Дверь отсюда

Пролог №1

— Все что вы здесь видите, — профессор показал на большую белую доску, покрытую цифрами, знаками и символами, написанными убористым почерком, — не более как фрагмент уравнения великой неопределенности. Если очень кратко и просто: любое изменение любой переменной в любой части уравнения приводит к изменению абсолютно всех остальных переменных. Здесь много весьма занятных вещей с точки зрения различных разделов высшей математики, но эти частности мы оставим для продвинутых ценителей чистых абстракций.

Профессор положил маркер, которым он писал уравнение, на небольшую полочку под доской, прошелся вдоль доски и еще раз оглядел все написанное, а затем уселся, развалившись в кресле, которое стояло на кафедре в стороне от доски. Слегка поерзав, принял максимально удобную позу. Закинув руки за голову, обвел глазами небольшой амфитеатр, где сидело чуть больше пятидесяти студентов.

— Великий Галилей как-то сказал, что математика — это язык, на котором Бог написал вселенную. То есть, все эти значки, — профессор опять показал на доску, — позволяют нам, если мы их сможем правильно прочитать, понять божественный замысел и увидеть реальное устройство нашего мира. Точнее, мы сможем создать модель, которая позволит установить причинно-следственные связи всех событий, определить исчерпывающий перечень всех факторов, повлиявших на это событие, и установить иерархию этих влияний.

Худощавый молодой человек с длинными волосами, собранными в хвост, поднял руку, профессор кивком головы разрешил ему задать вопрос:

— Скажите, профессор, а в чем тогда неопределенность, если мы можем точно установить все причинно-следственные связи, приведшие к любому событию?

— Хороший вопрос. — Профессор потер руки, будто мыл их. — Во-первых, как я уже сказал, изменение одной переменой меняет все остальные, а значит, мы имеем дело с неопределенным количеством возможных вариантов развития событий. А во-вторых, мы не можем однозначно утверждать, что к колонизации Луны привело именно извержение вулкана 300 миллионов лет назад, а не наоборот колонизация Луны стала причиной извержения вулкана за 300 миллионов лет до этого.

После этих слов сразу же несколько рук взметнулось вверх.

— Подождите, я примерно догадываюсь, что вы хотите спросить. Отложите ваши вопросы до семинара с профессором Тейтельбаумом, он больший специалист, чем я в вопросах темпоральности. Могу лишь сказать, что если допустить наличие замысла, например божественного, то многие события вполне могут быть причиной того, что им предшествовало, а не следствием. Вы хотите выпить чаю и включили электрочайник. Факт включения чайника является причиной того, чтобы предварительно прошла целая цепочка событий, начиная от изобретения электричества и заканчивая производством самого чайника. И будет странно утверждать, что вы включили чайник только потому, что он каким-то образом в результате множества хаотических событий вдруг случайно появился неизвестно откуда. То есть именно наличие замысла, когда определен конечный результат, объясняет незыблемость физических законов, которые гарантируют нам получение этого определенного результата, а набор факторов неопределенности или вариативности влияет на степень вероятности того, что именно этот результат будет получен в конкретный временной интервал. Вы можете включить или не включить электрочайник, но, если вы его включите, вода всегда будет нагреваться, а не замерзать или превращаться в томатный сок.

Профессор потянулся к невысокому столику, стоявшему рядом с креслом, взял кружку-термос и не торопясь что-то отпил из нее.

— Итак, — продолжил он, опять максимально удобно развалившись в кресле. — Что же мы еще видим, читая это уравнение? То, что наша вселенная состоит из неопределенного количества частей, может равных друг другу, что еще не очевидно, и эти части соотносятся между собой, если очень просто, как объект и его отражение в зеркале. Но как вы уже должны знать, отражение не в полной мере соответствует отражающемуся объекту. Почему? — обратился он к студентам.

— Потому что в силу законов оптики, в зеркале меняются право и лево, то есть правая рука отражается как левая и наоборот, — подняв руку, выпалил черноволосый юноша в круглых очках.

— Если очень просто, то да, только меняются местами не только руки, а, например, направление движения и так далее. То есть объект и все что с ним происходит отражается в зеркале, но полного совпадения нет. А чем сложней объект, тем менее тождественным ему, при всем внешнем сходстве, будет отражение, поэтому расхождения могут быть гораздо более серьезными, чем подмена правой стороны левой. Например, одно и тоже понятие дружбы может иметь в этих мирах разное наполнение: то, что недопустимо у нас, может быть нормой там, и так далее.

Профессор опять изменил позу и задумался почти на полминуты, одновременно давая студентам возможность осмыслить уже им сказанное.

— Так вот, — продолжил он встрепенувшись. — А причем здесь великая неопределенность, опять же спросите вы? — И профессор опять оглядел студентов. — Как вы понимаете, объект первичен, отражение вторично, изменения объекта приводят к изменению отражения, соответственно обратное действие, когда изменения отражения приводят к изменению объекта невозможны. — Профессор выдержал драматическую паузу в несколько секунд и продолжил: — Великая неопределенность в том, что никому не известно какая часть вселенной реальна, а какая всего лишь ее отражение, и тем более не известно, где на самом деле находимся мы.

— Профессор, мы же сами решаем что, как и когда делать? Значит мы в реальной части мира! — перебил преподавателя спортивного вида молодой человек, вставший с места.

— Да? А откуда вы это знаете? Вы пьете чай с господом Богом? Откуда вы знаете, что те желания или порывы, которые движут вами, не возникают в результате воздействия объекта на свое отражение? Особенно в случаях, когда вы очень затрудняетесь объяснить, почему вы поступили именно так. Или у вас не было странных и нелогичных поступков, или случаев неадекватного поведения? Например, как сейчас, когда вы весьма бесцеремонно меня перебили?

Молодой человек молча сел на свое место.

— Вернемся к физике. Очень условно, это явление можно назвать параллельными мирами. Сколько их, два или больше? Как они взаимодействуют? Может, они связанны и происходит взаимное отражение и взаимное влияние? Реальный мир только один, а все остальное его бесконечные отражения, или эти миры все реальны и в тоже время отражены? Никому это неизвестно, есть лишь только гипотезы. Как, впрочем, и весь принцип неопределенности с отражающимися мирами — это тоже всего лишь гипотеза. Хотя я не исключаю, что где-то в другой части вселенной очень похожий на меня профессор читает лекцию похожим на вас студентам, только уравнение он писал левой рукой. На сегодня все!

В аудитории раздались аплодисменты восхищенных студентов. Профессор встал из кресла и театрально раскланялся.

Пролог №2

Аскетичный кабинет, из возможных по статусу излишеств — только бар в виде глобуса в дальнем углу, чтобы его как можно меньше было видно с того места, где обычно стоят визитеры, не удостоенные чести сидеть за большим из темного дерева столом. Судя по потертостям на паркете, гораздо большему числу посетителей приходилось здесь все-таки стоять, а не сидеть.

— Добрый вечер, Силин, — хозяин кабинета вынырнул из небольшой малоприметной дверки, которая вела в так называемую комнату отдыха. Возникло ощущение, что он там мыл руки. Силину всегда было любопытно, что на самом деле находится в этих комнатах, но ему всего лишь в четвертый раз за все пятнадцать лет службы в Надзоре довелось побывать в кабинете, где есть вторая дверь. А уж о том, чтобы заглянуть в заветные пенаты, даже не могло быть и речи.

Тем временем хозяин кабинета откатал рукава, застегнул манжеты белой рубашки и заправил их за обшлага темно-синего форменного сюртука с еле различимым в полумраке кабинета серебряным шитьем, которое казалось потемневшим от старости. Усевшись за стол на кожаное кресло с высокой черной спинкой, он нетерпеливо махнул Силину, что-то типа: чего стоишь, садись, давай! Силина удивил этот жест — обычно в таких кабинетах его за стол еще не приглашали. Он даже на несколько секунд замешкался, боясь, что неправильно понял хозяина кабинета.

Тот удивленно глянул на подчиненного и с легкой усмешкой, но очень тихо, почти на грани шепота сказал:

— Силин, давайте без лишних церемоний, садитесь ближе, разговор будет очень серьезный.

Силин торопливо подошел к столу для совещаний, за которым стояло по четыре стула с каждой стороны. За это время он успел придумать, что лучше всего будет сесть на второй стул от стола хозяина кабинета. Это, с одной стороны, позволит держать обязательную по статусу дистанцию, но в тоже время и не слишком отдаляться от руководства, показывая тем самым свою неуверенность. Стул неожиданно оказался настолько тяжел, что Силину пришлось серьезно напрячься, чтобы оторвать его от пола и не скрежетать ножками по паркету.

— Я уже некоторое время с определенным удовольствием наблюдаю за вашей деятельностью, Силин. — Так же еле слышно и почти скороговоркой начал разговор хозяин, как только Силин уселся на край стула, пытаясь как можно ровнее держать спину, так чтобы создавалась впечатление, что он сидит по команде «Смирно!».

— Просто удивительно, что наша воспитательно-образовательная система все еще может производить на свет людей способных думать головой, а не задницей. Столько лет ее пытаются довести до совершенства, а она все равно дает такие непонятные сбои.

— Наша система образования одна из лучших в мире, господин флагман-кум!

— Ну да, ну да... Но я вас, Силин, позвал не для того, чтобы рассуждать о достижениях нашей Шараги будущего. Дело, которое я хочу вам поручить, прямо скажем очень необычного свойства. Чтобы в нем разобраться, нужно именно то качество, которым вы обладаете — нестандартность мышления, поэтому хоть вы и служите в Надзоре, но придется поработать немного на Кумовство. Надеюсь, вы мне не откажете. — Слегка усмехнулся флагман-кум.

— Готов умереть ради братвы!

— Давайте обойдемся без ненужных церемоний. — Флагман-кум взял папку с обложкой из потрепанного серо-желтого картона и стал ее просматривать, проговаривая в полголоса, — Ну, надо же, двадцать второй век, а все еще на бумаге личные дела храним… А почему? Потому что все написанное на бумаге не может исчезнуть просто так. Исправить незаметно тоже не выйдет. А все эти нейросети, ячейки памяти, облачные ресурсы… Одним словом виртуальность, она и есть виртуальность. При умелой работе можно даже устроить так, как будто и Отца Родного никогда не было, но, к счастью, это невозможно. Потому что Отец Родной есть и будет руководить весь свой положенный срок.

Силин слегка замялся на стуле, принимая более удобную позу.

— Терпение, Силин, терпение… Дело настолько странное, что, если я прямо вот так вот выложу вам его суть, вы решите, что флагман-кум съехал с крыши. Именно так я сам подумал о тех, кто мне передал эту папку. Я потратил три дня, целых три дня, чтобы убедиться, что это не тупой развод дуболомов из местного Надзора. Они даже кровь на дурь сдавали под видом медосмотра! — Голос флагман-кума из тихого полушепота начал переходить на более повышенные тона, стало проступать его явное раздражение. — На вот, сам почитай, что они тут намалевали!

Исходя из полученных документов следовало, что в некоем уездном центре примерно три недели назад бесследно исчез крупный промышленный объект. Пока Силин внимательно, но максимально быстро листал дело, включая 3D-фотографии, позволявшие увидеть некоторые виды городка в объеме и перспективе, хозяин кабинета снял форменный сюртук, повесил его на спинку кресла и остался в белой рубашке, у которой расстегнул верхнюю пуговицу и манжеты. Затем он подошел к большому окну, из которого открывался вид на ночной город, сияющий разными огнями. С явным удовольствием засмотрелся на пейзаж, одной рукой держась за холодное стекло, а другой, поглаживая себя по короткому седеющему ежику большой, с выпуклым лбом, головы.

Невольно кинув взгляд на фигуру флагман-кума, Силин отметил, что, не смотря на возраст, тот вполне еще держит форму: синие с широкими красными лампасами брюки, хоть и поддерживались для вида синими же подтяжками, сидели на нем вполне ладно, показывая, что традиционный для многих руководителей высокого уровня пивной живот, в данном случае еще не появился.

— Ну что, посмотрел? — флагман-кум оторвался от окна и нетерпеливо повернулся к Силину.

— Здесь нет самого главного: видеозаписи с камер наблюдения. Наверняка, как минимум, несколько из них захватывали объект во время происшествия.

— Вот! Правильно! Но вся беда в том, что этот хренов объект, который стоял на виду у всего города и каждый мог помочиться на его забор, оказывается, был сверхсекретным! А потому все камеры наблюдения были установлены так, чтобы он категорически не попадал в объектив, ни частично, ни даже на самой общей панораме! Дебилы, блин! Поэтому топтуны Надзора, видите ли, осуществляли визуальный контроль над объектом, обходя его дважды в день по наружному периметру! Слава Богу, хоть так, а то об его исчезновении мы бы до сих пор не знали!

— Наружные ладно, а внутренние?

— Силин, если бы все было так просто, я бы вас не звал. Это было бы вполне себе местечковое дело, бригада дуболомов и пяток нормальных нюхачей и все уже закончилось бы. Но ситуация в том, что у нас нет ничего о том, что и как произошло на самом деле. Есть две точки: до и после. Вот объект стоит, — он подошел к Силину за спину и взял у него из папки одну из голограмм и кинул на стол. — А вот его уже нет, и все… Как и не было, исчез к ядреной фене! — Флагман-кум кинул на стол вторую фотку.

— Ну ладно завод исчез, хотя это тоже огромный вопрос, как и куда. Несколько сотен мужиков там пахало. И все, блин уцелели, и никто ничего не помнит!? Никто ничего не видел!? Стены, оборудование, сырье, готовая продукция просто сгинули, провалились, хрен знает куда!? Так еще вместо него появилась церквушка! Ну, ладно, объект исчез, допустим, сгорел, взорвали, растащили, то есть просто тупо уперли, но в чем смысл церквушку взамен ставить? Что это за идиотский троллинг?

— Извините, брателло флагман-кум, это часовня.

— Да какая на хрен разница!

— В часовне нет алтаря, и не служится литургия. Извините, я привык обращать внимание на все детали.

— Ну ладно, пусть часовня, и что это нам дает?

— То, что, экономический эффект от часовни гораздо ниже, того уровня доходов, который может обеспечить полноценный храм. Поэтому в случае реального корыстного умысла не зачем было размениваться на часовню. Судя по всему, поп, на которого вешают кражу объекта, был реально ни при делах. Просто шел и зашел. Как это и записано в его показаниях.

— Это очевидно Силин. То, что местный Надзор тулит горбатого, пытаясь крайним сделать попа, будет понятно даже самому отмороженному крестнику из уездной терочной избы! Если, конечно, батюшка не редкостный чудотворец. Ну а дальше-то что?

— Дальше надо внедряться в местное сообщество и собирать детали для восстановления ретроспективы событий, выстраивающихся в причинно-следственную закономерность.

— То есть, восстановив ретроспективную закономерность, мы сможем выйти на того, кто это все затеял, и понять, как он это смог провернуть?

— В общих чертах именно так, уважаемый братэлло флагман-кум.

— Умно, умно… Но сложно. Хотя, а как по-другому? Поэтому запомни, дорогой мой человек, ты не можешь не справиться с этим заданием, просто не имеешь права! Этот объект настолько важен, что ты просто не представляешь все его значение. Я даже не могу предположить, кто мог бы стоять за его исчезновением, а также с какой целью это было сделано. Поэтому, давай, собирайся и в поле! Смотреть, слушать, вынюхивать, в конце концов!

— Что должно стать итогом моего расследования?

— Это хороший вопрос! Ну, во-первых, ты официально никакого расследования не ведешь. А во-вторых… Нельзя тупо искать крайнего, чтобы просто на него все повесить. Я хочу реально понять, что там произошло. Мне нужна правда, пусть даже самая безумная. Категорически никаких контактов с местными смотрящими, или сотрудниками Надзора. Они делали все возможное, чтобы скрыть факт пропажи. Я не понимаю, зачем им это понадобилось, но, если бы не мой человек на месте, мы бы до сих пор не знали о случившемся. Судя по всему, они будут очень искусно врать, потому как им свои зады надо спасать, и может быть они будут очень сильно мешать. Так что об этом деле знает очень ограниченный круг людей. Для твоего руководства ты поехал в Дубинино на спецкурсы повышать квалификацию. И еще… Я надеюсь, тебе хватит ума не только разобраться в происшедшем, но и не скрывать от меня даже малейшей детали. — Флагман-кум пристально посмотрел Силину прямо в глаза. Ощущение легкого нокдауна: темно-серый свинец вызвал почти физическое чувство удара.

— Сколько у меня времени?

— Горячки пороть не надо, но к утру, чтобы было готово. — Флагман-кум устало улыбнулся: — А если серьезно, постарайся уложиться в пару недель. Если справишься — будет тебе большой вкусный пряник, ну а нет… так на нет и пряников нет. Удачи тебе!

На этой фразе флагман-кум неожиданное для Силина протянул ему руку. Он впервые удостоился рукопожатия с таким высоким чином. Это в какой-то степени даже польстило.

Глава 1

Когда это все началось, Савелий Игнатьев, которого многие знакомые называли Кляксой, уже несколько лет являлся авторизованным уездным живописцем, что позволяло ему на законных основаниях зарабатывать себе на хлеб художественным искусством. Нельзя сказать, что он был гением, но писал картины вполне добротно, с определенной долей таланта, хотя и особо не выделяясь из когорты таких же как он уездных художников. Ему была чужда откровенная халтура, и, даже получая левые заказы, он стремился выполнять их качественно, на своем уровне мастерства.

Иногда Савва промышлял пейзажами местной речки Грязюхи, в которых умудрялся находить что-то поэтическо-элегическое. Кроме этого, писал портреты по выходным в уездном центре, располагаясь на мостовой проулка возле хаты уездного смотрящего. Там в порыве радения за культурное развитие уездного центра и в качестве отчета о рачительном расходовании общака, воткнули четыре фонаря, стилизованных под древнюю городскую старину, да еще вкопали (чтобы не украли) пару чугунных лавочек, тоже подо что-то стилизованных. Эти малые архитектурные формы дали повод искренним уездным патриотам поименовать данное пространство на столичный манер: «Наш Променад». А чтобы этот променад еще больше был похож на столичный, уездные власти провели перепись всех имеющихся в наличии живописцев, и составили из них график, когда они должны являться на променад со своими работами.

Игнатьев входил в третий список, это давало ему возможность бывать на «Променаде» три раза в месяц по четвергам и один раз в субботу. В отличие от множества своих коллег по мольберту он никогда не пропускал будних дней, хотя выручка обычно даже не покрывала расходов на проезд. Он, Савва, к деньгам, а точнее к их отсутствию, относился очень легко. Бывало, в самые тяжелые времена он вдруг получал на карту какие-то кэшбеки или бонусы, которых ему вполне хватало перебиться несколько дней. Так вот, его больше вдохновляла возможность посидеть на лавочке в уездном центре и поглазеть на людей.

Он жил примерно в тридцати верстах от уездного центра в небольшом поселке деревенского типа Овощная горка, где он знал в лицо почти всех 2798 взрослых жителей. И где он уже успел написать портреты всех желающих. Вообще Савва из всего многообразия жанров предпочитал именно парадный портрет, который позволял ему раскрыть глубокий внутренний мир героя, поэтому он так любил бывать на Променаде. Каждый раз он мог видеть какое-то количество незнакомых лиц, а иногда еще удавалось набросать чей-нибудь фас или профиль. Правда, Савве приходилось работу тут же отдавать заказчику, о чем он серьезно жалел, так как лишался возможности доработать портрет по-настоящему, в масле, на большом холсте в торжественной раме…

Так вот, все началось в среду, сразу после старинного праздника Дня Великого уединения. Накануне, пользуясь праздничным днем, Савва сходил, как обычно, на пленэр, и произвел на свет три очередных пейзажа: Грязюха на рассвете, Грязюха в солнечный полдень и Грязюха в лучах заката. Причем каждый раз на полотне менялось не только время суток, но и сам пейзаж. Если бы не знать, что это одна и та же речка, то могло показаться, что первый пейзаж был писан на берегу великой и могучей реки, другой берег которой терялся вдали, и лишь восходящие солнце могло обозреть ее по всей ширине. Второй — появился благодаря визиту творца в горы, заснеженные склоны которых нависали над бурным потоком, а третий был явлен миру из луговых низин, находящихся в стадии половодья.

Старинный приятель Саввы дед Трофим, который был заядлым рыбаком, а потому очень не любил врать и богатой фантазией не обладал вообще, появлялся на берегах местной водной артерии так же часто, как и Савва. Но в отличие от художника его главной целью было в очередной раз проверить, а не появилась ли случайно каким-то чудом в речке рыба? Для чистоты эксперимента он забрасывал в воду не менее трех удочек (одной он ловил на червя, второй — на мотыля, а третьей — на хлебный мякиш), глянув на пейзажи, удивленно крякнул:

— Савка, ну ты даешь! С одного места стоял, а как будто полземли объездил!

— Это, дед, называется сила художественного воображения. Посмотрел я на нашу речку, и силой воображения перенесся туда, куда захотел.

— Ты смотри, сила воображения! Раньше проще говорили: что хочу, то и малюю. А теперь вот оно что придумали! Сила воображения! Да ежели каждый станет себе воображать то, чего на свете нет? Ведь таких пизажев на самом деле нема? А люди будут думать, что натуру покупают! — Поскольку клева на речке, как и рыбы, не было уже лет 50, дед Трофим до чрезвычайности любил обсудить какую-нибудь сложную и важную тему. Не брезговал он и теорией изобразительного искусства.

— Дед, а вот какая разница для тебя, есть такой пейзаж на самом деле или нет? Ну, нет его, я его выдумал. И что с того? — Старик задел Савву за живое.

— А вот то: посмотрел наивный обыватель твое художество и понял, что нет ему жизни, если он этот пизаж в живье не увидит. Приедет сюда вот и что увидит? Что его опять надули? Да за его же денежки?

— Ну, вот с чего это он сюда попрется? А даже если и приедет? Река — одна штука есть? Берега — две штуки, где? В наличии! А все остальное — так я же не фотограф! Я художник, значит, имею право на собственное видение изображаемой натуры, будь то природа, либо неодушевленные предметы, либо существа живые, включая человека.

— А по мне, все это жульничество и мошенство! В мои времена ты бы Савка давно бы уже на общественных работах бы горбатился, а не кисточкой размахивал!

— Абсолютно не сомневаюсь, дед. Даже знаю, кто первым на меня донос бы в управу написал!

— Ну и кто?

— А ты бы и написал. Не так? — Савва тщательно вытирал кисти и не смотрел в этот момент на деда, который просто побагровел от услышанного.

— Нет, мил человек, тут ты промашку дал. Я бы на тебя бумаги тратить не стал. Я бы тебя самого за шкварник в надзор притащил! Прямо самим дуболомам на массаж сдал бы в живом, как говорится, весе!

— Ну и многих ты так в Надзор перетаскал, добрый старик? — тут Савва наконец поднял голову и посмотрел на Трофима. Его поразило налитое ненавистью морщинистое лицо. Казалось, дед готовился ринуться на Савву, как на заклятого врага, в рукопашную.

— Ты вот так вот, значит, отребье не благодарное?! Мы с тобой сколько моей самогонки выпили? А ты теперь меня западлом и стукачом делаешь?

— Дед прости, фигня приключилась, не подумав ляпнул!

— А иди-ка ты, Саввушка, в пень! Я тебя знать не хочу после этого! Все было в жизни, но никогда Трофим Рогов никого не сдавал и на лоха не разводил! А это я про твою мазню говорю, которую ты втюхивать лохам будешь!

— Дед, ну это же сила искусства, ну как тебе объяснить, если это есть в моей голове, значит, оно для меня существует, а если оно где-то реально есть, но в моей голове нет никакого представления об этом, значит, для меня оно не существует.

— Ты мне тут баки не забивай! В нашей речке уже более четверти века ни одной животины не водится, и как ты ни рисуй, как ни воображай, а поймать я ничего не поймаю, не появится здесь рыба, хоть вывернись, хоть все краски свои потрать! Ничего здесь ловиться не будет! Вот и вся сила твоего искусства! Вот и вся правда в твоей мазне! Жулик, разводила, лохотронщик! — Дед плюнул в сердцах, бросил со злости удочки и поковылял, прихрамывая на левую ногу, по пыльной тропинке в сторону поселка.

— Дед, ну чего ты все к рыбе своей свел, я же тебе не про это говорил! — Крикнул Савва в уходящую спину.

— Вот когда нарисуешь мне рыбу, чтобы она тут ловиться стала, тогда и поговорим! — Ответил старик не поворачиваясь.

— Ну ладно, нарисую я тебе рыбу. Устанешь из воды вытаскивать!

— Вот иди и рисуй! Тоже мне хренова сила искусства нашлась…

Не то что бы Савва сильно обиделся на Трофима, где-то в душе он его даже жалел, потому как без рыбалки дед своей жизни не представлял, а без улова он был постоянным предметом насмешек поселковых острословов, которые реально доставали своим зубоскальством старика. Но какая-то горечь в душе осталась. Главным образом от того, что, глядя правде в лицо, Трофиму он помочь ничем не мог. Да, если бы он действительно мог бы рисовать так, чтобы оно появлялось в жизни, но кто же так сможет… С такими грустными мыслями Игнатьев вернулся с холстами и мольбертом домой, чтобы вскоре отойти ко сну.

II

Проснулся он как обычно в начале 7 утра. Утро выдалось по-летнему погожее, и день радовал новыми возможностями, открывавшимися перед живописцем. Для начала он решил поупражняться в натюрмортах. Окинув довольно критическим взглядом всю окружавшую обстановку, он принялся сооружать композицию под условным названием «Летний завтрак». Жил Игошкин, прямо скажем, небогато, если не сказать еще прямей — почти на черте бедности. И не только потому, что род его занятий не располагал к извлечению значительных доходов. Ему самому по натуре корысть не то, что была чужда, он просто не успевал о ней думать, увлекаясь различными идеями на тему искусства. Это каким-то непостижимым образом сразу же улавливали представительницы лучшей части человечества. И потому даже самые озабоченные замужеством дамы сторонились его общества и недопекали всякими женскими штучками на предмет склонения к сожительству с перспективой дальнейшего бракосочетания. Сам Савва как-то решил, что так ему останется больше времени для художественного творчества, а потому об этом особо не переживал.

Так вот, обстановка его была не только небогатой, но и с явными признаками холостяцкого бытия, что самого хозяина абсолютно не тяготило. В небольшой, но светлой комнате, которая была одновременно его спальней, столовой и мастерской, значительной место занимал старый дубовый стол. Изрядно напрягшись, Савва переставил его с центра комнаты к большому окну, которое соединяло пространство его обитания с заброшенным садом. Открыв окно на обе створки, он впустил в комнату весь набор запахов и звуков окружающей среды. Затем перебирая кусками черствого хлеба, полосками заветревшейся колбасы, полупустой банкой кабачковой икры и различной домашней утварью в виде посуды, он минут 10 сооружал композицию. Получив что-то среднее между мусорной кучей и макетом городских новостроек, он удовлетворенно посмотрел на произведение своего труда, и подвел итог стараниям, поставив большую жирную точку в виде закопченного чайника, здраво рассудив, что даже летний завтрак без чего-то горячего не обходится.

Через несколько минут на холсте стали проступать контуры пищевого изобилия. Черствая горбушка белого кирпичика превратилась в роскошный подовый каравай. Он отрезал от него большой ломоть и намазал солнечно-желтым деревенским сливочным маслом, а сверху прикрыл вызывающую наготу масла вишневым вареньем, которое небрежно стекало с одного бока ломтя тонкой струйкой на стол, но еще его не касаясь, так как это бывает, когда кто-то спит на краю постели и свешивает ногу вниз. Три жалкие пластинки краковской колбасы из субпродуктов он превратил в нежно розовую ветчину. Она была желанна как источник вечного пищевого наслаждения и в тоже время монументальна, как береговой утес, показывая таким образом, что истинные ценности не имеют ничего общего с эфемерностью. Полупустая банка кабачковой икры силой его воображения, преобразилась, как Золушка перед балом, воплотившись в хрустальную икорницу. Он щедро набросал солнечных бликов на ее грани и совсем было уже решил наполнить ее черной, как гудрон паюсной субстанцией, но поразмыслив и решив, что тогда простой летний завтрак превратится в летний завтрак олигарха, стыдливо наполнил икорницу на две трети красными шариками лососевой икры. Завершалась композиция изящным кофейником (закопченный чайник) с легким парком над носиком. Каждый, кто взглянул бы на полотно, тут же понял, что кофе настолько горяч, что еще булькает в недрах кофейника, распространяя вокруг нежнейший аромат черного молотого правильно сваренного кофе, а не той растворимой сажи с водой, которую стали привычно употреблять в последнее время. Ну и еще он скорее баловства ради, нежели по необходимости трансформировал две старые миски: одну — в вазочку с тем самым вишневым вареньем, что самоотверженно пыталось собой прикрыть наготу сливочного масла, а другую — в нежно кремовый (в тон с кофейником) молочник. Ибо если он действительно готовил бы себе такой завтрак, то, безусловно, предпочел бы оттенить молоком вкус кофе.

Савва так вдохновенно работал над натюрмортом (во многом его вдохновение опиралось не только на фантазию, но и на реальное чувство голода), что даже не заметил сколько у него времени ушло на то, чтобы в целом завершить композицию. Он небрежно прорисовал на заднем фоне открытое окно и борьбу света с тенью в заброшенном садике, решив потом доработать, и стал размышлять, кто бы мог у него приобрести данный холст. Поселковый кабачок вряд ли потянул бы покупку в виду скудности получаемых доходов. Может попытаться в уездном центре пристроить? А что? В целом-то неплохо получилось. Можно даже в столовой у уездного смотрящего повесить! Но эту мысль он от себя отогнал, как греховную. Ибо всем было известно, что в канцелярии уездного смотрящего что-то даром взять еще могли, но заплатить за это хоть сколько денег… такого прецедента еще не было, и как говорят злые языки, сам смотрящий категорически запретил таковые создавать в будущем.

Савва обдумывал перспективы своего творения, машинально жуя большой ломоть белого хлеба, покрытого маслом и вишневым вареньем, который он совершенно автоматически взял со стола, искренне думая, что он жует черствую горбушку с остатками краковской колбасы из субпродуктов. А поскольку это были последние представители пищи телесной в его доме, то размышления о судьбе его натюрморта были весьма актуальны. И только когда его пальцы стали ощущать что-то непривычно липкое и тягучее, что плавно, по-улиточному, уже ползло вниз через ладонь к запястью, он вернулся в реальность. Несколькими мгновениями спустя он ощутил, что рот жует явно не черствую горбушку с колбасой на грани протухлости. Последним из всех чувств включилось зрение. Именно тогда Савва с глубоким удивлением заметил, что держит в руке точно такой же ломоть хлеба с маслом и вареньем, который он нарисовал несколькими минутами ранее. Другим, но уже более неприятным открытием стало то, что варенье не только растекалось по руке, но и обильно закапало его рубашку, одну из немногих бывших в наличии, и на тот момент единственную чистую. Поскольку Савва, представитель рода врачей в пятом поколении, не мог даже подумать, чтобы ходить в грязном, он кое-как пристроил бутерброд на мольберте, и побежал застирывать рубашку, памятуя, что чем свежей пятна, тем легче от них избавиться.

Когда он вернулся в комнату, набросив сырую рубашку на плечи (чтобы быстрей сохла), он наконец-то осознал, что тот запах, которому он поначалу не придал особого значения, это был аромат горячего черного кофе. Что его буквально потрясло. По своему опыту он знал, что все органы чувств могут обманывать кроме обоняния. Чтобы не происходило, нос всегда стоял на страже истины и никогда не позволял себе отойти от правды жизни. Когда Игнатьев рисовал цветочную клумбу на месте мусорной кучи на общепоселковом пейзаже, заказанном для каких-то высоких гостей поселковым старостой, только нос упорно ему твердил, что на самом деле скрывается под кустами роз на его холсте. Именно поэтому сам Игнатьев считал, что тот пейзаж вышел у него крайне неубедительным. Хотя заказчику понравился на столько, что он даже пообещал как-нибудь отблагодарить творца при первой же возможности.

Именно запах кофе заставил Савву внимательно оглядеть свое жилище. Он сразу же заметил, что композиция, которую он раскладывал из бытовых отходов на столе для натюрморта, стала поразительно походить на его же картину, стоявшую неподалеку. Сходство было просто потрясающим. Настолько, что если бы он не помнил из чего изначально складывал композицию, то согласился бы с тем, что картина была вторична, а не первична!

Сперва его посетила мысль о чьем-то дурацком розыгрыше. Он даже выглянул из окна, пытаясь найти следы шутника, который подложил ему эти продукты. Но следов не было. Да и потом, вмешался в дело здравый смысл, насколько же потянет все это, включая икру? Разве что икра была не настоящая. Он опасливо взял икорницу и понюхал результат жизнедеятельности семейства лососевых. Пахло рыбой, и что уже как-то говорило в пользу ее подлинности.

Впрочем, тут его удивление подверглось мощной атаке со стороны любопытства в союзе с обычным голодом. И он принялся исследовать полученный продуктовый набор на вкус, и самое главное — на запах. Спустя, примерно, получасового бурного насыщения, которое плавно перешло дегустацию, он подвел некоторые итоги: ветчина собой являла прочное единство формы и содержания, то есть вкус соответствовал ее виду и был божественен. Но лучше всего получился хлеб с маслом и вареньем. А вот икра явно подкачала, вернее, Савва ожидал от нее чего-то большего, чем он получил на самом деле. Вполне возможно потому, что, рисуя ее, Савва больше полагался на воспоминания когда-то виденных изображений, нежели на реальный опыт ее потребления.

Вполне надегустировавшись, он решил испить кофею. Это достаточно простое и понятное желание столкнулось с некоторыми трудностями. Как не пытался он отыскать хоть какую-то плошку под кофе, он не мог ничего найти: все бывшие у него стаканы, которые он задействовал в свое время для построения композиции, чудесным образом исчезли, дав место новым предметам. Он уже было совсем отчаялся, и хотел хлебнуть горячий напиток прямо из носика кофейника, но рассудил, что в этом случае ему будет достаточно сложно смешивать кофе с молоком.

Вдруг его накрыло какое-то странное чувство удивительной легкости и просветления, как будто откуда-то извне к нему пришла подсказка на сложный вопрос. Повинуясь этому чувству, он бросился к холсту и наскоро набросал контур кофейной чашки. Глянув на стол, он увидел, что там явно проступил призрачный силуэт посудины. Несколько минут ушло на то, чтобы прорисовать чашку максимально реалистично. Получив, таким образом, вожделенный предмет, он тут же наполнил его кофейно-молочной смесью. Кофе был действительно хорош!

Неспешно потягивая горячий и бодрящий напиток, Савва предался своему любимому занятию — полету мысли. Любой другой, так сказать нормальный человек на его месте, не найдя рационального объяснения случившемуся, уже терзался бы в подозрениях о настигшем его сумасшествии. Но Савве такие мысли были чужды. Он как-то сразу воспринял то обстоятельство, что теперь с помощью кисти совершенно непостижимым образом может влиять на реальность, делая нарисованное настоящим. Собственно говоря, у него было стойкое ощущение, что всю предшествующую жизнь он шел к тому, чтобы обрести эти способности, и вот они наконец-то открылись! Самое главное, что его занимало сейчас: где лежат пределы его невероятных возможностей? А сколько еще второстепенных идей и мыслей роилось в его голове! И он решил, что есть только один способ получить хоть какие-то ответы — экспериментировать.

В течение ближайших двух часов он точно установил, что на его новые способности не влияют замена холста, красок, кистей, изменение местоположения мольберта, а также несоответствие нарисованных предметов их настоящему виду. Так он получил зеленый хлеб и ярко-синее масло. Но пробовать их не стал, потому как запашок от них был с явными тошнотворными тонами. Затем он решил проверить свои силы на живой натуре. Первое существо, ожившее в тот день в мастерской, была странная птица, которую Савва про себя назвал почему-то туканом. О туканах он помнил только то, что у них несоразмерно большой клюв, что он и нарисовал.

От творческого процесса его отвлек громкий стук, с которым опустился клюв ожившего псевдотукана. Клюв оказался настолько несоразмерным с остальным телом птицы, что она была вынуждена волочить его по полу, издавая весьма неприятный скрип. Несколько попыток несчастного создания взлететь, закончились тем, что оно почти вертикально зависало над собственным клювом, не имея сил оторвать его от пола. Когда птица в очередной раз обреченно упала на пол, Савве показалось, что она посмотрела на него с явным укором, а потом из большого коричневого глаза вытекла слеза. Художник тут же кинулся к мольберту и многократно уменьшил клюв. Как выяснилось, внесенные правки помогли. Птица не только смогла наконец поднять голову, но и взлететь, после чего тут же кинулась в открытое окно. То ли Савве показалось, то ли на самом деле из открытого окна донеслось язвительное: «Мордописец!».

После этого первого неудачного опыта Савва, отметив свою слабость в изображении животного мира, решил на крупных млекопитающих не экспериментировать. Вероятно, именно это спасло его родные края от нашествия слонов-фантомов и львов-мутантов. Ибо сложно даже предположить, кого могла явить на белый свет его необузданная фантазия.

Изрядно попрактиковавшись на бабочках, воробьях, мышах и различных растениях, Савва устало прилег на диван, бывший его кроватью. Его кипучая натура жаждала настоящего дела, на котором он мог реально проверить только что обретенные чудесные способности.

III

В тот самый момент, когда он мучительно думал, что же ему предпринять, вдруг через открытое окно донесся знакомый кашель деда Трофима, который вероятно в это время ковылял на вечернюю зорьку, верный своему долгу караулить появление рыбы в Грязнухе. Вспомнив вчерашний разговор, Савва резко вскочил и стал собирать все необходимое для пленэра. Его посетила идея, поразившая своей глубиной! Закончив сборы за несколько секунд, он кинулся догонять деда Трофима.

Дед хоть и шел неспешно, прихрамывая на левую ногу, а догнать его Савва смог только уже на самом берегу, когда он принялся разматывать удочки и колдовать над наживкой. Запыхавшийся художник, который не мог похвастаться отличной физподготовкой (да еще притащивший на себе ящик с красками и мольберт), несколько минут, пока не отдышался, так и не смог объяснить старику, чего он от него хочет. Дед только косился на него слегка удивлено, продолжая заниматься приготовлением к рыбалке. Наконец, когда дыхание выровнялось, Савва еще больше удивил старика своим напором:

— Дед, дедушка, дедулюшка! Старичок ты мой родненький, голуба сизокрылая, сколько ты еще копаться будешь? Пожалуйста, закидывай удочку, сто чертей тебе на крючок! — понятное дело, что Савву распирала жажда художественного поиска, потому ему не терпелось скорей взяться за кисти.

— Тьфу, холера масляная, дай хоть червя насадить, не терпится ему видите ли… Это милок не ко мне, это тебе в нужник общественный надо бежать, что на автостанции открыт. Закидывай удочку, разорался! Когда надо тогда и кину, и вообще, хорош орать — всё рыбу распугаешь! — Подогретый, прямо скажем, хамским поведением живописца, дед Трофим в пылу полемики запамятовал, что рыбу в Грязнухе распугать практически невозможно, ввиду ее полного отсутствия.

— Старый, хватит бухтеть, если хочешь в старости еще хоть раз поймать карася, закинь удочку и замри на 40 минут!

— Ради карася, я удочку закину, но ежели там ничего болтаться не будет, я тебя взаместо карася в ведро посажу и старухе своей на уху притяну!

— Болтаться дед, будет обязательно. Не одно так другое!

— Хорошо, поглядим, поглядим!

Дед, сверкнув злым газом в сторону Саввы, так размахнулся удочкой, что поплавок приводнился почти что у другого берега. Первые минут двадцать прошли в тишине. Старик старательно, как велел ему Савва, делал вид, что подсекает и тянет удочку из воды, а Савва старательно, легкими мазками в духе отечественной школы художественного реализма проявлял на картоне портрет рыболова на фоне речной природы. Первым не выдержал Трофим, которого экзерсисы с удочкой привели в благодушное расположение:

— Саввушка, а чего это ты вздумал меня опять рисовать? Ты же мне два портрета единоличных и один совместный с бабкой уже сделал, чего это я тебе опять понадобился? Только смотри, мне платить нечем, сам знаешь, пенсия невеликая нынче…

— Дед, не рисовать, а писать, художники пишут, рисуют бабы, когда бедрами виляют. Денег мне с тебя не надо, а рисую потому как надо очень, потом сам узнаешь зачем.

— А че, может тебе кто портрет ветерана заказал, так я, как натура, в доле, ты это попомни, как выручку получишь, хоть чем-то отблагодари старичка, а то у меня уже и ноги затекли, почти час как на тебя тут молча стою, словно гипсовый, вместо того чтобы рыбу ловить…

Тут случилось то, чего старик ждал около 30 лет с таким же вожделением, как молодой солдатик ждет дембеля, но именно в тот момент, когда дембель накрыл служивого со всей неизбежностью, он оказался морально к нему не готов. Трофим, ощутив долгожданную поклевку, от неожиданности выронил удочку из рук и остолбенел с широко открытым ртом и выпученными глазами. Удочка чуть было не упала вводу, ее спас Савва, кинувшийся за ней, да так, что споткнулся и упал руками и лицом в прибрежную грязь, накрыв удилище своим телом.

— Дед, ну ты че, ерш твою медь, удочку держать уже не в силах?

— Ты, Саввка, не злись, я наверно приболел, не ругай старика, сам ведь таким станешь в свой час. Мне, понимаешь, поклевка почудилась. Я вот думаю, это от дрожи в руках или что с головой стало? А ты как скажешь? Неужели у меня с головой расхождение наметилось? Что же теперь делать? — Жалобно забормотал Трофим. В его часто замигавших глазах явно наметились слезы.

— Что делать? Сначала возьми удочку в руки, а я пока помоюсь. — Савва вставил изумленному деду удочку в руки, а сам отошел в сторону, за кусты, где вода была почище, чтобы смыть грязь. Он был уверен, что пейзаж еще не готов, поэтому ничего страшней поклевки психическому здоровью деда не угрожает. Скажем честно, где-то глубоко в душе совесть его покалывала, но он даже не мог предположить, что результат опыта, в котором он лично не сомневался, окажет такое впечатление на старого рыболова.

От самоанализа его отвлек душераздирающий крик, что-то среднее между мартовской песней кота и широко известным воплем «рыба!» в игре домино. Источником звуковых колебаний, судя по всему, был Трофим, поскольку сам Савва точно не кричал, а больше было некому. Кое-как обтерев мокрые руки о траву, он через кусты кинулся к одиноко кричавшему рыбаку.

Трофим держал удочку высоко поднятой вверх, на конце лески, где обычно покоились с миром ни в чем неповинные червяки, болталось нечто рыбоподобное примерно с ладонь взрослого человека. Карась болтался, удочка дрожала в руках ошалевшего рыбака, Трофим орал то ли от радости, то ли со страха.

Сразу сообразив, что старик впал в ступор, и будет орать как сигнализация, которую заклинило, Савва схватил ведро, которое Трофим неизменно брал с собой для того, чтобы складывать вероятный улов, зачерпнул речной воды и окатил старика с ног до головы. Тот сделал несколько глотательных движений, встряхнул головой, и хоть удочки из рук не выпустил, по глазам его стало видно, что его разум потихоньку возвращается на привычное место.

— Дед ну ты чего? Рыбы никогда не видел? Чего так орать?

— Саввушка, родненький, вот веришь, я уже стал думать, что умру, а ничего больше не поймаю. Я же тут последнего карася выловил, когда мне лет 10 было, меня папаня, покойник, еще прозвал Терминатором, мол, это ты всю рыбу в Грязнухе уничтожил. Как же это так получается? Тут же вода такая, что даже огород поливать нельзя, как же здесь этот карасик выжил? Может его полечить надо? А может он ядовитый, или опасный?

— Вода тут теперь нормальная, иди сюда дед, я сейчас тебе все объясню.

С более сложной задачей Савва в своей жизни еще никогда не сталкивался, даже когда рисовал портрет жены поселкового старосты. Тогда пришлось решать сразу две взаимоисключающие задачи: убрать с ее поверхности лишних килограмм пятьдесят жировых отложений, но при этом сохранить абсолютное портретное сходство.

Старик упорно не соглашался верить в подлинную причину случившегося, поскольку объятия бытового материализма оказались гораздо крепче, чем убедительность наблюдаемых фактов. Но тут выяснилась еще одна любопытная деталь, упущенная было в процессе рыболовства, — дед перестал хромать на левую ногу. Его походка стала ровной, хоть на парад со знаменем иди. Именно этот факт стал самым решительным аргументом в пользу Саввкиной правоты. Если появление рыбы еще как-то могло объясниться с точки зрения бытового материализма, то внезапное исцеление по-другому истолковать не получалось: рисуя деда на скорую руку, Савва забыл, что он хромает на левую ногу, да и потом как это было показать на картине, на которой тот стоял на месте? Впрочем, дед не особо обиделся рассеянности живописца, и под конец всей этой истории уже трудно было сказать, что его радовало больше: чудесное исцеление или долгожданное и не менее чудесное появление рыбы в речке.

Для верности он еще пару раз закинул удочку в воду и оба раза вытянул что-то трепещущее, что по его классификации соответствовало подлещику и чухони. Окончательно придя в себя, он даже заметил некоторые легкие изменения в окружающей среде:

— Глянь, Саввка, а вода-то как бы почище стала, уже не мазутная, а даже где-то почти прозрачная, и камыш постройней стал, не такой чахлый, слушай, так и ива на том берегу года три как сухая стояла, а сейчас как елка зеленая, и речка вроде пошире стала. Вот чудеса!

— Дед, да я тебе сколько говорил: никаких чудес, просто так нарисовал и все. — Игнатьев вдруг ощутил прилив необычайной усталости.

— А ну дай посмотрю! — дед же, судя по всему, переживал прилив энергии. Он тут же кинулся к мольберту и стал детально анализировать Саввино произведение: — Ну понятно, синей краски добавил, вот вода и чище стала, а зелень на иву не ту положил, у ивы более ядреный цвет, а тут какая-то береза вышла, да и берега у речки были другого цвета — я этот цвет знаю прекрасно, почитай тридцать годков на мазутоперегонном заводе оттрубил, это цвет марки ТС — 18, потому как ТСМ — 7 с вороным отливом, как мокрая шкурка у черного кота, так он же и лучше был гораздо, а потому его в речку мы не сливали, он у нас по сотенной за бочку шел, когда им зарплату выдавали. А тут у тебя берег какой-то коричневый. Это ты неправильно нарисовал Саввка! Мы ничего коричневого окромя дерьма не вырабатывали. Это ты против действительности погрешил! Хороший ты художник, ну вот не можешь, чтобы не приврать чуток против истины!

— Дед, это простая глина, ты че, позабыл, как глина выглядит? — облако усталости, окутавшее Савву, стало чуть реже и у него появились силы перечить народному искусствоведу.

— Как выглядит глина, я не позабыл, но тут же берега почти полвека мазутом пропитывались! Не могут они быть коричневыми, и все. А ты нарисовал!

— И что от этого хуже стало?

— Да вроде нет, даже воздух не такой смрадный, как обычно, того и гляди голова скоро закружиться от его чистоты.

— Дед, я тебе такое чудо сотворил, а ты мне даже спасибо не сказал! Ну, вот кто ты после этого?

— А ты, чудотворец хренов, на людскую благодарность не рассчитывай! Народишко-то у нас по большей части похабный, бедной жизнью задавленный. Прознают про твои способности картины оживлять, они же тебя как тузик грелку порвут! Это мне кроме рыбы ни черта уже по старости не надо, а вот остальным? Кому дом, кому машину, а кому сиськи пятого размера! Вот так и будет! Попомнишь ты еще мои слова, Саввка. Я про твою чуду никому не скажу, а ты будь осторожен, боюсь, не будет теперь тебе житья!

— Злой ты все-таки, дед Трофим!

— Не я такой, жизнь заставила. Как будешь добрым со всеми без последних портков останешься! Люди все отберут и еще обругают, что мало дал! Поживешь с мое, сам узнаешь.

— Дед, ты просто брюзжишь от старости, кроме сволочей и негодяев, есть куча нормальных людей. — Спорить по большому счету, яростно опровергая доводы старика, у Саввы не было ни малейшего желания.

— Наверно есть, только где они? Потом меня еще попомнишь, а я с того света приду специально и спрошу: ну что, Савелий, кто оказался прав? Я, глупый старик, повидавший жизнь, или ты, умный живописец, ни хрена, кроме красок не знавший?

— Дед, прекращай, какой еще на фиг тот свет! Ты же сто лет проживешь! Лучше скажи, чего рыбу не ловишь?

— Успею, слушай, чудотворец, а ты можешь нарисовать мне осетрика? А то все караси, да подлещики!

— Дед, два часа назад ты бы полжизни отдал за пескарика, а теперь тебе осетра подавай!

— А вот такая, Саввка, человеческая натура и есть, как мешок с дыркой, чем больше кладешь, тем пустее.

— Ну ладно, будет тебе осетрик, с икоркой небось хочешь?

— Да какая икра, тут хоть бы плавничок обсосать, вспомнить, как она пахла в ушице, царская рыбка как-никак.

— А тебе, дед, доводилось осетров ловить на уху?

— Что ты, родный, осетра тут даже при царе Горохе не водилось. Бывало отец — покойник, царство ему небесное, притаскивал хвостов с головами, его сестра, тетка значит моя, заведовала буфетом в столовой губернской управы. Так что нам иногда по праздникам перепадало с господского стола.

Слушая старика в пол уха, Игнатьев пытался вспомнить отличительные черты семейства осетров, виденных им когда-то в детских книжках, и достоверно передать их на холсте. Но как он не пытался, как не смешивал краски, пытаясь угодить назойливому ихтиологу, как не подправлял облик невиданного существа, стараясь придать ему сходство с фантазиями деда Трофима, осетр или правильней то существо, которое он рисовал под чутким руководством старика, оживать не хотело и в реальности не появлялось. Сколько времени ушло на борьбу за анимацию осетра, было непонятно. Уже стали появляться первые предвестники летнего заката, а чудо-рыба все не появлялась.

И тут Савелия осенило! Он нарисовал несколько примитивных существ, похожих на гигантских бабочек, и они тут же закружили на поляне рядом с ними.

— Вот всякое насекомое недоразумение — это пожалуйста! А нарисовать осетрика старому больному человеку — это фиг вам! Пусть соцзащита рисует, нам молодым талантам не до пенсионеров!

— Извини дед, но вот так. Я понял, в чем фишка — на заказ, когда рисуешь, картина не оживает.

— Это как?

— Вот если бы я сам твоего осетра нарисовал, то он бы выпрыгнул тебе из воды прямо в руки. А раз ты попросил, то все, чудесная сила в этом случае не работает…

— Ты же мне сейчас в лицо плюнул: мол, как ты старый чего попросишь — фигушки тебе, ничего не получишь! Эх, спасибо, вот уважил! — дед что-то еще бубнил не членораздельное себе под нос, пытаясь всевозможной рыбешкой утешить свои страдания по осетру.

Савва ощутил не только легкую обиду от неблагодарности старика, но и вполне ощутимый голод, ибо с момента завтрака, когда впервые была зафиксирована его удивительная способность, прошел уже почти целый день, и реально надо было подкрепиться. Недолго думая, он нарисовал мангал с несколькими шампурами сочнейшего, шоколадного цвета мяса, каравай хлеба, вязанку всевозможной зелени и несколько лоснящихся от спелости запретно-красных помидор. Мясо источало такой невероятный аромат, что казалось, даже черви, лежавшие в старой консервной банке, зашевелились в попытке ползти на запах. Только дед Трофим был непреклонен в своей обиде, явно чувствуя аромат жаренного мяса, он придал своей спине еще более гордый и независимый вид.

— Ладно, дед, хорош дуться, давай пошамаем чуток, а то во рту зубы застоялись без дела.

— Спасибо Вам, товарищ Игнатьев, что о немощном старичке позаботились, да мне тут бабка с собой спецпаек дала, язва желудка, знаете ли, только диетическое положено. — Пытаясь сохранить фасон, дед ответил, не повернувшись к Савве.

— Ну как хочешь, а я тут чекушку нарисовал, думал, мировую разопьем… — Это был удар в запретное место. Даже со спины было видно, как дед сглотнул. Еще секунд 10 шла безмолвная борьба деда с желанием примириться. Победила, как и положено, дружба.

— Ну ладно, раз мировую надо распить, то отказываться не по-людски. Давай, Савка, наливай ее проклятую, хоть раз в жизни нарисованной водки попробую.

Без долгих разговоров, Савва распечатал бутылку, которую он точно воспроизвел со старинного плаката, посвященного борьбе с алкоголизмом. Плеснул по пол граненки каждому, без долгих предисловий стукнули стаканами, молча, как и положено залпом, пролили жидкий огонь в глубину организма. По стенкам внутреннего пространства пробежалась огненная волна, породившая приятное тепло в самом его центре, откуда оно растеклось по всем членам и частям человеческого тела. Хорошо, блин! Они тут же схватили по шампуру еще горячего мяса и стали его разрывать зубами, дабы с помощью протеина поддержать это приятное тепло. Молча, ибо замирение — это процедура серьезная, не предполагающая всяких тостов и пустого трепа, которые обычно сопровождают мужское застолье, они еще пару раз плескали водочную жидкость в граненки и стукали стаканами, прежде чем отправить очередную порцию горючего в топку организма.

Если и есть у хорошей водки недостаток — то он только один: быстро кончается, причем в самый неподходящий момент!

— Хороша зараза! И как ее только пенсионеры пьют! — Наконец-то заговорил Трофим. — Ну, спасибо тебе, Саввушка, уважил. Ты прости меня старого дурня! Такой день ты мне сегодня чудный подарил, а я тебе всякой дряни наговорил.

— Да ладно, дед. Я тоже хорош, подвергнул твой старческий рассудок испытанию. Мог бы тебя предупредить про эксперимент.

— Не, ты не думай, это даже хорошо, что не сказал, а то мало ли что! Кстати, тут еще мясцо осталось, может еще чекушечку изобразишь?

— Дед, ну вот что ты сейчас сделал? Мы из-за чего поссорились?

— Из-за чего? Да мы и не сорились, так размолвка вышла и все, мы же мировую распили, а после мировой сам знаешь, кто старое помянет…

— Я не про то. Помнишь, как осетрик у меня не получился?

— Ну да, я же тебя попросил, а он и не пошел, потому как по заказу твоя сила не рисует…

— А сейчас ты что сделал?

— Ну, чекушку попросил… тьфу — Тут до Трофима наконец-то дошел смысл происходящего, — ну прости меня старого дурня. — Мгновенно старику пришла простая, но спасительная мысль: — А ты попробуй, сделай то, что я просил, но не совсем то, но такое же примерно.

— Не совсем то, но такое же примерно? Ты, о чем?

— Ну как о чем! Я тебя, что попросил нарисовать? А ты и нарисуй, чтобы можно было также использовать, но не то, что я просил!

— Аааааа! — Тут до живописца наконец дошла простая народная мудрость, как можно обойти любое запретное положение.

Где-то с полчаса Игнатьев пытался изобразить весь ряд известных ему крепких спиртных напитков. Коньяк, бренди, виски, кальвадос, граппа, ром, джин, текила, чача, перцовка, зубровка, табуретовка… Таинственная сила была непреклонной и ничего алкогольного явить не позволила, зато как бы в насмешку она без труда сотворила с помощью Савиной кисточки костерок с котелочком, в котором побулькивал невероятно ароматный чаек, настоянный на чудесных лесных травах.

— Ну что ж, чай так чай — примирительно согласился Трофим. — Все лучше, чем ничего!

— Да и тебе так лучше будет — все-таки язва, — попытался, как бы извиниться Савва.

— А ты знаешь, походу ты мне и язву выправил. Ибо столько мяса умял и почитай полбутылки водки выкушал, а хоть бы что! Сурьезная у тебя сила образовалась Савка. Но извини за прямоту, сила хоть и сурьезная, но с придурью! Вот почему она по заказу делать ничего не хочет?

— Не знаю. Наверно есть какой-то тайный смысл в том. Может потом и поймем когда-нибудь?

И они еще долго сидели, любуясь закатом, попивая душистый чаек и ведя неспешную беседу. В частности, Трофим долго развивал тезис, что когда водка во времена его деда вся была государственной, так она была не только вкусней, но и полезней для здоровья, чем потом, когда отменили госмонополию и всем разрешили бодяжить спирт. Что и доказала любовно воспроизведенная Игнатьевым бутылка «Столичной», внешний вид которой дед помнил с еще тех далеких уже почти сказочно-былинных времен.

Глава 2

Силин смотрел в окно электропоезда. По стеклу змейками стекали струйки дождя. Он уже давно не ездил с терпилами в одном транспортном средстве. Вся проблема была в том, что этот хренов Козлодрючинск, или как там его, куда он должен был попасть по поручению флагман-кума, находился крайне неудобно. Не слишком далеко, чтобы лететь, и не слишком близко, чтобы ехать на машине. И потом… В данной ситуации его машина могла бы только привлечь к нему ненужное внимание со стороны ненужных ему людей. Из всего многообразия наземных транспортных средств он выбрал старую добрую железную дорогу. Делая свой выбор, он не подозревал, что железка такая старая, а вот добра там не осталось даже на грош…

Кое-как устроившись в дребезжащем вагоне у окна в кресле с протертым и местами прорванным покрытием, для чего ему пришлось растолкать пару десятков претендентов на это же место, он с тоской глядел на проплывающие довольно странные пейзажи. Очаги явного процветания и зажиточности причудливо и хаотично чередовались с зонами полного запустения и убожества. Странно, что в это время года пошел дождь. Обычно в конце лета стоит сухая и жаркая погода, но тут явно что-то пошло не так. Силин с трудом пошевелился, пытаясь расположить как можно удобней затекшие ноги. Но это было сделать крайне сложно: на противоположном кресле, стоявшим лицом к нему, развалился наглый гопник, лет двадцати. По его хамскому выражению лица, с которым он смотрел на Силина, когда тот только усаживался на свое место, стало ясно, что он только и ждет повода для конфликта. Обычное дело: начать ссору в вагоне, от слов быстро перейти к драке, а дальше возможно два варианта, оба, прямо скажем нерадостные. Либо у гопника здесь есть сообщники, и они быстро включаются в свару с целью прошерстить карманы жертвы. Либо этот урод работает на местных топтунов, и тут можно ждать еще больших проблем вплоть до подброса тройной дозы, и тогда все прелести долгого и нудного разбирательства в Тыкве с перспективой «комфортной» ночевки там же. Ни первого, ни второго варианта Силин не боялся, но в обоих случаях линейная логика развития событий вела к тому, что ему придется представляться, доказывать свой статус, посылать малявы в столицу за подтверждением, что означало бы полное саморазоблачение и провал миссии, порученной ему флагман-кумом. Поэтому Силину абсолютно не тарахтело раскрывать себя в первый же день задания из-за какого-то полудурка. Приходилось терпеть.

Шел уже пятый час пути, вагон скрипел, тарахтел и дрожал в такт стуку колес. Гопник приснул, став в этом состоянии каким-то по-детски беззащитным. Из полуоткрытого рта показалась тонкая струйка слюны. «А ты, дружок, оказывается, на психотропах сидишь!» — подумал Силин. Ему сразу стало ясно, что его попутчик мелкая шестерка из разветвленной дилерской сети, распространяющей дурь среди низов городского населения. Сдать бы его топтунам между делом, за одно и ответочка бы вышла гопнику за хамство. Но Силин решил не размениваться по мелочам, и опять в который раз попытался по удобней расположить затекшие ноги.

— Всем приготовить ксивы к осмотру! — раздался зычный голос в конце вагона. Пассажиры, было угомонившиеся и замолчавшие, закопошились, послышался легкий говорок. Силин глянул на гопника и увидел, что тот явно не собирается выходить из своего эйфорического состояния. Тем не менее, патруль дорожных топтунов подходил все ближе. Силин достал свою карту, вернее одну из тех, которую он брал с собой на задания под прикрытием.

Его ксива не заинтересовала начальника патруля в звании младшего бродяги. Он без особого энтузиазма прислонил ее к определителю, машинально сверил фото Силина, появившееся на экране, с оригиналом, и так же машинально отдал карту обратно владельцу. Только когда его взгляд перешел на гопника, что-то хищное, до боли знакомое Силину, мелькнуло в глазах патрульного.

— Эй! Давай просыпайся, чучело тупорылое, а то станцию проспишь! — один из рядовых топтунов проявил инициативу и довольно сильно пнул гопника по ноге.

— Опаньки! Мусора! — Возникло впечатление, что пришедший в себя молодой человек даже как-то рад этой встрече.

— Ксиву давай! — второй рядовой топтун слегка пихнул в бок вставшего гопника.

— Секундочку! — детина полез рукой с неожиданно белой кожей в карман, вытаскивая оттуда стопку различных пластиковых карт. Внезапно одна из них ярко красного цвета отделилась и выскользнула из общей стопки, вниз, на пол. Силин был настолько уверен, что все участники этой мизансцены заметили падение красной карты, что не стал даже смотреть, куда она приземлилась, а только переставил свои ноги поудобней и уставился в окно, по стеклу которого причудливыми змейками стекали струйки дождя. Он настолько ушел в себя, наблюдая за водными струйками, что только через некоторое время ощутил некоторый дискомфорт, вызванный разгорающимся поблизости скандалом. Пропустив завязку действа, он только понял, что по каким-то причинам патруль стал винтить гопника. «Ну, так тебе и надо, урод!» — подумал Силин. Помимо своего желания он стал все глубже проникать в детали происходящего. Оказывается, свинчиваемый детина, по его словам, был инвалидом детства и имел право на психотропные лекарства, но вот именно этот документ с подтверждением такого права он показать-то и не мог, а у патруля не было доступа к соответствующей базе… Банальная в целом история, — подумал Силин. Документы терять не надо! Отвезут в околоток, пробьют по базе и отпустят с миром, ну может не совсем с миром, а так для профилактики помнут бока…

Патрулю наконец удалось заломать гопника и надеть на его пухлые руки с неестественно белой кожей наручники. При этом бойцы чего-то перестарались, и стало видно, как из-под браслетов просочились рубиново-темные капли… Рядовые подхватили повизгивающие тело, а начальник собрал и поволок за собой его вещи. Силин радостно потянулся, пока место напротив было еще никем не занято, и, вдруг, заметил у себя под левой ногой кусочек красного пластика. Он сразу понял, что это такое, и ему стало как-то гаденько и приятно одновременно. И вроде не его вина, и ничего подлого он не сделал, а все равно приятно, что так сложилось. Схватить карту и побежать за патрулем было бы по-честному, но наглый гопник так его выбесил, что не было никакого желания совершать гражданские подвиги. Да и место могли занять, а ехать еще хрен знает сколько.

Силин, стараясь не привлекать к себе внимание, тщательно огляделся по сторонам. Первым делом он постарался определить возможных сообщников. Нельзя было исключить, что они попытаются каким-нибудь образом притянуть его к этой ситуации. Поэтому, чтобы избежать возможных наездов, он наступил на красную карту, и, хотя она лежала так, что вряд ли кто-то кроме него мог ее заметить, он затолкал карту еще глубже под сиденье. Все ехавшие с ним в одном отсеке пассажиры тщательно делали вид, что ничего необычного не произошло, при этом упорно избегая встречаться взглядами. А может по их меркам действительно ничего особого и не произошло? И только какой-то весьма странный мальчик лет одиннадцати немигающими глазами пристально смотрел на Силина. Эти большие немигающие глаза на худом, почти изможденном лице, казалось, проникали глубоко Силину в душу и видели все, что там творилось. У него возникло ощущение, что он физически ощущает этот странный хрустальный взгляд на себе, как будто чьи-то невидимые острые щупы пытаются проткнуть сквозь одежду его кожу. Ему настолько стало некомфортно, что он отвернулся от этого непонятного ребенка и усилием воли заставил себя уснуть.

II

Дождь кончился, на железнодорожной платформе еще поблескивали лужи, и хоть уже заметно вечерело, солнце грело вполне по-летнему. Силин, несмотря на это, все равно как-то поеживался, вероятно, его слегка знобило после недолго сна в вагоне. Он огляделся, пытаясь понять, куда ему надо идти, чтобы выйти с платформы на привокзальную площадь. Сейчас бы скорее добраться до места его ночевки, чтобы уже завтра с утра можно было бы сделать и первую прикидку по происшествию. Вдруг он почувствовал, как его кто-то крепко берет за локоть.

— Ну, что, фраерок, разговор к тебе есть, — просипело над ухом у Силина. Он попытался резко повернуться к говорящему, но внезапно ощутил, что его так же крепко схватили за другой локоть и потащили куда-то спиной вперед. В самом начале Силин просто удивился: только что, оглядываясь на платформе, он никого не видел, вообще он был уверен, что вышел один из вагона. Внезапность происшедшего говорила о том, что его здесь уже ждали. Поэтому, не имея возможности оценить ситуацию в полном объеме, а также, не понимая ее дальнейшего развития, Силин решил ничего пока не предпринимать, потому что помнил о самом главном принципе выживания в критических ситуациях: никогда не делай того, что может потенциально ухудшить уже сложившее положение.

— Ну, рассказывай, как ты нашего Толюню мусорам слил? — Все так же противно продолжало сипеть у Силина над ухом. Он максимально сконцентрировался на ощущении захватов, пытаясь уловить, когда они начнут потихоньку слабеть. Тогда при удобном случае у него мог появиться какой-то шанс вырваться.

— А кто такой Толюня? — Силин знал, что начинать разговор с самой, казалось бы, подходящей фразы, что он никого не сливал — это большая ошибка. Начать оправдываться, значит частично признать свою вину.

— Как это кто такой? Ты что Толюню не знаешь?

— Откуда мне его знать? Мне надо со всем поездом знакомиться?

— Ты смотри, какой дерзкий! А ну приведите малого, сейчас мы все выясним, но если ты горбатого лепишь, то не взыщи!

Силин вдруг ощутил какое-то движение вокруг себя. Его неожиданно развернули, и он увидел перед собой трех человек. Один из них был сутулый старик, с растрепанной седой бородой, бельмом на правом глазу. Левый же глаз отличался какой-то бездонной черной глубиной. Двое мужичков, стоявших рядом со стариком, были профессионально неприметны. Именно так выглядят люди, которым по разным причинам надо, чтобы на них не обращали внимания, либо чтобы не могли описать их внешность, если уж доведется кому-то попасться на глаза. Очевидно, Силин имел дело с хорошо подготовленной и слаженной группировкой минимум из пяти человек. Вряд ли они были вооружены, но геройствовать в ситуации с неопределенным распределением сил не входило в ближайшие планы Силина.

— Ну, давай, Микитка, рассказывай, что видел — внезапно заговорил старик вполне молодым и глубоким баритоном.

Из-за спины Силина вышел тот мальчик, который утомил его в поезде своим пристальным взглядом. Внезапно он совершенно беззвучно начал мелко перебирать пальцами обеих рук, расположенными на уровне груди, как будто плел мелкие кружева. При этом его губы беззвучно двигались в попытке донести до слушателей весь объем информации. Трое стоявших перед Силиным мужиков настолько были поглощены пантомимой мальчика, что практически не обращали на своего пленника внимания. Время от времени старик так же жестами что-то уточнял у ребенка, хотя его движения были не такие отточенные и быстрые как у собеседника. Через несколько минут беззвучного обмена информацией старик обратился к Силину:

— Короче, когда Толюню винтили, ты сидел рядом. То, что не вписался, не твоя вина, за чужих обязона по вписке нет. Но вот чего я понять не могу, куда делась пилюлькина ксива? Она у Толяна была, и он ее получил вполне по делу, кукуха у него была слабовата, протекала время от времени… — Старик все время, что говорил, буквально ощупывал лицо Силина единственным здоровым глазом, пытаясь что-то разглядеть в нем.

— Если ксива непаленая, так и чего страшного? Через два часа из любого околотка его отпустят без проблем, когда по базе пробьют. Меня чего здесь хватать?

— Было бы так все просто, мы бы тебя не трогали. Груз у него был особый, очень нужный. Если его найдут, то присядет на шконку Талюня не по-детски, и потому интерес к тебе непраздный, а очень даже конкретный. Если ты из оборотней и отследил его, то прежде, чем прописать тебе отходной билет, ты нам все расскажешь, что знаешь, как на Толяна вышел, о ком еще разнюхал, где нам теперь шмона и щемилова опасаться. — Опять противно заскрипело над ухом у Силина.

— Небось, дурь вез, малолеток травить? — как можно больше попытался иронии вложить в эту фразу Силин.

— Жора, фонтан заткни! — старик осадил скрипуна. — Мы по дури не работаем. А что вез Толюня, не твое это дело. Ты уж извини, мы сейчас тебя по кармашкам прошерстим. Малой не видел, куда пилюлька делась, может ее Толюня прощелкал, а может она у тебя лежит?

Старик кивнул, и Силин сразу ощутил, как чьи-то проворные пальцы побежали по его ногам, спине, животу, рукам, через несколько секунд не было такого места на его теле или одежде, которое бы не прощупали. Из обычного нагрудного кармана ловкие пальцы извлекли бумажник Силина, где лежали все нужные для него ксивы, включая расчетные карты.

— Старый, больше ничего, ты знаешь, от меня не спрячешь.

— Ладно, знаю. Посмотрим, что у него в лопатнике лежит.

По большому счету, ничего особого в бумажнике у Силина не лежало. Памятуя о конфиденциальности своей миссии, он предусмотрительно выложил все, что хоть как-то могло выдать его реальный статус. Но посреди различного рода пластиковых ксив и электронных карт, выданных на имя Тимофея Стаднюка, была одна особая, относящаяся к спецсредствам, карта — хлопушка. Ее брали опытные нюхачи, действовавшие под прикрытием, для того чтобы в случае чего подать сигнал бедствия с точными координатами своего нахождения. Достаточно было ее активировать, а для этого требовалось всего-то взять голой рукой за особую метку на поверхности, как примерно через 30 секунд микрозаряды, расположенные в карте, взрывались с ослепительной вспышкой и громким хлопком, тут же осыпая маркерными частицами все, что находится от карты в радиусе трех-четырех метров. Одновременно происходящий со взрывом электромагнитный импульс моментально сообщал на все ближайшие станции сетевого слежения о подрыве хлопушки. В считанные секунды в ближайших околотках срабатывал сигнал тревоги, который обязывал дежурных топтунов и дуболомов мчаться к месту происшествия.

Честно говоря, Силин не смог бы вспомнить хоть одного случая боевого применения хлопушки за последние лет десять. Но привычка носить ее с собой, въелась очень глубоко. И теперь он с замиранием дыхания смотрел, как узловатые пальцы кривого старика медленно вытаскивали карту за картой из бумажника, затем он ее долго осматривал, внимательно читая все надписи, и передавал одному из неприметных мужичков, стоящему справа от него, для дальнейшего изучения.

— Выходит ты у нас Тимоха, морда как у скомороха… — продолжая изучать внутренности бумажника, в полголоса пробубнил старик.

— А вас как я могу называть? — обратился к старику Силин.

— А мы с тобой знакомиться не будем. Или ты своими ногами пойдешь туда, куда шел, или окончишь здеся путь свой жалкий. По любому имена наши тебе без нужды — вновь включился скрипучий Жора, молчать которому, судя по всему, было просто невтерпеж.

Но Силин ничего не успел ответить, с какой-то внутренней тоской и обреченностью он увидел, как старик достает из бумажника хлопушку. Выругавшись про себя, он заметил, что тот все-таки ее активировал. Дальше Силин уже знал, что будет происходить. План действий сложился молниеносно: стараясь сохранять спокойствие, он начал считать в обратном порядке от тридцати к нулю. Дойдя до десяти, он резко прыгнул назад, одновременно поворачиваясь через левое плечо. Оба конвоира, которые, судя по всему, так же были увлечены изучением документов Тимофея Стаднюка, не ожидали резких движений от подопечного и выпустили его без особого сопротивления. Последнее, что успел увидеть Силин — удивленный взгляд старика, который начал что-то говорить. Но ему уже было наплевать на всю эту скульптурную группу, изображавшую разные степени удивления и негодования. Силин кинулся вниз с платформы, прямо на пути и в бок — под бетонный настил платформы, которая козырьком чуть больше метра высотой нависала над землей. Юркнув под настил, он практически на четвереньках продолжил с максимальной скоростью двигаться прочь от того места, где должна была рвануть хлопушка.

Как известно, в некоторых ситуациях время может уплотняться или наоборот растягиваться, точнее не само время, а наше ощущение его. Силину показалось, что пока он вырывался, прыгал с платформы и карабкался под ней, прошло уже чуть ли не полторы минуты, и он начал испытывать легкое удивление, что хлопушка все еще не взорвалась. Поэтому, когда у него за спиной вспыхнула яркая зарница, и спустя мгновение донесся резкий оглушающий звук, он испытал даже некоторое облегчение. По тому, как зазвенело в ушах, он понял, что не так уж далеко он успел отбежать от места взрыва. Блин, вернуться бы за бумажником, была первая мысль, которая мелькнула у него сразу после вспышки. Но здравый смысл, оставшийся неповрежденным от светошумового воздействия на организм, продолжил его гнать под платформой как можно дальше от эпицентра. Он знал, что неизвестные гопники, которые его досматривали, стоят, а может и лежат, в таком ошеломленном состоянии, что их можно долго еще не опасаться. А вот маркерные частицы не оседают после взрыва еще минуты три, поэтому все, кто оказываются в зоне их распыления, потом крайне легко и просто опознаются за счет особого сияния частиц в свете обыкновенных диодных лампочек. Именно поэтому Силин прыгнул под платформу, чтобы избежать этих меток, которые могли привести к провалу его миссии в первые же минуты по прибытию к месту преступления.

Уже выбираясь из-под платформы через узкую тропку в зарослях кустов выше человеческого роста, Силин услышал топот и крики примерно в том месте, где сработала хлопушка. А быстро ребята примчались! Хорошо, что он не стал возвращаться за бумажником. Расстояние не позволяло ему услышать подробности, но, судя по всему, в тот момент, когда первые топтуны добежали, вся шайка-лейка еще находилась в состоянии ступора. Ну и славно, подумал Силин. Сейчас их скрутят, и минимум суток двадцать продержат в Тыкве, выясняя, почему сработала хлопушка. За двадцать суток он вполне сможет разобраться со своим заданием и благополучно свалить из этой дыры. Пользуясь наступившей вечерней темнотой, а также особенностями рельефа и зеленных насаждений, он как можно быстрей двинулся от полустанка к жилой застройке уездного центра.

Глава 3

На следующее утро после памятной рыбалки, Савва поднялся ни свет, ни зоря, ибо план его действий на этот день как-то сам собой сложился в голове, и он был полон решимости претворить его в жизнь. Позавтракав остатками вчерашнего натюрморта и наскоро изобразив стакан горячего чая с лимоном, он начал собирать свои художественные принадлежности, ибо собрался ехать в уездный центр, хотя по графику дежурств на променаде его очередь наступала только через несколько дней.

Успев к первому электробусу, идущему до уездного центра, он порадовался данному обстоятельству, потому как людей было меньше, чем посадочных мест, и поездку можно будет совершить в относительном комфорте. По крайней мере, никакая поселковая бабка, тянущая на уездный рынок огромные корзины всякой растительной хрени, не будет орать на него, что мольберт и ящик с красками занимает слишком много места в автобусе и ей негде разместить свои лукошки.

Не прошло и часа, как электробус лихо затормозил на центральной площади уездного центра. Пассажиры с гомоном выкатились на пыльную поверхность пластоасфальта и рассредоточились по своим делам. Савва первым делом пошел домой. Это был его самый настоящий дом, именно дом, а не место жительства. Здесь он провел все свое детство, отрочество и раннюю юность. Отсюда он хотел как можно быстрей выскочить во взрослую жизнь и сюда же он потом возвращался при первой же возможности, ведомый щемящим чувством тоски по тем годам… Все остальное, где потом приходилось ему по мере необходимости обитать, он уже своим домом не считал. Потому что, как он понимал, его жизнь могла вполне сложиться примерно так же и без этих квартир, комнат, углов, времянок и т.д. А вот без этого самого первого и самого ему дорого, где до сих пор жили его самые близкие и родные люди — его родители Петр Дмитриевич и Александра Михайловна...

Уже в электробусе, как это обычно бывало, его накрыла волна светлых и слегка грустных воспоминаний из детства. Нежный голос матери, которая будила его по утрам: «Саввушка, пора вставать!». Ее необыкновенно мягкие и теплые руки гладили его по бокам — они вместе так делали потягуши, когда мама его нежно гладила, а он потягивался и ощущал бездну счастливого удовольствия. Потом он вскакивал и бежал на балкон, чтобы успеть с отцом сделать утреннюю зарядку, которая неизменно заканчивалась в ванной холодным обливанием. В это время на кухне уже шипел чайник, поблескивала на столе огромными желтыми глазищами яичница, и стоял невероятный аромат от свежепожаренных сырников. Это были вкусы, ароматы, ощущения его счастливого детства. Нигде он потом не смог найти таких же вкусных сырников, никогда больше ни один женский голос не смог так ему сказать: «Саввушка, пора вставать!». Это были уже совсем другие отношения…

После того как он окончательно ушел в самостоятельную жизнь, чувство близости с этой трехкомнатной квартирой в старом пятиэтажном, когда-то элитном доме стало несколько тускнеть. Скажем прямо, родителей он видел нечасто, предпочитая личным встречам, короткие разговоры по видеосвязи, поэтому домой он заходил крайне редко, хотя в уезде бывал раз в две недели, а то и чаще. Не то чтобы между ними были плохие отношения из-за каких-то обид детства, или более позднего времени. Просто ему было тяжело смотреть, как все меньше с каждым днем родители схожи с теми светлыми образами, что сохранялись в его памяти, как все дальше они отдаляются от настоящего жизнелюбия и активности, присущих людям, полным сил, как все больше их обиход соответствовал этому гнусному слову «дожитие». Старость буквально обгладывала их, и он при каждой встрече видел новые приметы этого. Не в силах как-то противостоять таким процессам, он старался хотя бы реже с ними сталкиваться, ибо в глубине души чрезвычайно страшился того, что принято называть неизбежным.

Мать, открывшая дверь, была искренне рада, хотя на лице читалось явное удивление от столь раннего визита почти что заблудшего сына.

— Саввушка, ты чего так рано? Случилось чего?

— Нет, ма, все в порядке, просто вот решил к вам заехать, а то давно не виделись.

— Это там опять этот придурошный робот? Гони его в шею, мать! — раздался резкий голос отца из зала, где он по своему обыкновению скорей всего просматривал новости из электронных газет.

— Да что ты, Петя, какой робот! Савва приехал!

— Вот елки! Чуть самого Савелия Петровича взашей не выгнал! Мать, давай, приглашай дорого гостя.

Зная, что отец уже почти не ходит, Савва постарался быстрей пройти прихожую и короткий коридорчик, который вел в зал и на кухню. Одновременно он услышал, как отец с трудом встает с дивана, и тяжелыми шаркающими шагами идет ему на встречу.

— Ну, здравствуй, сынок. — Отец, опираясь на трость, доковылял до входа в зал, протянул Савве морщинистую руку.

— И тебе не болеть — Савва ответил на рукопожатие. — А какого ты робота гнать собирался?

— Представляешь, повадился к нам рекламный бот мозги полоскать, типа купите криптовалюты, чтобы старость обеспечить!

— Ну а вы чего? Надеюсь, не купили?

— Савва, на нашу пенсию только криптовалюту покупать! Да и накой хрен она нам сдалась? Ну, что позавтракаешь с нами?

— Спасибо, есть особо не хочу, а вот чайку бы попил.

— Мать, ну чего застыла, давай, иди, ставь чайник, дорого гостя сейчас угощать будем, ну, пошли на кухню, там и поговорим.

Едва преступив порог родной квартиры, Савва ощутил прилив не только воспоминаний, но и былых звуков, запахов, ощущений. Например, он тут же ощутил под ногой неровную половицу, которая была пятой от входной двери. Ему в детстве постоянно казалось, что прежние хозяева спрятали под ней огромный клад, потому и половица стала так выделяться. Но родители только смеялись над ним и категорически запрещали приносить вполне сносный пол в жертву его фантазии. Он просто погрузился в то время, в то светлое время, когда каждый день был в радость, а счастье было неотъемлемым атрибутом жизни.

Уже много лет спустя он как-то вдруг осознал, что если, когда и жил полной грудью, то это происходило именно в то время. Потому что все пути, все возможности этого огромного мира были перед ним открыты. И одним из самых его любимых занятий тогда было улетать в пространства своих мечтаний, где он предавался безграничным фантазиям, навеянными прочитанными книгами: то он становился покорителем космических далей, которому выпала редкая удача найти разумные формы жизни, то он воплощался в неуязвимого борца с преступностью, наделенного сверхспособностями, или в образе гениального ученого открывал формулу всеобщего счастья… И ведь по большому счету, любая из этих фантазий в принципе могла быть реализована, по крайней мере, он мог бы посвятить свою жизнь одному из этих путей. Но проблема была в том, что путей этих заманчивых и притягательных было слишком много, и выбрать что-то одно было свыше его сил. Это уже потом, погружаясь в суровую реальность бытия, он стал вдруг замечать, что количество вариаций его будущей жизни странным образом становится все меньше, что-то из былых мечтаний стало уходить в прошлое с пометкой «неисполнимо»… Однажды он осознал: выбирая что-то конкретное, он в тоже время лишался других возможных вариантов. Что-то обретая, приходилось безвозвратно терять многое другое. Отсечение возможностей — такова суть жизни. И тогда он понял, что такое старость, и в чем ее настоящая жуть: из всех возможных путей, по сути, остается только один, ведущий к финалу …

Глубоко внутри он был убежден, что пока его родители здесь, с ним, он еще до конца не ушел из того светлого и счастливого времени, когда он чувствовал свою абсолютную защиту, когда с ним были те, кто всегда мог его понять, поддержать и в любой ситуации помочь всем чем можно. А самое главное, что он всегда может вернуться в то время, хоть как-то, хоть на пару секунд, просто переступив порог своего дома.

На кухне почти все было по-старому, все на своих местах, так же ослепительно чисто, как и всегда. Родители, бывшие врачами в 5 поколении, обладали крайней нетерпимостью к любым проявлениям грязи и неряшливости, что было камнем преткновения в их взаимоотношениях с сыном, который этого качества, прямо скажем, не унаследовал.

— Сынок, а, может, я тебе сырников сейчас быстро пожарю? — спросила мать, наливая чай в его кружку (кружка стала его в какие-то незапамятные времена и до сих пор блюла верность).

— Не надо, я действительно не хочу есть.

— Как у тебя дела? — Отец уселся за кухонным столом напротив Саввы: — Что делаешь?

— Да в целом, нормально, заказы бывают, картины расходятся, на жизнь хватает.

— Как здоровье? Ты диспансеризацию когда проходил?

— Мам, ну какая у нас в поселке диспансеризация? У нас один фельдшер, он же акушер и ветеринар!

— Ваш поселок — это да! Центр современной медицины! Мог к нам на периферию в уездную поликлинику заглянуть, все бы польза была. — Со свойственной ему иронией в разговор включился отец.

— Да все нормально! Нет у меня времени по три часа в поликлинике сидеть, старых бабок в очередях слушать!

— А чем это вы так серьезно заняты, позвольте поинтересоваться, что времени на собственное здоровье не хватает? — Отец при первой же возможности становился крайне язвительным, что раньше просто бесило Савву, и он быстро терял спокойствие и начинал психовать, переходя на повышенные тона в разговоре. Но это было раньше.

— Батя, есть дела, заказы, подряды, личная жизнь опять же…

— Ну, если личная жизнь, то это все оправдывает! Тогда времени действительно ни на что не хватает.

— Ладно, че ты со своей диспансеризацией пристал! Вы-то сами как?

— Мы вроде ничего, все как обычно. Я еще ничего, в поликлинику иногда зовут по старой памяти проконсультировать какой-нибудь особый случай, а вот отец уже почти из дома не выходит, ноги...

— Так, Зая, хватит жаловаться. Нормальные у меня ноги. Сейчас пройду курс терминального восстановления и мы еще вальс станцуем!

— Чего о Люське слышно? — достаточно холодно поинтересовался Савва о старшей сестре. Она пошла по родительским стопам, стала врачом, и потому родители так часто ставили ее в пример, что, честно говоря, серьезно ослабили родственные чувства.

— Да ничего, вот ждем, через неделю приедет к нам в гости, внуков привезет хотя бы на конец лета. — Ответила мать, разливая чай. — Там у нее сейчас ремонт в медицинском центре заканчивается, говорят, что ее рассматривают на главврача после ремонта, вот приходится крутиться, даже от отпуска отказалась в этом году.

— Это хорошо, что ты к нам заехал сейчас, — прокашлявшись, сказал отец.

— А в чем дело? — По многозначительному кашлю отца Савва понял, что его ждет какой-то серьезный, а потому не вполне приятный разговор.

— Ты уже взрослый мальчик и должен понимать, что нам недолго остается, поэтому надо решить некоторые вопросы.

— Батя, да прекрати ты себя раньше времени хоронить! Вы еще на свадьбе своих внуков погуляете!

— Ну, твоих-то мы точно уже не дождемся. Как бы то ни было, к неизбежному надо готовиться, ибо оно неизбежно. Мы уже в том возрасте, когда время приходится ценить.

— Да, сынок, ты не спорь с отцом, мы с ним долго говорили на эту тему.

— На какую именно?

— Понимаешь, вот так сложилась жизнь, что ничего мы не нажили кроме этой квартиры и утвари, что тут накопилась. Не в традициях рода Игнатьевых копить злато-серебро, не для того мы людей лечили. И мы очень гордимся, что вы с Людмилой в нашу породу пошли. Хоть ты и вовсе балбесом уродился и вместо настоящего дела непонятно чем промышляешь, а уже то, что не воруешь и живешь честно, нас это с матерью очень радует.

— Ну, наконец-то и во мне вас что-то радует!

— Так вот, — отец предпочел не реагировать на явную колкость. — По нашим временам это жилье тоже кое-чего стоит и нам с матерью не хотелось, чтобы потом вы из-за него стали бы с Людмилой судиться. Мы и так виноваты, что не смогли у вас сформировать родственные отношения, живете как чужие. Так еще не хватало, чтобы вы потом вообще разругались.

— Чего нам с ней делить? Отношения у нас нормальные, просто мы с ней разные люди, в разных мирах живем. Она карьеру делает, я картины рисую.

— Вот именно, она карьеру делает, и не зачем ее осуждать за это! — когда разговор касался больной темы, отец всегда начинал нервничать и повышать голос. — Она карьеру не для себя делает, а для других, чтобы людей лечить! Она талант, она таких больных на ноги ставила, что я просто не поверил, если бы сам не видел! И нечего её попрекать должностями. Я почти тридцать лет отслужил главврачом уездной больницы и мне не стыдно смотреть людям в глаза! А вот твои картины они хоть кому-то жизнь облегчили?

— Причем тут мои картины? Холст — это не пластырь, его на мозоль не приклеишь.

— Петр, ты чего разошелся? — Мать, когда ей надо было урезонить отца, всегда называла его полным именем, и, как правило, это вполне помогало. — Живопись, как и любое другое искусство, просто необходима для полноценной человеческой жизни!

— Ладно, извини, Савелий, что-то я действительно погорячился. Но меня огорчает, что по большому счету ты все-таки живешь только для себя, ты даже семью не создал! Занимайся ты своей живописью, кто против? Но разве то, чего ты сегодня добился, — это предел твоих возможностей? У тебя никогда не возникало вопроса, а что я оставляю в этом мире после себя?

— Отец, я не хочу об этом говорить. Я живу, как могу. Создавать семью только потому, что так положено, я не буду. А на счет квартиры, мне ничего не надо. Живите долго, так долго как сможете, вот и все. У Люськи трое детей, пусть себе берет, можете на нее все полностью оформить. У меня уже есть домик в поселке, мне хватает.

Родители переглянулись. Как люди, суммарно прожившее вместе гораздо больше, чем врозь, они давно научились понимать друг друга без слов. В этих взглядах читалось и явное облегчение, и некоторое удивление. Все-таки они полагали, что оставляемая детям в качестве наследства недвижимость, вполне ценная вещь, чтобы чувствовать, что их родительский долг выполнен до конца, в полном объеме. Поэтому быстрый ответ Савелия даже вызвал легкую, чуть кольнувшую обиду.

— Сынок, ты бы не торопился, подумай. А то сегодня такое настроение, завтра другое, не горячись. Мало ли что завтра может произойти. Пойми, нам будет гораздо легче, если мы все заранее уладим.

— Хорошо, мы все уладим, только чуть позже. Я вас сейчас усажу как надо, чтобы вы мне попозировали для семейного портрета, и пока я буду делать наброски, мы все и уладим.

Они перешли в зал. Где Савелий долго их усаживал на диване.

— Так ты уже рисовал семейный портрет, года три назад, помнишь?

— Такого я еще не рисовал.

— Мать, мы же не так сильно постарели вроде?

— Дорогие мои, ну вам же это будет не трудно посидеть на диванчике вместе часа полтора? — почти взмолился Савва.

— Ну, если тебе это так надо…

— Я думаю, вам это тоже пригодится, — вполголоса пробурчал Савва, выстраивая экспозицию фона, на котором он собрался запечатлеть семейную пару.

— Я только, если наш уважаемый портретист не против, возьму книжку в руки, чтобы уж совсем время зря не терять. Вздумалось мне классику перечитать, а то полное собрание сочинений стоит, а раньше все времени не было.

— И что ты читаешь? — спросил Савва, устанавливая мольберт.

— Моего любимого Тимофея Рогожина. Столько лет назад было написано, а как современно звучит! Настоящее произведение искусства всегда находится вне времени.

— Может быть, мне он показался крайне многословным и нудным, особенно когда в школе проходили. Просто тоска какая-то. Пока от начала предложения доберешься до его конца, уже забываешь, что было в начале.

— Ну, положим, я вообще не помню, чтобы ты что-то читал, хоть в школе, хоть после. А поскольку ты у нас все-таки не дурак, я уверен, что у тебя просто другой принцип восприятия.

— Да, сынок, ты визуал, тебе свойственно воспринимать информацию цветными образами, красками, светом и тенью, чем больше слов, тем тяжелей тебе понимать смысл. Во времена твоего деда был даже специальный термин — клиповое мышление, это пока не ограничили интернет и всю остальную мультимедию. — Добавила мать, усаживаясь на диван рядом с супругом.

— Ладно, мы это еще успеем обсудить. Теперь постарайтесь особо не менять позы…

— А говорить-то можно?

— Это сколько угодно!

Савва взял грифель и стал легким движением руки набрасывать контуры будущего портрета.

— Кстати, а если бы сейчас снова стали молодыми, вы бы чем занялись?

— Это типа как бы я прожил жизнь, если бы мог прожить ее во второй раз? — переспросил отец.

— Нет, не так. Вот представь, ты сейчас вдруг становишься молодым, ты что делал бы?

— Ну не знаю даже… Я ничем кроме медицины не занимался.

— То есть ты бы пошел опять работать в больницу?

— Вряд ли, все-таки наука уже вперед ушла, да и место чужое не хочется занимать …

— Петя, ну что ты говоришь! Наш опыт, наши навыки всегда будут нужны!

— Аля, да хватит, отработал я уже свое. Что мы с тобой видели в этой жизни кроме больницы? Вон дети выросли, а как, даже не заметили. И вообще, что мы сейчас вспомнить можем кроме ночных дежурств и каких-нибудь экстренных случаев?

— Петя, ты хочешь сказать, что мы зря прожили жизнь?

— Ну, нет, конечно, же, не зря. Я о другом: мы с тобой заслужили, понимаешь, заслужили как-то по-особенному прожить то, что осталось нам, но только что нам остается, кроме этого дивана и льготного интернета?

— Папа, так вот я об этом и спрашиваю, если бы сейчас была возможность, ты бы чем занялся?

— Сын, даже не знаю… Я, наверно, путешествовать бы принялся! За все время кроме губернского центра нигде не был. А сейчас смотрю интернет: сколько красивейших мест есть на белом свете, а вот своими глазами уже увидеть не доведется!

— Петя и все равно, мы с тобой прожили достойную жизнь!

— Аля, ну кто же с этим спорит! Но скажи, разве ты бы не хотела постоять на берегу океана и полной грудью вдохнуть соленый воздух?

Мать с отцом продолжили обсуждать эту тему, он особо не вслушивался, хотя старался не пропускать те моменты, когда ему полагалось что-то вставить от себя, показывая, что он участвует в общей беседе. Впрочем, попадать удавалось не особо четко, но мать с отцом в глубине души счастливые, что сын вдруг решил им уделить столько времени, старались не обращать внимания на то, что некоторые фразы он иногда вставлял невпопад.

Савва уже давно перешел к пастели, и теперь вдохновенно клал разноцветные сочные штрихи на картон, собирая единство целого изображения из разнообразия мелких деталей.

Первым странные метаморфозы заметил отец, когда все-таки решил заняться чтением книги, после того как неспешный семейный разговор все-таки исчерпал себя:

— Мать, ты мои очки случайно не трогала? — с легким подозрением обратился он к супруге.

— Петя, ты знаешь, что я всегда пользуюсь исключительно своими. А в чем дело?

— Ничего в них не вижу, хоть убей, буквы расплываются! А еще вчера все блоги в них перечитал…

— Надо же так сильно зрение упало, тебе опять бы к окулисту сходить...

— Аля, и что он мне скажет? Годы, возраст, нормальная картина для Ваших лет, капельки, поменьше читайте… Я сам могу вместо этого окулиста рецепты выписывать!

— Петя, да, уже годы, а что ты хотел? Возьми мои попробуй, может подойдут хотя бы на время?

— Нет, в твоих еще хуже! Ну, на тебе, одна радость была — почитать что-нибудь и та накрылась!

— Я тебе почитаю вслух, пока новые очки не справим.

— Аля, ну вот как ты себе это представляешь? Я лучше тогда сетевое радио буду слушать!

— Батя, а ты попробуй без очков почитать. — Подал свой голос из-за мольберта Савва.

— Ага, вот и любимый сынок голос подал, а я-то думаю, чего я еще не услышал по случаю ухудшения зрения! Ладно, начитался на сегодня.

Он взял книгу, загнул вместо закладки уголок листа, захлопнул ее и погладил рукой по корешку. Внезапно что-то напечатанное на этом корешке привлекло его внимание. Удивленно уставившись в эту точку, он буквально подзавис на какое-то время, пытаясь что-то осмыслить. Затем он распахнул книгу и начал листать ее вперед, назад, делая это все быстрее, он вдруг что-то принялся бормотать себе поднос, чем привел в немалое изумление свою супругу. Затем он бросил книгу и потянулся за планшетом со вчерашними газетами. Загрузил одну из них, нашел объявления, которые помещались внизу страницы самым мелким шрифтом, стал водить пальцем по строчкам, при этом беззвучно шевеля губами. Так прошло несколько минут, при этом удивление Александры Михайловны увеличилось на столько, что она буквально не знала, что ей делать.

— Дорогая, а тебе попадались в медицинской литературе случаи самопроизвольного восстановления зрения? — Спросил отец, не отрываясь от планшета с газетой.

— Наверно такие случаи есть, надо поискать, если хочешь, я запрошу по интернету подборку из областной научной библиотеки.

— Ага, запроси, запроси, конечно. Интересно, а вследствие чего такое может произойти? — Ответил он несколько рассеяно, потому что по-прежнему не отрывался от планшета. Он, то подносил его почти к самым глазам, то отодвигал на максимально возможное расстояние, тестируя свое зрение.

— Ну, не знаю, вероятно все зависит от первоначального диагноза, как проходило лечение, может, были ошибки на одной из стадий, иногда бывает побочное воздействие от системных препаратов, да мало ли что может быть, пойди разберись.

— Алечка, какие диагнозы, какие препараты! Возрастное изменение зрения — это возрастное изменение зрения! Ты знаешь не хуже меня. А я сейчас вижу так, как будто мне лет тридцать пять не больше!

— Петя, этого не может быть!

— А я тебе про что! Но ведь вижу!

Они удивленно замолчали, уставившись друг на друга.

Вдруг заиграла тихая и нежная мелодия, мать встала и легко закружилась по комнате. Внезапно отец легко поднялся с дивана и с изящным полупоклоном обратился к ней:

— Мадам, позвольте Вас ангажировать на танец!

— Ах, конечно же, с превеликим удовольствием!

И они медленно кружили по комнате, тщательно обходя мебель, пока мелодия не кончилась и не началась другая. Тогда они осторожно помогли друг другу усесться на диван и в немом удивлении стали внимательно осматривать окружающую обстановку и друг друга. Они чувствовали, что что-то меняется, но не могли никак понять, что именно, и как это выразить словами. Первым в себя пришел отец:

— Надо же шкатулка заиграла…

Лет восемьдесят назад, а то и более, как только проецируемые голографические картинки стали входить в жизнь, появился очень модный сувенир: музыкальные шкатулки, над крышками которых возникали или объемные языки почти настоящего огня, или забавные фигурки, или еще что-нибудь, на что хватало фантазии у производителей. Эту шкатулку подарил еще Саввин дед по отцовской линии, когда сватался к его бабке.

Потом она много лет забавляла их детей, а спустя несколько десятков лет ею заглядывался Савва, получая необъяснимое удовольствие от сочетания картинок с музыкой. Потом, когда бабушки не стало, как-то очень быстро перестала играть ее любимая шкатулка. Починить не удалось: не было нужных деталей и мастеров, которые могли бы в ней разобраться, но ни у кого не поднялась рука выбросить ее на свалку.

— Петя! О чем ты? Какая шкатулка! Ты же сколько лет не то, что танцевать, ходить нормально не мог из-за артроза!

— Судя по всему, артроз так же рассосался, как и близорукость. Просто невероятно. Невероятно и удивительно!

— Петя! Я тебе поражаюсь! Происходит черте что, а ты спокоен?!

— А что такого особенного случилось? Ты почти 10 лет отработала заведующей реанимацией, ты там ничего странного не видела? Такого, что наука объяснить не может?

— Не 10 лет, а 12, пока тебя не назначили главврачом больницы… Я там много чего видела, но такого… — Она беспомощно посмотрела на сына и на мужа. — Надо срочно сообщить куда-нибудь… может в областную больницу?

— В Академию медицинских наук! Сразу! Чего мелочиться?

— Петя, я же вполне серьезно говорю. В этом необходимо разобраться! Надо хотя бы начать дневник наблюдения за состоянием пациентов…

— И что ты будешь там фиксировать, в этом дневнике? Кто сколько раз на горшок сходили и характер стула?? У нас кроме градусника и тонометра нет ни одного прибора!

— Мы же с тобой врачи, как можно оставить без исследования такое необъяснимое явление?

— Вот именно, Алечка, мы с тобой врачи, а потому знаем, что к врачам ходят больные, а мы теперь чудесным образом стали практически здоровы. И как это будет выглядеть? Доктор, вы знаете, мы ничем не болеем, вылечите нас от этого?!

— Но разве тебе даже не любопытно, что с нами случилось? Как это могло произойти?

— Дорогая, теперь, когда случилось такое чудо, и я могу читать без очков и танцевать без костылей, что-то мне подсказывает, что разобраться в этом феномене, далеко не самое важное! Вопрос в другом, как мы сможем использовать этот невероятный и чудесный шанс.

— Мамуля, и в самом деле, чудо — это то, что невозможно объяснить с точки зрения известных законов природы, а раз невозможно, так и чего время тратить? Живите полной грудью и наслаждайтесь жизнью! — До этого момента Савва не решался вклиниться в горячий спор родителей.

— Вот, Аля, послушай внимательно своего сына, он хоть и не врач, а дело говорит: жизнью надо наслаждаться! Давай сегодня сгоняем на озеро, на наше место, искупнемся? Мы ведь там уже лет сто не были!

— Я все равно полностью с вами согласиться не могу, просто надоело спорить. Хорошо, Петя, давай действительно поедем на озеро. Саввушка, ну ты хоть покажи, что у тебя получилось.

— Я вам его дарю, если захотите, потом повесите где-нибудь.

— Петруша, ты только взгляни, как здорово, он нарисовал нас помолодевшими, как будто знал, что произойдет сегодня.

Отец как-то шумно выдохнул пару раз, Савва понял, что у него перехватило дыхание, и чтобы голос предательски не дрогнул, выдав его истинные чувства, он попытался с помощью дыхательной гимнастики отогнать комок от горла. Было видно, что портрет ему явно понравился.

Он не стал объяснять родителям природу всех чудесных превращений и изменений, опасаясь, что на это ушло бы просто огромное количество времени, а у него на сегодня еще были дела. Но когда наступило время прощаться с родителями, отец в который раз удивил Савву своей проницательностью:

— Сдается, Савва, что в сегодняшних чудесах ты как-то замешан. Нет, объяснять мне ничего сейчас не надо. Если вдруг это так, то на всякий случай, будь осторожен. Не рисуй, что попало…

Отказавшись от обеда, Савва наскоро собрал принадлежности и выскочил в маленький колодцеобразный дворик, который он пересек несколькими широкими шагами, и оказался на улице. Он огляделся, и пошел в сторону парка, который начинался через метров двести.

Глава 4

Силин, стараясь сохранять самый невозмутимый вид, шел по улице вечернего «Мухосранска». Именно так он про себя назвал этот захолустный городишко, куда так неожиданно его забросила судьба. Но на самом деле под маской невозмутимости и равнодушия кипело настоящее бешенство. Потому так глупо попасться в лапы к каким-то местным гопникам, да еще лишиться всех документов, денег, допуска в интернет… Его успокаивало только одно: в его шараге об этом никто и никогда не узнает. Иначе его засмеяли бы как последнего лоха.

Окружающий пейзаж его бесил еще больше, как и унылые лица редких аборигенов, которые попадались ему на встречу. Слишком большая разница была между привычными для его глаза столичными экстерьерами и невзрачными, хоть и чистенькими кривыми улочками Мухосранска.

Однако можно было сколько угодно выражать свое презрение к местным, но это не давало ответа на главный вопрос: что ему теперь делать? Флагман-кум дал контакты местного крота, который потихоньку стучал в кумовское ведомство о местных безобразиях. По первоначальному замыслу Силин доложен был установить контакт с кротом в качестве его дальнего родственника, приехавшего навестить родного человека. Заодно крот должен был передавать инфу от Силина непосредственно самому Флагман-куму. Но, в этот момент Силин был готов начать биться головой об стенку, без допуска к интернету он не мог найти локацию крота. Да, адрес он запомнил, но самое идиотское решение сейчас было бы спрашивать у случайных прохожих как туда пройти. Дуболомы наверняка обратят внимание на то, что среди задержанных на перроне не будет никого с именем Тимофей Стаднюк. И вполне возможно они примутся искать ответ на вопрос: а кто это такой, куда он пропал и как у него оказалась хлопушка? Поэтому приезжий, который будет спрашивать, как пройти на конкретный адрес вместо того, чтобы установить маршрут через навигатор, это очень подозрительно, практически стопроцентное палево. Но где-то ему надо было заночевать? А как это сделать без денег? И тут Силин опять начал язвительно оценивать свои интеллектуальные способности.

Судя по тому, что стало попадаться больше уличных огней, да и улица стала выглядеть несколько презентабельней, он шел в сторону центральной части городка. Через несколько десятков метров он увидел вдалеке на перекрестке сетемат. Так же продолжая невозмутимо двигаться в его сторону, он начал прокручивать в голове дальнейшие действия. Воспользоваться легально, без утерянных ксив интернетом через сетемат он не мог. Можно было бы взломать его с помощью спецкода, но успеет ли он за минуту найти то, что надо? Потом сетемат просто заблокируется и передаст сделанный запрос, его фото и всю сопутствующую инфу в службу надзора, чтобы те смогли установить взломщика. Камеру, допустим, можно просто обойти, способов масса. А вот запрос с адресом — это опять же стопроцентное палево…

До будки с сетематом оставалось несколько метров, а плана действий так и не появилось. Как вдруг к будке метнулся долговязый тинейджер, абсолютно ботанического вида и начал что-то лихорадочно набирать, стуча пальцами по экрану. Это удивило Силина: какая глушь! Даже сетематов с виртуальной клавой еще нет! И это было плохо: Силин не сталкивался с такими старыми аппаратами и не знал его особенностей работы.

Он подошел спокойно к будке и стал так, чтобы ненавязчиво из-за спины долговязого ботана подсмотреть что-нибудь связанное с функционированием агрегата. Тот что-то очень быстро печатал в коммуникаторе, судя по всему, шла какая-то бурная переписка, Силин не различал текст, да, честно говоря, особо и не старался, только видел, как мелькали значки отосланных сообщений и приходящих ответов. И так это продолжалось уже минут десять. И это стало ему надоедать!

Он постарался придать голосу хриплого гопотского хамства и, откашлявшись, спросил:

— Брателло, у тебя дома интернет отключили или мамка логин для входа забанила?

— Извините пожалуйста, извините, мне очень надо… — Ботаник мельком повернулся к Силину, блеснув круглыми смешными очочками: — У меня пакет вышел, а деньги могут зачесть только завтра утром, а у меня срок кончается по заочной олимпиаде, я уже вышел в финал, мне еще несколько вопросов и, если все получится — я поеду в столицу! Подождите, пожалуйста, я повторно уже не смогу войти!

— Не, ну ты хоть что тут делай, а мне какого хрена здесь стоять и ждать? Сколько тебе еще?

— Примерно еще минут десять…

Силин глянул на экран и заметил, что у ботана еще минут 15 остается оплаченного трафика: — Тогда отдашь мне время, что останется.

— Конечно, конечно, все время, что будет, отдам…

Силин устало ушел в себя, думая о разном под мерный стук пальцев ботана, как вдруг он словно споткнулся о тишину. Ботан перестал печатать и уставившись в экран, что-то бубнил себе под нос. А время шло… Его Силина время шло!!!

— Эй, ты чего завис? Кинуть решил? Время сливаешь?

— Я не знаю этого, я этого совсем не знаю… я же по физике олимпиаду сдавал, а это литература... как они это могли??? — Он реально начал хныкать, слезы потекли по щекам, а он только стоял и мотал в разные стороны головой.

Силин понял, что бедняга поймал клин, поэтому жестко отодвинул его и прочитал последний, судя по номеру, вопрос на котором завис олимпиадник: Назовите третью часть эпопеи «На той стороне»? Силин тут же набрал: «Мост в никуда».

— Подождите, что вы делаете, зачем вы вместо меня отвечаете?

— Дурень, потому что я знаю ответ! Это должен знать каждый грамотный житель страны!

— Я же к физике готовился, мне на литературу времени не было…

— Это специально так делают, чтобы вас, ботанов, в столице не слишком много толкалось, вставляют финальный вопрос из другой области…

Пока Силин унимал подростка, на экране агрегата вдруг замелькали яркие вспышки типа праздничного фейерверка, и, вдруг, появилась яркая крупная надпись: «А ты молодец! Жди приглашение к нам в столицу на свой адрес!»

Ботан вдруг запрыгал на месте, с криками «ура!» и размахивая руками. Внезапность смены настроения у подростка несколько озадачило Силина, особенно, когда он полез к нему обниматься со словами благодарности. Силин попытался с легкой брезгливостью как-то его отпихнуть от себя и воспользоваться несколькими оставшимися минутами доступа к информационной сети, но ботан был исключительно неуемен.

— Марик, Марик! Что случилось? Марик, почему ты обнимаешь этого чужого человека и прыгаешь как ненормальный? И вообще, что ты делаешь на улице так поздно?

Откуда-то из темных проулков выскочил силуэт наспех одетой женщины, которая буквально рванулась к ботану, как только увидела его в конусе света возле сетемата. Ботан, услышав ее голос, наконец-то оставил Силина в покое и кинулся к женщине:

— Мама, мама! Представляешь, этот замечательный человек только что спас меня! Он ответил на последний дурацкий вопрос, если бы не он, я бы провалил всю олимпиаду!!! Мама, подойди к нему и скажи спасибо!

Женщина как-то несмело сделала несколько шагов к Силину и вошла в зону освещения, теперь он мог разглядеть ее более подробно. Копна каштановых волос в мелкую кучеряшку обрамляла худое лицо. Тут же стало понятно, что свою шевелюру ботан унаследовал от матери. Но что Силина удивило во внешности женщины, это странное сочетание изможденности, которое возникает у людей в самых тяжелых и безысходных ситуациях, и выражение абсолютного безграничного счастья, которое вряд ли возможно, когда человек находится в безысходном положении. Так просто не может быть, подумал он. И тут он заметил, что время доступа в сетемате закончилось! Вот хрен, его дери! Силин с огромным трудом сдержался, чтобы с полной ноги не вмазать пенделя радостному ботану.

— Марик, успокойся и объясни, что здесь произошло! — низкий грудной голос женщины показался Силину удивительно мелодичным.

— Мама, понимаешь, у меня сегодня был последний тур заочного финала олимпиады по физике, а дома закончился допуск, я заплатил, но они мне сообщили, что деньги зачтут на лицевой счет только завтра утром, а сегодня был последний срок, я не успел тебя предупредить! Я мог опоздать!

— Ладно, я с тобой поговорю об этой твоей выходке дома, я только не поняла, почему я должна говорить спасибо этому человеку?

— Мама, он спас меня от провала! Они вставили последним вопросом вопрос по литературе, а я… не знал, я не читал... я не готовился к литературе! И вот он правильно ответил за меня!

Женщина повернулась в сторону Силина и посмотрела на него с уже гораздо меньшей неприязнью. Она сделала шаг вперед и внезапно протянула ладонь:

— Я вам очень благодарна за помощь! Если бы не вы, он бы не смог ответить и это стало бы настоящей трагедией для Марика. Он так хотел победить…

Силин как-то осторожно пожал протянутую ладонь и сразу ощутил грубую неухоженную кожу, испытавшую все виды тяжелого домашнего труда.

— Я просто не знаю, как вас отблагодарить!

— Вы знаете, двух минут доступа в сеть было бы достаточно. У меня в поезде из рюкзака украли бумажник, а там были документы, карточки… — Все происходило настолько быстро, что Силин решил в целом придерживаться реального хода событий, но, не вдаваясь в детали, ибо времени придумать какую-то правдоподобную и логичную версию, просто не было. — Дурацкая ситуация получилась, я приехал к дальнему родственнику, помню его адрес, но не знаю, как к нему пройти… Нужно зайти в сеть, чтобы проложить маршрут.

Женщина как-то вдруг осунулась, и даже слегка покраснела:

— Вы меня извините, у нас сейчас нет ни циркоина. Вот это чудовище, — она ткнула пальцем в сторону сына: — сейчас спустил на свою олимпиаду наши последние деньги. И мы теперь три дня до аванса будем сидеть абсолютно без всяких средств.

— Мама, завтра поступит на лицевой счет наша оплата, давай ему дадим попользоваться сетью у нас дома?

— Марик, ты понимаешь, что человеку сейчас некуда идти? Ему сеть нужна сегодня, а не завтра!

— Мама, так пусть он у нас переночует, мы же его можем к себе пустить, место у нас есть?

— Марик, я боюсь, что это невозможно.

— Мама! Он мне помог! Он сделал доброе дело, а ты что теперь говоришь? Ты же сама меня учила, что на добро надо отвечать добром! — Ботан был явно взволнован, как любое бесхитростное создание, искренне верящее в то, что ему говорят взрослые, а тем более мать.

— Марик! Ну как мы можем привести к себе совершенно незнакомого человека? Мы его знаем всего 10 минут! Как ты это себе представляешь?

— Мама, мы должны ему помочь! — В голосе подростка вдруг неожиданно прозвучала мужская твердость. — Все равно у нас воровать нечего. А его можно положить в комнате тети Нюры.

— Но там уже давно никто не жил и вообще…

— Вы меня извините, — Силин решил вмешаться в диалог матери с сыном: — Вам нечего опасаться. Завтра утром, как только я смогу зайти в сеть, я сразу уйду. А на счет условий, в моем случае любая крыша над головой будет лучше лавочки в парке, да и с дуболомами нет желания общаться.

— Ладно — обратилась она к Силину, — если у вас совсем все так безвыходно, мы можем вас приютить на одну ночь, но это очень скромные условия.

— Огромное вам спасибо! Я не привередливый, особенно, когда некуда идти.

II

Проснувшись утром, Силин поймал себя на мысли, что вчерашние проблемы, казавшиеся неразрешимыми, сегодня уже не так глобальны. Лежа на жесткой кушетке и глядя на потолок, покрытый местами пожелтевшим и покоробившимся от времени пластиком он думал, что неплохо бы сейчас позавтракать хоть чем-то съедобным. Но такую наглость, как напроситься на утренний прием пищи у людей, которые живут в крайне стеснённых условиях, он себе позволить не мог. Спасибо, что они хотя бы пустили его переночевать. Вдруг на него нахлынули воспоминания из его, прямо скажем, безрадостного детства. Он внезапно вспомнил, то, что старался запихнуть, как можно глубже в себя, чтобы начисто забыть те годы в детском доме, где ему пришлось прожить несколько лет, и где было принято делиться последним, и как это было важно знать, что тебе всегда помогут, как бы тяжело ни было... И он внезапно ощутил то, что не чувствовал уже много лет: искреннюю благодарность к этой очень усталой женщине и ее смешному сыну — ботанику.

Судя по интенсивности дневного света, уже было достаточно позднее утро, и потому вполне могли бы прийти деньги на аккаунт ботаника, что позволило бы Силину наконец-то выяснить, как добраться до крота, который вероятно уже ожидал его со вчерашнего вечера. Он, не торопясь встал, одел джинсы, обулся и решил найти какую-то возможности умыться. Если без завтрака он вполне мог существовать, то без утренних водных процедур он был не готов выходить в публичное пространство.

Выйдя из комнаты, которая была пропитана запахом заброшенного помещения, в котором давно никто не живет, на широкую террасу, он вдруг ощутил то, что ускользало от него весь вчерашний вечер, когда он делал первые шаги по Мухасранску: здесь был необыкновенно чистый и свежий воздух. Интересно, это потому, что этот район очень далеко от центра, или это вообще так во всем городе? Если так во всем городе, то при возможности добираться сюда быстрее, вполне можно было бы вывозить разную столичную гнусь подышать здесь нормальным свежим воздухом, типа для аэродетокса и улучшения газообмена в организме. Наверняка нашлись бы какие-нибудь гламурные сучки, которые посчитали бы эти воздушные туры крайне модными, усмехнулся про себя Силин.

Только сейчас при дневном свете он увидел, что стоит на террасе второго этажа пятиэтажного дома. На эту же террасу выходили самые разные по цвету и отделке двери, судя по всему, там жили соседи Марика и его матери. Сама же терраса, как это обычно происходит, была завалена крайне нужными вещами, которым не место в жилье, но которые еще надо хранить из соображения «на всякий случай». Это были как разные средства передвижения: велики, самокаты, лыжи, санки, так и всякий домашний скарб от кастрюль и казанов невероятного размера до какой-то скобяной мелочевки. Судя по этим вещам, жили здесь люди уровня дохода, прямо скажем, невысокого, хотя и разного. Пока натренированный глаз Силина выхватывал интересные детали из окружающего хлама, он вдруг осознал, что не помнит, за какой дверью живет ботаническая семья, так он прозвал общность, состоящую из Марика и его матери. Понятно, что вчера он был уставшим и после происшествия на вокзале потерял концентрацию, но это вовсе не оправдание, а низкий профессионализм. Силин его никогда не прощал своим подчиненным и уж тем более себе самому. Блин, ну надо ведь как-то взять себя в руки и перестать тупить!

Он наугад постучал в дверь слева от той, из которой он вышел сам. Кто-то ответил, но так тихо, что он не понял, кто это был, мужчина или женщина и тем более не смог узнать в этом невнятном ответе кого-то из ботаников. Он уже хотел отойти, как вдруг эта дверь широко распахнулась и на порог резко вышла, словно вонзилась, как нож во внешнее пространство, высокая и удивительно худощаво-угловатая женщина с такими заостренными чертами лица, что казалось о них можно порезаться даже взглядом. Она молча смотрела в Силина, плотно сжатые губы, при чем один угол рта был заметно ниже другого, придавали ей достаточно суровое выражение лица. После несколько секунд тяжелого молчания, она, почти не разжимая губ спросила:

— Так это вы?

— Это я. — Удивился такому вопросу Силин.

— Вы тот самый странный знакомый Майи, который так помог Марику, что даже остался у них переночевать?

— Да, а вы ее соседка?

— Да, мы уже много лет живем с ней по соседству. А она все одна и одна. Пока Марик болел, так это было понятно, а теперь, когда он чудесно выздоровел, меня не удивляет, что круг ее общения так приятно расширился!

— Я здесь на одну ночь, только переночевать. — Почему-то смутился Силин, ему не хотелось, чтобы дурацкие сплетни, вызванные фактом его появления, как-то негативно отразились на ботанической семье.

— Не волнуйтесь, я все знаю! Мне она перед тем, как уйти на работу, рассказала всю вашу вчерашнюю историю. И еще она просила передать, чтобы перед уходом вы обязательно подошли к Марику, а он вас накормит завтраком, а то он сам может забыть. Он сейчас много занимается и иногда бывает очень рассеянным.

— Спасибо, я ему обязательно напомню, хотя мне как-то неловко их объедать, насколько я понял, они живут очень скромно.

— Молодой человек! Мы все здесь люди небогатые, а кто-то и вообще беден, но мы не нищие! А потому вы просто окажите свое уважение этой замечательной семье, приняв их приглашение к скромному завтраку, который вам приготовлен от всего сердца. Вы не представляете, какая была бы трагедия, не пройди вчера Марик в финал олимпиады!

— Хорошо, я все понял. А не подскажите, их дверь будет правее?

— Да, она будет правее, вот эта синяя дверь с белой окантовкой, это их квартира.

— Спасибо большое! — Силин почему-то чувствовал себя крайне неуютно при общении с острой дамой, причем на столько, что, выяснив, какая дверь ведет к ботаникам, тут же поспешил в нее войти. Странно, такое ощущение, что либо она надзиратель из зоны малолеток, либо воспитатель детского сада.

— Доброе утро! — Как только Силин вошел в комнату и распутался из входной занавески, прикрывавшей дверь изнутри, он тут же попался на глаза Марику: — Мама уже ушла на работу и сказала мне о вас позаботиться, когда вы проснетесь.

— Привет. Два вопроса: когда заработает сеть и где можно умыться?

— Душ у нас в конце террасы, узкая зеленая дверь. А сеть заработает примерно через час, в одиннадцать.

— Ну хорошо, я пойду умоюсь. Мне твоя соседка сказала тебе напомнить, то, что ей передала твоя мама перед уходом на работу, на счет завтрака.

Марик посмотрел на Силина очень серьезным взглядом сквозь круглые очки: — Я помню на счет завтрака, но вы же еще не умывались? А нельзя завтракать неумытому. Возьмите это полотенце, мама сказала дать вам его.

— Спасибо! Ты прав, дружище, перед завтраком надо обязательно умываться. — Силин решил не продолжать дискуссию и наконец-то перейти к водным процедурам.

Несмотря на то, что душ в целом соответствовал общей убогости строения, в котором ему выпало ночевать, но чистая прохладная вода и общее ощущение свежести, наступившее после омовения по пояс, ибо он не рискнул здесь помыться полностью, заметно подняли ему настроение. Как говорится, жизнь-то налаживается. Плюс, ожидающий его, хоть и самый скромный завтрак, да хотя бы просто кусок хлеба с горячим чаем… После эпичного провала вчера вечером на вокзале, это он вообще воспринимал как выигрыш джек-пота в годовой лотерее. А самое главное: скоро будет доступ в сеть! Жизнь реально налаживалась.

Он вытерся насухо идеально чистым, вкусно пахнувшим полотенцем, хоть и видно, что весьма старым. От полноты чувств он сделал прямо на террасе стойку на руках, ничуть не смущаясь, что пол был, прямо скажем, не совсем чист, потом кувырком, громко топнув ногами, перешел в привычное вертикальное положение, где голова традиционно выше ног.

— Мне мама не разрешает прыгать на террасе, говорит она старая и может поломаться. Но я думаю, что она больше боится соседей Гавкиных, которые всегда на меня ругаются. — Марик все так же серьезно смотрел сквозь свои круглые очки.

— Наверно она права. Ваш дом и в правду не самый новый. Поэтому лучше здесь действительно не прыгать. — Силин подошел к ботанику и протянул ему полотенце: — А ты всегда такой серьезный?

— Мама говорит, что с незнакомыми людьми нужно общаться осторожно, потому что не знаешь, а вдруг они не только хорошие.

— Мы вроде бы уже знакомы?

— Я не знаю, как Вас зовут, поэтому вы незнакомый, потому что незнакомыми называют именно тех, кого не знают, как зовут.

— Логично! Давай знакомится, — Силин протянул руку Марику и сказал первое, всплывшее в сознании имя, потому что пользоваться Тимофеем он уже не мог: — Михаил.

Марик осторожно пожал его руку, на удивление его рукопожатие оказалось вполне крепким, а ладонь сухой и теплой. — А меня зовут Марик, но вы это уже слышали. А можно я Вас буду называть дядей Мишей?

— Я вроде еще не такой старый.

— Но вы уже взрослый, а мама говорит, что взрослых надо уважать.

— Знаешь Марик, твоя мама, конечно, права, но далеко не всех взрослых надо уважать только из-за того, что они старше тебя. Гораздо важней уважать за дела. — Силин вдруг поймал себя на том, что он полузнакомому подростку, которого скорей всего больше никогда не увидит, читает банальные нравоучения. И ему стало как-то странно: он терпеть не мог, когда ему кто-то делал мозг, но вот самому вещать в назидательном тоне оказалось вполне себе нормально — самооценку явно повышало.

Пока шла церемония знакомства, они зашли в комнату, где жила семья кудрявых ботаников. Удивительная чистота бросилась сразу в глаза. Некоторые вещи показывали, что когда-то их владельцы знали более благополучные времена: массивный комод с тонкой резьбой на фасаде, шкаф с инкрустацией симметричных букетов цветов, картина, судя по всему действительно писанная маслом, а не репродукция на виниле, в деревянной позолоченной рамке с благородной патиной и большой стол, явно сделанный не из прессованной целлюлозы, а из натурального дерева. Все это как-то не вязалось с дощатым полом, который требовал покраски, с широкими щелями между досок, потертыми пластиковыми обоями, и потолком с явными желтыми разводами на нем. Откуда здесь появиться разводам? Ведь сверху еще не один этаж? Автоматически отметил Силин, усаживаясь за стол.

Марик так же серьезно, но как-то нескладно стал хлопотать по хозяйству: он поставил перед Силиным тарелку, потом на секунду задумавшись, разложил по бокам вилку и нож. Поставил большую чашку, очень похожую на натуральный фарфор, подвинул небольшое блюдо, сняв с него кружевную матерчатую салфетку, там оказался серый хлеб, порезанный на несколько кусков. В правом дальнем углу комнаты на маленькой электроплитке стояла сковородка, когда Марик ее принес, в тарелку, стоявшую перед Силиным, была бережно перенесена яичница из двух яиц с вполне солидным куском колбасы, которую Силин помнил по детдомовским временам под названием «Собачья радость». Хотя именно собаки ей совсем не радовались и вежливо отказывались от подношений, когда он с другими мальчишками хотел проявить свое добросердечие. Но, тем не менее, завтрак зашел на отлично, особенно горячий чай, в который, как оказалось, мать Марика добавляла чабрец. Сам Марик постоянно, точнее весьма назойливо спрашивал, не надо ли еще чего-нибудь Силину, на что тот не желая говорить с полным ртом, только выразительно мотал головой. Лишь когда он допил чай, он попросил у чрезмерно гостеприимного подростка еще чашку чая.

Уже неспешно прихлебывая горячую жидкость, Силин поинтересовался, что там происходит с доступом в сеть. Марик торопливо метнулся к неприметному книжному шкафу, часть которого была закрыта непрозрачной панелью, потянул ее, и она, открывшись на девяносто градусов, превратилась в поверхность небольшого стола, на которую он из открывшегося ящика вытащил старый монитор и еще более старую клавиатуру, настолько старую, что на большинстве клавиш буквы были полностью затерты. Это не помешало Марику очень быстро что-то набрать и спустя несколько секунд радостно сообщить гостю, что аккаунт разблокирован и можно войти в сеть. Примерно через полторы минуты Силин точно знал, как можно добраться к конспиративной квартире, где его ждал крот.

Уходя и прощаясь с кучерявым, он попросил передать его благодарность матери.

— Кстати, а как ее зовут?

— Майя.

— А полностью?

— Майя Сергеевна. Дядя Миша, а вы еще к нам придете?

— Не знаю, может быть, если получится.

— Значит, не придете, когда говорят: может быть, и если получится, то значит, что нет.

— Обычно так и есть, но я действительно не знаю получится у меня или нет. А если ты реально хочешь, чтобы я пришел когда-нибудь, то хотя бы скажи мне ваш адрес.

— Железнодорожный район, улица Двадцати героев Севера, дом 54, квартира 17. А вы просто говорите, что вам нужна общага Трансперевозки. Вам тут каждый дорогу покажет.

III

— Молодой человек, ну вы и задачу изволили передо мной поставить! Все странные происшествия за последние полтора месяца! Вы поймите меня правильно, во-первых, где искать, а во-вторых, что для вас будет странным, позвольте уточнить?

Силин уже как два с лишним часа находился на конспиративной квартире и наслаждался тем, что ему реально не хватало последние сутки, то есть вполне сносным по его меркам комфортом. Он наконец-то полностью вымылся, да еще с горячей водой и вполне пристойным гелем для душа, переоделся в чистое, благо хозяин хазы располагал всем необходимым, выпил большую чашку натурального черного кофе со сливками. Затем получил полный доступ в сеть и пробежал наскоро все основные новостные ленты, отправил первое донесение, а теперь, облачившись в толстый бархатный халат, Силин получал настоящее удовольствие от мягкой кровати и свежего белья на ней. Это чувство удовольствия настолько наполнило его тело, что он весьма терпеливо слушал ворчание крота, которым оказался вполне себе милый старик Цезарь Соломонович.

— Дорогой мой Цезарь Соломонович! Ну что тут такого непонятного? — как-то лениво и расслаблено, вместо того чтобы четко поставить задачу стальным голосом, пытался вразумить ворчливого старика Силин. — Я же вам уже раза три это все объяснял. У вас же есть в городке какие-нибудь информационные ресурсы? Ну, типа соцсети, форумы, мессенджеры и что-то подобное?

— Уважаемый господин столичный следователь! — Старик упорно не хотел обращаться к Силину по имени, которым тот представился ему при встрече. — Вообще-то наш, как вы изволили выразиться, городок — это крупный научный, промышленный и культурный центр Северо-Востока страны! И всякие странности здесь происходят на каждом углу по десятку раз на день! А на счет информационных ресурсов, я вам так скажу, встали на остановке три бабки — вот уже и мессенджер, и соцсеть и даже форум образовались. Только попробуй выяснить, о чем они все трындят.

— Ну зачем же все. Достаточно уловить то, что они в основном обсуждают, так сказать, главные темы, а не то, как одна на горшок сходила, а другую чиновник из Общественного милосердия куда-то послал. А сетевых ресурсов в вашем крупном научном центре, что совсем никаких нет?

— Ну что значит нет, есть и в нашей, как вы изволили выразиться, дыре сетевые ресурсы. Только вы прекрасно знаете, что там постят один сплошной официоз, то, что одобрит информационная служба уездного смотрящего.

— Тогда давайте сначала посмотрим, как они сообщили о пропаже комбината, хотя бы с этого начнем, кто и что сообщил, какие комменты пошли, как городская, с вашего позволения, общественность отреагировала.

— А как бы она отреагировала, если нигде и ничего не вышло?

— Дорогой мой Цезарь Соломонович! Вы хотите сказать, что, когда пропал этот замечательный химкомбинат, местные информационные ресурсы ничего об этом не сообщили?!

— Ни тогда, и ни потом. В том-то и дело, уважаемый господин столичный следователь, что до сих пор, официально, комбинат цел и невредим и даже вполне себе хорошо работает! А кто будет трепаться, что все не так, тот рискует ответить за базар и заехать на полгода на шконку, чтобы подумать о сущем. Хотя бабки сразу все прознали и растрезвонили уже через три часа, как все произошло.

— Так, а флагман-куму о происшедшем тогда кто сообщил? Не вы ли случайно?

— Ну а кто же еще? Сначала лично установил достоверность события и сообщил прямо ему по закрытому каналу спецсвязи. А что было еще делать?

Тут Силину стал понятен некоторый межведомственный расклад вокруг его миссии. Когда все случилось, местные дебилы из руководства ничего лучше не придумали, как сделать вид, что все нормально и ничего не произошло, чтобы не поднимать волну хотя бы первое время. Как они хотели потом поставить старших перед фактом, дело десятое. Поэтому запрос флагман-кума стал для них просто холодным душем и спутал все планы. А то, что информация пришла наверх не от службы Надзора, а по линии Кумовства, сразу обозначило ведущую роль в данном случае именно Кумовства. И теперь весь вопрос, кто успеет первым завершить расследование и изложить полную картину происшедшего на самый верх. Если ситуация такая серьезная, как говорил об этом флагман-кум, то на кону стоит как минимум голова губернского шефа Надзора, если, конечно, Кумовство станет первым. Тем более Надзор уже подмочил свою репутацию тем, что не сообщил оперативно о событии. В этой ситуации Кумовству категорически нельзя облажаться, поэтому, с одной стороны, ведомство официально никакого расследования не ведет, а анализирует данные Надзора, чтобы потом в случае, если что-то пойдет не так, съехать с темы. А это значит, что Силин нужен флагман-куму только до тех пор, пока он будет действовать эффективнее и быстрее коллег из местного Надзора. Но при этом уровень ставок в деле таков, что весь Надзор будет сейчас искать агента Кумовства в этом Мухосранске, чтобы как минимум его нейтрализовать, а как максимум перевербовать и повести через него двойную игру: сливая в Кумовство всякое фуфло… И в этом был смысл предупреждения не иметь дела с местными. Все это создает очень большую проблему для него, для Силина. Достаточно простая поездка, как она представлялась на первый взгляд, становилась крайне сложной миссией, больше похожей не подставу. И теперь важнейшим вопросом для Силина стало, а насколько далеко готов пойти флагман-кум, чтобы отмазать его в случае чего от коллег из Надзора? Силин вдруг ощутил сильное раздражение, привыкнув всегда и во всем полагаться только на себя, он был не готов действовать в условиях неопределенности, когда конечный успех или провал не в полной мере зависел от его усилий и полученного результата.

— Короче, Цезарь Соломонович! Хотите вы или нет, а вам придется делать то, что я скажу. Это понятно? — Голос Силина резко изменился. Под воздействием нахлынувшего раздражения в его словах зазвучала холодная сталь.

— Понятно, понятно, господин столичный следователь! Что же здесь не понятного? Все понятно, я это сразу понял, только хотел уточнить, чтобы дурной работой не заниматься.

— И прекратите меня называть следователем, да еще столичным!

— Извините, я не думал, что это будет вас так сильно нервировать.

— Вы действительно не догоняете, что происходит? После того как вы спалили хату, и слили инфу о случившемся на самого флагман-кума, вас ищет, как минимум, половина местного Надзора, и уж точно с десяток нюхачей. А заодно и меня. И если не дай Бог найдут, то радость от этой встречи вряд ли будет обоюдной.

— Вы хотите сказать, что нам надо перейти на нелегальное положение?

— Цезарь Соломонович! Ну что вы за чушь несете! Какое нафиг нелегальное положение? Меньше читайте приключенческих романов. Просто запомните, что я сын вашей двоюродной сестры, приехал проведать вас по ее просьбе, потому что вы уже три года не выходите с ней на видеосвязь. Я тут у вас примерно дней на десять, потому что собираю материалы для медиа проекта «Симфонические оркестры уездных городов».

— У нас нет симфонического оркестра. Да и вообще, можно сказать, что почти никакого нет.

— Ну, есть же тогда какой-нибудь театр, хотя бы самодеятельный, кукольный, оперный, драматический?

— С театрами, тоже не совсем задалось… толком-то и нет ничего примечательного.

— Ну хоть что-то есть у вас? Вы, помнится, мне с большим пафосом что-то про культурный и научный центр говорили совсем недавно?

— Если вам нужно что-то действительно примечательное, что на виду и на слуху у местного общества, то более известного, чем философско-поэтическое общество имени Макария Криницкого, ничего нет.

— Во, блин! Мало того, что философское, так еще и поэтическое… Это просто абзац какой-то! А кто этот Макарий Криницкий, чем известен?

— Вы меня простите, господин сто… — поймав злобный взгляд Силина, старик просто поперхнулся, — простите, любезный племянник, я не совсем философ, хотя иногда просто некуда при нашей жизни деваться, но я совсем не поэт. Я знаю, только одно, что он здесь когда-то помер, и это было одно из его важнейших достижений перед нашим уездным городом.

— Ладно, это я уже сам выясню в сети. Да и еще, если кто будет интересоваться, я работаю в шараге по исторической памяти, каким-то начальником отдела, вы точнее не помните. Это ясно?

— Вполне ясно. И все-таки, я хотел бы уточнить, что мне надо делать конкретно?

— Ваша задача собирать информацию обо всех странных и малообъяснимых событиях, которые произошли в городе в течение последних двух — трех месяцев. Странные, это значит, что-то удивительное, чего никогда не случалось, и что невозможно объяснить с точки зрения здравого смысла. Даже любая чушь, типа, собака человеческим голосом послала своего хозяина куда подальше, или кто-то видел зеленых человечков, а кого-то черти попутали. Все фиксируете: когда, с кем, по какому адресу, при каких обстоятельствах, кто еще видел и так далее. Все детали важны. Вам понятно?

— Понятно, дорогой племянник. Что касается уличных сплетен, я вам все принесу, что смогу донести. А вы уж сами разбирайтесь!

— Спасибо за понимание. Я тогда возьму на себя сетевое пространство, хотя бы на местности сориентируюсь с чего начать…

Глава 5

На следующий день Савву разбудил грубый стук в дверь. Он спросонья долго не мог попасть в холщовые штаны, а потому несколько замешкался. Когда он подбежал к двери, та сотрясалась, словно в конвульсиях. Судя по всему, ее избивали ногами. Понимая, что есть только единственный способ спасти дверь от полного уничтожения, он поспешил ее распахнуть. Получилось достаточно комично: младший топтун Пупец в это момент наносил очередной удар ногой по Саввиной двери, поскольку дверь открылась, нога полетела дальше, в область свободного пространства. Невероятное в объеме грузное тело топтуна потеряло равновесие и хлопнулось со всего маху на пятую точку. Крыльцо болезненно хрустнуло. Бывший с ним дуболом Горошко, увидев изумленную, а потому выглядевшую крайне глупо, физиономию Пупца, дико заржал, захлебываясь в приступах смеха, переходящего в чахоточный кашель. От этого морда Горошко налилась помидорным цветом и распухла настолько, что Савва невольно отшатнулся: а вдруг лопнет…

— Ну, я не понял! Я так и буду здесь сидеть? — Пупец дико заревел, вытаращив глаза, что придало его физиономии эпический трагизм.

Савва, спохватившись, кинулся поднимать топтуна на ноги. Но слишком уж велика была их разница в весовых категориях — стороннему наблюдателю могло бы показаться, что известный фразеологизм «Сизифов труд» наконец-то обрел зримое воплощение. Несколько раз Пупец с помощью Саввы героически пытался оторвать свою обильную подушку безопасности от горизонтальной поверхности, но каждый раз закон гравитации оказывался сильней. При этом Горошко все сильней заходился в смехе, который уже приобрел какую-то болезненную форму. Вполне вероятно, что продлись попытки Саввы поднять неподъемное чуть дольше, то дуболом пополнил бы скорбный список погибших при исполнении служебных обязанностей.

Но помогла Саввина смекалка. Заметив, что рядом с крыльцом стоит забытая когда-то совковая лопата, он мгновенно кинулся к ней. Схватив инструмент, он, дождавшись момента, когда ценой невероятных усилий Пупец сможет оторвать свое седалище от плоскости крыльца, стремительно вонзил в эту едва заметную щель стальной лоток. Размышлять о том, выдержат или нет всю тяжесть массы топтуна весьма подержанные металл и дерево, просто не было времени. Уперев черенок в порог, Савва подобно античному Архимеду, которому наконец-то неизвестно кто выдал точку опоры, поднял Пупца на столько высоко, что тот смог наконец-то встать на ноги.

— А ты чего ржешь? Не мог Кляксе помочь? Скотина ты все-таки, Горошко!

Горошко только вяло махнул рукой, потому как все еще не мог прийти в себя от дикого приступа смеха. Поэтому Пупец все свое раздражение, возникшее в результате происшествия, стал вымещать на Савве.

— А ты, живописец хренов, чего так долго открывал? А!? Не слышу! Ты там не по понятиям наверно жить собирался? А ну-ка жилище к осмотру предъявить!

И оттолкнув Савву, Пупец ввалился в его домик.

— Это чем у тебя тут попахивает? Ацетончик? Соломку варишь?

Пупец продолжал бесцеремонно обшаривать Саввино жилище:

— Так, что-то ты бедно живешь, живописец! — Слово «живописец» в Пупцовом исполнении прозвучало предельно оскорбительно, — Даже конфисковать в качестве орудий преступного промысла особо нечего. Так, кисточки, краски, картон, все придется изъять.

— Это почему же? — не выдержал Савва.

— А потому же! У кисточек видишь концы острые? Так ты ими человека мог убить! Это мы криминалистам отдадим на экспертизу, а вдруг они холодное оружие? Красочки пусть химики проверят. Там цианид какой-нибудь. А вдруг ты водопровод собрался травить. А? Чего молчишь?

— А картон в чем виноват?

— А картон… картон мы проверим на предмет содержания в нем текстов запрещенного характера! Вот… — Пупец сгреб в охапку весь конфискат и гордо направился к выходу.

— Эй, Пупец, у тебя чего крыша совсем поехала? Так вроде ты на задницу упал, и голову не задело! Или у тебя задница вместо головы? — В дело вмешался наконец-то избавившийся от приступа схема Горошко. — Мы сюда за чем пришли?

— Тьфу ты, ну да. Слышь, Савва, тут у нашего шефа именины скоро будут и по зонам надзора распределили, кто что ему подарить должен. Нам с Горошкой выпало портрет преподнести. А по портретам у нас в поселке только ты мастер, так, что вот!

— Короче, Савва, нам надо, чтобы ты уездного надзирателя изобразил.

— Вы меня, конечно, извините, но я не могу.

— Клякса, ты чего? Ты же вроде нормальный всегда был? Мы к тебе по-человечески, а ты сотрудникам правопорядка неповиновение оказываешь? — Горошко удивлено уставился на художника.

— Я бы добавил, что только благодаря изъятию вероятного холодного оружия в виде кисточек, мы предотвратили вооруженное нападение на сотрудников правопорядка! А это Савва уже по всем понятиям на шконку тянет! Ну что протокол задержания будем составлять? — Пупец злорадно оскалился.

— Вы меня неправильно поняли. Я не могу писать портрет, потому что вы у меня сейчас изъяли все, что мне необходимо для этого. Хочу обратить внимание, что вероятным холодным оружием под названием кисточки я обычно рисую, то есть наношу краски на картон, которые у меня тоже изъяты. И если без кисточек еще как-то можно, то без красок вообще никак.

— Блин, Пупец, ты дебил?! Вот как он теперь рисовать будет? Или ты уже вместо него? Вот и Кляксины причиндалы уже подхватил?

— Да, как-то херово получилось... Но я, того, я линию ровно провести не могу, а куда уж тут рисовать… Так что лучше пусть он. — Легкий румянец смущения проступил на его арбузных щеках.

— Ну, тогда отдай художнику его имущество, че стоишь?

— А ну да. Савва ты это, забирай. Кисточки у тебя без кровотока и деревянные, то есть точно не холодное оружие. А краски я тут лизнул, ничего, это не яд, они даже сладкие немного. Так что вот, забирай все назад.

— Спасибо. — Савва постарался, что бы его голос звучал как можно более нейтрально. — Кстати, я же никогда вашего надзирателя не видел. Как мне его писать?

— Савва, блин, во-первых, его не писать надо, а рисовать. Ты же художник, а не писатель. Понял? — Савва молча кивнул головой. — И ваще, мы же тут не дураки тебе. Вот тебе описание особых примет, мы специально составили ориентировку по фотографии. А вот и фотография. Смотри с ней очень осторожно. Мы ее опять повесить должны на доску почета.

Савва вгляделся в объемное изображение, переданное ему дуболомом. На него глядело нечто быкоподобное с наглыми маленькими глазенками и крайне агрессивным выражением лица. Только без рогов, гладко выбритое и в мундире уездного надзирателя. Савву внутри передернуло: меньше всего он хотел бы иметь с ним дело, даже заочно в качестве автора его портрета.

— Савва, гляди, чтобы все путем было! Там, рамочка качественная, с позолотой, с завитушками, как в музее. Понял? — Наставлял художника Пупец.

— Ну ладно, подберу чего-нибудь.

— Не, ты это брось, чего-нибудь! Не лоха рисовать будешь, а самого уездного надзирателя! И смотри, чтобы портрет был похож. Он у нас мужик конкретный! Я бы сказал — орел, а не мужик! — внес свою лепту Горошко.

— Когда надо закончить?

— Когда, когда… Вчера! Мы вот к тебе заходили, а тебя не было. Так что времени на все про все часа три. Завтра нам везти портрет в общак сдавать. Смотри, не подведи! — напутствовал Пупец.

— Ну, че, пошли?

— Пошли! Вот за что я так Савву уважаю?

— За что?

— Он денег с нас никогда не просит. И это правильно.

— А откуда у нас деньги, мы же бедные… — Оба дуболома заржали после этих слов.

— Ни че Савва, если захочешь, мы тебя за портрет на патрульке по поселку покатаем. — Горошко выработал новую форму нематериального поощрения.

— Ага, точно — довольно хрюкнул Пупец. — С мигалками и сиреной!

— Ну ладно, бывай Савва, через три часа мы зайдем.

Оба мента наконец-то выкатились из его домика. Савва тут же обратил внимание, как стало просторно и тихо. И только сейчас он почувствовал дикую злобу к непрошеным гостям. Ему и раньше приходилось с ними сталкиваться, и подобный метод общения не был для него в диковинку. Но если раньше он относился как-то терпимо к их манере общаться, списывая все на трудное детство, недостаток витаминов, низкий уровень среднего образования в стране, а также особенности профессиональной карьеры, то есть относился так, как типичный интеллигент относится к типичным хамам, то сейчас, он был готов дать им решительный отпор. Даже у самых рафинированных интеллигентов наступает момент, когда они уже не в состоянии терпеть хамство, и готовы пожертвовать своей жизнью в борьбе с ним. Вот Савва сейчас переживал именно такое состояние. То ли его уже действительно достала манера общаться служителей правопорядка, то ли в нем самом что-то неуловимо изменилось после вчерашнего выезда в уездный центр.

В какой-то момент он твердо решил ничего не писать по заказу дуболомов. Он, не торопясь нарисовал себе на завтрак пару бутербродов с колбасой и маслом, изобразил заварник полный невероятно ароматной заварки, а на десерт с мыслями, что он вполне это заслужил вчерашними трудами, явил себе полную креманку пломбира с настоящей клубникой. Именно в тот момент, когда он предавался гурманству, поедая десерт, он снова глянул на фотку уездного надзирателя. Поскольку его настроение после завтрака явно улучшилось, физиономия мента его просто потешила, и он не стал сдерживать улыбки, а по давней привычке одиночного проживания стал в полголоса разговаривать сам с собой.

— Ну и морда у вас, гражданин начальник. Прямо не морда, а мордашище настоящее. Не зря детей дуболомами пугают. С такой бы натурки карикатурку намалевать, типа бычара на службе. Интересно, а он только мычит и ревет или по-человечески тоже может говорить? А писать и читать?

И вдруг ему захотелось написать портрет надзирателя. Именно настоящий парадный портрет. Как не соблазнительно было для него попрактиковаться в жанре художественной карикатуры, он с явным сожалением отказался от этой идеи. Он представил, что у него может быть вполне нормальная жена, очаровательные детки, еще наивные и неиспорченные папиным воспитанием... А если по-честному, в нем проснулся настоящий творец, которого привлекла необычность стоящей перед ним задачи. Ибо с нормальной натуры рисовать шаржи ему приходилось неоднократно, а вот с карикатурной внешности нарисовать нормальный парадный портрет — с этим он сталкивался впервые. И ему, конечно, захотелось попробовать.

Несколько минут он раздумывал, какие изменения в организме уездного надзирателя могут произойти в результате его творчества. Но потом, решив, что раз он рисует портрет на заказ, то ничего страшного не произойдет, он, залив краски в катридж робота — рисовальщика, которым он, честно говоря, пользоваться не любил, приступил к работе. Времени было навалом, и Савва писал не торопясь, в свое удовольствие. Спустя часа два он довольно оглядел свою работу: ему было чем гордиться — сохранив общее сходство портрета с голограммой, он в тоже время, изменив только отдельные детали и черты, создал именно человеческий облик. С портрета на него смотрели умные, слегка уставшие глаза честного человека, искре стремящегося искоренить всю неправду в окружающем мире. Этот образ Савва вынес несколько лет назад из какой-то стариной, еще напечатанной на бумаге книги. Если верить ей, когда-то в мире, чтобы узнать секреты другого государства, туда посылали специальных людей, которых называли разведчиками. Они были очень честные и порядочные сотрудники особой тайной организации, пылко и самоотверженно боровшиеся со злом, ради блага той страны, которую Савва считал своей Родиной. Там была картинка с изображением главного героя. Именно оттуда Савва позаимствовал этот умный, слегка уставший взгляд.

Сейчас, суммируя все, что он видел и слышал о разведчиках, он вдруг понял, что в исторической перспективе со времени печати той книги и до наших дней, зло, с которым тогда боролись эти героические люди, не было побеждено, оно ушло в электронное пространство. Поэтому теперь вместо разведчиков с ним боролись хакеры. Что полностью соответствовало уровню развития информационных технологий, но лишило прежней романтики деятельность по добыче чужих государственных секретов.

Вспомнив пожелание заказчиков о том, как должна выглядеть рама к портрету, он отложил кисти, вытер руки от красок и пошел в дальний угол своей единственной комнаты, где у него лежали багеты различных видов и стилей. Принимая во внимание вкус клиентов, он выбрал самый пафосный (то есть тот который выглядел наиболее «богато») — пластик под золоченное дерево, с многочисленными завитушками, несколькими рядами различных растительных и геометрических орнаментов, с вкраплением ярко поблескивающих на свету стразиков. Собрав раму и закрепив в ней портрет, Савва установил его на мольберт и, развалившись на диване, стал откровенно любоваться своим творением. Даже вычурная рамка не в силах была испортить этот умный и слегка уставший взгляд…

II

В дверь кто-то постучал. Савва глянул на часы, судя по всему, это пришли за его работой заказчики. Но почему они стучат так тихо, даже можно сказать вежливо? Это несколько озадачило, а потому вместо того, чтобы просто крикнуть «открыто», он сам пошел открывать дверь. Там оказался дед Трофим, который виновато переминался с ноги на ногу.

— Ты Савва прости Христа ради, что побеспокоил, но дело у меня есть к тебе.

— Ну, так заходи, раз дело есть, не на крыльце же говорить.

— А это да, это спасибо, что пригласил. — Дед Трофим переступил порог и стал внимательно оглядываться по сторонам, как будто был здесь впервые, хотя он регулярно захаживал к Савве в гости и с условиями его скромного проживания был знаком.

— Дед, чай пить с бутербродами будешь?

— А чего бы его не пить, раз он есть? Выпью, конечно.

— Тебе сахара как обычно?

— Да сахара, как обычно, а вот заварочки поболе, очень у тебя чай хороший. Меня вот старуха все каким-то веником из супермаркета поит. Сил его уже пить нету, а она все бубнит: на твою пенсию тебе только опилки можно заваривать. Тьфу, старая ведьма! И где были мои глаза, когда женился на ней?

— Ну, тогда она, вероятно, была молодой ведьмой, вот и навела на тебя приворот. — Усмехнулся Савва.

— Точно Савва, точно, приворот это был. А я вот сколько годков с ней живу и все не могу понять, ну вот почему как рядом с ней, так меня с души воротит, а как стоит куда-то на долго уйти, так меня к ней тянет сил нету, каждую секундочку считаю, лишь бы быстрей ее увидеть и узнать, что все нормально.

— Да, дед, окрутила она тебя по полной! Вот пей волшебный настой чайного листа, может зелье сие тебя отворотит от ведьмы?

— Савва, тебе бы все смеяться! А вот сам женишься, и тады гляну на тебе. Как ты ужиком будешь выкручиваться.

— Я, теперь дед себе могу такую жену нарисовать, что не жизнь с ней будет, а сказка!

— Савва хоть как их рисуй, поверь мне, баба она бабой и останется. У них естество такое. Их Господь Бог такими создал, чтобы нам жизнь раем не казалась. И никакими красочками ты этого не изменишь!

— Ладно, дед, пей чай, пока не остыл. — Савве, не утратившему еще романтического отношения к противоположному полу, спорить с Трофимом не хотелось.

Они пили чай какое-то время в тишине, каждый думал о своем. Наконец Трофим, уже долго глядевший на портрет, не выдержал и спросил:

— А это ты кого так изобразил?

— Уездного надзирателя.

— Ты че, с ним встречался что ли?

— Нет, я его по фотке рисовал. Пупец с Горошкой принесли. Сказали, что им поручили ему на именины портрет подготовить. Ну, вот они его и подготовили… — усмехнулся Савва и подлил себе еще чаю.

— Эх, Савва, испортил ты мужику карьеру. А ведь мог бы он до губернского надзирателя дослужиться.

— Дед, ты с чего это взял? — по-настоящему удивился Савва.

— Ну как с чего. Ты вот кого нарисовал? Умного и культурного человека. Как он теперь будет надзирателем служить при таких-то недостатках? Да на него даже подчиненные будут болт класть с прибором! Взять того же Пупца, его чтобы не заносило куды не след, надо в такой узде держать… У нас ведь как, если начальствующее лицо не будет внушать ужаса и трепета всем нижестоящим, то форменный бардак установится!

— Да ладно дед, не бухти. Я же его на заказ рисовал, обойдется… Да, наверняка ничего не случится. Так что не волнуйся. Будет кому Пупца держать в ежовых рукавицах.

— Дай-то Бог. Я вот чего к тебе пришел, дело у меня деликатное будет.

— Выкладывай дед, только помни, что на заказ ничего тебе не выйдет.

— Да помню я про твою силу малахольную! Вот ведь зараза! Вместо того, чтобы сказать прямо и конкретно, думай теперь, как тебя вразумить по-другому сказательно.

— Уж постарайся как-то! Ты же наверняка что-то особое хочешь получить, раз сам пришел?

— Короче, Савва, после того как ты меня нарисовал давеча, ты помнишь, что здоровье мое поправилось. И язва ушла, и хромать перестал. А самое главное — мужская сила вернулась! Прямо как в молодые года. По утрам, хоть дрова хреном коли!

— Так коли, если можешь — не выдержал и засмеялся Савва.

— Тебе вот смешно. А мне волком выть хочется!

— Может тебя перерисовать, чтобы силушка твоя богатырская поскромнее стала?

— Ты вот это брось! Я тебе запрещаю мене перерисовывать! Как что хорошее появляется, так всяк норовит поуменьшить чужую радость.

— Так, а что тогда тебе надо?

— Ну, ты вот какой недогадливый! Сила-то есть, а куда ее девать?

— Аааа, вот тебе что надо, так бы прямо и сказал!

— Ага, знаю я тебе. Скажешь, а потом болт ржавый в ответку: типа, сила моя малахольная на заказ не работает!

— Смотри дед, кого тебе изобразить? — Савва включил планшет, быстро зашел на соответствующий сайт и загрузил несколько фоток смазливых красоток.

— Да ты что, Савва, погибели моей скорой хочешь? Мене же бабка во сне удавит подушкой, ежели вдруг с кем-то заподозрит!

— Ну, так и живи с бабкой, если ты так боишься, чего ко мне тогда пришел?

— Вот как бы тебе эту мысль донесть-то. Я вот благодаря тебе могу, а бабка моя в прежней поре осталась. В том-то все и дело. — Пригорюнился дед Трофим.

— Теперь понятно. Только я ее, то есть бабку твою, по памяти нарисовать не смогу — вижу ее редко, со мной-то она особо не любезничает. — Наконец-то Савва понял, что от него хотел поклонник его таланта.

— А я на этот случай вот тебе ейную голограмку принес. Тут она еще молода и хороша. Какой же она смешливой была, а как пела? А сейчас как гнилая половица только скрипеть может…

— Поможем дед твоей беде. Все будет хорошо.

— Ты только ее сильно молодой не делай, а то боюсь, что уйдет от мене старого, найдет себе хахаля малолетнего!

— Не бойся дед, никто и никуда не уйдет. Я так, чуток поправлю. Думаю, что этого хватит.

— А когда ждать завершения твоего творческага процесса?

— Тут не долго, дед, к вечеру точно успею. Так что готовь свою силу молодецкую! Отожжёшь как в былые годы!

— Какой же ты молодец Савва, вот просто, душа — человек! Дай Бог тебе всяческого счастья! Ну, я побежал, а то еще дела есть, на рынок сбегать, в доставку за заказами зайти.

— Беги, дед, беги. Да, только не забывай предохраняться, а то мало ли что может быть! — крикнул Савва уже в спину уходящему Трофиму.

— Да какой там предохраняться, у нас и в молодости-то детей не получилось. А сейчас и подавно.

Дед, явно переполненный до глубины души ощущением полноты бытия и радостью скорого романтического приключения, схватил картуз, лежавший до этого на диване, и кинулся к двери. На его беду, в эту дверь уже начал входить Пупец, приехавший за портретом. Трофим так стремился навстречу своему интимному счастью, что даже не потрудился поднять голову и посмотреть свободен ли путь на волю. Поэтому он с разбегу врубился в обильное тело дуболома. Столкновение для последнего оказалось настолько неожиданным, что тот громко ойкнул. Потом он взял двумя руками за плечи, все еще пытавшегося выскочить на улицу Трофима и сильно его встряхнул.

— Савва, ну ё-моё! То ты дверь не вовремя открываешь, то у тебя безумные старики на сотрудников правопорядка кидаются! Это уже злой умысел проглядывает.

— Ты чего в проходе встал, давай шевели батонами — раздался за спиной Пупца голос Горошко.

— Да на меня тут бешеные старики кидаются.

— А ну-ка посторонись, я щаз гляну, что тут за бессмертный на дуболомов кидается. — Горошко с трудом протиснулся мимо Пупца и схватил Трофима за шиворот, ловко развернул лицом к стене.

— Руки за голову, быстро! Ноги на ширине плеч поставил! Щаз будет личный досмотр.

— Прав не имеешь меня лично досматривать! — От волнения Трофим дал петуха и его голос прозвучал где-то в диапазоне фальцета.

— А ты че так взволновался? Честному гражданину нечего у нас бояться!

— Пупец, подожди. Старик, у меня столько прав на шее висит, что я под их тяжестью еле хожу по белому свету. Ты понял меня? Еще услышу от тебя что-то про мои права, ты свои обязанности узнаешь. Понял?

— Понял, понял. — Полузадушенным голосом сказал Трофим, потому что Горошко все еще его держал за шиворот.

— А раз понял, так вали отсюда, пока я добрый! — Пупец отошел в сторону, и Горошко все так же держа несчастного старика за шиворот, выпихнул его за дверь.

— Ну что Савва, как дела? — с легкой угрозой в голосе поинтересовался Пупец.

— Дела нормально, заказ ваш готов, можете забирать, только аккуратно несите, лак может не полностью высохнуть.

— Ну-ка, ну-ка, покажите мне что получилось. — Отталкивая Савву и Пупца, к мольберту кинулся Горошко. Он минуты три молча любовался портретом, при этом с лица его, обычно бедного на выражение позитивных эмоций, не сходило выражение крайнего умиления.

— Савва, ай молодца! Ну, орел ведь, орел, а не мужик! — Наконец-то выразил свое восхищение Горошко.

— И рама как надо, будто из дворца! — согласился с восхищением товарища Пупец.

Дуболомы, совершено довольные результатом, забрали портрет, причем перед их уходом Савва даже удостоился рукопожатия и пожеланий здоровья.

Глава 6

Силин устало протер глаза и откинулся в кресле. Несколько часов ползанья по местным сетевым ресурсам особой ясности не добавили. Все попытки обнаружить в информационном пространстве следы комбината окончились безрезультатно. Комбината в городе не было от слова совсем. Не было никаких новостей, связанных с ним, упоминания должностных лиц, групп в соцсетях и любых других следов, которые оставляют обычно в интернете реально существующие объекты от отдельного человека до громадных производственных предприятий, либо социальных групп. Комбината в Мухосранске, судя по всему, никогда не было, по крайней мере, как явления общественной жизни. А раз его не было, то исчезнуть он не мог. И, следовательно, никаких сообщений, связанных с этим событием, просто не было. Но, с другой стороны, то, что этот производственный объект существовал на самом деле, сомневаться так же не приходилось. Значит, были сотни сотрудников, члены их семей, знакомые знакомых и так далее. Ну не могло это все как-то не фонить в интернете. Первое, что пришло ему в голову, что комбинат могли просто называть как-то по-другому, типа, не комбинат, а музей, или парк отдыха. Именно эти два объекта больше всего оставили своих следов в инфополе. Складывалось ощущение, что в Мухосранске жили сплошные любители музейного дела, которые в перерывах между изучением различных экспонатов, только и делали, что гуляли в парке и дышали относительно свежим воздухом. Осталось только вычислить, под каким ярлыком проходил в местной сети сам комбинат.

Силин взял за контрольную точку дату исчезновения комбината и стал внимательно сопоставлять всю информацию, относящуюся к деятельности парка отдыха и музея. Но ни за 5 дней до события, ни в течение 5 дней после события, он не нашел ровным счетом ничего, что можно было как-то связать с комбинатом и его исчезновением. По крайней мере, в официальных источниках все было ровно и позитивно. Только теперь Силин осознал, что это за объект и кто должен стоять за ним при таком-то уровне секретности. Холодный пот проступил у него на лбу. Страха не было, но уровень ставок в этой игре, походу, был несколько выше, чем можно было дать за его собственную жизнь.

Силин встал из-за стола, потянулся, развел себе кипятком растворимый кофе и продолжил просеивать мегабиты информации сквозь сито своего высококонцентрированного внимания. Теперь он просто решил шерстить все паблики, любые открытые чаты, даже доски объявлений. Пока за последние три дня.

Буквально через несколько минут ему бросилось в глаза объявление о первом публичном выступлении вновь организованного по инициативе уездного надзирателя большого духового оркестра. Под баннером с трехмерным видео анонсом выступления было помещено большое интервью с самим надзирателем вместе с его фотографией. Что-то странное бросилось сразу в глаза Силину, когда он внимательно разглядывал анимированное фото. Что-то странное… Но что? Он не мог себе внятно ответить на этот вопрос, но весь его опыт взаимодействия с провинциальным надзором не то, что говорил, громко орал, что таких уездных надзирателей на самом деле просто не бывает …

Еще больше его привлекло содержание опубликованного интервью. Надзиратель оказался не простым дуболомом, а человеком с тонкой душевной организацией, который свято верил в преобразующую силу искусства и гуманитарных наук. Вместо того, чтобы дать подзатыльника расшалившемуся хулигану, лучше вежливо взять его под локоть и прочитать вполголоса, но с выражением, стихотворение известного поэта середины двадцать первого века «Мне стало стыдно!» А для закрепления целительного эффекта необходимо нарушителя обязать прослушать концерт большого духового оркестра уездного надзора. При этом на концерт приглашаются все желающие, так сказать, и в профилактических целях и просто для соприкосновения с прекрасным.

В комментах было много интересного. Например, некто под ником Дятел1234 писал возмущенно, что лучше бы дуболомам и топтунам повысили зарплату до нормального уровня, а не заставляли их обращаться к друг другу на Вы. Другой комментатор искренне возмущался, что приказ уездного надзирателя разбить повсеместно клумбы с цветами подрывает авторитет дуболомов, которые должны следить за соблюдением порядка гражданами, а не розы нюхать! Но больше всего возмущений вызвал приказ уездного надзирателя проверить все нижние чины на знание правописания и обязать всех, кто не пройдет проверку, учить правила орфографии, пока экзамен не будет сдан! «Это просто полицейский беспредел и произвол — возмущался некто под ником Злой Барсук. — На всех компьютерах давно уже стоят программы автозамены ошибок, а писать от руки, когда можно пользоваться простым распознавателем голоса и диктовать документы вслух, это настоящее мракобесие и попытка остановить прогресс!»

Судя по всему, местные дуболомы и топтуны явно не скучали при таком удивительном начальнике…

…Каждый раз, когда он выхватывал в своих расследованиях что-то важное, к нему приходило особое ощущение, которое он называл «чуйка свербит». Сложно передать, что он конкретно ощущал в эти мгновения, но это было настолько не похоже на все остальные переживания, что он никогда не путал это состояние с другими проявлениями человеческой физиологии. Вот и сейчас Силин явственно почувствовал, что он наконец нашел что-то по-настоящему важное.

Он опять вышел из-за стола, подошел к стене, которую заранее оклеил белой бумагой и черным маркером по середине правого края нарисовал круг и внутри вывел только две буквы У.Н. Для начала вполне пойдет. Теперь надо прокачать эту тему по полной: максимально собрать всю информацию об уездном надзирателе. Скучно и нудно, поручить бы кому-то. Силин, как и все люди творческого склада ума, не любил нудной рутины. Только кому поручать? Судя по всему, Цезарь Соломонович был так же далек от информационного анализа, как и в целом от всех информационных технологий. Хотя, может старик искусно прикидывался? Решив с этим разобраться позже, Силин сам начал собирать все возможные факты из жизни уездного надзирателя.

Через часа полтора, он уже смог сделать первые выводы, и они удивили его еще больше. Биография надзирателя была вполне обычной. Родился он в соседней губернии, в маленьком городке, что не помешало ему неплохо окончить школу и поступить со второго раза на средние курсы служащих Надзора. Почти пятнадцать лет безупречной службы и вполне себе нормальный карьерный рост. Пять лет назад он смог собрать залог на честную службу в размере двух миллионов соцбаллов, что тогда было максимально необходимым уровнем для данной должности. Удивительно, но даже на фотографиях более раннего периода он выглядел несколько иначе, чем на том, которое было приложено к интервью. Человек на всех фото, в принципе был один и тот же, хотя опять же, чем-то неуловимым последний снимок отличался от всего остального. Но самое важное было то, что, как выяснилось путем сопоставления разных высказываний в пабликах и в комментах к ним, уездный поехал кукухой примерно на второй день после исчезновения комбината. После еще не значит вследствие, но чуйка Силина не могла обманывать. Он подошел к бумажной стене и нарисовал стрелку, направленную на кружок с буквами У.Н. Поставил рядом со стрелкой знак вопроса, а ниже подписал дату и дважды ее подчеркнул, поскольку день, когда уездный слетел с катушек, был его днем рождения. И Силин был уверен, что это не просто совпадение.

Получив первый очевидный результат, Силин взбодрился и ощутил тот самый кураж, без которого в любом деле, становится скучно и тягостно. Ибо нет ничего более идиотичного, чем ловить рыбу в унитазе. Поэтому дальнейшие раскопки информационных помоек Мухосранска пошли у Силина гораздо веселей.

Еще через несколько минут напряженного изучения местных инфоресурсов он обратил внимание на один весьма странный факт. Буквально через два — три дня после того, как испарился комбинат, в городе произошел какой-то необъяснимый пивной бум: почти все ресурсы оказались завалены рекламой какого-то пивного напитка. В этом явлении привлекали внимание сразу несколько обстоятельств. Во-первых, абсолютно была непонятна причина возникновения этой пивной лихорадки. Ладно, если бы здесь кто-то открыл новое мощное производство, так завод, как не крути, все равно надо было строить какое-то время и вряд ли это тщательно скрывали бы от местной публики. Сколько Силин не старался, но среди информационного хлама ему не удалось найти хоть какой-то намек на возведение нового пивоваренного объекта. В какой-то момент у него возникло ощущение, что некто неведомый, но крайне могущественный деятель реально прикололся, махнув комбинат на изобилие неизвестно откуда взявшегося пойла. Во-вторых, удивило именно название «пивной напиток», а не пиво. Ну, допустим, как он помнил из истории отечественной преступности, которую он изучал на втором курсе надзоровской бурсы, был момент, когда разрешили продавать любые подделки жидких продуктов, типа молока, вина, коньячных изделий и еще чего-то подобного. Но только при трех условиях: естественно, нельзя было травить народ, при этом выпускаемая бурда должна была для отличия обязательно называться напитком, а цена этой хрени в продаже была гораздо дороже, чем у натуральных продуктов. Для этого ввели специальный побор с фармазонщиков, которые промышляли таким подделками. Те, конечно, платить не хотели, но кто их спрашивал, тем более что санкции были просто жестокими. Вероятного из-за этого на памяти самого Силина не было ни одного случая, чтобы где-то, хоть в реальном, хоть в электронном магазине, ему довелось бы увидеть нечто, называющееся «винный» или «молочный» напиток. Поэтому, он твердо был уверен, что никакого экономического смысла гнать поддельное пиво не было! Тем более, что, в-третьих, на многочисленных форумах, где мухосранцы с самозабвением обсуждали свойства новоявленного пойла, настойчиво звучали намеки, что субстанцию, названную «пивным напитком» якобы получали из-под земли из скважин, как минеральную воду. И это привело его к твердому убеждению, что надо бы как-то попасть на это чудесное месторождение. И хотя Силин само пиво терпеть не мог, предпочитая более изысканные жидкости, но он был абсолютно уверен, что пивная лихорадка — это еще один элемент в том пазле, который ему надлежало собрать.

II

Силин пристально разглядывал электронную 3Д карту Мухосранска, запивая это занятие уже пятой чашкой растворимого кофе, как совершенно внезапно в нору (так Силин назвал обиталище крота) вернулся сам крот, то есть Цезарь Соломонович. Глянув на него мельком, Силин не мог не подумать, что крот все-таки больше похож на старого неуклюжего барсука.

Цезарь Соломонович какой-то неловкой походкой, стараясь как можно меньше шуметь, но создавая прямо противоположный эффект, вошел в комнату к Силину и присел на край кресла, стоящего сбоку от стола, за которым работал сам Силин. Пытаясь привлечь в себе внимание, Цезарь Соломонович достаточно громко прокашлялся.

— Добрый вечер, как-то долго Вас не было, удалось что-то насобирать? — Силин откинулся на стул и пристально взглянул в подслеповатые глаза хозяина норы.

— Есть кое-что, но даже не знаю, насколько эти сведения будут вам полезны, любезный племянник! Даже не знаю с чего и начать…

— Хорошо, тогда я начну. Вы в курсе, что в вашем замечательном уезде надзиратель умом тронулся?

— Ну что значит тронулся. Если надзором стал заниматься более — менее интеллигентный человек, так сразу значит, что он ненормальный? Кто вообще установил эту норму, что в надзоре должны служить сплошь недалекие и ограниченные люди?

— Никто. Но охрана правопорядка требует некоторой жесткости, а не слюнтяйства. Иначе вы же первый будете упрекать власть, что она не способна обуздать уличных хулиганов, отжавших у вас мобилу. — сказал Силин, не отрываясь от карты. — А духовой оркестр из дуболомов — это, по-вашему, нормально? Кстати, совсем недавно Вы мне говорили, что здесь вообще нет оркестров.

— Да какой это оркестр. Я был на первом их концерте, им еще репетировать и репетировать. Но хоть есть еще над чем работать, и слаженности им пока не хватает, но в целом, это явление в нашей скудной культурной жизни!

— Ладно, допустим. Но орфографию-то дуболомам зачем сдавать? — Силин оторвался от карты и пристально посмотрел на Цезаря Соломоновича.

— Любезный племянник, я вам так скажу. Человек, который не способен грамотно писать на родном языке, не только безграмотен, но и опасен для общества. Потому что не соблюдая правила грамматики, он способен не соблюдать все остальные правила, а значит готов к преступлению.

— Интересную тему вы подняли, уважаемый дядюшка. В другой раз обсудим. Просто мне теперь стало понятно, почему вы раньше не сообщили мне о таком странном для системы Надзора поведении уездного надзирателя.

— Приношу свои извинения, любезный племянник, я имею очень слабое представление о том, как устроена упомянутая вами система.

— Устроена по-разному, но диктанты дуболомам нигде не проводят. Вы должны запомнить, странное — это не что-то плохое по вашим понятиям, это то чего обычно не происходит или не происходило до определенного момента. Вы, кстати, с уездным надзирателем ранее никак не встречались? Любовь к духовой музыке у него когда стала проявляться?

— Честно говоря, я несколько раз его видел на каких-то массовых мероприятиях. То, что лично с ним знаком, врать не буду. Тем более, что тогда он совсем не отличался от своих предшественников и коллег.

— Ну вот, вы сейчас подтвердили, что заметили перемены в поведении Надзирателя, но мне об этом почему-то не сообщили. Что еще вы скрыли или скрываете от меня, уважаемый дядюшка?

— Молодой человек, раз уж мы начали разговаривать серьезно, то давайте закончим этот маскарад. Вы прекрасно знаете, как меня зовут. Как я могу к вам обращаться?

— Хорошо, давайте. Михаил

— А отчество?

— Я думаю, что это излишне. Давайте просто по имени. И так, что вы мне хотели сообщить?

— Я заказал ужин на нас двоих. Предлагаю поговорить в процессе потребления пищи.

Силин глянул на часы. Была уже половина седьмого вечера. В комнате, где он работал, почему-то не было окон, поэтому по уровню освещенности определить время суток было невозможно.

— Хорошо, от ужина я бы точно сейчас отказываться не стал.

— Пойдемте тогда в столовую. — Цезарь Соломонович с явным усилием поднялся из кресла и шаркающей походкой пошел из комнаты в полутемный коридор.

Силин пошел следом, разглядывая попадающийся ему на встречу интерьер «норы». Занимаясь целый день информационной археологией, он как-то не нашел возможности внимательно осмотреть то место, которое стало его приютом, а может и убежищем. Теперь, когда он получил очевидные доказательства, что его гипотеза подтверждается и в этом Мухосранске есть к чему зацепиться, чтобы разобраться в происшедшем, он стал более уверенным в себе и в своих действиях.

Его рабочая комната была последней в коридоре, судя по тому, что там не было окон, раньше это была какая-то кладовка. По правой стороне через пару метров была дверь в его спальню. Прямо напротив была еще одна такая же дверь. Вероятно, спальня хозяина «норы» автоматически отметил Силин. Далее по левой стене шли еще две двери. Силин уже знал, что это были санузел и ванная. Потом коридор поворачивал налево и превращался в небольшую прихожую. Справа промелькнула еще одна дверь. Силин пока не знал, что скрывалось за ней. А почти напротив прихожей две широко распахнутые створки приглашали в просторное и светлое помещение, которое было одновременно и столовой и кухней.

Силин подошел к раковине и тщательно помыл с мылом руки. Почему-то идти в ванную ему не захотелось. Цезарь Соломонович сразу сел за стол.

Большой круглый стол, стоявший посредине просторной комнаты, мог вместить без всяких напряжений не менее восьми гостей, но был сервирован на двоих. Силину разу же бросилось в глаза, что еда, стоявшая на столе, была еще горячей. Хотя они разговаривали в бункере (так он назвал свою рабочую комнату) с Цезарем Соломоновичем достаточно долго. Если обед принесла доставка, это могло произойти только перед его разговором со стариком, но тогда еда должна была уже остыть. Во время их разговора никто попасть в «нору» не мог в принципе — они были только вдвоем и дверь открыть, чтобы выпустить курьера или забрать у него еду, было просто некому.

— Ну, что Михаил, угощайтесь, чем Бог послал. — И Цезарь Соломонович сделал широкий жест, приглашая Силина за стол. Тот как раз помыл руки и сел напротив хозяина квартиры, хотя сервировка стола предполагала, чтобы гость сел рядом с хозяином, справа от него.

— Большое спасибо, Цезарь Соломонович. Только объясните мне одну деталь. Вся еда еще горячая, как будто только приготовлена. Как это возможно, если нас здесь только двое, поэтому если предположить, что обед принесла доставка, то им никто просто не открыл бы?

— А Вы наблюдательны. Хотя целый день ничего не ели. — Слегка усмехнулся Цезарь Соломонович. — Все объясняется очень просто. И после ужина я все Вам и покажу, и расскажу. А пока извольте вкусить пищи телесной, ибо скоро все остынет и будет крайне невкусным.

— Меня напрягает, что в помещение могут бесконтрольно проникать неизвестные люди! С точки зрения нашей ситуации — это верх разгильдяйства!

Цезарь Соломонович, с явным удовольствием жуя кусок стейка, сделал неопределенный жест рукой, державшей нож, типа потом, все разговоры потом. Силин только сейчас ощутил, насколько он голоден, поэтому он в душе послал своенравного хозяина к черту, подвинул к себе большую тарелку, отметив, что приготовленное блюдо имело вид профессиональной ресторанной подачи, вдохнул аромат жареного мяса и начал расчленять изумительно нежный стейк. Уровень прожарки медиум велл вполне соответствовал вкусам Силина, капли густого соуса, художественно разбросанные по тарелке, невероятно дополняли вкус мяса и оттеняли овощной гарнир.

Цезарь Соломонович взял бокал с красным вином и церемонным жестом предложил Силину выпить. Силин поискал глазами бутылку, но ее не было ни на столе ни вообще где-либо в столовой. Доставка стала разносить напитки порционно? Удивился про себя Силин, но бокал взял и повторил церемонный жест хозяина стола. Вино порадовало богатым букетом. Насыщенный терпкий вкус, которым отличается красное выдержанное, с яркой ягодной кислинкой… Силин испытал настоящее удовольствие. Даже в столичных заведениях далеко не всегда подают такое вино гостям.

Блаженно откинувшись на спинку стула и рассматривая остатки вина в бокале на свет, Цезарь Соломонович прервал долгое молчание:

— Это очень хорошее вино, Михаил. Его делает один замечательный человек. У него невероятное терпение, потому что только с невероятным терпением можно выдерживать это чудо почти десять лет, чтобы вино полностью раскрылось. По мне так и после трех лет выдержки его уже вполне можно пить, и оно не разочарует.

— Цезарь Соломонович, я бы хотел вернуться к моему вопросу на счет свободного проникновения в нашу резиденцию посторонних людей.

— Дорогой мой человек, я же только что сказал, что именно терпение является источником невероятных результатов. Поэтому с тайной появления в этой хижине отличного ужина мы еще успеем разобраться. Давайте лучше подведем итоги дня. Мне бы очень хотелось знать, что вы еще нашли важного, кроме Надзирателя — эстета и поборника грамотности?

— Если откровенно, то меня поразил уровень информационной блокады, созданной вокруг комбината. Ладно, я не нашел никаких прямых упоминаний о нем. Это еще как-то можно объяснить режимом секретности, но нет даже косвенных, нет вообще ничего! Еще как-то можно понять, если бы комбинат назвали сараем, или балаганом или еще как-то, и под таким названием сеть была бы заполнена инсайдами оттуда. Но и этого нет! Объект, где работало больше двух тысяч человек, плюс их семьи и знакомые из круга общения, — это же крупнейшее предприятие здешнего захолустья! И никаких следов в информационном пространстве. Это просто невероятно. Я не представляю, как такой уровень тишины удалось обеспечить, как вообще такое возможно.

Цезарь Соломонович перестал рассматривать густые фиолетовые подтеки на стенках бокала и поставил его с недопитым вином на стол.

— Вы заметили главное — комбината, как факта не существует в информационном пространстве, хотя реально он был, конечно. И решить эту задачу было крайне непросто. Даже при условии поддержки на самом верхнем уровне иерархии. Но мы смогли.

Силин ошеломлено уставился на хозяина квартиры. Ему вдруг показалось, что перед ним вместо старого неуклюжего барсука сидит некое, явно хищное, весьма опасное, при этом холодно проницательное, существо. Вспомнив старую детскую книжку о мальчике, выросшем в джунглях, которого звали Маугли, ему вдруг пришло, что старик стал похож на огромного змея, которого в книжке называли Каа.

— Я не могу Вам рассказать все обстоятельства этого дела. Буду краток. Под видом ремонта и модернизации оптоволоконных сетей был создан шлюз, через который проходят абсолютно все сообщения и посты, размещаемые жителями уезда. Шлюз имеет сложную архитектуру, главное, что в него входит система сложных фильтров на основе нейросетей. Три года настройки и обучения искусственного интеллекта, вот, собственно, и все. Сложно было, когда мы только настраивали систему, много было ручной работы. А теперь все фильтруется в автоматическом режиме, практически не требуя нашего вмешательства.

— То есть все, что могло относиться к комбинату, просто не появлялось в сети?

— Не совсем. Все гораздо сложней, но, да, мы смогли реализовать стопроцентную, абсолютную, и что очень важно предварительную модерацию в отдельно взятом уезде. — Старик произнес это таким тоном, что стало очевидно: он явно гордился собой и полученным результатом.

— И так у нас везде Интернет работает?

— Да ну что вы! Это слишком дорогая забава, чтобы делать такие фокусы в масштабах всей страны. Для борьбы с обычным экстремизмом и прочей ерундой достаточно точечной работы с активистами и лидерами общественного мнения. — Усмехнулся Цезарь Соломонович. — Здесь же случай был уникальный.

— И в чем его уникальность?

— Вы интересуетесь из любопытства или Вам для работы нужно?

— Я никогда не был излишне любопытным человеком, особенно с учетом моего места службы.

— Я, конечно, прошу прощения, но какой у Вас допуск к гостайне?

— Второй, наивысший.

— Вот видите, аж целый второй! Но если знать, что всего уровней допуска пять, а Вы этого явно не знаете, значит, второй уровень не настолько высок, чтобы вы могли получить доступ к той информации, которую у меня запрашиваете.

— Вы что издеваетесь надо мной? — Холодно и жестко, но не повышая тона, спросил Силин, хотя ему очень захотелось заорать во весь голос. — Как я могу вести расследование, когда крайне важную информацию об объекте от меня скрывают?

— Дорогой мой человек! Поймите меня правильно, — примирительно, а потому очень мягко заговорил Цезарь Соломонович: — я не Ваш начальник, не я Вам что-то поручал и уж тем более не мне решать какие данные Вам могут быть открыты. Ровно через три минуты и несколько секунд мы все с Вами проясним. Только для этого, к сожалению, придется уйти из этой чудной столовой. Но мы еще вернемся, можете бокал пока оставить на столе.

Старик тяжело встал из-за стола, привычной барсучьей походкой пошел в коридор. Холодный, проницательный и жестокий питон исчез под густой шкурой мелкого хищника. Силин пошел следом.

Цезарь Соломонович открыл дверь, за которой как думал Силин, была его спальня. Но когда он вошел в полумрак, и глаза смогли что-то в нем различать, он понял, что сильно ошибся. Это была не спальня. Больше всего увиденное напомнило ему зал ситуационного анализа и экстренного реагирования. Большой экран, висевший на стене слева от входа, внезапно вспыхнул синим цветом. Старик сел на центральное место и жестом пригласил Силина сесть рядом.

На мгновение Силину показалось, что он оказался в старом добром кинотеатре, где для ценителей и знатоков показывают кино в формате большого экрана без всяких очков дополненной реальности и прочих приблуд. Кресло было очень удобным. Как бы подтверждая ощущения Силина, экран ожил и по нему пошло изображение с титрами, похожее на начальную заставку кинофильма. Пока шли различные стандартные подтверждения протоколов кодировки и криптозащиты для закрытой линии видеосвязи, Силин напряженно гадал, кого же он увидит на экране.

Внезапно титры исчезли, и на экране появилась картинка, Силин сразу же узнал кабинет флагман-кума. Немного отлегло и стало спокойней. Через несколько секунд в кадре появился сам хозяин кабинета.

— Так мужики, времени мало, всем привет. Цезарь Соломонович, что случилось?

— Привет, Дмитрий Алексеевич, прошу подтвердить личность спецагента, его полномочия и уровень допуска.

Флагман-кум несколько секунд пристально смотрел на Силина и, казалось, что какие-то странные искорки пробежали в его глазах, возникло ощущение, что еще немного и флагман-кум просто рассмеется в полный голос, но вместо этого он крайне серьезно ответил:

— Личность спецагента Силина подтверждаю, полномочия неограниченные и чрезвычайные с правом полной мобилизации всех сил кумовства на территории проводимого расследования. В части касающихся следственных мероприятий, Вы, Цезарь Соломонович, со всей вашей командой поступаете под его руководство. — Силин краем глаза заметил, как старик молча кивнул головой. Флагман-кум продолжил: — По уровню доступа, разрешаю по всему, что касается комбината, открыть пятый доступ. Но без фанатизма, Вы меня поняли?

— Конечно, Дмитрий Алексеевич, понял.

— А ты Силин тоже имей виду: во многих знаниях — многие печали, так что сумей не влезать туда, куда тебе лезть не надо!

— Вас понял.

— Ты мне лучше скажи, куда ты пропал с поезда? Мы тут уже с Соломонычем беспокоиться начали, а может случилось чего?

— Был небольшой инцидент на вокзале с местными блатными. Случайно сработала хлопушка, пришлось менять схему выхода на явку.

— Ну, ты тоже додумался — хлопушку с собой взять! Ты бы еще полный парадный мундир для скрытости и незаметности одел! — Было видно, что флагман-кум с явным удовольствием подкалывает Силина. — Местные дуболомы чуть под себя со страху не сходили. Они же спецсредства только на тренингах видели.

— Дмитрий Алексеевич, мы на всякий случай эфир подчистили, чтобы меньше ненужного базара было. — Вступил в разговор Цезарь Соломонович.

— Это ты правильно сделал. Хотя, я думаю, что местный Надзор уже весь на ушах стоит и пытается понять, кто это крутой такой заехал к ним на территорию. Так что Силин имей ввиду, незаметно тебе появиться не удалось.

— Дима, мы эфир дважды просканировали, это удивительно, но он нигде не наследил, пока он ко мне утром не заявился, я вообще был уверен, что он до города еще не добрался.

— Это ты Силин молодец, но на будущее давай фейерверки устраивать только по случаю больших и радостных праздников. — Подмигнул ему флагман-кум.

— Вас понял!

— Вот и молодец. А вообще, фартовый ты парень! Ты даже не представляешь кого благодаря твоей хлопушке местные дуболомы повязали. Сейчас половина надзорского начальства в губернии дырки в кителях крутят под государственные награды!

Силин с трудом промолчал, чтобы не возмутиться от несправедливости. Судя по всему, флагман-кум понял эмоции своего спецагента:

— Да ладно, Силин, нам же не жалко, пусть убогие потешатся. Будут ордена-медали и у тебя, если только дело это не провалишь. Так, мужики, мне уже пора, какие еще вопросы?

— Дима, ты не забыл о моей просьбе?

— Соломоныч, нет, не забыл, но сейчас не время. Давай, как всю эту хуцпу разгребем, сразу же вернемся к теме. Я тебе обещаю! И напоследок, Силин, ты хоть в рамках расследования старший, я тебя прошу: слушай Соломоныча. Он тебя плохому не научит, а может еще чем полезным от него опылишься. Ну, бывайте!

Не дожидаясь ответа, экран погас, в помещении зажегся свет.

Глава 7

Несмотря на хорошую погоду, утро у Саввы явно не задалось. Он вдруг, впрочем, как обычно, обнаружил, что у него совершенно внезапно кончились деньги. Вспомнив известный афоризм из далекого прошлого «никогда такого не было и вот опять», он глубоко задумался, что теперь делать. Первая же мысль — нарисовать! Споткнулась о невинный вопрос: а что, собственно, рисовать? Натуральных денег Савва в руках никогда не держал, а потому что с ними делать, просто не знал. Нарисовать кредитку… а откуда там возьмутся средства? Да и потом, как-то это, нечестно, что ли будет. Савва решительно отказался от подобного пути обогащения и решил воспользоваться традиционным способом разжиться капиталом: продать часть своего труда.

Поселок, в котором жил Савелий, не зря назывался Овощная горка. Значительная часть его жителей, свободных от философского отношения к жизни и алкогольной зависимости, промышляла выращиванием корнеплодов, клубнеплодов, различных пасленовых и прочих овощей. Причем под видом чахлых приусадебных участков скрывались многогектарные плантации. Как сказал один из податных коллекторов, который наивно пытался определить подлинный объем овощного бизнеса в целях справедливого распределения подати среди поселковых аграриев: «Как издали глянешь — так просто палисадник какой-то, но стоит приглядеться более пристальным взглядом, как твоему взору открываются колоссальные угодья масштабного агробизнеса!» Стоит ли говорить, что все попытки этого незадачливого мытаря закончились неудачно? Выше по службе стоящие начальники сделали вид, что просто не верят в то, что вокруг Овощной горки процветает под черным флагом многомиллионный оборот, построенный на редиске и баклажанах.

Но на самом деле каждый губернский податный коллектор начинал свою службу с первого задания: изобличить овощную мафию и поймать за тонкий корешок все необложенные поборами трудовые сверхдоходы. Однако за многие десятилетия ни одному мытарю так и не удалось хоть как-то приблизиться к выполнению задачи. Ибо природное стремление помогать государству экономить его доходы за счет невыплаченной подати толкает наших людей на чудеса изворотливости и изобретательности.

Первый, глубоко неудачный опыт заставлял молодых коллекторов сильно пересматривать свои взгляды на жизнь, в том числе и на свое место в фискальной системе страны. Таким образом, к большой радости вышестоящего начальства, в систему приходили уже столкнувшиеся с суровой реальностью кадры, понимающие, что конкретно можно с дури поломать или расшибить, и, следовательно, осознающие, почему этой самой дурью заниматься не следует.

Но Савву во всей этой истории волновало только то, что время от времени овощникам требовалось организовать погрузку тайно выращенных запретных плодов нелегального бизнеса представителям торгующих предприятий, которые массово скупали в Овощной горке все что имело хоть какой-то растительный вид, включая ботву от редиски и морковки, которую они под видом крайне полезной микрозелени продавали гламурным барышням в больших городах. Считалось, что в этот момент овощные мафиозо наиболее уязвимы перед мытарями, поэтому на погрузку брали только своих, в первую очередь, страдающих алкогольной зависимостью. Ибо это гарантировало, что на следующее утро они ни за что не смогли бы, даже если бы очень захотели, вспомнить хоть что-то. Савву же брали из личного уважения, как человека далекого от овощного бизнеса, который не мог турнепс отличить от брюквы, но при этом выполнял одну очень важную функцию: он рисовал договоры купли-продажи, которые строго определяли взаимные обязательства между продавцом и покупателем.

Конечно, все участники этого полуподпольного сообщества не только умели писать и читать, но и были способны пользоваться любой оргтехникой и даже и знали, как правильно подписывать бумаги усиленной цифровой подписью, однако именно этого они делать категорически не хотели! Потому что это было стопроцентным палевом, с таким же успехом можно было добровольно явиться с повинной в уездную мытарню и сдать самих себя со всеми невыплаченными податями. Такого подарка коллекторам никто из овощников себе позволить не мог. Они не были Санта-Клаусами! Они были суровыми аграрными мафиози, о жестокости которых по отношению к жуку кузьке или клопу вонючей черепашке ходили вызывающие дрожь легенды. Поэтому никто никаких бумаг не составлял. А для того, чтобы избежать недоразумений, когда вдруг одна из сторон сделки самым непостижимым образом забывала, о чем они договорились ранее, прежде чем ударить по рукам, они звали Савву. А Савва им быстро делал на картоне набросок милого группового портрета из жизни борщевого набора.

Только на этом натюрморте изображения конкретных овощей обозначали ассортимент, который обязывался поставить плантатор скупщику. Количество нарисованных плодов, растений и грядок кодировали объем поставки, выражаемый от ящика до фуры, а сумму оплаты на картоне передавали, как правило, с помощью изображения плетня и различных комбинаций висящих крынок, цветущих подсолнухов и числом кольев штакетника. Одним словом, кому надо было, тот все понимал. Особенно важным для участников подпольного овощетрафика было то, что Савва с присущим ему педантизмом очень точно изображал сами овощи. По его рисунку не только можно было определить какой кабачок обещался поставить плантатор, но даже его сорт (только специалист поймет, что купить фуру «негритенка» это совсем не то же самое, что фуру «гражданина начальника», поскольку последний отличался особой лежкостью!), а так же степень спелости и другие качественные характеристики. Как только картонка была готова, каждой из сторон оставалось сделать отпечаток большого пальца в своем углу, и договор считался подписанным.

Но сколько не бились податные мытники, как не изощрялись, им категорически не удавалось доказать, что Саввины, как, впрочем, и все прочие картонки в исполнении других живописцев, использовались как расчетные документы в среде овощной мафии! А раз нет договора, накладной, указанной суммы и т.д. то, как доказать, что был получен доход, а как определить размер подати для общака? Вопрос… Потому что все эти разнузданные томатобароны нагло и цинично отмазывались тем, что они бескорыстные плантаторы и от всей своей широкой и щедрой души угощают лишенных свежих витаминов жителей каменных джунглей страны. А взамен они получают только радость от доброго поступка. Мытники, те, что по моложе, злобно скрипели зубами, и до белых костяшек бессильно стискивали кулаки, те, что по старше, просто похихикивали, самые умудренные смахивали слезы умиления, но ничего сделать с этим не могли! Ибо по понятиям признать картонку с намалеванными огурцами фискальным документом для начисления подати… короче, как сказал один авторитет из терочной избы, ни такой травы, ни таких грибов в стране еще не вывели!

Как и положено в любом большом деле, становление круговорота овощей в природе шло долго и непросто. Поначалу не обошлось и без всякого рода шаромыжников, решивших, что они самые умные, а потому попытавшихся обойти систему. Но, как правило, слишком далеко обойти им не удавалось. И после того, как нескольких самых отмороженных жуликов таинственная, но мощная до жути сила народного гнева поместила в большую выгребную яму свинофермы имени Здорового образа жизни, где их едва живых совершенно случайно нашли удивленные свиноводы, желающих усомниться в правдивой силе искусства больше не было.

Вот так Савва пополнял свой личный бюджет в период внезапного кассового разрыва. Три — четыре, редко пять, дней в месяц ему вполне хватало, чтобы сводить баланс в ноль. Одно было неудобно, что зимой по естественным причинам сей промысел, как и все в этой северной и снежной стране, впадал в спячку.

Быстро прочитав свежие сообщения в мессенджере, Савва понял, где его ждут сильней всего. Взяв на всякий случай пачку картона и малый набор акварельных красок, он пошел на дальний край Овощной горки, где громоздился большой бетонный огурец, одновременно бывший памятным знаком, установленным в честь трехсотлетия овощеводства в регионе, и ориентиром для покупателей — первопроходцев. Потому что под монументом круглосуточно действовала большая овощная биржа, где острый спрос на свежие овощи наконец-то встречался с щедрым предложением, подтверждая незыблемость старинной формулы товар — деньги — товар.

Взяв несколько правее — там была лучше дорога — Савва в очередной раз отметил гениальность скульптора, сотворившего гигантский огурец: ибо его творение с любого расстояния и ракурса было похоже исключительно на огурец, а не на что-то иное! И надо сказать, что все овощники в какой-то степени даже гордились этим монументом, как самым большим овощем, отлитым из бетона на территории страны. Поэтому, когда один из новоприбывших скупщиков щедрых даров местной земли попытался было как-то опошлить неприличными сравнениями памятный знак, назвав его хреном, представители местного агрономического сообщества в крайне убедительной форме разъяснили разницу между огурцом, который относится к семейству тыквенных и хреном, происходящим из семейства капустных. Кроме того, несчастному объяснили почему хрен редьки не слаще, а еще он, в качестве бонуса, осознал в каких ситуациях доедают последний хрен без соли…

— Привет Клякса, спасибо, что подошел. — Возле огурца в его тени на раскладных стульчиках чинно восседали представители овощного сообщества. Мужики неспешно, не вставая со стульчиков, поздоровались с Саввой, что уже с их стороны было проявлением большого уважения к персоне нотариуса, как его иногда в шутку, а может и для конспирации, называли овощные мафиозо.

— А у кого погоняло Барби34? — спросил Савва у мужиков.

— Есть одна такая барби, — с легким презрением ответил похожий на племенного быка мужик с большой красноватой мордой, которого звали Митяй. Благодаря не только внешней, и глубоко внутренней схожести с быком, его природную упертость овощная общественность использовала для переговоров с заезжими покупателями, ибо все знали, что если Митяй упрется рогом в землю, то сдвинуть его будет просто невозможно. — Только этой куколке уже не 34, а в два раза больше, так что пора менять погоняло на Барбищу.

Митяй усмехнулся, остальные из уважения подхихикнули, причем, чем статус в местной иерархии был ниже, чем персонаж хихикал как можно громче, а некоторые просто залились в полное горло.

— Че ржете, охламоны!? Барби — это сокращение от фамилии, а 34 — номер дома, а не возраст — от группки людей, стоящих в тени бетонного огурца в ожидании иногороднего купечества, отделилась маленькая женщина, похожая на пожилую мышь: такая же верткая, шустрая и компактная с маленькими глазами — бусинками. Общую схожесть дополнял жидкий хвостик, в который были собраны седеющие волосы. — Кляксушка, нарисуешь мне пару картонок? — с подчеркнутой вежливостью обратилась она к Савве.

— Хорошо, — тяжело вздохнул нотариальный художник, ибо по своему опыту он знал, что чем вежливее просят, тем меньше заплатят за работу.

— А че это тебе две картонки рисовать? — вдруг вскипел, сидящий рядом с Митяем мужичок средних лет в бейсболке, надетой козырьком назад, прозванный за умение внезапно пузыриться и переходить на истерику Нарзаном. — Типа ты, что больше всех вырастила? Да у тебя кроме бурьяна и трех чахлых помидор ничего и нет!

— А тебе какое собачье дело, что у меня растет?! А может и бурьян мой покупают, потому что он целебный и людей лечит! — с максимально возможной для своего небольшого тела агрессией похожая на мышь женщина кинулась на Нарзана.

— Але, заткнулись оба. — Тихо и неспешно проворчал Митяй. Обычно его слушали беспрекословно. Ибо все знали, что хоть он и отличается поразительным спокойствием, которое базируется на его абсолютной уверенности в себе, а вывести его из себя крайне сложно, но если его удавалось разогреть, он становился неудержимым, как настоящий бык и вот тогда… Все помнили тот случай, когда Митяй только выходил на просторы овощного бизнеса, а потому был еще малоизвестен приезжавшим купцам. В те легендарные годы он решил, что надо установить более справедливые цены на результаты их нелегкого труда. И представители мира чистогана, которые с помощью бейсбольных бит попытались объяснить куда Митяй должен засунуть свои новые цены, долго не могли сидеть естественным манером, потому что в ходе напряженной дискуссии именно туда Митяй засунул им всем их же бейсбольные биты. Как-то после этого все подобные ситуации стали разрешаться исключительно за дружеским чаепитием возле Огурца, который стал символом доброго согласия между различными ветвями большого бизнеса.

— Сначала Клякса рисует Люське, потом Нарзану, останется время — ко мне зайдет. Всем ясно?

Даже визгучий, как болонка, Нарзан, который мог верещать на кого угодно, хоть на уездного смотрящего, не рискнул перечить лидеру общественного мнения.

II

— Вы здесь недавно? — спросил Савва у своей заказчицы, пока они шли к ней на огород.

— Да ну что ты, Кляксушка, я тут с самого рождения проживаю. — Она ласково и очень по-доброму улыбнулась художнику.

— Странно, а почему я тогда вас не знаю? — Искренне удивился тот.

— Ну, потому что я овощей почти не выращиваю, а мои травки больше нужны хворым. А это или дети или старые. Раньше мне удавалось самой все продавать в поселке, да и в городе хорошо брали, поэтому ты мне ничего не рисовал.

— А теперь брать что ли перестали?

— А теперь мне деньги стали очень нужны, местным-то я за полцены все отдавала, так чтобы концы сводить, заезжие в два раза больше дают и забрать все готовы.

— Ну дело-то ваше, — Савва рассеяно пожал плечами. — Как вас зовут, а то неудобно как-то, вы меня знаете, а я вас нет.

— Людмила Петровна.

— Очень приятно, а, вспомнил, это же вас называют Люська-сорняк?

— Меня, — усмехнулась травница, — Но как скрутит какая хворь, так сразу ко мне по имени отчеству обращаются, да еще и поклон земной отвесить норовят. Но мне их поклоны сто лет не сдались, если могу, то каждому, кто придет, помогу. Обидно, что они свои кабачки выше ставят, чем мои травы. А некоторые из них еще моя прабабка по всей стране собирала и здесь разводила, у меня набор богаче, чем в некоторых ботанических садах!

— Скажите, а правда, что если целебные растения выращивать в домашних условиях, то они слабее становятся?

— Вранье все это, — опять улыбнулась Людмила Петровна. — Так говорят те, кто выращивать не хочет, а потому ходит по лугам — лесам и природу ограбляет. Ну вот мы и пришли, милости просим ко мне в аптекарский огород. — Она широко распахнула калитку и жестом пригласила Савву войти внутрь.

Оказавшись за высоким и глухим дощатым забором, Савве показалось, что он очутился в какой-то чудесной параллельной реальности. Его взору открылось удивительное пространство, покрытое ковром ярких разноцветов и прочих растений разной формы и оттенков зеленого. С первого взгляда ему показалось, что он видит перед собой первозданный, не тронутой человеческой рукой, а потому сохранивший свою натуральную природную красоту луг. Но потом он увидел, что на самом деле все очень ухожено и каждая былинка в этом особом огороде окружена заботой. Чуть поодаль от травяного моря виднелись несколько грядок с обычным овощным набором: огурцы, помидоры, баклажаны, перец и так далее.

— Что конкретно рисовать-то будем?

— Так, сейчас скажу, — травница вынула потрепанный блокнотик. — Рисуем огневушку, поскакунец и, пожалуй, дурняк ветвистый.

— Я не возражаю, только Вы мне пальцем покажите, что конкретно рисовать надо? Я не ботаник все-таки!

— Ах, да! Просто видя ваши картонки мне всегда казалось, что вы очень хорошо разбираетесь в растениеводстве.

— Рисовать — это одно, знать растения по названиям — совсем другое.

— Вы, пожалуй, правы. Я сейчас принесу Вам справочник по целебным травам с закладками, где будут указаны эти растения, а Вы пока располагайтесь.

Савва оглянулся и заметил рядом небольшой, но удобный стол и коренастый деревянный стул с мягкой седушкой. Последнее обстоятельство он отметил особо, потому что это был знак уважения к его личности, и, судя по всему, тут заранее готовились к его визиту.

Через несколько минут, когда Савва уже начал чувствовать легкое головокружение от стоящих в воздухе ароматов цветущих растений, появилась хозяйка со старым фолиантом в руках.

— Вот здесь Вы все найдете. — Она положила книгу на стол перед Саввой.

— Надо же, настоящая книга! Какая она старая… — Савва не удержался и прикоснулся к обложке, а потом нежно, как по женской щеке, провел вдоль корешка.

— Да, это очень старое издание, но оно очень точное и содержит массу важной информации, которой нет в других книгах, а тем более в интернете.

Оговорив с заказчиком все необходимые условия сделки, Савва принялся наносить их на картоне. Рисовать было не сложно, с его опытом овощного изображения перенести на бумажную поверхность все подробности представителей травяного царства труда не составило. Уже скоро договор в общих чертах был готов к подписанию сторонами. Савва удовлетворено откинулся на спинку стула и стал любоваться, как небольшой ветерок гонит по поверхности травяного моря зеленые волны. Он уже вполне привык и к стоящему в воздухе аромату, и к жужжанию различных насекомых, а потому просто наслаждался моментом. Внезапно его взгляд упал на открытый разворот справочника. На странице, которая следовала после картинки с нужным для изображения растением, он вдруг увидел рисунок весьма странного объекта. Что-то среднее между грибом и помидорным кустом, на котором висели большие красные плоды, напоминавшие по виду и форме огромную клубнику.

— Вы уже закончили? — Как-то бесшумно рядом с Саввой возникла травница. Савве сразу подумалось, что ее внешнее сходство с мышью очень даже неслучайно.

— Да, вот, все готово. — Он протянул ей картонку с нанесенным изображением.

— Ой, как здорово получилось, если бы не сделка, я бы ее себе оставила. — Искренне восхитилась заказчица.

— А вы ее и сможете оставить себе. Обычно я делаю два экземпляра — по одному каждой из сторон. Так что, проверьте, если я все правильно изобразил, я просто сейчас сделаю с нее копию, и одна из них останется у вас.

— Отлично! Я обязательно повешу ее в доме на стенку. А сейчас давайте попьем чайку, а потом уже вы будет делать копию. Зиночка, неси чай и кружки!

Из дома вышла вполне еще молодая и вполне симпатичная женщина с какой-то глубокой болью в глазах, которая всегда выдает людей, переживающих невыносимое горе. Она быстро вместе с хозяйкой выложила на столе все необходимое для чаепития на троих, но, когда надо было нести стулья, Савва кинулся им помогать, потому что стулья оказались очень даже тяжелыми. Наконец все расселись за столом, и Людмила Петровна налила из первого среди трех стоящих на столе заварочных чайника темный пахучий настой в чашки.

— А вот теперь вы попробуете то, что рисовали, правда не в чистом виде, здесь есть еще некоторые добавки, но большую часть составляют именно те травы, что я Вам назвала. Пейте, это не только полезно, но и вкусно!

— Извините, хочу спросить, а вот здесь в справочнике я на другой странице увидел очень интересное растение, это что такое? — Савва показал травнице рисунок, который привлек его внимание.

— Ах, это… Это земледер благородный, очень редкое и невероятно ценное растение.

— А в чем его ценность?

— Это долгая история, но, если кратко, лет восемьдесят назад, а то и ранее, возникла идея с помощью генетической модификации вывести сорта растений, которые по концентрации лечебных веществ будут практически соответствовать обычным таблеткам. Ну, то есть выращивать лекарства на грядке, но при этом они не будут давать ту побочку, которая бывает у искусственно полученных медикаментов. Если бы это удалось, то сами представляете, какой прорыв в медицине был бы.

— А почему не получилось?

— Ну не то, чтобы совсем не получилось. В результате огромной массы опытов удалось вывести вот этот самый земледёр благородный. По описаниям, свойства у него просто невероятные! Даже если половина, того, что о нем известно, правда, то он способен вылечивать самые запущенные виды онкологических заболеваний и даже неизлечимые формы лейкимии. Механизм до конца не понятен, но есть несколько доказанных и подтвержденных случаев...

— Мама, сколько тебе говорить, все это ерунда, твои травки, ничего они не помогают, и эта хрень тем более не поможет! — Вдруг резко вступила в разговор, перебив мать, Зина.

— Зина! Он поможет! Надо верить, как ты не понимаешь, вера — способна творить чудеса!

— Сколько можно, я уже три года только и делаю, что верю, а все становится хуже. Даже врачи ничего не обещают, просто тупо молчат и смотрят в сторону, я не могу так больше!!! — Она перешла на крик, вскочила со стула и быстро, почти бегом скрылась в доме.

За столом повисло неловкое молчание, Людмила Петровна отвернулась слегка в сторону, и Савва заметил, как у нее влажно заблестели глаза от навернувшихся слез.

— Все равно, нельзя жить без надежды. Ну как же, просто сложить руки и все? — Не глядя на собеседника, как бы продолжая спор с дочерью, прервала молчаливую паузу травница.

— Простите мою дочь, горе ее надломило, хотя она очень стойко переживает все, что на нас свалилось.

Савва мучительно боролся с собой, с одной стороны ему невероятно хотелось узнать, что случилось, с другой стороны он боялся причинить боль этой милой женщине своими вопросами, которые могли бы затронуть какие-то очень болезненные точки.

— Три года назад моему внуку — сыну Зиночки поставили страшный диагноз: лейкемия. Причем очень редкой формы. — Вдруг сама заговорила хозяйка огорода, Савва понял, что ей по-настоящему хочется выговориться. — Мы прошли все возможные варианты лечения. И каждый раз все одно и тоже, сначала становится гораздо легче, ребенок буквально возвращается к активной жизни, даже бегать начинает… Но буквально через несколько недель болезнь не только возвращалась, но и становилось еще хуже. Как будто рак нас наказывал, за то, что мы пытались бороться с ним… В какой-то момент это все подорвало веру у Зины… Вы нас извините за эту некрасивую сцену, в душе мы, конечно, не можем допустить неизбежного… это очень тяжело… каждый день видеть, как Сашенька тает… но руки опустить так легко, все равно, как бы не было тяжело — надо бороться! Чтобы не мучиться потом, что был какой-то шанс, а мы его не использовали…

Савва понял, что его собеседница сейчас разрыдается, поэтому он решил как-то перевести тему разговора.

— Если у него такие чудесные свойства, то почему вы его не посадили? — Савва показал на рисунок земледера в справочнике.

— Понимаете, в науке все очень сложно. — Людмила Петровна постаралась незаметно смахнуть слезы. — На одно настоящее достижение приходится несколько десятков неудач или даже трагических случаев. После того, как с другими растениями не удалось получить нужного результата, программу свернули. А ее руководитель, академик Петровский продолжал работу на свой страх и риск. Потом он внезапно умер, была какая-то мутная история, мне бабушка рассказывала, что-то просто исчезло, что-то разошлось по ученикам… Там еще кто-то сильно отравился при клинических испытаниях, ну и как обычно у нас, все сразу запретили. Тогда осталось буквально несколько растений, но он очень сложно разводится, поэтому каждый экземпляр на вес золота и хороший саженец стоит дороже и нашего дома и этого огорода. Ну, ладно, заболтались мы с вами, у вас же еще много работы.

Она встала, собрала чайные приборы на поднос и ушла в дом. Савва остался сидеть в задумчивом молчании. Он давно был убежден в существовании Закона Высшей справедливости. И иногда он видел его проявления явно и четко. А иногда он просто не понимал, почему происходит именно так, как происходит, и почему именно тем или иным людям выпадают такие суровые испытания. И может ли он вмешиваться в естественный ход событий, и насколько он имеет право на это, и почему именно ему дана такая сила?..

— Добрый день. — Савва от неожиданности слегка вздрогнул, когда услышал где-то слева за спиной тихий детский голос и резко обернулся. Он увидел кресло-коляску, в которой сидел худощавый подросток с лицом, как будто с иконы: на изможденном, бледном до легкой синевы лице, выделялись, казавшиеся огромными, карие глаза, которые смотрели на художника с пристальной строгостью.

— Меня зовут Саша. — и он протянул руку Савве.

— Привет, я Савелий. — Ответил и он и осторожно пожал руку подростку. Рука была горячей, как это бывает у больных с высокой температурой.

— Мне мама сказала, что вы рисуете наш огород?

— Не совсем весь огород, надо изобразить несколько растений, и еще кое-какие детали.

— А можно я посмотрю, как вы рисуете?

— Можно, только я уже почти все закончил. Давай, когда ты поправишься, мы с тобой пойдем на этюды, я тебя научу, как пейзажи рисовать?

— Большое спасибо! — Он грустно улыбнулся, — только я вряд ли смогу пойти с вами на этюды. Я знаю, что я скоро умру. Мама и бабушка делают вид, что все будет хорошо, но я знаю, и мне их очень жалко, они думают, что я не вижу, как они постоянно плачут.

Саша вдруг замолчал и устало прикрыл глаза. Савва понял, что у него приступ и ребенку очень больно. Он растеряно встал и стал лихорадочно озираться в поисках кого-то из членов его семьи, не зная, чем он может помочь страдающему подростку.

Саша, усилием воли схватил его за рукав и сквозь стиснутые зубы, с трудом сказал:

— Не зовите никого, не надо, сейчас пройдет. Возьмите меня за руку, пожалуйста.

Савва держал его горячую руку, чувствуя, как под кожей пульсируют тонкие жилки и просил высший разум, космос, вселенную, мать природу, кого угодно, чтобы здесь и сейчас этому ребенку стало легче, и его боль ушла, как можно скорей…

— Спасибо, мне уже гораздо лучше! — Саша открыл глаза и лучезарно улыбнулся Савве. — Вы мне реально помогли.

— А знаешь что, давай прямо сейчас я тебе кое-что нарисую. — Савва достал из пачки чистый лист картона и стал быстро наносить простым карандашом контуры растения. Одновременно он комментировал свои действия Саше, который, не отрывая глаз, смотрел за его работой.

— Как у вас быстро и ловко получается, — не сдержал своего восхищения подросток.

— Скорость не самая главное, это приходит с опытом. В данном случае важно передать максимальную схожесть между объектом и рисунком. А для этого нужно развивать глазомер и зрительную память. Ну как? — Савва довольный собой показал Саше рисунок, на котором в самой поре цветения и созревания ягод был изображен земледер благородный.

— Здорово, почти как настоящий! А можно я возьму его себе?

— Да, конечно, он твой, — улыбнулся Савва.

— Саша, Саша! Ты где? — В дверях показалась Людмила Петровна.

— Бабушка, я здесь, мне Савелий показывал, как надо рисовать.

— Саша, ну зачем ты его отвлекаешь от работы? Ему еще надо зайти к другим людям. — Она быстро подошла к креслу-коляске и взялась за ручки, чтобы укатить ее в дом.

— Ну что вы, он мне не мешал совсем. Я уже все закончил. — Он протянул хозяйке две картонки с изображенным договором купли-продажи.

— Бабушка, а мне он вот что подарил! — и подросток протянул ей картонку с изображением земледера.

— Саша, ну как тебе не стыдно, выпрашивать у людей себе подарки!

— Он ничего не выпрашивал, это я сам так решил. Не выговаривайте ему. Ну, что, мне пора. — Он встал и начал собирать изобразительные принадлежности.

— Кляксушка, огромное тебе спасибо, хороший ты человек. Подожди, я кроме денег сейчас тебе пару травок своих дам, будешь в чай добавлять… — Она осеклась на полуслове и застыла пораженная изумлением. Савва повернулся в ту сторону, куда смотрела остолбеневшая травница, и увидел возвышающийся над прочей флорой силуэт странного растения, что-то среднее между грибом и помидорным кустом, на котором под легким ветерком колыхались ярко алые плоды, похожие на огромную клубнику.

— Боже мой, этого не может быть! Зина, Зиночка, срочно иди сюда!!!

— Что, что такое? Саша? Что с Сашей? — Молодая женщина стремительно выскочила из дома и побежала по дорожке к креслу-коляске.

— Мама, не волнуйся, со мной все в порядке.

— Господи, мама, ты что? Зачем так пугать?

— Зиночка! Посмотри, это же он… — С благоговейным трепетом в голосе сказала Людмила Петровна, рукой указывая на растение.

Глава 8

Силина мутило, уже несколько часов его буквально выворачивало наизнанку, и как он не пытался, ему не удавалось отойти от туалета дольше чем на 10 минут. Понятно, что работать в таком состоянии было просто невозможно. Пытаясь понять истинную причину своего состояния, он в голове прокручивал все, что было после сеанса связи.

Они вернулись в столовую, и старик с едкой ухмылкой протянул ему капсулу белого цвета:

— Выпейте это средство.

— Зачем? — искренне удивился Силин?

— Это антидот от того вещества, которым был обработан ваш бокал.

— А если я не выпью?

Цезарь Соломонович посмотрел на часы и ответил:

— Тогда минут через сорок у вас начнутся первые признаки отравления, а потом через еще полтора — два часа флагман-куму придется посылать нового нюхача в наш замечательный городок. — Ласково улыбнулся Цезарь Соломонович.

— Вы с ума сошли? — Силин с трудом сглотнул и почувствовал, как по спине побежала струйка холодного пота.

— Ну а что мне оставалось делать? Вы пришли на явку с опозданием, никаких подтверждений, что вы посланы флагман-кумом, мне не представили, а вдруг настоящего агента перехватили по дороге и заменили на иностранного шпиона?

— Вы бредите? Какой на фиг иностранный шпион! Я же объяснял, куда делись все мои карты и почему?!

— Ну откуда мне знать, что вы говорите правду? А если вся история с хлопушкой — это такая неумелая операция прикрытия по внедрению засланного казачка? — Старик сохранял полное спокойствие, более того он стал говорить с легкой ноткой назидания, как это обычно получается у взрослых при общении с неразумными детьми.

— Да какая, к черту, операция прикрытия? Кому надо внедрять шпиона в этом Мухосранске? У вас паранойя?! И если даже шпион, это же не повод травить человека! — Силин просто начал орать на Цезаря Соломоновича, потеряв остатки самообладания.

— Видите ли, молодой человек, вы должны понять, что это за комбинат, и почему я здесь торчу уже почти двадцать лет, с того дня как его начали строить. Наши заклятые зарубежные друзья не только не должны знать, что такой комбинат у нас есть, они не должны даже догадываться, что у нас есть нужные технологии и мы можем его построить. А потому извините, но я обязан был перестраховаться.

— А нельзя было сразу, как я сюда пришел, созвониться с хатой флагман-кума и все выяснить, не тянуть почти сутки?

— Нет, нельзя, вы не должны были знать, что у меня есть канал прямой связи. С моей стороны это был большой риск, поэтому я решил подстраховаться. Так вы будете принимать антидот или решили лично пожаловаться на меня в небесную канцелярию?

Силин молча взял капсулу и постарался ее сразу проглотить.

— Рекомендую запить, так будет легче, да и вкус у средства крайне неприятный…

Вспоминая этот эпизод, Силин чувствовал, как его переполняет кипящая ярость. Он бы дорого дал, чтобы серьезно разобраться со старым барсуком, но сейчас он был просто не в состоянии сделать хоть что-то.

— Ну, чего ты там, жив? — в дверь туалета вдруг постучали, и Силин услышал чей-то незнакомый задорный голос. Судя по всему, за дверью стоял молодой мужчина, которого явно забавляло все происходящее.

— Жив, ты кто?

— Ну, че мы через дверь будем знакомиться?

— Так заходи, не стесняйся! — Силина взбесили нотки насмешки в голосе незнакомца.

— Не, я тогда лучше подожду, как легче станет, выходи. Я в столовой буду.

Через несколько минут, когда наступила легкая передышка, Силин, собрав силы, привел себя в порядок и как можно более твердым шагом вышел в коридор. Зайдя в столовую, он увидел стоящего у буфета пухлого парня среднего роста с крайне довольным выражением округлого лица. Выругавшись про себя в адрес незнакомца, он решил не начинать знакомство с конфликта:

— Ты кто?

— Я Пашка, на выпей, легче станет! — широко улыбнулся парень и протянул ему стакан, который на половину был заполнен мутноватой жидкостью.

— Иди ты к черту! Я тут уже напился! Себе в задницу залей! — злобно, сквозь зубы, ответил Силин.

— Да ладно, не злись. Это тебе точно поможет. Ну на, смотри. — И Пашка отхлебнул большой глоток из стакана.

Это выглядело убедительно, поэтому Силин взял стакан и залпом выпил. Он почувствовал, как живительная влага пробежала по измученному организму, и, попав в желудок, принесла ему явное облегчение.

— Что это такое?

— Точное название не помню, но очень помогает при передозе слабительного.

— Так эта сволочь мне вместо антидота слабительное подсунула? — Силин почувствовал жуткую обиду, что он стал жертвой довольно жестокого розыгрыша.

— Дошло! Ну не травить же тебя, в самом деле? Мы не душегубы здесь — широко заулыбался Пашка.

— Да лучше отравили бы, так хреново мне еще никогда не было. А где этот любитель перфомансов? Я его самого сейчас слабительным накормлю!

— Да ладно, не обижайся. Это такая традиция, вписка в коллектив. Мы все через это проходили, просто тебе дозу дали командирскую.

— Это по какому случаю мне такая честь выпала?

— Понимаешь, ты к нам на таких мурмулях въехал, что Соломоныч решил дать тебе просраться, причем в прямом смысле этого слова. — И Пашка громко засмеялся, довольный получившимся каламбуром

— Кстати, а где он? Мне тоже есть, что ему предложить, например, убиться об стенку!

— Да не бесись ты так, ведь тебе уже легче стало, раз злиться можешь — опять широко улыбнулся Пашка. — Ну, разыграли, чего тут страшного, с кем не бывает. А на Соломоныча ты батон не кроши, это он меня попросил дать тебе нейтрализатор.

— Как это любезно! Я, блин, столько времени из-за этого тупого розыгрыша потерял! Все планы сорвались. Еще раз, где Цезарь Соломонович? — Силин повторил свой вопрос, добавив в голос властный нажим.

— Нет его, уехал. Просил передать, что будет или вечером или даже завтра утром.

— Ну, ясно, после такого веселого розыгрыша боится мне в глаза смотреть?

— Чего ему бояться? Ерунды не говори. На большой хипиш он поехал, куда-то в уезд. Сказал, что-то странное творится, как раз по твоей линии.

— А чего сам поехал, а не тебя послал?

— Сказал, очень странное дело, ему надо самому все увидеть, чтобы разобраться. Типа чудеса какие-то творятся, народ стал с ума сходить.

— Блин, мне бы самому туда поехать! А я вместо этого в туалете просидел.

— Ну и как ты смог бы все выяснить? Ты же никого из уездных не знаешь? И сам бы засветился и ничего бы не узнал. Да ладно, не парься, я тут кое-что нарыл, он мне велел, чтобы я все тебе подробно показал.

— А ты здесь в какой масти чалишься? Браток, братан, братэлло? — Силин решил сменить тему и заодно выяснить некоторые организационные подробности.

— Пахан группы мониторинга, братан то есть.

— Ну, круто, и много вас тут?

После этого вопроса Пашка как-то замялся, вероятно, не понимая до какой степени новоприбывшего можно посвящать в вопросы их деятельности. Заметив это, Силин решил не давить, а потому довольно мягко и сдержано продолжил:

— Тебе разве Цезарь Соломонович не рассказывал, что флагман-кум подтвердил мой статус и поставил меня бугром на время расследования? Мне элементарно надо знать ваш состав и возможности, чтобы нормально планировать работу.

— Что-то мне он говорил, но без подробностей. Ладно, раз вписка прошла, значит, мы в одной бригаде. Нас здесь пятеро по мониторингу и анализу, не считая Соломоныча, плюс группа технарей и системщиков, но их всего трое, и то это много.

— Почему много?

— Да потому что ничего не делают, только в преферанс целыми днями режутся!

— Почему ничего не делают?

— Да потому, что тут все уже отлажено и может само работать, без них, а у нас постоянная запарка, людей не хватает. Так попробуй их привлечь, тут же съезжают, типа, у нас дежурства, мы не можем!

— Ну, ясно, так и что ты мне нарыл? — Силин решил сменить тему разговора: — Пошли в рабочую комнату, там все покажешь.

Через минуты полторы Пашка обстоятельно и подробно изложил ему странные факты из жизни местного сообщества, которые не вписывались в понятие повседневной обыденности. На удивление таких историй оказалось не так уж и мало, но практически все оказалось полной шнягой. За последние три недели жители уезда три раза встречались с представителями внеземных цивилизаций, включая похищение с перелетом в соседнюю галактику, и столько же раз видели чертей, поэтому, как подумал про себя Силин, в негласном поединке за умы мухосранцев между братьями по разуму и нечистой силой пока победила дружба. Ну, еще был отмечен факт поимки говорящей рыбы, которая, впрочем, вместо исполнения желаний послала рыбка по конкретным трехмерным координатам за что была впоследствии безжалостно изжарена на сковородке. И так далее. Изучив все эти факты из серии полной чуши, Силин глубоко задумался на несколько минут. Пашка все это время почтительно молчал, понимая, что его новый босс явно недоволен полученной информацией.

— Скажи Павел, а что в твоем понимании мне надо? — Вкрадчиво начал Силин.

— Ну, мне сказали, все странное и необычное, то, что нельзя объяснить в точки зрения здравого смысла, даже всякую чушь. — Слегка удивлено ответил Павел.

— А скажи мне вот в этих всех случаях, что есть странного и необычного, чего нельзя объяснить?

— Как что? Ну не каждый же день люди видят чертей или разговаривают с рыбой?

— Ага, то есть ты хочешь сказать, что раньше в вашем уезде никто и никогда не нажирался до чёртиков, которые и появлялись чудесным образом перед изумленными алкоголиками? Или у вас нет придурков, сидящих на галлюциногенах и регулярно выходящих в астрал или встречающих рептилоидов? Я удивлен, что в это сводку еще не попали заявления о несанкционированном облучении со стороны соседей.

— Так, а говорящую рыбу как объяснить? — Пашка так просто не сдаваться.

— Как угодно. Начиная от алкоголя, заканчивая банальным розыгрышем. Ты, в самом деле, думаешь, что настоящую говорящую рыбу кто-то бы пожарил вместо того, чтобы похвастаться перед корешами — рыбаками?

Пашка обиженно засопел:

— Тогда уточните мне задачу, что вам нужно на самом деле.

— Хорошо, только слушай внимательно, если ты мне повторно такую же шнягу будешь тулить, здесь будет другой пахан группы мониторинга. — Силин решил, что уже хватит миндальничать и спускать разгильдяйство, поэтому придал своему голосу максимальную жесткость.

— Я понял.

— Мне нужны события, имеющие уникальный характер, то есть такие, которые на твоей памяти в этом уезде никогда не происходили. А вот эта вся фигня с инопланетянами, чертями и прочим, каждый год, в каждом уезде или городе пачками попадает в сводки. Ты понял?

Пашка молча кивнул головой.

— Это, во-первых, во-вторых, кроме разговоров должно быть материальное подтверждение события, типа, поймал говорящую рыбу — покажи, увидел черта — оторви ему хвост и докажи, что он был. Мне нужны не сказки и байки, мне нужны факты, не имеющие аналогов в прошлом. Критерий простой: раньше не было — сейчас появилось, или было, но вдруг наоборот исчезло. Как с вашим комбинатом, сгинул, и хрен его знает, куда и как! И это должен быть не чей-то пьяный бред, а реальный факт! Ты меня понял? Не слышу!

— Понял, не дурак.

— Хочется верить. У тебя все, или еще есть что сказать?

— Есть еще одно событие, даже не знаю, заинтересует оно вас или нет?

Силин тут же отметил, что после разноса Пашка перешел на «вы», что означало его внутреннее принятие статуса Силина, как руководителя и это было то, чего он хотел добиться именно сейчас, после этой дурацкой вписки, поскольку устанавливать панибратские отношения с местными не входило в его планы.

— Рассказывай, посмотрим. Главное, чтобы ты мог объяснить, как оно соответствует критериям, которые я только что тебе назвал. — Сказал он более мягко, дабы показать, что гнев уже миновал. Силину как-то было наплевать на душевные муки новообретенного подчиненного, но он точно знал, что нельзя передавить, иначе из-за страха ошибиться и нарваться на разнос будут скрывать информацию и врать. А это снизит и его собственную эффективность.

Пашка вывел на монитор большую фотографию, на которой Силин тут же узнал ботанического Марка, которому он помог выиграть олимпиаду.

— Буквально сегодня получили из главной хаты Общего Досмотра запрос об этом объекте. Просят подтвердить его реальность, что не бот и не виртуальный фантом.

— И что?

— Он выиграл в глобальной олимпиаде по физике, причем стал абсолютным победителем, а за всю историю их было не больше десятка. И никогда в нашем уезде, даже в первую сотню никто не входил!

— Ну и что? Талантливый ребенок, слушал маму, не прогуливал уроков, повезло, наконец, все объяснимо и разумно.

— Подождите, месяц назад этот самородок в виде абсолютного овоща не мог не то, что задачи решать, а даже просто ходить и говорить. — Пашка вывел на экран форму медицинского заключения, из которого следовало, что под воздействием внешних неблагоприятных факторов Марк Синдецкий родился с редкой формой энцефалопатии, которая характеризуется полным отсутствием признаков мозговой деятельности, что абсолютно исключает возможность его личностного развития при сохранении простейших физиологических функций организма.

— Очень интересно… — вполголоса произнес Силин. — А как же он тогда смог победить в олимпиаде?

— В том-то и дело! Примерно три недели назад появилась запись в медицинской истории, — Пашка вывел на экран следующий документ, из которого следовало, что Марк Синдецкий медицинской комиссией признан абсолютно здоровым, при этом уровень когнитивных способностей отмечается, как значительно выше среднего. Особо комиссия отметила эффективность примененной методики лечения.

— Ну ладно, допустим, его вылечили, но как можно пройти курс физики за три недели и стать абсолютником? — Силин был явно озадачен, тем более он лично видел Марка, и ничего не показывало, что этот несуразный ботаник провел пятнадцать лет в овощеподобном состоянии. Хотя теперь стало понятно, почему Марк не знал ответа на элементарный вопрос из литературы. В любом случае, есть реальный повод наведаться в ботаническую семейку.

— Так вот и я о том же. Вот как такое возможно? Сто процентов тут какой-то развод! И наверняка, мамаша что-то нахимичила в олимпиаде. Надо бы сообщить в Досмотр, что есть вопросы.

Силин пристально посмотрел в простодушное лицо Пашки и подумал про себя, что хуже просто дурака, бывает только дурак с инициативой. Говорить, что он лично видел, как ботан сам отвечал на вопросы финала, он, на всякий случай, не стал. Но и дать этому дурню слить победу Марка он не захотел, ибо это было бы несправедливо.

— Нам здесь для полноты счастья только гоп-стопа из Досмотра не хватало. Они сюда какой запрос прислали?

— Просьба подтвердить реальное существование личности абсолютного победителя… — неуверенно произнес Пашка.

— Вот, что у тебя спрашивают, то и надо отвечать, их же не интересует, что было с Синдецким месяц назад, и они не просят подтвердить, что он десять лет зубрил физику, правильно?

— Ну да, правильно.

— Поэтому реальность ты подтверждаешь, а все остальное — не наш вопрос. Если он шулер, его вышибут в две секунды, но это уже будет их проблемой, ты понял?

Пашка согласно кивнул головой.

— А разрешите спросить? — Силин молча дал понять, что готов ответить на вопрос. — А вот это конкретное событие соответствует тому, что вы ищете?

— Да, это именно то, что мне надо. Так, тебе теперь понятно, что нужно искать? Заново проверяешь последние три месяца, времени тебе до трех часов дня завтра.

— Принято. А что вы теперь с этим олимпиадником будете делать?

— С ним лично — ничего. А вот детально изучить весь расклад надо будет в любом случае. Может что-то удастся выявить.

— Вам их адрес местожительства дать?

— Пока не надо, завтра дашь. Мне сегодня надо осмотреть место, где стоял комбинат, и на часовню заодно глянуть.

II

Силин уже примерно знал, где раньше находился комбинат, поэтому он вежливо отказался от Пашкиного предложения воспользоваться электромобилем. Хоть он и не мог сказать, что обошел весь Мухосранск, но даже той прогулки от дома ботаников до явки ему хватило, чтобы отметить, насколько местные жители активно использовали общественный транспорт, и как мало на улицах было личных машин. По столичным меркам, здесь был практически нулевой трафик, а потому парадный выезд на весьма приметном по местным меркам электромобиле вполне мог привлечь ненужное внимание к его персоне.

Уточнив маршрут и на всякий случай внеся в мобильник координаты места назначения, Силин, не торопясь вышел из дома в указанном направлении. Идти было не долго, максимум минут двадцать. Еще когда он рассматривал карту города, ему бросилось в глаза, что комбинат был построен практически в самом центре города. Это не могло не удивлять. Хотя бы потому, что подобные объекты весьма резонно было принято строить на окраинах, а то и вообще на удалении от населенных пунктов. И земля гораздо дешевле, да и проще такой объект разместить, когда нет ограничений из-за плотной застройки, сложившейся в любой центральной части любого города.

Несмотря на яркое солнце, температура воздуха была вполне комфортной, легкий ветер приятно обдувал, а в тени многочисленных деревьев, растущих по краям тротуаров с обеих сторон дороги, было даже слегка прохладно. Неспешно идя в сторону парка, Силин заодно внимательно осматривал городской пейзаж вокруг себя, но не из любви к достопримечательностям, а скорее по привычке, пытаясь найти какую-то важную деталь, относящуюся к расследуемому делу. При этом он старательно сохранял вид человека, который ходит этой улицей уже несколько десятков лет, а потому головой по сторонам старался не крутить. По большому счету то, что он видел вокруг себя не сильно отличалось от уже виденного в других населенных пунктах, находящихся за пределами столицы. Ну разве, что дороги здесь были просто в убитом состоянии. Настолько, что роботы — доставщики были вынуждены отчаянно подрезать друг друга в попытках объехать очередную колдобину. Судя по всему, одному из них так и не удалось преодолеть дорожное бездорожье: передние колеса попали в глубокую рытвину, робот конвульсивно дергался, натужно гудел электромотором, но выехать самостоятельно у него не получалось, он только жалобно мигал аварийным сигналом. Вокруг робота-неудачника собралось несколько его сотоварищей, которые окружили место аварии полукругом и в знак поддержки так же мигали аварийными сигналами. Силин прекрасно понимал, что роботы просто отрабатывают стандартный протокол действий на случай происшествия, но все равно со стороны это выглядело забавно. Буквально через секунд двадцать к кучке железных братьев подлетел беспилотник, посланный оператором центра контроля, облетев место действия, он резко вывернул и полетел обратно.

В принципе, в этой части городок был вполне чистым, даже ухоженным, зеленным, с большим числом старых раскидистых деревьев, клумб, покрытых яркими цветами. Архитектура, отметил про себя Силин, вполне себе эклектичная: от домов времен царя гороха, среднесоветской классики до более-менее современных объектов, безликих и убогих, как и все, что делается в эпоху, когда индивидуальность стирается ради интересов массового потребления. В очередной раз повернув за угол, Силин увидел старый, удивительно красивый дом, похожий чем-то на большой бисквитный торт. Дом настолько выделялся из окружающего ландшафта, что возникло жгучее желание подойти к нему поближе и прочитать надпись на табличке, которая была прикручена радом с резной дверью. Однако, Силин сдержался, тем более после того, как он прочитал яркую пластиковую вывеску, которая просто уродовала благородство фасада своей крикливой вычурностью. «Центр общественного духовного поиска» — эта надпись вызвала у Силина чувство легкой брезгливости, он просто сразу почувствовал всю бестолковость этого заведения и напрасную трату общаковых денег, которая прикрывалась трескучими отчетами уездных бригадников.

Рядом, где-то за домами, прошелестел поезд монорельсы, что весьма удивило Силина, потому что для небольшого уездного центра монорельсовая дорога была большой редкостью. Когда до парка осталось уже несколько десятков метров, и можно было разглядеть вход в центральную аллею, который образовывала небольшая арка, увитая плющом и автоматы по продаже всякой мелочи, стоявшие с двух сторон арки, Силин вдруг краем уха услышал разговор двух тетушек весьма легендарного возраста.

— Маша, ты помнишь главврача нашей поликлиники?

— Это какого? Полянского?

— Да нет, того, что до него был, как же его звали-то?

— Петра Сергеевича? Хороший доктор был, сколько меня и моего деда, царство ему небесное, лечил.

— Вот видела его недавно, с женой вместе.

— Так он что жив? Я думала уже помер давно?

— И не только жив, он выглядит будто ему лет сорок всего, а жена и еще моложе!

— Зиночка, ну как это может быть! Ему уже за восемьдесят должно быть?

— Ну да, вот подишь ты, омолодился. И прям такой весь бодрый, радостный!

— Ну а чего бы ему не радоваться? Ты бы не радовалась на его месте?

— Радовалась бы, конечно, только не будем мы на его месте! Рылом не вышли с тобой! Это же наверняка ему, как бывшему главврачу специальную процедуру омоложения провели!

— Да, Зиночка, вот так всю жизнь пашешь на производстве, как проклятый, а кто-то в кабинетике прохлаждался в белом халатике, и ему вне очереди!

— Маша! Надо срочно идти в поликлинику и добиваться, чтобы нас тоже поставили в очередь на омоложение!

— Обязательно, прямо завтра утром, а то они потом разбегутся как обычно.

Силина настолько заинтересовал этот разговор, что он задержался рядом с тетушками, делая вид, что пытается извлечь стакан с капучино из уличного автомата, и к его удивлению, когда собеседницы разошлись каждая в свою сторону, автомат внезапно ответил на старания Силина и выдал ему искомое. Он хоть и не особо любил кофе, но стаканчик забрал и, обдумывая все услышанное, пошел в парк, к тому месту, где когда-то стоял злосчастный комбинат.

Силин направился в сторону видневшейся часовни. Дойдя до нее, он остановился в легком недоумении. На сколько хватало глаз в разные стороны тянулись прямые аллеи, покачивали ветвями от легкого ветра деревья, виднелись пестрые клумбы. Никаких следов, абсолютно никаких! Ладно, нет руин, но площадка должна была остаться, невозможно так быстро и незаметно пересадить большие и старые деревья, клубы разбить еще как-то можно было бы, но деревья...

Внезапно Силину показалось что он стал жертвой оптической галлюцинации: аллея слева от него вдруг как-то зарябила и в ней образовалась почти треугольной формы зона с основанием на гравийной дорожке и острой вершиной, устремленной в небо. В этом странном пятне вдруг появилась взлохмаченная голова мужчины средних лет, с двухнедельной щетиной и весьма помятым лицом.

— Эй, мужик, иди сюда, — в вполголоса позвал он Силина, — иди сюда, не бойся.

Силин усмехнулся про себя, потому что, несмотря на всю необычность появления головы из прорехи в пространстве, бояться помятого мужичка явно было бы слишком.

— Чего тебе? — Силин подошел на несколько шагов ближе и увидел, что странное оптическое явление на самом деле вызвано вполне себе объяснимым явлением: судя по всему, периметр комбината был окружен маскировочной завесью, которая создавала с помощью объемного изображения абсолютный визуальное впечатление продолжающихся парковых аллей. Выглядело все настолько достоверно, что у Силина мелькнула мысль, насколько близко ему надо было бы подойти к завеси, чтобы заметить эту маскировку.

— Да иди ты сюда, внутрь заходи, не бойся!

Силин, слегка пригнувшись, вошел в проем. Оказавшись по другую сторону периметра, он быстро огляделся. Внутреннее пространство, ограниченное маскировкой, имело площадь примерно в два футбольных поля и представляло собой прямоугольник. Никаких следов присутствия на этом месте большого промышленного объекта не было совсем. Если бы не три-четыре кучи земли, которые хаотично были разбросаны по площадке, все увиденное можно было бы принять за второсортный кемпинг или какую-нибудь общественную зону отдыха на открытом воздухе. Стояло несколько достаточно больших шатров, в которых копошились разные люди, чем они конкретно занимались Силин рассмотреть не смог. Ближе к левой от него стороне стояло в ряд несколько будок, издали похожих на биотуалеты, но судя по тому, что к ним периодически подходили мужики с тачками, стучали в дверь, которая затем открывалась и оттуда им в тачки выгружали небольшие бочонки, которые они затем везли в шатры, эти будки биотуалетами явно не были.

— Чего тебе? — Постарался придать своему голосу нотки легкой агрессии Силин

— Купи нам минералки бутылки две — три? — Мужичок максимально придал своему голосу жалобно — просительную интонацию.

— А сам чего не купишь?

— Нельзя нам уходить, пока смена не кончилась, купи, я тебе карту дам с деньгами?

— А что у вас тут воды совсем нет?

— Выпили уже всю, а до конца смены еще три часа.

— Так скажите своему пахану, пусть вам воды дадут.

— Говорили уже сколько раз, а он, гад, — пиво пейте! Его тут хоть купайся, а за воду платить надо. А нам это пиво уже вот где. — И мужичок весьма выразительно показал ладонью на горло.

Боковым зрением Силин заметил, что к ним подходит еще несколько человек. Оглядываться он не стал, и постарался сохранить внешнее спокойствие, и хоть явной угрозы он не почувствовал, но все равно предпочел сгруппироваться, чтобы не повторять ситуацию на вокзале.

— Дружище, мы тебя очень просим, сходи за водичкой? — включился в разговор один из подошедших, который выглядел старше всех остальных.

— Да вас тут в рабстве что ли держат? — Искренне удивился Силин.

— Почти, пиво, это будь оно не ладно, разливаем! Если норму не выполним, пахан зарплату срежет. Десять минут дает на перерыв каждый час, а в магазин идти не меньше десяти минут, обратно столько же, и там еще минут пять надо.

— Принеси водички, а мы тебе пару литров пивка подарим? — Заискивающе попросил первый мужичок.

— Доставку закажите! Я не робот — курьер. — Силин решил, что чем дольше он будет отказываться, тем больше он сможет что-то выяснить об этом странном месте, не задавая прямых вопросов и не вызывая подозрения своим любопытством.

— Не можем мы доставку заказать. Связь тут не работает, глушат все, ни отсюда позвонить, ни сюда, локацию задать нельзя — интернета нет. Еще когда комбинат стоял, уже тогда все обрубили.

— Ага, зато тогда хоть столовка была, автоматы с водой и с остальной фигней стояли...

— И бабло нормальное платили, а вы еще все недовольные были! А теперь чтобы хоть что-то заработать ишачить не разгибаясь надо!

— Да ладно, Михалыч! Кто был недоволен? Ну бухтели иногда, бабла сам же понимаешь, много не бывает.

— Ну вот и добухтелись! Теперь шиш в кармане, зато пивом этим гадским хоть залейся.

— Михалыч, ну че ты завелся! Не мы же этот комбинат размотали?

Силин понял, что дальнейший разговор будет для него мало информативным, потому что скорей всего перейдет к обычным препирательствам. А вникать в детали напряженных взаимоотношений между бывшими работниками комбината ему совсем не хотелось.

— Ладно, терпилы, давайте карту с деньгами, схожу за водой.

— На вот бери, — первый мужичок протянул ему карту, — только сладкую не бери, и бери с газом обязательно.

— Хорошо, возьму с газом, любую?

— Там продавщица будет Зинка, скажи, что для Михалыча вода. Она знает, что надо. — В процесс формирования заказа вступил тот из подошедших мужиков, кого остальные называли Михалычем.

— Хорошо, спрошу у Зинки.

— Ты побольше бери, там денег хватит! — напутствовали Силина изможденные пивом мужики.

Силин примерно знал, где находится ближайший магазин. Идти было действительно чуть больше десяти минут, если не торопясь. Он шел, анализируя те крупицы важной информации, которую извлек из разговора комбинатовских работяг. История с внезапным пивным бумом заиграла новыми красками. Теперь очевидно, что исчезновение комбината и пивная история не только были связанны временной последовательностью, но их еще объединяла общая локация. И если затем еще не значит вследствие, то совпадение в пространстве заставляло думать, что все-таки какая-то причинно-следственная связь существует.

В магазине все прошло достаточно быстро. Зинка моментально сообразила, чего от нее хотят и вытащила целую упаковку из шести двухлитровых бутылок. На удивленный вопрос Силина, что его просили купить только две бутылки, продавщица уверенно ответила, что больше — не меньше, если что на завтра оставят, потому что работягам без воды приходится тяжко!

— Так, а чего они пиво не пьют?

— Ну вот тебе целыми днями одно пиво давать, тебе оно когда надоест?

— Я его вообще не пью.

— Ты-то нет, а вот им уже невмоготу больше недели пиво хлестать.

— Пусть другую работу ищут!

— А ее так легко найти? Особенно в этой дыре. Они, знаешь, сколько раньше заколачивали? А теперь за пол оклада пиво целыми днями разливают, и все вручную!

Силин расплатился за воду, взял упаковку и пошел обратно. Почему они пиво разливают вручную? И вообще, кто же этот бизнес контролирует? Кто? То, что в материалах дела, которое он видел у флагман-кума ничего не было о пивном заводике, явно показывало, что весь праздник жизни организовали на уездном уровне. Но разнести в щепки такой комбинат ради какой-то разливайки? Это было что-то очень маловероятное, с учетом, что предприятие находилось под контролем в таких заоблачных сферах, что оттуда на грешную землю даже дождь не долетал. Вряд ли местные авторитеты при таком раскладе могли отвязаться по беспределу и возомнить, что они бессмертные.

Едва он подошел к уже известной ему завеси, как там моментально образовалась широкая щель, в которую просунулась рука, поманившая Силина внутрь. Он быстро нырнул в эту щель, и не только для того, чтобы отдать жаждущим воду, а с целью как можно больше выяснить об этом странном объекте.

— О! Ты целую упаковку принес? — Искренне порадовался мужичок, пославший Силина за водой. — Только смотри, пива мы тебе больше одной бутылки налить не сможем — пахан, не дай бог, заметит, весь мозг потом вынесет.

— Мне больше и не надо.

— Ну здорово! Обожди пяток минуток, я сейчас.

Но не успел он отойти на пару шагов, как к нему подбежал один из тех работяг, что подошли с Михалычем перед походом Силина за водой.

— Васька, быстро, прячь воду! Пахан будет через три минуты!

— О, а чего это он так рано?

— Да я откуда знаю? Прячь давай быстрей!

— А этого куда? — И Васька показал рукой на Силина.

— Да хрен его знает, в парк гони!

— Какой парк! Если пахан приедет, его челядь точно по периметру пойдет, спалимся!!!

— Так ладно, шкерь воду, а я сейчас этого фраера куда-нибудь пристрою! — И он схватил Силина за руку и поволок по направлению к одной из будок, которые Силин изначально принял за биотуалеты. Силин настолько обрадовался возможности попасть внутрь этого строения, что беспрекословно подчинился. Провожатый быстро втолкнул Силина в полумрак помещения, что-то крикнул мужику на наливе и быстро захлопнул дверь.

Попав внутрь, Силин вначале смог разглядеть только нечеткие силуэты эпической картины на античный сюжет: герой, своей пухлостью схожий с каким-то полубогом, двумя руками схватил большую змею, вылезшую прямо из недр земли, и вставшей как кобра в боевую стойку. Но как только глаза привыкли к освещению, Силин увидел, что внутри будки прямо из земли торчит кран, примерно такой же, как в обычном пивбаре. Рядом с ним на табуретке сидит корпулентный мужик, который с помощью шланга наливает пиво в небольшой бочонок, придерживая одной рукой шланг, а другую положив на кран сверху.

— Привет, ты кто? — вполне дружелюбно обратился с Силину наливайщик.

— Да так, никто, вот мужикам воду принес, они пить хотели, — ответил, пытаясь изобразить, лоха Силин.

— А ну ясно, — ответил наливайщик и усмехнулся. — Пахан небось приехал?

— А ты как узнал?

— Да все просто. Шухер, блин, поднялся. Тебя вот сюда засунули. Жаловались, что от жажды сохнут?

— Ну да, пить им не дают.

— Ты думаешь им реально воды не хватает?

— Они так сказали...

— Ага, что им еще говорить! Конечно, им воду не дают, а все потому, чтобы они, блин, пиво не бодяжили. Ты им сколько бутылок принес?

— Шесть по два литра.

— Ну вот, теперь они смогут, блин, утянуть столько же пиваса, а чтобы не заметили недостачи, они заменят изъятый объем пива водой. И потом пиво Зинке в магаз, блин, отнесут. В месяц неплохо получается. Их было пятеро?

— Ну да.

— Что и требовалось доказать. Каждому по бутылке и тебе, блин, одна.

— А я еще думаю, почему они именно газированную попросили...

— Вот потому и попросили, слушай ты не мог бы меня подменить на пару минут? А то уже ноги, блин, затекли, хочу размяться.

Силин взял шланг из рук наливайщика и сел на его место.

— А что делать, когда он наполнится?

— Ничего не надо, там еще, блин, меньше половины, я тебя успею заменить.

— А у вас что, пиво варится под землей? — Вполне искренне удивился Силин.

— А оно у нас ваще не варится! Само собой из-под земли течет, артезианское, блин, пиво. Вот такое вот чудо!

— Это как так?

— Сложно объяснять, а понять, блин, еще тяжелей. Мы тут даже несколько шурфов прокопали, и, блин, совсем не разобрались! Где-то на глубине в метр вдруг начинает, блин, течь пиво, причем из неоткуда. Сантиметр выше или ниже — ничего нет, только земля. А самое, блин, интересное, что появляется оно, блин, только под кранами, больше нигде.

— Это типа месторождение пива получается?

— Примерно, только очень странное, блин, месторождение. Тут стоит восемь кранов. И пиво, блин, есть только в них. А самое интересное, что в разных кранах — разные, блин, сорта пива!

— Да ну на фиг! Как такое может быть?

— А хрен его знает! Мы разобраться не смогли, откуда оно, блин, берется, почему оно разное, почему не кончается...

— Так, а как вы эти залежи пива нашли?

— А никак, вышли из комбината, пересменка, блин, началась, а тут эти краны торчат, вот тут веселье и началось, а как, блин, пришли в себя, а все — комбината и след простыл. Так, давай меняться, бочонок, блин, скоро заполнится.

Не успели они поменяться, как дверь распахнулась и появился Михалыч.

— Так, мил человек, пока тут поутихло, давай-ка ты вали отсюдова! — Он схватил Силина за руку и потянул его из будки. — Блин, если что, ты ничего не видел! Понял? — обратился Михалыч к наливайщику.

— А я, блин, ничего и не видел! — Успел крикнуть наливайщик в закрывающуюся дверь.

— На тебе твое пиво, давай быстрей за мной.

К большому неудовольствию Силина, который хотел бы более подробно расспросить словоохотливого наливайщика, Михалыч дотянул его до того места, где завесь можно было раздвинуть, сунул ему в руки полную двухлитровку и буквально вытолкнул за периметр.

— Давай, давай, вали отсюда, если что ты нас не знаешь! — Михалыч стремительно нырнул обратно и завесь запахнулась.

Силин не стал задерживаться возле странного места, покрепче схватил бутылку с артезианским пивом и пошел в сторону часовни с твердым желанием заодно и ее осмотреть.

III

Часовня стояла буквально в метрах пятидесяти от разливайки. Небольшое стройное здание, казалось ослепительно белым, как будто оно само излучало свет, заметный даже в яркий солнечный день. Силин в общем-то не был ценителем и знатоком архитектуры. Все, что выходило за пределы круга профессиональной деятельности, крайне мало привлекало его внимание. Но эта часовня... Она как мощный магнит тянула его к себе. При этом он обратил внимание на то, что постройка была одновременно изящной и монументальной, и в ней ощущалось что-то очень особенное, неземное что ли, такое что просто не может существовать здесь, и не только в этом захудалом городишке, а вообще в этом мире.

Силин обошел часовню вокруг, не заметил ничего особо приметного, и остановился напротив входа. Изящная резная дверь была полуоткрыта, глядя в широкую щель, Силин даже прищурился: внутреннее пространство было залито ярким светом, похожим на тот, что он заметил, рассматривая здание снаружи. Только он был гораздо ярче, хотя не слепил, как солнечный, и не обдавал жаром. Этот свет был удивительно мягким, он был приятно теплым, каким-то добрым, если так можно сказать о физическом явлении. Он ласково и ненавязчиво звал к себе, и Силину вдруг страстно захотелось войти в него, погрузиться, слиться с ним. Эти новые ощущения, которых он никогда ранее не испытывал, настолько захлестнули его, что, поддавшись эмоциональному порыву Силин, не раздумывая вошел в часовню.

Ему показалось, что он вынырнул в каком-то ином пространстве, словно дверь была телепортом, который мог перенести в другие, неизвестные миры. Несколько секунд его органы чувств привыкали к новой реальности. В первую очередь он ощутил, что нет никакой опасности, более того, пространство заполнено какой-то светлой и тихой радостью, которая бывает только в особые минуты жизни. У Силина вдруг всплыло очень давнее воспоминание из раннего детства, настолько ранее, что оно могло быть и нереальным, а просто фантазией, когда его, плачущего, упавшего и больно ударившего коленку, вдруг кто-то очень большой, сильный и бесконечно добрый поднял вверх и прижал, утешая, к себе...

Через какой-то миг он начал различать тихие звуки многоголосного пения, что-то подобное он уже слышал, когда пару раз заходил по делам службы в церковь, и тогда особого впечатления звуки церковного хора на него не произвели: он не смог разобрать слова, а значит почти не понял, о чем и к чему это все, одним словом, поют люди и поют. Но сейчас все было как-то иначе. Сложно сказать почему, но он сразу ощутил, что это не человеческие голоса. Вокруг него была полная тишина и в привычном понимании он ничего не слышал, но пение звучало прямо у него в голове. Оно наполняло его изнутри и, казалось, именно через него уходило в окружающее пространство. Он был как-то связан с этими звуками, был частью этого грандиозного, хоть и тихого хора и что-то глубоко внутри него, какая-то его часть стала участвовать, подпевая этому многоголосью. И тогда он ощутил, что то, что он слышал было не просто звуками пения, это была энергия, способная созидать и творить, любить и прощать, согревать и давать надежду. Эта энергия ярким всполохом света заполнила его изнутри, проникнув в самые сумрачные уголки души. Силин вдруг ощутил все то, что он забыл, не замечал, не хотел замечать в себе, то, что принято называть внутренним миром. И он увидел его во всех деталях и подробностях, и это было очень странно, оказалось, что так называемый внутренний мир больше похож на захламленный сарай с дырявой крышей, сквозь которую отдельные лучи света случайно падали на какие-то предметы, выхватывая их из темноты, и поэтому они казались очень важными, важнее всего на свете.

А сейчас Силин понял, что то, что его тревожит и напрягает, по большому счету, — ерунда, мелочь, на которую даже не стоит особо обращать внимания, есть гораздо более важные вещи, а он их совсем не замечает, и это отозвалось легким укором, ласковым и мягким, как будто кто-то шепнул: «Ну что ж ты?» — и искренне улыбнулся, не осуждая и давая возможность все изменить. И от этого на душе у Силина вдруг стало легко и ясно: его любят, в него верят, — и он улыбнулся в ответ. Все эти переживания, несмотря на то что они были явными и очень четкими, промелькнули в считанные мгновения, и Силин вдруг начал понимать, что именно пел этот неземной хор.

— Славьте Господа нашего, Творца всего сущего! Славьте Господа нашего, жизнь дарующего! Славьте все дела его! — Это прозвучало в нижнем регистре, обволакивающими бархатистыми басами.

— Возлюбите Господа нашего, возлюбите его, благого и всемогущего, и примите любовь его! Любовь — высочайший дар, любовь — основа мира, любовь — свет и жизнь, все сущее прибывает в любви Господа нашего и нет ничего кроме любви! — эхом отозвались голоса разной высоты и тембра. Силин явно слышал, что хор поет на каком-то другом языке, но он понимал все слова.

Он увидел, что на двух стенах есть роспись. На одной был изображен лес, или сад? Ему показалось, что ветви деревьев и высокие яркие цветы легко колеблются под дуновением небольшого ветерка, это же дуновение он ощутил кожей лица, и тут же почувствовал аромат деревьев, цветов, трав... Что-то пряное и медвяное было в нем, но не приторное, нежное, чуть заметное. Силина вдруг охватило неодолимое желание войти в этот лес и остаться в нем навсегда. Но, как будто кто-то ему ответил, и он ощутил, что это сейчас невозможно.

На второй стене он увидел контуры большой группы детей, несколько десятков. Считать он не стал — это ему показалось неуместным. Он вдруг заметил, что эти контуры стали двигаться, они наполнились красками и превратились в полноцветные изображения детей, которые резвились на лужайке, разбившись на несколько групп. Кто-то играл в мячик, несколько ребятишек играли в прятки, кто-то сидел под большим деревом и читал книгу, кто-то просто бегал между другими детьми. Силин засмотрелся на детей, как внезапно один из них, рыжий мальчишка с большими крупными веснушками, повернулся в его сторону и улыбнулся. Он был настолько забавный, что Силин не выдержал и улыбнулся ему в ответ.

— Он нас видит! — крикнул мальчишка своим товарищам, которые в ответ загалдели: — Кто? Где? Не может быть! Сережка не сочиняй!

— Да вот же он! — И Сережка показал рукой в сторону Силина. Дети бросили все свои занятия и прильнули словно к стеклу к невидимому барьеру, который отделял их от посетителя часовни.

— Ты нас в правду видишь? — Спросил Силина серьезный черноволосый мальчик. Силин кивнул в ответ головой.

— А ты можешь тогда передать моей маме, что мне здесь хорошо, и чтобы она не грустила? — Обратилась к нему девочка со смешными косичками, в которые были вплетены голубые ленточки, завязанные бантиками.

— Я не знаю твою маму, извини. — Ответил Силин.

— Ее зовут Наташа, я тебе сейчас покажу адрес. — И Силин вдруг совершенно четко понял, где он сможет найти маму девочки. — И передай ей, что я всегда с ней, только она меня не видит.

— Хорошо, передам.

— И моей передай, и моей тоже... — На Силина обрушился разноголосый сгусток имен, адресов и разнообразных пожеланий, что надо передать на словах. Он невольно дернул головой, пытаясь увернуться от этого потока.

— Подождите, подождите, я не смогу всех найти и передать, я постараюсь, чтобы ваши родители пришли сюда и тогда вы сможете им сами все рассказать.

— Мы не сможем, мы ангелы, а люди не видят ангелов. Удивительно, что ты нас увидел. — Ответил Силину серьезный черноволосый мальчик.

— Вы же дети, ангелы — это что-то другое... — неуверенно сказал Силин.

— Мы и дети, и ангелы сразу. Если маленькие детки уходят на небо, они становятся ангелочками, потому что невинные. — Улыбаясь пояснила девочка с голубыми бантиками.

— Я постараюсь все передать вашим родителям.

— Не надо, они тебе не поверят, а мы и так рядом с ними и нашими братиками и сестричками. Мы их согреваем и любим. — Сказал рыжий Сережка. — Ты только Анютке помоги, ей надо.

— Почему именно ей?

— Понимаешь, — вступил в разговор серьезный черноволосый мальчик, — у нее мама боится теперь деток рожать, думает, что это она виновата, что Анютка ушла так быстро, и из-за этого ее братик не может появиться.

— Так может это и лучше, у вас так хорошо, а вот у нас по-разному бывает?

— Нет, ты не понимаешь, если человек не родится, то он сюда к нам не попадет никогда. Это очень страшно! Помоги Анюткиному братику!

Силин кивнул головой.

— Ребзя! Побежали на пруд купаться! — Вдруг крикнул рыжий Сережка. — Ура, давай, побежали! — Раздались несколько десятков разноголосых восклицаний, и дети стремительно побежали куда-то в даль, постепенно теряясь из виду. Последней уходила Анютка с голубыми бантиками, она улыбнулась Силину и помахала рукой. Спустя несколько мгновений поблекли цвета и краски, остались только контуры на белой стене. Все удивительные ощущения пропали, Силин вышел из часовни потрясенный.

Глава 9

— Ну, что тут вам, Савелий, не понятно? Нам нужно всего-навсего покрасить вот эту стену.

— Мне не понятно, почему вы обратились именно ко мне?

— А к кому мне, по-вашему, еще обратиться?

— Вероятно, к молярам? Они обычно красят стены.

— А вы почему не можете? Вы же тоже работаете с красками? — Лицо барышни возраста поздней спелости стало наливаться красным.

— Конечно, я использую краски, я же художник!

— Вот! А тогда в чем дело? Вы просто капризничаете? Я хочу, чтобы вы согласились покрасить эту стену! — И она в сердцах топнула ножкой в лакированной туфельке на невысоком каблучке.

— Почему я должен вам тут что-то красить?

— Потому что нам надо здесь покрасить!

— А я здесь причем? Вы хотя бы понимаете, какой уже час? — Савва, не выдерживая захода на очередной круг напряженного обмена мнениями со смотрящей уездной хаты банка «Щедрая кубышка», стал уже переходить на повышенный тон: — Я сейчас просто уйду!

— Какой вы тугой, прости господи! Я же объясняла, что к нам через несколько дней приедет пахан из центральной хаты, вы что хотите, чтобы мы его такой облезлой стеной встречали?

— Да мне пофиг, чем вы его будете встречать! Это ваш пахан, а не мой!

— Мне кажется, что вы не любите наше учреждение, а ведь оно сделало Вам столько доброго!

— Ничего доброго ваша кубышка для меня никогда не делала. — Сквозь зубы, с трудом себя сдерживая, ответил Савва.

— Как вам не стыдно! Вы взяли займ и теперь торчите нам по самые уши! Я даю шикарную возможность отработать, вместо того чтобы деньги отдавать, а вы кочевряжитесь, прости господи!

— Я вам еще раз говорю: я ничего у вас не брал!!!

— Ну как не брал, когда я точно знаю, что брал. Так, это невозможно, это просто возмутительно, я сейчас позову кредитного бригадира!

— Зовите, хоть черта лысого!

— Вы что себе позволяете?! У нас черти, прости господи, ни лысые ни волосатые в коллективе не работают! — Она с торжествующим видом нажала кнопку на коммуникаторе. — Вот сейчас вам станет очень стыдно, и может даже мучительно больно! В моральном, конечно, плане. — Барышня игриво хлопнула в ладоши и громко крикнула чье-то имя.

Кредитный бригадир материализовался спустя несколько секунд, даже эхо от зычного голоса смотрящей еще не успело затихнуть в холе банка.

— Слушаю вас, Розалия Марковна, — в услужливом полупоклоне застыл он пред светлым ликом начальницы.

— Коленька, вот человечек не хочет признавать, что должен нам денюжек, покажи нам его дельце.

— Сию секундочку, сейчас мы унасекомим этого паразита. — Бригадир включил голографическую проекцию на гостевой стойке, стоявшей посредине холла. Он быстро ввел код доступа и в световом пятне появилась картинка. — Вот, как изволите видеть, злостный должник и неплательщик С. Игнатьев, житель нашего уездного центра, вы нам попали на счетчик и по нему уже натикало два с половиной косаря циркоинов!

— Так что, голубчик, вы покрасите нам стену или придется вас по миру пускать, забирая ваше скудное, никому не нужное имущество? — С ласковой улыбкой, придавшей пухлому лицу лицемерную сладость, Розалия Марковна обратилась к Савве.

— Я не знаю кто этот С. Игнатьев, только хочу сообщить вам, что я житель Овощной горки. Вот смотрите! — И Савва протянул им карту персональных данных с идентификационным кодом.

— Ой, ну что вы мне делаете мозг! Конечно, С. Игнатьев — это Вы! Я даже смотреть на вашу персоналку не хочу! Какой вы гадкий, прости господи, просто фу! Коленька, объясни этому терпиле, как он неправ.

— Слушаюсь Розалия Марковна! — Моментально отозвался бригадир, и с явными садистическими нотками продолжил: — Мы заберем у вас все, и диван, и шкаф, и холодильник, и компьютер, и кухонного робота и даже подключение к сети, и ваши детки, все четверо будут сидеть на полу в голых стенах без еды, воды и тем более интернета, и вы даже не сможете им заказать доставку. А потом...

— Подождите! Это все очень волнующе, но у меня нет никаких детей, которые будут сидеть без интернета! — Перебил кредитного садиста Савва.

— Коленька, ты только подумай! Чтобы не возвращать нам деньги, это существо, прости господи, даже готово от собственных деток отказаться! — Наигранно всплеснула руками Розалия Марковна.

Савву буквально накрыло, он стремительно сократил дистанцию и почти в самую физиономию Коленьки ткнул своей персоналкой: — Я тебе говорю, проверь мои данные. — Савва сказал это с такой тихой, но яростной злостью, что тот молча повиновался и стал сканировать коды, указанные на карте.

Буквально через секунд двадцать, он удивленно обратился к своей начальнице, которая все это время тяжело дышала, раздувая ноздри, как корова, готовящаяся выйти на корриду:

— Розалия Марковна, фигня приключилась, он действительно не тот Игнатьев!

— Коленька, это точно не наш терпила, прости господи?

— Абсолютно! Тот Степан, а этот Савелий, и он вправду без детей, и живет в Овощной горке.

— Ну так и что, наверняка и этот нам торчит, как уж на сковородке!

— Уж на сковородке вертится, а не торчит, — машинально, в полузависшем состоянии поправил ее Коленька.

— Какая разница, торчит он или вертится! — Раздражено ответила Розалия Марковна. — Ты мне объясни, как такое могло получиться? Мы же его через иишку искали? Она, что опять лажанулась?!

— Не знаю... — Развел руками бригадир.

— Одно слово — железяка бестолковая! И какой полудурок, прости господи, решил ее внедрять?!

— Не могу знать. Но этот нам действительно ничего не должен. — Кредитный бригадир, свято веривший в силу искусственного интеллекта, мучительно переживал крушение былых идеалов.

— Коленька, а как так получилось, что тот, кто нам нужен, нам ничего не должен? Это мы так хреново, прости господи, работаем?! Короче, Николай, слушай сюда конкретно, через четыре дня здесь ожидается наш пахан из центральной хаты, а потому стену хоть сам крась! Я не собираюсь ему объяснять куда мы распилили бабло на ремонт в прошлом году! Ты меня понял? — Вся притворно-приторная сладость с ее лица моментально слетела и тут же проступило выразительно-злобная гримаса агрессивной крысы, загнанной в угол.

— Розалия Марковна, я сейчас же найду нашего терпилу и все у него отожму, пока он не покрасит нам в зачет долга! — Под злобным взглядом начальницы Коленька настолько съежился, что стал на голову ниже.

— Подождите, вы что из-за этой стены, действительно готовы обобрать целую семью? — Савелий не понял, что он от услышанного испытывает сильнее: удивление или возмущение.

— Ну почему же целую? Он один с детьми, жена у него умерла год назад, он на ее лечение и брал у нас займ, до сих пор отдать не может. — Равнодушно ответила Розалия Марковна.

— И вы, зная все это, готовы отобрать у него имущество? Вы нормальные люди после этого? — Савву буквально затрясло от услышанного цинизма.

— Голубчик, к чему весь этот пафос? Вы нас прямо какими-то злодеями, прости господи, выставляете! — К начальнице кубышки вернулась ее привычная слащавость. — Мы всем даем займы, никому не отказываем, мы добрые и щедрые! Но ведь взятое надо возвращать, а как иначе? Мы же не эльфы и работаем не на Деда Мороза. — Она развела руками. — Коленька, ну что, ты нашел в системе локацию нашего замечательного Степана Игнатьева?

— Да, нашел, сейчас, еще пара минуток, и я вышлю ему предъявочку, а потом для начала серьезного разговора заблокирую сеточку.

— Умничка, вот просто молодечик, — деланно восхитилась смотрящая кубышки.

— Стойте! Прекратите немедленно! Я сам вам покрашу, все покрашу. — Саввин крик эхом разлетелся по гулкому пространству кубышки.

— Как это? — Искренне удивилась Розалия Марковна. — Вы же нам ничего не должны, а платить мы не будем.

— Я покрашу за Степана, я покрашу, а вы ему спишите полностью весь долг.

— Он ваш родственник?

— Нет, я его даже не знаю.

— Странный вы какой-то. Нормальные люди так же не делают. Хотя, если вы готовы, то и ладно. Какая мне в общем-то разница? — Саввино желание бескорыстно вписаться за другого настолько озадачило смотрящую, что она вдруг испытала то, чего с ней еще никогда не было: она столкнулась с бескорыстием, а потому была весьма озадачена.

— Только у меня будет два условия.

— Ну вот, так хорошо все шло, а теперь начинается, — сморщила капризно физиономию Розалия Марковна: — Ну говорите же, что за условия?

— Вам посильные. Во-первых, я не маляр, а художник, поэтому я не просто покрашу стену, а нарисую на ней панно на тему добродетельной работы вашей кубышки.

— Коленька ты слышал? — и Розалия Марковна радостно захлопала в ладошки. — Вот видишь, надо всегда нести в этот мир добро и щедрость, и тогда космос также щедро тебя отблагодарит в ответ! — И они созерцательно зависли, как бы любуясь лучезарной мудростью сказанной фразы, а заодно восхищаясь своей попыткой исторгнуть еще большую порцию позитива в окружающее пространство. И если Розалия Марковна, судя по выражению ее лица, продвигалась в сторону медитативного просветления, то Николай больше походил на страдальца, мающегося от запора и впавшего в напрасные потуги.

— У меня есть еще одного условие. Вы авансом прямо сейчас спишите половину суммы со Степана Игнатьева. — Возмущение Саввы предало ему сил твердо заявить свои требования, что вообще-то для него было несвойственно.

После этих слов, Николай вопросительно посмотрел на Розалию Марковну, которая уже благополучно вышла из состояния просветленного транса:

— Как печально, милый Савелий, слышать в ваших словах нотки недоверия к нашей кубышке. Это все потому, что вы у нас ничего не брали и совсем нам ничего не должны. А так, вы бы в полной мере испытали всю нашу нежную заботу о вашем кармане. Может оформим маленький, такой совсем малюсенький — премалюсенький заемчик? Это вам поможет в творческой работе над панно, которое должно отразить все то практически бескорыстное служение нашим согражданам, которому мы так пламенно посвящаем себя!

Розалия Марковна мерно и монотонно начала перечислять все виды крайне выгодных займов, постепенно расширяясь во все стороны, заполняя собой окружающее пространство, и вытесняя из сознания Саввы весь остальной реальный мир с его звуками, красками, запахами. Ему начало казаться, что больше нет ничего, есть только мерный голос смотрящей кубышки, и он ему повелевает взять займ, потому что так надо, потому что без этого нельзя, только взяв займ он выйдет на новый уровень бытия, который откроет ему сияющие горизонты еще больших новых займов, а потом еще больших, а потом... Грохот упавшего чего-то тяжелого, мгновенно вывел Савву из гипнотического состояния, и очень вовремя, потому что он уже реально начал подсчитывать сколько выгод он получит, если согласится на повышенный процент, который ему позволит получить огромную скидку при аренде парусно-моторной яхты.

— Коленька, ну что такое, ну как так можно, экий ты олух, прости господи! — Розалия Марковна явно была раздосадована тем, что ее подчиненный, неловким движением уронивший большой, в полчеловека ростом, вазон с цветочной композицией из пластика, прервал сеанс погружения в зыбь финансовых миражей. Именно звук от удара сосуда при падении и спас Савву от сладкозвучной сирены из «Щедрой кубышки».

— Розалия Марковна, как Вы это делаете, я сам чуть не оформил на себя займ! — Восхищению кредитного бригадира от виртуозной работы по разводу не было предела.

— Ой, Коленька, да полно тебе, давненько я уже не практиковала, — кокетливо махнула ручкой мастерица охмурения и поправила пышную прическу. — Но запомни, наркодилерам, бутлегерам и нам, кубыщникам, пользоваться своим же продуктом нельзя — это очень непрофессионально!

— Извините, что прерываю, значит так, я ничего у вас брать не буду, а на счет покраски я еще раз повторяю: прямо сейчас вы спишите половину суммы. Вам понятно?

Коля кивнул головой, подтверждая, что звуковые колебания дошли до его слухового аппарата, но, для того чтобы эти колебания воплотились в реальное действие, ему требовалось получить разрешение от начальницы.

Уловив вопросительный взгляд бригадира, Розалия Марковна только вяло махнула ему рукой, типа, а что делать, придется уступить давлению этого наглого шантажиста! Коленька тут же начал манипулировать со стойкой, на которой он ранее выводил информацию о несчастном должнике. Издали казалось, будто он с помощью языка жестов глухонемых объясняет электронному устройству, что от него требуется. Каждое его действие приводило к появлению каких-то изменений на голографической проекции. После полутора минут манипуляций в световом пятне появилась четырехзначная сумма долга, затем под суммой выскочила надпись «Списать 50%», бригадир ввел какой-то очередной код подтверждения, приложил палец, а затем заглянул в объектив камеры, как в дверной глазок. Сумма долга замерцала и уменьшилась в два раза.

— Вот, вы нам не верили, и это было неприятно! — Розалия Марковна, надула губки и обижено отвернула голову в сторону, при этом скосив глаза, чтобы увидеть, как на это отреагировал Савелий.

Савелий же просто не обратил внимания на актерский этюд и пошел к стене, чтобы шагами замерить ее ширину.

— Объем работ тут неслабый, чтобы успеть надо уже завтра начинать, желательно, чтобы как можно меньше тут ходило посторонних.

— Хорошо. Коленька, ступай и скажи ребяткам, чтобы они пациентов перенаправили на соседнее отделеньеце. — И добавила, уже обращаясь к Савве: — Может мы обсудим, что вы будете рисовать? Может какие-то наброски нам покажите?

— А вашему пахану вы будете потом наброски показывать, или стену?

— Ну что за глупые вопросики, Савелий, голубчик, мне конечно нужна стена, прости господи!

— Если до приезда пахана осталось четыре дня, то я не успею сначала сделать наброски, а потом перенести изображение на такую площадь. — Ответил Савва, показывая рукой на стену.

— Ой, а что же делать? — всплеснула руками Розалия Марковна. — Может мы тогда хотя бы просто обсудим? Итак, что я хочу здесь видеть...

Она долго, минут двадцать, вдохновенно рассказывала Савелию, какая это ответственность — рисовать панно для их кубышки, что оно должно стать высокохудожественным произведением искусства, ибо не достойно их кубышке иметь какую-то мазню на стене уездной хаты, куда ходят сотни уважаемых авторитетов, буквально каждый день!

Савва внимательно ее слушал, пытаясь выявить в этом мутном вербальном потоке хоть что-то полезное для работы.

— Извините, я уже осознал всю свою ответственность, а что конкретно изобразить?

— Ну откуда мне знать, я же не художник, вы же художник, вот и проявите свое творческое начало, так сказать, откройте свой незамыленный глаз и взволнуйте свежим отображением нашего скромного трудового подвига, удивите нестандартным воплощением в красках нашей щедрости и доброты, передайте весь этот пафос заботы о людях!

— Хорошо, — тяжело вздохнул Савва, он по своему опыту знал, что чем больше ему на словах предоставляют свободы творчества, тем значительней потом будут переделки и дольше станут выносить мозг, что он не так нарисовал. — Проявлю, удивлю, воспою в красках вашу незримую доброту.

— Вы просто умничка, — кокетливо улыбнулась ему Розалия Марковна и изобразила поцелуй. — Ой, ну совсем я с вами тут заболталась, а еще столько дел, столько дел! Я надеюсь, вы догадались, что краску вы берете свою?

— Краска у меня есть, только мне ее надо привезти из Овощной горки, и мне для этого нужна будет машина, если вы хотите, чтобы я, как можно быстрей, приступил к работе.

— Голубчик, а вы успеете?

— Поможете привезти краску и робота-рисовальщика, тогда успею.

— Ладно, по всем вопросам обращайтесь к нашему артельщику, прости господи, я его сейчас к вам отправлю, если он еще трезвый.

Савва только молча кивнул головой и пошел к дивану, который стоял у противоположной стены, чтобы немного отдохнуть в ожидании артельщика. Розалия Марковна, гордо, как императрица, вышедшая к поданным, чтобы согреть их нестерпимым жаром своего милосердия, удалилась во внутренние покои кубышки.

Оставленный наконец-то наедине с собой, Савва погрузился в творческий поиск. Ему сразу стало понятно, что надо искать какую-то аллегорию, и на ум тут же пришло несколько античных сюжетов, выполненных в классическом стиле великими мастерами 17-18 веков. Правда, он тут же подумал, что всеми героями, то есть главными положительными персонажами, в этих сюжетах, в основном, были мужчины, а вот все злобное, за небольшим исключением, было женского пола: Ехидна, Медуза Горгона, Сирены, Гарпии, Химера, Гидра, среди этого великолепия Минотавр выглядел как-то одиноко и даже жалко. После некоторых раздумий, Савелий вспомнил, что в принципе, к положительным образам можно отнести Афину, Афродиту и Артемиду и по мелочи всяких граций. Поскольку он сразу определил, что для успеха его затеи всю композицию надо строить вокруг аллегорического изображения смотрящей кубышки, то, исходя из ее реальной внешней обильности, грации отпадали сразу же! Ибо, решая задачу по полному списанию долга с однофамильца, нужно было тщательно избежать хоть малейшего намека на карикатурность в изображении Розалии Марковны. Насколько он помнил мифологию, Артемида была вполне спортивной особой, ибо выполняла обязанности богини охоты, а побегай по лесу с массой под центнер. Афродиту он тоже решительно отмел, потому как Розалия Марковна, скорее вызывала у него тошноту, чем любовь, а богиню тошноты, если таковая вообще была, Савва вспомнить не смог. Вот Афина, почему-то в его представлениях больше подходила для воплощения образа смотрящей: богиней Афина была серьезной, как никак отвечала за мудрость, а серьезные и мудрые люди не особо подвержены страсти к физической активности, и потому некоторая тучность тела будет и допустимой, и обоснованной.

Тут же в его сознании мелькнул известный сюжет о Самсоне, разрывающем пасть льву, изображенный Рубенсом. Он себе во всех краскам представил Розалию Марковну в образе Афины, разрывающей пасть аллегорическому изображению бедности, а верный Коленька запихивал в широко распахнутую глотку адского существа займы в виде пачек денег, чтобы окончательно ее, то есть бедность, победить. При всей заманчивости данного варианта, Савва все-таки решил не впадать в эклектичный маньеризм. Поэтому окончательно остановился на другом сюжете: с левого угла в ореоле яркого света парила Розалия Марковна в образе Афины в окружении своих сотрудников в виде феечек и эльфов. Они летели над серыми и скудными землями, где обездоленные людские существа тянули к ним свои слабые ручки в безмолвной мольбе о помощи. Порхающие благодетели щедро одаривали всех, над кем они пролетали, распыляя золотой дождь на головы просящих. И люди, получив дары, становились счастливыми и радостными, земля расцветала и превращалась в дивные поля и сады. А самые храбрые эльфы и феечки под чутким руководством Афины, разгоняли мрак, тучи и прочие напасти, спасая от них своих людских питомцев.

Савва не был абсолютно уверен, но почему-то ему показалось, что этот сюжет должен понравиться заказчику. А поскольку он, опять же, рисовал на заказ, то сам себя успокоил, что на самом деле летать никто не будет.

II

Машину сильно подбросило на ухабе. Сидевший за рулем Горошко громко выругался.

— Савва, ну что ты за человек? У тебя ближе русицы что ли не было? Ну это же надо в Теребиловку тащиться, там дорог со времен Мамая не было никогда! — Не поворачивая головы крикнул Савве Пупец, сидящий на переднем сиденье рядом с водителем.

— А типа у нас они есть? — Ответил за Савву Горошко.

— Не, ну все равно, тащиться в соседний уезд из-за какой-то фигни!

— Это тебе фигня, потому что топтунам только диктант сдавать, а мне, если не сдам в третий раз сочинение, если не уволят, то квартальной премии точно лишат!

— Диктант тоже надо еще написать, это только кажется, что все просто, а ты попробуй!

— Фигли его писать! Я что не писал, что ли? С первого раза на тройбан накатал!

— Ну тогда может за меня пойдешь сдавать?

— Ага, хрена тебе лысого! Только если ты за меня сочинение сделаешь!

— Ну уж нафиг!

— Ну вот тогда сиди и не мороси! — Отрезал Горошко.

— Слушай, ты же меня сам потянул с тобой поехать, типа за три часа обернемся, а теперь не мороси? — Пупец отвернулся к окну и обиженно засопел.

Савва рассеяно смотрел на мелькающий за окном электромобиля пейзаж и практически не слушал, как борцы с беспорядком переругивались, чтобы занять себя чем-то в дороге. Хотя Горошко все-таки, как показалось Савелию, был реально очень раздражен. А все, потому что трудно было дуболомам вписаться в рамки новых требований, направленных на повышение культурного уровня личного состава уездного Надзора. Поэтому полтора часа назад они завалились к Савве и поставили вопрос ребром: надо помочь Горошко победить в неравном бою с орфографией и пунктуацией, поскольку из-за малочисленности населения в поселке нет ни школы, ни специалистов в области грамматики. Савве стоило огромных усилий убедить начинающих филологов, что здесь он не помощник от слова совсем. Когда ему уже практически удалось съехать с темы, он потерял концентрацию, и на вопрос, а нет ли у него кого-то знакомого, кто владеет письменным языком на профессиональной основе, он ляпнул, что вообще-то нет. Была у него одноклассница, которая пошла в учителя словесности, и та работает за три девять земель в Теребиловке. Внезапно, Горошко схватил его за руку и в ультимативной форме потребовал ехать к Саввиной однокласснице в Теребиловке. Его напор был настолько силен и агрессивен, что тому ничего не оставалось делать, как подчиниться.

Робкие попытки художника убедить, что никуда ехать не надо, потому что они сами могут найти кого-то в сети и решить все вопросы по сочинению дистанционно, Горошко с негодованием отверг, ибо опасался, что об этой тайной операции может прознать отдел внутренней честности. И вот тогда ему будет очень стыдно перед руководством за свое поведение, потому что уже нескольких сотрудников Надзора, пойманных на списывании, заставили переписывать от руки по целой главе из документального романа «Суровые будни», посвященного крутым авторитетам Надзора из далекого героического прошлого.

И теперь из-за своего неумения категорично отказать Савва трясся на заднем сидении патрульной машины, вяло смотрел на мелькающий за окном пейзаж, и с тоской думал о будущей встрече с Митрохиной, она же учитель словесности, к которой он ехал с дуболомами. Он не виделся с ней лет пятнадцать, и за все это время не только ни разу не позвонил, но даже ни разу не поставил лайка на ее постах в Задушевнике, хотя несколько раз порывался это сделать. А вот теперь так запросто, как ни в чем небывало, явиться к ней... Он вспомнил ироничное высказывание своей бабушки, которая в подобных случаях приговаривала: «Ну что, целуйте меня — я с поезда!» Только что-то ему подсказывало, что поцелуев он точно не дождется.

Они учились вместе с пятого класса, ее родители переехали в уездный центр — отца перевели по каким-то служебным делам. Он до сих пор помнил, как у него перехватило дыхание, когда она впервые вошла в их класс... Потом были годы настоящей дружбы, которая со временем переросла в более глубокие чувства, и все шло к совместной семейной жизни, но потом произошло то, о чем Савва очень не любил вспоминать, то, что резко изменило его жизнь, грубо поломав все планы и надежды. Причем поломало настолько сильно, что он просто выпал на несколько лет из социума, оборвав все связи и затаившись, как в берлоге, в Овощной горке. Тогда же он вдруг открыл для себя живопись, как средство обретения внутреннего покоя, и это помогло ему ощутить некоторое душевное равновесие. Но встретиться с Митрохиной он в себе сил не нашел, он понял, что не сможет рассказать всю правду о пережитом крушении и объяснить, почему он пропал на несколько лет, поэтому тогда он принял решение, которое ему казалось самым правильным: оставить все как есть. И теперь он с тоской думал о предстоящей встрече. Хотя, вероятно, она уже вышла замуж и может даже вполне счастлива, и наверняка у нее есть дети, а он сейчас явится к ней призраком из далекого прошлого, и что дальше? А дальше будет скорей всего ничего. Они опять расстанутся и на этот раз, вероятно, уже навсегда. И от этих мыслей ему становилось еще хуже.

— Ну че, Клякса, куда тут дальше-то ехать? — обратился к нему Пупец и отвлек Савву от размышлений.

— Так, а я откуда знаю?

— В смысле, ты че, не знаешь, где твоя училка живет? — удивился Пупец

— Она не моя, и я не знаю, где она живет. Я тут ни разу не был.

— Да ну, я-то думал, ты так для понта нам свистишь, чтобы в Теребиловку не ехать. Ладно, сейчас спрошу вон у того деда, где здесь околоток находится, может коллеги подскажут. Горошко, притормози чутка!

Горошко молча остановился возле прохожего. Савве тут же бросилось в глаза, что обычно словоохотливый и бесшабашный дуболом был странно напряжен и даже как-то зажат.

После недолгих расспросов прохожего, выяснилось, что околоток находится буквально в 5 минутах езды прямо по улице. Через несколько минут их патрулька уже стояла перед входом в двухэтажный особняк, на кривом крыльце которого стоял дежурный дуболом и лениво грыз семечки, сплевывая лузгу на пыльную клумбу, разбитую рядом с крыльцом.

— О, Горошко, привет! Я смотрю, ты уже сидя ездишь? — Оживился дуболом, увидев представителей делегации, вышедших из машины. — А ты чего это здесь, на родину что ли потянуло?

— Да вот, приехали посмотреть, как вы тут живете. Ну привет, что ли?

И два дуболома в знак особой радости от встречи крепко обнялись.

Савва и Пупец с удивлением переглянулись, услышав, что оказывается Горошко был местным и соответственно прекрасно знал все здешние маршруты и школьных учителей.

— А это кто с тобой?

Пупец подошел к местному дуболому и протянул руку для приветствия:

— Пупенов Сергей, младший топтун

— Ну привет, а я Витя — вальяжно пожав руку, представился стоящий на крыльце дуболом, и небрежно продолжил:

— Ну слушаю вас, с чем пожаловали, гости дорогие?

— Зобов, ты в курсе, Гадюку как найти? — обозначил цель приезда Горошко.

— Ну как где, в школе, конечно, ты же не забыл, где она?

— Не забыл, мало ли, может она куда уехала? — В голосе Горошко прозвучала тайная надежда.

— Да куда она уедет, такая училка и здесь нужна. А тебе она чего сдалась? Совесть проснулась, извиниться решил? — Усмехнулся Зобов.

— Да пошел ты в задницу, Витек! — Огрызнулся Горошко.

— А чего это я пошел-то? Я что ли Гадюку к стулу пытался приклеить, и кнопки ей подкладывал? Я что ли? — Было видно, что Зобову доставляет явное удовольствие злить одноклассника.

Увидев покрасневшее лицо Горошко, и понимая, что их миссия на грани провала, Пупец решительно оттер Горошко в сторону:

— Витя, ну извини, не обращай внимания, проблемы у него, вот он и психует. — И чтобы наверняка снять весь возможный негатив у Зобова, он кратко пересказал тому историю с сочинением.

— Да, мужики, это вы круто попали. — Почесав в затылке, посочувствовал Зобов. — У каждого босса своя дурь, как не крути. Наш вот помешался на физподготовке, вашего на культуру пробило, зато судя по вашим круглым мордам, кроссы вы сдаете не часто.

— Еще не известно, что хуже! По мне так лучше три кросса сдать, чем один диктант!

— Пупец, какие тебе нафиг кроссы? Ты до финиша даже пешком не пройдешь. — В разговор вступил Горошко. — Короче, Зобов, кварталка на полу не валяется, ты мне с Гадюкой поможешь?

— О! А я-то чем помочь тебе могу?

— Ты же поселковый дуболом, неужели она к тебе никогда не обращалась, ведь наверняка просила помочь в чем-то?

— Вот представь никогда и ни разу! Она как была вся такая из себя правильная, вот такой же и осталась, к тому же она теперь школьный пахан. К ней сейчас и на хромой козе не подъедешь! Извини, Горох, сам, сам, сам. — Зобов очень конкретно жестами обозначил, что он в этом деле не помощник.

— Ну и хрен с тобой, сам, так сам. Поехали, — резко дал команду своим попутчикам Горошко и сел за руль патрульки.

Как только они все расселись, и машина снова поехала, Пупец, тут же задал вопрос, который его терзал с того самого момента, когда выяснилось, что Горошко уроженец Теребиловки:

— Горох, а что это за фигня такая? Оказывается, ты местный, дорогу знаешь, я че, как дурак, узнавал, как проехать к околотку? Ты и училку типа, как знаешь? Ты зачем нас с Кляксой сюда притащил?

Надо сказать, что Савву мучил этот же вопрос, он был возмущен до глубины души таким хамским поведением, и, честно говоря, очень тяготился предстоящей встречей с Митрохиной:

— Горошко, ты же сам мог договориться с учителем по сочинению, действительно, к чему весь этот спектакль?

Машина резко остановилась, Горошко повернулся к попутчикам, ни один из них еще не видел такого злого выражения лица.

— А вы че, надорвались? Он видите ли дорогу спросил у прохожего, а я и не просил, между прочим, а у тебя язык оторвался от натуги? А ты, Савва, чего батон крошишь? Сам же сказал, что она твоя одноклассница, что, в западло школьные годы вспоминать?

— Горох, ты чего завелся, во-первых, мы оба с дежурства соскочили, не дай бог, что случится, нам и сочинение твое не поможет, а во-вторых, в чем была проблема сказать, что ты из Теребиловки?

— Да похрен дежурство, ничего не будет, я с парнями из разъезда договорился, подстрахуют, если что. Да, я из Теребиловки, и что с того? Мне в яму с дерьмом легче нырнуть, чем сюда приехать!

И Горошко поведал им историю своего давнего противостояния с Гадюкой, она же учитель словесности и грамотности в местной школе. Все начиналось вполне типично: разгильдяй и двоечник, а также неформальный лидер класса Горошко, решил показать силу своего авторитета и заодно отомстить молодому учителю за, по его мнению, излишне придирчивое к нему отношение. В качестве орудия возмездия был выбран обойный гвоздь, но юный мститель не учел, что если стул выдвинуть из-за стола, чтобы можно было на него сесть, то тщательно установленный гвоздь просто упадет, что и произошло. Это еще больше простимулировало поиск более действенных способов досадить училке. Для начала он придумал ей обидное прозвище Гадюка, которое тут же широко распространилось в подростковой среде. Но как не изощрялся Горошко в своих пакостях, в этой войне он однозначно проигрывал, потому как двоек меньше не становилось, училка продолжала его доставать, а еще он, как зачинщик и агрессор, со временем лишился моральной поддержки со стороны одноклассников. Надо сказать, что Гадюка, хоть и была очень строгой и требовательной, но справедливой, потому очень скоро она расположила к себе основную массу учеников, завоевав их искреннее уважение. И то, что училка, нагло втеревшись в доверие к его одноклассникам, обнулила многолетний непререкаемый Горошкин авторитет, превратив его из лидера в изгоя, придавало его борьбе особый смысл. С его стороны это была война до победного конца: только полное унижение, после которого Гадюке пришлось бы с позором уехать из Теребиловки, могло бы считаться настоящей победой. И по его замыслу победную точку должна была поставить тщательно разработанная операция «Клей на учительском стуле». В ходе тщательных наблюдений, он установил, что обычно она садится на стул через десять минут после начала урока и сидит на нем минут пятнадцать пока спрашивает домашку, а потом ходит еще двадцать минут по классу, объясняя новый материал. Почти месяц он экспериментировал с эпоксидкой, подбирая состав таким образом, чтобы он застывал ровно через двадцать минут после соединения ингредиентов и нанесения на поверхность стула. Таким образом, если минут за пять до начала урока, успеть намазать клеем сиденье, то времени должно было хватить на то, чтобы намертво прикрепиться к стулу. Коварный план сорвался буквально в последний момент, когда в класс внезапно зашла паханша уездного обрпросвета. И тут Горошко понял, что, увлекшись разработкой операции, он не обратил внимания на объявление о том, что планируется открытый урок с присутствием не только школьного пахана, но и кого-то из уезда. Статная дама в сопровождении школьного руководства чинно вошла в класс и со словами, обращенными куда-то в пустоту: «Вы не возражаете?» — уселась за учительский стол, на приведенный в боевое состояние стул. Ну а кто бы ей возразил? Только спустя пару минут Горошко осознал всю глубину провала, но в охватившем его оцепенении он не смог ничего ни придумать, ни тем более сделать, чтобы избежать катастрофы...

Скандал был жуткий. Надо признать, что состав клея, тщательно подобранный и проверенный, не подвел: стул удалось оторвать от седалища паханши только в результате энергичных усилий школьной администрации, к которой присоединился мобилизованный на подмогу физрук. В результате стул удалось отделить только с частью прилипшего платья, что привело к образованию огромной пробоины чуть ниже ватерлинии, но в отличие от Титаника, в первую очередь пошел ко дну не корабль, а айсберг, то есть виновник катастрофы, которым был Горошко. Самое обидное, что его бывшие приятели фактически сдали его в ходе оперативно-розыскных мероприятий, организованных по горячим следам. Уездная паханша, в отличие от Гадюки, которая почти два года стойко выдерживала все пакости малолетнего хулигана, оказалась дамой крайне мстительной, и настаивала на рассмотрении дела в уездной терочной хате. Горошко-старший, который в то время служил полупаханом в теребиловском Надзоре, быстро разузнал, что в этом случае его отпрыску светит изучение школьной программы в специальном заведении, где созданы все условия, чтобы в течение примерно трех лет, не отвлекаясь от процесса, восполнить пробелы в образовании и воспитании. И все бы ничего, но только в этом случае карьере Горошко-старшего в Надзоре должен был прийти тот самый пушной зверек, который по народным приметам всегда приходит в тяжелую минуту. Причем, в данном случае он придет не один, а с отступом в начале строки.

Вот тут и был найден компромиссный вариант действий, который спас карьеру отца, в полной мере удовлетворил уездную паханшу, и избавил сына от посещения терочной хаты. Горошко-младшего Горошко-старший нещадно выпорол своим форменным кожаным ремнем на глазах у пострадавшей стороны и узкого состава свидетелей. После экзекуции паханша снизошла до общения с наказанным, сказав, что тому крупно повезло, что ни в одной соцсети не появилось фотографий происшествия со стулом, а иначе она не проявила бы такого милосердия. Милосердие — ни милосердие, а несколько дней Горошко-сын сидеть не мог, а потому присутствовал на уроках исключительно стоя, что окончательно превратило его в объект издевательских насмешек. Но деваться было некуда и он в полной мере испил чащу своего позора. Только одна Гадюка встала на его защиту, и тогда он понял, что такое великодушие, и от этого ему стало невыносимо стыдно, что он был таким подлецом.

— Через месяц примерно мы закончили школу, и я сразу же уехал в школу младшего состава Надзора. Мне еще несколько лет каждая тварь в этой дыре вопрос задавала, типа, а чего это я опять стою? Так достали, что пришлось в другой уезд переехать.

В машине на несколько минут повисла тягостная тишина.

— Горошко, ну ты и дебил, хоть ты мне и друг. Это же надо было так заморочиться! Я понимаю, что у тебя батя дуболомом тут служил, и ты весь такой на мурмулях рассекал, но с головой-то надо дружить? Ты чего, блин, устроил-то? — Первым нарушил молчание Пупец.

— Не спорю, фигню устроил. Савва, а ты чего молчишь?

— А что говорить, ты вот после всего этого сейчас на что надеешься?

— Я же тебя за язык не тянул. Ты сам предложил, вот я и подумал, что ты с ней перетрешь и мы тему закроем.

— Я-то перетру, если она меня вообще слушать будет, мы с ней около пятнадцати лет не виделись! Но сочинение тебе нужно, а не мне. С этим что делать?

— Ну что, что, — скажи, что надо не мне, а вот ему. — И Горошко ткнул пальцем в сторону Пупца.

— Офигенно ты придумал! А я-то еще гадаю, чего это он меня с собой так уговаривал поехать! Горох, да ты походу отмороженный на всю голову! Типа, если дело вскроется, то я буду крайним, а если все прокатит, то тебе кварталочка капнет? — Искренне возмутился Пупец.

— Кстати, а ты уверен, что Митрохина сама не сообщит в Надзор? — Савва подумал, что за последние пятнадцать лет она могла сильно и непредсказуемо измениться.

— Она не сдаст, если согласится. Она никогда никого не сливала, за что ее и уважали. Да и вообще, тут другой уезд, если особо не болтать, то все будет нормуль.

— Горох, ты знаешь, но разводить в темную — это западло, и подставлять за себя кого-то тоже не по-пацански. — Пупец, настолько был возмущен ситуацией, что раскраснелся как помидор

— Василий, я соглашусь с Сергеем. Если вы действительно хотите что-то решить с сочинением, вам надо все и сразу ей рассказать, только в этом случае что-то может получиться. — Савва как-то незаметно для себя перешел на холодный официальный тон, благодаря чему удалось подчеркнуть твердость его позиции по данному вопросу.

— Да, Савва, я тебя понял. Мне стыдно ей на глаза показываться, а тем более просить о чем-то! Вот, хотел как-то выкрутиться. Короче, не дай бог, кто-то из вас что-то спалит об этом, языки вырву!

— Ты смотри, мы какие тут грозные сидим! Вот чуть под себя со страха не сходил. — отозвался Пупец. — Прямо, его батя выпорол, вот проблема! Некоторых каждый месяц пороли, когда за дело, когда для профилактики, и ничего, выросли и людьми стали. Горох, мы еще долго стоять тут будем?

— Ладно, поехали назад, хрен с этой кварталкой.

— Мы ехали столько времени, чтобы просто развернуться и даже не попытаться? Это просто глупо! Если ей все рассказать, как есть, она наверняка поможет. — Савве вдруг остро захотелось увидеть Митрохину, он ясно ощутил, что другой возможности просто не будет, и как бы ему не было сложно встречаться после стольких лет расставания, но если сама судьба ведет, то глупо ей сопротивляться.

— Горох, ну в самом деле, давай подкатим, да — да, нет — нет, чего мы теряем? — Пупец поддержал Савву.

— Ладно, давайте попробуем.

Горошко завел машину и поехал к школе. Остаток пути сборный экипаж патрульной машины проехал в полной тишине.

Школа находилась почти в самом центре поселка, через площадь от хаты поселкового смотрящего. На этой же площади находился местный дом культуры, который представлял собой здание в традиционном стиле с колоннадой на входе и барельефом на тему созидательного труда над двустворчатой дверью, ведущей в темное фойе. Школа же выглядела гораздо более современной по сравнению с остальными постройками, выходившими на главную площадь. Вероятно, сказывался недавний ремонт. Несмотря на летние каникулы, на школьном дворе было весьма оживленно. Несколько детей самого разного возраста бегали по полю для мини-футбола в тщетной надежде догнать и укротить пестрый мяч, который, казалось, жил своей жизнью. Двое пожилых мужчин возились с тренажером, пытаясь то ли починить его, то ли демонтировать. Еще несколько женщин мыли наружную часть окон первого этажа.

Горошко вышел из машины и неуверенно сделал пару шагов к воротам, ведущим на школьный двор.

— А че так неуверенно? Смелее, смелее, — не удержался от ехидного замечания Пупец.

Горошко, не поворачиваясь к машине, показал коллеге сжатый кулак с отогнутым средним пальцем, который наглядно передавал его отношение к услышанной реплике.

III

Савва лежал на жесткой кровати в поселковом доме приюта, куда его на ночевку разместили стараниями Митрохиной, она же — пахан теребиловской школы. Вчера все как-то затянулось допоздна, поэтому участники экспедиции коллегиально решили возвращаться завтрашним утром. Дуболомов разместили в околотке, в пустой камере предварительного задержания, которую за ненадобностью переделали в гостевую. Савва по понятным причинам там переночевать не мог. Пришлось воспользоваться помощью школьного пахана. До отъезда было еще минут сорок, и Савва лежал уже одетый и готовый к отъезду, глядя в потолок и прокручивая в голове все детали вчерашней встречи.

Савва пошел вместе с Горошко. Во-первых, чтобы проконтролировать, что тот не смалодушничает и не станет врать и изворачиваться, а во-вторых, он очень хотел ее увидеть.

Они столкнулись в коридоре, где Митрохина распекала каких-то мужиков за недолжное старание в ремонте школы и подготовке ее к новому учебному году. Она при этом не орала, как потерпевшая, она говорила тихо, но очень жестко. Каждое слово, попадая точно в цель, вызывало острые моральные страдания у воспитуемых, что отражалось на их скорбных лицах. Внезапно Митрохина повернулась в их сторону. Савва вздрогнул: такого пронзительного острого взгляда он еще никогда не видел. Не сказав ему ни слова, она перевела взгляд на стоявшего рядом Горошко, который от волнения покрылся испариной и побелел на столько, что мог бы слиться со стеной коридора. Митрохина улыбнулась ему уголками рта:

— Вася, добрый день, рада тебя видеть. — Это прозвучало очень искренне.

— Добрый день, Ольга Александровна. Я тоже рад вас видеть. Тут дело у меня есть небольшое.

Митрохина отпустила страдальцев, которых только что распекала за нерадивость, с напутствием воспользоваться данным им шансом исправиться и изменить отношение к делу.

— Пойдем ко мне в кабинет, там расскажешь. — Пригласила она Горошко, при этом не глядя на Савву, и делая вид, что того вообще в школьном коридоре нет. На всякий случай Савва пошел следом, но дверь кабинета перед ним решительно закрыли.

Он потоптался в небольшой приемной, где за столом секретаря сидел белобрысый мальчик лет семи и очень старательно пытался что-то нарисовать цветными карандашами на большом листе ватмана, который накрывал почти весь стол.

Савва не знал, что ему делать и куда идти. На всякий случай он решил подождать Горошко в приемной и уселся на стул. От нечего делать он стал подглядывать за ребенком, пытаясь понять, что тот рисует. Но с его позиции было очень трудно разглядеть лист, лежавший на столе. И минут через десять Савва не выдержал и заговорил с мальчуганом:

— Привет, а что ты рисуешь?

— Привет, мама сказала мне рисовать дуб у Лукоморья. — Мальчик плохо выговаривал букву «Р», поэтому Савва слегка улыбнулся, услышав его ответ.

— А где мама?

— Мама занимается работой, а мне сказала сидеть и тут рисовать.

Савва понял, что его самые пессимистичные ожидания оказались самыми реальными. Собственно, он и не ожидал чего-то позитивного от этой встречи, но холод на уровне абсолютного ноля, который он ощутил при встрече, теперь стал более понятен: Митрохина давно жила своей жизнью, в которой ему не было места. Странно, а на что он надеялся? Спросил Савва сам себя. Вопрос был конечно риторическим.

— А хочешь я тебе помогу нарисовать?

— А ты умеешь? — С легкой опаской спросил у него ребенок.

— Чуть-чуть умею. — Улыбнулся Савва. — Это что у тебя?

— Это котик, который по цепи ходит и песенки поет.

— А где тогда сама цепь?

— А нет ее, котик не хочет больше по ней ходить, он устал уже.

— А ты это откуда знаешь?

— Он мне сам сказал, кот же ученый, он говорить может.

— А почему у него три глаза?

— Потому что он волшебный, а все волшебные котики с тремя глазами.

— Интересно, я даже не знал этого.

— Вот, теперь ты знаешь.

— А давай ты мне будешь говорить, что рисовать, а я буду это рисовать?

— Давай, а то я уже устал. — С видимым облегчением согласился мальчуган.

Тщательно выполняя инструкции знатока волшебной флоры и фауны, Савва воплощал его идеи на белой плоскости листа бумаги. Очень скоро волшебный дуб приобрел свой величавый вид двухсотлетнего дерева. Кот стал более пропорционален в телосложении, хотя голова из-за третьего глаза была чуть больше, чем у обычных кошек, но Савва решил, что в данном случае можно было пренебречь реализмом в пользу сказочного сюжета, тем более кот ученый, а следовательно больший размер головы вполне оправдан. Трава, небо, солнце и облака особого труда не составили, и они их рисовали в четыре руки. Вот образ русалки вызвал у Саввы определенные вопросы. Ему потребовалось некоторое время, чтобы убедить своего коллегу, что у настоящих русалок рыбных хвостов не было, иначе она никак не сможет сидеть на дереве. После недолгого раздумья и колебаний, соавтор художественного произведения согласился и попросил, чтобы тетя — русалка была красивой, как его мама.

Савва взялся выполнить это пожелание и, достав из глубин своей памяти образ Митрохиной времен далекого и счастливого совместного прошлого, стал воплощать его в русалочьем обличии. Единственное, что волосы он изобразил светло-соломенного цвета. В то время, когда они общались, Митрохина волос не красила, а потому ходила со своим натуральным цветом — темно-русым. Впрочем, и сейчас она краской для волос не пользовалась, только цвет потускнел и стал каким-то невзрачным.

Буквально через полминуты, после того как они закончили свое эпохальное полотно и вместе, с явным удовлетворением, разглядывали то, что получилось, распахнулась дверь паханского кабинета и оттуда вышли Горошко и Митрохина. Судя по довольному и раскрасневшемуся лицу Горошко, это время прошло для него не зря. Савва поднялся было на встречу Митрохиной, но ее все тот же холодный и пронзительный взгляд буквально оттолкнул его назад. В это же время в приемную забежала молодая женщина в синем рабочем халате, надетом поверх цветастого платья.

— Ольга Александровна, извините пожалуйста, мне Лешеньку не с кем было оставить, я его с собой взяла, он тут посидит еще немножко, пока мы все не закончим?

— Света, конечно, пусть посидит. У вас просто чудный ребенок. А что это ты нам нарисовал? — Митрохину привлек разукрашенный лист ватмана.

— Это дуб у Лукоморья.

— Ты все это сам нарисовал?

— Мне вот этот дядя помогал. — Мальчик показал на Савву.

Митрохина подошла ближе и взяла ватман, чтобы лучше рассмотреть рисунок. В какой-то момент ему показалось, что она бросила незаметный взгляд в его сторону и он был уже чуть теплей.

— Ольга Александровна, спасибо вам огромное! Поедем мы, пожалуй, поздно уже. — Засобирался в обратный путь Горошко.

— Нет, Вася, уезжать тебе еще рано. Давай ты все напишешь, как мы с тобой обсудили, а потом дашь мне проверить ошибки. Давай, иди в класс словесности, там открыто и никто мешать не будет. — Митрохина была непреклонна в своем решении повысить уровень грамотности бывшего ученика и тому ничего не оставалось, как подчиниться.

— Я тогда пойду ждать в патрульку? — Савва решил согласовать план действий с Горошко.

— Да, Савва, ждите меня там, и намутите с Пупцом чего-нибудь на ужин?

Митрохина, пожелав удачи Горошко и еще раз напомнив, что ждет его с готовым сочинением, полностью игнорируя Савву, вернулась к себе в кабинет.

— Спасибо вам огромное, что порисовали с Лешенькой! У вас такой рисунок получился, прямо настоящая картина! — Бросилась благодарить его мама ребенка, когда Савва направился к двери в коридор.

Он в ответ рассеяно кивнул головой. С одной стороны, этот мальчик не был сыном Митрохиной, с другой стороны — это ничего не меняло.

Творческие муки Горошко благополучно завершились только уже поздним вечером или ранней ночью, смотря как провести границу между этими частями суток. Именно тогда и появилась идея перенести выезд на следующее утро. Савва прикинул, что если они поедут в восемь утра, то он наверняка успеет к десяти, когда к нему подъедет машина из Кубышки за краской и роботом-рисовальщиком, и согласился с этим предложением.

В дверь неожиданно постучали. Савва удивился, но крикнул, не вставая с кровати:

— Заходите, открыто.

Номер был обустроен таким образом, что с того места, где стояла кровать, дверь была не видна, поэтому, когда в поле зрения Саввы появилась Митрохина, он настолько смутился, что смог только приподняться и сесть на краю кровати. Она села напротив, в кресло у небольшого столика. Что-то особенное было в ее облике, и Савва не сразу понял, что изменился цвет волос — он стал светло-соломенным, как он вчера нарисовал у русалки.

— Зачем ты приехал?

— Я хотел тебя увидеть.

— А что стряслось? Пятнадцать лет не хотел, и вдруг захотел? — Она говорила тихо, но жестко, пристально смотря на него прищуренными стального цвета глазами. Глядя в ее суженные глаза и испытывая крайне неприятное чувство обреченности, Савва понял, почему Горошко дал Митрохиной именно такое прозвище.

— Я давно хотел к тебе приехать.

— Ну отлично, приехал, увидел, себя показал. Дальше что? — Именно легкая насмешка, которая звучала в ее голосе больше всего задела Савву.

— Я не знаю, что дальше.

— А я знаю, что будет дальше. А дальше ты уедешь и продолжишь себя жалеть, что жизнь вот так несправедливо с тобой обошлась. Этакий рыцарь печального образа, который убежден, что его проблемы самые проблемные.

— Не надо так говорить, ты же прекрасно знаешь, что случилось.

— Знаю, хотя слышала разные версии. И очень хотела тебе помочь, я металась по всей губернии, пыталась тебя найти, почему-то думала, что нужна тебе. Я два года добивалась от твоих родителей твоего адреса, я завела аккаунты во всех соцсетях, я каждый день ловила все комменты и лайки, в надежде, что ты хоть как-то проявишься. А потом мне наконец дали твой адрес в Овощной горке. И знаешь почему я не поехала туда сразу же? Потому что твоя мама, когда давала мне этот адрес, призналась, что за все это время ты ни разу, ни разу! не спросил обо мне. И вот теперь, ты просто берешь и приезжаешь. Зачем?

Она встала с кресла с явным намерением уйти.

— Подожди! — Савва вскочил с кровати. — Я приехал, потому что люблю тебя и не было ни одного дня, что бы я не думал о тебе. Прости меня, я очень виноват перед тобой.

— Простить, чтобы что?

— Чтобы мы больше не расставались.

— Савва, не знаю, а есть ли в этом смысл? Мне надо подумать. — Митрохина на этих словах пошла к выходу.

— Подожди, что с твоими волосами? Извини, дурацкий вопрос, просто еще вчера вечером они были другого цвета.

Она остановилась, и вполоборота пристально посмотрела на Савву.

— Я давно хотела их покрасить и сегодня утром наконец это сделала. Почему это так для тебя важно? А тебя не волнует, что еще вчера вечером я хотела разорвать тебя на кусочки, уничтожить, сжечь и развеять пепел по ветру? — Говоря это она сделала несколько шагов к нему, держа руки со сжатыми кулаками перед собой.

— А сегодня утром?

— А сегодня утром, — она замолчала и глубоко задумалась, и после почти минутной паузы продолжила. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, и не хочу с тобой расставаться.

— Почему?

— Савва, ты дурак? Потому что я тоже тебя люблю, и все эти годы, что ты прятался по медвежьим углам от самого себя, я тебя любила и ждала.

— А теперь?

— А теперь я устала ждать и пришла к тебе сама. И не хочу тебя никуда отпускать.

Савва увидел, что ее глаза полны слез, и он вдруг вспомнил старую сказку, которую ему в детстве рассказывала бабушка о молодом принце, который, когда потерял свою возлюбленную, заковал сердце в железные обручи, чтобы оно не разорвалось от горя пока он ищет принцессу. И вот сейчас он увидел, что принцесса тоже заковала свое сердце в такие же обручи и они прямо на его глазах стали разрываться, но уже от радости обретения своего любимого. Он подошел к ней и положил руку на плечо, и она прижалась к ней щекой.

— Я все эти годы читал каждый твой пост во всех соцсетях, и я был уверен, что у тебя все хорошо. Поэтому и не спрашивал о тебе у родителей.

— Ты все-таки дурак. А что мне надо было писать в соцсетях, которые читали ученики, их родители и начальство?

— Я думал, что ты давно замужем, что у тебя семья, просто не выносишь личную жизнь на публику. Мне казалось, что ты счастлива, и я не хотел оказаться тенью прошлого, ворваться в твою жизнь, все испортить, разрушить. Если бы я знал...

— Савва, ну ты же мог хотя бы попытаться все узнать. Да просто проявить инициативу и мне написать. Сделать хоть что-то! Все-таки не Василиса Прекрасная на сером волке скачет за Иваном-царевичем, а наоборот?

— Оля, я думал, что так будет лучше для тебя, если я не буду тебе морочить голову своими проблемами, а потом, зачем тебе нищий художник?

Она взяла его за руки и посмотрела чуть снизу прямо в глаза, но это был другой взгляд, там не было стального холода, он ощутил всю ее беззащитность, страх разлуки и огромную любовь.

— Откуда ты знаешь, что для меня лучше? Откуда ты знаешь, что мне надо? Ты ушел в себя и превратился в сухой желудь и решил, что все, кто тебя любил и знал, стали такими же.

— Оля, я действительно высох и перегорел, я стал другим, не таким, как раньше. Я больше всего боялся, что буду просто изводить тебя своей депрессией, поэтому прятался и боролся с собой, с желанием тебя увидеть. Наверно это было глупо, но тогда я не мог по-другому. — И увидя в ее глазах немой вопрос, он тут же добавил: — Я тебя люблю и любил все эти годы и дальше я буду любить только тебя, но я не хочу, чтобы тебе было хуже из-за меня.

— Глупый, хуже, чем было все эти годы, уже не будет, Василиса Прекрасная почти превратилась в злобную Бабу-Ягу. Ты нужен мне, я не могу без тебя, не бросай меня больше... — Последняя фраза прозвучала с такой жалостью и надрывом, что у Саввы навернулись слезы. Обругав в душе самого себя последними словами, он крепко ее обнял и с трудом проглотив комок, который мешал ему говорить, ответил:

— Я никогда тебя не брошу, мы всегда будет вместе.

— Правда?

— Правда. Я сегодня еще уеду, мне надо спасти одного человека от упырей из Кубышки, и мы опять увидимся.

— А хочешь я к тебе приеду?

— Конечно хочу, правда у меня такой бардак, что убраться я все равно не успею.

— Ну и пусть, это не повод к тебе не ехать.

Через несколько минут с улицы раздался звук патрульной сирены, которая обозначила, что пора ехать обратно. К Саввиной радости дуболомы не стали подниматься к нему в номер, потому что их появление в этот момент было совсем неуместным.

Уже потом, когда они ехали обратно, Савва мучительно думал о том, изменил ли он подлинную Митрохину, когда вчера нарисовал русалку с чертами ее лица, или нет? Слишком разительным был контраст между вчерашней встречей и сегодняшней. Вроде бы он рисовал то, что просил ребенок, то есть, в принципе, на заказ, но что-то его смущало во всей этой истории. А тогда, если бы не его вмешательство, то этим утром было бы все так же? Пришла бы к нему в этом случае Ольга, состоялся ли именно такой разговор или они расстались бы окончательно? И самый главный вопрос: действительно ли она его так любит, и это та любовь, которая идет от сердца, или она просто возникла под воздействием его дурацкой силы? То есть мог ли он исказить настоящую Митрохину, наделив ее чувствами, которые на самом деле соответствуют его желаниям, а не тому, что реально чувствовала бы она? И в этом случае, чем эта фальшивая нарисованная любовь лучше любого мобильного приложения, в котором искусственный интеллект может общаться, выражая любые эмоции по установке пользователя? Савве от всех этих тяжелых раздумий стало невыносимо больно. Вероятно, он вмешался в личность очень дорогого ему человека и без его ведома изменил ее, и еще непонятно до конца, как именно и насколько сильно. И очень может быть, что это уже не та Ольга, которую он знал когда-то, и которую до сих пор любил. Если он действительно невольно ее преобразил, что теперь делать дальше? А дальше он в любом случае должен нести ответственность за то, что натворил. Он вспомнил ее глаза, когда она просила не бросать ее больше. И какая разница, ее стремление больше не разлучаться было нарисовано им или было выстрадано ей. Он не мог из-за своих тупых ошибок опять причинить ей боль. Теперь они всегда будут только вместе.

Сделав вывод, что действие его силы не предсказуемо, Савва твердо решил, что портреты писать он больше не будет ни при каких условиях. И вдруг его пронзила страшная догадка:

— Горошко, ваш уездный надзиратель ведь уже долго у нас служит?

— Ну, больше пяти лет, скоро должны на повышение забрать, в губернию.

— А он давно вам диктанты задает?

— Да нет, почти месяц назад все началось, вот прямо на следующий день после его юбилея.

Савва закрыл глаза от мучительного ощущения угрызений совести. Он представил себя дебилом-великаном, который, попав в страну гномов, своей дурацкой силой крушит все вокруг себя. Как хорошо, что он не стал рисовать рыбий хвост у русалки...

Глава 10

Был уже поздний вечер. Силин сидел в одиночестве в столовой «норы» и погруженный в глубокие раздумья пил чай. Он раз за разом прокручивал все, что увидел сегодня в парке, на том месте, где когда-то стоял комбинат. Он чувствовал, что месторождение пива и удивительная часовня — это явления одного порядка. Но что их связывало, кроме их необъяснимой странности и нереальности? Он был готов к каким-то нестандартным, но все же объяснимым хотя бы с точки зрения здравого смысла и законов физики событиям и явлениям, но не настолько же нестандартным... Он был уверен, что если собрать как можно больше нетипичных происшествий и выявить, как они связаны между собой, то это поможет выйти на то, каким образом исчез комбинат. А самое главное, будет понятен мотив, и тогда уже дело техники установить виновника или группу лиц в сговоре. Но каким образом связаны между собой нелегальная добыча пива и живые фрески в часовне? Что их может объединять кроме локации? Ну ладно эти два объекта, а как связать уездного надзирателя, поехавшего на культуре и внезапно преобразившегося из овоща в абсолютного победителя олимпиады подростка? Силин чувствовал, как медленно, но верно закипает его мозг.

— Добрый вечер, молодой человек. — В столовую зашел своей обычной шаркающей барсучьей походкой Цезарь Соломонович:

— Говорят, Вы хотели меня видеть, чтобы высказать свое суровое негодование? — В его голосе читались явные нотки насмешки.

— Добрый вечер, Цезарь Соломонович, — Силин испытал легкую досаду, что кто-то прервал его мыслительный процесс, к тому же весь его утренний негатив уже был вытеснен из сознания последующими событиями дня.

— Вы знаете, есть более важные дела, чем заниматься розыгрышами из репертуара пятиклассников. Мне нужно максимально задействовать ваших сотрудников, будем копать и просеивать выкопанное, по крупице собирая все детали. По-другому не получится.

— Михаил, Вы, конечно, мастер образного слова, но я бы хотел все-таки понять, что вам надо хотя бы для того чтобы привлечь тех, кого нужно.

— Хорошо, я сейчас все объясню, пойдемте в рабочую комнату, так будет нагляднее.

Старик молча кивнул головой и Силин, быстро допив уже остывший чай, пошел в кабинет к стене, которая была вся заклеена большими белыми листами.

Он как мог нанес на схему дополнительных три эпизода, которые стали ему известны сегодня, но они так и оставались несвязанными между собой черными кругами. Он кратко изложил все, что видел сегодня в парке, только информацию о часовне максимально сократил, опустив практические все то, что его там поразило. Цезарь Соломонович очень внимательно слушал, задавая крайне серьезным тоном уточняющие вопросы, избегая своей привычной насмешливости. Силин видел по его лицу, что его рассказ крайне озадачил старика.

Дослушав Силина, он тут же продолжил сам:

— Рисуйте на этой схеме еще один круг. Я сегодня выезжал на место происшествия, это ваш случай, однозначно.

— И что за происшествие?

— Если бы сам не видел, я бы подумал, что местные дуболомы объелись мухоморов. Это просто из ряда вон! На границе с соседним уездом появился огромный дуб! А на нем, блин, кот ученый, только он не песню заводил, а, зараза такая, матерные частушки орал во все горло!

— А русалка на ветвях сидела?

— Миша, вот вам смешно, а мне нет! Каким-то образом этот говенный дуб вырос прямо на административной границе и пока идиоты — дуболомы из двух уездов два дня выясняли, кто же должен с этим разбираться, все окрестные деревни прознали о нем и уже по сто раз кота отсняли и фотки вместе с видосами выложили в соцсети!

— Цезарь Соломонович, что вы так переживаете, подчистите в интернете, как будто ничего и не было, да и все.

— Если бы это было так просто! Несколько сотен людей видели все это безобразие своими глазами, причем они же ходили не по одному, а сразу толпой, а потому у каждого очевидца есть свидетель и не один, который подтвердит, что они действительно видели говорящего кота! Поэтому пришлось тщательно внедрять уездному смотрящему идею, что это инсталляция, посвященная творчеству великого поэта, сделанная в целях развития местного туризма, а кот — просто искусно сделанный робот. Но распространить официальную информацию, это ладно. А вот как объяснить, почему эта мохнатая тварь орала не стихи Пушкина, а матерные частушки? Вы представляете, что это такое переозвучить столько видосов в сети?

— Я думаю, что Вы с этим отлично справились, потому что ничего особо не разошлось. По крайней мере, мне никто не переслал.

— В этом и есть суть нашей работы. Живой говорящий кот поставил бы всю страну на уши, а уездная инсталляция кого интересует!

— Так может кот и в самом деле был механической игрушкой?

— Смотрите сами! — Цезарь Соломонович достал из кармана мобильник и спроектировал на бумажную стену видеоизображение. Силин увидел могучую крону многовекового дуба, на толстой ветке которого сидело мохнатое недоразумение, действительно похожее на кота, только с непропорциональными лапами и мордой. Кот сидел, развалившись на ветке и с еле уловимым кошачьим акцентом орал частушку:

— По реке плывет топор

Из села Чугуева,

Ну и пусть себе плывет

Железяка х…ва!

После того как кошачеподнобное существо проорало последнюю строчку, за кадром раздался радостный гогот, различные выкрики и даже аплодисменты. Кот помахал публике лапой и стал умываться. На этом видеозапись закончилась.

— А цепь уперли что ли? — Не удержался от вопроса Силин.

— Какую цепь? При чем тут цепь?

— Ну как какую, златую, по которой кот ходить должен.

— А ну да, цепи не было изначально. Это точно, мы проверили. А вот как в чистом поле возник вековой дуб, это вопрос посложней, чем куда делась цепь!

— Вот смотрите, у нас уже пять необъяснимых происшествий. Сколько их еще может быть неизвестно, наверняка этими дело не ограничится. Нам надо каждое тщательно проработать, выявить все обстоятельства, все детали, всех людей, как-то засветившихся там. Пока между ними очевидных и явных связей не прослеживается, поэтому надо искать любые зацепки, чтобы такие связи найти.

— Я прекрасно понимаю, что надо делать. Но мои сотрудники не нюхачи, они люди другого склада, которые решают иные задачи.

— Цезарь Соломонович, выбора у нас нет — будем работать с теми, кто есть. Тем более уж с анализом больших массивов данных они должны уметь работать.

— В принципе, должны, хотя последние несколько лет они больше в настольный теннис гоняли, пока иишка за них отдувалась. — Старик эту фразу произнес таким тоном, что Силин ее расценил как принципиальное согласие с его стороны. И это было весьма кстати, он не хотел привлекать к такой сложной работе через административное принуждение. Он не боялся скрытого саботажа, но не хотел тратить крайне ограниченное время на борьбу с ним.

— Кстати, если есть какая-то возможность воспользоваться искусственным интеллектом, то вероятно нам это поможет?

— К сожалению, вынужден вас разочаровать, это так не работает. Мы его будем дольше настраивать и обучать. В ситуациях значительной неопределенности и многовариантности иишка будет не так эффективна. Вот когда мы хотя бы на одном эпизоде выявим, что надо искать, тогда может что-то и получится.

— Я вас понял. Завтра утром надо будет провести установку для ваших сотрудников. Надеюсь, что им будет не так сложно понять, что нужно сделать.

— Хорошо, я могу привлечь человек пять, от которых пользы будет больше, чем вреда, но, честно говоря, я бы не советовал их посвящать во все детали нашего расследования, уровни доступа к гостайне должны соблюдаться, особенно это касается личного участия того, кто именно вас сюда направил. И о пропавшем объекте у большинства сотрудников только самые общие представления. Поэтому по всем вопросам, связанным с комбинатом, очень прошу, — только ко мне.

— Договорились.

— Вот и славно, завтра во сколько?

— Давайте в восемь утра.

— Извините, но у нас рабочий день с девяти.

— Отлично, пораньше соберемся, чтобы в девять уже начать работать.

Цезарь Соломонович молча набрал в телефоне сообщение для сотрудников о времени сбора завтрашним утром и подошел к выходу из комнаты. Уже в дверях он обернулся и спросил у Силина:

— Кота во сколько лучше доставить сюда для допроса?

— Вы что кота изъяли с места происшествия, а как же инсталляция?

— Конечно изъял! Какая к черту инсталляция, еще пара дней и там просто массовое паломничество началось бы! Ладно, если бы эта тварь что-то приличное декламировала, ну так некоторые безумные онижематери детей с собой тянули на говорящего котика посмотреть.

— А где он сейчас?

— Я его в ветлебницу до утра пристроил. Анализы взять, осмотреть, заодно от блох обработать, мне тут только насекомых не хватало.

— Так, а мне он зачем нужен? Я не особо люблю матерные частушки.

— Я, признаться, тоже. Но, знаете ли, этот кот не только поет, он говорит не хуже нас с вами. Вполне себе складно. Даже разумно, что отличает его от простого попугая.

— Ясно, кота надо будет доставить не раньше десяти. Кстати, я добыл образец жидкости из пивного месторождения, можно будет сделать анализ где-нибудь?

— Где-нибудь можно, ладно, я пошел, устал за день, надо отдохнуть. Да и вы не засиживайтесь, мыслительная работа любит свежие мозги.

Старик кивнул Силину и, выйдя в коридор, плотно закрыл за собой дверь.

На следующее утро в комнате, которую Силин окрестил про себя рабочим кабинетом, собрались сотрудники шараги из числа тех, кого Цезарь Соломонович посчитал возможным привлечь к работе. Кроме него и уже знакомого Силину Пашки было еще четыре человека: весьма пожилой с видом рассудительного педанта Сергей Семенович, два брата-близнеца Мотя и Ботя, которых можно было различить только по форме и цвету оправ для очков, и выделяющийся огромной гривой рыжих волос Эдик.

После краткого знакомства, во время которого Цезарь Соломонович подтвердил полномочия Силина, а потом представил ему участников рабочей группы, они преступили к обсуждению предстоящей работы.

— Братва, конкретно по задачам. — Силин решил не сокращать дистанцию и обратился к собравшимся официально. — Вы уже знаете, что идет расследование необычного происшествия, которое нельзя объяснить стандартным набором причин. В целях расследования мы уже начали отслеживать все странные события, которые произошли за последнее время в уезде. На сегодня таких событий выявлено пять. Нам предстоит проработать каждое из них до степени максимальной детализации. Для этого надо найти все видео, аудио и прочие материалы. Фиксируем все: кто участвовал, что происходило, кто как стоял, как и когда пришел и так далее. Вы должны знать, что мелочей, которыми можно пренебречь, нет.

Силин кратко описал все пять аномальных происшествий собравшимся, пытаясь излагать самую суть, а именно, что произошло, почему из всего обилия различных событий этот конкретный эпизод вызвал его интерес, на что надо обратить особое внимание при анализе каждого отобранного события, а так же по каким признакам выявлять из общего информационного потока те происшествия, которые имеют отношение к их расследованию, если таковые вдруг обнаружатся. Все собравшиеся и даже Цезарь Соломонович слушали внимательно, задавали уточняющие вопросы, Силин старался отвечать кратко, но емко, исключительно по уже установленным фактам, избегая высказывать собственную интерпретацию случившегося. Как только он закончил, сразу же началось обсуждение организации рабочего процесса.

— Я тогда предлагаю сделать спец форму для даташита и туда все вносить по каждому эпизоду. — Тут же включился в обсуждение Эдик.

— Хорошая идея, только это надо будет делать в единой нотации, чтобы через кодификацию потом сопоставить события и выявить повторяющиеся факторы — Меланхолично подал голос Сергей Семенович.

— Вот и отлично, Сережа, это радует, что вы ухватили суть проблемы. — В обсуждение включился Цезарь Соломонович. — Вы тогда, голубчик, набросайте начальный вариант нотации, и потом после каждой итерации будем корректировать. Эдик вы делаете шаблон даташита, а затем вместе с Сергеем Семеновичем будете наполнять даташит по каждому эпизоду. Мотя и Ботя за вами как обычно поиск, сбор и обобщение любых материалов по открытым и слегка закрытым источникам, ну вы поняли. — Близнецы удивительно синхронно кивнули головами.

— А мне что делать? — подал голос Пашка.

— Вам надо установить самое тщательное видеонаблюдение за пивным месторождением, при этом оно должно быть круглосуточным, всепогодным и незаметным. И заодно сделайте полную видеофиксацию по часовне. — Силин решил взять управление процессом в свои руки, чтобы не допускать снижения собственного статуса.

— Цезарь Соломонович, вы мне говорили, что есть возможность сделать анализ жидкости из пивного месторождения?

— Да, конечно. Павел, как закончим совещание, отправьте образец Рубику, скажите, я хотел узнать его мнение.

Пашка кивнул, показывая, что он понял, что ему надо делать.

— Цезарь Соломонович, я хочу вас попросить лично найти возможность пообщаться с уездным надзирателем и с теми, кто его хорошо знает, может что-то удастся выяснить. Я беру на себя чудо-олимпиадника и надо еще кое-что проверить в режиме ОРД. Если у нас все и нет вопросов, тогда за работу. — Силин был уверен, что вопросов не последует, поэтому был слегка удивлен, когда услышал:

— Извините, а что такое ОРД? — Все пятеро выжидательно смотрели на него.

— Это оперативно-розыскные действия. В данном случае, мне надо найти определенного человека и опросить его по одному из эпизодов, связанных с расследованием. Еще есть вопросы?

Участники совещания всем своим видом показали, что вот теперь вопросов у них больше не осталось, и по очереди вышли из кабинета.

— Цезарь Соломонович, до десяти еще навалом времени, может мы сейчас пообщаемся с котом?

— Конечно, пообщаемся, но потом. Сейчас, примерно минут через пять нам надо еще один базар перетереть. — Старик так выразительно посмотрел на Силина, что тот понял, что предстоит видеосвязь с флагман-кумом.

Разговор состоялся в том же ситуационном зале, что и в первый раз. Флагман-кум внимательно выслушал краткий доклад Силина с крайне напряженным лицом.

— Что-то мне это все не нравится. Соломоныч, не слишком много чудес для одного уезда?

— Дима, так, а я что могу сделать?

— Плохо не то, что ты ничего сделать не можешь, плохо то, что вы там все эти происшествия просто проспали, поэтому хорошо, что я Силина к тебе отправил, хотя ты упирался.

— Ну, во-первых, у нас задача другая, мы тут за информационную блокаду отвечаем, а не за аномальные происшествия. — Старика явно задели слова флагман-кума.

— Хочу напомнить, что за мониторинг тоже.

— Да, и за мониторинг тоже. А кто тебе сообщил о том, что комбинат пропал? Местный надзор, уездный смотрящий?

— Соломоныч, если бы вы еще и пропажу комбината проспали, то извини, это вообще полный абзац был бы!

— А могли бы и проспать! Потому что, когда нам работой заниматься? Одних отчетов в месяц штук пять заполняем, не считая разных запросов, которые все срочные, важные и надо направить информацию не позже следующего дня.

— Ну ладно, Соломоныч, не нервничай, береги себя. А как ты хотел, совсем без бюрократии жить? Государственная машина тогда как будет работать? А без нее — хаос и анархия. — Флагман-кум явно хотел снизить градус общения, поэтому постарался придать своему голосу максимально примирительные интонации.

— Дима, я тоже не дурак и кое-что в организации управления понимаю, но ведь есть какой-то предел, вы там у себя в столице уже берега потеряли и рамсы все попутали! — Цезаря Соломоновича явно что-то так сильно разозлило, что он просто перестал себя сдерживать.

— Не понял, ты о чем?

— И что ты не понял? Кто на нас письмо подписал вчера?

— Блин, какое письмо?

— Ну вот это? Твоя же эцепешка стоит? — Цезарь Соломонович вывел на экран изображение документа и увеличил тот фрагмент, где стояла отметка электронной цифровой подписи.

— Ну да, моя официальная, ей приемная исходящие подписывает. А о чем письмо-то, я не успел прочитать?

— О том, что нам надо составить долгосрочный план мероприятий по расследованию, к нему приложить дорожную карту с графиком ее реализации, установить контрольные точки и каждый день составлять отчет об их достижении, либо с указанием причин их недостижения. А еще мы каждым утром не позже 9 утра должны направлять на согласование план действий на день с их обоснованием! Вот скажи, нам когда работать? И вообще, мы тут ради чего находимся, расследование провести или вам бумажки писать? Вам что надо получить: результат, или вашу гребанную отчетность?

Силин увидел, как флагман-кум побагровел, было очевидно, что все услышанное произвело на него крайне негативное воздействие:

— Так, сейчас разберемся. Петрунько, ерш твою медь! Петух позорный, ты где? — Крик флагман-кума был настолько внезапным, что Силин невольно вздрогнул.

— Уважаемый брателло, вы используете запрещенные по понятиям выражения, что может привести к снижению социальных баллов, а также к дальнейшей ответственности за базар. — Раздался монотонный женский голос автоматической системы контроля культуры общения.

— Заткнись, дура железная! Какой дебил подключил здесь эту хрень? — Уровень гнева флагман-кума поднялся до предельной величины.

— Я не железная дура, вам снижены социальные баллы на 10 единиц, если вы продолжите... — Судя по тому, что автоматическое сообщение прервалось на полуслове, ее наконец-то выключили.

В левом нижнем углу появился экран — подключился сотрудник кумовства, которого вызвал флагман-кум.

— Я здесь, брателло флагман-кум! — Бодро обозначился виновник торжества.

Глядя на его физиономию, Силин подумал, что эталон чиновника должен выглядеть именно так: вид лихой и придурковатый, плюс уникальная способность любое даже самое здравое распоряжение вышестоящего авторитета за счет необузданного желания выслужиться выполнять так ретиво, чтобы довести его до полного абсурда.

Силину было совсем не интересно слушать, как флагман-кум оценил работу данного конкретного канцеляриста, а с учетом, что систему контроля отключили, тот употребил самые энергичные выражения, которые наиболее емко и полно охарактеризовали вклад провинившегося в историю отечественной бюрократии.

Четко уяснив, что его действия на ниве организации работы подведомственных учреждений вышестоящим руководством оценены по достоинству, чиновник моментально кинулся героически исправлять созданную им же проблему.

— Соломоныч, ну извини, невозможно за всем уследить. — Флагман-кум уже пришел в себя после выплеска негатива.

— Дима, а вы не набирайте тупых исполнителей, надо брать не только лояльных и удобных, а таких, чтобы с головой дружили.

— Где бы таких еще взять, ты не в курсе? Может подскажешь?

— Самому не хватает. Давай вернемся к нашей теме. По пивному месторождению, что происходит понятно: кто-то из местных решил присесть на тему и по легкому срубить бабла, хотя это ничего не объясняет. А вот все остальное, просто из ряда вон. — Цезарь Соломонович развел руками.

— Не нравится мне все это, очень не нравится. А ты Силин, что думаешь?

— Надо искать взаимосвязь между уже выявленными происшествиями, и не упустить новых.

— Это все понятно, знать бы еще где и как рвануть может... Пока мы взаимосвязи ищем, такое может произойти, что потом костей не соберем.

— Дима, если что, нам нужна будет поддержка. С дубом и котом мы едва разрулили. Если что-то подобное повторится, скандал на всю страну может быть, нам нельзя это место светить, ты сам знаешь.

— Знаю, знаю. Только как я вас поддержу? Я не чудотворец! Местных пока привлекать нельзя, они, кстати, уже и так на ушах из-за хлопушки, мне тут донесли, что они изо всех сил какого-то Тимофея Стаднюка ищут, Силин, ты, кстати не знаешь кто это такой? — Флагман-кум с явным удовольствием поддел подчиненного. — А самое плохое, что у них есть его фото с биометрикой. Мои ребята им-то биометрику слегка подправили, по уличным камерам не отследят, а вот при проверке личности могут и попалить. Так что, Силин, ты по осторожней, если возьмут, могут поломать, не успеем из зиндана вытащить.

— Уважаемый брателло, ваше указание принято в работу.

— Ладно, Силин, давай без лишних церемоний, можешь обращаться по имени отчеству.

— Хорошо, Дмитрий Алексеевич.

— Ну и славно. Все у нас?

— Дима, ну ты все равно подумай, что можно сделать, если мы тут ситуацию не удержим.

— Соломоныч, я-то подумаю, а вот ты ситуацию удержи, просто удержи и все. Так, мужики, у нас все?

Они попрощались, на этом видеосвязь закончилась. Силин встал из кресла и уже собрался уходить из зала, как его внимание привлекла небольшая фотография в рамке, которая висела на стене. На ней были четыре мужчины, трое лет по двадцать с небольшим, а четвертый — заметно старше остальных. В нем Силин сразу же узнал Цезаря Соломоновича, в одном из юношей — флагман-кума, третий вызвал у него удивление, и он с немым вопросом повернулся к старику.

— Да, вы правильно подумали, это Отец родной, тогда он был просто Олегом.

— А этот кто? — Силин указал на еще одного юношу, который ему показался смутно знакомым, но кто это он вспомнить не мог.

— Это еще один общий знакомый, но он выпал из нашего круга, и мы очень давно с ним не общались.

— А что с ним случилось?

— Видите ли Михаил, эта история — наше личное дело и к расследованию отношения не имеет. Не надо вторгаться в частную жизнь людей, которые этого не хотят.

— Извините. Уже почти десять, надо кота допросить, где это лучше сделать?

— Пойдемте.

II

Кота поместили в столовой, привязав за ошейник длинной веревкой к батарее. Когда Силин вошел туда, там собрались практически все сотрудники заведения, которые с умилением слушали в исполнении кота похабные частушки. Причем некоторые даже с явными удовольствием коту подпевали вполголоса:

— Мой миленок от тоски

Выбил х....м три доски:

Возрастает год от года

Мощь у нашего народа!

Зрелище всего этого непотребства, когда вместо того, чтобы работать над поставленными задачами, сотрудники забавляются всякой ерундой, буквально взбесило. Предельно жестким голосом, но стараясь не переходить на крик, Силин прервал концерт по заявкам слушателей:

— А ну прекратили немедленно и пошли по рабочим местам! — Это так было сказано, что ни у кого не возникло даже мысли что-то возразить. Все тут же встали и, опустив глаза, пошли к выходу из столовой. Силин повернулся к Цезарю Соломоновичу, чтобы выразить ему свое возмущение, но промолчал, увидев на его лице выражение крайнего негодования, тем более тот сразу пошел следом за своими подчиненными.

Увидев, что его слушатели побрели на выход, кот встал на задние лапы и деловито направился за ними к двери на сколько хватило длины веревки. Исчерпав эту самую длину, он весьма панибратски обратился к Силину:

— Эй, мужик! Отвяжи веревочку или ошейник сыми, мне бы тут по делам отойти?

— Ну ладно, давай сниму ошейник, раз надо, то надо. — Силин постарался придать голосу максимально спокойную интонацию.

Он подошел к коту и взял его за ошейник в том месте, где к нему была привязана веревка.

— Ой спасибо, тебе мил человек! Век не забу... — Сорвался на хрип кот, когда Силин рванул его за ошейник и не без труда, скотинка весила килограммов пятнадцать, поднял его на вытянутой руке вверх.

— Слушай сюда, мохнатая тварь, сейчас я тебе буду задавать вопросы, а ты мне станешь отвечать. Понял?

— Понял, гражданин начальник, — полузадушено похрипел кот, — только на пол поставь.

Силин опустил кота и не выпуская веревку из рук сел перед ним на стул.

— Как ты здесь оказался?

— Не знаю, открыл глаза, смотрю: на дубе сижу, солнце светит, ветерок дует...

Силин натянул веревку и кот опять захрипел.

— Ты меня не понял? Или ты хочешь, чтобы из тебя сделали коврик в прихожей?

— Гражданин начальник, да за что? Нет такого порядка, чтобы за частушки в коврики делали! Прав таких не имеете!

— Это я-то не имею? — Постарался как можно более зловеще ухмыльнуться Силин: — Может проверим?

— Начальник, ну я честно, вот зуб даю, не помню!

— А вот как ты думаешь, — словно в некотором раздумье обратился к коту Силин: — если тебе отрезать хвост, у тебя память станет лучше?

На этих словах он потянулся к хвосту с видом, что хочет воплотить свою угрозу. Увидев это движение, кот задергался, пытаясь изо всех сил вырваться из мертвой хватки Силина, который продолжал держать его за веревку.

— Люди добрые, помогите, злодей хвоста лишает, кто-нибудь, спасите Христа ради! — заверещал с ярко выраженными нотками мартовских песнопений кот.

На шум в комнату забежали Мотя и Ботя и с удивлением уставились на борьбу человека с условно диким животным. Стараясь, чтобы кот не увидел, Силин им подмигнул, и, судя по их лицам, они уловили этот знак.

— Ботя, бегом сюда, помоги мне эту тварь удержать. А ты Мотя, быстро за топором!

Ботя тут же метнулся на помогу и схватил кота за шкирку, а также, выполняя указания Силина, за хвост. Мотя же растеряно переминался у входа, как робот-пылесос, который не мог переехать порожек.

— Мотя, в чем дело? — Силин рявкнул, стараясь вывести его из ступора.

— У нас нет топора, и я не знаю, где его взять!

— Ну неси любое, чем можно резать, только металлическое.

— А ножницы подойдут?

— Еще как подойдут! Так даже лучше. — Мотя с явным облегчением кинулся искать ножницы, и Силин переключился на кота:

— А знаешь почему лучше? Потому что ножницами больнее будет. — Он постарался придать голосу как можно более зловещий тон. При этих словах кот буквально забился в конвульсиях и будучи не в силах вырваться из четырех вполне крепких рук взвыл с новой силой:

— Я все скажу, отпусти меня, начальник, век воли не видать!

Силин кивнул Боте и тот отпустил кота, который, тяжело дыша плюхнулся на пол.

— У тебя есть ровно полторы минуты, пока сюда несут ножницы. Время пошло.

Кот почесал передней лапой себя по груди и глядя прямо Силину в глаза жалобно, время от времени всхлипывая начал давать показания:

— Я честно не помню. Все как-то, раз и случилось, но вот тот, который смотрит третьим глазом, он как-то все знает. Я это чувствую, иногда он сливается со мной и я тогда как головой распухаю, столько туда всего влазит...

Тут в столовую ворвался сияющий Мотя, который перед собой, как знамя полка, гордо нес где-то им найденные маникюрные ножницы. Увидев, что ему несут, Силин очень захотел выругаться, как в адрес Моти, так и всех малахольных айтишников мира, но колоссальным усилием воли сдержался.

— Спасибо, Мотя, — Силин взял из его рук миниатюрное орудие пыток и положил их на виду у кота. — Парни, я вас не задерживаю, но, если что, позову и будем резать ему хвост. Вы поняли?

Мотя и Ботя синхронно кивнули головами и так же синхронно вышли из столовой.

— Я тебя слушаю, чучело мохнатое.

— Так, а чего говорить?

— Тот, что третьим глазом смотрит, он кто?

— Ну не знаю, вроде как бы тоже я, только он сам по себе, иногда приходит и мы сливаемся вместе, а потом он уходит, я тут остаюсь, тело сторожу, а чтобы скучно не было, частушки пою.

— А сейчас он где?

— Не знаю, начальник, он когда уходит мне не говорит ничего, просто, типа, ты тут за старшего, жди, и исчезает. Только не режь мне хвост, а то он меня отругает.

— Когда он вернется обратно?

— Не знаю, он каждый раз по-разному приходит, иногда раньше, иногда позже. Но ты это сразу увидишь, что он вернулся.

— Как?

— Он когда возвращается, он всегда третий глаз открывает, и мы им начинаем смотреть.

— Глаз этот где находится?

— Ну как где, на лбу, конечно, не под хвостом же!

— Базар фильтруй! Не с терпилой общаешься.

— Извини, начальник, косякнул.

— Есть способ его позвать как-то?

— Не знаю, может есть, только мне без него проще. Он как приходит, частушки мне петь не дает, а еще вылизываться при всех не разрешает, типа не прилично. А я кот! Мне положено вылизываться!

— Я смотрю ты с ним не особо дружишь. Короче, мне надо на час-полтора уйти, если он в это время вернется, передай, чтобы меня дождался, если он не хочет потом без хвоста гулять.

— Хорошо, начальник, все ему передам. Только скажи конвойному, пусть меня по малой нужде выведет, а то уже сил терпеть нету.

— Выводить, чтобы потом ловить по деревьям, тебя никто не будет, сейчас дам команду — тебе лоток тут поставят.

— Начальник, да мне в западло у параши сидеть!

— Ничего, посидишь, а если пол испачкаешь, мы его потом тобой вытрем. Ты понял? — Силин отпустил веревку, убрал на всякий случай подальше ножницы и пошел к выходу. Уже у самой двери он услышал, как кот проворчал: «Понял, я понял, волки позорные», но решил не обращать внимание, тем более что разбираться с животным с повадками блатного малолетки желания не было.

Дав все необходимые распоряжения, особенно следить за состоянием третьего глаза у кота, Силин быстро вышел на улицу и также быстро пошел в нужном направлении. Он должен был увидеть маму той девочки, что просила его в часовне о помощи. Каким-то непостижимым образом он не только знал, куда ему надо сейчас идти, но и был абсолютно уверен, что он ее там застанет, но времени немного, если он не успеет, то потом будет все очень сложно, потому что нужный момент будет упущен. Он торопливо шел к месту встречи и совсем не думал, почему он так уверен, что надо встретиться именно сейчас. Больше всего заботило то, что он скажет маме Анюты при встрече. Рассказывать о часовне и долго и сложно. Только вызывать разные вопросы, а потом, она наверняка туда пойдет в надежде увидеть на фреске свою дочь, и если чуда не произойдет, то она не поверит в то, что скажет ей Силин и второго шанса уже не будет. Он понимал, что не может этого допустить. Это будет очень неправильно, и хоть он чувствовал, что его за это не осудят, но ему будет очень неприятно, что не справился.

Он прошел мимо новостройки за высоким дощатым забором, потом повернул направо и обошел стеклянный куб офисного центра с крикливым, на иностранный манер названием, потом несколько домов с однотипными фасадами, и, наконец, оказался перед аркой, которая вела в старый двор. Идти внутрь он не захотел, потому что твердо решил, что не пойдет по домашнему адресу: люди всегда очень настороженно, а зачастую и негативно относятся к любому незнакомцу, который звонит им в дверь, а с учетом особой темы предстоящего разговора, это точно привело бы к отрицательному результату. Ведь дело было даже не в том, чтобы просто передать сообщение от Анюты, а сделать это так, чтобы потом было совершено конкретное действие, причем крайне деликатного характера, которое должно было привести к рождению ребенка — ее младшего брата.

Стоя прямо в арке и размышляя, как ему все-таки выполнить эту миссию, он вдруг увидел невысокую хрупкую женщину, примерно его возраста. Одета она была весьма скромно, неброско, впрочем, как все женщины этого уездного центра, которые вошли в период либо стабильного замужества, либо не менее стабильного одиночества. Просто в первом случае исчезала актуальность привлечения к себе внимания, а во втором — надежда кого-то привлечь.

Когда она подошла к арке и стала обходить стоящего по центру Силина, он решился заговорить с ней, а там уже как получится:

— Наталья, добрый день.

Она резко остановилась и внимательно посмотрела на него:

—Добрый день. А вы кто? И откуда меня знаете?

— Это сложно объяснять, и вы можете не поверить, но вчера был очень особый день, мне во сне пришла душа вашей дочери Анюты, и она сказала вас найти.

Наталья вдруг как-то пошатнулась и уронила сумку из рук прямо на асфальт. Силин увидел, как у нее потекли слезы.

— Откуда вы знаете, что ее звали Анюта? Мы с мужем даже никому не сказали ее имя, просто так и похоронили под номером. — Она смотрела куда-то в сторону, слезы текли, но она их даже не вытирала.

Силин вдруг вспомнил число, которое он сначала принял за номер квартиры: — Пятьдесят семь?

— Вы и это знаете? — Она посмотрела на Силина, и он так явно ощутил всю ее боль, что у него у самого увлажнились глаза.

— Она мне сказала.

— Вы с ней разговаривали во сне?

— Да.

— Почему, почему она пришла именно к вам? Почему не ко мне?

— Я не знаю, так получилось. Просто вчера был такой день.

— Да, да, вчера было уже пятнадцать лет, как мы ее потеряли, у вас тоже ребенок погиб?

Силин слегка запнулся, потому что совсем уж врать было как-то неловко:

— Не совсем у меня, у моих родственников, моя племянница.

— Как это ужасно, они были совсем маленькими, они не успели ничего в этой жизни: ни сказать первое слово, ни сделать первый шаг, ни-че-го... — Последнее слово она сказала в растяжку. — Я смогла только несколько раз приложить ее к груди, и потом этот страшный диагноз и все. Что она вам сказала?

Силин вдруг уловил какую-то робкую надежду в ее голосе.

— Она просила передать, что вы не виноваты в том, что так получилось, что она очень рано ушла. И просила, чтобы вы перестали себя винить.

— Если бы я тогда послушала подругу, что надо ехать рожать в губернию, если бы я не дала себя уговорить, и не осталась здесь, она была бы сейчас жива, вы понимаете это? Ей было бы уже пятнадцать лет, уже столько лет, столько лет я живу с этим!

— Она стала ангелом, она всегда рядом с вами, только вы не видите ее, она все знает и не хочет, чтобы вы продолжали себя мучить этими переживаниями, она ни в чем вас не винит.

— Это правда? Вы ведь мне не врете?

— Да, это правда.

— Я почему-то вам верю. Ей там хорошо?

— Очень. Она с другими детьми, им всем там хорошо. Они все стали ангелами.

Она как-то рассеяно улыбнулась и снова посмотрела на Силина, он заметил, что она перестала плакать. И он решил продолжить:

— Но есть очень важный вопрос, из-за которого она переживает и очень просит вас выполнить ее просьбу.

— Да, конечно, какую? Написать ее имя вместо номера на табличке?

— Нет об этом она не просила. Она очень просит вас не винить себя в случившемся, потому что из-за этого не может родиться ее младший брат.

— Брат? Ее младший брат? У нее должен был быть брат?

— Да, и она очень хочет, чтобы он пришел в этот мир.

— Ну почему, почему? Этот мир так жесток, несправедлив, он полон зла, я не хочу, не хочу, чтобы мои дети мучились здесь.

— Вы не представляете, как хорошо, там, где она сейчас находится, но, чтобы туда попасть надо родиться, она сказала, что это очень страшно, если ребенок не рождается.

— Я не понимаю, не понимаю, что вы от меня хотите и зачем вы все это мне говорите, это какой-то розыгрыш? Злой дурацкий розыгрыш? — Она внимательно посмотрела на Силина.

— Нет, это не розыгрыш. Я вижу, как вам сейчас после всего случившегося сложно думать о втором ребенке, но я обязан был вам все это передать. Я очень вас прошу, подумайте о том, что я сейчас сказал.

Она кивнула головой и вдруг как-то светло улыбнулась, огляделась по сторонам, и очень тихо сказала:

— Как стало легко, Анечка, моя девочка, я чувствую, ты здесь, ты рядом, какое это счастье, это просто чудо...

Спустя несколько секунд, сохраняя какое-то невероятно одухотворенное выражение лица она, улыбнувшись Силину, попрощалась с ним: — Я не знаю, кто вы и как вас зовут, спасибо вам большое, я очень вам благодарна. Извините, мне надо идти.

И она ушла. Силин несколько мгновений смотрел ей вслед. Интересно, как она назовет брата Анюты? И он вдруг услышал имя Егор и слово «спасибо».

III

Примерно на полпути к «кротовой норе», Силину сообщили, что у кота открылся третий глаз. Он тут же ускорил шаг, и когда вернулся обратно сразу пошел в столовую, которая временно была превращена в камеру предварительного содержания странного котообразного существа.

Кот сидел на полу, непривычно собранный и серьезный, и ничего в нем не выдавало исполнителя ненормативного народного творчества. Первое, что увидел Силин, войдя в столовую, был широко открытый глаз, расположенный по центру лба в вершине условного треугольника, который был образован с двумя другими. Этот глаз пристально смотрел на него. Казалось, кот точно знал, когда тот войдет в помещение и дожидался этого момента. Третий глаз был заметно больше, чем остальные два, и был совсем не похож на глаз животного, что придавало кошачьей морде слегка жутковатый вид. Силин не смог сразу выразить словами, чем же он отличался от двух других кроме размера, но было видно, что его обладатель — не заурядное животное, а существо, обладающее особыми способностями. И хоть это слегка смутило Силина, он решил потом во всем разобраться и не откладывать разговор с котом.

— Ну что, чучело мохнатое, говорить будем? — предав голосу максимальную агрессию, Силин продолжил ранее выбранный стиль общения.

— Феликс, меня зовут Феликс, Михаил, хотя это и не ваше настоящее имя. — Мягким баритоном ответил кот Силину, и как тому показалось улыбнулся уголками пасти.

— Почему же не настоящее? — Силин сразу понял, что кот пытается перехватить инициативу в разговоре, чтобы установить контроль над ходом допроса и повернуть его в нужную сторону, но решил ему подыграть.

— Потому что ваши родители при рождении нарекли вас иначе, а это и есть единственное настоящее имя — данное родителями при рождении. Печально, что вы его не знаете.

— Почему печально? — Силин решил и дальше поддаваться коту, чтобы как минимум дождаться, когда кот расслабится и пропустит контрвыпад.

— А как может быть по-другому, когда растешь один, без родительского ухода, среди чужих, пусть и очень хороших людей, но которые никогда не заменят тепло матери или строгую заботу отца?

— А у тебя есть родители и кто они?

— Михаил, строго говоря, в вашем человеческом понимании у меня родителей нет.

— И как ты тогда появился на свет?

— Вы хотите поговорить об этом? Вам сейчас надо не со мной время тратить, потому что у вас не так давно возникло много вопросов, и никто кроме Цезаря Соломоновича на них ответить не сможет. А потом и мы с вами побеседуем.

— Если ты только никуда не уйдешь.

— Будьте покойны, я вас дождусь.

Силин поверил коту на слово, да и что он мог сделать, чтобы предотвратить его странные исчезновения? Тем более надо для начала разобраться, способно ли животное сообщить хоть что-то действительно важное и как это может помочь расследованию.

Он быстрым шагом прошел в ситуационный зал, полагая, что разговор с Цезарем Соломоновичем лучше всего будет провести именно там. Зайдя в полумрак помещения, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к тусклому освещению. Воспользовавшись тем, что он один, Силин быстро подошел к фотографии на стене и переснял ее для того, чтобы потом через распознаватель лиц выяснить кем же был четвертый человек. Смутное ощущение, что он его где-то мог видеть и это почему-то важно, не покидало его.

Силин, услышав неторопливые шаги, выглянул в коридор. Мимо достаточно неспешно по направлению к его рабочему кабинету шел Сергей Семенович.

— Сергей Семенович! — Окликнул его Силин. — Вы не видели Цезаря Соломоновича? Мне надо срочно с ним переговорить.

— Одну минуту, я его сейчас позову.

— Будьте добры!

Силин зашел обратно в ситуационный зал и сел в самое дальнее от входа кресло. Пользуясь тем, что у него было несколько минут пока найдут старика и тот придет для разговора, он решил обдумать все, что услышал от матери Анюты. Судя по тому, что он узнал, пятнадцать лет назад здесь внезапно стали умирать новорожденные младенцы, настолько внезапно, что не было предпринято никаких предупредительных действий, например, заблаговременное перемещение всех беременных женщин в другой город. Более того, мать Анюты даже уговорили никуда не ехать, то есть потенциальную опасность никто не осознавал. При этом нахождение за пределами Мухосранска гарантировало роды нормального здорового ребенка. То есть что-то произошло именно здесь. Что это было? Судя по всему, пострадали только дети. Наталья, мать Ани, выглядела вполне здоровой и судя по ее реакции на тему рождения еще одного ребенка, у нее нет никаких противопоказаний по медицинским параметрам, следовательно, причина, по которой она лишилась дочери, никак не сказалась на ее здоровье. Табличка с номером 57... Почему номер, ведь родители уже решили, как назвать ребенка? Сколько на самом деле было таких случаев? Пятьдесят семь, больше? На сколько? Силин прикинул число детей, рождающихся за день в столице, и пересчитал пропорционально, исходя из примерного количества жителей в этом месте, выходило что-то около пяти-семи детей в день. Но не может быть чтобы одномоментно погибло столько детей, об этом стало бы наверняка известно по всей стране. Хотя... Собственно, а для чего еще здесь нужна эта странная шарага, как не держать городишко под полным информационным контролем? При том, ее пахан лично знаком с очень давних времен с Отцом Родным. И если кто-то может объяснить, что тут произошло примерно пятнадцать лет назад, то только он.

Дверь открылась и в помещение вошел своей характерной шаркающей походкой Цезарь Соломонович.

— Михаил, голубик, что же вы сидите в полутьме? — Он щелкнул пальцами, и автоматика включила полное освещение, Силин невольно зажмурился.

— Мне так было легче сосредоточиться, чтобы проанализировать некоторую информацию. И вот у меня возникли вопросы, на которые можете ответить только вы.

— Конечно, я весь к вашим услугам. — Старик слегка улыбнулся и сел в соседнее с Силиным кресло.

— Что здесь произошло пятнадцать лет назад, почему умерло больше полусотни новорожденных?

— А Дима был действительно прав, вы очень хороший нюхач! Всего третий день как вы работаете над этим делом, а уже задаете мне такие серьезные вопросы. Вы действительно хотите получить ответ? Поверьте, некоторые вещи я бы сам хотел никогда не знать.

— Цезарь Соломонович! Я буду вам очень признателен за полные и исчерпывающие ответы на мои вопросы, все необходимые подтверждения моих полномочий вы получили. — У Силина не было ни малейшего желания развозить долгие философские беседы, уводящие в сторону от существа дела. — Я расследую дело об исчезновении сверхважного стратегического объекта и, если я задаю вопрос, значит у меня есть основания считать, что запрашиваемая информация имеет прямое отношение к этому делу.

— Да, да, я помню, чем вы занимаетесь. Хорошо, слушайте. Чуть больше пятнадцати лет назад произошла серьезная авария на комбинате. В результате был допущен выброс сложноорганического газообразного вещества, которое использовалось в технологическом процессе. Считалось, что, в принципе, это вещество малотоксично и почти безвредно для людей. Ну максимум может быть тошнота, головная боль, головокружение. И только в очень больших концентрациях оно было способно вызывать спутанное сознание, нарушение координации, слуховые галлюцинации и потерю сознания. Поэтому, когда все произошло, тогдашнее руководство комбината решило просто замять этот факт. И так бы им и сошло с рук, но оказалось, что вещество крайне негативно влияет на формирование мозга, которое у человеческого эмбриона приходится на первый триместр беременности. В положенный срок начали рождаться дети с полностью нарушенными функциями головного мозга. Они даже самостоятельно дышали с огромным трудом, требовалась постоянная вентиляция легких. Сначала никто ничего не понял, думали, что разовый случай, потом стали грешить на вирусы, экологию, ошибки при принятии родов, что удивительно, обычное плановое обследование при беременности никаких отклонений не показывало... Но вот когда число таких случаев перевалило за два десятка, тогда, конечно, началась паника, ситуация едва не вышла из-под контроля.

— Сколько всего было зафиксировано таких случаев?

— Семьдесят четыре.

— Семьдесят четыре? Это за какой период?

— Примерно двадцать дней. Первое время были только единичные случаи. Один на три-четыре нормальных родов, потом чаще, и на последние пять дней пришелся пик — стопроцентное рождение детей с нарушениями.

— То есть, в первую очередь пострадали те, кто гулял в городском парке? Свежий воздух он же полезен? А потом, судя по всему, облако накрыло весь город?

— Не совсем так. Утечка произошла во время новогодних праздников, как назло, стояла замечательная погода, поэтому в парке была масса народа, пока не закончились выходные, а заодно и погода испортилась. Но этих несколько дней, что шла утечка, оказалось достаточно, чтобы ее катастрофические последствия мы увидели в августе.

— Только это была не просто утечка, а масштабный выброс в течении длительного времени. Неужели его никто сразу не заметил?

— Понимаете, сложилось вместе несколько факторов. Комбинат только достроили, шла пусконаладка. Это вещество синтезировали для производственных нужд прямо здесь же. И поначалу думали, что установка пока не вышла на полную мощность, на это и списывали недостающий объем, плюс человеческий фактор, то есть обычное разгильдяйство, ну и так далее.

— А самое главное, что симптомы отравления просто списали на обычные проявления беременности и не обратили внимания?

— Именно так. — Тяжело вздохнул Цезарь Соломонович, и Силину стало понятно, что этот разговор старику дается с большим трудом. — Если есть желание, я вам открою доступ к результатам расследования, там все написано.

— Конечно откройте. Мне нужна вся информация по случившемуся.

— Одну секундочку. — Цезарь Соломонович включил большой монитор, висящий на стене, затем прошел процедуру получения допуска к строго секретной информации и зашел в папку под названием «Спецхран»: — Вот тут все материалы, в полном объеме.

— Хорошо, я почитаю. Скажите, а почему такое производство разместили в самом центре города, посреди парка?

— Ну какое такое? Я же вам говорил, что на тот момент не было достоверной информации о влиянии этого вещества на внутриутробное развитие плода, поэтому никаких особых ограничений на его размещение в границах населенного пункта просто не было. Лучшей маскировки, чем разместить объект в парке даже нельзя было придумать. Все работы по коммуникациям, да и само строительство можно было легко выдать за стандартное благоустройство. Понимаете, мы и сейчас тщательно скрываем особенности этой технологии, и тем более местоположение основных объектов. А тогда надо было обеспечить максимально возможную секретность. Силин, вы даже не представляете насколько это важно для страны.

— Скажите, а вы лично и ваша организация здесь из-за того случая, чтобы не допустить утечки информации о масштабах катастрофы?

— Нет конечно. Нас тут развернули примерно за год до строительства. Это просто совпадение, но мы не могли допустить, чтобы о происшествии стало широко известно. И вы понимаете почему.

— Вероятно, вы правы. Я не специалист по секретным технологиям. Меня не особо волнует, что на самом деле выпускал комбинат, используя это вещество. Но для целей ведущегося расследования крайне важно понять, что могло быть мотивом преступления. Поэтому у меня есть еще один вопрос, а когда вы собирались мне сообщить все это?

— Вы полагаете, что исчезновение комбината как-то связано с тем происшествием?

— Цезарь Соломонович, давайте определимся в терминах. То, что здесь случилось пятнадцать лет назад, это не происшествие, это страшная трагедия даже в масштабах всей страны, а уж тем более для конкретных людей, которые потеряли своих детей. И виновником всего случившегося стал этот замечательный комбинат. Вы можете исключить, что кто-то из числа пострадавших не вынашивал полтора десятка лет планов по его уничтожению?

— И как, по-вашему, эти пусть и мотивированные, но самые обыкновенные люди, могли обнулить промышленный объект так, что от него даже следов не осталось?

— Пока не знаю. Но то, что кто-то из них как-то причастен, это очень вероятно. По крайней мере, появляется какой-то смысл во всей истории.

— А почему вы исключаете диверсию со стороны наших иностранных врагов? Или конкурентная борьба внутри страны?

— Потому что внешним врагам есть смысл заниматься промышленным шпионажем, а не уничтожать объект, который мы можем восстановить, потому что сама технология осталась при нас. И внутренняя конкуренция тоже не причем. Комбинат бы просто попытались отжать, но существующий и действующий. Я не знаю сколько таких предприятий есть по стране, но явно их очень мало, и уничтожить такой объект — это очень сильно и тупо подставиться.

На несколько мгновений в зале повисла гнетущая тишина. Цезарь Соломонович заговорил первым:

— Ладно, предположим, что по комбинату сработал кто-то, пострадавший пятнадцать лет назад, но как это связано со всеми остальными событиями?

— Не знаю. Если бы знал, то не сидел бы тут и не ломал голову.

— И все-таки я бы не исключал остальных версий

— Я и не исключаю. Но нам надо реально разобраться кто и как это сделал. Хотя бы для того, чтобы нюхачи из Надзора, которые будут официально заниматься расследованием, не попытались слепить горбатого, для того чтобы крайними сделать тех, кто не при делах.

— И все-таки, положим, с комбинатом мотив понятен, но как объяснить все другие происшествия, заметают следы, отвлекают внимание?

— Не думаю, это все просто какой-то абсурд. Говорящий кот, да еще с тремя глазами. Или месторождение пива? Надзиратель, ставший любителем изящной словесности, часовня... Так следы не заметают. Такое ощущение, что кто-то просто дурью мается по полной и вытворяет что-то совершенно необъяснимое, типа странного выздоровления этого олимпиадника...

Силин вдруг осекся и пристально посмотрел на Цезаря Соломоновича. Его как током пронзила внезапная догадка:

— Цезарь Соломонович, а не могли бы вы, пока я тут буду смотреть материалы расследования, дать парням команду проверить не связан ли этот самородок с трагедией новорожденных?

— Вы думаете, он имеет какое-то отношение? Этого не может быть! Мы четко все держали под контролем. Все роды зафиксированы, ровно семьдесят четыре и к моему глубокому сожалению, тогда никто не выжил!

— Может быть, все очень может быть. Значит, он семьдесят пятый.

— Хорошо, мы все проверим. — Силин удивился, что старик так быстро с ним согласился.

Цезарь Соломонович церемонно кивнул головой и тяжело поднявшись из кресла все той же шаркающей походкой вышел из зала. Силин углубился в чтение результатов расследования аварии на комбинате, случившейся пятнадцать лет назад.

Бегло, буквально по диагонали пробежав описание самого происшествия, и не углубляясь в детали, которые изобиловали техническими терминами и описанием особенностей систем и механизмов, в которых ему все равно с ходу не разобраться, он перешел к выводам. На первый взгляд, все сводилось к обычному разгильдяйству. Один отключил приборы учета поступающего газа для поверки, другой, обходясь без приборов учета, неправильно рассчитал объем выхода синтезированного вещества из реактора, поэтому несколько дней искренне пытался увеличить выход продукции, не понимая, что тем самым наращивает количество газа, выходящего в городскую атмосферу. Третий почему-то разобрал систему газоанализаторов на территории комбината, которая должна была по идее уловить малейший выход синтезированного вещества наружу: она мешала каким-то монтажным работам. Действительно складывалось впечатление, что все случилось в результате нелепого стечения случайных обстоятельств, пока Силин не дошел до отдельного файла с допросом пахана комбината. Все оказалось гораздо сложней. При строительстве объекта по указанию неназванных лиц были допущены серьезные отклонения от проекта, прежде всего в вопросах обеспечения полной безопасности для окружающей среды. Предусмотренный второй контур газообмена, который сделал бы любые утечки во внешнюю среду абсолютно невозможными, не был установлен, хотя средства были потрачены в полном объеме. Кто дал такое указание, равно как и кто стал конечным бенефициаром устроенного распила, в материалах деликатно умалчивалось. И хоть пахан взял всю вину на себя, было понятно, что он не при делах. Не его это был уровень ни по ответственности, ни по сумме. Конечно, он не был бескорыстным исполнителем, но за всеми этими делами стоял кто-то очень сильный, влиятельный и жадный. Потому что пилить на строительстве такого объекта мог только отмороженный жлоб, тем более строительство шло на лавэ из общака. Но вот кто именно был этим жлобом в материалах не упоминалось, то есть так глубоко нюхачам копать не дали.

Могло ли исчезновение комбината быть местью кому-то лично? Силину эта мысль показалась неправдоподобной, ибо для персональной вендетты нет смысла ликвидировать весь объект, да еще тщательно при этом избегая возможных жертв, для чего, судя по всему, и был нужен весь этот пивной аттракцион. Другое дело, как он был организован, ладно привезли бы пару бочек, но целое месторождение создать?! Как такое возможно, не оставив кучи следов и свидетелей? У Силина возникло острое ощущение какой-то предельной нелогичности. В конце концов, уничтожая объект, можно было просто не париться возможными жертвами, но мало того, что исполнитель все-таки этим заморочился, так он еще пошел самым сложным путем из всех возможных, при этом абсолютно непонятно, как он это смог сделать. Просто чудотворец какой-то. А раз чудотворец, то наверняка он еще что-то учудит. Только что? Понять бы логику его действий... На этом Силин решил, что дальнейшее изучение материалов ему уже ничего не добавит. Он посмотрел на часы, как-то совсем незаметно у него ушло на чтение секретной папки около двух часов, время подходило к четырем часам дня, и он вдруг ощутил, что еще не обедал.

Глава 11

Савва задумчиво смотрел сквозь открытое окно в маленький садик, который достался ему в свое время вместе с его домиком. Ну как садик, по большому счету это был небольшой лоскуток земли, не более нескольких десятков квадратных метров, превратившийся в непроходимую чащу из бурно разросшихся кустов, бурьяна невероятной высоты и каких-то вьющихся растений. Все то время, что Савва жил в Овощной Горке, он полностью пренебрегал обязанностями добропорядочного землевладельца и уходу за своим участком значения не придавал. Понятно, что это вызывало глухое и мрачное раздражение у его соседей, которые были уверены, что уголок дикой природы, расположенный рядом с Саввиным домом, является рассадником всевозможных вредителей и сорняков, посягающих на скромные плоды их агрономических стараний. Собственно говоря, Савва как-то совсем не зависел от переживаний людей, которые отделились от него глухим забором, а потому на многочисленные намеки, что надо навести порядок на участке, реагировал, как на камешек в башмаке: вроде раздражает, но ходить все-таки можно.

Тем не менее, Савва впервые всерьез задумался о том, чтобы привести садик в порядок. Собственно, он его вполне устраивал и в таком виде: создающим летом густой, приятный полумрак... Но как каждый взрослый мужчина, в судьбе которого появилась женщина, Савва столкнулся с тем, что его жизнь уже не будет прежней. И надо стойко принять грядущие крутые перемены во всем устоявшемся укладе повседневной жизни. Поскольку в этих тектонических сдвигах, происходящих ради непостижимой идеи тотального порядка, необратимо погибает все то, что собственно и создавало настоящий комфорт: милые привычки класть вещи так, чтобы их быстро найти, а не аккуратно, обычай мыть посуду когда чистой больше нет, а не потому что есть грязная, или зачем-то убирать со стола остатки ужина, хотя они вполне могут долежать до утра, чтобы стать нормальным завтраком.

Савва еще не представлял масштабов надвигающегося бедствия, как и мамонты, гулявшие по берегу Ледовитого океана, не могли предвидеть к чему приведет глобальное похолодание, поэтому он был безмятежен и счастлив: вчера вечером Митрохина приехала к нему в гости. Они долго сидели, пили чай, разговаривали обо всем, вспоминая какие-то события из далекого совместного времени, делясь переживаниями из недавнего прошлого. Он долго смеялся над ее версией случая с приклейкой к стулу паханши из уездного обрпросвета. В ее изложении не было того трагизма, которым был пропитан рассказ Горошко, зато прозвучала масса забавных подробностей, которые раскрасили это давнее происшествие новыми красками. Впрочем, и вся история эпического противостояния Горошко ее педагогическому подвижничеству приобрела исключительно юмористический характер.

Утолив первый голод общения, они обсудили их ближайшее будущее. Тогда и выяснилось, что Митрохина приехала на пару дней, больше у нее не получится, потому что школу надо готовить к учебному году. Но как оказалось, этого времени ей должно вполне хватить, чтобы начать трансформацию Саввиного образа жизни, который пока пребывал в полном единении с гармонией максимального удобства.

Собственно, садик пал первой жертвой этого процесса. Нельзя сказать, что Савву это сильно напрягало, но строгое указание Митрохиной приступить к терраформированию этим утром, заставило его задуматься. Как-то совсем не хотелось тратить уйму времени на бессмысленную борьбу с живой природой. В тоже время проигнорировать повеление высшего разума было настолько самоубийственно, что в этом случае любой камикадзе со стажем уважительно пожал бы руку тому смельчаку, который пошел таким путем. Оставался только один вариант: нарисовать садик в ухоженном виде. И, казалось бы, чего тут думать: бери картон, акварель и твори, пока Митрохина спит самым крепким утренним сном. Но проблема в том, что накануне, когда она привычным тоном пахана школы наметила план неотложных свершений на следующий день, Савва, ошеломленный грандиозностью замыслов, не догадался выяснить у нее хоть какие-то представления о том, чем ухоженный сад должен отличаться от того, что есть сейчас. И вот теперь ему предстоял мучительный выбор: подыскать такой стиль ландшафтного дизайна, который не вызовет слишком бурного отрицания у повелительницы.

Поковырявшись в сети на различного рода ресурсах, связанных с садовым творчеством, он для себя открыл, что существует три генеральных направления по преобразованию окружающего мира: регулярный парк, пейзажный парк и огород. Последний вариант Савве был совсем не по душе, ибо по его глубокому убеждению уродовать землю грядками с целью поработить растения, чтобы присваивать результаты их жизнедеятельности, означало принять участие в примитивной эксплуатации сил природы. Не то чтобы Савва был убежденным противником растениеводства, но принимать участия в этом не хотел, и не из-за банальной лени, а по глубоким принципиальным убеждениям.

Разглядывая фотографии первых двух вариантов землеустройства, он понял, что строгая геометрия регулярных парков тоже представляет собой некоторый вариант насилия над натурой. Вероятно, симметричные клумбы, безукоризненно прочерченные дорожки и кроны деревьев, втиснутые в геометрические фигуры, действительно радуют чей-то глаз, но Савве стало нестерпимо скучно от одного их вида. И в какой-то момент он подумал, что Митрохиной весь этот учебник геометрии, отображенный в парковом формате, наверняка не понравится. И он решился на смелый до безрассудства шаг: самостоятельно, не дожидаясь высочайшего соизволения, выбрать пейзажный стиль как основу для будущего шедевра паркового искусства.

Понимая, что Митрохина скоро проснется и тогда ему явно будет не до свободы самовыражения, он быстро выбрал подходящую по его мнению картинку из интернета и стал ее переносить на картонку, которую он закрепил на мольберте. Когда он скопировал изображение примерно на треть, он глянул в окно, чтобы посмотреть, что происходит в садике. К его огромному удивлению, там не происходило ровным счетом ничего! Савва сделал еще пару мазков, стараясь одновременно смотреть в окно, и опять же, там ничего не произошло. Мелькнула мысль, что вероятно его эта странная и непостижимая сила пропала также внезапно, как и появилась. И тут он испытал чувство необыкновенного облегчения, он ощутил, что выражение «камень с души упал» на самом деле наполнено реальными физическими ощущениями, а не просто фигура речи. Где-то глубоко его кольнула мысль, что теперь придется все-таки корячиться в садике, чтобы привести его в порядок, но это было мелочью по сравнению с тем ощущением свободы, которое его захлестнуло.

Посмотрев на незаконченный пейзаж, Савва решил его дорисовать, хотя прежнего смысла это действие уже не имело. Освободившись от необходимости преобразовать кусок земли, поросший бурьяном, в райский сад, он вдруг заметил массу недостатков в его рисунке, которые пробудили острое желание их исправить. Высокий и глухой забор он покрыл густым вьющимся растением с ярко-зелеными листьями и большими лиловыми цветами. Почему-то в самом дальнем углу ему нестерпимо захотелось нарисовать бамбуковую рощу. Он никогда не видел бабук живьем, но однажды в иммерсивном кинотеатре на фильме, действие которого происходило в одной далекой азиатской стране во времена средневековья, он попал в виртуальную бамбуковую рощу. Его поразило изящество тонких и длинных стеблей, который образовывали единый ритм движения в согласии с легким ветерком, их колыхавшим. Несмотря на густую крону, листочки удивительным образом не задерживали свет, но как бы окрашивали его в нежно-салатовые оттенки. Все это создавало удивительное ощущение гибкости, легкости и прозрачности. Понятно, что то, что увидел тогда Савва, было лишь изображением дополненной реальности, и вряд ли оно было способно передать реальные ощущения, но Савва, всегда обладавший хорошим воображением, испытал такой восторг от бамбуковой рощи, что это ощущение осталось с ним на долгие годы.

Прямо в роще он нарисовал небольшую лавку, а рядом несколько валунов разного размера и формы. Их ломанные контуры и местами светло-серый или с легким песочным оттенком цвет удивительно сочетались с салатовыми тонами рощи. Остававшееся пространство он покрыл густым насыщено-зеленым дерном, а ближе к противоположному от рощи углу, он разместил группу небольших хвойных деревьев, придав им причудливые изгибы, которые присущи очень старым соснам, растущим на каменистых горных склонах. Поэтому для большей убедительности Савелий в произвольном порядке разбросал еще несколько небольших валунов самой разной окраски от светло-серой до темно-ржавой и тускло-базальтовой. Некоторые из них он покрыл желтовато-зеленым, как бы слегка подсохшим мхом. После этого он удовлетворено посмотрел на пейзаж, приняв при этом решение не рисовать никаких водных объектов, потому что иначе был бы визуальный перегруз картины, который разорвал бы целостность и гармоничность изображения. Но вот еще какое-то дерево, но уже не хвойное, а лиственное, явно просилось на свободное место между сосенками и бамбуком. Решая, какой именно древесный вид изобразить, чтобы придать пейзажу законченный облик, он задумчиво посмотрел в окно... И выронил от удивления кисточку: за окном вместо буйного хаоса бурьяновых джунглей взволновано колыхался нарисованный им, но ставший реальным, пейзаж.

Да что ж такое! Казалось бы, только все закончилось, и вот опять. Савве страшно захотелось выразить свое отношение к случившемуся с помощью обсценной лексики, но усилием воли он сдержался, потому что таким образом будить Митрохину было как-то неправильно. Ну раз эта странная и непредсказуемая сила опять к нему вернулась, Савва решил в знак протеста, что называется показать ей язык, и выкинуть что-то хулиганское. Он быстро нашел в интернете соответствующие картинки, и наскоро набросал в центре пейзажного пространства небольшое развесистое дерево с тонкими и узкими листьями. А еще он добавил большие размером с кулак плоды, свисавшие на тонких стеблях, раскрасив их в разные цвета: нежно-желтый, как сливочное масло, зеленый с ярким малиново-красным боком и даже сливово-пурпурный. Так посреди его садика появилось манговое дерево со спелыми плодами. И абсолютно наплевать, что манго в этих краях не растет!

— Савва, — тихо и медленно на распев его окликнул женский голос. Он повернулся на звук и увидел, что Митрохина уже проснулась и сидит на кровати, закутавшись в плед и обхватив ноги. Взлохмаченные после сна волосы сделали ее похожей на взъерошенного воробья. Полусонное выражение лица придало ей невероятно милый и какой-то беззащитный вид. У Саввы мелькнула мысль, что есть особое женское состояние первых минут после пробуждения, когда сняты все защиты, отсутствуют все барьеры. Это как раковина, распахнувшая створки, сквозь которые можно увидеть глубоко спрятанную жемчужину, или то, что там лежит. В эти мгновения женщина предстает такой, какой она есть на самом деле: беззащитной, на пределе искренности. И вот именно тогда и возникает настоящая близость.

— Доброе утро, иди ко мне. — Так же тихо и на распев, с легкой улыбкой она позвала Савелия. Тот положил кисть на мольберт, тем более что пейзаж уже был закончен, на всякий случай, хоть они и были чистыми, вытер руки и сел рядом с Митрохиной на кровать, обняв одной рукой ее за плечи. Она прижалась к нему и положила голову на плечо.

— Как хорошо, сто лет уже так не высыпалась. У тебя так тихо и спокойно.

— Это тебе только кажется. Иногда тут бывает очень шумно. Особенно когда соседи празднуют День Урожая.

— И часто празднуют?

— Ну как, регулярно. В соответствии с графиком созревания овощей.

— Это ерунда. Ты не представляешь сколько праздников у пахана школы. Три раза в день, а то еще и ночью, если что-нибудь случится.

— Что может случиться у пахана школы ночью? Или сейчас и по ночам уроки идут?

— Ну что ты, какие уроки. Кто-нибудь подерется, или из дома убежит — родители достали, а то еще хуже — несчастная любовь. Впрочем, счастливая любовь в этом возрасте не меньшая проблема.

— Как счастливая любовь может быть проблемой?

— Это же дети, они все могут сделать проблемой, как и мы в свое время.

— Мы в свое время ничего такого не вытворяли, что могло лишить сна нашего Трезора.

— Трезора, кстати, звали Иван Данилыч, и он был не самый худший пахан. А помнишь, как вы с Кренделем сорвали контрольную, когда перепрограммировали школьный таймер и он стал давать звонки на полчаса раньше?

— Я там был почти не при делах, это его была идея. Я только на шухере стоял — Савва, честно говоря, слегка смутился.

— Хорошо, что только на шухере. Ты меня совсем заболтал. Мне же тебя надо завтраком кормить. — Митрохина решительно сбросила плед и встала с кровати.

— Подожди, ты у меня в гостях, это я тебя должен завтраком кормить?

— Савва, что ты говоришь? Как это я у тебя в гостях, если мы живем вместе? — Митрохина встала перед сидящим на кровати Савелием и положила ему руки на плечи.

— А когда это мы стали жить вместе?

— Ну как когда, со вчерашнего вечера. Ты что не рад? Ты не хочешь со мной жить? — Она сказала это таким тоном, что Савва не понял: она его троллит или говорит серьезно.

— Оля, я рад, очень рад, просто, если честно, это как-то неожиданно...

— А чего тянуть? Мы уже взрослые, серьезные ребята, я вообще при должности, вот что люди о нас подумают?

— Да мне как-то пополам, что они подумают...

— А все потому Савелий Петрович, что вы маргинальный социопат, который живет в свое удовольствие. — Митрохина не удержалась, увидев ошарашенную физиономию Саввы, и громко рассмеялась. — Расслабься, дорогой. Но живем мы теперь вместе. Даже если тебе этого и не хочется.

— Хочется, уже хочется.

— Молодец. Так, мне бы разобраться, как в этих условиях можно приготовить завтрак. Я бы лично уже что-нибудь съела.

Она огляделась по сторонам и пошла в сторону холодильника. Савва знал, что она в нем ничего не найдет, даже холода. Он достаточно давно использовал его для хранения всяких рисовальных принадлежностей.

— Там ничего нет! — Крикнул ей Савва вдогонку

— Я уже вижу. — Задумчиво сказала Митрохина, открыв дверку бытового прибора. — Савва, а скажи мне, зачем краски, кисти и восковые мелки держать в холоде?

— А он не морозит. Я его вместо кладовки использую.

— И как ты тогда питаешься?

— В принципе нормально, я не жалуюсь.

— А я вот жалуюсь. Потому что так нельзя. Ты мне еще скажи, что ты чипсами завтракаешь.

— Это был бы королевский завтрак, но бедный художник не может себе позволить такие деликатесы каждое утро.

— Это я тебе не могу позволить есть такую дрянь. — Митрохина выразительно показала ему кулак, стоя у неработающего холодильника. — Чем завтракать будем? У вас хотя бы доставка здесь работает?

— Работает, я уже заказал. Минут через пятнадцать привезут. — Савва понимал, что ему сейчас придется что-то нарисовать в жанре натюрморта, но он решил, что будет лучше пока это сделать незаметно для Ольги. Надо бы ее как-то постепенно подготовить к знакомству с этой странной силой. Он подумал, что сейчас каких-то неожиданных потрясений лучше избегать, потому что он даже приблизительно не мог спрогнозировать, как Митрохина отреагирует на все это.

— Отлично, я тогда быстро приму душ. А потом мы позавтракаем. Где у тебя полотенца?

— Пойдем покажу.

Он взял ее за руку и повел в душевую, дверь которой была напротив входа в небольшую, почти кукольную кухоньку. Он показал ей навесной шкафчик, в котором аккуратно стопкой лежали сложенные чистые полотенца.

— А кто это тебе тут такой порядок поддерживает? — С легкой подозрительностью в голосе спросила Митрохина.

— Я сам вообще-то. — Смутился Савва.

— Как-то все слишком аккуратно тут сложено для одинокого мужчины.

— Между прочим я к твоему приезду порядок навел.

— То есть обычно тут у тебя нормальный бардак?

— Ну не то, чтобы прямо бардак, но чуть меньше порядка. — Савва никак не мог разобраться, когда Митрохина его подкалывает, а когда говорит серьезно, поэтому ощущал себя начинающим сапером на минном поле.

— Слушай, прямо отлегло. Жаль, что ты холодильник к моему приезду обошел вниманием.

— Холодильник у меня в порядке.

— Вот сейчас я приму душ, потом мы позавтракаем, и сделаем так, чтобы не только холодильник был в порядке, но и порядок был в нем. — Увидев, что Савва собирается ей что-то возразить, она приложила палец к его губам: — Саввушка, я хочу принять душ. — И другой рукой слегка отодвинула его от двери, чтобы закрыть ее за собой.

У Саввы было несколько минут, чтобы реабилитировать в глазах Митрохиной местную доставку с помощью силы его искусства, заодно изобразив что-то съедобное для завтрака. В принципе, у него кое-что оставалось от прежних натюрмортов: начатая банка джема, полбатона, треугольник слегка подсохшего сыра, кусок сливочного масла, который он положил в банку с водой, чтобы оно не испортилось в разлуке с холодильником. На двоих было маловато. Он быстро нарисовал десяток яиц, упаковку бекона, пакет молока, пачку с чайными пакетиками, при этом выбрал свой любимый черный с бергамотом, но на всякий случай, не зная, что предпочтет Ольга, добавил банку растворимого кофе. Возиться с зерновым ему не хотелось: надо было много чего предусмотреть, чтобы это получилось правдоподобно и не вызвало лишних вопросов.

Только он успел дорисовать банку с кофе, как из душевой вышла Митрохина. Савве показалось, что весь ее облик: фигура в старом махровом халате, который был ей велик, влажные волосы, разбросанные по плечам, одетые на босые ноги его растоптанные тапочки, которые больше походили на небольшие снегоступы — был каким-то невероятно домашним, теплым и уютным. Настолько, что даже окружающее пространство как-то преобразилось, и у него, у этого пространства, вдруг появился шанс превратиться из мастерской, приспособленной под койко-место случайного ночлега, в теплое и желанное обиталище, приют от тревог окружающего мира. И Савве с какой-то тоскливой остротой захотелось, чтобы так и случилось.

— Уже привезли? Так быстро? — Митрохина подошла к столу, на котором материализовались предметы из натюрморта. Она взяла яйца и бекон: — Я пошла жарить яичницу, а ты пока расставь тарелки, поставь чайник и приготовь кружки.

Савва отсалютовал Митрохиной, подтвердив готовность выполнить ее распоряжение и принялся решать нетривиальную задачу: разыскать и собрать воедино необходимый комплект посуды и столовых приборов, которых нужно было теперь в два раза больше, чем обычно.

Через несколько минут яичница была готова, они принялись завтракать, сопровождая процесс приема пищи беззаботной болтовней.

II

В небольшом зале ресторана, оформленном в неоклассическом стиле, практически не было посетителей. Вероятно, потому что обеденное время уже прошло, а для ужина было еще рано. Силин, в ожидании подачи заказанного им блюда, разглядывал окружающую обстановку. Поскольку в столовой расположился кот, принимать пищу там стало несколько некомфортно, особенно с учетом того, что там же стоял лоток для нужд животного. Поэтому Цезарь Соломонович дал указание проводить Силина в ресторан, он находился с другой стороны строения, в котором располагалась «кротовая нора», выходя фасадом на параллельную улицу. А чтобы лишний раз не привлекать внимание, его провели через внутренний коридор, который начинался сразу за дверью, находившейся напротив входа в столовую. Он шел мимо закрытых и полуоткрытых дверей, где-то он увидел незнакомых ему людей, сидящих за мониторами, где-то тускло мерцали огоньки разнообразной аппаратуры, через одну из полуоткрытых дверей он услышал, как гривастый Эдик усиленно в чем-то убеждал, отвечающего ему ровным скрипучим голосом Сергея Семеновича.

Как оказалось, ресторан был прикрытием для шараги, а старик себя выдавал за успешного владельца точки общепита. Во-первых, как подумал Силин, это было удобно, потому что таким образом можно завязать массу нужных связей, а, во-вторых, стало ясно, как в столовой в день его появления оказалась готовая еда. Хоть одной загадкой стало меньше.

До вечернего подведения итогов, которое Силин назначил на пол шестого вечера, было еще достаточно времени, и он решил пообщаться с пользователем третьего кошачьего глаза после того, как закончит трапезу.

Спустя полчаса Силин вошел в столовую. Кот, свернувшись калачиком, лежал в своем углу возле батареи, к которой его привязали. Было непонятно, спит он или нет. Силин взял стул и сел перед котом, который продолжал лежать с закрытыми глазами.

— Феликс, подъем, ты еще здесь? — Силин достаточно громко позвал кота. Тот сразу открыл все три глаза, потянувшись и зевнув, сел напротив Силина.

— Я вам обещал дождаться нашего разговора.

— Это хорошо. Итак, начнем по порядку. Я задаю вопросы, ты четко и по делу отвечаешь. Ты меня понял?

— Да, Михаил. Я Вас понял.

— Отлично, кто ты такой?

— Я есть сущий.

— Феликс, мне казалось, ты меня понял? — Силин предал голосу легкую угрозу. — Ты меня за дебила держишь? Будешь мне цитатами из Библии отвечать?

— Нет, Михаил, я вас за дебила не считаю. Мне сложно ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. Строго говоря, я тот самый кот ученный, которого однажды вскользь упомянул Александр Сергеевич Пушкин, но все это время я был литературным героем, а значит существовал исключительно в сознании читателей, каждый меня представлял по-своему. Я был один и в тоже время многолик, в бесконечном числе разных образов, в самых невероятных воплощениях. И теперь я реально существую, вот так вот. — Кот лапой показал на самого себя. — Я могу чувствовать, говорить с вами, даже ходить на лоток, это невероятное состояние. Я настоящее живое существо, я существую на самом деле, хотя остаюсь в тоже время литературным героем, поэтому я так вам и ответил.

— То есть, до того, как оказаться здесь, ты находился в другом измерении?

— Это только очень условно можно так сказать. Мне сложно объяснить, там не было ничего материального, не было времени, только какие-то хаотичные всплески разных энергий, импульсы...

— Хорошо, пока на эту тему хватит. Как ты сюда попал?

— Меня сюда принесли, сняв с дуба, на котором я сидел в соответствии с моим предназначением.

— Я не это спрашивал. Как ты появился на дубе?

— Вас вероятно интересует, как я оказался в вашем мире?

— Да, меня интересует именно это.

— Меня проявили в этом обличии.

— Что значит проявили? — Силина вдруг почувствовал интерес к разговору.

— Я постараюсь объяснить. Сначала появилось осознание меня, как отдельного существа, не всей бесконечности существующих образов, а я стал самим собой, единственным. Потом у меня стали появляться настоящие части тела, я их чувствовал, но ими было невозможно даже пошевелить. И вдруг появилось зрение, я стал дышать, и увидел, что сижу на дереве, как и написал поэт.

Силин задумчиво посмотрел на кота. То, что тот не валяет дурака и говорит правду, Силин не сомневался, но все услышанное, мягко говоря, особой ясности в обстоятельства случившегося не добавляли.

— А ты можешь как-то подробней описать, как это происходило, может есть какие-то детали?

— Я постараюсь, но это же первые мгновения моего существования, я еще толком не понимал, что со мной происходило.

— Ты сказал, что тебя как бы проявили, в чем это заключалось?

— Я проступал в этот мир из хаоса небытия через белую плоскость, я чувствовал, как у меня начинает расти тело, потом лапы, хвост, они замещали собой белую плоскость, но все равно были такими же плоскими, и когда у меня возникли глаза я тогда полностью вывалился в ваш мир и оказался на дубе.

— Когда зрение появилось, ты ничего не заметил?

Кот задумался, по его сосредоточенному виду ясно было заметно, что он силиться что-то вспомнить. Силин решил терпеливо подождать, чем закончатся эти попытки. Спустя пару минут кот вполголоса и задумчиво продолжил:

— Мелькнули две тени, скорее всего даже два контура. Кто-то большой, и рядом кто-то гораздо меньше.

— Ты успел что-то разглядеть?

— Нет, это все длилось доли секунды, но вроде бы я даже успел что-то услышать.

— Что именно? — Силин всем телом подался в сторону кота.

— Небо должно быть синей, а трава — зеленей. И кто-то ответил: хорошо, так и будет. Это было, как акт творения, как будто отец говорил с сыном...

— То есть ты слышал два голоса?

— Да, два. — Все так же задумчиво и неуверенно ответил кот.

— Какие они были эти голоса, ты можешь описать?

— Первый был тонкий, скорее детский, а второй был ниже и взрослее.

— Мужской или женский?

— Скорее мужской. И у меня есть такое ощущение, что он мой создатель.

— Почему ты так решил?

— Я не знаю, но, когда я выходил из тела, чтобы... — Кот вдруг осекся на половине фразы и странно замер, одновременно максимально вытянувшись вверх и встав на задние лапы. Два нижних глаза закатились так, что зрачков практически не стало видно, а третий как будто увеличился в размере, налился ярко-оранжевым цветом. Силин просто вздрогнул от этого сурового взгляда, по коже побежали мурашки и стало очень не по себе.

— Это не человеческая сила... Никто из людей не устоит, вы слабы... Найди его... — Голос, которым заговорил кот, был гораздо ниже и грубее, чем раньше, и звучал очень властно. Казалось, что говорящий с трудом подбирает слова, чтобы выразить то, что должен сказать, но самое странное, до легкой жути, было то, что кот в отличие от предыдущей части разговора практически не артикулировал, хотя пасть была открыта.

— Кого надо найти?

— Того, кто явил кота. Слабый получает великую силу — большой соблазн. Никто из вас не справится с искушением. Он тоже не справится. Будет катастрофа, беда, большая беда... Ваш мир под угрозой. Пока он крепок в себе, его надо найти. Времени мало... Он познает силу — будет поздно...

— Как его найти?

— Внимай себе, дано будет завтра. Завтра утром спаси невинных, смотри, где круг и каменные столбы, ты там...

— Что мне делать, когда я его найду?

— Помоги ему, поймешь, что делать, — не жди, делай...

Кот вдруг дернулся, ярко оранжевый глаз потускнел, и он повалился на бок, тяжело задышав. Силин подскочил к нему посмотреть в каком он состоянии. Через несколько секунд, кот с трудом повернул голову в его сторону, оба нижних глаза смотрели как-то жалобно и с тоской.

— Феликс, что это было?

— Феликса здесь нет. Он свалил. Спать хочу… — Кот устало положил голову на пол и тут же впал в глубокий сон.

Силин снова сел на стул, и постарался привести мысли в порядок. Что это было? Кот-чревовещатель? На дурацкий розыгрыш совсем не походило. Ему до сих пор было не по себе от сурового, почти прожигающего оранжевого взгляда и властного голоса. Тогда что это было? Попытка запутать, но зачем? Или ему пытались сообщить что-то крайне важное? Надо будет еще раз просмотреть видеозапись, прослушать сообщение кота, может тогда что-то будет понятней.

Дверь внезапно открылась, в столовую практически вбежал Цезарь Соломонович:

— Вы это видели!? — Он почти кричал, показывая на кота.

— Вообще-то, я все это время был тут.

— А ну да, — сказал старик, успокаиваясь. — И что вы по этому поводу думаете?

— Пока ничего, надо пересмотреть запись, а вы что думаете?

— Это было что-то очень важное, надо обязательно разобраться!

— Разберемся, Цезарь Соломонович, обязательно. А сейчас соберите группу, я бы хотел увидеть их результаты за день, а потом обсудим этот сеанс магии без разоблачения. — Силин выразительно показал на спящее животное.

III

Вечерняя планерка проходила в той же комнате, что и утром. Силин решил выслушать всех членов группы, причем с максимальными подробностями. Но не смотря на обилие полученной информации, в сухом, как говорится, остатке практически ничего не оказалось. При этом упрекнуть в низкой продуктивности никого нельзя было, вопрос только, что стало результатом этой продуктивности. Обилие полученных фактов, деталей, мельчайших подробностей упорно не складывалось в систему, и выявить какие-либо закономерности, либо совпадения пока не удавалось.

Как и следовало ожидать, видеонаблюдение, установленное за пивным месторождением, ничего кроме обычной суеты, связанной с розливом и отгрузкой нелегальной продукции, не зафиксировало. Судя по тем личностям, что время от времени приезжали и уезжали от месторождения, процесс контролировался кем-то из окружения уездного смотрящего, а может и им самим. Кроме того, там вполне мог кормиться еще кто-то из местных надзорских. Предложение отследить цепочку поставок и выявить всю сеть, через которую идет нелегальный оборот пивного напитка, Силин отклонил, как не имеющую абсолютно никакого отношения к предмету расследования. Но все равно решил дрон, ведущий наблюдение, не убирать, о чем и сообщил Пашке. Видеосъемку, сделанную в часовне, Силин решил просмотреть потом, самостоятельно, когда будет время. Ему очень не хотелось обсуждать с остальными те переживания, которые он там испытал.

— А что по анализу пива?

— Рубик все проверил, параметры полностью соответствуют, ничего особенного он не выявил, но он говорит, что это очень хорошее пиво, солод просто супер, он такого давно не видел, говорит, что, скорей всего, заграничный и очень дорогой. — Судя по неподдельной радости, с которой Пашка сообщил результаты анализа, он сам вполне мог принять деятельное участие в его проведении.

— Он когда даст официальное заключение?

— Видите ли Михаил, — включился в разговор Цезарь Соломонович, — Рубик хоть и очень серьезный эксперт по этой теме, но у него нет полномочий давать официальные заключения.

— А мы к нему почему обратились?

— Он потомственный пивовар и варит лучшее пиво не только в уезде, но и в губернии. И его слово важней любой бумаги. Поэтому, если он говорит, что солод использован дорогой и заграничный, то это уже повод рассмотреть версию о зарубежном следе. — Услышав это умозаключение старика, Силин выругался про себя, но максимально сдержался, даже приложил усилия сохранить нейтральное выражение лица, чтобы мимикой случайно не выдать своего крайне раздраженного отношения к этой очевидной чуши.

— Цезарь Соломонович, я не сомневаюсь, что Рубик — пивовар экстракласса, и его выводы позволяют нам получить важную информацию о свойствах переданного образца, но я позволю напомнить, что это пиво никто не варит, оно каким-то образом выделяется из-под земли в уже готовом виде, а следовательно, заграничному солоду взяться в общем-то не откуда, да и не зачем.

Старик промолчал и напряженно засопел, и это ясно показывало, что он понял, что лоханулся. Но Силин не был уверен, что его одержимость в поиске иностранного следа не проявит себя как-то еще в дальнейшем, причем в самый неподходящий момент.

— А кто у нас занимался проверкой вундеркинда?

— Поручил это Сергею Семеновичу. — Цезарь Соломонович кивнул в сторону упомянутого сотрудника.

— Сергей Семенович, что удалось выяснить?

Тот откашлялся, как бы готовясь к серьезному и ответственному выступлению:

— Я проверил все базы по жителям города, которые могли здесь находится во время утечки с комбината. Никого по фамилии Синдецкий установлено не было. С такой фамилией здесь никто тогда не проживал. Сам Синдецкий родился в соседней губернии, в центральном городе. В истории болезни написано, что была родовая травма, которая стала причиной дисфункции мозговой деятельности. Так что, судя по всему, он никакого отношения к нашему расследованию не имеет.

— Смелый вывод. А что известно о его матери?

— Да, собственно говоря, практически ничего. Я же сказал, что никого с этой фамилией тут не было.

— Ну да, ну да, — Силин задумчиво посмотрел на Сергея Семеновича, которого по какому-то недоразумению считали аналитиком: — А как вы объясните тот факт, что женщина из соседней губернии с тяжело больным ребенком, требующим специального ухода, переезжает из губернского центра, сюда, в обычный уездный городок? Здесь медицина лучше? Здесь будет уход проще? Какие-то особые климатические условия, воздух другой? В чем логика этого поступка? Ваше мнение? И, кстати, а где отец ребенка, никто не задавался этим простым вопросом? — Силин оглядел всех присутствующих в комнате, давая им возможность проявить свой мыслительный потенциал.

Повисла тяжелая пауза. Сергей Семенович, опустив голову вниз, принялся тщательно осматривать ногти на руке, гривастый Эдуард, напротив, уставился в потолок, словно пытаясь там увидеть какую-то подсказку, Мотя и Ботя округлившимися глазами уставились на Силина, как первоклассники, которые не смогли сами решить задачку и теперь ждут пояснений от учителя. Понимая, что, скорей всего, он от них не дождется какой-то внятной версии, он быстро глянул на Цезаря Соломоновича, отметил вселенскую грусть в его лице, которая выражала отношение к происходящему, и вкрадчиво обратился к присутствующим:

— Единственное разумное объяснение, это то, что она вернулась к своим родным, скорей всего родителям, потому что ей нужна была помощь. Поэтому, очень может быть, она здесь родилась, но потом переехала.

— И естественно, фамилию она поменяла, когда вышла замуж, а замуж она выходила уже в соседней губернии, поэтому вы никого и не нашли! А приехала она сюда, потому как отец ребенка, скорей всего, ее бросил и она осталась одна. — В отличие от Силина, Цезарь Соломонович высказался достаточно резко, демонстрируя все свое раздражение сложившейся ситуацией.

— Ну хотя бы дату рождения вундеркинда вам удалось выяснить? — Силин пристально посмотрел на Сергея Семеновича.

— Да, это было несложно, она есть в его истории болезни. Двенадцатого августа.

— То есть через буквально через три дня ему исполнится пятнадцать лет?

— Да, а что? — Сергей Семенович с искренним недоумением смотрел на Силина.

— Цезарь Соломонович, все-таки семьдесят пятый? — Силин не смог скрыть своего удовлетворения от того, что его догадка подтверждалась.

— Да, Михаил, судя по всему, это так.

— Раз это так, тогда поясню для всех. Вы знаете, что здесь произошло примерно пятнадцать лет назад, точнее пятнадцать лет и восемь месяцев? — Сидевшие в комнате молча обозначили, что знают о чем идет речь. — Сейчас есть все основания считать, что жертв было семьдесят пять, а не семьдесят четыре. Пока это предположение, которое необходимо очень серьезно проверить. Потому что, если оно подтвердится, получается, что единственный новорожденный, выживший после катастрофы, — это Марк Синдецкий, который примерно в тоже время, когда исчез комбинат, чудесным образом вышел из состояния овоща, да так, что победил в невероятно крутой олимпиаде. Это не может быть простым совпадением.

— Да, вы правы, это не может быть простым совпадением. Поэтому надо очень быстро установить личность его матери, ее девичью фамилию, выяснить, где отец и что с ним случилось. Определить круг знакомых и родственников, все обстоятельства того, что произошло с Синдецкой в то время. — Цезарь Соломонович активно включился в процесс планирования текущей деятельности: — Я постараюсь завтра найти все данные по ней в соседней губернии, когда она жила там. Через регистрацию брака все выясним, а тогда и здесь разберемся.

— Это сколько может занять времени?

— Тяжело сказать. Пока найду с кем надо говорить, пока договорюсь, где-то к полудню, может и раньше. В принципе, не особо-то секретные данные ищем.

— Хорошо, тогда задачи на завтра: Сергей Семенович и Эдуард, пока Цезарь Соломонович пробивает данные по Синдецкой, вы составляет полный список всех родственников погибших детей, всех, повторяю. С максимумом информации по каждому, важно абсолютно все. За основу берете самую подробную форму опросника масти по понятиям и заполняете на каждого. Потом смотрите пересечения и взаимосвязи. Это понятно?

— Вполне. Только позвольте заметить, что объем работы значительный. По каждому ребенку только прямых родственников, если брать родителей, бабушек и дедушек, будет четыреста сорок четыре, не считая братьев и сестер, плюс родственники второй и третьей очереди.

— Четыреста пятьдесят. Отрабатываем не семьдесят четыре случая, а семьдесят пять, причем начать надо бы именно с семьдесят пятого, сразу, как получите данные от Цезаря Соломоновича. — Сергей Семеныч, услышав, как-то странно хмыкнул, а Эдуард молча кивнул головой.

— Павел, тогда присоединяйтесь к коллегам. Дрон над пивным месторождением завтра сам полетает, не думаю, что мы там увидим что-то важное. — услышав распоряжение бугра, Пашка молча кивнул головой.

— Мотя и Ботя, — завтра на олайне, мониторите в реальном времени, плюс продолжаете ковырять все остальное. Что-то мы упускаем, должна быть какая-то взаимосвязь, должна, наверняка, где-то вы не досмотрели, завтра еще раз надо все перепроверить.

— Мы все перешерстили, нету там больше ничего, только то, что сейчас доложили, и завтра опять это все перетряхивать нет никакого смысла. — Судя потому, что Мотя все риски, связанные с возражениями бугру, взял на себя, в дуэте с братом запевалой был именно он.

— Дорогой мой человек! — У Силина не было ни малейшего желания устраивать разнос, хотя как-то подавить этот тихий саботаж все-таки было нужно. Мало того, что их бестолковая работа никакого результата не дает, так еще приходится отвлекаться на всякую бесполезную чушь от действительно важных дел.

— Вы это все делаете формально, на отшибись. — Продолжил он. — Вот что толку просто фиксировать массу деталей? Хорошо, на банкете у надзирателя было сто пятьдесят девять гостей. И что? Этот полный список с данными от даты рождения до суммы дохода за последний год нам что дает? Вы смогли вычислить кого-то, кто засветился на других эпизодах? Вы смогли определить круг подозреваемых, повлиявших на сдвиг надзирателя? Да хотя бы просто сопоставить, кого из этого списка не было год назад, кого позвали в первый раз, это было сложно? Надо не просто массив бестолковых данных набирать, которые ничего нам не дают. Надо цеплять все странное, даже что-то очень мелкое, что резануло глаз, типа, тень не так легла на снимке, непонятное отражение в зеркале, необычная одежда, дурацкая фраза, или даже просто слова, которые обычно не употребляют. Вот что надо копать. Мы ищем то, что может связать вместе все эти события. И эти связи не могут быть явными и очевидными, иначе мы бы их уже давно нашли.

— Так может этих связей вообще нет, и мы имеем дело с произвольным набором странных фактов? И просто зря теряем время на пустую работу? — Внезапно раздался скрипучий голос Сергея Семеновича.

— Есть. Все эти события однозначно связаны между собой.

— С чего вы взяли? Они же вообще ничего общего между собой не имеют. Где дуб с котом и пивное месторождение? Это все ваши предположения, чуйка, так сказать? — В скрипе Сергея Семеновича вызывающе прозвучала явная ирония.

— Нет, чуйка здесь не причем, это простая логика. И она говорит, что эти события — все из одного ряда. А объединяет их то, что они невозможны, как говорится, от слова совсем. Не может сам собой, без всяких следов, исчезнуть промышленный объект. Не может внезапно, вдруг откуда не возьмись, появиться вековой дуб с говорящим котом. Не может подросток с таким диагнозом стать вундеркиндом. Но это все случилось, здесь и сейчас, в вашем замечательном городке, практически на ваших глазах. И вы серьезно будете говорить, что у этих событий нет ничего общего и они никак не связаны? Даже местом и временем?

Силин пристально оглядел присутствующих, и заметил, что вместо былого безразличия, стало ощущаться заинтересованное внимание. Только, пожалуй, Сергей Семенович был настроен крайне скептично, что ясно читалось по его выражению лица.

— Никто из нас не собирается отмазываться от работы или вату катать, но нам надо четко понимать, что от нас требуется, а не просто получать указания из разряда стой здесь — иди туда. — Вызывающая интонация в голосе Сергея Семеновича зазвучала еще отчетливей.

— Отлично, тогда понимайте то, что вы должны отойти от шаблонов и мыслить нестандартно.

— Это общие слова, что нам конкретно делать? Мы сегодня перепахали огромный массив данных и в итоге оказалось, что ерундой занимались. — Сергей Семенович явно шел на обострение.

— Сергей! — Неожиданно рявкнул Цезарь Соломонович: — прекрати бузотерить! Какая тебе конкретика еще нужна? Ты аналитик или автопилот трамвайный, который только по рельсам может ездить? Конечно, сложно решать задачу, которую даже сформулировать еще не удалось. Тебе голова нужна только чтобы в нее пить и есть?

— На счет того, что вы ерундой занимались. Это, кстати, ваши слова, я такой оценки не давал. — Силин решил несколько снизить градус общения. — Есть такой метод определения через отрицание. Вы должны знать, что это такое, если нет, то в сети почитаете. Мы сегодня отсекали все лишнее, что, как оказалось, не способно нас продвинуть в расследовании. Это очень сложно, искать гораздо проще, чем находить. Надеюсь, вы понимаете разницу. И мы сможем понять, что надо искать, только когда это найдем. По-другому не получится. Хотя, любой из вас может отказаться от работы в нашей группе.

— Не, ну так-то вопрос не стоит. Чем сложней задача, тем интересней ее решать. — После достаточно длительной и тягостной паузы первым отозвался Эдуард, который, судя по всему, был неформальным лидером коллектива.

— Вот сейчас стало понятней, потому что мы никогда не работали от обратного, у нас есть четкие критерии, и вот только смотришь есть соответствие или нет. Таким-то настоящим поиском мы никогда еще не занимались. Но нам с Ботей очень хочется попробовать. — Мотя взволнованно выразил одно мнение на двоих.

— Ну отлично. Завтра организуем работу по-другому. Цезарь Соломонович, нам нужно всю группу разместить вместе, чтобы они могли постоянно общаться между собой, плюс надо предусмотреть рабочие места для меня и для вас вместе со всеми. Есть возможность так все организовать?

— Можно, в принципе, в ситуационном центре разместиться. Если переставить столы, то вполне все поместимся.

— Отлично, тогда завтра с утра быстро организуем рабочее пространство и продолжим. У меня все, если нет вопросов, Цезарь Соломонович и Павел, задержитесь, а остальным — до завтра.

Зашаркали отодвигаемые стулья, поднялся легкий гул, характерный для момента, когда все начинают одновременно говорить друг с другом. Через несколько мгновений, этот гул вместе с его носителями вытек в коридор, в комнате остались трое: Силин, Цезарь Соломонович и Пашка.

Как только они остались одни, Цезарь Соломонович без лишних слов тут же включил видеозапись кошачьих пророчеств. В полной тишине они пересмотрели ее несколько раз, и когда просмотр наконец-то закончился, они еще некоторое время сидели также молча, пытаясь как-то осмыслить увиденное.

— Я думаю нет смысла сейчас обсуждать достоверность источника, и вообще, что это было. Давайте рассмотрим содержание сообщения. — Первым прервали молчание Цезарь Соломонович.

— Соглашусь. Если я все правильно понял, то некто или нечто нам дал знать, что дело гораздо серьезней, чем просто исчезновение комбината. — Силин задумчиво посмотрел на старика.

— Я бы не стал преувеличивать. Не понятно, какой-то бред. Что за катастрофа? Кто собрался разрушать наш мир? Прямо какой-то дешевый блокбастер про суперзлодея.

— Павел, скептицизм — вещь нужная, но преуменьшать еще хуже, чем преувеличивать. — Мягко возразил Пашке Цезарь Соломонович. — Очень многих бед удалось бы избежать, если бы не преуменьшали потенциальную угрозу.

— Так, давайте посмотрим, что у нас есть. Некто, ставший случайно обладателем какой-то силы несет угрозу нашему миру, и его надо найти, чтобы остановить. Это если в общем. Если конкретно, то, что-то будет завтра утром, надо спасти невинных. Как одно связано с другим пока не понятно, но об этом потом. Давайте разбираться, круг и каменные столбы — это что может быть? — Силин обратился сразу к двум знатокам местного городского ландшафта.

— Это может быть что угодно, дорожная развязка, деталь фасада, клумба. — Неуверенно начал Пашка.

— Хорошо, а каменные столбы — это колоны? Что еще можно так назвать, какой-то особый памятник? Группу домов? — Продолжил Цезарь Соломонович.

— Слушайте, но не такой уж он большой, ваш Славнорыльск. Давайте смотреть все варианты, начнем с самых очевидных.

После беглого анализа трехмерной проекции городской карты было установлено пять локаций хоть как-то претендующих на связь со словом «круг» и еще две — «столбы». При этом пересекались они между собой только один раз. Это была площадь с круговым движением с большой клумбой посередине, расположенная почти в самом центре городка. Вокруг площади располагались различные строения культурно-социального назначения: городская культурная Хата, Угол юных дарований, уездная Терочная Изба и другие. И только у двух из них фасады отдаленно напоминали античные портики — Угол юных дарований и уездная Хата банка «Щедрая кубышка».

— Вот что там такое может произойти завтра? — Задумчиво вполголоса спросил Силин.

— Сейчас пробью. — Пашка быстро застучал по клавишам. — Так, в Углу в десять утра — конкурс креативных индустрий «Это мы натворили», а в Кубышке будет массовая презентация займа «Невозможная щедрость», примерно в это же время, но на полчаса позже.

— Банк-то ладно, а вот то, что завтра там будет мероприятие с детьми, меня что-то напрягает. — Задумчиво высказался Цезарь Соломонович. — Как бы не о нем нас предупредили?

— Очень может быть, только к чему готовиться? Теракт, захват заложников, техногенная катастрофа? — Силин посмотрел на Цезаря Соломоновича и Пашку, предлагая им высказаться.

— По взрывчатке и оружию я не думаю, тут везде на эти дела детекторы настроены из-за комбината, пронести что-то абсолютно невозможно. Что еще может быть, даже не знаю!

— Цезарь Соломонович, а подземные коммуникации или дроны какие-то?

— Михаил, я не могу вам сейчас выложить все подробности, но, когда стояла задача создать вокруг этого места непроницаемый периметр, его сделали именно непроницаемым. Даже из космоса, просто поверьте мне на слово.

— Вы не забывайте, с чем мы имеем дело. И вполне возможно, завтра там произойдет очередная хрень из серии необъяснимых аномалий. У нас сейчас просто фантазии не хватит угадать. — Слова Пашки прозвучали как-то неожиданно резко.

— По ходу, Паша, ты прав, угадать реально невозможно, придется на месте как-то разбираться. Ну что, предлагаю разделяться. Ты идешь приобщаться к креативу, а я послушаю о новом займе. Лишь бы местом не ошибиться, а то обидно будет, если все без нас случится.

— Послушайте, Михаил, вы же помните, что вам сказал флагман-кум? Вас запросто могут срисовать дуболомы. — Подключился Цезарь Соломонович. — Вы лучше будьте здесь, а в Кубышку могу и я пойти.

— Нет, это плохая идея. Во-первых, кот ясно сказал, что именно я должен найти этого чудотворца. Во-вторых, если реально будет какая-то серьезная заваруха, то только вы сможете что-то предпринять, но для этого нужно быть здесь. — Силина хоть и слегка тронула искренняя забота старика о его безопасности, но он твердо решил быть завтра на месте событий. — И потом, если я не буду давать им повода для проверки личности, то все обойдется. А я поводов давать не буду.

— Как скажите, но наше видеонаблюдение за вами будет.

— Хорошо, Цезарь Соломонович, пусть будет, только на нас ничего не вешайте, чтобы не попалиться. — Выставил свое условие Силин, старик молча кивнул. — Ну что, тогда всем до завтра.

— Да, всего доброго. — Пашка попрощавшись быстро вышел из комнаты. Старик было пошел за ним следом, но его окликнул Силин:

— Цезарь Соломонович, верхних как-то оповещать будем?

— А вы что скажите?

— Я бы сообщил.

— Вы думаете, что все так серьезно?

— Вы же сами так думаете, разве нет?

— Я вот думаю, как мне доложить так, чтобы нам сюда психиатра к вам вдогонку не прислали.

— А вы просто им файлик с записью сбросьте, но так, чтобы его очень быстро посмотрели.

— Завтра будет видно, утро оно, как известно, вечера мудреней. — На этих словах старик вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Оставшись в одиночестве, Силин вспомнил, что хотел пробить в сети заинтересовавшую его личность с фотографии в ситуационном зале. Но, к своему глубокому удивлению, ничего, что хоть как-то позволяло идентифицировать этого человека, ему найти не удалось. Все попытки закончились абсолютно безрезультатно. И это было очень странно, не мог реально живущий человек не оставить никаких следов в сети, тем более что благодаря фотографии факт его существования не вызывал никаких сомнений. Разве что с ним было настолько что-то не так, что проще было стереть все его электронные следы, хотя это, по сути, было очень непросто.

Глава 12

Когда утром Силин зашел в ситуационный зал, там уже практически завершалось обустройство рабочего пространства. Он с удовлетворением отметил, что для этого сотрудники шараги сами вышли на работу гораздо раньше, чем обычно. То есть тихий саботаж все-таки преодолеть удалось. Хоть одной заботой стало меньше. Уточнив, где будет находиться его рабочее место, он решил не мешать и пошел навестить кота.

Кот сидел спиной к двери и тщательно себя вылизывал.

— Феликс, привет, ты как?

Кот, оторвавшись от процедуры, повернул голову к Силину.

— А его опять нет.

— Слушай, а что это вчера было такое?

— Начальник, зуб даю, без понятия! Я так очканул, что если бы смог, то под себя сходил бы.

— Это тебя так Феликс напугал что ли?

— Да какой Феликс — Шмеликс, он сам чуть не обделался, то обычно весь такой на мурмулях заезжает, меня жить учит, а вчера, как только попустило, сиганул по шухеру в темную даль.

— Что значит попустило?

— Ой начальник, не поймешь ты это. Кто-то третий вчера появился. Я почувствовал, он в нас вошел, слушай, аж тесно в теле стало, огромный нереально, страшный, словно моя смерть. Как жив остался, хрен его знает. Мог бы сдрыснуть, за Феликсом следом ломанулся бы.

— Он потом объявлялся, после вчерашнего?

— Ну да, забежал минут на пять, посмотреть все ли с телом тут нормально. И опять куда-то свалил. Может к вечеру будет.

— А куда он все время исчезает?

— А пес его знает, он со мной почти не общается, за дурака держит. Я хоть вылижусь спокойно, пока его нет.

— Ты погулять на свободе хочешь?

— Начальник, спрашиваешь, конечно, хочу.

— Тогда постарайся что-то вызнать, когда он возвращается и вы сливаетесь. Ты же тогда все его мысли видишь?

— Я? Вижу, только я в них не шарю. Мутные они какие-то.

— А ты у него спроси.

— А он мне скажет?

— Не знаю, смотря как спросишь. Кстати, тебя-то как звать?

— Васька я.

— Так вот, Василий, чем больше ты мне интересного сообщишь, тем больше тебе погулять удастся. Усек, Васек?

— Усек.

— Ну давай, не скучай. Я еще зайду к тебе попозже.

— Бывай, начальник.

Выходя из бывшей столовой, которая превратилась в котоприемник, Силин столкнулся в дверях с взволнованным Ботей.

— Меня Цезарь Соломонович за вами послал.

— Что случилось?

— Мы походу еще эпизод выявили.

— Пошли быстрей.

Силин стремительно вошел в ситуационный зал и подошел к столу, за которым сидел Цезарь Соломонович, рядом с ним стояли Мотя, Пашка и Эдик и что-то напряженно рассматривали в мониторе. Увидев Силина, Цезарь Соломонович тут же жестом пригласил его посмотреть на экран:

— Мотя с Ботей с утра намониторили, пока мы тут столы расставляли. Почитайте внимательно этот чат.

Силин прочитал, как несколько участников чата обсуждали смешное, на их взгляд, видео, в котором две очень почтенные дамы громко и настойчиво требовали в уездной больничке провести им процедуру полного омоложения, потому что на частичное они не согласны. И вообще! Они тоже заслуженные женщины и, неважно, что всю жизнь на рядовых должностях на общество горбатились, света белого не видели. Теперь общество им тоже должно по справедливости, а не только бывшим главврачам, которые вообще ничего не делали, а только в кабинетах рассиживались! Они свои права знают. Не омолодите, они управу на всех найдут, если надо до самого верха достучатся! Силин тут же вспомнил разговор, который он случайно услышал, когда шел на место локации пропавшего комбината. Надо было его отработать сразу же, но последовавшие затем события отвлекли его, и вытеснили услышанное из памяти.

— Интересно, а что-то кроме видео со скандалом еще есть?

— Мы установили личности тех, кто по мнению скандальных старушек, прошел омоложение. Это муж и жена Игнатьевы, которые много лет назад ушли на эмеритуру. Оба врачи, муж долго работал главным врачом в уездной больничке, а жена была заведующей реанимацией, потом простым участковым терапевтом работала. — Мотя получал явное удовольствие от возможности сообщить что-то важное, полученное к тому же в результате его непосредственного участия.

— Игнатьевы, муж и жена, бывшие врачи, ну ладно, и что?

— А вот теперь самое интересное. — И сияющий Мотя нажал клавишу, после чего на мониторе появился коллаж из нескольких фотографий. Водя курсом по экрану, он продолжил объяснять:

— Это самые возрастные их фотографии, которые мы с ходу нашли в сети, а это снимки с камер наружного наблюдения, которые рядом с их домом. Качество так себе, но биометрику определить можно. Это одни и те же люди. Сравните!

Силин внимательно смотрел на фото. Да, очевидно, что это изображения одних и тех же людей, только сделанные в разные периоды жизни. Он смотрел на их лица, лица, прямо скажем, очень пожилых людей, и хоть они улыбались, но выглядели очень уставшими. И было бы логично считать, что эти фотографии сделаны гораздо позже снимков с камер, на которых счастливые и бодрые мужчина и женщина, на вид около сорока лет, спешили по своим делам. Но только цифры, обозначающие дату и время записи, однозначно подтверждали нарушение всех возможных законов бытия — они зафиксировали, что произошло невозможное.

— Да уж... Вот как им это удалось? Узнать бы. — Задумчиво, вполголоса сказал Цезарь Соломонович.

— Узнаем, обязательно узнаем. Мотя и Ботя — вы молодцы! Дальше делаем так: вы пробиваете все их контакты, круг знакомств, куда ходили, с кем встречались в последнее время. И надо вычислить хотя бы примерно дату, когда все случилось. Соответственно, все, что было непосредственно перед этим моментом нужно в мельчайших подробностях.

Мотя и Ботя бодро и, как всегда, синхронно кивнули головами.

— Павел, время, нам уже надо выдвигаться на точку. — Силин жестом пожелал успеха остающимся в норе членам бригады и поспешил на выход.

Было уже начало десятого, до площади от «норы» идти пешком не больше пятнадцати минут, но Силин решил появиться на месте как можно раньше, чтобы успеть осмотреться и собрать побольше предварительной информации. Поэтому он согласился подъехать к площади Гармоничного процветания (Пашка сообщил, что это место называется именно так) на ресторанской машине, на которой по старинке развозили заказы на дом клиентам. Тем более, что сама машина была вполне себе примелькавшейся, а потому неприметной.

Людей на площади было маловато для пятничного утра. Хотя, если рабочий день начинается в девять утра, то народ уже разошелся по местам. Ладно, юные дарования, а вот Кубышка как-то очень странно назначила время для своей акции. Утром, в рабочий день, кого они кроме стариков тут соберут? Силин обратил внимание, что место выглядело вполне ухоженным, сказывалась, судя по всему, близость к хате уездного смотрящего. По крайней мере асфальт был ровным, без колдобин, зелень на клумбе — пышной и яркой, фасады строений, выходившие на площадь, смотрелись достаточно презентабельно.

Пашка тяжело вздохнув, и пробормотав, что с детства не любит всякую креативную чушь, с понурым видом поплелся в Угол, получив от Силина вдогонку строгое указание, не предаваться унынию, а очень внимательно наблюдать, все фиксировать и при любом намеке на шухер тут же связываться с Цезарем Соломоновичем, который в это время в норе вывел все действующие в районе площади видеокамеры на мониторы и организовал непрерывное наблюдение.

Между Терочной Избой и Кубышкой находился небольшое кафе. По случаю летнего сезона на тротуаре перед ним стояло несколько столиков под тентами. Силин решил воспользоваться удобной позицией для организации временного пункта наблюдения и заодно выпить кофе. Уже подходя к одному из столиков, он заметил мать ботаника, сидящую тут же. Удивившись такому совпадению, он решил воспользоваться моментом и издали приветственно помахал ей рукой. Она улыбнулась в ответ, показав, что узнала его, и тоже жестом поприветствовала. Решив, что этикет вполне уже соблюден, Силин подошел к ней и, получив положительный ответ на вопрос, может ли он присоединиться, сел за этот же столик. Выбрав в меню электронного заказа большую чашку капучино и легкий десерт, он поинтересовался у Майи может ли он ей предложить что-то сладкое к кофе.

— Нет, что вы, спасибо, я уже завтракала. — Ответила она с легкой улыбкой.

— А мне еще не удалось. — По большому счету, это было правдой, он действительно не успел позавтракать утром. — Скажу честно, я очень рад нашей случайной встрече. Я даже толком не поблагодарил вас за гостеприимство. Вы меня тогда очень выручили.

— Да ну что вы, я не сделала ничего особенного. Кстати, вы нормально добрались, нашли вашего родственника?

— Нашел, это двоюродный брат моей матери. Они в детстве были очень дружны, а потом как-то потеряли друг друга, вот только недавно через соцсети она узнала, что дядя Семен сюда перебрался. И когда меня в ваш город послали в командировку, она решила его разыскать. — С учетом того, что все сказанное было чистой импровизацией, было очень важно не противоречить самому себе и не запутаться в деталях.

— А как Марк поживает? Ему уже подтвердили приглашение в столицу?

— Предварительно да, теперь надо еще подождать официальной малявы и думать, как переезжать.

— Просто удивительно, как он смог на таком уровне выучить физику, это же очень сложная наука?

— Я сама не понимаю как у него получилось. Это просто чудо какое-то!

— Вероятно, он просто упорно учился, ему повезло с хорошим учителем.

— Да нет же! Вы понимаете, Марк был особенным ребенком. Он появился на свет с родовой травмой, так сказали врачи после родов. У него были очень серьезно нарушены все мозговые функции. Он мог только сам дышать, его даже кормить первое время приходилось через катетер. Мне все говорили, что он больше пяти-семи лет не проживет. Они говорили — отдайте ребенка в догляд, не мучайте его. Это был какой-то кошмар. Особенно первые три года...

Силин внимательно слушал ее рассказ, фиксируя интонации и пристально разглядывая нюансы мимики, определяя, насколько она правдива. Все подтверждало ее искренность.

— Но как это может быть? Я же сам его видел, разговаривал с ним. Он абсолютно обычный, если не считать его победу в олимпиаде, подросток?

— Я не знаю. Это вот как-то вдруг случилось. Наш врач говорит, что наверно все эти годы шли какие-то скрытые процессы регенерации в мозгу. Может быть, какие-то процедуры помогли. Он говорит, что какая разница почему Марик выздоровел, главное, все полностью восстановилось, как-будто ничего и не было, всего этого ужаса. Теперь я могу об этом спокойно говорить, самое худшее уже в прошлом, но вы не представляете, что это такое — видеть своего ребенка в таком состоянии.

— Да, это все уже в прошлом, вы теперь счастливая мама победителя олимпиады. У вашего сына открываются невероятные перспективы. Его ждет блестящее будущее.

— Да, вы правы, если ничего не помешает. — И она как-то грустно улыбнулась.

— Теперь-то что может помешать?

— Понимаете, Марику совсем скоро исполняется пятнадцать лет, даже если бы он родился здоровым, он все равно был бы еще не очень готов к самостоятельной жизни, а ведь, по сути, он едва месяц прожил после выздоровления. Он не справится сам. Я не могу его одного отпустить.

— Вас смущает необходимость переезда?

— Да ну что вы, какое тут смущение. Меня здесь по большому счету уже ничего не держит. Я не могу позволить себе переезд из-за денег.

— Может имеет смысл обратиться к организаторам, вдруг они чем смогут помочь?

— Вряд ли, они только детям дают полный пансион. Родители должны решать свои проблемы сами. — Она как-то тревожно огляделась по сторонам, словно выискивая кого-то взглядом.

— Вы кого-то ждете?

— Да, должен подойти один мой хороший знакомый. Мы договорились с ним встретиться здесь.

— Я не помешаю?

— Да ну что вы, это деловая встреча, он мне обещал помочь в Кубышке получить займ для переезда.

— Он там работает? Он банкир?

— Нет, — она как-то особенно, когда вспоминают что-то очень доброе, улыбнулась. — Савелий — местный художник. На мой взгляд, неплохой.

— А как, пусть даже неплохой художник может помочь получить займ? — Силин искренне удивился.

— Он у них в Кубышке что-то рисовал на заказ и познакомился со смотрящей. Говорит может получится как-то договориться.

— Не знаю, кубышники — это особые люди. Дают три, а забирают — десять.

— Я понимаю, но у меня нет другого выхода. — Она опять огляделась по сторонам, выискивая глазами своего знакомого.

Силин вдруг ощутил какое-то искреннее сочувствие к этой женщине. И в то же время, какое-то восхищение: столько лет ухаживать за безнадежно больным ребенком, пережить массу проблем, не сломаться, и вот теперь ей предстоит новое испытание — финансовая кабала в Кубышке. Он внимательно смотрел на нее и видел эту ее внутреннюю силу, которая как бы просвечивалась в ее изящном силуэте. Линия шеи, тонкие длинные руки, каштановые в мелких завитках волосы, подающие на открытые плечи, большие выразительные карие глаза, белый сарафан в темно-лиловую клетку, низкий мелодичный голос. Силин понял, что она ему очень симпатична и она очень красива. Он готов просто сидеть и слушать ее, сидеть и просто смотреть на нее.

— Ваш знакомый всегда опаздывает? — Спросил Силин, заметив ее беспокойство.

— Обычно Савва очень точен. Хоть и художник. Может с ним что-то случилось?

— Все может быть. Вы его давно знаете?

— Мы с ним учились вместе в одном классе.

— Первая школьная любовь?

— Да ну что вы. Просто друзья. У него была невероятная любовь с Олей Митрохиной, тоже нашей одноклассницей. Все думали, что они обязательно будут вместе, но что-то не получилось.

— Он уже в школе рисовал?

— Нет, вообще очень странно, что он стал художником. Его родители были врачами, старшая сестра тоже пошла в медицину, а он после школы социальной инженерией занялся, говорят, мог сделать хорошую карьеру.

— Странно, из социальных инженеров — в провинциальные художники. Реально, что-то пошло не так... — Задумчиво вполголоса произнес Силин. — Интересно, что?

— Не знаю, я уехала в другую губернию, вышла там замуж, потом родился Марик и мне вообще было не до чего, сами понимаете, на уход за Мариком уходили все силы. А потом где-то с месяц назад мы случайно с ним столкнулись в городе. Он неожиданно предложил нарисовать мне портрет сына, я не хотела, потому что какой смысл рисовать безнадежно больного. Но он как-то меня уговорил. В тот день случилось чудо — Марик выздоровел.

Услышав эти слова, Силин пристально посмотрел на нее. На столько пристально, что она даже слегка смутилась:

— Почему вы так на меня смотрите?

— Извините, задумался. Я немного собираю произведения современных художников, не то, чтобы профессионально, но стараюсь из каждой поездки что-нибудь себе привезти. Я мог бы посмотреть на работу вашего знакомого? Если его манера живописи будет мне интересна, я бы что-то приобрел у него.

— Да, конечно. Я, думаю, Савва будет только рад, если у него купят картину.

— А вы будете не против, если я и Марка навещу, пользуясь случаем? Я обещал, что как все наладится, прийти к нему в гости.

— Конечно, не против, он будет очень рад. Сами понимаете, друзей у него нет, а ему очень нужен круг общения. Приходите завтра, завтра как раз выходной, будет очень удобно.

— Я собираюсь в Кубышку — счета разблокировать и новые карты получить вместо тех, что у меня на вокзале уперли, если вам нужна там какая-то помощь, я готов.

— Спасибо, но пока это не нужно. Я наверно в следующий раз схожу. Мне уже на работу надо бежать, я только на полтора часа отпросилась.

Они обменялись номерами телефонов, попрощались, и Майя торопливо пошла в противоположную от Кубышки сторону. Силин допил кофе, оплатил заказ и продолжил наблюдать за зданием. Оставалось чуть больше десяти минут до начала акции и народ стал потихоньку подтягиваться к закрытым дверям заведения. Визуально, в томительном ожидании у входа уже собралось человек пятьдесят и еще непрерывно подходили новые посетители. Если не считать того, что было как-то странно звать на массовую акцию людей, а потом держать их перед закрытыми дверями, то пока ничего примечательного на площади не происходило.

Через несколько минут вход в Кубышку широко распахнулся, и публика неспешно стала внедряться во внутреннее пространство. Силин быстро преодолел расстояние между кафе и входом в банк и, смешавшись с народом, вошел внутрь.

В центре достаточно большого и просторного холла стояла большая инсталляция, изображавшая счастливых получателей нового займа «Невозможная щедрость». Так же в эту композицию входили аллегорические изображения условий получения этого займа. Причем некоторые аллегории настолько сложно угадывались, что больше напоминали объемный ребус. Например, Силин как не пытался, так и не понял на что указывала большая деревянная ложка, торчащая из муляжа бочонка, который для пущей убедительности подписали словом «мед». Желающий получить кредит должен был жужжать как пчела?

Буквально за несколько минут в холл Кубышки набилось под сотню посетителей и сразу стало как-то тесновато. Силин решил держаться как можно ближе к выходу, полагая, что все, что ему надо, он и так увидит, и услышит. Расположившись в наиболее удобном, по его мнению, месте, он вдруг обратил внимание на стену справа от входа, которая была почему-то завешена большим полотном. Подумав, что скорей всего это какая-то часть общей инсталляции, он переключил внимание на центр зала.

На подиуме, который располагался сразу за инсталляцией, появилось несколько фигур. В центре особо выделялась белым облаком женская особа, внешним обликом и источаемой слащавостью подобная пирожному бизе. Единственное, что нарушало целостность образа, это башня из волос, издали напоминавшая гигантский кокон инопланетного насекомого, захватившего голову женщины в целях своего паразитического размножения.

Силин догадался, что фигура в образе пирожного принадлежала смотрящей уездной Кубышки. Все, кто стоял рядом просто терялись на ее фоне и ничего особенного из себя не представляли. Тем временем смотрящая смачно прокашлялась и патокой через микрофон потекла в уши собравшимся.

— Добрый день, дорогие мои. Мы рады, очень рады видеть вас всех в нашей Кубышке.

После этих слов раздались бурные аплодисменты. Судя по тому, что вокруг, насколько видел Силин, никто не хлопал, это включили фонограмму.

— Сегодня у нас по-настоящему исторический день. Мы не только торжественно презентуем новый займ, который не зря назвали «Невозможная щедрость». Сегодня впервые за сто семьдесят два года существования нашего заведения в наш уездный центр приехал пахан банка «Щедрая Кубышка» Зосима Данилович Степь-Дальний. Приветствуем дорого гостя!!!

Внедренные в толпу сотрудники финансового учреждения чуть не впали в исступление, изображая радость от высочайшего визита, который дал им возможность лично лицезреть самого пахана. Остальные присутствующие отреагировали, мягко говоря, весьма спокойно. Они молча смотрели на происходящее в мрачном ожидании, чем весь этот перфоманс закончится.

Тем временем, смотрящая передала слово авторитетному гостю. Из ответного слова Степь-Дальнего Силин узнал, что смотрящую уездной Кубышки зовут Розалия Марковна (что его очень улыбнуло), и она денно и нощно, себя не жалея, ратует за благоденствие жителей уезда. Впрочем, название уезда кубышкин пахан так и не назвал, вероятно, просто не смог его вспомнить. Его выступление звучало очень неубедительно и, прямо скажем, существенно снижало пафос мероприятия. Потому что пахан оказался весьма косноязычным, с трудом подбирал слова, чувствовалось, что ему остро не хватало каких-то связок между смысловыми блоками, и это выдавало в нем руководителя очень высокого уровня. Вербально мобилизовывать подчиненных он мог даже беззвучной артикуляцией, а вот зажечь массы публичным выступлением являлось непосильной задачей. Поэтому он еще сильнее потушил зачатки воодушевления, которых изначально и так было крайне мало. Наконец-то, он выделил в окружающее пространство весь накопившийся по данному случаю словарный запас, и вербальное лидерство энергично перехватила Розалия Марковна.

— А сейчас мы торжественно откроем высокохудожественное произведение искусства, которое не только станет украшением нашей Кубышки, но и будет правильно отражать наш скромный труд, монументально символизируя все доброе, что приходит к вам с нашей помощью, наши дорогие, обожаемые заемщики! Занавес снимите! — Театрально крикнула смотрящая куда-то через головы собравшихся посетителей. И когда все достаточно синхронно повернулись в сторону стены, закрытой полотном, оно вдруг упало, открыв изображение, скрывавшееся за ним.

Раздался совместный выдох, который как-то точно выразил общую эмоцию большинства зрителей. Это не был взрыв смеха, или вскрик ужаса, или стон изумления. Этот общий звук, непроизвольно вырвавшийся у очевидцев, который скорее передавал ощущение, возникающие, когда кто сделал что-то неуместное, а не удобно почему-то всем остальным. Силин внимательно рассмотрел роспись. Не то чтобы это произведение настенной живописи было плохо нарисовано, да и монументальности в нем было с запасом, но вот сам сюжет... Изобразить уездную смотрящую в виде античной богини, парящей с рогом изобилия над восхищенными народными массами, щедро одаривая последние различными финансовыми дарами — это был троллинг высшего уровня, который понять могли, судя по всему, далеко не все.

— Это произведение художественного искусства, которое вызвало искреннее восхищение у вас, щедрый дар нашего безусловно талантливого уездного художника Савелия Игнатьева...

Услышав фамилию, Силин перестал следить за речью Розалии Марковны. Как-то часто стал этот Игнатьев возникать: внезапно помолодевшие родители, портрет ботаника, написанный в день выздоровления, роспись стены в Кубышке... Надо бы уже с ним познакомиться, и как можно скорей. Решив, что все самое важно для себя он уже узнал, и дальше находиться в Кубышке нет смысла, он стал потихоньку пробираться к выходу. Розалия Марковна в это время зомбировала потенциальных заемщиков:

— «Невозможная щедрость» — это апофеоз нашей заботы о вас, наши верные и постоянные клиенты! Сегодня мы собрали здесь всех тех, кто уже много лет преданно выплачивает нам проценты по займам и никак не может рассчитаться. Поскольку, по большому счету, брать с вас нечего, вы не можете взять наш суперграндиозный новый займ! Поэтому мы решили обнулить все ваши долговые обязательства, прямо здесь, прямо сейчас, и всем выдать новый займ! Коленька, приступай!

На сцену выскочил долговязый нескладный человек лет тридцати с глупым прыщавым лицом, который держал в руках что-то похоже на дистанционный пульт. Подняв его над головой, он нажал большую красную кнопку. Сразу же на конце большой деревянной ложки вспыхнул трехмерный искусственный огонь, который противоестественно побежал вниз по ложке прямо в псевдобочонок. В тот момент, когда огонь проник внутрь, оттуда выскочила голографическая проекция со списком фамилий, против каждой стояло сто процентов. Через долю секунды включился обратный отчет, начиная с первой фамилии. Как только сумма обнулилась, тоже самое стало происходить со второй и так далее. По залу среди собравшихся пошел легкий гул удивления.

Внезапно Степь-Дальний дернулся и заорал неожиданным фальцетом:

— Вы что дебилы делаете? На какое на хрен обнуление! Мы их здесь для чего собрали?!

Резким движением он выбил пульт из рук Коленьки и попытался выключить систему, увидев, что ничего не получается, он рванулся со сцены к инсталляции и дернул изо всех сил за первый попавшийся провод. Раздался громкий хлопок и характерный треск короткого замыкания. Силин в этот момент был спиной к сцене, и, что именно произошло, не видел. Инстинктивно он отпрыгнул в сторону, к противоположной от панно стене и развернулся к источнику тревожных звуков. Инсталляция была объята белесо-сизым густым дымом, сквозь который изредка проблескивали синие языки огня. За считанные доли секунды оценив ситуацию, Силин по ряду признаков понял, что здание полностью обесточено: погасли все подсветки, перестал работать микрофон, послышался писк бесперебойников. Не дожидаясь паники и массовой давки, Силин метнулся к дверям. Его худшие опасения подтвердились: входные двери заклинило — обесточенный датчик движения не подавал сигнал на механизмы, открывающие вход. Гарь от дымящихся пластика и электроизоляции начала заполнять помещение, в котором конечно же перестали работать все системы вентиляции.

— Успокойтесь, все будет хорошо, сейчас сработает пожарная сигнализация и все будет потушено. — Зычно, без микрофона, проревела как сирена, на весь зал смотрящая. В это же самое время откуда-то из-за сцены раздался истошный крик:

— Какой урод отключил пожарную сигнализацию?!?!

Началась паника, сопровождающаяся громкими женскими криками.

Все это Силин фиксировал боковым зрением, не отвлекаясь от главной задачи вырваться наружу. Дыма становилось все больше и очень скоро будет трудно дышать. Искать второй выход времени категорически не было, тем более что паника уже начала закипать и через несколько секунд для осмысленных действий просто не будет никаких возможностей. Увидев недалеко от выхода длинную банкетку и, взяв ее наперевес, как таран, он попытался с размаху ударить по стеклянным дверям. Но те, наверняка соответствовали всем требованиям безопасности, и даже не треснули. Тогда Силин волевым усилием привлек еще двух мужиков, оказавшихся поблизости. Разогнав криком толпу, а некоторых не особо понятливых — пинками, чтобы не мешали разбежаться, они втроем с разбега вмазали банкеткой по стеклу, закрывавшему выход. Может им повезло, и они попали в точку напряжения, или стекло не было рассчитано на такое воздействие, только оно рассыпалось в мельчайшую пыль, осыпав Силина с головы до ног.

Он, не думая, выскочил из здания Кубышки на улицу и отойдя в сторону стал тщательно отряхиваться от стеклянных брызг. Сквозь пробоину на свежий воздух откашливаясь и пошатываясь повалили посетители, собранные на мероприятие, в ходе которого они едва не пострадали. Кого-то выводили почти в бесчувственном состоянии под руки, вероятно они стояли ближе всех к очагу возгорания и надышались смрадным дымом. Где-то вдалеке завыли пожарные и надзорские сирены. Понимая, что сейчас здесь будет масса дуболомов и нюхачей, которые в первую очередь перепишут всех свидетелей и пострадавших, Силин, кое-как отряхнувшись, не торопясь, чтобы не привлекать внимание, кружным путем пошел в нору.

II

Это был самый вкусный завтрак в жизни Саввы, хоть он был и предельно простым. Но он им буквально наслаждался. И ему вдруг захотелось, чтобы этот момент никогда не кончался. Но, как известно, все что имеет начало, рано или поздно должно завершиться. Вот и сейчас наступила пора, когда Митрохина, собрав всю грязную посуду, и поручив ему нести ее на кухню и там помыть, принялась наводить порядок в месте его обитания.

Его вялые протесты были подобны тростнику на пути урагана, и как-то повлиять на созидательно-разрушительную энергию Митрохиной не могли. Зато он узнал много интересного о своем жилище. Оказалось, что оно полно загадочных вещей непонятного происхождения. Он решительно не помнил, откуда взялось большинство из них, и почему он не выбросил все это раньше. Когда весь найденный хлам был упакован в большие мусорные мешки, которые затем переместили во внешнее пространство, стало очевидно, что внутренний объем комнаты ощутимо увеличился. Настолько, что удалось даже как-то разместить все его картины, которые по каким-то причинам не нашли себе других хозяев и остались лежать по углам и в разных труднодоступных местах.

Задумчиво разглядывая его работы, Ольга заметила:

— А почему ты пишешь в основном пейзажи? У тебя здесь почти нет портретов и натюрмортов?

— Все наоборот. Мой любимый жанр — это академический портрет. Я даже у родителей брал учебники по анатомии, чтобы научиться передавать естественную мимику и черты лица. Но они почти все уходят заказчикам. А пейзажи я рисую исключительно на продажу, но их берут хуже. Не всегда вписываются в интерьер.

— Неужели сейчас, когда есть столько всяких нейросетей и приложений по изображениям, кто-то реально заказывает настоящий академический портрет?

— Вот представь себе да. Потому что мой портрет — это штучное, можно сказать, уникальное произведение, созданное специально для этого человека. Я могу передать какие-то нюансы характера, раскрыть особенности внутреннего мира персонажа. Твои нейросети всего лишь банальная стилизация под какой-то формат, например под Рубенса или абстракционистов. Но ведь не известно, а как тот же Репин действительно нарисовал бы конкретного человека.

— А напиши мой портрет? — Савва, услышав эту просьбу, чуть не поперхнулся.

— Зачем?

— Ну как зачем, у меня нет ни одного моего портрета. И потом мне стало очень интересно, как бы ты раскрыл мой внутренний мир и какие нашел бы особенности.

— Ты прикалываешься?

— Почему же? Я серьезно.

— Хорошо, раз серьезно, тогда имей ввиду, что для хорошего портрета нужно время, несколько сеансов позирования, чтобы наброски сделать, это не меньше месяца.

— А мы не торопимся. Я буду часто к тебе приезжать и позировать. Буду просто сидеть часами и отдыхать. А ты — будешь работать. — Митрохина ткнула указательным пальцем Савве в грудь.

— Слушаюсь и повинуюсь! — Савва постарался придать своему голосу максимально шутливую интонацию, но реально ему было не до смеха. Не могло быть и речи о том, чтобы он на самом деле нарисовал портрет Ольги. Следовательно, ему надо срочно придумать, как ей рассказать об этой его дурацкой силе. Причем сделать все надо было так, чтобы не разрушить с таким трудом восстановленные отношения.

— А почему ты этот пейзаж не закончил? — Митрохина показала ему лист картона, на котором был нанесен набросок какого-то тропического пляжа.

— Не помню, наверное, отвлекло что-то или просто не пошло. Это я перерисовывал фотографию из сети. Не самое творческое и захватывающее занятие.

— Ты понимаешь, что нехорошо бросать работу, недоделав ее до конца.

— Оля, да ну ее, только краски зря тратить.

— Савва, какой пример ты подаешь детям.

— Слушай, здесь нет никаких детей, поэтому никому ничего я не подаю.

— Сейчас нет, но ведь когда-то у нас с тобой будут дети и вот какой ты будешь им тогда подавать пример?

При этих словах Савва реально поперхнулся, и закашлялся, сильно покраснев, то ли от кашля, то ли от накрывшего смущения.

— Ты не хочешь деток? — Митрохина пристально посмотрела Савве в глаза своим фирменным стальным взглядом, хотя ему показалось, что в этом взгляде промелькнули какие-то лукавые искорки.

— Хочу, но это же очень ответственно, нужно как-то подготовиться. — Едва промямлил ошеломленный стремительным развитием событий художник.

— Успеем, у нас с тобой есть как минимум девять месяцев и пару недель. — Митрохина это сказала так, что Савва опять не понял подкалывает она его или говорит серьезно.

Чтобы как-то уйти от неловкой паузы, Савва принялся перебирать картины и раскладывать их по новым местам хранения. Он хотел было засунуть куда-то в дальний угол недорисованный пейзаж, но Ольга остановила его:

— Подожди, не убирай. Дорисуй, пожалуйста, я его себе заберу.

— Зачем он тебе? Возьми что-то готовое, выбирай любое.

— Нет, я хочу именно этот! — Сказала она с нотками детской капризности. — Когда я буду в полном одиночестве скучать по тебе, он будет меня радовать. Ты не представляешь, как бы я хотела там оказаться. Солнце, море, пляж, пальмы, мы были бы там невероятно счастливы.

— Когда-нибудь мы туда обязательно попадем. Только мне неважно, где быть с тобой, чтобы быть счастливым.

— Мне тоже, но на белом песочке у бирюзовой морской воды под легкий шум прибоя все-таки счастье чувствуется как-то острее.

— Хорошо, я ту фотографию сейчас быстро не найду, я тогда дорисую как получится.

— А можно я буду тебе говорить, что и как нарисовать? Я же все-таки почти заказчик

— Можно.

— Ура! — Искренне обрадовалась Митрохина и захлопала в ладони.

Савва установил картонку с недорисованным пейзажем на мольберт, взял палитру и начал смешивать краски, пытаясь добиться особой прозрачности бирюзового цвета морской воды. При этом Митрохина принимала самое живое участие в согласовании и одобрении результатов его экспериментов. Спустя несколько минут сосредоточенной тишины и гораздо более длительных и шумных споров нужный оттенок был получен и согласован. Еще спустя некоторое время морская вода на картине приобрела удивительно нежный и манящий цвет. Чуть позже, не смотря на многократно поменявшуюся концепцию у заказчика, удалось дооформить линию прибоя (прибой было решено обозначить чисто символически, как результат легкого дуновения дневного бриза). И когда, казалось бы, успешный финал этого крайне сложного проекта уже был неизбежен, поскольку оставалось дорисовать пару-тройку тропических растений, как Митрохину накрыл девятый вал вдохновения:

— Надо нарисовать какое-то жилище, где мы могли бы жить. — Сказала она, глядя прищурившись на появившийся пейзаж.

— Оля, кто же ставит дом на берегу моря? А если шторм, ураган какой-нибудь? Он там, за пальмами, в глубине.

— Савва, ты ничего не понимаешь! Во-первых, тут не бывает ураганов. Во-вторых, ну это же так здорово, выйти на рассвете или на закате на веранду и выпить кофе, любуясь природой.

— Так закат или рассвет?

— Почему или? И то и другое. Утром закат, а вечером — рассвет.

— Я, конечно, не очень силен в различных природных явлениях, но как это может быть? Закат, если я не ошибаюсь, обычно бывает на противоположной стороне от рассвета.

— А ты нарисуй, так чтобы мы были сбоку. Справа от нас рассвет, а потом слева — закат. Не капризничай.

— Это я—то капризничаю? — Искренне удивился Савва.

— А кто? Не я же? — Не менее искренне ответила Ольга. — Рисуй давай, не отвлекайся.

В итоге на берегу появилось что-то среднее между традиционным бунгало и коттеджем в викторианском стиле. Осмотрев получившуюся постройку, Митрохина выразила свое глубокое удовлетворение кивком. После этого Савва безропотно нарисовал несколько деревьев, пальм и кустарников с различными тропическими плодами, чтобы из дома далеко не ходить за свежими фруктами. Критически осмотрев уже готовый пейзаж, Митрохина задумчиво сказала ему:

— Чего-то здесь не хватает, жизни как-то не чувствуется. А нарисуй несколько бабочек?

— Почему именно бабочек? Давай птиц или каких-нибудь опоссумов?

— Птицы гадят, а опоссумы похожи на крыс. В раю должны летать бабочки.

Еще несколько минут и последний мазок на ярко пурпурном крыле большой бабочки ознаменовал собой окончание работы. Митрохина с выражением блаженства стала всматриваться в пейзаж.

— Удивительно. Мне кажется, что я чувствую запахи моря, и меня обдувает соленый ветер. Ты изумительно рисуешь. Как бы я хотела оказаться там с тобой.

Она отложила картонку повернулась к Савве и обняла его за шею.

Резкий стук в дверь заставил вздрогнуть. Они удивленно посмотрели друг на друга. Дверь внезапно распахнулась и в нее ворвались трое дуболомов в черной форме и круглых шлемах с широкими солнцезащитными очками. В проеме появился Горошко с крайне взволнованным выражением лица.

— Савелий Игнатьев? — обратился к нему один из дуболомов, который, судя по всему, был старшим.

— Да, а что случилось?

— На тебя есть предъява, что ты ведешь себя не по понятиям. Велено доставить тебя в уезд на разбор. Руки вперед!

Савва молча протянул обе руки, на которых тут же были застегнуты наручники. Митрохина кинулась к двери и попыталась перекрыть дуболомам выход:

— За что вы его упаковали? Я была здесь со вчерашнего вечера, он ничего не сделал!

— Ольга Александровна, не надо, все по процедуре. Не сопротивляйтесь, только хуже сделаете. — Буквально взмолился Горошко и потянул ее за рукав в сторону от двери.

Старший дуболом отодвинул Митрохину и, махнув рукой остальным, вышел из дома. Двое других подхватили Савву под руки и потащили его на улицу. Ольга выбежала следом. Савву провели сквозь небольшую группу соседей и прохожих, которые собрались, привлеченные крайне редким для поселка, а потому чрезвычайно возбуждающим зрелищем. Люди расступились, пропуская дуболомов, ведущих Савву. Те его быстро подвели к спецавтомобилю и буквально впихнули внутрь, упаковка рванула с места, подняв облако пыли, и умчалась в строну уездного центра.

— Вася, что случилось? Почему его забрали? — Митрохина с надеждой обернулась к Горошко

— Не знаю, кто-то из наших на него заяву накатал. Мне подробностей не сообщали, просто сказали показать, где он живет

— Это какая же скотина на Кляксу настучала? — из группы людей вышел Митяй и сурово оглядел собравшихся. — Лучше бы ему самому сознаться.

Он сказал это так, что все услышавшие подумали, что, пожалуй, действительно лучше сознаться.

— А хоть бы и я, что тогда? — Перед Митяем правым боком вперед, как-то по-петушиному, выскочил дед Трофим.

— Так вы же с Саввой вроде как кореша были? — Удивился Митяй. — Ты зачем его спалил? Как мы теперь без него будем?

— Ничего, найдете другого мазилу картонки малевать. Нечего было мою бабку рисовать!

— Дед, ты с глузду съехал? Так на то он и художник, чтобы рисовать, откажись и все. Он же не насильно ее рисовал? — Продолжал недоумевать Митяй.

— Говори старый дурак, ты за что на Савву настучал? — Митрохина с кулаками кинулась на старика, но Горошко успел ее перехватить со словами, что так делать нельзя.

— Люди добрые, а как бы вы поступили? Когда после его портрета у мене бабка понесла? — Навзрыд прокричал дед Трофим. Над собравшимися повисла полная тишина.

— Старый, ты бухой что ли? Твоей бабке уже сколько лет? Как она могла забеременеть? — Первым пришел в себя Горошко.

— Тем более от портрета? Я насколько знаю, даже от фото и видео детей не бывает. — С легкой усмешкой обратился к Трофиму Митяй.

— Не верите? Нате вот смотрите на беду мою и позор! — Дед картинно выдернул из кармана пластиковую карточку и протянул Митяю.

— Да, действительно, — почесав затылок, удивился Митяй, прочитав написанное в карточке.

— Вот, съездила вчера в уезд к докторам, и на тебе! — Чуть ли не завывая простонал Трофим.

— Дед, так, а Савва здесь причем? Сам надудолил, а Кляксу ответственным сделал? — Слова Горошко вызвали не только усмешки — легкие смешки раздались среди собравшихся.

— А вот послухайте, я все сейчас растолкую. Дело было почти месяц назад. Нарисовал он мене и я после ентого хромать даже перестал.

— А что, старый хромал что ли? — Митяй повернулся к мужичку в кепке, который стоял рядом с ним.

— Не помню я. Да и потом мало ли что бывает. Вот у меня левый глаз года два дергался, а потом раз и перестал.

— Да подожди, Нарзан, не мешай мне. — Дед отмахнулся от скептика. — И вот окромя того, сила ко мне мужская вернулася. Я тогда опять к Савве, нарисуй мене бабку так, чтобы она тоже могла. И вот он ейный портрет изобразил, а опосля вот — сами видите. — И старик поднял вверх карточку с подтверждением над головой.

— Старый, мы же тут ничего кроме овощей не выращиваем. А с самогона так не прет. Если бы не справка я тебя в психушку сдал бы прямо сейчас. — Митяй с суровым лицом медленно двинулся в сторону Трофима.

— Не верите мене?! — Заверещал старик и стал лихорадочно оглядываться по сторонам в поисках каких—то доказательств. Внезапно, он подскочил к невысокому заборчику, который отделял садик Саввы от улицы. — Вот, смотрите, чего он учудил!

Люди медленно и с некоторой опаской подошли к заборчику.

— Ну так и чего? Мы его сколько раз просили бурьян убрать и порядок навести. Вот и навел. Хотя я бы помидоры посадил. — Митяй вскользь оглядел садик и повернулся к Трофиму.

— А ты глянь внимательней, я хоть и не овощник, и то знаю, что не может оно тута расти, да еще с такими плодами — Дед, как вождь на памятнике, выпер вперед руку, показывая на дерево манго.

Под удивленные возгласы и шепот недоумения, Митяй внимательно рассмотрел указанный стариком объект, и сквозь зубы, зло, сказал:

— Если Савва действительно так умеет рисовать, тогда ты трижды тупой старый пень.

— Это почему же?

— Потому что ты даже не представляешь, чего бы он нам нарисовать смог.

— А чего это он вам стал бы рисовать? — Не унимался Трофим

— С того, что мы бы его попросили, очень вежливо. И он бы нам не отказал. — И Митяй смачно сплюнул себе под ноги.

III

Силин почти вбежал в нору и первым делом кинулся в душевую смывать с себя стеклянную пыль. Пока он проходил водные процедуры, сотрудники шараги быстро ему подыскали какие-то вещи взамен осыпанных стеклом. Приведя себя в порядок и переодевшись, он сразу же пошел в ситуационный зал к Цезарю Соломоновичу.

— Что с детьми?

— Все в порядке, концерт только что закончился, Павел идет сюда. — Глядя в монитор и не повернувшись к Силину, ответил Цезарь Соломонович.

— Видеозапись из Кубышки есть?

— Пока нет, как раз работаю над этим. Прямого доступа к их камерам у нас нет, поэтому ищем кривой. Надо еще минут двадцать.

— Почему так долго?

— Потому что с обесточенных серверов получить данные может только господь бог, а я не он, как вы заметили. Несколько минут назад подачу электричества восстановили, так что работаем.

— А что по матери вундеркинда?

— Запросы отправил, кого надо зарядил, с теми, кто может помочь, перетер, так что ждем-с ответа.

— Отлично! Мотя и Ботя, что-то удалось найти по омолодившимся врачам?

— Обобщаем полученные данные, через полчаса доложим. — ответил за двоих Мотя.

— Жду. И еще, у них есть сын Савелий Игнатьев, местный художник. Мне по нему надо все и максимально подробно. И очень быстро.

— А врачи?

— Мотя, и врачи тоже, надо все одновременно. У нас абсолютно нет времени. Особенно после того, что было в Кубышке. Павла привлекайте в помощь.

Мотя только громко засопел в ответ и Силину показалось, что стук клавиш стал несколько быстрей.

— Цезарь Соломонович, я пойду кота проведаю, позовете как будет видео.

— Идите конечно, как только что-то будет, я вас позову.

Когда Силин вошел в столовую, кот, свернувшись калачиком спал в самом углу. Силин подошел к нему, присел на корточки и погладил по голове. Кот широко зевнул, потянулся и открыл два глаза.

— Начальник, это ты?

— Феликс появлялся?

— Забегал на пару минут. — Кот опять зевнул и стал укладываться спать. Вдруг он дернулся и открылся третий глаз.

— Добрый день, Александр, у меня мало времени.

— Почему ты назвал меня Александром?

— Это не я вас так назвал, а ваши родители.

— Что ты знаешь о моих родителях?

— То, что вы не должны были попасть в детский дом. Но так получилось.

— Почему?

— У меня нет времени, мне надо уходить, задайте тот вопрос, который вы хотели изначально спросить.

— Что это было вчера?

— Читайте Пушкина, «Пророк», там есть ответ. Все, я ухожу.

— Ты когда будешь опять?

— Не знаю, как отпустят. — Третий глаз медленно закрылся и кот погрузился в сон.

Силин тут же воспользовался сетью, несколько раз перечитал стихотворение и погрузился в глубокое раздумье в попытке выделить из поэтических строк ответ на свой вопрос.

В комнату вбежал Мотя и вывел его из самопогружения: — Вас Цезарь Соломонович зовет, есть видео из Кубышки.

Тщательно просмотрев видеозапись с самого начала акции до момента короткого замыкания, которое обесточило здание, Цезарь Соломонович и Силин молча посмотрели друг на друга. Первым нарушил молчание Силин:

— Обнулить долги по займам — это что-то запредельное!

— Это да, кубышники по своему почину простили должников... Как говорится, мир теперь не будет прежним. Но я думаю о другом. Там же вместе с сотрудниками было больше ста двадцати человек, вы представляете, что было бы не выбей вы двери?

— Ничего не было бы. Наверняка в здании есть какой-нибудь второй выход.

— Есть, но кто о нем знал из посетителей? И вы думаете, что он был открыт на распашку? С учетом, что двери удалось вынести всего через три с небольшим минуты после замыкания, а в больницу попало двадцать семь пострадавших, которые надышались токсичной гари, вы понимаете, сколько человек сегодня было спасено?

— Цезарь Соломонович, давайте обсудим другой вопрос. Вы думаете кот нас предупреждал именно об этом?

— Конечно! Если бы все закончилось трагически — это же несколько десятков трупов, не меньше.

— Но это же чистый случай. Если бы тот придурок не дернул за кабель, то ничего бы и не было?

— Я могу только процитировать то, что мы услышали вчера: завтра утром спаси невинных. Вы сделали именно это — спасли невинных.

— Но тогда, какое отношение случившиеся имеет к остальной части сообщения об угрозе для нашего мира?

— А вы не допускаете, что главный смысл в том, чтобы мы поверили сказанному и поняли, что все действительно очень, очень серьезно?

— Положим, хотя это не очевидно. Когда я был у кота, появился Феликс, он был совсем недолго, но успел ответить на мой вопрос о том, что было вчера.

— И что он сказал? — Цезарь Соломонович посмотрел на Силина с явным интересом

— Что ответ в стихотворении Пушкина «Пророк».

— Очень интересно. Давайте посмотрим текст. — Старик тут же вошел в сеть и вывел проекцию текста стихотворения: — И какие у вас возникли идеи?

— Не буду врать, что они возникли.

— Ясно, вот обратите внимание на третью и четвертую строки: «И шестикрылый серафим на перепутье мне явился».

— И что?

— В христианстве серафимы — это высший ангельский чин, наиболее приближенный к Богу. Наш мохнатый друг, таким образом, хочет сказать, что вчера вам явился именно он, как и в стихотворении Пушкина серафим предстал перед лирическим героем произведения.

— Вы серьезно?

— Ну а что это было еще по-вашему? Вы там были — сами все видели.

Вдруг Силин услышал характерный звук мобильного звонка на беззвучном режиме. Цезарь Соломонович удивленно посмотрел на телефон, и потянул Силина за рукав в коридор:

— Пойдемте, надо срочно ответить.

— Это же вам звонят?

— И вам тоже. — Цезарь Соломонович быстро прошел по коридору в комнату Силина. Тот последовал за стариком, надеясь позже получить от него объяснения.

Тщательно зарыв дверь, хозяин норы ответил на звонок и включил проекцию. Силин тут же узнал звонившего — это был флагман-кум.

— Доложить о происшествии. — Он начал жестко, даже не поприветствовав собравшихся. Силин, памятуя, что назначен старшим по следствию, взял на себя инициативу. После его предельно сжатого сообщения, в котором он постарался изложить суть случившегося, флагман-кум обратился к хозяину норы:

— Соломоныч, есть что добавить?

— Да, есть, Дмитрий Алексеевич. Если бы не решительные действия Силина, все закончилось бы очень трагично. Несколько десятков погибших, как минимум.

Флагман-кум пристально посмотрел на Силина:

— Силин, ты будешь награжден. Все материалы по происшествию немедленно скиньте мне. Что есть нового по расследованию?

— У нас появилась зацепка. Подозреваемый, связанный, как минимум с тремя эпизодами.

— А вот это уже хорошо. Только смотри, не потрать время на ложный след. По этому подозреваемому тоже мне все пришлите. А теперь о главном. Мы изучили видео, что вы прислали вчера. Общее мнение, что угроза реальна и очень серьезна. Поэтому принято решение при возникновении чрезвычайных обстоятельств, прежде всего риска для жизни и здоровья людей, ликвидировать чудотворца. Ответственным за ликвидацию назначен Силин.

Силин заметил, что, сказав эту фразу, флагман-кум глянул куда-то в сторону, как будто там кто сидел и флагман-куму нужно было увидеть его реакцию на сказанное.

— Извините, брателло флагам-кум, я не мокрушник.

— Никто здесь не макрушник. Включи мозги, Силин. Быть ответственным за ликвидацию не значит валить чудотворца своими руками. И потом под ликвидацией, если подойти к делу творчески, не обязательно нужно понимать именно макруху, вообще-то одно из значений этого слова — прекращение деятельности, которое бывает добровольным или принудительным. — Досадливо поморщился флагман-кум.

— Ваше поручение будет выполнено.

— Не сомневаюсь. Только не переусердствуй. Всех подряд валить не надо. И вообще, ликвидация как физическое устранение — это самый крайний случай. Если ситуация позволит, чудотворца надо брать живым.

— Дима, нам нужна помощь. Сегодня только случайно мы избежали очень тяжелых последствий. — Цезарь Соломонович включился в разговор.

— Соломоныч, хорошо, вот какая конкретно тебе нужна помощь? Что мне сделать? — В голосе флагман-кума послышалось явное раздражение.

— Тебе надо объявить здесь общий шухер и прислать усиленную бригаду. Нужно перетрясти весь этот уезд, пока не случилось чего-то еще. Дима, ситуация на грани. Еще немного и она выйдет из-под контроля. Мы должны действовать очень решительно. И при этом местным нельзя полностью доверять.

Силин обратил внимание, что флагман-кум опять посмотрел в сторону и кивнул головой, словно получив указание, что делать дальше.

— Соломоныч, если тебя это утешит, то завтра мы будем у вас. По людям я понял, возьмем побольше. До завтра продержитесь?

— Будем стараться.

— По всем малейшим происшествиям, имеющим отношение к делу, немедленно сообщать мне. Силин, а ты продолжай копать, пока вопросов больше, чем ответов. Мало только подарки принимать, пора уже чудотворца отблагодарить.

— Вас понял.

— Так, все, не задерживаю, работаем дальше.

На этих словах флагман-кума связь оборвалась, и проекция погасла.

— Ну что, молодой человек, — обратился Цезарь Соломонович к Силину, — пойдемте выполнять полученное указание копать глубже и дальше.

Они вернулись в ситуационный зал и, как оказалось, Мотя и Ботя уже их ждали чтобы сообщить результаты своих изысканий.

— Мы смогли точно установить дату их омоложения. — Начал Мотя. — Это произошло в тот же день, что и исчез комбинат.

— И как вы это определили? — Перебил его Силин.

— Отсмотрели наружные камеры рядом с их домом за последние три месяца. Игнатьев до этого момента на улицу практически не выходил, у него что-то с ногами было, а его жена регулярно посещала собрания общественности.

— В этот день они первый раз вышли на улицу вдвоем и уже в новом состоянии. — Вступил в разговор Ботя, который вероятно наконец-то решил выйти из тени своего брата.

— Тогда к ним приходил их сын Савелий Игнатьев, художник о котором вы спрашивали. — Мотя решительно восстановил свой статус лидера. — Он пробыл у них около двух часов, а минут через сорок, они как раз и вышли в первый раз.

— Очень интересно. А сын у них часто бывал?

— За период наблюдения это был первый раз.

— Что скажите, Цезарь Соломонович?

— То, что не разделяю вашего оптимизма. Потом — не значит по причине. И вообще, если это он, то как он это сделал?

— А если бы это был кто-то другой, то такой вопрос не возник бы? В любом случае, он тут однозначно засветился. Это повод пробить его по полной.

— Михаил, я не спорю, за неимением лучшего хоть что-то. Кстати, мне ответ пришел по матери вундеркинда, смотрите.

Силин быстро прочитал сообщение. Собственно, полученная информация только подтвердила то, что уже было известно: она действительно вышла замуж в другой губернии, там же рожала, ребенок родился с нарушенными функциями головного мозга, что списали на родовую травму. Муж из семьи ушел, она вернулась в родной город.

— А напомните мне фамилию вундеркинда? — Силин обратился сразу ко всем.

— Синдецкий, если не ошибаюсь — Проскрипел из своего угла Сергей Семенович.

— Ага, а у матери — Третьякова.

— Третьякова, говорите? — Переспросил у Силина Цезарь Соломонович.

— Да, вам это что—то говорит?

— Говорит, судя по всему, она дочь очень серьезного уездного авторитета. Сережа, посмотри быстренько.

В это время в зал вошел Пашка.

— Павел, почему так долго? — Строго спросил у него Цезарь Соломонович.

— Надзорские оцепили площадь, стали щемить всех подряд. Искали того, кто двери выбил в Кубышке. По описанию сделали картинку через нейросеть и пытались опознать.

— И как? — Скорее ради прикола поинтересовался Силин.

— Да никак, суета была, толкотня, никто ничего толком не видел и не запомнил. Кстати, и картинка получилась абсолютно непохожей.

— Это хорошо. Павел, присоединяйся к Моте и Боте, они расскажут, что надо сделать. Имей ввиду, это очень срочно. — Распорядился Силин. — Так, а что у нас по Третьякову?

— Цезарь Соломонович был прав. У Третьякова была дочь Майя. — Ответил Сергей Семенович.

— А он что действительно такой крутой? Мы с ним перетереть сможем?

— Да, он был крутым. Но переговорить не сможем. Он умер лет десять назад, а через пару лет умерла и его жена. Так что Майя осталась совсем одна. Кстати, я тут покопался в недрах сети и нашел несколько старых фотографий. По датам они сделаны в городском парке во время утечки с комбината. — Цезарь Соломонович вывел на экран изображение.

Силин смотрел на экран: типичные семейные фото — счастливые молодожены, ожидающие первенца, еще вполне себе нестарые и моложавые родители, впереди светлое будущее... Но газ уже в воздухе и трагедии избежать невозможно. А потом пятнадцать лет мучений, полная безнадега... И вот чудо выздоровления. Если кто-то и заслуживал этого, то, безусловно, это была именно она.

— Михаил, таким образом, ваша догадка подтвердилась. Вундеркинд — семьдесят пятый пострадавший от выброса газа ребенок. — Прервал раздумья Силина Цезарь Соломонович.

— А как получилось, что он не вошел в вашу статистику?

— Информация была жестко локализована, поэтому за пределами уездного центра, естественно, никто ничего не знал. Да и нам забот хватало, чтобы еще мониторить роды в других губерниях.

— Понятно, единичный случай, резонанс минимален, это не семьдесят с лишним пострадавших.

— Не надо так. Мы не были настолько циничны.

— Извините. И так, что мы имеем. Выздоровление вундеркинда, омоложение семьи врачей и происшествие в Кубышке. С этими эпизодами как-то связан местечковый художник Савелий Игнатьев. Осталось только выяснить имеет ли он какое-то отношение к пропавшему комбинату.

— Михаил, я понимаю, что время поджимает, но не могли бы вы пояснить, как Игнатьев связан с другими двумя эпизодами? — Вкрадчиво поинтересовался Цезарь Соломонович.

— В Кубышке, перед тем как начать обнуление, они открыли настенную композицию, нарисованную Игнатьевым. Вы это видели на записи. А по информации, полученной от Третьяковой, в день чудесного выздоровления подозреваемый написал портрет ее больного ребенка.

— Вы понимаете, что все это может быть простыми совпадениями?

— Слишком их много, не находите? И как вы сами мудро заметили, за неимением лучшего, это хоть что-то. В любом случае, мне надо как-то попасть к ней в дом и посмотреть, что изобразил наш живописец. Причем это надо сделать уже сегодня.

— Я бы на вашем месте не торопился. Если у местных нюхачей хватит сообразительности сопоставить факты и определить, что человек с хлопушкой на вокзале и человек, выбивший двери в Кубышке — одно и тоже лицо, то вам категорически нельзя появляться на улице до приезда Дмитрия Алексеевича с бригадой. А уже потом вы сможете без всяких церемоний наведаться для осмотра.

— Все так, но что-то мне подсказывает, что мы не можем ждать до завтра. Так, те, кто занимаются художником, — Силин обратился к сотрудникам, сидящим в зале. — По моей информации он перед тем, как приобщиться к изобразительному искусству, делал успешную карьеру на ниве социальной инженерии. Возьмите это в разработку. Деятельность не самая публичная, но мало ли. Кстати, Цезарь Соломонович, когда вы тут нору обустраивали вам не приходилось сталкиваться с социнженерами?

— Была тут какая-то группа по линии губернии. Но у нас были совсем разные задачи. Тем более наше присутствие и характер работы до сих пор практически никому тут неизвестны.

— Надо где-то найти список тех, кто в нее входил и хоть примерно, чем они тут занимались.

— Михаил, если вы думаете, что чудотворец — это я, вы глубоко заблуждаетесь! — Цезарь Соломонович искренне возмутился. — Я даже примерно не представляю, где это все взять.

— Цезарь Соломонович, понимаю, это сложно. Но завтра нам надо что-то предъявить.

— Тогда дайте в мое распоряжение хотя бы одного человека.

— Берите Эдуарда.

Старик хмуро кивнул.

В этот момент у Силина зазвонил телефон. Он удивленно посмотрел на экран — звонила Майя. Он быстро вышел в коридор и отошел подальше от открытых дверей ситуационного зала и только потом ответил.

— Извините за беспокойство. — Он услышал ее голос и ему показалось, что он был слегка взволнован. — У вас все в порядке?

— Да, а что?

— Я прочитала в сети о том, что произошло в Кубышке, и я решила узнать все ли у вас хорошо.

— Спасибо за заботу. Честно говоря, ничего особо страшного там не было. Просто короткое замыкание.

— Я рада, что все обошлось.

— Майя, раз вы позвонили, я хотел бы задать вопрос: я могу сегодня вечером к вам зайти? Просто завтра мне надо будет уехать в другой уезд на выходные. Поскольку у вас с Кубышкой ничего не вышло, я хотел бы предложить другой вариант и обсудить его с вами.

— Да, конечно, мы будем рады. Марик пока дома, а я буду после шести вечера.

— Я подойду после шести.

Они попрощались и закончили разговор.

IV

Найти общагу Трансперевозки особого труда не представляло. Ее трехэтажный корпус мрачной громадой нависал над одноэтажной застройкой этого района города, и поэтому был хорошо виден издалека. В глаза бросилось то, что он увидел еще в первое посещение: здание было ветхим, на грани памятника старины, и гораздо больше походило на складское помещение, которое потом, выведя из эксплуатации, приспособили под жилье для совсем малоимущих граждан.

Силин достаточно быстро поднялся на террасу второго этаже по наружной лестнице и поймал себя на мысли, что он опять плохо помнит, какая из полутора десятков выходящих на террасу дверей та, что ему нужна. Он вспомнил, как ошибся в первый раз и столкнулся с угловатой соседкой. Почему-то воспоминание о той встрече вызвало не очень приятные воспоминания и желание избежать второго сеанса общения.

Силин слегка подзавис перед двумя дверями, пытаясь вспомнить, какая из них нужная, как вдруг одна их них распахнулась и из нее выскочила с большой миской в руках Майя.

— Вы уже пришли? А почему стоите здесь?

— Честно говоря, я забыл какая из этих дверей ваша, а беспокоить соседей не хотелось.

— Ну что же вы тогда мне не позвонили? — Широко улыбнулась она. — Проходите пожалуйста, я сейчас быстро помою яблоки и вернусь.

Силин несколько отступил в сторону, давая возможность ей пройти, и вошел в помещение. Зная некоторые подробности ее прошлой жизни, он теперь понимал истоки всей этой эклектики, сложившейся в интерьере, когда общая бедность на грани убогости странно сочеталась с отдельными не просто дорогими, а даже роскошными предметами обстановки.

— Извините, что оставила вас одного, — Майя быстро вошла, почти вбежала, в комнату, — просто у нас рукомойник один на этаж, и, если надо что-то помыть, приходится бежать в самый конец террасы.

— Да, я помню эту особенность вашего общежития.

— В принципе, если бы не это, тут вполне было бы сносно жить. Так, присаживайтесь к столу, сейчас будем пить чай. Правда я хотела быстро сделать яблочную шарлотку, но не успела. На работе задержали. Будем пить пустой чай. — Она развела руками.

— Я по пути тут немного подкупил сладкого, так что все нормально. — Силин, улыбнувшись передал ей пакет с покупками.

— Ну что вы, где же тут немного, тут на пол нашего этажа хватит! Присаживайтесь к столу. Я сейчас чайник поставлю.

— А где Марк?

— Он в уездной библиотеке. Ему как победителю олимпиады дали халявный безлимит на доступ в сеть с расширенным правом подключения к научно-образовательным ресурсам, он теперь целыми днями там сидит.

Она взяла закипевший электрочайник, поставила его на середину стола, где уже стояли три чайных пары, сахарница, заварочный чайник, завернутый в махровое полотенце, и блюдо с яблоками, которые избежали участи быть запеченными в отменившейся шарлотке.

— Какие красивые чашки. — Силин был искренен, ему действительно понравилась стоявшая на столе посуда.

— Это остатки любимого маминого сервиза. Она его доставала только по большим праздникам, а мы им пользуемся просто так, без особых поводов. — Силину показалось, что при этом воспоминании в ее голосе промелькнула тихая печаль.

— У вашей мамы был хороший вкус. Это очень изящная роспись.

— Да, вы правы, вкус у нее был хороший, тут еще осталось несколько предметов из нашей былой обстановки, которые я не успела продать, когда ухаживала за Мариком. Вы даже не представляете, какое это счастье — видеть своего ребенка здоровым!

Она быстро, но аккуратно разложила купленный Силиным по пути в какой-то кондитерской набор пирожных. Затем налила заварки в две чашки и добавила кипятка.

— Вы чай пьете с сахаром? — Спросила она у гостя.

— Обычно нет.

— Если вдруг захотите, не стесняйтесь. — Она слегка кокетливо улыбнулась и пододвинула к нему сахарницу.

— Мы Марка ждать не будем?

— Я ему говорила, что вы придете сегодня к нам, но он наверняка опоздает, поэтому давайте начнем пить чай.

Силин с осторожностью, чтобы не обжечься, отхлебнул из чашки и, ощутив богатый и насыщенный вкус элитного чая, даже слегка удивился, потому что ожидал чего-то менее изысканного.

— Какой у вас вкусный чай. — Вырвалось у него.

— Моя соседка, Варвара Петровна, вы, по-моему, ее видели в первый раз? — Силин молча кивнул головой, понимая о ком говорит Майя. — Считает, что у каждого человека должны быть свои маленькие слабости, на которых он не имеет права экономить, чтобы получать радость от жизни. Вот ее слабость — это очень хороший и дорогой чай. Иногда она и нас угощает. Вообще она просто замечательный человек. Вы не представляете, как она мне помогала, когда Марик болел.

Силин, молча ее слушал и наслаждался вкусом напитка, ее голосом, тем что он рядом с ней, и может на секунду отвлечься от этого дурацкого расследования... Хотя, и тут он внутренне напрягся, именно расследование его сюда привело и отвлекаться от реальной цели встречи будет совсем неправильно.

— Вам уже сообщили даты переезда в столицу?

— Да, не позже двадцать восьмого августа нам надо быть на месте. Я не знаю, что делать! На дорогу я еще денег наскребу, но где и как там жить, просто не представляю.

— И никаких больше вариантов нет?

— В Кубышке после сегодняшнего ничего взять не получится точно, а даже если вот это все продать, — она показала рукой, на стоящую в комнате мебель, — то это будет просто мизер, и надо еще умудриться продать.

— Может это покажется не очень удобным, но у меня есть сосед, который по полгода не бывает дома, а его квартира все это время стоит просто закрытой. Я мог бы с ним переговорить.

— Ну что вы, мне как-то неловко, да и потом, ему ведь все равно надо будет что-то платить, а мне абсолютно нечем.

— Он когда уезжает всегда кого-то просит поливать его цветы и кормить аквариумных рыбок. И вообще, можно попробовать договориться, что вы пока поживете в долг, обустроитесь, найдете работу и тогда рассчитаетесь.

— Даже не знаю, честное слово, это как-то очень неожиданно... — Силин заметил, что она была явно смущена и слегка покраснела.

— Давайте я для начала просто с ним переговорю и узнаю о его планах, а там будет видно.

— Большое спасибо, я вам очень благодарна за предложение. Кстати, вы же хотели посмотреть картину, которую Савва нарисовал в тот чудесный день.

Она резко встала и быстро подошла к шкафу с инкрустациями цветов на дверках, открыла одну из них и откуда-то с полки взяла небольшую картонку, размером примерно со стандартный лист бумаги, вернулась к столу и молча протянула ее Силину. Он взял и так же молча начал внимательно рассматривать рисунок.

Первое, что бросилось в глаза, поразительное сходство между портретным изображением и реальным видом Марка, как его запомнил Силин. На портрете он уверено шел вперед, прижав к груди несколько книг, которые были подписаны, как учебники по физике и математике. Такое же серьезное и сосредоточенное выражение лица, такие же умные глаза в круглых очках.

— Вы знаете, я сначала очень не хотела, чтобы Савелий рисовал его портрет. Я думала, что он изобразит его таким, как он был тогда, и будет невыносимо смотреть на его состояние еще и на картине. Но он настоял и вот так нарисовал, как вам его работа? — Она не просто спросила, но и с явным ожиданием ответа заглянула Силину в лицо.

— Очень интересная и самобытная манера, я такого еще не встречал.

— Правда? Я же говорила, что он действительно талантлив.

— Скажите, а нет ли случайно фотографии Марка, когда он был еще болен? Мне хотелось бы понять на сколько он точно передал портретное сходство.

— Да сейчас, секундочку, вы, вероятно, понимаете, что я не стремилась как-то запечатлеть больного ребенка, но с нас регулярно требовали подтвердить факт заболевания для льгот, вот на телефоне осталась одна, которую я отослала за прошлый год в Пригляд.

Она показала Силину экран. На фото в коляске сидел изможденный подросток лишь отдаленно, пожалуй, волосами как-то похожий на самого себя в нынешнем состоянии. Бессмысленное выражение лица не оставляло никаких сомнений, что все проявления высшей неровной деятельности абсолютно отсутствовали.

— Скажите, на фото Марк без очков, он их начал носить уже потом, когда выздоровел?

Майя удивленно посмотрела на него. И казалось, что она что-то старалась вспомнить.

— Вы знаете, а я раньше не обращала на это внимание. Когда он болел, вопрос о зрении, естественно, вообще не стоял, а потом я не помню, чтобы мы ходили к окулисту.

— А тогда как давно он стал носить очки?

— Честно говоря, я не помню, не помню его без очков, уже после, ну вы понимаете. Он всегда потом был в очках, я даже не обратила на это внимание... — Было очевидно, что она очень смущена и растеряна.

Силина буквально что-то толкнуло внутри, он ощутил, что наконец-то нашел нечто очень важное.

— Да бог с ними, с этими очками. Извините, совсем забыл, мне надо сделать контрольный звонок по завтрашней поездке, я выйду на террасу?

Майя молча кивнула головой, находясь в состоянии сильной задумчивости.

Силин быстро вышел из комнаты, плотно закрыл за собой дверь, и внимательно огляделся по сторонам. Увидев, что на террасе, и вообще в зоне видимости, никого нет, он набрал номер Цезаря Соломоновича, который вышел на связь буквально через пару секунд. Не тратя времени на соблюдение протокольных церемоний, Силин сразу перешел к делу:

— Срочно надо установить локацию Игнатьева и сообщить ее мне.

— Принято, будем его винтить?

— Нет, сначала попробую просто поговорить.

— Вы уверены? Может примем его в добавку к коту и завтра пусть столичные с ним разговаривают?

— Именно потому, что завтра будут столичные с ним разговаривать, я хочу пообщаться с ним сегодня.

— Как скажите.

— Жду геометку, на связи.

Силин выключил телефон и пошел было к двери, чтобы вернуться в комнату, как вдруг услышал радостный голос:

— Дядя Миша, добрый день!

Он повернулся на звук и увидел улыбающегося Марка, который только что поднялся по лестнице и шел к Силину по террасе. Силин широко улыбнулся в ответ и махнул рукой, он действительно был рад его видеть. Внезапно подросток споткнулся о какую-то железяку, торчащую из кучи сложенного у стены хлама. Он не складно взмахнул руками в попытке сохранить равновесие, зацепил огромный алюминиевый таз, в котором была сложена разная стеклянная и керамическая рухлядь. Таз с грохотом рухнул на пол, и в это раскатистое грохотанье вплелись характерные звуки бьющегося стекла.

Силин подскочил к упавшему, помог ему подняться, отряхнул и заодно удостоверился, что обошлось без серьезных травм. В это время со стуком стали открываться двери квартир, выходящие на террасу. Привлеченные громкими звуками упавшего таза и разбитых склянок стали выходить встревоженные жильцы.

— Сам-то цел? — Марк кивнул головой и поправил указательным пальцем очки.

— Блин, что сейчас будет... — Он посмотрел каким-то мученическим взглядом на Силина.

— Да что будет? Это же просто хлам, сейчас уберем и все будет нормально.

— Блин, сейчас такой скандал начнется, это же вещи Гавкиных! — И он закрыл глаза руками.

В это время ближайшая дверь с шумом распахнулась и на террасу вывалился невысокий плотный мужик в майке-алкоголичке и растянутых трениках с типичными пузырями на коленях. Суда по помидорно-красной физиономии и слегка мутноватому взгляду, звук тазопадения отвлек его от распития крепких алкогольных напитков.

— Опаньки! А кто это тут мое имущество уничтожает? — И он попытался сфокусировать глаза на стоящих перед ним Силиным и Марком.

— Извините, я споткнулся нечаянно, — начал было оправдываться виновник, как вдруг, неожиданно резко для человека, в котором уже разместилось не меньше пяти стопариков водки, мужик схватил Марика за ухо и стал тянуть его к себе и вниз, потому что подросток был несколько выше.

— Ах ты гаденыш! Я тебе покажу, как чужое добро изводить!

— А ну брось ребенка, сволочь! — Майя выскочила из комнаты и с кулаками накинулась на мужика. Тот отмахнулся от нее, достаточно сильно оттолкнув от себя, так, что та чуть не потеряла равновесие, но Силин успел ее подхватить и удержать от падения.

— Понарожали дебилов и уродов, нормальным людям проходу нет, так хотя бы следите за ними, чтобы чужое имущество не крушили! — Мужик с ярко выраженным садистическим удовольствием стал вкручивать ухо Марку, который, стиснув зубы, всеми силами пытался не проронить ни звука.

Силин сделал шаг вперед и правой рукой нанес резкий удар мучителю в переносицу между глаз. Ошеломив его таким образом, он левой рукой схватил его за шею в области кадыка и крепко сжал пальцы.

— Толстолобик, тебе говорю, отпусти парня. — Тихо, но очень внушительно сказал Силин. Мужик разжал кулак и Марик смог наконец-то избавиться от экзекуции.

— Все, отпустил! — Прохрипел воспитуемый.

— А теперь потерялся и затих. Ты меня понял?

— Понял, — ответил мужик, потирая рукой горло.

— Пойдемте отсюда. — Силин обернулся к стоящим у него за спиной Майе и Марку и пошел в сторону их двери, увлекая обоих за собой.

Поверженный агрессор в это время спешно скрылся в своей квартире, громко хлопнув дверью, после чего послышался щелчок, закрываемого на ключ, замка.

— Подождите, надо убрать все это. — Майя показала на разбросанные вокруг таза осколки.

— Маечка, идите, вам надо успокоиться, я сама все тут приберу. — Варвара Петровна возникла уже с веником и совком в руках.

— Большое спасибо, вам Варвара Петровна!

— Идите, идите! Все нормально. — Она тут же начала веником сметать осколки и продолжила говорить вполголоса: — Вот же скотина! Из-за старых банок и плошек напасть на ребенка.

Остальные жильцы этажа, вышедшие на террасу в ожидании зрелища, и поэтому, как увлеченные наблюдатели, сохранявшие полный нейтралитет к происходящему, попрятались в ракушках своих квартир, стремительно захлопнув створки дверей.

Вернувшись в комнату, Силин и Майя сели за стол, Марк встал за своим стулом, было видно, что он никак не может успокоиться.

— Спасибо вам, Михаил, что вы вступились за Марка.

— Не благодарите за это. Это нормальная реакция нормального, адекватного человека. Он всегда такой буйный?

— Обычно нет, так, буркнет что-то под нос и все. Он тут редко бывает, они живут где-то в центре, а это квартира им досталась в наследство от тетки. Когда его жена из дома выгонит, он тут несколько дней отсиживается.

— Судя по всему, не только отсиживается, но еще и отпивается.

— Дядя Миша, вам надо срочно уходить! Гавкин так просто не успокоится.

— Да пофиг. Пусть не успокаивается, добавку получит. Но если я сейчас не вовремя, я могу в другой день зайти.

— Марк! Что ты такое говоришь, как ты можешь! Михаил, оставайтесь, мы еще чай не допили. — Она сурово глянула на сына.

— Извините, я не хотел вас обидеть, дядя Миша. Просто у Гавкина какой-то родственник в Надзоре работает, он наверняка сейчас ему звонить будет. Он уже так делал, когда поругался с седьмой квартирой.

— Теперь понятно, почему он так борзо себя повел. Ну что ж, бегать от дуболомов я не буду, а от него тем более. — Силин взял чашку и с удовольствием сделал большой глоток чая.

— Подождите, давайте я вам кипятку подолью, а то совсем все остыло. — Она встала из-за стола и пошла включить электрочайник.

— Спасибо, я очень горячий не люблю, все нормально. — Повысив голос, сказал он ей вдогонку.

В этот момент сработал вибросигнал телефонного звонка, понимая, что на этот номер ему могли звонить только из норы, Силин быстро нажал на прием и поднес аппарат к уху.

— Слушаю, — сказал он как можно тише, надеясь, что таким образом его собеседник поймет, что ему сейчас вести долгие разговоры крайне затруднительно.

— Мы локализовали художника. Его сегодня утром приняли в уездную Тыкву. — Силин узнал характерный голос Цезаря Соломоновича.

— За что?

— Какой-то терпила накатал телегу, что из-за художника его бабка в семьдесят шесть лет забеременела.

— Ясно. Постарайтесь нарыть подробностей по теме. Мы его как-то можем сейчас оттуда вытащить?

— Пока это абсолютно нереально. Завтра, когда бригада заедет, тогда заберем.

— Завтра может быть поздно. Отбой, я скоро буду.

Майя подошла к столу с чайником и подлила ему в чашку кипятка.

— Что-то случилось? — Она внимательно посмотрела Силину в лицо.

— Ничего особенного, по завтрашней моей поездки возникли сложности.

— Вам надо идти?

— Минут двадцать еще посижу, попью чай, если вы не против и пойду. — Силин постарался беззаботно улыбнуться, чтобы немного снять повисшее за столом напряжение.

В дверь громко и настойчиво постучали. Все трое удивленно переглянулись.

— Быстро они сюда добрались, — процедил сквозь зубы Силин.

— Может не открывать дверь? — Майя испугано посмотрела на него.

— Это не выход, к тому же они ее просто вынесут. Надо открыть. — Силин встал из-за стола и пошел к двери. Стук повторился, но уже гораздо громче и настойчивей.

— Немедленно открыть дверь для Надзора! — рявкнул низкий хриплый голос за дверью.

Силин, уже стоя у двери, жестом попросил хозяйку открыть. Та молча подошла к двери и щелкнув замком, широко ее распахнула, чуть не задев одного из дуболомов, который едва успел увернуться.

— В чем дело? — Максимально невозмутимо обратилась она к стоящим перед ней дуболомам.

— Поступила телега об избиении терпилы. Всем, кто в хате, предъявить ксивы к осмотру. — Старший наряда бесцеремонно вошел в комнату, отодвинув стоящую в дверях хозяйку. Он достал сканер и демонстративно вытянул руку для того, чтобы взять карточки. Майя и Марк дали ему свои персональные карты, дуболом поднес их к прибору, посмотрел на экран, а потом на лица проверяемых, кивнул и отдал им персоналки.

— Карту давай? — надзорский пристально посмотрел на Силина.

— Нет ее у меня с собой.

— Почему?

— Потому что не обязан постоянно носить.

— Согласен, не обязан, а лицо с собой? Стань вот здесь, буду биометрию снимать. — Силин послушно стал туда, куда ему указал дуболом, который навел на него сканер. Через минуту с небольшим, надзорский спросил: — Михаил Анисимов?

Силин молча кивнул головой.

— С какой целью находитесь у нас в уезде?

— Служебная командировка.

— Завтра зайдете в околоток, будем по понятиям разбираться. — Дуболом убрал сканер и явно собрался уходить. Вдруг из-за спин наряда в дверном приеме возник тот самый мужик, что устроил скандал на террасе и заверещал, как подстреленный заяц:

— Вот он, вот он! Ломайте его! Винтите! В Тыкву его!

Внезапная мысль, молнией промелькнувшая в сознании Силина, побудила его действовать очень быстро и решительно. Он резко оттолкнул стоящего перед ним дуболома, выскочил на террасу и мощным ударом в челюсть сбил с ног Гавкина, тот грузно шлепнулся на спину, ошалело посмотрел на дуболомов и заверещал еще громче:

— Убивают, вы чего стоите? Ломайте его!!!

Дуболомы подскочили к Силину, который некоторое время оказывал им сопротивление, но потом дал себя скрутить.

— Ты че, с катушек что ли слетел? — Спросил его второй из наряда, молчавший все это время.

— Я этого козла порву сейчас. — С максимально возможной злостью сквозь зубы процедил Силин.

Гавкин, услышавший его слова, стал отползать как можно дальше от эпицентра событий.

— Ты за базаром следи, за козла и ответить можешь. — Пихнул его в бок один из дуболомов.

— Жорик, ну и че теперь с этим кадром делать? В околоток везти бестолку, там походу уже никого нет им заниматься.

— В Тыкву примем, пусть до утра посидит в тепле и уюте.

Они подхватили его по руки, и потащили в машину. Последнее, что успел увидеть Силин, было бледное лицо Майи и стоявшего с ней рядом Марка, который глядя на все происходящие, схватился за голову.

Глава 13

Тыква, судя по всему, располагалась в подвале какого-то старинного строения: низкие арочные своды, опиравшиеся на массивные колоны, сложенные из красного кирпича, больше походили на декорации к исторической драме, нежели на место заключения. Пахло сыростью, плесенью, известкой. Когда Силина завели в Тыкву ему потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к полумраку, который был там. Затем он увидел, что внутреннее пространство разделено решетками, сделанными из толстых прутьев, на отсеки-клетки, в одну из которых его запихнули приехавшие с ним дуболомы.

— Отдыхай до утра. Завтра тебя в Терку отвезут, ответишь за мордобой и нападение на сотрудников Надзора.

Силин ничего отвечать не стал, понимая, что это сейчас просто не имеет смысла. Лязгнула дверная решетка, щелкнул замок, дуболомы вышли из подвала, оставив после себя недолгое, гулкое эхо шагов.

Внутри решетчатого отсека стояли деревянные нары, покрытые вполне сносным матрасиком. В углу стояла емкость, нечто среднее между ведром и тазиком, которая, судя по всему, была предназначена для удовлетворения естественных надобностей. Собственно, и весь интерьер. Оглядевшись по сторонам, Силин увидел, что в подвале кроме него есть еще трое постояльцев. В клетках у противоположной стены, насколько он смог разглядеть в полумраке, находились два человека: один лежал на нарах и поэтому никаких деталей, дающих представление о возрасте, внешности и роде деятельности Силин разглядеть не мог, второй, который, судя по рясе, был священником, в это время сосредоточенно молился. В клетке справа от него сидел худощавый мужчина лет под сорок, с большими глазами на бледном лице. Присмотревшись внимательней, Силин узнал в нем художника.

— Привет! — Силин постарался улыбнуться, как можно дружелюбней, художник кивнул в ответ: — Когда тут подают вечерний чай?

— Не знаю, я сюда сегодня утром заехал.

— Михаил, — представился собеседнику Силин.

— Савелий, — ответил тот.

— И за что ты тут чалишься?

— Это долгая история.

— Так, а нам вроде торопиться-то не куда? Правда, батюшка? — Силин, заметив, что священник закончил молитву, решил вовлечь его в беседу.

— Правда, сын мой, я уже дней десять никуда не тороплюсь.

— А вас-то за что сюда приняли? Выявили недостачу свечей в храме?

— Со свечами у нас все в порядке, учет образцовый.

— А тогда чего они от вас хотят?

— Требуют, чтобы я вернул обратно комбинат, который пропал здесь почти месяц назад. — Усмехнулся священник.

— Ну так и отдайте, вам он зачем? Им-то по любому он будет нужней. — Усмехнулся в ответ Силин.

— Да я бы рад, только где ж мне его взять, этот комбинат. Я даже не знал, что он в нашем парке был.

Савелий встал с нар и подошел к решетке.

— Извините, меня отец Сергий, я не хотел, чтобы кто-то, а тем более вы пострадали.

Священник удивленно посмотрел на художника:

— Голубчик, да вы-то здесь причем?

— Это я стер комбинат, вас приняли из-за меня.

— Да что вы говорите такое! Как вы могли его стереть, это же не надпись на заборе. Зачем вы на себя наговариваете? — Священник удивился еще больше.

— Подождите, подождите. Савелий, и в самом деле, как вы могли ликвидировать серьезный промышленный объект, который находился под особой охраной? — Силина охватил ажиотаж охотника, выследившего наконец-то свою добычу.

— Я уже говорил, что это долгая история.

— Так, а я еще раз повторю, что мы никуда не торопимся.

— Если кратко, то я его просто не нарисовал на пейзаже и он исчез.

— А теперь можно как-то по подробней? А то из краткого, хоть и талантливого рассказа, судьба комбината не прояснилась никак. — Силин решил воспользоваться сверхудачным стечением обстоятельств и наконец выяснить всю правду о случившемся.

— Хорошо, я расскажу. — Савелий сел на нары, Силин последовал его примеру, готовясь к долгому рассказу.

— Однажды, некоторое время назад, у меня открылась непостижимая способность. Все, что я нарисую, становится реальным.

— Это как? — Не удержался от вопроса Силин.

— Ну как, например, если я нарисую бутерброд или чашку кофе, то они появятся на самом деле. И их можно будет есть и пить.

— А если что-то посложней?

— Не важно что. Звери, птицы, деревья, все что угодно. Даже пейзажи. Все воплощается в реальности так, как я нарисую.

— А людей вы рисовали? — С некоторой тревогой поинтересовался священник.

— Рисовал. Люди тоже меняются, и что самое страшное, меняются всегда непредсказуемо. Я не понимаю, как это действует, но часто получается совсем не то, что я хотел.

— Этого не может быть! Савелий, ты гонишь! — Силин вскочил с нар и стал нервно ходить по отсеку. — Вот так вот просто нарисовал, что угодно и оно ожило? Да это бред!

За то время, что он занимался расследованием по комбинату, у него возникали разные версии того, что стояло за всеми этими загадочными событиями. Но он категорически не мог понять, как и за счет чего их организатору удавалось все сделать. Не понимая этого, он не мог определить характерные особенности исполнителя, то, что называют почерком, без чего было невозможно сформировать личностный портрет, который рано или поздно привел бы к автору всех этих чудес. Прокрутив в уме множество версий, он уже был готов допустить самые, на его взгляд, фантастические, но услышанное признание, что все происшедшее стало результатом художеств местного мордописца, у него просто не укладывалось в сознании.

— Хорошо, смотрите. — Спокойно ответил Савелий. Он поднял с пола неизвестно как оказавшийся там прутик и что-то стал рисовать прямо в пыли, которая покрывала пол подвала. Силину, хотя он впритык подошел к разделявшей его с художником решетке, не удалось рассмотреть, что же рисовал Савелий. Через минуты полторы тот закончил художественную деятельность и подошел к решетке, которая отделяла его от центрального прохода. И только тогда Силин увидел, что в решетке образовалась заметная овальная дыра, вполне себе достаточная, чтобы из нее выйти, что Савелий тут же и сделал. Это было настолько невероятно, что у Силина перехватило дыхание.

Пройдя несколько шагов между камерами, Савелий вернулся в свой отсек и опять принялся рисовать. Силин в этот раз смог заметить, что он рисовал в основном прямые линии. Через полминуты дыры в решетке уже не было, там, где была пустота снова появились металлические прутья, единственное, а может это показалось, они несколько отличались оттенком от других, которые не исчезали.

— Вот ты дурачок! Ты же давно мог свалить отсюда? На фига ты опять решетку заделал? — Подал голос четвертый сокамерник, который, как оказалось, все то время, что Сава проявлял свои сверхспособности, с интересом наблюдал за его действиями.

— А куда бежать? Они же все равно меня отследят. — Силин обратил внимание, что художник как-то очень спокойно воспринял тот эффект, который он произвел своей демонстрацией, и явно не упивался искренним удивлением остальных.

— Так, подожди, а комбинат, ты с ним что сделал? — Силин решил вернуться к изначальной теме разговора.

— А чего это тебя так комбинат трахает? — Четвертый заключенный в крайнем возбуждении подскочил к решетке и схватившись руками за прутья подался вперед насколько это было возможно. — Что, думал я тебя не признаю, морда мусорская? Вот и свиделись мы с тобой!

Силин наконец-то смог разглядеть четвертого сидельца и тут же в нем узнал старика, который устроил ему шмон на вокзале. Хотя теперь его было сложно назвать стариком. Борода была коротко острижена, сутулость бесследно исчезла, вернув его фигуре вполне атлетическую статность, и стало видно, что тому, кого Силин принял за старика, на самом деле было чуть больше пятидесяти.

— Свиделись, и что дальше? — Силин постарался сохранить в голосе полное равнодушие, хотя эта встреча его очень напрягла.

— А то, когда я до тебя доберусь, я тебе кадык вырву, волк позорный!

— Я тебя услышал. Добирайся. — Силин все так же равнодушно отвернулся от старика к художнику: — Савелий, так все-таки, куда делся комбинат и как его можно вернуть обратно?

— Художник, не отвечай ему, это нюхач легавый, его сюда спецом подсадили, чтобы тебя на базар развести! — Старик демонстративно плюнул в сторону Силина.

— Слышь, мил человек, так ты реально все можешь? — Старик переключился на художника и уставился на того с каким-то блаженным вожделением.

— Не знаю, я все не пробовал. — Савелий ответил, не глядя в сторону собеседника.

— Так, а ты попробуй, ты чего, тебе такая сила дана, а ты тут дурью маешься! — Силину стало противно от откровенных елейно-заискивающих интонаций.

— Что пробовать? — Савелий все так же не смотрел на старика.

— Ну как что, проверить себя, свою мощь! А вдруг, в натуре, ты всемогущий?

— Зачем мне это? — Савелий наконец-то посмотрел на старика с явным удивлением.

— Ну как зачем, если ты всемогущий, ты же такие чудеса творить можешь, ты же весь мир сможешь переделать, только подумай, какие возможности открываются...

— Григорий Сергеевич, опомнитесь, что вы говорите такое! — Священник перебил старика.

— А что я такое говорю? Это же в вашем писании сказано, что нельзя зарывать талант в землю? Вот я и призываю молодого человека не сдерживать свою чудотворную силу.

— Не все чудеса от Бога, сверхъестественное может исходить и от сил зла, чтобы смутить людей.

— Батюшка, а заткнитесь сами, будьте добры? — Старик подошел к решетке, которая его отделяла от священника.

— Этот мир не вами создан, и не вам его переделывать. Вы действительно считаете, что вам лучше, чем Творцу известно, каким он должен быть?

— Да, вы правы, не я его создал, иначе тут было бы гораздо больше справедливости. Вот вас сюда за что посадили, за дело?

— Наш мир далек от идеала, потому что мы его сами таким делаем. Вот вы всегда только по совести поступали, никогда своей корысти не преследовали? Всю нашу жизнь мы проходим через испытания, и мое нахождение здесь это одно из них, и вполне посильное.

— Батюшка, вы чушь несете. Какие испытания! Ну посмотрите вокруг. Человек, который захочет жить только по вашим заповедям и недели не протянет. Его просто сожрут все остальные, потому что такова жизнь. — Старик показал рукой на Савву, — А вот он может все изменить. И нарисовать прекрасный, совершенный мир. И что, ему сидеть в Тыкве и ждать пока его порвут за какой-то дурацкий комбинат?

— Вы правы, жить по совести очень сложно, удобней оправдываться, что мир жесток и несправедлив, что по-другому нельзя… Вы можете нарисовать все что угодно, но что вы получите? Каждый человек свободен в своем выборе между добром и злом, и именно это делает его человеком. В вашем мире вы оставите ему свободу воли? Тогда зачем что-то рисовать. Вы его лишите выбора? Тогда это будет мир без людей. Вы хотите уничтожить все человечество?

Священник подошел ближе к своему оппоненту, в этот момент, неожиданно для всех, старик резко схватил его за рясу и с силой дернул на себя, священник потерял равновесие и в падении ударился о прутья решетки. С глухим вскриком он осел на пол камеры и, судя по всему, потерял сознание. Силин увидел, как у него проявилась на лбу глубокая ссадина, а из носа потекла тонкая струйка крови.

— Вы что сделали? — Крикнул Савелий.

— Саввушка, дорогой ты мой человек, изменить мир чистыми руками невозможно. Вот приходится к насилию иногда прибегать.

— Он же вам ничего не сделал, за что вы его ударили?

— Ну как ничего не сделал? Он мне мешал. Я хочу изменить нашу жизнь, я хочу сделать этот мир лучше, а всех людей счастливыми. Но люди такие странные… Им всегда мало, они всегда что-то хотят, получив сегодня одно, они уже завтра требуют чего-то другого и в два раза больше. То, что одним надо для счастья, другим приносит страдания. Это как в вагоне: кому-то холодно, а кому-то жарко, кто-то хочет спать, а кто-то песни поет. Вот как сделать, чтобы они все в этом проклятом вагоне были хотя бы довольны, а не то, что счастливы? Вся моя жизнь, долгие годы борьбы — все в пустую. И тут я встречаю тебя. Это же само по себе чудо! Это знак свыше! Ты не представляешь, что мы с тобой можем совершить, это же просто восторг!

— Слушайте, я ничего не собираюсь с вами или без вас совершать.

— А вот зря, ты покумекай, не торопись. Отказаться-то всегда можно. Но только зачем?

— Затем, что меня все устраивает.

— Да пойми же, это и твой шанс тоже! Твой шанс стать творцом нового мира, неужели тебя это не прельщает? Неужели тебе не хочется вершить судьбами целого человечества? Устроить все так, как хочешь ты, по справедливости? Вершить суд — наказывать виновных и воздавать праведникам? Все будут с ликованием тебе внимать. Они будут восхвалять тебя, восхвалять и поклоняться! И над этим миром только ты один — всемогущий и всевластный! Разве от этого стоит отказываться?

Силин, слушая старика, лихорадочно прокручивал в голове разные варианты, что он может сделать, если чудотворец поведется на уговоры старого экстремиста и над миром реально нависнет угроза полного искажения. Перебрав несколько вариантов, он пришел к выводу, что самый действенный, который гарантированно позволит избежать глобальных потрясений — это как-то выключить художника из активного состояния. Быстро оглядев свою камеру, он увидел, что ничего такого, что даже отдаленно можно использовать в качестве средств воздействия, у него нет. Поэтому оставалось только дождаться, когда художник окажется на расстоянии вытянутой руки и повторить то, что сделал старик со священником.

— И что мне надо сделать? — Силин с тревогой уловил в голосе художника некоторый интерес.

— Тебе надо просто нарисовать этот новый мир и все! Он будет создан. Ты же сам это знаешь, все очень просто. — Было видно, что старик стал нервно подергиваться от нетерпения, понимая, что ему удается убедить Савву.

— Хорошо, а что именно надо рисовать?

— Самое главное, чтобы все люди стали одинаковы.

— Это как? Все на одно лицо? Без мужчин и женщин? Тогда какие это люди?

— Да нет же, пусть будут мужчины, женщины, старики, дети, худые, толстые, блондинки и брюнетки, не важно. Внешне они могут быть всякими, главное, чтобы они все и всегда хотели одного, того, что ты им позволишь хотеть. Никакой дурацкой свободы воли. Только тогда будет порядок. Вот смотри сам: утром все хотят сделать зарядку, позавтракать и пойти — дети в школу, взрослые на работу. Вечером все хотят собраться вместе за ужином, а потом читают полезные книги и обсуждают прочитанное. По выходным вместе гуляют и навещают своих родителей. Вот только представь, как это будет здорово! — Казалось, что старик находится на грани экзальтированной эйфории.

— Эй, как там тебя, Гриша, ты понимаешь, что это какой-то кукольный театр получается? — Силин решил вмешаться в поток фантазий старика.

— Пасть заткни, легавый! — Силин даже несколько отпрянул от импульса яростной ненависти, которая на него обрушилась в этом крике.

— Это не кукольный театр, а идеальный порядок. Вы все привыкли жить по своим прихотям, как вам вздумается, а там будут жить по воле одного только Савелия. Саввушка, — старик снова обратился к художнику, — только представь, как хорошо будет. У каждого есть маленькое, но уютное жилье, и никто не страдает, что у соседа дом больше. Мужчина один раз женился и никогда больше не сможет уйти из семьи. И его жена не будет мучиться, что ее бросили. У всех одинаковый доход и благосостояние. Нет ни богатых, ни бедных. Люди созидают блага друг для друга и счастливы от того, что все одинаково работают на общество.

— А кто не захочет работать на общество и быть одинаковым, с ними ты что сделаешь?

— Заткнись, заткись, легавый! — Силин понял, что старик явно не в себе.

— Не будет таких, не будет!!! Потому что он, — старик ткнул пальцем в Савелия, нарисует только тех, кто будет всем доволен и счастлив.

— Я понял ваш замысел, но боюсь, что это невозможно даже для меня. — Художник задумчиво смотрел на искусителя и, как показалось Силину, обдумывал все им сказанное.

— Почему же невозможно? — В вопросе старика прозвучал нотки разочарования.

— Очень большой объем. Даже если пытаться рисовать групповые портреты, то больше нескольких десятков людей на одном холсте не поместить. Вы представляете, сколько мне надо нарисовать портретов, чтобы охватить хотя бы нашу губернию? И потом, кто сказал, что люди добровольно согласятся на это?

— Да это меньшая из проблем. Железной рукой загоним в счастье. Никто никуда не денется.

— То есть, путь к счастью лежит через концлагерь? — Силину от угнетавшего его бессилия ничего не оставалось делать, как включив максимальный сарказм, пытаться хоть как-то воздействовать на чудотворца.

— Не слушай его, Саввушка, не слушай. Ведь тогда кончится его власть, вот он и переживает, тебя отговорить пытается, а ты его не слушай, давай придумаем, что можно сделать. Может сначала тебе своих помощников нарисовать?

— Да, помощники мне нужны будут. — Задумчиво проговорил Савелий, глядя на старика.

— А вот хоть меня сделай своим помощником, дай мне хотя бы капельку твоей мощи. — Старик, как за милостыней, протянул к художнику дрожащую ладонь.

— Ага, дай ему своей силы, и ты станешь не нужным. Он же тебя просто уничтожит — Силин предал голосу максимальный сарказм.

— Да нет же, он будет мне верен, ведь он же хороший человек, ведь так? — Савелий отвернулся от Силина и пристально посмотрел на старика.

— Буду верен! Буду! Клянусь, ты — бог, ты мой бог! Всеми силами буду тебе служить! Буду поклоняться! Только тебе! — Крик громким эхом разлетелся по подземелью. В своей камере тихо застонал священник, Силину показалось, что тот стал приходить в себя.

— Вот, Михаил, он готов верить в меня. А вы нет. Почему? — Савелий пристально смотрел на Силина.

— Потому что я не хочу никого загонять в счастье и не хочу жить в мире абсолютно одинаковых людей, покорных воле такого же человека, как они сами.

— Вы считаете, что я такой же человек, как вы и все остальные?

— Конечно.

— Саввушка, не слушай легавого, он тебя задурить пытается! — В отчаянии крикнул старик.

— Подождите, Григорий Сергеевич, я хочу разобраться. То есть даже с моими сверхсилами я такой же человек как все остальные? — Художник опять обратился к Силину.

— Конечно. Потому что ты все делаешь, как самый обычный человек. Ты омолодил своих родителей и продлил им жизнь. Это объяснимо, на твоем месте так сделал бы каждый. Но только все остальные не на твоем месте, и им придется терять своих близких и потом жить с этой болью. Ты вылечил ребенка-инвалида, сделав его мать счастливой. А что делать другим матерям с такими же детьми? Ты хоть задумывался сколько их, и каково им будет жить, зная, что шанс был, но им просто не повезло встретиться с тобой? Ты сделал так, что в уездной Кубышке обнулились долги всех безнадежных заемщиков, а как теперь себя будут чувствовать те, кто добросовестно все выплатил? Кто себе во всем отказывал, лишь бы закрыть займы? И это, по-твоему, справедливо? Ты понимаешь, что практически любое твое дело только умножает объем несчастья и страданий?

Савва молча смотрел на Силина и тому показалось, что у художника заблестели глаза.

— Саввушка, родненький, да не слушай ты его. Мы вот с тобой новый мир сделаем, а там все будет правильно. Не будет больных деток, и старики будут жить долго, да хоть вечно. Не слушай его, давай начнем, нельзя тянуть. Раз этот легавый узнал о твоей силе, значит скоро остальные прознают и тогда все, они не позволят нам ничего изменить!

— Хорошо, Григорий Сергеевич. Я придумал, как наделить вас частью моей силы. Я нарисую таблетку и передам вам. Выпьете, и у вас появятся способности творить чудеса.

Савелий присел на корточки и стал водить прутиком по пыльному полу.

Силин стоял, максимально плотно прижавшись к решетке, но безрезультатно. Все это время Савелий ни разу не приблизился к нему. Оставалось только надеяться на силу убеждения.

— Савелий, не делай этого! Он же старый экстремист — неудачник. Жизнь его выбросила на помойку, он не смог ничего сделать путного, и теперь ему все вокруг виноваты. Люди не такие, общество неправильное, живут все не так, как он хотел бы. Он же мечтает всему миру отомстить за свое личное поражение. Савва, я прошу тебя, не надо!

— Почему не надо? Я такой же неудачник, как он. Мне почти сорок лет, а я до сих пор какой-то заштатный рисовальщик. Разве это не возможность для меня? Вот смотрите, что получилось. — Савва поднял руку вверх, и Силин заметил зажатый у него между пальцами небольшой шарик, размером с вишенку.

— Кидай, кидай ее мне! — Старик начал от нетерпения даже слегка подпрыгивать на месте, держась за прутья решетки.

— Савелий, одумайтесь, не делайте этого! — Силин увидел, что священник пришел в себя и приподнявшись в мольбе протянул к художнику руку.

— Отец Сергий, все будет хорошо. — Ответил Савва и сильно размахнувшись, кинул горошину в сторону старика. Тот с неожиданной ловкостью подпрыгнул и поймал летевший шарик.

Подняв над головой сжатый кулак с волшебной таблеткой, он театрально захохотал в полный голос, а потом нарочито замедлено и демонстративно положил ее себе в рот. Священник устало закрыл глаза и опустился на пол.

— Вот она силушка могучая, уже струится по моим жилкам! — Старик раскинул руки в сторону и, закинув лицо вверх, казалось, хотел взглядом прожечь свод подвала. Спустя несколько секунд, он стал тревожно озираться по сторонам, затем схватился обеими руками за живот и кинулся к ведру, которое заменяло удобства в камере. Его сильно вырвало.

— Что ты мне дал? Дурень! — Завопил старик.

— То, что вы просили — пилюлю всевластия. — Спокойно ответил Савелий, пожав плечами.

— А почему она так действует? — Жалобно спросил старик, снова выделив из организма очередную порцию рвотных масс.

— Не знаю, я никогда не рисовал такие таблетки. Может побочное действие?

Глядя на растерянное выражение лица экстремиста, который продолжал страдать над ведром, Силин искренне рассмеялся.

— Урод, ты что наделал? Ты же такой шанс упустил! — Старик выдал еще порцию рвоты и без чувств повалился на бок.

— Что с ним? — Силин вопросительно посмотрел на Савву.

— Да в общем-то ничего особенного. Я хотел его успокоить, поэтому нарисовал снотворное, то ли оно так подействовало, то ли невольно получилась примесь рвотного средства. — Спокойно ответил художник.

— Савелий, зачем вы так жестоко обошлись с Григорием Сергеевичем? Ведь можно было просто отказаться от его бредовых идей? — Отец Сергий, поднявшись с пола, сел на шконку.

— Ага, дыши тут теперь его миазмами. — Испытывая явное облегчение от того, как все завершилось, добавил Силин.

— Понимаете, он был явно не в себе. Если бы случился припадок, он мог сильно себе повредить. И в этом случае мы точно не смогли бы помочь.

— То есть вы изначально не собирались наделять его сверхспособностями? — Спросил священник.

— Конечно нет. Во-первых, я просто не знаю, как это можно сделать. А во-вторых, — Савелий слегка задумался, — понимаете, мой любимый жанр в живописи — это портрет. Причем важно не просто добиться внешнего сходства, а передать внутренний мир героя, постараться раскрыть какие-то его особые качества. И вы не представляете, как это захватывает, а особенно то, что все люди очень разные. У каждого своя история, свои переживания, радости и боли... Погружаясь в это, ты как будто открываешь целую вселенную — единственную и неповторимую. Как это все можно уничтожить своими собственными руками?

— Пусть так, главное, что этот маньяк не смог получить того, что хотел. — Силин устало сел на шконку. — Так все-таки, что ты сделал с комбинатом?

— Ничего, я просто нарисовал пейзаж, где его не было. И он исчез.

— А пивные краны из-под земли — твоя работа?

— Моя. Надо было как-то мужиков с производства на улицу выманить. Я побоялся, что они могут исчезнуть вместе со зданием.

— Понятно. Раз ты нарисовал пейзаж без комбината, и он исчез, то, нарисовав пейзаж с комбинатом, он снова появится, так?

— Может быть, только я не буду его рисовать обратно.

— Почему?

— Потому что после того, что случилось в этом городе, я был обязан его уничтожить.

— Слушай, пятнадцать лет прошло. Все виновные уже наказаны. Да, пострадали дети, много детей, но этого уже не исправить.

— Можно было исправить, если бы его не воткнули в центр парка ради секретности, если бы провели все испытания и соблюдали требования по безопасности. Да просто не отключили бы младенцев от искусственного дыхания, а продолжали бы искать, как их вылечить... В конце концов, теперь я бы мог все исправить, если бы их всех нарисовал...

— Савелий, мне кажется, вы берете на себя вину, за то, в чем не виноваты. — спустя несколько секунд повисшего молчания обратился к художнику отец Сергий.

— Батюшка, ну как не виноват. Когда его начинали только строить, я тут был старшим в группе социальных инженеров, мы общественное мнение готовили, что строим экспериментальную станцию по отчистке городского воздуха. Народу по ушам ездили, что все безвредно и безопасно. Типа, новейшие технологии отчистки и рециркуляции, заодно и противовирусная обработка, чтобы новых эпидемий избежать. И мне ведь поверили, потому что я местный, а значит своим врать не буду. И что?

— Я читал материалы того дела, твоей вины в происшедшем уж точно не было никакой. — Задумчиво сказал Силин.

— Когда все случилось, сестра привела меня на кладбище. — Было видно, что Савелий не обратил внимания на слова Силина. — Это только в отчетах семьдесят с лишним вроде бы цифра небольшая, а когда так видишь, это совсем другое дело. И ведь их даже хоронили под номерами! Без дат, имен... Удивительно, что еще не в общей могиле. И ведь на этом все не закончилось. Мне пришлось с каждой семьей потом общаться в комиссии по преодолению последствий, врать им о причинах случившегося. Один хрен, все потом узнали правду и еще больше меня возненавидели. А хуже всего было, не когда они меня проклинали, а когда молча просто смотрели в глаза...

Савелий замолчал, в подвале стало настолько тихо, что стало слышно, как в дальнем углу капала вода с потолка.

— Ладно, с комбинатом понятно, а вот уездного надзирателя ты за что так преобразил? Он же к этому делу вроде как был не причастен? — Прервал молчание Силин.

— Это случайно вышло. Я тогда думал, что если рисуешь на заказ, то сила не действует. Но потом выяснилось, что все не так.

— Ты его портрет на юбилей нарисовал, что ли? — Догадался Силин.

— Ну да. Дуболомам из моего поселка надо было прогнуться. Пришлось рисовать.

— Понятно, а теперь дуболомам приходится сочинения писать и диктанты? — Усмехнулся Силин, художник не ответил.

— Савелий, я вас очень прошу, не пишите больше портретов. Вы непостижимым образом вмешиваетесь в человеческую природу, меняя людей по своему произволу, иногда даже не понимая последствий этого вмешательства. — Обычно мягкий голос священника, в этот раз прозвучал достаточно строго.

— Я уже не пишу портреты, и пейзажи тоже. — Грустно улыбнулся Савва.

II

В уездной Терочной Избе, куда утром привели Силина, было пока малолюдно. Крестник, дежуривший в субботу, дела тер шустро, не затягивая процедуру. Буквально через минут сорок подошла очередь Силина. Конвойный его завел в пустой зал с обшарпанными стенами примерно на пятьдесят мест. Его поставили перед помостом, на котором стоял массивный стол. Крестник оторвался от экрана монитора, на котором смотрел что-то забавное, поскольку на его круглой, гладко выбритой физиономии сохранилась довольная улыбка.

— Ну, что тут у нас? — Силину на секунду вспомнился врач-педиатр, который иногда осматривал их в детдоме: он всегда задавал именно этот вопрос с именно такой интонацией.

Откуда-то с боку выскочил маленький человечек в мундире с опознавательными знаками помощника нюхача. Он быстро протянул тонкую папку Крестнику. Тот ее небрежно взял и для вида поковырялся в лежащих в ней нескольких листах.

— Ну вот как так можно? За базаром не следим, терпиле морду бьем, дуболомам оказываем сопротивление. Не по понятиям это. — Укоризненно покачал головой Крестник. — Вы это за что ударили потерпевшего?

— Он оскорбил мою знакомую и применил физическое воздействие к ее ребенку.

— А тут сказано, что вы устроили погром его хабара, лежащего на террасе у двери в его квартиру, а когда он попытался прекратить ваши безобразия, то вы нанесли ему несколько ударов в область лица. — Крестник потряс папкой, которую ему передали.

— Не было этого. Терпила туфту гонит. Он был в синьке, сам разнес свои пожитки, а потом наехал на соседского пацана, чтобы крайним выставить и его мать на бабосы развести. Я его просто успокоил, чтобы он делов не натворил.

— Ага, то есть тебе надо благодарность объявить? А ничего, что дуболомы, которые тебя винтили, подтверждают терпилин базар?

— И чем это они его подтверждают? Есть видео или другие свидетели? Давайте базар по тереке протрем.

— Ага, тудем — судем, лясем — трясем. Хочешь по полной процедуре пойти? Ты понимаешь, что это до вечера затянется?

Силин молча кивнул головой. Очевидно, что Крестнику с учетом выходного дня хотелось побыстрей все закончить, но как только он вынесет официальный приговор, данные обвиненного будут вносить в общую базу и его тогда наверняка раскроют, и он провалит свою миссию. Тянуть время до приезда столичной бригады было его единственным шансом.

— Ну по терке, так по терке. Эй, Спиридоныч, иди сюда! — Крестник крикнул куда-то себе за спину. Через несколько секунд в стене за столом открылась небольшая дверь и оттуда выскочил сухонький старичок в очках с толстыми линзами и предстал, держа в руках планшетку, перед Крестником.

— Так, Спиридоныч, оформляй полную терку. Выпиши дуболомам по этому делу предписание чтобы они опросили свидетелей и по камерам посмотрели. Терпилу и свидетелей, если найдут, чтобы к шестнадцати часам сегодня доставили в Избу. Ты понял?

Старичок кивнул головой, продолжая быстро одним пальцем что-то печатать в планшетке.

— Ну, а ты, жди здесь. Чего тебя туда-сюда возить? Эй, кто-нибудь! Наденьте на него браслет! И давай, вали в коридор! — Крестник замахал рукой в сторону двери, как будто отгоняя назойливую муху.

К Силину подскочил кто-то из терочных служек и начал прикреплять ему на лодыжке электронный браслет контроля. Но как только замок крепления щелкнул, Силин услышал странный шум, раздавшийся где-то на улице перед Терочной Избой. Потом этот шум стал нарастать и явно приближаться. Крестник удивленно уставился в сторону двери, ведущей в коридор, ожидая каких-то разъяснений о причинах возникших шумовых эффектов, как вдруг дверь широко распахнулась, чуть не слетев с петель. В зал стремительно вошла группа людей в форме кумовства. Знаки различия указывали на такие чины, что побледневший Крестник посчитал за лучшее встать.

В след за вошедшей группой слегка вальяжной походкой вошел сам флагман-кум. Он еще издали приветственно помахал Силину, а потом, подойдя к нему протянул руку и поздоровавшись хлопнул ладонью левой руки по плечу. Силин не без удовольствия отметил крайнее изумление, появившееся на физиономии Крестника.

— Ну ты даешь! Как дела-то?

— Нормально, Дмитрий Алексеевич. Есть что доложить

— Это хорошо, это очень хорошо. Значит не зря мы полночи сюда добирались. А ну-ка быстро снять! — Флагман-кум указал Крестнику на браслет, надетый на Силина.

— Да, да, я сейчас! — Крестника охватил такой ужас, что он сам кинулся снимать браслет, что без наличия должной сноровки вышло несколько затянуто.

После того как браслет наконец удалось снять, флагман-кум сел на одно из кресел и жестом показал Силину сесть с ним рядом.

— Ну что рассказывай, как было дело, а то Соломоныч прямо полный шухер устроил, всех подорвал, пока не добился срочного выезда не успокоился. Все переживал, что в Тыкве жесткая шконка и тебя надо спасать.

— Шконка, кстати, была вполне сносная. — И Силин глазами показал, что в зале есть лишние уши, при которых о результатах расследования говорить нельзя.

Дмитрий Алексеевич этот знак сразу же понял: — Так, молодцы, и ты Крестник, ну-ка все выскочили отсюда. Мне надо пообщаться с Силиным, как говорится, тет-а-тет.

Выслушав краткий, но емкий доклад подчиненного о событиях последних суток и о предварительных результатах расследования, он задумчиво помолчал какое-то время, потом тихо, вполголоса произнес:

— У меня, конечно, была чуйка, что дело, прямо скажем, необычное, но не настолько же. Так, слушай сюда, — обратился он к Силину, — ты сейчас дуй к Соломонычу. Мои молодцы заберут из Тыквы чудотворца и еще кое-кого и привезут туда же. Я пока местным предъяву сделаю за все их добрые дела. И через пару часов ты мне все подробно изложишь.

Флагман-кум резко поднялся с кресла и пошел к выходу из зала.

III

Вернувшись в «нору», Силин кратко рассказал все Цезарю Соломоновичу, которого в большей степени интересовали последние указания флагман-кума. Он несколько раз переспросил, что тот конкретно сказал и не упустил ли Силин каких-то важных деталей. На информацию о художнике он отреагировал достаточно сухо, а историю о ночном происшествии слушать не стал вообще, сказав, что потом сам отсмотрит запись с видеокамер. На удивленный вопрос Силина, который никаких камер в подвале не видел, тот только усмехнулся и отделался каламбуром, что без камер даже в заурядной уездной Тыкве камер не бывает.

Закончив общение с Цезарем Соломоновичем, Силин попросил подать ему что-то перекусить в столовую и пошел принять душ.

Когда он вошел в столовую, он увидел кота, который не мигая смотрел на него всеми тремя глазами.

— Привет, Феликс.

— Добрый день, Александр. У вас была трудная ночь?

— Была. Ты откуда знаешь?

— Знаю. — Силину показалось, что кот пожал плечами. — Но день может быть не менее тяжелым.

— И что будет днем? — Силин собрался было есть, но отложил бутерброд и выжидательно посмотрел на кота.

— Я точно не знаю, но я вам рекомендую обязательно взять черный маркер и спецсредство, которое вы называете хлопушкой.

— Зачем?

— Я не знаю, — с какой-то тоской ответил кот. — Просто послушайте меня и все.

Следующие полтора часа прошли в какой-то ажиотажной суете. Пока Силин пытался составить рапорт с кратким описанием хода расследования, выявленными обстоятельствами и сделанными выводами, вокруг него металась куча народа, состоявшая, как из обитателей «норы», так и приехавших из столицы сотрудников кумовства. Внезапно суета стихла и весь народ таинственным образом куда-то испарился. В комнату, где он сидел, заглянул Цезарь Соломонович и позвал его в ситуационный зал. Выйдя в коридор, он увидел Пашку, который шел на встречу, поравнявшись он незаметно сунул Силину небольшой плоский футляр, который тот сразу же спрятал в карман и в знак благодарности улыбнулся Пашке уголками рта.

Войдя в ситуационный зал, Силин первым делом заметил, что все кресла были переставлены спиной к входной двери и боком к большому монитору. У стены, напротив входа стоял одинокий стул. В зале было достаточно людно, кроме флагман-кума и Цезаря Соломоновича толпилось еще несколько сотрудников кумовства, занятых разными делами. Вдруг раздался негромкий сигнал полученного сообщения. Дмитрий Алексеевич достал из кармана телефон, быстро прочитал сообщение, и тут же обратился к находившимся в помещении людям.

— Так, внимание, художника сюда, всем кроме Силина и Цезаря Соломоновича на выход. Селезнев, ты тоже останься. — Сказал он невысокому худощавому сотруднику кумовства в чине кума-командора.

Получив жестом приглашение садиться, все трое заняли места в зале. Через пару минут, Силин услышал, как дверь, которая была теперь за спиной, открылась и в нее кто-то вошел. Через мгновение в проходе между креслами и экраном прошел кумовской, который вел Савелия, держа его за предплечье. Художника усадили на стул, стоявший у стены, и конвоир сразу вышел из помещения.

— Так, Соломоныч, подключай связь, нас уже ждут. — Как показалось Силину, слегка нервно сказал флагман-кум.

Через несколько секунд на экране замелькали титры и вскоре появилось изображение пустого кабинета. Как только картинка стала четкой, флагман-кум обратился к Савелию.

— Савелий Игнатьев, в результате ваших преднамеренных действий был уничтожен сверхважный объект, что нанесло нашей стране серьезный ущерб. Вы это признаете?

— Да, признаю. — Спокойно и даже как-то равнодушно ответил художник.

— Мы знаем о мотивах ваших действий и сейчас это не обсуждаем. Также, как и все остальные случаи проявления ваших способностей. Главный вопрос — вернуть объект обратно в том же состоянии, как он был до исчезновения.

— Я не буду этого делать.

— Вам придется это сделать.

— Во-первых, я не уверен, что вообще это возможно, а во-вторых, нет гарантий, что его можно вернуть именно в том состоянии, в каком он был раньше. Эта сила проявляет себя очень непредсказуемо.

— Игнатьев, ты будешь рисовать комбинат до тех пор, пока не получится то, что надо. — В голосе флагман-кума прозвучал холодный металл.

— Я не буду его рисовать. — Тихо ответил Савелий, не глядя на сидящих перед ним людей, все таким же равнодушным голосом.

— У нас есть как минимум два аргумента, которые могут убедить тебя все-таки взяться за кисти. Селезнев, приведи задержанных.

Кум-командор мгновенно подскочил с кресла и моментально исчез за дверью. Через несколько мгновений в зал вошли двое, выглядевших вполне моложаво людей, в которых Силин тут же узнал родителей Игнатьева, — он видел их раньше на записи с камеры наблюдения. Следом за ними зашла молодая женщина с приятными чертами лица. Силину она была незнакома, он видел ее впервые и поэтому подумал, что скорей всего это сестра, о которой слышал от Савелия в подвале.

Селезнев резко дал команду вошедшим: «Стоять здесь» — и рукой показал место сбоку от кресел. Вошедшие покорно выполнили команду, явно не понимая, что происходит и почему они оказались в этом месте.

— Савва, что случилось? — С явной тревогой спросила молодая женщина.

— Оля, все нормально, не переживай. — С легкой улыбкой, пытаясь ее успокоить, ответил Савелий.

— Игнатьев, тебе достаточно этих аргументов? — В голосе флагман-кума прозвучала явная угроза.

— А если я все равно откажусь рисовать, что вы с ними сделаете?

— Мы будем вынуждены значительно ухудшить жизнь этих людей. Но в этом будешь виноват только ты.

— Подождите, что здесь все-таки происходит? — Отец Савелия вопросительно посмотрел на флагман-кума.

— Ваш сын нанес очень большой ущерб стране и сейчас мы пытаемся его убедить все вернуть в исходное положение. Причем, насколько я понимаю, это возможно и не требует от него особых напряжений. Может вы нам поможете? — Подчеркнуто вежливо, но жестко, ответил ему флагман-кум.

— Он уже взрослый человек и сам принимает все решения, не думаю, что мы должны его в чем-то убеждать.

— Жаль, очень жаль, что вы не хотите нам помочь. Но у вас будет время все-таки попытаться это сделать. И если понадобится, то времени будет очень много. Тем более в Тыкве время тянется долго, а, сидя в соседних клетках, у вас будет возможность обсудить сложившуюся ситуацию, и, может быть, тогда получится переубедить вашего сына?

— Какая Тыква, какие клетки? — В полном недоумении спросила мать художника.

— Какая Тыква? Худшая в стране. Мы ее подберем специально, а какие там клетки спросите у Савелия, он уже там побывал. Сейчас вы все вчетвером заедете в местную, пообщаетесь до утра, а если к утру не будет результата, то дальше условия вашего общения будут очень сильно ухудшаться. — Голос флагман-кума звучал притворно мягко и вкрадчиво. — Игнатьев, думай, тебе ровно минута, а потом всем семейством в путь-дорогу.

Савелий все это время сидел, опустив голову, на последних словах он пристально посмотрел на флагман-кума.

— Оставьте их в покое, они же ни в чем не виноваты.

— Если бы дело было в том, чтобы найти виновника и его наказать, я бы здесь сейчас не сидел и не тратил на тебя время. Вопрос в том, чтобы сделать все как было, и я тебе сразу говорю, пока ты не вернешь объект обратно, твоим близким будет плохо, причем у тебя на глазах. Поверь мне, это без вариантов. Как долго ты сможешь терпеть их страдания, вот в чем вопрос. Рано или поздно тебе придется согласиться на сотрудничество с нами, и может быть не только по комбинату. Так что минута тебе на раздумье, время пошло.

Силин понял, что через минуту он уже не сможет никак повлиять на происходящее и того, что хотел получить старый экстремист, будут добиваться кумовские. Внезапно он вспомнил пророчество об угрозе для всего мира, переданное через кота, и мгновенно почувствовал весь его подлинный смысл. Выбора больше не оставалось, нужно было действовать. Не вытаскивая из кармана, он открыл футлярчик и нащупал в нем хлопушку. Он тут же ее активировал и начал обратный отчет. Когда оставалось примерно секунд пять до вспышки, он кинул ее перед креслами, одним рывком подскочил к Савелию. Схватив его за голову так, чтобы закрыть ему уши, он прижал того к себе, пытаясь хоть как-то минимизировать для художника последствия хлопка.

Ослепительной молнией вспыхнула хлопушка, зал заволокло сизым дымом, от звука взрыва, который многократно усилился в закрытом помещении, нестерпимо звенело в ушах. Силин встряхнул Савву, чтобы вывести его из ошеломленного состояния, и пока тот приходил в себя, сунул ему в руку черный маркер, и не слыша собственного голоса, крикнул художнику прямо в ухо:

— На, рисуй!

Савелий ему что-то ответил, Силин его не расслышал, но по губам понял, что тот его спрашивал, что рисовать.

— Да что угодно, выход отсюда рисуй! Быстрее, у тебя очень мало времени! — Все так же, не слыша самого, себя кричал он Савелию в ухо.

Тот закачал головой, показывая рукой на Ольгу. Силин понял, что он не хочет уходить без нее.

— Рисуй давай, я ее сейчас приведу!

После этих слов Савелий повернулся к стенке и наконец-то начал рисовать на ней. Силин кинулся к тому месту, где стояла Ольга в состоянии полного оцепенения, с прижатыми к ушам ладонями. Он схватил ее в охапку, понимая, что вывести ее из ступора все равно не получится, и потащил к Савелию. Проходя мимо кресел, он увидел, что сидевшие в них стали уже постепенно приходить в себя.

— Давай быстрее! Они сейчас очухаются! — Силин ощутил, что он уже начинает себя слышать, а значит действительно эффект от хлопушки заканчивался.

В тот момент, когда он дотащил Ольгу к стене, Савелий уже закончил рисунок. Это была дверь, прямоугольный контур которой резко выделялся на фоне белой стены. Художник схватился за ставшую объемной ручку, которую нарисовал последней, и распахнул дверь. В зал ворвался свежий морской воздух, наполненный ароматами тропического побережья. Силин увидел ослепительно белый песок пляжа, невероятной прозрачности воду, цветом похожую на голубой топаз, затем он услышал шум прибоя и крики птиц. Вдруг, в открытую дверь влетела большая яркая бабочка с пурпурными крыльями и стала порхать над креслами. У Силина перехватило дыхание от восторга.

— Игнатьев, стоять! — Закричал пришедший в себя Селезнев.

— Сынок, уходи, уходи быстрей, не переживай за нас с мамой! — Крикнул Савелию отец, увидев, что тот не решается войти в распахнутую дверь, глядя в их сторону.

— Да иди ты уже. И дверь запри за собой! — Силин буквально выпихнул Савелия и Ольгу в дверной проем и захлопнул за ними дверь. Он отчетливо услышал, как щелкнул дверной замок.

Селезнев подскочил к двери и стал ломиться в нее, пытаясь открыть.

— Силин, ерш твою медь! Ты что наделал, идиот? — Флагман-кум, еще не вполне придя в себя, с трудом пытался встать с кресла.

— Выполнил ваше приказание, уважаемый брателло флагман-кум.

— Какое, на хрен, мое приказание? Я тебе приказывал отпустить чудотворца?! — Дмитрий Алексеевич сорвался на крик.

— Вы дали мне приказание при чрезвычайных обстоятельствах его ликвидировать, то есть прекратить его деятельность.

— Ну и какие сейчас были чрезвычайные обстоятельства?! — Флагман-кум наконец-то поднялся с кресла и подошел вплотную к Силину.

— Для защиты своих родных он мог нарисовать что угодно, что привело бы к непредсказуемым последствиям.

— Да какие на хрен последствия! Ты понимаешь, что ты сделал?!

— Дима, успокойся. — Внезапно раздался голос с монитора. Силин оглянулся на экран и увидел, что перед камерой сидит нахмуренный седой человек, в котором он узнал Отца родного.

— Олег, ну как? Мы же его упустили!

— Дима, и слава богу. Ты реально надеялся его заставить вернуть комбинат? А ты не думаешь, что вместо комбината он мог запросто нарисовать нам какой-нибудь звиздец?

Силин заметил, что флагман-кум после этого вопроса явно смутился.

— Заканчивайте все по-быстрому и назад. Дмитрий Алексеевич, вы и Силин послезавтра со всеми материалами дела ко мне на доклад. На сегодня все. — После этих слов экран погас.

— Блин, как в ушах звенит. — Флагман-кум погладил себя ладонью по голове и подошел к двери. Проведя рукой по косяку, он попытался нащупать какую-нибудь щель, затем подергал ручку, но дверь была плотно закрыта.

IV

Отъезд группы был назначен на восемь вечера, флагман-кум распорядился Силину выезжать вместе со всеми. Ему особо собирать было нечего, поэтому он потратил оставшееся время на подготовку различных отчетов и прочих документов, понимая, что потом начнется вынос мозга со стороны начальства и времени на спокойное составление документов уже не будет. Когда до назначенного выезда оставалось чуть больше получаса, он быстро собрался и решил попрощаться с Цезарем Соломоновичем.

Старик сидел в столовой в глубокой задумчивости. Он не сразу ответил на обращение Силина и тому пришлось во второй раз еще более громко его окликнуть.

— А, Михаил, извините, задумался. Когда сбывается то, чего очень долго ждал, вместо радости, начинаешь чувствовать пустоту. Несколько лет я хотел уйти и меня не отпускали. И вот, совершенно внезапно, этот светлый момент вдруг наступил.

— Вашу шарагу закрывают?

— Ну, как, говорят, что надо тут все подчистить, поконтролировать ситуацию какое-то время, но мы же понимаем, что дальше нас здесь держать смысла нет.

— Вы теперь куда? В столицу?

— Нет, тут останусь. Прикипел я как-то к этому городку. Уйду полностью в ресторанный бизнес — буду добросовестно отрабатывать свою легенду.

— Вы не могли бы ответить мне на один вопрос? — Силин решил сменить тему разговора, чтобы выяснить то, что его действительно интересовало.

— Да, конечно, задавайте.

— У вас в ситуационке висела фотография, вы ее убрали перед приездом флагман-кума. Там было четверо: вы, флагман-кум, отец родной, и некто неизвестный.

— Какая фотография? Не припомню, если честно.

Силин усмехнулся про себя — старик был очень плохим актером и совсем не умел притворяться. Он достал мобильник, быстро нашел нужный снимок и показал его Цезарю Соломоновичу: — Вот эта.

— Эта? Ну да, была такая. И что вас интересует? — Достаточно вяло и безразлично ответил старик, хотя Силин только что уличил его в лукавстве.

— Четвертый на фото, это тот экстремист, которого взяли на хлопушке?

— Вы все-таки очень проницательный человек. Ограничение социальных сетей и запрет на иишку для школьников явно пошли на пользу нашему обществу.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Старик помолчал несколько секунд, потом с явной неохотой сказал:

— Это Гриша Сидельников. Он был самым способным из моих студентов, человек нестандартного ума, идеалист высочайшего уровня, который искренне жаждал всеобщего блага... И вот то, что я увидел на записи из Тыквы, это просто какой-то позор...

— Почему на фото вы вместе?

— Потому что тогда мы вместе работали, но это долгий рассказ. И, боюсь, что времени у вас на него уже нет.

— А если очень коротко?

— Если очень коротко, это наша лаборатория в полном составе. Мы были первыми кто стал разрабатывать тему социальной инженерии, как метода эволюционного развития страны. Гриша был нашим креативным генератором, который выдал массу очень смелых идей. И вдруг случилось невероятное — нас заметили на очень высоком уровне. Как говорится, пришлось отвечать за базар, то есть внедрять наши теории в реальную жизнь. Но одно дело фонтанировать идеями, а совсем другое применять их на практике. И вот, после очередной, очень болезненной неудачи, Грише сорвало крышу. Он разругался с нами и ушел из группы, а к чему пришел, вы видели сами.

— Почему именно на вас сделали ставку?

— Сложно сказать, я думаю, просто повезло. Это было очень сложное время. Вряд ли вы сами помните, а в учебники истории это еще не попало. Тогда был самый разгар кризиса седьмого года паханата. Стало очевидно, что основных целей Большой бузы ее организаторам достигнуть не удалось, проблемы в обществе и экономике нарастали. И никто толком не понимал, что делать со всем этим. Началась свара в правящей верхушке, тем более, тогдашний Отец родной уже был сильно болен и ситуацию в полной мере не контролировал. Выбор, собственно говоря, был простой и очевидный: или все летит к чертям, или надо что-то делать.

— На чем вы разошлись с Сидельниковым?

— Вы же помните, главные лозунги Большой бузы? Долой продажных законников — крючкотворов, жить по понятиям, все по справедливости, и так далее. Но жизнь оказалась сложней лозунгов. Одной из главных проблем паханата стало обеспечение единого правоприменения и толкования основных понятий. Потому как отсутствие четких формулировок создавало неограниченные возможности для произвола. И нашей задачей стало как раз найти золотую середину между законотворческой казуистикой и произвольным толкованием понятий. Гриша в какой-то момент решил, что единственный выход — это все взорвать и снести, то есть организовать контрбузу, чтобы вместо понятий создать, по его мнению, более справедливый порядок, основанный на безграничной власти верховного правителя. Сама это идея была для нас категорически неприемлемой. К тому же, очередной переворот только привел бы к еще большим потрясениям и хаосу.

— Тогда он ушел на нелегальное положение и создал экстремистскую организацию?

— Совершенно верно. В целом, нам достаточно быстро удалось нейтрализовать основной костяк его сети, а вот он сам до последнего момента был неуловимым. Я даже подумать не мог, что он был так близко.

В это время из коридора донесся голос Селезнева: — Силин, через десять минут отъезжаем, давай уже на выход!

Силин пожал протянутую руку Цезаря Соломоновича.

— Спасибо за гостеприимство и за помощь.

Старик в ответ улыбнулся: — Не за что, приезжайте, всегда буду рад угостить вас хорошим вином.

— Надеюсь, в следующий раз без слабительного?

— Без, только вино и ничего больше.

В этот момент в углу что-то зашевелилось, и проснувшийся кот смачно потянулся и зевнул.

— Цезарь Соломонович, не успеваю, отвяжите кота, пожалуйста. Если он у вас останется, вы не против?

— Пусть живет, да и куда ему деваться?

— Васька, веди себя прилично! — Силин обратился к коту, который в этот момент занялся самовылизыванием. Кот вдруг дернулся, повернулся в сторону говорящего и открыл третий глаз.

— Феликс, прощай, вряд ли мы еще увидимся...

— Увидимся, — перебил Силина кот. — И довольно скоро, так что до встречи.

Силин вышел в коридор, проходя мимо двери в ситуационный зал, он не мог не заглянуть туда, где совсем недавно разыгралась драматическая сцена исхода Саввы в другое мировое пространство.

Перед стеной, на которой была нарисована дверь, стояли двое рабочих в пыльных комбинезонах. Один из них почесал в затылке:

— Ё—мое, вот как они это себе представляют?

Другой смачно сплюнул в сторону и хмуро добавил:

— А хрен его знает! Может лазерным резаком попробуем?

— Не потянет, стена слишком толстая.

— Ну а как ее тогда вырезать?

— Каком к верху, перфораторами будет высверливать по периметру. Ты — слева, а я — справа.

Они почти синхронно приступили к работе.

Через несколько часов кусок стены с нарисованной на нем дверью погрузили в закрытый грузовик и куда-то увезли.

Эпилог № 1

Силин сидел в отсеке, в котором, находясь за зеркальным стеклом, обычно наблюдают за допросом, те кому нет необходимости присутствовать на нем лично. После того, как он в хате Отца родного закончил доклад о результатах расследования, флагман-кум сказал ему сидеть здесь и ждать.

Не зная, чем себя занять во время томительного ожидания, Силин стал прокручивать в памяти все обстоятельства своего отчета перед высшими иерархами страны. Волнение, вызванное личным общением с Отцом родным, наконец ушло, и он начал по своей давней привычке анализировать все запомнившиеся детали этого события.

Судя по крайне ограниченному числу участников совещания, вопрос был строго конфиденциальным. Выслушав достаточно сжатое сообщение Силина, ему задали несколько уточняющих вопросов, при этом, Силину показалось, что, выясняя подробности, они как-то старательно обходили тот факт, что причиной исчезновения комбината стала трагедия, происшедшая в городе пятнадцать лет назад. Более того, ни само предприятие, ни коллизия с его пропажей вообще не интересовала участников обсуждения.

Спустя несколько минут полного молчания, после того как были заданы все вопросы, Отец родной задумчиво побарабанил пальцами по столу, за которым сидел, а потом обратился к присутствующим:

— Кто-то хочет высказаться по докладу?

— Валить надо было чудотворца. Тогда было бы как-то спокойней. — Очень тихо, едва слышно, сказал один из присутствующих участников совещания с совершенно неприметной внешностью, который Силину был абсолютно не знаком.

— Мы тебе что, мокрушники? За что валить? За то, что кота нарисовал? — Флагман-кум с легкой насмешкой ответил неприметному.

— Не за что, а для чего. Для того, чтобы наши заклятые друзья не воспользовались его талантами.

— Думаешь, такое возможно? — Отец родной внимательно посмотрел на говорящего.

— Олег Петрович, ты же понимаешь, главное, что такое, как оказалось, возможно в принципе. А то, что случилось один раз, всегда может повториться. Вопрос только как, когда и при каких обстоятельствах. Поэтому, когда наши заклятые друзья об этом узнают, именно когда, а не если, я подчеркиваю, они костьми лягут, чтобы разобраться, как это все можно использовать в своих целях. А в их цели, как известно, не входит счастье и процветание нашей Родины.

Олег Петрович встал из-за стола и начал в задумчивости ходить по кабинету.

— Ну ладно, завалили бы, и что это дало? Если, как ты говоришь, все может повториться, то дело не в самом художнике. Тогда получается, что очередным чудотворцем может быть кто угодно? — В разговор включился пахан Надзора.

— Это дало бы то, что мы сейчас не сидели бы тут и не ломали голову, где он и что делает. И когда нам ждать его очередной фокус себе на голову. — Неприметный стал явно распаляться.

— Иван, — обратился к неприметному Отец родной, — мы просто теряем время, обсуждая то, что уже нельзя изменить. Сейчас нам надо понять, что делать дальше. Либо достаточно просто контролировать, чтобы художник здесь не появлялся...

— Либо? — Перебил неприметный.

— Либо надо выяснить, как именно эта сила может еще проявляться и как ее нейтрализовать. Если ее носителем может оказаться кто угодно, вот тогда будет катастрофа. Так что ликвидация чудотворца, прямо скажу, нам не помогла бы абсолютно.

— Ну а что толку? Это нам и сейчас никак не помогает. Вот как до него теперь добраться?

— Сейчас пока никак. И что хорошо, не только нам. Плюс, у нас есть фора для глубокого изучения этого феномена. А заодно, время, чтобы успокоиться и решать проблему с холодной головой. — Отец родной, сказав это, немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил: — Силин, вы проделали работу исключительной важности в очень сжатые сроки. Решение оказать давление на художника, чтобы склонить к сотрудничеству, могло привести к непредсказуемому использованию им своих возможностей для защиты близких, а потому было ошибочным. Не меньшую угрозу могло принести его попадание под влияние третьих лиц, которые постарались бы его использовать в своих целях. Поэтому дать художнику уйти, как показывает анализ ситуации, было единственно правильным действием в той ситуации. Вы будете поощрены. Всем спасибо, Дмитрий Алексеевич, задержись на пару минут.

В этот момент его воспоминания были прерваны: в допросной загорелся яркий свет, а в отсек за стеклом быстро вошел флагман-кум. Он был очень сосредоточен. Мельком глянув на Силина, сказал вполголоса:

— Смотри внимательно. Это будет твое следующее дело.

В допросную ввели Григория Сидельникова. Конвоир снял с него наручники и посадил на деревянную табуретку перед пошарпанным казенным столом. В помещение вошел еще один конвоир, который вместо второй табуретки поставил стул с мягкой спинкой. Через несколько секунд в допросную вошел Отец родной. Он жестом приказал конвоирам выйти из помещения и сел напротив задержанного.

— Ну привет, Гриня, наконец-то мы свиделись.

— Привет, Олежа. И тебе Димон привет, наверняка ты тоже тут. — Сидельников повернулся в сторону проема в стене, закрытого непрозрачным с его стороны стеклом, и помахал рукой.

Силин, не поворачивая головы, глянул на флагман-кума. Тот сидел с абсолютно непроницаемым каменным лицом, но Силин все равно почувствовал, что у Дмитрия Алексеевича внутри все кипело от ярости.

— И чего ты добился за все эти годы?

— Как чего, вам спать спокойно не давал.

При этих словах Олег Петрович, как-то болезненно поморщился, но Сидельников не обратил внимания и с каким-то пошлым позерством продолжил: — И посеял семена будущего общества — общества торжества нового порядка, правильного порядка, настоящего! Как бы вы не старались, а все равно прорастут они со временем. И тогда вы увидите, кто из нас был прав!

— Гриня, во что ты превратился? Дешевый пафос, примитивное словоблудие... Вынужден тебя разочаровать — спали мы вполне спокойно. Не знаю, что ты там сеял, посмотрим, как будет вылазить. А тебя никогда не смущало, что концентрация всей власти в руках одного человека — это абсолютная тирания, которая в принципе не может обеспечить социальную справедливость?

— Это все ваши миндальные сопли. — Отмахнулся Сидельников. — Тирания, ну надо же, кто бы мог подумать? Ну, да тирания, и что? Это тирания порядка. Это идеальный порядок, потому что у него только один источник — воля верховного правителя! Никаких разночтений и двояких толкований — верховный правитель и искусственный интеллект, который им обучен. Единая система принятия решений по всей стране. И ни одна скотина со своими дурацкими идеями не в состоянии вмешаться и нарушить этот порядок. Потому что все они — это пыль в основании нового общества, они имеют право только подчиняться и выполнять.

— Отлично, только где здесь та самая высшая справедливость, которую ты так хотел установить?

— А типа, в ваших понятиях она есть? Справедливость в том, что людьми управляет исключительно искусственный интеллект. Система, которую нельзя подкупить или разжалобить, которая не будет в своих корыстных интересах под себя законы переписывать. Всегда объективная и беспристрастная, а потому справедливая.

— А верховный кому или чему будет подчиняться?

— Олежа, ну вот как до тебя все с трудом доходило, вот так все и осталось. Верховный правитель над системой, понимаешь, он сверху всего. — И Сидельников выразительно показал рукой куда-то вверх. — Он источник нового порядка, он ничем не ограничен, иначе это будет мешать его творческому созиданию.

— Понятно, то есть для всех людей — тупое подчинение, а ему безграничное наслаждение властью? Это и есть твоя высшая справедливость?

— Слушай, а у вас не так что ли? У вас же вообще тут полный беспредел расцвел. Все ваши крестники, да кумовья, что хотят то и творят!

— Бывает, не без этого. Но мы пытаемся систему выстроить, чтобы чем выше место в иерархии, тем больше ограничений и ответственности. Кому больше дано — с того и больше спросится. Это основа справедливости.

— Бред это все, вот ты, лично, ты чем-то ограничен? Только не ври мне.

— Я не могу сам давать распоряжения, а могу только отменять то, что решили другие.

— Ты все-таки дурак, Олежа! Какой смысл быть самым главным и не иметь возможности действовать так, как считаешь нужным? Ты же можешь не жить по понятиям!

— Не могу, Гриня. Потому что тогда это все теряет смысл. Если я живу не по понятиям, если я поступаю не по понятиям, тогда почему другие должны? Мне пришлось отказаться от семьи, потому что по понятиям Отец родной должен быть в равной степени отцом для всех. После того, как мы расстались, жена погибла в автокатастрофе, а сын вырос в приюте и до сих пор не знает, кто его отец.

— Господи, ну вот почему таким дуракам достается все! — Сидельников картинно заломал руки. — Иметь такие возможности и распускать сопли, что он от семьи отказался. Да я бы всех детей мира отдал бы за возможность доказать, что я, именно я, был прав, чтобы вы увидели всю свою ничтожность и глупость... — Сидельников вскочил с табуретки и начал истошно орать, размахивая руками. В какой-то момент Силину показалось, что еще немного и он бросится с кулаками на Олега Петровича. Отец родной, сохраняя внешнее спокойствие, нажал на кнопку, приделанную сбоку стола. В допросную тут же вбежали два охранника. Подчиняясь сделанному знаку, они заломали руки Сидельникову и вытащили орущего Гриню из помещения.

— Дима, бери Силина и оба зайдите сюда. — Глядя прямо в зеркальное стекло, словно он мог видеть сквозь него, Олег Петрович достаточно жестким голосом позвал флагман-кума.

Войдя в допросную, Силину показалось что Отец родной в большей степени расстроен чем разозлен.

— Да, это бесполезно, у него реально поехала крыша. — Олег Петрович, как-то растеряно посмотрел на флагман-кума.

— А я тебе говорил! Я этот бред в уездной Тыкве два часа слушал. Спекся наш Гриня. Так спекся, что его ни к чему серьезному и близко нельзя допускать. Поэтому все эти идеи Соломоныча как-то привлечь его к работе просто утопичны.

— Да, согласен. Жаль, и печально все это.

Отец родной помолчал какое-то время, потом поднявшись со стула, внимательно посмотрел на Силина и сказал:

— Силин, вы переводитесь из Надзора в личное распоряжение Дмитрия Алексеевича. Все поручения вы теперь будете получать от непосредственно от него.

— Силин, на сегодня свободен. Завтра у меня в девять утра. — Сказав это Дмитрий Алексеевич выразительно посмотрел в сторону входной двери.

Силин легким кивком головы попрощался с обоими и вышел в коридор.

Глядя Силину вслед, Олег Петрович с легким сомнением спросил у флагман-кума:

— Думаешь потянет?

— Конечно потянет. Мишка — молодец!

— Его зовут Александр.

Эпилог №2

Профессор шел по гулкому коридору университета в приподнятом настроении. Во-первых, он был доволен тем, что его лекция явно удалась. А, во-вторых, стремительно приближался вечер пятницы, а значит два дня на даче, в приятном окружении домочадцев и за любым занятием — игрой в настолки. Внезапно у него на пути появились двое неприметных мужчин в серых костюмах. От неожиданности профессор чуть не выронил портфель.

— Алексей Борисович? — спросил один из серых.

— Да, я, а в чем собственно дело?

— Мы не могли бы зайти в какую-нибудь пустую аудиторию? — Одновременно с вопросом, серый протянул профессору удостоверение в ярко-красной обложке.

— Да, конечно. — Профессор растеряно кивнул и подошел в ближайшей двери. Прислонив электронный ключ, он открыл аудиторию и убедившись, что в ней никого нет, он жестом пригласил войти серых субъектов.

Автоматически, по привычке, профессор сел за преподавательский стол. Один из серых встал возле двери, а второй пододвинул стул и сел напротив профессора.

— Алексей Борисович, все что я вам сейчас расскажу и покажу является строго конфиденциальной информацией, которая никуда не должна выйти.

После этих слов он достал из внутреннего кармана тонкий прямоугольник с металлическим отливом, провел по поверхности устройства большим пальцем и вывел на доску проекцию фотографии. На появившемся фото профессор увидел массивное приземистое здание кубической формы. Странным в этом изображении было то, что здание располагалось на склоне холма так, как будто его поставили словно коробку на неровную поверхность. То есть оно стояло под углом к линии горизонта, а не строго перпендикулярно.

— Что это? — Спросил профессор у серого.

— Это было обнаружено пять дней назад грибниками в одной достаточно отдаленной и малолюдной местности. Судя по всему, это какой-то промышленный объект. — Серый продолжил манипуляции с устройством и фотографии стали меняться.

— Людей внутри не было, но мы обнаружили технологическое оборудование неизвестного предназначения. Что объект производил пока выяснить не удалось.

Профессор, отвлекшись от просмотра фотографий, повернулся к собеседнику.

— А я чем могу вам помочь? Я весьма далек от промышленного производства, я математик. Вероятно, вам надо обратиться к каким-то специалистам в прикладных областях?

— Профессор, все кто нам нужен, уже задействованы. У нас к вам другой вопрос. — Серый приблизился к Алексею Борисовичу и понизил голос: — Вы нам нужны для того, чтобы разобраться, как объект здесь появился. По нашим сведениям, вы самый крупный специалист по параллельным мирам.

— Подождите, какие параллельные миры? Это же просто гипотеза, одна из многих.

— Считайте, что у вас появилась возможность ее доказать. Или опровергнуть, смотря что получится. — Серый улыбнулся профессору, как улыбаются взрослые детям, когда хотят показать, что тем все равно придется сделать то, что от них требуется.