируете рекомендации наркоматов. Будьте осторожны. Завистников у вас теперь много.

— Я не боюсь доносов, — ответил Михаил. — Я работаю честно. А завистники пусть пишут — бумага всё стерпит. Но спасибо за предупреждение.

Парторг кивнул и вышел. А Михаил ещё долго сидел над списком своей команды, внося пометки. Карпов — главный моторист. Ветров — расчётчик. Маша — документация. Ещё трое из Челябинска. И новых — тех, кого он сам выбрал из списка Кагановича. Он знал, что эти новые будут смотреть на него настороженно, возможно — враждебно. Но он был готов. Он собирался работать с ними так же, как со своими: честно, требовательно, не давая поблажек. И если кто-то из них окажется не на своём месте — он заменит его. Без колебаний.

Вечером того же дня, в квартире на Садовой-Самотёчной, мать Оксаны, Маргарита Сергеевна Павлова, сидела в гостиной и ждала дочь. Она была женщиной лет пятидесяти, с властным лицом и острым, всё подмечающим взглядом. В молодости она сама выбирала себе мужа — тихого, покладистого инженера из Наркомтяжпрома, который за двадцать лет так и не поднялся выше заместителя начальника отдела. Карьеру ему делала она: подсказывала, с кем дружить, перед кем кланяться, на кого писать доносы. Теперь, когда дочь выросла, пришла её очередь.

Оксана вошла, раскрасневшаяся с мороза, и Маргарита Сергеевна сразу заметила её возбуждение.

— Ну, рассказывай, — сказала она, пододвигая чашку чая. — Как там твой гений?

— У него теперь своё КБ, — ответила Оксана, с гордостью выкладывая новость. — Представляешь, мама? Главный конструктор! В двадцать три года! Собственное бюро, штат, даже вроде обещали квартиру!

— Слышала, — кивнула Маргарита Сергеевна и пригубила чай. — Слышала. И не только слышала. Знаешь, кто ещё заинтересовался твоим Октябрьским? Валерия Пылаева. Дочь заместителя Микулина. Первая красавица Тяжпрома.

Оксана замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Земля слухами полнится, — усмехнулась мать. — Неважно. Важно другое: твой Михаил теперь — не просто талантливый инженер. Он — фигура. Его карьеру будут двигать. А за карьерой обычно тянутся и другие вещи — связи, деньги, положение. И женщины.

— Я ему верю, — тихо сказала Оксана.

— Верить — это хорошо. Но вера не удерживает мужчину. Особенно такого, как твой Миша. Он молод, красив, талантлив. Вокруг него скоро начнут виться такие барышни, что ты и глазом моргнуть не успеешь. Секретарши с формами, дочери наркомов с положением, актрисы с ногами. Ты думаешь, он устоит?

Оксана молчала.

— Вот и я о том же, — продолжила Маргарита Сергеевна. — Не хочу тебя пугать, но и обнадёживать не стану. Ты должна действовать. И чем быстрее, тем лучше. Пока он ещё не вошёл во вкус большой власти.

— Что ты предлагаешь? — спросила Оксана, и в её голосе зазвучала тревога.

Маргарита Сергеевна подалась вперёд, понизив голос:

— Забеременеть. От него. И поскорее. Пока он не стал слишком большой шишкой, его можно привязать ребёнком. Михаил — человек ответственный, он не бросит тебя с пузом. А если родится сын — он женится. Я знаю эту породу: им важно чувствовать себя порядочными. Ну, и конечно, ребёнок — это гарантия. Пока он будет расти, ты будешь женой главного конструктора. А там, глядишь, и в академики выйдет.

Оксана отшатнулась. Мысль о том, чтобы использовать беременность как инструмент, показалась ей грязной, недостойной. Она любила Михаила и хотела, чтобы их отношения строились на доверии, а не на уловках.

— Мама, это подло. Я не хочу так. Я хочу, чтобы он был со мной, потому что любит меня. А не потому что я его приперла к стенке.

— Глупая! — Маргарита Сергеевна всплеснула руками. — Любовь — это прекрасно. Но любовь приходит и уходит. А положение остаётся. Ты думаешь, я твоего отца по любви выбирала? Нет. Он был перспективным инженером, и я знала, что с ним у меня будет дом, достаток и уважение. А любовь... любовь приложилась. Я ему всю жизнь помогала, и он мне благодарен. Вот это и есть настоящий брак. А не вздохи на скамейке!

Оксана смотрела на мать и понимала, что та говорит искренне. Маргарита Сергеевна действительно верила в то, что говорила. И от этого становилось тошно.

Отец Оксаны, Константин Иванович, сидел в соседней комнате и слышал этот разговор. Он был мягким человеком, любил тишину, книги и чертежи. Всю жизнь его продвигала Маргарита — за что он был ей искренне благодарен. Но сейчас, слушая её наставления дочери, он испытывал стыд. Он знал, что жена права — так устроен мир, так делаются карьеры. Но ему не хотелось, чтобы его дочь повторяла этот путь. Ему хотелось, чтобы она была счастлива. Просто счастлива.

Он встал, подошёл к двери и тихо кашлянул.

— Рита, — сказал он, — может, хватит? Пусть девочка сама решит.

Маргарита Сергеевна обернулась и одарила его таким взглядом, что он тут же стушевался.

— Костя, не вмешивайся. Ты своё уже сделал — вывел её в люди. Теперь я её учу, как в этих людях остаться.

Константин Иванович вздохнул и вышел, прикрыв за собой дверь.

Оксана осталась одна с матерью. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног. Слова матери были как яд — медленный, но неумолимый. Она не хотела становиться такой же расчётливой, как Маргарита Сергеевна. Но и терять Михаила она тоже не хотела...

Глава 8

Глава 8. «ОКБ-40»

Москва, Бауманская улица, дом 12, март 1939 года

Новое пристанище ОКБ-40 напоминало не колыбель передового конструкторского бюро, а декорацию к фильму о запустении. Трёхэтажное здание бывшей артели «Красный швец» встретило Михаила запахом прелой шерсти, кислых щей и застарелой бюрократической тоски. В коридорах громоздились списанные швейные машинки «Зингер», а в кабинете, отведённом под главного конструктора, на стене ещё висел плакат «Выполним план по пошиву шинелей!» с бравым красноармейцем, у которого одна пуговица была пририсована чернилами.

— Предыдущий арендатор, — пояснил комендант, сутулый мужчина с лицом человека, который давно перестал чему-либо удивляться. — Съехали в ноябре. Сказали, что перевыполнили план и им дали новое здание.

— Перевыполнили план? — переспросил Михаил, оглядывая горы хлама. — А по мне, так они просто сбежали отсюда, не выдержав обстановки.

— Ну, может, и сбежали, — равнодушно согласился комендант и протянул ключи. — Отопление работает через раз, вода — только на первом этаже, туалет во дворе. Печать в ЖЭКе поставили, что здание пригодно. Чего ещё надо? Берите что дают!

Михаил хотел было ответить, но сдержался. Он уже знал: с такими, как этот комендант, спорить бессмысленно. Они — часть ландшафта, такой же неотъемлемый элемент советской действительности, как очереди или дефицит. Вместо спора он задал единственный правильный вопрос:

— Где ближайший телефон?

Телефон нашёлся в будке через дорогу, у булочной. Михаил набрал номер Карпова.

— Фёдор Ильич, приезжайте на Бауманскую, двенадцать. Захватите Ветрова и Ковалёву. И скажите им, чтобы не пугались — тут не музей, но перспективы есть. Даже выбил Вам места в общежитии на первое время.

— Это очень хорошо, а то как то неудобно жить у знакомых. А что там с зданием? — спросил Карпов.

— Наше КБ, но руку надо приложить. — ответил Михаил и повесил трубку.

Через час они стояли втроём посреди главного зала, который когда-то был цехом. Михаил к тому времени уже успел найти в подсобке веник и мел, и теперь на пыльном полу красовались три прямоугольника, обозначенные как «Конструкторский отдел», «Экспериментальный цех» и «Склад». Четвёртый квадрат, самый большой, был подписан просто: «Здесь будет двигатель». Вошедшие оценили юмор начальника.

— Ну, — произнёс Ветров, молодой расчётчик с вечно испачканными в туши пальцами, — по крайней мере, потолок пока не течёт. Уже плюс.

— Подожди, — Карпов подошёл к одному из окон, потрогал раму, и та с тихим стоном вывалилась наружу. Все замерли, глядя, как она, кувыркаясь, летит в сугроб. Раздался глухой удар, потом испуганное мяуканье.

— А вот и система вентиляции, — невозмутимо сказал Михаил. — Работает. Кот, кажется, жив. Значит, и мы выживем.

Маша Ковалёва, единственная женщина в их команде и по совместительству главный специалист по документации, поправила выбившуюся прядь и уточнила:

— Михаил Аркадьевич, а где мы будем работать в ближайшие дни, пока это... ну... станет пригодным?

— Здесь, — ответил он и, скинув пальто, закатал рукава. — Сегодня у нас субботник. Завтра — воскресник. С понедельника начинаем набирать остальных.

— А кто остальные? — спросил Ветров.

Михаил вынул из портфеля список — тот самый, полученный от Кагановича, с двадцатью рекомендованными специалистами. Он переписал его своей рукой, разбив на две колонки: «Обязательно» и «На усмотрение». В первой значились трое — те, кого он знал по ЦИАМу и Челябинску. Во второй — все остальные.

— Троих я уже вызвал телеграммами, — сказал он. — Остальные подождут. Сначала очистим помещение, потом будем думать, как его оснастить.

— А оснастка? — спросил Карпов. — У меня в Челябинске были свои станки. Здесь — ничего, кроме швейных машин. Мы что, будем двигатели сшивать?

— Хорошая идея, — усмехнулся Михаил. — Представьте: мотор на швейной тяге. Экономичный, почти бесшумный. Но нет, станки будут. Я уже договорился с наркоматом — нам выделяют два универсальных токарных и один фрезерный. Обещают к среде привести.

— Обещать — не значит жениться, — проворчал Карпов. — Ты, Михаил Аркадьевич, ещё молодой, не знаешь, как в Москве обещают.

— Знаю, — ответил Михаил, и в его голосе мелькнула жёсткая нотка. — Поэтому в среду я лично поеду на склад и не уеду, пока станки не погрузят. Но это — потом. А сейчас — веники.

Они работали до темноты. Выносили швейные машины, отдирали старые плакаты, мыли окна. Карпов, чертыхаясь, возился с печкой, которая дымила сильнее, чем грела. Ветров, взгромоздившись на стремянку, менял перегоревшие лампочки. Маша раскладывала на единственном уцелевшем столе канцелярские принадлежности, которые Михаил выбил в отделе снабжения, проведя там ровно двадцать семь минут и умудрившись за это время подружиться с завскладом, выяснив, что оба любители авиации.

— У вас, товарищ главный конструктор, талант, — заметила она, когда Михаил вернулся с трофейным чайником и пачкой грузинского чая.

— Какой именно? У меня знаете ли их вроде много. Ну так по крайней мере, врала моя девушка.

— Договариваться.—фразу про девушку она подозрительно пропустила. —Обычно в этих кабинетах люди сидят часами и уходят ни с чем. А вы за полчаса добыли чай, бумагу и даже обещание выделить нам грузовик на субботу.

— Никакого таланта, — ответил Михаил и, чуть помедлив, добавил: — Просто я всегда готовлюсь к разговору. Знаю, что им нужно, и знаю, что могу предложить взамен. Это как в двигателе: если правильно подобрать передаточное число, даже слабый мотор потянет большой груз. И нужная лёгкая бумажка-всегда сдвинет тяжёлую попу чиновника.

Маша улыбнулась. Ей нравилось, что новый начальник говорит о бюрократии как о механике — понятно и с эмоциями.

В понедельник, когда здание уже напоминало не сарай, а нечто среднее между мастерской и вокзалом, началось то, ради чего Михаил и создавал это КБ — кадровый смотр. От Тяжпрома прибыла делегация — три инженера в серых костюмах с одинаковыми лицами. Старший, мужчина лет сорока с унылыми глазами и фамилией на бейдже «Г. И. Пупков», зачитал с бумажки о своём назначении.

Михаил выслушал, не перебивая, изучил папку с личным делом и, не найдя в послужном списке ни одного изобретения, предложил Пупкову должность инженера по материально-техническому обеспечению. Тот побагровел.

— Я — начальник с десятилетним стажем! А вы мне предлагаете какого-то снабженца?

— Должность критически важна для работы КБ, — спокойно поправил Михаил. — Без материалов мы не соберём ни одного двигателя. Я предлагаю вам стать ключевым звеном в этой цепи. Если не устраивает — не держу.

Пупков вышел, хлопнув дверью. Второй «серый костюм», с живыми глазами и следами масляной краски под ногтями, неожиданно признался, что он вообще-то слесарь-сборщик. Михаил тут же назначил его начальником экспериментального цеха — Гаврилов просиял. Третий оказался плановиком, его отправили в отдел к Маше.

К концу вторника штатное расписание ОКБ-40 выглядело так: главный конструктор — Октябрьский, главный моторист — Карпов, расчётчик — Ветров, начальник экспериментального цеха — Гаврилов, завдокументацией и общими вопросами — Ковалёва, плановик — Рябцев, снабженец — вакансия. Плюс четверо рабочих с ЧТЗ, плюс два техника с биржи труда.

— Итого тринадцать человек, — подвела итог Маша.

— Хорошее число, — сказал Михаил. — Но инструмента не хватает катастрофически.

И вот тут, в среду утром, в дверях КБ появилась Валерия.

Она вошла не одна — за ней двое грузчиков втащили тяжёлый деревянный ящик. Михаил, услышав шум, вышел из кабинета и замер.

— Это что?

— Подарок, — ответила Валерия, снимая перчатки. — Папа просил передать. Сказал, что настоящему КБ нужны настоящие инструменты, а не напильники из сельпо.

Она откинула крышку ящика. Внутри, уложенные в промасленную бумагу, лежали микрометры с дюймовой шкалой, набор цанг к токарному станку, твердосплавные резцы, пара штангенциркулей фирмы «Mitutoyo» и — венец всего — новенький индикатор часового типа с ценой деления в две сотки. Карпов, подошедший на запах качественного металла, заглянул в ящик и присвистнул.

— Это ж импорт... Откуда?

— Папа сказал — по линии авиапрома, — улыбнулась Валерия. — У них там излишки после закупки для ЦИАМа. Михаил Аркадьевич, я надеюсь, вы не прогоните девушку, которая пришла помочь с обустройством?

Михаил посмотрел на неё — на её лукавые зелёные глаза, на ямочки на щеках, на то, как она, не чинясь, подхватила со стола ветошь и принялась протирать запылившиеся тиски. Валерия Пылаева была дочерью заместителя Микулина — красавица, о которой уже судачили в коридорах Тяжпрома. И вот она здесь, в его КБ, в простом ситцевом платье, с руками, не боящимися масла.

— Не прогоню, — ответил он. — Маша, организуйте нам чай. С баранками. У нас, кажется, ещё остались с прошлого раза.

Ковалёва бросила быстрый взгляд на Валерию, потом на Михаила, и демонстративно подняв нос, достала с полки жестяную банку с чаем и вышла.

Через четверть часа они сидели в кабинете главного конструктора — ещё не обжитом, с голыми стенами, но уже с чертёжной доской и стопкой справочников на подоконнике. Чайник пыхтел на буржуйке. Михаил разлил чай по кружкам, придвинул тарелку с баранками. Валерия сидела напротив, поджав ноги, и рассказывала о том, как уговаривала отца отдать инструменты.

— Он сначала ни в какую. «Кому? Какому-то выскочке из МВТУ?» А потом я ему показала вашу статью в «Вестнике машиностроения». Про демпфирующую камеру. Он прочитал и сказал: «Ладно, пусть пользуется. Но если запоролит — пусть возвращает в тройном размере».

— Не запорю, — усмехнулся Михаил. — Передайте Александру Викторовичу мою благодарность. И вам спасибо. Без этих резцов мы бы ещё месяц возились с доводкой.

— Вы лучше не благодарите, а покажите, что у вас тут, — она обвела рукой кабинет. — Мне интересно. Особенно как идёт по материальной ведомости вооот это.— она показала на гитару на стене.

Михаил взял гитару — ту самую, что принёс из дома, чтобы скрашивать вечера, — и, не удержавшись, тихо перебрал струны. Валерия удивлённо подняла бровь.

— Вы играете?

— Немного, — ответил он. — Помогает думать. Когда мозг перегружен расчётами, руки сами просятся что-то делать. Ну или вдруг зайдёт красивая девушка с набором импортных инструментов. Надо будет развлекать. — и смеясь подмигнул Валерии.

— Сыграйте, — попросила она, покраснев. — Что-нибудь простое.

Он взял аккорд, потом второй. «Цыганочка с выходом» — та самая, которую он играл на своём дне рождения. Пальцы бегали по струнам легко и уверенно. Валерия слушала, чуть склонив голову, и на её лице появилось то самое выражение, которое Михаил уже видел у других — смесь удивления и восхищения.

В этот самый момент Оксана свернула на Бауманскую.

Она шла к Михаилу без предупреждения — просто соскучилась. Последнюю неделю он пропадал в КБ, и она решила сделать сюрприз: принести ему домашних пирожков, завёрнутых в газету. Она уже представляла, как он улыбнётся, как они попьют чай, как он скажет: «Оксанка, ты моё спасение».

Окно кабинета главного конструктора выходило прямо на улицу. Оксана подошла ближе и заглянула.

И замерла.

За столом, спиной к окну, сидел Михаил. Он держал гитару — ту самую гитару, на которой играл для неё в тот самый вечер. Его пальцы перебирали струны. А напротив, лицом к окну, сидела девушка — красивая, с ямочками на щеках, в элегантном платье. Она смеялась, откусывая кусочек баранки, и смотрела на Михаила с тем выражением, которое Оксана слишком хорошо знала.

Пирожки выпали из рук. Газета развернулась, и на снег посыпались румяные бока.

Оксана не помнила, как добежала до трамвайной остановки. Слёзы застилали глаза, в груди клокотала обида пополам с яростью. «У него теперь своё КБ. Ему помогают дочери замнаркомов. А я кто? Я просто девушка, которая верила ему».

Она не стала ждать трамвая. Она просто шла по улице, глотая слёзы, и мысленно повторяла слова матери: «Вокруг него скоро начнут виться такие барышни, что ты и глазом моргнуть не успеешь».

К вечеру того же дня в КБ заглянул необычный гость. Он не прошёл через вахту — просто возник в дверях, словно соткался из воздуха. Был он невысок, одет в простой, но дорогой костюм, а на лице его застыло выражение вежливого, чуть насмешливого любопытства.

— Товарищ Октябрьский, — сказал он, не представляясь, — я от Лаврентия Павловича. Он просил передать, что рад успехам вашего КБ и надеется на плодотворное сотрудничество. Если вам что-то понадобится — вот телефон.

Он протянул визитную карточку. На ней было всего пять цифр. Ни имени, ни должности.

Михаил взял карточку и, не глядя, положил в карман.

— Передайте Лаврентию Павловичу мою благодарность. Я непременно воспользуюсь его поддержкой, когда возникнет необходимость. Я помню его участие в моей карьере.

—Мы рады, что Вы это понимаете. До встречи. Можете не провожать. И да, смените охрану — сказал гость и так же бесшумно вышел.

Карпов, стоявший у станка и делавший вид, что не слушает, подошёл, вытирая руки ветошью.

— Это кто был?

— Друг, — ответил Михаил. — Надеюсь. В любом случае, телефон у нас теперь есть. А телефон — это связь, а связь — это информация, а информация... — он сделал паузу. — Ты и сам знаешь.

— Я знаю, что с такими друзьями врагов не надо, — проворчал Карпов.

— Врагов у нас и так хватает, — усмехнулся Михаил. — Но я предпочитаю, чтобы друзей было больше. Даже если они опасные.

Он оглядел цех. Гаврилов и Ветров спорили над чертежом, размахивая руками. Маша выписывала накладные, изредка поглядывая на дверь кабинета — туда, где ещё недавно сидела Валерия. Печка наконец-то перестала дымить и теперь гудела ровно и сыто.

Михаил подошёл к окну и увидел на снегу, прямо под подоконником, рассыпанные пирожки и смятую газету. Он нахмурился.

— Карпов, — позвал он. — Ты не видел, кто тут ходил?

— Нет, — отозвался старый моторист. — А что?

Михаил помолчал, глядя на пирожки.

— Ничего, — сказал он. — Просто показалось.

Но что-то в его голосе заставило Карпова внимательно посмотреть на Главного.

Вечером, когда все разошлись, Михаил ещё долго сидел в опустевшем кабинете. Он смотрел на гитару, на остывший чай, на визитку с пятью цифрами. Он думал о том, что КБ — это не только станки, чертежи и талантливые люди. Это ещё и невидимые нити, которые тянутся от каждого его шага — к Берии, к Кагановичу, к Микулину. И каждая такая нить может в любой момент стать или страховкой, или удавкой.

Он взял гитару и тихо, почти неслышно, провёл по струнам. В голове рождалась новая идея — не инженерная, а та, о которой он никогда не думал раньше. Идея о том, что личное и государственное сплетены гораздо теснее, чем ему казалось.

Завтра предстояло ехать к Фельдману — выбивать лимиты на металл. Послезавтра — налаживать контакты с военной приёмкой. А сегодня — просто сидеть в тишине и слушать, как остывает печка.

Глава 9

Глава 9. «Легенда»

Москва, Бауманская улица, дом 12, апрель 1939 года

Месяц работы ОКБ-40 подходил к концу, и если бы Михаила Октябрьского попросили описать этот месяц одним словом, он выбрал бы «преодоление». Преодоление холода (печка дымила, но грела), преодоление бюрократии (Фельдман подписал лимиты только после третьего визита), преодоление скепсиса собственных подчинённых. Но теперь, когда первый опытный образец дизеля «Урал» стоял на стенде, пришла пора преодолевать нечто новое — характер самого двигателя.

Первые часы испытаний прошли штатно. Мотор гудел ровно, стрелки приборов держались в зелёной зоне, и Карпов, покуривая у вытяжки, уже начал прикидывать, сколько премиальных выпишет коллективу Октябьский. А потом что-то пошло не так.

На четвёртой тысяче оборотов стрелка тахометра поползла вправо, потом резко дёрнулась влево. Гул двигателя сменился прерывистым рёвом — словно кто-то огромный икал в металлическую бочку. Карпов выронил папиросу. Ветров замер с секундомером в руке. Гаврилов, сидевший у масляного насоса, поднял голову и произнёс:

— Это нехорошо.

— Я бы даже сказал, это катастрофично, — добавил Ветров.

Три дня они бились над проблемой. Карпов, старый моторист, проверил топливную аппаратуру — форсунки, насос высокого давления, трубки. Всё было в норме. Ветров пересчитал фазы газораспределения — ошибок не нашёл. Гаврилов, вооружившись мыльным раствором, облазил все стыки в поисках подсоса воздуха — тщетно. Двигатель упорно не хотел держать обороты.

К концу третьего дня Карпов, осунувшийся и охрипший от споров, собрал всех в пустом цехе и мрачно объявил:

— Это не сборка. Это в конструкция. Ошибка где-то в расчётах.

— У Главного ошибок не бывает, — возразил Ветров. — Я его диплом читал. Там даже Сорокин придраться не смог.

— А я не говорю, что ошибка у Главного, — отрезал Карпов. — Я говорю, что мы сами её найти не можем. Значит, придётся идти к нему.

В цехе повисла тишина. Все переглянулись. Была причина, почему никто не спросил раньше.

Дело в том, что последние три дня Главный вёл себя... странно. После того как сдал чертежи и запустил сборку, он заперся в своём кабинете и почти не выходил. Сотрудники, проходя мимо двери, слышали то тихий перебор гитарных струн, то шелест страниц. Кое-кто видел, как Ковалёва выносила из кабинета стопки книг и приносила новые — немецкие справочники, английские журналы, чьи-то диссертации. Поговаривали, что у Главного какие-то нелады с девушкой — то ли поссорился, то ли что похуже. Просто однажды он пришёл с красной щекой, как от пощёчины. И начались изменения. Сначала он ушёл в работу. Потом когда двигатель ушёл в сборку, совсем захандрил. Но расспрашивать никто не решался: Октябрьский, обычно спокойный и ироничный, в эти дни был мрачен, как осенняя туча, и на редкие вопросы отвечал односложно. Даже Ковалёва, единственная, кто ещё рисковала заходить к нему с чаем, выходила оттуда с выражением лица человека, который видел что-то не предназначенное для простых смертных. И пока, как она думала, её не видели. Вытирала слёзы.

— Я не пойду, — сказал Гаврилов. — У меня трое детей. Мне ещё рано становиться частью легенды о том, как Главный оторвал кому-то голову.

— Я тоже, — буркнула Ковалёва. — У меня отчётность не сведена. И не хочу больше видеть его таким. Это пугает.

Карпов вздохнул, снял очки и устало потёр переносицу:

— Тогда — жребий.

Он взял со стола четыре спички, одну обломал и зажал в кулаке.

— Короткая — идёт к Главному. Тянем по очереди. Я последний. Самый молодой — первый.

Самым молодым был Ветров. Он вытащил короткую.

Карпов долго смотрел на него, потом крякнул и выдал:

— Ну, парень... Ты это... Скажи, что мы его очень любим. И что двигатель почти готов. Почти. Ну не пуха тебе....

Ветров подошёл к двери кабинета, как приговорённый к эшафоту. Постоял, собираясь с духом. В приёмную уже заглядывали Карпов с Гавриловым. И ему даже на мгновение показалось-его перекрестили. Постучал. Изнутри донёсся рассеянный голос:

— Если это по работе. Войдите.

То, что Ветров увидел внутри, навсегда врезалось ему в память.

Сначала запах. Ударил по носу аромат перегара и немытого тела. Главный сидел, закинув ноги в кирзовых сапогах на стол. Вид у него был... не начальственный. Рубашка мятая, подбородок зарос трёхдневной щетиной, волосы всклокочены — словно он только что проснулся после бессонной ночи в чертёжной. Одной рукой он накрывал гитару и лениво перебирал струны, извлекая тихий, задумчивый перебор. В другой — толстый том в тёмно-зелёном переплёте. «Handbuch der Metallkunde», успел прочитать Ветров. Вокруг на столе, на подоконнике и даже на полу громоздились стопки книг: «Теория турбомашин», «Аэродинамика осевых компрессоров», какой-то английский справочник по цветным сплавам, рефераты диссертаций, прошлогодний номер «Вестника машиностроения» с загнутой страницей, где, кажется, была статья самого Октябрьского. В углу, на табурете, стояла кружка с остывшим чаем, в которой плавала муха — судя по всему, уже не первый день. И бутылки. Много бутылок...

Ветров замер, не зная, с чего начать. Октябрьский не поднял головы. Палец его скользнул по струне, извлекая долгое, почти жалобное «ми».

— Михаил Аркадьевич, — начал Ветров, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Тут такое дело... Двигатель... На четвёртой тысяче оборотов...

— Плывут обороты? — перебил Октябрьский, не отрываясь от книги. — В противофазу?

Ветров осёкся.

— Откуда вы...

— Ну это ожидаемо. Да и слышно если честно. Проверяли резонансную частоту пружины в регуляторе? — Он перевернул страницу, и его палец снова пробежал по струнам, теперь уже в другом, более быстром ритме. — При четырёх тысячах оборотов она входит в противофазу с колебаниями от топливного насоса. Увеличьте жёсткость на двенадцать процентов. Или утяжелите грузик на полтора грамма. Что быстрее получится.

Ветров стоял, открыв рот. Главный не отрывался от книги. Он, казалось, уже забыл о посетителе.

— И да, — добавил Октябрьский, перебирая струны в минорном ладу, — пусть Карпов больше не курит у вытяжки. Это небезопасно. Ещё раз увижу — потушу из брандспойта. Вместе с ним.

Ветров попятился к двери. Он не помнил, как вышел в коридор, как добрёл до цеха. Перед глазами всё ещё стояла картина: Главный с гитарой, немецкий справочник, муха в кружке, бутылки. И запах. Он как будто пропитал его.

В цехе его ждали. Карпов, увидев лицо Ветрова, крякнул:

— Ну? Что сказал?

Ветров передал слово в слово.

Карпов выслушал, потом медленно, очень медленно снял очки. Руки у него слегка дрожали.

— Резонансная частота пружины... — повторил он. — Мы тут три дня голову ломали, а он... Он даже к стенду не подошёл. Только смоделировал и услышал.

Он помолчал, потом вдруг спросил:

— И откуда он знает про вытяжку? Он же из кабинета не выходил. Третий день. Может унюхал?

Ответа не было.

Карпов взял штангенциркуль и пошёл к верстаку. Через 4 часа новая пружина — жёстче ровно на двенадцать процентов — стояла в регуляторе. Двигатель запустили. На четвёртой тысяче стрелка тахометра стояла как вкопанная.

Вечером, когда испытания закончились и все начали расходиться, Гаврилов подошёл к Карпову. Старый моторист сидел на ящике с крепежом и смотрел в одну точку.

— Фёдор Ильич, — тихо сказал Гаврилов, — а он ведь не просто на гитаре играл. И книгу немецкую читал. Одновременно.

— Знаю, — ответил Карпов.

— Пьёт он сильно. Ох и не к добру. И муха у него в кружке плавала. Уже, наверное, неделю. Нужно что то делать. Пропадает начальник.

— Плохо. Тут всё на нём и держится..

— Я такого вообще никогда не видел. А я всякого повидал.

Карпов долго молчал. Потом снял очки, протёр их несвежим платком и произнёс фразу, которая навсегда вошла в историю ОКБ-40:

— Привыкай, парень. Наш Главный — он как его мотор. Работает на всех топливах сразу: на науке, алкоголе и на чём-то ещё, чему названий пока нет.

Гаврилов кивнул. Он не понял глубины сказанного. Но проникся Октябрьским. И ему было жалко главного.

На следующий день в курилке у чугунной батареи — единственного места в КБ, где можно было перевести дух, не опасаясь, что тебя заметит начальство, — уже шептались. Молодой техник с биржи труда, тот самый, которого Октябрьский отобрал лично, рассказывал слесарю-сборщику:

— Говорят, он немецкий справочник читал вверх ногами. И на гитаре играл «Интернационал», но в другом ритме. Какой-то сложный ритм. Говорят, джазовый.

— Врёшь, — не поверил слесарь.

— Вот те крест! Ветров сам видел. Говорит, заходит, а там — книги до потолка, Главный лохматый, небритый, муха в кружке, и он, не глядя, говорит: «Увеличьте жёсткость на двенадцать процентов». И всё. И пошёл обратно немецкий читать. Ветров чуть не поседел.

— Не может быть, — выдохнул слесарь. — А про вытяжку? Он правда из брандспойта обещал?

— Правда. Карпов теперь только в курилку ходит. Говорит, лучше пройтись, чем гореть заживо.

Легенда расползалась по цехам, как масляное пятно по воде. И никто ещё не знал, что это только начало.

А в кабинете на втором этаже Михаил Октябрьский сидел над раскрытым английским справочником и рассеянно перебирал струны. Он думал не о двигателе — с двигателем всё было ясно. Он думал о том, что на подоконнике под окном, которое выходило во двор, уже три дня лежит горстка крошек. Воробьи склевали почти всё, но Михаил знал: это след от пирожков. Тех самых, которые пекла только одна женщина в Москве — маленькая, сероглазая, с ямочками на щеках. С которой он пытался объяснится. И все логичные доводы разбились об её эмоции. И его щёку. И его снова накрывало одиночество со скукой. Самый нелюбимый его "коктейль".

Глава 10

Глава 10. «Операция "Аккуратное изъятие"»

Москва, Бауманская улица, дом 12, апрель 1939 года, поздний вечер

Куратор (в оперативных документах он проходил как «товарищ Серов», хотя настоящая фамилия была иной) сидел в кабинете на Лубянке и читал сводку. Сводка была тревожной.

«Объект "Конструктор" (Октябрьский М. А.) пятые сутки не покидает здание ОКБ-40. По данным наблюдения, находится в состоянии непрерывного алкогольного опьянения. Спиртное смешивает с чаем. Играет на гитаре. Читает техническую литературу на немецком и английском языках. С подчинёнными общается односложно, из кабинета не выходит. Личная гигиена — ниже допустимого. Сотрудники подавлены. Работа над двигателем остановлена на этапе доводки».

Серов отложил сводку и потёр переносицу. Он помнил этого парня — молодого, дерзкого, с холодными глазами и обаятельной улыбкой. Лаврентий Павлович лично велел приглядывать за ним. И вот теперь — запой. Не бытовое пьянство, а какая-то странная, почти творческая форма саморазрушения. Серов повидал всякое за годы службы, но чтобы инженер в разгар работы над важнейшим проектом запирался в кабинете и играл на гитаре, читая немецкие справочники, — такого ещё не было.

Он снял трубку телефона.

— Дайте группу захвата. Троих. Самых аккуратных. Без оружия. Объект — ценный специалист, его нужно просто доставить в санаторий. Без шума. И предупредите их: он пьян, но не глуп. Может быть непредсказуем.

В трубке помолчали.

— Аккуратных, товарищ Серов? У нас тут все больше по силовой части...

— Значит, самых аккуратных из силовых. Выполняйте.

Он повесил трубку и вздохнул.

Операция получила кодовое название «Аккуратное изъятие». Серов лично проинструктировал группу: войти тихо, взять под руки, вывести. Никакого насилия. Объект ценен для государства. Объект должен быть доставлен в санаторий в целости и сохранности.

— Он же пьяный, — ухмыльнулся капитан Завьялов, старший группы. — Что он может?

— Он — Октябрьский, — сухо ответил Серов. — Он может всё. Даже пьяный. Особенно пьяный. Не недооценивайте.

Завьялов кивнул, но в глазах его читался скепсис. Он привык брать шпионов, диверсантов и вредителей. Какой-то инженер, пусть даже гениальный, не казался ему серьёзным противником.

Капитан ошибался.

Маша Ковалёва задержалась на работе до темноты. Накладные на новую партию подшипников, поступивших для двигателя, нужно было разобрать и подшить сегодня — Главный, даже в своём состоянии, требовал идеального порядка в документации. Она уже заканчивала, когда услышала странные звуки из коридора — шаги. Тяжёлые, уверенные. Несколько человек. Маша замерла, прислушалась. Шаги приближались к кабинету Главного. Она метнулась к двери, но войти не решилась. Вместо этого спряталась за большой дубовый шкаф, стоявший в углу приёмной, и замерла.

В коридор поднялись трое. В штатском, но с выправкой военных. Маша сразу поняла, кто это. У одного — капитана НКВД — было обветренное лицо и холодные, оценивающие глаза. трое других, помоложе, держались чуть позади.

— Он там? — тихо спросил капитан.

— Там, — ответил один из оперативников. — Свет горит. На гитаре играет интилигентишка.

— Отставить шутки. Работаем. Без шума. Заходим, берём под руки, выводим. Он пьяный, сопротивляться не будет.

Они вошли.

Маша зажмурилась и прижалась спиной к шкафу.

В этот момент Михаил Октябрьский стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на ночную Бауманскую. Он был пьян, но это была особенная, тягучая стадия опьянения, когда алкоголь уже не туманит, а словно обнажает всё — боль, обиду, одиночество. Оксана ушла окончательно. Он сам виноват — был слишком занят, слишком увлечён, слишком верил, что она всегда будет рядом. Ещё приход Валерии. Всё копилось как снежный ком. А теперь её нет. И пустота, оставшаяся после неё, заполнялась только гитарными аккордами и страницами немецких справочников. Не спасал уже коньяк. Дальше его мысли отвлеклись....

Он услышал шаги. Остановились в дверях, наверное оценивают обстановку. Капитан — лидер, трое за ним — поддержка. Михаил слегка обернулся, краем глаза уже отметил, где кто стоит, как распределён вес, какие дистанции.

— Товарищ Октябрьский, — раздался голос капитана, — вы пойдёте с нами. По распоряжению руководства. Не усложняйте.

Михаил медленно повернулся. Он был в мятой рубашке, щетина покрывала подбородок, волосы торчали в разные стороны. Но глаза — холодные, трезвые — смотрели прямо на капитана.

— Руководства? — переспросил он. — Какого именно? У меня их теперь три. Тяжпром, Оборона, Земледелие. Или вы от четвёртого? От товарища Берии? Он, кажется, тоже хотел меня заполучить.

— Это не имеет значения, — отрезал капитан. — Пройдёмте.

— Не имеет значения, — повторил Михаил, и в его голосе зазвучала горечь. — Вам всё не имеет значения. Вы приходите, берёте, уводите. Как вещь. Как станок. А человек? Человеку можно разбить жизнь, растоптать, уничтожить — и это тоже «не имеет значения»? — Он покачнулся, но устоял. — Меня уже однажды назвали модификатором и выставили за дверь как посредственность. С тех пор я поклялся, что больше никогда не позволю никому распоряжаться мной, как вещью. Вы хотите меня увести? Ну давайте. Попробуйте.

Он усмехнулся и перехватил удобнее гитару.

— Что ж, господа чекисты... Ну раз вы всё-таки пришли.

Он взял аккорд. Завьялов сделал шаг вперёд. И началось.

Первый оперативник попытался схватить его за плечо. Михаил, не переставая улыбаться, ушёл с линии атаки — легко, почти танцуя. Гитара описала короткую дугу и с глухим звоном врезалась противнику в голову. Дека лопнула, струны жалобно взвыли. Оперативник рухнул.

— О, простите! — Михаил развёл руками. — Это был подарок. Очень дорогой. От отца. Вы вынудили его сломали. Придётся вам ответить. Кто следующий?

Второй оперативник бросился вперёд. Михаил увидел, как он переносит вес на левую ногу — классическая стойка перед выпадом. Мозг сработал быстрее тела: прикинул угол, скорость, траекторию. Он сместился вправо, пропуская удар, и штангенциркуль, оказавшийся в его руке словно сам собой, врезался противнику в кисть. Тот охнул и отшатнулся держа руку.

— Скучно, — прокомментировал Михаил. — Очень скучно. У вас у всех одна и та же стойка, один и тот же замах. Вас что, по одной книжке учили? Я думал, НКВД — это элита. А вы — как плохие актёры в провинциальном театре. Вам бы ещё текст выучить. Хотя нет, текста у вас нет. Вы — массовка. А я...

Третий оперативник, самый молодой, попытался зайти сбоку. Михаил, не глядя, метнул чернильницу со стола — ту самую, тяжёлую, стеклянную, которую Маша заправляла на прошлой неделе. Бросок вышел идеальным: чернильница описала красивую параболу и врезалась оперативнику в лоб. Тот рухнул как подкошенный.

— ...А я — главный герой! — закончил он, отвешивая поклон невидимой публике.

Капитан Завьялов медленно вытащил пистолет. Его лицо было бледным, но рука не дрожала.

— Товарищ Октябрьский, прекратите. Вы пойдёте с нами. Лучше добровольно.

— Добровольно? Вы пришли в мой кабинет, сломали мою гитару, вы угрожаете мне оружием — и говорите о добровольности? Нет, товарищ капитан. Так дела не делаются.

Он поднял бутылку из-под коньяка. На донышке ещё плескалось немного янтарной жидкости.

— Жаль, — сказал он. — Хороший был коньяк. Армянский. Пять звёзд. Теперь пропадёт. Впрочем, для такого случая не жалко. Капитан а наган то чего не зарядил?— капитан замешкался на секунду. чем воспользовался Михаил.

Он метнул. Бутылка ударила капитана точно в лоб. Завьялов охнул, выронил пистолет и осел на пол.

Михаил удовлетворённо кивнул себе, на полу лежал наган — старый, потёртый, с семизарядным барабаном. Он наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент в его голове что-то переключилось. Инженерный ум, дремавший под парами алкоголя, внезапно заработал с пугающей ясностью.

— Револьвер, — произнёс он задумчиво. — Барабан на семь патронов. А если переделать под винтовочные гранаты? Увеличить диаметр каморы... Нарезной ствол не нужен, достаточно гладкой трубки... Механизм подачи — вращение барабана от спускового крючка, как в классической схеме... Заряжание — с казённой части... Револьверный гранатомёт. Для пехоты. Семь выстрелов без перезарядки... Ох военные с руками оторвут.. Нужно только прикинуть...

Он протянул руку к пистолету.

Маша, наблюдавшая из-за шкафа, увидела, как его лицо озарилось тем самым светом, который она знала слишком хорошо, — светом, который загорался в глазах Главного, когда он находил решение задачи. Но сейчас этот свет означал катастрофу. Если он возьмёт оружие — его убьют. Если он начнёт стрелять — его расстреляют на месте.

Маша не помнила, как выскочила из-за шкафа. В руке у неё была бутылка — та самая, которую она подобрала с пола, не думая, не рассуждая. Просто схватила и бросилась вперёд. Она действовала на животном уровне страха, не размышляя, не просчитывая последствий.

— Нет! — выкрикнула она. — Только не стреляйте! Это же конец всему! КБ закроют, всех посадят — меня, Карпова, Ветрова, Гаврилова — всех! Михаил Аркадьевич, умоляю — не трогайте оружие!

Но он не слышал. Он уже тянулся к нагану, и в его глазах плясали чертежи.

Маша ударила.

Бутылка разбилась о его затылок. Михаил замер на мгновение, потом начал медленно оседать на пол. Его глаза, ещё секунду назад горевшие пьяным огнём, закрылись. Он рухнул лицом вниз, подмяв под себя капитана.

В кабинете наступила тишина.

Маша стояла, сжимая в побелевших пальцах горлышко разбитой бутылки. Её трясло. Из горла вырывались странные, всхлипывающие звуки.

— Я... я не хотела... — прошептала она, глядя на неподвижное тело Главного. — Я просто... Если бы он взял пистолет... Если бы он начал стрелять... Его бы убили... А я... Я бы не смогла...

Она опустилась на колени и разрыдалась — горько, безутешно, как ребёнок. Плечи её вздрагивали, слёзы капали на грязный пол, смешиваясь с пролитым коньяком.

В коридоре раздались шаги. Серов, ожидавший с группой прикрытия у входа, услышал шум драки и, когда грохот стих, решил, что операция завершена. Он вошёл в кабинет и замер. Трое оперативников на полу, капитан без сознания, конструктор лежит на капитане, а над ним рыдает девушка с горлышком от бутылки.

Серов медленно снял фуражку. Провёл ладонью по волосам.

— Я же говорил, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Аккуратно. Взять самых толковых. Нет, они решили, что пьяный инженер — это лёгкая добыча.

Потом посмотрел на оперативников за своей спиной и добавил:

— Чего встали? Уберите людей. Вызовите врача. И найдите веник — тут стекла больше, чем на винном складе.

Оперативники бросились выполнять приказ. Серов подошёл к Маше, всё ещё стоявшей на коленях, и мягко, но настойчиво поднял её за плечи.

— Вы кто?

— К-Ковалёва, — всхлипнула она. — Завдокументацией. Я... я задержалась с накладными... А потом услышала шаги...

— Понятно. — Серов кивнул. — Накладные — это важно. А теперь послушайте меня, Ковалёва. То, что здесь произошло, — этого не было. Вы меня понимаете?

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Но... но тут же все...

— Все — кто? — Серов обернулся. — Эти трое? Они будут молчать. Вы — будете молчать. Я — буду молчать. А Главный... — он посмотрел на Октябрьского, — Главный завтра проснётся в санатории и решит, что всё это ему приснилось. Потому что если он узнает правду, он, во-первых, обидится, а во-вторых, уволит вас. Вы этого хотите?

Маша энергично замотала головой.

— Вот и славно. Идите домой, Ковалёва. Накладные не забудьте.

Под утро всех участников событий собрали в пустом цехе. Октябрьский, уже перевязанный и приведённый в относительно сознательное состояние, был увезён в санаторий. Маша, бледная, но уже взявшая себя в руки, стояла рядом с Гавриловым, жались у стенки.

Серов вышел вперёд. В руке у него была тонкая папка.

— Товарищи, — начал он, и в голосе его звучал металл, — сегодня ночью в этом здании произошёл... инцидент. Подробности инцидента не подлежат разглашению. Главный конструктор временно отправляется в санаторий. На неделю. Поправить здоровье. За него можете не волноваться — условия там хорошие, питание обильное, воздух сосновый. А вы, товарищи, пока продолжите работу.

Он открыл папку.

— Здесь — бумаги о неразглашении. Подпишите. Каждый. И помните: если я узнаю, что кто-то из вас обсуждал эту неделю с кем-либо, включая собственных жён, — разговор будет уже не здесь и не в таком тоне. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Карпов, подписывая бумагу, тихо пробормотал:

— Я так и знал, что этим кончится. Ещё когда он с гитарой и коньком закрылся — понял: добром не выйдет.

Ветров молча кивнул, не в силах скрыть дрожь в руках.

Когда бумаги были подписаны, Серов кивнул и вышел.

В опустевшем кабинете Главного Серов сел за стол и достал бланк рапорта. Перед ним лежали уже три измятых листа — его попытки сформулировать донесение. Он перечитал их и мрачно усмехнулся.

Первая версия: «В ходе плановой операции по медицинской эвакуации объекта "Конструктор" возникли непредвиденные осложнения...» — была зачёркнута.

Вторая: «Объект оказал сопротивление, для подавления которого потребовалось привлечение дополнительных сил...» — тоже не годилась. Каких дополнительных сил? Ковалёвой с бутылкой?

Третья: «Группа столкнулась с непредвиденными обстоятельствами...» — звучала как издевательство.

Он отложил ручку и потёр виски. Как объяснить Лаврентию Павловичу, что один пьяный инженер с гитарой и штангенциркулем вывел из строя четверых сотрудников? Что капитан Завьялов, прошедший не одно задержание, был нокаутирован бутылкой из-под коньяка? Что операцию спасла хрупкая девушка-документовед?

Он взял ручку и написал:

«Операция "Аккуратное изъятие" завершена. Объект доставлен в санаторий. Сопротивления не оказал. Потери среди личного состава — незначительные. Рекомендую впредь при работе с объектом "Конструктор" учитывать его повышенную...»

Он задумался, подбирая слово. «Опасность»? «Непредсказуемость»? «Живучесть»?

Наконец написал:

«...повышенную эффективность в нестандартных ситуациях».

Отложил ручку, перечитал написанное и, не удержавшись, тихо произнёс в пустоту:

— Талант — это страшная сила. Особенно когда он пьян.

Глава 11

Глава 11. «Цифры»

Сосны стояли навытяжку, как проволочные солдатики. Михаил насчитал их ровно сорок три от крыльца до скамейки у пруда — Считать и думать. Всё что ему тут оставалось.

Тишина здесь пахла хвоей и карболкой. Она не гудела, как цех по ночам, и не спорила с самой собой за стенкой, как Карпов с Гавриловым. Она была плотной, как вата, которую сестра клала ему на затылок, — и в ней собственные мысли звенели так громко, что хотелось крикнуть: «Тихо!» Но кричать было некому. От себя не скрыться.

На второй день он проснулся от того, что вспомнил: Оксана ушла. Не во сне — наяву, в ту самую секунду, когда открыл глаза. Память включилась с жестокой точностью — щёлк, как тумблер. И сразу — картинка: снег с пирожками, попытки помирится и та пощёчина. Затем одиночество, сидящий у окна с гитарой, поющий что-то блатное, потому что на душе было пусто. Ведь Оксана была его аксиомой. Чем то настолько постоянным , что воспринимаешь это как данность.

На третий день он начал чертить. Иначе не заглушить мысли.

Профессор с бородкой и усталыми глазами сказал: «Вам нужен покой». Михаил ответил: «Мне нужно действие. Иначе я сойду с ума.». Врач махнул рукой — махнул, мол, делайте что хотите, Но сообщим Вашему куратору, — и принёс ему карандаш и три листа бумаги.

Сначала — узел крепления форсунки. Потом — кронштейн масляного насоса. Пальцы шли по бумаге, как по внутренней поверхности цилиндра — наощупь, по памяти, без единой помарки. Он не думал о том, как выглядит этот кронштейн, он его чувствовал: угол загиба, толщину стенки, точку максимального напряжения. Когда карандаш коснулся последнего штриха, он понял: здесь можно сместить отверстие на четыре миллиметра влево и выиграть полпроцента КПД.

Полпроцента. Мелочь. Но на десяти тысячах двигателей — это вагоны соляры.

Он работал до темноты, пока пальцы не начинали дрожать. Сестра входила без стука, меняла повязку — он покорно наклонял затылок, даже не отрываясь от расчётов. Цифры пахли грифелем и покоем. Цифры не хлопали дверью, не смотрели с ужасом, как Маша в ту ночь, когда она замахнулась на него чем-то тяжёлым, и он успел подумать: «Странно, а она сильнее, чем кажется».

На четвёртый день он встретил соседа.

Старик выходил на крыльцо каждое утро в одно и то же время — ровно в семь. Курил, глядя на сосны, левой рукой — потому что правой держать папиросу было нечем: двух пальцев недоставало, остальные сплющены в лепёшку, как будто их пропустили между шестернями. Михаил хотел пройти мимо, но старик сам заговорил:

— Ты, паря, из конструкторов? По рукам видно. Вечно в следах карандаша или чернил.

Михаил глянул на свою ладонь — и правда. Следы есть. Но старик усмехнулся:

— Крепкие у тебя руки для инженера. У меня такая же была,—он показал на культю.— пока я в тридцать третьем под Халхин-Голом не погорел. Танк наш подбили, я вылез, ноги посечены осколками , а рука — уже в труху. Полз три километра до своих. Думал: всё, конец. А нет, выжил. Теперь преподаю в училище, опытом как делать не надо делюсь..

Он замолчал, затянулся, и добавил, глядя в сторону:

— А ты чего здесь? Говорят, ты из особых. Очень уж приметная машина привозила.

Михаил хотел отшутиться, но не смог. Вместо этого сказал правду — коротко, без подробностей:

— Сорвался. Пил. Чуть не застрелился по глупости.

Старик кивнул, как будто услышал что-то привычное:

— Бывает. Только ты, главное, не задерживайся. Покой — он хорош, но если засидеться, он в болото превращается. А ты, вижу, к делу привык.

И ушёл, оставив Михаила одного с горьким привкусом табака и собственной неловкости. Впервые за четыре дня он не думал о своём горе. Он думал о том, что его «горе» — какой-то мелкий, комнатный, что ли. Без крови и без трёх километров ползком. И вообще. Мир не останавливается.

На пятый день он написал письмо.

Не Оксане — нет, к ней язык не поворачивался. Он написал Ковалёвой — той самой Маше, которая заваривала ему чай и которая всадила ему чем-то по затылку. Он вывел карандашом на больничном бланке:

«Мария Дмитриевна, вы, наверное, думаете, что я идиот? Тут Вы совершенно правы. Но я хочу, чтобы вы знали: я помню ваш голос в ту секунду. Вы боялись, но всё равно сделали. И я вам за это благодарен. Если вы решите уйти из КБ — я пойму. Но если останетесь — я сделаю всё, чтобы вы не пожалели. Честное слово инженера.».

Он зачеркнул последнюю фразу, потом восстановил, потом махнул рукой — оставил. Потому что честное слово инженера — это было единственное, что он не успел пропить.

На шестой день он вышел на прогулку и вдруг услышал трактор. Где-то за лесом, на подсобном хозяйстве, трактор чихал на керосине — характерно, с перебоями. Михаил остановился, прислушался, и улыбнулся — первый раз за всю эту поездку. «Регулятор опережения зажигания барахлит, — подумал он. — Надо бы поправить». И тут же понял, что он снова здесь. Что покой вернулся, а с ним — он сам.

На седьмой день за ним приехал Серов.

Он вошёл в палату без стука — как в цех, — с папкой в руках и с лицом человека, который уже десять лет не удивляется ничему.

— Товарищ Октябрьский, — сказал он, положив папку на тумбочку. — Подпишите вот здесь. И здесь. И здесь.

Михаил пробежал глазами: «Вспыльчив», «склонен к нестандартным реакциям», «рекомендуется ограничить доступ». Он хмыкнул и подписал, не читая. Что толку читать — всё равно правда.

— Машина ждёт, — сказал Серов, забирая бумаги. — Вас там ждут. Все. Карпов грозится, что если вы не вернётесь, он сам напьётся, и тогда вы пожалеете. Ваша бойкая сотрудница нашла ошибку в ваших чертежах и уже третий день пытается оформить всё правильно. Ветрова написал заявление о переводе, но порвал. Все как сонные мухи. Половину того что Вы написали в документах понять не могут. У коллектива нет цели чёткой цели. В общем, разброд и шатания.

Михаил взял чемодан — лёгкий, почти пустой — и на пороге обернулся:

— товарищ Серов, а Оксана... она мне не звонила?

Серов замер на секунду, потом ответил сухо:

— Звонила. Сказала, что вы — дурак. И что если она вам дорога, то вы знаете, где она живёт. Больше ничего не сказала.

Михаил кивнул. Он ничего не ответил, но в груди что-то дрогнуло, как стрелка манометра при скачке давления.

Машина шла по подмосковной дороге. За окном мелькали рощи, поля, редкие деревеньки, и Михаил смотрел на них, но видел другое: Новые задачи.

Он не знал, простит ли его Оксана. Но он знал одно: больше он не запрётся в кабинете с коньяком и гитарой. Не потому что бросил пить — он не собирался становиться святым. А потому что понял: эти люди верят в него.

Машина въехала на Бауманскую, притормозила у знакомых ворот. Михаил вышел, поправил воротник, взял чемодан. Серов выглянул из окна и крикнул почти весело:

— Гитару и другое оружие больше не держать в ОКБ. Распоряжение сверху.

— Ну куплю патефон. — ответил Михаил, не оборачиваясь..

Он шагнул в проходную, и за спиной остались сосны, ватная тишина и неделя, которую он, наверное, никогда не забудет, но и вспоминать будет без приятных мыслей. Потому что теперь он знал: цифры — это не убежище. Это инструмент. А убежище — вот оно, за этой дверью, с запахом масла, мазута и человеческого тепла.

Глава 12

Глава 12. «Мотоблок»

Москва — окраина, НИИ механизации сельского хозяйства, конец апреля 1939 года

Доводка «Урала» до серийного состояния заняла две недели вместо запланированных полутора месяцев. Михаил работал как одержимый. Сотрудники только поражались его работоспособности. И Октябрьский требовал такого и от них.

Результат превзошёл ожидания. Государственная комиссия под председательством полковника Сорокина подписала акт приёмки без единого замечания. «Урал» рекомендовали к немедленной постановке в серию на Челябинском тракторном, а также на двух новых заводах — в Сталинграде и Харькове. Каганович, получив акт, лично позвонил Михаилу и сказал: «Поздравляю, Октябрьский. Теперь у вас есть не просто двигатель, а серийный продукт. Следующий шаг — унификация линейки! Готовьтесь к представлению к награде.». И Михаил уже ощущал запах славы, — но жизнь, как всегда, внесла коррективы.

Первыми активизировались военные. Едва весть об успешных испытаниях разнеслась по наркоматам, на стол Кагановича легли заявки от трёх разных управлений. Артиллеристы требовали «Урал» для тяжёлых тягачей. Инженерные войска — для передвижных электростанций. Связисты — для зарядных станций полевых радиоузлов. Каждое управление считало свой приоритет наивысшим, и каждое ссылалось на директивы Генштаба. Творился натуральный бардак.

Каганович, вызванный к Сталину для объяснений, вернулся мрачнее тучи. На совещании в наркомате он бросил коротко: «Октябрьский, сделал двигатель,он теперь — яблоко раздора. Военные грызутся, Тяжпром не знает, кому отгружать в первую очередь. Но все торопят с поставками.»

Тем временем о «молодом конструкторе с Урала» вспомнили и в Наркомземе. Бенедиктов, памятуя о своей доле в создании ОКБ-40, решил действовать напрямую. Он пригласил Михаила на неформальную встречу — не в кабинет, а в небольшую столовую для руководящего состава, где подавали настоящий, а не суррогатный кофе.

— Товарищ Октябрьский, — начал Бенедиктов, размешивая сахар, — ваш «Урал» хорош. Но он — тяжёлый. А нам, в сельском хозяйстве, нужен и другой двигатель. Компактный. Универсальный. Чтобы его можно было поставить и на молотилку, и на водяной насос, и на корморезку. Чтобы он заводился от рукоятки и работал на всём, что горит. Сможете сделать? Нужно товарищ конструктор и крестьянах подумать.

Михаил задумался. Компактный универсальный двигатель — это была интересная задача. Не такая масштабная, как танковый дизель или самолётный мотор, но, пожалуй, не менее важная. Он прикинул в уме компоновку: одноцилиндровый, воздушного охлаждения, с чугунной гильзой и простейшим карбюратором. Мощность — лошадей пять-шесть. Себестоимость — копейки.

— Я подумаю, — ответил он. — Мне нужно посмотреть, что уже сделано в этой области. Есть же какие-то наработки? С нуля заниматься данной тематикой будет сложно. Понадобится время.

— Есть наработки, — кивнул Бенедиктов. — В Научно-исследовательском институте механизации сельского хозяйства. Съездите к ним, ознакомьтесь. Они давно бьются над этой проблемой, но без толку. Может, вы им поможете. Посмотрите свежим взглядом на проблемы.

Михаил съездил через 3 дня. НИИ механизации располагался в старом особняке на окраине Москвы. Директор института, грузный мужчина с прокуренными усами, обрадовался высокому гостю, чьё имя уже гремело по всем техническим кругам, и лично провёл экскурсию по лабораториям и кабинетам. Михаил смотрел на опытные образцы — одноцилиндровые керосиновые двигатели, диковинные культиваторы с паровым приводом, — и всё больше убеждался: здесь нужен принципиально новый подход. Не просто двигатель, а целый агрегат.

Вечером директор, сияя, объявил, что в честь высокого гостя институт устраивает торжественный ужин. «Не банкет, — скромно добавил он, — а так, товарищеская встреча. Но от всей души!» Михаил попытался отказаться, сославшись на занятость, но Серов, стоявший у него за спиной, едва заметно покачал головой: отказываться от таких приглашений было не принято. Это была часть работы — поддерживать связи, заводить знакомства, укреплять репутацию.

Банкет устроили в главном зале института — бывшей бальной зале купеческого особняка, где сохранилась лепнина на потолке и дубовый паркет, видавший лучшие времена. Сдвинули столы, накрыли их белоснежными скатертями — директор расстарался. Зал был полон: человек сорок, не меньше. Инженеры, техники, лаборантки в нарядных платьях, несколько официанток из ведомственной столовой — молодые, статные, в кружевных передниках. Стол ломился от закусок: солёные огурцы, маринованные грибы, чёрная и красная икра, бутерброды с колбасой и сыром, графины с водкой и кувшины с домашним вином. Для такого гостя, как Октябрьский, директор института выгреб все запасы которые мог достать.

Михаил сел на почётное место, справа от директора. Серов, как обычно, устроился в дальнем углу, откуда ему было видно всё. Он уже знал этот блеск в глазах подопечного — тот самый, который предшествовал чему-то грандиозному и катастрофическому одновременно. Пить Октябрьскому было нельзя — после санатория врачи рекомендовали воздерживаться. Но как откажешься, когда директор лично поднимает тост «за молодое дарование, гордость советской науки»?

Первую рюмку Михаил выпил за страну. Вторую — за товарища Сталина. Третью — за сельское хозяйство, которое, как он горячо заявил, «должно стать самым механизированным в мире». К четвёртой рюмке он уже спорил с инженерами о том, какой именно нужен сельскохозяйственный двигатель. Серов, сидевший в своём углу, несколько раз ловил его взгляд и выразительно показывал на часы: пора остановиться. Но остановить разогнавшегося Октябрьского было невозможно.

Спорили яростно, перебивая друг друга. Инженер по фамилии Курочкин, лысый и крикливый, доказывал, что мощность должна быть не меньше восьми лошадиных сил, иначе агрегат не потянет двухкорпусный плуг. Ему возражал механик Пряхин, утверждавший, что главное — простота, иначе колхозники не разберутся.

— Простота! — вскипел Михаил, вскакивая и едва не опрокинув графин. — Воронинская простота — это тупик! Конечно, проще — это когда два рычага и молоток. Но у людей от этого спины отваливаются! Им нужен комфорт, им нужна машина, которая работает, а не мучает! Например вот такое!

Он схватил со стола салфетку, перевернул её чистой стороной вверх и начал чертить огрызком химического карандаша, который всегда носил в кармане. Линии ложились быстро, уверенно — он видел конструкцию в голове целиком, и ему оставалось только перенести её.

— Не просто двигатель! — говорил он, тыкая карандашом в набросок. — А целая машина! Одноосное шасси с двигателем, на которое можно навешивать плуг, борону, косилку! Универсальный агрегат для малых хозяйств! Я сделаю к нему двигатель — лёгкий, компактный, на керосине или бензине! Вот смотрите: одноцилиндровый, воздушного охлаждения, с чугунной гильзой. Мощность — шесть лошадиных сил. Зажигание от магнето. Запуск ручной. Вес — девяносто килограммов. Его сможет поднять один человек! Им пользоваться сможет даже ребёнок!

Он увлечённо рисовал схему за схемой. Сцепление. Привод отбора мощности. Механизм навески. Спецификацию — прямо тут же, сбоку, с указанием материалов и допусков. Инженеры столпились вокруг, дыша в затылок и перебивая друг друга.

— Товарищ Октябрьский, — выдохнул Курочкин, забыв о крике и глядя на лист с выражением человека, который видит чудо, — а вот здесь, в креплении культиватора... Похоже в унификации работяги есть.

— Так это же замечательно!!! — Михаил на секунду оторвался от чертежа. — Легче будет освоить.. Только не нужен целый трактор.

— И двигатель... — подал голос Пряхин. — Вы сказали — шесть сил? Но как вы добьётесь такой мощности при таком весе?

— Элементарно! — Михаил взял другую салфетку и начал чертить на другой стороне. — Степень сжатия — шесть и три десятых. Рабочий объём — четыреста кубиков. Карбюратор — однокамерный, с одной регулировкой. Всё на стандартных подшипниках, никакого дефицита. У Вас почти всё было. Нужно было лишь совместить. Тут нечего сложного! Я вам за две недели такой спроектирую! Да что там — за неделю! Спроектировать такой двигатель — раз плюнуть! Вы мне только дайте чертёжную доску, и послезавтра он у вас будет!— героя уже изрядно развязло.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то крикнул: «Браво!», кто-то полез обниматься. Лаборантки, сидевшие за соседним столом, смотрели на него с откровенным восхищением. Одна из них, брюнетка с короткой стрижкой, шепнула соседке: «Господи, он ещё и красивый...» Соседка, рыжая и веснушчатая, ответила: «И не женат, говорят. Ты бы его затащила в ЗАГС...» — «А ты нет?» — И обе захихикали.

Михаил, пьяный и счастливый, вскочил на стул, чтобы его лучше видели. Серов в своём углу напрягся и сделал знак рукой — «прекращайте». Но Октябрьский уже не мог остановиться.

— Товарищи! — провозгласил он, размахивая газетой с чертежами. — Я вам больше скажу! Я вам автономный генератор для колхозов сделаю! На навозе и биогазе! И отопляться им можно! Вы представляете? Навоз засыпали — генератор работает, дом греется, свет горит! Полная автономия! Никакой зависимости от внешних поставок!

Зал ответил восторженным рёвом. Директор института, уже изрядно захмелевший, вытер слезу и сказал: «Если бы все конструкторы были такими, мы бы уже коммунизм построили». Серов тем временем начал потихоньку пробираться к выходу — нужно было вызывать подмогу.

— А теперь, — Михаил вдруг поднялся со стула на стол, балансируя так, словно стоял на палубе корабля в шторм, — я расскажу вам про агрокомплекс будущего! Представьте: огромная территория, крытая стеклом! Там тепло даже зимой! Растения дают урожай круглый год! Никакой зависимости от погоды! Внутри — полив, освещение, вентиляция, всё само работает! Человечество навсегда избавится от голода! Конструкция держится на стальных фермах с двойным остеклением, вот, смотрите...

Он начал чертить прямо в воздухе, пальцем, но потерял равновесие и с грохотом рухнул со стола. Зал ахнул. Кто-то бросился поднимать его, кто-то закричал: «Врача!» Но Михаил, к счастью, отделался ушибами — спиртное смягчило падение. Он лежал на полу, смеялся и говорил: «Я же говорил — конструкция надёжная! Только угол наклона не рассчитал...»

В этот момент к нему решительно протиснулась одна из официанток — высокая блондинка с ярко накрашенными губами и таким бюстом, что сидевшие за столом лаборантки поблекли на её фоне. Она наклонилась к Михаилу, подхватила его под руку и томно произнесла:

— Товарищ Октябрьский, вам нужно прилечь. Пойдёмте, я провожу вас в комнату отдыха. Там есть диван. Очень удобный.

Михаил, ещё не до конца понимающий, что происходит, начал подниматься. Блондинка обняла его за талию и, почти прижимаясь, потянула в сторону коридора. Губы её были совсем близко.

— Там тихо, — мурлыкала она. — Никто не помешает. Вы такой талантливый... такой молодой... Я о вас столько слышала...

Серов возник словно из-под земли. Он мягко, но непреклонно отстранил официантку и взял Михаила за плечо.

— Прошу прощения, — сказал он ледяным тоном. — Товарищ Октябрьский нуждается в отдыхе, но не здесь. Мы едём домой.

Блондинка обиженно поджала губы, но спорить с человеком в штатском, от которого веяло холодной опасностью, не решилась. Она отошла, бросив на прощание: «Если передумаете — я Зина. Столовая номер три».

— Непременно, — сухо ответил Серов и, подхватив Михаила под руку, повёл его к выходу.

Но уйти просто так не удалось. Учёные, проникшиеся к молодому гению почти религиозным обожанием, не хотели его отпускать. Они цеплялись за него, клялись в вечной дружбе, требовали, чтобы он остался. Женщины — лаборантки, инженеры в штатском, официантки — не отставали. Агрономша с красивыми глазами протолкалась сквозь толпу и, прежде чем её оттеснили, сунула ему в карман пиджака сложенный листок с номером телефона и инициалами «Л.Н.». Одна из лаборанток, опередив её, уже успела проделать то же самое с другим карманом. Рыжая лаборантка, не найдя свободного кармана, вложила свою визитку прямо в его ладонь. Официантка Зина, не оставлявшая надежды, сунула ему в нагрудный карман сложенный вчетверо листок с помадным отпечатком.

Серов, с каменным лицом, командовал: «Грузите в машину!» Двое оперативников, вызванных по телефону, подхватили Октябрьского под руки и поволокли к выходу. Инженеры, обиженные и пьяные, побежали следом, на ходу набирая корзину угощений: туда полетели оставшиеся бутылки элитного коньяка, кусок буженины, яблоки, солёные огурцы, банка чёрной икры и целая головка сыра. Михаил, уже на заднем сиденье, размахивал газетой с чертежами и кричал: «Я всё сделаю! Мотоблок! Генератор! Агрокомплекс! Ждите!»

— Ждём, ждём, — бормотал Серов, захлопывая дверцу. — Трогай.

Машина выехала с территории НИИ, оставив за спиной разгорячённых учёных, размахивающих бутылками и что-то кричащих вслед. Серов перевёл дух и посмотрел на Михаила, который, удобно устроившись на сиденье, рассматривал корзину с дарами.

— Ну и что это было? — спросил куратор устало.

— Это был успех! — ответил Михаил, икая. — Ты видел их глаза? Они меня обожают! Я их осчастливил! А ты знаешь, Серов, что можно сделать радиоуправляемый танк? Если хорошо подумать то он будет делать всё сам. Но только то что прикажет партия!— и заржал от своей шутки..

— Не смешно, — сухо ответил Серов.

— А ты знаешь, что можно построить сухопутный крейсер? На гусеничном ходу, с бронёй и башнями, как у линкора! Ты представляешь — крейсер идёт по степи! Крейсер! и.. иии.. Интернационал играет с палубы! Ведь там можно построить целый оркестр. Досуг опять же. И повышение морального духа!— окончательно расхохотался Михаил.

— Представляю, — Серов покосился на него. — Враги будут трепетать.. — впервые за дорогу он улыбнулся.

— А боевой дирижабль! — не унимался Михаил. — С зенитными пушками! Он висит над позициями, и ни один бомбардировщик мимо не пролетит! — Октябрьского на повороте замутило и он прилёг на заднем сидении.

Серов вздохнул и велел шофёру ехать помедленнее. Он уже привык к этим пьяным фантазиям: после третьей рюмки Октябрьский превращался в генератора идей, половина из которых была гениальной, а вторая половина — безумной. Проблема была в том, что Серов не всегда мог отличить одно от другого.

Глава 13

Глава 13. «Похмелье»

Пробуждение было мучительным. Сначала в сознание вплыл звук — мерный, настойчивый стук, словно кто-то забивал сваи прямо в черепную коробку. Михаил застонал и попытался перевернуться на бок. Раскладушка под ним предательски скрипнула, и вместе со скрипом в голове зазвонил колокол. Хороший такой, большой, чугунный.

Он с трудом разлепил веки. Солнце, пробивавшееся сквозь неплотно задёрнутые шторы, ударило по глазам, как электросварка. Михаил зажмурился и снова застонал. Он смутно помнил банкет, споры, салфетку с чертежами... Потом провал. Потом — кажется, он пел. Потом — чьи-то руки, смех и губы совсем близко.

Осторожно, по миллиметру, он повернул голову. На стуле в углу спальни висел его собственный пиджак — мятый, в каких-то пятнах. Рядом на тумбочке стояла корзина с остатками вчерашнего пиршества: пустая бутылка из-под коньяка, надкушенное яблоко, несколько визитных карточек, рассыпанных по столешнице. Михаил потянулся к одной из них и прочитал: «Зина. Столовая № 3». Рядом был нарисован помадный отпечаток губ. Он перевернул карточку — на обороте тем же помадным карандашом было выведено: «Позвоните, когда протрезвеете!»

— ******, — непечатно выругался он и схватился за голову.

В дверь постучали. Вошёл Серов — свежий, выбритый, в отглаженном костюме. В руке он держал стакан с мутной жидкостью.

— Доброе утро, Михаил Аркадьевич. Как спалось?

— Отвратительно... — прохрипел Михаил. — Что вчера было? Откуда это всё? — он обвёл рукой корзину, бутылку, визитки.

— Это — ваши трофеи, — Серов шагнул в комнату и протянул стакан. — Выпейте. Рассол. Капустный, с чесноком. Проверенный рецепт.

Михаил взял стакан, сделал глоток и едва не поперхнулся.

— Что вчера было? — повторил он.

— Вы не помните? — Серов сел на стул, предварительно сняв с него пиджак и аккуратно повесив на крючок. — Позвольте освежить вашу память. Это было увлекательно. Вчера вы посетили НИИ механизации сельского хозяйства. Вечером был банкет в вашу честь. Вы выпили, по моим подсчётам, не меньше 10 рюмок коньяка. Затем вступили в дискуссию с профессорским составом. На их доводы ответили, нарисовав на салфетке эскиз мотоблока и пообещали сделать его за неделю. Затем вскочили на стул и рассказали собравшимся про генератор на навозе. После этого, Вам показалось этого недостаточно. Вы вскочили на стол и начали вещать про агрокомплекс будущего. Очень интересно кстати. Но увлеклись и упали со стола. Вам хотела оказать "помощь" официантка, даже пыталась увести вас в подсобку, но я вмешался. Эти с виду "интеллигентные" люди не хотели вас отпускать, клялись в вечной дружбе и надарили вот это всё. А пока мы ехали домой, вы рассказывали мне про радиоуправляемый танк, сухопутный крейсер с оркестром и боевой дирижабль с зенитными пушками. В дороге у Вас появилось желание поехать к Оксане. Мы Вас отговаривали и везли домой. Вы же Михаил Аркадиевич, как заправский диверсант, выпрыгнули из машины у дома. И пробежав пару метров упали в клумбу. Мотивировали это задачей добычи цветов для Оксаны. Мне же с сотрудниками пришлось применить силу. Мы принесли Вас в квартиру. Вот, собственно, и всё.

Михаил закрыл глаза и снова застонал. Отдельные картины вчерашнего вечера вспыхивали в памяти, но не складывались в цельную картину. Это был кошмар. Ведь он хотел лишь пригубить коньяка. В знак уважения.

— А что я обещал? Ну кроме мотоблока?

— Генератор на навозе и биогазе. Агрокомплекс. Сухопутный крейсер. Боевой дирижабль. И, кажется, вечную дружбу с коллективом НИИ.

Михаил медленно сел на кровати. Голова гудела, в висках пульсировала боль.

— Они что, серьёзно поверили в это? — спросил он, глядя Серова.

— Более чем, — Серов достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Вот. Я изъял ваш эскиз, пока его не растащили на сувениры. Так же Вы аргументировали весьма убедительно.

Михаил развернул салфетку. На ней, несмотря на кривые линии и пятна от пролитого вина, действительно был изображён мотоблок — с двигателем, сцеплением, механизмом навески. Он сам не помнил, как это рисовал. Но чертёж был рабочим. Более того — он был точно его.

Михаил откинулся на подушку. В его голове сейчас было два чувства: гордость (он снова создал нечто из ничего) и ужас (он снова сорвался). Запой, от которого он лечился в санатории, вернулся. Он не остановился после первой рюмки. Он не остановился после второй. Он пил, пока не рухнул со стола.

— Серов, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Я ведь опять сорвался, да? Как Вы это допустили?

Куратор помолчал. Потом ответил ровным, лишённым эмоций голосом:

— Да, Михаил Аркадьевич. Опять. Но в этот раз вы, по крайней мере, не пытались отбиваться от сотрудников НКВД. И без эксцессов эвакуировать вас из зала не получилось бы.. Запросив подкрепление Вас вывели..

— Плохо делаете свои работу товарищ Серов, — Михаил покачал головой. — Это провал. Для нас обоих. Ну конечно для Вас больше. Вам наверное теперь дадут пи.....

Он не договорил. Серов недовольно поднялся.

— Одевайтесь. Я отвезу вас в больницу.

— В какую? Это зачем ещё? Сейчас полежу и будет всё хорошо.

— В Боткинскую. Там есть отделение неврологии. Вам нужно привести себя в порядок. Это не обсуждается.

Через два часа Михаил сидел на койке в отдельной палате Боткинской больницы. Врач, пожилой профессор с усталыми глазами и бородкой клинышком, изучил его карту. Задал несколько вопросов и вынес вердикт: Алкоголизм с признаками психоза. Михаил выслушал приговор молча. Он и сам знал, что болен. Но одно дело — знать, и совсем другое — слышать это от врача.

Когда профессор ушёл, он попросил Серова:

— Привезите мне бумаги. Все, что есть по мотоблоку. И по генератору. Я должен понять, что я там наобещал.

— Вы уверены? Вам нужен покой.

— Мне нужна работа. Это единственное, что меня держит. А то я уже прикинул минимум 4 варианта где можно выпить.

Серов кивнул и вышел. Через три часа на тумбочке у кровати лежала стопка папок: отчёты НИИ механизации, чертежи существующих культиваторов, технические журналы. Михаил, превозмогая головную боль, углубился в чтение. Постепенно из обрывков воспоминаний и сухих цифр начала вырисовываться картина.

Мотоблок, который он набросал на салфетке, был не просто возможен — он был нужен. Десятки тысяч мелких хозяйств, которым не нужен тяжёлый трактор, но нужна простая, надёжная машина для работ и перевозки грузов. Генератор на биогазе был сложнее, но тоже реален — нужно только просчитать объём метантенка и подобрать катализатор. Нужна помощь химиков. Агрокомплекс... Тут он загнул. Но идея была красивой.

Он работал до вечера, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Потом откинулся на подушку и закрыл глаза. В голове шумело, но это был уже не похмельный шум, а рабочий. Тот самый, который он любил.

Тем временем в Москве слухи об экспромте Октябрьского расходились кругами. Курочкин, вернувшись в НИИ, взахлёб рассказывал коллегам, как «товарищ Октябрьский за минуту нарисовал то, над чем мы бились два года». Лаборантки пересказывали друг другу, какой Октябрьский талантливый и красивый. Вот бы за него замуж выйти. Официантка Зина из столовой номер три хвасталась подругам, что «сам Октябрьский обещал ей позвонить». Ей не верили, но слухи расходились.

К середине недели информация дошла до наркоматов. Каганович, узнав о происшествии, мрачно заметил «Он снова сорвался. Даже после санатория. Это уже не случайность, это тенденция». Бенедиктов, которому доложили о пьяных обещаниях Октябрьского, только вздохнул: «Парень много обещал, говорите Пьяный? Не ожидал от него прожектёрства.». В голосе его звучала тревога и разочарование.

Серов тем временем готовил доклад. Он сидел в своём кабинете на Лубянке и писал — сухо, по-деловому, как привык за годы службы:

«Объект "Конструктор" (Октябрьский М. А.) вернулся из санатория в удовлетворительном состоянии. В течение двух недель демонстрировал высокую работоспособность, обеспечил сдачу двигателя "Урал" госкомиссии. Однако 28 апреля, во время банкета в НИИ механизации, объект сорвался в запой. Употребил ориентировочно 1000 граммов коньяка. В состоянии опьянения проявил повышенную речевую и двигательную активность, вскакивал на стол, рисовал на салфетке. При попытке эвакуации сопротивления не оказал. Доставлен по месту жительства.

Выводы: 1. Объект страдает хроническим алкоголизмом в стадии, требующей медицинского вмешательства. 2. Состояние опьянения не снижает, а в отдельных аспектах даже повышает его креативные способности (см. приложение — эскиз мотоблока, выполненный в состоянии опьянения, признан специалистами перспективным). 3. Однако риск повторения инцидента, аналогичного имевшему место 10 апреля (оказание сопротивления сотрудникам НКВД), остаётся высоким.

Рекомендации: усилить наблюдение за объектом. Рассмотреть вопрос о его временной изоляции в условиях санатория до завершения критически важных проектов (танковый дизель, мотоблок). В случае невозможности изоляции — ограничить доступ объекта к спиртному и публичным мероприятиям».

Он перечитал написанное, поморщился и отправил доклад по инстанции — лично Берии. Тот, прочитав, начертал короткую резолюцию: «Согласен. Подготовить предложения».

А ещё через несколько дней Берия, умевший использовать любую информацию для укрепления своих позиций, распорядился подготовить справку для аппарата Сталина. В справке, составленной лучшими аналитиками НКВД, сухо излагались факты: пьянство Октябрьского, срыв после санатория, инцидент с попыткой взять оружие, драка с оперативниками. Факты были изложены безупречно, без единого оценочного суждения — но подборка была такова, что вывод напрашивался сам собой. И вывод этот был не в пользу Кагановича и его коалиции.

Заседание Политбюро, на котором решался — среди прочих — вопрос о состоянии дел в моторостроении, состоялось в первых числах мая. Каганович докладывал о ходе работ по «Уралу», о подготовке серии, о планах по унификации. Сталин слушал, посасывая трубку, и, казалось, был доволен.

Но в самом конце, когда все уже собирались расходиться, Верховный вдруг поднял руку и произнёс негромко, но так, что в зале мгновенно воцарилась тишина:

— Товарищ Каганович, мне доложили, что ваш молодой конструктор Октябрьский... как бы это выразиться... злоупотребляет. Куда смотрят старшие товарищи? Может быть, стоит пересмотреть подчинение ОКБ-40?

Каганович побледнел. Берия, сидевший через два кресла от него, сохранял каменное выражение лица, но в глубине его глаз мелькнул огонёк. Он ждал этого момента две недели.

— Товарищ Сталин, — Каганович поднялся, тщательно подбирая слова, — Октябрьский — талантливый конструктор. Его «Урал» сдан в серию. Он работает над новыми проектами. А инциденты... Молод ещё. Головокружение от успехов. Мы принимаем меры. С ним будет проведена работа по партийной линии.

— Принимают меры, — повторил Сталин, и в его голосе прозвучала ирония. — Вы главное не сломайте парня. Поговорите с ним. Старшие товарищи всегда должны помогать юным дарованиям. Верно товарищ Берия? — Так точно. С Гениями иначе никак. Имеем опыт так сказать..

В зале послышались смешки. Каганович сжал зубы. Намёк был прозрачен.

— Я разберусь, товарищ Сталин, — сказал Каганович.

— Разберитесь, — кивнул Сталин и, помолчав, добавил: — И помните: талант — это государственное достояние. А государственное достояние нужно беречь. От кого угодно. Даже от самого себя.

После заседания Каганович вышел в коридор и остановился у окна. К нему подошёл Мехлис.

— Ну что, Лазарь Моисеевич? — негромко спросил он. — Доигрались? Парень совсем потерял голову.

— Это Берия, — сквозь зубы процедил Каганович. — Он подсунул Сталину справку. Я знаю, чья это работа.

— Может, и Берия, — согласился Мехлис. — Но факты-то верны. Октябрьский снова запил. Если так пойдёт дальше, мы его потеряем. Спросят с нас.

Каганович долго молчал, глядя на кремлёвскую брусчатку за окном. Потом повернулся к Мехлису:

— Я принимаю меры, Мы ещё поборемся за парня. С завтрашнего дня — никаких банкетов и выпивки. Только работа. И если потребуется — снова санаторий. Но Октябрьского я Берии не отдам.

— Ну-ну, — только и сказал Мехлис. — Посмотрим. Лаврентий уже почувствовал кровь. Нужно быть осторожными.

Глава 14

Глава 14. «Тонус»

Возвращение Октябрьского в ОКБ-40 прошло буднично. Бюро, разросшееся до тридцати пяти человек, переставало быть мастерской энтузиастов и превращалось в настоящую проектную организацию. Михаил это понял ещё в больнице, просматривая штатное расписание. И через неделю после возвращения, он собрал совещание.

— Товарищи, — начал он, обводя взглядом собравшихся в кабинете его соратников Карпова, Ветрова, Ковалёву, Гаврилова и новичков: Соколова, Горелика, Звягина, — я долго думал над тем, почему мы постоянно в аврале. И понял: у нас нет структуры. С сегодняшнего дня это меняется.

Он взял со стола лист и зачитал назначения. Карпов — главный моторист и первый заместитель, отвечает за экспериментальную базу и испытания. Ветров — начальник расчётного сектора. Ковалёва — заведующая технической документацией и секретариатом. Гаврилов — начальник опытного цеха. Соколов — сектор теплотехники и систем охлаждения. Горелик — топливная аппаратура. Звягин — технология и оснастка. Приказ о должностях будет в течении недели.

— Михаил Аркадьевич, а вы-то что будете делать? — спросил наконец Карпов.

— А я буду заниматься тем, чем и должен заниматься главный конструктор: концепциями, новыми проектами и координацией. И ещё — следить, чтобы у каждого из вас было всё необходимое для работы. Вопросы?

Вопросов не было. Все переваривали услышанное. Михаил откинулся на спинку стула и добавил:

— И ещё одно. С сегодняшнего дня у нас будет не аврал, а план. Каждый понедельник — оперативка, каждый четверг — технический совет. И, пожалуйста, не копите проблемы. Если что-то идёт не так — докладывайте сразу. Я не кусаюсь. По крайней мере, до обеда.

Собравшиеся рассмеялись — напряжённо, но искренне.

Структура заработала не сразу. Первую неделю Михаил провёл, обходя цеха и лаборатории, беседуя с каждым из новых руководителей секторов. С Соколовым обсуждали систему охлаждения для харьковского танкового дизеля, спорили, пару раз делали запросы в Харьков. С Гореликом разбирали форсунки для «Урала» — тот требовал импортные, Михаил предложил доработать отечественные; через три дня Горелик принёс выкладки: выходило, что доработка возможна. Будет делать запрос в профильный НИИ. С Звягиным решали оснастку для мотоблока — вместо заказа на Горьковском решили делать своими силами. Материальная база позволяла сделать прототипы. А опробовать решили в ближайшем колхозе.

Сам Михаил между тем занялся тем, что давно откладывал, — ремонтом собственного кабинета. Облупившаяся краска, продавленный диван, пыльные шторы — всё это раздражало его с первого дня, но руки не доходили. Теперь же, когда рутина была спущена заместителям, он мог позволить себе заняться обустройством.

Он начал с книг по дизайну, архитектуре, эргономике. В библиотеке Центрального института труда ему выдали кроме своих наработок, подшивку немецкого журнала «Die Form» и несколько номеров итальянского «Domus». Он читал их по вечерам, делая пометки в блокноте. Его интересовало не украшательство — его интересовала функциональность. Как свет влияет на работоспособность. Как цвет стен — на концентрацию. Как организовать пространство, чтобы инженер не отвлекался на бытовые мелочи.

В ту же ночь он сел за эскизы. Стены — светлые, матовые. Мебель — простая, деревянная, без завитушек и полировки. Стеллажи — открытые, чтобы книги были под рукой. Освещение — комбинированное: общий свет и локальный, над чертёжной доской. И растения — несколько горшков с неприхотливой зеленью.

Старый диван, продавленный и засаленный, был безжалостно изгнан в коридор. Вместо него Михаил набросал эскиз нового — строгого, с прямой спинкой и подлокотниками из тёмного дерева. Через знакомого инженера с мебельной фабрики удалось договориться о внеочередном заказе — в обмен на консультацию по новому прессу для гнутья фанеры. Через две недели диван был готов. Зайдя на подпись Ковалевская, сказала про диван «Строгий, как нарком». Михаил усмехнулся, но промолчал. Ведь многое о солидности и успешности ОКБ говорила приёмная с кабинет начальника.

Со светозащитными полосами вышло сложнее. В магазинах их не было, а импортные жалюзи из каталогов «Domus» в Москве не водились. Михаил походил по цеху, посмотрел на проволоку для сварки, на обрезки ткани — и вдруг замер. Идея захватила его. Он поспешил в опытный цех. Там он долго и в мельчайших деталях описывал требуемое. Через три дня в опытном цехе была изготовлена первая партия: тонкие металлические прутки, на которые были натянуты полоски плотной ткани. Поворотный механизм — червячная пара с ручкой. Направляющие — из стального уголка. Ковалёва, увидев готовое изделие, сказала: «Это же... как будто в другое место попала».

Он повесил полосы на окна, повернул ручку — ткань мягко развернулась, приглушая солнечный свет. В кабинете сразу стало легче работать. Освещение так же было переделано. Новый кабинет резко контрастировал с монументальностью которая была в моде у высоких начальников. Но как отмечали посетители -"располагала к деятельности и не давила на мысли." Михаил этого и добивался. Отдельная гордость это открытые шкафы. Они были прекрасны в своей лаконичности. И удобны в работе.

Серов, тоже удивлялся переменам в работе Октябрьского. Он ожидал увидеть мрачного, замученного конструктора, а увидел светлый кабинет, растения, и самого Октябрьского, поднимавшего в углу пудовую гирю.

— Михаил Аркадьевич? — осторожно произнёс он.

Михаил опустил гирю, вытер лицо полотенцем и сел за стол.

— А, Серов. Проходите. Нужно будет уже завести секретаря. Даже не предупредили. А я тут решил держать себя в тонусе. Пока в больнице лежал, понял, что совсем запустился. А без физической нагрузки мозг работает хуже. Да и вообще...

Серов сел на новый диван и, помолчав, задал вопрос, который, видимо, мучил его давно:

— Михаил Аркадьевич, прошу прощения за вопрос. Но как вас угораздило? Ну, с алкоголем. Вы же умный человек. Я смотрю вокруг и вижу Вашу руку. Вы всё понимаете. Почему у вас так с алкоголем?

Михаил поставил гирю. Долго молчал, глядя на свои руки. Потом сказал тихо, почти без интонации:

— Вы знаете, Серов, все думают: много мыслей — это хорошо. Умный человек. Талантище. А я вам так скажу: жить с постоянным шумом в голове — ужасно. Вот вы видите: всё тут заработало, преобразилось... А я вижу, что всё не так. Что можно сделать лучше. Что надо переделать до идеала. И несколько разных вариантов — как. Понимаете? Не один. Не два. Десяток. И все они крутятся, не замолкают. Ни днём, ни ночью. — Он поднял глаза на Серова. — Мне тяжело нести эту ношу. Раньше было поменьше, но я пришёл к мнению. Чем больше знаний-тем больше они мешают жить. Парадокс, товарищ куратор. Без узнавания нового, у меня натурально ржавеет разум. А при узнавании-я устаю от мыслей. Хочется забыться хоть иногда. А после пары рюмок как-то становится легче. Не так сильно давит. Да и не так скучно. — Он невесело усмехнулся. — Хотите примерчик.. Я уже придумал шесть способов достать алкоголь, не привлекая вашего внимания. Самый абсурдный — сделать радиоуправляемую игрушку-самолёт и летать за бутылкой через окно к собутыльнику.

Михаил рассмеялся — коротко, хрипло. Серов начал осознавать масштаб проблемы.

— Товарищ Серов, — вдруг спросил Михаил, — а как вас зовут? Если это, конечно, не государственная тайна.

Куратор на мгновение замер, потом ответил:

— Сергей Трофимович.

— О-о-о, звучит! Сергей Трофимович... — Михаил покачал головой, смакуя имя. — ТК-1. Надо будет изобрести что-нибудь для НКВД и назвать так. Осталось выяснить чего нет в НКВД. Хотя наверное это уже шпионаж — и он засмеялся.

— Главное, чтобы это не ломалось, — поддержал шутку Серов. — Не хотелось бы, чтобы меня материли по имени отчеству..

— Извините, — Михаил развёл руками, — мясорубку уже изобрели! А как известно, единственное, что могло сломаться у нашей советской мясорубки, — это стол, к которому она крепилась.

Оба расхохотались — впервые за долгое время легко и искренне. Серов начал чуть больше понимать подопечного. И масштаб проблемы его пугал. И что самое тревожное-он поучаствовал в открытии этого "ящика Пандоры".

Глава 15

Глава 15. «Перспективы»

Москва

В середине июня Михаила Октябрьского вызвали в Наркомат тяжёлой промышленности на плановое совещание по выполнению квартального плана. Он сидел в третьем ряду, слушал доклады начальников главков и делал пометки в блокноте — не по теме совещания, а по мотоблоку. Гаврилов утром доложил, что первые отливки картера пошли с браком, и теперь Михаил прикидывал, где в литейке недоработка. Совещание его мало касалось: «Урал» шёл по плану, Коллектив ОКБ помогал в наладке выпуска. Мотоблок был на стадии опытного образца. Словом, всё было под контролем.

Когда заседание закончилось, Михаил направился к выходу, но в коридоре его окликнули. Обернувшись, он увидел невысокого, полноватого человека с усталыми глазами и портфелем, набитым бумагами. Человек представился: Калинин Аркадий Семёнович, заместитель начальника отдела механизации Наркомзема. Михаил вспомнил его — тот присутствовал на совещании и, кажется, что-то записывал.

— Товарищ Октябрьский, — сказал Калинин, пожимая ему руку, — я хотел лично поблагодарить вас за мотоблок. Мы получили ваши эскизы, и наши специалисты очень высоко их оценили. Это как раз то, чего не хватало малым хозяйствам. Колхозы засыпают нас запросами: когда можно будет получить такую машину?

— Работаем, — коротко ответил Михаил. — Через месяц планируем начать испытания первого образца. Если всё пойдёт хорошо, к осени отдадим комиссии по приёмке.

— Вот и славно, вот и славно, — закивал Калинин и вдруг, понизив голос, добавил: — Товарищ Октябрьский, у меня к вам есть ещё один разговор. Не для протокола. Вы не торопитесь? Может, пообедаем вместе? Здесь, в наркоматовской столовой, сегодня, говорят, неплохой суп с грибами.

Михаил бросил взгляд на часы. До следующей встречи было ещё полтора часа. Он кивнул.

Столовая наркомата встретила их запахом свежей выпечки и супа — действительно грибного. Калинин взял полный обед: суп, гречку с котлетой, компот. Михаил, который с утра ничего не ел, не стал скромничать и заказал то же самое. Ели молча, сосредоточенно. Калинин, покончив с супом, отодвинул тарелку и начал разговор.

— Видите ли, Михаил Аркадьевич, — произнёс он, помешивая компот, — вы, наверное, знаете, что у нас в Наркомземе есть своя малая авиация. Несколько У-2, которые мы используем для почтовых перевозок, санитарных рейсов, иногда — для подкормки полей. Но это капля в море. Страна огромная, дорог нет, а почту, лекарства, запчасти для тракторов нужно доставлять в такие уголки, куда и на лошади не всегда доберёшься.

— Знаю, — ответил Михаил. — Читал в газете: в Челябинске фельдшер на «Муравье» ехал три часа до дальнего хутора, а пешком шёл бы сутки. И это по дороге, пусть и плохой. А если дорог нет совсем?

— Вот именно, — кивнул Калинин. — Мы запрашивали у авиапрома дополнительные машины под специфические задачи, но нам неизменно отвечают: «Берите У-2». А У-2 нужна хоть какая-то полоса. В тайге, в горах, в болотах её нет. Мы пытались объяснять: есть же автожиры, они могут садиться почти вертикально. Но нам отвечают: автожиры — военным, а вам, мол, и У-2 сойдёт. Сбрасывайте грузы с воздуха. — Он развёл руками. — Как будто почту можно сбросить в мешке, и она сама дойдёт до адресата. Или ампулы с вакциной. Или запчасть для трактора, которая весит полцентнера. Там потом коллективы такие замечательные письма шлют. Упоминая наши родословные во время поиска контейнеров.

Михаил задумался. В ЦИАМе, где он работал, тема автожиров иногда всплывала в кулуарных разговорах. Он вспомнил фамилию инженера Братухина, который занимался винтокрылыми машинами, и ещё одного конструктора — Юрьева, кажется. Тогда это казалось экзотикой, далёкой от дизелей. Но сейчас слова Калинина вдруг легли на ту почву, которая была подготовлена его давним интересом к авиации, — интересом, который он когда-то подавил в себе, когда Каганович сказал: «Занимайтесь своими делами».

— Вы знаете, — медленно произнёс Михаил, — автожир, при всех его достоинствах, всё равно требует разбега. Небольшого, но требует. А вот вертолёт... Есть работы в ЦАГИ, я читал о них ещё когда работал в ЦИАМе. Теоретически машина с несущим винтом может взлетать и садиться вертикально, без всякого разбега. Но на практике всё упирается в двигатель и редуктор. Вертолёту нужен мотор лёгкий, но мощный, с хорошим охлаждением на малых скоростях и, желательно, экономичный. А у нас таких нет.

— Вот видите, — грустно усмехнулся Калинин, — вы сами всё и объяснили. Так что мечтать о своём вертолёте для Наркомзема — это, увы, пока только мечтать.

Он допил компот и поднялся.

— Спасибо за компанию, Михаил Аркадьевич. И за мотоблок — отдельное спасибо. Если будут новости по испытаниям, пожалуйста, сообщите. Мы очень ждём.

Он ушёл, а Михаил ещё несколько минут сидел за столом, глядя на опустевшую тарелку. В голове его, как это всегда бывало, начала складываться картинка. Он не делал поспешных выводов, но похоже наклёвывается возможность утереть нос Воронину.

Вернувшись в ОКБ, он первым делом зашёл в расчётный сектор. Ветров сидел над графиками нагрузок для мотоблока и, увидев Главного, вопросительно поднял голову.

— Сергей, — сказал Михаил, — у тебя есть знакомые в ЦАГИ или ЦИАМе, кто занимается вертолётами? Мне нужна литература по винтокрылым машинам и двигателям для них. Прототипы или опытные работы.

Ветров задумался.

— Есть один товарищ, учились вместе. Он сейчас в ЦАГИ, в отделе аэродинамики. Кажется, у них там была какая-то группа по автожирам. Могу спросить.

— Спроси. Только без шума. С меня причитается.

Через три дня Ветров принёс тощую папку с оттисками статей из «Технических записок ЦАГИ» и одного немецкого журнала. Михаил читал их вечерами, делая пометки. Картина вырисовывалась неутешительная: вертолётостроение в Союзе находилось в зачаточном состоянии. Было несколько экспериментальных машин, но ни одна не пошла в серию. Двигатели для них брали от самолётов — в основном М-11, — но они были слишком слабы для вертикального взлёта и перегревались на висении. Редукторы ломались, лопасти не выдерживали нагрузок.

Михаил не спешил. Он понимал, что не знает этой темы, и не хватался за карандаш, чтобы немедленно чертить. Вместо этого он набросал в своём блокноте перечень вопросов: какой нужен вес? какой ресурс? какая система охлаждения оптимальна для висения? как обеспечить запуск в мороз? какой тип топливной системы — карбюратор или впрыск? И направился в Наркозём. Там с Калининым он актуализтровал задачи для машины. Что нужно будет таскать, как далеко и кто будет это обслуживать. Заместитель охотно рассказывал, поднимал документы и вызывал специалистов. Расстались они чуть ли не лучшими друзьями.

На следующей неделе он позвонил старому знакомому по ЦИАМу, ведущему инженеру по поршневым моторам, и, сославшись на «личный интерес», попросил подборку материалов по авиадвигателям воздушного охлаждения с непосредственным впрыском. Знакомый, не задавая лишних вопросов, пообещал прислать. Через несколько дней на столе у Михаила лежали отчёты по немецкому BMW-132, советскому М-25 и некоторым экспериментальным моторам.

Он читал их в обеденных перерывах — теперь, когда структура ОКБ работала как часы, у него появилось время, которого раньше не было. Михаил мог позволить себе думать о будущем.

Слухи о том, что Октябрьский интересуется авиационной тематикой, дошли до Кагановича через две недели. Нарком позвонил лично — не в ОКБ, а домой, на Большую Почтовую, поздно вечером. Михаил как раз собирался ужинать.

— Товарищ Октябрьский, — голос Кагановича звучал сухо, — Мы уже обсуждали Ваши приоритеты. Не распыляйте силы. Ваши прожекты можно отложить. Напоминаю: Вы подчиняетесь нам, а не наркозёму.

— Так точно, Лазарь Моисеевич, — ответил Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но меня интересует возможность создания лёгкого экономичного мотора для нужд Наркомзема. Ко мне обратился товарищ Калинин с просьбой подумать над двигателем для машины, способной садиться на неподготовленные площадки. Тема перспективна.

— Калинин? — переспросил Каганович. — Это тот, что из механизации? Допустим. Значит, не ваша личная инициатива. Это меняет дело. Но предупреждаю: занимайтесь этим в свободное время. Ваш основной проект — «Урал» и мотоблок.

— Помню, Лазарь Моисеевич. В Харьков выезжаю на следующей неделе.

— Вот и славно. И не вздумайте снова сорвать задачи. Мне докладывают о каждом вашем шаге.

В трубке раздались гудки. Михаил положил её и усмехнулся. Каганович, конечно, был недоволен, но пока терпел. И на том спасибо.

Через несколько дней в ОКБ заехал Серов. Он хотел пройти в кабинет без стука — как всегда, — но остановился. Взглянул на место которое Михаил приготовил для секретаря. Михаил уже неделю обещал найти себе секретаршу.

— Я слышал, вы полезли в авиацию, — сказал Серов, войдя с порога сказал чекист. — Решили составить конкуренцию Воронину на его поле? Ай яй... Товарищ Октябрьский.. Амбиции и обиды не дают покоя?— с усмешкой сказал Серов.

— Нет, — спокойно ответил Михаил. — Воронин делает моторы для истребителей и бомбардировщиков. А я хочу сделать мотор для вертолёта. Для тех, кто возит почту, лекарства и запчасти в тайгу. Это разные ниши. — и добавил подмигнув. — Ну и это само собой.

— Эх, а с виду взрослый солидный человек. — Серов достал папиросу, но, взглянув на Михаила, убрал обратно. — Не буду курить при детях... —и засмеялся вместе с Михаилом. Просмеявшись он вновь серьёзно добавил. —У меня есть доступ к некоторым закрытым материалам. В том числе по немецким вертолётам. Если хотите, принесу.

— Хочу, — кивнул Михаил. — Только без риска для вас.

Серов даже удивился..

— За меня не беспокойтесь. Я своё дело знаю. Вы надеюсь ещё не забыли, где я служу.

Через два дня он принёс папку с отчётами. Михаил углубился в чтение и с каждым часом всё яснее понимал, что задача, которую он перед собой поставил, — одна из самых сложных в его жизни. Но именно это и привлекало.

К концу июня у него в сейфе лежала первая концепция. Он не спешил её кому-либо показывать. Это был сырой набросок, в котором он перечислял основные требования: мощность — около трёхсот сил на крейсерском режиме, четырёхсот — на взлётном; вес — не более трёхсот пятидесяти килограммов с редуктором и вентилятором; воздушное охлаждение, звездообразная схема, непосредственный впрыск топлива; ресурс — не менее пятисот часов; запуск при температуре до минус двадцати пяти без подогрева; топливо — обычный автомобильный бензин, доступный в любом колхозе. В сейфе лежала его "Синица", а ворону он ещё скинет с неба.

Глава 16

Глава 16. «Гладко было на бумаге»

Москва, ЦАГИ — ОКБ-40, июль 1939 года

В начале июля Михаил Октябрьский собрал в маленьком конференц-зале ЦАГИ всех, кто в Советском Союзе имел хоть какое-то отношение к винтокрылым машинам. Приглашения были разосланы через Наркомат авиапрома — сухие, официальные, с печатью и регистрационным номером. Это стоило огромного труда. Бюрократия и инертность мышления иногда убивала Михаила. Явились почти все, кого он ждал. Братухин Иван Павлович — На правах мэтра. Камов Николай Ильич и Миль Михаил Леонтьевич молодые инженеры. Пришёл и Юрьев — патриарх, ещё до революции строивший модели геликоптеров, теперь — сухой старик с дрожащими руками, но ясным умом. Он до последнего сомневался в перспективах совещания. Но любопытство взяло верх.

— Товарищи, — начал Михаил, когда все расселись, — я собрал вас, потому что у меня есть для Вас подарок! Двигатель. Или, точнее, проект двигателя. Думаю заинтересует таких специалистов как Вы. Вот, смотрите.

Он развернул на доске лист ватмана с эскизом О-300 — семицилиндровой звезды воздушного охлаждения с непосредственным впрыском. Цифры, графики, разрезы. Миль первым подался вперёд, едва не опрокинув стул. Камов прищурился и начал быстро чиркать что-то в своём блокноте. Братухин же не верил глазам. Они переглянулись с Юрьевым. И в их взгляде промелькнула надежда. На воплощение их мечты.

— Триста сил на крейсерском режиме, четыреста на взлётном, — продолжал Михаил. — Вес без редуктора и вентилятора — триста килограммов. Воздушное охлаждение, непосредственный впрыск. Расход топлива — двести пять граммов на силу в час на крейсерском. Это вдвое экономичнее, чем М-11. Он не будет перегреваться на висении. Это предусмотрено отдельным узлом. Но мне нужен вертолёт, чтобы его испытать. А я ничего не понимаю в вертолётах. Поэтому я здесь.

В зале повисла тишина. Потом заговорил Камов — быстро, отрывисто, словно читал по пунктам:

— Нужен несущий винт диаметром не менее десяти метров. Автомат перекоса. Хвостовой винт для компенсации реактивного момента. Шасси. Фюзеляж — ферменный, из стальных труб, обшитый полотном. Но я бы предложил соостную схему. Давно уже работаю над данной тематикой.

— Подождите дорогой! — Миль вскочил. — Николай Ильич, вы не учитываете, что эта машина должна быть не просто экспериментальной, а пригодной для серии! Нужно продумать компоновку, центровку, доступ к агрегатам! Я предлагаю классическую схему — она проще в обслуживании, и к хвостовому винту легче подобраться. Это выглядит перспективнее.

— Согласен, — сказал Братухин. — У меня есть наработки по одновинтовой схеме с рулевым винтом. Мы её испытывали на ЦАГИ-11ЭА. Да, машина не пошла в серию, но опыт накоплен. Будет проще отталкиваться.

— И опыт этот говорит, что ваш ЦАГИ-11ЭА разбился, потому что редуктор рассыпался на сороковом часу! — резко бросил Камов. — Если мы хотим, чтобы эта машина летала, а не стояла на приколе, нам нужен принципиально другой подход к трансмиссии! Настаиваю на соосной схеме. В перспективе она даёт больше преимуществ.

Михаил поднял руку. Спор утихал. Тогда он смахнул стакан на пол. Звон развитого стекла привлёк внимание.

— Товарищи, — сказал он спокойно, — Ваша мечта на вертолёт сейчас также разобьётся о споры. Давайте по порядку. То, что вы предлагаете, — это проекты на годы вперёд. А мне нужна первая модель. Простая. Рабочая. Которая просто взлетит, сделает круг над аэродромом и сядет. Без пассажиров, без груза. Только пилот и топливо. Если мы сейчас начнём спорить о том, какой будет серийная машина, мы утонем в бумаге. Сделаем первый шаг. Потом второй.

Миль хотел возразить, но осёкся под взглядом Михаила.

— Тогда, — продолжил Михаил, — давайте пройдём по основным узлам. Несущий винт. Что у нас есть?

Обсуждение заняло два часа. Прошли по каждому узлу: автомат перекоса (решили взять за основу разработки Юрьева, но усилить шарниры), хвостовой винт (классической компоновки), шасси (трёхопорное, неубирающееся — простое и лёгкое). И наконец дошли до редуктора.

— Теперь редуктор, — произнёс Михаил и обвёл взглядом собравшихся. — Что у нас есть?

В зале повисла напряжённая пауза. Миль, единственный из всех, кто ещё сохранял бодрость, начал неуверенно:

— Есть редуктор от У-2, передаточное число — три и две десятых. Но он рассчитан на мощность в сто двадцать пять сил, а у вас — четыреста. Если поставить его на О-300, он рассыплется через час. Есть ещё редуктор от М-25 — он держит семьсот сил, но весит почти двести килограммов. Половину полезной нагрузки съест. Можно попробовать облегчённую версию, но я не уверен...

— Я уверен, — перебил его Михаил. — Не годится.

Он встал, подошёл к доске и начал чиркать мелом, продолжая говорить:

— Я прикинул нагрузки. Даже без детальных расчётов ясно: при передаче четырёхсот сил на несущий винт через редуктор с передаточным числом шесть к одному крутящий момент на выходном валу будет таким, что любой существующий авиационный редуктор или сломает зубья, или разобьёт подшипники. В лучшем случае — выдержит пятьдесят часов. В худшем — развалится на первом же взлёте. А вертолёт без редуктора — это просто мотор с пропеллером. Летать не будет.

Он повернулся к собравшимся.

— Мне нужна документация. Вся, какая есть. По авиационным редукторам. По судовым. По танковым. По лебёдкам и подъёмникам. Всё, что вы можете достать. Я хочу понять, из чего мы можем исходить.

Братухин молча встал и вышел — через 40 минут вернулся с кипой папок. Юрьев, обещал отчёты ЦАГИ за двадцатые годы. Миль просто сказал: «Я пришлю завтра. У меня есть кое-какие немецкие материалы».

Михаил забрал папки в ОКБ. Неделю заняло ознакомление. Он настолько достал по вопросам вертолётов ЦАГИ. Те предложили ему работу у них. Но с каждым днём росло понимание Михаила в данном вопросе. И на очередной встрече в ЦАГИ он уже уверенно оперировал знаниями по теме.. И работа в ОКБ закрутилась. Опытному цеху было велено найти оснастку для нарезки шестерён большого модуля — такой, какая не требовалась со времён царя. Тот лишь разводил руками —Где ж я её найду? Хуже пришлось литейщикам. Октябрьский лично контролировал их работу. Так как за большие количества брака могли и спросить в наркомате. И у него не было столько времени на освоение. На впрыске топлива пригодился опыт над топливной системой "Урала". Шаг за шагом двигатель обрастал комплектующими. Но главная проблема была в редукторе. Ну не было на данной момент материала и станков для создания хорошего редуктора. Тогда герой решил, нужен "временный" подход.

На через месяц Михаил собрал у себя тех же людей — Камова, Братухина, Миля, — а также своих сотрудников. На стол перед ними лёг новый чертёж.

— Я не буду рассказывать, как я к этому пришёл, — начал Михаил. — Скажу главное. На данном этапе сделать приемлемый вариант не получится. Всё упирается в материалы и станочный парк. Существующие авиационные редукторы не годятся. Они спроектированы для самолётов — там нагрузка равномерная, а на висении крутящий момент на валу несущего винта почти вдвое выше, чем в крейсерском полёте. Кроме того, вертолёт вибрирует — и редуктор должен держать эти вибрации, не разбалтываясь. Я перебрал всё, что есть: от судовых лебёдок до танковых трансмиссий. Ничего подходящего. Поэтому я предлагаю промежуточный вариант на сегодняшний день.

Он ткнул карандашом в чертёж.

— Моноблочный корпус. Никаких разъёмных половин — все внутренние полости растачиваются в сборе, чтобы обеспечить идеальную соосность. Две ступени. Первая — коническая пара с круговым зубом: она передаёт вращение от горизонтального вала двигателя к вертикальному валу несущего винта. Вторая — планетарная передача с тремя сателлитами: она понижает обороты и увеличивает крутящий момент. Передаточное число — шесть к одному. Подшипники — двухрядные роликовые, с коническими роликами, с запасом по динамической грузоподъёмности в три раза. Смазка — под давлением, с сухим картером и отдельным маслобаком, чтобы на висении масло не отливало от шестерён.

— Это... сложно! — выпалил Миль, разглядывая чертёж. — Очень сложно. Вы представляете, сколько времени уйдёт на изготовление? И как их производить в больших количествах, да нас пошлют с такими агрегатами!

— Сложно — да, — согласился Михаил. — Но зато его не надо будет часто чинить. Он будет сделан с запасом. Ресурс — не менее пятисот часов. Главное — регулярно менять масло и проверять подшипники по регламенту. Но так как знаю наших ремонтников, редуктор можно заменить целиком. Я предусмотрел быстроразъёмные соединения на входном и выходном валах. Два механика снимут его за сорок минут и поставят новый. Повреждённый — в ремонт, в мастерскую. Машина — снова в небо. Лучшего варианта в данный момент предложить не могу.

Камов долго молчал, разглядывая чертёж. Потом поднял голову и сказал:

— Если вы это сделаете, товарищ Октябрьский... это будет лучший вертолётный редуктор в мире. Но и самый сложный. Да и кто его будет изготавливать? У нас в ЦАГИ нет таких станков. Авиазаводы загружены военными заказами.

— Я знаю, — ответил Михаил. — Поэтому я прошу вас помочь мне достучаться до руководства. В одиночку я не пробью. Но если вы все — скажете, что такой редуктор нужен, и скажете это вместе со мной, нас услышат. Мне нужны материалы и доступ к заказу агрегатов. Станочного парка, для прототипов у меня хватит.

Он разложил на столе папку с письмами.

— У меня есть запрос от Наркомзема — Калинин просит вертолёт для доставки почты и лекарств в труднодоступные районы. Есть предварительная поддержка от Мехлиса — военные заинтересованы в связной и санитарной машине. Но пока без обещаний. Для того чтобы получить разрешение на два опытных образца, нужно решение Совнаркома. А Совнарком без одобрения Наркомавиапрома такое решение не примет. А Наркомавиапром скажет: «Нет мощностей». Я хочу, чтобы мы пошли к ним вместе. Чтобы они увидели: это не моя личная авантюра, а проект, который поддерживают все ведущие специалисты страны.

Посовещавшись они согласились. Ведь это был их шаг в небо.

Совещание в Наркомате авиационной промышленности состоялось через десять дней. Председательствовал заместитель наркома Дементьев — сухой, с жёстким лицом и манерой говорить так, словно он экономил слова. Неожиданно присутствовать захотели высокие начальники. Конструкторы даже испугались такого внимания. Обычно их тематика некого особо не интересовала. Присутствовать захотел Каганович (как куратор ОКБ-40 по линии Тяжпрома), Бенедиктов решил что его интересы хотят слить, лично приехал.(Наркомзем), представитель Наркомата обороны лишь был простой майор. Который до конца не понимал отчего такое внимание бесперспективной тематике. — в качестве приглашённых были геологи. Они не учувствовали в обсуждении, но повестка совещания была им интересна.

Докладывал Михаил. Он говорил четверть часа — коротко, по делу, без эмоций. Показал эскизы двигателя, редуктора, общей компоновки машины. Назвал сроки — год на два прототипа. Назвал стоимость — на цифрах у майора случилось короткое замыкание в голове. Столько денег на игрушки потратить. Лучше больше гаубиц сделать. Михаил же рассказал где будет сделан опытный прототип: мотор и редуктор — на опытном участке ОКБ-40, планер — в ЦАГИ. Материалы и доступ к станочному парку указаны в общей смете.

Дементьев слушал, не перебивая. Потом задал единственный вопрос:

— Зачем? У нас нет ресурсов на эксперименты. Все мощности загружены истребителями и бомбардировщиками. Вертолёты — это игрушки. Они никогда не станут массовыми. И прости конечно. Но столько денег угробить на 2 прототипа?! А если они разобьются, ещё раз тратиться?

И тогда поднялся Бенедиктов. Он говорил недолго, но каждое его слово било в цель.

— А кто будет доставлять почту в тайгу? Ваши истребители? Кто повезёт врача к роженице в горный аул? Кто доставит запчасти для трактора в распутицу? Вы, товарищ Дементьев, мыслите категориями войны. А я мыслю категориями жизни. Война это важно, не спорю. Но и о стране не нужно забывать. А страна останется с тысячами погибших в мирное время. Потому что там не дождутся помощи. Ей нужен транспорт для мест, где нет дорог и взлётных полос. У меня всё товарищи.

Следом поднялся представитель Наркомата обороны. Он был краток:

— Армии нужен связной аппарат, способный сесть на любой пятачок. Нужен санитарный — вывозить раненых с поля боя без аэродрома. Нужен корректировщик. Но за такие деньги! Даже если опустить данный вопрос. Встаёт организационный. Кто будет обслуживать, ремонтировать, обеспечивать. Как рассчитывать новые штаты. Ведь в старые он не подходит. Это совсем другая специфика. Идея нам нравится. Воплощение под вопросом. Целиком не готовы финансировать проект нашим ведомством.

Дементьев переглянулся с Кагановичем. Тот сидел мрачный, но молчал — он понимал, что спорить с двумя наркоматами, когда на столе уже лежат эскизы, бессмысленно. Лазарь Моисеевич передал записку председателю. Дементьев прочитав, подумал и произнёс:

— Хорошо. Два опытных образца. Срок — год. Финансирование — через Наркомзем и Военное ведомство пополам. Ответственный за проект — Октябрьский. Представить по готовности прототип для испытаний. Заседание окончено.

— Получилось, — спокойно сказал Михаил.

После совещания, когда все разошлись, Братухин подошёл к Октябрьскому. Они стояли в пустом коридоре, и старый вертолётчик, не скрывая волнения, сказал:

— Знаете, Михаил Аркадьевич, я пятнадцать лет ждал этого момента. Пятнадцать лет мне говорили, что вертолёты — это тупик. А теперь у нас есть шанс. Спасибо.

— Не благодарите пока, — ответил Михаил. — У нас есть год. Давайте работать. А как полетит—устроим день вертолётной авиации.

Глава 17

Глава 17. «Призраки прошлого»

Москва, август 1939 года

Лето стояло душное, грозовое. Михаил Октябрьский сидел за столом и смотрел на чертёж редуктора, но мысли его были далеко.

Последние недели он держался. Держался на работе, на том, что требовало его постоянного присутствия. Сначала — эскизы мотоблока, которые он сам перечерчивал после того памятного банкета. Потом — структура ОКБ, которую он выстраивал, распределяя обязанности, обучая заместителей, заставляя их принимать решения. Потом — редуктор, который он проектировал почти не выходя из ОКБ. Всё это требовало полной отдачи, и он отдавал себя без остатка. Но теперь, когда проекты пошли своим чередом и его пристального внимания больше не требовалось, пустота, которую он так старательно заливал работой, снова зияла внутри.

Он всё чаще ловил себя на том, что смотрит не на чертёж, а в окно. Вспоминал о ней.

Их последний разговор был ужасен. Он пришёл к ней после того, как уже несколько дней не появлялся — работа, бесконечные совещания, командировки. Она встретила его на пороге своей квартиры с таким лицом, что он сразу всё понял. Дальше были слова — резкие, злые, отчаянные. Она кричала, что устала ждать, что он не любит её, а любит только свои моторы. Он пытался объяснить, но слова путались. В какой-то момент она замахнулась и ударила его по щеке — не больно, скорее обидно. Он развернулся и ушёл. С того дня прошло почти четыре месяца.

Четыре месяца, которые герой заполнял. «Урал» прошёл испытания, мотоблок ждал опытного образца, вертолётный редуктор обретал очертания. Вокруг него кипела жизнь, а он существовал в ней — работал на износ, не чувствуя ни радости, ни боли. Девушки всё так же оказывали ему внимание — лаборантки в НИИ, официантки на банкетах, даже одна из сотрудниц ОКБ, новая чертёжница, как-то оставила на его столе яблоко с запиской. Он прочитал, порвал и выбросил. Искры не было.

Он пытался обмануть себя, пытался убедить, что всё в порядке. Но ночью, когда затихали станки и он оставался один, тишина давила на уши, и он снова видел её лицо. Оксана. Его Оксана. Девушка, которая когда-то, смеясь, сказала ему под струи поливальной машины: «Взял бы и сделал лучше». Которая верила в него, когда он сам в себя не верил. Которая была его аксиомой — чем-то настолько постоянным, что он воспринимал её как данность. Как же он ошибался.

И он потерял её. Потерял, потому что был занят. Потерял, потому что не заметил, как она устала ждать.

В середине августа он принял решение. Пойти и поговорить. Не писать, не звонить — прийти лично. Она имела полное право послать его. Она могла не захотеть его видеть. Но он должен был попытаться. Потому что недосказанность, повисшая между ними, жгла сильнее любой пощёчины.

Он вышел из ОКБ пораньше, никого не предупредив. Заехал в цветочный магазин на Кузнецком — там, где они когда-то гуляли после спектакля. Купил букет белых астр — она любила именно белые. И которые вызывали в нём приятные воспоминания. Потом зашёл в кондитерскую и взял её любимые пирожные — эклеры с заварным кремом. Продавщица, пакуя коробку, улыбнулась: «Девушке?» Он кивнул и вдруг поймал себя на том, что улыбается в ответ. В груди разливалось тепло, которого он не чувствовал уже много недель. Он представил, как она выйдет из своего учреждения, увидит его — и замрёт. А он подойдёт и скажет... Он ещё не придумал что. Но верил: слова найдутся.

У здания, где она работала, он устроился на скамейке в тени старого дуба. До конца рабочего дня оставалось полчаса. Он сидел и прокручивал в голове варианты. Вот она выходит, видит его — и её лицо озаряется улыбкой. Она бросается к нему, он прижимает её к себе, и всё плохое остаётся позади. Или — она выходит, видит его, останавливается. «Зачем ты пришёл?» — спрашивает холодно. Он протягивает ей цветы и говорит: «Потому что я люблю тебя». В жизни он редко говорил эти слова. Но сейчас они казались самыми простыми.

Пробило шесть. Двери открылись, и на улицу начали выходить люди. Михаил поднялся, поправил воротник, взял букет и коробку и сделал шаг навстречу судьбе. И тут он увидел её.

Оксана вышла из дверей и на мгновение остановилась, поправляя локон волос. Сердце Михаила пропустило удар. Она была всё та же — лёгкая, быстрая, с ямочками на щеках. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть её, но тут она повернулась. Оксана направилась не к трамвайной остановке, а в противоположную сторону — туда, где у края тротуара стоял длинный чёрный ЗиС.

Из машины вышел мужчина. Высокий, холёный, в дорогом светлом костюме и шляпе, которую он носил с той небрежной элегантностью, какая бывает только у людей, никогда не знавших нужды. Он взял Оксану под руку — и она не отстранилась. Более того — она подняла голову, улыбнулась ему и поцеловала. Не в щёку — в губы. Легко, привычно, как целуют того, с кем уже давно и близко знакома.

Она уже собиралась сесть в машину, когда её взгляд скользнул по тротуару — и наткнулся на Михаила. На долю секунды их глаза встретились. Он увидел, как что-то дрогнуло в её лице — узнавание, тень прежней нежности, а может быть, жалость. А потом она отвернулась. Просто отвернулась — к тому, кто держал её под руку. И села в машину.

Цветы выпали из пальцев Михаила. Коробка с пирожными шлёпнулась на брусчатку, и эклеры, разлетевшись, рассыпали крем по пыльному асфальту. Как и надежды Михаила.

Он стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел, как чёрный автомобиль плавно отъехал от тротуара и скрылся за поворотом. Где-то на краю сознания билась мысль: он видел этого человека раньше. Где? Когда? Холёное лицо, уверенная походка...

— Миша? Миша, ты меня слышишь?

Кто-то тряс его за плечо. Он с трудом сфокусировал взгляд. Перед ним стояла Света, подруга Оксаны. Она что-то говорила — быстро, взволнованно, — но слова доходили с трудом, как сквозь вату. Смысл ускользал. Он уловил только отдельные обрывки: «...уже месяц...», «...все говорят...», «...не расстраивайся...».

— Кто это? — перебил он, и собственный голос показался ему чужим.

Света осеклась, посмотрела на него с жалостью и тихо ответила:

— Ну ты что, Миш, это же единственный друг товарища Воронина.

Рыков. Александр Иванович Рыков. «Русский Ситроен». Правая рука гения. Тот самый человек, чьё имя он видел в газетах рядом с именем того, кто когда-то назвал его посредственностью.

Земля ушла из-под ног.

Он не помнил, как попрощался со Светой. Не помнил, как пересёк улицу. Очнулся он в такси — кажется, или просто поймал первую попавшуюся машину. Водитель, пожилой дядька в кепке, обернулся и спросил: «Куда едем, товарищ?»

Михаил хотел сказать «домой», но вместо этого произнёс совсем другое:

— Туда, где можно выпить.

Глава 18

Глава 18 "Будущее" Таксист привёз его к ресторану на Садовом — из тех, куда пускали не только по брони. Михаил расплатился смятой купюрой, не глядя на сумму. Из распахнутых дверей доносилась музыка — играл небольшой оркестр, — смех, звон посуды, запах дорогого табака и жареного мяса. Он постоял у входа, разглядывая освещённые окна. Представил, как войдёт, сядет за столик, закажет водки, и внутри всё перевернулось. Там были люди. Пары. Они смеялись, держались за руки, танцевали. Но неожиданно пошёл прочь.

Ноги сами понесли его по переулкам. Он не выбирал дорогу. Просто шёл, засунув руки в карманы, и смотрел под ноги. В голове крутилось одно и то же: её лицо, холёная физиономия Рыкова. «Русский Ситроен». Человек, который даже не знает, что отнял у него последнюю аксиому.

Михаил стиснул зубы. Он представлял, как подходит к этому франту в шляпе. Бьёт — резко, без предупреждения, чтобы слетела эта дурацкая шляпа, чтобы кровь пошла носом. Он даже ускорил шаг, словно и вправду шёл к нему через весь город. Но через минуту дыхание выровнялось, а картинка перед глазами сменилась другой. Рыков лежит на асфальте, Оксана проклинает его. Михаил Октябрьский, стоит с разбитыми кулаками — жалкий, пьяный, ничего не доказавший. Нет. Не кулаками. Он остановился у витрины магазина и уставился на своё отражение — взлохмаченное, с безумными глазами. —Ты мне ещё ответишь, капиталист хренов. Но так, чтобы запомнил на всю жизнь. И твой хозяин тоже.

Это была цель. Холодная, ясная, отложенная до подходящего момента.

Через квартал ему попался винный магазин. Внутри пахло кислым вином и ящичной стружкой. Продавщица, усталая женщина в застиранном халате, окинула его подозрительным взглядом — Что нужно? Если не покупаете-идите на улицу.. Не мешайте торговать. — Коньяк. Самый дорогой. — уверено сказал Михаил. Как его учил отец. Потом заметил на прилавке батон сырокопчёной колбасы, твёрдой, как деревяшка. Кивнул на неё. Продавщица испугалась. Манера говорить инстинктивно давила на неё. Она молча взвесила и завернула в газету. Только когда он вышел, из подсобки выглянул директор. —Тамара!!! Сколько раз тебе говорили.. Думай когда с кем то говоришь. Ты видела его взгляд и манеру держатся? Как бы не было теперь проблем..

А на улице Михаил даже не вспоминал о хабалке. У него в голове был вопрос. Куда теперь? Домой? К Серову? В ОКБ? Но в голове раз за разом возникал адрес.. Он пришёл в себя уже на лавочке у подъезда. Старый дуб, качели, песочница. Дом номер восемь по Спиридоньевскому. Как добрался — не помнил. Просто шёл и шёл, а потом оказался здесь. Он поднял голову и посмотрел на окна. Третий этаж. Свет горел. Как и огонь в его мыслях.

Он представил, как поднимается по лестнице. Стучит в дверь. Ему открывают— и видят его. В мятой рубашке. Сломленного. С бутылкой и колбасой в руках. «Здравствуй, Валерия. Я тут мимо проходил. Решил зайти. Нет, я не пьян. Тут решил вспомнить о тебе.». Фу, Октябрьский. Его передёрнуло от отвращения к самому себе. Она была добра к нему. Она сидела в его кабинете, смеялась над его шутками. И показала своё расположение. А он? Он не уделял и ей внимания. Не звонил. Не приходил. А теперь является вот так, побитый и жалкий, и хочет, чтобы она его выслушала? Потому что ему плохо? Потому что от него ушла другая женщина? Какая мерзость! Но уйти он тоже не мог. Что-то держало его на этой лавочке. Но ему как то не хватало решимости. Он решил ею подзаправится. Открыл портфель и достал газету от колбасы. Аккуратно расстелил на лавочке. Достал из песочницы чашечку — маленькую, гранёную, которую сполоснул коньяком. Надеясь , что дети не обидятся. Наломал колбасу. Откупорив бутылку , ещё мгновение сомневался.. Но всё же налив до краёв выпил. Но буря внутри-не стихала.

— Молодой человек, — раздался голос справа, — не гоже так. Пить в одиночестве. Да ещё и на улице, как этот, как его...

Михаил поднял голову. Рядом с лавочкой стоял мужчина лет тридцати пяти, в добротном, но слегка помятом костюме, с портфелем и в очках с тонкой металлической оправой. Он был чисто выбрит, но с уставшим лицом . Видно было, что человек много работает и мало спит. В петлице — значок депутата Моссовета. На правой руке — след от чернил, въевшийся в кожу. Не простой человек...

— ...как алкоголик, — закончил он извиняющимся тоном. — Простите за прямоту. Просто проходил мимо, смотрю — сидит человек, а компании нет. Дай, думаю, подойду. Жена после моей болезни не одобряет. А тут вы — ну прямо сам Маркс послал.

Михаил невольно улыбнулся. Что-то в этом человеке располагало — не навязчивость, а спокойная, уверенная манера держаться. Он кивнул на лавочку:

— Садитесь. Чашечка есть только одна, Дети больше не оставили. Рачительные оказались.. — улыбался Михаил.

— А я не брезгую. Мы же советские люди. Всё общее. Даже болезни! — и засмеялся.

— Ну тогда за единение в советском государстве! — незнакомец выпил залпом. Серьёзный человек, подумал Октябрьский.

— Михаил Георгиевич — он протянул руку. — Первухин. Нарком электропромышленности.

— Октябрьский, — ответил Михаил, пожимая руку. — Михаил Аркадьевич. Тёзка, стало быть.

— О, как тесен мир, — Первухин улыбнулся, но ничего не добавил. Михаил заметил, как на мгновение дрогнули его пальцы — узнал. Знал, кто перед ним. Но не подал виду. Сделал вид, что слышит впервые.

Михаил налил ему, потом себе. Выпили. Закусили колбасой.

Они говорили обо всё на свете. Первухин умел слушать. А Михаил наконец мог выговорится. Августовский вечер был тёплым, тихим. Где-то далеко протарахтел трамвай. Из открытого окна на третьем этаже доносилась приглушённая музыка — патефон играл что-то из Утёсова.

— Что же вы, Михаил Аркадьевич, о одиночестве-то? — спросил Первухин, разглядывая свой стаканчик. — Я, признаться, слышал о вас. Много слышал. И не подумал бы. Вы и один. Не каждый в вашем возрасте может похвастаться таким портфелем проектов и достижений.

— Что толку с них — Михаил усмехнулся. — Если ты всегда второй.

— Что есть... конкуренция, скажем так. Слышал.

— Конкуренция, — повторил Михаил. — Красивое слово. А по факту — сидит один человек в своём Серебряном Бору и даже не знает о моём существовании. А мои проекты-это то чем заниматься Воронину не хочется. Ведь если берётся Воронин — лучше не сделать! Так-то и меня назвал когда-то. посредственностью. Не генератор. Не творец. А просто тот, кто улучшает чужое.

Он плеснул ещё коньяка. Выпил, не закусывая.

— Я ему доказать хотел. Учился, работал как проклятый. Организовывал ОКБ с нуля! Но даже не приблизился к творениям Алексея Николаевича. Теперь ещё и Рыков. Увёл единственную-в ком я не сомневался. "c'est la vie". Так бы наверное выразился, этот лягушатник.

Первухин слушал, не перебивая. Выпил свой круг. Потом аккуратно поставил стаканчик на газету и сказал:

— А знаете, Михаил Аркадьевич. Я ведь тоже не сразу наркомом стал. Начинал в котельном цехе, простым инженером. И тоже был кое-кто, кто считал меня пустым местом. Но мне повезло: меня заметили. Дали дело. И я справился. Теперь вот — целая отрасль. Не потому что я самый умный. А потому что я знаю, как собрать вокруг себя толковых людей и заставить их работать. Не всё в этом мире черное и белое. Как и есть недостижимые цели. Но всегда можно сменить правила! А знаете, зачем я вам всё это говорю? У меня к вам предложение. Бросайте вы эти моторы, поршни, неблагодарных начальников — всё! Идите ко мне. В электропромышленность. У нас — непаханое поле. Радиоэлектроника, автоматика, системы управления. Всё, куда ни брось взгляд. Вы будете первым! Нам нужны такие люди, как Вы. Не бюрократы. А те, кто может придумать новое. Организовать людей! Видеть на перспективу.

Михаил поднял голову. Он хотел было ответить резкостью — сказать, что не нуждается в жалости, — но осёкся. Первухин смотрел на него серьёзно, без тени снисхождения. Это не было жалостью. Это было деловое предложение.

— Вы серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно. Мне нужен зам по научной части. Человек, который понимает не только в «железе», но и в перспективе. Который может обозначить направление. Системно подойти к реалиям. Вы же это умеете. Я вижу. Вы только недавно, обрисовали мне использование радиоуправляемого трактора. Который сам всё вспашет или уберёт урожай. Я прав?

Михаил невольно усмехнулся.

— Да. Это высвободит людей. Машина к тому же не ошибается и не устаёт.

— Вот! — Первухин хлопнул себя по колену. — Вот об этом я и говорю. Вы даже не замечаете, как формулируете будущее! За вашей концепцией целые отросли! —Первухин даже взял за плечи Михаила. — Это дар. И этому дару не место в тени Воронина. У нас вы будете первым. Не вторым, не догоняющим. Первым.

Михаил долго молчал. Предложение было заманчивым. Оставить всё — уйти в новую сферу и начать с чистого листа. Без оглядки на Воронина. Без постоянного чувства, что ты — второй. Первым.

Он уже открыл рот, чтобы сказать «я согласен», но вдруг осёкся. Не сейчас. Сначала довести дела.

— Не могу, — сказал он наконец. — Не сейчас. У меня проекты. Если я уйду сейчас, они всё похоронят. Вы же знаете, как это бывает: уходит главный конструктор — и проект закрывают.

Первухин кивнул. Он не выглядел разочарованным. Скорее — понимающим.

— Я ожидал такого ответа. И, признаться, уважаю Вас за него. Но моё предложение остаётся в силе. Если когда-нибудь надумаете — приходите. Дверь открыта. Будущее ждёт нас, Тёска.

В этот момент с третьего этажа раздался женский голос — звонкий, чуть насмешливый:

— Ромео! Ты ещё долго будешь сидеть? Дочка скоро спать ляжет. Решайся скорее!

Первухин поднял голову, потом посмотрел на Михаила и понимающе усмехнулся.

— Кажется, это вам. ммм.. Пылаевы. Интересный Вы человек. Но Валерия это хороший выбор. — Он встал и отряхнул брюки. — Не буду мешать. Удачи, Михаил Аркадьевич.—и добавил уходя..— На свадьбу обязательно пригласи..

— Конечно, — ответил Михаил, Первухин подмигнул — и быстрым шагом пошёл в соседний подьезд.

Михаил остался снова один. Поднял голову и посмотрел на балкон. Штора колыхнулась. Она всё это время видела его из окна и ждала. Не гнала, не звала — просто ждала. И мать её, видимо решила ускорить процесс. —Интересная будет теща.. Жить надо подальше. Камчатка говорят красивый край... — улыбнувшись своей шутке, Михаил поправил воротник. Пригладил волосы. И пошёл к подъезду. Впервые за этот бесконечный день он не чувствовал ни гнева, ни стыда, ни отчаяния. Только странное, забытое чувство, похожее на надежду.

Глава 19

Глава 19 "Решение"

Он поднялся на третий этаж, чувствуя, как с каждым шагом уверенность тает, уступая место привычному холодку в груди. Дверь была обита чёрным дерматином, с медной табличкой «Пылаевы». Михаил постоял перед ней, собираясь с духом, и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась почти сразу — словно она ждала за порогом.

Валерия стояла в дверном проёме. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Он видел в её глазах выражения: тревога, облегчение, обида. Она не улыбалась, но и не гнала его. Просто смотрела и ждала. И молчание затягивалось.

— Проходи, — сказала она наконец, отступая в глубь прихожей. Голос был ровным, без холода, но и без тепла. — Хоть покормлю.. Одна кожа осталась. — Михаил шагнул в прихожую.

Из гостиной действительно донёсся шорох. В проёме возникла Маргарита Сергеевна. Она окинула гостя быстрым, цепким взглядом, каким оценивают коня перед покупкой. Задержала взгляд на его помятом пиджаке и грязных ботинках. Чуть приподняла бровь.

— Добрый вечер, молодой человек. А мы уж думали, вы там до утра сидеть будете. Дочка. Приведи его в порядок.

— Ну что Вы, не нужно. — сказал Михаил. — То есть... Я быстро и сразу уйду..

— Ну уж нет. Михаил. Вы лицо прогресса СССР, — отрезала она и вдруг, смягчившись, добавила: — Даже если оно слегка помято и не накормлено. Лера, проводи гостя на кухню. Я пока почищу его одежду.

Она взяла верхнюю одежду и рубашку. Валерия же провела его на кухню и поставила разогреваться суп. Он сел на край стула, не зная, куда деть руки. Она — на стул напротив. Между ними повисло всё то, что не было сказано за месяцы молчания.

— Ты зачем пришёл? — спросила она тихо. — Просто скажи честно. Без этих твоих... инженерных формулировок.

— Я не знаю, — ответил он. — Я просто шёл. А потом оказался здесь. Меня тянуло к тебе. Это глупо, да?

— Глупо, — согласилась она. взяла тарелку для супа. — Ты исчез. Месяцами ни звонка, ни весточки. Даже в наркомате не подходил! Я тебе что собачонка?! Бегать за тобой должна.. — повысив голос , она на эмоциях бросила тарелку.. Звон посуды привлёк внимание. Заглянула Маргарита Сергеевна..

— Лерочка, всё хорошо?

— Да мама.. Михаил уже собирается уходить..

Он хотел ответить «да», но осёкся. Она заслуживала правды, а правда была куда сложнее.

— Я пытался заглушить то, что у меня внутри.— тихо сказал он.. Маргарита Сергеевна, будучи умной женщиной вышла с кухни и прикрыла дверь. —Сначала — работой. Потом — алкоголем. Потом — чем попало. Не помогло. — Он помолчал. — Я не хочу больше притворяться. Я не могу быть нормальным. Не умею. Но если ты меня выгонишь сейчас... я пойму. Честно пойму.

Валерия долго смотрела на него. Потом встала, подошла к серванту, взяла что-то с полки и вернулась. В руках у неё было кольцо — Она протянула его ему.

— Возьми. Когда будешь готов, сделай это сам...

Валерия смотрела на него, не шевелясь. Когда он уверено взял его. она сказала:

— Пойдём.

— Куда?

— Гулять. Ты и я. Нам многое нужно обговорить. Но сначала покормить.

Когда они собрались, Папа Валерии спросил лишь одно.— Ты осознаёшь? —Михаил уверенно кивнул . Мама Валерии отдала его почищенную одежду. Августовская ночь дышала теплом и запахом лип. Они шли по пустым переулкам, мимо тёмных витрин и спящих дворов. Говорили обо всём и ни о чём. О ЦИАМе. О дурацких шутках Карпова. О вертолёте. О маме, которая всё пытается выдать Валерию за какого-то хозяйственника из Наркомзема. О том, как трудно быть гением и как ещё труднее — быть рядом с гением.

— Ты меня пугаешь иногда, — сказала она, когда они вышли к Москве-реке. — У тебя бывает такой взгляд... будто ты не здесь. Будто ты продумываешь что-то внутри себя, и никто тебе не нужен в такие мгновения.

— Я всегда думаю, — признался он. — Это самая большая проблема...

— Я не понимаю всех твоих мыслей. Но когда ты со мной — буду стараться понять и принимать тебя таким.. Главное будь рядом.

Он остановился и посмотрел на неё. В лунном свете её лицо казалось фарфоровым — тонким, хрупким, нереальным. Он взял её за плечи и неуклюже, почти неловко притянул к себе.

— Я постараюсь, — сказал он. — Честное слово инженера.

Она засмеялась и уткнулась лицом в его плечо.

Домой они вернулись глубокой ночью. И долго стояли у подъезда. Никто из них не хотел нарушать момента. — А почему ты никого не приглашал к себе? Я узнавала.. — ответила на на немой вопрос.. — Даже многие не знают , что тебе выделена квартира.. Что Вы скрываете товарищ Октябрьский? — она смешно ткнула его в плечо пальцем. —Обстановка.. Дорогая мебель, сервизы из фарфора. Дорогие картины и конечно персидский ковер. —он посмотрел на ошарашенное лицо Валерии. —Всего этого у меня нет. Быт мой спартанский: стол, стул, книжный шкаф, продавленный диван. На подоконнике сиротливо стояла ваза для цветов — подарок коллег. На стенах — ни одной картины, хотя есть приколотый кнопками чертёж редуктора. — перечислял сквозь смех Михаил. Даже неудобно кого то звать. —Дурак! Нельзя так шутить! Я же чуть на шею тебе не бросилась от меркантильности! — со смехом отозвалась ему девушка. — Так и знал.. А с виду приличная девушка.

Она засмеялась и прижалась к нему. С 4 этажа на них поругалась женщина.. Где то подхватила собака залаяв. Время пришло прощаться. Уже заходя она его поцеловала. Он обнял её, чувствуя, как её дыхание постепенно становится ровным и глубоким. И улыбаясь она отпрянула в подъезд. А Михаил побрёл домой.. Напевая незатейливую песенку...

Глава 20

Глава 20. Вертолёт

Сентябрь 1939 года выдался суматошным. Два прототипа, собранные из узлов, привезённых из ЦАГИ, стояли в сборочном цехе ОКБ-40, но до полноценных машин им было далеко. Конструкторы из ЦАГИ — Камов, Миль, Братухин и Юрьев — казалось работали круглосуточно, но каждый спор отнимал часы, а иногда и дни. Михаил Октябрьский, в свою очередь, метался между лабораториями ОКБ и МАИ, где его люди, вооружённые новейшими приборами, пытались довести до ума редуктор и автомат перекоса. Вертолёт делали на скорую руку, и это чувствовалось во всём — в вибрации, в перегреве подшипников, в том, как лопасти начинали плясать на определённых оборотах. Большое подспорье было в прототипах ЦАГИ.

Споры начались ещё на стадии эскизов. Камов, молодой и горячий, настаивал на соосной схеме, утверждая, что она обеспечит лучшую управляемость и компактность. Миль, чуть старше и осторожнее, доказывал, что классическая одновинтовая схема с рулевым винтом надёжнее и проще в обслуживании. Они спорили до хрипоты, и их голоса разносились по всему цеху. Каждый был по своему прав. И обо были не правы.

— Вы не понимаете! — кричал Камов, размахивая чертежом. — Соосная схема — это будущее! Два винта, вращающихся в разные стороны, компенсируют реактивный момент без хвостовой балки! Машина станет короче, маневреннее, проще в пилотировании! Её можно сделать легче! Ваша схема тупик..

— А вы не понимаете, что такое серийное производство! — парировал Миль. — Классическая схема отработана на автожирах, у нас есть опыт ЦАГИ-11ЭА. А ваша соосная — это сплошные неизвестные! И где вы возьмёте редуктор для неё? У нас едва один редуктор довели, а вы хотите два? А производить где? Столько не отработанных узлов. Прототипы наши строились под известные проблемы. С нуля бы мы делали вертолёт-годами!!!

— Хватит! — рявкнул Михаил, хлопнув ладонью по столу. — Никакой соосной схемы на первом прототипе! Мы строим базовую машину, чтобы отработать двигатель, редуктор и систему управления. Нам нужно поднять её в воздух, а не решать все инженерные задачи мира за один месяц. Товарищ Камов, ваша схема — это второй прототип. Если захотите, докажете её в следующей машине. А сейчас — делаем классику.

Камов хотел возразить, но осёкся. Он видел, что Михаил не шутит. Миль облегчённо выдохнул, но в его взгляде читалось: «Я же говорил».

Михаил лавировал между ними, как между скалами. Он давал каждому возможность высказаться, но решения принимал сам. И когда Миль начал спорить о материале лопастей, а Камов — о длине хвостовой балки, Михаил просто поднял руку и сказал:

— Мы не строим идеальный вертолёт. Мы строим первый вертолёт. Запомните это. Все ваши усовершенствования — во вторую очередь. Сейчас — только то, что нужно для полёта и опытной эксплуатации.

И они работали. В ОКБ-40 лаборатория превратилась в круглосуточную мастерскую, где инженеры испытывали узлы, а механики тут же их перебирали и дорабатывали. В МАИ, в лаборатории аэродинамики, студенты и преподаватели, привлечённые к проекту, проводили продувки моделей винтов в аэродинамической трубе. Их энтузиазм передавался и в ОКБ вместе с данными.. И чертежи переделывали на ходу. Люди чувствовали причастность к будущему.

Испытания начинались с привязных полётов. Вертолёт, прикреплённый к земле тросами, поднимался на полметра и зависал, а инженеры с приборами измеряли вибрацию, температуру масла, нагрузку на лопасти. Первые полёты были кошмарными. Вертолёт трясся, как в лихорадке, редуктор грелся до ста градусов, а лопасти, вместо того чтобы держать ровный угол, начинали плясать, как пьяные. Михаил через неделю испытаний понял. Конструкторы-словно слепые котята.. Шли вслепую в решениях и задачах. Ведь ЦАГИ застали репрессии. И многих конструкторов перебрасывали в шарашки.. Ему повезло с Камовым и Милем. Их назначали на завод руководителями. Но правда завода ещё не было. Два талантливых конструктора, дали огромный багаж знаний Октябрьскому. От мыслей его оторвал крик..

— Остановите! — крикнул Егоров, сидевший в кабине. — У меня такое чувство, что сейчас отвалится хвост!

Михаил, стоявший у пульта с секундомером в руках, молчал. Миль и Камов переглянулись, и на их лицах отразилась тревога. Михаил ждал... Нужны ещё показания.. Ещё чуть чуть.. Продержись родная... И выждав подал сигнал на остановку.

— Вибрация на тридцать процентов выше расчётной, — произнёс Ветров, изучая показания приборов. — Нужно менять конструкцию лопастей. Михаил Аркадьевич. Материал бы.. Последний пошёл на эту партию..

— И редуктор, — добавил Карпов. — Зубья шестерни уже начали выкрашиваться. Нужно подстраховаться. А то сорвём испытания.

— Добро, всё будет. Пишите запрос. Поеду в наркомат — коротко сказал Михаил.

И они раз за разом, отрабатывали решения и проблемы. За две недели в лаборатории МАИ перебрали десяток вариантов лопастей, пытаясь найти нужный профиль. В ОКБ-40 Карпов и Гаврилов пересобрали редуктор, укрепив корпус и заменив материал шестерён на более прочный. Помогли материаловеды. Специально для прототипа, выделили экспериментальный сплав. Алексей Тихонович Туманов, лично распорядился. Октябрьский обратился в Всесоюзный институт авиационных материалов (ВИАМ), когда шестерни снова и снова не давали нужный ресурс. А Студенты из МАИ приносили результаты продувок, и эти цифры тут же ложились на стол Ветрова.

К концу сентября первый прототип был готов к свободному полёту. Испытания продолжались, и каждый из них выявлял новые проблемы: то масло текло, то тросы управления растягивались. Работа кипела в три смены, и Михаил почти не видел Валерию. Она приезжала к нему в ОКБ, иногда оставляя выпечку на столе. Весь коллектив так подсел на них, что приход Валерии сопровождался улыбками. Михаил несмотря на огромный фронт работ, старался уделить ей время. Как то они сидели в кабине вертолёта, он рассказывал ей о перспективах. Она всегда его слушала.

— Мы сделаем будущее, — сказал он ей. — Я верю.

— Я знаю, — ответила она, поправляя его воротник. — Ты всегда делаешь то, что задумал. Только не забывай есть, товарищ из будущего!

— Так точно, разрешите бегом? — нелепо козырнул ей и они засмеялись. В эти мгновения, он был счастлив.

Первый свободный полёт состоялся в середине октября. Полигон под Москвой встретил их холодным утром. Вертолёт поднялся в воздух на два метра, и Егоров, державший штурвал, начал медленно двигать рычагами. Машина висела в воздухе ровно, без вибраций, и Михаил, стоявший внизу, сжал кулаки — получилось. Миль и Камов, забыв о своих спорах, обнялись. Братухин с Юрьевым расплакались. Их специально пригласили на первый полёт. Они заслужили этого больше всего, не веря что дожили до него.

Но радость длилась недолго.

Едва вертолёт коснулся земли, а двигатель остыл. Началось ожидаемое. Военные. Их представитель стоял в стороне и по выражению лица было понятно- Военные не отстанут.

— Товарищ Октябрьский! — выпалил он, когда люди немного отошли от радости. — Машина — чудо. Мы докладываем наверх. Армия забирает её. Немедленно вооружить пулемётом, поставить броневые листы на кабину — и на фронт! В Финляндию! Скоро она очень понадобится. Сколько сможете сделать к зиме?

— Не торопитесь, — охладил пыл военного. — Машина ещё сырая. Ей нужно отработать ресурс, пройти полные испытания.

— Война не ждёт! — майор почти кричал. — Вы понимаете, что это за машина? Она может эвакуировать раненых, доставлять боеприпасы, корректировать огонь! Мы не можем ждать!

— А вы понимаете, что если мы сейчас поставим пулемёт и броню, машина станет тяжелее на полцентнера? Она не взлетит! — вмешался Камов. Но тут же осознал. Не надо вмешиваться.

Майор недовольно посмотрел на него, но Михаил успел вмешаться.

— Товарищ майор, — Михаил подошёл к нему и положил руку на плечо, — я не против вооружения. Но сначала — испытания. Надёжность превыше всего. Мы доведём машину до ума, а там — посмотрим. Я сам приду к вам с предложениями. Ваши интересы будут учтены.

Майор нехотя кивнул, но было видно, что он уходит недовольным.

В тот же день в ОКБ-40 приехал Калинин. Узнав о том, что военные хотят забрать машину, он пришёл в ярость:

— Это наша машина! Наркомзем давал деньги, мы её заказывали для гражданских целей! А армия как всегда — всё лучшее себе! Так не пойдёт. Будем обращаться в совнарком.

— Успокойтесь, Аркадий Семёнович, — сказал Михаил. — Война — это серьёзно. Если вертолёт сможет помочь на фронте, это будет лучшая реклама для вашего ведомства. Представьте: машина, созданная для мирных нужд, спасает жизни солдат. Кто потом откажется от такой техники? Но я не позволю военным забрать её прямо сейчас. Сначала мы доведём её до ума. Я обещаю вам: гражданский вариант будет, и он будет лучше военного в том, что касается комфорта и экономичности. Я не забыл, кто меня поддержал в трудную минуту.— доверительно добавил Октябрьский.

Калинин вздохнул тяжело, но успокоился. Он понимал, что Михаил говорит дело.

Той же ночью, когда все разошлись, Михаил сидел в кабинете и перебирал эскизы. Он знал, что война с Финляндией может стать шансом для его машины. Если она покажет себя в боевых условиях, никто больше не посмеет назвать вертолёт «игрушкой». Он открыл чистый лист и начал чертить. Крепление для пулемёта — два кронштейна под фюзеляжем, чтобы можно было быстро установить оружие. Тогда нужно система подачи и управления огнём. Это вес. А что делать если заклинит? Как поведёт себя машина при отдаче? А Броневая пластина для сиденья — вес, какой формы, как бронировать органы управления. Слишком много вопросов. И каждый нужно прорабатывать. Подумав добавил крепление с борта. Он не стал ставить пулемёт сейчас, но предусмотрел возможность. На всякий случай.

Через две недели, в начале ноября, первый прототип перевезли под Ленинград. На аэродром в Колпино. Там, среди лесов и морозного воздуха, должны были пройти испытания в условиях низких температур. Михаил взял с собой Камова, Миля, Братухина и Егорова. В Москве остались Ветров и Карпов — они начали проработку под второй прототип.

Ленинград встретил их снегом и пронизывающим ветром. Полноценные полёты начались не сразу. Егоров поднимал машину в воздух, проверяя поведение на морозе. По немногу. Увеличивая длительности полёта у земли. Выяснилось многое: масло густело, аккумуляторы садились быстрее, обогрев кабины не справлялся. Но вертолёт удивлял. Не идеально, иногда с поломками-но упрямо летел. Камов и Миль, сидя в вагончике, спорили. Как улучшить систему обогрева кабины. Михаил же, стоя у окна, смотрел на машину. Он чувствовал, как внутри поднимается холодная, уверенность. —эта машина будет нужна. Война с Финляндией начнётся. Где-то там, на фронте, будут гибнуть люди. Он хотел помочь им.

Глава 21

Глава 21. Ласточка

Первую сводку о переходе границы привёз связной на У-2 с простреленным крылом. Он выскочил из кабины, размахивая планшетом, и заорал: «Война! Финны!» — так, словно сообщал о пожаре. Через час аэродром в Колпино гудел, как разворошённый улей. Механики бегали между машинами, пилоты спорили у штабного вагончика. Начальник аэродрома, пожилой подполковник с усталым лицом, стоял посреди этого хаоса. Молча курил, глядя на карту. Никто ничего не понимал. Война шла уже несколько дней, а приказы всё ещё путались, запаздывали, противоречили друг другу.

Михаил шёл через лётное поле, уворачиваясь от грузовиков с боеприпасами. Он искал того самого майора, который месяц назад требовал вооружить вертолёт. Нужно было запросить перебазировка на другой аэродром. Нашёл у крайнего ангара — майор стоял, уперев руки в бока. Смотрел на карту, разложенную на капоте «эмки». Лицо у него было серое, под глазами залегли тени. Увидев Октябрьского, он отрывисто бросил:

— Где ваш вертолёт? Почему не готов? Мы же говорили! Война не будет ждать.

— Не готов, — спокойно ответил Михаил. — Я предупреждал: машина сырая. Раньше весны не будет. Это не боевой образец. А ваша задача была обеспечить ресурсы. Почему нам перестали выдавать топливо. У нас испытания. Так же я отправил запрос на перебазировку прототипа. Дальше от фронта. Но Вы отменили приказ.

Майор вспыхнул:

— Какое, к чёрту, перебазирование! Вы видели, что на фронте творится? Линия Маннергейма — это не укрепления, это проклятие. Мы несём потери, а ваша чудо-машина до сих пор на привязи! Нужно использовать. Я запросил у своего руководства. Уверен они дадут положительное решение!

— Значит его нет! Я отправлю докладную записку о вашем поведении. Если война-так идите и воюйте, — отрезал Михаил. — А я буду делать свою работу. И не кричите на меня, товарищ майор. Я не ваш подчинённый.

Майор хотел ответить резкостью, но сдержался. Не простые люди стоят за этим щенком. Он махнул рукой и отвернулся к карте. Михаил пошёл к своему ангару. Внутри было холодно. Прототип стоял в центре, с разобранным редуктором и снятыми лопастями. Механики возились у двигателя, но работа шла вяло — все понимали, что сейчас не до испытаний. Война перечеркнула все графики.

А потом прилетели «Комары».

Четыре машины, похожие на стеклянных стрекоз, заходили на посадку одна за другой. Их роторные двигатели гудели низко, утробно, совсем не так, как поршневые моторы. Михаил, стоя у входа в ангар, чувствовал как внутри закипает. Знакомая, горькая смесь восхищения и злости. Воронин снова был впереди. Снова показал, кто здесь главный гений. Снова создал машину, которая уже воюет, пока его собственная стоит беспомощной грудой металла.

— Интересная компоновка, — произнёс Камов, появляясь рядом. Он разглядывал «Комар» с профессиональным прищуром. — Посмотрите на профиль крыла. И фонарь кабины — почти круговой обзор. Для разведчика — то, что нужно. У немцев было что такое в разработке.

— А главное двигатель — роторный поршень, — перебил его Миль. — Я читал о нём. Удельная мощность вдвое выше поршневых аналогов. Для вертолёта был бы идеален. Вес, габариты... Надо будет прикинуть компоновку с РПД.

— Прикиньте, — буркнул Михаил и пошёл к «Комарам».

Он не мог удержаться. Машина манила его, как магнит. Он обошёл её кругом, разглядывая каждый лючок, каждый шов. Капот был закрыт, но он знал: под ним — ротор, три движущиеся детали, чудо инженерной мысли. Он уже протянул руку к замку капота, когда перед ним вырос человек в штатском с цепким, оценивающим взглядом.

— Стоять, — сказал он негромко. — Машина секретная. Кто такой?

— Октябрьский. Главный конструктор ОКБ-40. Я работаю над вертолётом. Находимся тут на испытаниях.

— Извините, не положено. — отрезал особист. — Без допуска к двигателю не приближаться. Отойдите.

Михаил отступил на шаг, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Спорить было бесполезно. Особист проводил его взглядом и, кажется, потерял к нему интерес. Но обида осталась. Его, создателя «Урала», автора вертолёта, не подпустили к машине. Как мальчишку.

— Не принимайте на свой счёт, — раздался голос за спиной. — Они всех так встречают. Приказ есть приказ.

Михаил обернулся. Перед ним стоял невысокий, худощавый человек в лётной куртке с меховым воротником. Он был без фуражки, и ветер трепал его светлые волосы. В руках он вертел маленькую жестяную банку. Из-под мятных леденцов. Что-то в этом лице показалось Михаилу знакомым.

— Андрей Кравцов, — представился человек. — Ведущий инженер по эксплуатации РПД. Ну, или просто — тот, кто чинит то, что ломается. А ломается, поверьте, многое.

— Вы из команды Воронина, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Из неё самой, — кивнул Кравцов. — Я начинал ещё на «Циклоне». Помню, как он в первый раз чуть взорвался на стенде. Мы все тогда думали — всё, конец проекту! А Алексей Николаевич взял ветошь, вытер масло. И спокйно сказал: «Продолжаем». И мы продолжили, хотя струхнули знатно.

Он говорил об этом так буднично, словно речь шла о чём-то обыденном. Михаил слушал и чувствовал, как внутри что-то медленно переворачивается. Значит, не всё давалось легко. Значит, и у Воронина были трудности.

— Вы, наверное, думаете, что он — машина, — продолжал Кравцов, заметив его взгляд. — Все так думают. Я тоже поначалу думал. А потом увидел, как он трое суток не спал, когда у него уплотнения летели. Сам сидел у кульмана. Сам пересчитывал нагрузки. Запрашивал всё новые уплотнители. Вносил правки. Он переделывал их пять раз. Пять! И каждый раз с нуля. У него не получалось. Как у всех. Только он не сдавался.

— А что было потом? — спросил Михаил.

— Потом получилось, подобрали материалы. — усмехнулся Кравцов. — Но это не конец истории. У него есть друг, слышали? Рыков. Так вот, они однажды разругались в пух и прах. Рыков ушёл тогда с криками, хлопнув дверью. Сказал, что Воронин не видит людей. И он был прав — не видит. Он иначе думает. Но знаете что? Воронин потом сам, своими руками, написал ему письмо. С проектом нового двигателя. Представляете? не извинения, не объяснения — новый проект. Так он выражает дружбу. Потому что понял: без друга он — машина без тормозов. И вот что я вам скажу: люди думают он не ошибается. Все его идеи работают сразу. Но-нет. Он много ошибался. Просто его ошибки никто не видит, потому что он их исправляет быстрее, чем другие замечают. Сам не верил-пока не увидел. Мне кажется в этом его секрет. Он — человек, который не сдаётся. Пока задача не будет достигнута. — после слов повисло неловкое молчание.

Михаил молчал. В голове что-то медленно переворачивалось. Значит, всё, что он слышал про бездушную машину, — лишь часть правды. А настоящий Воронин — тот, который переделывает уплотнения пять раз, теряет соратников и предлагает им осуществить будущее. Тот, кто ошибается. И не сдаётся.

— Он про Вас спрашивал, — вдруг добавил Кравцов. — Когда слухи по вертолёту пошли. Потом Александр Иванович, достал документы о прототипе. Я Вам так скажу. Товарищ Рыков, если очень надо-хоть крейсер Воронину достанет. —засмеялся Кравцов. Михаил лишь поддержал улыбкой. Напоминание о Рыкове, задело глубокую рану. Кравцов же просмеявшись, добавил улыбаясь. — Сказал: «Любопытный проект. Надо будет посмотреть». Он так сказал, будто новую формулу увидел. Не «ах, какой молодец», а «надо разобраться, как работает». Для него это высшая похвала, понимаете? Это слышали дай бог человек 10 в стране. И Вы в их числе. Гордитесь.

Михаил кивнул. Он не стал продолжать разговор. Поблагодарил Кравцова, поднялся и медленно пошёл через лётное поле. Тот лишь проводил его задумчивым видом. На странности гениев-он уже не обижался.

Внутри головы было тихо. Впервые за долгое время — тихо.

Он вошёл в ангар, где стоял его вертолёт. Машина так и была в полуразобранном состоянии — механики меняли прокладки в гидравлике. Увидев его, они вытянулись, ожидая разноса, но Михаил лишь махнул рукой — работайте. Он сел за свой стол и долго смотрел на прототип. У этого вертолёта не было даже имени. Только индекс. МО-1. Машина Октябрьского, модель первая.

Он позвал техника. Приказав написать краской прямо на борту, рядом с трафаретной надписью «МО-1» одно слово:

«Ласточка».

Не гордая. Не хищная. Красивая птица которая летает низко.

Когда стемнело, он всё ещё сидел за столом и перебирал эскизы, прикидывая, как можно ускорить доводку редуктора. В ангар заглянул Егоров. Пилот, не снимая шлема, прошёл к вертолёту. Резко остановился перед надписью и долго её разглядывал. Потом обернулся:

— Ласточка? Красиво. Она что, теперь так называется? Так вертолёт же мужского рода?

— Да. Но наша "машина" ласточка. Вопросы?

Егоров повертел головой. Уже уходя, бросил через плечо:

— Ласточка — это хорошо. Ласточки всегда возвращаются домой.

Когда расцвело, «Комары» уже разлетелись по фронтам. Авиация с аэродрома ушла на вылеты. А его «Ласточка» осталась. Её время ещё не пришло. Но оно придёт.

Глава 22

Глава 22. "Золотой час"

Война затягивалась. Декабрьские сводки с фронта напоминали заезженную пластинку: наступление на Карельском перешейке захлебнулось, морозы под сорок, обмороженных больше, чем раненых. Линия Маннергейма держалась, а советские войска продолжали долбиться в финские позиции, неся потери — и боевые, и небоевые. Грузовики с ранеными шли в Ленинград сплошным потоком, и всё чаще на аэродром в Колпино садились санитарные У-2 с окровавленными носилками в задней кабине.

Михаил каждый раз провожал их взглядом и думал об одном: хорошо, что «Ласточка» пока не имеет ко всему этому отношения. Он хотел бы, чтобы она так и осталась мирной машиной. Чтобы возила почту, лекарства, геологов. Не раненых. Не оружие.

Но шёл декабрь, и война дышала всё ближе.

Телефонный звонок раздался во второй половине дня. Михаил как раз проверял сводки по второму прототипу, который собирали в Москве, когда в ангар вошёл дежурный:

— Товарищ Октябрьский, вас срочно к аппарату. Штаб ВВС округа.

В трубке гремел голос — властный, с хрипотцой. Генерал-лейтенант Горбацевич, командующий ВВС округа, говорил быстро, без обычных политесов:

— Товарищ Октябрьский, дело чрезвычайное. В районе Лейпясуо тяжело ранен комбриг Кашуба. Командир сто двадцать третьей стрелковой. Осколок в бедро, перебита артерия. Врачи говорят — нужен срочно госпиталь. До утра не дотянет. Своими силами не справляемся. Там сущий бардак: дороги простреливаются, колонны с ранеными встали, повсюду рыскают финские диверсанты. Рядом пытался сесть У-2. Кругом лес и болота, ни одной площадки. А на льду его и потеряли.. Жалко парня.. Кто ж знал что у них всё пристрелено..

Он замолчал на секунду. В трубке послышалось тяжёлое дыхание.

— Я запросил разрешение на ваш аппарат через Москву, но это дни. А комбриг не доживёт. Поэтому я прошу лично вас, товарищ Октябрьский. Помоги. Друг он мой и что важно, очень токовый командир. Ещё Испанию застал.. Нельзя его терять. Всю ответственность беру на себя. Вылетай родной. Бумага придёт позже. Время дорого. Что скажешь?

Михаил ответил не сразу. В голове пронеслось всё: сырая машина, необлётанный экипаж, лес, возможно напороться на зенитки, финские самолёты легко собьют его. А потом он сказал решительно:

— Готов. Для такого и строил.

— Спасибо соколик. Тогда слушай задачу. Карту тебе дадут мои орлы. Советую идти вдали от дорог. Что нужно сказать людям на фронте, я придумаю. А то начнут ещё палить в Вас.—Через час по ВВС пройдёт приказ. Который будут вспоминать потом со смехом. "Не атаковать неопознанный летающий объект." А генерал добавил.. —На месте при обнаружении вас они подадут сигнал красной ракетой если рядом враг. И зелёная если можно забирать. — Михаил внимательно слушал. От него теперь зависели жизни.

Через минуту он уже собирал людей. Егоров, услышав задачу, молча кивнул и пошёл проверять двигатель. Нелюбин, стоявший у входа в ангар с неизменной папиросой, выслушал и сказал коротко:

— Я лечу с вами. Если с вами что-то случится, меня всё равно поставят к стенке. Так что лучше уж вместе.

— Да вы оптимист, но хотелось бы хорошего исхода. — ответил Михаил. И увидел лежащий у вертолёта ШКАС. два механика же приваривали крепление к раме. — Эм.. Зачем? У нас спасательная задача.

Идея установить ШКАС принадлежала Нелюбину. Мотивировал что это война. Может быть всякое. Механики аэродрома быстро приладили пулемёт в приваренную станину, предусмотренное ещё при проектировании. Когда дело дошло до боекомплекта, Нелюбин упёрся:

— Эх Вы, гражданские. Патронов много не бывает! Грузите больше! Доверьтесь моему опыту.

Егоров, проверявший центровку, вскинулся:

— Это лишний вес. Ухудшит манёвренность и дальность. Мы не воевать летим! Он хочет всю полезную нагрузку боекомплектом заполнить.

— А мы и не на прогулке! — отрезал Нелюбин. — Если нарвёмся на финнов, я не хочу их уговаривать "Не стреляйте, мы мирные. Гуляем тут понемногу". — и он картинно поднял руки. — Лучше подстраховаться.

Спор грозил затянуться. Михаил, вернувшийся из штаба с картой, выслушал обоих и сказал:

— Грузите дополнительный. К моменту погрузки комбрига мы что-нибудь точно потратим. Ну, или на крайний случай выбросим.

Нелюбин хмыкнул и пошёл к пулемёту. Егоров вздохнул, но возражать не стал.

Пока шла подготовка, Михаил приказал нанести на борта красные звёзды. Механики взяли краску, трафареты — те самые, которыми метили самолёты. Надпись «Ласточка» решили не закрашивать.

А он занялся тем, ради чего всё затевалось. Носилки. Крепления. Фиксаторы. Место под капельницу — он проверял каждый ремень, каждый зажим, каждую скобу. Врач аэродрома, пожилой военврач , принёс аптечку с дополнительными медикаментами. Как оказать помощь, он инструктировал Михаила. Так как он, хоть мог запомнить столько.

— Если давление упадёт — вот эту ампулу, внутримышечно. Используйте для определения "Прибор ленинградского завода «Красногвардеец»: он показал на углубление. В котором установлен сфигмоманометр. Его сделали под ваши данные. Учтена тряска и более удобная манжета для раненных. Контролировать нужно не забывать. Может отправим с Вами санитара?

— Не получится. В вес не уложимся. Но запомнил Ваши инструктажи. Довезём. — буркнул Михаил. — Заодно и испытаем-ради чего строился.

Михаил продолжал возиться с креплениями. Он делал это почти с любовью — так, как отец проверяет колыбель перед тем, как уложить ребёнка. Всё должно быть надёжно. Всё должно сработать.

Через полчаса «Ласточка» была готова.

Взлетели, как только Егоров прогрел двигатель. Машина оторвалась от земли и сразу пошла низко, над самыми верхушками сосен. Внизу проплывали заснеженные поля, перелески, цепочки замёрзших озёр и болот. Где-то далеко гремела артиллерия.

Нелюбин сидел у пулемёта, вглядываясь в горизонт. Михаил — с картой на коленях, прокладывал маршрут.

Примерно через 15 минут он вдруг напрягся:

— Компас. Стрелка запала.

— Что?! — Нелюбин обернулся. — Как запала?

— Вот так, — Егоров постучал пальцем по стеклу прибора. — Стоит на месте. Нужно срочно сориентироваться.

В голосе пилота зазвенела нервная нотка. Он начал оглядываться, пытаясь найти хоть какой-то ориентир — изгиб дороги, опушку, что угодно. Нелюбин замер. Тишина в кабине стала напряжённой.

Михаил спокойно протянул руку и ударил ладонью по приборной панели — не сильно, но резко. Стрелка дёрнулась, заколебалась и медленно поползла на север.

— Работает, Теперь ты знаешь где север. Пожалуйста вернись на курс. — сказал он.

Егоров выдохнул и вытер пот со лба:

— Спасибо. Я уж думал — всё, заблудились.

Колонну и дым они увидели с опушки леса.

Дорога вилась между холмами, обсаженная редкими соснами. На ней, растянувшись на полкилометра, стояли грузовики с красными крестами. Санитарная колонна. А вокруг, как волки вокруг оленьего стада, кружили белые фигуры на лыжах. Финские диверсанты зажимали колонну с двух сторон, перерезав путь вперёд и отрезав отход назад. С грузовиков отстреливались — редкие винтовочные выстрелы, — но было ясно: долго они не продержатся.

— Вот же сволочи, — прошептал Егоров.

Михаил смотрел в стекло. Желание помочь боролось в нём с необходимостью выполнять задачу. Там, впереди, умирал комбриг. Каждая минута на счету. Но здесь, внизу, тоже умирали люди. Санитары. Врачи. Раненые, которых везли в тыл. И он вспомнил сводки: финны пленных не брали. Добивали.

— Поможем, — сказал он. Но аккуратно. Не геройствуем. Только отгоним.

Нелюбин, не говоря ни слова, развернул пулемёт.

Егоров выходил на атаку.

Они заходили так, как тренировали на испытаниях: низко, над самыми соснами, с резким выходом на цель. Финны заметили «Ласточку» в последний момент — когда из-за леса вынырнул угловатый силуэт с красными звёздами на бортах. Они начали разворачиваться, поднимать винтовки — но было поздно.

Нелюбин ударил первой очередью.

ШКАС заговорил — длинно, яростно, захлёбываясь. Егоров маневрировал, уходя от ответного огня. Пули застучали по обшивке — несколько попаданий в хвостовую балку, одно в корпус. Но машина держалась.

Второй заход. Третий. Нелюбин не жалел патронов. Финны начали понимать: от этой машины не спрятаться и не укрыться. Она кружила вокруг, заходя то слева, то справа, поливая снег огнём. Лыжники падали. Остальные дрогнули. Побежали.

«Ласточка» зависла над колонной. Нелюбин дал последнюю очередь по убегающим — длинную, как прощальный салют. Гильзы сыпались вниз, сверкая в лучах заходящего солнца. Пулемёт дымился.

И тогда он поднял большой палец вверх. Показал какому то солдату. И видел люди обнимаются и кричат!

Михаил, улыбаясь людям внизу, показал Егорову условный знак. Вращательное движение пальцами. Жест, который ещё никто не знал, но который через год будут повторять все вертолётчики Советского Союза. «Взлетаем. Уходим».

Красноармейцы внизу, запрокинув головы, смотрели на эту картину с суеверным ужасом и восторгом. Лётчик в зимнем костюме, с дымящимся пулемётом. Замерший в проёме кабины, казался им не человеком — ангелом смерти. И многие из тех, кто выживет в эту войну, будут потом рассказывать о ангелах, спустившихся с небес. и о том, как они обратили врага в бегство.

Но времени на триумф не было. Где-то там, впереди, умирал комбриг.

Егоров кружил в районе. В поисках лазарета.

Через двадцать минут они нашли батальонный лазарет — по зелёной ракете, которая взвилась над лесом, как условлено. «Ласточка» заложила крутой вираж и пошла на посадку, поднимая винтом тучи снега.

На земле их ждали. Врач, санитары, замкомбрига — все смотрели на вертолёт с тем же суеверным изумлением, что и красноармейцы у колонны. Когда винт замер, Михаил первым спрыгнул на снег и побежал к лазарету. Нелюбин — за ним, на ходу доставая документы.

— Где комбриг? Время дорого. У меня приказ доставить его в госпиталь. — кричал Михаил.

— Здесь! — отозвался врач, выходя из землянки. — Но погодите. Тут такое дело. Комиссар...

— Что комиссар? — не понял Михаил.

Из землянки вышел человек в полушубке с комиссарскими шпалами в петлицах. Лицо у него было серое, глаза бегали. Он смотрел на «Ласточку» так, словно перед ним был не летательный аппарат, а ожившее чудовище.

— Я не разрешал, — сказал он. — Это что за машина? Откуда Вы? Бумаги!

Нелюбин шагнул вперёд и протянул папку с документами.

— Вот. Приказ генерала Горбацевича. Читайте.

Комиссар взял папку, открыл. Читал долго, шевеля губами. Потом поднял глаза и сказал:

— Это ничего не значит. Машина секретная. Ну ну. Я вас не знаю. Так что никуда вы не полетите. Пока я не получу подтверждение о Вас.

— Вы с ума сошли? — начал Михаил. — Там человек умирает. Комбриг, ваш командир! Ему нужен госпиталь. Каждая минута на счету. Мы столько преодолели , чтобы добраться сюда. Вы понимаете , что обрекаете его на смерть?

Комиссар побагровел:

— Не вам меня учить! Я отвечаю за порядок! Я...

— Товарищ комиссар, — перебил его Нелюбин. Голос его звучал спокойно, почти дружелюбно. — Я понимаю вашу озабоченность. Вы совершенно правы: документов недостаточно. Давайте так: вы сейчас соберёте все важные бумаги штаба. Напишете приказ вверенному составу — на случай, если вас временно эвакуируют вместе с комбригом. А мы пока погрузим раненого. Когда закончите — полетите с нами. Будете осуществлять контроль. Идёт?

Комиссар замер. Видно было, как в его голове борются страх перед неизвестным летательным аппаратом и страх упустить ситуацию из-под контроля. Наконец он кивнул:

— Хорошо. Я соберу документы. Но без меня не взлетать. Ясно?

— Так точно, — заверил Нелюбин.

Комиссар скрылся в землянке. Нелюбин, не теряя ни секунды, кивнул санитарам:

— Грузите комбрига. Быстро. Михаил, помоги им с правильным закреплением.

Комбрига вынесли на носилках. Он был без сознания — лицо белое как снег, жгут на бедре. Санитары, действуя по инструкциям, закрепили носилки в кабине. Михаил же инструктировал врача.

— Капельницу — вот сюда, в это крепление. Руку в манжету. — врач смотрел и лишь повторял— фантастика.

Михаил проверил каждый ремень, застёжку, лекарства и манжету. Всё держалось.

Из землянки вышел комиссар. Он был без полушубка, с пачкой папок в руках. Увидев, что погрузка уже закончена, он закричал:

— Я же приказал без меня не начинать! Охрана! Задержать их!

Двое бойцов с винтовками, стоявшие у входа в лазарет, рванулись к вертолёту. Михаил уже взялся за поручень, собираясь забраться в кабину. Егоров раскручивал двигатель. Ещё пара мгновений. Тем временем комиссар бежал , размахивая папками. А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Комиссар выхватил пистолет и открыл огонь по вертолёту.

— Стоять! — орал он. — Стоять, предатели!

Пули застучали по обшивке. Одна из них прошла возле головы Михаила. Охрана, видя, что начальник стреляет, тоже вскинула винтовки, но огонь пока не открывала — боялись задеть комбрига. Михаил рыбкой нырнул в кабину и крикнул.

— Взлетай! Уважаемый, — он повернулся к Нелюбину.. — шуганите их, что ли. Как то после пережитого, не хочется умереть от своих.

Нелюбин развернул ШКАС и дал очередь поверх голов — длинную, оглушительную. Охрана залегла, комиссар шатнулся и упал в снег, выронив пистолет. Вертолёт рванулся вверх, поднимая тучу снега. Создавая пелену. Михаил, не успевший пристегнуться, едва не вывалился из кабины —но вовремя схватился за поручень. Чувствуя, как ветер хлещет по лицу. «Надо предусмотреть страховку, — мелькнуло в голове. — Или сменить пилота».

Внизу ещё гремели выстрелы. Но «Ласточка» уже уходила за лес, оставляя позади комиссара и лазарет.

Обратно шли над самыми крышами пригородов. Рисковать нарваться на истребители, желания не было. Один умник на подходе к Ленинграду, уже атаковал их. Хорошо, что промазал сволочь. Нелюбину уже хотел пальнуть в его сторону. Но тот видно увидел звёзды или вспомнил о приказе. Но больше не атаковал. А кружился вокруг до самых пригородов. И тут началось то, чего Михаил хотел избежать..

Вертолёт заметили. Сначала — дети на окраине, которые выбежали на улицу и, задрав головы, показывали пальцами в небо. Потом — женщина, развешивавшая бельё, уронила корзину и закричала, созывая соседей. В небольшом посёлке, над которым они прошли особенно низко, кто-то принял их за финский самолёт и ударил в рельс — завыла сирена воздушной тревоги. Люди побежали к подвалам, прятались в подворотни.

Но в другом районе, ближе к центру, реакция была иной. Толпа зевак высыпала на набережную, махала руками, швыряла в воздух шапки. Какой-то мальчишка, стоя на плечах у отца, размахивал красным флагом. Они видели красные звёзды на бортах и понимали: это свои. Найдя госпиталь, Егоров сделал круг гася скорость..

У госпиталя их уже ждали. Генерал Горбацевич лично прибыл на место, расставил людей, приказал очистить площадку. «Ласточка» села тяжело, но ровно. Егоров наученный опытом не глушил мотор. Санитары, не дожидаясь остановки винта, бросились выгружать комбрига. Врачи госпиталя, видавшие всякое, застыли в изумлении: аппарат был оборудован для спасения — крепление для капельницы, страховочные ремни, аптечка первой помощи. Даже сфигмоманометр был. Что вызывало изумление.

Горбацевич подошёл к Михаилу, крепко обнял. Он спас не только ценного командира, но и его друга. Он сказал , что не забудет. Михаил всегда может обратиться к нему. Момент испортили люди, которые бегали по улице в сторону вертолёта. И вид у них был не добрый.

Приближался патруль — необычную машину заметили, и теперь к госпиталю бежали солдаты с винтовками. Из госпиталя выбежал врач с фотоаппаратом. Хотел запечатлеть момент. А Михаил покрутил пальцами "взлетаем" и прыгнул в салон. На глазах у изумлённых людей и подоспевшего патруля. «Ласточка» поднялась и ушла в небо. А жест и образ уверенного вертолётчика, навсегда остался на фото и в памяти людей. Так творилась история.

Уже на подлёте к аэродрому Егоров протараторил, не оборачиваясь:

— Обороты падают. Масло уходит. Руль слушается плохо — балку, видно, пробило. — можем не дотянуть. Может командир, идём сейчас на аварийную?

—Нет. Она дотянет. Немного осталось.

У самой земли вертолёт начал дымить. Персонал — забегал, подогнали пожарную машину, механики встали наготове с огнетушителями. Кто-то кричал, размахивая руками. Егоров сажал машину тяжело, на грани возможностей. Шасси ударились о мёрзлую землю, вертолёт просел, завалился набок — но устоял. Винт начал замедлятся.

Тут же началась суета: пожарные тушили дымящийся редуктор. Экипаж покидал машину с достоинством. Михаил выбрался последним, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. Адреналин схлынул, оставив пустоту и звон в ушах.

Механики обходили «Ласточку», свистели, чесали затылки. Редуктор повреждён, масло вытекало уже струйками. Привод заднего винта держался на честном слове. В корпусе мотора — пулевая пробоина. Хвостовая балка больше похожа на решето. Как она вообще летела — никто не понимал.

— Как задание? — спросил кто-то. — Получилось?

— Долетели? — выкрикнул другой. — Всё не зря? — все смотрели на Октябрьского. Ждали..

Михаил подошёл к вертолёту. Положил ладонь на холодный, пробитый пулями борт. Вокруг собирались люди: механики, пилоты, персонал аэродрома. Он обернулся и сказал громко, так, чтобы слышали все:

— Вернула домой—она сделал паузу.— всех! Наша Ласточка!

И тогда аэродром взорвался. Их качали — Михаила, Егорова, Нелюбина. Орали, смеялись, хлопали по спинам.

— Товарищ конструктор! Да вы же герой! Вам минимум звезду героя нужно! И труда! -добавил кто то.. А молодой техник посмотрев на звёзды вертолёта.. — Октябрьский, Вы столько всего сделали. Звёзды героя и труда не передадут вашего значения. Вы для нас, для молодого поколения, путеводная звезда. Наша советская. Красная звезда!

Так родилась легенда. О красной звезде СССР. И много лет спустя, образ вертолётчика ассоциируется с ним и его жестом, так удачно попавшего на камеру.