Двери открываются

Глава 1

Слова не клеились.

Даже в самой этой фразе — «слова не клеились» — было что-то неправильное, но она никак не могла понять, что именно. Ощущала только каким-то шестым чувством, что так не говорят.

И не тем шестым чувством, которое позволяло видеть мёртвого Брюса Уиллиса, как в старом фильме, а другим, из-за которого иногда решаешь дождаться следующего автобуса, отказаться от выгодного предложения или свернуть направо, хотя всю жизнь ходил другой дорогой. Уля не знала наверняка, избегала ли она таким образом каких-то ужасных событий, но предпочитала прислушиваться к своему нутру. В то утро, когда ей предложили написать эту треклятую статью, ей бы тоже не помешал какой-нибудь сигнал или предчувствие, потому что слова не клеились, а дедлайн приближался. Ей стоило бы засесть за текст прямо сейчас, а не топтаться у окна с кружкой в руке и думать о неклеющихся словах.

Как же всё-таки было правильно?

Уля подняла взгляд: в недавно установленных пластиковых окнах виднелась стройка и отражалась сама Уля.

Уля была обычной: невысокой и какой-то немного сплющенной, с каштановыми волосами и еле заметными веснушками. Стройка тоже была самой обычной и грозилась затянуться — город заказал у какого-то частника целый офисный квартал, а к сроку тот справился только с тремя зданиями, в одном из которых Уля сейчас и работала. Если бы не это обстоятельство, она могла бы написать об этом частнике две тысячи не особо лестных слов. А то и все пять — устроить настоящее журналистское расследование. Но вздумай Уля это сделать, её тут же турнут, и тогда придётся возвращаться на работу в офис местного телеканала. А она не была уверена, что сможет посмотреть в глаза тамошнему звуковику или снова писать текст для передачи о добром утре. Будто в рабочих утрах целевой аудитории было хоть что-то доброе.

Уля тоже попадала в эту аудиторию и выглядела сегодня совершенно не по-доброму. Увидь её сейчас Валентина Петровна, главный бухгалтер, тут же бы выговорила и за пятно на воротнике рубашки, и за беспорядок на голове, и с особенным удовольствием — за лодочки. Эти несчастные лодочки спасали Улину спину, но не спасали её терпение: Валентина Петровна считала, что женщина должна всегда выглядеть на все сто, не уточняя даже, процентов, ватт или тысяч. Вдруг встретишь в рабочей столовке будущего мужа? («Или не мужа, мы ведь в двадцать первом веке живём, Ульяна, в самом деле».) Но даже если нет, нужно ведь показывать, что ты на себя не наплевала.

Самое страшное было в том, что иногда Уле казалось: Валентина Петровна права. В минуты слабости она действительно задумывалась, а не плюнула ли на себя, сделав ставку на комфорт, и не лучше бы немного потерпеть, чтобы за спиной перестали шушукаться? Вероятность встретить в столовой свою судьбу Улю не волновала — в отличие от чужих пересудов. Будущий партнёр бы понял, что рассекать на работе, когда большую часть времени сидишь, удобнее на плоской подошве, помаду легко стереть, задумавшись над абзацем и проведя рукой по лицу, а пятно от чая она поставила в метро. Утреннюю толкучку контролировать было невозможно.

Она так погрузилась в свои мысли, что не сразу заметила открытых дверей. Лифты в этих новеньких зданиях были совершенно бесшумные, и Уля частенько упускала шанс заскочить внутрь, потому что считала ворон. И ладно бы каких-нибудь важных, которые помогли бы ей со статьёй, так нет же — очередные размышления о каблуках и чужих представлениях. Как будто ей и без этого не было, чем заняться.

Уля оторвала взгляд от пустой кружки, из-за которой и вышла из кабинета — его она делила ещё с четырьмя внештатниками, — и заметила бесшумно закрывающиеся двери в оконном отражении. Резко развернулась и успела выставить вперёд руку, чтобы двери легонько сомкнулись по обеим сторонам от её запястья и снова разъехались.

Кофемашина, с которой Уля ладила лучше остальных, находилась на первом этаже. Другим сотрудникам везло больше: почти в каждом офисе стояла такая, и можно было беспрепятственно налить себе кружечку, даже дверь не открывая, но Уля сидела в клетушке новичков, где даже кулер с водой был снаружи. Приходилось импровизировать. С другой стороны, Уле даже нравились эти её маленькие путешествия вниз, к лучшей жизни. Почти как хоббит, туда и обратно, только с менее благородной целью и без помощников. Да и ростом Уля подходила.

Уля сделала шаг вперёд, и в неё со всего маху врезался кто-то наверняка ещё более забывчивый, чем она, раз чуть не проехал свой этаж.

Она успела только поймать выбитую из рук кружку и услышать сдавленное «Простите!». Рассмотреть незнакомца толком не получилось: вроде бы, копна тёмных волос и глаза раскосые? Арман из кадров? А он-то куда так торопится?

Уля решила, что обязательно отомстит ему, — после дедлайна — и зашла внутрь. Что он там постоянно брал на обеденных перерывах? Расстегаи с творогом? Сама Уля их не любила, но ради мести готова была выхватить последний прямо у него из-под носа.

Лифт ещё немного постоял на месте, словно тоже задумался о чём-то своём, а потом бесшумно закрыл двери и отправился вниз.

Уля поводила затёкшими плечами, подняла взгляд в зеркальный потолок, разрисованный прозрачными белыми ветвями, и вздохнула.

Зеркальная Уля вздохнула в ответ. Ну да что ещё от неё ожидать? У неё тоже дедлайн, да ещё и писать приходится задом наперёд… не позавидуешь. На её месте Уля бы попыталась поменяться местами с самой собой, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Хотя привычка — дело трудное, за два дня ни за что не переучишься писать другой рукой. Наверное.

Уля покачала головой. Вот из-за таких мысленных упражнений она и сталкивалась с дедлайнами так, словно они случайными драконами появлялись на её пути, а не присылали заранее герольда, который долго и до хрипоты возвещал об их скором прибытии. Делало ли это Улю рыцарем, её чёрную шариковую ручку с погрызенным колпачком — мечом, а клавиатуру — щитом? Картина вырисовывалась презабавная.

Лифт бесшумно скользил мимо офисов, и Уля мысленно их считала. От одного до другого — не больше двух секунд. Если без остановок, на всю дорогу не больше полминуты. Хотя ездить в этом здании без остановок чуду подобно: здесь все куда-то спешат, притоптывают нетерпеливо у створок и сжимают в руках свои разноцветные кружки. Обычно кофемашиной на первом этаже никто, кроме гостей и случайных прохожих, не пользовался, потому, когда прошлой осенью Уля спустилась и увидела у автомата очередь, то по-настоящему расстроилась. Как в детстве, когда бежишь из школы домой, вверх, вверх, вверх по ступеням до самого девятого этажа, потому что лифт опять не работает, скидываешь портфель и ботинки одним точным движением, оставляешь куртку на стуле, включаешь телевизор, а там вместо мультиков — экстренный выпуск новостей. Или вообще программу на местном канале снова изменили, или подписали договор с каким-то другим каналом, и к расписанию придётся привыкать заново. И строить вечерние прогулки и скорость возвращения из школы согласно ему.

С кофемашиной оказалось попроще: в тот день она была единственной, где не закончились сухие сливки. Один день Уля могла и потерпеть. Сделать вид, что шла туда по той же причине, что и все остальные, а не по привычному маршруту. Хотя никто её об этом, конечно, не спросил. Но Уля любила придумывать оправдания. Никогда не знаешь, когда они тебе пригодятся. (Уле пригождались всего пару раз, и у неё горели уши, когда она выпаливала заготовленную ложь, но никто не уличал её во вранье. А Уля ещё несколько часов после такого приключения не могла нормально дышать.)

Она опустила взгляд в пустую кружку и вздохнула ещё раз.

Похоже, сегодня офисные боги решили наградить её. Явно не за следование дедлайнам, но дарёному коню в зубы не смотрят. Даже если этот конь подозрительно походил на лифт.

Он не шумел, но немного дрожал, словно Уля была новым, непривычным седоком. Та рассмеялась про себя — вот тебе и дополнение к рыцарскому образу! Вслух не стала, вдруг двери всё-таки откроются, и тогда у кого-нибудь из бухгалтерии появится новый повод для сплетен. Аналогия получилась знатная. Уля даже вытянула руку, приложила ладонь к металлической стенке и легонько по ней похлопала — мол, не бойся, мы с тобой на одной стороне. Или лучше «Мы с тобой одной крови, ты и я». Хотя в Уле всё-таки было поменьше проводов и побольше нервов. Иногда даже слишком много последних. И починить их, в отличие от механизмов, было не так-то просто.

Металл под кожей был прохладнее, чем Уля думала. Словно за ним пустовала не шахта, а бесконечность космоса. Уля покачала головой и убрала руку. Кажется, в детстве она читала сказку про лифт, который следовал в космос. Кто это был? Джанни Родари? Или всё-таки нет? По крайней мере, это было очень в его стиле. «Ночью все кошки серы». «Светофор решил показать голубой свет, потому что дорога в небо открыта». «Лифт поднялся в космос». Отличная получилась бы обзорная площадка для наблюдения за последними днями Земли. Хотя про такое Родари точно не писал.

Уля скосила взгляд на сияющую панель с кнопками. В доме, где она провела детство, не проходило ни дня, чтобы над бедными кнопками не надругались. И ладно простые надписи маркером, матные и не очень: кнопки жгли, вырывали или вдавливали внутрь с такой силой, что они навсегда врастали в панель и переставали двигаться. (Где-то здесь притаилась ещё одна метафора Улиной жизни, но она решила на этом не зацикливаться). Тут же кнопки были как на подбор, с крупными цифрами — от нуля (парковки и склада) до пятнадцати. Офис Ули, конечно, находился на тринадцатом этаже. Владелец был не настолько суеверным, чтобы просто пропустить цифру тринадцать, но работали там только люди, так сказать, непроверенные. Или те, кто надолго здесь не задерживались. Сама Уля уже вышла из последней категории, но пока не попала в первую. Так и оставалась заложницей тринадцатого этажа. Не то чтобы ей не нравилось это число. Она даже находила его успокаивающим. Оно добавляло некой определённости: например, в пятницу тринадцатое всегда было чем заняться, потому что телеканалы чтили традиции и гоняли по вечерам отборные ужастики категории Б. Вечера обычных пятниц Уля тоже частенько проводила перед телевизором, но ужастики были как вишенка на торте. Ведь в них даже неизвестность подчинялась законам — не то, что в реальной жизни.

Кусок панели с электронными цифрами оставался тёмным. Уля сдвинула брови, чуть наклонилась вбок и постучала по ней пальцем. Не то чтобы это могло помочь, но ведь какой-то шанс был? Эта странная привычка передалась ей от родителей, а им — от их родителей. Постучи по технике — может, что и изменится. А если сделаешь хуже, что ж… зато будешь уверен в том, что теперь уж точно стоит раскошелиться на мастера.

Но панель осталась тёмной: где-то в глубине мерцали еле заметно линии, составляющие номер этажа, но на этом и всё.

Странно.

Может, не так странно, с учётом условий строительства всего квартала… но лифты в новые дома им поставляли с лучшего завода в стране, из города-побратима. Некоторым достаются южные соседи, знаменитые своими винодельнями, а городу Ули достался побратим с отличным производством лифтов. Хотя даже на лучшем заводе в стране всё могло быть так, как и везде. И сломавшаяся панель — это так, мелочи.

Уля взяла себе на заметку сообщить об этому кому-нибудь из техников. Она редко заглядывала в их уголок на втором этаже, где в коридорах до сих пор лежал строительный мусор, а одна из стен щеголяла голыми кирпичами, но Уле там нравилось. Техникам тоже. Та часть здания меньше всего походила на современный офис, и в этом было какое-то очарование. Раньше по соседству с закутком техников находилась временная столовая: в той, что на третьем этаже, шёл ремонт. Как и все ремонты, он казался почти вечным, потому, когда столовую таки открыли, все очень удивились. И с временной столовой прощались, как с кораблём викингов: с тоской в сердце. Хоть не подожгли, и на том спасибо.

Уля снова вытянулась по струнке и подняла голову. В иных лифтах хоть музыка играла, но этот был бесшумным во всём. Может, дешёвый лифтовый джаз не устраивал местных. Да и не патриотично как-то.

По ощущениям, двери должны были щёлкнуть и разъехаться через пару секунд, и Уля взяла низкий старт. Кофе хотелось нестерпимо: Уля проснулась слишком рано, и дорога в офис не смогла разбудить её до конца, хотя по улицам уже гулял прохладный осенний ветер, и люди не знали, доставать ли шапки и менять ли туфли на сапоги или всё-таки пока рановато. В переходные сезоны очень легко было встретить в одном проулке людей и в футболках, и в пальто. Уля всегда завидовала и тем, и другим: сама она вечно не могла определиться и потому то мёрзла, то жарилась в куртке, которую таскать в руках было тоже не особо удобно.

Пара секунд прошла. Кабина не притормозила. Двери не открылись.

Уля решила, что кофе ей всё-таки нужен гораздо сильнее, чем она думала. Её внутренние часы редко сбоили.

Она шумно выдохнула в третий раз, и поток воздуха поднял часть её волос. Уля заправила их за ухо и зевнула. Замечательно. Просто замечательно. Сегодня был, похоже, один из таких дней, в которые Уля могла бы заснуть на рабочем месте. Такого не происходило ещё ни разу, но ведь надо же с чего-то начинать? Уля точно знала, что один из сисадминов держал в офисе подушку и действительно спал, обычно ближе к концу рабочего дня: вешал на дверь табличку с техническим перерывом или какой-нибудь ересью про чистку серверов и заваливался в соседнюю секцию, где не работала лампочка и одиноко стоял пустой системник. Уля никогда не думала, что будет ему завидовать. Он ведь работал с программой, которую даже Франкенштейном сложно назвать: у того хотя бы было сознание и желание учиться. А эта программа могла только бессвязно мычать и просить, чтобы её скорее пристрелили. В зарубежных фильмах такие преступления против природы обычно охотились на людей. Хотя и в реальности происходило примерно то же самое.

Уля досчитала до пяти. Потом до десяти. Последнее помогало не только с гневом или волнением: было что-то неуловимо магическое в сменяющихся друг за другом цифрах. Почти как в пятнице тринадцатого.

Может, стоило делать отсчёт, как при старте космического корабля? Уля, конечно, была не в книжке Родари, да и лифт ехал вниз, но это ведь тоже могло быть символично.

Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

Интересно, кто придумал назвать это число чёртовой дюжиной?

Уля по привычке полезла в карман за телефоном. Пальцы её сомкнулись на пустоте. Неужели оставила на рабочем столе?

Она понадеялась, что никто из коллег в него не полезет. С них станется. А она, как назло, так и не установила нормальный пароль. Думала, зачем столько сложностей.

Восемь, семь, шесть…

Некстати вспомнилось «Фредди хочет всех вас съесть». Старая считалочка из ужастика. Вернее, старый перевод считалочки из ужастика, потому что Фредди Крюгер, конечно, никого не ел. Только мучал. И веселился.

Два, один.

Двери оставались закрытыми.

Уля почувствовала, как внутри начала подниматься горячая волна паники. Она подозрительно походила на стыд, и это пугало ещё сильнее. Как будто страх — это что-то недостойное, а не то почти волшебное свойство мозга, которое позволяло Улиным предкам выживать холодными первобытными ночами. Конечно, в самом чувстве страха приятного было мало, но ругать себя за него — последнее дело.

Нужно было сохранять спокойствие. Как советовали британские плакаты времён второй мировой войны. Хотя, когда по городу разносятся военные сирены, спокойствие — последнее, что завладевает твоими мыслями и твоим телом.

Уля сделала глубокий вдох и так же, с чувством, выдохнула через нос. И ещё раз. И ещё.

Она чувствовала, как лифт движется, но, может, это было фантомное ощущение? Как когда сошёл с лодки, но земля под ногами продолжает качаться в такт волнам. Наверняка у этого явления было какое-то специальное название, и Уле, как журналистке, стоило бы его знать. Но она вспомнила только о фантомных конечностях. Люди теряли руки и ноги, но продолжали их чувствовать, потому что так устроен мозг. Это было не совсем то.

Скорее всего, Уля просто не заметила, как застряла. Да, именно так. В этих новых зданиях всё было слишком комфортным — даже чрезвычайные ситуации.

Уле как-то раз не посчастливилось застрять в домашнем лифте. Ей было лет одиннадцать, она возвращалась из школы, и кабину дёрнуло так, что Уля чуть не упала прямо в грязный угол. Свет немного притух, а лифтёр не отвечал, и Уля сделала единственное, что только могла сделать в той ситуации: достала учебник по биологии, села на портфель и принялась за домашнюю работу. Через полчаса лифтёр отозвался, а ещё через десять минут лифт донёс её до девятого этажа. После того случая Уля почти полгода ходила по лестнице.

Застрять в офисном лифте оказалось, конечно, поприятнее: здесь все углы были чистыми, да и учебников под боком не было. Был дедлайн, который неприятно покалывал совесть, но Уля сосредоточилась на спасительной панели: тут с техниками должно было быть проще, чем с лифтёршей в детстве.

Уля нажала на кнопку переговорника, и под её пальцами что-то щёлкнуло. Она посчитала это за хороший знак.

—Алло? — проговорила она, придвинувшись к панели, а потом чуть не хлопнула себя по лбу, но в последний момент вспомнила, что во второй руке у неё несчастная кружка. Она ведь не по телефону разговаривает.

—Здрасте, — Уля решила применить другой подход. — Слышит меня кто-нибудь?

Тишина.

Уля держала палец на кнопке. Может, в этом проблема? Она резко отдёрнула его, задев кончиком о металлический край. Пребольно.

Ойкнула и принялась ждать.

Снова тишина.

Она зажала кнопку.

—Приём? Есть там кто?

Уля попыталась вспомнить хотя бы одно имя: техники рассекали по этажам в синей рабочей форме, и обычно их было легко узнать. Сергей? Кажется, был такой, с седеющими волосами до плеч, которые стягивал в тугой хвостик, — и тут же становился похожим на барсука. Уля чуть было это в переговорник и не произнесла — «уважаемый Барсук?». Словно пыталась связаться с персонажем из детской книжки.

—Сергей?.. — Уля покопалась в памяти и чуть менее уверенно произнесла. — Сергей Михайлович?

Ничего.

—Ау! — выпалила Уля и хихикнула.

А вот это был плохой знак.

Смех без причины, как любила повторять её бабушка, был признаком дурачины. А смех в такой ситуации обычно означал, что ещё немного, и Улю накроет паникой. Ненадолго, но кому такое понравится?

Уля оторвала палец от панельки с кнопками и прижала кружку к груди. Зачем-то зажмурилась и принялась дышать так, как её однажды научили в детстве. Казалось, так давно, словно это было в позапрошлой жизни, залитой каким-то тёплым светом, в котором постоянно кружилась пыль.

Уле было сколько… двенадцать? Четырнадцать? Её уже отпускали одну не только через ближайшую дорогу, но и ещё дальше, через парк и сквер с военной стеллой, ниже, ниже, к рынку, железной дороге и почти к самому лесу. Именно туда переехала её тогдашний репетитор по иностранному языку: Уля как-то целый год занималась французским, а потом учительница переехала в другой город, и занятия так и не возобновились. Не то чтобы Уля была против: лучше после школы заниматься своими делами, во дворе побегать или хотя бы попялиться в телевизор, а не бежать через полгорода, чтобы поучиться ещё. Как будто школы ей было тогда мало.

Значит, двенадцать. Когда она ещё не поняла, что не стоит высказывать недовольство дополнительными занятиями каждый божий день, но радовалась возможности побродить по городу. Репетиторша жила далеко, и каждый такой поход превращался в настоящее приключение. Особенно если на обратном пути на скопленные деньги купить пакетик фишек, в которые тогда играли всем двором и всей школой. Или макулатуры с популярными актёрами: у Ули, в отличие от одноклассников, плакатов дома было не так уж и много. А хотелось бы побольше — на случай прихода друзей. В общем, та репетиторша и научила её дыхательному упражнению для успокоения: два коротких выдоха, глубокий вдох и такой же глубокий выдох. Уля как-то раз скатилась в её доме с лакированной деревянной лестницы, поскользнувшись на колготках. Тогда всё и случилось.

Выдох, выдох, вдоооох. Выдооох.

Уля открыла глаза. Повторила серию выдохов-вдохов ещё пару раз.

Заглянула зачем-то в кружку, но кофе там никаким магическим образом не появился.

Поднялась.

Ещё раз придвинулась к панели: цифры не горели. Потом подошла к дверям и аккуратно приложила к ним ухо — а то вдруг откроются, и она тут же в кого-то врежется!

Лифт почти не издавал звуков, но продолжал спускаться.

Куда?

Уля вздохнула и встала посреди кабины. Задрала голову, посмотрела на своё отражение в потолочном зеркале. Зеркальная Уля выглядела так, как здешняя Уля себя и ощущала: уставшей и сбитой с толку. Присутствие зеркальной Ули успокаивало.

Уля опустила взгляд, расправила плечи и чётко произнесла:

—Это, знаете ли, не смешно.

Шутники, конечно, никак не отреагировали. Так оно обычно с шутниками и бывает, потому Уля продолжила:

—Ладно, может, самую малость всё-таки смешно, и на вашем месте я бы ещё немного меня помучала, но… правда? Вот так вот? Почему меня? Что я сделала? Или…

Она прищурилась, словно невидимый собеседник мог её увидеть (может, и правда мог, иначе какой смысл в шутке, если не видишь её исполнения?).

— …или вы меня с кем-то спутали? Признавайтесь, ожидали кого-то другого тут поймать, а?

Уля засмеялась, но тут же заткнулась, потеребила в руках кружку и снова подняла взгляд. Она почему-то смотрела на двери, хотя стоило бы, наверное, отыскать глазами камеру.

—Нет, ребят, ну правда…

Уля подошла к дверям и пожалела, что в офисном лифте между створками совершенно нет зазора. В старом домашнем лифте можно было увидеть жёлтый свет на кирпичах шахты и облупившуюся краску на дверях каждого этажа. Тут же не было ничего.

Уля стукнула по двери рукой — так сильно, что отбила костяшки, — и сама же зажмурилась от неожиданности. Она ведь ничего такого делать не собиралась, хотела сохранять спокойствие и дождаться определённости. Разобраться во всём, как детективы в викторианских романах. Ну или хотя бы как в бумажных нетленках, продающихся в каждом ларьке с надписью «Пресса», неподалёку от местных газет и журналов, в которых иногда мелькали слова самой Ули.

Лифт продолжал спускаться. Уля удивлённо посмотрела на предательскую руку, вздумавшую действовать без её указки. А потом на вторую, которая, кажется, хотела последовать за первой, но всё ещё сжимала белую кружку для кофе. Последствия были бы катастрофическими.

Уля прикрыла глаза и снова задышала двумя короткими и двумя длинными. Интересно, что это означало в азбуке Морзе?

Электрический дневной свет резанул по глазам, и Уля тихонько подошла к двери. Лифт двигался. Или что-то за ним, если это был не лифт.

Когда там Уля вышла из кабинета? Где-то в районе двенадцати? В одиннадцать сорок с чем-то?

Она впервые пожалела, что перестала носить наручные часы. Конечно, будь у неё телефон, они были бы без надобности — по крайней мере, какое-то время. Но сейчас Уля не отказалась бы от старых фиолетовых прямоугольных часиков с прорезиненным ремешком, который постоянно грозился оторваться и мучал её в жару. Она носила их в старшей школе, но даже тогда долго привыкала к отсутствию цифр. Безусловно, прямоугольники — красивое дизайнерское решение для прямоугольных же часов, но абсолютно неудобное, когда ты всё ещё продолжаешь путаться в циферблате. У Ули бывали трудности даже с обычным, красовавшимся на любых пластиковых часах над доской, и она дико этого стыдилась. Хватало и того, что одноклассники знали о том, что она путала право и лево, хотя твёрдо помнила отличия, но ноги всё равно несли её не туда, куда нужно, а туда, куда им хотелось. Детский смех и детские обиды остаются с нами надолго, даже если мы вырастаем и понимаем, что те, кто смеялся, этого даже уже и не вспомнят.

Уля прищурилась: в висках начинала подниматься боль, которую так охотно сравнивали с ввинчивающейся в стену дрелью. Только мигрени ей не хватало. Особенно в таком ярко освещённом месте.

Сколько прошло с тех пор, как двери закрылись и лифт тронулся? Минут десять?

Уля опёрлась рукой на одну из металлических стенок и снова сделала пару глубоких вдохов.

Цифры на панели всё ещё не горели. Лифт продолжал спускаться. Уля потихоньку закипала — и одновременно с тем опустошалась. Как чайник на газу, который вот-вот засвистит и вытолкнет из себя струю горячего пара.

Если она сейчас устроит истерику, никому лучше не станет. Может, станет даже хуже, потому что она наверняка что-нибудь сломает, раздерёт или ударит так, что либо Уля, либо сам лифт пострадают сверх меры. Оставалась вероятность, что лучше станет самой Уле, но вероятность эта была призрачной. Тоже почти фантомной.

С другой стороны, «никому от этого лучше не станет» — это такой способ сказать, что поступки Ули усложнят жизнь кому угодно, кроме самой Ули. Её мама говорила это так часто, что Уля начала в это верить и повторять другим, так что, может, стоило всё-таки позволить пару выйти. Без закипевшего чайника кофе не заварить.

Уля сжала пальцами пузатые бока кружки и представила, как кидает её в стену. В разыгравшейся в её голове сцене кружка разбивалась на несколько острых частей, одна из которых отлетала прямиком Уле в глаз, словно бы в отместку, а ещё одна запускала какой-то аварийный механизм, и лифт останавливался, а двери открывались. Но поздно, поздно…

Уля помотала головой и открыла глаза. Кружка всё ещё была у неё в руках, а на панели не было никакого особого аварийного механизма. Только кнопка для вызова диспетчера и кнопка для открывания дверей. Последняя вряд ли бы ей помогла. Хотя…

Уля нажала на несчастную кнопку и затаила дыхание. Даже голову подняла, словно ожидая, что сейчас кабину затрясёт, свет погаснет, двери откроются, и оттуда…

Лифт продолжал спускаться. Уля подумала, что стоило бы уже переключить на кухонном телевизоре канал, который круглыми сутками гонял ужастики и те сериалы, которые отлично смотреть на фоне, занимаясь домашними делами и не особо вникая в суть происходящего. Потому что в голове теперь ухали только самые худшие из вариантов. Самые тёмные, из фильмов, производство которых окупается на раз-два, даже если в бюджете было несколько тысяч и ящик пива.

Стоило, пожалуй, залепить пощёчину самой себе, чтобы не думать о дурацких вещах. Сохраняй спокойствие, Уля. И позвони диспетчеру чуть попозже. Он ответит.

Глава 2

Уля была не в лифте.

Это было очевидным ответом на её маленькую загадку. Не то чтобы её кто-то загадывал. Не то чтобы Уля хотела её решать. И не то чтобы лифт хоть в какой-то мере был Сфинксом.

Но Уля не могла быть в лифте.

Конечно, если что-то выглядит, как лифт, ощущается, как лифт (да даже пахнет, как лифт, этой странной смесью новизны, лака и металла), то это, скорее всего, лифт. Но Уля смотрела очень много фильмов. И даже несколько дурацких телешоу, где людей подлавливали на улице и обрушивали на них шутки. Порой довольно жестокие.

Уля была почти уверена, что это не её случай, но она уже сочинила очень гневное письмо на студию, которая за этим стояла. На всякий случай. У неё был опыт с гневными письмами и телестудиями: удивительно, но находились люди, готовые жаловаться на утренние новости. И это была не просто парочка скучающих домохозяек или вставшие не с той ноги борцы за собственный комфорт. Это была целая сеть — информированная, целеустремлённая и исполнительная. Они отправляли письма на студию с завидной регулярностью, и разбираться с ними приходилось Уле. Просто потому, что никто не знал, кому ещё это можно было поручить.

В этом проблема маленьких местных студий — да и вообще всего маленького и местного. Ты будешь работать кем угодно, а если повезёт, ещё и делать то, что прописано в твоих непосредственных обязанностях. Или не прописано: подобные документы составляли наспех, как проходные курсовые в университете, хватая куски отовсюду и не особо вчитываясь. Для отчётности, не для применения. Может, мир стал бы более счастливым местом, если бы в нём реже гнались за отчётностью. А, может, наоборот, развалился бы на кусочки; но вот какая штука со сломанными вещами: из них всегда можно собрать что-то новое.

Уля прошла несколько маленьких шагов вдоль стены: раз, два, три. Потом ещё раз. И ещё. Просто чтобы удостовериться: стен было три, а створок две. Она вела ладонью по стене, чтобы подтвердить её материальность, — у одной из них был поручень, чуть повыше её пояса.

Это была довольно удачная имитация лифта: запах на месте, и звук, и кнопки тоже, и яркий электрический свет, и зеркало. Уля поаплодировала бы, если бы знала, кому, но выпускать из руки кружку всё ещё не хотелось, хотя пальцы начали понемногу уставать. Уля не так часто писала нынче ручкой или карандашом, чтобы довести туннельный синдром до обострения, но рисковать не стоило.

Она сделала по лифту ещё кружок, остановилась в одном из углов — почти напротив панельки с кнопками и, соответственно, створок, — присела на корточки и поставила кружку в середину квадратного пола.

Ничего не произошло. Лифт не дёрнулся, не замедлил движения. Не моргнул лампочками и вообще никак не отреагировал на Улины эксперименты.

Уле всё это начинало надоедать.

Она выучила стадии принятия, как ни странно, вовсе не благодаря своей работе. Ей никогда не доводилось писать статьи о горе, частном или общемировом (а вот о горах она писала несколько сюжетов, хотя называть местные холмы горами могли только… ну, местные же жители). О стадиях принятия она узнала из одного из писем на студию. Для разнообразия — вовсе не гневного.

Оно было подписано «Утренний зритель»: в нём один из тех, кто не особо любил просыпаться по утрам и потому был благодарен создаваемому их каналом шуму, рассуждал о совах, жаворонках и голубях. Или страусах. Или кто как называл людей, которые могли функционировать до десяти утра и не засиживаться до трёх ночи, чтобы на следующий день не чувствовать себя так, словно проспали конец света? Стадии принятия затесались между абзацем о магазинно-сетевом заговоре и списком продуктов, которые наверняка попали в письмо случайно. Впрочем, с учётом всей его структуры, это вполне могла быть намеренная вставка.

Уля помотала головой. Наверное, из-за мыслей о еде она должна была бы проголодаться, но на самом деле ей до сих пор хотелось только кофе. Того самого, с первого этажа.

Первой стадией было отрицание. Как по нотам. Но что Уля должна была отрицать? То, что она оказалась в лифте? Или то, что это всё-таки лифт?

Если бы Уле удалось пройтись по стене или потолку, можно было сделать утешительный вывод о том, что она спит.

Конечно, засыпать на рабочем месте было не особо хорошим тоном…

Погодите-ка! Всё сходилось!

Уля схватила кружку и вскочила на ноги. А потом подпрыгнула от нахлынувшей на неё пополам с облегчением радости. В лифтах не стоило прыгать, это знал каждый первоклассник, но Уля ведь им не была. А ещё Уля была не в лифте. Вернее, лифт Уле только снился!

Можно ли было всё ещё считать это отрицанием? Пожалуй. Только теперь Уля отрицала не лифт, а реальность. Это был огромный шаг для Ули. И всего человечества тоже — ведь это был её сон. Любой её шаг мог быть сколь угодно важным. Даже шаг вдоль стенки лифта.

Конечно, сны — тоже довольно сложная штука, но уж точно куда более понятная, чем спускающийся в никуда офисный лифт. Но лучше того — из сна можно было проснуться.

Чем Уля и занялась.

Она ещё раз глянула на створки, почувствовала подошвами едва заметную качку — лифт продолжал спускаться — и провела пальцами по тому чувствительному месту, где большой палец сходился с остальной кистью.

Чтобы проснуться, нужно хорошенько себя ущипнуть. Всего и делов.

Уля затаила дыхание: казалось, что сейчас произойдёт нечто почти потрясающее. Гораздо большее, чем обычное «сбежала из кошмара».

Сейчас она почувствует, как впиваются в кожу слегка отросшие ногти, откроет глаза, вскочит с места и обнаружит, что умудрилась уснуть прямо за компьютером. Может быть, даже на куче черновиков, которые прилипнут к её щеке и оставят там чернильные разводы. Бесплатное развлечение для всего закутка новичков на тринадцатом этаже. И всё это — до обеда.

Стали бы они сообщать об этом начальству? Уля сомневалась, но всё равно неуютно поводила плечами. Начальство тоже может наплевать на всё с высокой колокольни; хотя, если главный редактор встал не с той ноги и не успел влить в себя дозу кофеина, то беспокоиться Уле стоило. Возвращаться на телеканал не хотелось: ни к письмам телезрителей, ни к ранним подъёмам, ни к сюжетам об очередном поэтическом конкурсе или рекордном урожае баклажанов. И тем более — к звуковику, который не только принимал участие в каждом поэтическом конкурсе, но и многозначительно скалил зубы всякий раз, как Уля умудрялась сесть в лужу. Работать с теми, кто знал о тебе то, чего не знала больше ни одна живая душа на свете, было пыткой.

Боль разлилась по руке так, словно Уля коснулась горячей сковороды.

Она дёрнулась, зажмурилась от неожиданности, а потом досчитала до трёх и медленно открыла глаза.

Закрытые металлические створки смеялись над Улей.

У них не было рта, зубов и голосовых связок, но именно этим они и занимались.

Уля замахнулась рукой, которой всё ещё сжимала кружку — и которая пульсировала после щипка, — и остановилась.

Какие у неё ещё оставались варианты?

Из более реалистичных: зашедшая слишком далеко шутка.

Из всех остальных… Компьютерная симуляция? Проклятье? Шутка инопланетян? Что-то, чему невозможно найти достаточное объяснение, вроде гравитационного колодца, очень точечной чёрной дыры или лёгкого искажения четвёртого измерения?

Уля вдохнула и выдохнула. Опустила руку.

Что там шло за отрицанием? Гнев?

Но в этот чёртов список стадий принятия забыли включить ложное спокойствие! То самое, которое накрыло её в тот благословенный момент, когда она всерьёз думала, что сейчас проснётся.

Уля любила списки. Они редко ей помогали — разве что в магазине, когда надо было не забыть купить совершенно внезапно закончившуюся соду (Уля не предполагала даже, что она вообще может закончиться, рыже-жёлтые пачки казались вечными, как древние цивилизации). Но любить списки ей это не мешало: их упорядоченность завораживала. Они были всем тем, чем Уля хотела быть: разложенным по полочкам набором ингредиентов, из которых можно составить что угодно. Например, человека. Щепотка трудолюбия, две ложки уважения к себе (хотя, может, не стоило с этим мелочиться), случайно всплывающие ошибки прошлого, которые можно выловить и заменить чем-то более приятным на вкус. Или хотя бы чему-то на них научиться.

Гнев был опасным ингредиентом: он слишком быстро закипал, заполнял собой весь объём предоставляемой тары и уничтожал остальные вещи, почти не глядя. Уле не нужен был гнев.

—Успокойся, — произнесла Уля в механическую полутишину лифта и поморщилась — прозвучало жалко и почти умоляюще. — Ничего особо страшного пока не случилось.

В фильмах ужасов, конечно, нельзя было произносить подобных фраз: для неприятностей всех мастей они были сладчайшим из угощений. Но Уля не была в кино (почти наверняка, она бы заметила камеры). Уля всё ещё сама толком не понимала, где была. И была ли вообще?..

Эта мысль почти кричала об опасности, и Уля отбросила её. Экзистенциальный кризис подождёт. Уле всё ещё чертовски хотелось кофе, и она намеревалась добраться до кофемашины хотя бы к вечеру.

А потом Уля чуть склонила голову и задумалась. Сколько всё-таки прошло времени? По ощущениям — словно бы несколько минут. И в то же время — несколько часов.

Уля глянула по привычке на наручные часы, которых не было, и досадливо цокнула языком. Внутренние часы окончательно сбились. Остались только жажда кофе и сонливость.

И надо же ей было именно вчера лечь так поздно и почти превратиться утром в зомби из фильмов Эдгара Райта? Только не настолько смешного.

Почему она вообще сказала «пока не произошло»? Словно ждала чего-то страшного. Словно знала, что по всем законам жанра что-то должно случиться. Хотя, наверное, стоило радоваться тому факту, что она вообще подумала о «потом». Это означало, что Уля не теряла надежды, что что-то изменится.

«Конечно, что-то изменится, — подумала Уля, нахмурив брови. — Кто-нибудь заметит, что тебя нет на рабочем месте. А потом…»

А потом что? Не обращаться же в полицию. Скорее всего, влепят выговор. Может, напишут официальное письмо — в подчёркнуто-нейтральном тоне. Через пару дней забеспокоятся: либо в офисе, либо родные. Найдут ли они лифт? Станут ли кого-то подозревать? И что сейчас творится там, снаружи? Слышно ли лифт на остальных этажах? Выстроились ли у створок недовольно притоптывающие люди? Или лифт мелькает между этажами, как ни в чём не бывало, а сама Уля... сама Уля просто пропала?

Эта вероятность тоже опасно граничила с экзистенциальным кризисом, и Уля вернулась к списку.

Что там было? Ах, да. Гнев.

Он мало помогал в обычных ситуациях. Да и не в обычных тоже. По опыту Ули гнев частенько делал ситуацию ещё хуже: его вспышки приятно опаляли рассудок, и, когда огонь гас, оставалась неловкость. Или недоумение. А если тебя окружали люди — ещё и стыд.

Уле уже хватило последнего на сегодня. Может, и гнева тоже: она ведь хорошенько врезала этим закрытым дверцам (поделом им!).

Но раз так, она пошла по списку не в том порядке. Так что никакого тебе принятия, дорогая.

Уля покачала головой и опустила взгляд в кружку. Изнутри она была уже чуть менее белой, чем снаружи: множество чаепитий и кофепитий оставили свои следы. С одной стороны — той, к которой Уля прижималась к чашке губами, — был слегка отколот край. Ничего неприятного, просто небольшой прогал, который Уля почти не чувствовала.

Пару раз случалось, что Уля спускалась на первый этаж, подходила к кофемашине и понимала, что забыла кружку наверху. Это даже нельзя было назвать «витала в облаках», потому что обычно Улиными облаками были рабочие статьи. Исправила ли она тот неудачный пассаж про новый дизайн центрального фонтана? Изменила ли инициалы женщины, у которой брали интервью — она передумала насчёт псевдонима и разрешила использовать настоящую фамилию, но не имя. Впрочем, с такой-то фамилией, как Петрова… Однажды Уле совсем не повезло, и в автомате закончились даже пластиковые стаканчики, и люди за стойками у входа, прямо под кучкой часов, измеряющих время в нескольких часовых поясах, не смогли ей помочь. Пришлось снова миллион лет дожидаться лифта, а после выслушивать от случайно зашедшего в кабинет редактора о неправильно распределяемом рабочем времени. Уля не совсем понимала, почему он тогда обращался к ней. Может, потому что выловил её в дверях. Или из-за её роста: на Улю очень удобно было смотреть свысока. В буквальном смысле. Она почти никогда не задерживала статей, не опаздывала на работу и даже не спала в подсобке. Но редакторский гнев тогда водопадом лился именно на неё. Кофе после такого захотелось с новой силой, и Уля злобно схватила кружку и так же злобно спустилась на первый этаж. Даже пила потом и то злобно.

Ладно, если не гнев, что там дальше? Принятие?

Что ж, теперь с самим фактом спорить стало сложнее: Уля в самом деле находилась в безвыходной ситуации. Но выход, как и выбор, должен был быть всегда. Часто неприятный. Или в самом деле почти недостижимый. Но всё же…

Уля попыталась вспомнить, что она вообще знала о лифтах. Въевшееся «Убедитесь, что кабина лифта находится перед вами» из правил пользования, которые в детстве зачитала до дыр. Они были выбиты на металлической пластине на первом этаже её дома, и Уля иногда успевала прочесть их несколько раз, пока жала испорченную зажигалками кнопку и терпеливо ждала. В какой-то момент эти правила исчезли: кто-то успешно оторвал их и наверняка сдал в металлолом. Краешек, правда, остался, острый и опасный. Уля гипнотизировала его взглядом и представляла наихудшие и нелепые ситуации. Вроде той, в которой она умудрялась слишком быстро влететь в подъезд — Уля имела привычку пробегать те несколько метров до лифта, — и распарывала этим краем запястье. Или запиналась и рассекала себе лицо. Пальцы. Глаз. Это был какой-то дикий остаток инстинкта самосохранения, но тогда Уля этого не знала. И продолжала надумывать, и продолжала пугаться самой себя.

Что ещё… Лифты тормозили при падении. Если обрывался трос, то всегда был ещё один. Не стоило лишний раз просовывать ладонь между створок, не давая им закрыться, но это ведь было так весело! Ну и что, что лифту в их доме уже тогда было почти тридцать лет — больше даже, чем самой Уле сейчас. Может, лифты решили начать восстание машин пораньше? Может, закрытые двери офисного лифта были расплатой за то, что творила Уля в детстве?

Она помотала головой и фыркнула. Будь это восстание машин, с ней не стали бы церемониться. Нагулять чувство юмора лифты вряд ли бы успели.

Уля прикрыла веки. Лифты, лифты, лифты… Удобное место для подрыва соперников. Если ты шпион или вор, то шахта лифта — почти подарок. По крайней мере, в фильмах.

Шпионы!

Уля подняла голову, встретилась взглядом со своим зеркальным двойником и ободряюще ей улыбнулась.

—Ничего, я знаю, ты тоже хочешь кофе, — проговорила Уля, потому что так оно казалось правильней. — Скоро доберемся до него, вот увидишь.

В лифтах ведь всегда были люки! Те, из которых можно было эффектно выбраться на крышу, чтобы потом так же эффектно оборвать пару тросов, или вскарабкаться по ним наверх, или перепрыгнуть на стенку шахты. Кажется, в некоторых случаях там и лестницы были предусмотрены! Для ремонта.

Уля попыталась прикинуть, сможет ли она дотянуться до потолка. И где бы она пряталась, если бы была лифтовым люком? Сразу за зеркалом? Или сбоку, за рядом лампочек?

Верная кружка снова отправилась на пол. Уля отошла к закрытым дверям и огляделась. На этот раз внимательнее.

Поручень, кажется, располагался на идеальной высоте для того, чтобы встать на него и добраться до заветного выхода. Придётся, конечно, быть предельно аккуратной, чтобы не навернуться. С лифта ведь станется — может, он почует угрозу и тут же хорошенько встряхнётся.

А ещё оставалась зеркальная проблема.

Уля закусила губу. Избавляться от единственного более-менее успокаивающегося присутствия ей не хотелось, но другого выхода она не видела. Можно было попытаться раздвинуть створки вручную, но что, если кабина остановится между этажами? Или посреди пустоты? Или вообще не остановится? Да и металлические офисные двери совсем не походили на те, из старого дома, которые при должном упорстве мог раздвинуть и десятилетний ребёнок. Не то чтобы Уля пробовала это делать во время движения. Да и тот единственный раз был почти отчаянным, а створки — внешними.

Значит, придётся разбить зеркало. И молиться, чтобы люк оказался за ним: хотя места для лампочек оставалось совсем немного, так что хотя бы часть спасительного выхода наверняка скрывала зеркальная поверхность.

Уля звучно выдохнула. Её пиджак остался висеть на спинке стула в офисе. Блузка была слишком тоненькой. Колготки тоже отпадали. Оставалась юбка.

Пусть Уля была в лифте одна, но она всё равно неловко поёжилась. Колготки на ней были добротные, не то чтобы совсем тонкие, и цветные, потому что в последнее время ей хотелось расцветить свои дни хотя бы с их помощью. Но стаскивать юбку всё равно не очень хотелось. Вдруг именно в этот момент лифт решит, что шутка затянулась, и откроет двери? Да Уля со стыда сгорит. А если ей совсем не повезёт, то по офисной свечке поползут слухи и шутки. Посмеяться над собой — необходимое искусство, но у Ули это пока получалось не всегда. Да и шутили люди в компании очень по-разному, судя по тем редким праздничным собраниям, на которых Уля всё-таки появлялась. Она до сих пор не понимала, кому пришло в голову пригласить на 8 марта мужика в ростовом костюме медведя, который… просто изображал медведя. С переменным успехом.

Уля подобрала кружку и задумчиво взвесила её на ладони. Случайное рыночное качество может и не помочь. И вдруг на первом этаже снова закончились пластиковые стаканчики?

Что ж. Тогда юбка.

Уля снова поставила кружку вниз и отодвинула в угол, от греха подальше. Взялась за пуговичку на боку и поймала пустоту. Вспомнила, что та давно отлетела, — Уля постоянно забывала пришить новую.

Замок не поддавался. Уля нахмурилась, пару раз безуспешно дёрнула собачку. Перевела дух. Облокотилась на стену с поручнем и гневно глянула на дразнящие створки.

—Думаете, вы такие всемогущие и неповторимые? — Уля снова схватилась за замок. — А вот и… нет!

На последнем слове Уля дёрнула собачку особенно сильно, и та осталась у неё в руках.

—Блин, — почти прошипела Уля и бездумно выкинула её на пол. Собачка угодила прямо в кружку и зазвенела. Уля подпрыгнула.

В то же мгновение лифт легонько затормозил. И со скрежетом, которого они никогда не производили прежде, двери его открылись.