Две жизни, три судьбы и зеркало

Глава 1.

Девочка была красивой. Очень красивой. Таких обычно даже по имени не называют. Всё больше куколкой или красотулькой. Круглое, со здоровым румянцем лицо, курносый нос с россыпью веснушек, бровки-домики, рыжие, словно вызолоченные летним солнцем волосы, пухлые губки и синие, как васильки в поле, глаза в обрамлении чёрных ресниц.

Вот только смотрели эти васильковые глаза как-то странно. Не было в них ни любопытства, ни интереса – ну, как же! Такое диво! Переодетая мужиком женщина на коне! С оружием! О таком только услышать можно, и то не детям, а взрослым в трактире по воскресеньям, когда Вашич Легенький – всем известный враль и сказочник - с дальнего хутора туда заявится. А чтобы здесь! В деревне! Во дворе!

Посмотреть на странную незнакомку, подъехавшую к первой избе, что находилась почти при дороге, сбежалась вся семья и не занятые работой соседи. Человек пятнадцать. Почти все дети. Из взрослых были только молодая женщина, высохшая, согнутая тяжкой работой старуха и пожилой мужик, хромающий на правую ногу. Столпившись, деревенские как по команде задрали головы и стали без стеснения рассматривать гостью, стараясь не пропустить ни одной мелочи, чтобы потом рассказать об этом своим родственникам и соседям.

Незнакомка нахмурилась. Внимание ей не нравилось, тем более такое пристальное, но что-либо сделать она была не в силах. Лошади требовался отдых, вода и, самое главное, кузнец. Подкова на правом переднем копыте держалась на одном честном слове, грозя отвалиться в любое время и доставить животному и его хозяйке немало хлопот.

- Я могу здесь остановиться?

Прозвучавший вопрос остался без ответа. Деревенские были слишком заняты разглядыванием странной гостьи.

- Кузнец в деревне есть?

Незнакомка немного повысила голос, чтобы хоть как-то быть услышанной. Помогло. Оторвавшись от невиданного доселе зрелища – надо же! Баба в мужском платье! – женщина, державшая за руку пятилетнюю девочку, вздрогнула, отступила на пару шагов и часто закивала.

- Есть. Есть. Найдётся.

Незнакомка перевела дух, подумала немного и не спеша покинула седло. Поправила на поясе скрытый в ножных кинжал. Было заметно, что она устала, но об отдыхе для себя гостья не просила. Для начала требовала отвести к кузнице.

- Хорошо, я провожу, - произнесла женщина.

Незнакомка благодарно кивнула и перевела взгляд на стоявшую рядом девочку. Улыбнулась. Да и как не улыбнуться! Настоящее маленькое чудо. Бывают же такие красивые! И захочешь мимо пройти – не получится. И это сейчас. А дальше? Прощай, мамкин покой, называется. Свахи весь порог обобьют! От женихов отбоя не будет!

- Красивая, - снова улыбнулась незнакомка.

- Красивая, - повторила женщина. – А толку…

Скупые слова упали булыжником. Тяжёлым. Неподъёмным. Незнакомка стрельнула глазами в сторону матери девочки, опустилась на корточки перед ребёнком, впилась взглядом в кукольное личико. Серые, почти выцветшие глаза, против васильковых. Внимательно, пристально, долго. Незнакомка снова нахмурилась, на этот раз куда сильнее, чем раньше. Спросила, не отрываясь от детских глаз-васильков:

- Давно она?

- Что? - голос женщины чуть дрогнул.

Незнакомка провела крепкой ладонью по рыжим волосам девочки, пригладила непослушные светлые пряди, проговорила негромко:

- Она ведь не родилась такой. Она такой стала. Когда? Как давно это случилось?

Вместо ответа женщина отвернулась и тупо уставилась в землю. Она вообще уже жалела о том, что вызвалась помогать странной незнакомке, неизвестно как оказавшейся в их деревне. Жалела, что позволила приблизиться к её ребёнку. За такими мыслями она не заметила, как та легонько коснулась её руки своей ладонью, а когда почувствовала, поняла, - отшатнулась. На круглом лице под голубой косынкой читались недоверие и испуг.

Выразительно кашлянул мужик. Прошамкала что-то не особенно приветливое старуха, прыснули в разные стороны дети. Словно повинуясь какому-то только им одним понятному сигналу, глазевшие на гостью деревенские ребятишки разбежались по своим домам и огородам. На всякий случай. Женщина в косынке уйти не успела. Помешала дочка. Девочка застыла столбиком и, не обращая внимания на попытки матери оттащить её в сторону, продолжала смотреть вперёд своими васильковыми глазами.

Ни на незнакомку, ни на мерно поводящую боками лошадь, ни на растущие неподалёку яблони, ни на светлое, пересыпанное небольшими облачками, небо. Девочка с красивым, кукольным лицом глядела вперёд, по одной линии, в одну, только ей известную, точку. Яркие глаза почти не моргали, отражая, как в зеркалах, людей, дома и деревья. И не только.

- Я могу помочь, - произнесла странная незнакомка.

Медленно, очень медленно женщина повернулась, посмотрела на гостью, словно видела её впервые. Странная какая-то. Приехала верхом, в мужской одежде, одна. С оружием. И ведь не молоденькая уже, чтобы так чудачить. И не из богатых: вон, плащ скоро на тряпки можно будет пускать – заплата на заплате. От холода не спасёт, от дождя не укроет. Да…

- Я помогу. Я знаю, как.

Опять послышался кашель. Мужик с больной ногой, который продолжал околачиваться неподалёку, словно предупреждал, чтобы женщина не глупила и не слушала, что ей говорит странная незнакомая баба. Древняя старуха молчала, но в её маленьких тусклых глазках читалось недоверие. Ездят тут всякие! Добро бы мимо, а то останавливаются, лезут в чужие дела.

Женщина стиснула в своей ладони руку девочки. Вздохнула тяжко.

- Хорошо, - наконец произнесла она. - Помогите. Помогите, пожалуйста.

Незнакомка кивнула, помолчала немного, подошла к лошади и потрепала животное по тёмной красивой шее.

- Сначала к кузнецу.

Мать девочки поправила голубую косынку, вздохнула, потому как знала наперёд, что вечером ей придётся ещё объясняться с мужем и старшими родственниками, подхватила на руки свою дочь и кивнула незнакомке:

- Идём. Здесь недалеко.

Не обманула. Кузница, практически скрытая от посторонних глаз раскидистыми деревьями, действительно находилась неподалёку, на другом конце деревеньки. За главного здесь был старый Мирич, три его сына только помогали, присматривались к отцовской работе. Могли, конечно, и сами работать, но вот только отец не дозволял, считал, что всем троим ещё рановато. Невысокие, кряжистые, словно лесные пни, Миричи практически жили в кузнице, не желая расставаться с любимым делом и кузнечным инструментом. «На свидание тоже с молотом, небось, ходят», - шутили про молодых Миричей деревенские. «А то! - не терялись кузнецы. – Ходим! Пригодится. Мало ли кому длинный язык перековать придётся!».

Не пустовала кузница и тогда, когда к ней пришли две женщины: своя, деревенская, с ребёнком и незнакомка. Последняя вела в поводу лошадь и выглядела так, что младший из братьев чуть не присел от удивления.

- Гляди-ка!

- Ничего себе! – чуть ли не в один голос проговорили старшие.

Хотели было ещё и присвистнуть, но не успели – схватились за вмиг зазвеневшие головы. Это старый Мирич щедрой рукой раздал своим рослым деткам подзатыльники. Чтобы впредь не забывали, как нужно себя вести.

- Да мы не…

- Цыть! – старый мастер окоротил попытки оправдаться, покачал седой головой, вышел навстречу гостям, чтобы узнать, что именно от него требуется, но не успел и рта раскрыть, как незнакомка быстро проговорила:

- Доброго дня и хорошей работы! Если такой нет, то я могу помочь, подкинуть немного.

Мирич не спеша перевёл взгляд на женщину с ребёнком, нахмурился недовольно, мол, тащишь сюда кого попало, от дел отвлекаешь.

- Да тут лошадь подковать, всего-то, - как-то виновато проговорила последняя и добавила неожиданно твёрдым голосом: - Очень надо. Прошу.

Старый Мирич прикусил язык. И вовремя. Потому что после услышанного от известной всем тихони Ружины «Очень надо» хотелось самому присвистнуть и ляпнуть что-нибудь вроде «Ничего себе!». Не ляпнул. Удержался. Только нахмурился ещё сильнее, чтобы не выдать удивление, подошёл к гнедой кобыле и проворчал:

- Надо… Всем надо. Ладно, что тут у тебя…

В деревню вернулись быстро. Старый Мирич своё дело действительно знал. Не успела незнакомка толком передохнуть под раскидистой липой, как кузнец подвёл к ней лошадь: «Забирай!». Незнакомка кивнула и протянула две монеты. Принимать обычную за такую работу плату Мирич не спешил. Скользнув по деньгам взглядом, старый мастер внимательно посмотрел на незнакомку, на ножны, прикусил длинный сивый ус.

- Мало? – спросила незнакомка.

- Не знаю, - честно признался Мирич и, глядя, как та потянулась было рукой к тощему дорожному кошелю, прибавил: - Не знаю, брать ТВОИ деньги или нет.

Услышав, как именно прозвучало слово «Твои», незнакомка вдруг помрачнела, резко вскинула голову, словно хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. Дёрнула краем рта, усмехнулась криво.

- Если заработал, то бери. А вот ОСТАВЛЯТЬ или нет – это уж сам решай.

Повернулась к женщине с ребёнком и зашагала обратным путём. Послушная гнедая лошадь тряхнула длинной гривой по-собачьи потрусила следом. Немного пришедшие в себя после отцовских подзатыльников молодые Миричи выглянули из кузницы, поглядели вслед, всё-таки присвистнули и тут же торопливо втянули головы в широкие плечи. Получать в очередной раз никому не хотелось. Впрочем, можно было и не опасаться. Старому кузнецу было не до слежки за поведением своих отпрысков. И не до воспитания. Вообще не до чего, потому как мысли были заняты другим.

Отец трёх сыновей, много повидавший на своём веку человек, Мирич задумчиво смотрел вслед незнакомке всё гадал, правильно ли он поступил, что согласился подковать её лошадь. Две монетки – плата за труд – раскалённым железом жгли широкую и грубую ладонь.

Васильковое море лениво плескалось, играло волнами, перекатывалось на отмели, тихо, словно нехотя, подбрасывало вверх светлые, голубоватого оттенка, брызги, уползало прочь – в даль, в глубину, в темноту. За горизонт. В неизвестность.

- Давно это с ней? – сидя на полу в небольшой, но добротно построенной избе, незнакомка на миг оторвалась от кукольного лица и повернулась к Ружине, хлопотавшей у печи.

Та поправила съехавшую набок голубую косынку, чуть заметно дёрнула плечами.

- Года два. Или чуть больше… Где-то так. До того всё было хорошо, росла моя девочка, росла. Бойкая, смышлёная. А уж говорливая какая! Щебетунья прямо. Ни я, ни муж, ни родичи ни нарадоваться не могли, ни нахвалиться. А потом…

- Что потом? – незнакомка вновь повернулась к девочке, застыла камнем; серые глаза замерли перед синими, глядят внимательно, пристально.

- А что потом, - Ружина тяжело, словно старуха, опустилась на лавку, уронила руки на стол, пригорюнилась. – Потом… Сглазили нашу девочку, сглазили нашу красавицу, в один день переменили нашу умницу. Замолчала Бажинка, замкнулась, закрылась. Живёт, как во сне. Даже не знаю, узнаёт она кого или нет.

Неторопливо зашуршали волны, подкатили к берегу, вспенились. И отхлынули – медленно, плавно, нехотя, словно жаль им было уходить, жаль оставлять привычный берег.

- Сглазили, говоришь? – процедила сквозь зубы незнакомка.

Большие ладони ласково коснулись Бажинкиного подбородка, чуть приподняли к окошку, к свету. Сидевшая на низкой, видимо, специально для неё сделанной лавке, девочка не сопротивлялась, послушно вскинула голову, застыла неподвижно, изредка хлопая длинными чёрными ресницами.

- Не я говорю. Люди. Кто только потом Бажинку не смотрел, кто только лечить не пробовал. Даже колдуна из города привозили. Не помогло.

- Не помогло…

- А ты? Ты поможешь? – Ружина кошкой метнулась к незнакомке, схватила её за плечо – повернуть к себе, убедиться, что не обманывает гостья, не насмехается над бедой, не потешается над несчастьем. Не получилось.

Не человеческим оказалось плечо – каменным. Не сладила Ружина с этим камнем, соскользнула рука, повисла плетью.

- Т-с-с-с…

И столько власти было в этом тихом звуке, что разом притихла Ружина, застыла на полу да так и осталась сидеть, боясь пошевелиться, боясь произнести хоть оно слово. А незнакомка всё смотрела в васильковые глаза – внимательно, пристально, серьёзно, долго.

- Т-с-с-с… Тише, тише, моя хорошая, тише, моя маленькая… Так, хорошо. Так… Не бойся. Я просто посмотрю и всё. Всё… Просто посмотрю…

Еле слышный голос постепенно перешёл в шёпот, но не умолк. Слова – простые, обычные, не похожие на заклинания или заговоры – текли ровным потоком, журчали лесной речкой, падали неторопливым водопадом на круглые коленки Бажинки, на низенькую лавочку, на дощатый пол, шелестели осенней листвой, кружили тихим ветром. Бажинка не двигалась. Ружина тоже. Боясь отвлечь незнакомку от её занятия, спугнуть неосторожным движением, молодая хозяйка только и могла, что сидеть на полу и слушать, как странная женщина что-то тихонько рассказывает её дочери. Хвалит. Просит о чём-то. И ещё смотрит.

Серые глаза против васильковых.

Один взгляд к другому.

Пристально.

Цепко.

Волны. Частые, мелкие, они неторопливо бежали навстречу, спешили к пологому берегу, шуршали камешками, отплёвывались светлой пеной. Волны хотели на берег. Не получалось. Потыкавшись в песок, они печально вздыхали и сплывали назад, обратно в свою мокрую стихию.

«Это море? Как в сказках? Как дедушка Вашич рассказывал?».

«Для тебя море, детка. Играй».

Незнакомка вздрогнула. Голос, который донёсся до неё, был незнакомым. Это не Ружина. Женщина не стала оборачиваться, она и без того знала, что мать Бажинки до сих пор молча сидит на полу, как и она сама. Сидит и боится.

- Так, Бажинка, хорошо. Что было дальше, ты мне покажешь? Покажешь мне море? То самое? Я никогда не видела море. Слышала только, что это вода… Много воды. Я просто посмотрю и всё, хорошо? Ты не бойся, просто посмотрю…

Плеск. Сначала тихий, не громче волн, шуршащих у берега, он постепенно становился всё отчётливее. Всё чётче. Понятней. Мерный, ленивый плеск. Шлёп, шлёп, шлёп… Колесо? В море? Бажинка, ты играешь? Да? Шлёп-шлёп-шлёп… А можно я тоже буду играть? Ты примешь меня в свою игру? Да? Только сначала покажи, где мы будем играть, хорошо? Так, дальше, дальше…

«А это корабль? Настоящий?».

«Пусть будет корабль, детка. Большой такой корабль. Волшебный».

«А можно мне туда? На корабль?».

«Нет, детка. Не сейчас. Посиди здесь немного, подожди меня».

«А ты?».

«Я скоро, детка. Очень скоро».

Шлёп-шлёп-шлёп… Корабль – огромный, деревянный – хочет уплыть, но не может, поэтому стоит на месте, шлёпает о воду огромным колесом, злится на волны. Они могут плыть, а он – нет. А жаль. Тогда было бы на что посмотреть, было бы что рассказать дома маме. Она поверит. Отец – нет, а она точно поверит. И соседская Вихря поверит. И брат её, хоть он и сопливый. И Варек из хутора. И хромой Сопишка. Хотя нет, Сопишке не расскажу – он давеча в меня яблоком кинул. Гнилым. Причём мимо.

- Мы уже играем, Бажинка? Да? А во что? Ты мне покажешь, как правильно играть? Да… Хорошо…

Волны в очередной раз добрались до берега, рассыпались мелкими барашками, прошуршали по песку, по мелким камешкам. Схлынули. Обратно, к колесу, к кораблю, который всё не может уплыть. А если подтолкнуть? Может, и поплывёт, только вот это ж в воду надо лезть. А боязно.

Маленькая ладошка потянулась к волне, коснулась прозрачной верхушки. Ой, мамочки, холодно как! Теперь понятно, почему корабль не плывёт. Он тоже боится холода. Как и я. Интересно, а бабушка боится? Придёт, спрошу. Вот только когда она придёт. Всегда так. Оставит меня, а сама пропадает.

И зачем меня только сюда отправили? Не хочу гостить. Не хочу играть. Море холодное, корабль не плывёт, бабушки нет. Скучно. Играть не с кем. Сопишка – тот хоть яблоком кинул. Гнилым. А тут…

Шлёп-шлёп-шлёп… Шр-р-р-р-р… ШЛЁП!!!

Ой! Последний звук был не таким. Так корабли не шлёпают. Так волны не шуршат. Так рыбы не плавают. Интересно, а бабушка ЭТО слышала? Да где она есть, бабушка? Почему не идёт назад? Я уже не хочу играть! Надоело! Я хочу домой! К маме!

- Ба-а-бу-у-ушка-а!!!

Васильковые глаза наполнились слезами, крик, грозящий перейти в рёв, готов был перекрыть и плеск колеса, и шум воды. Не вышло. У самого берега из воды появилось нечто бледное, длинное, скользкое. Отсвечивающие зелёной мутью глаза беспокойно метнулись по берегу, по стоящей там красивой, похожей на куколку, девочке, моргнули недоуменно раз, другой…

Над волнами, которые то и дело пытались забраться на заросший хвощом берег, раздался пронзительный детский крик.

- Бажинка! Детка! Что с тобой? Да что же… Бажинка!!!

Куколка заходилась криком: громким, пронзительным, впору бежать из-под крыши на улицу, а то и ещё дальше.

- Бажина! Бажинка! Деточка моя! – Ружина хваталась то за свою голову, то за маленькие, крепко сжатые кулачки дочери, совершенно не зная, что делать. – Бажина!!! Да что с ней?

Последний вопрос Ружина прокричала в сторону незнакомки. Та была уже у двери, заворачивалась в свой латаный плащ, скользила невидящим взглядом по стенам, по нехитрой, но добротной домашней утвари.

- Что с ней?!

- Что, что… Кричит, - пожала плечами женщина в дорожной одежде.

И, глядя на застывшее в недоумении лицо Ружены, пояснила:

- Кричит твоя Бажинка. Давно ли она это делала в последний раз? Вспомни… Заодно вспомни и то, в какой стороне находится мельница-колесуха? Та самая, рядом с которой твоя дочка гуляла в последний раз.

- Мельница? - Ничего не понимающие глаза Ружины округлились, застыли на незнакомке, заморгали, захлопали. – Мельница? Какая мельница?

- ТА САМАЯ, - голос женщины у двери стал жёстким.

Ружина непонимающе замотала головой, но потом задумалась, да так, что даже не заметила, что её Бажинка уже не кричит, а, сидя на низкой скамейке, с интересом переводит взгляд с неё на незнакомую гостью, нетерпеливо топтавшуюся у двери.

- Мельница… Два года…

И вдруг, словно очнувшись, зачастила, затараторила на всю избу:

- В Лесинцах! Лесинцевская мельница! Как это я, что это я… я же сама оттуда… Родители у меня там жили раньше, сейчас вот только тётка осталась. Очень хорошая. А уж Бажинку как любит! Даже у себя как-то оставляла. Погостить.

- Два года назад?

Ружина кивнула – раз, другой. Хотела было и третий, но вдруг остановилась, застыла на половине движения и медленно, словно это её давалось с трудом, повернулась к дочери.

- Два… года… назад…

Слова давались с трудом, застревали в горле, душили, мешали говорить. Да иначе и быть не могло. Потому как только что до Ружины наконец-то дошло, что её куколка, её радость, её Бажинка не буравит невидящим взглядом стену, не таращится в одну точку, а с любопытством глядит по сторонам. Если бы это произошло немного раньше, то Ружина, не помня себя от радости, кинулась бы обнимать, тискать своё ненаглядное чадушко. Сейчас же было не до этого. Что-то мешало. Что именно, Ружина не понимала, но чувствовала – это «что-то» нехорошее, липкое, мрачное.

- Лесинцы, говоришь? В какой стороне? – незнакомка одной ногой уже шагнула за порог, и сейчас нетерпеливо барабанила пальцами по тёмным доскам двери.

- Направо от развилки. Что за селом, - Ружина наконец поднялась с пола, поправила съехавшую набок голубую косынку, спросила: - А зачем? Ты же уже помогла. Погляди на Бажинку.

Незнакомка качнула головой. По спине хлестнули волосы, небрежно стянутые в хвост. Длинный такой, тонкий. С проседью.

- Ещё нет. Не до конца.

- А когда же…

Незнакомка не дала договорить. Метнулась на улицу, вскочила в седло, сгребла ладонью поводья и только тогда ответила:

- Когда вернусь. Тогда.

Ладная, выносливая лошадь легко взяла с места, словно только и ждала, когда её хозяйка наконец-то выйдет из дома, чтобы помчаться по своим делам. Высохшая под палящим летним солнцем дорога звонко отозвалась, повлекла за собой, заторопила. Вот уже и нет лошади, не видно. Унеслась вместе со своей странной хозяйкой, умчалась навстречу ветру. Одна пыль осталась, оседает тусклой кисеей на подорожники, на потерявшие свои белые шапки одуванчики. Да на всё. Даже на детвору, которая с опозданием сбежалась на звук копыт. На женщину в голубой косынке.

Женщине пыли досталось больше всех: она дольше других стояла у дороги, глядя в сторону, куда ускакала незнакомка. Наверное, стояла бы и дольше, если бы не девочка. Рыжеволосая, красивая, словно кукла, какие делают только в городе и то – только на продажу во время осенней ярмарки - она бойко подошла к женщине и, уцепившись за её передник, потянула в другую сторону. Почувствовав это, женщина невольно вздрогнула, но не от испуга, а, скорее, от неожиданности, наклонилась к девочке, внимательно всмотрелась в хорошенькое лицо.

В васильковых, обрамлённых дивными чёрными ресницами глазах под буйными кудрями плескались синие волны.

Глава 2.

Дорога крутилась раненой змеёй, петляла подстреленным зайцем, загибалась собачьим хвостом. По-другому и не скажешь. Конечно, можно было придумать и другие сравнения, можно было задуматься и над тем, что же именно побудило людей проторить себе столь непрямой путь, но только не сейчас. «Потом, на досуге, от нечего делать», - кивнула себе незнакомка и направила лошадь к небольшому холму, с которого, если верить словам Ружины, до Лесинцев рукой подать. Гнедая тряхнула длинной, не видавшей никогда ножниц, гривой и легко вынесла всадницу на вершину холма.

Оттуда действительно открывался вид на Лесинцы – небольшой хутор, расположенный в лощине. С трёх сторон Лесинцы были окружены садом, с четвёртой высился лес, перед которым тускло блестела лента реки. Место было красивое, причём настолько, что незнакомка невольно придержала лошадь, чтобы как следует его разглядеть, полюбоваться игрушечными постройками, утопающими в зелёной листве. Вдоволь насмотревшись, всадница перевела взгляд на дорогу и, моментально забыв о всём прекрасном, выругалась громким шёпотом.

И было отчего. Дорога к хутору, красовавшемуся в долине, делала пять огромных загогулин непонятного назначения. Ни ям, ни рытвин, ни камней, ни каких-либо других препятствий рядом не наблюдалось.

- Странные люди – странные дороги, - пробормотала всадница со вздохом, окинула расстояние до Лесинцев, ещё раз выругалась и направила лошадь к хутору.

Прямиком.

У ворот пришлось остановиться, потому как они, эти ворота, были заперты. Наглухо и, судя по всему, давно. Следов, которые бы вели к ним или со двора, не наблюдалось. Всадница с удивлением покрутила головой. Вблизи хутор уже не казался таким уж красивым. Ничего игрушечного не было и в помине. Обычные постройки – крепкие и надёжные. Даже чересчур крепкие. Такие не то, что незнакомых людей отвадят – разбойников три раза заставят хорошо подумать, а стоит ли сюда соваться. Прямо не хутор, а крепость. Сторожевая.

- А почему нет? – пробормотала всадница; сработала давняя привычка разговаривать сама с собой – других собеседников, как правило, рядом не наблюдалось, - Почему нет? Место хорошее, богатое. И глухое. Всего надо остерегаться. Случить что – на помощь звать некого, - и почти без перехода, только повысив голос, крикнула: - Эй, хозяева! Есть кто?

Ответом была тишина. Женщина удивлённо вскинула брови. Вот этого-то как раз быть не должно. Богатый хутор нужно охранять. Собаками. Огромными, злющими, чтобы непрошенные гости уже от одного их хриплого лая спешили куда подальше. Неужели здесь не так?

- Хозяева! Э-гей!

Ни звука.

Нет, звуки, конечно, были, только вот не те, какие следовало. Щебетали птицы, шумели листья на деревьях, басовито жужжали пчёлы, едва различимо доносилось журчание реки. И всё. Хутор, закрытый от посторонних глаз высоким забором и крепкими воротами, безмолвствовал. Не мычали, требуя хозяйского внимания, коровы, не блеяли, напрашиваясь на выпас, овцы с козами, не повизгивали в мечтах о болтушке, свиньи. Куриного кудахтанья – и того не было слышно. Но самым интересным было то, что хутор не казался заброшенным.

Всадница чуть склонила голову набок, прислушалась – к хутору, к месту, к себе. Точно. Жизнь здесь, в Лесинцах, шла, только вот… «Давай, Бажинка, помогай, твоя очередь. Как там ты показывала… Синие волны у берега? Корабль? Хорошо. Сейчас мы посмотрим, что там за корабль».

Мельница располагалась совсем рядом. Высилась у плотины, шлёпала о тёмную воду большим колесом, поскрипывала тихонько. «Сама с собой говорит, не иначе, - подумала всадница и невольно усмехнулась, - Прямо как я. Больше ведь и поговорить не с кем».

Наскоро осмотревшись, женщина спрыгнула с лошади и пустила её на небольшой лужок, хлопнула легонько по гладкому, блестящему на солнце, боку, провела ладонью по нежной, бархатистой коже у ноздрей и лёгким, пружинистым шагом поспешила к пруду. Скользнув ещё раз взглядом по берегу, всадница направилась к огромной коряге, которая, судя по сгнившему стволу, валялась здесь уже давно, скинула плащ, бросила его на землю и, притаившись за огромными кривулями, когда-то служившими для коряги корнями, принялась ждать.

Волны. Частые, мелкие, они неторопливо бежали навстречу, спешили к пологому берегу, шуршали камешками, отплёвывались светлой пеной. Волны хотели на берег. Не получалось. Потыкавшись в песок, они печально вздыхали и сплывали назад, обратно в свою мокрую стихию... Шлёп-шлёп-шлёп… Корабль – огромный, деревянный – хочет уплыть, но не может, поэтому стоит на месте, шлёпает о воду огромным колесом, злится на волны. Они могут плыть, а он – нет. А жаль…

Жаль… Женщина сцепила ладони, до хруста распрямила сильные длинные пальцы. Жаль. Чего уж на самом деле жаль, так этого того, что нельзя просто так выйти на берег, скинуть одежду и, стиснув зубы, шагнуть в холодные волны, чтобы уже через несколько секунд с воплем выскочить обратно и, судорожно глотая тёплый воздух, обсыхать под разом посвежевшим ветерком. Обсыхать и наслаждаться тем, как капли воды стекают по коже, смывая дорожную пыль, усталость, воспоминания, вопросы… Всё…

«Не сейчас. Не время». Женщина нахмурилась и резко мотнула головой, пытаясь прогнать ненужные мысли. Не вышло. Сидевшие, как и она сама, в засаде, прятавшиеся, до поры, до времени, мысли вышли из своего укрытия, проявились, закружились вихрем, заставляя обратить на себя внимание, подумать, прожить, вспомнить. Тем более, что вспоминать было легко. Тогда точно так же светило солнце, точно так же дул лёгкий ветерок, шумела листва.

Светило солнце, дул лёгкий ветерок, шумела листва, по небу плыли лёгкие, белые, как молочные пенки, облачка. Хорошо! А будет ещё лучше. Вот отпустит мамка гулять, можно будет наконец-то сгонять на речку! А там! Ух!!! Голенастая девочка на миг зажмурилась, представляя себе, как она с разбегу врежется в прозрачную воду, поднимет целую гору брызг, распугает гусей, уток и головастиков и будет плескаться в своё удовольствие. Долго. Очень долго. Пока, посиневшие от холода зубы не начнут отбивать частую дробь, а кожа не покроется мелкими смешными пупырышками. А потом можно будет поваляться на берегу. Тоже долго. Пока не надоест или пока к реке, разыскивая неизвестно куда запропастившееся чадо, не прибежит всё та же мамка.

- Данка! Хватит ворон считать! Марш к бабе Гонне за закваской, а то наша совсем пропала.

- Ну, мам!

- Не нукай! Кому велено. Ступай!

Пруд, брызги, заполошно орущие утки и пупырышки на коже лопнули, как мыльный пузырь над корытом, в котором мамка стирает бельё. Настроение сразу испортилось. Да и как же может быть иначе, если речь идёт о бабе Гонне. Идти к ней… Это же такая скукотища, такое наказание, что и придумать нельзя. Лучше весь день полы в избе скрести, чем её терпеть. Девочка наморщила нос, с которого слезала обгоревшая на солнце кожа (пятый раз уже!), и, понурив голову, медленно двинулась в сторону избы бабы Гонны. За закваской.

- Поздороваться не забудь! И, как поделится закваской, поклониться! Поняла?

- Угу…

- И спасибо сказать! А то я тебя знаю. Опять забудешь. Наказание…

«Наказание» проворчало под нос ещё одно «угу» и потащилось дальше, досадуя на то, что день, который мог бы быть таким замечательным, испортился в один миг. За закваской! Как же. Да баба Гонна ни в жизнь не отдаст ничего, не заставив переделать кучу дел по хозяйству. То ей в огороде помочь надо, то воды наносить, то двор подмести, то ещё что. Найдёт, чем занять. А вот чтобы угостить – так нет. Забудет, хоть и родная бабушка. Или на внучка своего любимого свалит, мол, Михаль всё слопал. Или скажет, что только одному Михалю и осталось. На один зуб. Ему ж расти надо. Маленький. Тринадцатый год пошёл, а он у неё всё маленький. Рожа – за день не обойдёшь, а она его всё грудным считает, лакомые кусочки подкидывает. А вот ей, Горданке, - ни-ни. «Беги домой, у мамки вкуснее». Тьфу, пропасть!

Девочка сплюнула в дорожную пыль и нахмурилась. Из хорошего день окончательно стал гадким. Настолько, что, отмени мать свою просьбу, и то – лучше не станет, не исправит его ни свободное время, ни купание, ни разрешение обнести кустик поспевающей красной смородины. «Убежать, что ли?» - серые глаза тоскливо посмотрели в сторону дома бабы Гонны, а грязный палец поскрёб лоскуток висевшей на правом крыле носа кожицы.

Мысль о бегстве была неплохой, но с одним большим недостатком. Такой проступок грозил поркой, а также тем, что в ближайшую неделю придётся насовсем распрощаться с мечтой о купании.

- Эх! – девочка с досадой стукнула кулаком о кулак и решительно – терпеть, так терпеть, ничего не поделаешь – зашагала по материному поручению.

- Горданка! – вдруг донеслось от обочины.

Девочка обернулась. Из придорожных лопухов торчала смуглая рожица с весёлыми светлыми глазами, конопатым носом и щербатой, словно битый горшок, улыбкой.

- Горданка, ты куда?

Девочка немного сбавила шагу, скривилась, словно от зелёной ягоды.

- К бабке послали.

- А как же речка?

- А никак. Иначе выдерут.

- А-а-а-а…

- Бэ-э-э. Отстань, Видань, и без тебя тошно.

Конопатый нос обиженно засопел. Потом зашуршали лопухи, и из придорожных зарослей показался уже сам Видань: залатанные штаны, рубаха навырост, заплатки на рукавах. За поясом торчал кнут.

- Никак с пастбища удрал? – серые глаза девочки сверкнули восторгом.

- Ага, - кивнул Видань, вытирая нос застиранным рукавом. – В дальнем саду крыжовник поспел, так что мы с пацанами решили ненадолго туда наведаться. Ну, а вечером, как коров пригоним, - на речку. Айда?

Девочка мечтательно зажмурилась. Вариант набить карманы краденым крыжовником и умотать к реке ей нравился, но мысль о неизбежном – попробуй вернись без закваски – наказании заставила с этим вариантом распрощаться. К тому же была и ещё одна причина.

- Я бы тоже, но… Высекут ведь. И дома сидеть заставят, так что сегодня без меня, - сообщила она и, немного помолчав, добавила, - А, может, ты бы тоже не ходил, а? Дальний сад – это ж Обышкова земля. А у них все собаки злые, что твои волки. Порвут ведь.

Видань презрительно отмахнулся.

- Подумаешь, собаки! Я что, бегать разучился? Или через заборы перескакивать? Не догонят! К тому же Обышки своих собак только на ночь спускают. Днём они все на цепи.

- Кто? Обышки?

- Собаки! – прыснул Витань.

- А-а… Ну ладно. Иди. Смотри не облопайся. А то на забор не залезешь.

Вместо ответа Видань только кивнул и пропал, скрылся в зелёных зарослях. Девочка вздохнула и продолжила свой путь, пыля по сухой дороге. На уме была теперь не только речка, но и крыжовник… Она представила себе большие, сладкие, налитые солнцем и соком ягоды крыжовника, сглотнула слюну, которая моментально наполнила рот, и ещё раз печально вздохнула. Ну разве это хорошо? Разве это справедливо? Одним – вкусноты полные карманы, другим – жадная бабка, которая даже огурца со своего огорода никогда не сорвёт для своей внучки. Эх…

«Ладно, что толку ныть-то. Принесу закваску, а там можно и на речку. А если баба Гонна попробует чем задержать, я ей так помогу, что впредь заречётся просить», - девочка прищурила серые глаза и весело фыркнула, представив себе, как вся работа, которую бабка припасает специально для неё, Данки, достанется толстому Михалю.

- Ой, внученька!

Девочка и не заметила, как ноги привели её к нужной избе. Баба Гонна – видная и крепкая женщина, к которой слово «бабушка» подходило точно так же, как к козе лошадиные подковы, стояла на крыльце и, улыбаясь, то и дело встряхивала руками.

- Ой, радость-то, радость. Вот уж спасибо твоей матушке, вот уж уважила, прислала деточку к бабушке – подсобить да помочь. А то ж бабушка на старости всего и не успевает. Не носят уже ноги, не гнутся руки, спина, что твой кол… Годы – они такие!

- Угу, - кивнула девочка и, перебивая бабушкино причитание, произнесла громко, отчётливо: - За закваской я. Мамка говорила.

- Говорила… - баба Гонна сбилась с привычного причитания, но только на миг; втянув в себя широкой грудью побольше воздуха, она, вместо того, чтобы предложить внучке с дороги хотя бы кружку молока, продолжила жаловаться на старческие немощи.

- А кости-то, кости как крутит. Особенно к дождю или снегу. Так и ломит, так и ломит, сил нет терпеть. А уж делать что – и-и-и-и… совсем не получается. Вот и приходится ждать, что придёт внученька, поможет по хозяйству, подсуетится, подсобит бабушке. Хотя бы, вот, грядки прополоть. А то совсем заросли. Без догляду-то…

Бодренько соскочив с крыльца, баба Гонна направилась к огороду, на радостях, видимо, совершенно забыв и о старческих немощах, и о ногах, которые совсем не носят. Внучка понуро зашагала следом. Чутьё, а также опыт, которого она набралась во время вот таких вот походов к бабушке, подсказывали ей, что вырваться отсюда ей удастся не скоро.

В этот раз баба Гонна предоставила своей внучке латку земли, на которой сорняки глушили молодую репу. Окинув взглядом грядку, девочка закусила губу, опустилась на корточки и с отвращением вытащила из чернозёма пару самых больших сорняков. Дальше этого работа не пошла. Посидев над грядкой ещё немного, девочка бессильно зарычала и подняла глаза к небу. Там по-прежнему плыли облака, но они уже не были похожи на молочные пенки. Как назло, они все теперь напоминали кусты – большие, раскидистые, на ветках которых наверняка росли сладкие ягоды крыжовника. «То-то Видань облопается, - с завистью подумала девочка. – Облопается, а потом будет всем рассказывать, какой он смелый и ловкий. Оно-то, конечно, так, но это только когда меня рядом нет. Что ни говори, а по заборам лазать у меня получается лучше. И плаваю я быстрее. И на коне сижу ровно, а не трясусь, как курица на шесте».

Девочка задумчиво извлекла из земли ещё один сорняк, повертела им по сторонам и вдруг застыла. На душе вдруг стало не спокойно. Тяжело. Душно. Невидимая рука неожиданно сдавила всё внутри. Девочка испуганно вскочила, хотела вдохнуть – не вышло. Попыталась позвать бабу Гонну – из горла вышел только слабый стон. Резкая боль рванула шею, полоснула по плечу, достала ключицу. Ничего не соображая, насмерть перепуганная девочка схватилась обеими руками за горло, метнулась в сторону, к избе и неожиданно остановилась.

Застыла.

Прислушалась.

Боли не было. Девочка осторожно, еле касаясь, провела руками по горлу, по плечам. На всякий случай тронула пальцами лицо. Всё было в порядке. Только что сжимавшая рёбра невидимая сила ушла, исчезла, оставив после себя только страх и непонятное, тревожное чувство, словно что-то произошло. Что-то случилось. Знать бы только, что.

- И как работка-то? Идёт? Ну, оно понятно, что идёт. У молодых всё идёт, всё горит да спорится. Не то, что у нас, старых… Годы к земле гнут, работать, как следует, не дают. Да и поясница. Так и ломит, так и ломит…

Неизвестно когда появившаяся на огороде баба Гонна подошла к внучке, чтобы поблагодарить – конечно, только на словах - за помощь, но, увидев сорняки в целости и сохранности, недовольно поджала губы и недоуменно уставилась на девочку. Что, мол, это значит?

- Я… я пойду, - тихо, почти шёпотом проговорила та.

- А как же помочь? Бабушка уже старенькая, бабушка сама не справится, - баба Гонна спрятала недовольство за плаксивыми морщинами, затрясла, замахала руками.

- Не-не… мне надо, я не могу… пойду я…

Осторожно, чтобы не разбудить недавнюю непонятную боль, девочка начала пятиться, то и дело спотыкаясь о грядки и вминая в землю зелёные пёрышки лука, репу. Чуть не упала. Развернулась и медленно, словно длинные ноги разом утратили всю резвость, зашагала прочь – на улицу. Сделала ещё пару шагов и вдруг рванула с места.

- Ах так? – баба Гонна хотела было как следует, во весь голос, возмутиться, но в последний момент передумала.

Замолчала и внимательно поглядела вслед внучке.

- А-а… а как же закваска?

Сильный, зычный голос неожиданно дрогнул. В крепких ногах поселилась странная дрожь, по спине, которая до сих пор не поддавалась годам, скользнул холодок. Стало страшно. Не понимая, откуда взялось это чувство, баба Гонна беспомощно оглядела свой огород, плетень с надетыми на палки битыми горшками, молоденькие, только в прошлом году пересаженные из лесу деревца калины. Оглядела и, вместо того, чтобы продолжить наводить здесь порядок вместо внучки, вдруг без сил опустилась прямо на землю.

Видань тоже был на земле. Только не сидел. Лежал, уткнувшись лицом в зелёную мураву рядом с речкой.

- Видань!!!

Девочка рухнула рядом. От быстрого бега бешено стучало сердце, саднило пересохшее от горячего воздуха и крика горло, свежими царапинами отзывались колени, но она не обращала на всё это никакого внимания.

- Видань!!!

Не зная, что делать, девочка схватилась за мальчишеские плечи, за латаную рубаху и принялась тормошить, что есть силы. Не помогло. Вцепилась ещё раз. Перевернула и застыла от ужаса.

Кровь. Целая лужа крови. И рана. Жуткая, страшная. Плечо, горло…

Охнув, девочка на миг зажмурилась, прянула назад – не видеть, не знать, не… Открыть глаза заставил стон – слабый, едва различимый.

- Видань? Ну как же ты? Как же так? Как же?..

Забыв о недавнем страхе перед жутким зрелищем, девочка бросилась вперёд, снова схватила лежавшего мальчишку за плечи, толкнула легонько.

- Ну, зачем? Зачем тебе надо было лезть в этот сад? Я же говорила, что там собаки! Я же тебе говорила… А ты?

Дальше говорить не получилось. Слёзы, которые до этого сидели глубоко внутри, разом хлынули наружу, потекли по щекам, по облупленному – уже в пятый раз! – носу, закапали с подбородка. На траву, на стёсанные колени, на лежащего в крови Виданя.

- Н-н-н…

Из разорванного горла послышался тихий звук, похожий на мычание. На левой руке судорожно дрогнули пальцы, попытались примять сочную мураву. Дрогнули и застыли.

- Видань?

Заплаканная, разом лишившаяся сил от страшного зрелища и быстрого бега, девочка склонилась над мальчишкой, приблизилась к его лицу, из загорелого ставшего бледным, сероватым.

- Что, Видань… Что?

- Н-н-ет… Н-н-е…

Закрытые до этого глаза Виданя медленно распахнулись. Застыли синими колодцами. Вместо воды – боль и страдание. И что-то ещё. Девочка смахнула с лица солёные ручейки, сопя, втянула в себя воздух и, не понимая, зачем она это делает, заглянула в эти колодцы. Застыла. Серые глаза против синих. И вдруг закричала, закрыла лицо грязными руками. Не видеть, не знать, не…

Сбежались к реке люди. Девочка почувствовала, как кто-то оттащил её в сторону, увидела, как засуетились, забегали у лежавшего на земле Виданя, запричитали, заохали. Были, конечно, и разговоры. Кто-то рассказывал, как со стороны дальнего сада послышался крик, да такой, что не откликнуться, не прибежать на помощь было нельзя. Что были и ещё звуки… То ли вой, то ли рёв – не разобрать.

- Жуткое дело, - прозвучало рядом.

Сидевшая на земле девочка замотала головой, пытаясь выгнать прочь увиденное в синих глазах товарища. Не получалось.

- Жуткое, жуткое, - повторил кто-то и добавил громче, чтобы слышали толкавшиеся здесь же ребятишки: - А всё из-за баловства. Вот, к чему привести может. То-то…

Девочка сцепила длинные пальцы, зачем-то подняла глаза вверх. Ничего. На небе не было ничего особенного. Точно так же, как и утром, по светло-синему полю плыли облака, светило солнце, дул лёгкий, пахнущий лугом и речной свежестью, ветер. Вот только радости не было. Был страх. Была боль. Тревога. И что-то ещё. Вот только что именно – этого девочка, которая по-прежнему сидела на земле, понять так и не могла.

- Всё, всё, всё. Хватит. Так дело не пойдёт. Всё, - прошептали нараспев обветренные губы.

Прошептали и сомкнулись. Сжались недовольно тонкой ниткой. Сообразив, что разговаривает сама с собой, да ещё вслух, притаившаяся за корягой женщина поспешно прикусила язык. Досадливо нахмурились выгоревшие на солнце, некогда тёмные, брови.

Женщина осторожно пошевелилась, покосилась в сторону, где за деревьями паслась её лошадь. Тихо. Там всё спокойно. Здесь, у воды, тоже. Только шуршат мелкие волны, мерно поскрипывает колесо, бьёт о воду. Шлёп-шлёп-шлёп… Поспать бы. Под такую песню хорошо… Действительно, что стоит отойти в сторонку, выбрать место получше да посуше, вытянуться на траве, закрыть глаза и хоть ненадолго спокойно – без забот - вздремнуть.

Женщина мечтательно закрыла глаза. Всего на один миг, даже меньше.

ШЛЁП!

Всё. Женщины больше не было. За корягой, чьи кривые ветви-корни, тянулись к воде, сидела стальная пружина – сильная, стремительная. Серые глаза внимательно скользили по воде – от колесухи до берега.

Звук… Это не мельница. И не колесо. И не рыбина, которая от нечего делать решила вдруг стукнуть хвостом.

Шлёп-шлёп-шлёп… Огромное, чуть ли не до крыши колесо, продолжало мерно крутиться, лениво погружались в холодную воду лопасти, не спеша показывались, перекатывались, не спеша ползли наверх.

ШЛЁП…

Вот оно. Опять. Точно. Почти у самой мельницы.

«Ну, конечно. Где же ещё?», - незнакомка даже усмехнулась и быстро прикинув расстояние от места, где она находилась до противоположного берега, рядом с которым и слышался необычный звук, рванула с места.

Долго бежать не пришлось – запруда была небольшой. Искать место для того, чтобы спрятаться, - тоже. Незнакомка притаилась за колесухой, ещё раз внимательно всё осмотрела. Приметив оставленные – да не абы как, а тщательно сложенные, укрытые от возможных посторонних глаз - на берегу вещи, криво усмехнулась и принялась ждать.

Плеск. Сначала тихий, не громче волн, шуршащих у берега, он постепенно становился всё отчётливее. Всё чётче. Понятней. Мерный, ленивый плеск. Шлёп, шлёп, шлёп… Колесо? В море? Бажинка, ты играешь? Да? Или уже нет? Тогда кто же? Кто примет в игру? Ты знаешь, Бажинка? Скажи…

ШЛЁП!

Почти у самого берега. Близко, близко. Вот уже видно, как темнеет вода, несёт что-то длинное к берегу.

Привычным движением незнакомка коснулась тёмных, перевитых красной кожей, ножен. Блеснуло широкое лезвие – мрачно, тускло. Не веселее блестели и глаза женщины, прикованные к кусочку земли у воды.

Так, ещё немного, ещё…

Снова послышался плеск. Чавкнула под тяжестью глина…

Длинные, сильные пальцы слились с рукоятью. Теперь ждать. Ещё рано.

Что-то большое, тяжёлое шлёпнулось у самой воды, завозилось, заёрзало, то ли пытаясь забраться на берег, то ли снова сплыть в водную прохладу.

Рано. Ждать!

Возня у воды наконец-то прекратилась. Чавкающий звук сменился натужным сопением. Что бы там ни было, оно сделало выбор в пользу берега и пыталось утвердиться на суше. Получалось плохо.

Ждать!

Ш-ш-ррррр… Влажная глина сменилась землёй и песком, но то, что только было в воде упрямо продолжало двигаться вперёд, как раз туда, где были сложены вещи. Аккуратно. Стопочкой. Чтобы не помялись.

Последняя мысль невольно вызвала усмешку. Нехорошую. Кривую.

Пора!

Метнувшись из-за угла мельницы, незнакомка бешеной кошкой бросилась вперёд, к самой воде. Мелькнуло лезвие, рассекло со свистом воздух и что есть силы ушло во влажную землю, прочертило длинную борозду, застыло в воздухе. И не только оно одно.

Прямо перед тусклой сталью замерло на месте странное существо. Длинное, скользкое, оно напоминало огромного, раскормленного угря. Только с руками. И головой. Человечьей. С волосами – длинными, седыми, косматыми. Тусклые, отсвечивающие, как и всё тело, зелёной мутью, глаза смотрели испуганно. Тревожно шевелился безгубый рот, пускал пузыри – белые, скользкие.

Незнакомка окинула взглядом то, что недавно плескалось в холодной воде. Скривилась, но отворачиваться не стала. Сказала только:

- Зачем было ребёнка пугать? А, бабушка? Нехорошо.

Глава 3.

- Да, нехорошо. Нехорошо вышло…

Полноватая, небольшого росточка пожилая женщина печально покачала головой. По плечам рассыпались влажные – после купания – седые волосы. Незнакомка присмотрелась внимательнее. Седина была странной. Необычной. С прозеленью – тяжёлой, мутной. Впрочем, как и глаза. Даже после того, как речница, изменившись, вернулась к человеческому облику.

Вспомнив, как происходило это возвращение, незнакомка брезгливо поморщилась. Б-р-р… Неприятная картина. Не страшная, не жуткая. Именно неприятная. Увидел бы кто со стороны – или в обморок грохнулся, или неделю на еду смотреть бы не смог. Особенно на рыбу. «Я теперь точно не смогу. И не только неделю – гораздо больше», - вздохнула про себя незнакомка и мрачно засопела. Справедливо приняв последнее на свой счёт, речница сникла, боязливо втянула мокрую голову в плечи. Бледные, давно не видевшие загара руки, принялись теребить край вышитого фартука.

- Честно слово, я не хотела. Я очень люблю Бажинку. Не ребёнок, а чудо. Смышлёная, говорливая… У меня-то детей нет. Всю жизнь мечтала, а никак. Не случилось. А вот племяннице моей повезло.

- А не должно было повезти?

Речница не ответила.

- Не должно?

Пожилая женщина печально вздохнула и уставилась в сторону – туда, где под лопастями плескались, разбрасывая в сторону белые колючие брызги, холодная вода. Незнакомка опять засопела. На этот раз с угрозой. Чтобы речница не надумала искать спасения в привычной для неё стихии.

Но та и не думала отступать. Во-первых, до воды было далеко. Незнакомка заставила отойти подальше от пруда и от мельницы. Во-вторых, нож, который эта странная женщина до сих пор держала в руке, внушал речнице такой страх, что от этого немели и без того слабые, с каждым годом всё больше отвыкавшие от земли, ноги. В-третьих, хотелось поговорить. О Бажинке, которая замолчала на долгие годы по её вине, о племяннице, которую хотелось бы повидать, вообще о людях.

- Не знаю.

Незнакомка немного подалась вперёд, спросила тихо:

- Ружина – она что… Тоже?

Речница, только недавно беззаботно плескавшаяся в пруду под мерный плеск колеса и шорох мелких волн, вяло махнула рукой в сторону воды.

- Всё может быть. Не знаю. Не могу сказать точно. У нас в роду все по женской линии были речницы. Все, кроме моей сестры. Она ушла с каким-то первым встречным подальше от Лесинцев. Родила. Дочку. А я осталась. Не хотелось мне покидать это место. Пруд. Мельницу. Да и дом… Думала, пройдёт время, найдётся хороший человек, хозяином здесь станет, поддержит меня, детей наших. Не случилось. Не знаю уж, почему. Может, сестра дурную славу пустила, может ещё что, да только с годами пусто стало здесь. Одиноко. Только и было радости, что в воде нырять.

Говорившая печально улыбнулась.

- А потом, когда сестра померла, сюда племянница с мужем приехала. Погостить, навестить меня. Родня ж таки. Хорошая она, Ружина. Простая. Добрая. К себе звала… Несколько раз приезжала потом. С Бажинкой. Не девчушка, а золото. Бабушкой меня назвала, привязалась. А уж как я к ней! Не передать. В общем, не утерпела я, умолила оставить здесь девочку – погостить, пожить на приволье хоть немного. А оно вон, как вышло. Нехорошо…

- Нехорошо – нарочно?

Серые глаза пристально смотрели на речницу. Внимательно смотрели, с прищуром.

- Да какое там! Не было у меня и мысли о том, чтобы нарочно. Гуляли мы здесь. Жарко было, душно, вот и потянуло меня к воде – искупаться, освежиться немного, поплавать. Кто ж мог знать, что Бажинка испугается чего-то и меня звать начнёт?

Речница замолчала ненадолго, поёрзала. После водяной воли сидеть ей на траве было неудобно.

- Показалась? – хрипловатый голос незнакомки вернул пожилую женщину к рассказу.

- Показалась, - донеслось в ответ. – Да и как было не показаться, если ребёнок зовёт? Вынырнула. Я же не знала, что оно всё так закончится.

Из небольшой рощицы, которая располагалась на другом берегу, донеслось негромкое ржание. Речница вздрогнула и поглядела на незнакомку. В глазах, даже на суше отливающих бледной зеленцой, застыл испуг.

- Это моя лошадь, - кивнула женщина с ножом. – Меня зовёт. Скучает, наверное. Назад просится. Надоело ей здесь. Впрочем, как и мне.

Сидевшая напротив речницы незнакомка легко вскочила на ноги, усмехнулась криво:

- Хорошо рассказываешь. Душевно. Хоть слезу роняй. Большую, крупную. Вот только не получается, потому как врёшь ты всё. От начала до конца.

Речница резко вскинула седую голову, хотела было сказать что-то, но замолчала. Передумала.

- Не знаю, как ты смогла уговорить Ружину оставить ребёнка. Что наговорила ей, её мужу. Не знаю. Честно. Хотелось бы мне знать, но ты всей правды не расскажешь. А жаль. Я бы послушала. И не только про Бажинку, которую ты наверняка речницей сделать надумала, но и про тех людей, которых ты обманом оставляла здесь, на хуторе. Хозяйство ведь большое, кому-то нужно же работать? Оставляла, а потом, когда речь заходила об оплате, топила. Кажется, так принято у вас, у речниц? Или нет?

Пожилая полноватая женщина не ответила. С самого начала, как только незнакомка начала говорить, она опустила голову и так осталась сидеть – поникшая, печальная, безучастная ко всему, что слышала от странной женщины с тусклым ножом в руке.

- Что застыла? Так было дело? – повысила голос незнакомка.

Речница не шевелилась.

- Э-эй!

Ни звука, ни движения. Женщина-речница вела себя странно. Не ревела, не оправдывалась, не возмущалась словами неизвестно откуда приехавшей сюда, к мельнице, незнакомки, не пыталась вскочить и гордо уйти домой. Просто сидела и молчала. Долго, очень долго. Так долго, что незнакомка потеряла терпение и сделала шаг навстречу.

- Да что с тобой?

Резкий сильный удар снизу отбросил незнакомку на спину. Женщина, которая только что сидела без движения, метнулась вперёд и сбила незваную гостью с ног. Да и женщина ли? Пожилой пухленькой хозяйки хутора больше не было, вместо неё над незнакомкой высилась речница – большая, скользкая, сильная. Широкий, без чешуи, хвост поддерживал длинное тело, крепкие руки целили в горло, безгубый рот расплылся в ухмылке, показал мелкие, в несколько рядов, зубы. Один бросок – и всё. Бродившая за деревьями лошадь навсегда останется без своей хозяйки. Один бросок…

Длинное, как у гигантского угря, тело мелькнуло в воздухе. Вперёд, к лежавшей на земле незнакомке. Метнулось и гулко грянулось об землю. Незваной гостьи уже не было. Мгновенно оправившись от первого удара, она перекатилась, взвилась вверх и обрушилась на речницу всем телом. Ещё раз сверкнул тусклой сталью нож, ещё раз отразился в зеленоватых глазах речницы. И вдруг всё стихло. Замолчали птицы, исчезли, затаились насекомые. Только плескалась вода да ветер лениво шевелил листву в старых ивах, совершенно не обращая внимание на то, что только что произошло внизу, на земле.

Всадница с трудом стояла на месте. Дрожали, пережив дикое напряжение, колени, бешено стучало сердце, враз пересохшее горло пыталось пропустить хоть немного воздуха. Тошнило. Только от одной мысли о том, что ещё немного, и скользкие противные руки могли бы утащить её на дно, хотелось вывернуться наизнанку.

- Дрянь… Ты смотри, какая дрянь, а…

Речница не ответила. Да и не могла она уже говорить. Сильный удар и тусклая, тёмная до черноты, сталь оборвали её жизни – и ту, которой она жила на своём хуторе, и ту, которую проживала, плескаясь в чистой прохладной воде здесь, у мельницы. Лесинцы осиротели.

- Вот же…

Женщина провела ладонью по лбу, вытерла выступивший пот, смела прилипшие к коже пряди волос, сплюнула на землю – туда, где лежало тело речницы. Задумалась. По-хорошему, нужно было заглянуть на хутор, проверить дом, сарай, амбары. Мало ли что там. Но… Одна мысль о том, что по всем этим постройкам прохаживалось ЭТО, пускай будучи человеком, заставляла кривиться от отвращения.

- Нет уж. С меня хватит.

Она мотнула головой, прогоняя пережитое – чтобы не напоминало о себе хотя бы на время обратной дороги и встречи с Бажинкой, привычным движением проверила, хорошо ли сидит в своём кожаном жилище нож, и отправилась за плащом. Солнце по-прежнему пекло, одежда привычно отдавала пылью, мелкие волны манили к себе, шуршали у берега, отфыркивались, тихонько трогали берег, качали травинки, вот только купаться больше не хотелось. Совсем.

Женщина негромко свистнула. Почти сразу же раздался топоток, и на берег выбежала гнедая. Всхрапнула, дёрнула головой, прянула играючи в сторону, но потом сразу же вернулась, сунулась мордой под руку.

- Молодец, молодец. Умница.

Сильная ладонь пробежала по бархатистой коже, взлохматила гриву у ушей, смахнула сидевшую у лилового глаза большую муху и замерла. Что-то было не так. Женщина прислушалась. Что-то изменилось, вот только что – этого сразу сказать было нельзя. Незнакомка застыла на месте, пытаясь разобрать, что же её насторожило. Ветер, листва, птицы, стрекозы с мухами, мельница…

Мельница!

Незнакомка резко обернулась и посмотрела в сторону постройки. Мельница была на месте, высилась над водой, отражалась в зыбком зеркале, бросала тень на росшую у берега траву. Вот только колесо… Колесо больше не двигалось. Не шлёпали о воду лопасти, не поднимали белёсые брызги.

Мельница затихла.

- Вот же…

Не договорила. Легко вскочив в седло, она направила лошадь обратной дорогой, стараясь не думать о произошедшем. И не оглядываться. Потом, всё потом. Но на повороте, когда дорога делала свою первую бессмысленную кривулю, всё-таки не выдержала и обернулась.

Ничего не изменилось. Мельница, враз из весёлой постройки ставшая мрачной и унылой, молчала, не обращая внимания ни на пышные, то и дело шелестящие листвой деревья, ни на яркое, весело светившее солнце, ни на всадницу, изменившую привычную жизнь этого места.

- Дрянь… Вот же дрянь какая, чего удумала!

Лошадь вопросительно повела ушами, покосилась на свою хозяйку. Та продолжила возмущаться. Вслух. Слова – почти что одни и те же – лились нескончаемым потоком. Монотонные, короткие, злые. По-другому не получалось. Всадница попыталась было замолчать. Стало ещё хуже. Перед глазами стазу же появилась хозяйка Лесинцев, какой она выходила из воды после купания, какой кинулась на неё, чтобы лишить жизни. «А всё-таки интересно, что она хотела? Придушить? Утащить под воду?», - подумалось вдруг.

Женщина замотала головой, приказывая себе переключиться на что-нибудь другое. Более приятное. Интересное. Красивое в конце концов.

«Вот хотя бы небо. Штука постоянная, вечная, а гляди ты – оно всякий раз разное. Каждый день. Каждый час. А облака? Не то, что одинаковых, даже похожих не сыщешь. Как ни старайся. А ведь когда-то не верила. Часами смотрела вверх, пытаясь найти одинаковые облака. На спор. Долго, правда, не получалось, потому что они начинали напоминать про еду. Облака-пенки, облака-каша, облака, похожие на кусты. И на каждой ветке ягоды. Много ягод. Спелых, сочных. О таких никто в деревне и не мечтал».

В деревне… Женщина невольно отпустила поводья. Мысль о ягодах опять вернула её назад. Далеко назад. Сразу же отозвалась память, всколыхнула прошлое, подсунула картинку – век бы не видеть.

- Ничего себе!

И без того немаленькие глаза девочки с обгоревшим на солнце носом и сбитыми коленками стали ещё больше. Заморгали часто, испуганно. Да и как не испугаться, когда перед тобой лежит пластом лучший друг в шрамах - один другого больше, в ранах - одна другой страшнее!

- Больно?

Видань не ответил. Вздохнул только – тоненько, с присвистом – и закусил бледную губу. Девочка закивала.

- Знамо дело, больно. Меня в прошлом году наша собака цапнула. Вскользь. Играючи. Да и то больно. А уж здесь…

Ответа не последовало. Видань не обращал на гостью никакого внимания. Лежал тихонько под старым лоскутным одеялом – маленький, худой. В чём только душа держится. И ещё раны эти страшные. Плечо, горло. Хоть и под повязками, а всё равно видно.

Девочка опять часто-часто заморгала, провела пальцем под своим облупившимся (уже в пятый раз) носом и беспокойно заёрзала на лавке, пытаясь сообразить, о чём можно рассказать. Больше недели она рвалась увидеть Виданя, представляла, как поведает ему обо всём, что произошло в деревне, и вот на тебе. Все слова вылетели из головы. Порхнули врассыпную. Исчезли.

- А-а… Ну это…

Вот же. Говорить не получается. Не слова, а сплошное спотыкание, прямо как у рябой Хорушки. Но с той-то всё понятно, она заика настоящая, с рождения, а вот здесь-то чего? Девочка нахмурила брови, собираясь с мыслями. Посопела немного, подумала, подумала и наконец-то вспомнила, что хотела рассказать.

- А Обышков-то поругали.

Товарищ по играм и налётам на чужие огороды по-прежнему молчал, но девочке почему-то показалось, что молчит он в этот раз как-то не так. По-особенному молчит. Словно ждёт, что же дальше последует.

- Я и говорю – поругали этих Обышков. Обоих. Староста к ним ходил. Да не один, чуть ли не десяток мужиков к их воротам привёл. Так что никуда не делись. Вышли. Не удалось отсидеться за забором. Ну, мужики и давай их костерить, мол, почто детей калечите? Из-за горсти ягод цепными собаками чуть не насмерть травить! Где такое видано! Ух, и кричали! Так кричали, что и подходить близко не надо было, всё с соседней улицы слышно.

Девочка немного помолчала, соображая, признаваться, что соседней улицей она не успокоилась и незаметно пробралась почти к самому дому братьев Обышков или не надо. Решила, что не стоит. Лишнее это. Да и что там пробираться? Залезай в лопухи и крадись потихоньку. Делов-то…

- Они, Обышки эти, сначала отпирались, а потом спорить начали. Нечего, говорят, по нашим садам шнырять. А коли сунулся кто – пусть на себя пеняет. Собаки на то и собаки, чтобы хозяйское добро от чужих охранять, а если какая и цапнет, то поделом. Сказали так, развернулись и… Видань?

С лавки послышался стон. Тихий, горький.

Девочка подскочила на месте, бросилась к укутанному одеялом другу, наклонилась над лавкой. Видань плакал. Без слёз. Страшно, молча. За неделю ставшее бледным лицо было перекошено болью, из-под закушенной нижней губы выступила капелька крови. Выросла, сверкнула тускло и поползла вниз. Медленно, неохотно.

- Н-н-не…

От увиденного девочка даже не сообразила, что Видань уже не молчит. Бледные, жуткого синюшного цвета губы пытаются сказать, несмотря на боль вытолкнуть из себя что-то очень важное.

- Что, Видань, что?

- Н-не… не с-с-с…

По худому телу парнишки пробежала судорога. Дрогнуло лоскутное одеяло, потемнели, набрякли, от выступившей крови повязки. Но девочка этого не видела. Всё её внимание было приковано к лицу лежавшего на лавке Виданя, весь слух – к тому, что он пытался сказать. То же самое он пытался сказать тогда, у реки, перед тем, как она заглянула ему в глаза. Заглянула и от страха сразу же забыла, что там было, в этих глазах. Боль? Ужас? Что-то ещё?

- Н-не с-собаки.

Коленки сразу стали мягкими. Тряпичными, как куклы, которые бабки мастерят всем деревенским ребятишкам. Еле передвигаясь на непослушных ногах, девочка приблизилась к лавке и осторожно, словно опасаясь чего-то, наклонилась над Виданем. Одна рука – у одеяла, другая – на вылинявшей латаной рубахе. Как раз против бешено застучавшего сердца.

- Что? Что ты сказал?

- Не собаки!

- Не собаки? А кто тогда? Скажи! Сможешь?

Молчание.

- Ну? Не собаки?

Нет ответа.

- Кто? Кто тебя так? Видань!!!

Голос дал трещину, захлебнулся слезами, затих, но девочка не успокоилась. Сама не зная зачем, она, как и тогда, в ТОТ ДЕНЬ, у реки, застыла над неподвижно лежащим товарищем - у самого лица.

Долго. Очень долго. Серые глаза против синих. Слёзы против боли. Вопрос против ответа. Только какого?

Сначала ничего не было. Только глаза: два синих колодца, в которых плещется боль – сильная, цепкая. Унять бы, да только как? Неделю… да какое там! Дней десять от Виданя не отходили ни мать, ни Пужачиха – известная на все четыре ближайших деревни знахарка и повитуха. Всё боль отгоняли, промывали отварами страшные раны, с того света вытаскивали. С последним еле справились, а вот боль победить, разговорить не сумели. «Рано ещё, - покивала седой головой Пужачиха, развела сухонькими руками, покряхтела. – Слишком мало времени прошло. Да и раны-то какие – страсть. Никогда ещё таких не видела. А ещё испуг мешает, не даёт жизни в полную силу, боль множит». «Испуг?», - удивилась мать Виданя, уставилась на старую знахарку заплаканными глазами. Только вот ответа не дождалась. Ничего не сказала Пужачиха, отмахнулась только и занялась своим делом – отварами да мазями для пострадавшего.

Ничего. Синь. Тёмная, тревожная. Чужая. Смотрит чужой гостьей, не хочет уйти, вернуть привычный озорной взгляд под белёсыми бровями. Клубится плотным туманом, словно хочет что-то закрыть, спрятать от посторонних глаз.

Спрятать? Девочка наморщила смуглый лоб, нахмурилась, вцепилась взглядом в синие колодцы что есть силы. Сурово, пристально, долго.

Серые глаза против синих.

Вопрос против ответа.

Долго.

Тёмно-синий туман дрогнул. Дрогнул, заметался, разорвался на клочья старой тряпкой, рассыпался, а за ним… За ним был дальний сад. Большой, красивый, ухоженный. В начале сада, у самого дома, росли сливы. Маленькие, тонкие, они ломились от плодов – красных, сочных, с тонкой кожицей и жёлтой медовой мякотью. За сливами начинались ровные ряды яблонь, вишен, груш. Последних было больше всего. Грушами хозяева засадили почти всю землю, видимо, они более всего приходились им по вкусу. А у самого забора – крепкого, высокого, чтобы ничья любопытная голова не повернулась в сторону сада – рос крыжовник. И какой! Все деревенские мальчишки, которым никакие заборы никогда не служили преградой, облизывались, вспоминая большие зеленоватые, с едва различимыми полосками, ягоды.

Про вкус не говорили. Никто из ребятни ещё не пробирался в сад братьев Обышков, никто не набивал карманы созревшим крыжовником, потому как боялись. И хозяев – двоих мрачных, нелюдимых братьев Обышков, и их собак – четырёх огромных лохмачей, от одного только вида которых сердце уже уходило в пятки. Откуда Обышки привезли таких собак, в деревне не знали. Нелюдимые братья не соизволили поделиться такой новостью с соседями. Зато сообщили другую. О том, что специально обученные псы порвут любого, кто сунет нос в их сад. В клочья.

Вот и не рисковала ребятня, хоть и хотелось отведать наливного яблочка или полакомиться медовой, иначе и не скажешь, сливой. Ходили мимо, облизывались, мечтали про себя и вслух, но и только. Пока самому бедовому из мальчишек – Виданю – не взбрело в голову похвастать перед остальными, что он непременно отведает крыжовника из обышковского сада, да ещё и других угостит.

Угостил… На свою голову.

Последняя мысль была лишней. Девочка досадливо тряхнула головой, прогоняя совершенно ненужное замечание, и заново вцепилась взглядом в глаза беспомощного Виданя. Дальний сад, который только что был как на ладони, чуть померк, исчез за тёмной туманной синью.

- Ах, чтоб тебя…

Девочка выругала себя за то, что отвлеклась и позволила туману испортить чёткую картинку, но сразу же замолчала. Не сейчас. Не время. Собравшись, она вновь заставила синюю дымку исчезнуть и не мешать.

Сад. Всё тот же дальний сад. Только вот кусты крыжовника стали гораздо ближе, а ягоды – намного больше. Зелёные, сочные, тяжёлые. Так и тянут к земле тонкие веточки. Впрочем, не все. Одна веточка уже спружинила, поднялась вверх, к жаркому солнышку. «Это Видань! – сообразила Данка. – Это он только что оборвал крыжовник. Ну дела!». Восхищение опять отвлекло, рассеяло внимание, но на этот раз девочка быстро собралась, и не позволила увиденному исчезнуть.

И вовремя.

Послышался лай. Хриплый, гулкий, словно из пустой бочки. Это подал голос один из псов. Потом к нему присоединились и другие – злобно, яростно. Дрогнула, лишившись созревших ягод, ещё одна ветка. Это Видань, несмотря на страх быть обнаруженным и покусанным собаками, наскоро набрал ещё горсть крыжовника. Сунул за пазуху и метнулся к забору, уверенный в том, что успеет убежать раньше, чем его заметят хозяева. Или раньше, чем те же Обышки спустят с цепи своих четвероногих сторожей.

Прыжок, и вот уже цепкие руки подтягивают лёгкое, привычное к подобным проделкам, тело. Ещё немного, и можно будет удирать через заросли лопуха, крапивы и ножецвета, чтобы потом спокойно отдышаться и немного отдохнуть. Видань уже представлял себе восторг и зависть в глазах всех ребячьей ватаги после того, как он расскажет им про свой подвиг. Шутка ли – побывать в саду Обышков и удрать оттуда с гостинцем!

И тут подвела рубаха. Старенькая, выцветшая от солнца и дождей, сорочка не выдержала нагрузок, затрещала и вдруг резко разорвалась. Руки дрогнули. Казалось бы, совершенно пустячное дело почему-то напрочь выбило паренька из колеи и заставило замереть. И тут послышались шаги.

Тяжёлые, уверенные, они приближались к нему со стороны дома. Неожиданно замолчали собаки. Резко, как по команде. Стало страшно. Почему, Видань не понимал, да и некогда ему было – висел на заборе, мечтая только об одном: выбраться! Резко выдохнув, паренёк напряг все силы, рванулся вверх и что есть мочи ударился об землю, но только не за забором, а под ним – в саду братьев Обышков. Не понимая в чём дело, потирая ушибленные бока и морщась от боли в коленях и локтях, Видань поднял голову и замер.

Перед ним, нехорошо ухмыляясь, стоял младший из братьев-садоводов.

Глава 4.

В деревне кричали. Сначала слышался мужской голос. Громкий, резкий, он набирал обороты, глушил, забивал собой всё вокруг и готов был уже поспорить с хорошей грозой, как его неожиданно обрывала женщина. Тонкий, пронзительный голосок перебивал недовольный крик, унимал его, пытался что-то объяснить. Получалось плоховато, потому что как только он замолкал, грубый мужской голос снова принимался за крик. И так – постоянно.

Всадница в мужской одежде только вывернула на дорогу, которая вела в деревню, но уже точно могла сказать – скандал происходил в избе Ружины исключительно из-за неё, незваной гостьи и непрошеной помощницы. Женщина подъехала к низенькому прочному крыльцу, соскочила на землю, тихо вздохнула. Помедлила. Идти под крышу не хотелось. На душе было противно, на сердце тяжело, а тут ещё придётся терпеть чужие разборки. В том, что они, эти самые разборки, будут, женщина не сомневалась. «Хоть бы ребёнка пожалели, не кричали при нём-то», - мелькнуло в голове.

Всадница ещё раз вздохнула, провела ладонью по горячему боку лошади, словно говорила: «Провести бы тебя кружок-другой шагом, дать остыть, отдохнуть-напоить, да некогда - дела, подруга, дела», потопталась на месте, нахмурилась и вдруг решительно шагнула на широкую ступень.

Скрипнули, охнули тёмные доски, глухо стукнула дверь. Крик затих. Оборвался на высокой ноте. Остались только взгляды. Злобный, испуганный и любопытный. Первый принадлежал высокому, с рыжей шапкой (вот в кого пошла Бажинка!) волос мужчине, второй – красной от долгого спора и крика Ружине, а третий – самой девочке. Сидевшая за столом Бажинка с интересом поглядывала в сторону только что пришедшей гостьи, совершенно не замечая своих родителей.

Неожиданно для себя самой женщина усмехнулась. По-доброму, тихо.

- Вот я… приехала.

И сразу же помрачнела, увидев, как недобро сверкнули глаза хозяина дома.

- И что? Нам-то что? Мы тебя не звали, так что проваливай отсюда подобру-поздорову!

- Ириш!

-Цыть! – рявкнул рыжий Ириш в сторону подавшей голос жены и опять мрачно уставился на незнакомку. - Приехала она. Как приехала, так и уедешь. И немедленно, понятно? Мирич мне уже рассказал про тебя. Такие, как ты, только и делают, что дурят головы всяким простакам, обещают им чудеса и вытягивают из них деньги. Так вот! Поживы здесь для тебя не будет! Мою дочь не смогли вылечить ни шептуньи, ни знахари! Поэтому ты…

- Ириш! – опять прозвучало рядом с ним.

Негромко так прозвучало, со смыслом. Вот только уловить его рассерженный Ириш не сумел. В отличие от покрытой слоем дорожной пыли гостьи. Та сразу поняла, что дальше громкого голоса и сердитых слов дело не пойдёт. Ружина ничего не позволит сделать своему мужу, потому как знает, что от этой странной женщины в старом дорожном костюме зависит самое главное для неё, для матери, - жизнь и здоровье её ребёнка. А если Ириш только посмеет предпринять хоть что-то против, то она, ранее тихая, робкая и покладистая супруга, вырвет все волосы на его голове.

Поняла и сразу же приступила к делу. Медлить было некогда. Поблагодарив Ружину коротким кивком, незнакомка скользнула на лавку против девочки. Сильные, с длинными пальцами руки легки на выскобленные доски.

- Привет, Бажинка. Ты хорошо себя вела? А что кушала? Мама, наверняка, приготовила для тебя что-то вкусное. Да?

Девочка хлопнула длинными кукольными ресницами. Раз, другой. Прищурила глаза, покосилась в сторону родителей и кивнула. Яркие, словно нарисованные красками, губы приоткрылись немного, сомкнулись и вдруг выдали:

- Ага.

Ружина ахнула и сразу же замолчала, одной рукой прикрыв рот, а другой – поспешно смахивая с глаз моментально выступившие слёзы. Оторопело развёл руками Ириш. Зачем-то поднёс к своей голове кулак и тут же уронил его. Молча.

- А играла? В куклы? В чёрточки? В море? А я видела море. И корабль твой, Бажинка, тоже. Красивый, большой. И совсем-совсем настоящий. Хочешь увидеть? Да? Я помогу… Ты только смотри мне в глаза, и увидишь. Только смотри, детка… Так, молодец. Только смотри.

Волны. Мелкие, игривые. Плещутся у берега, скребутся, как мыши… Шуршат. Ш-ш-ш-р-р… Вот только зачем – непонятно. У берега плохо, скучно. Да и места здесь мало. То ли дело на воле. Там и просторно, и красиво. Вон, какой корабль плывёт. Огромный, с вёслами. С парусами? Что это? Дядя Вашич рассказывал… Ага… Тогда с парусами. И с колесом. Большим, красивым. Куда плывёт? В море, Бажинка, в море. Только в другое. Твоя бабушка из Лесинцев захотела прокатиться. Скучно её было там, одиноко. Вот и решила она посмотреть, как там в море. Какие волны бывают. Какое небо.

- А бабушка вернётся?

Рыжие кудряшки разлетелись в разные стороны. Крутанувшись на месте, Бажинка посмотрела и на родителей, и на гостью. Последняя внимательно глянула на Ружину, кивнула медленно, но промолчала.

- Вернётся, - вместо неё ответила Ружина.

Ответила спокойно, без дрожи в голосе. Вот только лицо блестело от слёз.

- Мамка мокрая! – рассмеялась девочка. – Как после речки. Ты что, купалась?

- Я? Купалась? – Ружина растерянно оглянулась, зачем-то сгребла руками свой передник, помяла его и вдруг, забыв обо всём на свете, бросилась к дочери.

Подняла, уткнулась лицом в непослушные пряди и затряслась, зашаталась, - то ли от смеха, то ли от получивших свободу слёз. Из своего угла подал голос Ириш. Пробурчал что-то, посмотрел виновато – на жену, на дочь. На незнакомую женщину глядеть побоялся. Лицо под рыжими волосами пылало.

- Это хорошо.

Бажинка выбралась из цепких мамкиных рук, подскочила к женщине. Алые губы бантиком расплылись в весёлой озорной улыбке.

- А можно мне и дальше играть в море? А?

Незнакомка кивнула. Крепкая ладонь взъерошила чёлку, нежно щёлкнула курносый нос.

- Можно, можно. Всё теперь можно.

- А-а-а, - протянула девочка и добавила. – Только я буду без бабушки играть. Пускай она себе плывёт. Я лучше с тобой буду.

- Со мной нельзя. Не получится.

Домики над синими глазами подскочили от удивления.

- Почему?

- Воды боюсь, - глядя в синие озорные омуты незнакомка улыбнулась и выбралась из-за стола.

- Мамка, гляди! – рассмеялась кукла. – Какая смешная тётя. Ты умеешь плавать, а она воды боится.

- Бажинка! – одёрнула дочь Ружина. – Разве так можно с незнакомым человеком?

Бровки-домики скакнули сверху вниз, нахмурились потешно, застыли. Какое-то время девочка о чём-то напряжённо думала, с потешной серьёзностью поглядывая то на родителей, то на женщину в штанах. Потом вдруг затихла – молчаливо, отрешённо. Ружина испуганно заморгала, замотала головой, глядя то на Ириша, то на незнакомку. Оказалось, зря. Бажинка скоро очнулась, улыбнулась весело, хлопнула длиннющими ресницами и уставилась на гостью.

- А мы познакомимся! Меня Бажинкой зовут. Мамка так назвала. Когда в пшеничном снопе нашла. А тебя как? Как твоё имя?

Синие глаза под рыжей копной уставились на незнакомую женщину в непонятной – ну, никто же так в деревне не ходит! – одежде. Серьёзно так, почти по-взрослому. И не отмахнуться от этого взгляда, не уйти.

Женщина еле слышно вздохнула и опустилась на корточки. Большие ладони легонько опустились на кукольные плечи девочки, серые, усталые глаза застыли напротив любопытных синих. Без картинок, без игр. Просто так.

- Меня не зовут, Бажинка. Меня никогда не зовут, - прозвучало в избе.

В углу завозился Ириш, засопел смущённо, но под выразительным взглядом жены притих и только глядел, как застывшая Ружина то и дело смахивает со щёк катившиеся из глаз слёзы, а очнувшаяся от долгого оцепенения дочь не может отойти от незнакомой женщины с оружием на поясе.

Между тем Бажинка удивлялась:

- Не зовут? Как не зовут? Почему?

Незнакомка пожала плечами, усмехнулась чему-то своему. Усмешка вышла грустной. Уловив это, девочка перестала сыпать вопросами и попыталась ответить на них сама:

- Наверное, не зовут, потому что не знают твоего имени. Знали бы – позвали. Я вот – точно так сделаю.

- Это хорошо.

Женщина опять коротко усмехнулась, подмигнула Бажинке и бесшумно поднялась с пола.

- Пора.

- А как же…

Ружина не договорила. Что-то подсказало ей, что никакие слова, никакие уговоры не заставят эту странную женщину остаться не только в этом доме, но и в любом другом. Пытаться бессмысленно. Ружина мало повидала на свете, но даже она поняла, что незнакомая женщина с проседью в длинных, стянутых в хвост, волосах, не просто так одела на себя мужскую одежду. Не просто так носит оружие. Да и отказывается от гостеприимства, спешит уехать, тоже не просто так. Но поняла Ружина и другое. Какие бы причины не вынуждали незнакомку покинуть дом, оставить её без благодарности она не может. Не получится. Ни сейчас, ни когда бы то ни было.

- Я не знаю, кто ты, не знаю, какие дела заставляют тебя спешить, - сейчас Ружина говорила не как испуганная мать, а как хозяйка дома, - но хочу, чтобы ты помнила. Что бы ни случилось, тебе здесь всегда будут рады. Милости просим. В любое время. Всегда.

Застывший верстовым столбом Ириш после последних слов очнулся, закивал торопливо и улыбнулся. Наконец у мужчины пропал страх за дочь, дикий, животный страх, что его ребенку станет только хуже.

Незнакомка улыбнулась. Широко, открыто. И Ружина вдруг поняла, что этой женщине не так уж и много лет. «Наверное, столько же, сколько и мне. Ну, чуть больше», - мелькнуло в голове. Больше ни о чём подумать Ружина не успела. Незнакомка ещё раз подмигнула Бажинке и шагнула на крыльцо, рядом с которым, изредка отмахиваясь хвостом от надоедливых мух, стояла гнедая лошадь. Миг – и женщина уже была в седле.

- Так как же тебя зовут?

Ириш и Ружина не успели и глазом моргнуть, как на улице оказалась и Бажинка. Девочка смотрела на незнакомку снизу вверх большими синими глазами, в которых вместо моря был вопрос.

Женщина помедлила немного, словно раздумывала, уезжать или нет. Выбрала последнее. Проворно соскочив наземь, она подошла к девочке и вдруг крепко обняла её, уткнувшись лицом в рыжую непослушную копну. Копна пахла молоком, кашей и домом. Постояв так немного, незнакомка отпустила Бажинку, проговорила негромко:

- Никак, Бажинка. Никак. У меня нет имени.

- Нету??? – и без того немаленькие глаза девочки стали ещё больше. – Как нету? А как же я тебя звать буду?

- А ты придумай, - сухие губы уже хотели было примерить ещё одну усмешку, но не успели: женщина вдруг стала серьёзной. Слишком уж серьёзной, словно речь шла не о шутке, а о чём-то важном для неё. – Да, Бажинка. Придумай. У тебя получится, я знаю. Ты сможешь. Сумеешь. Придумай.

- Да? – Бажинка снова округлила глаза, но на этот раз уже не от удивления, а от важности.

Ещё бы! Хорошая тётя доверила ей такое важное дело. Разве можно не выполнить? Разве можно подвести? Ни в коем случае!

Девочка бросила короткий взгляд на родителей, стоящих здесь же, на крыльце - слышали ли они? Знают? – и опять повернулась к незнакомке. Та уже сидела на лошади, посматривая по сторонам. Отовсюду, словно по какой-то команде к дому Ириша и Ружины сбегалась деревенская ребятня. Всем хотелось ещё раз взглянуть на странную незнакомку, поглазеть на оружие – а ну, как достанет? Не вышло. Повинуясь команде хозяйки, гнедая лошадь рванула прочь от дома, от крыльца, на котором стояли рыжий, всё ещё красный от стыда, Ириш, счастливая и немного грустная Ружина и Бажинка. Кукольное личико девочки было серьёзным, но васильковые глаза светились гордостью. Ещё бы! Такое дело доверено.

- Ага, - кивнула Бажинка, глядя на дорогу. – Придумаю.

Тогда, много лет назад, в синих глазах Виданя гордости не наблюдалось. Боль была, страх был, а вот гордость… Да и чем гордиться-то? Тем, что попал в сад братьев-Обышков, перелез высокий забор, чтобы отведать крупного, налитого зелёной сладостью, крыжовника? Так, не отведал же. И назад из сада не выбрался. Оно, может, и получилось бы удрать – деревенским мальчишкам, если постараются, никакие заборы не помеха, да только вот… Вот только не вышло. Не получилось. Да…

Младший Обышек улыбался. Широко так, приветливо, словно несколько дней подряд он только и делал, что ждал, когда же Видань-подпасок зайдёт в его сад ягодок отведать. Ждал, ждал, маялся, сердечный, маялся, и вот он, подарочек. Сидит в рваной одёже под забором. Одной рукой за голову хватается, другой – за мокрую рубаху на пузе. Видно, потёк крыжовник, не выдержал неосторожного с собой обращения.

Растягивал рот Обышек, скалился белыми зубами, только вот застывшему на земле Виданю было не до ответной радости. Потому, как понимал, что попался. Как есть, с поличным, с ягодами, пусть уже и раздавленными, за пазухой, с драной – спасибо неструганым доскам – одеждой. И как бы не улыбался Обышек, как бы не щурил тёмные глаза на незваного гостя, за стол его, Виданя, не позовут, гостинцев не подарят. Да и улыбка эта… Паренёк стрельнул глазами в сторону младшего брата-садовода и обмер. От испуга синие глаза, стали ещё больше. И было с чего. Неожиданно до Виданя дошло, что невысокий, но широкий в плечах Обышек вовсе не улыбается. Что белые, крепкие, хоть перекусывай ими жерди, зубы блестят на солнце не просто так. Что морщинки у глаз садовода собрались не от весёлого прищура. Что…

Больше мыслей не было. Исчезли, разбежались, перескочили через забор и теперь неслись наперегонки куда подальше от этого места, из этого сада, где под забором застыл испуганный мальчишка, а над ним, любителем чужого урожая, стоял человек, лицо которого плавилось, словно воск от огня. Видань смотрел, и не верил своим глазам, как выгнулись, раздались в стороны скулы. Сам собой вырос нос, дрогнул широкими ноздрями, с шумом втянул в себя воздух. Подбородок неожиданно исчез, спрятался в тёмной щетине. Потом раздался хруст. Глухой, неприятный, и вот уже вся голова принялась уплощаться, тянуться в длину. Исчез лоб, ушли назад и наверх ставшие острыми уши. Одновременно стали расти клыки – длинные, жуткие, они сверкнули на солнце белой сталью, а потом неожиданно громко щёлкнули.

От этого звука Видань очнулся. Заверещав, словно пойманный заяц, паренёк что есть силы рванул в сторону, намереваясь перескочить забор и убежать подальше от такого кошмара. Не вышло. За спиной что-то огромное, ещё совсем недавно выглядевшее, как младший Обышек, угрожающе зарычало и бросилось следом. Словно сторожевой пёс.

Зная, что бежать от собак нельзя – догонят и загрызут, Видань резко остановился и крутанулся навстречу чудовищу. Получеловек-полузверь затих, застыл на месте, поводил ноздрями, оскалился. Видань не дышал. Единственная мыслишка, которая, видимо, не успела за своими товарищами, молила о том, чтобы всё происходящее было сном. Плохим, дурным, но сном, после которого можно проснуться и навсегда расстаться с мыслями о налётах на чужие сады и огороды.

И тут раздался ещё один звук. По саду шёл человек. Видань сам не ожидал, что он будет рад встрече с ещё одним Обышком, старшим хозяином всех этих деревьев и кустов. Из синих глаз потекли ручьи. Застыв перед жутким зверем, не смея пошевелиться, Видань глотал солёные слёзы и мечтал о том, чтобы всё закончилось. Пусть Обышек-старший выпорет, пусть забьёт до полусмерти и выбросит в ближайшую канаву, только бы спастись и выбраться отсюда, только бы…

Старший Обышек был уже почти рядом.

- Ну, вот, - раздался его густой, рокочущий голос. – опять озоруешь. Не сдержался. Эх, молодо-зелено.

Такой же невысокий ростом, кряжистый, заросший чёрной бородой Обышек говорил тихо, ласково. Поначалу Видань решил, что подоспевший ему на выручку человек обращается к нему, причём так, словно не с воришкой говорит, а с сыном родным. Хотел было удивиться даже, но потом осторожно скосил на голос зарёванные глаза и чуть не упал в обморок. Старший Обышек говорил с оборотнем. Говорил без страха, без удивления, словно ставший зверем родной брат для него было привычным явлением.

- Эх ты! - продолжал негромко укорять старший. – Не мог ночи дождаться! В лес бы убежали, порезвились вдоволь, никто бы и не увидел. А теперь что?

Полузверь негромко рыкнул. Покрытая грязно-бурой короткой шерстью морда качнулась в сторону еле живого от страха мальчика. Рыкнула негромко.

- Нет, - отрезал старший, - Нельзя. Увидят, услышат. Ни к чему нам это.

Маленькие, налитые злобой глазки младшенького уставились на Виданя, принялись изучать – долго, внимательно. Изучив рыкнул, как показалось Виданю, вопросительно.

- А это…

Старший Обышек усмехнулся в густую бороду, чуть махнул левой ручищей в сторону застывшего мальчишки.

- Это пожалуйста! Это можно!

Видань похолодел. Его колени, которые моментально стали тряпочными, подкосились, и подпасок кулём свалился на землю. Прямо оборотню под ноги. То есть, теперь уже лапы. Большие такие, мохнатые, они торчали из штанин и впивались в землю длинными когтями. А старший Обышек продолжал рассуждать:

- Можно, можно. Даже нужно попугать таких вот мерзавчиков. Одного напугаем – другие забудут даже думать о саде, не то, что соваться. А то, что языком начнёт трепать, то не страшно. То пустяки. Скажем, что собак цепных спужался. А со страху чего только не привидится!

Девочка судорожно сглотнула. Только сейчас, в этот миг до неё наконец-то дошло, кто так изуродовал Виданя. Кто гнался за ним до самой реки, кто полосовал кожу у самой шеи и, самое главное, почему до сих пор бедовый, на зависть всей деревенской ребятне, мальчишка до сих пор молчит, не в силах не вымолвить ни слова. Ну, почти ни слова.

Туман в синих, наполненных болью и страхом глазах, заклубился плотным дымом, грозя закрыть от девочки только что виденную картину.

- Чтоб тебя…

Паренёк под одеялом часто задышал, на лбу выступили капли пота. Широко раскрытые глаза глядели затравленно, умоляюще.

- Ещё немного, Видань. Ещё совсем немного!..

И вцепилась взглядом.

Глаза в глаза.

Серые против синих.

И туман вдруг дрогнул, разошёлся послушно под этим пристальным взглядом. Расползся в стороны, открывая жуткую картину.

Только что молчавшие собаки вдруг разом подали голос, завыли тонко, визгливо, словно сами боялись чего-то. Старший Обышек усмехнулся в бороду, посмотрел внимательно на дрожавшего мальчишку, на своего младшего брата-оборотня, потоптался, словно в раздумье, и вдруг не то сказал, не то скомандовал:

- Можно!

Дальше всё произошло быстро. Очень быстро. Лязгнули, роняя слюну, клыки, сверкнули тёмные, вдавленные в жуткий череп, глазки, уставились на скрюченного мальчишку, словно недоумевая, куда ещё больше пугать? И так еле живой. Уставились и вдруг заморгали растерянно. Только что лежавший на земле Видань вскочил и не побежал – помчался по саду прямиком к забору. Обышки – человек и зверь – не веря своим глазам смотрели, как мальчишка несётся к высокой деревянной стене, не сбавляя шага, не собираясь перед прыжком.

- Вот же…

Больше ничего старший Обышек сказать не успел. Заросшая тёмной густой бородой челюсть отвисла чуть ли не до самых плеч. И было от чего.

Малолетний воришка бежал по забору. Вверх. Босые, испачканные землёй ноги, дробно стучали по доскам, драная рубаха пузырём бугрилась на спине, а мальчишка бежал навстречу небу, словно намеревался найти спасение в проплывавших облаках. Миг – и его не стало.

- Вот гад!

Слыша, как подпасок, ойкая, кубарем катится в разбавленные острым ножецветом лопухи уже по другую сторону забора, старший Обышек хотел было выругаться, но не успел, потому что припоздавший с запугиваниями перевёртыш вдруг сорвался с места и бросился вдогонку. Скачок – и сильная, похожая на волка-переростка фигура покинула сад. Мелькнула над забором и тяжело приземлилась на землю. Снова взвыли цепные собаки – протяжно, с сожалением, что не могут прийти на помощь своим хозяевам, не могут доказать свою верность.

- А ну, цыть!

Голос старшего Обышка прозвучал громко, но псы и не думали замолкать, потому как не было на этот раз власти в этом голосе, не слыхать было привычной силы. Знали, лохматые, что не до них сейчас одному из хозяев, не прикрикнет он, не пройдётся длинной дубинкой по загривкам. Другое у него дело есть. Поважнее – ходить по саду взад-вперёд, ждать младшего брата и молиться, чтобы тот не попался кому-нибудь из деревенских, не порвал в куски наглого мальца на глазах у народа, не выдал себя. Огласка Обышкам была ни к чему.

Глава 5.

На второй день дороги навалилась усталость, а следом за ней пришла и боль – тупая, ноющая. Скрутила кости, стянула кожу, вцепилась мёртвой хваткой в живот. Показалось мало – добралась до головы, принялась мерно стучать тяжёлыми молотками. От каждого такого удара темнело в глазах, и хотелось только одного – упасть на землю, уткнуться лицом в придорожную пыль, траву – какая разница? – и так лежать или пока боль не надумает отпустить, или пока не доконает окончательно.

Всадница на гнедой лошади тяжко вздохнула. Ни первый, ни второй варианты ей были не по нраву. Да и валиться на землю здесь, на дороге, не хотелось. Пыль, грязь. Народ, опять же, неизвестно что подумает. Чего доброго, пристанут с расспросами или, хуже того, помогать станет. Нет уж. Если уж и пережидать, то не здесь, а где-нибудь в сторонке. Без свидетелей. Стиснув зубы, потому что боль продолжала долбить череп, женщина покрутила головой по сторонам. Справа от большака виднелась небольшая балка, за которой начиналось поле, окружённое рощицами.

Деревьев было хоть и немного, но вполне достаточно, чтобы укрыться там от посторонних глаз и дать отдых и себе, и лошади. «Доехать бы только, - мелькнуло в страдающей от тупых молотков голове, - доехать и не свалиться раньше времени». Гнедая прянула ушами и беспокойно переступила на месте, давая понять, что скоро на дороге появятся люди.

- Ох ты ж, - невольно выдохнула всадница, но медлить не стала и направила лошадь к ближайшей роще.

Небольшой лесок, состоящий сплошь из молодых, одетых в нарядную зелень дубков, встретил тенью и лёгкой прохладой. В любой другой день всадница сначала отпустила бы лошадь отдохнуть, потом долго любовалась такой красотой и лишь затем устроила бы привал. Но только не теперь. Добравшись до рощи, женщина по-старушечьи, словно несколько минут дороги ей прибавили сорок лет, спешилась и рухнула ничком на землю, надеясь переждать усталость и боль.

Впрочем, долго лежать не получилось. Парочка нахальных муравьёв, не согласных с тем, что на их тропе оказалась незваная гостья, не нашли ничего лучше, чем залезть всаднице на нос и укусить. Не ожидавшая такого, женщина резко дёрнулась, смахнула насекомых с лица и вдруг с удивлением обнаружила, что боли больше нет. Ушла, покинула, исчезла, словно и не цеплялась только недавно, не пытала, не грозила обмороком. Не ожидавшая такого, счастливая только тем, что не придётся корчиться на земле, всадница тихонько засмеялась и перекатилась на спину. Солнце, игравшее в зелёной листве, ласково грело кожу, скользило по лицу, белило и без того светло-серые глаза. Шумели, переговариваясь друг с другом и с пролетающим ветром, дубки, подавали голос то и дело порхавшие на ветках птицы. Всё вокруг было хорошо. Так хорошо, что на душе моментально стало легко, словно не было ни боли, ни пыльной дороги, ни Лесинцев, ни… Ничего не было.

Всё ещё не веря в то, что можно не скрипеть зубами и не крючиться от боли, женщина села и провела по голове ладонями. Распустила хвост, взлохматила волосы, мотнула головой и опять рассмеялась – легко, свободно, открыто. Прямо как много лет назад, когда ей было тринадцать лет.

Гнедая, которая всё это время смирно стояла под деревом, повернула шею в сторону своей хозяйки, уставилась. Сначала удивлённо, а потом и укоризненно, мол, а не пора ли и мне отдохнуть? От тебя, от седла, от всех этих сумок, которые я таскаю? Всадница торопливо закивала, вскочила с земли.

- Сейчас, сейчас. Потерпи чуток. Я только осмотрюсь, и отпущу тебя гулять. Только осмотрюсь…

В голосе явно звучало смущение. О гнедой она заботилась всегда. Сначала о ней, потом только о себе, потому как без верной четвероногой помощницы и верной подруги она бы ни за что не справилась. Вот только сегодня… Но кто ж знал, что боль придёт так быстро? Обычно после встречи со всякой нежитью её можно было ждать дней через пять, укрыться заранее ото всех, переждать. А тут…

- Потерпи…

В ответ на просьбу гнедая презрительно фыркнула, требовательно топнула копытом, но осталась на месте. Только тёмно-лиловые, чуть ли не до черноты, глаза косили в сторону хозяйки, которая, легко ступая по траве, смешанной с прошлогодними листьями, подошла к самому краю рощи. Подошла, взглянула коротко и ахнула.

Перед глазами простиралось поле.

Огромное, оно начиналось у самых ног, бежало к самому горизонту и казалось просто бескрайним. Колосья, которые уже вытянулись в полный рост и теперь набирали силу, наливаясь соком, слегка шевелились под ветром, лениво покачивались из стороны в сторону, отчего поле напоминало море. Красивое, спокойное, большое. «Море, - женщина вспомнила маленькую девочку с красивым кукольным лицом и едва заметно улыбнулась. – Кому оно нужно, это море, когда здесь такая красота!». Ослабив шнуровку у горловины, всадница вздохнула полной грудью, вобрав в себя горячий, но вместе с тем свежий воздух, пахнущий васильками, маковикой, полынью, хлебом, подставила лицо горячему солнцу и на миг задержав дыхание, словно и впрямь собиралась нырять в воду, шагнула в высокие – по пояс - колосья.

Шагнула, нежно провела ладонью по начинающим желтеть озимым. Колоски приятно щекотали, напоминая о чём-то давнем, почти забытом, но таком родном, отчего в горле вдруг запершило, а на глаза навернулись слёзы. Чтобы не заплакать, женщина вскинула подбородок, уставилась в синее, без единого облачка, знойное небо, которое звенело от множества жуков и птиц и стояла так долго-долго, пока глаза, устав от синевы, не попросили пощады. Женщина вновь огляделась.

Поле. Без конца и края – только поле и две рощи, словно зелёные ресницы. Не будь их, этих маленьких лесков, пшеничные волны и впрямь казались бы нескончаемыми. Как небо. Всадница вновь мотнула головой, позволив ветерку скользнуть по распущенным волосам, и пристально посмотрела вдаль. Деревня. Прямо за полем находилась деревня или хутор. Дома с такого расстояния были не видны, скорее угадывались. Да и чутьё подсказывало, что такие озимые сами по себе расти не станут. За ними пригляд нужен.

Пригляд… Последняя мысль напомнила о гнедой. Всадница обернулась. Лошадь по-прежнему стояла в рощице, ожидая, пока её хозяйка вдоволь не налюбуется природой. «Чтоб меня!», - беззвучно выругалась женщина и поспешила к гнедой. Шаг, другой, вот уже и граница поля, сплошь синяя от васильков, вот уже дубки, принявшие путницу в свою тень.

И тут за спиной раздался крик.

Короткий, резкий, он разнёсся по пшеничному полю, стрижом взмыл в воздух и пропал так же неожиданно, как и появился. Разом смолкли птицы. Утих ветер. На какой-то миг всё вокруг застыло, приникло к земле, напуганное этим криком. Даже гнедая, привыкшая и не к такому, вдруг тревожно всхрапнула и мелко задрожала всей кожей.

- Тихо, моя хорошая, тихо…

Всадница легонько потрепала лошадь по холке, провела ладонью по тряской коже, упрашивая успокоиться. И только когда гнедая наконец-то послушалась, повернулась в ту сторону, откуда был слышен странный крик. К полю.

Поле молчало. Не было слышно привычного для летнего дня птичьего звона, не гудели шмели, не мелькали бабочки. Даже ветер, которому всё должно быть нипочём, убежал куда-то, скрылся, оставив и листву в роще, и пшеницу в поле. Застыла и женщина. Подойдя к краю поля, к черте, которая отделяла дикую землю от той, что узнала человеческую заботу, она замерла, словно превратилась в камень. Жили только глаза. Беспокойные, они то и дело скользили по пшеничному простору, пытаясь понять, что случилось.

Неожиданно озимые рядом с ней ожили. Поникшие от непонятного звука колосья вдруг встряхнулись, качнулись, толкнули своих зреющих рядом соседей, заставляя стряхнуть с себя краткое оцепенение и разбудить других таких же. И вот уже не отдельные растения, а целая волна всколыхнулась и внезапно узкой дорогой устремилась от застывшей на краю фигуры вдаль, к горизонту, как раз к тому месту, где располагались дома. Как будто указывала путь. Звала. Просила.

Прищурив серые глаза, женщина ещё раз внимательно окинула взглядом горизонт. Вздохнула. Выругалась. Без жалости стянула распущенные волосы в хвост, резко развернулась и зашагала к гнедой. Ясно, как день, что отдыха сегодня ни лошадь, ни она не дождутся. Нет, конечно, можно было сделать вид, что ничего не было – ни крика, ни пшеничной дороги. Можно, но… Всадница отодвинула преградившую ей путь дубовую веточку и мрачно усмехнулась, потому как знала: это самое «но» не позволит ей отсидеться, остаться в стороне. А раз так, то придётся сниматься с места и ехать в деревню.

Кому-то, кто даже не подозревал о существовании женщины, одетой в странный мужской костюм, требовалась помощь.

Всё было плохо. И ведро с водой, которое оборвалось с коромысла, когда до дома оставалось всего несколько шагов, и пригоревшая каша, и коза, слопавшая почти всю молодую капусту в огороде, и удравшее из кадки тесто на хлебы, и бельё, кисшее в корзине со вчерашнего вечера, и истошно орущая в ожидании корма свинья в загоне, и…

Молоденькая, только что разменявшая пятнадцатую весну, девушка всхлипнула, бросилась на лавку и закрыла лицо тонкими - знатной горожанке впору завидовать - руками. И глаз потекли слёзы. Горячие. Злые. Да и как не злиться, если всё вокруг стало плохим? Девушка на миг отняла от щёк дрожащие пальцы, прислушалась: не идёт ли кто? Нет. Никого. Только лает из чьей-то дальней подворотни собака, орут куры за стенкой, да стучат изредка по крыше ранние яблоки. «Из года в год так и не спеют, срываются с веток зелёными», - мелькнуло в голове. Мелькнуло и пропало, уступив место тоске – такой тягучей, такой тяжёлой, что слёзы, которые вроде бы перестали литься, вдруг хлынули из-под ресниц с новой силой.

Да и как иначе, если всё плохо?

Только так.

Последняя мысль вызвала новый поток слёз. Рыдая в три ручья девушка, словно со стороны, подивилась такому изобилию солёной воды, но плакать не перестала. Жалость к себе не позволила. Ей, жалости, было плевать на то, что платок в руках давно стал мокрым, рукав (а как вы хотели? На всякий всхлип платок не поднесёшь, а вышитая рубаха вот она – рядом!) мятым, постоянно хлюпающий нос покраснел и своим видом стал походить на ягоду-малину. Не пощадила эта самая жалость и глаза: выкрасила в красный цвет. Хорошо так выкрасила. Старательно. Теперь ни на улицу не показаться, ни собой перед зеркалом полюбоваться.

- А-а-а-а!..

Стукнула дверь, затопали по доскам тяжёлые шаги, и в горницу зашёл немолодой, но крепкий мужчина. Зашёл, поморгал со светлой улицы, и с тревогой бросился к лавке.

- Ты что это, дочка? Никак, случилось что?

Отняв от лица совершенно мокрый платок, девушка выпрямилась, капризно дёрнула плечиком, приготовилась жаловаться на все свалившиеся сегодня на её бедную голову несчастья, открыла рот и неожиданно застыла. Слов не было. Не понимая, что с ней происходит, девушка часто-часто заморгала, затрясла головой, замахала в воздухе руками, хотела было что-то сказать. Не вышло. Голос, красивый, звонкий голосок, скорый на весёлый щебет и песню, исчез, пропал, а вместе с ним и слова – все, какие были.

Не зная, что делать, молоденькая красавица схватила отца за руку, словно тот мог что-то сделать, но почти сразу же бросила, заметалась – сначала по лавке, потом по горнице, то и дело натыкаясь на стены, на печь, на стол. Мелькали тонкие руки – то и дело хватались за щёки, судорожно сжимали горло, царапали виски, ловили зачем-то воздух, тянулись к отцу: помоги! Что же ты стоишь? Ну, сделай хоть что-нибудь! Руки молили, заклинали, упрашивали, потому что глаза этого делать уже не могли – почти ослепли от слёз и испуга. Не могли они видеть, что отец от страха сам еле держится на ногах.

Метаться пришлось недолго. Лишившись сил, руки повисли плетьми, упали, а вместе с ними – и сама девушка. Как стояла, так и сползла на пол. Молча. Без слов, без крика, без шёпота. И без надежды, что если уж не отец, то хоть кто-нибудь поможет ей выбраться из этой беды.

Очнулась она уже не на полу и не одна. Изба, которая всегда казалась просторной, чуть не трещала от огромного количества народу. Под крышу набилась если не вся деревня, то уж большая её часть. Те, кто не мог пробиться внутрь, толпились на крыльце и у окон. Всем хотелось посмотреть на первую в деревне красавицу, которая так неожиданно лишилась голоса, послушать, что говорят об этом уважаемые здесь люди – дед Мышарь и тётка Высочиха. В списке уважаемых людей, вообще-то числился и староста, отец онемевшей девушки, но он сейчас был не в счёт, потому как сам мог только испуганно таращить глаза и растерянно разводить руками.

- Не понимаю, не знаю, не могу понять, - только и повторял он, переводя взгляд с толпы на дочь и обратно.

- А что тут понимать? – проскрипел дед, прозванный Мышарём за серый, как у амбарной мыши, цвет длинной, чуть ли не по пояс, бороды. – Что тут понимать? Лечить надо. Захворала твоя дочь.

- Сглазили! – немедленно подала басовитый голос тётка Высочиха – женщина необъятной ширины и удивительных способностей лезть во все дела со своим мнением.

Толпа за спиной удивлённо загудела. Каждый, кто был здесь, в избе, немедленно начал строить предположения, кто же из этих двоих говоривших прав, и решать, что делать дальше. Почти сразу же заговорили и о том, почему это произошло. Толки были разные, один другого вычурнее, но все они сводились к одному, - в том, что случилось, виноват староста. Плохо работал, плохо судил, плохо обращался с теми, кто беднее. Всё делал не так, как надо, вот и поплатился. Здоровьем единственной дочки, которая теперь ни ступить, ни молвить не умеет. Лежит вон на лавке и льёт горькие слёзы.

Многое говорили, долго, благо староста не гнал из избы. Пришибленный свалившимся на него несчастьем, он мог сейчас только стоять рядом с дочерью и растерянно переводить взгляд с Высочихи на деда Мышаря и обратно. Да и тех вряд ли видел и слышал. Поэтому на нового человека, который появился в избе, и не обратил никакого внимания. Не до того было.

А вот деревенские обратили. Как только этот самый человек подошёл к двери, так и вытаращились. Конечно, сначала не все, а только те, которые, вытянув шеи, с улицы пытались заглянуть в избу, узнать, что ж там такое происходит, как дочка старосты? Молчит? Не заговорила ли? Прыгали, вставали на цыпочки, дышали чесноком в затылки, вертелись в поисках хоть небольшого просвета, чтобы просочиться под крышу, оглядывались на таких же желающих поглазеть на чужое несчастье, вот и заметили.

Новым, незнакомым никому здесь человеком была женщина. Высокая, крепкая, тёмная лицом от солнца, она застыла перед крыльцом, словно раздумывала, стоит ли ей заходить или не надо? Сухие, потрескавшиеся губы что-то шептали, серые глаза под выгоревшими бровями недовольно бегали по толпе.

- Ай!

- Мамочки!

Сразу два карапуза, испачканные соком зелёных ещё яблок, подали голос, рванули застрявших в дверях родительниц за подолы, попытались заставить их обернуться. Удалось. На миг оторвавшись от того, что происходило в избе, взрослые повернули шеи, одновременно раскрыли рты, чтобы рявкнуть на ребятню, да так и застыли. И было от чего! В двух шагах от них стояла незнакомка, одетая в мужской костюм. Тёмные, с прядями седины, волосы, руки на груди, вид мрачный, за спиной – лошадь под седлом. Тут не только ребёнок испугается!

- Мамочки!

Теперь подала голос уже мать одного из малышей. А всё потому, что увидела оружие. На широком поясе незнакомки висел нож. И хотя он был спрятан от посторонних глаз в кожаные, с красным тиснением, ножны, всё равно наводил ужас и заставлял судорожно гадать: что же это за баба такая – в штанах и при оружии?

- Мамочки, - уже тише, гораздо тише произнесла родительница, подхватила на руки своё чадо и принялась пятиться от двери.

На всякий случай. А то мало ли…

Следом за первой женщиной отскочила вторая. Ойкнула, всплеснула руками – и ходу. Затем разбежались ещё несколько человек. Женщина смерила деревенских мрачным взглядом, но говорить ничего не стала. Так и стояла перед входом в избу, словно раздумывала, так заходить всё-таки или не надо? Деревенские, те, кто, уже забыв об онемевшей дочке старосты, наблюдал за незнакомкой, озадаченно переглянулись. В глазах – сплошные вопросы. Кто? Откуда? Зачем? Почему? Надолго ли?

Незнакомка по-прежнему не двигалась, словно окаменела. Застыла перед избой старосты. Жили только брови и глаза под ними. Первые хмурились, вторые недовольно поглядывали на заполнившую дом толпу. Разбежались далеко не все, вон, сколько народа осталось. Не войти и не пробиться. Хотя…

Словно приняв какое-то решение, незнакомка вдруг резко мотнула головой и, набрав полную грудь воздуха, как будто бы готовилась не идти, а нырять, шагнула на крыльцо, а затем и под крышу.

Заслышав за спиной чьи-то уверенные шаги, сначала обернулся один человек, потом другой, третий. И толпа дрогнула. Непонятным образом люди, которые теснились в горнице, вдруг засуетились, замельтешили и принялись – насколько это было возможно - отодвигаться от незнакомой женщины в чёрном. Не прошло и минуты, как перед ней образовалась свободная дорога.

Иди – не хочу.

Незнакомка усмехнулась. Идти-то как раз и не хотелось. Но раз уж приехала, раз уж не смогла остаться в стороне, то придётся и идти, и терпеть чужие неласковые взгляды в спину, и вопросы, и… да много чего придётся терпеть!

- Ведьма, - прошипел чей-то голос в толпе.

- Иди ж ты! Ведьмы белым днём на людях не показываются, - в тон ему ответил другой.

- А кто тогда? – оживился третий, - Какого ей здесь нужно?

- А кто его, то есть – её – знает? Давай-ка отсюда пока подальше…

И понеслось. Только уже не в избе, а улице, у калиток и огородов, куда схлынули любопытные жители деревни. Под крышей остались только пятеро. Староста, его несчастная дочь, дед Мышарь, тётка Высочиха и незнакомая женщина в мужской одежде.

Увидев перед собой незнакомку, полнотелая Высочиха неожиданно тонко ойкнула, попятилась к выходу, но промахнулась, и вместо того, чтобы оказаться на крыльце, попала необъятным задом в кадку с водой, стоящую у двери, да там и осталась, боясь не то, что говорить, но и дышать. Дед уходить не спешил. Повернувшись к незваной гостье, Мышарь смерил её пристальным взглядом, пожевал беззубым ртом и спросил у старосты:

- Звал?

- Кто? – так и не пришедший в себя отец девушки оторопело заморгал и уставился на незнакомку.

- Не звал, значит, - кивнул Мышарь.

Медленно так кивнул, со смыслом. Потом подумал немного, кивнул ещё раз, словно с чем-то соглашаясь и задал вопрос уже женщине:

- Лечить пришла?

На незнакомку дед не смотрел, но судя по забегавшим, словно хорьки в курятнике, мутным глазкам, ответа ждал с нетерпением.

- Лечить?

Незнакомка чуть повела головой из стороны в сторону.

- Не лечить нужно, - голос явившейся без спроса женщины оказался с едва различимой хрипотцой, как после недавней болезни, - а помогать.

- Помогать? – от удивления кустистые брови Мышаря полезли наверх, а сам дед, до этого так старательно избегавший встречаться взглядом с незнакомкой, крутанулся на сухоньких ногах и уставился на неё в упор.

Женщина не пошевелилась и не отступила. Спокойно, как будто здесь не было никого, она смотрела на лавку, где под цветистым покрывалом лежала, отвернувшись к стене, девушка. Долго так смотрела, внимательно, поэтому и пропустила, когда дед, показушно отвернувшись от неё, обратился уже к старосте:

- И ты ей позволишь?

Не понимая толком, в чём дело, здоровый плечистый мужик ошарашенно заморгал, попытался сказать что-нибудь толковое, но вместо этого вдруг спросил сам:

- А что?

- А то! – сварливо проговорил дед, косясь в сторону незнакомки. – А то, что ты, Живан, будешь последним дураком, если позволишь ЭТОЙ подойти к твоей дочери!

- Не понял…

Выбитый из колеи несчастьем, которое случилось с единственной дочкой, растерянный, подавленный староста почесал в затылке, потёр виски и медленно, словно до него только что стали доходить слова Мышаря, повернул голову в сторону незнакомки. Поглядел, как недавно сам дед, в упор, нахмурился, прикусил широкий ус.

- А то, - уже другим, злорадным, тоном продолжал Мышарь, - что с такими, как она, нехорошо даже рядом находиться, не то, что их на помощь звать.

- Да кто она?

Староста наконец-то очнулся, немного пришёл в себя и задал первый правильный вопрос. Ответа, впрочем, не последовало.

- Кто её знает, - пожал плечами дед. – Для таких, как она, и названия не придумали. Бродят по дорогам, лезут, куда не просят, с нежитью знаются… Может, и колдуют. Для таких порчу навести – раз плюнуть.

При слове «порча» Высочиха, которая, выпростав свой зад, потихоньку принялась отодвигаться от кадки в сторону выхода, громко икнула и сползла на пол. Силы, которые она собирала для того, чтобы удрать отсюда подальше, закончились. Живан же, наоборот, встряхнулся, ожил и, по-бычьи наклонив голову, смерил пришедшую взглядом. Ничего доброго, кроме как совета уносить отсюда ноги, в этом самом взгляде не наблюдалось, но незнакомка не обратила на угрозу никакого внимания. И тогда Живан озверел.

- Вон отсюда!

От двери раздался шорох, который вскоре сменился хоть и тяжёлым, но дробным топотком. Высочихе наконец-то удалось подняться с пола и удрать из избы. Чем дальше, тем лучше. Незнакомка осталась на месте.

- Проводить? – прорычал Живан.

Дед Мышарь еле заметно растянул беззубый рот, противно хихикнул в серую бороду, на всякий случай немного отодвинулся в сторону и приготовился смотреть, как могутный староста одним пинком станет выпроваживать обнаглевшую незнакомку за порог. Если она не образумится, конечно. На какое-то время все застыли. Слышно было только, как тяжело сопит староста да нервно глотает слюну противный дед. И тут женщина не выдержала.

- Хорошо, - медленно, словно слова давались ей с великим трудом, проговорила она, глядя большими серыми глазами в лицо старосте. – Хорошо. Я не буду навязываться с помощью, я покину и твой дом, и эту деревню, но сначала позволь мне сказать, то, что я знаю. Это (незнакомка дёрнула подбородком в сторону лавки) не болезнь. И не порча. Поэтому лечить твою дочь не нужно.

- Почему? – с угрозой проговорил Живан.

- Не поможет.

Два слова упали камнем. Тяжёлым таким камнем. Булыжником. Не поднять, не сдвинуть. Однако, ни староста, ни Мышарь этого не поняли. Уверенные только в том, что непрошеную гостью нужно как можно быстрее выгнать на улицу, они повернулись к ней и принялись медленно, но верно теснить к двери. Шаг, ещё шаг, ещё… И тут пронёсся вихрь. Мелькнул по горнице, взвился вышитой рубахой и рухнул прямо перед незнакомкой. Только что неподвижно лежавшая под одеялом девушка упала на колени и уставилась на женщину в чёрном. В светло-карих глазах мольба, слёзы.

Не ожидавшие такого поворота, Живан с дедом застыли. Не дожидаясь, когда они придут в себя, незнакомка легко опустилась на пол рядом с девушкой. То ли от неожиданности, то ли от страха та вздрогнула, хотела было отшатнуться. Незнакомка не позволила. Придержав девушку за тонкую кисть одной рукой, другой она легонько провела по её растрёпанным волосам, подождала немного, пока та успокоится, и вдруг застыла, глядя прямо в глаза.

Серые глаза против медовых.

Внимательно. Пристально.

Долго.

Очень долго.

Под крышей повисла тишина. Не было слышно даже дыхания старосты, не говоря уже о Мышаре, который не просто затих – одеревенел. Застыл сухим пнём посреди горницы. Шутка ли: колдовство! И не просто рядом, под самым носом. Только дёрнись, ещё и достанется… Вон, та, что в чёрном, что-то хмуриться стала. Неспроста, ой, неспроста…

А незнакомка действительно хмурилась. Широкие, высветленные солнцем брови сошлись к переносице, застыли сломанными крыльями над глазами.

Серые против медовых.

Долго, долго…

Без толку.

Неожиданно женщина скрипнула зубами, резко мотнула головой, что-то прошептала. Дрожащий осиновым листом Мышарь облегчённо – но на всякий случай еле слышно – вздохнул. Слова были не колдовские. Незнакомка ругала. Кого-то или сама себя – не важно. Главное, что никакого заклятия не прозвучало.

Женщине в мужской одежде было не до страхов какого-то там деда, пусть даже всеми уважаемого в этой деревне. Впервые ей не удалось увидеть то, что она хотела. Попытки найти, отгадать, разглядеть провалились. В заплаканных глазах медового цвета не было ответа. Вместо него там виднелось поле. Тяжёлые, то и дело набирающие сок колосья, медленно покачивались из стороны в сторону. Странно так покачивались. Словно отговаривали от чего-то?

Знать бы только – от чего?

Глава 6.

Сразу приехать к полю не получилось. Ноги не держали. Ни человеческие, ни лошадиные. Поэтому, хоть и хотелось увидеть пшеничные волны, пришлось остаться на месте. Ну, или почти на месте.

Женщина криво ухмыльнулась, вспомнив, как староста, который повторно впал в ступор после выходки дочери, так и не смог внятно ответить, где здесь можно разместиться. За деньги, разумеется. Мотал головой, пучил на незнакомку невидящие глаза, озирался и молчал. Даже противный дед не помог выйти ему из этого состояния. А дочка… Той вообще не до чего стало, когда поняла, что сразу не поможет ей незваная гостья. Ни словом, ни советом, ни заклинанием. Посмотрела на смуглое незнакомое лицо, кивнула отрешённо и опять ушла к лавке. Калачиком сворачиваться.

Поняв, что никто о ней и её лошади – ведь не за даром же! - заботиться не собирается, женщина печально вздохнула, вышла на улицу и, подозвав гнедую коротким еле слышным свистом, направилась за огороды. Там можно было не опасаться разборок с кем-нибудь из деревенских, решивших, что «ента ведьма» (да чтоб ты, дед, до нужника не добежал и кустов рядом не оказалось за такое прозвище!) разместилась на его наделе и, чего доброго, примется колдовать, и отдохнуть. Уж, что-что, а хороший отдых был просто необходим. А то, что глазеть станут… ну, пусть. Лишь бы близко не подходили.

Всадница выбрала удобное местечко под ракитой и принялась освобождать лошадь от сумок и упряжи. Та стояла, не шевелясь, словно до сих пор не могла поверить, что в ближайшее время можно будет не бить копыта о пыльную дорогу.

- Ну вот, я же говорила - потерпи, - виновато произнесла женщина, скидывая на землю узлы.

Узлы… Звучит-то, звучит… Как будто на отдых расположилась не обычная бродяжка, а именитая госпожа. Узлы. Всего-то два дорожных мешка, да и то – старых и тощих. Один – с остатками еды, доставшейся от Ружины (молодая мать на радостях хотела приторочить к седлу чуть ли не годовой запас провианта и очень сокрушалась, видя, что в небольшой мешок влезает всего лишь каравай, кус вяленого мяса, пяток головок лука и половина зрелого, со слезой, сыра), другой – с вещами, которые нужны каждому путнику.

Женщина раскрыла последний узел и придирчиво осмотрела его содержимое. Так. Огниво, верёвка, берестяная кружка, мелкая глиняная миска с щербатым краем, рубаха, лишившийся пары-тройки зубов гребешок, большой лоскут кожи тонкой выделки (на него женщина наткнулась у одного из заброшенных перекрёстков и до сих пор не могла понять, как и кто мог оставить там такую вещь), узелок с травами и чистыми тряпицами, маленькая, тёмного стекла, бутыль, перевитая, чтобы не разбилась случайно, бечёвкой, маленькое зеркальце в тонкой деревянной оправе – мутное, блеклое, с двумя трещинками-лучиками. И посмотреться бы, да нельзя – мутное очень. Так… Что ещё. Сумочка. Красивая, с вышивкой по холщовым бокам, с коротким ремешком, чистая, прямо хоть сейчас на ярмарку – на погляд румяным красавицам да на торг для их родителей.

А что? Незнакомка повертела сумочку в руках. Может, кто и купит, не пожалеет пяти монет за красивую поделку. Не возить же всё время её с собой? Зачем? К чему? А так – хоть привар будет.

Пока женщина мяла в ладонях сумочку, освободившаяся от поклажи лошадь фыркнула и утопала к ближайшим деревьям, чтобы спокойно пощипать траву в холодке. На свою непутёвую хозяйку гнедая не обернулась. Знала, что та, вымотанная долгой дорогой и приступом, ещё долго не сдвинется с места. А уж если занялась поклажей – тем более. Можно не волноваться. Фыркнув ещё раз, лошадь хлестнула хвостом по левому боку, отгоняя назойливых мух, и потянулась к траве.

Видя, как обычно чуткая ко всему чужому гнедая спокойно принялась пастись, незнакомка закинула сумочку в узел, стянула его покрепче кожаным ремнём, и, расстелив под деревом плащ, прислонилась спиной к стволу. Поёрзав, устроилась поудобней, зевнула на знойную синеву неба, на длинные ветки, которые спускались почти до земли, прикрыла глаза и неожиданно для себя самой провалилась в сон.

Было страшно. Высокая голенастая девочка с облупленным от загара носом не могла найти себе места, не могла спать, не могла есть. Кусок не лез в горло, а сон удирал, словно заяц, только об одной мысли, что в их деревне живёт оборотень! Перевёртыш! И что он, этот самый получеловек-полузверь, уже покусал Виданя и может накинуться на кого-то другого.

- Да что с тобой? Болит что? – не раз спрашивала мать, глядя, как бедовая дочка в один день вдруг стала тихой, рассеянной, забитой.

- Да не… Я так, - отмахивалась та, старательно отворачивая лицо, по которому можно было прочесть всё, о чём думала голова.

- А-а, - произносила мать и тут же добавляла под кивок отца. – Понятно. К дружку своему бегала, насмотрелась ужасов – теперь плохо. А ты не ходи больше. Выживет – встретитесь. Нет – ну что ж… Жалко мальца, зато другим наука будет.

Мать долго говорила, да только без толку. Ничего девочка не слышала. При одном только имени Виданя, перед глазами начинал клубиться синий, как мальчишеские глаза, туман, в котором огромная кудлатая тень прыжками неслась за худеньким босоногим мальчонкой. Неслась, захлёбывалась рычанием, роняла слюну из страшной пасти, взрывала землю короткими когтями. Догнать! Свалить! Порвать! Р-р-а-уууу!!! Рычание переходило в рёв, рёв – в вой. Страшный, жуткий, от которого шевелились волосы у корней и немели, отнимаясь, ноги. Но это ещё можно было терпеть.

Хуже становилось, когда в синем мареве раздавался отчаянный короткий крик Виданя и железное, неумолимое «Клац!» оборотня. Тогда девочке становилось по-настоящему плохо. Хотелось скрючиться в три погибели, забраться под лавку, застыть, превратиться во что-нибудь маленькое, ненужное, не чувствующее, и остаться в таком виде навсегда. Или же удрать, но только таким образом, чтобы на земле, на дороге, на примятой быстрыми шагами траве не оставалось следов, по которым оборотень из семьи Обышков мог бы найти её. В том же, что Обышку-перевёртышу это под силу, девочка не сомневалась. А как иначе? Если она смогла увидеть в синих, навсегда перепуганных глазах Виданя ЕГО, значит, ЕМУ ничего не стоит увидеть ЕЁ.

- А-а-й-я…

- Может, всё-таки болит? – мать забросила работу по дому и внимательно посмотрела на дочь.

Что-то с ней было не так. В смысле, с дочкой. Вот уже два дня, как навестила своего дружка-приятеля, ходит бледная, рассеянная, жалкая, вздрагивает от каждого шороха. То ли от страха, то ли… Мать покачала головой и сложила на груди крепкие, тёмные от загара руки и задумалась, с кем бы сначала ей об этом поговорить: с мужем или с Пужачихой? Со знахаркой-то, конечно, вернее, она бабка умная, башковитая, пожила да повидала за свой век немало. А муж… Муж сразу крик подымет, мол, недоглядела, недоучила. Да…

- Данка, слышь?

- Что?

- Не знаешь, Пужачиха в деревне или ушла куда?

Вместо ответа девочка только пожала плечами, давая понять, что делать ей нечего, как за всякими Пужачихами следить.

- Тогда сходи к ней, - начала было мать, но вдруг резко осеклась, махнула рукой, словно передумала. – Хотя… Нет, не надо. Толку от тебя. Сама пойду.

- Зачем? – оживился до сих пор молчавший отец.

- Надо, - сказала, как отрезала, мать и только собралась было шагнуть к двери, как та без стука отворилась и перед застывшей в недоумении матерью возник Обышек-старший. Потоптался на месте, помял в ручищах и без того мятую шапку, украдкой, чтоб никто не заметил, стрельнул глазами в сторону голенастой девчонки, глазами и спросил:

- Можно к вам?

Что было дальше, девочка не помнила. В голове, правда, всплывало, что её, пришибленную, разом лишившуюся слов и слуха, выпроводили из избы на улицу. Но что она там делала, зачем и сколько времени – напрочь выпало из памяти. Да и как бы всё это могло задержаться, если вместо мыслей один только страх, поселившийся сразу же, как только в проёме двери показалась кряжистая фигура Обышка. Старшего брата оборотня. Перевёртыша, который чуть нее загрыз деревенского мальчишку, позарившегося на горсть крыжовника.

Домой девочка попала только под вечер. И то не сама. Мать привела. Разыскала у речки, взяла за руку и притащила в избу силой. По-другому не получалось. Идти своей волей дочь решительно отказывалась. Голенастые, в синяках и ссадинах, ноги то и дело заплетались, спотыкались о все кочки, вязли в густой дорожной пыли, норовили свернуть или вообще – удрать в обратном направлении. Мать не позволяла. Держала крепко за руку, тащила домой. Молча. На слова сил не хватало: все они уходили на то, чтобы вести упрямую девчонку и не позволять ей кулём осесть прямо на дорогу.

Наконец, не выдержав напряжения, мать остановилась, чтобы отдышаться, и наконец-то догадалась, почему упирается её дочь.

- Да нет там никого!

- Ушёл? – тихо, словно кто-то мог подслушать, прошептала та.

- Ушёл, - кивнула мать, глотая ртом воздух.

- Точно?

- Да точно, точно! Пошли уже! – в голосе матери слышалось странное раздражение, словно она злилась не только на расспросы дочери, но и на саму себя.

- А приходил зачем?

- Пошли! – неожиданно резко прикрикнула мать и, рванув девочку за руку, направилась к избе, не обращая внимания на то и дело раздававшиеся за спиной вопросы, ни на соседей, попадавшихся на пути.

И только дома, когда обе, усталые и вымотанные, они перешагнули через порог, девочка с серыми, широко раскрытыми глазами от страха и какого-то непонятного нехорошего предчувствия, узнала, зачем их небогатый, ничем не примечательный домишко навестил зажиточный житель деревни, хозяин большого сада по фамилии Обышек.

- Сватать приходил.

Два слова, сказанные отцом, упали двумя большими камнями. Сейчас же красная от долгой и быстрой ходьбы с «грузом» мать покраснела ещё больше. В глазах заблестели слёзы. Дочь молчала, удивлённо переводя взгляд с мрачного отца на готовую зареветь в три ручья мать.

- Кого сватать? – наконец спросила девочка.

- Тебя.

- Вот дурак, - рассмеялась девочка. – Мало того, что избой ошибся, так ещё и…

Договорить она не смогла. Помешал смех, который, после пережитого ужаса, неудержимо рвался наружу, заставлял корчиться и хвататься за живот. Не переставая смеяться, девочка взглянула на мать, недоумевая, почему же она, всегда такая скорая на веселье, молчит, и вдруг остановилась.

Моргнула удивлённо.

- Меня?

По избе, съедая всё на своём пути, пополз сизый туман, но девочка не удивилась. Поняла, что это просто-напросто слёзы заволокли глаза, растворили знакомые стены, лица. Разом не стало поникшей матери, мрачного, какого-то притихшего отца. Остались одни силуэты. И голоса. Тихие, блеклые. Шуршат осенней травой, шепчут еле слышно. А что шепчут, кому – не разобрать. Да и надо ли? «Пускай себе шепчут», - то ли подумала, то ли прошептала девочка, улыбнулась чему-то и вдруг стала медленно оседать на пол.

Наступила темнота. Сначала густая, вязкая, она неожиданно ожила, заговорила разными голосами. Глухими и странно знакомыми.

- Зря мы ей сказали, - произнёс первый голос, и, если бы не противная сиплая дрожь, девочка могла бы поклясться, что он принадлежит её матери.

- Зря, не зря… Всё равно бы узнала. Так что какая разница, - мрачно пробубнил второй голос – почти что отцовский, если бы не вялое безразличие.

- Ох-хо-хо, - по-матерински вздохнул первый, - что же теперь делать? Может, не надо было соглашаться? Ну, что с того, что богач? Лучший дом, лучший сад, земли, добро… Как будто он тебе это всё отдаст. Гляди! Ох, чует моё сердце, - войдёт к нему в дом наша дочь, хлебнёт горя.

- Сейчас, что ли, войдёт? – раздражённо проворчал второй голос, похожий на голос отца. – Ты же сама слышала, что только через три-четыре года. А то и больше, если получится годик-другой оттянуть.

- Слышать-то слышала, - немедленно отозвался первый голос, - да только до сих пор понять не могу, с чего это вдруг у него к нашей дочери такой интерес? Как будто кого получше и побогаче нету. Ведь мало того, что сам сватать пришёл, что ждать готов – не месяц, не год, а до того, как шестнадцать стукнет! Так ещё и помогать поклялся. Денег вон сколько оставил – страсть...

Что-то звонко стукнуло по столу, по чему-то железному. Раз, другой, третий пока первый голос не перебил, не заговорил опять – тоскливо, с надрывом:

- И всё-таки тяжко мне… Не лежит на душе. Зря мы согласились, зря...

- Цыть! - рявкнул второй голос, да только без толку.

- Зря. Не выйдет из этого ничего хорошего. Ну сам посуди: зачем богатому мужику наша Горданка? Ни рожи, ни кожи, ни приданого.

- Кто его знает? Значит, нужна.

- Зачем? Зачем девчонка-соплюха взрослому мужику? Лет через десять его уже стариком называть станут.

- Вот и хорошо. Постареет - будет наша дочь всем управлять, за всем следить. Глядишь, и нам что-нибудь перепадёт.

- Как же! – всхлипнул первый голос, который напоминал материнский. – Перепадёт. Семьям первых двух его жён много перепало? А самим жёнам? Чего это они померли, в таких богатых хоромах сидючи? А?

- Не кричи, - проворчал второй голос, - проснётся.

- Проснётся… Проснётся – что говорить станем?

- Цыть…

Послышался чей-то плач. Сначала громкий, он постепенно делался всё тише, уплывал куда-то, исчезал, прятался в темноте, но его ещё можно было различить. Можно было узнать. «Мамка. Мамка плачет», - не открывая глаз, подумала девочка, которая недавно очнулась от обморока. Правда, о том, что она была в этом самом обмороке, девочка не подозревала. Не знала она и того, что её, без сил упавшую на пол, родители бережно подняли и перенесли на лавку, и теперь, в сотый раз шёпотом обсуждая произошедшее, с тревогой поглядывают в её, Данкину, сторону. В голове, шумевшей от страшной новости и падения, жила только одна мысль.

Бежать. Бежать из родного дома, из деревни. И как можно скорее. Иначе… Сердце в груди гулко ухнуло и сжалось от неизвестно откуда набежавшего холода. Сердце обычной деревенской девчонки с облупленным от загара носом подсказывало, что в противном случае ей просто не выжить.

За ней следили.

То, что кто-то чужой наблюдает за ней, женщина поняла сразу. Поняла даже раньше, чем проснулась. На посторонний взгляд кожа отозвалась неприятным, словно от крапивы, зудом, мигом прогнав сон, но выдавать себя всадница не стала. Зачем? Пусть тот, кто следит за ней, считает, что она крепко спит. Глядишь, и обнаружит себя.

Женщина мысленно усмехнулась и подобралась незаметно: ни дать, ни взять – пружина. Тронь – распрямится, мелькнёт чёрной стрелой… Впрочем, чутьё подсказывало, что мелькать не придётся. Гнедая, которая паслась неподалёку, вела себя спокойно, а значит, нападения можно было не опасаться. На чужих людей лошадь реагировала, не хуже цепной собаки. Только что не лаяла. Но это на людей.

Усмешка, хоть и мысленная, сменилась проклятием. Про себя. «Расслабилась, разомлела на солнышке! Вот дура!», - отчитывала себя женщина, без остановки обшаривая взглядом окрестности.

Никого. Перестав притворяться, женщина лёгким движением поднялась с земли. Гнедая насторожилась, прянула ушами, но так и не увидев опасности, вернулась к своей траве, ещё не выжженной солнцем. Пастись для неё было гораздо приятнее, чем обращать внимание на причуды своей хозяйки.

Кожа продолжала гореть, хотя на горизонте по-прежнему было пусто. Рассказы деда Мышаря, щедро сдобренные выдумками Высочихи («Да чтоб мне пропасть – чистая правда! Сама видела!»), сделали своё дело: никому из деревенских даже в голову не пришло бы приблизиться к ведьме в штанах. «Но это местные. А чужие знают?» - только и успела подумать женщина, как перед ней возник ОН.

С виду появившийся – прямо как из-под земли вырос – гость выглядел точь-в-точь как человек. Молодой. Лет двадцати, не больше. И даже красивый. Высокий, поджарый, с длинными, до плеч, светло-русыми волосами и глазами цвета летнего неба. Одетый в белые порты и такую же белую, чуть ли не до колен, рубаху, незнакомец стоял в трёх шагах от женщины и без стеснения пялил на неё свои светло-синие глаза, то и дело кусая тонкие губы. Должно быть, ему было смешно. И даже очень, потому как пару раз он не сдержался – хохотнул коротко, всплеснул длинными рукавами и опять уставился на женщину в чёрном.

Неизвестно, сколько бы это могло продолжаться, но женщина не выдержала.

- Нехорошо, - медленно процедила она сквозь зубы, не сводя серых глаз с русоголового: как отреагирует-то?

Оказалось, никак. Не изменившись в лице, парень продолжал таращиться на незнакомку, время от времени растягивая губы в нервной улыбке.

- Нехорошо, говорю, - продолжила женщина чуть громче, - так смотреть на незнакомых людей. Да и на знакомых так вот пялиться тоже не следует.

- Так то ж людям, - отозвался гость и вдруг улыбнулся – широко, беспечно.

Серые глаза прищурились. В голове кошачьей лапой начала скрести догадка. Высокий, худой, русый… Пшеничный… Волосы цвета пшеницы. Пшеницы! Поле пшеницы и волны – длинные, от рощи и до горизонта, за которым раскинулась деревня. Поле!

Неужели правда? Женщина нервно сглотнула, догадавшись, кто говорит с ней, но виду не подала. Для начала хотелось убедиться, что это – не сон.

- А ты – не человек, что ли, будешь? – спросила в тон ему, с беспечной ухмылкой.

- Неужто не признала? – улыбка стала ещё шире и вдруг пропала.

Вместе с тем, кто говорил.

На месте, где только что стоял русоголовый гость в белой одежде, никого не было. Всадница покрутила головой, прислушалась, зачем-то обошла кругом ракиту. Никого. Ни незнакомца, ни следов, словно не на земле находился, а над ней.

- Чтоб тебя. Исчез. А появиться опять можешь? - проговорила женщина, не переставая оглядываться: а ну, как опять возникнет?

Нет, не возник, не объявился. Не отозвался на уговор. Да всадница особо и не просила. Догадалась, что не с руки гостю здесь ни находиться, ни разговаривать. Не нравится ему здесь. А раз так, то придётся ей к нему ехать. Глядишь, и удастся узнать хоть что-нибудь про то, что с дочкой старосты произошло. С первой красавицей.

Выждав ещё немного – на всякий случай – женщина подняла с земли одну из сумок и коротко свистнула гнедой. Та не отозвалась, старательно делая вид, что ничего она не слышала, а, значит, может пастись дальше.

- Ты – не лошадь, - с укором проговорила женщина, стряхивая с узла мелкие травинки и листья, - Ты – наказание. И хватит прикидываться глухой. Некогда. Давай уже сюда… Топай.

Лошадь продолжала стоять, косила лиловым глазом на свою хозяйку. Мол, дальше-то что?

- Что, что, - проворчала на молчаливый вопрос та. – Не оставлять же вещи прямо здесь. Стянут. Это сейчас все попрятались. А только узнают, что мы ушли – мигом прибегут и подберут, что осталось. Потом ещё и хвастать друг перед другом начнут, как лишили одну ведьму поклажи. Понятно? Эх, кому я говорю…

И, беззлобно выругавшись, всадница подхватила все свои вьюки и направилась к упрямой гнедой, которая так и не сделала шагу в сторону хозяйки. Одно слово – наказание.

Впрочем, навьючить себя гнедая дала без уговоров. Точно так же – легко – двинулась сторону поля, которое накануне и привело их в деревню – прямиком в избу старосты, где красавица-дочка так странно лишилась голоса. Не заболела, не заблажила. Просто онемела. В один миг.

- Так не бывает, - покачала головой всадница в мужской одежде, обращаясь то ли к себе, то ли к бодро переступавшей ногами гнедой. – Не бывает такого, чтобы здоровая, красивая девушка вдруг – раз! – и перестала говорить. Нельзя так резко заболеть. И не сглаз это. Зря толстая тётка народ пугала. А тут ещё и ЭТОТ нарисовался. Гоняйся теперь за ним… А ведь ничего не поделаешь. Придётся гоняться, потому как он-то знает…

По дороге к полю женщина нагнала стайку девчонок-подростков, которые, сбившись в кучу, о чём-то увлечённо рассказывали, причём все вместе, одновременно, из-за чего не сразу обратили внимание на странную женщину в штанах и на коне. Увидев же, ойкнули (точно так же, как и говорили – хором), и прыснули в разные стороны. На всякий случай. Вдруг и вправду, как говорят взрослые, - ведьма?

- Ведьма, ведьма, - проворчала себе под нос всадница, как будто подслушала, и вдруг рявкнула во весь голос: – Честное слово – ведьма! Вот развернусь, догоню всех вас и съем! Ам – и нету!

Гнедая, вывернув шею, подозрительно посмотрела на свою хозяйку. Шутит?

- Шучу, - вздохнула та, - Конечно, шучу. Хотя, какие уж тут шутки, тут плакать нужно. Это ж надо – мной скоро уже детей начнут пугать…

И осеклась, потому что из-за поворота вынырнуло поле. Изумрудно-золотистое, широкое, звенящее от птиц и насекомых, душистое, оно играло плавными волнами, звало, манило настолько, что хотелось на полном скаку врезаться в эти волны и нестись по ним, пока у гнедой хватит сил бежать, а у всадницы – не потерять голову от пряного аромата. Искушение было настолько сильным, что женщина резко остановила гнедую и замотала головой, отгоняя от себя такие мысли. Потом вообще застыла.

Прямо перед ней, в высокой, чуть ли не по грудь, пшенице, стоял, нагло тараща светлые глаза, русоголовый незнакомец. Белая рубаха красиво выделялась на светлом изумрудном поле, приковывала к себе внимание, звала полюбоваться. Любоваться всадница не хотела. Терпеть, как на неё пялится русоголовый, - тоже. Но и ссориться было не к чему. Не для того ехала, чтобы свару затевать. Поговорить надо.

Пока ломала голову над тем, с чего бы начать разговор, незнакомец вдруг встрепенулся, развернулся и пропал, оставив на месте, где стоял, перекрученные стебли пшеницы. Хороший такой жгутик. Красивый. Аккуратный. Захочешь такой сделать – так и не сразу получится, а тут сходу. В один миг. Не прикладывая рук.

Раз – и русоголовый уже по левую сторону. Стоит, щурит на солнце хитрющие глаза. На губах – улыбка, в зубах – соломинка, рубаха – белым парусом. Смотри – не хочу!

- И посмотрела бы – да настроения нет, - проворчала всадница.

Негромко так, почти беззлобно, чтобы русоголовый не обиделся и не пропал раньше времени.

Парень в белой, как снег, рубахе ухмыльнулся, тряхнул волосами, выплюнул соломинку, крутанулся на месте и… остался. Застыл, остановился, чуть склонив голову, словно приглашал к беседе. Посмотрел хитренько, хотел было улыбнуться, но не выдержал – рассмеялся звонко, блеснул крепкими зубами.

Женщина только покачала головой.

- Тьфу, ты, пропасть… Нет бы поздороваться, себя назвать, о приезжей гостье спросить, а тут… Ну, да что с вас, кручеников, взять-то?

Улыбка мигом слетела с лица русоголового. Нахмурил брови, взглянул злобно – куда веселье делось! – пробормотал что-то сквозь зубы, взвился на месте и опять пропал. Один только жгут пшеничный остался. Красивый такой, ровный, будто кто часами плёл, собирал травинку к травинке, подгонял да подравнивал.

- И зачем, спрашивается, ехали?

Женщина спрыгнула с седла, прошлась крепкой ладонью по шее гнедой, потрепала длинную гриву, пощекотала бархатистые лошадиные ноздри и осторожно двинулась к жгуту. Шаг, другой. Вот уже и поле. Тихо колышется высокая пшеница, лениво качаются зреющие колосья, трещат какие-то козявки, жужжат жуки… Третий, четвёртый. Солнце не жжёт, просто греет: вытягивает из полевых цветов запахи, гонит из рощи пчёл. Пятый, шестой, седьмой. Гнедая лениво потряхивает гривой, прицельно сбивает хвостом мух. С самого начала, как только подъехали к полю, лошадь вела себя спокойно. Как и у ракиты. Восьмой…

Жгут. Обычный жгут, какие можно увидеть на любом поле во время жатвы. Но до неё, до жатвы этой, ещё далеко. А жгут – вот он.

- А чтоб ты провалился! – в сердцах крикнула женщина.

Да и как тут не кричать, если все мысли в голове, как в этом жгуте – травинки. Переплелись, а толку нет. Одно только наверняка выяснить удалось: крученик это. Самый настоящий полевой. На поле живёт, за пшеницей, рожью да овсом следит, озорников отваживает, за урожаем доглядывает. Может и с уборкой помочь, если позвать хорошенько, угостить, уважить. Но чтобы озорничать…

Гнедая коротко всхрапнула, мотнула головой в сторону дорожки, откуда доносились девчоночьи голоса. Подростки, которые давеча так сильно испугались конной незнакомки, на свой страх и риск продолжали шагать по своим делам дальше.

- Да пусть идут, - вяло отмахнулась женщина и принялась выбираться из пшеницы, - Спросу с них, балаболок. Ни спросить, ни узнать. А узнать бы надо. Странные тут дела творятся. Странные…

Последнее слово унёс ветер. Налетел неожиданно с восточной стороны, пахнул в лицо травяным жаром, сунулся в лицо игривым щенком и улетел, прихватив с собой непонятное ему слово «Странные». А что? У людей слов много, поэтому та, что на лошади, не обеднеет. Тем более, что едет она, скорее всего, в деревню, а там этих разговоров, слов по поводу и без – на каждом шагу.

Глава 7.

Глаза давно и противно слезились, желудок, оставив робкие намёки на то, что не мешало бы перекусить хотя бы корочкой чёрствого, позавчерашнего хлеба, орал голодную песню, в носу хлюпало от пыли, но уходить из библиотеки было нельзя. Задание Главного хранителя Башен магического мастерства оставалось невыполненным, причём вот уже который день, а это означало только одно – наказание. И не какое-нибудь дрянное, вроде мытья горшков, заляпанных мазями и отварами, пусть бы даже пришлось скрести их целый год подряд, а самое строгое, какое можно придумать. Отчисление. С немедленной отправкой домой.

При одной только мысли об этом Вельх вздрогнул, отчего огромный увесистый фолиант, который он только что достал с полки, выпал из рук и с глухим стуком грянулся о плитчатый пол. Не ожидавший такого, Вельх сдавленно охнул и бросился поднимать книгу, молясь о том, чтобы этого не увидел никто из библиотечных служителей. Знал, что любой из них, этих тихих, сухоньких человечков, при виде непочтительного отношения к кладезям мудрости и знаний (именно так и не иначе здесь именовались книги и свитки) сначала впадает в молчаливый ступор, а потом, ожив и собравшись с мыслями, со всех ног мчится в Верхнюю Башню строчить донос. И если бы просто донос…

Вельх сгрёб с пола фолиант, сдул с его потёртой кожаной «рубашки» видимые и не различимые глазу пылинки и невесело усмехнулся. В одном из доносов, написанных два года назад, значилось и его, Вельха, имя. «Пренебрегая правилами, установленными Главным хранителем библиотеки для всякого, кто получает разрешение находиться в зале Собрания письменной мудрости и прикасаться к кладезям знаний, собранным за многие века, ученик среднего звена, именуемый Вельхом Ренком, допустил халатное обращение со свитком, закреплённым за полкой № 26, что в восточной стороне, а именно – развернул данный свиток не на приспособленном для этого столе, каковые имеются при всяком третьем десятке полок, и не в нитяных перчатках, а прямо голыми руками, отчего свиток получил непоправимое повреждение – трещинку в правом нижнем углу и отпечатки большого и указательного пальцев левой руки ученика среднего звена Вельха Ренка…».

Далее написавший донос служитель библиотеки долго перечислял, к каким последствиям может привести «злостный проступок» нерадивого ученика, и умолял обрушить на голову этого «злодея» все мыслимые и немыслимые в стенах Семи Башен наказания. Долго умолял. На двух листах. Со сносками. Правда, какими именно словами всё это было написано, Вельх уже не помнил. С него хватило и вступления. И тогда, два года назад, когда его, трясущегося от любого мрачного взгляда, от любого намёка на отчисление, вызвали в Верхнюю Башню для того, чтобы после порицания определить соответствующее наказание, каким стало мытьё полов в библиотеке, и сейчас, когда от одной только мысли о прошлом унижении его, уже без пяти минут мастера, начинало колотить от злости. Застарелой, покрытой библиотечной пылью, но от этого не менее сильной. Это же надо было до такого додуматься! Назвать его, Вельха, нарушителем! И за что? За то, что он, чуть ли не в последнюю секунду успел подхватить слетевший со своего места свиток, который сам раскрылся в руках?

От обиды, пусть даже двухлетней, Вельх помрачнел и пробормотал несколько нелестных слов в адрес того служителя, который, даже не думая разбираться, настрочил донос. Получилось громко. Даже очень громко для места, в котором по всё тем же правилам полагалось работать молча, а если же ситуация потребует, то разговаривать не иначе, как шёпотом, чтобы не мешать служителям и посетителем библиотеки.

Немедленно из-за ближайшего стеллажа выглянула облачённая в тёмно-серую хламиду фигура служителя с длинным, как у лошади, лицом, на котором большими буквами было написано недоумение. Осуждать, равно как и порицать, служитель библиотеки не мог, потому как, во-первых, перед ним находился уже не обычный ученик, а почти что мастер, а во-вторых, этот самый кандидат в мастера выполнял поручение Главного хранителя Башен магического мастерства. Что уж там было за поручение – неизвестно, может пустяковина, но раз выполнить её, эту самую пустяковину, велел САМ, то, надо полагать, выходки бестолкового кандидата на очередную магическую степень придётся терпеть.

- Я могу быть полезен?

Голос служителя звучал бесстрастно. Однако, бесстрастие это было не простое. Если хорошенько прислушаться, то в сухом, похожем на шелест книжных листов, голосе можно было уловить и равнодушие, и любопытство, и насмешку и лёгкое, почти неуловимое, раздражение. Вельх еле удержался, чтоб не заскрипеть зубами. Уж кто, кто, а он хорошо знал этот тон, который с виду казался лишённым всяких эмоций. Таким тоном могли говорить только служители. Библиотечные. Другим обитателям Семи Башен сей талант – сочетать в голосе несочетаемое – был недоступен.

- Так я могу быть вам полезен?

- Нет, спасибо, - крепко державший фолиант Вельх постарался ответить с ледяной вежливостью.

Получилось. Глазки библиотечного служителя, которые всё это время пытливо таращились на посетителя кладезя мудрости, погасли. Человек в серой хламиде дал понять, что потерял к посетителю всякий интерес.

- Как скажете.

Почти потерял. От Вельха не укрылось, что, уходя, служитель всё же одарил его злобным, как у потревоженной крысы, взглядом, в котором заглавными буквами было написано, чтобы он, Вельх, поскорее убрался из библиотеки. Если можно, то навсегда.

Вельх скривился. Со времени своего ученичества в Семи Башнях он на дух не переносил библиотечных служителей и был бы только рад, если бы они все пропали. Ну, или потеряли к нему всяческий интерес. Так не же! Стоило влипнуть в ту историю со свитком – да чтоб он рассыпался прахом! – как серые мешки начали буквально ходить за ним по пятам. Не спасли ни успехи в магической науке, ни, как результат этих самых результатов, благосклонное отношение наставников. Библиотечным служителям было начихать даже на покровительство самого Главного хранителя Башен!

- Ученик…

Вздрогнув уже во второй раз, Вельх, на всякий случай крепко вцепился в фолиант обеими руками и обернулся. Навстречу ему выплыл маленький, пухленький человечек с непомерно большой головой, толстыми щеками и волосами "ёжиком". Покажись этот новый посетитель библиотеки где-нибудь в городе, на него немедленно посыпались бы дразнилки и смешки, слишком уж потешно смотрелся толстячок в длинных многослойных одеждах. Но здесь, в любой из Семи Башен, никому бы и в голову не пришло даже подумать о нём что-нибудь обидное или смешное, потому как знали – этот человечек обладает всеми магическими знаниями, железным характером, стальной хваткой и проницательным умом. Да и как иначе?

- Ученик.

Вельх почтительно склонил голову:

- Главный хранитель…

Человечек еле заметно отмахнулся коротенькой ручкой: пухлая, как у ребёнка, ладошка показалась из складок одеяния, мелькнула в воздухе и опять пропала в широком рукаве. Вообще-то по уставу Главному хранителю Семи Башен магического мастерства полагалось следовать по залам и коридорам с Рунным посохом, но пухленький человечек делать этого не желал, предпочитая передвигаться налегке, и брал в руки причитающийся ему магический предмет исключительно в торжественных случаях.

- Моё поручение. Оно выполнено?

От стыда Вельх готов был провалиться на месте или прямиком отправиться пожизненно драить посуду.

- Нет, Главный хранитель. Но я…

Вельх знал, что для Главного хранителя не существует ни причин, ни отговорок, но удержаться от того, чтобы не попытаться привести хоть какую-нибудь вескую причину в своё оправдание, всё же не смог. Впрочем, договорить у него не получилось. Невысокий человечек не позволил. Без жестов, без слов. Просто промолчал, и Вельху сразу стало понятно, что выгораживать себя не стоит.

- Иди за мной, ученик.

Развернулся и ушёл.

В один миг ноги стали ватными, грудь сковало зимним холодом, но на всё это Вельх не обратил никакого внимания, потому как понял, что этот день для него – последний. Он, нерадивый ученик, не выполнил задания Главного хранителя Башен магического мастерства, поэтому может выбросить из головы мечту стать мастером, забыть об уроках и топать отсюда на все четыре стороны. «Это конец, - мелькнуло в заболевшей от нерадостных мыслей голове. – Конец. Учёбе. Надеждам. Мне. Всему конец».

На какое-то время Вельх представил, как он, назло всем в своём городе добившийся учёбы в Башнях, с позором возвращается обратно, и ему стало плохо. Так плохо, что хоть в омут с головой. «А что? – мрачно подумал он, - И прыгну. Всё ж лучше, чем обратно. Вот только узнаю, зачем меня желает видеть Главный хранитель, выслушаю от него о своей никудышней личности, захвачу свои вещи, благо их немного, и поминай, как звали».

- Да и поминать-то меня, если разобраться, будет некому…

Вельх сам не заметил, как проговорил вслух, как всегда бывало, если всё внутри переполняла досада. Зато заметил библиотечный служитель. Не успело отзвучать последнее слово, сказанное буквально себе под нос, как рядом с учеником немедленно появился серый мешок. Тот самый, который пять минут назад предлагал свою помощь. Правда, на этот раз на лошадином лице служителя вместо недоумения прописалось ничем не прикрытое злорадство. Книжный червяк в серой хламиде не скрывал, что ему пришлась по сердцу беда, которая обрушилась на голову горе-ученика.

- Авось вылетишь.

На какое-то время Вельх застыл, оторопело моргая белёсыми, как у домашней свиньи, ресницами и пытаясь сообразить, послышалось ему или нет? Но потом озверел. Справедливо полагая, что хуже, чем сейчас, уже быть не может, и наказывать сильнее, чем предстоит, его никто не станет, он отбросил всякую вежливость и рявкнул:

- Да пошёл ты!!!

И пока оглохший от громкого голоса служитель пытался лихорадочно сообразить, что ему следует ответить на неслыханное оскорбление, произнесённое не где-нибудь, а – страшно подумать! – в стенах кладовой мудрости, в сокровищнице знаний, почти что в святая святых Башен, Вельх сунул ему в руки тяжеленный фолиант, картинно отряхнул от пыли ладони и широким шагом направился к выходу.

Странно, но после короткой вспышки, на душе стало гораздо легче. Вельх сам не заметил, как преодолел многочисленные лестничные пролёты и залы, которые ещё несколько дней назад казались и ему, и другим ученикам, практически бесконечными. Легко проскочив расположенную наверху арочную комнату, более известную под названием Звёздного класса, он собрался было свернуть к кабинету Главного хранителя, но на полпути замер. Понял, что идти уже никуда не надо. Главный хранитель Семи Башен магического мастерства САМ шёл ему навстречу.

«Это конец».

- Почему же, ученик?

Вместо того, чтобы ответить, как и полагается, сразу, Вельх в который раз поразился способности этого невзрачного на вид человечка отвечать на так и не прозвучавшие вопросы. «Читает мысли. Не сойти мне с места – читает», - мелькнуло в голове. И Вельх, и другие ученики были убеждены в том, что их головы для Главного хранителя – всё равно, что раскрытая книга, поэтому лучше не отпечатывать там ничего дурного. На всякий случай.

- Почему же, ученик? – повторил человечек и удивлённо уставился на своего собеседника пронзительными глазками. – Почему ты решил, что я вызвал тебя для наказания?

- Задание, Главный хранитель… Я не выполнил вашего задания.

- Нельзя выполнить невыполнимое.

Настала очередь таращить глаза Вельху. Внимательно, боясь пропустить хоть одно слово, хоть одно движение, он смотрел на человека, чья мудрость и авторитет были незыблемы, как и все Семь Башен.

- Нельзя, - проговорил Главный хранитель.

- Но…

- Давай по порядку. Разговор выйдет долгий, но я уверен, весьма полезный и для тебя, и для меня. Пойдём, - кивнул человечек и первым зашагал по коридору.

Заваливший важное – а как иначе? – поручение ученик поплёлся следом, то и дело путаясь в полах одеяния и в мыслях. Зачем идти? Куда? Неужели наказание откладывается? Или наоборот, оно уже началось, и неизвестность, которой терзается он, Вельх, является одной из частей кары?

- Пришли.

Занятый своими мыслями Вельх чуть не налетел на пухлого человечка. Однако, обошлось. Остановившись в последний миг, он начал было рассыпаться в извинениях, но Главный хранитель поспешно отмахнулся.

- Всё, всё, хватит. Смотри лучше.

И махнул рукой. Выбравшись из казавшегося бездонным рукава, пухленькая ладонь снова мелькнула в воздухе, показывая, на что именно нужно обратить внимание. Вельх поспешил последовать приказу, огляделся вокруг и ахнул.

Над головой висело небо. Вроде бы обычная вещь, оно и так знай себе висит наверху, удивляя разве что сменой цвета да радугами, вот только находилось оно не снаружи, не за пределами Башен, а внутри! В этом Вельх мог поклясться. Хоть его голова и была забита всякого рода размышлениями о дальнейшей своей незавидной судьбе, но глаза продолжали смотреть по сторонам, и, конечно, не могли бы не заметить, если бы Вельх, ведомый Главным хранителем, оказался вдруг на улице.

Но ведь улицы-то не было! И Вельх, и самый главный человек в Семи Башнях находились в Торжественном зале – самом большом помещении, где, по традиции, проходили все главные мероприятия, будь то собрание хранителей, посвящение в мастера или ученики. И хотя Вельху довелось бывать здесь только однажды, как раз на церемонии зачисления его и ещё двадцати таких же желающих овладеть магическими знаниями, он хорошо помнил этот зал по пёстрой, разноцветной мозаике на полу, по непомерно высоким стенам, по узким, уходящим к снежно-белому потолку, колоннам, хитро изукрашенным узорами и отрывками из Магического устава…

Вот и сейчас, оказавшись рядом с одной из таких колонн, Вельх специально вчитался в выгравированные изречения, шаркнул ногой по цветистым разноцветным пластинкам, чтобы убедиться в том, что он именно в Торжественном зале. Потом поднял глаза к потолку и оторопело замотал головой. Небо, ночное небо, которого не было в день посвящения в ученики – главный для него день, продолжало смотреть на людей, подмигивало частыми звёздами, светило то и дело проносившимися кометами, туманилось тёмными непроглядными пятнами, тянулось к людям, словно к старым друзьям. Звало. Манило. Притягивало.

Ещё немного, и Вельх, зачарованно смотревший на представшую его глазам звёздную картину, готов был забыть обо всём на свете и рвануть вверх, к загадочному небу, ответить на зов, чтобы раствориться в тёмном бархате и остаться там навсегда. Помешал Главный хранитель.

- Не спеши, ученик. Лучше внимательно посмотри вверх и ответь мне, всё ли здесь, на небе, тебе знакомо?

Вельх послушался, тем более, что наваждение – этот непонятный зов – пропало, и теперь перед ним раскинулось просто небо. Обычное небо, какое можно наблюдать каждую ночь, если погода позволяет. Хотя…

Прямые светлые брови ученика дрогнули и медленно двинулись навстречу друг другу, как бывало всегда, если их хозяин вдруг замечал нечто странное. А странного в настоящий момент было предостаточно. Небо, которое раскинулось в Торжественном зале, оказалось незнакомым. Вельх не был отстающим в звёздной науке: он хорошо знал созвездия и планеты, ему ничего не стоило прочитать рисунок светил и повторить на бумаге небесный рисунок, составить звёздную карту и предсказать появление кометы. Отвечающий за астрономию мастер был доволен им и частенько ставил в пример другим ученикам. Был бы доволен и дальше, если бы…

- Я не узнаю созвездия. Они очень похожи на наши, но их рисунок, их расположение всё же отличается от привычных нам. Да и само небо. Оно выглядит так, словно… словно…

- Словно оно живое?

Вельх вздрогнул уже в третий раз. Да и как тут не вздрогнуть, если этот человечек с волосами «ёжиком» озвучил то, что он, нерадивый ученик, так и не насмелился выговорить?

- Да, ученик, - Главный хранитель сделал вид, что совершенно не замечает Вельхового смущения. – Да. Оно смотрит на нас, зовёт, манит и тянется. Одним словом, живёт.

- Здесь?

- Именно здесь. Больше негде. Оно не может подняться выше, не может вытеснить привычную нам небесную твердь, потому что время его давно прошло.

На какое-то время Главный хранитель замолчал, как будто вспоминал о чём-то. Или раздумывал. Вельх ждал, затаив дыхание. Наверное, только теперь до него дошло, что этот странный и одновременно могущественный человек привёл его сюда не для того, чтобы просто полюбоваться невиданным ранее зрелищем. И уж тем более не для того, чтобы наказать.

- Ты хорошо зарекомендовал себя, ученик, - проговорил Главный хранитель. – Ты успеваешь по всем наукам, ты старателен и пытлив. Даже слишком пытлив. Оставь свои поклоны, я всего лишь говорю правду, а она заключается в том, что мастера довольны твоими успехами. Все. Кроме меня.

Небо рухнуло. И не только то, магическое, что раскинулось в Торжественном зале, но и настоящее – простирающееся от горизонта к горизонту за пределами Семи Башен. По крайней мере, так показалось Вельху. Ошарашенный словами Главного хранителя, совершенно сбитый с толку, он только и мог, что таращить глаза и всеми силами стараться выглядеть достойно. Низенький человечек между тем продолжал говорить:

- Кроме меня, ученик. А всё потому, что ты слишком уж напоминаешь мне меня самого. Много-много лет назад я тоже старался обогнать своих наставников, изучить все возможные науки, набить голову знаниями, потом забыть их, отмести всё ненужное и лишнее, чтобы в конце концов заняться одним. Магией.

Маленькие, неопределённого цвета, глазки Главного хранителя в упор уставились на ученика. Моргнули раз, другой. На третий Вельх, не выдержавший пытки двумя живыми буравчиками, смущённо отступил на пару шагов назад, лихорадочно соображая, когда и чем именно он выдал свои тайные намерения. Да. Больше всего ему, Вельху, бывшему жителю окраинного городка и настоящему ученику Семи Башен магического мастерства, хотелось посвятить свою жизнь магии. И не какой-нибудь там теоретической, книжной, а настоящей – живой, действенной, настоящей. Чтобы можно было ощутить волшебную силу, увидеть её в действии, подчинить, в конце концов, себе, как это делали маги древних времён.

Главный хранитель перестал пытать ученика взглядом, заговорил снова. Тихо, чуть насмешливо и немного грустно.

- До нас с тобой тоже так поступали. И два, и три, и четыре, и много-много веков назад тоже находились желающие колдовать, подчиняя себе магическую силу, стремясь изменить облик вещей, течение времени, стечение обстоятельств. Саму жизнь. У многих получалось. Да так хорошо, что их деяния, записанные в многочисленных книгах и свитках, дошли до наших дней. Ты же читал о них, ученик?

- Да, Главный хранитель.

- Вот-вот. Но то, что ты читал, те книги, которые доступны ученикам Семи Башен, - это всего лишь малая часть письменного наследия о магическом прошлом нашей земли. Главные хранители, отвечавшие за Семь Башен до меня, постарались сделать так, чтобы основная часть книг никогда не увидела свет и не попала ни в чьи руки. Решение не простое, но мудрое. Потому что кто знает, что может натворить человек, дорвавшийся до чистой магии и решивший переделать мир, как некогда это делали раньше?

Человечек снова выпростал из одежды руки и смахнул с висков блестевшие капельки пота. Разговор, ради которого пришлось вызвать ученика, давался ему нелегко. Вельх и сам еле держался на ногах: сказывалось напряжение. Начав проявляться ещё в библиотеке, оно в настоящее время просто зашкаливало и грозило ученику нервным истощением.

- Вот поэтому мы и не колдуем. Мы – ученики, мастера, хранители всех уровней не смеем даже прикасаться к настоящей магии, потому что нам не всё равно, что станет с тем, что нас окружает. Ты ведь знаешь это, ученик?

Коротенький человечек со смешным «ёжиком» на голове исчез. Вместо него в Торжественном зале стоял настоящий Главный хранитель Семи Башен магического мастерства – могущественный, властный, жёсткий. Изменился и голос. Неожиданно он стал подобен удару клинка. Звонкий, резкий – он летел по всему огромному залу и заставлял содрогаться не только стены и пол, но, казалось, даже раскинувшееся под потолком ночное небо. Вельх не двигался. Стоял, подобно одной из колонн, ощущая, как незнакомая сила сковывает его волю жутким холодом.

- Знаешь?

- Д-да…

Отпустило. Почти сразу же, когда враз онемевшие губы выдохнули ответ на вопрос, стало легче дышать, слушать, думать, жить.

- Похвально, ученик, - Главный хранитель опять заговорил привычным тоном. – Но мало знать. Нужно ещё понимать знание. Для этого я и привёл тебя сюда. Для этого показал это небо. Небо, которое кажется тебе чужим, висело над нашим миром многие века назад, помогало находить путь и предсказывать судьбы до тех пор, пока нескольким магам не взбрело в голову выяснить, кто сильней. Заручившись поддержкой правителей, сумев втравить в распри народ, они развязали настоящую войну, в которой для магии было больше места, чем для оружия.

- Великая война древних магов. Она длилась пятьдесят лет, - Вельх и сам не заметил, как произнёс эти слова вслух.

Главный хранитель кивнул.

- Пятьдесят лет. Два поколения. Всё это время не смолкали заклятия, в ход шли все магические знания. Потерявшие совесть и забывшие клятвы древние маги не гнушались использовать чёрную магию и запрещённые вещи, о которых тебе, ученик, не положено знать. Всё вместе привело к тому, что магия, которая была призвана изменить ход войны, изменила мир. Потрёпанный волшебной силой, он стал другим – начиная от созвездий и заканчивая теми, кто его населял. Теперь наш мир подобен надломленному дереву, которое, хоть и потеряло свой первоначальный вид, но всё же осталось жить и даже приносить плоды. А чтобы оно продолжало жить и дальше, были созданы Семь Башен – школа, где учат не колдовать, но разбираться в магии, не применять силу, а уметь её контролировать.

Главный хранитель помолчал немного, раздумывая, продолжать дальше или нет, решил, что на этот раз хватит, и двинулся к выходу. Ошарашенный всем произошедшим сегодня Вельх проводил его взглядом, постоял неподвижно и медленно, на ватных ногах, двинулся следом. В глазах всё плыло, голова раскалывалась, колени противно дрожали, но он всё шёл и шёл, пока не оказался на пороге. Там он резко остановился и, с трудом повернувшись, устремил взгляд вверх.

Неба больше не было. Перед глазами маячил высокий, белого цвета, потолок, который был здесь в тот день, когда Вельх получил разрешение стать учеником Башен.

Глава 8.

«…тогда самый молодой маг, прозванный прочими Харриром, что на языке одного из диких племён, откуда он изначально вёл свой род, означало «Неудержимый», задумал отправить на битву новое войско, но не смог собрать столько людей. Измученные враждой и голодом, они отказались сражаться и разбежались по всем сторонам света, не прельщаясь ни золотом, ни драгоценностями, ни другими милостями того, кто их звал. Остались только полторы сотни наёмников. Тогда, пренебрегая тридцать вторым правилом Свода магического мастерства, Харрир обратился к нечисти, населявшей землю, леса, воду и подземелья, чтобы они, объединившись, выступили за него. И согласились живущие инако встать на защиту Харрира, и отправились с ним в его замок, и были там вместе с наёмниками…».

Единственная свечка в маленькой, четыре на четыре шага, комнатушке, затрещала, угрожая потухнуть, поэтому Вельху пришлось оставить чтение и заняться освещением. Привычным движением сняв со свечи нагар, он поморщился от едкого сального запаха, поплотнее закутался в накидку и вернулся к книге, которую, хоть и был постоянным посетителем библиотеки, держал в руках впервые.

Тощенький томик в необычном переплёте – две дощечки, скреплённые широкими медными кольцами – он обнаружил у себя на столе, как только вернулся из Торжественного зала. Обнаружил и, странное дело, совершенно этому не удивился. И не потому, что после недавнего зрелища ночного неба, удивляться чему бы то ни было, было сложно. Была другая причина. Внутренним чутьём Вельх почти сразу понял, КТО ИМЕННО оставил в комнатушке эту книгу, поэтому, оставив на потом все другие дела, немедленно принялся за чтение.

«…поселив наёмников и живущих инако в своём замке, Харрир снова принялся искать тех, кто смог бы сражаться за него, но не находил. Ни человека, ни живущего инако не оставалось больше в округе, одни только дикие звери рыскали по лесам и долинам. И, не зная иного способа пополнить войско, задумал Харрир небывалое – призвать к себе на службу вепрей, волков и медведей. Надумав же это, наложил на этих зверей чары, подчинил их волю и отправил следом за собой в замок, чтобы, когда придёт время битвы, выступили они впереди войска, нагоняя страх на противников…».

Сначала читалось легко. Слова, написанные убористым, аккуратным почерком, то и дело пролетали перед глазами. Следом мелькали абзацы, главы, шелестели страницы… Вельх даже подумал, что, если бы не досадная необходимость и дело приводить в порядок свечу, он мог бы быстренько осилить содержимое и выспаться. Вот только разгадать бы ещё для полного счастья загадку, которую задал ему Главный хранитель.

Вельх задумчиво почесал нос, глубоко вздохнул, кашлянул от едкого запаха свечи, поморщился от необходимости терпеть пахнущий далеко не розами источник света и снова уткнулся в книжку. Что-то внутри него подсказывало, что в этих пожелтевших от времени листах как раз и кроется ответ. Более того, чутьё, пусть ещё и смутно, намекало о чём-то другом, связанном со странной, как показалось тогда Вельху, фразой «Нельзя выполнить невыполнимое».

- Нельзя, - пробормотал Вельх, - нельзя.

«…дрогнули стены замка. Великие распри начались между населявшими его. Наёмники, живущие инако, дикие звери, не зная жалости, начали убивать друг друга, потому что каждый считал своим долгом уничтожить непохожее на него племя. По нраву пришлась Харриру-Неудержимому эта жестокость. Одно было плохо: с каждым днём всё меньше становилось и людей, и тех, кто не был на них похож, и диких зверей. Убитые, покалеченные иноплеменниками в драках и сварах, не могли они выступать в войске мага против его противников, не могли сражаться. И тогда задумал Харрир небывалое – помирить всех живущих в его замке, но не ради спокойствия. Другое было на уме у Неудержимого…».

За узким, словно бойница, окном, завыл ветер. Тоскливо, протяжно. От неожиданности Вельх чуть не выронил книжку из рук, выругался шёпотом и вдруг за много-много времени по-настоящему испугался: в тёмной – слабый огонёк вонючей свечи не в счёт – комнатушке его собственный голос показался слишком непривычным. Усталым, хриплым. Чужим. Таким вот незнакомым голосом мог бы говорить посторонний человек, но только не он – ученик Семи Башен магического мастерства.

Чтобы прогнать наваждение и заодно избавиться от страха, Вельх на время отложил книгу, взял свечу, медленно обошёл с ней всю комнату и выругался повторно. Уже громко. Никого и ничего не было. Да и не могло быть, потому что для этого нужно обращаться к магической силе, а это, как известно всем в Башнях, было строжайше запрещено. Вернувшись к столу, Вельх поставил на место свечу и притянул к себе книжку. На ветер, который, к слову, был довольно частым гостем после захода солнца, он уже не обращал никакого внимания.

«…пожелал Харрир обрести воинов свирепых, как медведи, алчных, как волки, живучих, как оборотни, неуловимых, как нетопыри, ловких, как водяницы, сильных, как великаны, послушанием же – как люди. И призвал тогда Харрир магическую силу, и смешал все сущности, чтобы получить желаемое. Получив же, отступил, потому как странным вышел результат. Вместо новых воинов стояли перед Неудержимым новые твари – без имени, без роду, без племени, без дома, и было их столько, что рухнули стены замка, выпуская неведомых, не похожих ни на кого в этом мире…».

Не отрываясь от текста, Вельх протянул руку за кружкой, которая стояла в маленькой нише у окна. Осторожно нашарил и сделал пару глотков. Холодная вода обожгла горло, но взамен подарила свежесть. Голова, в которой до сих пор всё гудело после беседы с Главным хранителем, стала соображать намного лучше и быстрее.

Вельх быстренько пролистал книгу до конца. Повествования о тёмных и совершенно неприглядных для мага деяниях Харрира-Неудержимого больше не было. Вместо него большую часть книги занимал перечень тех самых «неведомых», которые, выйдя из замка, разошлись по сторонам света и населили не только землю, но и воду, и даже воздух. Автор, имя которого Вельх так и не обнаружил, постарался описать каждого из них, не забывая не только о внешности, но и о повадках.

- Ну вот, вот же оно! Задание!

От избытка чувств Вельх чуть не рванул к Главному хранителю, но, вовремя сообразив, что сейчас ночь и все, включая, невысокого человечка, давно уже спят, остался на месте. Выпил ещё воды, потянулся, разминая одеревеневшую шею, и тут до него дошло. Да так, что от былой радости не осталось и следа.

Чувствуя, как краска стыда заливает всё лицо, Вельх подумал, что его ещё никто так лихо не ставил на место, как это сделал Главный хранитель. Подумал и проговорил ту же самую фразу, которую накануне произнёс в «зале Собрания письменной мудрости»:

- Это конец.

Опустился на краешек стула и тоскливо уставился в непроглядную темноту окна. Наверное, впервые в жизни ему, ученику Семи Башен, хотелось, чтобы утро никогда не наступило. Если бы можно было отодвинуть восход солнца, Вельх бы так и сделал. Увы, подобное оказалось не под силу, и Вельх, мрачный, подавленный, сидел на стуле, как всклокоченный воробей, и, отрешённо глядя в тёмное окно, предавался мрачным мыслям.

Уходить из Семи Башен не хотелось, хотя Вельх прекрасно понимал, что после того, как Главный хранитель дважды осадил его, придётся. Может быть даже и с позором. Да и как иначе? Проступки-то серьёзные. Попытка колдовать по-настоящему – раз, невыполнение задания, страшно подумать, САМОГО Главного хранителя Башен – два.

Хотя, если разобраться хорошенько, он, Вельх, всё заданное ему выполнил, хотя так и не понял, зачем это нужно. Зачем было рыскать по библиотечным полкам, ворошить древние листы, чихать и сморкаться от пыли в поисках тех, кто появился на свет благодаря сумасшедшему Харриру, если список этих самых «неведомых» - вот он. Перед глазами. В тоненькой книжке, подсунутой прямо под нос в качестве назидания.

А если вспомнить ещё тот самый донос, который два года назад настрочил библиотечный служитель. Хотя, донос – это так, мелочи… Вот колдовство, пусть даже ещё не совершённое, - это да.

Вельх нервно взъерошил светлые волосы и тяжко, словно его уже выпроваживали, вздохнул. Что он будет делать, чем станет заниматься, ТАМ, за пределами Семи Башен, он не представлял. До этого дня Вельх не мыслил себя в другом месте. Все его мечты, надежды, будущее он связывал только с Семью Башнями магического мастерства, потому как что может быть лучше и почётней, как не учёба, а потом и жизнь в стенах, где всё дышит знаниями, связанными с тем, что притягивало сильнее всего, - с магией?

Ещё мальчишкой, не зная ни о Башнях, ни о какой-то там магической силе, Вельх спал и видел, как будет творить чудеса. Настоящие, без обмана, халтуры и фокусов. И не на ярмарке на потеху зевакам и чумазой ребятне, а в жизни – на пользу всем, кто станет в этом нуждаться. Ну, и себе самому, конечно. Ведь чем плохо, победив недуги, бедность и напасти, заняться настоящей магией, посвятить ей всю свою жизнь, как это делали великие маги прошлого? Родители, конечно, были против.

Вельх не мог удержаться от улыбки, вспомнив, как его отец и мать, уважаемые жители городка, слушая мечты маленького сына, сначала умильно поддакивали, считая, что с возрастом всё это пройдёт, уступив место совершенно другим делам и заботам. Не прошло. Вымахав из неуклюжего мальчика в костистого подростка, Вельх и не думал расставаться со своей мечтой. Многочисленные нагоняи и порки не помогли. Вельх хоть и перестал говорить о своём увлечении, но мыслей заняться им не оставил. Более того, в один прекрасный день он обнаружил, что способности к тому, чтобы осуществить свою месту, у него есть.

Сначала это была миска. Обыкновенная глиняная миска, одна из многих на длинном столе в домашней столовой, которая нагрелась по одному только желанию Вельха, который, сидя за тем же столом и ковыряясь в носу, просто захотел, чтобы посудина вдруг стала горячей. Получилось. Раскалившись так, что из-под неё чуть не пошёл дым, миска тихонько затрещала и разлеталась на мелкие кусочки, до обморока напугав мать.

Потом башмаки. Рассердившись за что-то на своего отпрыска, отец отправился за ремнём, чтобы как следует проучить за непослушание, но не смог сделать и шагу, потому что напуганный предстоящим наказанием Вельх изо всех сил захотел, чтобы отцовская обувь вдруг прилипла к полу. Удалось. Да ещё как! Башмаки не просто прилипли, они вросли в доски так, что пришлось выпиливать в полу дырку. По-другому разнять обувь с досками не получилось. Оставлять же башмаки посреди комнаты отец, к тому времени справившийся с удивлением и испугом, счёл делом глупым. Правда, Вельха всё-таки выдрал.

В третий раз Вельх победил своего обидчика Тойселя – рослого, наглого и злобного, как цепной пёс, сына пекаря, который обижал всех, кто был младше или слабее него. Лебезивший перед старшими Тойсель просто жить не мог без того, чтобы не надавать тумаков пасовавшим перед его силой противниками. Иногда, когда резвость в ногах не могла спасти от расправы, доставалось и Вельху. До того самого дня, когда он, загнанный сыном пекаря в угол, напуганный и затравленный, не пожелал своему обидчику то же самого, что тот приготовил жертве. Чудо случилось. Даже сейчас, спустя много лет, Вельх не мог забыть, как он, прижатый к стене, с удивлением и ужасом наблюдал, как здоровенный Тойсель вдруг резко остановился, моргнул раз-другой и медленно, словно через силу, начал перебирать валявшиеся на земле камни. Выбрав, наконец, подходящий булыжник, он привычным движением, словно взвешивая, подкинул его в ладони, сжал покрепче и неожиданно врезал им по лбу. Своему.

Глухой, противный звук удара, кровь, которая брызнула из раны, чуть не лишила Вельха сознания. Не помня себя от испуга, без сил, он сполз по стене на землю и долго нее мог прийти в себя, потому что всякий раз, когда хотел подняться, видел перед собой Тойселя, который с мрачным упорством продолжал колотить себя камнем, не видя ничего и никого вокруг.

- Хватит!!! Стой! Не на-а-а-до!

На крик Вельха сбежались люди. Примчался и отец Тойселя – толстый, пахнущий сдобой и почему-то яблоками, здоровяк, чья выпечка славилась по всему городку. Остолбеневший от невиданного зрелища, пекарь выбил из руки сына красный от крови камень, сгрёб отпрыска в охапку и утащил в дом – приводить в чувство, лечить и откармливать свежими пирогами. Вельх же, когда смог-таки добраться до дома, ещё долго видел перед собой окровавленный булыжник и тупое, сосредоточенное лицо Тойселя.

Видя, как Вельх чахнет с каждым днём, родители начали подходить с расспросами. На третий или четвёртый день Вельх не выдержал и, заливаясь слезами от того, что уже пережил, и от того, что предстоит пережить – ну как же, а порка! - рассказал, как всё произошло. К великому удивлению, наказания не последовало. Вместо того, чтобы, прочитав нотации, как следует взгреть своего отпрыска, родители приняли решение отвести сына к городскому знахарю, который, как было известно всем горожанам, кроме искусства врачевания настоями и мазями, кое-что понимал в колдовстве.

Трудно передать, как же обрадовался подросток, когда узнал, что вместо наказания и от собственных родителей, и от родителей пострадавшего Тойселя, он попадёт к знающему человеку. Почти настоящему магу! Два дня – всё то время, пока мать и отец упрашивали знахаря и занимались подготовкой к предстоящему переселению сына – Вельх почти не ел и не спал, представляя себе, как он под мудрым руководством начнёт постигать секреты, связанные с магией. И каково же было его разочарование, когда знахарь, поддавшийся на родительские уговоры присмотреть за чадом, выслушал мечты восторженного подростка и ответил строгим отказом. Учить магии он не станет.

Такой ответ, конечно, неприятно огорчил, но, хорошенько подумав, Вельх решил, что знахарь прав: прежде, чем приступить к столь серьёзным занятиям, сначала нужно научиться разного рода мелочам. Это немного утешило, и Вельх с готовностью принялся осваивать азы знахарского мастерства: собирал, сортировал и сушил травы и коренья, растирал их тяжёлым пестиком в каменной ступке, смешивал порошки, драил грязную посуду, скрёб щёткой полы, открывал двери недужным посетителям, не забывая при этом внимательно следить за своим учителем, чтобы не пропустить начала НАСТОЯЩИХ уроков.

Время настоящих уроков не наступало. Проходив в учениках почти полтора года, Вельх понял, что оно, к огромному сожалению, не придёт, и взялся за дело сам. Высмотрев в библиотеке своего учителя несколько интересных книг, он потихоньку перетащил в свою комнатку под чердаком, пролистал и с радостью обнаружил, что на пыльных страницах находится как раз то, что ему нужно – хоть какие-то сведения о магии. Большая часть написанного, правда, была абсолютно не интересной, потому как не содержала никаких практических советов, одни только скучные рассуждения о равновесии, гармонии, сотрудничестве и опасности всё это потерять. Но зато остальная часть радовала почти что настоящей наукой.

Теперь жизнь у знахаря уже не казалась Вельху такой скучной. Быстренько справившись со всеми данными ему поручениями на день, подросток, вместо того, чтобы прийти домой и отведать вкусной домашней еды (знахарь не настаивал на том, чтобы ученик жил у него безвылазно, и поэтому частенько позволял навещать родителей), бежал в свою каморку и читал, читал… Так продолжалось почти три месяца – до тех пор, пока в один прекрасный день знахарю не пришло в голову зачем-то найти ученика. Вместо того, чтобы просто позвать, знахарь самолично явился в комнатку, где и застал Вельха за, как оказалось, запрещёнными книгами.

Лицо знахаря из обычного стало красным. Так бывало всегда, когда он злился. Вельх, притихший и напуганный, застыл на месте, ожидая серьёзного наказания, однако, такового не последовало. Вместо того, чтобы учинить наглому подростку разнос и выгнать затем в три шеи, знахарь потребовал поведать, что же полезного тот почерпнул из прочитанного. Вельх рассказал. После этого притихшим стал уже знахарь. Считая такую перемену в поведении залогом будущих занятий магией, Вельх решил ещё и показать на практике, что он, наученный книгами, умеет. Для начала заставив табуретку немного повисеть в воздухе, он расцветил каморку в кричаще-малиновый цвет, наколдовал ночного мотылька, пригоршню снежинок и коготь на указательном пальце правой руки. Последний получился лучше всего. Длинный, загнутый, болотного цвета, он походил на драконий. Да и продержался не в пример дольше всего остального: Вельх успел вздохнуть десять раз.

Продемонстрировав всё, чему научился, Вельх застыл с молчаливым вопросом о новых уроках, но знахарь не ответил. Вместо этого, спешно спустившись по лестнице, он куда-то ушёл, а когда вернулся, то был не один. Вместе с ним в дом явились три старичка. С виду вполне обычных, ничем не примечательных, однако, когда знахарь представил их Вельху, тот чуть не сел на пол. Все три гостя оказались не простыми жителями городка, а самыми настоящими магами, каких только может выпустить истинная школа магической науки, имя которой – Семь Башен.

Недолго думая, Вельх заявил, что ему нужно именно туда – в Семь Башен. Место, где его смогут по-настоящему обучить. И хозяину дома, и старичкам, которые смотрели на стоявшего перед ними подростка, как на заморскую диковинку. С удивлением. И, почему-то, как показалось Вельху, с сожалением. Долго смотрели. Внимательно.

А потом ушли. Молча, не говоря ни слова ни Вельху, ни пригласившему их знахарю вдруг снялись с места и гуськом, один за другим, вышли на улицу и пропали.

Через две недели все три старичка пришли опять, но уже не одни. С собой они привели пятерых незнакомцев, самому старшему из которых, судя по виду, уже давно перевалило за сорок, а самому младшему было лет шестнадцать. Столько же, сколько и Вельху. Усадив гостей, а заодно и ученика знахаря, за стол в самой большой комнате дома, старички, не утруждая себя ни знакомством, ни объяснениями, принялись задавать вопросы. О семье, о детских болячках, о снах, о любимой еде, о книгах, о друзьях, об увлечениях, о грамоте, о мечтах, о цветах в палисаднике, об учёбе, о погоде, лошадях, праздниках, девушках, доме, одежде… Вопросы сыпались один за другим, без передышки и перерыва. Отвечать старички требовали точно так же – сразу, влёт, без подготовки.

Всё время, которое длилось это странное «вопрос-ответное» общение, Вельх, слушавший или отвечавший, не переставал ломать голову, зачем же это старичкам надо? Для чего? И кто же всё-таки эти, в основном, молодые люди, которые сидят рядом? Догадка робкой мышью скреблась в голове, но Вельх, сбитый с толку поведением старичков, боялся её принять и поверить.

Неужели?

Так с ней, с этой догадкой и ушёл из комнаты вместе с пятью так и не представленными гостями. Так и жил до самого вечера. Пока его, измотанного допросом и размышлениями, старички не позвали обратно в комнату, чтобы объявить о решении, которые они вынесли после долгого совещания и не менее долгих споров. Вельх Ренк, один из шести претендентов на право отправиться для учёбы в старейшую магическую школу, известную среди избранных под названием Семь Башен магического мастерства, с честью выдержал предварительный экзамен, позволяющий продолжить обучение в Семи Башнях под чутким и неусыпным руководством мастеров.

Озвучив всё это с торжественным видом, старички многозначительно уставились на Вельха, видимо, желая услышать от последнего слова благодарности. Может быть, даже со слезами радости или восторга. Не помогло. Намёка Вельх не понял. Он вообще ничего не понимал. Оглушённый услышанным, боясь поверить, он стоял, словно каменный истукан, и был способен разве что глупо улыбаться. Понимание, что мечты начинают сбываться, пришло много позже. Дня через два. Правда, к тому моменту старичков, желавших услышать от подростка хотя бы вежливое «спасибо», рядом не оказалось.

Темнота за окном принялась таять, готовясь поблекнуть, раствориться и уступить место рассвету. Вельх, так и не сомкнувший глаз, вздохнул – тяжело, печально. Получился не вздох, а всхлип, но ничего постыдного в таком проявлении собственной слабости Вельх не видел. Тут не то, что всхлипнуть, зареветь можно от одной только мысли, что эта ночь – последняя. И не только в стенах Семи Башен, а вообще в его, Вельховой, жизни. Никчёмной. Неудавшейся. А ведь всё так хорошо начиналось!

На секунду Вельх даже улыбнулся, припомнив свои успехи здесь, после того, как его и ещё точно таких же счастливчиков, приняли в ученики. То, что другим давалось за восемь-десять лет, он освоил за четыре с небольшим! Наставники не могли поверить, мастера радовались, товарищи удивлялись и завидовали, а он, Вельх, не обращая внимания ни на кого, упорно продолжал штудировать науку за наукой, все по списку, подбираясь к самой главной, ради которой он и жил. К магии. И, наверное, подобрался бы, если бы не Главный хранитель.

Да… На всякий случай Вельх бросил быстрый взгляд на дверь, словно опасаясь, что маленький человечек с «ёжиком» на голове может войти. А вдруг он и вправду читает мысли?

Вельху стало не по себе. Внутри всё сжалось. Но только на короткое время. Через несколько минут испуг сменился безразличием, безразличие – тоской, а та, в свою очередь, жалостью к себе и своему будущему. Естественно, незавидному.

- Ну всё, выгнали. Дальше-то куда? Неужели домой? – рассуждал Вельх, даже не замечая, что говорит вслух. – Назад к родителям? Позор. К знахарю. Ещё больший позор. Старички – так те вообще засмеют, если узнают. В другой город? Неплохо, но рискованно. Молва, опять же… В деревню… Ох-хо-хо… Да как же я там буду? Кто я там буду? Я, лучший ученик Семи Башен…

Свеча, которая так сильно донимала противным запахом, давно погасла. За окном стало совсем светло. Ещё немного – и покажется солнце. Вельх, который ещё с детства привык просыпаться очень рано, рассвет всегда встречал с радостью. Светило – такое далёкое, такое недоступное – ему казалось союзником и другом. Почему – он не знал и не хотел знать. Просто ему очень хотелось, чтобы здесь, в Семи Башнях, был друг. Ровесники, ревностно сопящие за спиной, в друзья не подходили, мастера – не имели права. Других не водилось. Вот и пришлось «записать» в товарищи светило. Всё ж не так одиноко.

Вельх подошёл к окну и ткнулся головой в мутное стекло. Лоб неожиданно обожгло холодом, да так, что он чуть не вскрикнул. Осторожно ощупав ставшую болеть кожу, Вельх вернулся на своё место за столом, на котором по-прежнему лежала книга.

- И тогда задумал Харрир небывалое…

Недавно прочитанные слова вдруг вырвались сами собой. Вельх готов был поклясться, что он не хотел произносить ни их, ни какие-либо другие. Всё, чего он желал, - это вдоволь надышаться воздухом своей комнатки, воздухом Семи Башен, своей недавней жизни в огромных классах и аудиториях. А тут…

- Другое было на уме у Неудержимого.

Ученик – пока ещё ученик - Семи Башен резко обернулся. Никого. За спиной, там, где только что прозвучал голос, никого не было. Да и не могло быть.

«Схожу с ума, - печально подумал Вельх и горько усмехнулся. – Или уже сошёл. Тогда чего гадать-то… Вот он – конец всему».

На горизонте появилась яркая лента. За стенами Башен с ТОЙ стороны всё прихорашивалось, готовясь к встрече с солнцем. С ЭТОЙ всё только начинало оживать, хотя, как хорошо знал Вельх, затягивать с делами и учёбой здесь не любят. Ещё немного, и в пустынных ночью коридорах послышатся звуки шагов, в залах и классах – голоса. Семь Башен – школа, оплот и хранилище магии – продолжат жить своей обычной жизнью, и только он, Вельх-неудачник, отправится отсюда на все четыре стороны.

А раз так… Мысль оставить что-нибудь после себя, сделать что-нибудь этакое, пришла неожиданно. И не просто пришла, а буквально ворвалась в всклокоченную голову, не оставляя никаких раздумий и догадок, вроде «А что будет потом?».

- Что будет, что будет, - проговорил Вельх сам себе и, неожиданно повеселев, легонько потёр ладони, отбрасывая волосы со лба, лихо мотнул головой, и попытался сделать то, о чём мечтал все годы учёбы в Башнях.

Сила – настоящая – неожиданно легко наполнила ладони. Да что там ладони! Всего Вельха. Ученик, пускай уже даже и бывший, сейчас представлял собой сгусток магии, и эта самая магия была реальной. Существующей. Живой. Ощущение было приятным. Причём настолько, что на какое-то время Вельх даже зажмурился, словно кот, которого хозяин взял к себе на колени и ласково провёл рукой за ухом. Когда же глаза открылись, то Вельх чуть не рухнул на пол.

Прямо перед ним стоял Главный хранитель Башен.

- Ты не выполнил задания, ученик, - голос коротенького человечка звучал ровно, без эмоций, но в маленьких цепких глазах бушевал ураган. С молниями. – Ты не выполнил задания, и, полагаю, от отчаяния решился на то, что уставом Семи Башен магического мастерства делать категорически запрещено. Только так я могу объяснить себе поступок, за который обычно полагается очень серьёзное наказание.

Вельх молчал. Сила, которая только что была у него в руках, улетучилась, оставив его бледнеть перед Главным хранителем.

- Я не имею права менять устав, ученик. Да и не в моих планах это делать. Я – Главный хранитель. Мой долг – беречь то, что накоплено годами, десятилетиями и веками. Беречь. Охранять. Людей – от магии, магическую силу – от желающих воспользоваться ею не по правилам. Ты будешь наказан. Вельх Ренк - лучший ученик Семи Башен, без пяти минут мастер и маг по призванию, ты должен будешь найти недостающее звено в списке «неведомых», которые были созданы по замыслу Харрира-Неудержимого.

Вельх судорожно сглотнул.

- Я нашёл! Я отыскал сведения о всех, кто вышел из замка Харрира-мага.

- Всех?

Глазки Главного хранителя жгли раскалёнными угольками. Ещё немного, и от Вельха не осталось бы ничего, кроме горсточки пепла.

- Всех???

Вопрос требовал ответа. Немедленного. Иначе до беды рукой подать. Хотя какой там подать! Вот она, беда, стоит в тёмных одеждах, сверлит глазами-буравчиками.

- Нет, Главный хранитель. Не всех. В списке ничего не сказано о так называемых «зеркальщиках» - нежити, способной уничтожать врагов только одним взглядом. Одно только название… И всё.

Главный хранитель еле заметно кивнул.

- Хорошо, ученик. А теперь слушай внимательно, - ровный голос Главного хранителя изменился, набрав силу и абсолютную непререкаемую власть. – Ты должен завершить задание и собрать все сведения об этих самых зеркальщиках.

Вельх стоял, как поражённый громом. В глазах – недоумение.

- Но… но, - голос срывался, словно хотел уберечь своего хозяина от непоправимой ошибки, а именно – вопросов Главному хранителю, но Вельх оказался упрямым, - но вы же сами говорили, что нельзя выполнить невыполнимое!

- Нельзя.

- Тогда… Тогда как же?

- Нельзя выполнить, потому что нет того, кто будет подвергнут изучению, плоды которого и дополнят сведения о нежити. Нет зеркальщика. Как только ты его найдёшь, задание станет не только выполнимым, но и последним для тебя перед восхождением на новую ступень знаний и получением почётного звания мастера Семи Башен.

Пол, надёжный каменный пол, вдруг ожил и принялся качаться под ногами Вельха. «Только бы не упасть, только бы не упасть», - мелькнуло в голове. Чтобы не пошатнуться и не показать свою слабость перед Главным хранителем, Вельх заставил себя забыть про пол и посмотрел прямо в глаза коротенькому человечку со смешным «ёжиком» на голове.

- Ты о чём-то хотел спросить меня, ученик?

- Это всё, Главный хранитель?

- Всё. Это всё.

Уже не стесняясь, позабыв о гордости и страхе выглядеть перед Главным хранителем как-то нелепо, Вельх, судорожно, до боли, стиснул кулаки и зажмурился, как делал раньше, когда отец, выведенный из себя очередной сыновней проделкой, подзывал его для наказания. Когда он открыл глаза, Главного хранителя уже не было. Остался только голос, твердивший всего два слова – таких коротких и таких непростых.

Это всё.

Глава 9.

- Видань… А, Видань? Живой?

Молчание. В темноте тускло белела рубаха, не надетая – наброшенная на голые плечи и грудь, чтобы не кусали комары. Одеяло почти не угадывалось, поэтому казалось, что мальчишка странным образом стал короче ростом, как будто большую его половину – от груди и до ног – съели.

Съели. Покусали и съели… Ой, мамочки! Девчонка вспомнила огромную косматую тень, которая рыча и воя огромными скачками неслась за маленьким деревенским мальчишкой, чуть не закричала от ужаса, но вовремя сдержалась. Кричать было нельзя. От любого шума могла проснуться дремавшая неподалёку мать Виданя. А там… Хорошо, если просто выпроводит из избы, а если вдруг вздумает пристать с расспросами, чего это незваная гостья явилась на ночь глядя? Да не просто так пришла, а с вещами? А домой вдруг проводит?

Ой-ой.

При мысли о доме девочка вздрогнула. Из ставших в темноте почти чёрными глаз закапали большие горячие слёзы. «Нельзя, нельзя, нельзя», - твердила про себя девчонка, но слёзы не слушались, и скоро всё лицо было мокрым, как будто она только что умылась тёплой солоноватой водой.

- Нельзя!

Последнее слово неожиданно прозвучало вслух, и мальчик на лавке вздрогнул. Глаза, в которых до сих пор жил пережитый кошмар, широко открылись, моргнули раз, другой. Очнувшийся ото сна Видань попытался понять, что происходит. Из прикрытой полотном груди вырвалось слабое «М-м-м?».

- Видань! Это я…

В ответ – еле слышный стон. Сдавленный, испуганный.

- Да тише, тише ты! Молчи лучше, - короткие, еле слышные слова вырывались вместе с воздухом – сухим, горячим; чтобы не разбудить родительницу Виданя, девчонка наклонилась почти к самому уху товарища.

- Д-данка? Ты?

- Я, я, кто же ещё, - прилетело из темноты.

- Что? Что… ты здесь… делаешь?

Говорить, да ещё так, чтобы от крепко засевшей в теле боли случайно не застонать и не разбудить мать, получалось с трудом, но Видань справлялся. Девочка даже позавидовала невольно: гляди ж ты – маленький, худой, в чём только душа живёт после всего, что с ним произошло, а держится как взрослый.

- Данка! Что?..

- Ш-ш-ш-ш…

- Ты здесь?

- Здесь, здесь, - донеслось в ответ, - молчи лучше.

Молчать Видань не хотел. Понял, наверное, что вряд ли бы пришла сюда сероглазая голенастая девчонка с облупленным - в который раз за лето – носом, если бы не случилось что-то важное, причём настолько, что помешать сообщить о нём не могли ни ночь, ни родительский запрет, ни наказание.

- Что ты здесь делаешь? – повторил Видань почти без запинки.

В хриплом от слабости и сна голосе послышалась тревога, и девочке вдруг стало стыдно, словно всё, что произошло с подпаском Виданем – грозой соседских огородов – случилось по её вине. А как же ещё? Это она виновата в том, что вовремя не остановила его, не отговорила от набега на проклятый Обышков сад. Она, вместо того, чтобы сразу рассказать о налёте на крыжовниковые кусты взрослым, отправилась к бабе Гонне. Она заставила Виданя заново пережить тот кошмар, который произошёл с ним. И именно она готовится… На горящие от стыда щёки снова закапали слёзы.

- Данка…

- Я ухожу.

- К-куда? Домой?

Чтобы не зареветь во весь голос, девочка впилась зубами в свои кулаки. Помогло. Боль от укусов на какое-то время вытеснила боль в груди и позволила прошептать те самые слова, от которых становилось так же страшно, как от отцовского известия о сватовстве.

- Нет, Видань. Совсем ухожу. Из дома, из деревни… Совсем…

От услышанного Видань вздрогнул, вздохнул протяжно. Хорошо ещё, что тихо, а то бы точно разбудил свою мать.

- Куда???

Вместо ответа девочка всхлипнула. Жалобно, тонко.

- Зачем???

- Я… Меня… Отец…

- Что, Данка, да что же? Говори уже!

Говорить не получалось – в горле стоял плач. Девочка знала, что ещё немного, и она не выдержит, разревётся в три ручья прямо здесь, на полу.

- Сынок, что с тобой? – вдруг донеслось из противоположного угла.

Мать Виданя приподнялась на своём месте и с тревогой всмотрелась туда, где лежал её сын. Почти слившись с бревенчатой стеной, девочка притихла, затаилась, как мышь в подполье – без звука, без движения. На всякий случай вцепившись длинными пальцами в прихваченную с собой из дома холщовую сумку, она умоляющими глазами уставилась на Виданя, без слов упрашивая не выдавать её.

Видеть в темноте мальчик не мог, но поступил правильно.

- Ничего, мам. Л-ложись.

- Приснилось чего? – с прежней тревогой спросила мать, однако, сына послушала и с тяжёлым вздохом принялась устраиваться на лавке.

- Присн…приснилось, - прошептал Видань.

- О-хо-хо, - тут же отозвалась мать, но больше ничего не сказала.

Постоянный страх за единственного сына, тяжёлая работа, хлопоты по дому сделали своё дело. Вымотанная за день женщина заснула. Сон был ненадёжным, чутким, каким и бывает у матерей, но девочка поняла, что можно хотя отлипнуть от стенки, осторожно перевести дыхание и потихоньку двигаться в сторону двери, пропустившей её без стука и скрипа. Можно. Вот только ноги почему-то не слушались, не хотели идти прочь из маленькой избушки, не желали бросать искалеченного страшным чудовищем Виданя, отказывались уходить из деревни и менять знакомые тропинки на другие дороги – чужие, опасные. Даром, что ли, взрослые всегда запрещали детям высовывать нос на большак? Даром пугали несмышлёнышей бедами? Только уйди, только ступи ногой на незнакомую, нехоженую землю, и кто знает, что ждёт тебя дальше?

На какое-то время девочке стало не просто страшно – жутко той неизвестности, что ждала её там, за деревенскими огородами, за полями и рощами, где пролегали незнакомые земли и дороги. Похолодевшие ноги разом вросли в землю, отказываясь делать хотя бы шаг, и так бы и остались до самого утра, если бы не память подсунула девочке несколько картинок.

…огромные, широко раскрытые от боли и ужаса синие глаза Виданя…

…оскал на широкой, уже не человеческой морде перевёртыша…

…толпа у реки…

…взгляд старшего Обышка – цепкий, пристальный, хитрый…

И девочка решилась. Страх, конечно, никуда не делся, наоборот, при одной только мысли о том, что она никогда больше не увидит свой дом, родителей, для которых она – одна-единственная дочь, других детей, как говаривала Пужачиха, из-за женской болезни матери не предвидится, соседей – больших и маленьких, огромный заливной луг, реку, в которой так хорошо купаться, щедрый на грибы и ягоды лес, длинные плетни, густые лопухи, где так хорошо прятаться от скорых на раздачу работы и подзатыльников взрослых, товарищей по играм, Виданя, девочке стало так жутко, что она чуть было не вросла в землю. Помог другой страх. Сильнее и больше первого. Страх остаться и пропасть в доме, после известия о сватовстве из родного вдруг ставшим чужим. А не там, так за крепким забором братьев-Обышков.

- Прощай, Видань.

Девочка не поняла, сказала она это вслух или только подумала. Наверное, всё же подумала, потому что лежавший на лавке мальчик не ответил и даже не повернулся в её сторону. Ни слова не прозвучало и даже тогда, когда тёмный силуэт на короткое время застыл в проёме двери. Видань, давний друг и товарищ, хранил молчание. Хранил до тех самых пор, пока не скрипнула самая нижняя ступенька на крыльце, и лёгкие, едва различимые шаги, не растворились в ночи, не потревожив кудлатого пса. Впрочем, собака всё равно бы не стала лаять: девчонка давно уже стала для неё своей.

И только когда наступила тишина, мальчик со шрамами на ключице и шее, тоненько всхлипнул и заплакал так горько, как никогда ещё не плакал за всю свою жизнь.

- А точно ли плакал? Может, всё это я выдумала? Или мне приснилось? Как считаешь?

Одетая по-мужски женщина верхом на гнедой лошади возвращалась в деревню. Хотя, если говорить честно, возвращалась одна гнедая, а всадница просто сидела в седле, не притрагиваясь к поводьям, позволяя лошади самой выбирать дорогу. Та и выбирала. Обратную. В деревню. Туда, где маялась никому не виданным и неслыханным недугом дочка старосты. Туда, где жители, которые и так не особо радовались встрече с незнакомцами, разбегались в разные стороны при одном виде странной женщины с оружием на поясе.

«Спасибо, что хоть за вилы не хватаются», - мелькнуло в голове.

То, что жители деревни – этой ли или любой другой – до сих пор не встретили её кольями, для женщины было огромной загадкой. Всякий раз (хорошо, что это случалось нечасто), когда приходилось заворачивать на обжитую, ухоженную людьми землю, она натыкалась не просто на неприязнь, какая возникает при виде любого чужого и праздно шатающегося человека, а на самую настоящую ненависть. Это самое чувство с лихвой перекрывало любопытство. Иногда настолько, что возникало ощущение, что она по ошибке оказалась не среди людей, а среди волков. Злых и очень голодных, готовых броситься и растерзать в любой момент, стоит только отвернуться или замешкаться. Единственное, что спасало, - это чужой страх. Страх при виде необычно одетой незнакомки, да ещё с оружием если не гасил в людях ненависть, то перекрывал её и не позволял совершиться чему-нибудь плохому. «Пока не позволял», - мрачно подумала женщина, рассеянно поглядывая по сторонам и пытаясь сообразить, где расположиться на ночь, которая, судя по тёмным, неласковым облакам и неожиданно ставшему сильным ветру, обещала быть дождливой.

- Может, всё-таки в рощу? – неуверенно проговорила женщина, обращаясь к лошади.

Гнедая, которая даже не повела ухом, продолжала топать в сторону деревни. Тем более, что до выстроившихся в рядок избушек оставалось совсем немного. Рукой подать. Ну, или ногой. Лошадиной.

- Я под забором мокнуть не хочу! Это черганы одни здоровьем крепкие: хоть дождь, хоть снег, хоть камни с неба. Поехали в рощу. Там хоть как-то укрыться можно!

Гнедая продолжала делать вид, что не слышит. Ни слов, ни команд. Видя такое отношение к себе, женщина нахмурила выгоревшие на солнце брови, сгребла, желая повернуть обратно, поводья и вдруг рассмеялась. Громко и весело.

От неожиданности лошадь резко остановилась и, вывернув шею, покосилась на женщину. Как показалось последней, покосилась весьма удивлённо, потому что ожидала всего, чего угодно, но только не смеха. Смех хозяйки лошади почему-то не нравился.

- Всё, всё, не буду больше, - женщина примирительно похлопала гнедую по шее, вытерла ладонью выступившие от смеха слёзы и добавила: - Вези уже… в свою деревню.

Гнедая и привезла. Самостоятельно ускорив шаг, она рысью примчалась к той самой избе, где совсем недавно толпился народ, желая поглазеть на разом онемевшую красавицу, посудачить о свалившемся на плечи старосты несчастье, покачать головами, поохать, слушая деда Мышаря с тёткой Высочихой, и поахать – при виде заезжей ведьмы. Теперь же в избе – самой большой, самой крепкой в деревне – никого не было, если не считать девушку, которая продолжала лежать на лавке, да её убитого горем отца, который или метался из угла в угол, или зачем-то выбегал на крыльцо.

Именно оттуда, с крыльца он и увидел ту самую незнакомку. В штанах. С оружием. Ведя гнедую в поводу, она неспешно приблизилась к избе, оглянулась и уставилась своими серыми глазами почему-то не на хозяина, а на дверь. От этого взгляда – мрачного, сурового – старосте стало не по себе, но, чтобы не показать свои чувства какой-то там заезжей ведьме, он подбоченился и не спеша процедил сквозь зубы:

- Чего надо?

Вопрос был с угрозой, но незнакомка постаралась её не заметить. Иначе зачем ехала-то?

- Дождь будет. Судя по всему, надолго.

- А мне-то что?

Незнакомка вздохнула. Тихо так, печально. Староста чуть не упал с крыльца от удивления, потому что он и представить себе не мог, что ведьмы умеют огорчаться. Заклинания читать – это да, а вот печалиться…

- Тебе-то ничего, - между тем произнесла женщина всё тем же печальным голосом, как будто перед ней был не взрослый мужик, а ребёнок – малый и глупый, - ты под крышей будешь, а я вот вымокну. Да и лошадь тоже.

- Нет, - отрезал староста.

Хотел ещё что-то сказать, да не получилось. Метнулся из избы на крыльцо вихрь, взвился перед ним, захлопал большими медовыми глазами, а в них – слёзы.

- Нет, - произнёс староста, но тише, мягче.

А как иначе, если перед тобой стоит дочь-красавица, дочь-умница, вся в покойную мать, если не краше. Стоит, смотрит заплаканными глазами, раскрывает рот, словно рыба на берегу, а слов не слышно.

- Нет, - уже не прошептал, скорее выдохнул он и вдруг скривился, как от дикого кислого яблока, махнул рукавом и добавил: - А… делайте, что хотите.

Развернулся и ушёл. В избу. Девушка с заплаканными глазами цвета мёда робко кивнула незнакомке и двинулась следом. Женщина в странной одежде осталась на улице. Перед тем, как зайти в дом, её ещё надо было увести гнедую под навес и засыпать овса. Питаться одной только травой, пускай молодой и сочной, лошадь упрямо отказывалась.

Управившись, незнакомка втащила в избу свои тощие узлы и шагнула было к старосте, но, видимо, вовремя поняв, что ничего хорошего из этого не выйдет, вернулась к девушке.

- Много места не займу, а за корм и еду расплачусь.

Немая красавица растерянно кивнула и ткнула точёной и тонкой – позавидовать можно – рукой в сторону лавки почти что у самой печи, мол, располагайся. На отца своего она не смотрела, словно и не было его здесь, не стоял староста Живан у широкого стола, не глядел ошарашенными глазами в сторону незваной гостьи, готовый в любую секунду сменить удивление на ярость и вышвырнуть ведьму за порог. Вместе со всеми узлами и лошадью.

- Колдовать будешь, - вдруг обронил он, глядя, как незнакомка, сидя на лавке, растирает виски ладонями.

Ладони были широкие, с длинными пальцами. Сильные, крепкие. Не для ворожбы – для работы. На какое-то время староста неожиданно для себя залюбовался этими ладонями, да так, что даже пропустил ответ. Пришлось переспросить.

- Не буду, - донеслось с лавки.

- А Мышарь говорил, что…

- Раз ваш вредный дед говорил, то пусть сам и колдует. А я не буду. Не умею, - огрызнулась незнакомка.

Живан растерялся. Странный вид гостьи, странный говор совершенно не походили на истории деда Мышаря, которые тот рассказывал с того самого момента, как незнакомка покинула его дом и отправилась за деревню, туда, где начинались поля. Чего только в этих историях не было! И страшные заклинания, которые ведьма постоянно произносит себе под нос, и дурной, косящий в левую сторону глаз, и кошачий хвост, который можно увидеть, если незаметно для ведьмы наступить на её же тень. Говорил дед Мышарь и про обязательные кармашки и мешочки, в которых ведьмы обязаны носить свои зелья, подарки для своих нечистых приятелей, а также ржавые ножницы, для того, чтобы стричь здоровье у всяких простачков. Много ещё вещей о ведьмах сообщил дед, да таких страшных, что под конец и сам испугался и, пробубнив что-то неразборчивое про срочные дела, скоренько потрусил в свою избушку.

Косящего в сторону глаза у незнакомки не было. С хвостом, конечно, было сложнее, но, поразмыслив, староста решил, что и его, скорее всего не наблюдается. Как и многочисленных мешков с кармашками. Дорожные сумки – да, есть. Вон они, валяются под лавкой, - пыльные, худые. И нож. На поясе. Староста внимательно всмотрелся в ножны, в рукоять, пожевал в задумчивости губами и решил, что нож женщина скорее всего носит для того, чтобы было чем отрезать ломоть хлеба или кусок мяса. Не зубами же рвать, в конце концов… Ну, и от плохих людей отбиваться. Мало ли кто в дороге вдруг приставать начнёт?

- Колдовать, - неожиданно проговорила женщина и задумчиво посмотрела на девушку, которая, отстояв ей ночлег, опять лежала, свернувшись калачиком, - безучастная и безразличная ко всему, даже к своему несчастью. – Не моё это дело. Да и поздно. Наколдовали здесь уже, да так, что сходу и не разберёшь, что делать.

- А в глаза смотрела зачем? – спросил староста.

- Ответ искала.

- Нашла?

- Нет… Нет там ничего, кроме…

Договорить незнакомка не успела. Резко распахнулась дверь, бухнула в стену, и в горницу влетел парень – высокий, белобрысый, не старше онемевшей красавицы.

- Звеня! Звеничка!

«Так вот как зовут дочку старосты. Звеничка… Звеня. Звонкая значит, - подумала незнакомка и неожиданно для самой прибавила невесело: - Звонкая… была».

- Звеня!

Не переставая называть девушку по имени, парень подошёл к лавке, где она лежала, опустился на колени и, не обращая внимания ни на старосту, ни на внимательно следившую за ним женщину, провёл ладонью по шёлковым девичьим косам. Коротко стрельнув глазами в сторону Живана, незнакомка отметила, что тот сидит, как на иголках. Происходящее ему было явно не по нраву, но что-либо говорить или делать он не спешил. Хмурил широкие брови, кусал бороду. Ждал.

- Звеничка…

И отозвалась красавица. Без слов, но отозвалась. Зашевелилась, поднялась на неверных руках, посмотрела на пришедшего – грустно, отрешённо. Потом почему-то на стол. Женщина неожиданно для самой себя напряглась. Странным показался ей этот взгляд, странным и как будто бы чужим. Что-то внутри неё подсказывало, что молоденькая девушка ТАК смотреть не может. Да и никто не может. Никто из тех, кто зовётся людьми…

Староста не успел и рта раскрыть, как незнакомка была у лежанки. В руке – нож. Короткий, с тёмным лезвием. Свистнул коротко, мелькнул чёрной молнией, миг – и…

Рявкнул, напрягая силы, Живан. Крепкая, самая прочная из всех в деревне, изба содрогнулась, когда на пол, круша и подминая под себя глиняную посуду, грохнулся стол. Упал, перевернулся на столешницу, растёр в порошок черепки и осколки да так и остался лежать, словно подбитый зверь кверху брюхом. Широким, мохнатым. Вот только вместо шерсти были колосья: зелёные, гладкие – все они были аккуратно перекручены и связаны кольцом.

От повисшей под крышей тишины заломило затылок. На какое-то время все замерли. Неподвижно, словно все силы ушли на то, чтобы отшвырнуть тяжёлый, из дубовых досок, стол, застыл староста. Удержав нож, не позволив лезвию закончить свою песню, остановилась незнакомка. Оцепенел осевший на пол тяжёлым кулём парень. Окаменела красавица Звеничка. Одни только медовые глаза жили: метались по избе, по людям, по стенам, часто-часто моргая, пока не наткнулись на колосья.

- А-а-а-а!..

Голос хриплым, сдавленным. От неожиданности незнакомка изо всех сил вцепилась в рукоять ножа – крепко, до боли в суставах. Готовая к какому угодно повороту, она бросила быстрый взгляд в сторону, откуда он раздавался, и вдруг сделала пару быстрых шагов обратно. К стене. Прислонилась к брёвнам, ощутила спиной надёжное крепкое дерево, глубоко, словно после тяжкой работы, вздохнула и опять посмотрела туда, откуда раздавался голос.

На лавку.

Там, закрыв горевшее ярким румянцем лицо, ревела дочка старосты. Ревела уже в голос, не сдерживаясь, не обращая внимания на топтавшихся рядом отца и парня, на странную незнакомку у стены, на беспорядок в избе, всегда такой чистой и прибранной. Кричала, билась в рыданиях, захлёбывалась слезами, уже не думая о том, что после них, после этих самых слёз, она ещё долго не сможет называться красавицей, потому как не бывает красавиц с заплаканными глазами, красным, растёртым вышитым рукавом, носом и дрожащим подбородком. Но сейчас Звеничке было не до этого. Звеничка плакала и плакала, позволяя слезам уносить всё плохое, что пришлось пережить за последнее время. И только одно слово повторяла она, только одно слово прорывалось сквозь рыдания, которым, казалось, не будет конца.

Этим словом было «Простите».

Глава 10.

Дождь начался к ночи.

Сначала из громадных, тёмных, каких-то сердитых туч, которые заслонили небо ещё к вечеру, падали отдельные капли. Редкие, крупные, они с силой долбили пыльную землю, били по листьям, по крышам домов и сараев, пугали рыбу в реках, заставляя уходить на глубину. Потом этих самых капель стало больше, как будто жадные на воду тучи немного расщедрились, позволив дождю как следует увлажнить землю. А через несколько минут щедрость уже не знала границ. Вода с неба хлынула потоком, как из огромного ведра, заставив всё живое укрываться и надеяться, что ливень не превратит дороги в реки, а настоящие водоёмы не заставит выйти из берегов.

- Прибьёт пшеницу. Как есть, прибьёт, - произнёс староста, приоткрыв дверь и глядя на водный беспредел, который творился снаружи.

Слова прозвучали негромко, но незнакомка заметила, как вздрогнула Звеня. Дочка старосты уже покинула лежанку, привела себя в порядок, и теперь занималась привычным делом – хлопотала у печи и заставляла стол снедью. Стол, кстати, тоже был в порядке. Стоял на своём месте, как и положено, красовался, словно в праздничный день, белой скатертью. Вот только крученого венка под ним уже не было. Сгорел. Полыхнул в печи жарким пламенем и сгорел, словно и не было никогда.

- Может, обойдётся, - отозвался дед Мышарь.

Вообще-то противный дед с серой, как у мыши, бородой, говорить не хотел. Зарёкся, как только услышал, что староста (Подумать только! Самолично!) разрешил «ентой ведьме» переночевать под его крышей. Но, видно, тревога за урожай сделала своё дело, разбередила душу, и Мышарь, дав слабинку, сдался.

- Обойдётся, говорю, - проскрипел он из своего угла, косясь на незнакомку, которая, сидя у печи, была занята тем, что наслаждалась теплом и покоем.

- Обойдётся…

В третий раз это слово произнёс уже не дед, а парень. Тот самый, белобрысый, который вломился в дом незадолго до того, как девушка снова смогла говорить. Вбежав в избу, он готов был уничтожить любого, кто посмел бы причинить боль его Звеничке, совершить какой угодно подвиг, победить всё и всех. Теперь же, когда неприятности закончились, он, поникнув буйной головой, безучастно сидел за столом на самом краю лавки, не обращая внимания ни на девушку, ни на её отца, который, плотно затворив дверь, уселся рядом.

Незнакомка смахнула со лба несколько настырных волосков, посмевших выбиться из хвоста, и перестаралась. В руке остались две длинные нити, вырванные, что называется, с корнем. Одна нить была бурой, другая – грязно белого цвета. Седина пробивалась некрасиво. Клоками. Женщина смерила нити взглядом, как будто перед ней были не её волосы, а шерсть невиданного зверя, и сказала резко:

- Уже обошлось

Подскочили все. Даже Мышарь, который сам себе поклялся не обращать внимания на «ведьмины штуки».

- Как обошлось?

- Так, - беспечно проговорила незнакомка,- обошлось и всё тут. Больше я ничего сказать не могу.

- А кто может? – съехидничал дед, желая во что бы то ни стало отравить пребывание «ведьмы» в доме старосты и в деревне в целом.

Старания пропали зря. Незнакомка не обратила никакого внимания ни на деда, ни на его слова, вместо ответа коротко кивнув в сторону девушки.

- Звеня? – в один голос выдохнули староста и парень.

- Она, она, - женщина накрутила на палец волоски и, обращаясь к вконец смутившейся девушке, добавила: - А ты, Звеня, вместо того, чтобы краснеть да готовкой отгораживаться, оставь горшки в покое и расскажи всё по порядку. Надо же узнать, как всё дело было. Я немного уже поняла, но всё равно любопытно. Твои же вообще ничего не знают.

Девушка покорно опустилась на лавку с другой стороны стола. На своего отца она не смотрела, парня не видела, про деда Мышаря и вовсе не помнила.

- Зря… зря я всё затеяла, - робко начала она.

- Ты???

- Я, - еле слышно произнесла Звеня и повернулась к женщине в странной одежде; почему-то ей казалось, что именно она может если не поддержать, то хотя бы понять.

Медовые глаза заглянули в серые.

Долго, очень долго.

Внимательно.

И незнакомка откликнулась. Дрогнули еле заметно выгоревшие на солнце ресницы, чуть дёрнулась левая бровь, словно подбадривала.

- Я, - немного увереннее повторила девушка. – Тот жгут, который сгорел… Это я… Я пошла на поле, я скрутила его, я три раза прочитала заговор, я принесла его в дом… Под столешницу. Это всё я.

- Но зачем? – от всего услышанного староста не знал, сердиться ему или удивляться.

- Затем, что мне не хотелось, чтобы ты, отец, женился на вдове из соседней деревни, на Ганишке, потому что тогда бы я должна была бы забыть про него!

Тонкий, точёный палец Звенички ткнул в сторону парня.

- Про своего Беляна! И всё потому, что он – сын Ганишки! И после вашей свадьбы стал бы мне братом! А я не хочу! Не хочу этого!

- А голос? А голос чего пропал-то? – спросил из угла дед Мышарь.

Вместо Звенички ответила незнакомка.

- Неправильно она его вызвала. Не вовремя. Его о помощи только в жатву просят, не раньше, когда и колосья, и он силу наберут, а тут… Рано ты, Звеня, на поле пошла, ох, рано. Потому и поплатилась. Он же, когда молодой, дурной совсем, глупый, капризный. Как дитя малое. Одни игры на уме. Да и те – не по правилам.

- Да кого – его-то?

- Кого вызвала?

Белян из соседней деревни и староста спросили почти что вместе. Дед на этот раз голос не подал, молчал. Наверное, из вредности, потому что до сих пор полагал, что временная немота красавицы Звени – это была всё-таки болезнь, а совсем не то, о чём здесь толкует незнакомая заезжая баба. Пусть даже и в портах.

- Его – это крученика, - между тем пояснила незнакомка. – Есть такой. На поле живёт, полем заведует…

- Нашим? – насторожился Живан.

- Любым, - отмахнулась женщина, - любым заведует. Где распашут, где зерно в землю бросят, там и жить начинает, там и растёт, там и в силу входит. Это когда уже жать пора. Вот тогда его о помощи знающие люди и просят. Говорят, никому не отказывает, всем помогает, вот только помощь эта просящему иногда боком выходит. Потому как одно слово – крученик. Возьмётся за дело – так всё перепутает, хоть и взрослый. А уж о молодом и толковать нечего. Вон, Звеня. На себе испытала. Так?

Девушка неохотно кивнула.

- Так, - уже утвердительно повторила незнакомка, скользнула по сидящим в избе внимательными серыми глазами, остановилась на Звеничке, проговорила еле слышно: - Знать бы только, кто тебя надоумил такие жгуты крутить.

Звеня не ответила. Как только женщина в чёрной дорожной одежде принялась рассказывать про крученика, девушка сидела молча, словно опять лишилась голоса. Только щёки на красивом лице то вспыхивали румянцем, то становились белее мела.

- Я.

Незнакомка, а следом и все в избе повернулись к Беляну.

- Я надоумил, - медленно проговорил он, словно каждое слово давалось ему с трудом. – Ещё мальчонкой слышал от своей прабабки, что можно полевую нежить попросить о помощи… Нужно лишь жгут смастерить да слова сказать. Простые они. Слова эти. Я их с детства помню. Вот и научил.

- Вот и научил, - уже по-другому, с другой интонацией повторила незнакомка.

Хотела ещё что-то добавить, но осеклась. Словно остановил кто. Только серые глаза смотрели на парня. Внимательно так. Пристально. Строго.

- Дык… Я же не знал, - вдруг подал голос Живан. – Откуда же мне было знать, что моя Звеня и он… того? Скажи мне кто, я бы даже… не ездил… Ганишка – она, конечно, баба хорошая, но… что я, враг своему ребёнку, что ли?

Староста в задумчивости пожевал губами, как будто собирался говорить дальше, но потом передумал. Поднялся тяжело, потоптался на месте и побрёл к двери. От всего пережитого, от всего услышанного хотелось на свежий воздух. Следом серым хвостом потянулся Мышарь. Не покидавший своего угла дед вдруг тоже решил продышаться, а может быть, просто не захотел оставаться под крышей с «ведьмой».

Когда дверь за дедом закрылась, незнакомка встала с лавки, медленно, разминая затёкшие позвонки, повернула голову влево, вправо, потёрла ладонями лоб и зевнула, совершенно не стесняясь сидевших за столом парня и девушку. Потом без смущения и спешки стащила сапоги и, ловко подвернув плащ, устроилась на жёстких широких досках. С одеждой женщина расставаться не стала. Нож тоже оставила при себе. Рядышком.

Зевнув ещё раз, незнакомка закрыла глаза. Когда она их открыла, Беляна за столом уже не было. Ушёл, выбежал из избы. То ли на крыльцо, то ли вообще на улицу – в дождь, в непогоду. Что ему, молодому и горячему, какой-то ливень?

- Больше так не делай.

От неожиданности сидевшая за столом девушка вздрогнула и обернулась. Незнакомка продолжала лежать на лавке, глядя в потолок, увешанный пучками душистых – для киселей и взваров – трав.

- Что?

- Не делай так больше, - сонно отозвалась женщина, - не зови ты больше крученика. Дурной он, ой, дурной. С ним знающие люди и то еле справляются, а здесь и до беды недалеко… И ещё… Совет хочешь?

Голос звучал еле слышно, казалось, незнакомка спит, а слова живут своей жизнью. Сами.

- Совет? Какой совет? Ладно, хочу.

- Ты подумай… О своём Беляне подумай… Если он сейчас не решился сам… к отцу твоему… про вас сказать… это самое… Знал же про то, что Живан к матери ездит… Знал, а ничего не сделал… вернее, сделал, но не сам, а твоими руками…

- И? – девушка нетерпеливо повернулась, ожидая совет.

Не дождалась. Слов больше не было. С лавки, где устроилась женщина в странной одежде, доносилось только мерное дыхание.

Собаки не лаяли. Да и какой им был смысл подавать голос, если все они – от маленькой кудлатой Вьюшки до громадного, слепого на один глаз, Буяна – давно знали голенастую девчонку с выгоревшими волосами и вечно облупленным носом? Вот и не стали они лаять, не стали ставить в известность ни своих блохастых товарищей, ни хозяев, что по деревне бежит ребёнок. Ну, бежит и бежит. Оно, конечно, странновато, что бежит он ночью, в то самое время, когда детям полагается спать. Это взрослые ещё могут задержаться, особенно те, что ещё не обзавелись собственной отдельной конурой… э-э-э… домом, поэтому прибегают на короткие встречи из родительских. А вот дети…

Хотя, если отвлечься от выкусывания надоедливых, заселивших всю шкуру, насекомых, можно вспомнить, что эта голенастая девчонка как раз из тех, кому никакая команда не писана. Всегда делает, что хочет. Поэтому, что толку обращать на неё, девчонку, внимания, а тем более лаять, когда можно просто поваляться в тишине, мечтая о том, что утром хозяйки расщедрятся на плошку вкусной похлёбки. А если повезёт, то и с косточкой… Эх, только бы дождаться этого самого утра, только бы не заскулить от голода, а то не едой угостят, а пинками. Жизнь-то, как говорится, собачья.

Деревню девочка миновала быстро. Даже сама не заметила, как позади остались дома, маленькие тёмные баньки, косые, с выдранными кольями, плетни, огороды, тёмная полоса реки… Ещё немного, и за спиной пропадут все знакомые места, оставив только синее, в частых звёздах, небо, тёмную до черноты землю, на которой не разобрать ни дорог, ни тропинок, ни ям.

-Ой!

Нога как раз ткнулась в такую ямку, отозвавшись болью. Острой. Со слезами.

Девочка остановилась и, шипя по-змеиному, принялась растирать ушибленное место. Когда боль, наконец-то, унялась, попробовала осмотреться, но поняла, что ничего из этого не получится. В темноте всё сливалось, из знакомого делаясь чужим и страшным.

- Ой.

Последнее «ой» прозвучало не от боли. От ужаса. Девочка только сейчас поняла, что, покинув дом, покинув деревню, она осталась по-настоящему одна, и случись что – никто не придёт на помощь, никто не утешит, не подскажет, не вытрет мокрые дорожки под носом, с которого в который уже раз за это лето слезла кожа. И если в доме Виданя одиночество казалось страшноватым только слегка, то здесь, за деревней, в месте, где начинались чужие дороги и неизвестные поля, оно стало по-настоящему жутким.

- Мама…

Едва сорвавшись с пересохших от быстрого бега и страха губ, слово мгновенно исчезло, растворилось в темноте и ночных звуках, которых было предостаточно. Со всех сторон от застывшей на месте девочки постоянно раздавался шорох: невидимые жучки, птички и всякие мелкие существа то и дело шуршали, трещали, пересвистывались, перебрасывались короткой резкой трелью, замирая лишь на короткое время, чтобы порадоваться вовремя подвернувшейся добыче или удрать, чтобы не самим не пропасть в желудках ночных охотников. Где-то сверху раздался крик ночной птицы – долгий, тоскливый. Потом захлопали крылья, и сразу же в траве недалеко от девочки вспыхнули две зеленоватые точки. Сверкнули в лунном свете, скакнули в сторону и сгинули.

- Волк!

От одного этого слова волосы на голове стали дыбом. Чуть ли не во всю длину. Ноги, всегда такие быстрые, приросли к земле да так и остались, пока им, да и всей своей хозяйке сразу, не пришла на выручку другая мысль: «А говорят, что волки летом сытые. Не нападают».

Мысль оказалась спасительной. Отойдя от испуга, девочка смахнула со лба пот и принялась соображать, что же делать дальше. По всему выходило – бежать, вот только делать это почти что в полной темноте да по незнакомым местам было страшновато. А ну как яма впереди? Или овраг? Хорошо, если просто скатишься, а если шею сломаешь? Тогда как?

Девочка отогнала от себя какую-то мелкую мошкару и попробовала пробираться медленно, тщательно ощупывая ногой место, куда собиралась ступать. Но оказалось, что передвигаться таким способом и тяжело, и слишком долго.

От досады девочка чуть не заплакала. Злые, жгучие слёзы уже собрались в глазах и готовы были вылиться на щёки, но девочка сдержалась. Запрокинув голову, чтобы не разреветься, она пару раз с силой втянула в себя пахнущий травами и землёй воздух, фыркнула, сжала кулаки и выругалась так, как это делал обычно отец, когда думал, что его никто не видит и не слышит. Длинно, заковыристо.

Стало немного легче. Вот только умных мыслей о том, как передвигаться дальше, не прибавилось. Не пришли они в голову и после второго ругательства, и после третьего. Оставалось только два выхода: или ждать, когда станет немного светлее, или возвращаться обратно. Домой.

Домой… При мысли о доме, девочка дёрнулась, как от ожога. Вмиг вспомнился искусанный, порванный огромными клыками Видань, синие, большие от боли и страха, в которых за щуплым мальчишкой бежал, гнался, хрипя и воя, косматый зверь… Вспомнилась мать. Сердитая, встревоженная, взлохмаченная, от того, что ей пришлось по всей деревне разыскивать непослушную дочь, а потом ещё и силком тащить её домой. И слова. «Сватать приходил» - «Кого сватать?» - «Тебя».

- Меня. Как же! – зло прошипела девочка, и пальцы на левой руке изо всех сил вцепились в ручку холщовой сумки с нехитрой снедью, прихваченной из дома. – Сватай кого другого, нелюдь поганая!

Выговорилась, уселась на землю, где стояла, подтянула под себя колени, уткнулась в них острым подбородком да так и застыла под открытым небом среди травы и шорохов – ждать рассвета.

Проснулась незнакомка рано. Очень рано. Впрочем, как и всегда. Сказывалась привычка – долгая, длиной во всю жизнь. Проснулась, открыла глаза и сразу же принялась обуваться.

В избе была только Звеня. Поникшая, с красными глазами и опухшими веками, она топталась у печи, готовясь подать на стол еду. Густой, сытный запах подсказывал, что встречать день в этом доме будут кашей. Гречневой. С укропом.

Надев башмаки, незнакомка шагнула к стоявшей у двери кадке с водой, щедро окатила лицо прозрачной прохладой. Поздоровалась весело:

- Здравствуй, Звеня! А отец где?

- На дворе. По хозяйству…

- А-а-а… Как спалось?

Девушка не ответила. Молча поставила на стол горшок с кашей, миски, молча положила завёрнутый в льняное полотенце каравай и тихо, словно в избе ещё не все проснулись, вышла на крыльцо. Выгоревшие брови незнакомки чуть не столкнулись у переносицы. Что-то было не так. Иначе, с чего бы девушке, которую удалось спасти от проделок балованного крученика, так себя вести? Или…

- Эх!

Догадка пришла сама собой, но легче от этого не стало. Наоборот, на душе сразу заскребли кошки. Огромные. С острыми когтями. От досады женщина заскрипела зубами и чуть не пнула ни в чём не повинную кадку. Чтобы удержаться от такого соблазна и не дать себе натворить нехороших дел, незнакомка плеснула ещё раз в лицо ледяной водой, зашвырнула за спину свой длинный в светлых нитях хвост и выскочила следом за Звеничкой.

Утро ударило по глазам бездонной синевой чистого, без единого облачка, умытого неба, зеленью листвы и травы, свежестью. Было прохладно, но от такой прохлады не хотелось прятаться в избу. Наоборот, прозрачный, что твой родник воздух, который сквозил и над разом посвежевшими деревьями, и в блестевших на земле лужах, просил выйти на улицу. И не просто звал. Манил. Тащил. Требовал!

Отец и дочь были рядом. Без движения, без слов – они просто стояли и смотрели на улицу, на крыши, на мерно топающее на луг стадо коров, за которым весело скакали по лужам два подпаска и собачка. Проводив мальчуганов взглядом, незнакомка хотела было подойти к старосте и девушке, но, увидев их лица, резко остановилась и тихо, чтобы не спугнуть чужую задумчивую грусть, зашагала к загону, где ночевала гнедая.

- Едем, - коротко скомандовала она.

Лошадь сделала вид, что не слышит.

- Нечего, нечего, - проворчала незнакомка негромко, но так, чтобы до своевольного животного дошло, что капризничать теперь не время, - ты гляди-ка – понравилось…

Однако, быстро оседлать гнедую не удалось. Как назло, у женщины всё время что-то валилось из рук, что-то запутывалось и выходило не так, как надо. Принесённые из дома узлы – и те пришлось менять местами два раза, чего раньше никогда не наблюдалось. К счастью, лошадь не сопротивлялась. Смирно стояла и ждала, когда хозяйка – всегда такая расторопная и быстрая – всё сделает, как надо, чтобы можно было двигаться дальше.

- Вот так.

Женщина придирчиво осмотрела узлы, потрепала гнедую по шее и только хотела было вывести лошадь со двора, как рядом раздались шаги. Тяжёлые, основательные. А с ними лёгкие, почти не различимые на слух. К загону подошли староста и его дочь.

- Спасибо. И за ночлег, и за угощение, - скороговоркой проговорила женщина, стараясь не встречаться с ними взглядом.

Было стыдно. И за неловкую помощь, разбившую будущее трёх людей. И за слова о Беляне, который, несмотря на все недостатки, был единственной настоящей, пылкой любовью этой девушки, а она – любовь эта – не терпит ни указов, ни советов, ни сторонней заботы. Как ни крути… как ни крути.

- Мне пора.

Вместо ответа староста кивнул. Сухо, коротко.

- Я не буду жениться во второй раз. Зачем? Это мне новая жена, а моей дочери что? Мачеха? Не надо…

- Отец! – медовый взгляд плеснул возмущением, которое мгновенно сменилось печалью о чём-то своём, заветном: - Он уехал.

«О Беляне говорит», - догадалась женщина.

- Он уехал, а я проводила его. И всё…

И без того тёмная от постоянного загара кожа на лице незнакомки стала ещё темнее: стыд – жгучий, как придорожная крапива – залил её от подбородка до самых корней волос. Чтобы скрыть это, чтобы ненароком не наговорить лишнего, незнакомка резко опустила голову, уткнувшись острым подбородком в грудь.

- Пора, - прохрипела она, еле сдерживаясь, чтобы не пустить гнедую галопом.

Староста, словно разгадав желание незнакомки поскорее покинуть деревню, сильной рукой схватил лошадь под уздцы.

- Мы так и не услышали твоё имя, да и кто ты на самом деле, тоже не знаем, - проговорил он, глядя снизу вверх ясными и немного грустными глазами. – Может, скажешь хотя бы сейчас? Нет?

Женщина только печально мотнула головой.

- Нет? – переспросил Живан, убирая руку с упряжи, - Ну ладно. Будь по-твоему. И… спасибо тебе. И от меня, и от Звени моей. Спасибо.

Наверное, нужно было хоть что-то сказать, но все ответные слова застряли в горле одним комком. Большим. Солёным. Вот только сидел этот комок не прочно. Женщина с ужасом поняла, что произнеси отец или дочь ещё хоть одно слово, и этот комок вылетит из неё – со слезами, с плачем. Обыкновенным простым плачем, какой бывает у всех баб, натворивших невесть что и получивших взамен нагоняя жалость и сочувствие. Чтобы не допустить этого, не показать своей слабости, незнакомка довольно резко толкнула под гнедые бока пятками и, быстро оставив позади себя деревню со всеми домами и их жителями, выехала на дорогу. Звонкая, хорошо накатанная земля после щедрого дождя превратилась в скользкое полотно. Ненадолго, конечно. К полудню от грязи и следа не останется. Вот только ждать, теряя время, было не с руки. Хотелось уехать, оставив избы как можно дальше.

Гнедая обиженно фыркнула. Лошадь, не привыкшая к грубому обращению, сердилась на свою хозяйку за невежливый поступок.

- Не хотела я, - откликнулась та сразу же, - честное слово, не хотела.

Фырканье сменилось резким кивком, который можно было понимать не иначе, как «Ага, как же! Так я и поверила!», но всадница, всегда внимательная к перепадам настроения своей лошади, на этот раз ничего не заметила, потому что всё внимание было приковано к пшеничному полю.

Показавшись за поворотом, поле блестело под солнцем, словно стеклянное, покачивалось плавно, неторопливо, словно дремало после бессонной дождливой ночи. И тихо. Женщина не уловила привычных для поля звуков. Не было слышно ни птичьего пения, ни стрекотания бесчисленного количества насекомых.

- Как будто обижается на что…

В безбрежной тишине голос прозвучал глухо, незнакомо. От неожиданности женщина даже вздрогнула, но, прислушавшись и осмотревшись, понял, что бояться не стоит. Ничего странного, а тем более страшного не происходит. Просто немного тяжело на сердце да погано на душе, вот и чудится всякое.

Хотя…

Перед последним поворотом, как раз там, где дорога, выходя к дубовой роще, отсекала поле, показалась фигура в белом. Даже не доезжая до стоявшего в высокой пшенице незнакомца, женщина знала, с кем предстоит встретится. С русоголовым. С кручеником. С тем, кто навещал её во время отдыха и дразнил на поле, с тем, кто так нехорошо пошутил с красавицей Звеней, которая, послушавшись своего Беляна, позвала его на помощь.

Высокий, поджарый, с волосами цвета пшеницы, крученик стоял у края поля, почти на самой границе с небольшим лужком, за которым начиналась роща. Глаза цвета летнего неба – ясного, безоблачного – смотрели в упор, без стеснения. Вот только улыбки в них больше не было. Не играла улыбка и на губах. Скорые на ухмылку и оскал, они были сжаты плотно и, как показалось женщине, обиженно, как у ребёнка, у которого почему-то отобрали любимую игрушку.

У ребёнка…

Женщина остановила гнедую и повернулась к крученику.

- Зря ты баловство затеял. Не надо бы. Хотя что с тебя взять… Молоденький ты ещё, глупый. Подрастёшь, сам поймёшь, что к чему.

Хотела ещё добавить что-то, но не успела. Не кому было говорить. Не к кому обращаться. На том самом месте, где только что стоял русоголовый, лежал только ловко перекрученный жгут пшеницы.

Глава 11.

Желание зайти в город было большим. Настолько большим, что Вельх еле удержался, чтобы не зашагать прямиком к главным воротам, чтобы оттуда знакомыми узкими улочками направиться к родному дому и увидеть отца, мать, которые, наверняка, очень обрадуются своему сыну. При мысли о радостной встрече, о сытном домашнем угощении закружилась голова, а ноги уже приготовились считать шаги до заветных ворот, но та же самая голова всё и испортила.

Голова Вельха Ренка, лучшего ученика Семи Башен магического мастерства, подумала о том, что родители обязательно начнут интересоваться успехами своего единственного отпрыска, что само по себе весьма нежелательно, потому как отвечать на многочисленные вопросы будет нечего. Успехов за Вельхом нет. Вернее, они есть и немалые. Вот только все они перечёркнуты поступками, за которые в Башнях принято выгонять взашей и с позором.

Ученик – пока ещё ученик Семи Башен – резко развернулся и побрёл в сторону деревеньки, раскинувшейся неподалёку от города. Если ничего не изменилось за время обучения, то деревня эта, весной и летом кормившая горожан свежей зеленью, должна была находиться всего в часе ходьбы от главных ворот, а рядом с ней, опять-таки, если всё осталось по-прежнему, должен был быть трактир.

Раньше, много лет назад, Вельх, бегая мимо трактира с такими же, как он, ребятами, не понимал, зачем этот дом, где торгуют едой, стоит рядом с городом, где можно купить или стянуть у торговок что душе угодно. Теперь вот дошло. Нужен. Даже просто необходим, потому что далеко не всякому путнику, чтобы перекусить или устроиться на ночлег, удобно заезжать в город. Особенно, если он туда не собирается.

Трактир оказался небольшим, но чистым. Деревянные, чуть притрушенные свежим сеном полы, прочные столы и тяжёлые, наверное, чтобы охочие до драк посетители не смогли их поднять, скамейки были заботливо выскоблены, а невысокие, сплошь увешанные связками прошлогоднего лука и чеснока, стены сияли побелкой. Тоже свежей, потому как запах мела перебивал не только запах сена, но и ароматы, которые доносились с кухни.

Посетителей не было. Хозяина – тоже. Но как только Вельх опустился на скамью за дальним, у стены, столом, с кухни чуть ли не бегом примчался поджарый человечек с плешивой головой и редкой, словно выщипанной, бородкой.

- Рады, благородный господин, рады. Чего изволите? Кружечку? Или перекусить?

От неожиданности Вельх чуть не уронил на стол челюсть. У невзрачного, ничем не примечательного (ну, разве только лысиной!) человечка оказался такой бас, что стало даже интересно, а как такое может быть. Пока ученик Семи Башен удивлялся, человечек терпеливо стоял рядом, всем своим видом выражая радушие.

- Итак?

После вежливого напоминания со стороны человечка Вельх наконец очнулся и произнёс одно слово: «Перекусить». Получилось весьма неуверенно, но поджарый человечек не обратил на это никакого внимания и басом принялся перечислять угощения, которые можно было отведать практически сразу.

- Жареное мясо, бобы с подливой, уклейки с пряностями, тушёная картошечка, пирог со щавелем, каша на молоке… ну, каша – это если желудок – а они, эти желудки у всех разные – не принимает ничего из всего вышеперечисленного…

Немного подумав, Вельх выбрал мясо с картошкой и пирог. Деньги, которые у него были, позволяли заказать не только неплохой обед, но и комнату для ночлега, вот только осторожность советовала с последним немного подождать. Пока ученик Семи Башен вёл внутренний диалог со своей благоразумностью, человечек успел сбегать на кухню, быстренько обернуться и предстать перед посетителем с посудой в руках.

- Всё, как изволили. Мясо… осторожно, только что с углей. Картошечка… Пирог. Ну, а запить могу предложить ячменным. Или медвянкой на лисохвостке. Сам в прошлом году собирал, сам сушил, сам настаивал.

- Н-нет, спасибо.

- Тогда?

- Воды.

Реденькие брови человечка прыгнули вверх, но совсем невысоко, так, чтобы посетитель не успел ни увидеть этого, ни обидеться. Хорошая репутация трактира для человечка была гораздо важнее причуд посетителей, тем более что они, эти причуды, бывают разные. Ну, отказывается от медвянки человек. Ну, не желает. Что в этом такого? Может, душа не принимает. Или тот же желудок.

- Воды, - повторил человечек, кивнул, принёс из кухни полную, чуть ли не до краёв, кружку и, шмыгнув в угол, чтобы не стоять у посетителя над душой, принялся скоблить ножом и без того чистый стол.

Проследив за худым обладателем мощного баса, Вельх неторопливо ковырнул еду деревянной ложкой, попробовал и на какое-то время забыл не только о человечке, но и о Семи башнях, о Главном хранителе, задании и самом себе. Мясо с картошкой оказалось выше всяких похвал. Так вкусно не готовила даже родная матушка. Вельх отправлял в рот ложку за ложкой, наслаждался и уже начинал жалеть о том, что в будущем ему такого угощения, скорее всего, не видать.

- Понравилось? – донеслось из угла.

- Угу, - ответил Вельх с набитым ртом.

Получилось невежливо, однако, человечек не обиделся. Наоборот. Худое лицо его расплылось в довольной улыбке.

- Кшиня старалась.

- Кшиня?

- Моя жена. Это она отвечает за кухню. Я – главный здесь. Она – там, - довольно пробасил человечек и крикнул в сторону комнаты, откуда доносился грохот посуды и запахи еды.

- Кшиня! Тебе спасибо от благородного господина!

Тотчас же в зале стало тесновато. Из кухни не спеша выплыла Кшиня. Дородная, всем своим видом напоминавшая огромную кадку с тестом, она заняла чуть ли не четверть помещения, от чего её худощавый супруг стал выглядеть ещё тоньше. На широком лице женщины играла миловидная улыбка.

- Если надо – добавка всегда есть, - произнесла она нараспев.

- Спасибо, пожалуй, не сейчас, - замотал головой Вельх, на малое время оторвавшись от своей миски.

- Ну, как хотите, - отозвалась Кшиня, - только что-то мне подсказывает, что таким молодым господам, как вы, лишний кусок не помешает.

- Да?

От такого радушия Вельх совершенно растерялся. Он и так чувствовал себя не в своей тарелке, потому как за годы обучения в Семи Башнях совершенно забыл, как нужно вести себя в обычной жизни, с нормальными, не занятыми изучением магии, людьми, и что говорить. А если уж совсем честно, то и не знал толком. В Семь Башен магического мастерства Вельх попал подростком: глупым, желторотым птенцом, из родного гнезда вылетевшим разве что к знахарю, но и то – ненадолго и затем, чтобы всё время посвящать единственному по-настоящему интересовавшему его делу.

Когда Вельх пришёл в себя, полнотелой и улыбчивой Кшини уже не было. В зале находился только её супруг, который, оставив стол в покое, решил прийти на выручку стеснительному посетителю непринуждённой беседой о том, как идут дела в его замечательном трактире и в городе. Наверняка тоже замечательном, если бывать там не раз в два-три года, а немного чаще.

- Вот только как-то незачем, - вполголоса, чтобы не пугать занятого едой человека, говорил он, - здесь есть всё, что нужно. Хозяйство, огород – свои. Ягоды с грибами, когда сезон, тоже, считай свои. А всякую мелочь вроде посуды да одежды прямо здесь, на месте, можно купить у торговцев, которые на городскую ярмарку едут. Кстати, вы, благородный господин, тоже туда?

- А? – поднял голову Вельх.

- Говорю, вы тоже в город?

Вельх отрицательно мотнул головой и отодвинул от себя пустую миску.

- Нет, я мимо.

- А-а-а, - басом протянул человечек многозначительно, ожидая, что сытый и довольный посетитель сам расскажет и о себе, и о своих делах, как частенько бывало с другими.

Ничего не получилось. Благородный господин к попытке разговорить его остался глух, а по части новостей о себе и своих планах – нем. Как уклейка. Поджарый хозяин трактира не настаивал. Нет, значит, нет. Люди всякие встречаются. Некоторые любят поговорить, из других и слова не вытянешь. Но были ещё и третьи, которых вообще лучше не трогать. Себе дороже.

Пока человечек предавался размышлениям, Вельх отсчитал четыре монеты (именно столько было запрошено за еду), ответил кивком на хозяйский поклон и направился к выходу. Медленно, потому как совершенно не представлял, что делать дальше. Вернее, представлял, но только в самых общих чертах. Что же касалось дел конкретных, то тут Вельх терялся. Куда надо идти? В какой стороне искать? И как искать? Расспрашивать каждого встречного? Присматриваться ко всем, кто встретится на дороге? Следить?

От множества безответных вопросов голова ученика Семи Башен магического мастерства шла кругом, а душа полнилась сомнениями: а точно ли тебя, Вельх Ренк, оставили без наказания? Может быть, это оно самое и есть? Наказание, смысл которого заключается в том, чтобы найти то, чего найти невозможно? Тогда получается, что…

От мелькнувшей мысли стало досадно и горько. Получается, что Главный хранитель – человек не только умный, но и хитрый – очень ловко провёл лучшего ученика Семи Башен. Без сурового наказания за нарушение правил магической школы, без позорного исключения из ученических рядов, без обязательно последующих пересудов и сплетен, этот невысокий человечек с волосами «ёжиком» всё обставил так, что Вельх будет наказывать себя сам. Каждый день. Каждый месяц. Каждый год.

Потому что нельзя выполнить то, что выполнить невозможно. Даже лучшему ученику Семи Башен магического мастерства.

- Благородный господин желает что-то сказать?

Негромкий бас поджарого хозяина трактира спугнул печальные мысли и вернул к действительности, которая заключалась в том, что Вельх, шагавший в сторону выхода, всё ещё продолжал маячить на пороге.

- Господин?

- Нет… То есть да, - промямлил Вельх и вдруг неожиданно для самого себя добавил: - Да, точно. Спросить. Я хотел узнать, можно ли остановиться на одну ночь?

- Ну-у-у… Даже и не знаю… - быстро пробасил человечек.

Даже очень быстро. Так, словно заранее знал, о чём спросит посетитель. И заранее готов был дать вот такой ответ.

- Ладно. Тогда всё, - кивнул Вельх и вышел на улицу.

Прокашлявшись пару раз, потому что после чесночно-лукового, с меловой примесью духа трактира свежий воздух показался непривычным, он плотнее запахнул серый дорожный плащ и, кинув беглый взгляд в сторону города, неторопливо зашагал в противоположном направлении.

- Колдун. Честное слово – колдун…

Тощий хозяин харчевни и не заметил, как проговорил эти слова вслух. Заметила Кшиня. Выглянув из кухни, женщина сходу уловила и слова, и задумчивое настроение мужа, стоявшего почти на пороге.

- С чего ты взял?

Трактирщик зачем-то пожал угловатыми плечами, как будто и сам не знал, что говорить. Однако, сказал.

- А ты посмотри на него. Ни торговец, ни ремесленник, ни мотала. Про деревенских я вообще молчу. На лекаря не похож. Для разбойника слишком честен. Кем он ещё может быть?

- Не знаю. Кем угодно. Колдун… Для колдуна он слишком молод. Да и я ни разу не слышала, чтобы колдуны путешествовали пешком.

- Как знать, как знать. Времена меняются, Кшиня.

- Тогда, - маленькие глазки на большом, красном лице женщины внимательно уставились на супруга; моргнули раз, другой и прищурились, - тогда почему ж ты не оставил его?

- Тоже не знаю. Испугался. Или растерялся. Вдруг он всё-таки никакой не колдун? Что мы людям говорить станем?

Глазки необъятной Кшини превратились в щёлочки, но продолжали смотреть пронзительно и твёрдо.

- Потом решим. А ты догони его, верни. Там видно будет.

- Уверена? – в свою очередь прищурился человечек.

- Да.

Два взгляда – острых, как кухонные ножи после заточки – встретились, пересеклись и пропали, потому что хозяйка одного из них снова ушла к своим сковородкам, а хозяин другого рысью помчался за путником в сером плаще.

- Эй! Господин! Благородный господин! Стойте!

Услыхав за спиной дробный топот и голос хозяина трактира, Вельх поначалу растерялся, но, быстренько взяв себя в руки, сумел сменить недоумение на холодную вежливость.

- Господин, - дыша, как загнанный конь, пробасил трактирщик, - простите меня, господин, за мои глупость и назойливость… память… совсем плохая память стала…

Правая бровь Вельха чуть заметно дрогнула. Заметив это, хозяин трактира, шумно выдохнул, набрал в хилую грудь побольше воздуха и проговорил на одном дыхании:

- Простите меня ещё раз за назойливость, но я могу вам предложить то, о чём вы спрашивали. У нас есть одна комната. До недавнего времени она была занята всяким хламом, но моя супруга сумела всё расставить по местам и навести там уют. А вот я… я по забывчивости, по чистой забывчивости продолжал считать её, то есть комнату, для отдыха непригодной. Ещё раз приношу свои извинения. Так как насчёт ночлега? Вы ещё не передумали?

Вельх молчал. Если честно, то он совершенно не знал, как нужно поступить. Соглашаться с трактирщиком, так резко потерявшим память и так быстро её восстановившим, не хотелось, но и идти неизвестно куда, да ещё на сытый желудок, тоже. Тем более, что искать место для ночлега всё равно придётся. Не оставаться же под открытым небом? Подумав ещё немного, Вельх смерил взглядом худую фигуру хозяина трактира, которая была согнута в почтительном и вместе с тем виноватом поклоне, вздохнул и наконец произнёс:

- Нет. Не передумал.

Пожалеть о сказанном ученику Семи Башен магического мастерства пришлось уже вечером. Именно тогда в выделенной трактирщиком комнатке – маленькой, чуть больше его комнаты в Башнях, но, благодаря цветным половичкам и вышитым занавескам, очень уютной – стали происходить странные вещи.

Сначала Вельх ничего не понял. Немного поломав голову над тем, почему хозяин трактира отказался от задатка, на который чуть ли не облизывался, как кот на сметану, он скинул с сплеча успевшую надоесть холщовую дорожную сумку, аккуратно сложил на крепко сработанный табурет свой плащ, огляделся ещё раз и, не утруждая себя больше раздеванием, рухнул на лавку. С одной единственной мечтой – как следует выспаться. Потому как с той самой ночи, потраченной на чтение о деяниях Харрира-Неудержимого и на мучительные размышления о своей жизни и туманном будущем, и до нынешнего дня Вельх практически не смыкал глаз.

Не получалось как-то.

Поначалу мешал страх. Не бывавший раньше почти нигде, кроме родного дома и школы магического мастерства, Вельх отчаянно трусил оставаться на ночь в попадавшихся при дороге заведениях, будь то трактир или постоялый двор, потому как совершенно не знал, как себя вести, что говорить и, самое главное, - как за себя заступаться, ежели что.

Слабаком он не был. Странное дело, но прилежная учёба и постоянное штудирование книг в «зале Собрания письменной мудрости» не изменили его, превратив молодого человека в сушёную воблу. Однако навыков, необходимых, чтобы охочие до драк молодцы не накостыляли по шее, у Вельха не было. Водись таковые хотя бы в детстве, он бы не мечтал как следует врезать обидчику, будь то хоть тот же Тойсель, хоть кто бы то ни было ещё, а просто поколотил бы.

Увы…

Вельх перевернулся со спины на бок, удобнее устроился на набитом сушёной травой тюфяке и продолжил размышлять о том, как же ему быть в случае опасности.

Колдовать? При мысли о том, что полученные знания можно применить и в жизни, у Вельха стали чесаться ладони. Правда, недолго. Воспоминание о живущих в Торжественном зале Семи Башен незнакомых созвездиях на небе, давным-давно из привычного ставшим незнакомым и чужим, слова Главного хранителя об опасности, которая таится в заклинаниях, напрочь выветрили зуд и стремление пускать в ход магию.

Мы – ученики, мастера, хранители всех уровней не смеем даже прикасаться к настоящей магии, потому что нам не всё равно, что станет с тем, что нас окружает. Ты ведь знаешь это, ученик?

- Знаю, знаю, - устало отозвался Вельх на слова, которые добрались до него через довольно нешуточное расстояние, которое ученик Башен преодолел за десять дней.

Долгие десять дней. Без отдыха, и почти без сна, потому что спать под открытым небом удавалось только урывками, а деревни и одинокие хуторки Вельх старался обходил стороной. На всякий случай. Мало ли что… Разговоры… расспросы… то, сё…

Пригревшийся на широкой, застланной толстым тюфяком, лавке, Вельх и не заметил, как мысли его стали путаться, сбиваться, а потом и вовсе разбегаться в разные, только им известные, стороны. Усталый, вымотанный дорогой и размышлениями, по большей части не особо радостными, ученик Семи Башен от души зевнул, по давней, ещё с детства, привычке сунул ладонь под щёку и наконец-то заснул с одной единственной мечтой – как следует выспаться.

Мечта разбилась вдребезги.

Проспать до утра, как и рассчитывал Вельх, не получилось. Пришлось вскочить гораздо раньше. И всё оттого, что в комнате кто-то был.

Поначалу сонный, ещё толком не сообразивший, где именно он находится – в трактире, в Семи Башнях, под стогом свежего, только что смётанного сена – Вельх ничего не разобрал. Да и не хотел разбирать. Единственное, что его заботило, - это сон. Сон и отдых, которые были просто необходимы после долгого пути. Поворочавшись немного с боку на бок, Вельх наконец-то отыскал удобное положение, прикрыл веки и только тут понял, что он не один.

Не ожидавший такого поворота, ученик Семи Башен замер, боясь выдать себя даже дыханием, и прислушался. Ошибки не было.

В дальнем углу комнаты раздался звук. Негромкий, вкрадчивый, осторожный.

«Мышь? Кошка? Змея?», - Вельх в один миг перебрал все варианты и ото всех отказался, потому что ни одно знакомое ему животное не могло так дробно топотать ногами, словно их было не четыре, а пятьдесят как минимум.

По спине промчался противный холодок, живот, только недавно сытый и довольный, скрутило от страха. Животного. Не зная, что предпринять, Вельх на всякий случай решил и дальше не подавать никаких признаков жизни, тем более, что к частому топотку добавилось бормотание. От этого сиплого и невнятного голоса скрюченному на лавке Вельху стало совсем уж невмоготу. Чтобы не закричать и не обнаружить себя, он изо всех сил стиснул челюсти, даже не заметив, что в зубы попал кусок ткани.

Шуршание и скрежет исчезли. Вельх изо всех сил напряг слух. Тихо. Никаких звуков больше не раздавалось, но легче от этого не становилось, потому что и тишина, и темнота, которую не разбавлял даже свет убывающей луны, скрывали источник странных, совершенно не понятных звуков. Это ученик Семи Башен знал так же хорошо, как и то, что ещё немного – и он или умрёт от страха, или бросится бежать прямо в окно.

- Х-хр-рш-ш-ш-ш-ш-с-с…

Звук, который только недавно раздавался из дальнего угла, вдруг прозвучал над самым ухом. Одновременно с этим щеки Вельха коснулось что-то цепкое, жесткое и липкое, пахнущее пылью и сыростью. Всё вместе оказалось настолько противным, что Вельх, разом забыв притворяться, взвился над лавкой и, взмахнув руками, сделал то, за что из Семи Башен магического мастерства изгоняют с позором. То, чего делать нельзя было ни в коем случае.

Вельх Ренк пустил на свободу Силу. Из-за страха он сначала даже не сообразил, что происходит, а когда понял, то чуть не завопил от радости, чувствуя, как нечто живое и могучее вдруг наполнило его всего без остатка, захлестнуло горячей волной, пробежало по телу и резко рвануло наружу с ладоней, отныне принадлежавших не человеку, но магии.

Комната полыхнула лиловым. Потом цвет изменился, из яркого став белёсым, пульсирующим, словно сюда, под крышу придорожного трактира, слетелись тысячи светляков. А Сила всё продолжала сбегать с ладоней, постепенно наполняя помещение. Неторопливо, осторожно, словно ощупывала всё вокруг Вельха, которого уже и человеком нельзя было назвать. Слившись с магией, Вельх лишь на малую часть оставался самим собой. Эта часть с удивлением таращилась на ладони, следила за происходящим, оглядывалась, вертела головой, и именно ей удалось увидеть, как едва заметные потоки живой Силы вдруг сверкнули холодным блеском, сплелись в тесный клубок и пропали, оставив в комнате обычного, без малейшего магического следа, человека и небольшой кокон.

Ошарашенный тем, что произошло, выбитый из привычной колеи, Вельх тихо опустился на край лавки да так и замер, пытаясь прийти в себя. Получалось плохо. После того, как Сила покинула его, внутри поселилась бездонная, беспросветная пустота, и только память о НАСТОЯЩЕЙ МАГИИ – могучей, живой – не позволяла погибнуть, утонуть в бесконечной и бесцветной мути. Раньше такого не было. Ни в случае с прилипшими к полу башмаками, ни с тарелкой, ни с Тойселем. Ни даже с когтем.

Воспоминания давались с трудом, поэтому Вельх прекратил продираться через прошедшие годы и события, вздохнул и только сейчас понял, что устал так, как не уставал ни разу. Вместе с пониманием заныла от неудобного сидения спина, веки налились свинцом, а в голове стало шуметь и шумело до тех пор, пока ученик старейшей магической школы не рухнул и не заснул крепким, очень крепким сном.

Глава 12.

- Благородный господин! Господи-ин…

Солнце, с которым уже успели поздороваться все деревенские петухи, проникало через занавески и заливало светом всю комнатку от подоконника до двери. Однако, человек на тюфяке не обращал на светило никакого внимания. Спал. Крепко, сладко, как почивают после тяжёлой работы или долгого, изнурительного пути.

- Господин! С вами всё в порядке?

Негромкому, но густому голосу за дверью удалось сделать то, что не смогло солнце. Человек на лавке всхрапнул, вскинул голову с беспорядочной копной светлых волос, поморгал-поморгал и наконец проснулся.

- Да, да…

Бас за досками из обеспокоенного сразу же стал приветливым и спокойным.

- А, проснулись. Утро доброе, утро доброе. Как спалось?

- Угу, - буркнул Вельх, недоумевая, чего это трактирщик так о нём, обычном постояльце, печётся.

Или здесь со всеми так?

- Хорошо, хорошо, - мгновенно долетело из-за двери, - вы просыпайтесь, а я скажу Кшине, чтобы она приготовила что-нибудь на завтрак. Благородный господин ведь не откажется от еды, да?

Не успевший как следует подумать, будет он есть или нет, Вельх пробормотал что-то невнятное, но для хваткого хозяина трактира даже такого ответа было вполне достаточно. Заверив благородного господина, что всё будет выполнено в лучшем виде, он ещё раз пожелал доброго утра и затопал прочь. Наверняка, к дражайшей супруге, спозаранку колдовавшей у печи.

Впрочем, было не до него. Очнувшись наконец ото сна, Вельх вдруг вспомнил всё, что произошло с ним этой ночью и похолодел от ужаса: «Колдовал! Я – ученик Семи Башен магического мастерства, почти что мастер - сделал то, чего делать никак нельзя! Главный хранитель, он говорил об этом… Клятва! Я же нарушил клятву, переступил все запреты и правила! Я использовал Силу!».

Ноги разом стали ватными. Чтобы не упасть, Вельх схватился за стену и застыл, глядя в окошко. Прямо на двор, по которому деловито расхаживали пёстрые куры и ленивые, довольные собой и сытой жизнью, утки. Смотрел и не видел, потому что богатое воображение рисовало ему все возможные виды наказания, которые только могут быть, хотя Вельх точно знал: достаточно только одного, но самого жёсткого наказания - позора и изгнания.

За окном мелькнула невысокая и ладная фигурка. Невесть откуда взявшаяся девчушка лет пятнадцати вынесла пернатым обитателям загона оставшуюся от вчерашнего обеда кашу и свежие овощные очистки. Вывернув ведро, молодая птичница повернулась к окну и бесстыдно уставилась на незнакомого постояльца. Увидев лохматую шевелюру, неожиданно громко прыснула, сверкнула белыми, как снег, зубами и умчалась в неизвестном направлении. На всякий случай. Вдруг, этот нечёсаный обидится и решит пожаловаться?

Вельх не двигался. Вместо суетливых кур, вместо дорвавшихся до еды уток, вместо развязной девчонки он видел Главного хранителя, мастеров, учеников – всех, от новичков, до подготовленных к своему первому серьёзному испытанию. И все они, все обитатели Башен, по очереди отворачивались от него, от Вельха Ренка, посмевшего колдовать.

- Я, я… так получилось, - прошептал Вельх и неожиданно запнулся на полуслове.

За спиной раздался скрежет. Негромкий, но настойчивый. Скреблись не за дверью, и Вельх это знал. Трактирщик, который оказался не без небольших странностей, делать бы так не стал. Тогда? Вельх обежал взглядом так и не покинутую им комнату и только сейчас заметил в углу небольшой – с хороший кулак – кокон из светлых, чуть отливающих лиловым нитей, в котором что-то копошилось, шуршало и скреблось. Причём, делало всё это настолько настойчиво, что пугаться или впадать в ступор было просто некогда.

Вельх приблизился к шару, всмотрелся в паутинчатую сеть и негромко присвистнул. От удивления. Внутри кто-то сидел. Или что-то. Небольшое, темноватое, покрытое колючками, оно бы всем своим видом походило на ежа, если бы не огромное количество длинных ножек и крошечных глаз-бусинок, которые в свою очередь таращились на человека. Внимательно так. Дотошно.

- Так это ты не давал мне спать?

Вопрос прозвучал неожиданно. Вельх и не думал разговаривать с этим непонятным многоглазым комком. Слова вырвались сами. Однако, неведомая зверушка отозвалась. Моргнув сразу всеми глазами, существо лягнуло кокон большей частью своих конечностей и довольно злобно произнесла:

- Х-хр-рш… С-сш…

- Вот и сиди там, - в тон ей тут же произнёс Вельх и направился было к выходу.

Но не успел он сделать и пару шагов, как за спиной послышался тихий скрежет и «Хр-ш-с-с-с». Уже жалобно. Существо явно не желало оставаться в магическом коконе и просилось на волю.

- Ладно уж… Вылезай, - смилостивился Вельх.

Лучший ученик из тех, кто поступил с ним для постижения всех наук и тайн Семи Башен, Вельх хорошо знал, как отозвать назад Силу. Читал как-то. Тем более, что необходимое для этого заклинание было довольно простым. Куда сложнее было сосредоточиться. Существо в коконе сильно отвлекало и скрежетом, и бормотанием. К тому же ещё под дверь стали просачиваться запахи с кухни. Густые, ароматные, они будили куда лучше басовитого «Господин!», заставляя и бежать к столу.

Отмахнувшись от соблазна покинуть комнату прямо сейчас, Вельх приблизился к кокону, застыл ненадолго, собираясь с мыслями, после чего пробормотал под нос необходимые слова, провёл руками над нитями и приготовился смотреть на зверушку уже без круглого шара.

Ничего не вышло. Мерцающий кокон остался цел и невредим и по-прежнему служил тюрьмой для богатого на иглы, ноги и глаза существа. Вельх нахмурился и повторил попытку. Тщетно. Сила, которую Вельх пустил через себя наружу, осталась глуха к заклинаниям. Крякнув от досады, ученик Башен попробовал разрушить кокон в третий раз. Без результата. Вельх хотел уже было выругаться в голос, но вдруг остановился. Что-то внутри него подсказывало, что и от колдовства, и от ругани – даже самой заковыристой, какую можно себе представить – толку не будет.

Магия, которая накануне поймала неведомого обитателя комнаты, хоть и появилась при его, Вельха, помощи, была другой. Незнакомой. Странной какой-то. Ученик Семи Башен задумчиво поскрёб затылок, пытаясь подобрать нужное, более точное определение, но не смог. Ничего подходящего на ум не приходило, а от неподходящего – и то в виде обрывков и кусочков - уже начинала болеть голова.

- Господин! Ваш завтрак, господин! Готов!

Бодрый, даже чересчур, бас трактирщика отвлёк от раздумий и заставил поторопиться. Заверив хозяина трактира, что скоро придёт, Вельх сложил дорожный плащ в сумку и остановился у кокона. «Оставить? Выбросить за окошко? Взять с собой? Но зачем?», - размышлял он. Не выбрав подходящего ответа, он обратился к темноватому комку:

- Ну? Ну и что мне с тобой делать?

Существо молчало. Впервые за всё время, оно не пыталось скрестись, не сучило ногами и не выдавало своего «Хр-ш-с-с-с». Склонившись над шаром, Вельх заглянул внутрь. Неведомая зверушка не двигалась, не пыталась вырваться или шуршать. Поняв, что ей, видимо, придётся здесь остаться навсегда, она застыла и только бессчётное количество глаз-бусинок, не моргая жалобно смотрели на Вельха.

- Сам виноват, - отрезал Вельх, продолжая и дальше обращаться к попавшему в магическую ловушку существу почему-то в мужском роде. – Не шастал бы ночами, не пугал людей – не сидел бы сейчас здесь. Понятно?

Неведомый зверь не ответил. Но жалобно смотреть не перестал.

И Вельх сдался.

Пробормотав несколько нелестных слов в свой же адрес, Вельх проклял себя за мягкотелость, смахнул светлый, нависший над глазами клок волос и, схватив кокон с сидевшим в нём пленником, сунул его в сумку.

- Только молчи, иначе…

Вельх не успел договорить, что же последует за этим «иначе», считая, что пугающего шипения будет предостаточно, зато успел в последний раз бросить взгляд на существо, которое вместе со своим узилищем удобно расположилось на свёрнутом плаще. Неведомый зверь по-прежнему продолжал сверлить человека всеми глазами, вот только выражение этих глаз немного отличалось от того, что было раньше.

Маленькие глазки смотрели на человека хитро. С ехидцей, которую нельзя было ожидать. «Отделаться от него, что ли? - Вельх задумчиво поскрёб переносицу, однако, доставать кокон из сумки не стал, - Ладно, выбросить всегда успею».

И, прихватив свои вещи, наконец-то покинул комнату, бодро зашагал на ароматные запахи еды, подгоняемый голодом и настойчивым урчанием в желудке.

- Всё готово, всё готово, вот, пожалуйте, отведайте. Уж не знаю, чем вы, господин, так понравились моей дражайшей супруге, но она расстаралась…

Как правило, ранним утром в трактир никто не заявлялся, поэтому единственного для «мёртвого» времени посетителя, который к тому же ещё остался на ночь, встречали сразу все, кто здесь обитал: сам хозяин, его пышнотелая, румяная Кшиня и та самая девчушка-птичница, что так бессовестно пялилась на незнакомого человека. Имени её Вельх так и не узнал. Как только он появился в зале, трактирщик цыкнул на девушку. Та хоть и выбежала вон, но всё-таки успела одарить постояльца широкой белозубой улыбкой.

Улыбку заметил не только Вельх, но и хозяин. Моментально сделавшись из радушного недовольным, он хотел было что-то прокричать вслед девушке, однако, вовремя сообразив, что учинять разборки сейчас не годится, вернул своему худому лицу прежнее доброе выражение.

«Что-то уж слишком доброе. Даже приторно становится», - отметил про себя Вельх, усаживаясь за стол, на котором уже дымились горячие, только что из печи, оладьи, а рядышком, тесня друг друга, стояли миски со сметаной, мёдом и творогом с кусками вяленой, оставшейся с прошлого года, вишни. Дополнял картину пузатый кувшин с молоком, тоже свежим. Или Кшиня, или девчушка уже успели подоить корову.

- Ну?

Вместо ответа Вельх, рот которого был занят едой, кивнул и промычал в ответ нечто неразборчивое, но весьма благодарное, всем своим видом показывая, что лучше и быть не может.

- Как отдохнули? – не отставал трактирщик. – Как выспались? Хорошо?

Последние два вопроса прозвучали с особенной интонацией, словно хозяин знал что-то, да только не спешил об этом распространяться. Уловив это, Вельх бросил быстрый взгляд на Кшиню, отметив, что дородная супруга поджарого, если не сказать тощего хозяина заведения, подозрительно напряглась. Даже лицо из румяного стало чуть ли не багровым. Кшиня, как и её муж, тоже что-то знала.

- А что?

От безобидного встречного вопроса супруги чуть не подскочили на месте, но раскрывать свои секреты не стали. Вельх заметил, как Кшиня и её муж обменялись осторожными взглядами и еле заметными нервными кивками, но продолжать пытку расспросами не стал. Во-первых, оладушек было ещё много, а во-вторых, причина хозяйского беспокойства сидела у него в сумке.

Когда с завтраком было покончено, Вельх учтиво поблагодарил хозяев и многозначительно посмотрел на хозяина.

- Четыре, - быстро отреагировал тот, - четыре монеты за всё, включая завтрак. Уж очень вы понравились моей Кшине…

Вельх согласно кивнул, притянул к себе свою сумку, распустил кожаные завязки и принялся медленно, с видом довольного человека, шарить внутри, как будто искал завалившийся кошель. Хозяин терпеливо ждал. Не уходила и Кшиня. Её лицо постепенно становилось прежним. Багровый цвет постепенно пропадал, таял, уступая место обычному здоровому румянцу. Наверное, и совсем бы пропал, если бы Вельх не извлёк странного вида шар, внутри которого сидело жуткого вида существо.

Обнаружив себя вне ставшей привычной темноты, существо заморгало всеми своими глазами, дрыгнуло тоненькими ножками, клацнуло и злобно, с шипением, проскрежетало. Следом послышался грохот.

Оторвавшись от поисков, Вельх поднял голову, чтобы спросить, в чём дело, и сразу же понял, что ответить ему никто не сможет. После склочного «Хр-ш-ш-с-с-с», и трактирщик, и его супруга лежали в глубоком обмороке.

- Подкидыш…

«Подкидыш» было первым словом, которое произнёс трактирщик, после того, как Вельх помог ему и его Кшине прийти в себя. Потратив на помощь ведро холодной воды и огромное количество обычной, совсем не магической, силы (дородную стряпуху пришлось поднимать, чтобы она могла отдышаться после ледяного водопада), ученик Семи Башен сидел на табурете, отдыхал и ждал объяснений.

- Подкидыш это.

После обморока хозяин трактира выглядел не лучшим образом. Радушие исчезло, хорошее настроение пропало. Изменился и голос. Теперь трактирщик не басил, а скорее сипел – тяжко, натужно:

- Нам эту тварь подбросили… два года назад…

Вельх молчал, полагая, что продолжение не заставит себя долго ждать. Так и оказалось.

- Я сам с Опричан. Это Кшиня здесь родилась, выросла и согласилась за меня замуж выйти, тогда ещё за простого бродягу. По молодости – да не старше тебя – взбрело мне уйти из дому и пойти людей посмотреть. Ну, взбрести взбрело, вот только ушёл я не очень далеко. Семь деревень миновал, а в восьмой остался, потому что здесь на работу нанялся и Кшиню встретил. Ох, огонь-девка была…

«Огонь-девка», а ныне уважаемая супруга хозяина трактира чуть заметно улыбнулась, но, бросив быстрый взгляд на стол, где по-прежнему находился кокон, начала мелко подрагивать. Чтобы не допустить повторного обморока, Вельх поскорее убрал магическую ловушку с сидевшим там существом. Опять таскать из кухни вёдра с водой, равно как и поднимать дородную Кшиню, ему не хотелось.

- Мы и не стали к моим уходить, здесь остались. Свадьбу сыграли, всё, как положено. Жили хорошо. Детей, конечно, не хватало, но тут уж ничего не поделаешь – нет так нет. Не удалось нам с Кшиней… Да.

Вельх вспомнил белозубую девчушку. Не дочка. А кто же тогда? Служанка? Родственница? Хотя, какая разница?

- А лет десять назад, - продолжал трактирщик, - я стал задумываться, чтобы постоялый двор открыть. Место тут хорошее, при дороге, город рядом. А там ярмарки, на которые торговцы по четыре раза в год едут. В город – с товаром. Из города – с деньгами.

Вельх кивнул. Ему не было дела ни до ярмарок, ни до торговцев, ни до того, сколько же человек обвёл вокруг пальца этот тощий проворный человек. Кивком ученик Семи Башен показывал, что всё это, конечно, интересно, вот только далеко не главное.

- Ну, в общем, открыли мы постоялый двор, трактир. Всё, как надо. Народ у нас останавливался охотно. И свои, конечно, заглядывали. Постоянно здесь. А уж по праздникам так вообще было не протолкнуться. А потом пришёл он, и всё изменилось.

- Он? - не понял Вельх. – Кто «он»?

- Колдун, - очень тихо и очень серьёзно проговорил трактирщик. – Колдун на гнедой лошади. Он и подкинул нам вот эту тварь, что теперь в вашей сумке.

На какое-то время наступила тишина. Слышно было только частое – от страха – дыхание Кшини да тяжёлое, словно от нехватки воздуха, трактирщика. Спокойным выглядел один Вельх, хотя на самом деле ни о каком спокойствии не могло быть и речи. Колдун! Настоящий! Тот, кто пользуется магией по своему желанию! Был здесь! Был, в то время как он, Вельх Ренк, вовсю штудировал «кладези знаний» в «зале Собрания письменной мудрости» (вот уж точно – слова ТОГО САМОГО доноса не сотрутся из памяти во веки вечные), в которых несчётное количество раз повторялось о пагубном влиянии Силы на мир и всё сущее в нём.

- С ума сойти можно! – пробормотал он.

Супруги, которые так и продолжали сидеть на полу, дружно закивали.

- Точно, точно. Мы сами чуть не сошли, когда узнали об этом.

- Как?

- А вот так, благородный господин. Только прежде, чем мы расскажем об этом, давайте-ка я запру дверь. В столь ранний час, конечно, посетителей не бывает, но мало ли…

С этими словами трактирщик наконец-то поднялся на ноги, помог встать своей жене и направился к двери. Повозившись немного с задвижкой, он, прежде чем вернуться к Вельху, достал откуда-то из-под стола большую, оплетённую лозой бутыль, плеснул из неё в кружку и, бросив в сторону Кшини виноватый взгляд, выпил содержимое. Крякнул. Отдышался. Опять посмотрел на супругу, моргнул раз, другой и оправил в рот вторую порцию.

- Медвянка, - пояснил он, обращаясь к посетителю. – Может быть, и вам?

Вельх покачал головой. Отказаться вслух не получилось, потому что перебила Кшиня:

- Мне. Мне налей.

И, не дожидаясь, когда муж подаст ей кружку, сама направилась к столу, одним глотком хватила содержимое кружки и, не подумав даже поморщиться, вернулась к Вельху. Вот только за один стол с ним садиться не стала. Как ни хороша, как ни крепка была медвянка, но всё же она не смогла отбить страха перед той жуткой тварью, что находилась в сумке, поэтому Кшиня устроилась в сторонке. Там же присел на стул и её муж. Перед тем, как опуститься на место, он ещё раз пристально смерил взглядом необычного и явно непростого постояльца, посмотрел на жену и, наконец, решившись, принялся рассказывать.

- В тот день, как сейчас помню, народу здесь было много, не протолкнуться. В основном приезжие. Только что закончилась летняя ярмарка, вот торговый люд и потянулся: кто домой, кто на другую ярмарку, а кто прямиком сюда. Отметить, отдохнуть, поговорить. В общем, людей собралось немало, большая часть – с ночёвкой. Оно и понятно. Наши дороги хоть и спокойные, но всё же страшновато отправляться в путь с выручкой. В общем, желающих остаться набралось куда больше, чем можно было пожелать и, самое главное, разместить, поэтому я принялся ломать голову, как же всех устроить. Занятый беготнёй и размышлениями, я и не заметил, что в трактире появился ещё один человек, а когда увидел, то сразу же успокоился. Купцом этот новый посетитель не был. А раз так, то оставаться, как другие, скорее всего не станет…

Трактирщик резко замолчал, вздохнул глубоко и произнёс с чувством глубокого сожаления:

- Я ошибся.

После этих слов Кшиня, слушавшая так же внимательно, как и Вельх, словно обо всём произошедшем ей доводилось слышать впервые, бросила на своего супруга жалобный и вместе с тем ласковый взгляд. Тот благодарно кивнул, помолчал немного и продолжил, как показалось Вельху, немного бодрее:

- Я ошибся. Этот новый человек не стал довольствоваться только едой и порцией медвянки. Хорошей такой порцией… Помнится, я даже удивился, куда ему столько? И половины осилить не сумеет, как под стол свалится. Сумел. Ещё как сумел! Выхлебал, словно родниковую воду. Так вот. Выпил он, закусил и потребовал комнату. На одну ночь. Я ему вежливо так отвечаю: «Прошу меня простить, благородный господин, только мне негде вас оставить. Всё занято», а он и слушать не хочет, всё комнату требует. «Не могу, простите покорнейше, никак не могу», - говорю. Зыркнул он тогда, нахмурился. Я уже приготовился к тому, что скандалить станет, а он ничего. Помолчал, пожевал губами, достал кошель и бахнул передо мной пять монет. Золотом! До сих пор в глазах блестит. Народ, что тут был, шеи повытягивал, на золото смотрит, на меня, ждёт, что дальше. А я стою и проклинаю всё на свете, и в первую очередь – этого гостя, потому как согласись я отдать ему комнату, за которую уже шестеро купцов деньги заплатили, - меня торговые люди в бараний рог согнут, не отдать – не видать мне золота, как своих ушей!

Трактирщик невольно скрипнул зубами. Вельх, в свою очередь, задумался, а как бы поступил он, будь на месте хозяина этого заведения. Просто так, из интереса. Поломав голову над непростой, но интересной задачей, ученик Семи Башен решил оставить это занятие и всё же дослушать трактирщика до конца.

- И что он, этот новый?

- Что? – пробасил трактирщик тихо, неохотно, как будто не желал рассказывать о том дне. – А ничего. Сгрёб монеты, ухмыльнулся во весь рот (ох и жуткое зрелище, надо сказать!) и пошёл к двери. Уйти, конечно, я ему не дал, напомнил, что хлеб-соль здесь не даром дают, платить надо. Он закивал, ухмыльнулся, полез опять за кошелём. Отсчитал, сколько требуется, уже медью, и вдруг достал из кармана вот эту дрянь…

Хозяин трактира брезгливо сморщился и подбородком указал на сумку, куда Вельх посадил беспокойного ночного жителя.

- Я как эту тварь увидал, чуть в обморок не свалился. Да и не только я. Народ, кто потрезвее был, шарахнулся, кто куда. Однако я устоял. Спросил ещё, что это такое. На свою голову. А этот… любитель медвянки, чтоб ему одни кривые дороги попадались, рассмеялся так весело, подмигнул и говорит: «Подарок. На память». Вот тут я и не выдержал. Послал его вместе с этой тварью куда подальше и деньги – все, какие он заплатил – назад вытряхнул. Уже и стенке приложить собрался. Только глядь – нет его. Ни передо мной, где только что стоял, ни в трактире. Как и не было никогда. Народ, конечно, пошумел, поохал, да только как-то недолго, словно все разом быстро забыли и того самого незнакомца, и его проделки. Ну, а раз так, я тоже решил молчать. Думаю, может, и впрямь – показалось. И только так подумал, как что-то тёмное, похожее на глазастого огромного паука шмыгнуло в угол, скрежетнуло противно да так и осталось. Подарочек…

- А он-то? Как он выглядел? – только сейчас Вельх сообразил, что за всё время трактирщик ни разу не рассказал, как же выглядел этот странный незнакомец.

Простой вопрос почему-то застал трактирщика врасплох; наморщив лоб, человечек принялся шарить взглядом по сторонам. То ли поддержки искал, то ли пытался вспомнить.

- Как выглядел? – то и дело бормотал он под нос, - Как выглядел… выглядел…

И вдруг выпалил:

- Да как вы, благородный господин!

Будь у Вельха за щекой кусок, он бы непременно бы подавился. А так только поперхнулся, выпучив на трактирщика круглые, как монеты, глаза:

- Как я?!!

Так и не проронившая за всё время ни единого словечка Кшиня часто закивала в ответ.

- Не понимаю, - медленно проговорил Вельх.

- Ну, не как вы. Не точь-в-точь, - поспешил объяснить хозяин трактира, - Но в нём, в этом человеке, который и наградил нас подкидышем, было что-то общее с вами. Не знаю, как сказать лучше… Кшиня, может, ты?

- Вы похожи, но не внешне, а внутренне, - дородная стряпуха поспешила на выручку супругу, который вконец запутался в словах. – Так, как бывают похожими люди, которые делают одно дело. Вот поэтому мы и решили… и оставили, потому что думали, что вы сможете с нечистью сладить, потому как вы этот…

- Колдун, - разом выпалил трактирщик и сразу же замолчал, с испугом глядя на молодого постояльца.

Вельх не отвечал. Неожиданные слова трактирщика и Кшини оглушили его, как гром среди ясного неба, придавили и поселили странную, непонятную пока ещё тревогу. Растерянный, потрясённый услышанным, ученик Семи Башен долго не мог собраться с мыслями и выговорить что-либо внятное. Когда же всё это удалось, Вельх поинтересовался:

- Ну, а ещё? Что ещё было интересного в этом… колдуне? Может, он всё-таки успел сказать, откуда он, куда идёт? Что запомнилось?

Супруги, не сговариваясь, дружно закрутили головами.

- Ну хоть что-нибудь! – почти умоляюще проговорил Вельх; непонятное, смутное чувство внутри него подсказывало, что от ответа этих двух людей сейчас зависит всё его будущее.

- Нет, - развёл руками трактирщик, - странно, но почему-то не приметилось. И это при том, что я очень хорошо запоминаю людей.

- Разве что эта безделушка, - пожала плечами Кшиня, и Вельх чуть не подскочил к самому потолку.

- Безделушка? Какая безделушка? Что это было?

- Да, - стряпуха смахнула со столешницы пылинку – воображаемую, на самом деле вся мебель в трактире просто сверкала чистотой, - пустяковина. Даже не знаю, почему я обратила на неё внимание. Работы-то в этот день было просто невпроворот, народу – уйма. Не знаю. Наверное, запомнилась, потому что странно как-то было видеть мужчину с этой штуковиной. Не к лицу она вашему брату.

- Да что за штуковина? – Вельх уже не сидел, а чуть ли не нависал над Кшиней, готовый, если понадобиться, вцепиться в стряпуху мёртвой хваткой, чтобы она наконец-то назвала то, что видела в тот день.

- Зеркало, - был ответ.

- Зеркало?

- Ага. Оно самое. Обычное простое зеркало. Маленькое, круглое, в тонкой оправе. Дешёвое, ничего особенного. Такое зеркало у каждой деревенской девчонки есть. Их – не девчонок, а зеркала – на каждую ярмарку купцы-северяне возами тащат.

- Зеркало, - пробормотал Вельх, постоял немного и опустился на своё место, - зеркало…

- Господин, и ещё…

Услышав тихий, вкрадчивый бас трактирщика, Вельх мгновенно вскинул голову, готовый услышать ещё что-нибудь о тот самом таинственном посетителе.

- Ещё что-то вспомнили?

- Нет, - трактирщик виновато развёл руками и смущённо опустил глаза, - я про эту гадость, что вы поймали. Про подкидыша… Вы его точно – того?

- М-м?

- Точно, говорю, заберёте?

- А надо оставить? – Вельх не знал, что сказать хозяину трактира, поэтому ответил вопросом на вопрос и, хоть и был занят размышлениями о колдуне, с удовольствием увидел, как трактирщик мигом изменился в лице и поведении.

- Нет, нет! Нет, молодой господин, что вы! Не надо нам ваших денег, вот они, заберите, только не оставляйте здесь эту тварь! Она нам всё портит! Всех пугает! Народ уже скоро и заглядывать перестанет, не то, что останавливаться! Вот ваши деньги, вот…

Дрожащими руками трактирщик выложил на стол все монеты, ранее перешедшие к нему из кошелька Вельха. Отсчитал и тут же отскочил, чтобы молодой господин – не приведи небо! – заподозрил его в жадности. Вельх же и не собирался ничего такого думать. Мысли были заняты другим, причём настолько, что он сам не заметил, как сгрёб в кучу (отдают же, чего не брать?!) все деньги, сунул их кошель, подхватил свою дорожную сумку и, покинув трактир, вышел на дорогу. Очнулся позже, когда тёплый ветер приятно пахнул в лицо, окутав запахом свежего сена и душицы, а в посвежевшая разом голова поняла, куда надо идти дальше.

- Ничего особенного… купцы-северяне возами тащат, - пробормотал он себе под нос и вдруг улыбнулся – впервые за всё время пути, который начался от ворот Семи Башен магического мастерства.

На душе, истерзанной размышлениями, по большей части мрачными, стало легко и весело. По трём причинам. Во-первых, у него появился хоть и странный, но всё-таки попутчик. Во-вторых, надежда, что задание Главного хранителя всё же можно будет выполнить, пусть даже для этого придётся пройти немало дорог и разгадать ещё больше загадок. А в-третьих, он теперь знал, куда надо идти. И, улыбнувшись ещё раз, Вельх Ренк, лучший ученик магической школы, почти без пяти минут мастер, бодро зашагал на север.

Глава 13.

Неприятности начались, когда всадница – женщина в мужской одежде когда-то чёрного, а теперь уже не пойми какого цвета от пыли и грязи – съехала с большака и направила гнедую лошадь по левой дороге, одной из трёх, которые кривыми лучами расходились в разные стороны. На распутье всадница долго не думала. Пробежав серыми глазами по трём протоптанным среди лугов полотнам, она вздохнула, смахнула со лба и щёк щекотавшие кожу волосы и предоставила лошади самой выбрать себе путь.

Гнедая выбрала левый. Да и то – не выбрала, а просто свернула с главной дороги на левую сторону и потопала себе дальше, неся на себе женщину, пару узлов и десяток ранних яблок – всё, что осталось от урожая, собранного на небольшом деревце, которое росло в стороне от большака и именно поэтому сохранило на себе сладкие и сочные плоды. Пока на него, совершенно случайно, не наткнулась гнедая, которую всадница при виде пылившей навстречу повозки не заставила свернуть. На всякий случай.

Проводив глазами повозку, ехавшую, как оказалось, в сопровождении шестерых всадников, женщина уже хотела было вернуться на большак, но заметила невысокую, но раскидистую яблоню, сплошь увешанную плодами. Сорвала яблоко, надкусила. Зелёное, как трава, оно оказалось таким сладким, что, недолго думая, женщина нарвала их чуть ли не полмешка и, соорудив из плаща подобие сумки, взвалила на гнедую.

Почувствовав на себе лишнюю тяжесть, лошадь возмущённо фыркнула, но женщина лишь усмехнулась и протянула ей пару яблок.

Угощение с ладони исчезло в один момент. То же самое стало с третьим яблоком, с четвёртым, с пятым... А потом гнедая сама потянулась к нижней ветке и стала с хрустом уничтожать плоды один за другим, разбрызгивая сок.

- То-то же…

На главную дорогу вернулись с набитыми животами и грузом. Потом свернули с большака и двинулась по узкой, испорченной колеями тропе, назвать которую дорогой язык никак не поворачивался. Ехать было неудобно, особенно когда дорога ныряла в редкие заросли ольхи, где изредка виднелись невысокие, какие-то кривые берёзки. Тогда женщине приходилось покидать седло и идти впереди лошади, раздвигая ветки руками и придерживая их, чтобы никакая из них не хлестнула гнедую по глазам. Продвигаться получалось медленно.

Но и верхом было не лучше. Под открытым, свободным от кустарника и деревьев небом дорога оказывалась настолько убитой, что гнедой приходилось идти по самой кромке. Идти неторопливо, осторожно, потому что шаг влево или вправо грозил если не переломом, то уж точно вывихом – или в колее, или в земле, изрытой слепунами и сусликами.

Но, как ни крути, плестись – слово «ехать» в данном случае звучало издевательски – по такой вот дороге было гораздо лучше, чем маячить на большаке и мозолить любопытные глаза всем, кто там попадался. Спокойнее. Женщина вспомнила обоз, с которым пришлось повстречаться минувшим днём и поморщилась. Торгаши, жившие тем, что, не дожидаясь крупных ярмарок, развозили по деревням всякую полезную и не очень мелочь, сначала уставились на неё, раскрыв рот, потом переглянулись и начали дружно хохотать так, что у многих из них потекли слёзы.

- Ты гляди, гляди… Какая!

- Чу… чучела…

- Ой, держите, не могу уже…

- Ха-ха-ха!..

Слово «чучела» ударило по вискам плетью, но женщина сдержалась, хотя больше всего на свете хотелось подъехать и двинуть кулаком прямо в эту разинутую от смеха пасть, в красную от хохота рожу. Сдержалась. Смогла проехать мимо, да ещё как проехать – холодно, безразлично. Словно не с неё покатывались эти прокопчённые костром торговцы, не в её сторону тыкали грязными пальцами. Выдержала. И хохот, и крики, раздававшиеся уже за спиной, и, самое главное, тишину, которая наступила после того, как гнедая и обоз разъехались на двадцать шагов.

Чего это они все так резко замолчали? Любопытно же. Неужели всё-таки приняли за ведьму, как те деревенские девчушки, а приняв, испугались? Тогда хорошо. С одной стороны. А вот с другой – это ещё как подумать. Всадница невесело усмехнулась, в очередной раз соскочила наземь и принялась пробираться впереди лошади.

- С-с-ш-ш-ш-ш-ш!..

Резкая боль ударила в левую щиколотку и чуть не повалила на землю. Чтобы не упасть лицом в твёрдую, как камень, колею, женщина выбросила вперёд руки и, обдирая ладони, спружинила. Гнедая остановилась, прянула ушами, вскинула удивлённо голову, пытаясь понять, что случилось.

- С-ш-ш-шш…

От боли – неожиданной, дикой и какой-то особенно обидной – хотелось выть и кататься по земле, но здравый смысл, который, к великой радости, не пропал, заставил вспомнить, что место это совершенно незнакомое, поэтому от крика лучше всего воздержаться, чего бы это ни стоило. Женщина так и поступила. Правда, совсем уж беззвучно терпеть боль не получалось. Сквозь стиснутые зубы на вдохе то и дело прорывались свистящий шёпот и стон.

Гнедая косила на женщину тёмным, любопытным глазом, терпеливо ждала.

- Ой…

Сидя у дороги, прямо там, где застала боль, женщина бросила быстрый взгляд на обочину и выругалась. Так и есть. Слепуны, чтоб они все исчезли! Ступив на мягкую, поросшую короткой, густой травой землю, нога угодила прямиком в нору одного из бесчисленных луговых жителей, любящих рыть не просто ходы, а целые лабиринты со множеством комнат, кладовок и спаленок. Дома слепунов повсеместно являлись настоящим наказанием для животных. Особенно для коров и коз, чьи ноги и копыта то и дело проваливались в ямы. Да и хорошо, если просто проваливались.

«Только бы не перелом, только бы не перелом», - пока в голове упрямым дятлом стучала одна и та же мысль, руки попытались ощупать ногу.

- А-ай-я!

Крик получился довольно громким, но теперь всаднице было наплевать и на здравый смысл, и на осторожность. Появилась опухоль. За считанные мгновения нога в щиколотке распухла и, зажатая в сапоге, как в тисках, принялась болеть так, что первая, острая, боль, теперь казалась комариным укусом.

- Вот дрянь…

Выругаться на этот раз не получилось. Помешали слёзы. Несмотря на все усилия незнакомки, они солёными ручьями хлынули из глаз и побежали по щекам – горячие, злые.

- Заткнись, - приказала сама себе женщина, - заткнись и ищи что-нибудь холодное. Водоём, ручей, колодец… Да что угодно, только быстро!

При последнем слове гнедая стряхнула с себя оцепенение, сделала пару шагов к женщине и мотнула головой, словно приглашая сесть на спину. Тихонько подвывая от боли, всадница ухватилась за поводья и гриву и, то и дело шипя и ругаясь, сумела подняться с земли. На то, чтобы забраться в седло, времени и сил понадобилось гораздо больше, но женщина справилась и с этим, хотя болеть меньше не стало.

- Вода, - обращаясь к лошади, выдохнула женщина. – Ищи воду.

Гнедая фыркнула и двинулась по дороге, немного забирая вправо. Шла лошадь на удивление плавно, словно знала, что любое движение для всадницы оборачивается болью. Однако, сама женщина изменений не почувствовала, потому что при первых же шагах боль в ноге сдавила так, что стало всё равно, как ехать, куда ехать и, теперь уже, зачем.

- Кого это несёт?

- А кто его… не из наших.

- Может, опять какой охотничек от своих отбился?

- А кто его…

- Не, не охотничек.

- Ну, так из господ. Тем делать нечего, только и таскаются, чтоб им пусто было!..

- Не, не, гляди лучше, то…

- Да то ж баба! Не сойти мне с места, точно – баба!

- В штанах-то?

- Да при чём тут штаны? Баба – она и есть баба! Вот это да!..

- Дурак ты, Варушка. Баба…

- Сам дурак. Я что, виноват, что это баба?

- Тресну!

Когда перед носом гнедой нарисовались два паренька, всадница не заметила. Нарисовались – и всё. Как из земли выросли. Рослые, смуглые, с растрёпанными чёрными волосами и тёмными – размером с плошку – глазами. Братья или товарищи – не поймёшь.

- Тётя, а вы кто?

Если бы не левая нога, которая уже не просто болела, а дёргала, желая не трястись на лошади, а лежать и поправляться, женщина бы покатилась со смеха. Тётя! Так к ней обращались впервые. Теперь же…

- Ребята, здесь есть вода? Река? Родник? Да хоть бы и лужа, только бы рядом, - как можно приветливее спросила женщина и даже попыталась улыбнуться.

Улыбка вышла кислой, как дикий тёрн, и бесполезной, как шуба в летний зной. Ответа не последовало. Не обращая никакого внимания на слова незнакомки, мальчишки с любопытством диких зверьков рассматривали упряжь, зыркали в сторону ножен, любовались длинной лошадиной гривой и изредка косили в сторону дорожных мешков: а там-то что?

Перехватив взгляды, обращённые к поклаже, женщина резко бросила сквозь зубы:

- Яблоки. Немного, но вам хватит. Если покажете, где здесь вода.

- За осинником, - сразу же радостно отозвался тот, что был поменьше ростом, - перед деревней. Ай!!!

Не успел он ответить, как старший паренёк отвесил ему подзатыльник – хлёстко, звонко.

- Ты чего? – набычился младший, сжимая кулаки.

- Молчи, - приказал старший и, глядя внимательными глазами на женщину, спросил уже у неё: - А вам зачем?

Таиться, врать или придумывать небылицы не было ни желания, ни смысла. Женщина чуть склонила голову влево:

- Нога.

Парни переглянулись. Не говоря ни слова старший обошёл гнедую, пристально посмотрел сначала на левую ногу, потом на серое, измученное лицо незнакомки и только тогда кивнул – серьёзно, коротко, совсем как взрослый:

- Пошли.

Идти пришлось долго. И странно. Вместо того, чтобы идти напрямик, парни почему-то сошли с дороги и принялись кружить среди деревьев и балок, словно хотели запутать следы и сбить незнакомую женщину с толку. Та не возражала. От боли, которая вместо резкой стала тупой и ноющей, от долгой дороги и усталости, ей было уже всё равно, куда ехать. Вот и ехала, целиком доверившись гнедой, из вредной вдруг ставшей покладистой и послушной, как ни странно, незнакомым мальчишкам. Что-то внутри подсказывало, что эти двое не подведут. А что дальше – будет видно.

- Вот.

Лесок – если все эти редкие деревья можно было так называть – резко закончился, уступив место широкому лугу, который переходил в довольно высокий холм. На этом самом холме и находилась деревня. Бедная, неприглядная. Пять кривых, приземистых домиков и столько же землянок, заметных глазу только потому, что крыши их были ярко-зелёного цвета из-за свежего, только что накиданного сверху камыша. А вот людей было много. Одетые в пёстрое разноцветье, они суетились у жилья, переговаривались и то и дело поглядывали по сторонам.

- Река внизу, - младший опять без разрешения подал голос и стразу же втянул голову в плечи: получать второй подзатыльник не хотелось.

Однако, обошлось. Вместо затрещины старший только согласно кивнул и вдруг поинтересовался, словно бы невзначай:

- А, может, всё же в деревню? Крючишну позовём. Она – такая… Поможет.

- Крючишна?

- Бабка у нас есть. Лет сто или больше. А соображает. Кто заболеет или сломает что – все её зовут, - пояснил старший и, задрав голову, посмотрел на незнакомку.

Глаза были чёрные, блестящие, как река под луной.

Вместо ответа женщина только вздохнула. Младший удивлённо заморгал. Старший же, расценив вздох по-своему, хмыкнул и серьёзно, как взрослый, проговорил:

- Да не бойтесь. Мы никого не трогаем. К нам, правда, редко кто заезжает, но, честное слово, мы, холмовники, живём мирно.

- Ага, - вдруг подал голос младший, - мы – мирно.

И тут же схватился за голову. Второй подзатыльник от руки старшего товарища оказался намного больнее первого.

Наверное, нужно было не соглашаться. Слова «Мы – мирно» прозвучали не просто так, со смыслом. Знать бы только, с каким. Но боль в щиколотке, страх, что неосторожный шаг всё же обернулся переломом, заставили отбросить все подозрение.

- Хорошо.

И вздохнула. Громко так, протяжно. Что-то внутри подсказывало, что хорошего может не оказаться.

Так и вышло. Перед самой деревней дорогу паренькам преградил угрюмый, сплошь заросший бурым волосом, мужик огромного роста, ткнул пальцем в сторону незнакомки и рявкнул сердито:

- Это ещё кто? Куда ведёте?

- Нога, - коротко, но твёрдо произнёс старший. – Надо помочь. Как оставить?

- Молча! – рыкнул мужик. – Молча оставить и пусть сама разбирается со своей ногой. Понятно?

«Отец? Староста? Главарь?» - всадница пыталась угадать, кем же приходится мальчишкам этот сердитый дядька, а заодно угадать, как с ней поступят. Заставят уйти?

Старший парень оказался упрямым. Не обращая внимания на мужика и его слова, он толкнул локтем своего товарища (или всё-таки брата?), не оборачиваясь, махнул рукой незнакомке и зашагал к крайней, лепившейся к зарослям бузины, землянке. Не повернулся он и тогда, когда волосатый дядька вдруг сжал пудовые кулачищи и прохрипел в спину:

- Ну ладно, сопляк, ты у меня ещё получишь. А пока веди, веди…

Боль в щиколотке продолжала донимать, однако, всё же не помешала женщине освободить гнедую от сумок и упряжи. Привязывать лошадь она не стала. Знала: если что – свободное от пут животное всегда сможет о себе позаботиться. Похлопала гнедую по крутой шее и, прихватив свои узлы, похромала в жилище следом за хозяевами.

Сразу же в нос ударило сыростью. Несмотря на то, что землянка находилась на холме, пахло мокрой глиной, мхом и почему-то диким луком, хотя самого лука не было видно. Вообще ничего не было видно. После дневного света землянка казалась настоящей норой – чёрной, сырой и неуютной. Но когда глаза привыкли к темноте, стало ясно, что в жилище имеется добротно сложенный из камня очаг, низкие лавки по стенам и даже какое-то подобие сундука без крышки, где хранились всякие нехитрые, но нужные в хозяйстве мелочи. Не хватало только женских рук, которые мигом бы навели здесь если не порядок, то хотя бы его подобие.

- Садитесь. Вон туда… Там же и вещи бросьте. Никто не тронет.

Пока женщина озиралась по сторонам и удобнее пристраивала свою многострадальную ногу, старший парень уже успел развести в очаге огонь, и в землянке сразу же стало уютнее.

- Мне бы воды. Холодной. Для ноги.

Парень серьёзно, по-взрослому, кивнул.

- Принесу. Сейчас принесу. Как раз и Крючишна придёт. Варушка уже побежал за ней.

- Угу, - буркнула женщина и мрачно уставилась на ногу, гадая, как ловчее и, главное, без боли, освободить щиколотку от сапога.

- Резать придётся, - перехватил её взгляд парень. – По-другому никак.

- Вот же…

- Нож дать?

- Есть, - коротко бросила женщина и вытащила из перевитых ремнями ножен тёмный, казавшийся в свете огня почти чёрным, клинок.

- Ого, - сдержанно восхитился парень и почти сразу же протянул незнакомке костяной рукояткой вперёд свой нож – кривой, блестящий. – Этим будет удобней.

И ушёл. Но нее успел он, наверное, сделать и пары шагов, как в землянку в буквальном смысле ввалились Варушка и та самая сведущая в недугах Крючишна.

- …нашли время подбирать да приводить! Как будто не жнаете! – послышалось недовольное дребезжание.

Впрочем, в землянке недовольство сразу же сменилось участливым шамканьем:

- Не бойшя, болежная, как шмогу, помогу. Ножка, говоришь…

Ничего такого незнакомка не говорила, но ногу, уже свободную от сапога, послушно показала. Пока Крючишна - и в самом деле сгорбленная, согнутая годами и нелёгкой жизнью в рыболовный крючок – скорее не глядела, а ощупывала щиколотку сухими, как прошлогодний ковыль, кривыми пальцами, женщина внимательно, насколько позволял тусклый свет от очага, оглядела землянку и её хозяев. Всё-таки братья. Слишком похожи. Те же носы, тот же разрез глаз. Только скулы разные. У старшего широкие, у младшего, того, кто привёл бабку, поуже. Ну и года… Младшему наверняка одиннадцать-двенадцать, а брату… А тут как сказать. По возрасту – так пятнадцать. По словам да поступкам – вообще взрослый.

- Не боишь, не боишь… Шелёхонька твоя кошточка, не шломалась. Жилки, жилки это. Потянулишь, ражболелишь. Ну, нишего. В холодненьком подержишь, и вшё! И полегшает, и заживёт. Где тут вёдрышко? Ш водой? Ага, ага…

Закончив осмотр, Крючишна заставила парней принести полное ведро ближе к лавке и, схватившись обеими руками за пострадавшую ногу, ловко (не была она столь древней, парни явно преувеличивали) сунула её в воду, хмыкнула и, не разгибаясь, посмотрела на незнакомку маленькими, в лохматых бровях, глазками:

- Ну вот. Пошидишь так немного – и отпуштит. А как полегшает – можешь ехать. Лошадка у тебя хорошая, вывежет быштро, ходко.

- Спасибо.

- Жовут-то тебя как?

Незнакомка промолчала. Не дождавшись ответа, бабка ещё раз в упор поглядела на женщину и суетливо поспешила к выходу, словно её помощи ждали ещё как минимум двадцать человек. Правда, как ни спешила Крючишна, незнакомка заметила, что та всё же нашла время обернуться и бросить на братьев взгляд. Быстрый, хлёсткий. Как будто требовала чего-то.

- Хорошая лошадка, хорошая, - донеслось с улицы бабкино шамканье и утихло – вместе с шагами и неразборчивым бормотаньем.

- Спасибо, - повторила незнакомка теперь уже молча сидевшим напротив братьям. – Там, в плаще, яблоки. Берите. Больше мне нечем заплатить.

- И не надо, - пожал плечами старший. – Мы помогали.

- Да, мы помогали, - подхватил Варушка и с удовольствием запустил руку в кучу спелых плодов, захрустел громко, смачно.

Старший не двигался. Видя, что брат медлит, Варушка протянул ему яблоко, улыбнулся весело:

- Хватай, Недка.

Тот, которого назвали Недкой, яблоко есть не стал. Отмахнулся только. И, уже обращаясь к женщине, проговорил:

- Уезжать вам надо. Скоро стемнеет. Да и вообще…

- Прогоняешь? – в полутьме холодно сверкнули глаза, из серых ставшие почти чёрными.

- Н-нет, - впервые на лице Неда появилось что-то похожее на смущение: было видно, что парень что-то знает, но не хочет об этом говорить.

Или боится.

- Просто… Просто надо. Так лучше. Мы, холмовники, привыкли, а вы – чужая. Испугаетесь ещё. Да и не любит оно чужих.

- Оно?

Боли в ноге больше не было. Как только прозвучали последние слова, незнакомка забыла и о ноющей щиколотке, и о испорченном сапоге, из уставшей, измотанной дорогой женщины став стальной пружиной. Эта самая пружина повернулась к Неду и смотрела. Внимательно, пристально.

Тёмные глаза против тёмных.

Вопрос против тайны.

Долго, очень долго.

Нед не выдержал. Отвернулся, замер. Застыл и Варушка. Только что чавкавший сочным яблоком, младший паренёк испуганно заморгал, глядя то на брата, то на сидевшую женщину. Беспомощной она уже не казалась. Толку, что одна нога в ведре. Другая-то целая! Как и руки. А ещё нож. Странный, страшный. Не для красы, поди, с собой таскает!

- Так я остаюсь?

Вместо ответа Нед коротко только кивнул. Яблоки есть он так и не стал.

Глава 14.

Ноги уже не бежали, а еле шли, спотыкались о каждую кочку, каждую корягу. Быстрее не получалось. От бессилия и страха из глаз то и дело текли слёзы – горячие, злые. Толку от них не было. Наоборот, становилось только хуже. Дорога – если так можно назвать узкие просветы между деревьями – размывалась, дрожала, ускользала, грозя буреломами, крутыми обрывами и ямами, где можно сломать не то, что ногу, а шею.

- Ну и пусть! – обветренные, обкусанные губы дрожали, а вместе с ними дрожали и слова. – Лучше без шеи остаться, чем вернуться обратно!

Без шеи девочка ещё ни разу в своей жизни не оставалась, но почему-то была твёрдо уверена, что это сущие пустяки по сравнению с тем, что ей по-настоящему угрожает. Даже сейчас, когда она, быстрая и лёгкая на ногу, убежала далеко-далеко в лес. Незнакомый. Тёмный. Жуткий.

Но уж лучше пропасть здесь, чем вернуться домой.

Нет.

Девочка смахнула со щёк слёзы и прилипшие пряди волос и усмехнулась. Горько и совсем уж не по-детски, вспомнив, что возвращаться уже некуда. Нет больше дома. Нет деревни. Нет родителей. И времени на то, чтобы думать обо всём этом, тоже нет. Сейчас главное – бежать. Бежать и надеяться, что погоня прекратиться раньше, чем она устанет и не сможет сделать ни шагу.

Остановившись на несколько мгновений у какого-то старого, заросшего вешенкой дерева, девочка перевела дух, поправила висевшую на угловатом плече сумку и двинулась дальше. Но не успела она сделать и десятка шагов, как земля под гудевшими от усталости ногами неожиданно дрогнула, осыпалась, и девочка рухнула куда-то вниз. Потом наступила темнота.

Когда незнакомка открыла глаза, было действительно темно. Огонь в очаге погас. Не светились даже угли.

А ещё было тихо. Причём так, что первое время женщина не могла понять: она одна в землянке или же нет? Пошевелилась, прислушалась к звукам, к себе и выяснила, что больная нога уже давно покоится не в ведре, а на какой-то старой шкуре рядом со здоровой правой, которую тоже освободили от сапога. «Крепко я заснула», - мысль была неприятной. Утешало лишь то, что так отключиться можно было только рядом с теми, кому доверяешь. Хотя…

Широкая ладонь метнулась к ножнам. Всё в порядке. Незнакомка поправила пояс, потянулась, разминая ставшее от долгого сидения деревянным тело и вдруг услышала:

- Тихо. Сидите тихо.

Шептал Нед. Старший паренёк сидел у самого входа в землянку. Обвыкнув в темноте, незнакомка различила его силуэт на фоне неба, которое хоть и было лишено звёзд, но всё же оставалось намного светлее, чем выкопанное в земле жильё.

- А Варушка?

- Тут я, - послышалось в ответ из противоположного угла; довольный, что о нём беспокоятся, младший хотел было ещё что-то добавить, но Нед змеиным шипением заставил его замолчать.

Какое-то время все молчали. Братья – по углам, женщина – на лавке. Щиколотка уже почти не болела. Спала и опухоль. То ли вода помогла, то ли короткий сон, то ли Крючишна. Может, всё вместе. Не важно. Пока не важно. Теперь бы выяснить, чего же так все боятся? Братья, бабка… Да и мужик тот волосатый, наверняка, тоже. Все спрятались, все затаились. «Может, и мне пора трястись от страха? – мелькнуло в голове. – Тем более, что это самое ОНО чужих не любит».

Женщина снова медленно потянулась, хрустнула суставами пальцев на руках. Звук получился негромким, однако Нед услышал, опять зашипел недовольно. Потом резко умолк. Рядом с землянкой послышались шаги. Один, другой. Ещё. Кто-то фыркнул и шумно вздохнул.

- Гнедая, - произнесла женщина. – Если бы ей угрожала опасность, она бы давно убежала или дала мне знать.

- Т-с-с-сс!

Застывший у двери Нед чуть не подскочил на месте, однако, удержался, только задышал часто. Непонятно было, что же его напугало больше: шаги лошади или голос её хозяйки, которая до сих пор не желает слышать, что ей говорят.

- Да замолчите вы! – донеслось от входа.

- Ой, - плаксиво протянул из глубины землянки Варушка.

- Рассказывайте.

Нед засопел. Выразительно так. Со значением. Словно давал понять незнакомой и бестолковой женщине, что сейчас не время для разговоров.

- Рассказывай. Или мне самой идти и разбираться, в чём дело?

- Ой, - ещё раз донеслось из темноты.

Нед молчал.

- Хорошо, я так и сделаю, - женщина чуть пошевелилась на лавке, зашуршав одеждой. – Прямо сейчас. Тем более, что останавливать меня никто не будет. Правильно? Ни вы, ни другие жители на этом холме.

- Не надо. Пожалуйста, - чуть ли не взмолился старший и, мелькнув на фоне летнего неба, бесшумно прянул к незнакомке. – Вы же не просто так ездите одна. С оружием. Мы это поняли ещё там, у дороги. Так вот… Вы, может, и сумеете уехать, а нам здесь жить. Тем, кто, конечно, останется в живых.

- Рассказывай, - в третий раз повторила женщина, и в этот раз Нед отпираться не стал, заговорил шёпотом:

- На самом деле настоящих холмовников здесь только двое. Крючишна и её сын, Красан, тот самый, ну, что ворчал на нас у деревни. Остальные – черганы. Кочевники. С давних времён нашим домом были только дороги. Так мы жили многие века, но потом некоторым черганам надоела бродяжья доля и они принялись искать место, где бы их приняли. Вот только не получалось ничего. Оно и понятно. Воровством черганы прославились больше, чем чеканкой или бубенцами. Потом начались ссоры. Желающие и дальше глотать дорожную пыль не желали больше знать тех, кто искал место для оседлого дома. Черганы разделились. Одни ушли, другие – остались. Не зная, куда идти, последние разбрелись по свету искать дом. Удалось всем им отыскать или нет – не знаю. Нам вот повезло. Мы долго брели по береги реки и нашли деревню. Вот эту.

Нед остановился, чтобы передохнуть, и прислушался. Снаружи было тихо, если не считать стрекота ночных козявок, унылого сиплого крика совы-полюшки и редкого фырканья гнедой где-то в стороне.

- Дома стояли пустые, но не заброшенные. В одном из них, самом хорошем, жили Крючишна да Красан. Они единственные из холмовников, кто не стал покидать это место. Остальные ушли двумя годами ранее, потому что испугались какой-то нечисти, которая стала выходить из реки и искать, кого бы утопить. Крючишна уговорила. А сама осталась. И Красан при ней. Мать кормить, жильё охранять опять-таки.

- Осталась, значит.

- Ага. Осталась. Но всем нам строго-настрого наказала по ночам сидеть в домах и даже носа не показывать. Иначе…

- Тише, тише, - испуганно пискнул Варушка из своего угла.

- Иначе? – так же, шёпотом, спросила незнакомка.

- Иначе ОНО услышит и утащит с собой в реку. Навсегда.

Последнее слово получилось самым громким, и Нед поспешно замолчал. Назад, к выходу, он пробираться не стал. Наверное, посчитал, что здесь, у холодного очага, гораздо безопаснее, чем у двери. Стало тихо. Так тихо, что незнакомка, в голове у которой до сих пор звучал рассказ Неда, удивилась: это же надо так затаиться всей деревней! Даже собак, и тех не слыхать. Или их здесь попросту нет?

- И как? Это самое ОНО уже показывалось?

- Зря не верите, - раздалось в темноте. – Прошлым летом ОНО утопило нашего отца и мать.

- Нет, Недка, мамка сама потом кинулась в реку, - поправил старшего брата Варушка.

- Всё равно, это ОНО.

Женщина осторожно, прислушиваясь к своей пострадавшей щиколотке и к окружающим землянку звукам, пошарила рукой. Нашла сапоги, поставила их подальше под лавку и нахмурилась так, как делала это всегда, когда её что-либо не нравилось. А в истории, которую она услышала, ей не нравилось всё. Ну, или почти всё.

Черганы… Кочевники, песенники, ремесленники, а больше всего – воры… Их ни к городам, ни к хуторам стараются даже близко не подпускать, а здесь приняли чуть ли не с объятиями, разрешили занять пустующее жильё и жить, сколько душе угодно. И кто разрешил… Красан. Мрачный, грубый, нелюдимый, как медведь, и, наверняка, такой же сильный, как этот зверь, мужик, который только при одном взгляде на неё, чужого человека, разозлился настолько, что готов был прогнать куда подальше от холма. И ведь прогнал бы. Точно прогнал, если бы ему что-то не помешало. Вот только что?

Оно? А что такое это ОНО? И почему это самое ОНО наведывается на холм только ночью? А в другое время? Прячется? Где, интересно.

- Нед, - женщина тихо, очень тихо окликнула старшего паренька.

Чуть шевельнулся воздух. Нед находился рядом. Сидел у лавки, крепко держа в руке нож. На всякий случай.

- А твой отец… Скажи, твой отец не ссорился с Красаном?

Темнота вздохнула. Грустно, протяжно. И раньше, чем прозвучал ответ, незнакомка поняла. Точно ссорился. Кто-то из них кому-то перешёл дорогу.

- Было, - прошептал Нед. – Красан часто задирал отца, потому что ему казалось, что тот хочет стать главным. И ещё потому… потому, что Красану очень нравилась наша мать.

Женщина еле удержалась от того, чтобы не присвистнуть. Красан… А не он ли, случаем, наводит ужас на приехавших сюда кочевников? Вот только зачем, если он с самого начала был не против, чтобы они здесь поселились? И ещё хотелось бы знать, а как именно он это делает? Переодевается и своим страшным видом наводит ужас? Незнакомка вспомнила перекошенное злостью лицо под длинными косматыми волосами, налитые кровью белки глаз и усмехнулась в темноте. Да здесь и переодеваться особо не надо. И без этого жутко.

Недалеко от землянки фыркнула гнедая. Негромко. Тревожно. Стукнула о землю копытом – раз, другой. Незнакомка и братья перестали дышать, обратившись в слух.

Ничего. Снаружи было тихо. Слишком тихо для деревни, в которой проживает столько людей. А ведь есть ещё и живность. Куры, утки, козы. Собаки в конце концов. Если они всё же есть. «Они-то уж точно молчать не станут. Поднимут такой шум, что никакое ОНО не посмеет даже близко подойти к жилью. А здесь затаились», - незнакомка опять нахмурилась; мысль, которая пришла в голову ей не нравилась, но именно она указывала на то, что под загадочным существом скрывается конкретный человек, и имя ему…

- Красан, - прошептала женщина.

- Что? – не спросили, а скорее выдохнули братья.

- Сидите тихо, - прозвучало у самого выхода.

- Не ходите туда! – Нед было сунулся следом, но наткнулся на широкую и сильную ладонь.

- Оставайся здесь, с братом, - прозвучали негромкие, но жёсткие слова. – Если надо будет – я дам знать. Хорошо?

- Хорошо, - серьёзно кивнул парень и чуть сдвинулся, уступая дорогу.

Выходить на открытое место женщина не спешила. Стараясь не обращать внимания на всё ещё сидевшую в ноге боль, которая заставляла припадать на сторону, незнакомка беззвучно приблизилась к выходу, застыла тёмным изваянием, прислушалась. Мёртвая тишина. Если бы не еле различимый плеск реки под холмом и не далёкий шелест листьев, то можно было подумать, что всё здесь – избушки, землянки, люди, скот – всё исчезло. Испарилось, словно и не было никогда.

В темноте, не разберёшь сразу – далеко или близко - фыркнула гнедая, дала о себе весточку, мол, здесь я. Брожу и жду, когда можно будет уехать отсюда. Желательно насовсем. Женщина еле заметно улыбнулась. Она знала, что гнедая не сбежит. Более того – прискачет по первому зову. Но сама, своей волей, соваться ни в какие дела не станет. Особенно если дела эти не особо приятные.

Потянуло свежестью с реки. Ночной ветер занёс на холм запахи мокрого камыша, рыбы и гнилого, давно потонувшего в воде, дерева и рванул вверх, к небу. Там, на большой высоте, он принялся разгонять тучи, и совсем скоро в просветах показались скрытые раньше тёмным войлоком звёзды. Стало чуть светлее. Незнакомка скользнула взглядом по силуэтам приземистых изб, прикидывая, будет ли ей выгода от такого неожиданного освещения или нет. Но не успела она как следует подумать, как внезапно раздался звук, от которого спина покрылась холодным потом, а сердце принялось стучать с бешеной скоростью. Страх, дикий, безотчётный, длился, впрочем, недолго. Наскоро заставив себя успокоиться, незнакомка сжала ладонью рукоять ножа и постаралась понять, что же это такое.

Зверь? Но настоящий, лесной, дикий зверь не станет шуметь. А если не настоящий? Тогда кто же? Перевёртыш? Тот, кто днём ходит в человеческом обличье, а ночью становится чудовищем? Неужели и здесь есть такой? Память торопливо «подсунула» увиденную днём картинку: заросший бурым волосом мужик с красным лицом. Красан?! Он – оборотень?

Перед глазами мелькнула ещё одна картинка. Стёртая. Почти забытая. Рваные раны на шее, плече, изуродованная ключица, полные боли и ужаса синие глаза, худенькое тело у реки… Всплыла ненужно подсказкой. «Нет, - незнакомка почувствовала, как оторопь сменяется злостью, да не просто злостью – яростью, которая не слушает никого и ничего до тех самых пор, пока не насытится местью. – Не как здесь. Я не позволю». И, выхватив нож с почти чёрным, без блеска, лезвием, она скользнула в темноту.

Метнулась тенью. Остановилась. Замерла, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху. Ничего. Ничего такого, чего стоило бы бояться, от чего нужно было кого-то спасать или спасаться самой. Ночь. Ветер. Звёзды в прорехах туч. Мрачная, испуганная деревня. Впору поворачиваться и идти назад в землянку.

Но только женщина так подумала, как раздался звук. Странный. Не похожий ни на что, слышанное ранее, он раздавался со стороны обрыва, как будто кто-то или что-то пыталось вскарабкаться по склону на вершину холма, к жилью. Короткими перебежками женщина добралась на другую сторону холма и спряталась за беспорядочной кучей пней - выкорчеванных когда-то и оставленных здесь видимо навсегда. Идти дальше смысла не было.

Сначала послышалась возня. ОНО, чем бы или кем ни являлось, особенно не таясь, лезло к домам. Карабкалось, цеплялось за сухую траву, торчащие из земли корни, какие-то выступы и взбиралось наверх. Частенько опоры подводили, и оно скатывалось вниз. Один раз, судя по звуку, долетело почти до воды: послышался плеск и недовольное скрипучее ворчание. Но, несмотря на неудачи, оно не оставляло своих попыток и лезло снова.

Наконец оно показалось на холме. На всякий случай незнакомка почти перестала дышать, боясь, как бы неведомое существо не учуяло её раньше времени. Затаившись, почти слившись с темнотой, она внимательно смотрела на то, чего здесь так все боятся.

Оно. Бесформенное существо поначалу стояло на четырёх лапах, но скоро, с трудом оторвав от земли туловище, застыло на двух задних, став почти с человека ростом. «Невысокого человека», - пронеслось в голове у женщины, внимательно следившей за тем, что будет дальше.

Существу наскучило стоять на одном месте. Пробормотав что-то неразборчивое, оно неловко оторвало от земли одну лапу, качнулось и рухнуло рядом с обрывом. Падение вышло неловким и нехорошим. Наблюдавшая за существом женщина даже почувствовала к существу что-то вроде жалости. Оно же, получив довольно сильный ушиб, вдруг принялось скулить и бормотать, словно хотело, чтобы его пожалели. Звуки, которые доносились до ушей незнакомки, были неразборчивыми, но очень походили на слова.

Женщина попыталась разобрать из услышанного хоть что-нибудь. Тщетно. И вдруг в темноте, чуть разбавленной светом звёзд и тусклым свечением реки, раздалось отчётливое:

- М-м-о-э-м-ммм…А-а…

Догадка была смутной, неясной. Но она была, и от этого сердце в груди гулко бухнуло и почему-то сжалось.

- Мм-о-а… М-а-а-а…

Жалобно так. Плаксиво. Неведомое существо, которого так боялись все жители холма, жаловалось на боль, хныкало и звало на помощь. И звало не кого-нибудь. Скрипучее и непонятное «М-м-о-э-м-ммм…А-а» могло означать только одно. Мама. Оно звало свою мать.

Но не успела незнакомка подумать о том, где же могла быть та, которую зовёт неведомый пришлец, как из темноты выступила тёмная фигура:

- Ты опять? Тебе, что, мало досталось в прошлый раз? – рыкнул знакомый голос.

Красан! Ошибки быть не могло. Перед скулившим существом стоял, нависая над корявой фигурой всем огромным телом, тот самый мужик, который ранее преградил ей дорогу к землянке. Сын Крючишны.

«Может, оно – это Красан? – подумала незнакомка. – А что? Хорошая уловка для того, чтобы держать черганов в узде. Интересно только, а холмовники, которые ушли, об этом знали?».

- Катись отсюда, понял? Катись и больше не показывайся, - между тем глухо рычал Красан, - иначе ты очень сильно об этом пожалеешь!

- М-м-о-а… Ма, - проскрежетало в ответ.

Неуверенно так. Плаксиво. Ночной гость и без того страдающий от ушибов, полученных во время многочисленных падений, был напуган и звал на помощь. По силуэтам незнакомка разобрала, что неказистый пришлец пытается отползти в сторону – подальше от человека.

- Не туда, - процедил сквозь зубы Красан. – Не туда ползёшь. Сказано же – убирайся прочь отсюда насовсем. Помочь?

Громадный – быка в лоб убить может – кулак размахнулся, как следует, чтобы одним ударом выбросить ночного гостя с холма. Вот только сделать этого не смог, потому что рука оказалась зажатой в тиски, а в кадык упёрлось что-то холодное и острое.

- Оставь его, - жёстко и внятно проговорила незнакомка. – Оставь его и дай слово, что никогда больше не тронешь.

- Ты?! – от удивления и злости голос Красана стал сиплым. – Да ты хоть знаешь, за кого просишь?

- Догадываюсь, - процедила незнакомка и вдруг почувствовала, как нога, только что прочно стоявшая на земле, стала уходить вниз, проваливаться, увлекая за собой и всё тело.

Почти сразу же рванулся в сторону Красан. Прежде, чем шальная баба с ножом стала падать по откосу, он звериным чутьём почувствовал, что горлу и жизни ничего не угрожает. Ловко вывернувшись, он приготовился было послушать, как незнакомка, которая совершенно не знает этих мест, катится вниз, вот только в стороне, куда он отскочил, его поджидал тот, кого он ещё недавно готов был скинуть сам.

Бросок оказался таким неожиданным и резким, что могучий, здоровенный мужик не устоял и, нелепо взмахнув руками, рухнул вниз, увлекая за собой ночного гостя. Следом полетели камни, посыпалась земля, затрещал, вырванный с корнями, редкий и хилый кустарник.

Удар. Ещё удар. Ещё… Тишина.

- Мм-о-а… М-а-а-а! А!

Незнакомка открыла глаза, увидела перед собой серое, заметно посветлевшее небо, и изо всех сил сжала зубы. Полученная на дороге боль в ноге теперь казалась комариным укусом. Всё тело болело так, словно в нём не осталось ни одной целой кости, а мышцы превратились в сплошной синяк. Но переломов не было. Как только женщина убедилась в том, что может двигаться, она, кряхтя, перевернулась со спины на четвереньки и увидела, что находится на песке, сплошь закиданным прошлогодним прелым камышом.

- Вот повезло, так повезло, - пробормотала она, ощупывая голову, плечи, руки. – Всё равно, что на подушки упала… А если бы на что остренькое…

Нож! Только сейчас незнакомка вспомнила про нож, который крепко сжимала в руке. Хотя, крепко ли? Будь так, он не выскочил бы, не затерялся. И добро бы в песке, а если упал в воду? Женщина, то и дело, охая, попыталась подняться. Не вышло. Голова хоть и осталась цела, но постоянно шла кругом. Оставив попытки придать себе вертикальное положение, незнакомка опустилась на колени и принялась шарить в песке руками. Мытый, чистый песок, камыш, речные ракушки полетели в сторону.

- М-о-о-а-м…

Перед ней в предрассветных сумерках сидело оно. Ночной гость. Тот, кем пугали суеверных, готовых верить любым сказкам черганов. Забыв о ноже, незнакомка, кряхтя, плюхнулась на пятую точку и уставилась на человека. Да. Перед ней был человек.

Невысокий, с разными - одна короче другой – руками, он сидел на земле в копне своих волос, которые нечёсаной спутанной куделью спускались почти до земли, скрывая кривую, с большим горбом, спину и шею, из-за этого самого горба съехавшую в сторону. Сидел и улыбался всем своим лицом: морщинистым, маленьким, какое бывает только у долго, очень долго поживших стариков, да ещё у людей, навсегда застрявших в детской поре.

Все ушибы, раны и ссадины перестали существовать. Незнакомка забыла даже о пропаже. Вместо того, чтобы искать свой нож, она во все глаза смотрела на человека. «Сколько же ему лет? Сколько?», - стучало в голове. Женщина понимала, что мысль эта не правильная. Думать нужно было не об этом. Понимала, но ничего не могла с собой поделать.

- Эй, - не выдержала она, наконец. – Ты кто? Откуда?

Вместо ответа человек улыбнулся ещё шире, ковырнул зачем-то песок и прищурился, словно смотрел не на реку, а на солнце.

- Это ты приходил на холм? – опять спросила незнакомка.

Молчание.

- Ты меня спас?

Молчание и улыбка. Добрая, смущённая и какая-то отстранённая.

- Молчишь…

Незнакомка вздохнула, поняв, что никакие расспросы ни к чему не приведут. Но только она успела об этом подумать, как раздалось отчётливое:

- М-м-о-а-м… М-о-а…Ма!

Женщина резко вскинулась. Лохматый незнакомец по-прежнему улыбался. Но как! На этот раз улыбка его лишённом растительности лице была куда шире и радостнее, а глаза – огромные, светлые - были широко распахнуты и лучились такой любовью, такой благодарностью, что незнакомке стало не по себе.

- Это… это ты мне? – смущённо пробормотала она и вдруг, словно поняв что-то, принялась оборачиваться и застыла.

Реки не было. Вместо неё над всем берегом высилась волна во много раз выше человеческого роста. Одинокая, громадная, она бурлила с едва различимым гулом, готовая в любой момент накрыть берег и поглотить его вместе с камышом, редкими, прогнившими насквозь рыбацкими лодочками и людьми.

Зная, что это конец, незнакомка закрыла глаза и приготовилась ждать смерти. Однако, смерть медлила. Наконец, ожидание надоело. Женщина открыла глаза и обомлела. Грозная, гудящая волна по-прежнему нависала над песчаной косой, вот только перед сидящими на берегу людьми вместо безликой воды высилась фигура. Огромная, величественная, одного цвета с водой, она постоянно меняла очертания, превращалась, перетекая то в силуэт, то в огромное лицо с прозрачными бесстрастными глазами, то в гигантские ладони, готовые смести с земли всё, что придётся.

Страха больше не было. Женщина, поначалу застывшая на месте от увиденного, с удивлением поняла, что она, вместо того, чтобы бояться, с восхищением любуется на неспешные переливы и плавные превращения, происходившие словно нехотя, по одной ведомой им воле. Это была настоящая сила. Настоящая мощь. Мудрая. Вечная. Прекрасная и грозная одновременно.

- М-м-о-ам… М-ма!

Огромные, тёмные от поднятого, взбаламученного песка и ила глаза медленно сомкнулись и растворились в воде, чтобы сразу же измениться. Перед незнакомкой в чёрной, местами порванной одежде и странным человеком с длинными волосами теперь высилась величественная фигура, которая хоть и подрагивала, грозя раствориться в воде, но всё же напоминала женщину.

- М-ма… Ма…

Лохматый горбун поднялся со своего места и как мог заковылял навстречу. На его лице, в глазах, светилась радость, какая бывает у всякого ребёнка, спешащего к любимой и любящей матери.

Незнакомка во все глаза смотрела на происходящее. На то, как человек, сильно хромая и припадая на сторону, всё же добрался к воде и всем телом сунулся навстречу стихии. И стихия накрыла его. Незаметно и плавно женщина из воды превратилась в огромную ладонь, которая нежно обняла маленькую, скрюченную фигуру, прозрачными пальцами смыла с длинных волос мусор и грязь. Человек счастливо засмеялся и нырнул в водяную ладонь всем телом, моментально став мокрым и довольным.

Незнакомка тихо вздохнула. Она всем своим существом ощутила, что не дело вот так сидеть на песке перед живой и разумной мощью. Закусив губу, чтобы не охнуть ненароком, она поднялась, медленно отвела с лица волосы и поклонилась. До самой земли. Так, как поклонилась бы хранительнице рода, старейшей в семье и самой мудрой женщине.

Гул стих. Стена из воды по-прежнему высилась над берегом, но теперь она стала гораздо ниже. Меньше стали и руки, рядом с которыми до сих пор находился человек – счастливый и довольный в своём вечном детстве и той заботе, что окружала его. Но не успела незнакомка насмотреться на то, с какой радостью калека купается в водяных брызгах, как руки перетекли в фигуру, напоминавшую женскую. Зеленоватая, с едва заметным жёлтым отливом, с шапкой пены вместо волос, она впилась огромными, без зрачков, глазами в лицо незнакомки да так и застыла, если это слово может подходить к стихии, которая вечно меняется.

Долго. Очень долго.

Незнакомка почувствовала, что тонет. Уходит на глубину, проваливается сквозь толщу воды, погибает без надежды на спасение. А главное – без желания спастись.

- М-м-о-а-м-м… М-о-а! Ма!

Наваждение прекратилось. Огромные глаза напротив сгинули, фигура дрогнула и расплылась, растворилась в волне, и всё прекратилось. Незнакомка поняла, что жива. Стоит, как и раньше, на песке, хватает воздух ртом и не может никак надышаться. Неподалёку возится с ракушками человек с длинными волосами. За ним на песке неподвижно лежит - руки в стороны – тот, что ещё недавно звался Красаном. А у самых ног, где только что ничего не было, кроме песка и жухлого камыша, виднеется её нож.

Над рекой – спокойной, тихой, без волн – показалось солнце.

И сразу же, с холма, раздалось тревожное:

- Вы живы? Эй!

На холме, всклокоченные, словно воробьи, стояли Нед и Варушка. Рядом с братьями фыркала, тянула вниз морду гнедая лошадь.

Глава 15.

- Купите коня, господин! А? Ну, купите! Хороший конь. Молодой совсем. Можете сами посмотреть – все зубы целы! Ну, смотрите! А? А? Ай! Кусаешься? Вот, скотина! Да нет, не вы, не вы, благородный господин! Я не про вас!

Черноглазый паренёк чуть не плакал от досады. И всё потому, что молодой господин благородного вида никак не желал покупать коня. А ведь был же при деньгах! Ну, не конь, конечно. Господин. Иначе и быть не могло. Благородных господ без кошельков не бывает. В этом паренёк давно уже успел убедиться за свои четырнадцать с половиной лет. Поэтому так упрямо и шёл за одиноким путником. Этот самый путник – молодой, опрятно одетый – топал по дороге с сумкой, в которой было мало места для вещей, но предостаточно – для кошеля, в котором наверняка водились деньги. А раз так, то можно было попытать счастья и сплавить что-нибудь ненужное.

Ненужным оказался конь. Угнанный от нечего делать два дня назад из соседней деревни, он превратил и без того не особо радостную жизнь паренька в одну сплошную неприятность. Во-первых, порка. Узнав, что его отпрыск заделался конокрадом, отец схватил юнца за ухо, оттащил за сарай и выпорол. Во-вторых, пинок под зад. Мать, вместо того, чтобы пожалеть выдранное чадо, сложила руки на груди и заявила, чтобы конь немедленно был доставлен хозяевам. Причём, сделать это должен был не кто-нибудь, а тот, кто угнал. Иначе – скатертью дорога.

- И ладно! – огрызнулся тогда паренёк и, вытирая мокрое от слёз лицо, кряхтя и охая поплёлся с конём прочь от родного порога, лихорадочно соображая, что же теперь ему делать.

Отвести коня обратно? А ну как прибьют? Не поверят ведь, что не со зла, не послушают, что раскаялся. Пришибут – и дело с концом. Отпустить, чтобы конь сам добрался. А если не дойдёт? Не вернётся? Перехватит его по дороге какой-нибудь падкий до чужого добра человек, и поминай, как звали. И коня, и человека, и его, паренька. Чего доброго, родители сообщником назовут. Вором-то уже нарекли. Продать? Не годится. В этих местах все свои. В дальнюю сторону ехать – опасно.

- Чтоб ты провалился! – в сердцах бросил паренёк коню, которого считал виновником всех своих нынешних бед, и вдруг застыл на месте.

По дороге, петлявшей кругом его родной, в четыре хилых избы, деревни шёл человек. Одетый в серый дорожный костюм, с холщовым мешком за спиной, в добротных, чуть ли не новых, сапогах, он двигался в сторону Мокрого леса, совершенно не обращая внимания на остолбеневшего подростка и лошадь. «Чужак. Точно чужак», - паренёк хотел было уже хмыкнуть в сторону невесть откуда взявшегося путника, но тут в его лохматую голову пришла такая хорошая мысль, что он, сразу же забыв о ноющих от побоев боках и спине, бросился к прохожему наперерез.

- Господи-ин! Подождите! Дело есть! Благородный господин! Стойте!..

Не сразу, но путник остановился. На подростка, не моргая, уставились внимательные, в светлых ресницах, глаза, словно спрашивали: «Чего тебе?».

- Я вот чего, - паренёк судорожно сглотнул слюну и затараторил так, что, случись неподалёку какая-нибудь сорока, она точно бы изменила своё черно-белый наряд на зелёный от зависти. – Купите коня, господин! Не пожалеете! Хороший конь, сильный, послушный. Молодой. Не верите? Так я зубы покажу!

- Свои? – искренне удивился путник.

- Не, его, - смущённо отмахнулся подросток и продолжил трещать, то и дело бегая вокруг понурого, ко всему безразличного животного. – Ну, купите! Хороший же конь, покладистый. Как раз для вас, благородный господин! И пешком идти не придётся. А? Возьмёте? Недорого. Совсем недорого.

Незнакомец чуть заметно пожал плечами:

- Да что я с ним делать буду?

- Как что? – заморгал парень. – Ехать.

- Да не умею я.

- Вот погань…

-Я? – опять удивился путник.

Незадачливый конокрад поспешно замотал головой, давая понять, что ругательство прозвучало совсем по другому поводу.

- А что тогда?

- Да всё, - парень опустил голову и печально шмыгнул носом. – Дома выдрали, назад идти нельзя. А тут вы ещё…

- Что я? – светлые, в две прямые дорожки, брови путника подскочили чуть ли не до корней волос.

- Коня брать отказываетесь!

- Да не нужен он мне, - развёл руками прохожий, - вот пристал со своим конём.

- Да был бы свой, - начал было паренёк и запнулся.

Поняв, что сболтнул лишнего, он часто-часто заморгал и вдруг разревелся:

- Не хотел я его красть, честное слово, не хотел! Оно само получилось! Дай, думаю, попробую увести. Ну, и увёл. Что делать теперь с ним – не знаю. Дома – высекли, заставили назад вернуть, а я… я… Мне страшно! Прибьют ведь хозяева! Честно слово – прибьют!

- А мне зачем хотел продать? Чтобы хозяевам не попадаться?

- А…Ага, - всхлипнул горе-конокрад.

- Вот оно что.

- Ага, - продолжал размазывать слёзы паренёк. – Вижу – пеший, чужой. Издалека. Дай, думаю, продам, а на вырученные деньги пойду куда-нибудь, хоть в город. Наймусь, работать стану…

- Погоди, погоди… Чего ты решил, что издалека? – спросил путник, чтобы хоть как-то прекратить плач и причитания.

- Ну как же! Своих я тут всех знаю. И потом… Только чужие будут идти прямиком в Мокрый лес.

- А нельзя?

- Да можно. Только что там делать? Ни грибов, ни ягод, ни нормального дерева.

- Этого мне не надо. Я просто по дороге шёл.

- И просто по дороге там не ходят, - пояснил парень. – Причём давно уже. Лет двадцать. Или пятьдесят. С того самого времени, как объездную проложили.

- Совсем не ходят? Никогда-никогда?

- Совсем, - кивнул паренёк и очень серьёзно добавил: - И вам, господин, тоже не надо.

Прохожий поправил съехавший с плеча мешок и прищурился:

- Почему это? Кто сказал?

Юный конокрад посмотрел сначала на росшие неподалёку деревья, потом на коня, а потом уже на путника.

- А никто не сказал. Но никто и не ездит. Все новой дорогой пользуются.

- Да почему? Можешь сказать? – кроме любопытства в голосе незнакомого человека явно чувствовалось раздражение; странный разговор начал его уже утомлять.

- Неа, - прозвучало в ответ.

- Ладно…

Чувствуя, что больше ничего вытянуть из парня не получится, путник махнул рукой, пристроил поудобнее свой мешок и зашагал к лесу.

- А конь? – раздалось за спиной.

- Что конь? – прохожий на миг запнулся, но оборачиваться не стал.

- Конь, - пробормотал паренёк, - вот этот. Что мне с ним делать-то? Может, всё-таки купите? А?

- Да отпусти ты его! Вот привязался!

- Куда?

Если бы не отчаяние в голосе малолетнего вора, прохожий бы ни за что не стал оборачиваться. Но страх, который прозвучал в коротком и бестолковом вопросе, заставил незнакомца на миг оставить свой путь и повернуть голову:

- На все четыре стороны.

Проговорив это медленно и внятно, путник отправился своей дорогой. Подросток же остался там, где стоял. Он очень хотел в этот момент удрать куда подальше, но не мог сделать и шагу, потому что перед ним вместо одного злополучного коня вдруг появилось четыре. Одинаковые – волос в волос – животные обнюхали друг друга, мотнули головами и затопали прочь: от таращившего чёрные глаза парня и от этой поляны.

- Никогда больше не буду воровать. Ни нас спор, ни за деньги, ни просто так, - прошептал паренёк, перевёл взгляд с лошадей на удалявшуюся вдаль фигуру незнакомого человека и повторил – чётко и уверенно: - Ни-ког-да.

Лучший ученик старейшей магической школы по имени Вельх Ренк – а это был именно он – этих слов слышать уже не мог. А если бы и услышал, то попросту не обратил бы внимания. Голова его была занята другим. Покинув расположенный неподалёку от родного городка трактир, он думал только о колдуне и зеркальце. Последнее, правда, занимало меньше, потому что служило слишком слабой зацепкой. Ну, зеркало. И что? Мало таких вот зеркал – простеньких, ничем не примечательных? А вот колдун…

Колдун на гнедой лошади. Человек, который не боится возить с собой сумку с золотом, пить крепкую, сбивающую с ног, медвянку, а главное – пользоваться магией. В том, что загадочный посетитель колдовал, сомнений быть не могло. Доказательством этого служила неведомая зверушка, которая сидела в дорожной сумке. Подкидыш.

Этот самый подкидыш всю дорогу сидел смирно, без возмущения и недовольства на магическую ловушку, которая до сих пор не желала отпускать свою добычу. Только моргал всеми своими многочисленными глазами, когда Вельх, скинув с плеча сумку, проверял, всё ли с ним – с подкидышем – в порядке.

А заглядывал Вельх в сумку часто. Распутывал завязки, смотрел и не мог поверить своим глазам, которые видели сразу два чуда: шар-западню, которую сотворил сам, и неведомое существо, которое увидело свет благодаря чужому колдовству. В последнем сомнений не было. Ни в одной книге, ни в одном свитке или палимпсесте библиотеки Семи Башен магического мастерства не говорилось о таких вот созданиях с глазками-бусинами и бессчётным количеством иголок и ног. «Конечно, если не существует других книг, которые мне видеть не доводилось», - тут же поправлял себя Вельх.

После таких вот поправок настроение сразу же портилось: ученик Семи Башен ещё очень хорошо помнил досаду, охватившую его после того, как ночью он прочитал книжечку, подброшенную не кем-нибудь, а самим Главным хранителем. Но ненадолго. В очередной раз проверив, как себя чувствует подкидыш, Вельх давал себе обещание во что бы то ни стало доставить это похожее на огромного паука существо в Башни, чтобы все – от только что поступившего ученика до самого Главного хранителя - смогли его увидеть.

Вельх раз за разом мысленно пытался представить себе реакцию находившихся за стенами магической школ людей, но постоянно осекался, потому что знал: без выполненного задания самого главного человека в Семи Башнях назад ему дороги не будет. И подкидыш здесь не поможет. Как ни крути, нужно во что бы то ни стало отыскать Зеркальщика. Хотя бы на это ушла вся его, Вельхова, жизнь.

От одной мысли о вечных поисках Вельху становилось дурно. Да так, что хотелось всё бросить, рухнуть под ближайшим деревом и уснуть. Желательно навсегда. Чтобы прогнать такое упадническое настроение, Вельх переключался на размышления о колдуне, успевшего нагнать страху на хозяев трактира, наградив их подарочком в виде жуткого существа.

«Похожи, но не внешне, а внутренне… Так, как бывают похожи люди, которые делают одно дело». Кажется, так говорила Кшиня. Похожи…

Высокий придорожный сорняк из числа тех, что захватили почти всю дорогу перед самым входом в лес, больно хлестнул по ноге, но Вельх этого даже не заметил. В голове пчелиным роем гудели мысли про одно дело, благодаря которому он, ученик Семи Башен, и никому неизвестный колдун выглядят похожими. И мысли эти могли означать только одно: кто-то здесь, за пределами магической школы, использовал Силу. Причём вовсю, без оглядки на законы и правила, без сомнения. А, может, использует и до сих пор.

Вельх поправил висевшую на плече сумку и недоверчиво помотал головой. После учёбы в школе, после всех прочитанных там книг, бесед с Мастерами и особенно после последних разговоров с Главным хранителем только одна мысль о том, что кто-то за стенами Башен обращается к Силе просто так – без оглядки и отчёта в своих делах – начинала внушать недоверие и страх. Но было кое-что ещё. До конца не понятное, толком не объяснимое чувство бередило душу и заставляло раз за разом пересматривать не только то, чему учили в Семи Башнях, но и всю свою жизнь.

Хотя… Вельх улыбнулся. Улыбка вышла короткой и грустной, потому как пересматривать было нечего. Жизнь ДО Семи Башен магического мастерства ничего из себя не представляла, ПОСЛЕ – ещё была не прожита. А вот жизнь ВО ВРЕМЯ обучения теперь почему-то казалась какой-то ненастоящей. Словно прожил её не он, Вельх, а кто-то другой.

- И этот кто-то чихал от пыли в библиотеке, получал нагоняи и похвалы от Мастеров, обгонял своих товарищей и мечтал когда-либо настолько преуспеть в магическом деле, что слава о нём разнесётся по всем сторонам света, - пробормотал Вельх и вдруг, словно очнувшись, замотал головой. – Нет! Да нет же! Что я такое говорю?

Словно налетев на каменную стену, Вельх резко остановился почти у самого леса и сбросил с плеча разом потяжелевшую дорожную сумку. В сумке пискнуло, но Вельх этого даже не услышал. Ему было плохо. Ему было больно. Но не от внезапного недуга или дремавшей до этого времени хвори. Нет. Впервые в своей не такой уж долгой жизни лучший ученик старейшей магической школы страдал от того, что у него болит душа.

Скрытая в телесной оболочке невидимая штука рвалась на свободу, как будто только сейчас поняла, что уже не связана ни стенами Башен, ни словами клятвы, ни буквами устава, что ничего не мешает ей окунуться в стихию магической Силы и отправиться в быстрый, стремительный полёт. Ничего, кроме скованного в тяжёлые серые одежды тела да совести, связанной обещаниями и клятвой, тянувшей вниз подобно огромному, неподъёмному камню.

«Да что это со мной творится?», - задал себе вопрос Вельх, но ответить не успел, потому что писк в сумке стал громче.

Нелепое многоглазое существо, которое только недавно считалось ужасом хозяев и гостей придорожного трактира, скулило и верещало. Запертый в магическом коконе, закрытый в пыльный мешок, подкидыш тоненько скрежетал, словно жаловался на несправедливую и жестокую судьбу, забросившую его неведомо куда и неведомо зачем. Делал он это настолько жалостливо, что Вельх не выдержал и, распустив тесёмки, вытащил на свет существо вместе с его узилищем.

- Ты-то чего?

Очутившись на свежем воздухе, подкидыш, видимо, от неожиданности, замолчал. Правда, ненадолго. Выждав немного и как следует проморгавшись, он тихонько дрыгнул половиной своих многочисленных ножек и заскулил с новой силой, да так громко и надрывно, что Вельх зажал ладонями уши.

- Хватит! И так тошно, а тут ты ещё!

Услышав в голосе человека недовольство, подкидыш опять затих. Но только на несколько мгновений, после чего он, немного передохнув и набравшись сил, запищал с новой силой.

- Чтоб тебя, - хотел было выругаться Вельх, но, вспомнив, что подкидыш оказался в сумке не по своей воле, замолчал и мрачно уставился на кокон, в котором похожее на паука-переростка существо выло на все лады, не забывая при этом внимательно посматривать на человека всеми своими глазами-бусинами.

- Замолчи, - попросил Вельх.

Вой стал громче.

- Кому сказано!

Из кокона послышалось уже знакомое «Хр-ш-ш-с-с-с», и верещание продолжилось. Маленькое, с ладошку, существо уже не скулило, а почти орало на всю округу, грозя лишить Вельха слуха и привлечь совершенно не нужное внимание со стороны каких-нибудь праздно шатающихся личностей. Своим отвратительным поведением подкидыш уже не говорил, а кричал во всех смыслах, что хочет на свободу. Подальше от магической ловушки и сотворившего её человека.

И Вельх сдался.

Не зная ещё, получится ли у него извлечь «зверушку», он потёр ладони, стряхнул с кистей настоящую и воображаемую пыль, крепко ухватил чуть заметно блестевший кокон, зажмурился, предвкушая, как всё его существо наполнится невиданной по своей мощи Силой, способной создавать и ломать, творить и избавляться от уже существующего. Наполнится сразу, до краёв, чтобы в ту же секунду ураганом вырваться на волю. Ученик Семи Башен вспомнил, как недавно на короткое время он перестал быть самим собой, как привычное «я» растворилось, исчезло в живой, наделённой мощью и неразгаданным разумом МАГИИ, и улыбнулся, готовый пережить эти незабываемые ощущения снова.

Ничего не получилось.

На какое-то время Вельх даже опешил. Помотал головой, внимательно осмотрел ладони, как будто именно они были виноваты в том, что Сила не соизволила послушаться, поморщился от так и не переставшего кричать подкидыша и попытался обратиться к магии снова, тем более, что ничего сложного в этом не было. Нужно было всего лишь сосредоточиться, выбросить из головы всё лишнее и вот оно… Вот!

- Не старайся, не выйдет.

Скрипучий, дребезжащий голос прозвучал так неожиданно, что Вельх хлопнулся на землю. Там же, где и стоял. С вытянутыми руками.

- И нечего в меня тыкать.

Ученик Семи Башен послушно опустил руки. Вместе с ними опустилась и челюсть, потому что напротив него, на том самом месте, где только что никого и ничего не наблюдалось, стоял старичок и враждебно таращился на человека. И всё бы ничего, да только ростом этот самый старичок был не больше трёхлетнего ребёнка, глаза, которыми он сверлил застывшего на пятой точке Вельха, светились зелёным, словно молодая трава, светом, а сам он напоминал ожившую, обряженную в сухую траву, корягу. Всё ещё не веря собственным глазам, Вельх вернул челюсть на место и, вспоминая описание нежити во всех библиотечных книгах, пробормотал под нос одно слово:

- Овраженник.

На этот раз удивился старичок.

- Откуда ты меня знаешь? Я себя не называл. И вообще. Ты когда меня бояться будешь? Убегать отсюда?

- А надо? – вопросом на вопрос ответил Вельх.

Старичок замолчал, прикидывая, как вести себя с человеком, который мало того, что не боится его необычного вида, так ещё и знает, кто он такой. Пока низкорослый дедок, надувшись, сверлил его своими глазами, Вельх поудобнее устроился на траве и в свою очередь уставился на старичка. Ещё бы! Овраженник! Живой обитатель лесных ям и балок. «Вид сей сходен с человеком, рост имеет невысокий, кожу – тёмную, жёсткую, подобную коре старых деревьев, в которые может превращаться при желании или в случае опасности; растительность на голове напоминает сухой хворост…».

Вспомнить описание до конца не удалось. Дедок помешал. Вдоволь налюбовавшись на человека, он пожевал тонкими сухими губами и проговорил:

- Надо.

Сказанное, впрочем, прозвучало без особой уверенности. Вельх это понял сразу, поэтому остался сидеть, где сидел – рядом со своим дорожным мешком и коконом, в котором по-прежнему, прожигая всех и вся глазами-бусинками, томился подкидыш.

- Ну, чего ты? Чего? – Нетерпеливо взмахнул руками-ветками овраженник, - Чего расселся? Уходи давай.

- Уйду, - неожиданно легко согласился Вельх, подкатывая к себе кокон, - уйду, как только ты скажешь, что это у меня не выйдет.

- Колдовать не выйдет! – резко проговорил дедок и снова дёрнул руками, как будто прогонять собрался.

- Почему это? И вообще. С чего ты взял, что я колдовал?

- А разве нет?

Зелёные глаза растерянно заморгали. Сначала по очереди, потом вместе.

- Как же, - смущённо пробормотал овраженник совершенно другим тоном, - конечно, колдовать. Я сразу понял.

- Как? – не унимался Вельх.

Дедок снова заморгал, но на этот раз в его зелёных глазах вместо растерянности читалось недоумение.

- Как, как, - прогнусавил он себе под длинный, словно сучок, нос.

Ученик Семи Башен не был избалован общением ни с людьми, ни – тем более – с разного рода нежитью, однако, понял, что дедок не просто так тянет с ответом. Не просто так молчит, то и дело зыркая своими зелёными, как трава, глазами. Овраженник думал. Размышлял, прикидывал и спорил сам с собой, что же лучше сделать? Исчезнуть или всё-таки попытаться объяснить незнакомцу из людского рода очевидные и простые вещи? Был, конечно, и третий вариант – припугнуть. Но он, к сожалению, уже никуда не годился. Овраженник был не настолько глуп, чтобы не понять: если этот человек в сером плаще не задал стрекача сразу, то теперь и подавно не убежит. Останется. А значит, придётся всё-таки отвечать на вопрос, объяснять.

И овраженник объяснил:

- Дышать стало легче.

Настала очередь удивляться Вельху. Ученик Башен ошарашенно мотнул головой, взъерошил рукой упавшие на лоб волосы и оторопело уставился на нежить.

- Чего?

- Дышать, говорю, стало легче, - в скрипучем голосе овраженника явно слышалось раздражение, - как будто после жары в тени оказался. Или воды напился после засухи… Хорошо так… Понятно?

Дедок стрельнул глазами в сторону человека и, не дожидаясь, пока тот ответит или хотя бы кивнёт, добавил с нескрываемой грустью:

- Только всё равно ничего у тебя не получится.

Из кокона раздался не то стон, не то писк. Подкидыш понял, что он и дальше будет вынужден терпеть свою тесную и неудобную тюрьму. Без надежды на перемены к лучшему. Поджал все свои ножки, прикрыл все глаза, стрекотнул что-то своё, жалобное, и замолчал. Вельх, в отличие от тварюшки, молчать не собирался, тем более, что терпение, потраченное на множество одинаковых вопросов, подходило к концу.

- Да почему? Ты можешь ответить или нет? – рявкнул он.

Вместо того, чтобы испугаться, овраженник сделал вид, что ничего не заметил. Или пропустил мимо ушей. Маленьких таких, с остренькими, как у лисы, верхушками.

- Могу.

От бессильной злости Вельх хотел было зарычать, но сдержался. И правильно сделал. Потому что дедок, устав от бестолкового разговора, тяжело вздохнул, ковырнул землю короткой, кривой ногой и наконец-то дал прямой, без увёрток, ответ.

- Я не позволю, - скрипучий голос на этот раз прозвучал как-то особенно – печально и строго. – А если ты что-то со мной попытаешься сделать, то он задаст тебе хорошую трёпку. Мало не покажется.

- Он?

- Он.

- Да кто он? – нахмурился Вельх, опасаясь, что ответ, как и в предыдущем случае, придётся ждать довольно долго.

Обошлось. Вилять и делать вид, что ничегошеньки не понимает, на этот раз овраженник не стал. Просто ткнул корявым тёмным пальцем в сторону высоких деревьев, среди которых едва просматривалась заброшенная дорога, и обронил всего одно короткое слово:

- Лес.

Глава 16.

Невысокий, пухленький человечек с большой головой и волосами «ёжиком» откинул тёплое, на пуху горных уток, одеяло, поворочался с боку на бок и затих в надежде, что сейчас к нему придёт если не сон, то хотя бы лёгкое, на пару часов, забытьё. Ничего не вышло. Ни сон, ни лёгкая дрёма не желали навещать покои Главного хранителя Семи Башен магического мастерства. Четвёртую ночь подряд они бежали прочь, не обращая внимания ни на тёмное, отведённое для сна, время суток, ни на мольбы о помощи, которые то и дело срывались с тонких губ хранителя. Срывались и пропадали – бесшумные и бесполезные. А человек – не простой человек, а самый могущественный в Башнях, Маг магов, носитель Рунного посоха – оставался без сна и надежды на то, что этот самый сон вскоре пожалует к нему и принесёт хотя бы краткий покой.

- Покой…

Произнесённое шёпотом слово вызвало на большом и круглом лице хранителя усмешку. Короткую, горькую. После такой уже не то, что спать – просто лежать, отдыхая от дневных трудов, невозможно. Главный хранитель вздохнул, сел на кровати и задумчиво посмотрел в длинное, узкое, словно бойница, окно.

Окно тускло светилось. Главный хранитель знал, что это не так. На самом деле свет давал узкий рожок молодой луны. Но глядя на тёмную, почти чёрную и ничем не примечательную стену покоев, почему-то хотелось думать, что светится именно окно, и видно это не только здесь, в помещении, но и снаружи. «Знал бы кто, что за чепуха приходит мне в голову», - Главный хранитель усмехнулся ещё раз, сгрёб с кровати одеяло, закутался в почти невесомый пух да так и остался сидеть до самого рассвета.

Дольше не удалось.

- Главный хранитель!

Невысокий человечек нехотя пошевелился. Мягкие, пухлые, словно у малолетнего ребёнка, ладони разжались, и одеяло с тихим шорохом соскользнуло на пол.

- Главный хранитель!

Голос за тяжёлой, в замысловатой резьбе, дверью звучал негромко, но настойчиво. Кроме того, этот самый голос принадлежал не прислужнику, а Старшему мастеру, в чьи обязанности совершенно не входило будить Главного хранителя ни свет, ни заря. Разве что за редким исключением. Весьма редким. Редчайшим.

Главный хранитель с усилием потёр ладони, прислушиваясь, как кровь, только недавно такая ленивая, холодная, начинает постепенно нагреваться и нести тепло телу. С осторожной неторопливостью размял шею, посидел ещё немного и вдруг, словно по велению невидимой, но очень мощной пружины, вскочил на ноги и направился к кувшину с чистой родниковой водой.

- Главный храни…

Плеск воды на какое-то время заглушил голос Старшего мастера, но это было даже к лучшему. Можно было спокойно, без суеты, привести в порядок лицо, а заодно и мысли, потому как те, что жили в голове сейчас, совершенно не подходили Главному хранителю.

«Не подходили, - Невысокий человечек с большой головой и волосами «ёжиком» неожиданно для самого себя фыркнул и растянул рот в кривой улыбке. – Не подходили… Раньше не подходили. А теперь вот шли, шли и… подошли. И что? Что такого в том, что после бессонной ночи Главный хранитель Семи Башен никого не хочет видеть? Неужели Главный хранитель не может хоть раз остаться безучастен к происходящему и посвятить отдыху совсем немного времени? Совсем немного. Самую малость?».

- Главный хранитель!

- Не может.

За дверью воцарилась тишина. Услышав столь странный ответ, Старший мастер недоуменно захлопал глазами, зачем-то вытянулся столбом и принялся лихорадочно соображать, что же именно хотел сказать ему Главный хранитель, прикидывая заодно, нужно ли и дальше продолжать взывать к самому могущественному человеку в Семи Башнях. Оказалось, не нужно, потому что только что запертая дверь вдруг оказалась открытой, а тот, чьего внимания добивался Старший мастер, находился прямо перед ним.

- Главный хранитель…

Невысокий человек с непомерно большой головой не спеша и очень учтиво кивнул в сторону Старшего мастера и направился по длинному коридору к многоступенчатой лестнице, ведущей прямо в Гостиный зал – огромную комнату, специально отведённую для посетителей. Не простых посетителей. И ученики, и мастера знали, что в Гостиный зал допускаются только самые именитые и самые знатные жители страны. Знали, и на всякий случай обходили эту часть Семи Башен стороной. Впрочем, захоти они посмотреть на визитёров, ничего бы не получилось. Старейшая школа магического мастерства хорошо умела хранить свои тайны.

Оставшийся у покоев Главного хранителя, Старший мастер только сейчас сообразил, что не успел сказать того, за чем шёл. Самого главного. И, видимо, не успеет. Да и нужно ли теперь? Судя по тому, с какой уверенностью Маг магов направлялся к Гостиному залу, он УЖЕ знал, кто именно и с какими новостями его ждёт.

- Да. Всё-таки читает мысли, - проговорил Старший мастер и, ещё раз бросив взгляд на маленькую, неказистую фигурку в конце коридора, направился по своим делам.

Подходя к Гостиному залу, невысокий человек сменил свой бесшумный торопливый шаг на размеренную и довольно громкую поступь. Сменил специально, потому как считал, что наскоком врываться в комнату нехорошо. Во-первых, совершенно не подобает статусу Главного хранителя Семи Башен, а во-вторых, как-то невежливо по отношению к тем, кто находится в комнате. И левую створку длинной, чуть ли не до потолка, двери отворил тоже по-особенному: шумно, со скрипом.

Находись рядом кто из служителей, скорых на жалобы библиотекарей или мастеров, они бы весьма этому удивились, потому как никакие петли ни на одной из многочисленных дверей Башен не отличались ни скрежетом, ни говорливостью. Однако, рядом никого не наблюдалось. И не Устав был тому причиной. Просто все обитатели старейшей магической школы полагали, что лучше держаться подальше и от очень редких гостей, приезжавших ЛИЧНО к Главному хранителю, и от тайн, которые эти самые гости с собой привозят. Так. На всякий случай.

Обычно хранившие молчание петли скрипнули снова. Дверь захлопнулась, отсекая зал от всего мира. В просторной, немногим меньше Торжественного зала, комнате остались только двое: Главный хранитель и закутанная с головы до ног в чёрное покрывало фигура. Впрочем, как только створка закрылась, покрывало оказалось на пёстром, выложенном мозаикой, полу, и глазам Главного хранителя предстала немолодая уже женщина. Седые, уложенные в высокую причёску, волосы, давно утратившие былую красоту брови, тонкая, словно осенний лист, кожа выдавали старость, однако, глядя на гордую осанку, острый, решительный подбородок и ясные, без старческой мути, глаза язык не поворачивался назвать женщину старой. Или пожилой. А слово «старуха» и подавно звучало бы оскорблением.

При виде Главного хранителя гостья немного подалась вперёд, словно хотела что-то сказать или подойти к нему, но, спешно одёрнув себя, склонила голову в почтительном приветствии. Точно так же поступил и Главный хранитель. Сделав несколько шагов навстречу, он ответил вежливым поклоном.

- Госпожа Илизир.

- Главный хранитель.

Голоса под гладким потолком, на котором яркими красками была изображена смена дня и ночи, слились, глаза после церемонных поклонов встретились. На какое-то время и гостья, и Главный хранитель застыли, странным образом став похожими друг на друга. Однако, продолжалось это недолго. Опомнившись первым, Маг магов поспешил убрать появившуюся было неловкость:

- Надеюсь, дорога сюда не доставила вам особенных неудобств. Можете не удивляться, госпожа, я специально говорю утвердительно, потому как судя по вашему столь раннему визиту и спешке, с какой я получил известие о вашем приезде, я беру на себя риск предположить, что цель, с которой вы посетили Семь Башен, оправдывает ваше путешествие.

На узком, обтянутом сухой, в тёмных пятнах, кожей лице появилась язвительная усмешка. Тонкая, почти незаметная. Появилась и тут же пропала.

- Благодарю вас, Главный хранитель. Волей неба, всё прошло довольно неплохо. Гораздо лучше тех вещей, о которых я хотела бы с вами поговорить.

Вместо ответа Главный хранитель выпростал из длинного рукава пухлую ладонь и мягким жестом указал на длинный стол чёрного дерева, по бокам которого находились обитые бархатом кресла, украшенные, как и потолок, изображениями солнца и луны. Женщина согласно кивнула. Перешагнув через лежащее на мозаике покрывало, она первая опустилась в кресло и застыла, ожидая, когда Главный хранитель займёт своё место. Какое-то время царило молчание. И хранитель, и гостья без слов смотрели друг на друга, словно пытались что-то понять или вспомнить.

Первым, на правах внимательного и чуткого хозяина, заговорил Главный хранитель.

- Госпожа Илизир, дальняя и не очень удобная дорога сюда, должно быть, утомила вас. Могу я распорядиться предложить вам чего-нибудь для подкрепления сил?

- Благодарю вас. Не нужно.

- Что ж, - смешной «ёжик» на голове чуть качнулся.

Небольшим поклоном Главный хранитель хотел дать гостье понять, что весьма сожалеет о столь досадных нарушениях в правилах гостеприимства, однако госпожа Илизир предпочла расценить всё по-своему.

- Да, да, - заговорила она, чуть прищурив глаза, - я понимаю. Время. Ваше время бесценно, и ни я, ни кто-либо другой не должен отнимать его. Однако ситуация, которая сложилась в последнее время, дела, поступки… В общем, всё вместе так запуталось, что я, рискуя навлечь на себя ваше недовольство, была вынуждена приехать сюда.

- Можете не беспокоиться о времени. Сейчас оно всецело ваше. Я слушаю.

Гостья чуть заметно, но с большим достоинством кивнула в ответ на такую любезность, чуть дотронулась до столешницы сухими, в массивных кольцах, пальцами и продолжила:

- Помощь. Нужна помощь.

- Вам?

- Всем. Всем, кто населяет Земли от Предгорий, где и находятся Семь Башен, до морского побережья. Причём, немедленно, потому что каждый месяц, каждый день без каких-либо мер грозит обернуться катастрофой.

Госпожа Илизир остановилась, чтобы немного перевести дух и заодно посмотреть, как на сказанное отреагирует Главный хранитель. Второе не удалось. Пухлое, гладкое лицо Мага магов оставалось таким же вежливо-участливым, как и раньше. Больше никаких эмоций пока не наблюдалось. Даже на словах:

- Как вы заметили, Семь Башен магического мастерства действительно расположены в Предгорьях – довольно далеко от городов и тем более столицы. Однако, они не настолько изолированы от внешнего мира, чтобы новости оттуда не могли проникнуть за стены. Госпожа, я это говорю только потому, что пока что не могу разобраться, какая же именно помощь требуется от магической школы и от меня лично.

Острый подбородок госпожи Илизир дрогнул. Было заметно, что ей становится всё труднее сдерживать себя. Что-то внутри женщины противилось этикету, приличиям, манерам и холодному, безучастному тону, с каким она говорила, но проницательный взгляд Главного хранителя, обстановка, само место, где она находилась, заставляли вести себя достойно и соблюдать все положенные правила.

Выдержав положенную паузу, гостья продолжила:

- Магия. Помощь, на которую я рассчитываю, касается магии.

- Но…

- Вы правы, Главный хранитель. Семь Башен находятся на Землях и им ведомо многое, происходящее вокруг. Многое, но не всё. Далеко не все новости доходят до Предгорий. Особенно, - госпожа Илизир слегка провела ногтями правой руки по гладкому дереву, блеснув крупным рубином, - те, которые касаются столицы, а конкретно – Замка.

- Так.

Что именно крылось за этим вежливым «так», гостья опять не поняла. Но от её острого взгляда не укрылось, что что-то в лице Главного хранителя изменилось. На миг холодная учтивость обернулась другим выражением. «Словно бросили камень в воду. Тёмную, неподвижную воду», - мысль, которая мелькнула в голове у госпожи была неожиданной, странной, причём настолько, что все приготовленные для речи слова вдруг перемешались. Чтобы вернуть им былой порядок, пришлось ненадолго отвлечься и сделать вид, что разглядывание торжественной обстановки Гостиного зала приносит несказанное удовольствие.

Вдоволь налюбовавшись разрисованными стенами и массивной резной мебелью, госпожа Илизир заговорила опять.

- В Замке происходят странные вещи. Странные, страшные, неподобающие. Они несут угрозу. И не только для тех, кто их творит, но и для всех жителей Земель. Всех без исключения.

Небольшие внимательные глазки Главного хранителя блеснули холодом. Резким, колючим. Блеснули и спрятались.

- Я слушаю, госпожа.

Сухие пальцы гостьи что есть силы вцепились в столешницу. Забыв об этикете, госпожа Илизир всем телом подалась вперёд, как будто то, о чём она собиралась поведать, мог подслушать кто-то ещё, и прошептала всего одно слово:

- Правительница.

Холод напротив вернулся. Краешки тонких сухих губ гостьи чуть дрогнули в ухмылке. Госпожа Илизир осталась довольна тем, что всего одним словом если и не сразила самого могущественного здесь человека, то уж точно не оставила его равнодушным. Это самое самодовольство немедленно заиграло в каждой чёрточке её узкого лица, в осанке и странным образом придало уверенности ей и жёсткости её словам.

- Правительница Илар. Надежда и опора Земель, властительница, хозяйка трона и королевского венца совсем позабыла о своих обязанностях, променяв их. И на что? На МАГИЮ! Вместо того, чтобы властвовать, как и подобает правительнице, венценосная Илар занимается исключительно заклинаниями и прочими непотребными для неё вещами. И, как я выяснила на днях, уже не первый год. Просто вначале правительница всё это хорошо скрывала. Теперь же она не считает должным не только таиться, но прекращать это своё «увлечение». Более того. Венценосная Илар дала знать всему Замку, что вскоре собирается узаконить использование магии в государственных делах.

Маленькие ладони в длинных, в несколько слоёв, рукавах сжались в кулачки, как будто Главный хранитель хотел, по своему обыкновению, легонько взмахнуть кистями, но в последний момент передумал, решив обойтись словами.

- Интересно, каким же образом?

- Война! – Госпожа Илизир, по-прежнему зорко наблюдая за собеседником, теперь говорила резко, отрывисто. – Речь идёт о войне. В разговоре со мной правительница Илар заявила, что собирается использовать магию для того, чтобы укрепить свой авторитет, продемонстрировать мощь Земель соседям, а заодно немного расширить свои границы.

- Вот как…

В последнем замечании не было вопроса, поэтому гостья не сочла нужным отвечать, хотя ответ – резкий, дерзкий – так и крутился на остром, скором на расправу языке. Закончив свой рассказ, госпоже Илизир оставалось только ждать. И она ждала, застыв в своём кресле – прямая, сухая, высокая, со ставшими не толще нитки губами и цепким взглядом, который уже без стеснения сверлил невысокого человека с волосами «ёжиком».

Главный хранитель молчал. После своего последнего замечания он словно застыл, превратился в камень, в статую, составив компанию мебели. И без того не богатое на эмоции лицо его приняло ещё более отрешённый вид. Гостья, которая уже чуть ли не силой заставляла себя смирно ждать ответа, уже начала было беспокоиться, что Главный хранитель Семи Башен так и останется сидеть без слов и движения, но тут невысокий человек ожил. Вздохнул и спросил негромко:

- В чём же заключается моя помощь?

Удивлению гостьи не было предела.

- Как? Как в чём заключается? Вы – Главный хранитель, Маг магов, знающий о заклинаниях всё, что только можно! Именно вам и никому другому не под силу убедить правительницу отказаться от занятий колдовством и вернуться к своим прямым обязанностям!

- А если венценосная Илар не захочет отказываться?

- Прекратить силой, - решительно заявила госпожа. – Той самой силой, которая и находится в вашей власти – власти великого мага.

Среди звенящей тишины Гостиного зала послышался ещё один вздох. Печальный и горький. Вздох этот, как и в первый раз, принадлежал Главному хранителю - самому могущественному человеку в Семи Башнях. Вот только он сейчас меньше всего походил на носителя Рунного посоха. На госпожу Илизир смотрел обычный человек. Средних лет, невысокий, полноватый, с большой головой и глазами, в которых было столько грусти, что гостья по-настоящему растерялась.

- Вы, - начала было она говорить, но человек мягким взмахом руки попросил тишины.

Госпожа Илизир повиновалась, боясь даже дышать. От слов Главного хранителя зависело многое. Слишком многое.

- Я не могу.

Небо упало на землю. Мир перевернулся.

- Что? – слабым голосом спросила госпожа, изо всех сил надеясь, что слух – всегда такой острый – на этот раз её подвёл.

- Я не могу.

Сердце под тёмным, украшенным хитрой вышивкой, бархатом гулко ухнуло и остановилось. Кровь отхлынула от лица, сделав и без того бледную кожу совершенно белой. В ушах зашумело – громко, противно. Только сейчас госпожа Илизир поняла, ЧТО ей сказал Главный хранитель. Поняла, застыла, почти не моргая, в своём кресле – тихая, бледная, готовая вот-вот упасть в обморок. Ещё немного, и…

Обошлось. Годы непростой жизни в Замке, опыт выкручиваться из самых запутанных интриг, умение выживать в любой ситуации, навыки держать удар и не поддаваться даже самым плохим вестям взяли своё. Грозившее было остановиться сердце вновь застучало, разгоняя кровь по худому, затянутому в платье телу, вернулись зрение, слух. Госпожа Илизир пришла в себя. Да ещё как!

- Вы отказываетесь помогать? Я правильно поняла? – в учтивом голосе зазвенела сталь.

Главный хранитель кивнул.

- Надеюсь, - госпожа одним текучим движением поднялась с кресла, - у вас есть для этого причины. Очень веские причины. Потому что только такие ещё могут объяснить нежелание прийти на помощь своей родине – Землям, где, кстати говоря, и находятся Семь Башен магического мастерства. Не где-нибудь в воздухе, не на морской глади, а на Землях, которые в любой момент могут превратиться в руины! И всё из-за одной сумасбродной девчонки! Нацепив на голову венец, она вообразила себя не только великой правительницей, но и великой колдуньей. И самое страшное, что многие ей уже поверили. Взять хотя бы этого мерзкого слугу-оборотня, который занял место телохранителя. А что будет дальше? И вы, слыша всё это, отказываетесь помогать?

Сталь продолжала звенеть, рубить и крушить всё на своём пути, но невысокий человек с «ёжиком» на голове не поддавался. Сидел на своём месте, смотрел печальными глазами на гостью и молчал, полагая, что главный удар ещё впереди.

Как в воду глядел.

- Сын!

В один миг изменился голос. Стала другой и сама госпожа Илизир. Теперь перед Главным хранителем стояла не знатная придворная дама, а обычная женщина, в чьём лице, враз утратившем надменность и спесь, застыли страх и надежда.

- Как ты можешь оставаться в стороне, если всему вокруг грозит опасность? Как ты можешь прятаться за этими высокими стенами, если ещё немного, и они падут по глупой воле твоей младшей сестры? Как ты?..

Главный хранитель отвёл взгляд в сторону. Глядя на разрисованную стену, он выпростал ладонь из длинного рукава и чуть заметно шевельнул пальцами в воздухе. Тотчас перед госпожой появился серебряный кубок с водой, который та безо всякого удивления тотчас же схватила дрожащей рукой, жадно сделала несколько глотков и поставила на стол.

- Госпожа Илизир, - мягко проговорил Главный хранитель, тем же самым неуловимым жестом заставляя кубок исчезнуть, - успокойтесь. Вы же знаете, устав и правила Семи Башен магического мастерства не позволяют применять магию. Все мы – от только что приступившего к обучению ученика до меня, Главного хранителя – не имеем право обращаться к силе, которую здесь изучаем. Не можем, потому что слишком дорожим миром и всем, что находится в нём.

История показывает, что этот мир и так довольно сильно изменился. И не по своей воле. Каждая враждующая сторона, обратившись к Силе, выпустила её, и она, столкнувшись, чуть не уничтожила всё живое. Тогда, в то далёкое время, обошлось. Мир, хоть и покорёженный, но выжил, выстоял и даже принял новые формы жизни, которые мы обычно зовём нежитью. Что будет теперь – никто не скажет.

- Даже ты, сын?

- Даже я, госпожа, - кивнул Главный хранитель и тоже покинул кресло. - Это вторая причина, в дополнение к той, главной, по которой я не могу помочь. Но есть и ещё одна, третья.

- Третья? Какая же?

- Предчувствие. Обыкновенное предчувствие. И оно говорит мне, что не нужно спешить с помощью, исходящей издалека.

Зоркие глаза на узком лице чуть прищурились. В один миг став из обычной женщины прежней знатной дамой, госпожа Илизир украдкой пробежалась взглядом по стоящему напротив невысокому человеку в многослойных одеждах, по большой голове с короткими и торчащими в разные стороны волосами, по лицу, по его чертам. Словно искала что-то. Искала, пыталась узнать, выведать.

Тщетно. Лицо Главного хранителя Семи Башен магического мастерства было спокойным и бесстрастным.

Глава 17.

В голове звенело, перед глазами то и дело расплывалось пятно – небольшое, грязно-зелёное. Желая рассмотреть его получше, девочка провела кулаком по глазам. Не помогло. Тронула лоб. Без толку. Попробовала сдавить пальцами виски. Стало немного лучше. Вот только правая ладонь почему-то стала липнуть и запахла кровью.

«Как же это я?», - удивилась девочка. Хотела было по своему обыкновению пожать плечами, но не смогла. На простое, привычное движение всё тело ответило болью. Чтобы не закричать, девочка сцепила зубы и застыла. Когда боль немного утихла, она вновь задрала голову вверх.

Зелёное пятно исчезло. Вместо него появились верхушки деревьев. Высоко-высоко – не дотянуться. И не посмотреть. Деревья плавно – должно быть там, над ними, пролетал ветер – раскачивались, и от этого вида голова начинала кружиться снова.

Ещё было тесно. Поворачиваясь, девочка то и дело натыкалась на землю, которая была повсюду: слева, справа, за спиной и перед глазами. Под ногами тоже была земля – влажная, рыхлая. И корни. От всего этого – от корней, от постоянно сыплющейся вниз мелкими комочками почвы – пахло сыростью и плесенью.

Девочка медленно, словно во сне, провела рукой по земле, почувствовала, как за кожу цепляются тонкие нитки корней. И поняла.

Яма.

Убегая по лесу, она сама не заметила, как оказалась в яме, которую, скорее всего, вырыли, чтобы поймать крупного зверя. А попалась она – сопливая деревенская девчонка, убежавшая из дома, чтобы не стать добычей перевёртыша. И что теперь будет с ней – неизвестно. Хотя, если подумать, то ничего хорошего. Ловушка – она ловушка и есть. Не выбраться. А долго ли можно просидеть без воды и пищи? Два дня, три. Может, четыре. Если уж очень повезёт. А потом?

Деревья наверху качнулись из стороны в сторону. Как же далеко! Как же! Как?

Дрожащими руками девочка ещё раз провела по земле, пытаясь ещё раз ощупать корни. Не может быть, чтобы все они были не толще травинки, наверняка есть и побольше. Ага! Так и есть. На уровне груди попался довольно прочный. Девочка наскоро вытерла липкие руки об одежду, изо всех сил схватилась за корявую деревяшку, подтянулась изо всех сил и рухнула в мягкую сырость вместе с корнем.

По щекам потекли слёзы. То ли от испуга, то ли от удара стало трудно дышать.

«Но меня же ищут! – вдруг пронеслось в голове. – Наверняка, чуть ли не всей деревней идут по следам. С собаками! Только подай голос и…». И слёзы потекли ещё сильнее. Девочка знала, что попасть в родной дом означало пропасть. Потому что никуда она дальше своего огорода больше не выйдет. Живой не выпустят. Ни родители, ни записавшийся в женихи Обышек.

Девочка вспомнила жуткие раны, затравленный взгляд Виданя и часто затрясла головой, прогоняя мысль о том, чтобы закричать. Посыпалась земля. Сначала девочка продумала, что она сыплется с волос: наверняка её набилось столько, что хватит цветы посадить, но потом поняла. Нет. Земля сыплется сверху. Оттуда, где она только недавно бежала, не замечая ничего под ногами.

Медленно, очень медленно девочка подняла голову, всмотрелась в светлый круг наверху и застыла, не смея ни шевелиться, ни дышать. Если бы можно было перестать жить – быстро, разом – наверняка, сделала бы и это, потому что сверху прямо на неё смотрел зверь. Большой, лохматый, с плоской вытянутой мордой, на которой злобно поблёскивали маленькие, глубоко посаженные глазки.

«Волк!», - ахнула девочка, но кричать не стала. Она хорошо знала, что летом волки не опасны. Им совершенно незачем нападать на человека, тем более, когда рядом много другой еды – привычной и вкусной. Кроме того, никогда не слышала, чтобы серые хищники добровольно залезали в яму-ловушку, чтобы полакомиться человеком. Хотя… хотя о том, что в эти ловушки попадаются люди, девочка тоже не слыхала.

- Наверное, это только мне так повезло, - буркнула под нос девочка и, смахнув со лба землю, обратилась к волку: - Ну? Чего уставился? Иди, куда шёл! Нечего тебе здесь делать!

Зверь не шевельнулся.

- Не понятно? Уматывай, кому говорю! Пошёл, пошёл отсюда! – чуть смелее и громче скомандовала девочка и вдруг, охнув, вжалась в рыхлую землю.

Волк улыбнулся. Непонятным образом пасть на плоской морде раскрылась и разъехалась от уха до уха. Холодной, страшной белизной сверкнули острые зубы. Маленькие глазки спрятались в складочках, но по-прежнему продолжали смотреть на сидевшую в яме девочку – пристально, внимательно и довольно. Слишком довольно.

- Пош… пош-ё-о-л…

Сжавшись в комок, девочка медленно сползла вниз и вжалась в сырую, отдающую гнилью землю, как будто здесь, в яме, хотела найти защиты и помощи.

Помощи не было. Надежды тоже. Вместо них были только ловушка и зверь, в котором девочка безошибочно узнала младшего Обышка. Узнала, потому что видела в синем мареве Виданевых глаз. Это именно он, перевёртыш, гнался за насмерть перепуганным мальчишкой. Именно он загнал его к реке и чуть не загрыз. Именно он покалечил бойкого мальца, навсегда поселив в нём боль и страх. И именно он сейчас убьёт и её – невезучую девчонку.

Убьёт или притащит в деревню под надзор отца и брата-жениха. Хотя, если разобраться, это одно и то же.

Больше наверх поглядеть не пришлось. Девочка обречённо закрыла красные от слёз и постоянно сыпавшейся земли глаза и провалилась в забытьё. Смутное, тяжёлое. Первым померк и без того тусклый свет. Вторыми исчезли запахи. Последними ушли звуки. Но перед тем, как уйти, растаять в плотном тёмном тумане, они прозвучали довольно громко. Девочка могла поклясться, что сверху, с земли, до неё донесся человеческий голос, после которого раздался низкий звериный рык.

Потом пропало всё.

Женщина в чёрной одежде вздрогнула, проснулась и обнаружила, что она по-прежнему сидит в седле, а предоставленная сама себе гнедая лошадь бредёт по редкому, как ощипанная курица, лесу. Тихо так бредёт. Плавно. Словно знает, что для всадницы самое главное сейчас – покой и сон. Хотя бы так, на ходу, если уж не в крошечной деревне у реки.

- Нельзя, - хриплым после сна голосом проговорила женщина и принялась подсчитывать, сколько же раз ей пришлось произносить это слово за последнее время.

Оказалось, что много. Раз двадцать. Или пятьдесят. И почти все слова относились к Неду и Варушке. Братья ни за что не соглашались отпускать её в дорогу. Перекрикивая друг друга, они не переставали уговаривать её остаться хотя бы на неделю, пока не перестанет ныть пострадавшее от падения с холма тело. Ну и нога, конечно. Та самая, которую Крючишна лечила. Обижать парней отказом не хотелось. Оставаться – тем более. Вот и приходилось незнакомке благодарить и отнекиваться, причём без причины, чтобы, не в лихой час будь сказано, не обидеть братьев, а вместе с ними – и всех жителей деревни, каждый из которых также был рад оставить её у себя.

Ну, или почти каждый. Крючишна вот к себе не приглашала. Она теперь вообще ничего не говорила. Последние слова её прозвучали в то утро, когда незнакомка вместе с серьёзным Недом и бойким Варушкой привела в деревню косматого горбуна.

- Сын.

Обступившие нового, доселе невиданного ими, человека черганы загомонили было на разные голоса, но тут же притихли, с удивлением переводя взгляд с калеки на старуху и обратно.

- Сын, - повторила Крючишна, и по её морщинистым щекам потекли слёзы.

Незнакомка нахмурилась и покрепче обхватила калеку за плечи. На всякий случай. Вдруг Крючишне вздумается к нему броситься? Собьёт ведь. А новые ушибы ни к чему.

Но Крючишна и не думала бросаться. Стояла, смотрела мокрыми от слёз глазами на кривого горбуна, на лице которого было столько же морщин, сколько и у неё, а потом, не обращая внимания на толпу, принялась говорить.

Услышав старуху, незнакомка вскинула брови. Уж очень отличался нынешний говор от того умильного пришёптывания, какой ей пришлось слышать ещё вчера. Крючишна больше не шепелявила, не частила. Другой была её речь. Иными – слова. Годами сидевшие глубоко внутри, они рвались на волю - страшные, жестокие. Как и история, которая произошла давным-давно.

- Сын. Сынок… Прости меня, сынок. Молодая я была, глупая… Не смогла смириться, что ты родился… такой… Испугалась. Насмешек людских, укоров, переглядов. А пуще всего – за себя. Что придётся мне всю жизнь с тобой маяться. А ведь и маюсь… Всю жизнь и маюсь-мучаюсь! С той самой ночи, как бросила тебя, несмышлёныша, с обрыва в реку! Всю жизнь свою… без покоя. Без права душу раскрыть. Красан… Брат твой старший…. Один он знал. Знал и охранял меня. Как мог.

Крючишна всхлипнула, стащила с головы платок и спрятала лицо в ткань, не в силах больше смотреть на молчаливых пришлых кочевников, в чьих тёмных глазах было написано осуждение, на женщину в мужской одежде, чьи руки надёжно поддерживали калеку, а больше всего – на своего собственного сына, от которого она избавилась, чтобы не мучить себя лишними хлопотами.

Тот же, кого старуха только что назвала сыном, не обиделся. Он вообще не умел обижаться. Выброшенный давным-давно собственной матерью в омут, чудом оставшийся в живых, вскормленный рекой, он разменял не один десяток лет, нажил не один десяток морщин, но внутри так и остался ребёнком – несмышлёным, открытым и очень добрым. И сейчас этот ребёнок просто смотрел на окружающий его мир, хлопал ресницами и улыбался.

Он совершенно не понял, что сказала ему старая женщина с заплаканными глазами. Не заметил, как она ушла, тяжело передвигая ноги, словно пережитое за долгую её жизнь невиданным грузом легло на плечи. Он и потом её не замечал. А она целыми днями сидела на завалинке и смотрела то на дорогу, то на небо, то на нового жителя деревни – калеку с большим горбом и добрым, в морщинах, лицом, который под присмотром Варушки или кого-нибудь из детей ковылял по деревне, куда по странному влечению всегда так стремился попасть, и с детским любопытством осматривал всех и всё вокруг.

Черганы не противились. Наоборот. Охотно водили причёсанного, одетого в нормальную одежду, новичка от дома к дому, показывали нехитрое хозяйство и даже пытались научить калеку разговаривать. Слова калеке не давались. Даже самые простые. Вместо них получалась бессмыслица, от которой покатывались не только дети, но и взрослые.

Калека не обижался. Смотрел добрыми глазами, как кругом все хохотали, и сам начинал растягивать кривой рот и трясти головой, как будто смеялся. Получалось у него только одно слово. Но чтобы услышать его, нужно было вместе с ним выйти из дома, которым стала землянка двух братьев-черганов, взобраться на холм, или спуститься к реке. Только там убогий, покалеченный жизнью человек простирал свои руки к широкой, блестящей ленте, улыбался всем своим лицом и с нежностью, какую было сложно представить, произносил:

- М-м-о-а-м-м… М-о-а! Ма!

- Нельзя, нельзя, - продолжала повторять женщина.

Покачиваясь в седле, она почти не смотрела по сторонам. Оставив выбор дороги за лошадью, она рассеянно скользила взглядом по низким, каким-то выкрученным, деревьям, небольшим, похожим на узкие полоски облакам, но не запоминала, потому что перед глазами то и дело всплывало лицо калеки – несчастного человека, от которого родная мать не просто отказалась, а избавилась, словно от бездушной вещи. Понимала ли она в тот момент, что творит? Догадывалась ли, что жизнь без хлопот может обернуться кошмаром?

А он? Горбун? Как же он жил всё это время? Где укрывался? Что ел? Как проводил долгие дни летом? А зимой? Как давно стал выбираться на холм? И, главное, зачем?

Вопросов было много. Так много, что от них начинала кружиться голова. Незнакомка знала, что отвечать на них бесполезно, даже пробовать не нужно. Единственным живым существом, которое могло бы хоть как-то прояснить ситуацию, была река. Та самая, которая заменила калеке мать. Вот только не станет она ничего рассказывать. Ни сейчас, ни потом. И просить не стоит. Все свои тайны она давно и надёжно спрятала глубоко под водой.

- Радость! Радость какая! Радость!

Гнедая испуганно всхрапнула и так резко шарахнулась в сторону, что всадница чуть не свалилась на землю. Удержавшись в седле в самый последний момент, она осадила гнедую, вернула её на тропу и выругалась. Слова, которые больше подходили какому-нибудь возчику или вконец потерявшему стыд гуляке, относились не только к себе самой («Это же надо задуматься!») и к лошади («Уже на ходу спит!»), но и к человеку, который так резко выскочил на дорогу.

- С ума сошёл? – выговорившись, прошипела с седла женщина, внимательно оглядывая человека.

Немолодой. Лет сорок, наверное. С небольшим. Одет бедно, но опрятно. Вон, вышивка по вороту. Значит, есть кому иголку держать.

Человек кивнул и вдруг улыбнулся. Широко так, открыто.

- Так есть с чего! Радость у нас! Радость! Жена родила! Двойню!

- Молодец. А зачем выскакивать из кустов и под копыта бросаться?

- Как зачем? Гостей звать! Радостью делиться!

- Гостей? – женщина в недоумении посмотрела по сторонам и прислушалась.

Редколесье, которое ненадолго было затихло от громких человеческих голосов, шумело зелёной листвой, щебетало звонкими птицами, шуршало травой, но и только. Больше ничего слышно не было.

- Каких гостей? – переспросила женщина, чуть прищурив большие серые глаза.

Мужчина вздохнул, почесал в затылке пятернёй и опять улыбнулся. Вот только улыбка на этот раз вышла не особенно весёлая.

- Гостей, - смущённо проговорил он. – Да нет никаких гостей. Радость есть, а поделиться не с кем. Может…

Мужчина вдруг перестал улыбаться и, вскинув голову, тихо и серьёзно проговорил:

- Может… может вы к нам заедете? А?

Всадница прислушалась. Только на этот раз не к лесу, а к своему внутреннему голосу. Голос молчал. Ни слова не произносил и человек в рубахе с вышитым воротом. Смотрел снизу-вверх, топтался на месте и ждал, что ответит женщина. Не зная, что сказать, всадница зачем-то поскребла пальцами лошадиную шею, потом свой нос, нахмурила выгоревшие брови и сердито уставилась на мужчину.

- Веди уже… в гости.

Идти пришлось недолго. Правда, шёл один мужчина. Впереди. Женщина, так и не оставившая седла, ехала следом, зорко поглядывая по сторонам. На всякий случай.

- Двадцать два года! Двадцать два года мы с женой ждали ребёнка. Двадцать два года жили с надеждой, что когда-нибудь наша заветная мечта всё-таки исполнится. И вот наконец-то! На прошлой неделе! Двойня!

От распиравшей изнутри радости мужчина чуть не подпрыгнул на месте, но сдержался, решив, видимо, что, посмотрев на такое поведение, угрюмая женщина в мужском костюме откажется следовать за ним. Развернёт лошадь и отправится своей дорогой.

Глядя, как взрослый, матёрый мужик, чуть ли не приплясывает на ходу, женщина едва заметно улыбнулась.

- А что же, - проговорила она, - гостей нет? Тут одной родни должно набежать столько, что и не протолкнуться. Не знают ещё?

Перепляс сменился мерным шагом.

- Может, и не знают, - проговорил человек, и веселье в его голосе вдруг померкло, сменившись печалью.

Улыбка исчезла с лица женщины. Но не от жалости к незнакомому человеку. Не от сочувствия. В словах, которые она только что услышала, в том, как они были сказаны, крылось что-то мутное, подозрительное, и это «что-то» обещало ей очередные большие неприятности.

«Может, всё же уехать? – промелькнуло в голове. – Пока не поздно… Чего ради я опять еду неизвестно куда и неизвестно зачем? Что мне с этого? Здоровье? Деньги? Покой? Ничего подобного. Нет. Хватит. Хочется просто…».

Додумать до конца не получилось. Шагавший перед гнедой мужчина заговорил снова, и в его голосе прозвучала такая благодарность, что незнакомке стало не по себе.

- Хорошо, что хоть вы согласились к нам заглянуть. А то без гостей, без угощения за здоровье деток как-то странно… не по-человечески.

Кашлянул негромко, слово последние слова царапнули горло, и вдруг опять улыбнулся широкой, полной счастья улыбкой.

- А вот и наш дом. Добро пожаловать!

Гнедая сделала пару шагов и остановилась, слегка покачивая головой. Женщина молчала. Серые, ставшие почти что чёрными в густой тени глаза, не мигая смотрели вперёд, на небольшую полянку. Там, на свободном от деревьев клочке земли, стояла крохотная, но ладная избушка. Покрытая дёрном, на котором росли невысокие кусты какой-то дикой ягоды и папоротник, она почти сливалась с полянкой, если бы не две лежащие перед входом доски, несколько перекинутых через жердины тряпок да дымок, выходивший через приоткрытую дверь. Топили избушку по-чёрному.

- Лошадь можете привязать вот здесь, - мужчина махнул рукой на ближайшее дерево и, сделав несколько шагов к двери, позвал негромко и ласково: - Встречай, жёнушка, гости у нас!

Сейчас же в дверях метнулась тень, и на улицу выглянула невысокая, приземистая, как и сама изба, фигурка в светлой, с закатанными рукавами, рубахе и переднике. Выглянула, сверкнула глазами в сторону мужа и тут же учтиво поклонилась незнакомке, сидевшей на лошади.

- Милости просим. Спасибо вам, что не отказали моему Вышате, согласились приехать, радость разделить.

Отступать было некуда. Да и не к чему. Тем более, что приглашали в гости сердечно, от души. Не обижать же людей, тем более в радости. Да ещё и двойной! Незнакомка ещё раз обежала глазами окрестности, спрыгнула с седла, легонько похлопала гнедую по шее и направилась к избушке, в дверях которой хозяйка и теперь уже молодая мать переминалась с ноги на ногу, то и дело заламывая тёмные, почти коричневые от загара, руки.

- А как же лошадь? – спросил мужчина. – Привязать?

- Не надо, - отмахнулась женщина в чёрном, - не любит она этого.

- Вот как!

Не обращая никакого внимания на удивлённое восклицание хозяина лесной избушки, незнакомка сделала ещё пару шагов и вдруг застыла. Выгоревшие брови удивлённо дрогнули. Никакого загара у хозяйки не было. Да и не могло взяться. Растущие кругом деревья хоть и не были достаточно густыми, однако, солнце они почти не пропускали. Так, совсем чуть-чуть. То, что незнакомка приняла за загар, оказалось телом - тёмным, гладким, с чуть видимыми прожилками, как у гладкой, оструганной деревяшки. Эти самые прожилки были и на руках, и на видневшихся из-под длинной рубахи босых ступнях, и на лице, и, скорее всего, на всём теле под длинной, почти до земли, рубахой, а это могло означать только одно.

Женщина у входа в избушку – не человек.

Боковым зрением незнакомка в чёрной одежде заметила, как застыл, покусывая губы, только недавно бывший улыбчивым и радостным Вышата. Стрельнула в него быстрым взглядом и тут же забыла: ни нападать, ни драться он не собирался. Уж слишком потухшим выглядел. Слишком измученным. Как будто что-то подтачивало его изнутри. Хотя кто там его знает…

Незнакомка вновь впилась взглядом в женщину с прожилками на тёмной коже. Та тоже переменилась, разом превратившись из приветливой хозяйки в дикого зверя. Кулаки сжаты, голова низко, тёмные глаза из-под платка блестят не по-доброму. Того и гляди – бросится. Тем более, что ей есть кого защищать. Дети в избе. Радость. Двойная.

- Не надо, Борча.

Голос Вышаты прозвучал не громко, но твёрдо. Та, которую он назвал Борчей, не пошевелилась. В тёмных, не пойми какого цвета глазах, кипела злость. Кипела тихо, готовая в любой момент выплеснуться на незнакомую женщину крутым кипятком.

- Борча…

Медленно, очень медленно женщина в рубахе повернула голову к Вышате, который по-прежнему стоял в стороне, и вдруг поникла. Опустились напряжённые плечи, разжались крепкие кулаки, взгляд из злого стал растерянным и каким-то смущённым.

- Да-да, я, - растерянно заговорила она, но не докончила – крутнулась на месте и нырнула в тёмный прямоугольник.

В избе проснувшись и не обнаружив рядышком мать, подали голос дети.

Услыхав громкий, требовательный плач, незнакомка в чёрном смахнула со лба прилипшие волосы и улыбнулась. Кричали дети чуть ли не хором. Хотя, что тут удивительного? Радость-то двойная.

- Голосистые будут, - с плохо скрытой гордостью проговорил Вышата.

- Уже такие, - немедленно отозвалась незнакомка, радуясь, что ничего плохого не произошло.

Оказалось, что не она одна. По одному, брошенному шёпотом «Обошлось», она поняла, что хозяин избушки тоже был доволен тем, что всё закончилось более-менее гладко. О том, что могло бы быть, если бы пришлось сцепиться, думать не хотелось.

Из-за ближайшего дерева раздалось вопросительное фырканье. Гнедая требовала отдых. Желательно без седла, сумок и ремней.

- Я сейчас, - отмахнулась незнакомка.

Гнедая недовольно мотнула головой, но незнакомка этого не заметила, потому что Вышата неожиданно принялся рассказывать свою историю. Свою и женщины с прожилками на тёмной коже. И всадница, совершенно неожиданно ставшая гостьей, поняла, что она стала первым человеком, которому этот мужчина почему-то решил открыть душу.

- Лесная глушь. Так переводится её имя, - Вышата кивнул в сторону избы, присел на широкий пень с многочисленными зазубринами от топора и посмотрел на женщину в чёрной мужской одежде.

Та шагнула ближе и остановилась, по привычке скрестив на груди руки. Заметив это, Вышата чуть заметно усмехнулся:

- Борча тоже так часто делает. Особенно, если чем-то недовольна.

- Угу, - буркнула незнакомка, но руки убирать не стала.

- Но вы не подумайте, мы хорошо живём. Ладно. За двадцать лет и не поссорились почти. Да и зачем? Она меня спасла. Я в молодости уж очень охоч до девок был. За это самое дело и пострадал. Подкараулили мужики меня однажды за деревней, оттащили в лес, избили и скинули в какой-то овраг. Думали, что помру. Не сам, так звери съедят. Или древяны прикончат. Страшнее их в округе до сих пор не знают. Наполовину люди, наполовину коряги. Чёрные, мрачные, злобные. Чуть не по их – затянут в глушь, скрутят, заломают, что твой медведь. Если раньше сам со страху не помрёшь.

Вышата на миг замолчал, провёл пятернёй по заросшей чёрным волосом впалой щеке и продолжил:

- Мне тогда всё равно было, как помирать. Живого места же не было. Она не дала. Нашла, выходила, вылечила. Красивая, высокая, смуглая, тонкая. В общем, пропал я. А там… дело молодое, известное. Откуда ж мне было знать, что она из них, из этих…

Крики в избе сменились тишиной. Напившись молока, двойная радость, видимо, мирно посапывала под бочком матери.

- Я уже говорил, что пропал. Однако, глупить дальше не посмел. Как оклемался совсем, повёл в деревню, хотел показать отцу-матери, свадьбу сыграть, чтобы всё по-человечески было. Говорить, что она из лесных жителей и не собирался. Не получилось. На нашу беду в деревне ведун был. То ли болезнь чью-то гнал, то ли просто гостил. Увидел он мою Борчу, остолбенел. Потом затрясся, закричал страшно. Что именно – забыл, вылетело. Помню только одно слово: «Древяны!». Толпу. И Борчу.

Последние слова мужчина проговорил сипло, словно каждое из них давалось ему с большим трудом. Потом и вовсе замолчал. Поднял зачем-то с земли тоненькую щепочку, повертел в пальцах да так и застыл – задумчивый, безучастный ко всему и всем. Не двигалась и незнакомка. Голос внутри неё подсказывал, что ни вмешиваться, ни торопить не нужно, тем более, если прошлое до сих пор отзывается болью. Болью, для которой что двадцать лет, что сорок, что все сто – ничего не значат.

В дверях показалась Борча. Быстро глянула на мужа, на незнакомку, выскочила из избы и скрылась за деревьями. Только мелькнула за стволами белая рубаха.

- Вот только не было в ТОЙ Борче ничего от прежней лесной красавицы. Ни обликом, ни голосом, ни взглядом не походила она на ту, которую я привёл в родную деревню. Она одна голыми руками разбросала в стороны всех, кто кинулся на нас. Не пощадила и зевак. Ушёл только один человек. Тот самый ведун, который первым узнал в моей Борче древяну. А я… Я как увидел побитых, покалеченных, стонущих от боли и ужаса людей, кое-как доковылял до леса, забился в чащу и решил больше никогда не выходить отсюда, не показываться, чтобы…

Незнакомка прислушалась. Борчи видно не было, однако, она была уверена, что молодая мать внимательно следит за ними. И слушает.

- Понятно, - промолвила женщина в чёрном, чтобы закончить чужой тяжёлый, непростой рассказ, но мужчина этого словно не заметил.

- Она меня и здесь нашла. А дальше… Дальше всё своим чередом. Избушка, хозяйство. Небольшое, конечно, но и оно присмотра да работы требует. Теперь вот дети. Радость наша. Давно хотели, да только не получалось всё. А что до гостей…

-Да?

- Нужны здесь гости, - твёрдо сказал Вышата, поднимаясь с чурбака. – Раз уж у нас жизнь диким порядком пошла – с драки и одиночества, то пусть хотя бы у детей она начнётся по-человечески. За этим я вас и позвал. За этим и ещё…

Вышата повернул голову. Рядом со старым вязом стояла, не сводя тёмных, неподвижных глаз со своего мужа, Борча. Потом медленно, словно боясь чего-то, приблизилась к мужу и тихонько тронула его за рукав.

- И ещё, - продолжил Вышата, - мы хотим, чтобы вы дали нашим детям имена.

- А вы? Сами? – хлопнула ресницами незнакомка.

- Считайте, что мы не можем договориться, - улыбнулся Вышата.

Глава 18.

Пахло травами и ягодами. Отрываясь от большой глиняной посудины, чёрных стенок которой то и дело касались язычки пламени, запахи клубились в воздухе, разносились лёгким ветерком в сторону и дразнили, дразнили, дразнили… Сидевшая недалеко от костра незнакомка сглотнула слюну и отвернулась, как будто хотела проверить, не ушла ли куда её лошадь. Не хватало ещё, чтобы хозяева заметили, что она проголодалась.

- Скоро, уже скоро, - заверил подошедший к костру Вышата.

Женщина в чёрной одежде досадливо крякнула. Заметили! Но таиться не стала. Наоборот, принялась смотреть, как Борча осторожно и ловко помешивает в горшке вкусно пахнущее варево, которое, судя по всему, обещает быть киселём. В правой руке – деревянная ложка, в левой – горсть ягод. Рукава просторной рубахи закатаны выше локтей, смуглых, гладких и без прожилок. В сумерках тонкие линии на коже исчезли, сделались незаметными.

Бросив в котёл последние ягодки, Борча кивнула, сбегала ненадолго в избу и принялась разливать кисель по глиняным чашкам. И без того сильный запах стал ещё гуще, ещё насыщенней. Первую чашку молодая мать протянула гостье. Увидев перед собой угощение, незнакомка растерялась. Ещё никогда в жизни её не принимали вот так – с почётом, с ожиданием от неё чего-то важного и хорошего, пусть даже это самое хорошее будет только именем или пожеланием счастья. Растерялась, но быстренько собралась и приняла чашку. Поклонилась и вдруг, словно вспомнив в чём-то, достала из лежавшей рядом холстины полкаравая чёрного хлеба, который перед отъездом ей вручили черганы.

Подарок был дорогим. И для пришлых, не умеющих ещё толком обращаться с землёй, людей, и для самой незнакомки, которая понимала, что суховатый ломоть был бы неплохим подспорьем для тех же Неда и Варушки. Те, впрочем, даже слушать не стали. Особенно Варушка. В отличие от серьёзного, почти взрослого брата, он горячо доказывал, что припас в дороге куда нужнее. Он же настаивал, чтобы она непременно заехала к ним через год. Или через два. Как получится. А до того времени он, Нед да и вся деревня будут вспоминать её и желать лёгкого – как у кочевых черган - пути.

При виде хлеба, Вышата чуть не выронил из рук чашку. И без того радостное лицо его чуть не засветилось от счастья. Поставив на землю кисель, он с почтением принял каравай из рук гостьи, притянул к себе и с наслаждением втянул в себя хлебный дух. Раз, другой, третий. На миг незнакомке показалось, что в уголке его глаз задрожали слезы. Или это огонь бросает отсвет? Не узнать. Тем более, что Вышата, наконец-то вдоволь надышавшись хлебом, принялся отламывать куски.

От хлеба незнакомка отказалась. Заверила, что не хочет и уткнулась в свою чашку с ароматным варевом, чтобы не смотреть, с какой жадностью Вышата набросился на ставший уже чёрствым хлеб. Борча ела непривычную для неё еду осторожно. Отламывала маленькие кусочки, не спеша отправляла в рот и медленно жевала, словно пыталась понять, что же в этом угощении такого хорошего?

Заметив это, незнакомка быстро расправилась с киселём и протянула Борче пустую чашку:

- Можно ещё? Такой вкусный.

Молодая мать плеснула в чашку щедрую порцию, сухо кивнула в ответ на благодарность гостьи и снова принялась за хлеб. Незнакомка искоса взглянула на Вышату. «Это ж как нужно любить эту… женщину, чтобы за двадцать лет ни разу не показаться в деревне, не выйти на люди, не поесть нормального хлеба?» - промелькнуло в голове.

Промелькнуло и умчалось, потому что Вышата, наконец-то оторвался от угощения, поднялся со своего места и отвесил незнакомке низкий поклон.

- За что? – не поняла та.

- За честь. За то, что приехали сюда, за то, что поверили мне на слово. За хлеб. А главное, за то, что согласились дать нашим детям имена. Любые. Хоть вашей стороны, хоть чужеземного края. Чего уж скрывать, мы не можем уйти отсюда. Не можем покинуть наш лес, не можем посмотреть на мир. Но нам хотелось бы, чтобы часть этого мира осталась с нами. Хотя бы в именах, которые будут носить наши дети.

- Мальчик и девочка, - проговорила до сих пор молчавшая Борча низким хрипловатым голосом.

- Мальчик и девочка, - повторил Вышата и добавил: - Мы были бы рады, если бы вы назвали нашу дочь своим именем.

Незнакомка покачала головой и улыбнулась. Грустно, отрешённо.

- Я что-то не то сказал? – спросил Вышата.

- Нет. Всё нормально. Всё, кроме моего имени. Потому что, - слова под двумя тревожными взглядами давались непросто. – Потому что у меня самой его нет.

- Совсем? – вытаращил глаза Вышата.

- Да. То есть, нет. Оно было. Когда-то. Но потом…

Незнакомка запнулась и умоляюще посмотрела на хозяев. Те переглянулись, но вопросы задавать больше не стали.

- Хорошо, - Вышата махнул рукой. – Но назвать-то наших детей вы не откажетесь?

Незнакомка мотнула головой и улыбнулась. Вышата довольно рассмеялся и кивнул Борче:

- Ну, что ж. Тогда выноси нашу радость.

Светлым вихрем Борча метнулась в дом, исчезла в тёмном прямоугольнике. Вышата довольно потёр ладони и с гордостью и тревогой уставился на избу, из которой вот-вот выйдет его жена. И не одна. С детьми – родными, долгожданными. Вот-вот…

У незнакомки от волнения похолодели руки. Не пойми откуда к горлу подкатил комок. Большой, шершавый. Это же надо! Доверить такое важное дело! И кому? Ей - случайному человеку, перекати-полю!

Гнедая за деревьями фыркнула. Раз, другой. Незнакомка насторожилась, разом забыв и о ледяных руках, и о противном, мешающем нормально дышать комке. Удивлённый столь резкой переменой в поведении гостьи, Вышата в недоумении развёл руками. Хотел было спросить о чём-то, но все слова вдруг исчезли, потому что в этот самый миг из избушки раздался пронзительный крик.

Кричала Борча.

Рядом с огнём взвились две пружины. Первая, только что бывшая Вышатой, метнулась к дому напрямик, прямо через костёр. Вторая, безымянная, стрельнула в обход, и, если бы не до сих пор саднившая нога, оказалась бы в избе первой. Не получилось. Досадуя на себя саму, незнакомка выругалась – зло, по-чёрному. И замерла, потому что из темноты избушки показалась Борча с ребёнком на руках и Вышата. Один. Ошарашенный, раздавленный и ничего не понимающий, он обвёл выпученными глазами поляну и застыл.

- Второй? – спросила незнакомка враз севшим голосом.

Вышата мотнул головой и повернулся к Борче.

- Пропал.

Зарычав от бессильной ярости, незнакомка, чуть прихрамывая, подбежала к костру и, подхватив лежащую на земле палку, ткнула её в огонь. Сухое дерево загорелось быстро. Схватив палку, словно факел, гостья вернулась к избе и, освещая себе путь, нырнула внутрь.

В избе ничего не было. В самом прямом смысле. Окажись женщина здесь в другой раз при других обстоятельствах, она бы очень удивилась скудной обстановке, по сравнению с которой даже землянка братьев-черган выглядела богатыми хоромами. У тех хотя бы сундук был, где они хранили всякие мелочи. Здесь же не было ничего, кроме устланной ельником лавки, поверх которой лежала волчья шкура, да большой – знал, небось, Вышата, что на двоих рассчитывать придётся – зыбки. Посуда, одежда и скудная домашняя утварь были попросту брошены у стены и у сложенного из камней очага.

Держа перед собой факел, незнакомка прошлась по избе. Покачала головой и, посветив, заглянула в зыбку. Сено. Мягкое, душистое, чуть влажное сено, на котором только что лежали двое детей. Теперь вот один у Борчи, а второй неизвестно где.

Появился Вышата:

- Что там?

И тут же вышел, потому что гостья не ответила. Блеснула в темноте глазами, покачала головой и принялась опять кружить по избушке, тыча горящей палкой.

- Так не бывает, - послышался снаружи его хриплый голос, - так не бывает. Так не может быть!

- Может, - незнакомка и сама не поняла, проговорила она это или только подумала. – Ещё как может. И тот, кто двадцать лет сумел прожить с древяной и родить детей, должен хорошо об этом знать…

Осмотрев избу, она хотела уже выходить, но вдруг передумала. Что-то не отпускало. Что-то противилось тому, чтобы уйти. И это «что-то» толкало её к месту, где дети были всё время до того, как один из них странным образом исчез.

Зыбка. Незнакомка склонилась над широкой зыбкой, до слёз напрягая глаза, чтобы получше рассмотреть её в неверном и неярком свете. Сено. Травы. Много трав. Названия некоторых она даже знала. Мышиный лён, темноцвет, вервенка. Последнюю ещё надо суметь собрать – тонкая, капризная, она походила на волосы, какие бывают у младенцев.

Женщина схватила несколько травинок вервернки, поднесла к глазам и удивилась. Здешняя вервенка отличалась от той, что встречалась ей раньше. Вон, какая длинная! Да и белая какая-то. Уже не младенческий пух, а старушечьи пряди какие-то!

- Ох!

От догадки незнакомка чуть не села на пол. Помешал Вышата, который, услыхав вздох, вихрем влетел в избу, погасив и без того слабый огонь.

- Что???

- Идите сюда.

Незнакомка торопливыми шагами подошла к костру, бросила туда уже не нужную палку и протянула Вышате и Борче, на руках у которой беспокойно кряхтел ребёнок, ладонь. Длинные пальцы с короткими, обкусанными «до мяса» ногтями, крепко сжимали пять или шесть длинных белых волос.

- Чьи?

Вышата недоуменно развёл руками и посмотрел на жену. Та, не сводя тёмных, неподвижных глаз с ладони, удобнее обхватила ребёнка одной рукой, а другой сдёрнула с головы платок. Чёрные, хитро перекрученные в сложный узор, пряди медленно распрямились и не спеша упали до самой земли. Не говоря ни слова, Борча, как смогла, ответила на вопросы. Ответила и застыла, став странным образом похожа на окружавшие поляну деревья. Вот только глаза…

Незнакомка вспомнила рассказ Вышаты о том, как Борча в одиночку разделалась с целой толпой, и ей стало жутко. Тогда, двадцать лет назад, древяна защищала своего мужа. Теперь же она будет защищать своего ребёнка. И кто знает, чем это может обернуться.

Послышался топот. Из-за деревьев выскочила гнедая. При виде лошади Вышата с Борчей на всякий случай шарахнулись в сторону, хотя можно было этого и не делать. Не обращая внимания на незнакомых ей людей, лошадь приблизилась к женщине и застыла с высоко вскинутой головой и почти прижатыми ушами. Незнакомка провела рукой по ножнам. Гнедая не из пугливых. За столько лет всего насмотрелась. Да и злиться без причины тоже не станет. А если так, то это значит…

- Здесь кто-то был.

Голос прозвучал так резко и неожиданно, что незнакомка, к своему стыду, чуть не вздрогнула. Борча. Высокая, тёмная в наступивших сумерках, с длинными чёрными волосами, она, не мигая смотрела в сторону, туда, где за густым кустарником начинался лес – густой, дремучий, с опасными балками и буреломами, через которые не всякий зверь решится идти.

- Кто, Борча, кто? Ты знаешь?

Вместо ответа Борча опять уткнулась носом в тельце ребёнка, словно хотела поцеловать или пощекотать нежную кожу носом, но вместо этого осторожно обнюхала его. Втянула воздух тонким, точёным носом и вдруг улыбнулась. Широко. Жутко.

Вышата охнул. Даже в полутьме было заметно, как побледнело его и без того не избалованное солнцем лицо. Казалось, ещё чуть-чуть, и здоровый мужик сейчас грянется оземь. От страха.

Не грянулся. Быстро прогнав страх, он вдруг развернулся и поспешил в ту сторону, куда до этого смотрела его жена.

- Я найду. Я всё сделаю, чтобы…

Договорить не получилось, потому что дорогу ему преградила Борча, которая – незнакомка могла чем поклясться чем угодно - ещё мгновение назад стояла в стороне.

- Нет.

- Борча, я сам!

- Нет.

Тёмные, непроницаемые глаза Борчи вспыхнули злым светом. Вышата закусил губу и с мольбой уставился на жену. Та не ответила. Переложила ребёнка ему на руки и отступила на несколько шагов назад, туда, где свет костра уже не мог разогнать подступившую к жилью темноту.

В воздухе запахло бедой. Ещё толком не зная, зачем она это делает, незнакомка со всей силы хлестнула ладонью по коричневому крупу лошади. И без того испуганная лошадь в два скачка оказалась на другом краю поляны. Вовремя. Потому что в следующий миг Борчи не стало. Вместо неё на том же месте оказалось существо, в котором ничего не было от смуглой, высокой жены Вышаты. Чёрное, корявое, с вывернутыми руками-ветками, оно дышало мощью и дикой силой, от которой уже не будет спасения, если только… Только…

Что дальше должно следовать за этим «только», незнакомка не знала. И не хотела знать, потому что боялась. За себя, за мужчину с ребёнком на руках, за другого ребёнка, неизвестности, леса, темноты. Боялась, но знала, что останься она здесь, на поляне, будет ещё хуже. Поэтому, когда древяна корявой тенью скользнула прочь, к лесу, она выхватила нож и, морщась от ещё живой боли во всём теле двинулась следом.

После первых шагов стало ясно, что бежать ночью по лесу – безумие. Темнота хорошо скрывала не только землю, где было полным-полно ям, но и то, что находилось над ней. Чтобы не напороться на дерево или ветку и не лишиться глаз, приходилось пробираться на ощупь. То и дело останавливаясь, незнакомка вытягивала вперёд руки и, убирая с дороги очередное препятствие, прислушивалась к звукам и шорохам, каких в ночном лесу обычно бывает даже больше, чем днём.

Этот только кажется, что с наступлением сумерек лес замолкает до самого рассвета. Наоборот. Как только солнце закатывается за горизонт, лес продолжает жить, но уже другой, ночной жизнью, которая по количеству всего скачущего, ползающего, летающего и бегающего совсем не уступает жизни дневной. И звуков ночью в лесу предостаточно. В темноте постоянно кто-то кричит, свистит, шуршит и скребётся. Но это если ночным обитателям никто не мешает.

Никто и ничто.

Древяна мешала. Та, что ещё совсем недавно варила вкусный кисель, продиралась по лесу напрямик с таким шумом и треском, что кругом замолкало всё живое. Замолкало и разбегалось в разные стороны. Обитатели леса хоть и не видели, на что способны древяны – странные создания невиданной силы и такой же невиданной злости, но на всякий случай уходили подальше.

Женщина в чёрной одежде не уходила. Наоборот. Она шла следом за лесным чудовищем, хотя идти с каждым шагом становилось всё труднее: густой лес сменился таким же густым буреломом, где поваленные деревья соседствовали с ямами, каждая из которых могла оказаться ловушкой. Чтобы не провалиться, часто приходилось ползти, ощупывая землю руками и то и дело отмахиваясь от неведомых букашек.

Один раз рука наткнулась на что-то мягкое и тёплое, но на что именно – понять не удалось, потому что это «что-то» вдруг резко пискнуло и метнулось в сторону, хрустнув сухой веткой. Женщина прислушалась. Но не к тому неведомому зверю, которого только что спугнула, а к треску, который раздавался впереди. Прислушалась и поняла, что догнать древяну она не сможет. Даже если впереди будет гладкая дорога.

- Чтоб тебя!

На глаза навернулись слёзы. Колючие, злые. Чтобы не зареветь, женщина сцепила зубы и двинулась вперёд, но не успела она проползти и пары шагов, как резкий рывок заставил её застыть на месте.

Боль была такой резкой, что женщина поначалу даже не сообразила, что случилось. Только потом, отдышавшись и осторожно ощупав голову, она поняла, что её волосы запутались в каких-то ветках или сучках. Распутывать времени не было. Чуть не подвывая, женщина достала нож, коротким движением освободила свой хвост от ловушки, осторожно потрогала саднящую на месте вырванных волос кожу и только тут поняла, что треск, который раздавался впереди, стих.

Не было слышно ничего. Ни одного звука. Лес словно вымер. Затаился. Затих.

«С чего бы? Неужели догнала?».

Вопросов в голове было гораздо больше, но промелькнули только эти два. Другие попросту не успели, потому что в следующий миг нечто огромное, чёрное, словно сама ночь, подхватило женщину с земли и помчало вдаль. От страха и неожиданности, она закричала, но вместо крика из горла вылетел лишь слабый хрип. Вырвался и сразу же затих. Не выдержав нагрузки и потрясения, лишившись последних сил, организм сдался. Женщина лишилась сознания. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как отключиться, были огромные, горящие холодной синевой, глаза.

- Эй… Эй! Очнись! Да очнись же! Открой глаза… Э-эй… Вот наказание!

Голос – негромкий, хрипловатый – никак не походил на звериный рык, но открывать глаза девчонка не стала. Мало ли чего! А вдруг это Обышек? Нет уж, лучше притвориться мёртвой.

- Ну, хватит уже! Открывай глаза! Нет здесь больше оборотня, нету. Некого бояться.

- Ага, - неожиданно для себя проговорила девочка, - как же! А может вы тоже…

- Что? – судя по голосу, человек чуть не подавился. – Что ты сказала?

- Может вы тоже – оборотень!

- Ну, знаешь ли! Это уже слишком! Так меня ещё никто не оскорблял!

И столько обиды, столько неподдельного возмущения было в этих словах, что девочка не выдержала. Перестав претворяться, она открыла глаза, поморгала немного и, привстав с земли, на которой только что лежала, повернула голову на голос. Прямо перед ней на корточках сидел мужчина в тёмном и явно дорогом – в деревне так никто никогда не одевался – платье и внимательно смотрел на чумазую голенастую девчонку с облупленным носом.

Большие серые глаза девчонки, ещё совсем недавно сидевшей в ловушке, от удивления стали ещё больше. Но виновата в этом была не одежда. Поразило другое. Длинные, белые, словно снег, волосы незнакомца и небольшое, в тонкой оправе, зеркальце, которое он ловко крутил в руках. Сверкая не хуже, чем драгоценный камень, вещица то и дело подскакивала в воздух, переворачивалась и, грозя разбиться, летела вниз, но всякий раз оказывалась в ладонях – узких, холёных, но сильных.

Заметив, что девчонка окончательно пришла в себя, мужчина спрятал зеркало за пазуху, покачал головой и спросил:

- И что? Разве я похож на оборотня?

Строгий голос незнакомца так напугал девчонку, что она готова была снова упасть в обморок. На то, чтобы удрать, сил не оставалось. Но, через силу взглянув в лицо говорящего, передумала. Глаза незнакомца улыбались. Весело и так дружелюбно, что девчонка не выдержала и рассмеялась в ответ, забыв удивиться ещё одному чуду.

Глаза у незнакомца были без цвета.

- Открой глаза.

«Я это уже слышала», - подумала женщина в мужской одежде, послушалась и сразу же пожалела об этом.

Земли под ногами не было. Трава, по которой она, путаясь, бежала вслед за древяной, ямы, грозившие переломать ноги, кочки и корни, постоянно сбивавшие с торопливого шага, - всё это осталось где-то внизу, а она, на свою беду давшая согласие погостить и дать имена детям странной пары, не идёт по земле, не сидит на ней, а почему-то висит в воздухе, опутанная крепкими, шершавыми (даже через одежду слышно) ветками.

Больше ничего женщина понять не смогла. Мешала темнота. Быстро, как это и бывает в лесу, сумерки сменились ночью и спрятали всё вокруг. Желая проверить, насколько крепко она попала в неведомую ловушку, а заодно узнать, так ли уж далеко до земли, женщина осторожно дрыгнула ногой и попыталась вывернуться из веток. Тщетно. Ничего твёрдого под ногой не оказалось, а ветки, как живые, только плотнее обхватили её тело.

Откуда-то прилетел лёгкий ветер. Женщина услышала, как внизу неохотно и густо зашелестела листва, и только сейчас поняла, что она находится не просто высоко над землёй, а ОЧЕНЬ ВЫСОКО. Где-то там, под болтающимися без опоры ногами, простирался лес, и именно он только что шелестел в темноте всеми своими листьями.

На спине, которая до сих пор болела после падения с холма, вступил пот. Холодный, липкий, противный. Не зная, что делать, женщина судорожно втянула воздух и вдруг разозлилась. Безотчётная ярость накрыла с головы до ног, вытеснив все мысли, кроме одной. Выбраться. Какая разница, как. Главное – быстро. Извернувшись земляным червяком, женщина схватила руками две ветки и что есть силы принялась их отодвигать от себя. Было трудно, но злость – на всё вокруг – довольно неплохо помогала. В какой-то миг женщине показалось, что одна из веток дрогнула. И тут совсем рядом прозвучало:

- Упадёшь.

Голос был низким, глухим и на удивление спокойным, от чего незнакомка разозлилась ещё больше. Не жалея кожи на правой руке, она с силой врезала по ближайшей коряге и хрипло, с вызовом, крикнула в темноту:

- Тебе-то что?

Ответа она не дождалась. Думая, что неизвестный собеседник исчез, оставив её наедине с ловушкой, она лягнула деревяшку и опять принялась выкручиваться.

- Ты кто? – донеслось неподалёку.

- А ты? – огрызнулась женщина. – Сам-то ты кто? Вместо того, чтобы прятаться и задавать вопросы, лучше бы показался и помог выбраться отсюда!

Ответом был странный негромкий гул.

- Что? Струсил? Удрал? Ну и вали отсюда!

Гул перешёл в рокот. Тихий, грозный, он не предвещал ничего хорошего, но женщину это не остановило. Не замечая ничего вокруг, она продолжала выкручиваться из воздушной ловушки, рискуя и в самом деле свалиться и переломать все кости, и остановила своё занятие только тогда, когда перед ней появились две светлые полоски. Немного изогнутые, они сверкнули синим блеском и вдруг превратились в два огромных – с человеческую голову каждый - глаза.

- Борча?

Лишённые зрачков и ресниц глаза медленно моргнули и распахнулись снова. Почти сразу же раздался знакомый низкий гул:

- Нет. Ты знаешь одну из нас?

На то, чтобы пугаться, не оставалось ни сил, ни времени, ни желания. Женщина опять пнула деревяшку и завопила что есть мочи, надеясь на то, что у поймавшей её древяны отвалятся уши. Если, конечно, они у неё есть.

- Отпусти, кому говорю!

Древяна послушалась. Огромные глаза медленно моргнули, и корявая лапа осторожно опустила женщину на землю. Не успев толком очнуться от произошедшего (шутка ли – провисеть между небом и землёй!), незнакомка продолжила погоню, но не удалось ей сделать и пары шагов, как, как измученное ловушкой тело подвело, и она шлёпнулась на что-то мягкое.

- Ты назвала одну из нас.

Синие, как лесное озеро, глаза сверкнули совсем рядом, и в их свете женщина рассмотрела, что сидит на прелых, оставшихся с прошлого года, листьях. Древяна же, которая только что была выше лесных деревьев, непостижимым образом уменьшилась и застыла перед женщиной, ожидая ответа на свой вопрос. Незнакомка кивнула.

- Борча. Её зовут Борча. Она живёт в здесь, в этом же лесу вместе со своим мужем Вышатой.

- Он – человек?

В глухом, скупом на эмоции, голосе древяны послышалось нечто похожее на брезгливое удивление.

- Человек, - ответила женщина. – Он – человек. От него у Борча не так давно родила двоих детей…

Негромкий глухой гул, который нарастал с каждым словом незнакомки, перешёл в грозный рокот, заглушавший всё кругом. Древяна сердилась. Женщина знала, что злость этого лесного создания вполне может перейти на неё саму, но всё же продолжила свой короткий рассказ.

- Одного ребёнка только что украли, и Борча бросилась на поиски.

- Я спала много лет. Так много, что и сама толком не знаю, сколько именно. И зря проснулась. Если древяны стали жить с людьми и рожать от них детей, то лучше бы мне не просыпаться. Или окаменеть.

Из глубины, из самой сердцевины древяны послышался тяжёлый вздох. Каким бы бесчувственным ни выглядело это глазастое, с руками-ветками дерево, но оно искренне переживало за своих, не стесняясь представителя человеческого рода, которым была сидевшая на земле женщина.

Наконец древяна перестала вздыхать и вспомнила о незнакомке.

- Почему ты назвала меня Борчей?

- Перед тем, как броситься в погоню, - поднявшись с земли, женщина отряхнула землю с ладоней и смахнула назад прилипшие ко лбу волосы, - перед тем, как искать, она стала такой, как ты. Древяной.

К низкому гулу добавился противный скрип. «Наверное, злится», - подумала женщина и приготовилась идти дальше, пока древяна не надумала задавать другие вопросы, отвечать на которые времени не было. Его совсем не осталось. Борча, которая хорошо знала лес и видела в темноте, была уже далеко. Может, даже напала на след. Или на самого похитителя, если он один. Хотя… незнакомка вспомнила рассказ Вышаты. Ей хоть один, хоть много. Разорвёт в клочья.

- А мне оно надо?

Скрип прекратился. Занятое своими нелёгкими мыслями о нелепых взаимоотношениях древян и людей дерево резко замолчало и уставилось на женщину своими голубыми глазами: о чём она спрашивает? Кого? Та ответила таким же пристальным взглядом. Какое-то время человек и древяна сверлили друг дружку, а потом женщина не выдержала.

- Мне-то оно зачем? Ведь это их проблемы, их семья, их ребёнок, вот и пусть разбираются сами! Я-то там зачем? Ну что меня опять тянет к чужим неприятностям? Почему вместо того, чтобы жить, как все нормальные люди, я должна всё время шататься по свету и помогать, хотя меня об этом даже никто не просит?! Почему?

Огромные, чистого синего цвета глаза стали ещё больше, отчего на клочке земли, где стояла незнакомка, стало светло, как в сумерках. В полной тишине древяна смотрела на женщину так, как будто увидела её только сейчас. Впервые. Увидела, поняла то, что до этого времени было хорошо скрыто, и так удивилась, что забыла даже гудеть.

Поникшая, вся какая-то растрёпанная после крика незнакомка это заметила.

- Ты-то что молчишь? А, дерево? – грустно спросила она, совершенно не рассчитывая на ответ, но он прозвучал, да такой, что колени враз стали ватными, а в висках громко застучала кровь.

- Две жизни. Три судьбы. И всё это внутри тебя. Ты уверена, что к неприятностям тянешься именно ты? Вас много.

Глава 19.

Горе-конокрад не соврал. Дорога оказалась заброшенной, причём так давно, что гладкое и довольно широкое полотно, вымощенное грубым камнем, успело превратиться в тропку, едва заметную под толстым слоем прелых листьев и сухих веток. Однако, идти по ней было довольно легко, несмотря на то что местами вместо камней были ямы, а когда-то хорошенько пригнанные друг к дружке булыжники раскатились, уступив место кустам и деревьям.

Вельх поправил свою сумку, в который раз осмотрелся и пожал плечами. Лес, который всё тот же паренёк назвал Мокрым, на проверку оказался самым обыкновенным. Страшного здесь ничего не было, странного – тоже. Ну, если не считать невысокого темнокожего дедка, который то шагал рядом, то вдруг забегал немного вперёд и таращился на человека своими зелёными глазами. Долго. Пристально. Как будто пытался что-то разглядеть. Удавалось это ему или нет, Вельх не спрашивал. Просто шёл себе вперёд, посматривая не только за своим спутником, но и по сторонам.

Лес как лес. Лиственный. Так и не побывавший за свою жизнь в лесу Вельх был не особо силён в породах деревьев, однако смог различить не только клён, но и ясень. Были и другие. Перед одним из них – высоким, даже голова закружилась - Вельх застыл, невольно залюбовавшись раскидистыми ветвями с зелёным кружевом разных по размеру листьев.

- Вяз.

После долгого молчания скрипучий, словно старое дерево, голос прозвучал так неожиданно, что лучший ученик Семи Башен магического мастерства чуть не подскочил на месте, однако сдержался и, наскоро успокоив ухнувшее в груди сердце, повернулся к дедку. Овраженник стоял за спиной и улыбался.

- Напугался, что ли?

- Нет, - соврал Вельх и, неласково зыркнув в сторону деда, вернулся на дорогу.

- Жаль, - зеленоглазый спутник вздохнул, почесал спутанную шевелюру на голове и не без злорадства добавил: - Ну, ничего. Потом испугаешься.

- И чего это я испугаюсь?

Брошенный через плечо вопрос прозвучал с вызовом, однако Вельх, порядком уставший от молчания, всё же был рад, что безмолвный до сих пор овраженник разговорился. Идти через лес, коротая время хоть за какой-нибудь беседой, было гораздо приятнее, чем молча топать по незнакомым местам.

- Так чего же я должен бояться? – осведомился Вельх, поворачиваясь назад, к дедку.

За спиной никого не было. Рядом – тоже. Обнаружился овраженник впереди. Шагов за десять. Топал как ни в чём не бывало по остаткам дороги, поглядывал искоса на человека и что-то бурчал под нос. Всё поведение деда даже не говорило – кричало – о том, что он желает, чтобы его уговорили остановиться и внятно ответить на вопрос, но Вельх, которого умотали невесёлые размышления, дорога и странности зеленоглазого обитателя леса, делать этого и не подумал. Пусть его. Махнув мысленно на овраженника, он опять погрузился в раздумья о своей судьбе, которая без выполненного задания Главного хранителя пойдёт и вкривь, и вкось, и совершенно не заметил, что похожий на ходячую корягу спутник уже не ворчит, а рассказывает о чём-то своим скрипучим голосом.

Вельх поправил на плече мешковатую сумку и, ускорив шаг, сократил расстояние между собой и овраженником, чтобы получше слышать.

- …Как же! Смельчак нашёлся! Впервые в наших краях, а уже думает, что бояться нечего! Ну, может, именно здесь и нечего, меня – тоже, а вот ТАМ! Там да. Там все боятся. И смелые, и трусы, и умные, и дураки, если, конечно, таковые среди вашего брата-колдуна водятся. Я не знаю, я за свою жизнь немного таких видел.

- Дураков? – фыркнул Вельх.

Дедок остановился и, повернувшись к человеку, медленно смерил его взглядом. В яркой зелени глаз презрение мешалось с сожалением.

- Колдунов, - выразительно произнёс овраженник.

Вельх навострил уши, боясь пропустить хоть одно слово. Овраженник говорил о тех, кто не связан ни словами устава, ни клятвами, ни страхом навредить окружающему миру. О тех, кто может обращаться к Силе, когда им только вздумается. О колдунах. Конечно, если всё это правда, то…

- И сколько же колдунов здесь побывало? – как можно вежливей спросил Вельх.

- Двое, - не стал тянуть с ответом дед. – Это ежели с тобой считать.

- Но я не колдун, - в знак протеста ученик Семи Башен хотел было замахать руками, но, вовремя вспомнив о своей сумке, остановился.

- Колдун, колдун, - часто закивал овраженник.

- Нет, - отрезал Вельх.

Блеснув глазами, дед быстренько подбежал к человеку и пристально посмотрел на него снизу вверх.

- Да что ты? А что же ты тогда делал на поляне?

- Ну-у, - неуверенно протянул Вельх, - я так… пытался освободить подкидыша. В самом деле, сколько можно ему в мешке сидеть? Да и мне лишний груз ни к чему.

- Угу, - лесным филином ухнул дед и продолжил допрос. – И каким же образом ты это… «пытался»?

Вельх открыл было рот, чтобы отбрить вконец обнаглевшего дедка, но вместо этого вдруг покраснел. Да как! Пунцовыми стали даже уши. Чувствуя, как предательская краска заливает лицо, ученик старейшей магической школы беспомощно топтался на месте, не зная, что и делать. Говорить было бесполезно. Все слова, все оправдания не могли скрыть правду, которая заключалась в том, что он, Вельх Ренк, надежда и разочарование Семи Башен, действительно колдовал. И в трактире, и здесь, у Мокрого леса. И пускай в первом случае всё произошло случайно и сумбурно, а во втором вообще ничего не получилось, но он всё обращался к Силе. Делал то, что в школе было строжайше запрещено.

Колдовал. И это ему понравилось.

Отпираться не было никакого смысла. Признаваться – тоже. Зеленоглазый житель лесных балок и так всё видел. Однако, Вельх всё же ответил. Глядя в маленькое, сморщенное личико овраженника, он твёрдо и чётко произнёс:

- Да. Колдовал.

Хотел ещё что-то добавить и не смог. Застыл с открытым ртом, потому как почувствовал, как на душе, неспокойной, раздрызганной, разъеденной, словно червями, страхами и переживаниями, стало спокойно и легко. Так легко, что, казалось, ещё немного, можно отрываться от земли и лететь навстречу чему-то радостному, счастливому и прекрасному. Полный нового, незнакомого ему чувства, Вельх уже приготовился парить – пусть только в мечтах, но резкий, скрипучий голос вернул его на землю.

- Рот-то закрой. Комаров в лесу много.

Ещё толком не отошедший от пережитых чувств, Вельх повернул голову к дедку и удивлённо захлопал глазами. Овраженник улыбался, и эта улыбка – добрая, открытая, совершенно не похожая на ехидную ухмылочку – делала тёмное, изборождённое глубокими морщинами лицо, совершенно другим. Вместо лесной нежити на Вельха смотрел человек. Маленький, высохший, с необычной зеленью в глазах, но всё же человек. Смотрел, правда, недолго. Как только Вельх послушался совета, улыбка исчезла, уступив прежнему выражению.

- То-то же. Ну что, стоять тут будешь или дальше пойдём?

Судя по вопросу, овраженник намеревался быть сопровождающим и впредь. Вельх хоть и не понимал, какая дедку с этого выгода, однако, не протестовал. Идти по незнакомому лесу в компании – пускай и такой необычной – было всё же лучше, чем одному. Особенно если этот лес может стать не таким уж безобидным, каким кажется. У Вельха до сих пор не шёл из головы испуг горе-конокрада. Да и фраза овраженника о том, что колдовать здесь не получится: «Лес не даст. Интересно, как? Каким образом? Припечатает к земле одним из своих огромных деревьев, что ли?».

- Ладно. Потом разберусь, - успокоил себя Вельх, даже не заметив, что сделал это вслух.

Заметил дед. Навострив остренькие ушки из-под спутанной шевелюры, он подозрительно посмотрел на человека, но так ничего и не увидев, нетерпеливо проскрежетал:

- Идём уже!

Далеко уйти всё же не удалось. Вымотанный дорогой Вельх попросил сделать привал, потому как уставшие ноги требовали отдыха, а голодный желудок – еды. Разглядев неплохое местечко для отдыха недалеко от разрушенной дороги, ученик Семи Башен направился туда, но не успел он сделать и пяти шагов, как на его пути возник недовольный овраженник.

- Нашёл время! – проскрежетал он.

- Нашёл, - кивнул Вельх. – Не знаю, как вы, жители оврагов, но я без отдыха далеко не уйду.

Дедок хотел было возразить, даже открыл было рот, но в последний момент передумал. От Вельха не укрылось, что и без того не особо спокойный овраженник нервничает. Причём, заметно. Ученик Семи Башен украдкой осмотрел окрестности. Тихо, спокойно. Ничего особенного, если не считать дёрганного поведения деда, который то хмурил брови, то жевал свою кудлатую бороду, а то начинал нетерпеливо топтаться на месте, как будто куда-то торопился.

«Опаздывает? Интересно, куда?» - Вельх хотел было усмехнуться, но передумал, потому что место веселья заняли вопросы. Много вопросов, над которыми стоило подумать. Разом забывший об усталости Вельх ещё раз взглянул на овраженника и убедился: тот спешил. Не убегал от опасности, а именно спешил. Торопился. И добро бы один, но он почему-то заставлял торопиться совершенно неизвестного, незнакомого ему человека, которого на полном серьёзе считал колдуном. Неужели ведёт куда-то? Но куда? И зачем? Вельх снова вспомнил подростка с его злосчастным конём и решил, что неприятности, о которых тот твердил, наверное, уже начались, а он, бывший лучший ученик магической школы, этого даже не заметил. Хотя…

- Спасибо, конечно, только… - Вельх взглянул прямо в яркую зелень глаз деда и улыбнулся как можно вежливей. – Только… Словом, если ты считаешь, что я тебя задерживаю или отвлекаю, то это не так. Я и сам пройду по этому вашему Мокрому лесу. Без попутчиков.

Первая проверка удалась на славу. После слов «сам пройду» овраженник выпучил глаза, скакнул на месте пугливым зайцем, но тут же остановился.

- Что ты, что ты! – затараторил он не хуже сороки. – Тебе это только так кажется! Это сейчас светло и дорога более-менее хорошая. Потом всё изменится, всё будет по-другому!

- Неужто не проберусь?

- И-и-и! – Овраженник часто замотал головой, показывая, давая понять человеку, что дальше его ждут одни только неприятности.

- Так научи, пожалуйста.

Есть! Вторая проверка оказалась не хуже первой. Только на этот раз дед прыгать не стал. Помрачнел только. Да брови свои косматые нахмурил.

- Нет, - отрезал он.

Резко так. Значительно. Серьёзно. Чтобы до человека сразу дошло, насколько глупо ему, нездешнему, отказываться от помощи. Ответил и на всякий случай приготовился уговаривать, чтобы молодой колдун не вздумал спорить или – того хуже – делать вид, что его, овраженника, вообще не существует.

Вельх спорить и не думал. Вызвав дедка на короткий разговор, он понял, что похожая на деревяшку нечисть привязалась к нему не просто так. Не по доброте душевной. И не из любопытства. Овраженник явно хотел привести его куда-то. Или к кому-то. Причём привести быстро, не растрачивая времени, как будто от скорости зависело что-то очень важное. Понял и вдруг разозлился какой-то своей, особенной, злостью. Чувство, разбавленное весельем и желанием поставить зеленоглазого на место, оказалось не в новинку: последний раз нечто подобное Вельх испытывал к служителю библиотеки – тому самому, который написал на него несправедливый донос.

Одинаковыми оказались и мысли. «Ладно, ладно, я тебе это ещё припомню», - подумал про себя Вельх и тогда, несколько лет назад в стенах Семи Башен, и сейчас – в чужом лиственном лесу. Ухмыльнулся про себя и неожиданно почувствовал себя лучше даже без отдыха. Да и какой тут отдых, если впереди намечалось нечто вроде игры, а внутренне чутьё подсказывало, что игра эта запросто может оказаться на выживание.

Не говоря ни слова, ученик магической школы перекинул сумку через плечо, в три шага ступил на выщербленный, заваленный прелыми листьями, камень и первым зашагал вперёд, специально не обращая внимания на оторопевшего от такой резкой перемены деда. Правда, ушёл недалеко. Через несколько шагов он остановился, оглянулся назад и бодро, как будто и не было никакой усталости, небрежно произнёс:

- Чего застыл-то? Веди, если уж вызвался.

Нижняя челюсть овраженника отвисла на добрую ладонь, но этого Вельх уже видеть не мог. Отвернувшись, он весело затопал по дороге, нимало не заботясь о нежити. Единственное, о чём он сейчас жалел, так это о том, что не умеет свистеть. Нехитрая мелодия в сочетании с широким, уверенным шагом вполне способна была если не доконать овраженника, то уж точно вывести из себя. В этом ученик Семи Башен магического мастерства был уверен. Равно как и в том, что долго стоять на месте дед не станет. Не для того он, как клещ, вцепился в человека, не для того добровольно вызвался сопровождать. Другое на уме у зеленоглазого. Вот только знать бы, что именно.

«Ничего, узнаю», - сам себе сказал Вельх и усмехнулся, слыша, как за спиной раздались частые торопливые шаги.

Только что бывший неподвижным, как сухая коряга, овраженник сорвался с места, нагнал человека и, тяжело отдуваясь от скорого бега, зашагал рядом, ловко перепрыгивая через вывороченные камни и ямы, образовавшиеся на месте лежавших здесь когда-то булыжников. На маленьком, тёмном лице деда явно читалось недоумение, которое он старался спрятать за многочисленными «охами» и «ахами» по поводу того, что вполне сносная дорога становится чем дальше, тем хуже.

- Угу, - отозвался на сетования Вельх и сразу же, без переходов и вступлений, добавил: - А того, другого колдуна, ты тоже вёл?

- Да! То есть, нет!

Застигнутый врасплох неожиданным вопросом овраженник разом утратил внимательность и чуть было не полетел кубарем прямо на камни. От расквашенного носа и синяков спасла природная увёртливость, да ещё Вельх, который неожиданно ловко (даже сам удивился, как такое получилось!) схватил деда за загривок.

- Уф…

- Осторожнее, - заботливо произнёс Вельх.

В ответ сверкнула яркая зелень. Чудом избежавший ушибов овраженник смерил человека пристальным взглядом, как будто проверял, - не издевается ли? Не шутит? Просверлил своими необычными глазами и успокоился. Лицо молодого колдуна не выражало ничего, кроме заботы и лёгкого волнения.

Вельх же, которому стоило немало сил, чтобы сдержаться и не дать пинка этому явно двуличному жителю Мокрого леса, отметил про себя, как тёмная, будто старое мокрое дерево, кожа овраженника после вопроса резко посветлела. «С чего бы? Ведь сам же сказал, что я не первый колдун в этих местах», – удивился Вельх, но вслух спросил совсем о другом:

- Всё нормально? Живой?

- Живой, - буркнул дед. - А был бы ещё живее, если бы некоторые не лезли со всякими дурацкими вопросами!

- Извини, - вздохнул Вельх, - больше не буду. Я просто хотел знать, а какой он? Как выглядел?

- А? Кто? – Овраженник не придумал ничего получше, как прикинуться сразу и глухим, и глупым.

Не помогло.

Вельх набрал в грудь побольше воздуха и уже не спросил – прокричал то же самое:

- Как выглядел тот самый колдун, которого был здесь до меня?!

- Как выглядел, как выглядел. – недовольно пробормотал овраженник, понимающий, что только что его прижали к стенке, да так, что ни увернуться, ни пропасть уже не получится. – Обыкновенно выглядел. Две руки, две ноги, голова. Разве что волосы у него были странные. Белые, как снег, и длинные, как будто он их в косу заплетать собрался.

- Старый, что ли?

- Да нет. Постарше тебя, конечно, но не старый. По лесу шагал – будь здоров, мы с лошадью его иногда еле догоняли.

- У него была лошадь?

От досады на себя и свою болтливость овраженник громко скрипнул зубами, однако ответил:

- Ага. Шла за ним всю дорогу, как собака. И ведь не сбежала!

- А, что…

Вельх хотел было спросить, от чего это должна была сбежать лошадь, но дед опередил.

- Может, хватит вопросов? – проскрежетал он резко. – Тебе чего нужно? Пройти Мокрый лес. Мне – тебя провести, чтобы ты – не к ночи будь сказано – не вздумал здесь шутить со своим колдовством. Так что дела у нас есть, причём, серьёзные, так что нечего языками трепать. Идти надо.

Отвечать Вельх не стал. Знал, что сердитый – и на него, человека, и на самого себя – овраженник больше не станет отвечать ни на один вопрос. А их, вопросов, было более чем достаточно. Интересно же знать, куда это так спешил этот длинноволосый колдун? Зачем? Почему согласился взять в провожатые овраженника? И самое главное… Вельх поправил на плече сумку, где вместе со скудными вещами до сих пор находился молчаливый, потерявший всякую надежду на освобождение, подкидыш, и тихонько вздохнул.

Самое главное было узнать, куда отправился тот другой колдун, когда выбрался из Мокрого леса? И почему этот лес всё же нужно бояться? Вельх бросил быстрый взгляд на шагающего впереди овраженника и впервые пожалел, что не послушал паренька, по собственной глупости ставшего конокрадом, и не пошёл в обход. Было бы гораздо спокойнее.

«Может, повернуть назад? – мелькнуло в голове. – Кто меня обязывает идти по разрушенной дороге и слушать этого подозрительного деда, который, к тому же, не человек даже, а нежить, от которой всего можно ожидать?». Прикусив нижнюю губу, как это всегда бывало перед каким-нибудь непростым заданием, Вельх украдкой осмотрелся и принялся думать, как бы незаметнее развернуться и дать дёру. Страх пропасть в Мокром лесу, куда все нормальные люди давно уже не заглядывали, перевесил любопытство и возможность узнать что-нибудь новое и интересное о загадочном колдуне с белыми волосами.

Ничего страшного пока не наблюдалось. Высокие деревья по-прежнему шумели зелёной листвой, гоняли по стволам и земле редких солнечных зайчиков, делая заброшенную, убитую временем дорогу более-менее похожей на вполне сносную, по которой можно было идти и дальше. Можно, а уже не хотелось. С каждым шагом Вельх понимал, что совершил глупость, за которую придётся платить, если, конечно, не принять меры. Причём прямо сейчас.

Сказано – хоть и про себя – сделано.

Вельх резко крутнулся на месте и решительно двинулся назад, рассчитывая к вечерним сумеркам оказаться на той самой поляне, где он попытался вызволить из магического плена многоглазое существо и где на свою беду разговорился с овраженником. Скорее всего, так бы оно и вышло, и Вельх со своим лёгким походным мешком задолго до заката выбрался из леса, если бы этот самый лес остался прежним.

Не остался. Не успел Вельх сделать и пяти шагов, как кругом всё потускнело. Лес затих. В груди гулко бухнуло сердце. Ученик Семи Башен резко остановился и замотал головой, пытаясь понять, что же происходит. Не получалось. Оставалось только следить за тем, как обычный, ничем не примечательный лиственный лес стремительно менялся, и надеяться, что бешено колотившееся под серой одеждой сердце от страха не замрёт и не уйдёт куда-то в пятки. На то, чтобы бежать, сил уже не оставалось.

Откуда-то потянуло сквозняком. Резким, стылым и каким-то чужим, отчего оцепеневший прямо посреди заброшенной дороги Вельх мигом покрылся холодным потом, судорожно сглотнул и вцепился, как утопающий за соломинку, в свою сумку.

Кругом творилось непонятное. Лес плавился. Сначала за считанные мгновения потеряли цвет листья, за листьями – кора, затем камни, трава, земля, клочки ставшего низким неба. Потом всё это стало терять очертания. Прямо на глазах у испуганного, ничего не понимающего молодого человека лес начал кривляться. Словно в странном, жутком танце он горбился, сжимался, терял привычные очертания и тут же принимал новые, размытые бесцветными красками, блеклые, наводящие одновременно тоску и древний, ничем не объяснимый страх, от которого не было спасения.

Вельх понял это. Как и то, что выбраться отсюда, из этого нового, выкрученного неведомой силой леса, у него не получится. Понял и приготовился умереть, потому как остаться здесь после того, что случилось, было куда хуже.

Не дали. К жизни Вельха вернул чей-то маленький, но твёрдый кулак, который врезался в бок, под рёбра, после чего в наступившей тишине раздался знакомый скрипучий голос:

- Я тебе говорил, что дороги назад не существует? Нет? Не предупреждал? Странно, странно. Ладно, исправляюсь, - в наступившей ватной тишине злорадное хихиканье получилось особенно противным: - Так вот. Через Мокрый лес есть только одна дорога. Вперёд. Повернуть уже не получится.

Глава 20.

Вельх сделал несколько осторожных шагов, судорожно втянул в себя воздух и украдкой ущипнул себя за руку. Кожа моментально отозвалась болью, но Вельх этого почти не почувствовал. Не до неё. Всё внимание ученика старейшей магической школы было сосредоточено на волшебстве, свидетелем которого он стал, и окружающей действительности, которую это самое волшебство изменило до неузнаваемости.

Леса не существовало. Тот самый лес, через который пролегала хоть и заброшенная, но короткая дорога, исчез. Исчез вместе со всеми своими раскидистыми лиственными деревьями, редким, но довольно густым кустарником, в котором то и дело перепархивали мелкие пичуги, запахами свежей, не выжженной солнцем зелени, спрятанными в прелых листьях грибами, переливами света на гладких, породистых стволах. Взамен остался кошмар.

Тусклый, почти бесцветный кошмар с кривыми, словно надломленными неведомой силой, болезненными деревьями, чьи ветви сплетались высоко над головой и были покрыты жухлой, в дырках, ржавой листвой. С низким, лохматым от вьющихся сорняков кустарником, от которого несло плесенью. С небольшими, но топкими лужицами тухлой воды, грозящими простудой и десятком болезней от вредных паразитов, живших там.

Кошмар почти без звуков.

В новом блеклом, вывернутом, словно в страшном сне, лесу не было места ни птичьему пению, ни стрекоту насекомых. Вместо них царили шорохи. Негромкие, сдавленные, как будто доносившиеся через плотную ткань, они были настолько зловещими, что у Вельха кровь начинала стыть в жилах, а отросшие, давно не видевшие ножниц волосы грозили встать дыбом. И, наверное, так бы и случилось, если бы не овраженник, который, несмотря на все превращения, не изменился и остался всё тем же вредным дедом с яркими зелёными глазами. Вот только выражение этих самых глаз было уже другим. Житель лесных оврагов и ям больше не пытался прикидываться хорошим малым, решившим по доброте душевной составить компанию молодому колдуну. Нет. Теперь это был настоящий овраженник: хитрый, изворотливый, знающий изо всех выгод только свою. И этот новый овраженник сверлил Вельха своими необычными глазами и улыбался.

Веселился дедок, впрочем, недолго. Налюбовавшись вдоволь на оторопевшего, пришибленного переменами человека, дедок хмыкнул в свою кудлатую бороду и нагло поинтересовался:

- Насмотрелся?

Ответа не последовало. Вельх хоть и чувствовал себя в этом новом вывихнутом лесу не в своей тарелке, но всё же не настолько, чтобы от страха слушать всякую подлую мелочь, каким на поверку оказался зеленоглазый дед. Да и страха уже не было. Потрясение и ужас от произошедшего исчезли, уступив место любопытству и восхищению.

Ученик Семи Башен магического мастерства не мог не понимать, что такие чудеса невозможны без обращения к Силе. А также без того, кто призвал её. Кто именно позволил магии сотворить с лесом такие перемены, Вельх не знал, но уже чувствовал к нему огромное уважение и был прочь не только познакомиться с этим загадочным незнакомцем, но и выведать у него секреты обращения с Силой. Даже если ради этого придётся терпеть общество противного деда.

«А ведь придётся. Но это ничего. Пустяки, по сравнению с тем, что я могу узнать», - подумал Вельх, не без удовольствия посмотрел, как недовольный слишком долгим молчанием молодого колдуна овраженник нервно ковыряет ногой землю, и чуть было не растянул рот в кривой ухмылке.

Сдержался. Показывать свою храбрость овраженнику, равно как и пугать его, было ни к чему. Пусть ведёт, куда ему надо. Вельх был не против. Тем более, что внутреннее чутьё подсказывало, что путь этот лежит как раз в нужном ему – ученику магической школы - направлении. А раз так…

- Насмотрелся, - вздохнул Вельх, скривившись от увиденного, как от боли.

Зубной.

Овраженник перестал пинать землю и довольно осклабился.

- Это хорошо, - кивнул он тут же добавил: - Тогда нечего стоять на месте. Пошли уже, что ли?

Вместо ответа Вельх только пожал плечами и зашагал следом за овраженником по узкой, еле заметной тропинке, в которую превратилась вымощенная старым, убитым булыжником дорога. Молча. Задавать вопросы и слушать скрипучий голос деда больше не хотелось, тем более, что Вельх чувствовал, что скоро и так многое станет ясным. Поэтому он просто шёл по стылому, погружённому в беспросветную тоску, лесу, поглядывал по сторонам и не переставал поражаться произошедшим переменам.

Несколько раз глаза Вельха выхватывали среди бледных и унылых деревьев пару-другую огоньков, которые то пропадали, то появлялись вновь, как будто кто-то внимательно следил за путниками. «За путником. За мной. На овраженника они не станут пялиться. Он здесь свой», - поправил себя Вельх. Он напряг память, стараясь выудить из множества прочитанных книг хоть что-нибудь о живущей на болоте нежити.

- Тише ты!

Занятый своими мыслями Вельх налетел на овраженника, чуть не свалил его с ног и, жалея, что обошлось без пинка, приготовился выслушивать о себе самые неприятные вещи. Обошлось. К великому удивлению ученика Семи Башен дедок не стал ругать человека за невнимательность. Он даже не сверкнул в его сторону злобными зелёными глазами. Вместо этого он только дёрнул молодого колдуна за плащ и, протягивая вперёд корявый палец, прошептал еле слышно:

- Смотри.

Вельх послушался, но ничего не увидел. Впереди, как и с других сторон, расстилался всё тот же унылый лес, от одного вида которого хотелось утопиться в ближайшей зловонной луже.

- Внимательнее, внимательнее смотри, -прошипел дед и, не сдержавшись, треснул человека по колену.

Ученик магической школы изо всех сил напряг зрение, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь новое или необычное в том направлении, куда указывал овраженник, но снова наткнулся на всё те же деревья. Отчаявшись, он хотел было плюнуть на всю эту затею, которая вполне могла оказаться простым розыгрышем, даже собрался отплатить дедку похожей монетой, как вдруг…

- Да это же, это…

Слова не просто застряли в горле. Они закончились, да и могло ли быть по-другому, когда впереди, в паре-тройке десятков шагов, стелился туман, и достаточно было всего одного взгляда, чтобы понять – туман был живым. Густой, плотный, он неспешно двигался из тёмных унылых зарослей, плавно пересекал дорогу и так же тихо исчезал среди чахлых кустов. Но перед тем, как пропасть, раствориться в серой мгле, он менялся. Почти у самой тропы серая взвесь вдруг начинала клубиться, расти, принимая невозможные, но вместе с тем знакомые черты.

Вот перед нежитью и человеком показались люди. Много людей. Высокие, статные, увешанные оружием, они плотными рядами двигались друг за другом, как будто готовы были сразиться с неизвестным противником прямо сейчас. Но не успели. Обернулись частыми каплями и сгинули среди ветвей. Следом за войском тропу пересекла конница. Бесконечная вереница приземистых и выносливых лошадей несла солдат, вооружённых щитами и длинными пиками, у наконечников которых развивались ленты. Безо всякого ветра длинные куски материи лениво колыхались, стелились по верху и пропадали, вплетаясь в туман. Потом всё исчезло, уступив место тяжёлым повозкам. Ведомые сильными, низкорослыми тяжеловозами, они без звука пересекли дорогу и скрылись – сначала в клубящемся тумане, а затем среди деревьев.

- Что это? Что это было? – еле слышно прошептал Вельх, заворожённо глядя на клубы тумана.

- Т-с-с-с! Тихо!

Переваливаясь через тропу, туман продолжал двигаться, но уже без фигур. Серая пелена медленно стелилась по земле, словно не хотела уходить в сырую мглу. Длилось это так долго, что порядком уставший от долгого пути и однообразного зрелища Вельх готов был или рухнуть прямо на землю, или двинуться сквозь эту серую пелену, как вдруг туман опять начал клубиться, принимая какие-то черты. Вельх уже было приготовился увидеть ещё что-нибудь из неведомого, призрачного войска, как перед ним и зеленоглазым дедом возникла одинокая фигура. Окутанная серым облаком, она плавно двинулась через тропу, и с каждым её шагом очертания делались всё отчётливее, всё ярче. Вот на середине своего пути она остановилась, и изумлённым взглядам человека и жителя лесных балок предстала девушка.

Высокая, стройная, опутанная длинными волосами и серым туманом, больше похожая на бесплотное облако, чем на человека, она неподвижно застыла над тропой, глядя себе под ноги. Но глядела вниз она недолго. Словно очнувшись, девушка вдруг вскинула голову, и на путников глянули большие, вытянутые к вискам глаза. Какое-то время они неподвижно смотрели куда-то вперёд, не видя ничего перед собой, но потом вдруг ожили и впились в две застывшие фигуры. От этой резкой перемены Вельху стало не по себе, а после того, как миндалевидные глаза туманной незнакомки остановились именно на нём, на ученике Семи Башен, спина покрылась противным холодным потом, а всё тело – от головы до ног – превратилось в лёд. Ни уйти, ни шевельнуться, ни попросить о помощи. Хотя кого просить-то? Овраженника? Как будто он поможет…

А девушка всё смотрела на человека. Сначала отрешённо, как будто ей ни до чего не было дела, потом внимательно, словно пыталась понять что-то, а потом пристально и цепко. Как ни был перепуган Вельх, но по выражению красивых полупрозрачных глаз, он понял, что незнакомка догадалась о чём-то. Вот только о чём? Но не успел он задать себе этот вопрос, как руки девушки серыми птицами взметнулись вверх, длинные пальцы вытянулись, а красивое лицо исказилось злобой. Почти сразу же незнакомка рванулась вперёд, чтобы схватить и разорвать в клочья стоящего перед ней человека, но не смогла. Серый туман сначала обвил незнакомку плотным облаком, а потом безжалостно смял её, растворив в сырой взвеси и тонкую фигуру, и длинные, протянутые вперёд руки, и обезображенное яростью лицо с раскрытым в немом крике ртом.

Девушка исчезла, но человек и нежить ещё долгое время не смели пошевелиться. Так и стояли на одном месте – притихшие, поникшие от увиденного и пережитого, а серые клубы всё текли, стелились по сырой земле и уходили в тусклый и безрадостный лес. Потом пропали и они.

Нимало не заботясь о подкидыше, Вельх выронил свою сумку и обхватил себя за плечи. Всё тело била дрожь. Сильная, как во время тяжёлой болезни.

- К-то… что это б-было? – язык тоже слушался через пень-колоду, но не задать этого вопроса Вельх не мог.

- Уф, - прозвучало в ответ. – Кажется, отделались. Пронесло…

Вельх бросил взгляд на деда, и с удивлением отметил, что тот тоже выглядит не лучшим образом, как будто всё произошедшее наложило отпечаток и на него.

- Ты же здешний, - прохрипел Вельх.

- Угу, - Овраженник прикрыл глаза и устало провёл корявой ладонью по ставшему бледным лбу, - здешний. И что с того? Какая разница, какой. Тут любому досталось бы, если не в духе…

- Кто не в духе? Ты про что?

Вместо ответа овраженник негромко, но отчётливо вздохнул и принялся чесать заросший кудлатым волосом подбородок, да так старательно, как будто от этого зависела вся его дальнейшая жизнь. Вельх отпустил плечи и нахмурился, уверенный в том, что проклятая нежить продолжала морочить голову и вести свою, только ей понятную игру. Как ни был занят дед, но от его внимательных зелёных глаз не ускользнуло, что молодой колдун сердится, причём не на шутку, и в этом состоянии готов пойти на самые страшные вещи. Даже на то, чтобы обратиться к Силе.

- Так кто не в духе? – уже не спросил, а прорычал Вельх.

Неприятностей не хотелось, поэтому овраженник поспешно доскрёб свою бороду, набрал, как перед прыжком в воду, побольше воздуха и взглянул на человека.

- Значит так, - отчётливо и очень серьёзно проговорил он, моргая зелёными глазами. – Объяснить тебе я не могу. Но отвести туда, где тебе многое станет ясно, - это да, пожалуйста. Собственно, мы туда и направляемся.

Белёсые, в мелких капельках тумана, брови Вельха сошлись на переносице.

- Ты ведь не просто так вызвался меня сопровождать. Не от скуки, не по доброте душевной. С самого начала ты меня вёл, как будто выполнял задание, - глухо произнёс он, и в сказанном не было ни малейшего вопроса.

Отбросив всякую игру и недомолвки, Вельх говорил уверенно и твёрдо, глядя прямо в зелёные глаза и ожидая, что нежить начнёт отпираться или переводить разговор. Не тут-то было.

- Да. Всё так и есть, - произнёс дед, подхватил с земли заляпанную сумку и, протягивая её колдуну, добавил: - Но я тебе ничего говорить не буду. И не потому что не хочу. Нет. Скоро ты сам всё узнаешь.

Вельх не двигался.

- Ну? Чего ждёшь? Пошли. Здесь недалеко. Совсем немного осталось.

Вельх скрипнул зубами, но сумку взял и, резко стряхнув с неё прилипшие травинки, в который раз последовал за нежитью по блеклому, погружённому в серый тревожный сон, лесу. На дорогу он уже не смотрел, полагая, что запоминать её всё равно без толку. Покинуть эти унылые деревья самому не получиться, а раз так, то не остаётся больше ничего, как идти за скрытным, играющим в какие-то странные игры, дедом и надеяться, что всё закончится хорошо.

Пока же хорошего было мало, если не считать короткого перекуса, который пришлось сделать прямо на ходу, и то – только для того, чтобы не упасть без сил на сырую, скользкую землю. Впрочем, даже эта неприглядная земля скоро закончилась, уступив место болоту, которое простиралось бесконечным мутным полотном, из которого изредка торчали кривые, чахлые деревца и широкие, поросшие водянистой ягодой, кочки. Были ещё пузыри. Они то и дело появлялись на поверхности, но сразу же – с противным звуком – лопались, распространяя запах гнили и плесени.

Почувствовав болотную вонь, Вельх поморщился и грустно уставился на тропинку, которая обрывалась прямо у болотной жижи.

- Теперь куда? – спросил он и диву дался: у болота его голос звучал непривычно глухо.

- Туда, - махнул сухой рукой дед.

Вельх отследил направление и сразу же отозвался:

- Дураков нет.

- И не надо, - успокоил его овраженник. – И дураков не надо, и топать по болоту не надо. Тут же как шагнёшь, так смерть. А помирать как-то неохота. Мне, по крайней мере.

- И что же делать?

- Ждать.

Несмотря на усталость, Вельх почувствовал горячее желание накостылять зеленоглазой нежити по шее. От всей души и изо всей силы. Даже руки зачесались. Словно угадав настроение человека, овраженник отодвинулся от него на пару шагов и прищурил глаза.

- Дорога тут появится. Вот по ней и пойдём, - быстренько проговорил дед, опасаясь, что молодой колдун и вправду может применить силу - и не магическую, а самую обыкновенную. – Скоро уже пойдём, потерпи…

Вельх молча кивнул и приготовился терпеть. Другого выхода – во всех смыслах – у него не оставалось.

Стемнело. Без видимого перехода ото дня к вечеру и ночи, наступила темнота, но даже она в этом новом лесу оказалась прозрачной, как будто разбавленной белёсыми красками – унылыми, как и всё здесь вокруг.

Прозрачной и призрачной.

С приходом темноты засветилось болото. Огромное, почти бесконечное пространство, заполненное мутной и зловонной водой, сначала едва заметно замигало робкими огоньками, потом заискрилось и вдруг, в один миг, засветилось хоть и тусклым, но ровным светом, позволяя видеть всё, что творится вокруг.

У Вельха перехватило дыхание. О том, что он только что увидел, не было сказано ни в одной книге и ни на одной лекции. А если бы и было, то разве могло бы сравниться сухое слово с действительностью? С тем, что происходит на самом деле? С тем, что ему, когда-то прилежному ученику Семи Башен, пришлось пережить?

В стороне раздалось негромкое бормотание, но Вельх не стал обращать на это никакого внимания. Он знал, что бурчит овраженник. В ожидании дороги лесной житель оврагов отыскал какую-то корягу, устроился на ней и застыл, словно бездушная деревяшка, изредка выдавая себя глухим бормотанием да пристальным взглядом зелёных глаз, которые в блеклой темноте стали ещё ярче.

Вельх был и сам не прочь дать отдых ноющим ногам, но единственное более-менее сухое, подходящее для этого место, было уже занято дедом, а искать что-нибудь подобное на глазах у нежити не хотелось. Приходилось стоять и ради развлечения изучать странное болото да вспоминать самые интересные страницы из прочитанных в магической школе книг, благо тех оказалось предостаточно, хотя чаще всего вспоминалась одна. Та самая. Прочитанная незадолго до того, как пришлось оставить школу и отправиться выполнять невыполнимое задание Главного хранителя.

История Харрира-Неудержимого.

«…пожелал Харрир обрести воинов свирепых, как медведи, алчных, как волки, живучих, как оборотни, неуловимых, как нетопыри, ловких, как водяницы, сильных, как великаны, послушанием же – как люди. И призвал тогда Харрир магическую силу, и смешал все сущности - от человека до зверя, чтобы получить желаемое. Получив же, отступил, потому как странным вышел результат. Вместо новых воинов стояли перед Неудержимым новые твари – без имени, без роду, без племени, без дома, и было их столько, что рухнули стены замка, выпуская неведомых, не похожих ни на кого в этом мире…».

В незнакомом, чужом и чуждом лесу строки из подброшенной некогда ученику Семи Башен книги зазвучали иначе. Да так, что Вельх, только недавно мечтавший об отдыхе, вдруг забыл и о своей усталости, и о пережитом ужасе перед неведомой туманной девой, и о неведомом Зеркальщике, поиск которого может… да что там! Не может - обязательно растянется на всю жизнь. Застыв почти у самого края болота, на один вершок от верной гибели в трясине, Вельх понял, почему невзрачный человечек со смешным «ёжиком» на голове из всех книг выбрал именно эту.

Главный хранитель Семи Башен магического мастерства действительно умел читать мысли. Более того. Он видел насквозь. Если не всех, то тех, кто решил посвятить всю свою жизнь изучению магии, - точно. Невысокий, пухлый, весь какой-то невзрачный человек, которого в обычной жизни если бы и заметили, то только затем, чтобы уколоть обидным прозвищем, разглядел в самом способном, самом лучшем ученике Башен то, что сам ученик прятал за железными дверьми. Толстенными. С крепкими запорами и огромным железным замком.

Желание колдовать.

Не просто бормотать, заучивая наизусть, написанные на пожелтевших страницах заклинания. Не водить пальцем над сложными схемами магических формул, не чихать над растёртыми в порошок травами и кореньями, не копаться в архивах в поисках трудов хранителей и мастеров, посвящённых одной и той же теме – вреде колдовства. Нет. Колдовать. По-настоящему обращаться к Силе, чувствовать её, выпускать на волю, контролировать, направлять, смотреть и жить этим.

Главный хранитель это понял. Понял и, улучив момент, который, наверняка, сам же и подстроил, отправил зарвавшегося ученика куда подальше от занятий, от наставников, от товарищей, а главное – от соблазна начать колдовать прямо в стенах Семи Башен – школы, за которую он отвечает и своей жизнью, и совестью. Спас желающего колдовать выскочку от наказания и позора, а себя – от неприятных разборок. Просто и мудро.

Просто и мудро…

Слова отдавали горечью. Такой, что Вельх даже скривился и, не сдержавшись, сплюнул на землю, не обращая внимания на удивлённо блеснувшую зелень овраженника, и задумался. Интересно, а знал ли Главный хранитель о том, что этому самому непутёвому учащемуся магической школы придётся столкнуться с магией? И не с какой-нибудь книжной, а самой что ни на есть настоящей? Живой? Взять хотя бы того же часто косящего глаза в его, Вельха, сторону деда. Или подкидыша, который до сих пор сидит в прочной магической ловушке. Или этот лес со всеми его превращениями, туманными воинами, девами и непростым болотом.

- Знал, не знал… Какая теперь разница…

Говорить вслух Вельх не хотел. Слова вырвались сами. Вырвались и тут же сгинули в густом, сплошь пропитанном болотным духом, воздухе. Почти сразу же соскочил со своего насиженного места овраженник.

Тёмная фигурка серой молнией метнулась к человеку и сильно дёрнула его за плащ.

- Смотри, смотри!

- Куда?

- Да прямо! Прямо же. Перед нами…

Вельх послушно всмотрелся в мутную мглу. Пусто. Если не считать огромного, почти бесконечного болота, которое продолжало противно булькать и светиться тусклым, неверным светом, отчего мрачные кривые тени становились ещё темнее и непрогляднее.

- Да ничего там… Н-не…

Последнее слово застряло в горле. Больше говорить Вельх не мог.

Болото уже не светилось, а искрилось. От того места, где находились человек и нежить, и почти до самого горизонта, где обычный глаз уже не различал, что там находится, - лес или всё та же зловонная муть, на воде плясали огоньки. Маленькие, едва заметные, они переливались всеми цветами радуги, отчего поверхность болота стала походить на ковёр сказочной красоты и точно такого же сказочного богатства. Остолбенев от такой перемены, Вельх присел на корточки и хотел было зачерпнуть пригоршню невиданных им огней. Дед не позволил. Без слов. Просто сдвинул кустистые брови, зыркнул: не надо.

Вельх понял. Поднялся с земли и продолжил любоваться дивной пляской огней, оживившей не только бесцветный, безрадостный, навек застывший в сером оцепенении лес, но и душу. Какое-то давно дремавшее чувство вдруг проснулось и, сбросив с себя пыльное оцепенение, принялось несмело скрестись внутри и подталкивать слёзы к глазам.

- Что это? Как это? – пробормотал человек, обращаясь то ли к себе, то ли к неподвижно застывшему рядом деду.

Тот не ответил. И не потому, что был зол на молодого колдуна. Ярко-зелёные глаза маленького, похожего на корягу, деда внимательно следили за пляской огней, перебегали с одного края болота на другой, как будто боялись пропустить самое главное.

- Скоро, скоро, вот-вот и…

От нетерпения овраженник стал сначала приплясывать, а потом и вовсе метаться на небольшом пятачке у самого края болота, нимало не заботясь о том, что в любое время он может оказаться в воде. Оторвавшись от красочной картины, Вельх уже хотел оттащить нежить подальше от берега, как прозвучало торжествующее:

- Дорога!

Вдали, в самой глубине переливающегося всеми цветами радуги болота появилась небольшая точка. Мигнула пару раз, и на её месте появился цветок, напоминающий луговой солнцеголовик, но во много раз больше. Огромные, блестящие лепестки дрогнули, разлетелись во все стороны, осветив и без того светлое болото, и пропали. А к тому месту, где стояли молодой колдун и нежить, начали стекаться ручьи. Узкие, дрожащие ленты скользили прямо по поверхности искрящегося болота, не смешиваясь ни с блестевшими огнями, ни с водой, застывали белыми, как снег, тропками, и скоро всё болото было похоже на исчерченный белой краской лист, где каждая линия, каждый её виток складывались в огромный рисунок.

- Глазам не верю, - выдохнул Вельх и ошарашенно окинул взглядом светящуюся гладь, на которой красовалось огромное ветвистое дерево.

Нарисованное невидимым художником, оно корнями упиралось в берег, а широкой кроной – вдаль, к тому месту, где только что виднелся сказочный цветок, не теряясь и не пропадая среди многочисленных огней. Наоборот, светилось так, что берег и застывший вдали от топи лес были видны так же хорошо, как днём. Всё вокруг было пропитано магией. С появлением рисунка в виде огромного ветвистого дерева каждая чахлая травинка, каждый лист, каждая блёстка стала излучать Силу – такую чистую, дикую и мощную, что у Вельха перехватило дыхание и начала кружиться голова.

Спас овраженник. Заметив странное состояние молодого колдуна, он одной рукой схватил сумку, другой – холодные пальцы Вельха и, буркнув под нос «Нечего тут стоять, идти надо!», первым ступил на кипенно-белую дорогу, которая вилась по зыбкой поверхности. Вельх послушно шагнул следом, но как только его нога коснулась светящейся тропы, огни по всему болоту грозно зашипели, оторвались от воды, пронеслись цветистым роем по нарисованному дереву и принялись кружить над человеком и нежитью огромным, слепящим глаза роем. Круг, другой, третий… Вдруг Вельх почувствовал, что овраженник его больше не держит. Рука, за которую дед втянул его на болото, цепляется за воздух, а ноги, только что прочно стоявшие на белой тропе, вязнут в болотной жиже, выбраться из которой не поможет никакая магия.

Вельх закричал, но крик его – короткий, отчаянный – в сумасшедшем вихре светящихся огней прозвучал не громче комариного писка. Если бы зеленоглазый дед находился рядом, и то бы не услышал. Но деда не было. Затащив глупого, самонадеянного ученика в топкое болото странного, больного, вывернутого наизнанку леса, проклятая нежить исчезла. Пропала вместе с сумкой и сидевшим в ней странным существом, созданным с помощью чужого колдовства.

«Жаль».

Короткое слово пришло на ум неожиданно и совершенно некстати, потому что жалеть было уже поздно. И не о чем. Но не успел лучший ученик магической школы подумать об этом, как цветной вихрь вдруг разлетелся на мелкие блестящие осколки, которые с ледяным звоном полетели вниз, вспенивая тёмную зловонную воду. Правда, Вельх этого видеть уже не мог. Сознание оставило его раньше, чем закончилась цветная блестящая круговерть.

Глава 21.

В верхнем, самом большом помещении северной башни Замка, горели свечи. Сотни свечей. Благородные восковые, простые, сделанные из сала, всех форм и размеров они были расставлены повсюду: на специальных подставках, на полках массивных, обросших густой пылью, шкафов, в нишах, просто на полу, и от множества огоньков – желтоватых, подрагивающих от сквозняков – было светло, как днём, хотя за узкими, напоминающими бойницы, окнами царила глубокая ночь.

- Не то, не то, не то…

На каменный, разрисованный крылатыми ящерами, пол откуда-то сверху с громким шелестом упала книга. Упала да так и осталась лежать, беспомощно вжавшись в истоптанное перепончатое крыло. Следом за первой книгой на пол полетела вторая – чуть поменьше, потом третья, четвёртая... Последним, чуть задев деревянную лестницу, вниз свалился огромный свиток.

- Это всё не то! В какой-то из этих книг должно быть настоящее боевое заклинание! Я уверена в этом!

- Правительница Илар…

- Я уверена в этом! Как и в том, что я ещё не давала вам право голоса. Не так ли, старший смотритель?

- Да, правительница.

Сверху опять послышалось шуршание, однако, на этот раз книги остались на своём месте. Шуршала пышная, расшитая разноцветными узорами, одежда правительницы Илар, пока она безо всякого страха оступиться и упасть спускалась по крутым ступенькам, а невысокий, похожий на бочку, человечек со страхом таращил на это свои глаза, боясь и за венценосную особу, и за то, что за его невольные замечания ему таки придётся ответить.

- М-м-м…

Широкие, в многочисленных складках, юбки прошлись по тусклым, почти вытертым ящерам, и застыли, пока правительница Илар с недоумением смотрела на пыль, которая перешла с полок на одежду, нарушив и порядок, и красоту. В свои почти тридцать лет обладательница венца и власти с трудом принимала вещи и явления, которые ей не подчинялись. Плохая погода, временное лёгкое недомогание, не вовремя начавшийся или, наоборот, слишком задержавшийся сезон, - всё это вызывало в правительнице раздражение и досаду. Хотя бы потому, что практически всё это было невозможно переделать, отменить или попросту уничтожить. А если же всё-таки и удавалось, то на это – опять-таки – требовалось время.

Времени у венценосной Илар не было, потому что всё оно уходило на занятия магией. И хотя все в Замке полагали, что дело это не только недостойное, но и весьма опасное, сама Илар считала с точностью наоборот. Более того. Будучи человеком, обличённым не только властью, но и даром убеждать, правительница доказывала, что магия – вещь не только полезная, но ещё и крайне необходимая и для внутренней, и для внешней политики как в мирных целях, так и в случае конфликтов.

Верили не все. В Замке насчитывалось немало людей, которые считали увлечение правительницы сумасбродством, вот только озвучивать своё мнение они не спешили, уверенные в том, что так будет и лучше, и спокойнее. Для них самих. Открыто и смело против магии пока выступал только один человек. Госпожа Илизир.

Не обращая внимания на опасность, которой она подвергала себя своим поведением, мать венценосной Илар не оставляла попыток образумить свою дочь и при всяком удобном случае не забывала напоминать ей об опасности, которая кроется в этих занятиях, которые не доведут до добра ни Земли, ни саму Илар. Получалось плохо. Возмущённые речи своей матушки правительница попросту пропускала мимо ушей, а если и снисходила до них, то только затем, чтобы после увещеваний ровным, несколько отстранённым голосом напомнить госпоже Илизир её настоящее место. За троном. И, желательно, в другой комнате, дабы не мешать занятиям, которых было немало.

Магией Илар интересовалась давно. С тех самых пор, как Ториш - её брат - впервые обнаружил способности колдовать, случайно вызвав Силу во время детской игры. Тогда пятилетняя Илар случайно бросила мяч в очаг, а пятнадцатилетний подросток с короткими, торчащими во все стороны, волосами достал его. И не руками, и не с помощью железных щипцов. Будущий Главный хранитель Семи Башен и Маг магов тогда сам не мог сказать, как. Но получилось! Успевшая загореться, пылающая огнём игрушка выплыла из очага и прямо по воздуху направилась к Илар, которая стояла с широко открытым ртом и в изумлении таращилась то на мяч, то на своего брата, сотворившего чудо. Точно так же повели себя и окружившие детей няньки, а после – и сама не так давно овдовевшая госпожа Илизир.

Последняя, впрочем, скоро пришла в себя и сделала всё, что требовалось от неё и как от матери, и как от послушной законам особы - отправила сына в Семь Башен, чтобы Главный хранитель научил его управлять своим даром. Последовавшие за этим события принесли перемены, да такие, что госпожа Илизир, временно принявшая венец и власть, не знала, рыдать ей или радоваться. Попав в магическую школу, мальчик напрочь забыл о том, что у него есть имя, семья, и то, что ему предстоит править Землями, сосредоточившись только на бесконечных уроках и своих способностях, которые, как выяснилось, превосходили способности не только настоящего Главного хранителя, но и всех Магов, возглавлявших школу, до него.

Случайно обнаруженный дар мог грозил большими опасностями, однако мудрая политика тогдашнего Главного хранителя, со временем помноженная на здравый смысл самого нового ученика, привели к хорошему, если не сказать больше, результату. Ториш - сын-наследник покойного правителя Земель легко, чуть ли не играючи, освоил все возможные, связанные с магией, науки, получил правильное воспитание, которое исключало использование магии как попало, и навсегда остался в Семи Башнях, став самым молодым Главным хранителем за всю историю школы.

В Замке брат Илар не показывался. Без жалости распрощавшись и с семьёй, и с будущим венцом, и даже с собственным именем, сначала ученик, Мастер, а потом уже Главный хранитель навсегда заточил себя в Семи Башнях, позволяя навещать себя только матери. И то – редко. Раз в год. Или в два. Отвлекаться от своих книг и занятий ему не нравилось.

Илар к брату не ездила. Не тянуло. Будучи сметливой не по годам, она поняла, что родственная привязанность – это сущие пустяки, особенно, если дело касается жизни в Замке, а главное – борьбы за венец, позволяющем стать хозяйкой всех Земель. Бороться, кстати, не пришлось. Символы власти достались ей легко, просто и по правилам, гласившим, что управлять Землями годится правителям мудрым и деятельным. Мудрой Илар не была, однако последнего – деятельности – хватало с избытком, поэтому без лишних церемоний она, заручившись поддержкой нужных и полезных ей людей, сместила с трона мать и стала венценосной правительницей Земель от Предгорий до Побережья.

Получив желаемое, Илар поначалу с головой окунулась в государственные дела, но быстренько одумалась и переложила всю политику на советников и советчиков. Править оказалось сложно. Очень сложно, особенно если все мысли были заняты магией. С того самого дня, когда пылающий мяч, повинуясь неведомой Силе и воле человека, проплыл по воздуху Илар перечитала все возможные книги, в которых говорилось о магических событиях, расспросила всех архивариусов, перекопала всю историю Земель и окончательно убедилась в том, что жизнь, события, власть, погода, влияние, история – всё это можно с лёгкостью менять, если уметь обращаться с Силой.

Убедилась и снова засела за книги, готовая не спать и не есть, лишь бы освоить секреты магического мастерства. И тут начались неприятности, первая из которых заключалась в том, что способностей к магии у Илар не водилось. Совершенно. Вторая – в том, что в Замке и его окрестностях не было ни одного готового сборника магических заклинаний на все случаи жизни. Третья же – в том, что затея правительницы не получила поддержки ни со стороны советников, ни со стороны членов семьи. В своём единственном за всё время жизни в Башнях письме родной брат Илар длинно написал о том, что всё касающееся магии, не должно выходить за пределы магической школы, об опасностях, таящихся в самовольных попытках подчинить себе Силу и контролировать её, приводя в пример многочисленные события, о которых уставшая от казавшегося бесконечным послания Илар уже не читала и читать не хотела. Обозвав – про себя, конечно – брата лицемером и болтуном, она скомкала его послание, спалила на первой попавшейся под руку свече и, досадуя на себя за то, что потратила столько времени на бессмысленные нравоучения, принялась размышлять, каким образом ей можно постичь хотя бы малую часть знаний о магии.

Мать не поддерживала. Полностью приняв сторону сына, госпожа Илизир стала, пожалуй, единственным человеком в Замке, кто выступил не только против «сумасбродной», как она выражалась затеи дочери, но и против такой правительницы, забывшей о своём долге, власти и подданных. Не боясь оказаться в списке неугодных венценосной Илар людей, «случайно» пострадавших от какого-либо несчастного случая, или вовсе без вести пропавших, госпожа Илизир не упускала малейшую возможность подорвать авторитет дочери среди придворных, которые, в свою очередь и за хорошую плату, делали то же самое среди людей за пределами Замка.

Илар не сдавалась. И не потому, что школу околотронных интриг она знала лучше, чем собственная мать. Всё дело было в том, что венценосная Илар не обращала на мать и её сплетни никакого внимания, уподобив госпожу мухе, которая назойливо и противно жужжит, однако, укусить не может. От такого поступка всегда смелая, бойкая на язык и дела, госпожа Илизир впала в ступор. Опешившая, мгновенно растерявшая весь свой запал, она ушла в тень, скрылась в своих комнатах, чтобы с мрачным раздражением наблюдать за делами своей дочери.

Получив долгожданную свободу от опостылевших нравоучений, Илар продолжила поиски хотя бы малейших сведений о магической науке и, надо сказать, не скоро, но её кропотливая, не прекращающаяся ни на один день, работа стала приносить результаты. Едва заметные, они, однако, вселяли в венценосную Илар большую надежду, что однажды ей повезёт.

Так и случилось. В один прекрасный день правительница, перебиравшая самую запущенную часть библиотеки Замка, наткнулась на книгу, старые, наполовину уничтоженные плесенью листы которой были исписаны мелким, сплошь в узорах, почерком. Заклинания. Не веря своему счастью, Илар за несколько дней продралась сквозь витиеватую красоту и поняла, что простые, не особенно хитрые слова касались стряпни и хранения продуктов. Конечно, это было совсем не то, что надо, но, как рассудила правительница, если в Замке существует сборник магических рецептов для кухни, то должны быть и другие. Не все же они находятся в Семи Башнях?

С тех пор не проходило и дня, чтобы венценосная Илар лично не обыскивала Замок. Многочисленные слуги, конечно, тоже участвовали в поисках, однако на них правительница особенно не надеялась, предпочитая всё делать самой. Так казалось надёжней. Одновременно с поисками Илар принялась собирать сведения обо всех необычных и интересных явлениях, происходивших на Землях, благо тех насчитывалось великое множество, потому как в стране с богатым магическим прошлым иначе и быть не могло. У венценосной Илар не было мудрости, как у родного брата-хранителя. Мудрость, как и тонкий расчёт компенсировались внутренним чутьём, и это самое чутьё подсказывало ей: всё, что она делает – пригодится.

- И всё-таки я уверена, что в Замке должны быть книги с заклинаниями. Не мог же мой братец всё перетащить в свои Башни?

Столь непочтительные слова и небрежный, если не сказать более, тон привели бочкообразного человечка в настоящий ужас. Бледная от постоянного пребывания в Замке кожа его приняла неприятный серый оттенок, а глаза – и без того широко открытые – и вовсе полезли из орбит, грозя выскочить прямо на пол. Обошлось. Венценосная Илар удосужилась взглянуть на своего дрожащего от ужаса подданного и спасти его от обморока вопросом:

- Я сказала что-то не то?

- Н-нет… То есть, да… То есть… правительница Илар, - залепетал смотритель с таким несчастным видом, что Илар невольно стало его жалко.

- Полно вам. Лучше успокойтесь и поразмыслите, где ещё в этих пыльных комнатах может находиться что-нибудь полезное?

Старший смотритель поспешил выполнить волю Илар и так сильно задумался, что от этого его и без того не особо гладкий лоб стал похож на изрытую неровными бороздами землю. Не помогло. Как назло, на ум не приходило ничего, кроме мягкой кровати и целой горы атласных пуховых подушек, в коих старший смотритель предпочитал зарываться целиком, как кабан в дубовые листья. Сказались позднее время и усталость, накопившаяся за время сегодняшних поисков.

Но Илар ждала. Закусив нижнюю губу, она метала полные гнева взгляды то на своего подданного, то на шкафы, как будто последние тоже в чём-то провинились. У старшего смотрителя похолодели ноги. Он хорошо знал, что такой вот быстрый взгляд грозит наказанием. Весьма серьёзным.

- Я… я, - залепетал несчастный смотритель, не зная, что отвечать и как себя вести, потому как страдать придётся в любом случае – и за правду, и за сказанную в своё спасение ложь.

Спасти человека, похожего на бочонок, могло только чудо. И оно произошло.

Повелительница Илар не стала дожидаться ответа. Совершенно неожиданно и весьма кстати для вконец перепуганного смотрителя, она вдруг сменила гнев на милость и небрежно взмахнула рукой.

- Ладно вам. Ступайте.

Смотритель не поверил собственным ушам. Илар повторила.

- Ступайте, ступайте. Всё равно сейчас от вас никакого проку. Так что возвращайтесь к себе, как следует отдохните, а заодно хорошенько подумайте, где в этом Замке могут находиться нужные мне книги. За завтраком расскажете. Договорились?

- Дого… - медленно, словно во сне, начал было говорить смотритель, но вовремя одумался и ответил, как положено. – Слушаюсь, правительница.

Сказал, и тут же, пока венценосная Илар не передумала, принялся пятиться в сторону арок, за которыми находилась дверь, причём такими тихими и осторожными шагами, что им мог бы позавидовать любой кот. Главный смотритель знал, что делал. В любой миг правительница могла передумать и снова занять его поисками, как было уже не раз и не два, а оставаться и глотать пыль до самого утра придворному не хотелось. Перед глазами была кровать, подушки и, хотя бы недолгий, но спокойный сон.

Шаг, ещё шаг, ещё… Не веря своему счастью, главный смотритель добрался до двери, на всякий случай замер и, не услышав требовательный и резкий голос правительницы, толстой мышью шмыгнул в коридор, радуясь, что до завтрака его больше не станут тревожить.

Илар осталась одна. Убедившись, что главный смотритель порядком удалился от комнаты, она медленно обвела взглядом потревоженные поисками полки и ниши, скользнула по растрёпанным, лежащим на плитах, книгам, по мятым, испорченным от неосторожного обращения с ними, свиткам и вздохнула. Тяжко и печально.

То ли от этого печального вздоха, то ли от случайного сквозняка чуть заметно дрогнули огоньки в свечах. Пригнулись, лизнули воск и дешёвое, отдающее скверным запахом, сало и снова выпрямились, готовые и дальше прогонять темноту. Темнота не сдавалась. Притаившись под массивной мебелью, в самых дальних нишах, она с затаённым злорадством ждала того момента, когда погаснут ненавистные ей свечи и можно будет заполнить всю комнату.

Вздох повторился. На этот раз он прозвучал из самого дальнего угла. Илар резко вскинула голову, впилась пытливым взглядом в непроглядную, какую-то плотную темноту, да так и осталась, как будто ждала ответа. И темнота ответила. Медленно, как будто нехотя, она дрогнула, сгустилась, словно ей было слишком тесно в пыльном, давно не видевшим свежего воздуха, месте, и вдруг плавно, по-звериному, раскинулась, растянулась по каменному полу. Вспыхнули и загорелись синим две точки.

Язычки огня на свечах испуганно затрепетали, предупреждая об опасности, но Илар не удостоила их своим вниманием. Неподвижная, как статуя, она спокойно смотрела в темноту и улыбалась ей, как старой знакомой. Синие точки приблизились, стали ещё больше. В середине каждой из них можно было рассмотреть маленький тёмный зрачок. Лязгнули пока еще невидимые клыки.

- Я рада тебя видеть, - негромко проговорила правительница и после некоторой заминки, как будто слова застряли в горле, добавила: - Выходи.

Темнота шевельнулась в последний раз, и в углу показался зверь. Высокий, рослый, с широкой грудью и мощными лапами, он чем-то походил на волка, если бы не светлая, в лёгких кольцах, шерсть, плоская, странным образом вытянутая голова и ярко-синие, как летнее небо, глаза. Чуть слышно постукивая когтями по спинам и раскрытым крыльям нарисованных ящеров, зверь сделал несколько шагов и застыл против женщины в перепачканном пылью и воском платье.

Некоторое время ни она, ни зверь не двигались, как будто изучали друг друга. Правительница внимательно всматривалась в синие колодцы на светлой морде зверя, а тот в свою очередь – в широкое лицо Илар.

Первой нарушила молчание правительница.

- Хорошо, что ты здесь.

Если бы старший смотритель задержался хотя бы на несколько минут, он был бы крайне удивлён, услышав, каким голосом заговорила Илар. Он не уловил бы ничего из того знакомого резкого, хлёсткого, как удар плетью, тона, каким она привыкла требовать и отдавать приказания. Сталь неожиданно уступила место шёлку. Но смотрителя не было. Получив разрешение удалиться, он стремглав, насколько позволяли возраст и уже не крепкие ноги, помчался к себе, чтобы зарыться в свои подушки и найти там хотя бы немного покоя.

- Хорошо, что ты здесь, - повторила Илар, бесцеремонно отодвигая носком туфли лежавшую на полу книгу, - потому что нам нужно поговорить.

Зверь сделал ещё пару шагов, уселся на задние лапы и, чуть склонив свою огромную голову набок, хрипло рыкнул:

- Говори.

Внутри у правительницы похолодело. Решительная, жёсткая ко всему, что мешало ей добиться своей цели, Илар еле сдержалась, чтобы не скрипнуть зубами или не зажмуриться. Уж слишком жутко говорил ночной гость. Она так и не привыкла к тому, что во время разговора челюсти зверя со страшными, чуть ли не в палец длиной, клыками почти не двигались, но слова шли, звучали, хотя было совершенно непонятно, каким образом они прорывались сквозь частокол острых, как бритва, зубов.

Мысленно выругав себя за испуг, Илар прямо по бесполезным для неё книгам подошла к узкому тёмному окну и опустилась на низенькую скамейку. Бледная, задумчивая, с тёмными кругами под глазами, которые то и дело чесались от пыли, она сейчас походила на обычную женщину, которой не мешало бы забросить ночные поиски, хорошенько выспаться и подкрепить силы сытной едой.

- Я ничего здесь не нашла, - заговорила Илар, глядя в одну, только ей известную точку, напротив себя. – Почти ничего. Не считать же за счастье всего десяток книжек с траченными мышами и временем страницами? Тем более, что нужных заклинаний там нет. Все они находятся в Башнях, но мой брат не позволит мне до них добраться. Ни он, ни кто-либо другой из этой школы никчёмных магов.

Зверь склонил голову на другой бок, как будто кивнул.

- А мне так нужны заклинания! Так нужны! – ладони правительницы сжались в кулаки, без жалости сминая дорогую ткань платья. – Без них Сила не станет меня слушать, а это значит, что мне придётся отказаться от всего, на что я рассчитываю. На Земли, на власть, на жизнь, на…

Набравший было обороты голос сник вместе со своей хозяйкой. Впрочем, ненадолго. Не такова была венценосная Илар, чтобы долго предаваться унынию и отказываться от задуманного.

- Ладно, чего уж там, - совсем уж по-простому пожала она плечами и вдруг переменилась; только недавно выражавшее досаду лицо вмиг стало серьёзным, глаза холодно блеснули, а губы сжались в одну тонкую нить: - Не выходит так - выйдет иначе, но моё от меня не уйдёт. Кроме заклинаний существуют и другие способы, люди и…

Илар в упор посмотрела на лохматого гостя и очень чётко, как будто этим она хотела сказать куда больше, чем требовалось, добавила:

- И нелюди.

Зверь медленно поднялся со своего места и сделал навстречу правительнице несколько осторожных шагов. Внимательные, цепкие, как капканы, глаза на большой плоской морде горели двумя синими свечками.

- Эта выжившая из ума старуха – моя мать – считает меня капризной особой. Наверное, точно так же думает и Главный хранитель. Не зря же госпожа Илизир мотается к нему. И они правы. Я действительно капризна. Только не по пустякам. Мои капризы относятся к настоящим, серьёзным делам, которые я – правительница Земель – доведу до конца. И если не смогу сделать это своими силами, то воспользуюсь чужими, и ты, Дан, поможешь мне в этом.

Тёмные, по сравнению с шерстью, губы зверя дрогнули и взметнулись вверх, открыв страшные клыки. Зверь, которого Илар назвала Даном, улыбался, вот только от этой жуткой улыбки становилось не по себе.

- Так что ты узнал, Дан?

Зверь шумно втянул влажным носом воздух.

- В Землях объявился новый колдун.

Тонкие, ломаной дугой, брови Илар взметнулись на лоб и опали, выражая сильное удивление и готовность слушать дальше.

- Трактирщик, который живёт у приграничного городка в Предгориях клялся, что этот колдун ночевал у него и даже поймал живущую в трактире нежить, которая, надо сказать, поселилась с лёгкой руки другого колдуна, побывавшего там до того, как туда пришёл первый.

- Так.

- Полезного мало. Трактирщик много говорил, но, в основном, всякий вздор. Что до этого нового колдуна, то он, по его словам, посадил нежить в какую-то странную ловушку и отправился искать того, кто эту «зверушку» подкинул. Слишком уж много задавал о нём вопросов. А потом… Потом он пропал. Последним, кто его видел, был деревенский мальчишка.

- Как мальчишка узнал, что тот человек – колдун?

- Лошади. - Синие глаза немного прищурились, как будто зверь ухмыльнулся. – Сопляк утверждал, что этот человек вместо одной лошади сделал четыре совершенно одинаковых.

- Дальше.

- А дальше он пропал.

- Тоже на глазах этого мальчишки?

Дан чуть мотнул головой и прорычал:

- Нет. По словам мальчишки, колдун пошёл на север по короткой дороге, которая идёт через лес. И он не врёт. Я был там. Следы незнакомого человека, действительно есть и на траве, и на ведущей к лесу тропинке. Но дальше их нет.

- Что это значит?

- Не знаю. Не могу сказать точно, но мне кажется, что этот новый колдун зашёл в лес и там исчез.

- Вот как, - Илар наморщила лоб и с силой потёрла виски ладонями, - вот оно как…

Задумчивый, немного отрешённый взгляд правительницы заскользил по многочисленным полкам и нишам, как будто искал что-то.

- Вот оно как…

Дан насторожился. Тихий, задумчивый голос Илар ему не понравился. Запахло неприятностями.

- Вот оно! – едва не запутавшись в широких юбках, Илар подскочила к дальнему шкафу и, без всякой жалости отбросив несколько свёртков, вытащила то, что искала.

Быстро развернула карту, ткнула в рыхлую бумагу коротким пальцем:

- Это место?

Ночной гость медленно осмотрел изрисованный, в мелких буквах, лист и скупо кивнул и посмотрел на Илар, которая в этот момент выглядела и удивлённой, и озадаченной.

- Мокрый лес, - негромко произнесла она, не сводя взгляда с карты. – Местные называют этот лес Мокрым. Звучит глупо, но другого имени нет, потому что за многие-многие годы никто не рискнул дать подходящее имя местности, где находились владения самого могущественного мага за всю историю Земель. Крепость Харрира-Неудержимого.

Глава 22.

Свечи, с которых никто не снимал нагар, почти догорели. По комнате поплыл тяжёлый запах. Зверь чуть заметно шевельнул ноздрями, замотал своей крупной головой и вдруг чихнул, поднимая вверх сизые клубы пыли.

Илар очнулась и только сейчас поняла, что устала. Не столько от поисков или от слишком позднего времени, сколько от раздумий и мыслей, которые носились в голове беспорядочным комариным роем, дразнили и щекотали. Вот только толку от этого не было видно никакого.

- Дан, - негромко и как-то беспомощно обратилась к зверю Илар, - что ты ещё узнал про этого колдуна? Как он выглядел? Что говорил? Что делал?

В ответ лохматый гость снова чихнул и зарычал. Спёртый, сплошь пропитанный пылью и салом, воздух ему не нравился, но уходить он не спешил. Смотрел своими синими, как летнее небо, глазами на приземистую, крепкую, как у деревенской девки, фигуру правительницы, на испачканные ладони, на лицо с морщинками на лбу и по краям крепко сжатых губ, и недоумевал, что же держит его – большого, грозного зверя, которому лесная глушь подходит куда больше, чем тесные каменные лабиринты Замка? Почему вместо того, чтобы бежать по следу испуганной дичи, разминая мышцы и попутно наслаждаясь свежим воздухом и свободой, он, как заговорённый, стучит когтями по серым каменным лестницам, идёт в ненавистную ему башню, а главное – слушает и подчиняется этой женщине, как будто она имеет на это полное право? Зачем всё это? Не лучше ли сейчас развернуться и убежать, скрыться в темноте и исчезнуть и из Замка, и из города?

Зверь представил себе богатую на настоящие, живые, звуки и запахи ночную степь, резковатый ветер, яркие звёзды на бескрайнем и тёмном небе, облизнулся в предвкушение скорой свободы и… остался. Синие глаза, которые только что с тоской смотрели в сторону выхода, моргнули и печально посмотрели на Илар.

- Что делал? – переспросил Дан и тут же ответил. – Да ничего не делал. Шёл себе и шёл. Без дела. Правда, трактирщик, был немного озадачен тем, что благородный, как он сказал, господин направлялся не в город, а мимо него, но после того, как тот избавил его от зловредной твари, недоумение по этому поводу исчезло. Вместе с вопросами.

- Почему?

- Колдун, - если бы зверь мог пожать плечами, он был это обязательно сделал, но так как это было невыполнимо ограничился коротким, но ёмким ответом.

Илар задумчиво пожевала нижнюю губу и склонилась над картой.

- Интересно, откуда же он взялся? – почти пропела она, разглядывая бумагу. – Из города? Поэтому и не спешил туда? Может быть, хотя мне кажется, что вряд ли. Колдуна бы там обязательно заметили. Не такой это народ, чтобы скрываться. Чужестранец? Не думаю… Мой брат наверняка бы это почувствовал. У него нюх на Силу, даром, что не колдует, прикрываясь всякими уставами Семи Башен, хотя я бы на его месте…

Что бы она сделала на месте Главного хранителя магической школы, Илар так не договорила. Захлопнув рот, она резко повернулась на каблуках и уставилась на своего гостя широко раскрытыми глазами, в которых не было даже намёка на сон. Дан не удивился. Зверь давно привык к подобным переменам в настроении, однако, на всякий случай подобрался, готовый выполнить любое поручение правительницы.

С поручениями Илар не спешила. Вместо команды прозвучал вопрос:

- Как ты считаешь, легко ли сбежать из Башен?

Лохматая голова чуть склонилась вправо, что означало удивление.

- Все в Землях знают, что попасть в магическую школу весьма непросто. Её двери открыты только молодым людям - избранным, наделённым незаурядными способностями и точно такой же выдержкой, необходимой, чтобы не колдовать. Ни в коем случае не колдовать, зная при этом все секреты и тонкости этого дела, хотя я бы… Ладно, это потом. Так вот. Попасть в Семь Башен нелегко, учиться, как я предполагаю, - тоже. Не всем, конечно. Но я считаю, что, как и в любой школе, там обязательно должны быть слабые, отстающие ученики, которые спят и видят, как бы отделаться от ненавистных им занятий и вернуться скорее домой.

- Но ведь у Главного хранителя нюх, - с издёвкой прорычал Дан.

- Нюх, нюх, - проворчала Илар. – Может быть, там, в Башнях, этот нюх не работает! Отказывает! Я тебе не про брата говорю, а про учеников. Я думаю… Нет, я почти уверена, что один из них нашёл способ и покинул школу. И этот беглец и есть тот самый колдун, который остановился в трактире, забрал чародейскую тварь, подшутил над мальчишкой, а потом исчез в Мокром лесу.

Зверь переставил, разминая, затёкшие лапы и поморщился: запах в комнате становился совсем невыносимым.

- Зачем? – коротко рыкнул он. – Зачем он сбежал?

Илар дёрнула краешком рта.

- А зачем я день за днём роюсь в этих тёмных комнатах? Зачем перетряхиваю горы старых, никому не нужных книг? Зачем заставляю слуг рыскать по подвалам и чердакам? Зачем гроблю глаза, стараясь понять, что же написано на всех этих пожелтевших от времени страницах? Колдовать, Дан! Колдовать! Этот молодой колдун хочет того же, что и я – колдовать, подчинять себе Силу, менять мир!

- В лесу?

- Дан, иногда ты просто невыносим.

В полутьме холодно блеснули длинные клыки. Оскал на плоской морде означал усмешку. Лохматый, похожий на волка-переростка зверь умел не только понимать чужие шутки, но шутить сам.

- В лесу, - хмыкнула Илар, снова присаживаясь на скамейку, почти у самого носа ночного гостя. – Да хоть бы и там. Но, если серьёзно, то он направился туда не просто так. Мокрый лес - непростое место. Несколько столетий назад там находилась крепость самого могущественного мага в Землях, имя которого и сейчас произносят с восхищением. Харрир. Харрир-Неудержимый. Харрир-Всесильный. Харрир-Покоритель. Да… Непросто заслужить столько имён. Но он заслужил, потому что обладал недюжинными способностями, а главное – умел так обращаться с Силой, что она, как собака, выполняла все его желания.

- А потом? Что стало с ним потом?

Илар внимательно посмотрела на плоскую, жутковатую морду зверя, на которой светились два огня. Не глаза, а какие-то бездонные колодцы. Того и гляди – затянут. И поминай, как звали.

- Интересный ты зверь, Дан. Вместо того, чтобы подальше держаться от людей, ты запросто ходишь по Замку, терпишь ненавистные для тебя стены и пыль и задаёшь странные вопросы.

- Бывает и хуже.

- Бывает. Но не для тебя.

Ладонь Илар вспорхнула с платья, потянулась к голове зверя и вдруг, почти коснувшись светлой шерсти, застыла. Синие огни уже не горели. Они полыхали безумным, диким пламенем, готовые сжечь без остатка.

- Дан…

Зверь молчал, по-прежнему, не сводя синих глаз с сидевшей напротив женщины.

- Дан, ты…

Ладонь чуть дрогнула и медленно вернулась на место, утонув в складках платья.

- Ты умеешь пугать, Дан, - улыбнулась правительница, но в этой нарочитой улыбке и слишком уж весёлом голосе явно чувствовался страх.

Противное, отвратительное чувство, от которого Илар не могла избавиться с того самого дня, как на её пути возник этот зверь. Высокий, широкогрудый, остроухий, с большой, немного вытянутой головой и длинным хвостом, он всем своим видом напоминал волка, но правительница сразу поняла - это не волк. Лесные хищники гораздо меньше. Кроме того, у них не бывает такой красивой, в лёгких кольцах, светлой шерсти, и, тем более, - таких ярко-синих, не по-звериному, умных глаз.

Поняла, и чуть не разбилась насмерть, когда горячая от бешеной скачки лошадь наконец-то увидела перед собой грозного хищника и, крутнувшись на месте, сбросила правительницу с седла. Удар о землю был настолько сильным, что на какое-то время Илар потеряла сознание, а когда очнулась, то не сразу сообразила, что произошло. Память возвращалась с трудом, по кусочкам, как будто невидимые ножницы кромсали прошлое на цветные маленькие лоскуты.

На первом лоскуте была нарисована подготовка к травле. Отобрав у матушки трон и венец, Илар вдруг воспылала любовью к такому совершенно не женскому развлечению, как охота, и, быстренько разобравшись во всякого рода тонкостях и секретах, уже давала советы, как лучше выслеживать или загонять дичь, и участвовала в облавах, не испытывая ни малейшей жалости к животным.

В тот день охота обещала быть весьма удачной. Натасканные собаки рвались с поводков, оглашая лес звонким, взахлёб, лаем. Бородатые, нелюдимые в обычной жизни загонщики перемигивались и нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Храпели выносливые кони… Спокойно вела себя только одна Илар. Но как только раздался звук рогов, и спущенные с ремней псы с воем рванулись к лесу, правительница втянула в себя резкий осенний воздух, улыбнулась чему-то, стегнула коня и, чуть пригнувшись, помчалась к дубраве, где любили отдыхать кабаны.

Повезло. Почти сразу же собаки догнали самку с поросятами, но Илар посчитала это слишком лёгкой добычей. Подав знак разделиться, правительница махнула рукой и с частью гончих помчалась дальше, радуясь свободе и возможности размяться. Но не успела она миновать тройку лесных балок, как дорогу лошади загородил матёрый одинец. Огромный, заросший бурой щетиной зверь нагнул крупную голову, угрожающе хрюкнул и вдруг бросился прямо под копыта. Не ожидавшая такого, лошадь испуганно всхрапнула, отскочила в сторону, готовая отступать.

Отступать Илар не думала. Крепко схватив изготовленное для неё копьё, она громко крикнула и, не дожидаясь охотников, направила лошадь на секача, намереваясь напугать зверя. Но не успела она даже подумать об этом, как тот развернулся и, быстро перебирая ногами, помчался прочь, оставив позади себя совершенно сбитую с толку Илар, которая была уверена в том, что секач станет нападать снова. Ошибалась. Одинец уходил по твёрдой, чуть схваченной морозцем, земле.

И Илар не выдержала. Не дожидаясь подмоги, она рванула следом, не жалея ни себя, ни лошадь. В груди бешено колотилось готовое выскочить наружу сердце, гулко стучали копыта, деревья сливались в одну тёмно-коричневую ленту, но Илар ничего не видела и не слышала. Впереди неё, уходя от погони, мчался огромный матёрый зверь, который во что бы то ни стало должен был стать добычей. Деревья, синее небо в просветах крон, ветер в ушах – всё превратилось в мелкие лоскуты, которые мелькали перед ней, раздражая и отвлекая от секача. Он же, словно издеваясь над своей погоней, принялся останавливаться, как будто задался целью раздразнить и раззадорить.

- Ах, так! – вместе с горячим воздухом изо рта Илар вылетели отборные ругательства, от которых пришли бы в восторг все знатоки крепкого слова. – Ах, так ты, да?

Не помня себя от ярости, правительница хлестнула лошадь, намереваясь нагнать наглое животное. Привыкшая к резким командам своей хозяйки лошадь прижала уши и рванула вперёд, но на третьем или четвёртом скачке вдруг прянула в сторону и испуганно заржала. Перед самой её мордой стоял зверь. Огромный, высокий, остроухий, он всем своим видом он напоминал волка, но им он не являлся. Это Илар поняла сразу. Поняла за миг до падения и до того, как сильный удар о землю отозвался дикой болью во всём теле, после чего наступила темнота. Но перед тем, как провалиться в липкую, густую тьму, Илар увидела две синие точки. Пронзительные, яркие, они приблизились почти к самому её лицу, мигнули пару раз, вспыхнули каким-то странным, непонятным светом и пропали.

Очнулась правительница уже в Замке. Лёжа на огромной кровати под одеялом из медвежьих шкур, она прислушивалась к доносившимся из других комнат звукам и пыталась вспомнить, что же с ней произошло.

- Как вы себя чувствуете, правительница Илар?

- С вами всё в порядке, правительница Илар?

- Не угодно ли вам чего?

- Приказать позвать лекаря, правительница Илар?

- Вашу матушку?

- Вы так ушиблись, правительница Илар… Страшно подумать…

- Не угодно ли воды?

- Правительница Илар?..

- Уйдите, - сухие, ставшие вдруг чужими, губы почти не слушались, но голос прозвучал как всегда твёрдо.

- Что? Что вы сказали? Правительница Илар? – сразу же зачастили все, кто был в комнате.

Илар поморщилась. Озабоченное квохтанье слуг, их тревожный шёпот и настороженные взгляды вызывали раздражение. Хотелось побыть одной.

- Что вам угодно, правительница?

- Вон.

Короткое слово прозвучало, как удар кнута. Не смея перечить, слуги поспешно покинули покои, оставив Илар наедине с болью, от которой раскалывалась не только голова. Ныло всё - от макушки до ступней, и эта ноющая, вязкая, словно кисель, боль мешала ей думать. Но не о делах государственных были мысли. Не о желанном магическом искусстве. И не о любимом развлечении последних месяцев. Всё это вдруг померкло, стёрлось, исчезло из её жизни. Остались только глаза. Синие, пронзительные глаза странного, невиданного раньше существа.

Существа? Если бы не боль от ушибов и слабость, не позволявшая даже откинуть мгновенно ставшее душным одеяло, Илар бы уже вскочила и принялась носиться кругами по комнате, как это она делала всегда, когда требовалось привести в порядок мысли. А с мыслями было явно что-то не так. «Если я называю того… в лесу не зверем, а существом, то точно – не так», - подумала Илар, закусила губу и тут же поморщилась. Чувствовать во рту сухую, шершавую кожу было неприятно.

«Воды. Надо просто выпить воды», - мелькнуло в голове и тут же пропало, потому что перед ней вспыхнули две синие точки.

Сначала маленькие, они начали плавно приближаться и точно так же плавно расти до тех пор, пока не превратились в два огромных колодца с синей, словно ясное небо, водой. Неспешно переливаясь, вода манила к себе, обещала прохладу, звала, затягивала. И Илар сдалась. Поверив уговорам, она заглянула в колодцы, осторожно всмотрелась в яркую синь и вдруг похолодела. Под водой был человек. Кто, какой именно – Илар не разобрала, потому что всю её скрутил страх. Судорожно хватая ртом воздух, словно не кто-то другой, а она сама только что оказалась в колодце, Илар сжалась под шкурами и негромко завыла.

Комната враз заполнилась людьми. Лекари, слуги, даже сама господа Илизир принялись кружить у постели, поглядывая на свою правительницу с испугом и удивлением. И было от чего. Лежавшая в тёплой, хорошо натопленной комнате Илар была мокрой до нитки. Как будто только что из воды.

Через пару дней правительнице Илар стало намного лучше. А спустя три недели в Замке появился тот самый зверь, которого она и видела в лесу. Высокий, с большой лохматой головой и острыми чуткими ушами, он каменным изваянием застыл в тёмном углу покоев. Синие, не по-звериному умные глаза не мигая смотрели на Илар. Она же, в свою очередь, глядела на странное, похожее на волка, существо, пытаясь понять, каким образом оно оказалось в её комнате, миновав стражу, слуг и запутанные каменные коридоры. Или это ей только кажется? После такого удара головой о камень и не такое увидишь.

«Надо отдохнуть. Отдохнуть и хорошенько выспаться. Тогда никаких видений больше не появится», - подумала Илар и неожиданно для себя спросила застывшее существо:

- Ты же больше не придёшь? Так?

Плоская морда чуть качнулась в сторону и вернулась на место. Зверь словно не соглашался с тем, что услышал.

У Илар перехватило дыхание. Только сейчас она стала понимать, что застывшее лохматое существо в её покоях – это не сон и не последствия полученного на охоте удара. Зверь, как бы он ни назывался, был живым, настоящим, как и она сама.

Колени предательски дрогнули. Но Илар не упала. Собрав все свои силы, она не только удержалась на ногах, но и не поддалась желанию позвать на помощь. Закалённый в битве за трон характер взял своё. Не подвёл и голос.

- Ты ведь не придёшь? – Илар постаралась, чтобы вопрос больше походил на приказ. – Не знаю, кто ты и как сюда попал, но больше я тебя видеть здесь не хочу.

Лохматый зверь на длинных, крепких, как у волка, ногах вновь мотнул головой. Илар скривилась. Происходящее ей было не по душе, но больше всего ей не нравилось то, что она не знала, что же делать дальше. Колдовать? Но она этому так и не научилась. Звать на помощь? Но успеет ли прийти подмога? Кем или чем бы ни был этот зверь, но он вполне может перегрызть ей горло раньше, чем сюда ворвётся стража. Ждать? Но чего?

- Дан.

Занятая своими мыслями, правительница не сразу поняла, что зверь заговорил. Да трудно было распознать в негромком, но жутком рыке внятную речь. Однако, когда существо повторило сказанное, Илар сумела разобрать слова.

- Зови меня Дан.

Немного помедлив, Илар кивнула. И тут же поняла, что никакая стража ей не нужна. Внутренне чутьё подсказало ей, что существо, которое явилось и назвало себя по имени, вряд ли сможет причинить вред. А раз так, то можно не опасаться за свою жизнь и попытаться выяснить, зачем же оно здесь и, самое интересное, кем оно является.

Плавно опустившись на низкую скамью у своей кровати, Илар пытливо окинула стоявшего перед ней зверя.

- Кто ты? - мягко спросила она.

Ноздри тёмного чуткого носа негромко фыркнули.

- Я уже сказал тебе.

- Это имя.

- Это я.

Углы губ Илар дрогнули, но улыбаться она не стала. На всякий случай. Кто его знает, этого зверя, как он себя поведёт.

- Ты странный зверь, Дан, - задумчиво произнесла она, в который уже раз оглядывая незваного гостя с головы до лап. – Очень странный и очень опасный, раз ты смог, не замеченный никем из охраны и многочисленных слуг, добраться до покоев правительницы Земель. Зачем ты пришёл? Что ты хочешь?

Послышалось донеслось негромкое клокочущее рычание. Не сразу, но Илар поняла, что зверь смеётся.

- Мои слова показались тебе забавными, Дан? – скинула брови Илар.

Лохматый гость мотнул головой, рыкнул ещё раз и прохрипел:

- Не слова. Забавно то, что мы хотим одного и того же.

Илар с усилием потёрла ладони и, склонив голову набок, как это раньше сделал зверь, проговорила с печальной задумчивостью:

- Не думаю, что у нас могут быть общие желания.

- Разве?

- Конечно. Я хочу научиться управлять магической силой. Колдовать. А ты?

Синие, пронзительные глаза гостя стали похожи на две маленькие узкие полоски. Прищурившись, Дан как-то особенно посмотрел на сидевшую перед ним женщину и сделал пару шагов навстречу.

- А я, - раздался низкий, клокочущий рык, - хочу, чтобы это получилось у тебя как можно скорее.

От удивления у Илар пропал дар речи. Сбитая с толку, удивлённая и озадаченная услышанным, правительница могла только хлопать ресницами, смотреть, как прямо перед её лицом блестят белые, как снег, и острые, как ножи, клыки.

Дан улыбался. Жуткий, как и он сам, оскал, означал веселье – странное, непонятное, как и сам зверь. Вот только синие глаза оставались холодными, практически бездонными колодцами, заглядывать в которые было себе дороже.

Илар и не пыталась. Ни тогда, во время первых встреч, ни сейчас, хотя иногда ей очень хотелось всмотреться в эту яркую синь, чтобы узнать, что же всё-таки означал её сон – тот самый, после которого она проснулась в поту и с твёрдым убеждением, что похожий на волка зверь вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Но она знала – нельзя. Неведомое существо, которое только внешне слегка напоминает волка, не позволит. А жаль…

Последний лоскут с воспоминаниями оторвался и, шурша, улетел прочь. Илар потёрла ладонями виски и сухие, как будто в песке, глаза, подняла тяжёлую от недосыпа и свечного духа, голову и посмотрела за окно. На небе появилась светлая полоса. Утро. Раннее, стылое. Ещё немного – и появится солнце.

- Я слишком задержалась, Дан.

Шурша платьем, правительница медленно поднялась со скамьи и, растирая ноющую поясницу, медленно направилась к двери, но через несколько шагов оглянулась. Дан был на месте. Синие глаза не мигая смотрели на усталую, немолодую уже женщину, в дорогом, запачканном воском и пылью платье. Зверь как будто ждал.

- Я слишком задержалась, Дан, - повторила Илар каким-то не своим голосом, в котором явно сквозила печаль, но, видимо устыдившись этого, тут же исправилась и добавила привычным тоном: - Поэтому мне нужно нагнать упущенное. А для этого… Для этого тебе нужно вернуться в Мокрый лес. Наведайся опять туда, Дан, и приведи мне того самого колдуна, о котором ты рассказывал. Приведи живого и, по возможности, невредимого. Думаю, мы с ним сумеем договориться.

Последние слова смешались со свечной гарью и пропали, так и не долетев до острых мохнатых ушей. Да и не до чего было долетать. Огромного зверя с синими глазами в комнате уже не наблюдалось. Пропал. Исчез точно так же, как и появился – незаметно.

Глава 23.

Рядом жили листва, влажное дерево и мох. Были ещё комары, но женщина в мужской одежде не обращала на них никакого внимания, потому что всё оно было сосредоточено на том, как бы не свалиться с высоты на землю и не переломать многострадальные, не перестающие ныть после всех приключений, кости. Тогда всё. Конец.

- Конец...

Слово вылетело вместе с тяжким вздохом и сразу же пропало, затерялось в шелесте жёсткой листвы и шуме ночного ветра, который настырно трепал ветви странного дерева, а вместе с ними и волосы сидевшей на этом самом дереве женщины, крутился волчком и всё пытался понять, что бы это могло значить? Нет, в цепляющимся за ветки человеке ничего странного не было. Бывает. Но вот дерево! Обитавший в лесу ветер успел немало повидать, многого насмотреться, но живое, заливающее округу светом синих глаз шагающее дерево видел впервые.

Смотреть, правда, пришлось недолго. Как только изнутри дерева послышался глухой голос, ветер решил не мельтешить и убраться подобру-поздорову. На всякий случай. Умеющее ходить дерево – это, конечно, диковинка, но дерево, способное говорить, - явный перебор. Разлохматив напоследок листья, ветер скользнул по стволу вниз, выгнал из первой попавшейся балки молодого, а поэтому особенно трусливого зайца, и затаился.

- Она рядом.

От низкого, немного рокочущего голоса, кора древяны вздрогнула. Вместе с ней вздрогнула сидевшая на верхней ветке женщина.

- Что? Борча? Ты её видишь?

На секунду синий свет померк и снова загорелся. Древяна моргнула, помолчала немного и только после этого ответила:

- Чувствую.

- И что? Она одна? С ребёнком? Что она делает? Гонится?

Низкий гул сменился рокотом. Женщина поняла, что древяна если не сердится, то уж точно высказывает своё неудовольствие. Обстоятельной, неспешной жительнице леса, о кору которой разбивались века, спешка и суета были явно не по нраву. Вот только мириться с этим женщина не желала, потому что где-то впереди неслась за похитителем грозная, разъярённая Борча, готовая смести на своём пути всё и всех. А там, за плечами, остался ждать и мерить шагами поляну Вышата. Вышата и младенец, которому, как ни крути, будет нужна нормальная, в человеческом обличье, мать.

- Так где она? В какой стороне? – рискуя свалиться, женщина пригнулась и, вывернув шею, попыталась заглянуть в огромные синие глаза.

Древяна продолжала хранить молчание. И тут незнакомку прорвало. Мгновенно забыв о том, что в любой миг она может оказаться внизу, женщина изо всех сил врезала здоровой ногой по коре:

- Да ты можешь ответить, наконец, дерево?

Тишина.

- Ну, держись тогда…

Зашипев – и от боли, и от злости – незнакомка ногами обхватила ногами ствол, одной рукой сгребла несколько веток, другой выхватила нож и… повисла в воздухе. Только что дремавшая древяна неуловимым движением сцапала женщину своей корявой рукой-веткой и теперь мрачно смотрела как та болтается над землёй.

- Не мешай.

- Что-о-о? – хрипловатый голос незнакомки был полон такого возмущения, что даже неторопливая древяна быстро поняла: ещё немного – и женщина раскричится на весь лес.

- Не мешай мне думать, - синие глаза немного сузились, притушив освещение.

- Некогда! – выпалила женщина. – Пока ты будешь соображать, сто лет пройдёт! Ты что, не понимаешь, что она может натворить, если уже не натворила? А?

Из-под коры, из самой середины донёсся негромкий гул, от которого задрожали не только ветви, но и листва. И тут незнакомка поняла. Древяна боится. Огромное, похожее на дерево существо, чья память вполне могла хранить историю этого мира, страшилось остановить себе подобное создание. И не потому, что знало о слепой, разрушающей всё на своём пути, ярости древян. Дело было в другом.

- Она просто сделала свой выбор, - проговорила женщина. – Пока ты и другие, такие же, видели сны, она решила жить и давать жизнь другим. Это не так уж и плохо, особенно если всё делать по-человечески.

Почти закрытые глаза древяны распахнулись. Холодная синева залила всё кругом, но женщина могла поклясться, что сейчас жительница леса смотрит только на неё. Пристально, пытливо, недоверчиво. Во рту у незнакомки пересохло. Она поняла, что от её слов зависит то, что будет дальше. А раз так, то права на ошибку просто не может быть.

- Если ты думаешь, что я погналась за Борчей, чтобы спасти от её гнева таких же, как я, людей, то это не так. Если ты считаешь, что мне жалко Вышату – ты ошибаешься. Я здесь потому, что хочу мира и спокойной жизни и для людей, и для тех, кто людьми не является. По-настоящему же мне жалко только детей. Того, что похитили, и того, что остался в лесной хижине. Они ни в чём не виноваты и совсем не заслужили того, чтобы их жизнь начиналась с беды.

Корявая ветка чуть дрогнула, как будто древяна решала, что же ей сделать: вернуть женщину на прежнее место у ствола, опустить вниз или что есть силы размазать по земле? Незнакомка не проронила ни звука. Зажатая крепкой лапой древяны, она молча смотрела своими серыми глазами в синие, нестерпимо яркие в темноте, лесные озёра, требуя не ответа – действий. Ни слова не сказала она и, когда ветка-лапа бережно посадила её на толстенный сук, и когда древяна коротко скрипнула:

- Держись крепче.

В этот же миг в лицо ударил ветер. Но уже не тот, что затаился у земли. Навстречу древяне и женщине метнулся другой ветер – сильный, резкий, порывистый. Ему не было дела ни до странного дерева, ни до сидящей на самой верхушке женщины, ни до того вопроса: почему они вместо крепкого сна бегут по лесу, словно за ними несётся настоящий ураган?

Древяна не просто спешила. Она мчалась. Да так, что звёзды на небе иногда сливались в одну бледную, размытую полосу. Преград не существовало. Неведомым образом вытянувшись, став выше, древняя обитательница леса просто не замечала ни деревьев, ни оврагов, ни глубоких, опасных для прогулок балок.

- Только бы успеть, только бы…

В общем шуме голос незнакомки почти ничем не отличался от комариного писка, но древяна её услышала. Рванулась вперёд, загудела низко и вдруг застыла. Не ожидавшая столь резкой остановки, женщина рухнула вниз и, наверняка бы, разбилась, если бы не крепкая и мягкая ветвь, которая подхватила её на лету. Так, как человек хватает брошенное ему яблоко. Откуда-то из ствола раздался негромкий гул:

- Смотри.

Незнакомка беспомощно вытянула шею. Видеть в темноте она не умела, могла лишь догадываться о происходящем, но сейчас этого было недостаточно. Древяна всё поняла. Скрипнув, как показалось женщине – с большой досадой, старейшая жительница леса как можно шире распахнула свои озёрные глаза, и в их холодном синем свете женщина увидела небольшую вырубку и Борчу. Вот только выглядела эта самая Борча совсем не так, как раньше. Многорукая, чёрная, с маленькими, почти неразличимыми глазами и ртом-трещиной, она походила на вывернутый из земли корень или огромного, с бесчисленным количеством лап, паука, который успел загнать свою жертву и теперь намеревается разделаться с ней. А под ногами этой новой Борчи сидел, скорчившись в три погибели, человек.

Не дожидаясь, пока древяна догадается опустить её на землю, женщина сама спрыгнула вниз, сделала несколько торопливых шагов, застыла ненадолго и, вытянув назад левую руку, дала понять, чтобы доставившая её сюда жительница леса подошла ближе. Та послушно придвинулась, и на небольшой площадке стало гораздо светлее. И не только для незнакомки.

Увидев огромные синие огни, приникший к земле человек резко выпрямил спину, и глазам женщины предстал старик в длинной хламиде. Седые, давно не видавшие ножниц, волосы косматыми прядями падали на грудь, почти скрывая и лицо. Единственное, что можно было хорошо рассмотреть, - это руки. Узловатые, высушенные временем и каким-то недугом, они крепко держали небольшой свёрток.

Свёрток молчал. Ребёнок на коленях у старика не издавал ни звука. «Плохо, ой, плохо!». Беспокойная мысль мелькнула в голове и сгинула. Унеслась прочь. Совсем, как тот ветер. Потому что сидящий на земле старик заговорил.

- Привёл ещё одно чудовище? – из копны волос раздался дребезжащий голос. – Одного мало?

Незнакомка дёрнула уголком рта, пряча невесёлую ухмылку. Старик, чьи глаза смотрели против света, принял её за мужчину.

- А другие? Другие ТАКИЕ ЖЕ? Где? И что они собираются сделать? Убить? Меня?

Слова – короткие, как плевки, резкие, злые – летели прямо в лицо женщине, намереваясь вывести из себя. Оскорбить. Обидеть. И отскакивали, потому что незнакомка давно уже отучилась обижаться. На дураков не обижаются. Их учат. Или оставляют наедине с их глупостью. Или… Но это только в самом крайнем случае, а таковых женщина очень не любила и старалась всячески избежать.

Иногда получалось.

«Может, получится и теперь», - от проскочившей испуганной полевой мышью мысли легче не стало, тем более, что внутреннее чутьё не говорило – кричало – об опасности, и давно привыкшая доверять ему незнакомка была с ним согласна. В любой миг могло случиться всё, что угодно.

«Странно, что ещё не случилось. От Борчи всего можно ожидать», - хотела было удивиться женщина, но, бросив внимательный взгляд на старика, передумала. Худые, но всё ещё крепкие, руки не просто держали свёрток. Сложенные особым образом, они были готовы забрать жизнь ребёнка в любой момент. И Борча – огромная, неудержимая в своей ярости – это понимала и медлила. Внутри выбравшей жизнь с человеком древяны говорила мать. Вот только надолго ли…

- Отдай ребёнка!

После погони по тёмному лесу и всего пережитого голос незнакомки прозвучал особенно хрипло, но сидевший на земле старик догадался:

- Баба! – от удивления он вскинул голову и изо всех сил прищурил глаза, пытаясь разглядеть говорившую.

- Отдай ребёнка, - немного спокойнее приказала женщина, не сводя глаз со свёртка и нависших рук-щупалец древяны.

- Это не ребёнок, - в тон ей ответил старик, - это мена.

Над синей – в свете глаз второй древяны – фигурой старика угрожающе заворчала Борча. Услышав этот звук, незнакомка досадливо скрипнула зубами: непредсказуемая, быстрая на расправу Борча могла сейчас только помешать. Поэтому, чтобы отвлечь внимание и её, и старика, женщина поспешила заговорить снова.

- Вот как? А на что менял? – спросила она, придав голосу как можно больше простодушного удивления.

Ответ пришёл сразу. Короткий, жёсткий.

- На людей.

- Это как же?

Вопрос был задан в пустоту. Незнакомка не ждала ответа. Да и не нужен он был. Всё, что ей сейчас требовалось, - это время на то, чтобы принять верное решение.

Вот только бы знать, какое оно – верное…

- А так…

В скрипучем, чуть визгливом голосе старика было столько злости, что женщина вздрогнула и тут же досадливо закусила губу: не хватало ещё, чтобы ночной вор не увидел – куда ему против света! – почувствовал её испуг. Обошлось. Старик, чьи пальцы по-прежнему цепко держали свёрток, оказался слишком занят воспоминаниями.

- А так. Один к двадцати. Невыгодно, конечно. Одно маленькое отродье не может заменить двадцать взрослых человек, но, если учесть, что в его корявой матери есть хоть капля привязанности к нему, то сделку можно считать более-менее выгодной. Особенно после того, как я задушу его у неё на глазах.

За спиной женщины послышался глухой гул. Синеглазая древяна выражала своё возмущение. Точно такой же гул, только тише и, как показалось незнакомке, жалобнее, раздался изнутри застывшей Борчи. Та, что ещё недавно готовила вкусный кисель, беспомощно возвышалась над стариком, не сводя глаз с ребёнка, за которого готова была разорвать. И разорвала бы, если бы увидела, что он мёртв.

- Ты ведун, - теперь женщина старалась, чтобы голос звучал спокойно.

Старик ухмыльнулся, оголив тёмные, почти чёрные зубы.

- Ты ведун, который натравил людей на Вышату и его жену.

- Ложь! – старик чуть не подскочил на месте. – Это ложь! Я защищал деревню! Людей! Я не мог допустить, чтобы лесная тварь стала жить с людьми!

- Хорошо, хорошо, - примирительно проговорила незнакомка. – Я всё поняла. Теперь всё поняла. Ты защищал людей, и не твоя вина, что эти самые люди оказались на пути древяны. Так?

Высокий лоб ведуна собрался глубокими морщинами. Старик пытался разобрать, что же означали последние слова женщины. Получалось плохо. Мешал синий, режущий глаза, свет, сведённые напряжением пальцы, хриплый голос незнакомки. Особенно голос. Спокойный, даже немного участливый, как будто чужая баба прониклась его историей и уже не осуждает, а понимает его поступки.

А женщина продолжала говорить дальше:

- Понятно, понятно. Всё теперь понятно. Прости, что вмешалась в твои дела. Больше не повторится. Сейчас мы уйдём…

- Мы?

- Я и эта древяна.

- А эта, которая рядом? – проскрипел старик.

- Нет. Меня слушается только та, что с синими глазами, - как-то бодро, почти беспечно проговорила незнакомка, - да и как слушается. По одной команде. Да вот хотя бы…

И рявкнула, что было сил:

- Убери свет!!!

Темнота ударила по глазам не хуже хорошего кулака. Синеглазая древяна всё поняла без лишних слов и закрыла глаза. Поляна ушла во мрак, в ночь. И сразу раздался звук. Приглушённый, сдавленный. Страшный.

Стало тихо-тихо. Только гулко стучало сердце в груди застывшей в нервном напряжении женщины да шелестел листвой на ветках синеглазой древяны ветер. Долго. Очень долго. Незнакомка уже стала бояться, что случилось самое страшное, как вдруг в стороне что-то закряхтело настырно и вдруг закричало тоненьким голоском.

Дрожащими, как после тяжёлой болезни, руками незнакомка вытерла со лба пот и улыбнулась. Почти сразу же распахнула свои глаза-озёра вторая древяна, и в их синем, размытом, свете женщина увидела смуглую, укрытую с головы до ног, распущенными чёрными волосами Борчу, на руках у которой кричал, требуя еды, ребёнок. То, что находилось за спиной молодой матери, незнакомка предпочла не видеть.

Кисель остыл, но от этого не перестал быть вкусным. Незнакомка глотала одну чашку за второй и всё не могла заглушить чувство голода, которое навалилось на неё сразу же, как только перед глазами показалась лесная избушка. И Вышата. Прижимая к себе кричащего ребёнка, он ходил взад-вперёд по поляне, тревожно вытягивая шею на каждый звук. Перестал мерить землю только тогда, когда в серебристом утреннем свете увидел, что из-за деревьев к дому выходят Борча со вторым ребёнком и незнакомка. Когда же разглядел неспешно двигающуюся следом синеглазую древяну, то вообще застыл. То ли от ужаса, то ли от удивления.

Спасла Борча. Подхватив второго ребёнка с рук мужа, она шмыгнула в избу кормить и убаюкивать детей, чтобы в скором времени вернуться и продолжить хлопоты. Выскребая деревянной ложкой четвёртую по счёту порцию ягодного киселя, незнакомка наблюдала, как Борча, одетая теперь уже в зелёную рубаху, деловито подбрасывает хворост в костёр, греет воду, готовит какие-то – видимо для отвара – травы. Купать, наверное.

Вышата тоже смотрел. Глядел на спокойную, без тени пережитого, жену, на занятую едой незнакомку, на оставшуюся ближе к деревьям древяну и чуть заметно тряс головой, как будто до сих пор не мог поверить, что всё плохое уже позади.

- Ведун это был, - негромко проговорила незнакомка, отставляя, наконец, пустую посуду.

- Ведун? – пальцы Вышаты сжались в кулаки.

- Угу. ТОТ САМЫЙ. Отомстить хотел.

- Отомстить?

- За то, что произошло тогда в деревне, - пояснила женщина, но видя, как помрачнело лицо Вышаты, поспешила добавить: - Да всё уже, всё. Успокойся. Не придёт он сюда больше. Он вообще уже никуда не придёт.

Словно услышав последние слова, на краю поляны глухо заворчала древяна. Незнакомка едва заметно улыбнулась, вспомнив, как они с Борчей уговаривали синеглазую жительницу леса пойти с ними, и как та, противясь этому, то негодующе скрипела, а то вообще прикидывалась сухим деревом. Но в конце концов сдалась, потому как даже ей – всяко повидавшей на своём долгом веку – было интересно взглянуть на детей древяны и человека.

Женщина встала и со своего места низко поклонилась древяне:

- Спасибо тебе.

Прикрытые толстыми веками глаза удивлённо распахнулись, залив почти всю поляну синим светом, как будто удивлялись, а точно ли есть за что благодарить?

«Есть, есть», - хотела было ответить незнакомка, но не смогла, потому что всё тело вдруг разом сковал страх и холод. Как тогда там, на вырубке. В тот самый момент, когда в голову пришла мысль. Отчаянная, жуткая, страшная, она была одна, поэтому некогда было метаться и обдумывать её. Надо было действовать.

Удалось. И пусть не совсем так, как было задумано, но получилось. Одна древяна без разговоров и расспросов закрыла свои глаза, вторая же… вторая, как будто только и ждала темноты, спасла самое дорогое. Ярости и мощи в Борче оказалось хоть отбавляй.

- Так он… того? – до Вышаты, похоже, только сейчас начали доходить слова незнакомки.

Та кивнула.

- И это сделали… сделала…

Не закончив вопроса, Вышата шумно сглотнул и умоляюще посмотрел сначала на Борчу, а потом на синеглазую древяну, которая, став меньше ростом, почти не отличалась от обычных деревьев. Незнакомка мотнула головой.

- Старость… старый он уже был.

Хотела ещё что-то добавить, но тут в стороне послышался топот. Гнедая, которая всё это время околачивалась неподалёку от жилья, не очень-то доверяя древяне, наконец-то надумала вернуться.

- А я уж думала, что тебя волки съели, - усмехнулась женщина и поспешила к лошади.

Вышата шутки не понял, принялся объяснять:

- Да нет тут волков. В лесу, конечно, водятся, но к нам они близко не подходят. Борча отучила. Давно ещё.

- Это хорошо, - вздохнула незнакомка, скользнула рукой по крутой лошадиной шее и, взглянув вверх, в зелёное кружево листвы, задумчиво проговорила: - Скоро совсем светло будет…

Продолжать не стала. Вышата и так всё понял. Поднялся со всего места, расправил плечи и, кивнув Борче, зашагал к избушке. Та поспешно засеменила следом и скоро вернулась с детьми на руках. Подошла к незнакомке и остановилась, глядя в землю чёрными, как вороний глаз, глазами. Рядом хотел было застыть Вышата, но, что-то сообразив, передумал и, обернувшись, согнул спину, обращаясь к синеглазой древяне:

- Сочтём за честь, старейшая.

В ответ прозвучал гул – негромкий, удивлённый и, как показалось незнакомке, немного растерянный, как будто древяна соображала, как же себя вести. Впрочем, раздумье продолжалось недолго. Погудев скорей для порядка, она шумнула листвой и плавно, как это было вообще возможно при её размерах и тяжести, придвинулась к остальным.

- Вот и гости, - Вышата глубоко вздохнул и, расправив плечи, заговорил негромко и торжественно, как и подобает во время ответственного дела: - Ещё вчера я и не думал, что у нас с Борчей будут гости. Ведь как без них-то? Без гостей и обычная жизнь пресная, и праздник не в праздник. А у нас – дело особое. Посерьёзнее будет. Детей миру показываем, и по тому, как они назовутся, такая им доля и выпадет…

Как будто соглашаясь со словами отца, не особо туго стянутые вытканными из мягких трав пеленами дети загукали, замахали выпростанными ручонками. Тёмными, как у матери. Борча довольно улыбнулась и принялась что-то тихонько приговаривать.

- Сами назвать мы не решились, - продолжал тем временем Вышата, - страшно. Да и что мы можем придумать? Мы никогда не покидали эти места, этот дом, ничего не видели, кроме леса, и уже не увидим, потому что… потому что…

Вышата бросил быстрый, какой-то тревожный взгляд на Борчу и детей.

- Потому что не можем. Мир нас не примет. Разве что потом, когда-нибудь… Но мы открыты для мира, для людей, для гостей, для всего хорошего, что есть за пределами этого леса, и нам очень хочется, чтобы часть этого мира осталась в наших детях. В их именах. Вот поэтому я и попросил… пригласил…

Договорить не получилось. Запнувшись, Вышата виновато улыбнулся, скупо махнул рукой и, окончательно смутившись, замолчал. Выручила незнакомка. Смахнув со лба настырно лезущую в глаза прядь волос, она шагнула к Борче и, осторожно подставив колыбелью руки, приняла первого ребёнка.

Девочка. Смуглая, с чуть заметными чёрными волосами и неимоверно густыми ресницами, обрамлявшими карие, с моховой прозеленью, глаза.

- Красавица. Лет через пятнадцать за такие глаза парни начнут не тропинки – дороги протаптывать. - улыбнулась незнакомка. – Не так давно я видела такую же красу. Постарше, правда, но тоже – глазастую, с густыми ресницами. Очень красивая девочка. Бажинкой звать. Так что, если хотите…

- Бажина… Долгожданная, - задумчиво произнёс Вышата и вдруг расцвёл первым пролеском. – Борча, тебе нравится?

Чуть заметно кивнув, молодая мать подождала, пока незнакомка передала маленькую Бажинку на руки мужу, и протянула второго ребёнка. Сына.

Почувствовав себя не на материнских руках, мальчик почти сразу же вывернулся из пелены и, недовольно покряхтывая, принялся дрыгать руками и ногами. Сказалась долгая – почти в целую ночь – разлука, потому как именно его ведун выкрал из избы. Впрочем, одним кряхтеньем, мальчуган не ограничился. Немного подождав и так и не ощутив привычного родного тепла, мальчуган пару раз моргнул светлыми, почти голубыми глазами и разразился таким громким плачем, что стоящая рядом древяна ухнула и зарокотала. От удивления.

Незнакомка рассмеялась. Легко и как-то неожиданно для самой себя.

- С характером, - кивнула она всем – родителям, синеглазой древяне и даже стоящей на краю поляны гнедой. – Весь в отца.

И, передав крикуна Борче, произнесла всего одно слово: «Вышата».

Молодая мать снова кивнула, правда, на этот раз немного медленнее, а вот отец… От неожиданности, Вышата-старший застыл на месте не хуже лесного пня или коряги. Жили только глаза. Светлые, удивлённо распахнутые, они смотрели то на мерно качающую детей Борчу, то на женщину в мужской одежде, которая за короткое время из незнакомки стала чуть ли не родным человеком. Да и не «чуть». Стала. И не сейчас, когда нарекла детей именами, а гораздо раньше. Когда не раздумывая бросилась в ночной лес – спасать и ребёнка, и Борчу.

- Я…

Голос Вышаты из привычного стал сиплым. Борча удивлённо вскинула голову, хотела было что-то спросить, но женщина в чёрном её опередила.

- Всё хорошо. Живите спокойно. Радуйтесь. А мне пора уже. Жаль только, что деткам ничего не могу оставить. Разве что это…

Посечённые жёсткой листвой руки вытащили из-за широкого пояса сложенный в три раза кусок плотной ткани, встряхнули, превратив мятый комок в сумку. Маленькую, с весёлой вышивкой по бокам и коротким – только ребёнку и носить – ремешком.

- Разве вот это, - повторила женщина, в последний раз пробегая взглядом по разноцветным плотно уложенным ниткам.

- Нет.

На этот раз голос подала Борча. Не глядя на мужа, она сделала шаг вперёд, чуть ссутулившись, заглянула в лицо незнакомки и сразу же отступила. Только мелькнули тёмно-зелёные, словно мох, глаза да россыпь прожилок на смуглой блестящей коже.

- Нет, - повторила молодая мать чуть тише, - оставь себе. Не надо нам ничего. Ты и так много подарила.

Женщина растерянно улыбнулась, не зная, что ей делать. Оставаться не то что в гостях, а даже здесь, на поляне перед избушкой, было неловко, поворачиваться и идти к заждавшейся её гнедой – неудобно. Выручила стоявшая рядом древяна.

- Будь спокойна. Я останусь здесь и за всеми прослежу, - негромко пророкотала она. – Мне интересно увидеть, как будут расти дети человека и древяны. Как это вообще – жить по-человечески.

- Хорошо, - торопливо кивнула незнакомка, благодарно глядя на старейшую жительницу леса.

Та, недовольная, что её перебили, скрипнула и блеснула тусклой – в лучах солнца глаза стали гораздо бледнее – синевой.

- Погоди, - властно прогудела древяна. – Я ещё не закончила.

Женщина послушно застыла под раскидистой кроной.

- Ты подарила имена детям Борчи и человека, - и без того негромкий рокот, доносившийся из самого сердца древяны, стал еле различимым, - а я хочу сделать подарок тебе. Помнишь мои слова о жизнях и судьбах?

Вместо ответа незнакомка гулко сглотнула. В горле стало сухо и шершаво.

- Они переплелись, как корни, но они не питают тебя, а заставляют метаться, как оторванный лист. Нехорошо.

- И что? – почти беззвучно прошептала незнакомка. – Что мне делать?

- Вспомнить. Вспомни, что именно заставило тебя стать такой.

Незнакомка мотнула головой. Наспех постриженные волосы рассыпались по плечам.

- Я пыталась. Не получается. Обрывки какие-то… Осколки... Сны… Не могу.

Сказала и вздрогнула, потому что одна из ветвей вдруг резко хлестнула её по плечу, стянула, сжала, словно тисками и отпустила.

- Теперь сможешь, - прогудела старейшая. – Это и есть мой подарок.

Глава 24.

- А где этот? – сидевшая на земле девочка провела под носом ладонью и принялась озираться.

Кого именно она хотела увидеть (или же наоборот – не встречать во веки вечные), бывшая пленница не назвала, но незнакомец и так всё понял:

- Нету. Удрал.

- Как удрал? – оторопела девчонка.

- А как обычно удирают? Быстро. Вот он так и удрал.

Мужчина в богатом костюме весело мотнул головой, от чего его снежные волосы вольно рассыпались по груди и спине. Смотрелось это так необычно и красиво, что девчонка, разом позабыв весь пережитый страх, восхищённо зацокала языком. В деревне такой роскошной гривой не могла похвалиться ни одна красавица, не говоря уже о мужчинах. Те – все до одного – были тёмные или рыжие, да и стриглись всегда очень коротко. Здесь же…

- Постричься, что ли?

Заглядевшись на белую гладь волос, девчонка не заметила, что незнакомец протягивает ей небольшую кожаную флягу.

- А? Что? – запоздало спохватилась она, не понимая, что от неё хочет этот странный незнакомый человек.

- Держи. Вода это. Попить. Ну, и умыться. Вон, какая ты красивая, - негромко рассмеялся белогривый.

В ответ раздалось сердитое сопение. Девочка с серыми глазами и перепачканным землёй – не видать даже новой, только недавно наросшей после очередного солнечного ожога, кожи – носом шуток не понимала и не любила. Раньше, в деревне, могла и в драку кинуться. Теперь же – в чужом лесу и перед незнакомым человеком – не знала, что и делать. Полезных мыслей не было. Сил – тоже. Последние ушли на то, чтобы не умереть в яме от ужаса, когда туда заглянула звериная морда. Перед глазами до сих пор маячили огромные зубы и цепкий, пристальный, совершенно НЕ ЗВЕРИНЫЙ, взгляд.

- Глотни хотя бы.

На этот раз в голосе мужчины не было даже намёка на веселье, но девочка его уже почти не слышала. Не могла. Неожиданно и резко, словно удар молнии, на неё свалилась усталость, а вместе с ней – боль, страх, сомнение, ненависть, жалость, надежда и отчаяние. Всё то, что ей пришлось пережить с того самого дня, когда в голубых глазах Виданя размытой тенью впервые мелькнул кошмар, вскоре ставший явью.

- Эй, ты чего? Тебе плохо?

Вместо мужчины с белыми волосами на девочку глядело небо – небольшое, куцее, каким ему и положено быть в густом лесу.

- Не смей умирать! Зря я тебя спасал, что ли? Надумала!

Небо сменилось лицом. Большим, в отличие от неба, тёмным, с хмурыми бровями и беспокойным взглядом странных, лишённых цвета, глаз.

- Не смей!!!

Беспокойство на лице резко сменилось злостью. Белёсые, цвета летних облаков, глаза приблизились, вспыхнули и вдруг растаяли, расплылись лёгким туманом и пропали, как и не было их вовсе.

Наступила темнота. Густая, липкая, она обволокла девочку плотной периной, да так, что не выбраться. Даже если очень захочешь.

Девочка и не пыталась. Да и зачем? Сил всё равно уже не осталось. Как и дома, как и родителей, Виданя, привычного уклада с его заботами и простыми радостями, вроде тёплой воды в реке или ранних яблок из соседcкого сада. Всё исчезло, осталось за околицей, сгинуло без следа и надежды вернуться. А раз так…

- …Ну вот, уже лучше…

- Думаешь?

- Да, скоро очнётся. Увидишь. Подай мне вот ту плошку. Да, да, крайнюю, под тряпицей. Так…

Звуки едва доносились, но девочка всё же смогла понять, что один голос принадлежал человеку с белыми волосами. Второй же – густой и низкий – слышала впервые.

- Ну и вонь. Как такое можно терпеть-то?

- Не терпи. Кто заставляет? Не нравится – зажми нос или вообще уйди отсюда.

- Фу-у-у… Гадость. Но я останусь. Интересно же...

Темнота вокруг постепенно начала таять, возвращая девочке не только звуки, но и способность видеть и чувствовать. Но не успела сообразить, к добру ли это или, наоборот, к худу, как в нос ударил такой резкий и неприятный запах, что она подскочила на месте. Могла бы, наверное, и вовсе удрать, если бы не напоролась на крепкую ладонь, которая плавно вернула её на место.

- Куда? Рано тебе ещё бегать, так что лежи, поправляйся, - негромко проговорил белогривый.

- Что это было? – задыхаясь спросила девочка.

Почти сразу же послышался негромкий и басовитый смех. Как будто кто-то похохатывал в пустую бочку. Потом смех затих, и за спиной мужчины показалась необъятных размеров женщина в тёмном, грубой ткани, платье, таком же платке и бесчисленным количеством деревянных, крашеных цветными красками, бус. Колыхаясь всем своим широким телом, она приблизилась к девочке и заглянула ей в лицо.

- Лекарство, деточка, лекарство, - распевно пробасила она.

- Такая жутка вонь, - не удержавшись, девочка наморщила нос и скривилась, да так потешно, что и теперь захохотали уже двое – и толстуха, и белогривый.

- Честное слово – лекарство, - отсмеявшись, женщина смахнула с глаз воображаемые слезинки. - И весьма неплохое, раз ты не только очнулась, но и задаёшь вопросы. Я думала, что ты пролежишь не меньше трёх дней.

- Да? Лежу?

Девочка растерянно огляделась и увидела, что находится в небольшой, в одно крохотное окошко, избе. И, наверное, очень бедной, потому что ни печки, ни очага не наблюдалось. Не было даже стола. Из всей утвари можно было увидеть только расставленные под стенами гладкие чурбачки с глиняными плошками, грубо сколоченную скамью да высокую, чуть ли не выше обычной лавки, лежанку, на которой она и находилась.

Осторожно повертев головой по сторонам, девчонка пугливым зверьком уставилась на толстуху и белогривого.

- Где я?

- В лесу, - тут же откликнулась женщина и, наклонившись, заботливо поправила на девочке покрывало, которое ещё недавно служило мужчине плащом.

- Понятно, - тихо прошептала девочка, хотя понятного ей было мало.

Вообще не было, если уж говорить начистоту.

- И долго?

- Да уж день. С небольшим. Да? – толстуха повернулась к мужчине, отчего все бусы на её шее защёлкали не хуже калёных лесных орехов. – Ты ж к ночи её привёз? Так? Значит, правильно я говорю?

- Правильно, Беата, - откликнулся белогривый и, чуть усмехнувшись, кивнул в сторону толстухи: - Это Беата. Она следила за тобой всё это время и будет продолжать это делать до тех пор, пока ты не поправишься.

Бусы снова негромко щёлкнули и перекатились: женщина вежливо склонила свою крытую платком голову.

- А ты? – серые глаза девочки переместились с Беаты на мужчину.

- Что я?

Ломаные брови над бесцветными глазами удивлённо подскочили чуть ли не до волос, но тут же вернулись, нахмурились. Да так, что девочке стало даже боязно. Но ненадолго. Любопытство, самое обычное любопытство, которое за всю её недолгую жизнь не смогли выбить ни родительские розги, ни ругань соседей всё же одержало победу над оторопью. И девочка спросила опять:

- Ты кто?

- Я? – переспросил мужчина, да так, как будто кроме него и Беаты под этим низким потолком находился кто-то ещё. – Я-то? Ну-у… Я вроде как знахарь. Лечу вот, если придётся.

- Как Пужачиха?

- Как кто? – не понял белоголовый.

- Пужачиха. У нас в деревне живёт. Она и лечит, и роды принимает, и испуги всякие отводит, если надо, - с готовностью объяснила девочка, удивляясь про себя, как же можно не знать бабку, на которую не только их деревня молится, но и ещё и четыре ближайших хутора.

Или она так далеко убежала, что здесь о Пужачихе и не слышали?

- Вот как.

Ссутулив плечи из-за низкого потолка, белогривый поднялся с лежанки, на краю которой сидел всё это время, и вернул на чурбачок плошку с тем самым резко пахнущим содержимым, которое помогло привести в себя не в меру любопытную и болтливую девчонку, которая продолжала говорить:

- Ага, Пужачиха. У неё, правда, другое имя, но мы все её зовём так, потому что все младенцы, которым она помогает родиться на свет, сильно кричат. От страха, наверное. Пугаются. Она ж старая, сухая, как ветка.

Стоявшая в сторонке Беата закусила нижнюю губу, фыркнула и, стащив с головы платок, уткнулась в него лицом, то и дело похрюкивая. Широкие, как у дюжего молодца, плечи её мелко подрагивали.

- А с ней что? – удивлённо захлопала ресницами девочка.

Ответ последовал не скоро, и всё потому, что белогривый, как и толстуха, зачем-то тоже принялся кусать губы и морщить нос, как будто его только что угостили кислющей грушей-дичкой. Спасибо, что хоть не хрюкал и лицо кривил не очень долго.

- Не обращай внимания, - мужчина махнул рукой в сторону Беаты и вдруг весело улыбнулся. – Она всегда такая, когда шкуру скинет. Что ни слово – то смех.

- Что скинет? Шкуру?

И без того немаленькие глаза девочки стали ещё больше. Не зная, что и делать, она вцепилась обеими руками в плащ и, клацая зубами от резко нахлынувшего ужаса, уставилась на женщину с бусами на массивной шее, которая, стоя на прежнем месте, утирала со щёк уже настоящие, а не выдуманные, слёзы. Да и женщину ли? Девочка с облупленным носом ещё не успела испугаться по-настоящему, а воображение уже рисовало ей, как кожа толстухи покрывается шерстью, как вытягивается, плющится череп, растут длинные, словно ножи, клыки…

- Она… она…

Голос почти сразу же перешёл в хрип, да и тот продержался недолго. Исчез, растаял вместе с вопросом. Впрочем, мужчина всё и так понял.

- Медведь, - негромко проговорил он так, как будто речь шла о самых привычных вещах, - живёт тут, помогает мне, если понадобится. А готовит как! М-м-м! Язык проглотить можно. Эй! Ты чего? Опять?!

Последние слова прозвучали не сколько с тревогой, сколько с досадой, потому как так и не дослушав ответ до конца, девочка побледнела и лишилась чувств.

Белогривый тоскливо и протяжно вздохнул, почесал левый висок и потянулся за плошкой с вонючим содержимым.

Лицо облепила паутина. Женщина охнула и принялась отдирать невесомую сетку – творение лесных пауков, которых во второй половине лета развелось слишком уж много: то и дело приходилось или сгонять восьминогих мастеров с одежды, или освобождаться от тонкого назойливого плена.

- Вот же мерзость…

Услышав сварливое ворчание, гнедая лениво повела ушами и продолжила топать по узкой, почти нехоженой лесной тропе, плавно забирая в сторону. Если верить Вышате, именно там лес начинал постепенно сходить на нет, сменяясь поначалу дикими лугами, а потом уже обжитыми полями, за которыми простиралась не одна деревня. «А уж хуторов рассыпано столько, что и не счесть», - заверил счастливый глава семейства и лично проводил незнакомку до нужной лесной дороги, потребовав, чтобы, как только появится время, она непременно приехала в гости. Без возражений и отказа. Борча этого не потерпит. Да и он, Вышата, тоже, и синеглазая, ставшая частью семьи, древяна…

Пришлось пообещать, хотя какое-то чувство в глубине души говорило, что навестить жителей избушки на затерянной лесной поляне не получится, потому как кто его знает, какая дорога уведёт за собой? И куда? И надолго ли? И это ещё не все причины. Женщина наконец-то отскребла со щёк остатки паутины и грустно усмехнулась. Не все… И не главные. Основной же причиной было то, что Борче - молодой матери маленьких Вышаты и Бажинки – вряд ли захочется вспоминать, как, став настоящим живым кошмаром, она настигла похитителя своего ребёнка и, улучив нужное мгновение, разделалась с ним. Страшно. Жестоко.

- Интересно, а можно ли было по-другому? – пробормотала женщина, уклоняясь от низко нависшей ветки.

Гнедая снова повела ушами, негромко фыркнула и продолжила идти дальше. А что ещё делать, если твоя всадница вместо того, чтобы заботиться о хорошем отдыхе или хотя бы о небольшой остановке, продолжает разговаривать сама с собой? Правильно – идти дальше. Глядишь, и выпадут несколько свободных от всяких дел деньков, когда можно будет спокойно побродить по лугу или искупаться в реке, такая окажется где-нибудь поблизости.

- Нельзя. Наверное, нельзя… Ой!

На закатанном почти до локтя правом рукаве сидел паук, да такой, что на лбу женщины моментально выступила испарина, а волосы на голове зашевелились и приготовились встать дыбом.

- Пошёл отсюда, - слабым голосом попросила женщина.

Паук не двигался. Огромный, не меньше детской ладошки, чёрный, с чуть заметным крестообразным узором на теле и длинными, покрытыми волосками, лапами, он преспокойно ехал на руке, не собираясь покидать своего места.

Незнакомке стало не по себе. Пауков она не боялась, хотя специально ловить их и сажать на руки ни за что бы не стала, потому что знала – среди этих многоногих созданий встречаются ядовитые, причём настолько, что от их укуса можно было даже умереть. Таких историй по хуторам и деревням ходило предостаточно. Многие из них, конечно, были выдумкой рассказчиков, но некоторые – самые простые, без прикрас и подробностей – походили на правду.

«А вдруг и этот… из тех… из ядовитых?», - от проскочившей бешеным зайцем мысли женщине стало совсем плохо, да так, что, утратив способность соображать, она быстрым и судорожным движением левой руки смела непрошеного гостя с локтя и резко пришпорила лошадь. Не ожидавшая столь резкой команды, гнедая с обидой всхрапнула, ломанулась через лес и неслась так, пока деревья не сменились низким, разлапистым кустарником.

Смяв копытами несколько широколистых кустов, лошадь сама, по своей воле, остановилась и, выгнув шею, злорадно скосила на женщину тёмный глаз, как будто давала понять, что больше так грубо обращаться с ней не нужно.

- Ох, - только и смогла вымолвить незнакомка и, желая поскорее ощутить под ногами твёрдую землю, кулём сползла с седла.

Нога ещё побаливала. Не сильно, конечно. После нескольких шагов боль затихала, но первый шаг давался с трудом. «Полежать бы чуток… на травке», - мелькнуло в голове. Мелькнуло и пропало, потому что размечтавшаяся об отдыхе незнакомка поняла: лежать здесь, где застыла гнедая вредина, не придётся, потому как место на этой самой травке было уже занято. Впереди, прямо за редким кустарником, стояли, вытянув шеи в сторону внезапно появившейся гостьи, люди.

Седой, морщинистый, как печеное яблоко, старик, низенькая молодуха и мальчонка.

- Только этого ещё не хватало, - прошептала незнакомка, постреливая глазами то в сторону кустов, то на лошадь, как будто раздумывала, оставаться здесь или ехать своим путём-дорогой.

Внутренний голос говорил ехать. Ноющая нога, заключенная в пострадавшую от ножа обувь, велела остаться. Голова проклинала гнедую, которая вынесла именно сюда.

- Ну и что? – прошипела незнакомка, легонько толкая коричневый бок. – Что делать-то будем?

Гнедая презрительно фыркнула, смахнула с крупа несколько мух и потянулась мордой к сочной, не выжженной солнцем, траве.

- Ладно, ладно…

Незнакомка хотела добавить ещё что-то, но не успела. Прямо к ней ковылял дед. Давно утратившие силу ноги то и дело спотыкались о кочки, путались в траве, грозя уронить своего высохшего хозяина. Зажатая в кулаке сучковатая палка почти не помогала, но старик упрямо шёл вперёд, как будто твёрдо решил что-то.

- Милостивец, - не проговорил, скорее простонал его слабый голос, - милостивец…

За десяток шагов от незнакомки старик остановился и повалился на землю. Морщинистый лоб ткнулся в радостную зелень.

- Милостивец, не обижай, мы люди смирные, никому зла не делаем. Так что не гневайся…

- Да я и не думала, - смущённо пробормотала незнакомка и шагнула навстречу - поднимать деда с земли.

Из-за редких кустов изумлённый звонкий голос:

- Баба! Деда, глянь, это ж баба! Честное слово!

- Цыть! – сразу же скомандовал другой. – Молчи лучше!

- Баба? – с трудом поднявшись, старик прищурил подслеповатые глаза и, свернув шею, принялся в упор разглядывать стоявшего перед ним человека.

Посмотрел внимательно, пожевал беззубым ртом, вздохнул тяжко:

- Эхе-хе… А мы-то думали, что у нас беда. А оно вон что…

- Что? – насторожилась незнакомка, переводя взгляд с деда на кусты и обратно.

- А то, что если бабы в мужских портах ездить стали, то это тоже беда. И не известно, чья хуже. – Трясущейся рукой дед вытащил застрявшую в бороде травинку и попробовал протянуть её гнедой: - Добрая лошадка, добрая. Что, не хочешь? Ну, ну…

Не тронутая травинка, кружась, упала, затерялась в зелени, но старик этого уже не видел. Отвернувшись от женщины в «портах», он, осторожно передвигая неверные ноги, побрёл назад, туда, где стояли, не смея шевельнуться, женщина и ребёнок. Обратный путь давался ещё тяжелее. Уже на четвёртом шаге старик стал заваливаться набок и, наверняка, упал бы, если бы его не подхватили сильные руки.

- Я помогу, - проговорила незнакомка.

Как будто соглашаясь, дед часто-часто закивал, но женщина в мужской одежде даже не обратила на это внимания. Всё тот же внутренний голос, который только что советовал ей уезжать, подсказывал, что помощь эта будет заключаться не только в том, чтобы доставить старого человека к своим. Помогать придётся и потом, и кто знает, чем всё это может обернуться?

- Чем, чем… Как будто есть выбор…

Слова прозвучали вслух, да так громко, что даже тугой на ухо дед услышал и откликнулся:

- Ась? Никак сказала чего?

- Да так, - незнакомка скупо улыбнулась и помотала головой, - ничего важного.

И тут же громко крикнула, обращаясь уже к стоящим за кустами людям:

- Хватит уже прятаться! Лучше идите сюда да помогите скорее!

Кусты сейчас же зашевелились, как будто стоявшие за ними люди только и ждали команды двигаться. Первым показался мальчонка. Юркий, костлявый, он любопытной белкой обежал незнакомку кругом и, увидев на поясе ножны в хитром плетении, восхищённо зацокал языком. Надо же! Да баба ещё и с оружием! О таком, наверное, и в сказках не услышишь!

- Хватит таращиться, - недовольно проворчала незнакомка. – Подхватывай дедушку с другой стороны, чтобы вести сподручнее было. Так, так…

Второй из кустов осторожно выступила молоденькая – хорошо, если восемнадцатую весну встретить успела – женщина. Хотела было и дальше идти, но, взглянув на её большой живот и серое лицо, незнакомка запротестовала: «Не надо, мы сами!».

Идти пришлось недалеко. Почти сразу за кустами начиналась небольшая ложбинка, в которой виднелось кострище, вокруг которого был разбросан нехитрый скарб, а чуть поодаль стояла грубо сколоченная небольшая повозка с набросанным тряпьём.

- А лошадь? – незнакомка удивлённо вскинула выгоревшие брови и внимательно осмотрела место стоянки.

- Нету, - тут же откликнулся мальчонка. – мы сами.

- Сами, - эхом повторила беременная и, тяжко вздохнув, ткнула пальцем сбоку от кострища: - Сюда кладите. Воды бы ещё… Тут ключ недалеко. Матиш!

- Я сейчас!

Подхватив с земли глиняную баклагу, мальчонка порхнул куда-то в сторону. Только пятки сверкнули. Вернулся тоже быстро, правда, весь мокрый, как будто успел не только наполнить посудину, но и выкупаться.

- Эх ты, - тут же укорила его молодуха, - деду попить надо, а ты…

- Так я ж быстро! – не моргнув глазом ответил тот и поднёс к губам старика баклагу: - Пей, деда.

Тот послушался. Пока старик не спеша глотал воду, незнакомка ещё раз обежала взглядом окрестности. Ничего особенного. Серые глаза скользнули по встретившимся на её пути людям. Вроде тоже – ничего. Обычные крестьяне. Из тех, что возят свой товар или на ярмарку – продавать или в ближайшую деревню, чтобы обменять на какие-то нужные в хозяйстве вещи. Вот только ярмарки ещё полтора месяца ждать. А что до ближайшей деревни, то, если верить Вышате, таковая встретится ещё не скоро. Идти и идти.

Опять же – где лошадь? Тащить тележку на себе и здоровому мужику тяжко, а тут только беременная – вот-вот родит - женщина, старик и мальчонка. Это ж какая нужда вытолкала их из дома? И зачем? Кроме старых тряпок на повозке ничего не было. Ни мешков, ни горшков, ни корзин плетёных, ни тканых полотенец. С чем ехать собирались? Куда? Или уже всё продали-выменяли? А слова деда? Про беду которые?

Неспешно переступая копытами из кустов выплыла гнедая. Ткнулась незнакомке в плечо, фыркнула тихонько и, шевеля ноздрями, потянулась к фляге.

- Не балуй, - незнакомка почесала лошадь за ушами, оттолкнула от себя и лёгким шлепком отправила подальше от стоянки.

- Добрая лошадка, добрая…

Дед с восхищением посмотрел, как гнедая послушно утопала к кустам, вздохнул о чём-то и, ка как будто только что вспомнил о самом важном, принялся тревожно озираться.

- А Дорош? Дорош где?

Молодуха неловко, с большим трудом – с таким-то животом! – наклонилась к лежащему на земле старику, зачастила негромко:

- Да всё с ним в порядке, не волнуйся.

Дед судорожно вздохнул, пожевал беззубым ртом и затих, но незнакомка могла бы поклясться, что не будь её, он бы спросил ещё о чём-то. Или о ком… Но вот не стал же. Замолчал, передумал, прикусил язык.

Вот только зачем?

Незнакомка привычным движением поправила пояс. Нахмурилась. Все эти остановившиеся в лесу люди были странными. Не торговцы, не черганы, не бедняги-погорельцы, ищущие приюта в других краях. И вели себя тоже как-то не так. Недомолвки опять же… Дорош… Кто такой, интересно? Куда подевался? Зачем? Вон, как о нём старик беспокоится.

Вопросов было много, но незнакомка была уверена: никто на этой поляне отвечать на них не станет. Для всех этих людей она – совершенно чужой человек, которому одна дорога: как можно дальше от этого места.

«И побыстрее, - проговорила про себя незнакомка, поглядывая на мирно щиплющую траву лошадь, - потому как чужие тайны и очередная переделка мне совершенно ни к чему. Хватит и тех, что были. До сих пор всё тело в синяках. Да и нога ноет».

- Бывайте, - женщина в дорожном костюме скупо махнула рукой сидевшим на земле людям и зашагала к гнедой, намереваясь вернуться прежнюю тропу и оттуда продолжить свой путь.

Не получилось. Не успела она вскочить в седло, как в спину вонзился взгляд. Из тех, что не хуже ножей. Острый, резкий. Незнакомка крутанулась на месте и запоздало выругала себя за беспечность. Это же надо было так оплошать! В незнакомом месте! С незнакомыми людьми! Эх!

- Не надо!

Резкий, пронзительный крик заставил замолчать лесных птиц не только близ поляны, но и, казалось, во всём лесу. Кричала молодуха. Сначала незнакомка решила, что та обращается к ней, но взглянув внимательнее, поняла, что её – женщину с коротким ножом в руке – та просто не видит. Перекошенное криком и страхом лицо беременной смотрело совсем в другую сторону.

На повозку, где поверх тряпок сидел, приготовившись к прыжку, паук. Огромный. И очень-очень странный, потому что – незнакомка могла бы в этом поклясться кому угодно и чем угодно – когда-то это невиданное существо с восемью лапами было человеком.

Глава 25.

Тело болело так, как будто по нему пробежался табун лошадей. Ни пошевелиться, ни подняться. Какое! Дышать – и то больно. А ведь надо. Иначе всё. Конец. Прощай тогда Вельх Ренк – лучший ученик Семи Башен магического мастерства – прощай навеки! Хотя, если разобраться, то какой к псу лучший? Неудачник. Бестолочь. Идиот. Придурок, который променял настоящую жизнь в Башнях на глупые мечты о колдовстве.

И что в итоге?

Боль и мрачные – без проблеска надежды – мысли сделали своё дело. Вельх всхлипнул. Тонко, жалобно, как в детстве, когда его – угловатого, неказистого ребёнка - наказывали за проступки, которых он не совершал.

Почти сразу же рядом послышался шорох. Знакомый голос проскрипел негромко:

- Пройдёт. Скоро уже, потерпи немного.

Вельх вздрогнул, открыл глаза и узрел над собой того, кто вёл его по лесу - сначала нормальному, а потом вывернутому наизнанку, кто притащил его к болоту, чтобы там схватить и втравить в нечто ужасное.

- Овраженник? – слабым голосом позвал он.

- Угу, - немедленно отозвался дедок.

Зелёные, словно молодая трава, глаза часто замигали. Низкорослый, с густой, всклокоченной бородой овраженник заботливо, почти что с жалостью посмотрел на лежащего человека – беспомощного, несчастного, растерянного. И так ему стало его жалко, что он даже приготовился сказать что-то хорошее, отчего молодой маг бы мигом ободрился.

Не получилось.

- Да чтоб ты сдох! Сволочь ты корявая! Сучок драный! Ты куда меня затащил? Чтобы ты сгнил заживо, пень вонючий!!!

Злость на мутного, непонятного овраженника, на самого себя, наконец, на всю свою не особенно толковую жизнь сделал своё дело. Забыв о боли и слабости, Вельх приподнялся на руках и выдал деду всё, что он о неё думал. Получилось неплохо, при том, что ругаться как следует ученик Семи Башен так и не научился – время и силы уходили на книги и лекции. Вот только овраженника такое выступление не проняло.

Пропустив всё выступление мимо ушей, проклятая нежить пару раз моргнула своими зелёными глазищами, от души высморкалась и, утерев нос рукавом, сварливо проскрипела:

- Уже полегчало. Значит, идти сможешь.

- Куда? - в тон деду спросил Вельх.

Кривой палец овраженника ткнул куда-то за левое плечо.

- Ага, - злобно прошипел ученик старейшей магической школы, даже не глядя в указанную сторону, - как же. Уже побежал. Хватит. Натопался. И сам по себе, и за тобой.

- А ты? – участливо, как будто и не звучали здесь обидные слова, спросил дед.

- Отдохну. Потом домой.

- Дык, пришли уже. Вот он – дом-то.

- Что? – от неожиданности только что лежавший без сил Вельх разом забыл о всех своих болячках, сел и огляделся.

Больного тусклого леса с его выкрученными, замученными невиданными хворями, деревьями больше не было. Как и густого тумана с болотом. Всё, что Вельх видел до того, как слепящие глаза искры затащили его в липкую вонючую воду, пропало, сгинуло без следа, растворилось в болотной жиже, оставив вместо себя совсем другую картину.

- Что? Что это?

Скрипя зубами от слабости и тупой, какой-то ноющей боли во всём теле, Вельх поднялся с земли, потому что понял: сидеть, а тем более валяться будет настоящим оскорблением тому месту, где он оказался. Непростительным и страшным, после которого, что ни делай, уже нельзя будет заслужить милости. Как ни старайся.

- Колдун… Ну тот, первый, что был здесь до тебя, тоже поначалу столбом прикидывался. Всё стоял, любовался. Просто глаз не мог отвести. Потом уже про дом говорить стал. Радостно так, как ребёнок.

- Про дом? – спросил Вельх тихо, даже не рассчитывая, что овраженник его услышит.

Услышал. Чуткие уши нежити уловили не только вопрос, но и то, как он прозвучал.

- Про дом. Вот про этот, - очень серьёзно ответил дед и перевёл взгляд с молодого колдуна на то, что находилось впереди.

В паре сотен шагов высилось строение, от одного вида которого перехватывало дух, начинала кружиться голова, а сердце то замирало, то принималось бешено колотиться. Огромное, поражающее воображение, оно представляло собой настоящую крепость, которая, судя по толковому расположению стен и башен, могла успешно отражать натиски врагов и терпеть сколь угодно долгую осаду. Да, скорее всего, так оно и было. И терпела, и отражала до тех пор, пока по каким-то причинам не раскатилась огромными, грубой обработки, камнями.

Но не рухнула, не превратилась в руины, не погибла, засыпанная землёй. На помощь каменному строению пришёл лес. Своей волей или чужой, но исполинские деревья не остались в стороне и не только поддержали умирающую крепость, но и возродили её, вдохнули в неё новую силу и новую жизнь, которая продолжалась и теперь.

- Это возможно? Но как?

Забыв обо всём на свете, ученик Семи Башен магического мастерства смотрел на высокое строение, представляющее собой сплав камня и дерева и то и дело недоверчиво мотал головой, в которой никак не укладывалось, что можно не просто соединить два материала, наложив один на другой, а переплести, словно громадные, чуть ли не в рост человека, валуны и неохватные стволы были из глины.

- Насмотрелся?

Скрипучий и, чего уж там говорить, противный голос овраженника прозвучал так резко, что Вельх вздрогнул и тут же мысленно выругал себя за испуг. Не хватало ещё позориться перед нежитью. В раздражении хотел было ещё накостылять по тёмно-коричневой, как кора, шее, но опоздал. Проклятый дед, словно прочитав его, Вельха, мысли, уже успел забежать вперёд и с безопасного расстояния сверлил молодого мага пронзительным зелёным взглядом, в котором злость мешалась с жалостью. Ученик Семи Башен поморщился. Он был уверен, что нежить примется высказывать всё, что она о нём думает. И ошибся.

Сыпать ругательствами овраженник не стал. Как и говорить. Просто махнул рукой, развернулся и зашагал вперёд – к высокой, внушительного вида, арке, которая и служила входом в крепость. Вельху не оставалось ничего другого, как последовать за нежитью.

Ускорив шаг, ученик магической школы нагнал своего странного проводника как раз перед входом, так что арку миновали вместе. И вместе застыли, потому что как только они оказались за стеной крепости, в глаза ударил ослепительно яркий свет. На мгновение Вельху показалось, что он опять тонет в вязкой жиже, а над ним ярким роем кружат болотные огни. Но только на мгновение. Проморгавшись и привыкнув к свету, молодой маг увидел, что он стоит на небольшой площадке, выполненной, как и крепостные стены, из невиданной мешанины камня и дерева и окружённой шестью гладкими колоннами. Пять из них уходили на четыре человеческих роста в небо, шестая лежала внизу, разбитая на части.

«Как гнилой зуб», - подумал Вельх.

Подумал и тут же забыл, потому что взгляд его наткнулся на то, что он меньше всего ожидал увидеть.

Девушка.

Перед ним на одной из частей колонны сидела незнакомка, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы остаться здесь навсегда. Тонкая, одетая в длинные белые одежды, фигура, мягкие волны серебристых, цвета осеннего дождя, волос, красивое, чистое лицо. И невиданные по красоте глаза. Большие, прозрачные, глубокие, словно лесное озеро, они печально смотрели вниз, на куски некогда высокой колонны.

- Гм… гм…госпожа, - негромко позвал овраженник.

Прекрасная незнакомка не ответила. Погружённая в свои мысли, она продолжала изучать площадку, не обращая никакого внимания на путников.

Зеленоглазый дед сделал неуверенный шаг вперёд:

- Госпожа…

- Я знаю тебя? – не глядя на говорившего спросила девушка.

От негромкого и чарующего голоса незнакомки у ученика магической школы закружилась голова. В один миг он забыл всё и обо всём. Единственным желанием было упасть на землю у ног девушки и слушать, слушать прекрасный, как она сама, голос. И, наверное, Вельх бы так и сделал, если бы не ответ нежити.

- Хольмаш. Овраженник, - чуть запинаясь произнёс дед.

- Хольмаш, - задумчиво, безо всякого выражения повторила девушка, по-прежнему разглядывая перевитые ветками и корнями камни внизу.

- Угу, - поспешно кивнул тот и, махнув рукой в сторону Вельха, добавил: - Вот. Привёл… Как вы и просили. Колдовал… У Мокрого леса.

- Колдовал?!!

Прекрасный голос исчез. Как и сидящая на холодном камне девушка. Вместо неё на площадке появилось жуткое существо, по сравнению с которым все нарисованные в книгах библиотеки Башен чудовища казались детскими каракулями. Смешными и безобидными.

Вельх судорожно сглотнул. ЭТО смешным не казалось. Огромное, чуть ли не в половину колонн туловище на четырёх мощных лапах, каждая из которых заканчивалась острыми когтями, переходило в длинную шею, которая поддерживала узкую, словно у змеи, голову, покрытую бороздами отливающих сталью шипов.

Шипы были не только на голове. Извилистыми лентами они сбегали по всему телу чудовища, заканчиваясь лишь на конце длинного и гибкого хвоста, который метался из стороны в сторону, оставляя на камне глубокие царапины.

- Колдовал?!!

- Пытался. Не подоспей я вовремя, то… очень может быть, что и принялся колдовать. Да. Так, - немедленно отчитался овраженник, не сводя с чудовища огромных – не иначе от страха – зелёных глаз.

Сверху раздалось раздражённое шипение, но не успел Вельх задрать голову, как похожее одновременно на сказочного дракона и змею существо свило туловище в петлю, и на ученика старейшей магической школы уставились глаза.

Большие, прозрачные, глубокие, они сверлили человека на расстоянии вытянутой руки, заглядывали в самое нутро, бередили память, пытаясь разглядеть сокровенные и потаённые мысли. «Кто ты? Что ты здесь делаешь? Зачем?». Вельх так и не понял, услышал он эти вопросы или сумел прочесть их в пристальном взгляде чудовища, зато он почувствовал, как стал тонуть. Бездонные глаза жуткого существа, которое только что было прекрасной незнакомкой, затягивали его. Плавно и неумолимо. Один круг, другой, третий, двадцатый… И так – до самого дна, откуда уже не выбраться и не выплыть. Да и надо ли?

Ещё круг, ещё…

Вельх почувствовал, как с каждым новым витком всё внутри него растворяется. Совсем скоро тело принялось терять вес, а голова – мысли. Без жалости, без тоски, без возврата.

- Нет.

Озёрная вода вспенилась кипящим маслом. От боли – резкой, неожиданной – ученик Семи Башен на миг лишился способности соображать и осел тяжёлым кулём. На каменную, с деревянными прожилками, площадку.

На то, чтобы подняться, понадобились время и усилие. Ноги постоянно подкашивались, голова раскалывалась на части, а внутренности выворачивало так, что не будь рядом усаженного шипами существа (зеленоглазый дед был не в счёт), Вельх бы точно избавился от досадной тошноты старым известным всем способом. Некрасивым, зато весьма действенным.

Не удалось.

Стиснув зубы, Вельх наконец принял устойчивое, безо всякого шатания, положение и осмотрелся. Всё осталось на своих местах. И все. Только вели себя иначе. Шипастое чудовище больше не молотило хвостом, не шипело, не сверлило бездонными глазами. Оставив все угрозы, оно тремя кольцами обвило одну из уцелевших колонн и неспешно переводило змеиную морду с Вельха на овраженника и обратно.

На морде ясно читалась задумчивость.

Такое же выражение было и на лице нежити. Правда, головой дед не вертел. Нахмурив кустистые брови и уставившись в одну, только ему одному известную точку на земле, он неторопливо ковырял в носу корявым пальцем.

- Нет. Это не он, - прошипело чудовище, и Вельх мог бы поклясться, что в ставшем гораздо тише голосе существа прозвучало смущение.

- Точно? Совсем-совсем не он?

Судя по выражению, с каким был задан вопрос, чистившая ноздри нежить пребывала в полной растерянности.

- Совсем.

Прихлопнув коротким ответом надежду овраженника, чудовище потёрлось мордой о камень и тяжко, протяжно вздохнуло. До сих пор отличавшийся терпением Вельх не выдержал:

- Кто-нибудь объяснит мне, о чём вы говорите? И что, сожри вас черви, здесь вообще происходит?

Уловив ничем не прикрытое раздражение в голосе человека, змееподобная тварь на колонне пару раз провела мордой о камень, ещё раз вздохнула и негромко прошипела в ответ:

- Не происходит. Уже произошло.

- Что? - от злости на всё и всех Вельх совершенно забыл все свои страхи.

- Ошибочка. Ошибочка произошла, - донеслось с площадки. – Хольмаш привёл не того… э-э… не того человека. Но не надо держать на него обиды. Он просто перестарался, чтобы угодить мне. Вот и всё.

- Вот и всё?

Негодованию ученика Семи Башен не было предела. Хотелось одновременно набить морду овраженнику и спустить Силу на утыканное шипами чудовище. Особенно после последней произнесённой им фразы, которая мало того, что ничего не объясняла, так ещё и напрочь перечёркивала все перенесённые Вельхом страдания в Мокром лесу, болоте и здесь, в крепости. Но, немного поразмыслив, он решил счёты оставить на потом. По крайней мере, до тех пор, пока не выяснит как можно больше интересного и полезного.

- Хольмаш, значит, - почти миролюбиво проговорил Вельх, глядя на переминающуюся с ноги на ногу нежить.

- Хольмаш, - в тон откликнулся овраженник и, убрав наконец палец из ноздри, сварливо добавил: - Да, моё имя – Хольмаш. А вот ты мог бы и представиться. Всё-таки весь лес вместе прошли.

- Я тебе представлюсь. Я тебе так представлюсь, - многозначительно изрёк ученик Семи Башен, но, вспомнив о висевшей на колонне твари, всё же не стал искушать судьбу и назвал себя так, как и полагается – честно и без утайки.

- Ученик старейшей магической школы Земель, более известной под названием Семь Башен, Вельх Ренк.

- Хренк? – удивлённо заморгал дед.

- Ренк, - отчётливо повторил Вельх, как никогда жалея о том, что тяга к книгам напрочь выколотила из него умение драться.

- Хренк - Ренк, - скривился овраженник, - какая разница. Всё равно колдун.

- Я не…

- Тс-с-с-с!

За перепалкой человек и нежить не заметили, как длинное, словно змея-переросток, чудовище покинуло своё место, приблизившись почти вплотную.

- Тс-с-с-с…

Услышав над ухом шипение, Вельх повернул голову, снова увидел перед собой жуткого вида морду, но страха так и не почувствовал. Озёрные, кристальной чистоты, глаза не затягивали в свою бездонную пропасть, не топили в водовороте, не пытались отнять способность думать. Огромные, неестественно прозрачные, они просто смотрели на него, причём вполне по-человечески. С любопытством, интересом и некоторым вызовом.

Долго. Очень долго.

- Так ты – маг? – спросило чудовище, первым нарушив молчание.

- Я старался им быть, - честно признался Вельх и сам удивился, с каким спокойствием прозвучала правда, которую он всё время пытался обойти или скрыть.

Узкая голова с прозрачными глазами чуть качнулась из стороны в сторону. Ответ человека явно показался странным.

- Нынешние маги не обращаются к Силе. Хольмаш же утверждает, что ты колдовал. Это так?

Вместо ответа Вельх вздохнул и растерянно уставился на чудовище. Он уже понял, что ни есть, ни размазывать его по площадке не станут, но легче от этого не становилось, потому как знал – впереди предстоял непростой разговор. К тому же внутреннее чутьё подсказывало, что от всего сказанного и услышанного будет зависеть не только его, Вельха, жизнь, но очень, очень много других, пока ещё неведомых ему вещей.

- Ты не хочешь отвечать? – в негромком шипении почти не слышалось злости, только удивление.

- Нет, - качнул головой ученик Семи Башен, - всё не так. Просто это долгий разговор. Непростой. И я…

- Я поняла, - перебило существо и, вывернув длинную шею, указало куда-то вдаль, за площадку. – Ты устал и проголодался, а говорить здесь не очень уж и удобно. Вон там будет гораздо лучше. Хольмаш проводит тебя.

Тёмное, с кустистой бородой, лицо овраженника удивлённо вытянулось. Зеленоглазая нежить явно ожидала другого, но перечить не стала. Да и некому было. Отдав приказание, покрытое шипами чудовище исчезло, сгинуло, как будто и не было его на площадке.

Вельх повернулся к дедку и коротко бросил:

- Веди.

Получив в ответ злобный взгляд зелёных, как молодая трава, глаз, Вельх удовлетворённо хмыкнул и приготовился шагать за овраженником, но в последний момент застыл.

- И всё-таки непонятно, - задумчиво проговорил он, обращаясь то ли к себе, то ли к нежити. – Мы назвали себя, а она… оно… в общем, это, - нет. А всё-таки хотелось бы знать.

- Пожалуйста, - проявив несвойственную ему вежливость отозвался овраженник. – Душа.

От неожиданности Вельх споткнулся.

- Не понял.

- Душа, - медленно и громко, как для глухого, повторил дед.

- Чья?

- Интересно, в этой вашей школе все такие непонятливые или только ты? – проворчал овраженник, но отмалчиваться не стал, видимо, давать объяснения молодому магу ему доставляло удовольствие: - Душа леса. Вот этого, по которому мы с тобой шли и в котором находимся. Понятно? А теперь пошли, так и быть – провожу.

От удивления у Вельха закончились слова. Все и сразу. Поэтому он только кивнул и двинулся следом за нежитью, растерянно озираясь по сторонам и пытаясь вспомнить, попадалась ли ему на глаза хоть одна книга, в которой говорилось, что у леса есть душа. Получалось плохо. Картинка перед глазами то и дело расплывалась, а все попытки припомнить хоть какие-нибудь сведения об одушевлённых лесах заканчивались неудачей, от которой и без того поганое настроение становилось ещё хуже. В добавок к этому усталость и напряжение, накопленные за последние несколько дней, заявили о себе так, что и без того усталый Вельх понял: дальше он идти не сможет.

- Пришли уже, пришли.

- Да?

Вельх изо всех сил напряг зрение, чтобы увидеть, куда его привёл овраженник, но ничего не увидел. Вокруг стоял плотный, густой туман. Совсем как тот, который стелился под бесцветными, унылыми деревьями до того момента, как он, ученик Семи Башен, попал сначала в болото, а потом и сюда – во владения странного существа с не менее странным именем. Туман и ничего больше. Но не успел Вельх удивиться или испугаться, как туман вдруг сменился темнотой.

Молодой маг, который до сих пор по привычке считал себя учеником Семи Башен, потерял сознание, но за миг до этого всё же успел почувствовать, как его подхватили две пары рук: шершавые, похожие на кору старого дерева, с одной стороны и прохладные, гладкие, словно молодой лист, - с другой.

Глава 26.

Первыми вернулись запахи.

Пахло травяным чаем, орехами, мёдом и яблоками. Причём так сильно и вкусно, что Вельх невольно сглотнул слюну и облизал губы.

Послышался смех. Негромкий, мелодичный, с едва заметной грустинкой, он звучал так приятно, что Вельх, размечтавшись, поймал себя на мысли, что не прочь слушать его всю свою жизнь. Но, сообразив, что смеются, скорее всего, с него, поспешил открыть глаза.

Прямо перед лицом висел купол. Небольшой, круглой формы, он закрывал почти всё небо, поэтому было непонятно, какое сейчас время суток. Кроме того, мешали лица. Тёмное, с кудлатой бородой и светлое, неземной красоты – они нависали над Вельхом, внимательно вглядываясь в него глазами. Зелёными, как трава, и прозрачными, словно озёра.

- Вот. Очнулся уже, - проскрипел овраженник, и Вельху показалось, что в голосе ненавистной нежити промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее радость.

- Очнулся, - отозвался Вельх и поспешил принять сидячее положение; на деда ему было плевать, но лежать в присутствии прекрасной девушки ученик Семи Башен считал настоящим свинством.

С первой попытки не получилось. Голова гудела, руки дрожали, а тело болело так, как будто в каждый его клочок впивались десятки раскалённых игл.

- Ничего. Это скоро пройдёт, - плавно, почти напевно, произнесла девушка, и Вельх снова задумался о том, что не прочь слушать её и дальше.

Крепко так задумался. Серьёзно. Мысли, однако, не сбили его с настроя подняться, и, собрав остатки сил и волю воедино, всё-таки поднялся, сел и принялся таять, потому что прозрачные глаза оказались как раз напротив.

- Я… я не хотел… Я прошу прощения, что меня так… я так…

Вельх хотел извиниться за свой обморок, но, поняв, что спотыкается и говорит совсем не то, что нужно, покраснел и замолчал.

- Так стух? – подсказал дед, и ученик Семи Башен в который раз почувствовал, как у него чешутся руки: накостылять овраженнику по шее захотелось даже больше, чем есть.

Девушка тихо, почти неслышно, вздохнула и улыбнулась – ласково и несколько отрешённо, как будто её мысли витали где-то далеко, и им не было дела ни до едких замечаний зеленоглазого деда, ни до смущённого молодого человека.

- Далеко не каждый способен миновать Порог Силы и не почувствовать это, - произнесла она наконец.

Вельх нахмурился. Ни о каком Пороге Силы он раньше не слышал.

- Порог Силы? – переспросил он. – Что это такое?

Вместо ответа девушка с серебристыми волосами изящно провела правой рукой над каменной столешницей, на котором было разложено нехитрое, но такое ароматное угощение.

- Это долгий разговор, - вновь улыбнулась она, - долгий и не совсем простой, а ты очень устал и голоден.

- Я не…

Девушка плавно качнула головой, отметая все возможные возражения.

- Поешь. Отдохни. Наберись сил. Тогда и поговорим.

Ученик Семи Башен обречённо вздохнул: он уже понял, что спорить с Душой он не сможет. И не потому, что не найдёт подходящих слов. Найдёт. Вот только на каждый десяток уговоров у этого чудного, неземного создания с прозрачными глазами будет свой довод. Веский и убедительный. И хорошо, если этим доводом окажется милая улыбка или выразительный взмах ресниц, а не грозное шипение, доносящееся из змеиной глотки. Уж что-то, а оборачиваться чудовищем странная девушка с не менее странным именем могла очень быстро.

При одном только воспоминании об огромной, жуткого вида, твари, которая чуть его не растворила в себе, Вельх чуть не подскочил на месте, но, сдержавшись, сумел успокоиться и принялся за еду, не забывая внимательно поглядывать по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы рассказать об этом месте и его обитательнице. Конечно, это было невежливо, но Вельх знал, что просто не сможет поглощать орехи с мёдом, когда рядом столько удивительного. Да ни в одной книге, прочитанной им за время обучения в школе, не было сказано о том, что в Мокром лесу существует необычная, скроенная из камня и дерева, крепость, о волшебном пути к ней, в конце концов, о том, что здесь живёт девушка, которая легко превращается в грозное, напоминающее сказочного дракона, существо. А ведь книг он прочёл немало. Гораздо больше, чем его товарищи.

Гораздо больше… Вельх вспомнил книгу, подброшенную им Главным хранителем Семи Башен и смутился. На миг. Больше не получилось, потому что все мысли сосредоточились на том, знает ли о диковинной крепости и его жительнице сам Маг магов и носитель Рунного посоха? Человек, которому известны все секреты, связанные с Силой, все науки, крутящиеся вокруг магии, умеющий читать мысли других, словно исписанные большими буквами страницы, наверняка знает.

Знает и хранит, как и подвластное ему умение обращаться с Силой, потому что колдовать мастерам и ученикам Семи Башен нельзя ни в стенах школы, ни за его пределами, чтобы не произошло что-то подобное Великой войне древних магов. Иначе мир, натерпевшийся от заклинаний и претерпевший столько изменений, просто не выдержит.

«Теперь наш мир подобен надломленному дереву, которое, хоть и потеряло свой первоначальный вид, но всё же осталось жить и даже приносить плоды. А чтобы оно продолжало жить и дальше, были созданы Семь Башен – школа, где учат не колдовать, но разбираться в магии, не применять силу, а уметь её контролировать».

Слова Главного хранителя Семи Башен прозвучали в голове Вельха так отчётливо и ясно, что он чуть не подавился сочным яблоком. Кашляя, краснея от смущения и пытаясь проглотить непослушный кусок, ученик магической школы заметил, что смирно сидевший всё это время овраженник участливо качает головой. Того и гляди, поднимет свою корявую руку и треснет по спине.

Как в воду глядел. Устав смотреть на попытки человека справиться с непослушной едой, нежить почти что ласково осведомилась:

- Постучать?

- Н-нет! – прохрипел Вельх и на всякий случай отодвинулся подальше от зеленоглазого деда. – Всё в порядке.

- Ну, раз так, - немного обиженно прогудел тот и отвернулся.

- Всё хорошо. Прошу прощения, - проговорил Вельх.

Наскоро смахнув выступившие на глазах слёзы, молодой маг сделал несколько глубоких вдохов и улыбнулся девушке, стараясь сгладить неловкость, но она этого даже не заметила. Более того, девушка с самым необычным именем на свете пропустила не только попытки Вельха извиниться, но и его кашель, и короткий разговор с нежитью. Думая о чём-то своём, она рассеянно блуждала взглядом по сторонам и очнулась только тогда, когда человек и овраженник принялись негромко переругиваться.

- Когда-то, - негромко зазвучал её бесподобный голос, - давным-давно от всего, что могло сулить опасность или беду, защищали стены. Высокие, мощные, они оберегали обитателей замка и давали им уверенность, что с ними не может случиться ничего плохого. Хорошей защитой служил и ров с водой, и огромные валуны у подножия стен, которые, чуть что, покатились бы на всякого, кто рискнул бы проникнуть в замок и нарушить спокойную жизнь внутри него, и воины, чья доблесть перешла в сказания и гимны. Ставший неприступной крепостью замок охранял спокойствие не только тех, кто находился внутри него, но и тех, кто селился рядом, потому что выбравшие вольную жизнь неподалёку от крепких стен знали, что всегда могут укрыться от вражеских мечей и стрел. Так мелькали годы. Так проходили десятилетия. Так менялись века. Но однажды…

В мелодичном, певучем голосе зазвучала сталь. Увлечённый рассказом Вельх удивлённо посмотрел на девушку и вздрогнул. Глаза незнакомки из прозрачных сделались ледяными, и эта перемена не сулила ничего хорошего.

- Но однажды, - продолжала незнакомка, - людям в крепости и за её пределами всё же пришлось столкнуться с бедой. Вот только пришла она не с вражеским набегом, не с пожаром, не с мором и не с голодом. У неё оказался другой путь. Беда появилась тогда, когда в замке родился ребёнок. Обычный, но не простой, потому что его отцом был один из лучших воинов, а матерью – пленница, которая ещё в юности попала в крепость, навсегда распрощавшись с домом, с семьёй и племенем, где более других умений ценилось умение обращаться с Силой. Ставшая матерью невольница не умела колдовать, но через неё это умение от ее рода перешло к её сыну, а помноженное на ненависть к тем, кто привёл её сюда, на боль от невозможности бежать, стало его сущностью.

Девушка снова замолчала. Ледяные глаза чуть смягчились, подёрнулись лёгким туманом. Ловивший каждое слово незнакомки, каждый её жест Вельх сначала замер, почти перестав дышать, но, испугавшись, что молчание может затянуться, робко спросил:

- А потом? Что было потом?

- Потом… Потом мальчик вырос и стал хорошим защитником крепости. Вот только защищал он её не с помощью меча, а с помощью магии – чистой, как родник, и мощной, словно горный поток. Люди дивились этому, восхищались, побаивались, но были довольны, потому что сначала и в самом деле всё шло гладко. До тех пор, пока он не захотел доказать всему миру, что он единственный, кто может по праву называться настоящим магом, не бросил вызов всем, кто связал свою жизнь с колдовством, и не получил ответ. Ответом стала война.

- Великая война древних магов… длилась пятьдесят лет, - почти беззвучно прошептал Вельх, но девушка его услышала.

- Красивое название для войны, - произнесла она, и в её прекрасном голосе Вельх уловил горькую усмешку. – Но на самом деле красивого в ней ничего не было. Да и не могло быть, потому что маги втянули в войну и искалечили почти всё живое, что существовало на Землях. Особенно отличился молодой маг. Недавнему защитнику крепости было мало именоваться самым могущественным среди себе подобных. Он желал быть единственным магом не только здесь, но и далеко за пределами своей страны. Магом, которому была бы подвластна не только Сила, но и мнение правителей, не говоря уже о воле обычных людей. И это желание привело к тому, что война разгорелась заново.

Вельх подался вперёд, не желая пропустить ни единого слова. И не только потому, что хотел ещё раз услышать о событиях, давным-давно ставших историей, перекочевавшей из прошлого на страницы фолиантов и книг. Внутреннее чутьё ученика Семи Башен подсказывало, что рассказ девушки с серебристыми волосами каким-то образом связан с заданием Главного хранителя и поисками человека, который, несмотря на все запреты, продолжал колдовать, причём, судя по рассказу трактирщика и его дородной супруги, не стеснялся это делать при большом количестве народа.

- Разгорелась, вот только новое пламя оказалось не таким сильным, как хотелось бы, - продолжала между тем красавица с озёрными глазами. – Не хватало оружия, не хватало лошадей, но самое главное – не хватало того количества солдат, с которым можно было выступить и завершить войну победой.

Вельх наморщил лоб и свёл к переносице светлые брови.

- И тогда молодой маг, прозванный прочими Харриром, что на языке одного из диких племён, откуда он изначально вёл свой род, означало «Неудержимый», задумал отправить на битву новое войско, но не смог собрать людей, - негромко проговорил он, вспоминая прочитанное накануне ухода из Семи Башен.

- Ты уже всё знаешь?

Впервые за всё время в бесстрастном голосе девушки послышалось что-то похожее на удивление. Ученик магической школы смутился.

- Н-нет, нет… Это… Это просто отрывок из одной старой книги, которую я прочитал перед тем, как покинул стены Башен. Там говорилось, что Харрир создал войско из новых, доселе невиданных существ-нежитей.

- Чего-чего? – послышалось с другого края скамьи.

- Харрир создал войско, - начал было Вельх, немного озадаченный несвоевременным любопытством зеленоглазого деда.

- Я не про то, - отмахнулся овраженник. – Про каких ты там существ говорил?

- Нежитей, - повторил Вельх и, предчувствуя долгожданную месть деду за всё, что пришлось пережить в Мокром лесу и вонючем болоте, с готовностью пояснил: - Про тех, кто появился на Землях, благодаря смешению различных форм и видов. Про каменичников, песчаников, древян, речниц, перевёртышей, пескунщиков, водников… овраженников, в конце концов!

- Ах ты, сволочь! – после последних слов овраженник взвился так, как будто под ним загорелся костёр; крепкий кулак что есть силы врезался в каменную столешницу. – Обзываться надумал?! Да я тебя сейчас!..

- Очень нужно, - пробормотал Вельх и украдкой покосился на девушку.

Девушка с серебристыми волосами спокойно сидела на своём месте, изредка скользя по сторонам своим задумчивым и рассеянным взглядом, который не изменился ни после криков, ни после перепалки.

- Очень нужно, - повторил Вельх и, чувствуя что-то похожее на укол совести, поспешил объяснить: - Это понятие. Слово такое. Научное. Так в магической школе принято называть все существа, появившиеся в конце Великой войны.

- Дураки вы все, - проговорил дедок.

- Почему же? – в свою очередь обиделся Вельх, и не только за себя, но и за всю школу.

- Да потому, - отозвался овраженник по имени Хольмаш, - дураки и всё. А если бы в этой самой школе водился хоть один умный, то он бы объяснил, что негоже называть нежитью тех, кто живёт.

- Но…

Вельх уже готов был схлестнуться с дедом, чтобы в научном споре доказать его неправоту, но в последний момент осёкся. И не потому что передумал или в запасе лучшего ученика Семи Башен не нашлось нужных слов. Зеленоглазый обитатель оврагов и балок был прав.

- Но, - передразнил Вельха овраженник, но уже беззлобно, даже с какой-то затенённой печалью в скрипучем голосе. – Учитесь там, учитесь, книжки читаете, а всё не можете понять, что мы живые. Мы говорим, едим, спим, думаем, радуемся, злимся, ругаемся. И как после этого вы можете называть нас нежитью? Ведь даже зверей – и тех, что вы держите при себе, и тех, на которых охотитесь – вы считаете живыми тварями. А мы? Мы чем хуже животных? Или вас – людей? Ну, чем?

Под конец своей речи овраженник выбежал из-за стола и, подбежав к Вельху, уставился на него своими травяными глазами. Но не потому, что требовал немедленного ответа. Возмущённый несправедливым отношением, дед просто хотел посмотреть в лицо одного из тех, кто записал и его, и других существ, в список нежитей. Не-живущих. И столько было в этом взгляде горечи, столько обиды, что Вельху стало по-настоящему стыдно.

- Но это же только понятие, - примирительно проговорил он.

Овраженник невесело хмыкнул и покачал кудлатой головой.

- Понятие… Понятием оно было бы, если бы вы понимали. А так…

Махнул рукой и, не желая больше ничего говорить, вернулся на своё место с таким оскорблённым видом, что Вельху сразу стало ясно: «нежить» этот зеленоглазый дед ему не простит. «Ну вот, придётся быть начеку. Как бы пакостить не принялся», - мелькнуло в голове.

Мелькнуло и тут же пропало, потому что ученик Семи Башен только сейчас увидел, что Душа оставила свои размышления и наблюдает за ним.

- Да, - вновь зазвучал её бесподобный голос, - молодой маг создал новое войско, и подобных ему ещё не бывало. Необычное по своему виду, необыкновенное по силе, огромное по численности, оно привело противников в ужас и обеспечило молодому магу полную победу. Вот только победы ему оказалось недостаточно. Недавний житель замка-крепости, бывший защитник людей, победивший в магической войне, он захотел, чтобы ему подчинялись не только правители и маги, обычные люди и те, кого он создал с помощью колдовства, но и сама природа. Довольный успехами, уверенный в своих способностях, Харрир призвал Силу, чтобы она подчинила ему всё живое, но ошибся.

Вельх затаил дыхание и подался вперёд, чтобы не пропустить ни одного слова. Он понял: то, о чём говорила Душа, представляло собой великую тайну, недоступную никому на этом свете. Ну, разве что Главному хранителю.

- Ошибся, - повторила девушка, и безмолвные, придавленные её рассказом человек и овраженник вдруг обнаружили, что Душа больше не сидит с ними за одним столом, а, окутанная сероватым туманом, медленно обходит беседку, то и дело нервно сжимая кулаки. – Самый могущественный маг приступил к колдовству, но не учёл, что мир, переживший войну, вольные и невольные превращения, уже не тот, что был раньше. Искорёженный, потрёпанный постоянными стычками магов и правителей, он был на грани смерти, но, благодаря тому, что люди и только что созданные существа не стали уничтожать друг друга, всё же смог выжить и отразить колдовство Харрира, обратив Силу против того, кто её хотел использовать.

- Но КАК? – от волнения Вельх тоже вскочил и направился навстречу девушке, не боясь даже того, что в любой момент она сможет вновь превратиться в змееподобное чудовище.

Да хотя бы и превратилась. Ученик Семи Башен только бы отмахнулся от этого, потому что хотел только одного – узнать, как, каким образом простые люди и созданные с помощью колдовства твари смогли дать отпор Силе, которую вызвал самый могущественный маг?

- Как? – переспросила девушка, и в её прозрачных глазах к ещё одному удивлению Вельха засветилось торжество. – С помощью силы, конечно.

У Вельха отпала челюсть.

- Нет, не магической, - слова Души прозвучали весьма кстати: ещё немного, и лучший ученик Башен сошёл бы с ума. – В новой силе не было ничего колдовского. Но в ней было нечто большее. То, что сильнее любого заклинания.

- Что? – не спросил, скорее прошептал Вельх.

- Желание жить, - был ответ.

- Я не понимаю, - проговорил Вельх, и эти слова стали первыми после долгого молчания, которое воцарилось после рассказа девушки.

- А что тут непонятного-то? – проскрипело над ухом.

Ученик Семи Башен вздохнул и повернулся к зеленоглазому деду, тем более что тот, сменив гнев на милость, был готов поделиться своими знаниями, а знал он, как Вельх успел убедиться, довольно много.

- Мы быстро поняли, что скоро нам придёт конец. Мы – это речницы, каменичники, древяны, водники. Все те, кого вы в своей школе называете нежитью. И люди. Так вот. Умирать, как и меняться в угоду сумасшедшему магу, никто из нас не хотел. Мы вообще ничего не хотели. Единственным нашим желанием тогда было – выжить. Всё равно как. Только бы остаться самими собой. И этого оказалось больше, чем достаточно.

- Это правда, - подхватила Душа, - жажда жизни оказалась сильнее заклинаний. Причём настолько, что Харриру пришлось отступить, а потом и вовсе бросить свою затею. Выпущенная им на волю Сила не смогла подавить ни этот мир, ни его волю к жизни, хотя мощь её была такова, что плавились камни, и железо становилось мягче воска. Взгляни на эти стены.

Вельх послушно перевёл взгляд на переплетение булыжника и дерева и застыл, потому что прямо перед ним заклубился туман, и огромные камни принялись медленно стекать вниз, сминая перекрытия и арки, наплывая на людей и тех, кто был на них похож. Появившаяся в сером мареве картина выглядела настолько ужасной, что Вельх невольно зажмурился, а когда снова открыл глаза – всё исчезло.

- Так всё и было, - печально проговорила Душа. – До тех пор, пока желание жить не остановило Силу магии и не обратило её против себя и того, кто её вызвал.

- Харрир погиб? - осторожно спросил Вельх.

Осторожно, потому что в Семи Башнях любому ученику, даже самому начинающему, было хорошо известно, что в давней битве магов не выжил никто. Об этом говорили книги, это же самое утверждали мастера и сам Маг магов – Главный хранитель школы. Вот только здесь, в непонятном, загадочном месте, расположенном в Мокром лесу, не было ни библиотеки, ни учителей. Перед Вельхом находился только отпрыск одного из многочисленных созданных когда-то существ и Душа, которая безо всяких сомнений знала гораздо больше учителей и пыльных фолиантов.

- Сила жизни не позволила крепости пасть. Деревья и кустарники, как могли, поддержали камень и скрепили его. Люди выстояли и вскоре разошлись по свободным землям, давно уже ожидающим хозяев, принялись строить деревни и города. Нашли себе пристанище по нраву и созданные с помощью магии существа. Каждый выбрал своё. А Харрир… Харрир остался не у дел. Без крепости. Без войска. Без Силы. Без мечты. И без возможности остаться здесь, потому что в тот день, когда удалось воспротивиться магии, и замок, и его окрестности перестали пропускать магию.

- «Лес задаст хорошую трёпку», - Вельх повернулся к деду. - Ты ведь так говорил, когда встретил меня на поляне?

- Так, - не стал отпираться овраженник. – Так и сказал. Мало не покажется.

- Не показалось, можешь успокоиться, - досадливо поморщился Вельх и вдруг, скривившись, как от кислого, не спросил, а почти прокричал: - Ну, а вёл-то меня зачем? Зачем нужно было тащить меня по вашему больному лесу и топить в болоте? Для того, чтобы показать эти стены? Или чтобы поговорить по душам? Или…

Зелёные, словно майская трава, глаза овраженника стали огромными. Осёкся и Вельх, с опозданием осознав, что невольная шуточка про «душевные» разговоры может прямо сейчас перейти в обед, где первым и вторым блюдами станет он сам. С плащом и добротными сапогами. Скрипнув зубами, он был готов уже принести извинения, но девушка вдруг плавно подняла руку.

- Хольмаш поступил так не сам, а по моей просьбе. Это я велела ему доставить сюда колдуна и провести его через Порог Силы прежде, чем он попытается вновь обратиться к магии и нарушить покой и мир этого места. А в то, что он сделает это – я не сомневаюсь, - медленно проговорила она.

- Но я не колдун! – крикнул Вельх.

- Нет, ты колдун, - язвительно проговорил дедок, тыча в человека корявым пальцем.

- Ты колдун, - кивнула Душа, рассыпав по плечам серебро волос. – Я чувствую в тебе Силу, способную на многое.

- Да нет, же, я могу колдовать, иногда у меня даже что-то получается, - зачастил, оправдываясь, Вельх, - что-то выходит, но я не колдун! В Семи Башнях магического мастерства учат не колдовать, а только контролировать Силу!

- Ты колдун, - повторила девушка, и эти слова, сказанные ровным, спокойным голосам, прозвучали для Вельха, как приговор. – Я знаю это. Но я также знаю и то, что ты не ТОТ МАГ. Ты не причинишь ни лесу, ни миру никакого вреда. Твоё сердце хоть и беспокойное, но чистое, без налёта ошибок былых времён, как у того, кого Хольмаш приводил сюда до тебя.

- Я слышал об этом, - кивнул ученик магической школы.

Не спеша так кивнул, со значением, раздумывая, сдать сейчас Душе её не в меру болтливого слугу-овраженника или не стоит? Наверное, об этом же самом подумал и Хольмаш, отчего его смуглая, похожая на кору, кожа стала светлой, а яркие глаза – тусклыми и умоляющими. «Ладно, заешь тебя черви, живи», - смилостивился Вельх.

Проявив великодушие к вредному деду, ученик старейшей магической школы решил обратиться к Душе с прямым вопросом. На ответ, правда, он особо не рассчитывал, но не задать его просто не мог.

- Но тот… что был здесь до меня… который настоящий. Мне бы очень хотелось знать, кто он?

- Как кто? – в прозрачных глазах девушки на миг появилось удивление, как можно не понимать таких простых вещей, но, увидев настоящую оторопь на лице Вельха, ответила просто и без промедления: - Харрир.

Глава 27.

Запах жареного, щедро приправленного диким чесноком и листьями папоротника мяса щекотал ноздри и заставлял желудок напевать свои голодные песни, но женщина в мужской одежде знала – ни один, даже самый маленький, кусочек еды проглотить не получится. И всё потому, что перед глазами всё ещё стояла картина: полупаук – получеловек. Огромный. Готовый к прыжку. К убийству. Её убийству. И если бы не крик молодухи…

Горло перехватила неведомая ладонь. Твёрдая. Шершавая. Чтобы избавиться от этой хватки, пришлось несколько раз сделать пару глубоких вдохов.

- Скоро уже, скоро. Вот подрумянится ещё чуток, и можно будет есть, - проговорил дед с ласковой усмешкой.

Выгоревшие брови на лице незнакомки хмуро сошлись у переносицы.

- Спасибо, я не голодна, - ответила женщина, досадуя, что её приняли за попрошайку.

- Чего там! Заяц попался знатный! Так что хватит на всех. Да и готовит Олейша так, что можно пальцы отъесть! – влез в разговор малец.

- Цыть! – немедленно оборвал болтуна дед. – Чем трещать без толку, лучше сходи помоги. Трудно ей сейчас.

- Угу, - буркнул Матиш, стрельнул быстрыми глазами в сторону молодухи и… остался.

У незнакомки зачесалась ладонь. Правая. Еле сдерживаясь, чтобы не отвесить наглецу подзатыльник, она тяжело поднялась с места и отправилась к костру, но не столько помочь самой, сколько заставить непослушного мальчишку работать. Потому как знала: малец не отойдёт от неё ни на шаг. С того самого момента, как она помогла деду добраться до своих, юркий, как белка, Матиш крутился поблизости, не сводя восторженных глаз с ножен, из которых торчала рукоять, вздыхал, цокал языком, и так надоел, что незнакомка уже готова была удрать отсюда куда подальше. И, наверное, сделала бы это, если бы не молодуха. Та самая, которая сейчас возилась с готовкой.

- Не надо.

Женщина с ножом на поясе вздрогнула и остановилась. Занятая мыслями, она не заметила, как к Олейше подошёл мужчина. Высокий, крепкой кости, смуглый.

Дорош.

Остановился, спросил что-то негромко и, услышав от молодухи спокойное «Не надо», повернулся к женщине в покрытом пылью мужском костюме и сразу же как будто стал ниже ростом. Широкие плечи, которым была не страшна ни одна тяжёлая работа, опустились, поникла давно не стриженая голова. Мужчине по имени Дорош было стыдно. Да так, что была бы сейчас его воля, то он бы с радостью провалился под землю. Или удрал. Или отправил бабу в мужском платье, неизвестно какими судьбами завернувшую на эту поляну, куда подальше.

Не получалось. Земля держала крепко, ноги не слушались, а странная баба, судя по всему, рассчитывала остаться здесь.

- Я не хотел… честное слово… это не я… то есть, это я, но я не думал, что так всё произойдёт, и…ох!

Оказалось, не слушались не только ноги, но и язык, поэтому, чтобы не наговорить лишнего, Дорош замолчал и исподлобья посмотрел на незнакомку. Тёмные, что зрачок, что его оправа, глаза смотрели виновато и вопросительно. Что подумает-то? А скажет что? Сделает? После всего, что произошло. Вон уже как брови хмурит…

Незнакомка действительно хмурилась. Но не от злости. Широкие, выгоревшие брови накрыли серые глаза, чтобы как следует рассмотреть человека, только недавно бывшего громадным – и в страшном сне не привидится – пауком.

- В общем, простите, если это возможно, - наконец выдохнул Дорош.

Ссутулился ещё сильнее, повернулся, чтобы отойти в сторону и замер, чуть покачнувшись, словно от толчка в спину, хотя никакого удара не было. Прозвучало всего несколько слов.

- Да что там.

Сказала незнакомка. Проговорила и удивилась, оттого, что на поляне вдруг стало светло и спокойно. Сразу, без всякого чуда. Просто пока Дорош подыскивал нужные слова, чтобы загладить свою вину перед женщиной в чёрном костюме, и молодуха, и дед, и даже приставала Матиш с испугом ждали худшего. Затаив дыхание. А не дождавшись, чуть ли не одновременно выдохнули и даже немного повеселели.

Дед – тот вообще нашёл в себе силы подняться и без помощников проковылять к костру, откуда шли дразнящие запахи жареного мяса. С чесноком и папоротником. Добрался, крякнул, громко посетовал на нехватку зубов и позвал всех угощаться.

- Спасибо, я лучше пойду посмотрю, как там лошадь, - не желая стеснять своим присутствием семью, незнакомка попыталась было увильнуть от угощения, но, видя, как благодушие на лице старика сменилось самой настоящей обидой, бросила эту затею и отправилась есть.

Какое-то время на поляне царило молчание. Приготовленная Олейшей зайчатина была настолько вкусна, что не хотелось не то, что разговаривать, а даже думать о чём-нибудь другом, кроме добавки. Разве что деда пожалеть, который, устав гонять во рту кусок мяса, перешёл на размоченные в воде сухари.

Когда же от зайца остались только кости, незнакомка склонила голову перед молодухой.

- Благодарствую, хозяйка, за угощение. Не стыдно и богачам на стол подать. Если ты так на походном костре готовишь, то как же при хорошей печи получиться должно!

Не ожидавшая похвалы молодуха вспыхнула ярким румянцем, не забыв стрельнуть глазами в сторону Дороша. Мол, чужой человек расхвалил, а ты что ж? Ответа не последовало, потому что медленно жевавший последний кусок мужчина смотрел вниз – в одну, только ему известную точку.

Вместо Дороша отозвался малец. Влез, как всегда, без спросу в разговор старших.

- В печи! Да где ж её взять-то, эту печь? Колесим, как черганы какие-то! Ай! Больно!

Хлёсткие подзатыльники не в меру болтливому ребёнку отвесили сразу и дед, и Дорош. Хотела было и Олейша, но замешкалась. Да и сидел Матиш далековато – с большим животом не дотянешься.

Незнакомка медленно повернулась в сторону, туда, где, предоставленная сама себе бродила гнедая, давая понять, что чужие тайны её не касаются. Малец ничего такого не говорил, она – случайный человек – ничего не слышала. А если надо – то и не видела.

- Оно-то хорошо, - откликнулся понявший её дед, - да только не зря говорят, что большая беда, как большая гора – и на суше не обойдёшь, и под водой не спрячешь. Не ты, так кто другой столкнётся. И добро, кабы обошлось…

Женщине в чёрном костюме закусила губу. На душе сразу стало тоскливо, наполнивший желудок заяц превратился в камень, а заснувший было от сытости внутренний голос встряхнулся и принялся вещать о неприятностях, которые обязательно посыплются на голову, если в этой самой голове появится мысль о помощи. «Да и кому помогать? Кому? Этим людям, которых видишь впервые? И один из которых – паук? Тебе мало того, что было? Может, уже хватит?».

Голос внутри незнакомки набирал обороты, почти кричал, но незнакомка не отзывалась. Знала: пройти мимо не получится. Как и в прошлый раз. Как и в позапрошлый. Как и всегда.

Женщина в мужской одежде смахнула со лба несколько непослушных волосинок, ещё раз тоскливо покосилась в сторону гнедой, спросила осторожно:

- И долго вы так?

- Долго, - тут же отозвался дед, - скоро месяц, почитай, как из дому ушли. Как только эта напасть появилась, так и снялись с места. Теперь вот идём за Старый лес. Говорят, в тех местах ведун живёт. Сильный, могучий. Когда-то даже с древяной справился. Она там всю деревню уничтожила, а он её одолел. Да… Вот к нему и идём. Больше не к кому.

- Больше не к кому, - мрачным эхом повторила незнакомка и запнулась, раздумывая, стоит говорить этим людям, что нет уже никакого ведуна, или же не надо.

По всему выходило, что не стоит, потому сразу пришлось бы отвечать на вопросы о том, откуда она это знает, когда слышала, от кого… Отвечать и всё время быть начеку, чтобы не сболтнуть чего не нужно.

- Только на него и надеемся, - тихонько проговорила Олейша и погладила свой живот.

- А если, - язык так и зудел выдать «А если нет никакого ведуна, тогда что?», но незнакомка сдержалась, спросила мягче, - если вы не найдёте его?

- Тогда совсем плохо, - признался дед.

При этих словах так и не проронивший ни слова Дорош поднялся со своего места и побрёл прочь, то и дело спотыкаясь почти на ровном, без кочек, месте. Шустрый малец разом сник и направился к телеге. Олейша заплакала.

- Права она, деда, - дрожащим голосом проговорила она сквозь слёзы. – Не найдём мы того ведуна. Не успеем. Мне не сегодня-завтра пора будет… Как же тогда мы поедем? Да и куда? Старый лес большой…

- Большой, - с тяжким вздохом ответил дед.

Ответил и поник, ссутулился.

- Деда! – тревожно подала голос Олейша и вдруг, не в силах больше сдерживаться, зашлась в тяжком, надрывном плаче.

Незнакомку сорвало с места. Бросило. Сначала к молодухе: «Молчи, молчи, тебе нельзя сейчас!», потом к деду: «Я помогу».

- Что? – разом не спросили, выдохнули два голоса.

- Помогу, - повторила незнакомка, мрачно глядя себе под ноги. – Постараюсь помочь. Только…

- Только что? – испуганно прошептала молодуха.

- Только сначала вы мне расскажете, когда это всё началось, а потом позволите, чтобы я сама всё увидела.

Так и оставшиеся сидеть у костра Олейша и дед быстро переглянулись, не зная, что сказать этой странной женщине с ножом на поясе, и застыли. Незнакомка переступила с ноги на ногу.

- Ну что? – низковатый, с едва заметной хрипотцой голос звучал скучно и не выразительно.

- Ты – ведунья? Ведьма? – прошептала молодуха.

Незнакомка мотнула головой. Седые, наспех укороченные пряди, взметнулись и упали на плечи.

Первой подала голос Олейша:

- Ты, деда, как? Что скажешь?

- Да что тут говорить? – отозвался старик. – К ведуну, значит, шли – не боялись, а тут что? Ведьма – не ведьма. Какая разница? Лишь бы помочь сумела.

Огромный, вынутый из печи каравай матово блестел только что умытой травяным отваром поверхностью, дразнил румяной корочкой и манил таким сытным, таким вкусным запахом, что девочка не выдержала, чихнула от души и…проснулась.

- Вот и славно, вот и хорошо. Как раз к завтраку, - прозвучал низкий голос, и в избу не вошла – вплыла, плавно колыхаясь всем своим огромным телом, Беата.

- А мне как раз хлеб снился, - проговорила девочка хрипловатым, ещё не отошедшим от дрёмы голосом.

Беата всплеснула руками:

- Надо же! Сон в руку! Я как раз хлебы достала.

- Откуда? – от удивления и без того не меленькие глаза девочки стали ещё больше.

- Как откуда? – недоумённо заморгала Беата. – Из печи. Откуда ж ещё?

- Но вы же… Он же говорил, что вы… ну этот… эта…

Слово «медведь» упрямо не желало выговариваться, но Беата всё поняла.

- Медведь, - невозмутимо проговорила она. – И что?

- Но медведи не умеют готовить! – от удивления, смешанного пополам с возмущением, голос девочки стал звонким. – Они вообще не готовят! Не должны! Они – звери! Да и где здесь, в лесу, можно взять печь?!

Широкое лицо женщины изменилось, из доброго став суровым. Мрачным. Но только на миг. Не успела девочка испугаться, как в маленьких чёрных глазах снова заиграла задоринка, а толстые, просто необъятные щёки расплылись в широкой улыбке.

- Да, не готовят, - кивнула Беата, и бусы на её шее сразу же защёлкали не хуже калёных орехов, - не должны и не будут. Если это обычные медведи. Дикие. Но мне! Мне-то! Почтенной воспитанной медведице просто стыдно быть неумехой. Особенно вне шкуры. А что до печи – так это дело пустячное. Стоит только ЕГО попросить, и будет не только печь, но и всё, что только пожелаешь. Понятно?

Серые глаза напротив согласно моргнули.

- Вот и славно, - довольно развела руками толстуха и, поправив начавший было съезжать с головы платок, добавила: - А теперь беги-ка хорошенько умойся и назад. Не знаю, как тебе, а мне от разговоров всегда есть хочется, как будто после зимней спячки.

Девочка послушно кивнула и отправилась к ручью, который протекал неподалёку от избушки. Всего-то в нескольких шагах. Небольшой, весёлый, говорливый. И такой чистый, что можно было под водой рассмотреть каждую песчинку. Девочка и рассматривала. Перед тем, как плеснуть в лицо холодной водой и напиться, она подолгу застывала перед ручьём, любуясь плавным танцем травинок или подскоками мелких камешков, пока назад, в избушку, не начинал гнать голод или – что намного хуже – громкие причитания Беаты на то, что эта тощая, как жердь, девчонка, наверное, задалась целью помереть от голода и довести её, почтенную жительницу леса, до бешенства.

Так происходило уже много дней, но сколько именно, девочка не знала. Считать она почти не умела, спрашивать у толстухи почему-то стеснялась, а рисовать палочки в конце каждого уходящего дня ей не приходило в голову. Да и не хотелось особо. После всего пережитого – рваной раны Виданя, живого кошмара в его застеленных синим туманом глазах, страха перед Обышками и ужаса от увиденного со дна ямы в лесу – девочка наслаждалась тихой и сытной жизнью и мечтала только об одном: чтобы эта самая жизнь не менялась и дальше.

Не вышло.

А всё потому, что в один прекрасный день девочка проснулась с ощущением, которое можно было назвать «Что-то тут не так». Что именно, девочка сказать сама себе, конечно, не смогла, спросить у Беаты – побоялась, поэтому весь день проходила хмурой и подавленной, не обращая внимания ни на тревожные взгляды толстухи, ни на её басовитое ворчание. Потом, правда, плохое настроение прошло, но девочка отчего-то была уверена – это ненадолго.

Как в воду глядела. Прозрачную. Чистую. Перекатывающую песчинки и мелкие камешки.

Девочка опустилась на колени перед говорливым ручьём, готовым, как всегда, подарить прохладу и свежесть, и вдруг застыла. Нахмурила выгоревшие брови.

- Не так, - пробормотала она, даже не замечая, что говорит вслух, - всё не так. Так не бывает. Просто не может быть. Странное место, про которое у нас в деревне никто не знает. Горячая еда, мёд, грибы, ягоды, ручей этот… Ни искать, ни бродить… Всё под боком, всё рядышком. А если чего и нет, то на тебе – как из воздуха. Как говорит Беата, стоит только попросить. ЕГО попросить.

Девчонка посмотрела на свои руки. Мелкие царапины почти исчезли, а вот синяки и ссадины ещё остались. Вздохнула:

- Врёт. Никакой он не знахарь. Колдун. Самый что ни на есть настоящий. Поэтому всё так ладно здесь и устроил. Одно только непонятно. Как Беата умудряется его просить, когда его нет? Или же она…

Договорить девчонка не успела. По другую сторону ручья, прямо перед ней, не дальше чем в двадцати шагах стоял зверь. Огромный, лохматый, с жуткой плоской мордой, в которой всё же можно было узнать человеческое лицо. Лицо Обышка-младшего. Того самого, что чуть не порвал на части конопатого мальчишку, рискнувшего полакомиться чужим крыжовником. Того самого, что продолжал преследовать малолетнего воришку в кошмарах. Того самого, что смотрел на неё, соплюху, угодившую в яму. Того самого, что приходится братом старшему садовнику, высватавшему себе голенастую девчонку в жёны. На будущее.

Страх железным обручем сковал худое, угловатое тело, мёртвой хваткой перекрыл горло. Ни сбежать, ни крикнуть. Только смотреть, как перекрученный из человека, зверь идёт к ней, неторопливо передвигая мощные лапы. Шаг, ещё шаг… Длинные чёрные когти глубоко ранят землю, маленькие, глубоко посаженные глазки смеются.

Шаг. Ещё, ещё…

Узкие чёрные губы разъехались в стороны. Блеснули на солнце длинные, в палец, клыки. Зверь улыбнулся, уверенный, что теперь его добыча никуда не сбежит, и никто не сможет помешать ему притащить её в деревню, и застыл.

Над лужайкой пронёсся низкий рык.

В стороне стояла Беата. Вот только в этот раз на ней не было ни платья, ни косынки с любимыми бусами. Вместо этого всё огромное тело покрывала косматая бурая шерсть, как и положено медведице.

Не ожидавший столь мощного противника перевёртыш остановился, раздумывая, что делать дальше. Налитые злостью глазки то и дело перебегали с девчонки на медведицу и обратно. Драться с лесной хозяйкой не хотелось, слишком уж не равны были силы. Упускать добычу – тоже. Слишком много времени ушло на то, чтобы выследить её в тот момент, когда она оказалась одна.

Пока звери сверлили друг друга полными злости взглядами, девочка, к которой наконец-то вернулись силы соображать и двигаться, принялась потихоньку отползать назад. Оказаться между клыками и когтистыми лапами ей не хотелось. Но не успела она отодвинуться от ручья и на пять шагов, как случилось непредвиденное. Заметив, что его добыча уходит, младший Обышек молнией рванул с места, желая уже не поймать беглянку – прикончить. В этот же самый миг навстречу ему кинулась медведица, чьи зубы и когти были куда длиннее перевёртышевых.

Взвилась бурым вихрем и вдруг шарахнулась в сторону, со всей силы ухнула на землю и застыла. В этот же миг забыла пятиться и девчонка. Прямо перед ней, между младшим Обышком и медведицей, которая медленно поднималась на четыре лапы, стоял мужчина с белыми, словно снег, волосами, и в его опущенных руках не было ни меча, ни рогатины, ни даже самой обычной палки. Только зеркало. Небольшое, с ладонь, круглое, в простенькой деревянной оправе.

От неожиданности и удивления глаза девчонки стали большими, словно глиняные плошки. «Он что, собрался защищаться ВОТ ЭТИМ?» - мелькнуло в голове. Мелькнуло и пропало, потому что из утыканной зубами пасти перевёртыша послышался низкий угрожающий рык.

- И не подумаю, - спокойно проговорил белогривый. – Лучше сам уходи, пока цел.

Обышек-младший затих, но торчащая дыбом шерсть на загривке и цепкий, полный ненависти взгляд маленьких, спрятанных в черепе, глаз говорил о том, что оборотень не собирается никого слушать.

- Давай, давай, проваливай отсюда, - судя по голосу, белогривый не приказывал – просил, что очень сильно удивило голенастую девчонку и, судя по глухому ворчанию, обеспокоило Беату.

Перевёртыш не шелохнулся. Вонзив когти в землю, он не сводил глаз со странного человека, посмевшего стать между ним и его добычей уже во второй раз, и этот человек ему не нравился. Одетый в богатые одежды, с длинными бабьими волосами, он был без оружия и вдобавок понимал его, как будто перед ним был не оборотень, а такой же человек.

- Уходи, - вновь повторил белогривый, - и не вздумай появляться здесь снова. А если ты всё-таки ослушаешься, то тебе не помогут ни зубы, ни когти, ни твои собраться по звериной шкуре, если таковые у тебя есть. Понял? Ты всё понял?

Перевёртыш кивнул. Огромная голова медленно склонилась вниз. Застыла.

- Хорошо, - всё так же спокойно проговорил белогривый, повернулся и, довольно хмыкнув, зашагал к ручью, за которым, не смея двинуться, сидела девчонка.

Но не успел он сделать и пару шагов, как совсем недавно бывшее человеком чудовище сорвалось с места и в один громадный прыжок обрушилось на белогривого. Лязгнули, почуяв беззащитное горло, стальные клыки. Беата рявкнула и ринулась на помощь, готовая одной лапой снести перевёртышу голову, хотя видела – спасать поздно. Поняла это и девочка. Поняла, закрыла лицо руками и уткнулась в пахнущую сырой травой и грибами землю.

Глава 28.

- Долинцевские мы. Из Хмурых Долинцев. Деревня, значит, такая. Небольшая, но ничего. Земля хорошая, жить можно. Мы и жили. До недавнего времени. Пока не посыпались на наши головы все несчастья…

Голос деда звучал хрипло, глухо, сдавленно. Того и гляди – расплачется. В другое время незнакомка точно остановила бы его, но не сейчас. Прямо перед ней на земле сидел Дорош, за которым ох, как долго пришлось побегать, чтобы уговорить принять помощь странной женщины в мужском костюме, и она знала: отвлекись она на старика – бегать придётся ещё дольше. Как ни страдал этот рослый мужчина от своего несчастья, признаваться в этом он не хотел. Даже сейчас, сидя спиной к дереву, он упрямо воротил лицо от серых глаз незнакомки. Та покусывала губы, но молчала.

- Сначала скотина пала. Куры, гуси. Свиней пара. Лошадь. Всё, что было. Потом плосканка, лодка моя, потонула. Это когда ещё Дорош на работах в соседнем хуторе был. А как пришёл, так вообще житья не стало. Что ни день – таким страшилищем перекинется, что хоть забегай. А куда забегать? Олейша уже в тягостях была, Матиш – братишка её – малой ещё, а я что? Старый, да хворый. Тут не бегать – ходить тяжко. Ох…

Дорош не двигался. На лице, которое он так и не желал повернуть к женщине, не было ни кровинки. Бледной была и молодуха. Даже прилипала Матиш переменился. Забросив своё веселье, он удрал к телеге и теперь то и дело тревожно поглядывал на взрослых из-за колеса.

Незнакомка продолжала хранить молчание.

- Поначалу жутко было, ой, жутко… А ну как кинется? Прятались, дрожали. Потом ничего… Привыкли понемногу. Хоть и страшно было, но уже знали, что ничего. Попугает паучьим видом и назад обернётся. Вот только огласки боялись. Не хотели, чтобы другие об этом знали. Тогда ж не только его, - старик кивнул в сторону Дороша, - но и нас бы того…

Последнее слово прозвучало веско и угрожающе. Но даже и без этого незнакомка бы без ошибки поняла, что оно означает смерть. И хорошо, если скорую, без мучений.

- Так и жили. Прятали. Как только человеком быть переставал, запирали. То в избе, то в погребе. Оно ж недолго… Да и поняли – хоть и в страшном обличье, а своих всё же знает, не трогает, значит. Вот только Олейша с каждым днём беспокоится начала: а ежели и ребёнок таким родится? Тогда как? Плакать начала, с лица спала. Ну и наплакала беду. Обернулся Дорош белым днём на виду у всей деревни. А там…

По сухому, изрезанному глубокими морщинами лицу деда потекли слёзы. Старик замолчал. Но и без слов было понятно, что было потом. Побои, угрозы, скорые, наспех, сборы, побег – куда угодно, только бы подальше от напуганных и поэтому скорых на расправу мужиков и кочевая жизнь в постоянной тревоге.

- Как долго, Дорош? – вдруг спросила незнакомка.

Тот чуть помедлил, но отозвался:

- Полмесяца бродим, - проговорил он, по-прежнему не глядя на женщину.

- Нет, я о другом, - покачала головой та. – Как долго ты был на заработках?

Явно не ожидавший такого поворота Дорош скрипнул зубами. Хотел было вскочить, чтобы удрать, но вдруг почувствовал на своей кисти крепкую хватку. Странная – а иначе и не назовёшь, если она разговаривает с лошадью, словно с человеком, и таскает с собой нож – баба вцепилась в него что было силы. Просто так не уйти. Разве только ударить.

- Бить будешь? – словно прочитав чужие мысли спросила незнакомка.

Дорош повёл широкими плечами, сжал кулаки, как будто и впрямь намеревался дать хорошего пинка, но, бросив быстрый взгляд на испуганную молодуху, затих. Ссутулилась широкая спина, безвольно упали руки. Сил в них больше не было. Ни бить, ни жить, ни терпеть странный, непонятный недуг, заставляющий терять человеческое обличье и принимать его вновь.

По-девичьи длинные ресницы дрогнули и распахнулись, открывая чёрные – почти черганьи - глаза. Следом прозвучал тихий, еле различить можно, голос:

- Смотри.

Лёгкий ветерок качнул ветки, пробежался по макушкам молодых яблонь и умчался прочь, оставив за собой цветущие деревца и запах. Тонкий. Свежий. Запах весны и молодости, от которого сама собой стала кружиться голова и захотелось сразу и запеть, и побежать навстречу ветру, и упасть в зелёную, ещё не тронутую жарким солнцем траву, чтобы, закинув руки за голову, не думать ни о чём. Потому что и так всё хорошо. Потому что весна. Потому что…

Совсем рядом послышались лёгкие шаги. И девичий голос. Тихий, едва слышный, он напевал весёлую незамысловатую песенку, отчего и без того одурманенная яблоневым цветом и мечтами голова пошла кругом ещё сильнее, совсем как тогда, почти год назад, когда перед глазами мелькнуло круглое, приветливое лицо Олейши.

- А, это ты, Дорош. Я не знала, что ты в саду.

Теперь перед глазами было другое лицо. Другая девушка. Высокая, крепкой кости, статная, белая, она смотрела на черноволосого парня своими зелёными, в карем ободе, глазами, чуть заметно улыбалась, и было заметно, что ей приятно всё: и то, что парень слышал её песню, и то, что оказался на её пути, и то, что сейчас глядит на неё.

- Я не знала…

Яблоневый цвет сорвался с веток, крутнулся светлым вихрем, рассыпался по земле, оставив только дурманящий запах, ненасытные рысьи глаза, тихий голос и светлую, как будто никогда не видевшую солнца, кожу.

Незнакомка закусила губу и отвернулась. Смотреть на то, что происходило дальше, не хотелось. И не потому, что было стыдно. Мешало другое. Женщина поймала себя на том, что жалеет этого несчастного человека, который по глупости пошёл на поводу весны и дебелой, охочей до краденой ласки, певуньи, хотя по всему жалеть нужно не его, а доверчивую Олейшу, отпустившую мужа на заработки.

- Ну? Что там? Как?

Три голоса. Три пары глаз. Три человека. И на лице каждого – тревога, испуг и слабенькая, готовая вот-вот исчезнуть, надежда.

Женщина в мужской одежде мотнула головой, с силой поскребла переносицу указательным пальцем, как будто она только что отвлекла её от важного дела, бросила небрежно:

- Ничего ещё. Не мешайте.

И, не глядя на испуганно затихших людей, приблизила своё лицо к лицу всё так же сидевшего на земле Дороша.

Серые глаза против чёрных.

Долго. Очень долго.

«Не уходи. Зачем тебе уходить? Нам хорошо. А будет ещё лучше. Я скажу отцу. Он разрешит тебе остаться». Красивый девичий голос молчит. За него говорят глаза – зелёные, с карим обводом. И не просто говорят. Просят. Умоляют. Вымаливают. Требуют.

«Неужели она лучше меня? Я не верю. Так не бывает», - не соглашаются рысьи глаза, не желая слышать тихое, но решительное «Нет».

«Чем она приворожила тебя? Какое зелье заставила выпить? Скажи. Я приготовлю такое же».

«Нет».

«Зачем? Зачем бежишь от своего счастья? Ты не понимаешь. Я твоё счастье», - плачут рысьи глаза.

Плачут, потому что знают, каким будет ответ на все их просьбы.

Тихое и твёрдое «Нет».

- Нет, - так же негромко проговорила незнакомка, и застывший против неё Дорош неожиданно вздрогнул и шарахнулся в сторону, с испугом глядя на странную бабу.

Неизвестно, что она там видела – в глазах! Может, порчу наводила.

Первым подал голос дед:

- Что скажешь? Помогло твоё колдовство-то?

Женщина в чёрном чуть слышно скрипнула зубами. И от того, что так и не смогла втолковать беглецам, что она не колдунья, и от того, что придётся признать и признаться: не помогла она. Не сумела. Но только она открыла рот, как долетал негромкий голос Олейши:

- Не помогло, - разочарованно протянула она низко опустила лицо, чтоб никто не видел её снова заблестевших от слёз глаз.

Незнакомка резко повернулась и отправилась на другой конец поляны. Там, за кустарником, в невысокой и густой, как щётка, траве бродила свободная от сбруи и сумок гнедая. Услышав шаги, лошадь вскинула голову и недовольно посмотрела на женщину. Опять тащиться неизвестно куда неизвестно зачем гнедой не хотелось. Причём настолько, что она фыркнула и, недовольно задрав морду, отодвинулась от незнакомки на пару шагов. Обычный поступок для вредного и своевольного животного. Ничего нового.

Ничего, кроме ответа незнакомки.

- Вот ты как! Ну ладно, - прошипела она раненым зверем и, вдруг скривившись, бросилась бежать через подлесок, сильно припадая на пострадавшую ногу.

Отмахав приличное расстояние, женщина на ходу рухнула на землю и, уткнувшись лицом в колени, разревелась во весь голос, совершенно не заботясь о том, что её услышит кто-нибудь из беглецов. Злые слёзы горячими дорожками катились по щекам, капали с носа и подбородка, но незнакомка не обращала на это никакого внимания.

Душила обида. Но не на глупую выходку лошади. Гнедая была здесь совершенно ни при чём. Обида была на саму себя, на собственную никчёмность. Не помогла. Не справилась. Не сумела. А ведь этого от неё так ждали. Самое же поганое во всём этом было то, что ведь напросилась. Набилась со своей помощью, обнадёжила.

- Зря, - прозвучало за спиной.

Женщина в мужском платье даже не обернулась. Хотя в другой раз она бы точно не допустила, чтобы к ней подошли вот так – крадучись. Да и злых, чуть ли не на виду у всех, слёз тоже бы не показала.

- Зря, - негромко повторил мужской голос, и неподалёку от незнакомки на землю сел Дорош.

Опустился неловко, сорвал тонкую травинку, сунул в рот и скривился. То ли от горечи, то ли от усмешки.

- Помочь же хотела… Я понимаю. Они тоже… понимают. А что не вышло, так это, наверное, не всем по силам. Может, ведун тот, что за Старым лесом, справится.

Женщина мотнула головой. Лохматые, в полосках седины, волосы упали на плечи.

- А ты почём знаешь? – спросил Дорош, и по его усталому голосу было понятно, что он и сам не очень-то верит ни в могучего старика, ни в его заклинания.

- Нет его уже на этом свете, ведуна вашего, - хрипло отозвалась незнакомка.

- Помер?

- Помер.

- Вот оно как, - проговорил Дорош и затих.

Вопросов «Почему?», «Как?» и самое главное – «Откуда ты про это знаешь?» - не прозвучало.

Незнакомка скосила глаза. Человек, по злому умыслу вынужденный перекидываться страшилищем, сидел, сцепив на коленях сильные руки. Чёрные, в окоёме длинных ресниц, глаза тоскливо смотрели вперёд, на густой, богатый листвой кустарник, по веткам которого то и дело перепархивали крошечные, никем не пуганые лесные птахи.

В стороне подала голос гнедая. Незнакомка не откликнулась. Да и к чему? Судя по фырканью, никакой опасности поблизости не наблюдалось. Лошади просто наскучило бродить по кустам в полном одиночестве.

- Вот оно как, - повторил мужчина и, повернувшись к незнакомке, проговорил: - Ладно, бывает. Справимся. До холодов постараемся отыскать какое-нибудь местечко поглуше да поспокойнее и будем жить. Главное, чтобы с Олейшей всё хорошо… Её жалко. Её и ребёнка, который будет. А уж мы… Мы непривередливые.

Женщина в мужской одежде насторожилась, пытаясь разобраться в столь резкой смене настроения Дороша.

- А что? – тем временем продолжал тот. – Руки есть… Иногда даже целых восемь. А если без шуток, то и избушку со временем сладим, и с напастью этой справимся. Ну, помер ведун. Один он, что ли? Найдутся и другие. Правильно я говорю?

Вопрос требовал ответа. Немедленного и обязательно хорошего. Другого Дорош и не ждал. Незнакомка поняла это, кивнула головой, отозвалась хрипло:

- Правильно.

- Вот! – на лице Дороша появилась весёлая – даже слишком – улыбка. – Вот! Мы справимся. Так что и ты можешь не переживать, что у тебя ничего с ворожбой не вышло.

- Я не воро…

- Какая разница! – мужчина махнул рукой, обрывая незнакомку на полуслове. – Ворожила, колдовала. Не важно. А за старание спасибо. Сама-то ты как?

Женщина пожала плечами:

- Не знаю. Уеду вот скоро. Может, прямо сейчас.

- Ладно. Бывай тогда.

Дорош пружинисто поднялся с земли, затопал было к своим, но на втором шаге неожиданно обернулся и сбивчиво проговорил тихим голосом:

- Ты это… Не знаю, что ты видела и что знаешь, но… Там, на хуторе… Я ничего ТАКОГО не сделал. Честно! Хоть тебе, хоть Олейше поклясться могу!

Незнакомка рассеянно кивнула. Ей было всё равно, как вёл себя Дорош на заработках. Но раз уж он посчитал важным заверить её в своём хорошем поведении, то пришлось ответить хотя бы без слов.

- Тогда всё, - мужчина коротко улыбнулся и, неловко махнув рукой, зашагал к лагерю.

Незнакомка подождала, пока широкая спина не скроется за зелёной листвой, и вздохнула. На сердце было тяжело, на душе противно, в мыслях царил полный беспорядок, и всё это, в добавок к неприятностям и неудачам, грозило постоянной головной болью.

И это если не учитывать воспоминаний. Женщина отвела с лица щекотавшие кожу волосы и нахмурилась. В последнее время воспоминания стали беспокоить её чаще. Память то и дело сама возвращалась к прошлому, которое, как полагала незнакомка, уже навсегда исчезло без следа. И не короткими обрывками, а целыми событиями. Подарок древяны. Синеглазая старейшая жительница леса специально сделала его, чтобы женщина без имени и дома смогла – точно как тот оторванный лист - вспомнить, что сделало её такой.

Нет. Не так.

Что заставило стать такой.

- Тётя!

От неожиданности незнакомка чуть не подскочила на месте и ругнулась крепким, нехорошим словом. Последнего, конечно, произносить не следовало, особенно при ребёнке, но что поделать, если этот самый ребёнок так неожиданно вынырнул из кустов перед самым носом!

- Да я это, я, - поспешно зачастил Матиш, до которого, видимо, дошло, что нехорошо подкрадываться к людям.

К незнакомым – особенно.

- Просто… Дорош сказал, что ты сейчас уедешь, вот я и хотел… хотел…

Мальчишка быстро облизал вдруг сразу ставшие сухими губы, обежал взглядом окрестности, поморгал-поморгал, набрал в грудь побольше воздуха и, решившись наконец, выпалил:

- Покажи нож, а?

«А не убежал бы ты!», - хотела было уже сказать незнакомка, но, неожиданно даже для самой себя руки стащили тёртый, но ещё прочный пояс, на котором в кожаных, с перевитью, ножнах покоился нож. Спал, пока ладонь привычным движением не легла на рукоять и не заставила показаться на солнце.

- Смотри, - просто сказала женщина и в тот же миг отскочила в сторону, потому что восторг на лице мальчишки сменился ужасом, а маленько тело неожиданно выгнулось дугой да так и застыло, пойманное в силки неведомой и невидимой силой.

- Перевёртыш!

Сказала она это или только подумала, незнакомка не поняла. Да и некогда было. Не сводя глаз с окаменевшего Матиша, женщина что есть силы воткнула тусклое лезвие в землю и судорожно принялась вспарывать чернозём вокруг мальчишки. «Только бы не сбежал раньше, только бы не сбежал», - ухало в голове и груди, разом ставшей маленькой и тесной для бешено застучавшего сердца.

Глаза Матиша наполнились слезами.

- Тётя! Не надо! Не надо, пожалуйста! - жалобно заскулил он, глядя, как края резаной раны вот-вот сомкнутся.

Когда на земле появился круг, мальчишка грохнулся на землю. Бежать он уже не мог. Да и куда ему было деться из круга, оставленного на земле тусклым лезвием? Вот и лежал – неподвижный, придавленный неизвестностью, не сводя плачущих глаз с чужой руки, в которой было зажато оружие. Широкий клинок без блеска. Страшный. Жуткий. И, наверняка, острый. Один удар – и всё.

Представив, как нож приближается к телу, мальчишка тонко, по-щенячьи, заскулил и зажмурился.

- Хватит уже. Перекидывайся, - прохрипела незнакомка.

Лежащий в кругу Матиш не двигался.

- Ну? – суровый голос женщины не сулил ничего хорошего.

Мальчишка даже не откликнулся.

Незнакомка рассерженно засопела и медленно двинулась по кругу против солнца. Шаг, другой, третий. Если сопляк вздумает играть в свои игры, ему же будет хуже. Серые глаза не отрываясь смотрели на маленькое, скрюченное тело. «Пока маленькое. И пока скрюченное, - поправила себя незнакомка. – Ещё неизвестно, каким оно может быть, если настоящее нутро вырвется на свободу. Может, там силы на десятерых. И колдовства столько же. Если уж здорового мужика каждый день в тварь оборачивать умел, то что и говорить».

Женщина обошла круг, не переставая гадать, кем же может оказаться тщедушный с виду малец, и тут из круга донеслось:

- Тётя! Отпустите меня! Я честно… я больше не буду-у-у!

Незнакомка чуть не споткнулась и застыла, не зная, что и думать. Мальчишка не изменился. Прежним остался и его голос. Тонкий, жалобный, он умолял выпустить его к своим и не пугать больше «жутким ножиком», потому что он, Матиш, «больше не будет так делать». Незнакомка ещё раз окинула взглядом угловатую фигурку. «Ловушка?» - мелькнула одна мысль, но тут же за ней неизвестно почему пришла другая. «А если нет?».

И не успела женщина в чёрной потрёпанной дорогой и временем одежде как следует их обдумать, как ноги сами шагнули в круг, за защитную черту. Шагнули, потому что и они, и вся их хозяйка сейчас повиновались силе, способной на странные и малообъяснимые поступки. Такие, как погоня по ночному лесу за обезумевшей от горя и злости древяной, беседа с опасной, скользкой в делах и словах речницей. Всего не перечислишь. Да и нужно ли?

Сграбастав свободной рукой мальца за шиворот, незнакомка притянула его к себе, прошипела:

- Смотри на меня… Хорошенько смотри и не вздумай отворачиваться. Тебе понятно?

Сопротивляться Матиш не думал. Боялся. Вот только не женщины в чёрном и не её угроз, а ножа. Короткое лезвие без блеска вселяло такой дикий страх, что немело всё тело. Куда уж тут двигаться!

- Смотри на меня! Смотри…

Женщина впилась глазами в серые – такого же цвета, как и у неё – глаза Матиша.

Цепко, пристально. Долго.

«Люли-люли, мой сыночек, ты поспи сегодня ночью… Если ты сейчас заснёшь, то немного подрастёшь… Люли-люли, ноженьки топнут по дороженьке…

Тонкая, ещё не разбитая тяжёлой работой, рука тихонько толкает висящую колыбель, но закутанный в пелёнки ребёнок не думает спать и то и дело заходится в плаче.

«Люли-люли», - негромкий голос снова начинает колыбельную, но неожиданно она обрывается и вместо слов про сон и крепкие ножки звучат совсем другие:

«Три камушка, три братика, на дороге лежат, под дождём не дрожат. Как над теми камушками летит птица быстрая, летит птица быстрая, несёт склянки чистые. В одной скляночке – вода, вода росная. В другой скляночке – слеза, слеза горькая. Ты рони, рони росу, да на камушки, ты неси, неси слезу да обидчику. Пусть обидчик мой спотыкается, пусть домой в слезах возвращается, пусть не спит, не спит – мается, с тобой, мой малыш, крепким сном меняется…».

Тонкая, с массивным серебряным кольцом на пальце рука, толкнула колыбель и остановилась. На красивых губах молодой женщины появилась улыбка, заиграла довольством. Из пелёнок, где только что плакал ребёнок, доносилось едва слышное дыхание. Малыш спал.

Незнакомка чуть не упала. Почуяв, что немедленная расправа ему не грозит, малец принялся вертеться пиявкой, вырываясь на свободу. Вот только зря.

- Нет уж! Смотри, смотри…

Матиш отчаянно замотал головой и зажмурился, чтобы не видеть перед собой пристальный взгляд. Казалось, что серые, почти тёмные в тени листвы, глаза вытягивают из него что-то важное. Тайну, которую он хранил для себя и не решился бы показать никому на свете.

Вот только долго держать глаза закрытыми не удалось. «Посмотри на меня, Матишек, не бойся. Ничего страшного нет», - прозвучало рядом. Ласково. Строго. От неожиданности Матиш вздрогнул, широко распахнул ресницы и послушно замер на месте.

«Перекаты быстрые, воды речки чистые, вы несите к омуту, к омуту глубокому, вы оставьте там мою грусть-тоску-обидушку на злодеев-ворогов. Как злодеи-вороги надо мной смеялися, надо мною, бедненьким, люто потешалися. Пусть же за слезиночки, за мои за частые, будут мои вороги жизнь свою несчастные… Ну, всякого им… Чтоб у длинного Петерина нос распух! Лышку чтоб пчёлы покусали, а жирдяя Мачку – вон он, с отцом на телеге едет – перекоси… нет, подкинуло… Нет, тоже не то! Он меня за волосы драл, а потом нос разбил! Его, его… расплющило!».

Бледное, всё в синяках и царапинах, лицо мальчишки обернулось к лавке, на которой вот уже который месяц лежала, не в силах справиться с неведомой хворью, женщина.

«Мама… мам! – позвал малец. - Я правильно всё говорил? Да?».

«Да, сынок, у тебя хорошо получается. Сестре вот не далось. Очень хорошо… Только ты не говори никому, что умеешь…», - прозвучало в ответ и тонкая, уже от недуга, рука на досках чуть дрогнула.

Щербатый – не хватало сразу четырёх передних зубов – рот расплылся в довольной улыбке.

«Значит, расплющит ещё…».

Договорить малец не успел. С улицы донёсся громкий, пронзительный крик, к которому сразу же добавился шум, гомон, причитания. Что-то случилось.

По бледному, ну точно как та рука на лавке, лицу мальчишки потекли слёзы. Незнакомка вздохнула и одним рывком вытащила Матиша из круга. Больше ему там делать нечего. Не перевёртыш, не чудовище. Хотя, насчёт последнего, можно поспорить.

Оказавшись за чертой, малец рухнул на землю и, подвывая и вытирая грязными руками мокрые щёки, проскулил:

- Тётя, так ты меня… ты меня убивать не будешь?

- А надо? – пробурчала женщина, но, заметив, что Матиш близок к обмороку, быстро добавила: - Не буду. И не думала даже. А вот выпороть бы тебя не мешало. Вот только не мне, а Дорошу. Это ж ты его всё время заставлял превращаться.

- А-а, - от рыданий всё тело Матиша скрутило судорогой, - а-а…А чего он Олейшу обидел?

- Как?

- Он… он её Вертяной однажды назвал… Как ту, что на хуторе, где он работал… А сестра сказывала, что просто так имена не путают, что у него… Дороша, вместо работы… одни таскания! Вот!

Незнакомка ойкнула и всплеснула руками, благо ножа в правой уже не было – перекочевал на своё привычное место, в ножны. Это же надо! Столько бед из-за того, что мужик сдуру назвал одну бабу другим именем, а та, вместо того, чтобы смолчать, разболтала брату!

- Да тут не одного тебя пороть надо!

- Тётя? – подозрительно покосился на женщину Матиш.

- Ничего, - отмахнулась та. – В странностях ваших пытаюсь разобраться и не могу понять.

Говорила незнакомка весело, но на всякий случай малец подобрался, готовый дать стрекача куда подальше, справедливо полагая, что если уж в первый раз всё обошлось хорошо, то во второй такого может и не случиться.

- И знаешь, что самое для меня непонятное? – продолжала между тем странная женщина с ножом на поясе.

Матиш опасливо покрутил головой.

- Почему паук? Почему ты заставлял превращаться Дороша не в животину, не в бессловесное бревно или что-нибудь ещё, а именно паука?

Глава 29.

Солнце, самое обычное, безо всякого колдовства, окрасило стены крепости в медный, с розоватым оттенком, цвет и перед тем, как опуститься за деревья, застыло на знойном летнем небе, чтобы все вокруг смогли полюбоваться на его работу. Все и любовались. Даже птицы – и те смолкли, поглядывая с ветвей на застывшие в золотистом мареве камни, деревья, еле различимую в густой ползучей траве дорогу и сидевшего на обочине человека.

Незнакомого и очень странного.

Этот самый человек так долго сидел на своём месте, что крылатые обитатели леса уже успели несколько раз проголодаться, наловить мошек, вздремнуть и подраться из-за сочных ягод росшей неподалёку таловки. И всякий раз, насытившись и очищая перья, поглядывали в сторону одинокой фигуры. Будет что-нибудь делать? И, убедившись, что нет, продолжали жить своими нехитрыми птичьими заботами.

Вельх же – а это был именно он – оставался на своём месте. Тихий, подавленный, обескураженный, растерянный и очень-очень несчастный после разговора с Душой. Девушка с глазами цвета озера, способная в любой момент обернуться жутким чудовищем поведала столько всего, что у ученика Семи Башен голова пошла кругом. Ни один источник огромнейшей библиотеки старейшей магической школы, внимательно изученный Вельхом, не содержал этих новых сведений, а значит, никто из учеников и мастеров Башен не знал подлинную историю самого могущественного мага, чьё желание когда-то навсегда изменило мир. Разве что Главный хранитель, но и он не в счёт, потому как попавшие в его голову сведения он будет беречь так же рьяно, как и покой всего, что находится на Землях. Работа такая.

Более того, ни один человек не только в Семи Башнях магического мастерства, но и, скорее всего, во всём мире не догадывается, что этот самый могущественный маг – Харрир-Неудержимый – жив! Жив, здоров и, судя по всему, полон сил, если позволяет себя преспокойно расхаживать по Землям и безнаказанно колдовать. Взять хотя бы тот случай в трактире. Вельх теперь не сомневался, что тем самым колдуном на гнедой лошади, в раздражении подкинувшим хозяевам странное существо, был Харрир.

При мысли о том, что в поисках хоть каких-нибудь сведений о зеркальщиках он пытался разыскать не кого-нибудь, а САМОГО Харрира-Неудержимого, ученику Семи Башен стало плохо, а по спине, несмотря на одежду, скатился холодный пот. Думать о том, что было бы, случись пересечься с всесильным магом на одной из дорог, не хотелось, но мысли, как назло, подсовывали картинки встречи. Одна другой страшнее. За короткий промежуток времени Вельх успел увидеть себя уничтоженным как минимум тридцатью способами, испугаться и окончательно впасть в уныние. Помирать не хотелось совершенно, ведь он ещё не успел выполнить задание Главного хранителя, а без этого вернуться назад, под надёжную защиту стен школы, означало навсегда опозорить своё имя, что в понимании Вельха приравнивалось к смерти.

Ученик Семи Башен тяжко вздохнул и чуть не подскочил на месте, когда в ответ прозвучало гнусавое: «И не говори».

- Хольмаш, ты, что ли? – на всякий случай спросил Вельх.

- А то кто ж? – донеслось сбоку, где, собственно, и находился овраженник, предававшийся одному из своих любимых занятий – чистке своего длинного, похожего на сучок, носа.

- Что ты тут делаешь?

- К тебе вот пришёл.

Вельх нахмурил светлые брови и подозрительно покосился на овраженника, пытаясь угадать, с какой это целью недавний проводник отправился его искать. Во внезапно проявившиеся приятельские отношения ученик Семи Башен не верил. Ни до путешествия по Мокрому лесу, ни, тем более, после, когда Вельх назвал все творения Харрира нежитью, ни о какой дружбе не могло быть и речи.

Перехватив этот взгляд, овраженник хотел было фыркнуть, но, подумав немного, решил не искушать судьбу и лишний раз человека не дразнить. Колдовства зеленоглазый дед не боялся – без разрешения Души никакое заклинание здесь не работало. А вот драки опасался не на шутку. Тем более видел, что Вельх находился в таком состоянии, когда от спокойствия до взрыва достаточно одного неосторожного слова.

Быстренько поковыряв в правой ноздре, Хольмаш наскоро вытер палец об одежду и сделал пару шагов вперёд.

- К тебе пришёл, - повторил он, - сказать, что можешь идти дальше. По своим делам. Госпожа разрешила тебе покинуть свои владения, поэтому можешь отправляться хоть сейчас, хоть утром. Насчёт дороги не волнуйся – покажу. Не заплутаешь. И ещё…

Овраженник немного понизил свой скрипучий голос, придал лицу таинственное выражение, открыл рот да так и застыл, не в силах выдавить больше ни слова. Прямо к нему, почтенному жителю Мокрого леса двигалось нечто настолько странное и несуразное, что впору было удрать в крепость – под защиту могущественной госпожи. Тёмное, облепленное грязью, тиной и прошлогодними листьями существо путалось в траве, то и дело застревало, но упрямо шло вперёд.

Вельх поднялся со своего места и прищурил глаза, пытаясь рассмотреть неведомого гостя. Хольмаш сделал то же самое, вот только не со всего места, а из-за спины человека, куда быстренько переместился на всякий случай. Существо приближалось. Уже стало заметно великое множество тонких ножек, торчащих сквозь мусор иголок и глаз. Правда, половина этих самых глаз была залеплена, но зато другая половина видела просто отлично. Видела и спешила туда, где застыли две фигуры – маленькая, похожая на корягу, и высокая.

- Это, это… то самое…

Овраженник вспомнил, что он уже видел существо на поляне перед Мокрым лесом, вот только не мог подобрать для него подходящее название. Для Вельха же оно и не требовалось. Разглядев в траве похожую на грязного ежа многоножку гораздо раньше низенького Хольмаша, он улыбнулся, и неожиданно для самого себя свистнул.

Услыхав свист, шаровидное создание стрекотнуло и вдруг стремительно бросилось к человеку.

- Х-хр-рш… С-сш…ш…

Вельх ловко подхватил грязный комок на руки и прижал к груди, меньше всего задумываясь о мусоре и грязи на иголках, которые, оказались не острыми, а просто жёсткими. Когда-то пойманное им в трактире страшное, нелепое и несуразное создание сейчас казалось ученику Семи Башен родным и близким, хотя скажи ему кто о таком раньше, он бы просто посмеялся.

- Подкидыш… Да откуда же ты? Как меня нашёл? – приговаривал Вельх, заботливо обирая с иголок листья и всякий лесной сор.

Названное Подкидышем существо прижималось к человеку, мигало всеми своими глазами-бусинками и плаксиво скрежетало, как будто жаловалось на то, что он, человек, оставил его одного.

- Я не нарочно, - Вельх осторожно скинул очередную веточку. – Это всё болото. И он.

Нимало не смущаясь, ученик магической школы ткнул пальцем в сторону овраженника, который стоял всё это время с отвисшей от удивления челюстью и вытаращенными глазами. Даже моргать забыл. Ожил только после того, как подкидыш вскарабкался на плечо Вельха и оттуда громко зашипел что-то непонятное, но, судя по тону, весьма оскорбительное.

- Сам такой! – огрызнулся дед.

Подкидыш угрожающе зашипел.

- Хватит, хватит, - Вельх вернул воинственно настроенного Подкидыша (отныне ученик Семи Башен решил называть его именно так) на место и повернулся к овраженнику:

- Так что ты там говорил насчёт дороги?

- Говорил, - склочно проскрипел тот, не сводя зелёных глаз с неведомой зверушки, - что покажу. Она там, за арками. Из того же булыжника, по которому ты шёл раньше. Можешь хоть сейчас уходить с этим своим… ёжиком.

Молодой маг кивнул и остался на месте.

Овраженник воинственно встопорщил бороду:

- Иди, иди, чего ждёшь-то?

Вельх не двигался

- Ну? – прорычал дедок.

Человек заботливо скинул очередную соломинку с иголок, вздохнул и повернулся к Хольмашу.

- Спасибо. Вот только никуда я не пойду. Уже поздно, а я не дикий зверь, чтобы передвигаться по ночному лесу. Кроме того, на прощание мне бы хотелось ещё раз поговорить с госпожой, но не сейчас, а утром, на мою свежую голову и её хорошее настроение. Если же последнего не обнаружится, я готов ждать столько, сколько потребуется. А пока что будь другом, покажи мне, где здесь можно утроится на ночь. Не оставаться же НАМ здесь, в самом деле?

Овраженник рычал уже без слов. От бессилия. Он бы с удовольствием пнул этого молодого наглеца, но боялся. Мало ли, как расценит этот поступок госпожа. А тут ещё эта тварь. Кто её знает, вдруг вцепится? Вельх же улыбался. Странно, но впервые за всё время, как он покинул Семь башен, он чувствовал себя хорошо. Даже невыполненное задание и связанные с ним страхи странным образом отошли в сторону, померкли, прямо как солнце за лесом.

Вельх освободил Подкидыша от последней травинки и едва заметно улыбнулся.

- Веди уже.

Рычание прекратилось. Вместо него сначала послышался тяжкий вздох, а потом уже спокойное «Ладно». Враждовать и злиться на ночь глядя овраженник не хотел. Мириться, правда, тоже.

- Сам дойдёшь. За беседкой, где мы сидели, есть небольшое здание. Там и устроишься, - буркнул он и, ткнув пальцем себе за плечо, сердито засопел и затопал прочь.

Зданием оказалась большая пристройка, которая, как и весь замок, когда-то грозила обвалиться, если бы не вовремя подоспевший на помощь лес. В качестве чего она служила раньше, Вельх не понял, да и, если честно, не очень-то хотел знать. Единственное, что его занимало – это сон и желание, чтобы он оказался крепким и без приключений. Поэтому, ещё раз бегло оглядев квадратное помещение с пятью маленькими, низко расположенными оконцами и кривой аркой вместо входа, ученик Семи Башен выбрал местечко в углу подальше от возможных сквозняков, кинул на пол плащ и свернулся калачиком.

Подкидыша он хотел было оставить в ногах, но тварюшка, за короткое время ставшая ручной, лежать там не захотела. Цепляясь за одежду своими короткими ножками и недовольно поскрипывая, создание перебралось к груди человека, покрутилось там для порядка и, удобно устроившись, довольно заскрежетало.

- Уймись, - пробормотал Вельх. – Ты же мне спать не дашь.

Он не рассчитывал на понимание, но, к его удивлению, Подкидыш сразу же затих, затаился, и только лёгкая дрожь и едва ощутимое тепло выдавало, что рядом находится хоть и магическое, но всё же живое существо. «Не задавить бы ненароком, - мелькнуло в сонной голове Вельха. – Жалко будет... Да и Главному хранителю хотелось бы показать. Всё-таки творение самого Харрира… И я… в его крепости… лесу… с Душой..». Дальше ни о чём подумать не получилось. Мысли окончательно запутались, закружились и исчезли. Вельх спал.

«Не реви, не реви. Хватит. Прекращай это мокрое дело, а то скоро здесь уже не один ручей будет, а целых два».

Голенастая девочка с выгоревшими на солнце бровями, с носом, на котором уже успела нарасти новая кожа взамен старой, облупившейся, послушно кивнула, но тут же, всхлипнув, начала плакать снова. Слёзы двумя дорожками полились из серых глаз, закапали с подбородка на колени, грозя и впрямь превратиться в ещё один поток.

«Да сколько их у тебя!», - мужчина с длинными, белыми, как снег волосами, досадливо поморщился, вздохнул, опустил ладонь в бегущий рядом ручей и резким движением плеснул девочке в лицо.

Помогло. Перестав всхлипывать, девчонка охнула и принялась вытираться рукавом.

«Так-то лучше», - проговорил человек с копной длинных белых волос.

Странно так проговорил. Задумчиво. Как будто и не о девочке вовсе, которая, наконец-то успокоившись и смыв с лица грязь и слёзы, пыталась рассмотреть своё отражение в воде и хмурилась, потому что это не получалось. Вместо лица говорливый прозрачный ручей показывал песчинки и камешки. Досадливо дёрнув плечами, девочка отвернулась от воды и вдруг увидела, что позади мужчины лежит зеркальце. Простенькая безделушка, которую белогривый частенько крутит в руках. Сейчас вот только оставил. Не до зеркальца.

Девочка протянула руку. Но не успела она коснуться тонкой деревянной оправы, как белогривый резко крутнулся на месте и быстрым, неуловимым движением схватил зеркало. Глаза, где вокруг зрачка находился почти бесцветный окоём, смотрели раздражённо и зло.

«Я просто хотела посмотреть», - еле слышно прошептала девочка.

Мужчина резко повернул голову, от чего белые волосы скользнули со спины на плечо. Хлестнули больно.

«ПРОСТО посмотреть не получится», - произнёс он резким, каким-то скрипучим голосом, от которого у девочки похолодело внутри, а к горлу подкатил жёсткий и солёный комок.

«Я больше не буду», - произнесла она и закусила губу, ожидая неминуемого наказания.

Совсем как в детстве, когда за очередную провинность строгий отец обещал принести лозину, а мать грозила выдрать волосы.

Наказывать белогривый не стал. Наоборот, неожиданно рассмеявшись, он взъерошил девчонке волосы, легонько щёлкнул по носу и, поднявшись с земли, протянул ей руку:

«Пошли, Данка. Еда ждёт. Да и Беата, думаю, тоже. Пока мы говорили, она уже успела и оттащить ЭТОГО, что приходил, и привести себя в порядок. Так что, если не хочешь слышать её ворчания, поторопись».

«Да… Но моё имя… Откуда?..».

«Знаю. До вашей Пужачихи мне, конечно, далеко, но кое-чем и я могу похвастать. А зовут меня Харрир».

Девочка кивнула и улыбнулась так, как не делала этого уже долгое время, - весело, открыто. Глядя на эту простую и радостную улыбку, белогривый засмеялся, помог девчонке встать и двинулся вперёд широким, размашистым шагом, то и дело подбрасывая левой рукой зеркало. Маленькая, безо всяких изысков вещица, блестела на солнце, словно драгоценный камень.

- Постой! Подожди! Подождите!

Вельх протянул руку, наткнулся на что-то тёплое и в меру жёсткое и проснулся. В окна, дверь и частые щели над головой проникал серебристый свет, позволяя увидеть, что он, ученик Семи Башен, по-прежнему находится в пристройке, на своём плаще, а чуть поодаль, видимо, откатившись, лежит Подкидыш. Лежит и вопросительно таращит на человека все свои глаза-бусины.

- Я задел тебя? – пробормотал Вельх. - Это случайно. Во сне.

И тут же сел на месте.

- Сон! Это же был не просто сон! Я видел Харрира! Мага, изменившего мир! Неужели… неужели это правда?

Сердце бешено застучало. Чтобы хоть немного успокоить его, Вельх встал, сгрёб Подкидыша в охапку и зашагал взад-вперёд. После десятка пробежек немного полегчало, вот только ни о каком отдыхе теперь не могло быть и речи. Ученик Семи Башен знал, если сон ещё будет возвращаться к нему, хотя бы потому что без него ни один человек не может протянуть и четырёх дней, то покой – нет.

Так и не угомонив сердце, Вельх ещё раз пробежался от стены к стене, выглянул из прохода, который когда-то был дверью. И замер. Прямо на него падал яркий свет, от чего и он сам, и Подкидыш, и трава под ногами казались почти белыми. А над головой, над покорёженными стенами крепости парило существо с вытянутым туловищем и узкой головой. И не просто парило – танцевало, извивая длинное тело в немыслимые кольца, перетекая из одного узора в другой. А ещё выше, почти под звёздами, цвело дерево.

Огромное, немногим меньше неба, с ветвями-дорожками, раскидистой кроной, в которой красовался цветок с длинными и острыми лепестками. Точь-в-точь как тот, что на миг появился на болоте перед тем, как невиданная сила увлекала за собой человека, его проводника и неказистую зверушку.

Подкидыш испуганно заморгал всеми глазами-бусинами и испуганно заверещал, вспомнив о своих страданиях. Молодой маг положил на иголки ладонь.

- Всё хорошо, не бойся. Это просто… просто…

И умолк, потому что ни одно слово для зрелища, которое он наблюдал, не подходило. Продолжала танцевать Душа, блестело дерево, светился сказочный цветок, мерцали потревоженные звёзды, и всё вместе складывалось в дивную, ни на что не похожую картину.

«Это просто чудо!», - хотел было сказать Вельх, но не успел он и рта раскрыть, как многочисленные лепестки цветка дрогнули, уменьшились, яркими светляками разлетелись по кроне в разные стороны и застыли, как будто хотели повторить узор созвездий. Хотели, да не смогли.

Или…

Глаза Вельха из больших сделались совсем круглыми. И в каждом из них, светясь, отражалось небо. То самое, что он видел в Торжественном зале незадолго до того, как Главный хранитель отправил (Или всё же выдворил? Хотя, какая теперь разница!) его выполнять задание. Небо, висевшее над миром до Великой войны древних магов, до того времени, пока одному из них в погоне за славой не взбрело в голову изменить всё вокруг.

И мир переменился.

Потрёпанный волшебной силой, мир стал другим – начиная от созвездий и заканчивая людьми, которые его населяли. Теперь наш мир подобен надломленному дереву, которое, хоть и потеряло свой первоначальный вид, но всё же осталось жить и даже приносить плоды.

Не отрываясь от прекрасного, завораживающего зрелища, Вельх легко вспомнил слова Главного хранителя, как будто разговор с ним происходил только вчера. Вспомнил и пожалел, что Маг магов не может видеть то, что видит он, простой ученик Семи Башен. «А я ещё горевал, что должен покинуть школу! Да если бы я только знал, что когда-нибудь увижу такую красоту, то сам бы сбежал оттуда. Честное слово!».

Вельх пересадил Подкидыша на плечо, покрутил занывшей от вынужденной неподвижности шеей и приготовился любоваться дальше, но тут парившее над землёй существо сделало резкий разворот, пронзив телом, словно иголкой, блестящий лоскут неба и понеслось прямо на него – на стоящего внизу человека.

«Конец».

Больше ни о чём другом Вельх подумать не успел.

Глава 30.

Гнедая бодро топала по еле заметной тропе, даже не делая попыток косить в сторону редкой лужайки. Знала – отдыха не будет. Женщина в чёрной, пропитанной дорожной пылью одежде не позволит спокойно попастись на травке. Пока лес не закончится. Или сама не устанет. Или настроение не изменится. В другую, лучшую сторону.

Настроение у незнакомки было не просто плохим. Ужасным. И всё потому, что в очередной – который уже по счёту и не вспомнить – раз она осталась неравнодушной к чужой беде, откликнулась, помогла. На свою голову. Всадница скривилась, как от зубной боли. Это же надо: семья, которая только что была единым целым, превратилась в волчью стаю. Крик, брань, слёзы. Досталось всем. Даже Олейше. «Как ты могла? Ладно бы подумала, дура-баба, но ты же ещё и сказала! Ведь знала, что твой братец может натворить! Знала!», - кричал Дорош. «Я? – кричала, придерживая живот руками спокойная прежде Олейша. – Я-то только подумала, а ты – делал! За девкой чужой ухлёстывал! Глаза б мои на тебя не глядели!». «Цыть вам, окаянные», - пытался вмешаться, помирить всех старик, но его слабый голос тонул в общем шуме. Не отставал и Матиш: «Меня сестра попросила! Не хотел я! То есть, хотел, но не так! А-ай, ухо, ухо, больно же!».

Незнакомка попыталась вмешаться, сказать, что если Матишу удалось заговорить зятя, то, возможно, получится отменить сказанное. При таких способностях он, гляди, через десять-пятнадцать лет сам ведуном сделается. Куда там! Недавно делившие с ней угощение и надежду люди просто не услышали. Ругались.

Больше попыток женщина делать не стала. Развернулась, свистнула гнедой и отправилась своей дорогой. На душе скребли кошки. «Надо было в деревне дольше оставаться. У Неда с Варушкой. Они так просили, - мелькнула запоздалая мысль. – Отдохнула бы немного». Незнакомка смахнула со лба прядь волос и представила, как она задержалась бы. И не на день-два, а на седмицу-другую. На месяц. А то и – чем судьба не шутит – насовсем.

- А что? Назвалась бы старшей сестрой или тёткой, привела бы землянку в порядок, научилась стряпать, ловила бы рыбу, собирала грибы. И думать не думала бы о дороге и неприятностях, которые на ней меня поджидают, - проговорила женщина.

Проговорила и вздохнула. Тяжко, печально. Потому как знала – не осталась бы она. Ни в землянке черганов-холмовников, ни в избе Ружины, ни в добротном доме Живана, ни где-то ещё. Странное, тоскливое чувство выгнало бы из-под крыши и заставило пылить по дороге, метаться по лесам и полям, терпеть жару, дожди, слякоть, снег, насмешки и лишения. Ни дома, ни семьи, ни друзей. Даже имени нет. А ведь было же когда-то. Всё было. Теперь незнакомка могла всё вспомнить ясно, чётко. Древяна постаралась.

Вот только не очень-то хотелось вспоминать. Теперь, когда можно было это сделать почти в любой момент, незнакомка гнала от себя прошлое, словно настырное насекомое. Слишком многое там пугало, слишком многое было непонятным. Но было и хорошее.

- Я же закоченею в рубахе-то! Это тебе хорошо: перекинулась, обросла шерстью и ходи себе спокойно. А я как? Зимой? В стужу?

Деревянные бусы перекатились на могучей груди, щёлкнули звонко. Беата оставила полынный веник, которым только что выметала сор из избы, повернулась к сидевшей на лавке голенастой девочке, вскинула кустистые брови.

- Так не будет холодов. ОН стужу не жалует, не пустит на порог-то. Да и в округе будет тепло, вот увидишь, - добродушно проговорила она.

- Как не пустит? – не поняла девочка.

- Ну-у, - дородная женщина привычным движением поправила съехавший с головы платок, - как именно – не скажу. Не знаю. Не пустит и всё.

- Понятно, - кивнула девочка, хотя на самом деле ничего не поняла.

К жизни в избушке в глухом лесу она давно привыкла, к странностям и чудесам белогривого – нет. Не получалось как-то. Голова отказывалась, хотя глаза уже повидали многое и такое, что куда там сказкам! Такое и во сне не увидишь. А она, сбежавшая из дому девчонка, видит. И не во сне – наяву и почти что каждый день.

Беата побрызгала водой на пол, чтобы осела пыль, взяла оставленный веник, прищурила маленькие глазки на девочку.

- Принеси ежевики. Пирог к вечеру затеять хочу.

Девочка коротко кивнула, шагнула к двери и остановилась.

- Беата, - позвала она.

- Ну? – отозвалась женщина.

- А если зима всё же наступит, ты в спячку будешь впадать в шкуре или прямо так?

Сначала на пол упал полынный веник, чуть погодя – сама Беата. Где стояла, там и рухнула, только гул по избе пошёл. Щелкнули деревянные, в несколько рядов, бусы. Опрокинулась плошка с водой. Девочка с испугом посмотрела на весело бегущие мокрые дорожки, на пляшущие пылинки в воздухе и шмыгнула за порог. Характер у Беаты ещё тот. Ещё веником огреет! Такого, правда, никогда ещё не случалось, но мало ли…

Боялась, впрочем, зря. Ни бить веником, ни наказывать девчонку Беата не думала. Она вообще ни о чём не думала. Сидя на полу, она тряслась всеми своими телесами от весёлого, неудержимого смеха.

На то, чтобы пересечь лес, ушёл день, силы и весь скудный запас еды. Немного выручила земляника, которая раза два попадалась на полянах, но её было мало для уставшего, измученного бесконечной дорогой тела. Временами незнакомка ловила себя на мысли, что готова упасть на землю и не подниматься день, два. Да хоть десять! Вот только падать на сырую, от недавно прошедшего короткого дождя, землю не тянуло.

«Хоть бы хутор какой попался. Или деревня», - мечтала незнакомка, морщась всякий раз, когда мокрая ветка задевала лицо, а налетевшие изголодавшиеся по свежей крови комары норовили сесть на кожу. Город в мечтах не значился. За всё время скитаний по Землям женщина несколько раз видела городские стены, но подъезжать к ним, а тем более заходить за них не решалась. Высокие, сложенные из грубо обработанных булыжников, стены пугали, крепости внушали страх, а пёстрая, постоянно гудящая толпа, которая валила в ворота или направлялась от ворот, заставляла паниковать и, развернувшись, мчаться в обратном направлении.

Жилья в округе не значилось. Дороги, которая привела бы к нему, тоже. За лесом, который, редея, постепенно сошёл на нет, началась длинная череда оврагов, где красная от глины земля была щедро присыпана камнями и скупо – мелкой травой. Ни деревьев, ни кустарника, ни неприхотливых колючек. Топавшая больше по своей воле, чем по велению женщины, гнедая остановилась и недовольно фыркнула.

- Мне тоже здесь не нравится, - ответила незнакомка, хмуря выгоревшие брови. – но раз уж мы с тобой заблудились, нужно хорошенько отдохнуть и решить, что делать дальше.

Тяжело – каждое движение давалось с трудом – женщина спешилась и направилась к первой ложбине. Заглянула в рассечённую землю. Глубоко. Хорошо, хоть ширина не очень большая – перескочить можно. Перебравшись, незнакомка подошла к второму оврагу, третьему…в четвёртом оказалась вода. Небольшой ручей, который пробивался сквозь глинистую почву. Незнакомка одобрительно кивнула, подошла к пятому и застыла.

На дне оврага лежал человек.

Испуг заставил отшатнуться. Если бы соседняя ложбина была рядом, то незнакомка точно туда бы скатилась. Повезло. Устояв на ногах и немного уняв первый страх, она быстро окинула взглядом округу и всмотрелась в свою находку.

Действительно человек. Грязный, завёрнутый в лохмотья, замотанный по рукам и ногам верёвками, он лежал на спине лицом к небу. Женщина опустилась на землю, пригнулась, всмотрелась чутко: живой? Дышит? Не разобрать. Тяжкий вздох вырвался из груди вместе с коротким ругательством. Придётся спускаться.

Первый короткий свист хозяйки гнедая предпочла пропустить. Женщина свистнула снова. Впустую. Прижав уши, животное отвернулось и сделало вид, что занято поиском травы.

- Волкам скормлю, - громко проговорила женщина. - Честное слово. Пусть хоть они будут тобой довольны.

В усталом чуть хрипловатом голосе не звучало ничего хорошего. Уловив это, гнедая развернулась и, нехотя перебирая ногами, приблизилась к женщине. Сунула голову в овраг, всхрапнула испуганно.

- Стой здесь, - женщина перекинула повод и, схватив его, принялась спускаться вниз.

Под ногами зашуршали, посыпались мелкие камешки, запрыгали наперегонки, ткнулись в лежавшее на дне оврага тело. Лошадь беспокойно переступила. Своим весом незнакомка вынудила её шагнуть к самому краю. Напрягла шею и тут же замотала головой: повод не тянул вниз, а просто болтался в воздухе.

Отпустив повод даже раньше, чем нужно, женщина осторожно сползла по наклону вниз и тут же увязла по самые щиколотки в сырой – наверное из-за близких вод – земле. С трудом выпрастывая ноги из месива, приблизилась к опутанному страдальцу, откинула надоедливую прядь волос со лба и пристально всмотрелась в лицо.

Молодой мужчина. Лицо в синяках и ссадинах, висок в запёкшейся крови, рот забит грязной тряпкой, изодранные, сбитые руки связаны в кистях, примотаны к туловищу грубыми верёвками. Как ни крутись, ни старайся – не освободиться.

- Кто же тебя так? – прошептала женщина.

Прислушалась к звукам наверху, к себе и потянулась пальцами к шее пострадавшего проверить – живой? Мёртвый? Но не успела она толком коснуться кожи, как лежащий на земле человек открыл глаза. От неожиданности незнакомка вздрогнула и напряглась. На неё смотрели ярко-рыжие, почти до желтизны, глаза совы.

Стон из груди желтоглазого тоже прозвучал по-совиному. Глухо, жалобно. Резким движением женщина освободила рот желтоглазого от тряпки.

- Омо… омохи…

Ворочать сухим языком получалось плохо, но пленник всё же смог выговорить самое важное для него:

- Помоги… освободи… вытащи отсюда… они вернутся…

- Кто они? – нахмурилась женщина.

Тут уже хлопот предостаточно, а сколько же их станет, если вмешаются какие-то загадочные «они»?

В ответ страдалец только застонал и скрипнул зубами. Жёлтые совиные глаза закрылись от боли и стыда за собственную слабость. И такая была во всём этом тоска, такое отчаяние, что незнакомка поняла – она не оставит этого человека. Ни здесь, на изрезанной шрамами земле, ни в беде, какими бы неприятностями эта беда для неё не обернулась.

Широкое лезвие полоснуло верёвки на теле, на руках.

- Давно ты здесь?

- Не знаю… день… и ещё день…

- Поводья в руках держать сможешь?

Страдалец попытался подняться и тут же свалился обратно. Затёкшее от долгого плена тело не слушалось.

- По…попробую.

- Тогда хватайся.

С первого раза ничего не вышло. Затёкшие руки не смогли даже схватить кожаный ремень. Куда уж там держать вес всего тела! Вторая и третья попытки тоже провалились. Ничего не получилось с четвёртой и пятой, а дальше незнакомка перестала считать. Все её силы уходили на то, чтобы тянуться к поводу, заставлять чужие руки хватать его и, сцепив зубы, подталкивать страдальца вверх.

- Ещё немного, ещё… так… моло…

Похвалить страдальца не получилось. Пострадавшая ещё до приезда в деревню нога подвернулась, и незнакомка, шипя от боли, скатилась на дно оврага. Наверху тревожно заржала гнедая. Женщина подняла голову: лошадь медленно отступала назад, вытягивая желтоглазого, которому всё-таки удалось уцепиться за повод. «Не вздумай отпустить, только не вздумай отпустить его, иначе…». Закончить мысль не удалось. Медленно, словно время решило остановить свой ход, руки бывшего пленника разжались. Раздался короткий крик, шум падающего тела. По руке стегнула боль – резко, безжалостно. Женщина коротко вскрикнула и задохнулась. Широкая мужская ладонь оборвала крик, остановила горячее дыхание. Вторая ладонь держала здоровую руку.

- Тихо, - еле слышно прошептал мужчина, глядя в широкие от боли и страха серые глаза незнакомки. – Ни звука. Они вернулись.

Женщина попыталась вывернуться. Тщетно. По телу пронеслась жгучая боль. Не помня себя, незнакомка вцепилась зубами в чужую кожу. Желтоглазый вздрогнул, но ладонь не отнял, наоборот, прижал ещё сильнее.

- Зря, - не сказал – выдохнул мужчина и, схватив рукоять, потянул нож незнакомки.

Потом пришла темнота. Душная, липкая, она обхватила незнакомку со всех сторон, потащила, повлекла с собой.

- Это всё от удара.

Темнота дрогнула.

- Тебе, судя по всему, и до этого сильно досталось. А тут ещё я. Высота хоть и небольшая, но всё же…

- Я не…

- Спасибо твоей лошади. Вынесла. В самом деле вынесла! Вернулась и, как только поняла, что ты не откликаешься, вытащила! Я только помог немного. Хорошее животное! Сказать кому – не поверит.

Темнота дрогнула в последний раз и расступилась – медленно, неохотно. Женщина открыла глаза. Вверху толпились странные облака – красноватые с узором, который странным образом двигался и менялся. Незнакомка хотела было уже удивиться такому необычному явлению, но поняла: узором были ветви дерева. Это они двигались над головой, то украшая небо, то выводя по нему подвижную кружевную вязь.

- Сейчас воды дам.

Облака с ветками сменились широким лицом, на котором жёлтым светом горели большие круглые глаза. Как у совы.

- Ох…

Недавний пленник проворно подхватил голову женщины одной рукой, другой подставил бутыль к губам, но тут же убрал, потому что после пары глотков пострадавшую начал бить кашель. Жёлтые глаза сделались растерянными, печальными.

- С чего бы вдруг? – пробормотал мужчина и, словно вспомнив о чём-то, быстро затараторил: - А голова не болит? Не кружится? Не тошнит? Точно не тошнит? А то ж повернуть надо. На бок.

- Не тошнит. Не кружится. Это не голова, это у меня так… накопилось всего, - хрипло проговорила она. – Помоги сесть.

Желтоглазый подчинился. Негромко посетовав на излишнюю спешку, он устроил пострадавшую спиной к шершавой коре.

- Нож.

Бывший страдалец удивлённо заморгал совиными глазами, но послушал, вернул оружие как полагается – рукоятью вперёд.

Незнакомка посмотрела на плавно темнеющее небо, прислушалась к себе. Тело ныло так, словно ещё раз скатилось с вершины деревенского холма, но, судя по всему, ничего серьёзного не случилось. Кости целы, глаза видят, голова, хоть и шумит, но думает, а до ушей доносится фырканье гнедой. Удивившее желтоглазого «животное» бродит где-то неподалёку.

Всё в порядке. Почти всё.

- А я-то думала, что с меня хватит. Как бы не так, - проворчала женщина и, покосившись на мужчину, буркнула: - Рассказывай.

Тот вздрогнул и в свою очередь внимательно посмотрел на незнакомку. Странная. Или сумасшедшая. Или всё вместе. В мужской одежде. Верхом на лошади. С оружием. Через лес. Одна. Бросилась помогать первому встречному, чуть не разбилась, но вместо того, чтобы кричать от боли или убегать – сидит и командует.

- Так кто там приезжал? – хриплый голос отвлёк от мыслей.

- Не приезжал. Прилетал. Вернее, прилетали. Моя семья.

Женщина чуть повернула голову. Серые глаза заглянули в жёлтые.

- Твоя семья?

- Стая. Филины.

Серые глаза прищурились.

- А прилетали-то зачем?

Желтоглазый провёл рукой по спутанным, никогда не видавшим порядка волосам, пожал плечами.

- Я ведь проданный. Чужой. Меня одна знахарка купила. Даже не купила – обменяла на зелье для моего племени. Велела через пять лет прийти.

- Зачем?

Жёлтые глаза печально моргнули.

- Свадьбу, говорит, играть будем.

- Так иди. Свадьба – дело хорошее.

Собеседник скупо мотнул головой, улыбнулся чему-то своему. И такой была его улыбка, что сразу стало всё понятно.

- ОНА знает?

Удивляться желтоглазый не стал. Понял, что странная женщина в мужской одежде может догадываться о многом.

- Знает. Я ей давно рассказал. И предложил бежать. Сегодня мы должны были выбираться из нашего леса. Мои не позволили. Уж не знаю, каким образом они догадались обо всём, но три дня назад меня связали и оставили здесь, в овраге. Ну, проучили немного…

- Прилетали, чтобы доставить знахарке?

- Хотели, - кивнул желтоглазый. – Но не вышло. Откуда ж им было знать, что я буду не один, да ещё с ножом? Он, скорее всего, и отпугнул.

Над горизонтом показалась чёрная точка, которая с каждым мигом увеличивалась, обрастала крыльями. Рядом показались ещё две тёмные фигуры. Заметив это, женщина повернулась к собеседнику. Тот сидел, сцепив руки. Совиные глаза, которые заметили непрошеных гостей гораздо раньше, пристально сверлили небо.

- Дай мне нож, - глухо бросил он. – Я смогу отбиться. У меня получится.

- Нет, - прозвучало в ответ, - не понадобится. Если бы нас хотели разорвать – уже бы сделали. Летят не за этим. Я уверена.

- Уверена? – скривился мужчина.

Незнакомка коротко ругнулась и вцепилась пальцами в кору. Улыбка желтоглазого ей не понравилась. Голос тоже. Своими необычными глазами мужчина видел такое, чего она никак не могла разглядеть, и это увиденное было опасным. Самое время бежать.

С треском и шумом из кустарника выбежала гнедая, по-собачьи ткнулась в плечо женщине. Даже подзывать не пришлось. Немного усилий – и можно будет мчаться из этих мест, оставив и желтоглазого, и связанные с ним неприятности. Незнакомка закусила губу, напряглась пружиной, набрала полную грудь воздуха для рывка и… осталась на месте. Серые глаза сверлили небо.

Три тёмные фигуры, три птицы, три человека. Женщина еле уловила тот миг, когда огромные крылья родственников желтоглазого еле слышно хлопнули и опали, превратившись в длинные плащи за спинами похожих на людей существ. Даже слишком похожих. Если бы не жёлтые навыкате глаза на почти безбровых лицах – нипочём не отличить. Разве что плечи. Женщина отметила, что все трое – взрослые, много старше сидевшего рядом незнакомца, и подросток – сутулились и держали руки не по бокам, а почти на животе, как будто не знали, что с ними делать.

Не удостоив сидевшую на земле женщину даже взглядом, старший из прилетевших властно бросил желтоглазому:

- Мы за тобой.

- Нет.

- Я не спрашиваю. Я приказываю. Ты летишь с нами.

Желтоглазый тяжело поднялся со своего места и пристально посмотрел в янтарные глаза говорившего. Женщина не могла видеть выражение своего нового знакомого, но ей было хорошо заметно, как изменилось лицо старшего. Благородный гнев сменился дикой яростью. Ещё немного, и тот, кто приказывал лететь, готов был вцепиться в желтоглазого. Тело подалось вперёд, пальцы на руках крючились, как будто уже сжимали горло непослушного соплеменника. Стоявшие по сторонам филины переглянулись.

Светлые, выгоревшие брови женщины, врезались в глубокую морщину на переносице. Незнакомка знала, что прийти на помощь не получится. Сейчас троица птиц-перевёртышей разнесёт желтоглазого в пух и перья, а она даже нож метнуть не успеет. Да если бы и успела! Любой из этих троих увернётся гораздо раньше, чем она возьмётся за рукоять. Тем более, что раньше метать нож ей не приходилось.

По щекам поползла злая – от бессилия – слеза.

Измученный, израненный филин шагнул назад, но отступать не собирался.

- Убирайтесь, - вновь прозвучал голос желтоглазого. – Я не собираюсь тебе подчиняться. Я и раньше этого не делал. Это ты продал меня. Тебе нужна была власть и деньги. Я не хотел губить свою жизни и не хочу делать этого теперь.

Молчавшие филины как-то странно посмотрели на старшего. Тот молчал. Полускрытые тяжёлыми веками глаза сверлили желтоглазого. Долго. Даже слишком. И по этому долгому взгляду незнакомка поняла: драки не будет. Что-то мешало старшему вцепиться в противника, что-то не давало свободы. Поняла и медленно, с усилием начала подниматься со своего места. Сидеть под деревом в присутствии человеко-птиц не хотелось.

Словно только что заметив её, главный из прилетевших коротко спросил желтоглазого:

- Твоя?

- Нет, - так же коротко бросил тот.

Потеряв всякий интерес к женщине в мужском костюме, старший из тройки отрывисто проговорил:

- Тогда ты летишь с нами. Ты мне не нравишься. Я бы с радостью продал тебя ещё раз. Или убил. Но сейчас ты нужен, чтобы выручить мою сестру.

- Ясица? Что с ней? – в этот раз желтоглазый сделал шаг вперёд, как будто был готов мчаться на выручку.

- Она у знахарки. Отправилась, чтобы выкупить тебя. Или отомстить. Там и осталась.

Глухо так сказал. Страшно. Дело было плохо, незнакомка поняла это сразу. И хуже было то, что она, чужой всем этим существам человек, не сможет остаться в стороне. Потрепав гнедую по шее, женщина с трудом подошла к желтоглазому. Серые глаза встретились с жёлтыми. Посмотрели внимательно, обвели три фигуры напротив.

- Говорите. Только не все сразу. Что там произошло?

Глава 31.

Корешок к корешку. Ровно, красиво. Идеально! Худой, закутанный в тёмно-серый балахон человек с вытянутым, смахивающим на лошадиную морду, лицом осмотрел расставленные на полке книги и едва удержался, чтобы не цокнуть языком от восхищения. Столь вольное выражение эмоций было просто недопустимым в зале Собрания письменной мудрости и совершенно не простительным для него – служителя библиотеки Семи Башен магического мастерства. Поэтому, в очередной раз полюбовавшись наведённым порядком, служитель ограничился лишь долгим и тихим вздохом.

Как же это всё-таки чудесно – заниматься любимым делом и знать, что ничто не отвлечёт тебя по пустякам, не побеспокоит без повода, не расстроит упорядоченные ряды книг и фолиантов, не разрушит царящую на полках гармонию. Ничто.

Если бы ещё и никто! Служитель подумал о вечно нарушающих тихую гармонию библиотеки и поморщился. Воистину нужно иметь неиссякаемое терпение, чтобы выносить неподобающее отношение обитателей школы магического мастерства к кладезям знаний! Лично у него, ревностного хранителя книг и правил библиотеки, этого самого терпения скоро может не хватить. Ученики совершенно разболтались! Прибегают, хватают без почтения, листают без благоговения, оставляют без благодарности. И ладно бы ученики! Дурной пример, словно зараза, в последнее время перешёл и на мастеров. Не на кандидатов на звание мастера Семи Башен, а на самых настоящих! Ещё немного – и останется только ждать конца времён, о которых пророчествовали летописцы конца Великой войны древних магов. Фолиант двести тринадцать, пятый стеллаж, третья полка… Прекрасная память не подвела. Служитель уже готов был озвучить, с какой стороны – слева или справа – находится упомянутый им источник бесценных знаний, как за стеллажом послышался шорох.

И не просто шорох! Кто-то невоспитанный, потерявший все правила приличия, во всю шуршал страницами книги. Более того! Видимо, не отыскав нужных сведений, этот «кто-то» бесцеремонно хлопнул обложкой и, судя по звуку, отбросил книгу в сторону.

Столь непочтительное отношение к библиотеке в целом и книге в частности настолько выбило служителя из привычного тихого и созерцательного настроения, что он чуть не воскликнул от возмущения. Остановило только то, что крик был бы ещё одним нарушением правил поведения в зале Собрания письменной мудрости. Причём совершенно непростительным для того, кто приставлен соблюдать порядок.

«Жалобу! Я напишу жалобу Главному хранителю! – от возмущения длинное худое лицо служителя покрылось красными пятнами. – Немедленно! Я опозорю имя этого невежды, я добьюсь, чтобы он никогда не переступил порог библиотеки, я… Я даже не знаю, что я с ним сделаю!».

Предусмотрительно подобрав хламиду, чтобы ненароком не запутаться, служитель бесшумно и стремительно выскочил из-за стеллажа, обогнул высокую резную конторку, передвижную лестницу. Ещё пару шагов, и имя нарушителя станет известно сначала ему, библиотечному служителю, а потом и всей школе магического мастерства. Так кто же этот наглец? Кто же…

- Главный хранитель!

В один миг для ревностного хранителя зала Собрания письменной мудрости рухнуло небо, а с ним и все Семь Башен магического мастерства. Мир перевернулся и исчез. И всё потому, что за столом сидел не обнаглевший ученик или утративший приличия мастер. Прямо перед служителем находился САМ Главный хранитель Семи Башен, Маг магов, носитель Рунного посоха, средоточие всех правил и законов школы. И это он – ОН! – в настоящее время терзал сборник рукописей. «Номер семьдесят девять, первый стеллаж, нижняя полка, выдаётся только по распоряжению мастера», – мелькнуло в голове у служителя, и это была последняя мысль перед тем, как застыть серым изваянием.

Впрочем, уподобляться каменной статуе служитель долго не стал. Увидев, каким небрежным движением Главный хранитель отправил в сторону сборник, перед тем, как потянуться за следующей книгой, он всё-таки смог разлепить узкие губы, чтобы выдавить вежливое «М-могу я … могу ли я быть… полезным?».

- Благодарю вас.

Служитель вытянул шею в ожидании поручения, но Главный хранитель даже не удостоил его взглядом.

- Благодарю вас, но я справлюсь сам.

Небо для служителя рухнуло во второй раз. Ошарашенный увиденным, выбитый из привычной своей жизни услышанным, человек с узким лицом ссутулился и медленно побрёл к выходу. По дороге он чуть не наткнулся на один из стеллажей, споткнулся о им же самим приставленную лесенку и решил вызвать лекаря, потому что всё, что сегодня с ним произошло могло быть только бредом тяжело заболевшего человека. Не иначе.

Главный хранитель пробежал взглядом очередную книгу, точно так же, как и предыдущие, отправил её в сторону и обхватил руками голову. Коротко стриженые, торчащие во все стороны волосы защекотали ладони. Главный хранитель досадливо поморщился, притянул к себе толстенный, заключённый в телячью кожу, фолиант и попытался привести мысли в порядок. Получилось плохо. В последнее время способность рассуждать покинула Главного хранителя, прихватив с собой привычное спокойствие. И визит госпожи Илизир не был тому виной. Беспокойное состояние появилось раньше, гораздо раньше. Просто Главный хранитель умело гасил его, переключаясь на ежедневные заботы и занятия. Приезд матери, её новости и просьба, все эти события в Землях последнего времени заставили метаться. И ладно бы в действиях. Главный хранитель всегда мог укрыться от ненужного внимания, ссылаясь чрезвычайно важными делами. Хоть настоящими, хоть выдуманными. Хуже всего было то, что беспокоиться заставляли мысли, от которых спрятаться было гораздо сложнее. Да что там! Невозможно!

Невысокий человек опустил маленькие, пухлые ладони на ставшую от времени чёрной обложку и задумался. Всегда внимательный взгляд бесцельно скользил по стенам, стеллажам и стройным – спасибо библиотечным служителям – рядам книг. Зал Собрания письменной мудрости Семи Башен. Единственной магической школы в Землях. Заведении, в котором ученикам дают сведения о Силе и запрещают её применять, чтобы сохранить надломленный, чудом выживший в древней войне ополоумевших магов мир от верной гибели. Школе, преследующей благородную цель. Но вот только какой ценой?

Главный хранитель скривился, как от зубной боли. Семь Башен магического мастерства. Громкое название, всеобщее уважение, непререкаемый авторитет. И многие годы откровенной лжи, которая и является истинным фундаментом школы. Лжи настолько огромной, что не заметить её просто невозможно. Но вот что удивительно – не замечают. Все жители Земель, от горных границ до морского побережья, свято верят, что Семь Башен являются крепостью, созданной для защиты от магии. Даже он, нынешний Главный хранитель, никогда не оспаривал эту роль. Но это было раньше. Ещё до того момента, когда в Торжественном зале ему передали Рунный посох и право управлять школой согласно Уставу и клятве Главного хранителя. Потом всё изменилось.

Конечно, перемены произошли не сразу. Первые годы новоиспечённого Мага магов заботили только насущные дела на благо школы: порядок, расписание, занятия, отбор учеников и внимательное наблюдение за мастерами, бесперебойная поставка необходимого для уроков. Не доверяя помощникам и старшим мастерам, Главный хранитель за всем наблюдал сам. Смотрел, делал выводы, наставлял, обучал, вносил изменения и иногда, скучая по прошлым дням, когда он сам был ещё мастером, проводил занятия у новичков. Всё закончилось, когда Главный хранитель спас человеку жизнь.

Всё произошло совершенно случайно. Один из учеников, из-за своей хронической неуспеваемости и вялого интереса к занятиям переведённый в обычные помощники, проявил небывалую ревность к доверенному поручению – навести порядок в Торжественном зале. Мозаичный пол уже сверкал, колонны радовали глаз блеском, а избавленная от пыли деревянная резьба лоснилась от воска, когда парень решил протереть витые решётки длинных, вытянутых на манер лепестков, окон. Сбегав за свежей водой и новой тряпкой, горе-помощник взгромоздился на лестницу, даже не удосужившись проверить её надёжность, пошатнулся и вылетел в окно прямо с ведром. Всё должно было закончится трагически, но, на счастье помощника как раз в этот момент Главный хранитель прогуливался по нижней галерее. Погружённый в связанные с благополучием магической школы думы Маг магов не спеша шагал по каменному полу и крайне удивился, когда сверху вниз пролетел человек.

Думать было некогда. Да Главный хранитель и не думал. В один миг подскочив к краю галереи, он ударил в ладоши, протянул руки к ставшей уже совсем маленькой фигуре и чуть не упал на спину, когда с его пальцев рванулась Сила. Настоящая, реальная магия мощным потоком прокатила по освободившему её человеку, ухнула вниз и, подхватив падающее тело почти у самой земли, бережно поставила его на каменные плиты. Как так и было.

Оказавшись на вымощенной булыжником площадке, парень оторопело заморгал и хотел ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться, что уборка и падение – это всего лишь игра воображения. Не успел. Прямо перед ним рухнуло и разлетелось на мелкие части тяжёлое ведро. То самое, с которым он только что стоял на верхней ступеньке лестницы. Ойкнув, помощник ещё раз моргнул, без сил опустился на камни и так сидел, пока его не обнаружили и не втащили внутрь.

Оказавшись в родных стенах, парень пришёл в себя и рассказал про падение, но ни он, ни товарищи-ученики, ни мастера – никто не мог объяснить, как это он остался в живых. «Ветер», – говорили одни. «Чудеса», - утверждали другие. И никому даже в голову не приходило, что виновником небывалого спасения был Главный хранитель – человек, который вместо того, чтобы пресекать любое стремление колдовать, выпустил на волю настоящую магию.

Сам же Маг магов в это самое время мерил быстрыми шагами свой кабинет, метался из угла в угол, заламывал руки, хватался за Рунный посох, оставлял его, бросался к бумагам и тут же ронял их на пол. Делал всё, чтобы забыть о случившемся, и терпел поражение. Потому что знал – с этого дня его жизнь уже не сможет быть прежней. И виной тому не нарушенный Устав и законы Семи Башен магического мастерства.

На какое-то время невысокий человечек с коротко стриженными волосами замер и прислушался. Но не к происходящему за дверью. Не к птичьему звону за окном. Главный хранитель прислушался к себе и окончательно признал: живая, управляемая, кристально-чистая Сила – это было… это было здорово!

Стыд пришёл ночью.

Так и не уснув, Главный хранитель ворочался под лёгким, почти невесомым одеялом, скрипел зубами, корил себя за недопустимый, непростительный для главы магической школы поступок, и тут же оправдывался. «Да, позволил. Да, колдовал. Но ведь в исключительном случае! Иначе человек просто разбился бы! И кому от этого было бы лучше? Школе? Уставу? Мне?».

Одеяло путалось. Путались, мешая спокойному сну, мысли. Пытаясь хоть как-то прийти в себя, Главный хранитель направился к умывальнику, плеснул в лицо водой. По щекам побежали резвые капли. «Пресные слёзы», - мелькнуло в голове. От странной, как будто чужой, мысли Главный хранитель вздрогнул, но потом невесело усмехнулся.

Да, пресные. Теперь вся его жизнь будет именно такой. Пресной, скучной и монотонной. Сейчас как никогда Главный хранитель понимал древних магов и, страшно сказать, самого могущественного из них. Харрира. Харрира Неудержимого. «Вероятно, что и у него всё началось со случайности. Случайно превратил. Случайно обратился к Силе. Случайно привык к магии. Сделал Силу частью жизни, и понеслось…».

Главный хранитель поймал себя на мысли, что страшно, до дрожи, завидует магу из далёкого прошлого, человеку недостойному во всех отношениях хотя бы потому, что именно он исковеркал Земли и окрестности, он наводнил мир невиданными и не всегда безопасными существами, он разрушил привычный устрой и поломал судьбы. Здесь ненавидеть нужно. Презирать. Жалеть. А он – поди ж ты! – завидует.

«А всё потому, что Харрир был честным», - Маг магов ещё раз провёл ладонями по обложке и усмехнулся. Усмешка получилась невесёлой и отдавала горечью, как и тогда, в первую ночь после спасения незадачливого помощника. Невесёлыми были и мысли. Как всегда, когда Главный хранитель оставался один на один с совестью.

«Нужно было бежать из Семи Башен. Ещё тогда, после того, как ты в первый раз выпустил Силу, ощутил её власть, попробовал на вкус. Или после каждого мелкого случая, когда ты колдовал исподтишка», - говорила совесть. «Как? Как я мог бросить доверенную мне школу?» - отбивался от неё невысокий человек, хотя прекрасно понимал, что школа здесь совершенно ни при чём. Понимала это и совесть. «Ты боялся потерять не школу, а авторитет, - неумолимо рубила она, и от каждого её слова лицо Главного хранителя горело огнём. – Ты боялся осуждения и позора. Ты страшился изгнания и одиночества. Ведь именно это ожидало тебя, расскажи ты о случившемся?». «И это тоже! – оправдывался Маг магов. – Но в первую очередь я думал о равновесии. Моё признание могло развязать руки всем желающим колдовать, и кто знает, как бы это отразилось на нашем мире? Нельзя было допустить даже мысли о колдовстве! По крайней мере в стенах Семи Башен, где хранители десятилетиями следили за способными людьми и берегли их от искушения применять Силу».

«Изолировали под благовидным предлогом стать учёными сухарями, ты хочешь сказать?», - перебила совесть. «Пусть бы и так», - впервые Главный хранитель свободно вздохнул, потому что нашёл в себе силы признать правду. «Пусть так, - повторил он. – Главное то, что я сделал хоть и не простой, но правильный выбор». «Молчание – довольно странный выбор», - не унималась совесть. «Не странный. Тяжёлый. И единственно возможный в моём случае», - отмахнулся Главный хранитель.

«А тот мальчик? Вельх. Лучший ученик Семи Башен?» - самый главный человек школы магического мастерства даже не понял, кто задал вопрос: совесть или он сам.

Взгляд Главного хранителя обежал библиотеку, уткнулся в книгу и застыл. Маг магов даже не услышал, как из-за стеллажа возникла сутулая серая фигура. Появилась и остановилась в недоумении и страхе. Потративший немало времени на то, чтобы прийти в себя, служитель был уверен, что в настоящее время в библиотеке никого уже нет, поэтому можно вернуться в привычную обстановку и к любимой работе.

Пришёл. На свою голову.

Вернуться? Дать знать о своём присутствии? А вдруг это помешает размышлениям Главного хранителя и навлечёт его гнев? Библиотечный служитель прожил в этих стенах достаточно долго, чтобы знать, какое оно – недовольство носителя Рунного посоха, поэтому решил не рисковать, застыть на месте и постараться не то, что не двигаться, а почти не дышать. Хорошо бы, конечно, чтобы нынешний посетитель был по-настоящему занят своей работой. Служитель, как и все в Семи Башнях, слышал о способности Главного хранителя читать мысли. Причём в самый неподходящий момент.

По спине под серой хламидой пробежал противный холодок. В висках застучало. От страха попасть в плохое время под гнев Главного хранителя служитель чуть не рухнул в обморок. Обошлось. Собрав последние силы, блюститель библиотечного порядка заставил себя уподобиться одной из колонн и стоять безмолвным изваянием до тех пор, пока невысокий человек с короткой стрижкой, как у обычного ученика, не покинет помещение. Или не произойдёт какое-нибудь событие.

Произошло.

Неизвестно по какой причине Главный хранитель вдруг заговорил, и его негромкий голос в тишине библиотеки показался служителю громовым раскатом.

- Вельх Ренк… Здесь мне тоже пришлось прибегнуть ко лжи. Да, я поступил нечестно, отправив парня гоняться за тем, что, скорее всего, является лишь выдумкой переписчика. Легендой. Сказкой. Красивым названием непонятных явлений и вещей, которых немало осталось со времён войны магов. Но я был вынужден так поступить. У парня особый дар к колдовству, и рано или поздно он бы совершил тоже самое, что и я. Обратился к Силе прямо здесь, в Семи Башнях, что грозило бы опасными последствиями. Проклятие и позор со стороны мастеров и товарищей запросто могут вызвать ненависть и злость изгнанного за колдовство ученика. А это означает, что в Землях может появиться не просто опасный маг. В нашем мире появится новый Харрир. И кто знает, какие планы возникнут в его голове…

Больше служитель ничего не услышал. Придавленный услышанным он едва слышно охнул, осел на каменный пол и потерял сознание. Но перед тем, как отключиться, он успел увидеть, как Главный хранитель выхватил из отливающего лиловым светом воздуха чашу, обмакнул часть своего длинного рукава и коснулся висков служителя холодной тканью со странным, каким-то пронзительным, запахом. Пахло дождём, свежей землёй и только что умытым луговым разнотравьем, чего в Зале собрания письменной мудрости просто не могло быть.

Очнулся служитель только к вечеру в своей комнатке, больше похожей на нору. Проснувшись, он долго сидел на низенькой кровати, чесал лысую голову, соображал, но так и не смог понять, как тут оказался. Память наотрез отказывалась выручать и вспоминать, что произошло. В голове крутились только книги и запах мокрых трав. «Старею. Устаю. Мерещится всякое», - печально подумал служитель и решил в ближайшем будущем рискнуть выпросить себе должность старшего смотрителя библиотеки. Уж там-то не придётся так растрачивать свои силы. Да и спокойнее.

Пока служитель решал, каким образом лучше намекнуть на повышение, Главный хранитель прогуливался по той самой галерее, где он когда-то впервые обратился к Силе, и размышлял уже о будущем, которое, если вспомнить слова госпожи Илизир, грозило большими переменами. Конечно, если правительница Илар не откажется от своих планов и не выбросит из своей головы мечты о магии и войне. А ведь не выбросит. Главный хранитель хорошо знал свою сестру, поэтому мог утверждать, – чтобы добиться своего, венценосная Илар свернёт горы. Или головы тем, кто ей может помешать.

Главный хранитель вспомнил разговор с госпожой Илизир, когда надменный взгляд гостьи сменился умоляющим, и покачал коротко стриженной головой. Паниковать на пустом месте мать не станет, значит, дело в Замке зашло слишком далеко. Глупые, совершенно никчёмные мечты о военных подвигах, интриги, охота на магические книги.

На магические… Главный хранитель чуть не споткнулся на ровном месте, и виной тому оказалась страшная догадка. Искать можно не только книги, но и магические предметы, а также носителей Силы, которые нечасто, но всё же встречаются в Землях, и одним из них является тот самый ученик Семи Башен магического мастерства, которого он сам выпроводил из школы.

Вельх Ренк.

Госпожа Илизир упомянула слугу-оборотня. Пока что сестра держит перевёртыша своим телохранителем. Но что ей мешает отправить его на поиски того, кто может колдовать? И кто знает, может быть, в то самое время, пока он, Главный хранитель, только предполагает, оборотень уже идёт по следу Вельха? Или уже нашёл?

«Нет, последнее исключено. Пока исключено, - шаг Главного хранителя из спокойного и размеренного стал нервным. - Слишком уж спокойно в Землях, слишком тихо».

Маг магов на какое-то время остановился и устремил взгляд на тонкий серп месяца, обещающий скорый дождь. Светлый шрам над рекой и серыми скалами, среди которых затерялась крепость под названием Семь Башен магического мастерства – странная школа со странными правилами и таким же странным Главным хранителем. Человеком, который не мог выступать против Устава и нарушал его много лет подряд.

Внезапно налетел холодный ветер, запутался в рукавах, рванул полу плаща, пытаясь прогнать человека прочь, в тепло. Не получилось. Главный хранитель остался на месте. Маленькие внимательные глаза по-прежнему буравили далёкий месяц, но мысли были ещё дальше. Невысокий, полноватый, лишённый величия, присущего всем Главным хранителям магической школы, человечек развёл руки, шевельнул пальцами и посмотрел, как с ладони на ладонь перетекла тонкая серебристо-лиловая молния. Заискрилась, заиграла бледными бликами.

Человечек скупо улыбнулся.

- Харрир не появится, - прозвучал глухой, как будто после долгой болезни, голос. – Мир и так уже слишком пострадал. Самолюбие и ненависть изуродовали его, но даже перекрученный, исковерканный, искажённый, он остаётся для всех нас домом. Убежищем, за которым нужно следить. Которое нужно охранять. Беречь. И если нынешняя правительница не считает нужным делать это, за дело возьмусь я. Венценосная Илар пренебрегла клятвой правителей Земель во вред Землям. Я нарушу Устав во благо Земель. Я, Главный хранитель Семи Башен магического мастерства, обещаю стать на защиту, даже если ради этого мне придётся обратиться к Силе.

Маг магов решительно вздёрнул подбородок. В этот самый миг он как никогда был похож на недавнюю гостью школы – госпожу Илизир.

Глава 32.

- Ты остался.

Медовый тихий голос.

«Драконы так не разговаривают. Особенно голодные или злобно настроенные ко всяким проходимцам», – справедливо рассудил Вельх и открыл глаза.

Страшного, покрытого шипами-пластинами существа не было. Прямо перед ним стояла Душа. Тонкая, лёгкая, окутанная локонами серебристых волос, она словно светилась изнутри. Светилась, смотрела на ученика магической школы своими бездонными глазами и улыбалась. Печально. Задумчиво.

Вельх почувствовал, как внутри него всё плавится и тает, и понял – ещё немного, и он или утонет в прозрачных глазах, или бросится к ногам этой странной девушки, готовый на что угодно, только бы остаться рядом. Ещё миг, другой, и…

Над ухом раздался резкий скрежет. Пока Вельх млел от одного вида Души, испуганный, ничего не соображающий Подкидыш забрался на голову человека и, уцепившись всеми своими тоненькими ножками за волосы, принялся скрипеть на все лады. Да так противно, что очнулся не только Вельх, но и Душа. Девушка плавным, каким-то текучим движением, завела за спину свои локоны и протянула руку к похожему на ежа созданию.

Подкидыш вопросительно стрекотнул, дрогнул, но с головы не ушёл. Зашипел только. Вельх хотел было убрать его, чтобы тварюшка вдруг не бросилась на девушку, но не успел. Душа коснулась кончиками пальцев колючек. Удивлённо посмотрела сначала на Подкидыша, а потом на Вельха.

- Откуда у тебя Колючка?

- Кто? – в свою очередь удивился Вельх.

- Колючка. Одно из творений Харрира, – произнесла девушка и вновь потянулась к Подкидышу, – Он создавал их, когда у него было плохое настроение.

Получивший новое имя Подкидыш недовольно скрипнул, быстренько вернулся на плечо Вельха и воинственно встопорщил иголки, давая понять, что больше его трогать не нужно. Тонкая рука в расшитом серебром рукаве опустилась. Душа грустно улыбнулась и перевела взгляд на небо, туда, где сверкали звёзды. Вельх сделал то же самое и чуть не раскрыл рот от удивления. Древних, только единожды ранее виденных им созвездий больше не было. На чёрном, чуть подсвеченном бархате, на мир смотрели привычные небесные рисунки. Ученик Семи Башен медленно помотал головой. Хотел ущипнуть себя за щёку, чтобы убедить, что всё это не сон. Передумал. Щипать надо было раньше. Когда увидел танец крылатой Души в небе. Когда попал в крепость и встретил необычную девушку. Когда шёл по погружённому в колдовской сон лесу. Теперь-то что толку?

Вельх печально вздохнул.

- Я видел его. Харрира. Самого могущественного мага в Землях и, наверное, на всей земле.

- Да, - отозвалась Душа.

Не спросила, просто откликнулась.

- Во сне, - добавил Вельх. – Только что. Ни в одной книге библиотеки Семи Башен не написано, как он выглядел, но я сразу понял, что это он. Харрир. Длинные белые волосы, совершенно бесцветные глаза, светлые ломаные брови, высокий лоб. Не знаю, почему, но я точно знал, что это Харрир. Даже до того, как он сам сказал это.

- Харрир говорил с тобой во сне?

- Нет. Не со мной. С ним была девочка. Подросток.

Вельх осторожно снял с плеча Подкидыша, взял на руки и принялся гладить жёсткие колючки так, как гладил бы домашнего кота. Тот не возражал. Более того – млел. Пребывавшего в столь благодушном состоянии Подкидыша ученик Семи Башен ещё не видел, поэтому невольно засмотрелся, как тот прижимал, чтобы случайно не царапнуть человека, иголки, прикрывал пару-другую десятков глаз-бусинок и тихонько поскрипывал. Видимо, от удовольствия.

Засмотрелся и пропустил тот миг, когда Душа сменила печаль на удивление.

- Девочка? Похожая на меня?

Ученик Семи Башен вспомнил высокую голенастую девочку с соломенными бровями и зарёванным лицом и мотнул головой.

- Нет, совсем не похожа.

Большие глаза Души сделались ещё больше и, загляну в них, Вельх уже начал жалеть, что не послушал овраженника и не ушёл подобру-поздорову. Пусть даже на ночь глядя. Тёмный, пропитанный Силой лес с его жуткими неожиданностями и то не был бы так страшен, как стальной взгляд миловидной девушки. «Того и гляди, опять чешуя вырастет», - невольно мелькнула невесёлая мысль.

Не случилось. Вместо того, чтобы принять облик крылатого ящера, Душа грустно вздохнула, опустила голову. Вельх вновь увидел прекрасную, но такую печальную девушку, что даже самому стало больно.

- Я сказал что-то плохое?

Душа не ответила.

- Если всё-таки сказал, я прошу прощения. Я не знал. Честно. Я вообще ничего не знал и не знаю до сих пор. Я покинул школу, чтобы найти зеркальщика, но нашёл Харрира. Не встретил, нет. Если бы такое случилось, он бы, скорее всего, просто посмеялся надо мной. Если бы вообще заметил. Я нашёл его следы. Его лес, его крепость, его творения.

- Его Душу, - проскрипело рядом, и Вельх совершенно не удивился, увидев овраженника.

Не удивился он и имени. Необычное для любого человека, оно не могло иметь никаких других толкований и значений. Более того. Именно здесь, в глуши пропитанного Силой леса, в разрушенной, но не погибшей крепости и в окружении странных существ находилась часть самого могущественного и странного мага за всю историю Земель. Жила. Обитала. Переживала за все созданные существа и очень тосковала по тому, кого называли Харрир.

- Его Душу, - повторила девушка и в бездонных, родниковой чистоты глазах, отразилась печаль. – Меня. Это не просто понять, но только тем, кто не знает Харрира. А если и знаком с ним, как ты, как твои товарищи и учителя, то только по книгам. Самый могущественный маг. Колдун, изменивший мир. Подчинивший себе Силу. Причинивший страдания. Разрушитель. Неудержимый и непредсказуемый. Ведь так написано о нём? Так?

Вельх кивнул и на всякий случай крепче прижал к себе Подкидыша.

Девушка грустно усмехнулась.

- Это всё правда, - прозвучал её голос, - Харрир на самом деле такой. Был. До тех пор, пока не осознал, что всё созданное им – это часть его самого. Часть, которая имеет право на жизнь, на свою судьбу, на ошибки, на радость и печаль. На то, чтобы жить в ладу с самим собой и окружающим миром.

- Вот-вот. А вы нас – нежитью зовёте, - сверкнули в разбавленной серебристым светом темноте зелёные глаза Хольмаша.

Не просто так сверкнули. С осуждением.

«Злится, что я не ушёл сразу», - понял Вельх.

- Понял, но не сумел сладить со стыдом и досадой. Совесть скрутила Неудержимого сильнее, чем подвластная ему Сила – многострадальные Земли. И Харрир ушёл. Покинул свою крепость и тех, кто жил в этих стенах и рядом с ними. Но перед тем, как удалиться, он создал меня. Хранить его дом. Беречь это место. Он не дал мне имени, но я слышала, как он говорил, что его душа навсегда останется здесь. И я стала Душой. Странным созданием с необычным именем и непростым занятием – надеяться и ждать.

Брови Вельха полезли на лоб. От удивления он развёл руками и чуть не уронил задремавшего было Подкидыша. В последнее мгновение тварюшка вцепилась в рукав большей частью своих ножек и, обиженно стрекотнув, забралась на плечо.

- Но он же приходил!

- Приходил, - прогнусил овраженник.

- Приходил, - повторила Душа, и Вельху показалось, что вместе с ней это слово произнесли деревья, камни и даже сами звёзды.

Ученик Семи Башен тихо застонал. И виной тому была не тоска в чарующем голосе странной девушки, не грустная история крепости. Если Вельх сейчас и чувствовал жалость, то только к себе самому, потому что ему до смерти надоели недомолвки и загадки Души. А если прибавить к этому странное поведение Хольмаша, усталость от долгого пути и все перенесённые страхи и испытания, то от всего этого хотелось выть или, наоборот, ругаться. Ругаться, наверное, даже сильнее. От бранных слов спасла память. Она вовремя подсунула острые зубы и страшные шипы крылатого чудовища, в которое может превратиться Душа, но не смогла уберечь от произнесённых в сердцах тихих слов:

- Как вы мне все надоели…

Большие глаза Души стали огромными, а корявый палец овраженника застыл на пути к носу. Замер даже Подкидыш.

- Загадки, недомолвки, тайны, истории. Мало мне своих неприятностей, так ещё и вы. Свалились на мою голову и, вместо того, чтобы всё внятно объяснить, водите по своему лесу, кормите непонятными рассказами. Надоело. И вы тоже.

Подкидыш вопросительно пискнул.

- Уйдём, - ответил Вельх, даже не удивившись, что понял вопрос. – Как только покажется солнце, так и отправимся своей дорогой. И никакие тайны, никакие загадки меня не остановят. А сейчас я вернусь и постараюсь выспаться, даже если все драконы мира вдруг станут мне мешать.

Но не успел ученик Семи Башен повернуться к крепости, как очнулась Душа.

- Он тоже ушёл! Харрир, которого мы ждали каждый день, развернулся и бросил свой дом! Бросил нас! Оставил вместо того, чтобы хранить! – в кристальных глазах Души блестели слёзы

- Ждали?! Вы же не хотели его видеть! Создали Порог Силы, ловушки!

- Мы не хотели видеть ТОГО Харрира, который разрушил наш дом и чуть не погубил весь мир! Мы ждали Харрира, который понял свои ошибки и готов был остаться с нами. Ведь он нас создал и всё-таки оставил жить. Как ни крути, его частичка есть в каждом из нас.

- А он развернулся и ушёл, - яркая зелень в глазах Хольмаша потухла, а противный голос зазвучал глухо и сдавленно.

- Сказал, что не может жить там, где всё напоминает об ошибках, сел на лошадь и уехал, - пробасило рядом, и подскочивший от неожиданности Вельх увидел огромную – в два человеческих роста – кривую корягу на ногах-корнях.

- Не нужны мы ему, - рыкнуло с другой стороны, и вперёд забежало странное существо, похожее на обитый мехом валун.

- Бросил, - пошелестело где-то в темноте, и Вельх даже не стал высматривать, кому же принадлежит этот голос.

И не потому, что боялся. Вертеть головой не было нужды. С каждым мгновением, с каждым словом площадка, на которой находился ученик Семи Башен, заполняли существа. Странные, удивительные, жуткие, смешные, забавные, большие, маленькие, они вызывали страх, интерес, любопытство, желание рассматривать их или, наоборот, отводить глаза в сторону. Кого-то из них Вельх узнавал по описанию в книгах, кого-то никак не мог определить и почему-то испытывал из-за этого неловкость и краснел. Но создания этого не замечали. Обступив клочок земли неровным кругом, они с любопытством разглядывали человека, тянулись к нему, заглядывали в лицо, как будто хотели не только познакомиться, но и узнать – а что это за гость-то такой? С чем пожаловал?

В свою очередь Вельх пытался лихорадочно сообразить, что ему делать. Бежать? Некуда. Он просто не сможет вырваться из этого круга. Не позволят. Говорить? Но что? Что он может сказать всем этим существам, которые пытливо заглядывают ему в глаза.

Ученик магической школы скользнул взглядом по тёмной, едва подсвеченной серебристым светом, толпе и вдруг похолодел. Вельх понял, ЗАЧЕМ его окружили эти существа и ЧТО именно они хотят. Он повернул голову в сторону Души. Девушка тоже смотрела на него, вот только теперь в её огромных глазах не было ни печали, ни грусти. Там светилось другое чувство. Надежда.

Спина ученика Семи Башен покрылась липким потом, в висках застучало. В эту минуту он как никогда был близок к обмороку, особенно когда память подсунула ему недавние слова девушки: «Ты не ТОТ МАГ. Ты не причинишь ни лесу, ни миру никакого вреда. Твоё сердце хоть и беспокойное, но чистое, без налёта ошибок былых времён, как у того, кого Хольмаш приводил сюда до тебя». Едва устояв на ватных ногах, Вельх схватил испуганного и притихшего Подкидыша и прижал к себе, словно боялся, что многоглазую и многоногую тварюшку вдруг отнимут, или сама она нырнёт в толпу таких же, как она, созданий Харрира.

- Я не могу, я не сумею, - слова звучали сбивчиво, потому что мозг прокручивал, что же с ним сейчас сделают.

Съедят? Растерзают? Разорвут на мелкие части? Варианты были один другого безрадостнее.

- Да и как мне здесь оставаться, если я должен уйти? Вот! Вот он! Овраженник! Он сам говорил мне, что нужно уйти! Даже готов был показать дорогу! – Вельх закрутил головой в поисках Хольмаша, но зеленоглазый дедок как сквозь землю провалился.

Толпа глухо загудела, но Душа легко взмахнула рукой. В наступившей тишине её голос прозвучал неожиданно громко и властно:

- Ты останешься.

- Нет.

Вельх не успел ни подумать о возможных последствиях, ни удивиться собственной решимости.

- Ты не можешь нас бросить, - Душа нимало не смутилась отказом.

Сейчас она как никогда напоминала страшного, готового к нападению ящера, закованного в чуждую ему оболочку хрупкой девушки с мечтательным взглядом.

- Я не могу остаться, - спокойно проговорил Вельх. – Я должен найти Харрира. И теперь у меня есть две причины, чтобы отыскать его как можно скорее. Первая причина связана со мной, потому что мне нужно разобраться в истории с зеркальщиком. Вторая связана с вами. Со всеми вами. Вам нужен хозяин. Тот, который создал вас, который позволил вам жить в крепости, в Мокром лесу, во всех Землях. Не случайный человек, не подходящий маг. Вам нужен Харрир, и клянусь первозданным небом, я не только узнаю, почему он покинул свои владения, но и приведу его сюда.

Тишина из простой сделалась звенящей. Разношерстная толпа застыла, не сводя с человека глаз.

Ученик Семи башен расценил молчание по-своему.

- Я сам не знаю, как я это сделаю, - сказал он, оглядывая стоявшие рядом с ним существа.

- Мы поможем! – прошелестела рядом кривая коряга, и её глухой голос подхватили десятки других голосов: - Поможем! Подскажем! Конечно, все поможем!

Молчала только Душа. И в этом молчании уже не было ни угрозы, ни злости. Хранительница крепости и Мокрого леса боялась. Остаться одна. Оказаться покинутой, забытой частью леса. Стать такой же никому не нужной вещью, как та самая заброшенная дорога, по которой этот молодой маг пришёл сюда, как перевитая деревом крепость.

О чём-то торопливо заскрипел, заскрежетал Подкидыш. Сначала на одно ухо, потом на другое. Хотел было забраться на макушку, но, передумав, принялся спускаться, цепляясь десятками ножек за одежду, чтобы через несколько секунд юркнуть в толпу.

Небо над деревьями заметно посветлело. Незаметно настало утро, но никто на площадке рядом с крепостью этого так и не заметил. Собравшиеся со всего леса существа смотрели на молодого мага, а тот, в свою очередь, на хрупкую девушку с длинными серебристыми волосами и необычным именем, которой выпала нелёгкая доля – ждать. Душа по-прежнему хранила молчание, и неизвестно, сколько ещё тянулась эта тягостная тишина, если бы не Подкидыш. Выкатившийся из-под лап какого-то обросшего сивой шерстью перевёртыша, Колючка-Подкидыш метнулся к девушке и, вцепившись в подол её платья половиной ножек, отчаянно заскрежетал. Вздрогнув от неожиданности, Душа подобрала с земли комок с блестевшими от утренней росы иголками, смахнула с него пару травинок и протянула Вельху.

- Молоденький, глупый… ещё потеряется где-нибудь.

- Молоденький, - повторил Вельх. – Хозяин трактира сказал, что ТОТ маг… Харрир… оставил Подкидыша два года назад. Наверное, это произошло по дороге в Мокрый лес? Или когда он уже покинул крепость? Мне надо разобраться, как давно Харрир был здесь? Зачем? Может быть, тогда мне станет легче его найти.

Душа печально улыбнулась и направилась к арке. При первых же шагах толпа расступилась, пропуская девушку, потопталась на месте и нерешительно потянулась следом.

- Если тебе это точно поможет, то смотри.

Тонкая рука взлетела вверх, и Вельх чуть не рухнул на землю, потому что даже не почувствовал – увидел, как Сила молнией слетела с пальцев Души, рванулась к длинному проёму и, разлетевшись лепестками-искрами, предстала перед собравшимися в виде невысокого мужчины средних лет с длинными, белыми, словно снег, прямыми волосами и грустным взглядом странных, лишённых радужки, глаз.

Вельх широко раскрыл глаза да так и замер от неожиданности и удивления. По зелёной, почти по колено траве, пересыпанной синими и белыми метёлками сыпчаника шагал Харрир, и летнее солнце, мелькавшее сквозь листву, то и дело вспыхивало на золотой вышивке его тёмной одежды и маленькой безделушке, которую маг, забавляясь, подбрасывал вверх. Чуть поодаль топала гнедая лошадь.

Мирная, совершенно обычная картина. Если, конечно, выбросить из головы, что беловолосый человек – это самый могущественный маг за всю историю Земель, а луг под его ногами – та самая поляна, которая простирается перед крепостью.

Харрир на ходу сорвал травинку, сунул в рот, пожевал, повертел головой и вдруг резко остановился. Словно налетел на невидимую стену. «Порог Силы», - догадался Вельх, внимательно следивший за магом. А тот, нимало не удивившись, выплюнул травинку, подбоченился и принялся говорить, обращаясь то ли к лошади, то ли к кому-то невидимому для Вельха. Не успел ученик Семи Башен удивиться беззвучным словам, как рядом с Харриром возникла Душа. Точь-в-точь такая же, как и та, которая находилась перед аркой, только с таким радостным сияющим лицом, что Вельх поразился этому даже больше, чем самому магу.

Девушка рядом взмахнула руками. Не сразу, но Вельх понял – Душа разбила, размела в стороны созданную преграду от магии и всех, кто может её применить. Но для своего хозяина, для своего создателя защищаться не имело смысла. С широкой улыбкой девушка двинулась навстречу Харриру, приглашая пройти в хранимые ею владения. Шагнула и застыла.

Харрир не двигался. Бесцветные глаза рассеянно скользили по крепости, по могучим деревьям, серым камням, по стоящей перед ним девушке. И столько боли, столько тоски было в этом взгляде, что стало не по себе не только Душе рядом с магом, но и Душе перед аркой, а также всем, кто следил за происходящим на каменной площадке. Ученик Семи Башен нахмурился. Он уже понял, что Харрир перед его глазами – это память о произошедшем здесь. Прошлое, которому было позволено ожить, чтобы он, Вельх Ренк, своими глазами увидел, что здесь произошло и, может быть, понял, почему.

Пока понятного было мало. Самый могущественный маг на ожившей картинке уныло осматривал окрестности, забыв даже про свою безделушку. Когда вертеть головой ему надоело, он, наконец, обратил внимания на Душу. Вельх отчётливо видел, как тонкие губы мага сложились в подобие улыбки, что-то произнесли и вновь сжались в тонкую линию, после чего Харрир сорвал ещё одну травинку и зашагал в обратном направлении, махнув рукой. То ли прощался, то ли подзывал свою гнедую. Не разобрать.

Харрир уходил. Вельх отлично видел каждое движение, каждую деталь. Там, на ожившей картинке, порывы тёплого ветра рвали листву, прижимали к земле высокую траву, путали тёмную гриву гнедой, ерошили снежные волосы мага и пепельные - несчастной одинокой и покинутой Души. Ученик магической школы перевёл взгляд с ожившей картинки на девушку, стоящую рядом, и содрогнулся. Боль, обида, недоумение – всё, что переживала Душа, глядя вместе с ним на изображение, передалось ему.

- Почему он так поступил с вами? Почему ушёл? – воскликнул Вельх, оглядывая уже всю толпу поникших от увиденного существ.

- Сказал, что не может жить там, где всё вокруг напоминает ему об ошибках, - еле слышно проскрипел Хольмаш.

- С нами, то есть, - прогудело коренастое существо, напоминающее помесь барсука и мшистого валуна.

- Мы – ошибки, - вздохнула коряга.

- Не может быть! – воскликнул Вельх.

Душа ударила ладонью по картинке. Изображение в арке вспыхнуло и разлетелось лиловыми искрами.

- А ещё он сказал, что у него появилась новая забота. Ребёнок. И именно ему он должен отдавать все силы.

- Ребёнок? – белёсые брови Вельх поползли вверх.

Ученик Семи Башен попытался представить сразу две вещи: как может выглядеть отпрыск самого могущественного мага, и как удивятся этой новости в школе магического мастерства.

- Ребёнок, - повторила Душа. – Маленький зеркальщик.

У Вельха перехватило дыхание, а сердце ухнуло так, что этот звук должны были слышать все собравшиеся. Но только на миг. Раскисать дольше Вельх себе не позволил. Не имел права. Теперь у него было три причины. Полученные от Главного хранителя, от жителей Мокрого леса и от своей совести сведения вели к одной цели. По одному пути. К одному человеку. И этого человека нужно было найти как можно скорее. А раз так…

- Мне нужно идти, - решительно проговорил Вельх.

Ни Душа, ни окружавшие его существа не проронили ни слова, но это молчание сказало Вельху больше, чем все возможные длинные речи. Ученик Семи Башен медленно осмотрел каждое создание, подождал, пока Подкидыш, перебирая цепкими ножками, заберётся на плечо и произнёс:

- Я найду Харрира. Найду и приведу сюда. Чего бы мне это ни стоило.

И, развернувшись, зашагал в сторону высоких, залитым утренним светом деревьев, ни разу не оглянувшись на молчаливую озадаченную толпу. Вельх Ренк, лучший ученик Семи Башен магического мастерства, уходил так, как это когда-то делал Харрир. Решительно и без сожаления.

Глава 33.

Гнедая рысила по утоптанной земле, плавно забирая в сторону, к тёмной гряде острых камней. Всадница прищурила серые глаза и хмыкнула. Больше всего камни походили на клыки животного. Огромного и жуткого зверя.

Глубокая яма. Внизу темнота, запах влажной земли и гнилых листьев. А там, наверху, – маленькие горящие злобой и жадностью глаза над узким лбом, длинные, блестящие от слюны зубы, хищный оскал.

На всём скаку женщина так осадила гнедую, что чуть не вылетела из седла на твёрдую, высушенную солнцем и суховеями землю. Помешали три фигуры, которые бесшумными тенями метнулись к ней, заслонили, не дали упасть. Три пары жёлтых глаз тревожно заглянули в разом побледневшее лицо, спросили без слов – всё ли в порядке?

Женщина в мужской одежде досадливо дёрнула здоровой рукой. Не хватало ещё, чтобы соплеменники освобождённого из оврага филина почувствовали её страх, заподозрили глубинный, скрытый за многими печатями, ужас. Хотя, такой ли уж скрытый? Ох, древяна, ох, лесная хозяйка! Вовремя ты сделала свой подарок, нечего сказать!..

- Угху-у, - прогудело прямо в ухо, и женщине стоило немало усилий, чтобы не шарахнуться в сторону, потому что тогда бы точно упала и она, и сидевший за её спиной Крылан – тот самый парень из оврага, которого совсем недавно свои же соплеменники сначала прочили в мужья знахарке, а потом просили лететь на выручку своей возлюбленной и сестре вожака стаи.

Хотя какое там просили. Только сказали – он и полетел. Разве что не на крыльях.

Подняться в воздух Крылан не мог. Избитый, покрытый синяками и ссадинами, он не сумел даже обернуть тело перьями. Пробовал, старался, кричал от бессилия птицей, ругался в голос. Не вышло. Не хотели перья покрывать кожу, не желали руки становиться крыльями, не могло тело стать лёгким и стремительным. Вот и пришлось ему карабкаться на спину гнедой и трястись вместо того, чтобы бесшумно рассекать воздух.

Гнедая, конечно, была против. И без того норовистая лошадь не желала нести на себе лишний груз и артачилась до тех пор, пока женщина не стащила с лошадиной морды уздечку в сердцах швырнула на землю.

Руки – здоровая и саднящая от удара – потянулись к сумке.

- Свободна. Иди, куда хочешь, делай, что нравится, живи, как придётся. А с меня хватит твоих капризов.

Филины удивлённо переглянулись, но промолчали. Крылан удивлённо ухнул. Гнедая же вдруг опустила голову и издала такой жалобный звук, что женщина чуть не выронила свой тощий, потрёпанный мешок.

Какое-то время человек и животное смотрели друг на друга.

- Всё равно не верю, - пробурчала женщина.

Гнедая тонко всхрапнула и повернулась к пострадавшему Крылану. Тот сторожко застыл на месте.

- Ты чего? Ты что задумала?

Ответа, конечно, не последовало. Гнедая была самой обычной лошадью, поэтому ни оборачиваться, ни говорить она не умела. Но изредка могла быть послушной. Не поднимая головы, она сделала ещё пару шагов к бывшему пленнику и легонько ткнулась ему в плечо. Большие глаза Крылана стали ещё больше, а сам он застыл на месте.

- Подлизываешься, – здоровой рукой женщина поглаживала больную.

И не спрашивала. И так было видно. Гнедая подсовывала голову под руку филина, хватала бархатными губами потрёпанную одежду, фыркала прямо в лицо. И хотя делала она это совсем легонько, почти что ласково, Крылан едва держался, чтобы не сесть прямо на землю, а на его изукрашенном ссадинами лице застыло такое беспомощное, растерянное выражение, что женщина невольно рассмеялась.

- Хватит уже юлить. Лучше слушайся. И меня, и вот его, - указательный палец ткнул в сторону Крылана.

Дважды повторять не пришлось. Лошадь покорно приняла двойной груз и двинулась вслед за тремя филинами к щербатой каменной стене за редкими деревьями.

Скрываться не стали. Женщина, правда, подумала, что филины с их зрением и бесшумным полётом ночью могли бы обойтись своими силами. Могли, но не захотели. Всё потому, что им не только девушку нужно было выручить. Выгоревшие брови женщины на миг вскинулись от удивления – сестра главного филина представлялась именно человеком, а не птицей. Хотя, сейчас это было не важно. Троица желтоглазых стремилась выручить одну и оставить другого. Всадница стрельнула глазами в сторону бесшумных фигур, перехватила настороженный взгляд вожака и не поняла – убедилась. Точно. Оставят. Живого или мёртвого.

«Может, и не только Крылана», - мелькнуло в голове.

Три филина. Знахарка. Четверо против одной странной женщины, которая по глупости согласилась помогать незнакомому перевёртышу вместо того, чтобы забиться в какую-нибудь балку и отлёживаться. А то и вовсе напроситься на постой в самый глухой хутор и дать отдых и измученному телу, и усталой лошади.

Женщина коснулась ладонью рукоятки на поясе. Внутри затеплилась слабенькая надежда. Оружие. Непростое. Заговорённое. Опасное. Должно выручить и в этот раз, если придётся обороняться. Знать бы только, кто решится напасть первым…

- Если знахарка там, то она уже должна была нас заместить, – женщина обратилась сразу ко всем филинам.

Три филина не обратили на слова никакого внимания. Слишком старательно не обратили. Крылан шумно выдохнул, неуклюже сплыл с лошади и застыл в раздумье – бросится или подождать. «Не о себе думает, - смекнула женщина. – Совсем не о себе. А не бежит вперёд только потому, что не знает, что ждёт его настоящую невесту – добро или худо».

- А ведь и я не знаю.

То, что последние слова прозвучали вслух, женщина поняла только когда пять пар глаз удивлённо уставились на неё. Именно пять. Вместе с филинами смотрела и гнедая. Знала – если всадница говорит сама с собой, то точно что-то должно случиться.

Крылан неподвижно стоял на месте. Голова втянута в плечи, руки за спиной, над синяками сухие отрешённые глаза. Филин филином. Только что перьев не хватает. Трое его соплеменников стояли – когда только перекинуться успели! – по сторонам, обменивались мрачными взглядами, молчали.

- Как же вы мне, птички, надоели.

Миг – и три фигуры оказались рядом с гнедой, готовые вцепиться в седые лохматые волосы всадницы. И вцепились бы. Если бы не кривая усмешка на осунувшемся лице и презрение в серых глазах под выгоревшими бровями.

Женщина осторожно пробежала пальцами здоровой руки по другой – пострадавшей, кивнула сама себе и вдруг оскалилась, растянула сухие губы в широкой улыбке.

- В гляделки я играть не буду. Проиграю. Могу разве что сказками помериться. Но и здесь, скажу сразу, перевес не на моей стороне окажется. Вы – птицы умные. Мудрые. Удивительно даже, как такой ум в куриных мозгах помещается.

Самый младший из тройки коротко и хрипло свистнул, зло сверкнул двумя круглыми янтарями, подобрался. Незнакомка и бровью не повела.

- Ничего ты не сделаешь, – сказала только, – ни сейчас, ни потом. А если ты решишь напасть – я поломаю крылья. Тебе или кому-то из твоих товарищей. Так что учти. Летать ты не сможешь. Врать – да. Только я не Крылан, верить не стану.

Избитый, потрёпанный, только недавно связанный по рукам и ногам филин нахмурился и вдруг шагнул к женщине, заслонил своей спиной её спину. Его соплеменникам осталось только злобно смотреть, как человек и филин, стоя спиной к спине, приготовились драться не на жизнь, а на смерть. Но если избитый филин был угрюмым и злым, то женщина выглядела чуть ли не весёлой.

Серые глаза незнакомки остановились на старшем филине. Женщина коротко смерила сутулую фигуру главного, улыбнулась невесело. Не улыбка – оскал.

- Рассказывай. И про знахарку, и про то, что она тебе пообещала в обмен на Крылана и вот этих вот птенцов, которые заглядывают тебе в рот?

И без того большие круглые глаза главного филина стали ещё больше. Два его товарища обменялись быстрыми взглядами.

- Рассказывай, - серые глаза в гусиных лапках морщин смотрели уже не весело – сурово, - и старайся поменьше врать.

Хотела было ещё что-то добавить, но не успела. Старший филин метнулся к ней, мелькнул тёмной молнией. Длинный плащ хлопнул в воздухе, взвился мощными крыльями. Рывок, и незнакомка ткнулась в сухую, в мелких комках, землю, в воздухе запахло кровью и почему-то перьями. Эти самые перья кружились перед глазами, медленно оседали в том самом месте, где только что стояла женщина, а теперь, вместо неё, находились три филина – Крылан и два молодых «птенца». Нападавший же, которого теперь меньше всего хотелось назвать главным, сидел на земле, неуверенно прижимая к телу правое крыло.

Незнакомка тихо вздохнула.

- Ну вот. Не расскажет. Птичий язык я не понимаю, а человеком он теперь вряд ли станет. Крепко вы его.

- Да что тут рассказывать? – торопливо отмахнулся Крылан, беспокойно оглядывая скалы. – Не они ему нужны. Я. Чтобы уж точно отвезти меня сюда. С самого начала так и должно было быть. И было бы. Если бы Ясица не вмешалась. Ладно…

Крылан подал руку незнакомке. То ли хотел приветствовал так, то ли прощался.

- Ладно, - повторил он. – Мне пора. Идти со мной не нужно. Я там останусь. А вы проводите ЕЁ назад.

Женщина и два молодых филина мрачно переглянулись. Всем им не нужно было объяснять, про КОГО говорил Крылан.

- Хорошо, - тихо отозвался один из филинов.

- Сделаем, - ещё тише ответил второй.

- Как же! – от резкого каркающего голоса женщины вздрогнули не только филины, но и гнедая. – Это же надо, что придумал! Остаться он решил!

Крылан досадливо поморщился:

- Услышит, - кивнул он на скалы.

- Умён! – хрипло хохотнула незнакомка и коротко свистнула гнедой. – Нас и так уже и увидели, и услышали. Я не знаю, что эта ваша страшная знахарка из себя представляет, но ей нужно было быть глухой и слепой, чтобы нас не заметить. Теперь тем более скрываться ни к чему.

Морщась и тихо ругаясь под нос, женщина вскарабкалась в седло. Отдышалась тяжело, отмела с лица непослушную прядь. Гляди ж ты… ещё немного и будет не просто седая – белая. Совсем как у НЕГО - длинный водопад волос за плечами. Снег на спине.

Слова вырвались сипло, с трудом:

- Ай, древяна! Ничего не сказать, вовремя!

Вырвались, и пропали. Остались только три пары огромных желтых глаз. Ещё одна пара глаз – филина с кривым крылом – старательно смотрела в землю.

- Что уставились? Крылан со мной, остальные – сами. Хоть бегом, хоть на крыльях! Вперёд!

Гнедая мало подходила для скачек, но, видимо, хорошо помнила недавний выговор, поэтому прянула ушами и помчалась прямо к скалам. Острые, щербатые, угрюмые, они казались совершенно чужими. Не скалы, а уродливый каменный нарост на земле, подходящей больше для рощи, чем тяжёлых и угрюмых камней. Вот только рощи не было. Перед каменной скалой росло несколько кривых деревьев, да и те мало походили на живые. Вывернутые, с редкими темными листьями. То ли с прошлого года остались, то ли такие выросли. Не разобрать.

Не приближаясь вплотную, незнакомка направила гнедую в обход. Серые глаза беспокойно обшаривали серые щербатые скалы, цеплялись за выступы и камни, пытаясь найти пещеру. Крылан за спиной молчал – был занят тем же самым. Два филина носились над короткой каменной грядой.

- Быть такого не может.

Незнакомка чуть повернула шею, на всякий случай шепнула еле слышно сидевшему позади филину:

- Ты был тут раньше?

- Нет. Те, кто тут бывал, уже не возвращались.

- Ну, хоть что-то слышал? Где она, ваша знахарка, тут живёт?

- Здесь, в скалах.

- Прямо на камень лепится, как ящерица? Ни пещеры, ни щели. Вон и твои молчат, значит, не высмотрели сверху ничего.

Крылан помедлил, прислушался к чему-то. Добавил тихо:

- Здесь она. Точно говорю.

- Откуда знаешь?

Ответить филин не успел. Исчез. Стена, которая только что была твёрдой, как и положено камню, дрогнула, расползлась худой тканью, пошла дырявыми лохмотьями. Но это произошло так быстро, что женщина не нашла времени на удивление или страх. Единственное, что она успела – схватить краем глаза, как Крылан бросился к одной из прорех и пропал. Сгинул. Гнедая вскинулась и рванула в сторону, за деревья. Незнакомке хватило мгновения, чтобы скатиться на землю. Или упасть. Плохо, больно, нескладно. На пострадавшую ногу. Вместе со своей хозяйкой на земле оказалась и сумка. Шлёпнулась, жалобно звякнула нутром.

Над головой глухо заухали филины. Предупреждали. Или остерегали. Но незнакомке сейчас было не до них. Весь мир сжался, стал рваной дерюгой, за которой не было ничего хорошего, кроме двух перевёртышей – чужих, незнакомых, посторонних созданий. Не называть же хорошей неизвестную знахарку, которая имела право требовать себе чужую жизнь и распоряжаться ей, как вздумается?

Женщина охнула, тяжело поднялась на ноги, притянула к груди сумку. Удивилась заодно – когда только подобрать успела? Да и зачем?

- Вот уж точно, зачем, – пробормотала незнакомка, не сводя глаз с растянутой, точно гнилые нитки, стены, за которой пропал филин.

«Убежать бы», - мелькнуло в голове, но так быстро, что женщина этого почти не заметила. Ожившая каменная паутина прямо на глазах принялась сжиматься, принимая очертания прежних скал. Незнакомка судорожно сжала сумку и уставилась на самую большую прореху. Пронзительно кричали филины. Бешено колотилось сердце. Горло перехватил ком – не крикнуть, не вздохнуть. Потом вперед сами повели ноги, наступила темнота и всё исчезло.

Харрир нервничал. И Беата, и Данка видели, как он то и дело уезжал и возвращался, метался по избушке, как будто искал что-то, или пытался вспомнить. Вот только что можно было найти в стенах, где из всех вещей – одни плошки, туески да пучки трав, заботливо развешенные Беатой по углам? То и дело гладкий лоб пересекали морщины. Шесть длинных и одна короткая, посередине. Морщины Данке не нравились. Они напоминали о матери. Она тоже морщила лоб, если что-то шло не так. Особенно по её, Данкиной, вине. «Сейчас, наверное, всё хорошо, сейчас беспокоиться не надо, - думала девочка, шныряя недалеко от избушки, потому что заходить дальше после встречи с перевёртышем было страшно, - Вот только Виданя жалко. Как он там?».

Девочка сделала несколько шагов по траве, споткнулась на ровном месте и застыла. Серые глаза смотрели вперёд. Смотрели, но видели не ветки деревьев и снующих по стволам белок – они здесь были настолько ручные, что часто лезли чуть ли не на голову, особенно раздражая этим степенную Беату. Глаза смотрели на смуглую рожицу с конопатым носом, щербатой улыбкой и светлыми, словно летнее небо, глазами. «Там такой крыжовник! Такой! Во!», - говорили глаза, и Данка уже облизывалась на огромные, не меньше куриного яйца, ягоды. «Сейчас наберём и на речку», - озвучил свои нехитрые планы Видань. Хотел ещё что-то добавить, как вдруг его светлые глаза заволокло синим туманом, веснушки пошли тёмными пятнами, а на шею легла тёмная корявая тень.

- Ой…

Ноги в заживающих и свежих царапинах подкосились, и девочка опустилась на землю. Сразу же несколько белок подскочили к ней, заглянули в лицо, зацокали вопросительно. Ни еды, ни игры. Что за человек странный. Самые смелые хотели было вскочить на колени, но девочка уже поднялась, и шатаясь побрела к ручью. Страшно захотелось пить. И ещё плеснуть в лицо водой – смыть набежавший кошмар.

Ручей весело журчал, перекатывался по мелким камешкам, сплетничал о чём-то зеленым травинкам, отбивался от солнечных лучей. А почему бы, собственно, не сплетничать? Лето, ветерок, солнечные зайчики скачут. Хорошо. Так хорошо, что лучше не надо. А плохого и не было. Утекло давно, унеслось говорливым потоком, ушло в землю. Да и зачем такое помнить лесному ручью? Это только люди плохое помнят. И то со временем это проходит.

У Данки не прошло. Ей до сих пор становилось плохо, когда вспоминала, что именно произошло здесь. Кого встретила и как чудом избежала верной гибели. Хотя нет. Не чудом. Харрир помог. Не будь его… Бррр. Данка поежилась, передернула острыми плечами, завертела по сторонам головой, стараясь зацепиться за что-нибудь взглядом, чтобы переключиться на другое, приятное. Не получилось.

Сначала не получилось. Потом серые глаза выхватили гладкий коричневый бок. Гнедая лошадь Харрира спокойно паслась поодаль, почти не поднимая голову от сочной травы. Данка улыбнулась и зашагала к животному. В голове мелькнуло привычное удивление: Харрир никогда не называл свою лошадь по имени. Никак. Это было непривычно и странно, потому что даже в деревне все коняги-работяги – спокойные и неприхотливые – были с кличками. Карьки, Черныши, Косматки, Гривуши. А здесь…

Гнедая вскинула голову и скосила на девочку тёмный глаз. Постояла немного, как будто раздумывала о чём, потом фыркнула, сделала несколько шагов в сторону и продолжила прерванное занятие.

- Да, - немного разочарованно протянула Данка, опуская поднятую было для ласки руку. – Ты точно не Карька. Вредная какая-то. Как наша Пужачиха. Или того хуже.

Лошадь даже ухом не повела, но Данке почему-то показалось, что она всё поняла. И даже обиделась.

- Ладно, ладно, - поспешила примирительно добавить девочка. – Ты лучше. Честное слово.

Гнедая негромко фыркнула в траву и продолжила пастись. Данка подождала немного, сама не зная толком, чего именно, и побрела дальше. На душе почему-то стало тяжело, почти как в тот раз, когда она оказалась в поле. Одна, без дома, без родителей, без друга, без поддержки. Но недолго. Девочка с серыми глазами не привыкла киснуть. Тем более, когда кругом столько интересного. А что касается гнедой... Ну, что с неё взять? Животное.

Данка обогнула поляну и оказалась над овражком. Девочка знала это место, хотя была тут только раз, и то после того, как Беата назвала его Рыбьим глазом, а на многочисленные «Почему» только пожала мощными покатыми плечами, мол, чего тут спрашивать? Рыбий глаз он и есть Рыбий глаз. Тогда Данка не поверила, прибежала посмотреть, увидеть, как таращится в почти скрытое кронами небо око какой-нибудь диковинной рыбы. Настоящие-то вряд ли бы смогли жить на суше. Посмотрела. Ничего подобного. Обыкновенное углубление в земле. Низкие папоротники по краям да вода внизу.

Сегодня Рыбий глаз оказался настоящим. Под папоротниками блестело выпуклое скользкое блюдце с темной серединой. У Данки похолодела спина. Глаз не просто лежал, а пытливо смотрел на девочку, как будто интересовался: кто такая? Зачем пришла? Данка прянула в сторону и снова застыла на месте. Показалось, что Рыбий глаз переместился и снова уставился на гостью. Теперь похолодело уже всё тело. Девочка хотела было уйти от жуткого места, но негнущиеся ноги споткнулись и Данка кульком рухнула вниз.

- Дура я, дура!

Слова пришли сразу, как только девочка почувствовала, что ноги и место пониже спины заледенели от студёной воды, а новая рубаха знатно вымазана глиной. «Беата меня прибьет. И за одежду, и за то, что упала прямо сюда. А если она ещё расскажет Харриру…». Готовая зареветь девочка рассеянно осмотрелась и вдруг увидела, что Рыбьего глаза больше не было. Прямо перед ней подрагивала от еле заметных толчков откуда-то из земли небольшая лужица. А в середине, в самой её сердцевине, находилось зеркало. Небольшое такое зеркальце в тонкой оправе.

Давным-давно выгоревшие брови от удивления полезли было вверх, но вдруг застыли. Остановилось дыхание. Даже сердце, которое стучало несмотря ни на что, казалось, замерло, затаилось, как будто испугалось чего-то. Девочка поняла, что вещь, которая лежит перед ней, и которую она приняла за зрачок, – это зеркало Харрира. Штука, с которой он почти не расстаётся. Носит с собой, иногда подбрасывает вверх, любуясь блеском солнца на гладкой поверхности, и почти не заглядывает в него. Хотя нет. Данка порылась в памяти. Пару раз было. Смотрел. Но как-то мельком, словно ему мешало что-то. Или просто не особо хотел.

И вот теперь зеркало самого настоящего колдуна – девочка давно привыкла к тому, что белогривый и есть самый настоящий колдун, сильнее которого не может быть даже в сказках – лежало перед ней в прозрачной воде. Совсем рядом. Стоит только протянуть руку и освободить от водяного плена.

Данка в задумчивости поскребла кончик носа, нахмурилась, прикидывая, будет её ругать Харрир или нет за то, что она посмотрит на его вещь. По всему выходило, что будет. Если, конечно, он узнает, что зеркало брали без спроса. Вот только как он это сделает, если его рядом нет? Девочка оставила свой нос в покое, внимательно осмотрелась по сторонам. Никого. Прислушалась. Только птицы свистят, шелестят листья на самых макушках деревьев.

Никого и ничего. А раз так…

Правая рука потянулась к блестевшему стеклу. Прозрачная вода обожгла кожу холодом, схватила за пальцы, забурлила, подалась вверх, как будто хотела вытолкнуть руку. Или предупредить. Не получилось. Девочка не обратила на это никакого внимания. Перед собой она держала вещь, которая уже долгое время манила её и не давала покоя. Маленькое зеркальце в простенькой тонкой оправе. Зеркало Харрира.

Глава 34.

Вельх сделал несколько шагов в сторону от тропинки, опустился за землю и пропал. Густая, изрядно тронутая жарким солнцем трава скрыла с головой. Иди кто – не заметит, есть здесь человек или нет. «И это хорошо», – подумал ученик Семи Башен, которому меньше всего хотелось встречаться с кем-нибудь посторонним, а тем более отвечать на вопросы. Конечно, вопросов могло и не прозвучать, но вот любопытные взгляды были бы точно, толки после встречи с человеком в длинном плаще – обязательно, слухи – непременно. Всего этого Вельху не требовалось, особенно сейчас, когда в голову пришла мысль совершить такое, что ещё недавно его самого повергло бы в страх, а всех обитателей школы магического мастерства в ужас.

Лучший ученик Семи Башен задумал обратиться к Силе. Колдовать. Мысль эта появилась, что называется, на ходу. В то самое время, когда ноги топали, а голова пыталась лихорадочно сообразить, что следует выполнить в первую очередь: привести Харрира домой, к девушке-дракону и прочим созданиям или доставить его в Семь Башен магического мастерства, как требовал Главный хранитель. Голова болела. Голова страдала. Разрывалась на части. И всё потому, что каждое из этих заданий оказывалось не просто невыполнимым, а просто немыслимым. Рухни прямо сейчас небо, ударь в поле чёрная молния, перенесись в явь самый жуткий ночной кошмар, Вельх и то бы не боялся так, как страшился встречи с самым могущественным магом за всю историю Земель.

В том, что именно он, Харрир, прозванный Всесильным, и есть тот самый зеркальщик, сомнений почти не было. Если и оставались какие-то вопросы, то они касались только его, Вельховой, судьбы. Сможет ли он, горе-ученик магической школы остаться в живых после встречи с Харриром? А если останется, получится ли привести его в Семь Башен, тем самым выполнив задание Главного хранителя?

Горло зашлось в сиплом кашле. Уже от одной мысли становилось не по себе, а их – мыслей этих - появилось вон сколько. И все наглые, словно овраженник. При одном воспоминании о противном и нудном, как старая зубная боль, овраженнике Вельха передёрнуло. И тут же из-за пазухи раздался недовольный скрип.

Скрипел Подкидыш, ещё мгновение назад преспокойно спавший в тепле и уюте. Многоногое и многоглазое создание храпело бы и дальше, но резкое движение заставило его проснуться и выглянуть, что же такое произошло.

- Хр-с-с? – половина глаз подслеповато щурилась на свет, половина продолжала спать дальше.

«А ведь интересно, вот такие вот нежи… создания, - вовремя поправил себя Вельх, который ещё несколько дней назад зарёкся называть своих знакомых привычным для школы магического мастерства словом «нежить», - видят сны или нет? А если видят, то что именно?».

Подкидыш снова вопросительно засвистел. Вельх осторожно коснулся ладонью беспокойное создание. Медлительный ото сна и тепла Подкидыш блаженно зажмурил открытые глазки-бусинки и постарался прижать свои иголки как можно сильнее, чтобы они не мешали гладить его и дальше.

- Смотри, какой неженка! – усмехнулся Вельх.

Три или четыре пары глаз удивлённо моргнули и снова закрылись. Подкидыш наслаждался. Млел. И совершенно не походил на ту злобную, неуживчивую и вредную зверушку, каким был ещё недавно. В первое время такие перемены очень удивляли Вельха. Он даже спрашивал, не случилось ли чего с Подкидышем. Душа – девушка-дракон с волосами цвета светлого серебра – успокоила. «Колючка нашёл себе хозяина», - просто сказала она и печально посмотрела на ученика Семи Башен своими прозрачными глазами. ТАК посмотрела, что Вельх предпочёл свернуть разговор и поспешно удалиться. Последнее удалось с большим трудом.

- Хватит, хватит уже. Просыпайся. Сейчас помогать будешь.

От удивления Подкидыш забыл, что нужно цепляться за человека, рухнул вниз и наверняка бы ударился, не подхвати его Вельх в самый последний миг.

- Ш-ш-с-с-с?

- Сам ещё не знаю, - пробормотал ученик Семи Башен и вдруг выпучился на многоглазика: - Это что же, я тебя понимаю?

Ответом был довольный свист.

- Выходит, и ты меня?

Вельх посадил Подкидыша на одну ладонь и подставил другую – проверить:

- Сможешь прыгнуть?

Глазки-бусинки недовольно уставились на человека, мол, ещё чего выдумал! Только проснулся, а тут уже скакать надо?

Вельх грустно вздохнул, сказал печально:

- А я так надеялся, что…

Не успел он договорить, как Подкидыш издал отчаянный свист и, дрыгнув половиной ножек, перескочил на ладонь. Крутнулся, кольнул, как можно больнее кожу, зашипел раскалённым маслом на горячей сковороде.

- Я всё понял. Успокойся, пожалуйста. Я был не прав, признаю и прошу прощения. Всё ты понимаешь, всё умеешь и вообще – такого умницы и в Башнях не сыщешь, - быстро проговорил Вельх, боясь, как бы Подкидыш вообще не убежал.

Ученик Семи Башен помолчал, провёл пальцами по опять ставшими мягкими иголкам, спросил негромко, задумчиво:

- Поможешь мне найти Харрира?

Подкидыш едва слышно скрипнул и замер.

- Пожалуйста. Ты же сам видел, как им всем плохо, - Вельх махнул свободной рукой в сторону Мокрого леса. – Они как брошенные дети. Одинокие, жалкие, беспомощные.

Колючка недоверчиво зашипел.

- Ну и что, что сильные? При всей своей силе, при клыках, когтях, крыльях они всё равно живут как сироты. Душа хотела, чтобы я заменил им хозяина. Но я не могу. Не имею права. Тем более, что у всех этих существ есть тот, кто их создал или как-то поспособствовал этому. У них есть Харрир. Я не знаю, какая причина заставила его уйти из Крепости. Я знаю другое – его нужно уговорить вернуться. Но сначала – найти.

Глазки похожего на ежа создания не мигая смотрели на человека. От этого внимательного взгляда Вельху стало не хорошо, но отступать от задуманного было поздно. Осторожно сгрузив Подкидыша на дорожный мешок, он нервно потёр ладони и судорожно сжал их, боясь, как бы Сила не вырвалась на свободу раньше времени. Представил, как он, всего лишь ученик магической школы пытается уговорить самого могущественного мага, фыркнул и отвернулся, чтобы обидчивый Подкидыш не принял этот невесёлый смешок на своё счёт.

У самой земли послышалось стрекотание, но такое, какого Вельх ещё не слышал. Подкидыш теперь не говорил. Он пел и было в этой песне нечто такое, от чего у ученика Семи Башен внутри всё похолодело. Медленно, словно боясь помешать песне, Вельх повернул голову. Подкидыш не просто пел, он медленно раскачивался на своих тонких ножках. С каждым движением дорожная пыль осыпалась с иголок, и скоро все они принялись сверкать. Вельх поморгал, потёр глаза. Не сверкать. Светиться! Подкидыш светился, и с каждым присвистом становясь похожим на маленькую шаровую молнию на тонких ножках.

Пара-тройка конечностей вдруг вытянулась в сторону человека, махнула повелительно.

Дальше Вельх не думал. Действовал. Когда серебристые нити стали принимать лиловый оттенок, он ещё раз потер ладони, готовый выпустить Силу, набрал воздуха в лёгкие, словно приготовился нырять и прикоснулся к клубку искр, который только недавно ещё был Подкидышем. Сначала одной рукой, потом протянул вторую. И изо всех сил стиснул зубы, чтобы не закричать от восторга, что накрыл его в тот же миг.

Сила, дикая, мощная, первозданная сила сорвалась с его рук, встретилась с точно такой же мощной магией. Два источника перемешались, закрутились вихрем, забурлили, затопив и человека, позволившего ворваться в мир, и созданное с помощью волшебства существо, дорогу, поле, разом притихший лес в стороне, поражённое увиденным небо.

Вельх чуть развёл руки в стороны, растопырил, расслабил окаменевшие разом пальцы. Стало намного легче. Сила ослабила свою мощь, и теперь не рвалась, а пробивалась ровным потоком к точно такой же Силе, замкнутой в маленьком творении. Вельх часто задышал. От одной мысли, что он может управлять магией, что он УЖЕ это делает, стало жарко. «Вот так Харрир создавал своё войско, так плавил мир, подчиняя себе неугодных. – мелькнуло на краю сознания. – Это легко. Это возможно».

- Нет! – Вельх и сам не знал, кричит он или из его горла вырывается слабый шёпот. – Я не хочу повторять прошлое! Я не хочу ломать мир, который только начал оправляться от ошибок! Я не хочу быть Харриром! Я просто ученик! Я Вельх!

По глазам ударило лиловой молнией. На какое-то время ученик Семи Башен перестал видеть, но он даже не заметил этого. Зрение заменила магия. И заменила так, что Вельх видел и то, что происходило рядом, и то, что творилось много десятков лет назад, и то, что сейчас было с ним самим. Сила искушала. Сила звала. Сила пыталась подчинить себе подходящего для неё человека. И не могла.

Рядом пронзительно засвистел, застрекотал Подкидыш, и этот звук вернул Вельху возможность видеть так, как и раньше. Многоглазого создания не было. Вместо Колючки над землей ветвилось, переливаясь серебристо-лиловыми сполохами, дерево, точь-в-точь похожее на то, что довелось видеть на болоте и в Крепости. Но тогда оно просто светилось, а сейчас потоки Силы вливались в его корни, бежали по стволу, корявым, но мощным ветвям, светились в каждом остром листе. Вельх это не просто видел – ощущал, как будто сам был частью этого дерева. Вот только дерева ли? Сейчас перед учеником старейшей магической школы находились Земли. Мир до войны магов. Задолго до страшных событий, изменивших небо и всё, что находилось под ним.

«Этот мир может быть твоим, - проскочило искрой в голове. – Этот мир может жить по твоим правилам. Так уже было».

Сила звала. Сила влекла, манила, просила, уговаривала, обещала могущество, власть, красоту и молодость, здоровье и вечность. У Вельха закружилась голова. И ещё он очень хорошо понимал, что не выдержит. Ещё немного, и он будет согласен. Что ответит, и этот ответ будет…

- Нет!

Сильный удар оглушил, опрокинул на землю. Боль стрельнула в правую руку, метнулась в спину, в затылок. Угрожающе зашипел Подкидыш. Вельх чуть приподнял голову, скрипнул зубами, скривился от боли и противного привкуса пыли во рту, успел поразиться наступившей темноте и снова ткнулся в землю.

- Так-то лучше.

Голос раздавался совсем рядом и почему-то сверху. Вельх осторожно перевалился на левый бок, потом на спину и оцепенел. Прямо над ним стоял, закрывая солнце, огромный лохматый зверь. «Собака? Волк?» - Вельх попытался сообразить, что нужно делать при встрече с каждым из этих животных, но тут снова подал голос Подкидыш, и по его угрожающему, полному ненависти шипению с противным присвистом, ученик Семи Башен понял: что-то в этом звере не то. Прищурился, отсекая веками лишний свет, присмотрелся и впервые в своей жизни пожалел, что не умеет мгновенно обрастать крепкой чешуёй так, как это делала Душа.

Не собака. И даже не волк. Над ним, лежавшим в пыльной придорожной траве, стояла нежить. Крупное, куда там волку, тело, широкие лапы, вытянутая, немного плоская, морда. Наверняка с огромными острыми зубами.

«Сейчас мне придёт конец», - мелькнуло в голове у Вельха.

Мелькнуло и тут же сгинуло. Мысль о скорой смерти вытеснили другие. Ученик магической школы даже поразился, как быстро упадническое настроение сменилось желанием действовать. Вельх попробовал напрячь мышцы правой руки и с удовольствием отметил – перелома нет. Так, растяжение. Или ушиб, не более. А раз так – можно рискнуть выпустить Силу ещё раз. Теперь уже прицельно – прямо в это чудовище. Даже если оно рванётся вперёд, магия помешает ему достать горла. «Должна помешать», - поправил себя Вельх.

- Даже не думай.

Вельх стрельнул глазами по сторонам. Никого не было.

- Можешь не оглядываться. Никого здесь нет. Даже твой противный ёж удрал, - снова раздался голос, и Вельх понял – говорит именно она.

Нежить.

Понял и вдруг неожиданно для самого себя усмехнулся. Зверь текучим движением пригнул плоскую голову, рыкнул негромко:

- С чего смеешься?

Вельх окончательно успокоился. То, кто задаёт вопросы, убивать не станет. По крайней мере, сразу.

- Мне можно подняться? Неудобно же, - проговорил он спокойно, щуря светлые глаза на перевёртыша.

- Поднимайся, – согласился тот.

Вельх не спеша встал, осторожно ощупал пострадавшую руку, убедился, что ничего не страшного с ней не случилось и посмотрел на зверя. Теперь, когда солнце не скрывало, а показывало того во всей красе, ученик Семи Башен мог видеть светлую, почти белую шерсть в мягких кольцах и синие, словно зимнее небо, глаза. Нежить смотрела спокойно, даже несколько благодушно, как будто это не она только что свалила человека. Насмотревшись, зверь лениво переступил с лапы на лапу и коротко бросил:

- Пойдём.

Вельх открыл было рот, хотел что-то сказать, но не смог. Удивление, которое он было растерял после путешествия по Мокрому лесу и встреч с его обитателями, вмиг вернулось и лишило его дара речи. Оставалось только разводить руками и хлопать ресницами. Всё это время, когда он, растерянный, оставшийся без слов, изображал из себя мельницу, нежить со спокойным безразличием смотрела своими льдистыми глазами, ждала, когда выйдет из ступора.

Дождался. Вельх разразился такими ругательствами, какие редко услышишь от заядлого пропойцы, на глазах которого заветная кружка со всем содержимым вдруг разлетается вдребезги. Ученик Семи Башен, давно поменявший вольную жизнь дома на судьбу книжного червя магической школы с её неторопливым укладом, сейчас плевался, брызгал слюной и орал так, как никогда этого не делал. Страха не было. Осторожности тоже. Была только злость. Огромная, всепоглощающая, способная в любой миг бросить вперёд, на нежить. Ударить! Смять! Отбросить! Раскрутить за хвост и швырнуть в высокую траву, чтобы даже духу не осталось от этого зверя с его наглыми глазами!

Перевертыш глухо зарычал и еще ниже пригнул плоскую голову. Миг – и бросится на человека, опрокинет, полоснет по горлу клыками.

- Пойдешь со мной, - донеслось сквозь стиснутые зубы.

- Нет, это ты пойдешь! – рявкнул в ответ Вельх. – Отсюда! Так что можешь разворачиваться и драпать! И не вздумай оглядываться, блохастая тварь!

В глазах перевертыша дрогнули огоньки. Зажглись, вспыхнули и тут же погасли.

И тут зверь сел.

Заросший белесой, в мягких кольцах, зад плюхнулся на землю, оскал исчез, а только недавно прижатые к голове уши, поднялись двумя лопухами.

- Не кричи ты так, - произнес спокойно, - Сожру ведь.

- Подавишься, - немедленно огрызнулся Вельх, но уже тише.

Человек и перевертыш не сговариваясь уставились друг другу в глаза. Долго. Очень долго. Так, что у Вельха прошла, угасла злость, а у перевертыша появилось что-то похожее на доброе расположение.

- Смелый, - скупо клацнули страшные клыки.

- Умный, - в тон ответил Вельх и покрутил головой – не видать ли где Подкидыша.

- Да придет твоя тварюшка, - проговорил перевертыш. – В покосник ускакала, оттуда и назад вернется. Увидишь.

Вельх посмотрел в ту же сторону, куда и зверь. И точно. Густая, в широких метелках трава, закачалась, листья зашуршали, послышался воинственный свист и, наконец, на свет выскочил Колючка. Взъерошенный, помятый, с торчащими как попало иголками, он хотел уже подскочить к клыкастому чудовищу, чтобы отомстить за своего друга и хозяина, но, увидев, что последний цел и невредим, радостно стрекотнул и бросился к Вельху.

Ученик Семи Башен не успел даже руку протянуть, как Подкидыш, ловко вскарабкался на плечо и, схватившись большей частью ножек за одежду, принялся лягаться в сторону перевертыша, сопровождая все это крайне неприятным скрежетом.

- Это он чего так? – мягкие уши перевертыша встали торчком.

- Ругается, - пояснил Вельх. – Ему тоже не нравится, когда всякие создания пытаются напасть и разорвать в клочья.

Зверь качнул лобастой головой:

- Я не думал рвать в клочья. Я здесь для того, чтобы привести тебя к венценосной Илар.

У Вельха перехватило дыхание.

- К кому? – прохрипел он, изо всех сил стараясь выровнять голос. – К кому привести?

Перевёртыш поднялся и сделал пару шагов к человеку, решив, что тот после падения, скорее всего плохо слышит.

- К правительнице. В Замок.

Вельх оторопело поморгал и попытался сообразить, в чем дело. Получилось не очень хорошо. После слов перевертыша мысли разбежались амбарными мышами – не найдешь и не поймаешь. Задумчиво потрогал ноющую руку. Взъерошил надо лбом светлые волосы, поскреб макушку, вовремя подставившего бок Подкидыша, охнул от избытка чувств, опустился на землю рядом с сумкой и принялся размышлять вслух – по привычке.

- Странно все это. Я? К венценосной Илар? С чего бы это? С чего вдруг правительнице знать о каком-то ученике Семи Башен магического мастерства? Или… Главный Хранитель и правительница – это же… Неужели он рассказал? Нет, вряд ли. И, главное, к чему? Главный Хранитель и не общается-то ни с кем. По крайней мере я такого не слышал. Хотя, мне откуда это знать? Всё-таки брат и сестра…

- А ты, оказывается, хорошо разбираешься в государственных делах, - произнес перевертыш, которому наскучило смотреть, как человек с глазастой многоножкой на плече бормочет себе под нос.

- Отстань, - отмахнулся Вельх здоровой рукой, даже не подумав, что эта самая рука может оказаться в пасти.

- Всё-таки смелый. Или глупый.

Зверь лениво обошел вокруг человека и вдруг вытянулся рядом. Не спускавший с перевертыша все свои глаза Подкидыш угрожающе зашипел и встопорщил свои довольно потрепанные иголки, ожидая от такого соседства какой-нибудь неприятности, но зверь не собирался ни нападать, ни рвать зубами. Вместо этого он просто лежал на пряной от солнца траве и терпеливо ждал, когда человек наговорится сам с собой.

- …мог, конечно, и сообщить. Особенно если что-то произошло. Важное. Страшное. О чем я еще не знаю. Ничего не случилось?

Резко – так, что Колючка чуть не слетал на землю – Вельх повернулся к перевертышу и замер. На него смотрели глаза. Внимательные, цепкие, синие, глубокие. Не глаза – колодцы. И что там, на дне, не разобрать, не увидеть. Даже если смотреть долго-долго.

Смотреть ученик Семи Башен не собирался. Тем более, что совсем недавно в Мокром лесу он увидел столько необычных глаз, по сравнению с которыми синие гляделки перевертыша казались самыми обычными. Интересно было другое.

- Ты зачем меня сбил?

Открытая для ответа на первый вопрос пасть резко захлопнулась. Зверь мотнул головой, шумно фыркнул и оторопело перевел взгляд с Вельха на Подкидыша, презрительно сверлившего его всеми своими бусинами, и обратно. Моргнул раз, другой, третий. И только тогда промолвил:

- Для страха. Напугать решил. Для лучшей сговорчивости.

- Просто сказать нельзя было? – вздохнул Вельх. – Или мозгов не хватило?

Перевертыш помрачнел. Встал, резко встряхнул пыль, рыкнул глухо:

- Хватило, не хватило… Бери своего ежа-переростка и двигай. И лучше без этих своих вопросов. Я ведь и передумать могу.

- Уже боюсь, - ответил Вельх, затягивая тесемки когда-то новенькой котомки и поражаясь собственной смелости. – Так боюсь, что вот-вот грохнусь.

Белесая шерсть на холке вздыбилась, глаза сверкнули огнем – холодным, колючим, злым. Испуганно скрипнул Подкидыш, вздрогнул Вельх. Не от страха. От неожиданности. Что-то странное мелькнуло вдруг в стоящем напротив звере, что-то знакомое, похожее... Вот только на что?

- Пошли, - слово-рык разбило морок, увело мысли.

Вельх вздохнул, взвалил мешок, спросил уже без всякой издевки в голове:

- Я пойду. Только скажи мне… Ты должен знать. Зачем я нужен правительнице? Что ей нужно?

Загривок зверя снова сделался гладким.

- Ей нужен колдун, - проговорил перевертыш. – Настоящий колдун, способный управлять Силой. Обращаться с ней. Так, как делал это ты.

- Я ученик Семи Башен магического мастерства! Я не могу колдовать! Устав и правила школы это запрещают!

- Да? А чем, интересно, тогда ты сейчас занимался? – теперь издевка звучала в голове перевертыша.

Вместо ответа Вельх тоскливо посмотрел на зверя, закинул котомку за спину, вздохнул тяжко.

- Вот и славно, - осклабился перевертыш. – Пошли. Правительница Илар приказала привести в Замок колдуна. А вот зачем, для чего и надолго – это ты узнаешь на месте.

Глава 35.

Ух-х….

За грудиной похолодело. Стало страшно. А еще темнота – тягучая, липкая, вцепилась в руки, оплела ноги, въелась в волосы. Не то, что вырваться – вздохнуть тяжко.

У-ух, у-ух…

Филины? Нет. Не может быть. "Птенцы" остались кружить над серым камнем. Крылан? Неужели успел обернуться? Где же он?

У-ух, у-ух, у-ух… чаще, сильнее, настойчивее.

Сердце! На какое-то время страх сменился стыдом. Как можно было не узнать свое собственное сердце, которое первым дало знать о себе, о жизни. Но страх вернулся. Облил тело противным холодом, сковал по рукам и ногам. Не выбраться, не вынырнуть, не…

Женщина прислушалась. Тишина. Осторожно втянула воздух, поморщилась, ожидая неприятных запахов плесени, сырости, затхлости, и вдруг охнула. Пахло лесом. В густой темноте разливался аромат, какой бывает сразу после теплого летнего дождя. Влажная земля, мокрое дерево, сочная, не пострадавшая от солнечных ожогов трава. И земляника. Целая поляна созревшей – еще немного и потемнеет – земляники. Только протяни руку…

Протягивать руку женщина не стала. Шагать тоже. Неизвестно еще, что там – по сторонам. Хорошо, если камень, стена. А если провал? Пропасть? Только позвала негромко:

- Крылан?

Ответа не было. Только запах леса стал сильнее, как будто солнце уже пробралось сквозь умытую листву, пробежалось по траве, по любопытным, глядящим из-под листьев, ягодам, заискрилось драгоценной росой. Странный морок.

- Крылан! Ты здесь?

В этот раз женщина позвала громко. Требовательно. Раз уж сунулась в ожившее каменное месиво, то глупо бояться. Хотела даже вытянуть руки, пошарить вокруг, как вдруг в темноте раздался долгий звук. Незнакомка застыла. Впилась глазами в темноту. Прислушалась.

- С-с-сь, - прозвучало где-то сбоку.

«Хоть какой-нибудь огонек! Пусть самый маленький, - мелькнуло в голове, - узнать, где я. Где Крылан, где его Ясица. Куда мы все попали».

- Дес-с-сь…

Женщина застыла. Страх, который только начал отступать вернулся. Метнулся обратно, сковал ледяным обручем, затянул туго, скомандовал: «Да, теперь можно бояться. Нужно!». И был прав, потому что странный звук, который только что раздавался в стороне, донесся из-за спины.

«Крылан!!!». Не смея двинуть даже пальцем, женщина беззвучно просила о помощи. Кричала, умоляла, звала, не желая признаваться, что сейчас, в этот самый миг, желтоглазого уже нет в живых. Сгинул, пропал в ожившем каменном кошмаре. Как и не было. И скоро то же самое произойдет и с ней.

- Здес-сь!

Перед глазами возникла светлая точка, пронеслась бешеным светляком и погасла. На ее месте появились уже три светляка, крутнулись на месте, скакнули – и вот уже перед успевшими отвыкнуть от света глазами женщины плясало такое их количество, что можно было разглядеть щербатый камень под ногами. Больше понять ничего было нельзя. Стены, потолок – все это уходило в темноту, осветить которую были способны только десятки костров.

Не обнаружив рядом никаких провалов, женщина сделала несколько шагов, сторожко осматриваясь по сторонам. Пусто. Вокруг не было ни филина, ни его невесты, ни кого бы то ни было еще. Каких-нибудь предметов – и тех не наблюдалось. «А ведь должны быть! - мелькнуло в голове, – Должно же быть хоть что-то у знахарки, раз она здесь живет…».

Вещи!

Женщина резко остановилась. Вспомнила про свою сумку, закрутилась на месте. Сумки не было. Кругом, насколько позволяли видеть светляки, виднелся только унылый шершавый камень. Женщина невольно сжала кулаки, все еще надеясь, что сумка появится прямо в ладонях. Ничего не произошло. Хлопнула себя по боку. В этот раз прошиб не холод – жар. Не было ни ножа, ни пояса.

Исчезли и силы. Охнув, женщина опустилась на каменный пол, ткнулась подбородком в колени. Хотела заплакать, но даже слез – и тех не было. Сухие глаза таращились в пустоту, на скачущих вразнобой светляков. Смотрели равнодушно, без удивления или злости. Да и на кого злиться-то? Сама виновата. С самого начала и до конца. Сглупила, просчиталась, не остановилась и не смогла остановить. Теперь-то что?

«Ничего», - прозвучал внутренний голос.

И столько было обреченности в этом голосе, столько уныния, что, когда над головой прозвучало очередное «Здесь!», женщина только вяло отмахнулась.

- Неправильно, - раздалось рядом. – Неправильно махать рукой. Правильно бояться. Кричать. Падать в обморок.

- Крылан что делал? Боялся или кричал? – почти безразлично поинтересовалась женщина.

- Он тоже все сделал неправильно, - раздраженно проговорил голос и вдруг запнулся.

Сразу же захлюпало, захрапело, словно кто-то невидимый втягивал носом воздух, принюхивался. Долго, старательно.

- Ты не филин, - наконец раздался голос.

- Это неправильно, – женщина хотела ответить в тон невидимке, правда получилось как-то тускло и невыразительно.

Не слова, а каменная крошка. Серая, унылая. Однако, что-то сказанное изменило. Заметались, бестолково шарахаясь по сторонам, светляки, тускло заискрились унылые стены. Даже воздух – и тот стал каким-то резким, плотным. Не представляя, с чем еще придется столкнуться, женщина на всякий случай поднялась, прислушалась к себе, к переменам и застыла. Прямо перед ней стояла женщина. Высокую, на полголовы выше, фигуру скрывали глубокие сумерки, но даже погруженная в полумрак, она была красива. Когда же плавное движение руки переместило пляшущие точки, стало ясно – не просто красива. Прекрасна.

Темные волосы тяжелым водопадом стекали до земли, богатые одежды окутывали стройную фигуру, драгоценные камни подчеркивали белизну длинных пальцев и тонких кистей, а большие, черные, как ночь, глаза не давали оторвать взгляд.

Попавшая по своей воле в каменную ловушку женщина и не отрывала. Серые глаза внимательно смотрели на хозяйку скал, безо всякого уважения пропуская драгоценные камни и богатую сверкающую вышивку. Смотрели и не могли поверить, что застывшая напротив красавица и есть та самая знахарка, которая купила одного несчастного филина и получила другого. Вот только зачем?

Черные глаза, в свою очередь, тоже смотрели на гостью. Пристально, внимательно. Долго. Очень долго.

- Ты не филин.

Женщина в мужской одежде вздрогнула от неожиданности и догадки – несколько раз звучавшее «Здесь» и только что произнесенные слова принадлежали черноглазой красавице.

- Ты не филин, - повторила черноглазая, приподнимая точеный подбородок. – И я не звала тебя.

- А Крылана, что, звала? А Ясицу? – неожиданно для себя фыркнула гостья.

И не только для себя. Короткий смешок в один миг изменил хозяйку скал. Черноглазая красавица дрогнула, подернулась мутным маревом, а за ним проступила сгорбленная фигура. На миг мелькнуло узкое изрытое морщинами лицо, показались острые плечи, длинные худые руки с кривыми пальцами. Возникли и тут же пропали. Ни видения, ни марева. Не было никогда.

- Ты не колдунья, - глубокий голос звучал без выражения; черноглазая не обращалась, не спрашивала, не требовала ответа.

Светляки перемешались в воздухе и, словно по невидимой команде, приблизились к женщине в мужской одежде. Та стрельнула на летающие искры и удивленно дернула бровями – светляки оказались каменными. Обычная крошка, от которой, тем не менее, исходил свет.

Хозяйка скал плавно обошла гостью, не сводя с нее внимательных глаз. И вновь почудилось, что точеный силуэт дрогнул, сменившись на миг уродливым телом. Только теперь женщине показалось, что перемену заметила не только она, но и сама черноглазая. «Раз так, то дело плохо», - мелькнула в голове мысль. «Как будто до этого было лучше», – проскочила вторая. «Лучше не будет», – появилась третья, и женщина в покрытой пылью одежде поняла, что больше не может вот так сидеть на месте.

Странная, неугомонная сила заставляла ее действовать, говорить, бороться, выручать, спасать, пробираться трудными дорогами, разбираться в чужих судьбах, терпеть насмешки и оскорбления, искать ответы на чьи-то вопросы, забывая о своих. Так было уже много раз. А вот будет ли еще… Кто знает?

- Отпусти филинов, - негромко проговорила гостья. – Я знаю, что они здесь.

- Здес-сь! – зловеще раздалось в темноте, но вместо того, чтобы испугаться, женщина только сильнее прищурила серые глаза.

- Заткни свое эхо и приведи пленников. Я не знаю, зачем они тебе понадобились. И даже знать не хочу. Потому что и Крылан, и его Ясица сейчас покинут твою пещеру.

Черноглазая дернулась, словно от удара, но тут же хищно подобралась, склонила набок хорошенькую голову. Как будто прислушивалась к чему-то. Или вспоминала. Черные – не пойми, где зрачок, где окоем – глаза еще раз оглядели гостью и сверкнули в сторону светляков. Половина осколков сразу же пропала, но только на миг. Не успела гостья удивиться, как рой светящихся точек возникла перед своей хозяйкой уже с потрепанным дорожным мешком и ножнами.

Гостья хотела рвануться к своим вещам. Не вышло. Перед лицом стеной выстроились осколки, и далеко не все они выглядели безобидно. Самый большой, похожий на клык, завис прямо против сердца. Оставалось только смотреть, как хозяйка каменной гряды протянула руку к рукояти и сразу же отдернула. Злобно сверкнули камни на пальцах, послышался раздраженный шепот, и клинок сгинул в темноте.

Черноглазая ткнула пальцем в сумку. Повинуясь команде, осколки перевернули мешок, и на каменный пол посыпался нехитрый скарб. Разлетелась на куски глиняная миска, брызнула осколками темная бутыль, охнула, треснув, берестяная кружка, вперемешку с разными нужными мелочами посыпались сухие травы. Последней упала шитая по бокам сумка.

- Какая занятная вещь. Подарок? Память? – черные глаза превратились в узкие щелочки, стрельнули игриво, но тут же округлились.

- Это что?

Бархатный голос предательски дрогнул. Женщина в мужской одежде перевела взгляд с пола на красавицу и замерла. Прекрасное лицо искажено, голова ушла в плечи, а в вытянутых, сведенных судорогой руках пляшет зеркальце. Обычная, ничем не примечательная штука в тонкой оправе с тремя трещинами.

Осколки беспокойно заметались под потолком, готовые отразить любую грозящую их хозяйке опасность. Гостья несколько раз слышала, как острые осколки пролетали совсем рядом с ее лицом, от чего кожа неприятно зудела, но отмахиваться не пыталась. Себе дороже. Да и не до того пока. Серые глаза не отрываясь смотрели на три тонких лучика, странным образом хорошо различимых в полутьме.

Три трещины. Три дороги. Три судьбы.

Руки сковало холодом. То ли от ледяной родниковой воды, то ли от страха. Шутка ли! Вот так, без спросу, взять вещь самого Харрира. И ведь не простую вещь, иначе бы он так за ней не следил. «А разве так хорошо следит?» – вдруг прозвучал голос, и девочка чуть не свалилась обратно в воду от неожиданности.

Серые глаза затравленно обежали вокруг, готовые за каждым деревом увидеть белогривого. Или Беату. Неизвестно еще, кто страшнее.

Никого. «Нет здесь никого», - подтвердил тот же голос, и девочка наконец поняла, что слышит она не что иное, как совесть. Мамка не раз про нее говорила. Голоса нет, а корит. Зубов не имеется, а загрызет. Глаз не видно, а следит – будь здоров.

- Ага, - прошептала девочка, осторожно пробираясь по сочной траве, - говорила. Мне говорила, а сама… Хотела, чтобы я за того…который Виданя…

Данка втянула в себя воздух, чтобы как следует охнуть от горя и обиды. Ничего не вышло. Не получилось погоревать на судьбу, которая заставила сбежать из дома, на жуткую, до дрожи, дорогу, на ужас, пережитый в сырой яме. Жизнь в лесу под присмотром суровой неповоротливой Беаты, знакомство со странным – даже в сказках о таких не говорилось – человеком с чудным именем Харрир почти стерли из памяти все плохое. А еще – и сейчас это было самым главным – в руках находилась вещь, которая занимала все мысли.

Девочка еще раз воровато огляделась и даже задрала голову. Точно никого? Убедилась, что никто не смотрит, медленно поднесла сложенные лодочкой ладони к груди, на всякий случай сцепила зубы и развернула пальцы.

Круглая, чуть меньше ладошки, вещь. Простенькая деревянная оправа. Ни украшений, ни резьбы. Обычное зеркало, какие можно увидеть на ярмарке. Или купить за мелкую монетку. Данка разочарованно фыркнула. Стоило мокнуть из-за обычного зеркала! А ведь его еще нести обратно придется, рубаху чистить, чтобы Беата не ворчала. Да и себя в порядок привести. Может, лицо в грязи.

Девочка крепко цапнула тонкую оправу и поднесла зеркало к лицу. Точно. Полоса на щеке, волосы ко лбу прилипли, царапина на носу… Серые глаза придирчиво посмотрели на отражение. Моргнули. Раз, другой. Прищурились. Хотели моргнуть еще раз и не смогли. Всю правую руку пронзила боль, как будто, как будто девочка держала не зеркало, а горячую головешку. Данка впилась глазами в злосчастную безделушку, но вместо нее увидела ставшие почти круглыми от ужаса серые глаза, которые не просто смотрели – затягивали в себя, тащили в круг, из холодного стекла ставший раскаленным железом. Девочка попыталась разжать пальцы, чтобы закинуть зеркало, и не смогла. Проклятая безделушка словно впилась в кожу, грозя прожечь до костей. Все вместе было так жутко, что Данка закричала не своим голосом и чуть не умерла от еще большего страха, когда зеркало ответило тем же. Точно такой крик вылетел из тонкой оправы, точно такие же глаза метались по сторонам в поисках помощи и не находили ее.

Оглушенная болью, страхом и собственным криком девочка сделала еще одну попытку отшвырнуть от себя зеркало, но оно вдруг вспыхнуло лиловым светом, и это было последнее, что девочка успела увидеть перед тем, как залитый лиловыми сполохами мир треснул и разлетелся острыми осколками.

- Я не хотела! Я хотела посмотреть! Я не знала, что все так! Я не хотела-а-а!!!

Ладони изо всех сил впечатались в стену, потом обхватили голову и снова опустились на дерево. Резко. Наверное, еще и больно. Вот только боли почти и не было. А если и была, то она не шла ни в какое сравнение с той, что заставляла метаться по избе, бросаться по сторонам, заламывать руки и кричать от отчаяния.

- Я честно! Не… Не хотела-а!

Тело качнулось в сторону двери. Бежать! Нестись! Все равно, куда и неважно, зачем! Главное только выскочить, а там…

Дверь заслонили. Не сговариваясь, на пути возникли двое. Человек с длинными белыми волосами и косматая медведица. Забыв принять давно ставший привычным облик, Беата следила за происходящим. Из маленьких черных глаз зверя текли человеческие слезы. Глаза Харрира оставались сухими, но в них было столько отчаяния, что на него было больно смотреть. А в избе рыдала, выдирала из волос пряди, кидалась из угла в угол и не могла остановиться женщина.

- Это что? Это откуда? – черные глаза метались с зеркала на незнакомку и обратно. – Это… Этого не может быть!!!

Миг, и хозяйка скал метнулась к женщине. Блеснули драгоценные камни, сверкнули широко раскрытые глаза:

- Неудержимый! Он здесь? Это он тебя прислал? – зашептала черноглазая, и незнакомка чуть не рухнула опять на землю от исходившей от нее злости.

- Молчишь? Не понимаешь?

Черноглазая щелкнула пальцами. Часть осколков тут же переместилась к гостье, придвинулась к телу, загудела. Еще одна команда – прошьют кожу, вопьются, не отбиться, не остановить.

Хозяйка серых камней обошла обездвиженную пленницу, осмотрела внимательно, как хотела что-то узнать. Замотала головой, отошла на пару шагов и вновь двинулась вокруг. И вновь незнакомке почудилось, как дрогнула точеная фигура, пошла рябью.

- Он. Это он. Я не могу ошибаться. Даже спустя столько лет, я чувствую его! Я узнаю его! Я ненавижу его! Я уничтожу его! Проклятый выскочка! Ничтожный полукровка!

С каждым словом голос черноглазой становился громче. Окруженная осколками женщина хотела зажать уши руками, но боялась. От малейшего движения на нее могли бросится или каменные светляки, или их хозяйка, чей голос из крика перешел в визг.

- Где он???

Зеркало упало вниз. Твердые холодные, словно сделанные из камня, пальцы потянулись к горлу. Утонувшие в ресницах черные глаза приблизились к серым, прищурились, уставились в широкий от темноты и ужаса зрачок.

Осторожно, боясь навлечь еще больший гнев черноглазой, незнакомка осторожно вздохнула и попыталась представить, что можно сделать. Внутренний голос молчал. Испуганный, сбитый с толку, он только и мог, что тоненько верещать, что это конец. Не вырваться, не отбиться, не убежать.

И женщина в мужской одежде в этот раз была согласна. Не вырываться. Не выбраться. Не убежать и не спасти. Без оружия, без помощи, без сил ничего не получится. Перед лицом стояла сама смерть. Красивая, несмотря на перекошенное криком лицо, статная, закутанная в богатые одежды, она сверлила свою жертву черными глазами. И единственное, что можно было сделать, это посмотреть в ответ.

«Просто посмотреть не получится», - вдруг прозвучал далекий, тихий и странно знакомый голос, но женщина этого даже не заметила.

Серые глаза смотрели напротив, прямо в бездонную черноту. Долго, очень долго… А, может, так только казалось? Время, привычное снаружи, здесь давно исчезло, окаменело, слилось с холодными скалами, растворилось во тьме, кануло в два глубоких колодца – без дна, без отражения.

Или…

В темноте что-то блеснуло. Сначала женщина в пыльной, давно требующей хорошей стирки, одежде решила, что ей это показалось. Что может блестеть во тьме? Но, присмотревшись лучше, поняла. В колодцах действительно что-то сверкало. С каждым мигом, с каждым ударом сердца этот блеск становился ярче. Когда же от увиденного начали течь слезы от дикой рези в глазах, незнакомка поняла, что находится перед ней.

Солнце.

Яркое рассветное солнце заливало всю округу, будило, прогоняло сон, касалось верхушек деревьев, гладило поляны, серебрило росу – на траве, на пока еще прохладных листьях, на черной косе черноглазой красавицы, застывшей на заливном лугу против мужчины с длинными белыми волосами и светлыми, почти лишенными цвета глазами.

- Проклятый выскочка, - негромко проговорила красавица, и солнце, словно почуяв обиду в ее голосе, стало припекать немного сильнее.

Белогривый качнул головой, вскинул руку, приставил к бровям козырьком. На бледном скуластом лице появилась грустная улыбка.

- Вот как?!

Красавица взвилась степным вихрем, как будто белогривый бросил ей оскорбление. Правая рука сделала едва уловимое движение, от чего свет вокруг стал темнее. В воздухе мелькнули едва заметные лиловые сполохи. Стало еще жарче.

Белогривый еще раз мотнул головой, как будто не хотел соглашаться с происходящим, и даже хотел что-то сказать, но черноглазая уже не могла остановиться. Тонкие, в блестящих браслетах, руки взметнулись в стороны, перевитая коса змеей хлестнула по спине.

- Убирайся! Уходи в свой лес и больше не смей указывать мне, что делать! Проваливай прямо сейчас, сей же миг! Я единственная настоящая повелительница Силы! И только я буду решать, как ей распоряжаться! Слышишь?!

Белогривый сделал шаг вперед, но тут же отступил, скорчился и чуть не упал на землю. Солнечный луч, из прозрачного ставший лиловым, ударил по лицу, оглушил, ослепил, швырнул обратно.

Красавица заливисто засмеялась.

- Я сильнее тебя! Я могущественнее тебя! Тебя и всех этих выживших из ума неудачников, которые называют себя магами!

Белогривый с силой тер глаза, пытаясь вернуть способность видеть, вытирал заодно ручьем хлынувшие слезы. Девушка хохотала.

- Не ожидал? Не знал, что можно управлять солнечным светом? Конечно! Куда тебе! Единственное, что ты можешь, это только создавать уродов и заселять ими свой лес. Но разве это настоящая Сила? Неудачник!

Слова лились вперемешку со смехом. Да и отчего не повеселиться, если у тебя есть все. Красота, могущество, поверженный, втоптанный противник. Пока что на словах, но ведь слово «пока» можно исправить делом. И прямо сейчас!

Красавица плавно развела руки, зажмурилась и широко улыбнулась, чувствуя, как настоящая, не испорченная никакими наговорами Сила, наполнила её до краёв и затаилась, готовая в любой миг выполнить волю подчинившей её хозяйки.

- Не делай этого, - прозвучало совсем рядом.

От неожиданности красавица вздрогнула и прянула назад. Всего на чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы Сила сорвалась с привязи и ударила. День сменился ночью. Страшная лиловая молния мелькнула между небом и землей, разрезала мир.

Мир притих. Мир затаился. Мир уменьшился до размеров луга, где напротив растерянной красавицы стоял молодой маг. Холодный ветер трепал длинные белые волосы, рвал полы одежды, бросал в лицо пыль и сухие, невесть откуда прилетевшие травинки, но он не замечал этого. Правой рукой маг держал маленькое зеркало в тонкой оправе, а левой указывал вдаль, в темноту, туда, где земля должна была сходиться с небом.

Красавица глухо застонала и опустилась на землю. Силы больше не было. Кристально чистая мощь в один миг переметнулась к белогривому выскочке, который продолжал крутить в руке свою дешевую безделушку.

- Радуешься? – прошипела красавица.

Молодой маг пожал плечами, тряхнул белой гривой, насупился:

- Разве произошло что-то странное? Сила наконец-то нашла равного себе. Только и всего.

- Ты рано возомнил себя самым могущественным, жалкий выскочка. Рано или поздно, но ты сломаешься. Мы сломаем. Я и другие маги, которых ты победил только из-за того, что тебе сильно повезло.

Тонкие пальцы сгребли траву, вонзились в землю. Дотянуться бы до горла… Но нет. Не только Силы, но и сил – подняться, вцепиться мертвой хваткой, стегнуть по глазам, вырвать эти белые волосы…

- Не рано, - мечты о мести прервал голос белогривого – спокойный, ровный, как будто ничего не произошло. – И не возомнил. Можешь мне поверить. Или убедиться. Я не против. Вот только оставить тебя вот так, под этим небом, не смогу.

Молодой маг махнул свободной рукой в сторону, улыбнулся весело:

- Вон он… твой дом. Живи там, сколько хочешь. Долгие-долгие годы.

Красавица повернулась, вскинула точеный подбородок в ту сторону, куда показал белогривый и ахнула. Прямо на нее надвигались клубы серой пыли. Надвигались, росли, расползались вширь и сразу же каменели, подминая под себя и траву, и деревья. Тонкая рука взлетела вверх, чтобы заслонить от глаз весь этот ужас. Изо рта вырвался дикий крик – прогнать кошмар. Не вышло.

Холодные серые скалы закрыли собой поляну, поглотив деревья, травы, перепуганных птиц, мелких зверьков и девушку с огромными от ужаса глазами.

Глава 36.

Каменная пещера содрогнулась от дикого крика, от которого заложило уши и зашевелились волосы на голове. Зато стало легче дышать. Холодные пальцы, которые только что железными тисками сдавливали горло, ослабили хватку, скользнули вниз. Чувствуя свободу, пленница прянула в сторону, подальше от колдуньи, темным кулем рухнувшей на пол, но тут же упала сама.

И даже не оставившие ее силы были тому причиной. Из темноты, куда не доставал свет от осколков, бесшумной стрелой вылетела птица и рухнула на хозяйку скал. Теперь кричали уже двое. Истошно - девушка в богатых одеждах и чуть ли не победно – большая темная птица. Филин.

- Крылан! – обрадовалась незнакомка, но тут же осеклась, поправилась: - Ясица!

Птица даже не повернулась. Острые когти продолжали терзать свою жертву, а цепкий клюв остервенело рвать кожу. Подбеги кто ближе, сунься – не поздоровится. Незнакомка приближаться и не пыталась. После всего пережитого просто сидела на земле, терла саднящую шею, оторопело переводила взгляд на разбросанные кругом осколки и пыталась осмыслить чужое прошлое.

Получалось плохо. Мешали боль, шум и крики. Из-за них женщина даже не сразу заметила, что темнота дрогнула, метнулась в стороны и на площадке появился Крылан – измученный, потрепанный, но живой. Шагнул к Ясице, коротко и хрипло крикнул. Раз, другой. Больше не понадобилось. Ясица повела круглой головой, согласно ухнула в ответ и тут же перелетела на плечо к Крылану, ткнулась в ухо, в подбородок, залопотала по-своему, по-птичьи. А тот, не веря своему счастью, то и дело гладил мягкие перья и, постоянно путая человеческую речь с языком филинов. говорил, говорил, говорил…

Исцарапанный, израненный перевертыш радовался встрече, Ясица тихо отвечала, а седая женщина в странной одежде сидела на полу и плакала. Слезы, подкатившие к глазам, как только появился желтоглазый, теперь лились двумя потоками, уносили грязь, тревогу, боль, страх – все, что пришлось пережить за последнее время. Вот только с тоской, которая все чаще – ох, древяна! – щипала душу, слезы не могли ничего поделать.

Женщина всхлипнула и закрыла мокрое лицо руками.

- Уххх…

Грязные пальцы тут же дрогнули, а мокрые, потерявшие четкость серые глаза, метнулись на звук. Темная, скрюченная фигура в бесформенных одеждах, спутанные волосы на расшитой камнями ткани, обхватившие низко опущенную голову руки. Худые, узловатые пальцы, которые малое время назад принадлежали красавице, а теперь… Теперь изменился даже голос.

- Ухх..ходите… уходите все. Я… ненавижу… вон…

Филины встрепенулись, переглянулись, сверкнули желтыми глазами. Ясица встопорщила перья. Крылан нахмурился и, вспомнив о незнакомке, помог ей подняться. Три фигуры застыли, тревожно глядя на хозяйку скал.

Хозяйку ли… Поникшая, согнутая в три погибели фигура ничем не напоминала черноглазую красавицу с водопадом волос. Да и волосы не те. Не блестящие, цвета воронова крыла. По каменному полу и сутулой спине была разбросана выцветшая пакля.

- Зря я связалась с вашим племенем… зря дала уговорить себя вожаку… зря затащила сюда филинов, зря…

- Конечно, зря, - отозвалась незнакомка.

Фигура на полу зашевелилась, словно хотела подняться, но потом застыла. Передумала. Прошипела только:

- Уходите. Все… Ты, проданный мне… Ты, глупая птица… И ты, дитя моего врага… Ступайте прочь.

Незнакомка мотнула головой. Хотела что-то добавить, но резко осеклась. Только бросила резкое:

- Мои вещи.

Из груды тряпья показалась рука. Блеснул тяжёлый браслет, сверкнул драгоценным камнем. Узловатые пальцы медленно сложились щепотью, щелкнули, и в пещере сразу стало светлее. Загорелась, ожила каменная крошка, заискрилась каменная пыль. Птица на плече Крылана угрожающе крикнула. Стрельнула глазами, раскрыла клюв и так и застыла вместе с Крыланом и незнакомкой.

Медленно, словно через силу, осколки поднялись и со слабым шорохом двинулись по сторонам, рассыпались, но тут же сбились вместе и двинулись к гостям. От удивления женщина потерла глаза, коснулась локтя Крылана, заморгала часто. Осколки несли вещи. Всё то, что осталось целым. И нож. Её оружие, с которым она уже успела попрощаться.

Все еще не веря своим глазам, незнакомка обвилась кожаным поясом, проверила нож, сгребла нехитрые пожитки в потрепанный дорожный мешок.

- Спасибо.

Хозяйка серых скал вздрогнула, зашипела злобно. Худая рука ткнула в сторону, в темную стену, которая сразу же принялась плавиться, ползти худой рогожей.

- Вон!

Первой на волю вырвалась Ясица. Снялась с плеча, мелькнула темной молнией, побила тонкую завесь и унеслась. Незнакомка положила одну руку на рукоять, второй удобнее перехватила мешок, кивнула филину. Нахмурилась. Крылан медлил. Избитый, потрепанный, но довольный уже тем, что Ясица на свободе, он переводил взгляд с незнакомки на колдунью, как будто решал что-то.

Незнакомка шагнула навстречу. Хотела подойти ближе, но филин мотнул головой, словно прощался с какой-то мыслью, тронул женщину за плечо, подтолкнул легонько к выходу, к ожившей каменной паутине, и вдруг метнулся назад, в темноту, к лежащей на полу фигуре. В полутьме злым золотом сверкнули круглые глаза.

Потом все стало красным.

Не сразу незнакомка поняла, что стоит у серой стены уже не внутри, а снаружи, и всё кругом – землю, редкие деревья, проклятые много лет назад скалы, ее саму заливает закатное солнце. Такое яркое, что глаза режет от боли и выступивших слез. Но как ни было больно, женщина не отворачивалась. Наоборот, тянулась к последним, еще не успевшим остыть лучам, стараясь выгнать из себя пережитый в скалах ужас. Старалась согреться и в то же время понимала, что все, что пришлось испытать, все равно останется в памяти.

Со стороны послышался дробный топот и визгливое ржание, к которому почти сразу же добавилось уханье. Гнедая и два филина появились почти сразу. Пока незнакомка дрожащими пальцами перебирала гриву лошади, птицы беспокойно кружили над рваной каменной паутиной. Метались, но проникать внутрь не решались.

- Мой Крылан! Он еще там?

Глухой, словно сдавленный голос, дрожал от негодования, страха и гнева. Незнакомка вцепилась одной рукой в гриву, повернулась немного, насколько позволило ноющее тело. И не могла сдержать вздоха. Невысокая, ладная, крепко сбитая, стремительная, строгая… Перед ней стояла Ясица. И ее пронзительные янтарные глаза сулили беду всякому, кто сделает плохо ее Крылану.

- Ты не ответила, - девушка в пестрой – точь-в-точь перья – накидке шагнула к женщине: то ли хотела добавить что-то, то ли сделать.

Не успела.

Удивленно ухнули филины, всхрапнула гнедая, скосила испуганный темный глаз к скале. У серого камня стоял Крылан. Сверкал желтыми глазами в сторону своей ненаглядной Ясицы, улыбался, хотя было видно, что улыбка дается с большим трудом. «Идти-то хоть сможет?», – подумала незнакомка и тут же забыла об этом, потому что разглядела за спиной филина согбенную, скрюченную в три погибели хозяйку скал.

- А зачем ей там оставаться? Пусть уж живет, как все, - ответил желтоглазый на так и не прозвучавший вопрос. – Меньше зла будет.

Ясица вскинула подбородок, явно не соглашаясь с любимым. А жесткий, колючий, как осенний ветер, взгляд без всяких слов говорил, что меньше зла станет только в одном случае. «И ведь прикончит», – нахмурилась незнакомка.

Свела выгоревшие брови, скрипнула зубами, отступила от гнедой и осторожно двинулась к той, чьи пальцы еще недавно готовы были сомкнуться на горле. Первые три шага женщина сделала в полной тишине. Казалось, стих даже ветер. Потом беспокойно закричали, заухали молодые филины, переступил на месте Крылан, который не знал, то ли ему оставаться, то ли бежать к своей ненаглядной. И ведь помчался бы, если бы не ее хмурый взгляд и закушенная губа. Чем-то любимая недовольна, сердится. Вот на что только?

А тут еще эта женщина в мужской одежде. Ей-то что нужно? Отомстить за унижение? Посчитаться за страх? Крылан стрельнул глазами, сверкнул золотом по сторонам. На его лице заметнее всех ссадин заметнее было сожаление. Он уже ругал себя за то, что вернулся и вытащил из пещеры колдунью. Ругал пока что без слов, хотя в любой миг готов был признать себя дураком и на словах. Желтоглазый даже открыл рот, чтобы это сделать, как со стороны прилетело хлесткое «Стой!».

Ясица. И не ему. Женщине. Та даже застыла. Потом повернула голову, смерила ладную фигурку, чуть кивнула. Мол, что кричала?

- Стой! – решительно проговорила девушка и сделала несколько шагов. – Будет справедливо, если я разберусь с ней сама.

- Что ты сделаешь? – хрипловатый голос незнакомки чуть дрогнул.

- Я ее…

- Нет.

Серые глаза встретились с янтарными. Незнакомка повернулась к Ясице, заступила дорогу. Разве что перелететь. Да и то страшновато как-то. Кто ее знает, что на что способна.

- Нет, - повторила женщина. – Я не дам. Хочешь что-то сделать – разведи костер. За хворостом далеко идти на надо, а стемнеет уже скоро.

И тут же вздрогнула от чужого хриплого смеха. Вздрогнули все. Три пары человеческих и две птичьих метнулись к скале и застыли от неожиданности. Скрюченной, жалкой фигуры больше не было. Перед ними стояла хозяйка серых скал – прямая, гордая, сильная, уверенная, красивая настолько, что поначалу восхищение перебило страх.

Черные глаза прищурились на солнце, валившееся за далекий, еле различимый лес. Сверкнули. Колдунья всплеснула руками. Несильно, брезгливо, но от этого движения не стало двух молодых филинов – исчезли, растворились в воздухе, но все сразу поняли – уже не появятся. Ни здесь, ни в лесу, ни над серыми скалами. Никогда.

Испуганно всхрапнула гнедая, выгнула шею, готовая броситься прочь. «Так беги, чего ждешь!». Сейчас незнакомка больше всего на свете хотела, чтобы лошадь могла читать ее мысли.

- Красивое животное. Домашнее, да? – колдунья широко улыбнулась, оглядывая гнедую. – За столько лет я уже и забыла, как выглядят все обитатели этого мира. Дикие, домашние, маленькие, большие. Помню, что их было очень много. А стараниями мага-выскочки стало еще больше.

- Все, кроме филинов, - проговорила незнакомка тихо.

Колдунья услышала. Бледное лицо пошло серыми пятнами, черные глаза сверкнули ночной грозой. Снова чуть заметно шевельнулись пальцы, и в воздухе мелькнули лиловые сполохи. Взвились, рассыпались искрами и исчезли.

- Кроме филинов, - повторила колдунья, медленно осматривая женщину при закатном, еще не сумеречном свете.

Высокая, крепкая… видно, что еще до скал много чего пришлось пережить, а ничего – держится. Белые пряди в коротких волосах, почти выгоревшие брови и серые глаза. Внимательные, цепкие, несмотря на страх и… удивленные…Колдунья нахмурилась, еще раз обежала взглядом фигуру в грязной мужской одежде, пытаясь отыскать знакомые и ненавистные черты, понять, что же связывает стоящую перед ней женщину и ненавистного ей выскочку, много лет назад заточившего ее в каменную тюрьму. Покосилась на застывших Ясицу и Крылана, чуть скривилась от досады.

Незнакомка перехватила этот взгляд, попросила негромко:

- Отпусти их. Только по-хорошему, живыми.

- По-хорошему, говоришь, - черноглазая, казалось, раздумывала, что ей сделать.

- А зачем тебе они? Ты и так сколько их к себе в скалы сманила, - продолжала женщина заговаривать колдунью. – Вот только почему именно филинов?

- Так получилось, - был ответ, - Первое время скалы были настоящей темницей – ни окошка, ни щели. Проклятый юнец постарался сделать так, чтобы я не могла выйти на волю и отомстить. Он не стал лишать меня Силы, но там, в каменном мешке, ее хватало только на то, чтобы хоть как-то поддерживать себя и ждать. Как же это мучительно – ждать!

Прекрасное лицо исказилось, словно от боли, а голос зазвучал тише:

- Потом что-то произошло. Что-то изменилось. Я до сих пор не могу сказать, что именно. Может, Харрир умер. Или потерял свою Силу… Но мне стало легче дышать. А когда в пещеру случайно залетела первая птица, – еще и жить. Каменная темница стала рушиться.

Черные глаза продолжали сверлить филинов, и незнакомка начала бояться, как бы на радостях или от великой злости колдунья не сотворила с ними что-то. С нее станется.

- Отпусти, - повторила свою просьбу женщина, правда, без особой надежды на то, что ее услышат: слишком уж горели глаза у колдуньи, слишком часто красивые губы кривились в усмешке.

- Тот, первый филин, тоже просил отпустить, - проговорила черноглазая, оглядывая по очереди Крылана и Ясицу. – Но мне же нужно было как-то поддерживать свои силы? Подпитывать себя.

- И ты…

Незнакомка не договорила. Не хватило дыхания. И смелости произнести одно слово. Колдунья поняла это, кивнула с усмешкой:

- Да.

- Почему просто не ушла? Не покинула свои скалы?

Женщина в мужском костюме злилась. На колдунью, неизвестно сколько лет назад выжившую из ума в своей темнице от ненависти и одиночества. На Ясицу, решившую, что сможет вызволить своего любимого из плена. На Крылана, который зачем-то освободил чудовище. На филинов, которые не сумели вырваться из-под колдовского влияния. На обездвиженную гнедую. Но больше всего на саму себя. Застывшая, лишенная возможности пошевелиться, скованная Силой, незнакомка могла только говорить и надеяться, что какое-то слово заставит колдунью отвлечься. И тогда…

- Боялась, - между тем продолжала черноглазая. – В темнице я могла только догадываться о переменах, но не знать о них. Вот и оставалась там. Ждала весточки. Тем более, что ждать было гораздо легче. Птички помогали. Особенно их сила.

Колдунья подошла вплотную к Ясице. Женщина не могла видеть лиц, зато ей прекрасно была видна рука черноглазой, тонкие, унизанные кольцами пальцы, которые била дрожь, и почти прозрачные лиловые сполохи.

- Харрир этого не простит.

Слова вырвались сам собой. Незнакомка даже удивилась. Сейчас бы закричать, позвать на помощь. Или просто завыть от отчаяния. А здесь…

- Что ты сказала? – колдунья шарахнулась в сторону от филинов, метнулась темной молнией к незнакомке. – Кто не простит? Харрир? Этот выскочка, который только и смог, что развести всяких уродов и перевертышей! Не смеши меня! Или… ГОВОРИ.

Незнакомка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Усталых, избитых, давно мечтающих об отдыхе – чтобы никуда не идти, не карабкаться, не бежать на выручку, спешить навстречу опасности. Неприятности нужно обходить стороной. А лучше вообще оставаться дома. Там, где хорошо, уютно, знакомо, там, где тебя пожалеют, назовут по имени…

- Говори! – повторила хозяйка серых скал, и на кончиках унизанных самоцветами пальцев вспыхнули лиловые полоски, лизнули воздух ядовитыми языками и спрятались.

Перед серыми глазами женщины в мужском костюме вспыхнули яркие огни, заливая все кругом синим светом. Зашумела богатая листва, и сразу же зарокотал глухой голос: «Ты помнишь мои слова о жизни и судьбах? Они переплелись, как корни, но они не питают тебя, а заставляют метаться, как оторванный лист… Вспомни, что именно заставило тебя стать такой». И резкий – не от боли – от неожиданности удар.

Подарок.

Ох, древяна! Дорогой у тебя подарок. Бесценный.

- Говори, иначе с твоими милыми птичками может случиться какая-нибудь неприятная вещь, – прошипела колдунья, не сводя черных глаз с незнакомки.

Та прикрыла глаза, прислушалась. Рокот стих, отдалился вместе с шумом леса, гомоном птиц в высоких кронах. Мигнули и погасли два синих огня. Незнакомка чуть подождала и медленно подняла голову. Серые, стального оттенка глаза посмотрели прямо в черный, окаймленный ресницами, огонь.

- Отпусти их. Отпусти филинов и мою лошадь, и тогда я расскажу тебе про Харрира.

- Он жив?

- Сначала отпусти.

Лиловые сполохи, ставшие ярче в уже густых сумерках, отделились от острых ногтей, переплелись и принялись кружиться у лица женщины, подсвечивая белые пряди в волосах. Они не метили впиться в тело, как живые осколки, но от них, отливающих холодным огнем, было еще страшнее. Но самым ужасным было лицо колдуньи. В тонких росчерках лилового света оно казалось мертвенно бледным и чужим, как будто к тонкой коже изнутри проступило лицо другого человека – древнего, сморщенного, злого и удивленного.

Колдунья, чья Сила только немногим уступала – и то, когда это было! – магу-выскочке, не могла понять, откуда в этой женщине столько смелости и древнего, дикого могущества, которое сродни огню, ветру, воде или земле. От измученной, вымотанной женщины средних лет, чей лоб уже изрезали морщины, веяло древней мощью, какой не приходилось владеть еще ни одному человеку.

На миг колдунье стало не по себе, даже сполохи стали чуть тише. Но только на миг. Хозяйка серых скал поняла, что женщина еще не знает о том, что таится у нее внутри. А если и догадывается, то смутно. Но вот испытывать по-настоящему не захотела. Вместо этого только чуть повернула голову, освободив филинов от невидимого плена, а гнедую от ступора.

Почти сразу Крылан сделал шаг вперед, но только его нога коснулась земли, как женщина бросила отрывистое:

- Нет. Уходите. Уходите и даже не пытайтесь что-то делать. Не выйдет. Вы должны позаботиться о себе. О своих. Крылан, ты меня слышишь?

Желтые глаза растерянно моргнули и уставились в землю.

- Не думай даже. Бери Ясицу и беги отсюда. Можешь взять лошадь, она к тебе уже привыкла. Потом отпустишь.

Маленькая ладонь Ясицы коснулась сжатого в бессильной ярости кулака. Вторая пара золотистых точек вспыхнула в сумерках. Женщина вздохнула. Маленькая Ясица все сделает правильно. Она не даст своего любимого в обиду. Не позволит ему сделать глупость и броситься на выручку какой-то там незнакомке.

Всё так и случилось. Почти всё. Гнедая не умела читать человеческие мысли и тем более не желала слушать перевёртышей. Освободившись от невидимых пут, она выгнула шею, скосила на колдунью темный, налитый злостью, глаз и, всхрапнув, умчалась. Женщина даже не пыталась смотреть, куда именно. Только прислушалась к стуку копыт, улыбнулась довольно и тут же забыла о своей вредной лошади.

Не пропадет. С таким-то норовом.

Исчезли и филины. Беззвучно, незаметно. Даже Крылан, который так и не смог вернуться к своему настоящему облику.

Солнце скрылось за каменной грядой, оставив золотыми только верхушки скал и немного света внизу, на площадке, где стояли две фигуры – в странном мужском платье и богатом, сверкающем наряде.

- Где он?

Голос прозвучал резко, с вызовом. Так, как если бы колдунья уже сама догадывалась, где искать ненавистного ей мага. С вызовом смотрели и глаза. Смотрели, мерили непонятную женщину, щурились, ждали. В глубине, правда, метался беспокойный огонь, но за огромное количество лет колдунья научилась управлять собой. Не собиралась она выдавать себя и сейчас. Вот только в ответ прозвучало одно слово.

- Рядом.

Лиловые сполохи рванулись в стороны, высветили скалы и пропали. На площадке стало темно и тихо. Ни звука. Ни шороха. Как будто неведомая рука оградила часть земли, отсекла все лишнее, оставив только две фигуры, скалы и догорающий закат.

- Я бы так не шутила. Если ты думаешь, что я не смогу найти твоих птичек, то ты очень сильно ошибаешься. Если уверена, что я не сумею проучить тебя за дерзость, то ты просто глупа. И еще. Я не люблю долго возиться со всяким сбродом. Поэтому, тебе же будет лучше, если ты честно ответишь, где я могу его найти.

Голос колдуньи звучал уверенно, как будто и не было недавней растерянности. Властный, бархатный, беспощадный, жуткий, зловещий. Таким голосом не просят. Таким приказывают. И еще говорят тому, кому жить-то осталось всего ничего.

- Молчишь?

- Уже сказала.

- Ты смелая. Была.

В этот раз лиловые сполохи были похожи на молнии. Страшные. Беспощадные. Холодные. Сорвавшись по приказу, они ударили в стоявшую женщину и пропали.

- Что…

Красавица с черными волосами замолчала. Страх, похожий на тот, который пришлось испытать, когда каменный потолок заслонил небосвод, сдавил горло, сковал тонкие руки. И выпустить бы Силу, вот только не получается. Не выходит. Колдунья смотрела перед собой, и не верила тому, что видит. Женщина стояла на месте. Сумерки отчего-то не скрыли ее. Усталая, измученная, она глядела на хозяйку серых скал, вот только от этого взгляда хотелось скрыться куда угодно – хоть в ту же ненавистную каменную темницу.

В глазах под выгоревшими бровями не было ни злости, ни ненависти, ни желания отомстить. Они просто светились спокойным холодным синим светом.

Глава 37.

«Еще шаг и я точно упаду. Упаду, уткнусь носом в землю и больше не встану. И пусть делает со мной, что угодно – хоть волоком тащит, хоть на куски рвет. Не могу больше», – такие мысли крутились в голове Вельха Ренка – ученика единственной магической школы под названием Семь Башен, успехи которого радовали не только мастеров, но и самого Хранителя. Да что там! Маг магов удостоил его покровительства, поручил особое задание, спас от позорного наказания за стремление делать то, что делать в Семи Башнях и не полагалось. Что и говорить!

Усталость в сочетании с мрачными мыслями все-таки сделала свое дело. Вельх зацепился за кочку, потерял равновесие и еле устоял на месте, чтобы не растянуться во весь рост и не покалечить себя и мирно дрыхнувшего за пазухой Подкидыша.

- Как тебя повело. Устал, что ли? – прозвучало в стороне.

Ученик Семи Башен покосился на перевертыша. Лохматый зверь, только что топавший рядом, спокойно сидел на месте и смотрел на человека удивленными глазами. Даже слишком удивленными.

- Издеваешься, - процедил сквозь зубы Вельх.

- Удивляюсь, - клацнул вершковыми клыками перевертыш, - Смотрю на тебя и диву даюсь, как же можно устать от обыкновенной ходьбы. Хотя, что с вас, людей, взять. Слабые, изнеженные. Тут не удивляться – тут пожалеть надо.

Бровь Вельха вопросительно выгнулась.

- Пожалеть. Что я и делаю, - продолжал оборотень. – И чтобы ты не свалился, говорю. Довольно скоро встретится один хуторок. Небольшой, такой, в ложбине. Думаю, хозяева не поскупятся на кашу с луком и место для ночлега. Но…

Вторая бровь догнала первую.

- Но мы туда не пойдем. Лишние расспросы, собаки…Нет, точно не пойдем!

Оскал белых, отливающих влажным блеском зубов означал ухмылку. Перевертыш улыбался – довольный собой и тем, как ловко удалось разыграть человека.

- Хорошо.

Уши в мягких завитках тревожно шевельнулись, удивление в миг сменилось тревогой. Человек говорил слишком спокойно. Вот только звериное чутье подсказывало, что на самом деле это было не так. А если вспомнить, что этот человек может еще и колдовать…

- Я не то хотел сказать, - рыкнул перевертыш и поспешно добавил: - Отдых будет, просто потом, не там, не скоро…

Вельх дернул краешками губ и удобнее перехватил мешок, с явным удовольствием отметив про себя, что зверь поначалу растерялся, а только потом рявкнул:

- Ты куда собрался?

- Тебе забыл сказать, куда, – огрызнулся Вельх.

- Загрызу, - спокойно пообещал зверь.

- Подавишься, - хмыкнул Вельх, подумал немного и добавил: - У тебя зубы, а у меня Сила. Так что впредь выбирай выражения, будь вежлив и помни, что я могу вбить твои же клыки тебе в глотку.

Из-за пазухи донесся скрежет. Громкий, противный и очень довольный. Очнувшийся ото сна Подкидыш-Колючка не скрывал своей радости от слов Вельха: щекотно тыкался иголками, победно верещал и даже пару раз выглянул из-за широкого ворота наружу, чтобы посмотреть, как же после таких слов выглядит перевертыш.

Зверь был растерян, смущен и совершено сбит с толку, потому что не знал, что ему делать. Ему очень хотелось перекусить человека за наглость. Останавливал приказ венценосной Илар. Правительницы, которая могла помочь, если получит Силу и научится управляться с ней. У этого молодого колдуна Сила имелась. И это было еще одной причиной, по которой ему было опасно угрожать. «Пока что опасно, - поправил себя зверь. – Но кто знает, что будет потом».

Оборотень представил смертный ужас на лице Вельха, бегущие по щекам слезы, крик, переходящий в хрип… Облизнулся, мотнул головой, прогоняя такую приятную картинку, и добавил как можно более миролюбиво:

- Больше не буду. Шутить не буду. Угрожать не буду. Это я так… Не бери в голову. Шутка ли – столько отмахать и прочесать почти весь этот Мокрый лес.

- Значит, у венценосной Илар действительно есть причины, чтобы меня найти? – Вельх задумчиво пожевал губами и сам того не замечая медленно двинулся в нужном зверю направлении.

- У венценосной Илар есть причины найти колдуна, - поправил перевертыш.

- Но я не кол…

Вельх уже хотел было завести старую песню о том, что он всего лишь ученик магической школ, пусть не совсем простой, но называть себя колдуном он все же не стал бы. Зверь не позволил. Клацнул зубами, оборвал на полуслове:

- Хватит! Я знаю, кто ты такой. И про фокусы твои тоже знаю. С лошадьми. Да и не только с ними.

Светлые глаза ученика Семи Башен стали узкими. Жесткими.

- Тогда расскажи мне, зачем я понадобился правительнице.

Из-за пазухи вновь послышался злорадный скрежет, и почти сразу же показался сам Колючка. Половина глаз еще спала, другая половина злобно смотрела на оборотня, забывая даже мигать. Смерив всеми бодрствующими глазами-бусинами лохматого зверя, Подкидыш принялся ловко цепляться ножками за одежду и волосы Вельха, чтобы переместиться ему на голову и уже оттуда не только скрежетать, но и шипеть, свистеть и даже плеваться на ненавистного оборотня.

Перевертыш чуть наклонил голову, совсем как огромная собака, смерил похожее на странного ежа создание.

- Фу, пакость какая.

От такого оскорбления сразу же проснулась вторая половина черных глаз, а кривляние на макушке сменилось угрожающим шипением. Иглы из просто жестких стали ужасно колючими, несколько штук больно впились в кожу Вельха, да так, что он охнул от неожиданности, сграбастал Подкидыша и насильно сунул в мешок, который сразу же задергался и принялся издавать воинственное «Хр-ш-ш-ссс!». Колючка желал драться.

- Зачем ты его таскаешь? – в рыке зверя прозвучало что-то похожее на сожаление к человеку, который вынужден терпеть крайне неприятное существо.

Вот только Вельх на странное проявление внимания не отозвался. Пробормотал что-то про зубы, которые еще не болят и не требуют, чтобы их заговаривали, и уже напрямую потребовал:

- Рассказывай.

Оборотень молчал.

- Иначе не пойду.

Зверь не поддавался.

- Правительница Илар будет весьма недовольна тем, что ее воля так и осталась не исполненной.

Из горла перевертыша послышался сдавленный рык, но Вельх, который уже понял, что зверь является всего лишь верным слугой венценосной и не смеет отступить от ее приказа, даже не подумал бояться. Это и раньше-то плохо получалось. Но тогда, правда, все происходило от отчаяния. Теперь же причиной была уверенность. Вне Замка бояться зверя нечего.

- Послушай, - обратился Вельх к перевертышу и вдруг запнулся, потому что не знал, как следует называть зверя.

Не нежитью же его звать, в конце концов! Овраженнику, помнится, это слово совсем не нравилось.

- Дан.

- Что?

- Ты хотел меня назвать. Зови меня Дан, - оборотень оказался куда более чутким, чем можно было себе представить.

- Вельх Ренк, ученик Семи Башен магического мастерства, - представился Вельх.

- Ты сбежал?

От удивления ученик старейшей магической школы чуть не уронил мешок, где по-прежнему шипел, то и дело переходя на скрип, Подкидыш.

- С чего это ты взял? Сбежать из Семи Башен? Как такое вообще можно было подумать?

От возмущения Вельх готов был выложить свою историю, но, что-то вовремя сообразив, вдруг остановился и прищурился:

- Не пойдет, Дан! Это ты пришел за мной. Поэтому ты и расскажешь, зачем я понадобился правительнице Илар. Вон там, в стороне, неплохое место, где можно и отдохнуть, и поговорить. Перекусить не предлагаю. Хлеба у меня уже нет, а яблоками ты не питаешься. Ну? Что скажешь?

Зверь медленно кивнул широколобой головой, мрачно сверкнул глазами, показывая, что с куда большим удовольствием он бы закусил самим Вельхом Ренком, и не спеша затопал по высокой траве. За ним, сбивая головки полевых цветов, двинулся ученик Семи Башен со своим беспокойным мешком.

- Нечего мне рассказывать, - уже даже не рычал, скорее ворчал перевертыш, когда он вслед за учеником Семи Башен устроился отдыхать. - Венценосная Илар отправила меня за колдуном. Приказ - найти и привести. Всё.

- За мной?

- А разве есть еще один колдун? - задал встречный вопрос зверь.

- Да, - кивнул Вельх, но сразу же почему-то смутился и поспешил добавить. – Да кто его знает… А зачем? Что мне нужно делать?

Перевертыш протяжно зевнул, показывая завидный набор острых зубов. Потянулся, прислушался к стрекотанию особенно громкого кузнечика, покосился на покинувшего мешок Подкидыша, и только тогда ответил:

- Совсем вы в своих Башнях одичали. Ничего не видите, не слышите, не знаете. Колдовать! Правительница желает колдовать. Научиться всяким хитрым штукам, которые помогут ей стать самой сильной. И не только в Землях.

На всякий случай Вельх схватился за челюсть, чтобы не отвалилась.

- А я-то думал, что после всего случившегося в Мокром лесу, мне уже нечему удивляться, - пробормотал он, переводя удивленный взгляд с перевертыша на Колючку и обратно. – Оказывается, ошибался.

Подкидыш молчал. Только моргал попеременно то одной парой глаз, то другой, внимательно следил за лохматым попутчиком и прислушивался. Даже привычного «Хр-с-шшш» не произносил.

- Колдовать нельзя! Ни в коем случае! Это первое, что говорят родители своим детям, если замечают за ними тягу к Силе. Первое, о чем сообщают новичкам, только что переступившим порог Семи Башен магического мастерства. Единственное, что произносят, когда ученик, выбрав судьбу мастера, остается в школе! А если он отказывается от таковой и все же решает вернуться к привычной жизни, то не просто говорят! С него берут всевозможные страшные клятвы и обещания, связывают Уставом и наказами, что никогда и ни под каким предлогом он не станет обращаться к Силе!

- Про тебя забыли?

- Что?

Вельх запнулся, словно его только что ударили. Или сам наскочил. На стену. Невидимую, но очень холодную. А пока он сидел, растерянно моргая светлыми ресницами и пытаясь подыскать какие-то слова, зверь внимательно сверлил его своими внимательными глазами.

«А ведь глаза-то у него синие-синие. Глубокие. Как колодцы», - мелькнуло в голове ученика Семи Башен, и этой мысли Вельх испугался еще больше, чем только что прозвучавшего вопроса.

- Забыли про тебя, говорю? Или сам сбежал? – повторил перевертыш.

- Н-нет, - Вельх мотнул головой, рассыпая по плечам изрядно отросшие волосы. – Про меня не забывали. Я… Тут другое. Не относится к делу. И вообще я сейчас говорю не о себе, а о Силе. Нельзя ее трогать. Один раз тронули – весь мир изменился.

- Это вам тоже в Башнях рассказали?

Вельх помедлил, пытаясь вспомнить, можно ли использовать полученные в магической школе знания для просвещения не относящихся к Семи Башням нежи… созданий, но, так ничего не сообразив из-за спешки и волнения, решил, что хуже не будет, и кивнул.

- Там. В школе. Давно, очень давно, жил маг по имени Харрир.

- Странное имя, - хмыкнул зверь.

- Ходят легенды, что его мать была из одного племени. Маленького, древнего и очень ловкого в обращении с Силой. Но это не главное. Главное то, что этот Харрир вырос магом. Настолько сильным, что решил бросить вызов остальным магам, причем всем сразу.

- Силен, - уважительно вставил перевертыш.

Ученик Семи Башен улыбнулся наивной похвале зверя. «Знал бы ты, что не будь Харрира с его сумасбродными идеями, то и тебя на свете не было бы», - подумал он, но вслух говорить не стал.

- Маги так не думали. Каждый из них считал молодого колдуна наглым выскочкой. Дикарем, сыном пленницы, недостойным выродком, которого нужно поставить на место. Я думаю, они это ему и сказали.

- Ну? А он? Что он? – глаза перевертыша горели, а стоящие торчком мохнатые уши ловили каждое слово.

- Он объявил всем магам войну, и она началась. Страшная, жестокая, долгая. Маги втянули в свои распри все живое – людей, животных, птиц, населявших Земли созданий, использовали стихии, камни, все. Всё, что можно было направить против молодого мага. Всё, чем можно было сокрушить и уничтожить…

Вельх рассеянно провел рукой по волосам, вздохнул и задумался. Мысли перенеслись сначала в школу, в любимую – несмотря на все старания служителей – библиотеку, где можно было часами вчитываться в написанное на пожелтевших от времени страницах. Оттуда в Мокрый лес, наполненный странными обитателями и тоской по своему хозяину. На миг перед лицом ученика Семи Башен возникли глаза – прекрасные, чистые, прозрачные и невыносимо печальные, так что хотелось бросить все и вернуться. Причем так, что Вельх невольно подался вперед, как будто готов был подняться с места.

Из-под локтя донесся обиженный скрежет. Вельх вздрогнул, очнулся и увидел, что на самом деле прямо на него смотрит не Душа, а Подкидыш. Смотрит плаксиво, обиженно, с болью. Не сообразив, в чем дело, ученик Семи Башен уставился на оборотня.

- Это не я, - зверь все понял без слов. – Ты сам его задел, когда вскочить надумал. Вот только с чего бы? Передумал отдыхать? Хорошо, тогда пошли.

Вельх бережно поднял с земли пострадавшего Колючку и принялся осторожно осматривать, бормоча под нос что-то тихое и нежное. Тот в свою очередь тоненько скрежетал, жалуясь на свое невезение, но постепенно, под ласковыми прикосновениями человека разомлел, прижал, как мог свои колючки и принялся наслаждаться, изредка посвистывая.

- Чего ты с ним возишься? – на морде перевертыша появилось презрительное выражение, которое тут же сменилось злостью, потому что иголки Подкидыша из мягких опять стали жесткими, а во всех глазах-бусинах появилась лютая ненависть.

- А с тобой разве не возятся?

Злость в глазах зверя сменилась болью. Если бы Вельх не был так занял своим Подкидышем, он бы заметил, что в одно мгновение перевертыш из страшного зверя превратился в растерянное существо, больше похожее на брошенную хозяевами собаку. Даже уши – и те поникли. Но ученик Семи Башен держал в ладонях Колючку, который уже забыл обиду на Вельха и желал только одного – вцепиться в звериную морду.

- Уничтожили те, другие, того мага или нет? – наконец проговорил перевертыш, справившись со своей растерянностью.

Вельх чуть помедлил с ответом. Очнувшись от воспоминаний, он с удивлением обнаружил, что долгий летний день начал клониться к вечеру. И без того слабый ветер почти затих. По лугу ленивой волной шел тяжелый пряный запах от нагретых солнцем трав, а привычное уху хлопотливое жужжание сменилось песнями цикад и редкой перекличкой птиц.

- Вот это отдохнули, - изумился Вельх, но на вопрос перевертыша все же ответил: - Уничтожили мир. Тот самый, привычный для всех живущих в то время, когда происходили события. Вызванная Сила перестроила, перекроила его на новый лад. Звезды – и те изменились. Что уже говорить про тех, кто под ними находился! Харрир-Неудержимый доказал, что он самый могущественный, выпустив в последнее сражение небывалое войско, которое сам же и создал, перемешав все живые и неживые существа.

Перевертыш вскинул лобастую голову на какой-то только ему слышимый звук, прислушался ненадолго и фыркнул, мол, ничего особенного.

- Выходит, весь мир, мы живем уже по-другому? – спросил он.

Вельх кивнул.

- В этом виноват этот самый Харрир?

Вельх опять кивнул, но тут же поспешно добавил:

- Все маги. Просто он чаще всех обращался к Силе и менял привычную жизнь. А вот этого делать как раз было нельзя. Горы, поля, леса, реки, море, небо – все это только кажется постоянным. Потому что все к ним привыкли. Да и друг к другу тоже. Ну, пугаемся иногда. Острых клыков, когтей, жуткого вида. И то только потому, что так положено. Так вот. Весь наш мир со всеми живыми существами – это очень нежная и хрупкая штука. Тронь малейшую его часть, и все начнет рушиться.

Ученик Семи Башен бережно сунул разомлевшего Подкидыша за пазуху, сорвал сухую травинку, надкусил стебель. Травинка горчила.

- Харрир не просто тронул. Он выпустил Силу и обрушил ее на все живое и неживое, перемешал привычный порядок, создал новых существ, перевернул мир и победил…

- Хоть что-то хорошее, - перевертыш хотел было еще что-то сказать, но Вельх не позволил.

- Да нет же! Как ты не поймешь! О какой победе можно говорить, если все кругом в руинах? Да, нет противников, но и привычной жизни тоже нет! – ученик Семи Башен вскочил и принялся вышагивать вокруг зверя. – Одна глупость под названием «Хочу быть лучше всех!» прибавилась к другой глупости с именем «Вы узнаете мою Силу», и мир сломался! Повезло еще, что не исчез совсем! А ведь все к тому шло! Катилось! И может прикатиться в любой момент!

Вельх смахнул волосы с горячего лба, перевел дыхание и продолжил уже более спокойно:

- Колдовать нельзя. Никак. Ошибка в обращении с Силой способна привести к тому, что все это, - ученик магической школы развел руки в стороны, не забыв ткнуть и в перевертыша, - просто исчезнет.

Оборотень с наигранной медлительностью поднялся с места.

- Но ты-то колдуешь, - проговорил он.

Вельх не стал отпираться.

- Да, - ответил он просто. – Я обращаюсь к Силе и пытаюсь управлять ей, хотя по всем правилам и пунктам Устава я не должен этого делать. Наверное, это и стало причиной того, что мне пришлось покинуть Семь Башен, и скорее всего, я больше туда не вернусь. Не смогу. Не сумею.

- Раз так, пошли к правительнице, - фыркнул Дан. – Ты ей расскажешь про войну магов, мир и Силу. Может, она тебя даже послушает.

- Меня? – удивился Вельх. – Не Главного хранителя, не Мага магов, который приходится венценосной родным братом, а меня?

Перевертыш переступил с ноги на ногу, и Вельху показалось, что если бы он был человеком, то вместо этого движения должен был пожать плечами. Потом зверь втянул воздух и проворчал:

- Заговорились мы. Теперь ночевать придется здесь.

Вельх тихонько вздохнул, кивнул и принялся соображать, как лучше устроиться на ночлег. Голова работала плохо. Непростой разговор выбил из колеи и притупил не только способность мыслить, но даже голод. Слух, видимо, тоже пострадал, потому что перевертышу пришлось дважды повторить вопрос, чтобы ученик Семи Башен его наконец-то услышал.

- А этот самый сильный маг…Он погиб?

Вельх медленно повернулся к зверю и чуть улыбнулся. Белая в кольцах шерсть под закатным солнцем отливала розовым, отчего огромный и страшный перевертыш стал похож на обычного домашнего барана. Пришлось даже поморгать, чтобы прогнать из головы такое оскорбительное для Дана сравнение. Кто его на самом деле знает, этого перевертыша?

И тут Вельх и оборотень вздрогнули и не сговариваясь уставились на небо, которое из прозрачного, выкрашенного засыпающим солнцем в голубые и золотисто-розовые цвета, стало вдруг темным и тяжелым. Почувствовав неладное, из-за пазухи показался Подкидыш, но увидев странный небосвод, предпочел вновь нырнуть в привычное тепло. Человеку и оборотню прятаться было некуда, хотя каждый из них сделал бы это без всякой опаски прослыть трусом. Особенно, когда небосвод пронзила лиловая молния.

Вельх бросил взгляд на свои руки, чтобы убедиться, что это не он спустил Силу. Легче не стало. Наоборот. От страха похолодела спина, стало трудно не то, что говорить – дышать. Но ученик магической школы все же повернулся к своему спутнику и ответил:

- Нет. Не погиб. Харрир жив. И мы только что в этом убедились.

Глава 38.

- Кисель. Кисленький, вкусный. Только что сварила.

Молчание.

- Надо. Хоть ложку. Пахнет-то как! Ягодами.

Ни звука.

- Себя не жалко – меня пожалей! Не могу я смотреть, как ты который день подряд себя голодом моришь.

Ответа не прозвучало Под грудой сваленных в угол тряпок было тихо, хотя еще ночью доносился сдавленный плач. Уж кто-то, а Беата это знала, хотя ночевала не в избушке, а на улице, под самой дверью. Заходить под крышу было страшно. Беата – добродушная в человеческом обличье и грозная в медвежьей шкуре – боялась лишний раз встретиться взглядом с незнакомкой.

Называть взрослую женщину Данкой не получалось. Язык не поворачивался. Средних лет, высокая, костистая, с длинными, изрядно выбеленными волосами и измученным лицом она ничем не напоминала голенастую девочку. Разве что серые глаза под выгоревшими бровями… Вот только Данкины глаза смотрели широко, приветливо и любопытно. В этих застыли отчаяние и боль. А все вместе… Было странным, незнакомым. Именно незнакомым.

Беата поставила миску с ароматным варевом на пол, тихо вышла за дверь, вытерла широкой рукой слезы и поспешила на другой край поляны, где, понурив голову, сидел мужчина с длинными белыми волосами.

- Не ест! – медведица горестно всплеснула руками. – Ничего не ест, на свет не показывается! Сделай хоть что-нибудь! Того и гляди помрет!

Белогривый тихонько вздохнул и еще ниже опустил голову. Проговорил тихо:

- Что я могу…

Беата сдернула с головы косынку, промокнула лицо и высморкалась. Маленькие глазки тревожно стрельнули в сторону избушки и уже требовательно уставились на мужчину.

- Тебе не стыдно? А? Тебе не совестно? Ты хочешь, чтобы я напомнила тебе, кто ты?

Белогривый качнул головой, но Беата так и не поняла, что это значит: то ли действительно не стыдно, то ли не стоит напоминать. Не поняла и рассердилась, так что глаза из жалобных и мокрых мгновенно стали сухими и жесткими.

- Отправляйся в дом! Быстро! И не надо на меня так смотреть! Я и так знаю, кто ты! Но также я знаю, что ЕЙ ты сейчас нужнее! Иди!

- Беата, ты ничего не поняла.

- И не хочу понимать! Я знаю! – рявкнула медведица. – Поэтому иди и даже не думай увиливать!

Бесцветные, только одни зрачки и видно, глаза медленно осмотрели поляну, словно видели ее впервые. Беата, уже готовая к тому, чтобы ругаться в голос, перехватила этот потерянный взгляд, тихо охнула и крадучись принялась пятиться от белогривого.

Человек со снежными волосами не спеша поднялся с места, еще раз огляделся и зашагал к избушке. Беата застыла, прищурилась. Каждый следующий шаг белогривого был тверже предыдущего. Толстые щеки медведицы округлились от невольной улыбки, морщинки сделали и без того маленькие глаза еще меньше.

Звериное чутье подсказывало, что все будет хорошо.

- Данка, - позвал белогривый с порога и нахмурился: собственный голос неожиданно подвел и прозвучал сипло и сдавленно. - Беата беспокоится. Не ешь, не выходишь. Пожалей ее... Нас. Я тоже беспокоюсь.

Слова давались с трудом, застревали в горле, вязли на языке, но мужчина продолжал говорить, потому что знал, что все, что делается впервые почти всегда дается не легко. В том числе впервые говорить со ставшим вдруг другим человеком.

Под кучей тряпья раздался какой-то звук. Не то стон, не то рыдание. Белогривый метнулся туда, одним движением отмел какие-то шкуры, покрывала и застыл каменным изваянием. Прямо на него смотрели серые глаза. Глаза той самой любопытной деревенской девчонки с розовым – только что опять слезла кожа – носом. На незнакомом лице.

- Данка…

- Я ее не знаю, - прохрипела женщина и попыталась опять закутаться в свои тряпки.

Белогривый не позволил.

- Давай мы тебя будем так называть, - предложил он.

Женщина мотнула головой, и длинные, изрядно поседевшие волосы разметались по плечам.

- Нет. – твердо сказала она. – Имя дают при рождении. Или чуть позже. Здесь совсем поздно. Мне уже много лет. А вот сколько… Может, ты скажешь, сколько?

Полные боли серые глаза уставились на белогривого, да так пристально, что ему стало не по себе.

- Не знаю… Двадцать пять… Тридцать…

- А это? – женщина оттянула в сторону седую прядь.

- Это ни о чем не говорит, - белогривый попытался улыбнуться, но вышло плохо.

От этой кривой натянутой улыбки женщина вздрогнула, резко отвернулась к стене и свернулась калачиком. Дрогнули плечи – похожая глазами на Данку незнакомка плакала, но изо всех сил старалась этого не показывать. Рядом на полу стояла миска киселя, сваренного заботливой Беатой. Вот только ягодного запаха больше не было. Улетел из избы, наверное…

- Я во всем виноват.

- Я смотрела в зеркало.

- А я его оставил.

- Зачем?

Белогривый вздохнул и перебрался к стене, чтобы прислониться к бревенчатой стене – от сидения на полу начала затекать спина.

- Помыть, почистить. Рыбий глаз для этого самое подходящее место. Было…

- Что с ним теперь? – незнакомка потихоньку выбралась из своего угла, села точно так же, как и белогривый – спиной к бревнам и принялась накручивать прядь волос на палец, одновременно рассматривая и свои руки, и волосы.

- С Рыбьим глазом?

- С зеркалом.

Белогривый грустно покачал головой, задумался ненадолго и вдруг фыркнул, так что незнакомка уставилась на него с удивлением и страхом. Колдун перехватил этот взгляд и фыркнул еще, в этот раз уже веселее, а когда серые глаза на женском лице грозили округлиться не хуже той самой стоявшей на полу миски, расхохотался.

- Беату позвать? – робко проговорила женщина.

Белогривый неопределенно махнул рукой.

- Я быстро…

- Сиди, - колдун смахнул с глаз невольно выступившие от смеха слезы и успокоился. – Не обращай внимания. Я так… Нечаянно. Просто уж очень забавно получилось…

И, не дожидаясь очередного удивленного взгляда в ответ, быстро добавил:

- Это только похоже на зеркало. Хотя… Как бы это тебе объяснить, - белогривый поскреб пальцем кончик носа. – Конечно, эта штука с виду и есть зеркало. Была им с самого начала. Когда-то давно. Но потом… Потом оно изменилось и стало называться по-другому.

Женщина чуть подалась вперед. Любопытство на какое-то время отодвинуло в тень ее собственную беду.

- И как же?

- Мир, - прозвучало в ответ.

Незнакомка отлипла от бревен, чтобы заглянуть в лицо говорившего. Шутит? Нет? Снова прижалась спиной к стене и принялась тереть пальцами виски.

- Я смотрела на мир? – наконец проговорила она тихо.

- Или мир смотрел на тебя, - отозвался колдун, поднимаясь со своего места. – Понимаю, все слишком сложно. Но я попытаюсь объяснить. Только давай выйдем на свежий воздух. Хорошо?

Белогривый протянул руку. Незнакомка посмотрела на узкую, но сильную ладонь, на бледное лицо в растрепанных – когда раньше такое было! – волосах, на застарелую боль в почти бесцветных глазах, тяжело вздохнула и вцепилась в эту руку. Крепко. Намертво.

Широкое лицо Беаты было мокрым, глаза почти не видели от слез, но острый слух и звериное чутье заставило ее обернуться на звук. Харрир и женщина. Медведица тихонечко всхлипнула и отодвинулась подальше, в окружавшие поляну тенистые заросли, чтобы не потревожить людей. Потом и вовсе ушла. То же самое чутье подсказывало, что так будет лучше.

Незнакомка прищурилась: свет ударил по заплаканным, привыкшим к полутьме жилища глазам. Приложила ладони к бровям, отсекла лишний свет, медленно окинула взглядом полянку. Знакомая, хорошо изученная лужайка сейчас казалась маленькой и заброшенной. Женщина покосилась на стоявшего рядом белогривого и не узнала. Поникший, растерянный, с потухшим взглядом, он не был похож на того самого колдуна, которым был раньше. Даже голос и тот звучал непривычно глухо и отстраненно:

- Давно, очень давно я захотел доказать, что я самый могущественный маг. Мне мало было знать, что я лучше других умею обращаться с Силой, такой капризной, непредсказуемой и опасной. Я желал, чтобы это признали все маги. Признали, подчинились и покорно склонили головы перед моими способностями. И ведь доказал!

В последний словах послышалось неприкрытое отчаяние. На миг незнакомка даже забыла о своем горе и чуть было не метнулась к говорившему, чтобы успокоить, взять за руку. Но, увидев свои ладони, смутилась и спрятала руки за спину.

- Харрир-Неудержимый! – продолжал между тем белогривый. – Харрир-Всесильный! Харрир-Покоритель! Одни мое имя произносили с завистью, другие – с уважением, третьи – со страхом, четвертые – с ненавистью. Мне это нравилось. Я чувствовал задор, как на хорошей охоте перед тем, как спустить пса в погоню за зверем. Моим псом была Сила. Зверем – все, кто противился мне покориться. И я не нашел ничего лучше, чем объявить им всем войну.

Харрир медленно двинулся по поляне, даже не глядя на женщину, но она шла чуть поодаль и внимательно ловила каждое слово.

- А дальше… Дальше мне страшно вспоминать. Любая война – это страшно. А когда воюют маги – это страшно вдвойне. Пятьдесят лет мы не гнушались никем и ничем. Мы перетягивали Силу, мы использовали людей и животных, мы стравливали стихии, искажали время и меняли сущности. Мы использовали все возможности и средства, шли на любые хитрости и уловки… Я победил.

Женщина сделала пару быстрых шагов, заглянула колдуну в лицо и застыла. Харрир был одного цвета со своими снежными волосами. Бледный, почти прозрачный, он отрешенно смотрел вперед, на кудрявую рощицу. Смотрел и не видел.

- Я победил, потому что оказался сильнее всех магов. Хитрее. Наглее. И глупее.

- Как… Как глупее? – от неожиданности незнакомка даже решилась на вопрос.

- Глупо радоваться победе на руинах своего дома. А ведь руинами был не просто дом. Мир. Наш мир. Все, что нас окружает, весь привычный ход жизни. Вообще все! Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

Теперь уже белогривый заглянул в лицо незнакомки и тут же выпрямился, как будто там, в серых глазах, вдруг увидел то самое страшное прошлое, о котором только что говорил.

- Я пытался все исправить. Вернуть прежний порядок или хотя бы его видимость. Сделать так, чтобы Земли были домом и для прежних его обитателей, и для новых, которые появились во время войны, хотя всем было непросто привыкнуть к таким переменам. Залечить нанесенные раны. Если не вернуть, так хотя бы изменить жизнь к лучшему. Пытался и убеждался с каждым днем, что все мои усилия уходят в никуда.

- Даже Сила не помогла?

- Оружие в мирной жизни использовать нельзя, - вздохнул Харрир. – Опасно. Да я и не понимал поначалу, как это делать. А потом… Потом я оказался не нужен. Потрепанный, покалеченный мир сам принялся лечить себя, привыкать к новом существам, укладу. Моя помощь не требовалась. Меня не замечали. Даже когда я пытался навести порядок, отделив от людей созданных существ и населив ими Мокрый лес. Какое-то время я даже жил там. Долго. Потом скитался по Землям. Еще дольше. Смотрел. Иногда возвращался в свою крепость. Снова уезжал. Потому что никак не мог поверить, что перекрученному Силой миру не нужна моя помощь.

Ни поверить, ни смириться. А тут еще новое правило. Не колдовать. Почтенные, убеленные сединами умники обзавелись законом, Уставом и сотней правил, по которым использовать магию было строжайше запрещено. Это в насквозь пропитанном магией мире! Смешные. Но не лишенные смекалки. Потому что всех, кто имел способности хоть как-то обращаться с Силой, они старались поместить в созданную ими же школу магического мастерства, чтобы связать их теми же самими правилами и клятвами, говорившими одно: колдовать нельзя! Изучать, исследовать – так и быть. Но пользоваться Силой – нет. Правда, смешно?

Харрир фыркнул, но тут же опять сделался мрачным.

- Я ушел. Выбрал местечко, обустроил немного и начал жить вдали ото всех. Колдовал мало, от скуки. Но однажды… однажды я представил тот, прежний мир, в котором я родился и рос. И так увлекся, что не сразу сообразил, что этот воображаемый мир становится реальностью и начинает прорастать сквозь настоящее, потому что я нечаянно выпустил Силу на волю. А когда понял, испугался. Земли, которые только оправились от всех магических ужасов, могли не перенести еще одного превращения. И я сделал невозможное. Схватил первое, что попалось под руку и направил в эту вещь всю вызванную Силу.

- Зеркало? – тихо спросила женщина.

- Зеркало, - кивнул белогривый. – Давно это было. Не помню уже, сколько раз нужно произносить «пра» перед словом «бабка» Беаты. Лесные перевертыши сразу же стали жить со мной по соседству.

- И что там теперь? В зеркале?

- Мир. Весь этот мир, каким он мог бы стать. Я. Харрир-Неудержимый, какой мог бы быть. Сила. Чистая, неразбавленная магия, способная все изменить, не окажись она запертой в дешевой безделушке.

Незнакомка тихонько охнула и с силой потерла ладонями виски. Половина того, что только что прозвучало, не укладывалось в ее голове. Слишком сложно. Слишком запутано. И совершенно непонятно, как сделать так, чтобы вместо взрослой женщины опять оказалась любопытная девчонка. Серые глаза с мольбой смотрели на Харрира, но тот, занятый своими мыслями, не обращал на это никакого внимания. И тогда женщина решилась задать самый главный вопрос:

- Как мне… обратно… обратно вернуться?

Харрир резко обернулся. Бледный, растерянный.

- Не знаю! Клянусь небом! Собой! Самой Силой, будь она проклята! – крикнул он и тихим шепотом, словно сам испугался своего крика, добавил: - Если бы я смог что-то сделать. Если бы мог исправить… Но я не могу. Тогда, еще во время противостояния магов, изменился не только мир. Изменился и я, потому что, как ни крути, я тоже часть всего этого…

Плечи женщины дрогнули. Из глаз покатились слезы.

- Я старая… Я скоро умру…

Харрир скрипнул зубами, шагнул к незнакомке, осторожно вытер с ее щек слезы, отвел назад растрепанные, в белых прядях, волосы и замер. Серые глаза напротив почти бесцветных. Отчаяние против горя. Надежда против страдания.

Долго, очень долго.

Маг очнулся первым. Вздохнул тяжело, ответ взгляд, осторожно, боясь спугнуть, обнял незнакомку за плечи и так же тихо отступил.

- Ты не умрешь. И ты вовсе не старая. Не говори так. Ты все та же смелая девчонка из деревни, которую я вытащил из ловушки. И знаешь, что?

Женщина вскинула подбородок: «Что?».

- Я, кажется, знаю, как можно вернуть эту девчонку обратно. Вот только не знаю, сколько времени на это потребуется. Не могу сказать точно. Сколько сил… Много, наверняка. Поэтому ты зря отказывалась от угощения Беаты. Нельзя. Иди в дом, а я скажу нашей уважаемой медведице, чтобы она поторопилась с едой.

Женщина послушно кивнула и зашагала к избушке. Перемена настроения белогривого так обрадовала, что она даже не спросила, как именно получится стать прежней. Горе, отчаяние и надежда перемешались в ее голове. Спотыкаясь, шатаясь, словно после тяжелой болезни, незнакомка сделала еще несколько шагов и вдруг остановилась, как будто налетела на невидимую преграду. Оглянулась. Смерила глазами застывшего на лужайке Харрира, который также внимательно смотрел на нее. В который раз потерла виски.

- Что-то случилось?

Ветер захлестнул на сторону длинные волосы, и незнакомка испугалась: и без того светлокожий колдун, замерший в высокой, почти до колена траве, выглядел совершенно белым, как и его грива.

- Нет, - поспешила сказать женщина, - нет. Просто…

На миг запнулась, смутилась от пристального взгляда, но все же договорила, потому что не могла не спросить.

- Просто я только сейчас поняла… Почему ты не… Сколько тебе лет?

На бледном лице Харрира мелькнула усмешка. Кривая, горькая.

- Не знаю. Не помню. После ста пятидесяти мне стало скучно считать, а потом я вовсе забыл об этом. А вот почему я до сих пор… Сложно сказать.

Хотел еще что-то добавить, но из густых, в разлапистых листьях, кусов показалась Беата. Колыхаясь всем своим большим телом и постукивая деревянными бусинами, она поспешила к магу. Меленькие глазки по очереди буравили то Харрира, то женщину. Медведица пыталась понять, все ли ладно, не могла, и от этого сердилась так, что готова была обрасти шкурой прямо на ходу, чего раньше с ней никогда не происходило.

- Ну? – вопросительно рыкнула она на Харрира.

Бесцветные глаза мага хищно прищурились, взгляд из растерянного стал жестким.

- Будем пытаться, - не ответил – процедил сквозь зубы Харрир.

Медведица снова сдернула с головы косынку и вытерла ею пот со лба и щек. Сейчас она меньше всего походила на расстроенную, почти убитую страшным событием Беату. Рядом с колдуном стояла грозная и решительная обитательница леса.

- Угу, - кивнула она негромко добавила. – Хоть мое чутье ничего не подсказывает, все равно будем.

Далеко в стороне, за лесом, послышался рокот, но на него ни маг, ни перевертыш не обратили никакого внимания. Бок о бок они стояли на лужайке, следили, как к избушке идет незнакомая женщина средних лет и пытались понять, с чего начинать эти самые попытки. И даже когда небо перечеркнула тонкая лиловая молния, никто не обратил на нее никакого внимания.

По телу разливалось тепло. Ласковое, приятное, оно накатывало волнами все тело, грело, дарило покой и почти забытую истому. Как после долгого купания, когда выходишь из воды на солнце и, еще не совсем отвыкнув от речной прохлады, уже начинаешь впитывать в себя жаркие лучи, подставляешь под солнце бока, с которых стекают блестящие капли. Тянуться к жаркому небу лицом, улыбаясь чему-то непонятному и хорошему, напрочь забывая о том, что скоро прибежит сердитая мать и будет на все корки ругать за бесцельно проведенное время, лень и непослушный норов. Конечно придет! Вот только вряд ли застынет. Потому что еще на полдороге к реке на сырой мураве не останется даже следов. Вся детвора прыснет по осоке, пронесется по заливному лугу и исчезнет – кто в высоких, взрослому по плечо, лопухах, кто за соседским забором, кто вообще успеет добежать до своего дома и сделать вид, что и не отлучался никуда. А что голова мокрая – так это так! Из ведра плеснул!

Тепло уже не просто грело. Щекотало. Проводило мягким перышком по коже. Касалось полевым одуванчиком.

Женщина засмеялась. Смех – тихий, счастливый – разбил густые сумерки, заставил черноглазую красавицу вздрогнуть и попятиться.

- Что? Что смешного? – от страха голос хозяйки серых скал стал высоким и резким.

Незнакомка в потрепанном, давно уже потерявшем свой изначальный цвет, мужском платье только отмахнулась.

- Ты не поймешь.

Засмеялась и вновь растворилась в ласковых теплых волнах, забыв о том, что рядом находится не просто колдунья. Рядом – опасность. Беда. Сама смерть. Озадаченная, сбитая с толку странным поведением незнакомки, переменами, которые с ней произошли, этим странным взглядом синих, горящих, словно огни, глаз. Но больше всего смехом.

Смех оказался самым страшным.

Черноглазая не выдержала. С тонких, унизанных камнями пальцев, слетела лиловая молния. Сверкнула, вспыхнула злобными сполохами, метнулась к незнакомке, прошила насквозь.

Сверху раздался пронзительный крик, в небе мелькнула крылатая тень. Бесшумно разрезала воздух и пропала. Стремительная Ясица спешила за скалы, к Крылану, а в ее круглых глазах, как в янтаре, застыли две фигуры внизу.

Глава 39.

- Мне нужно туда.

- Нет.

- Кто тебя спрашивать будет...

- Загрызу.

- Не загрыз раньше, теперь и подавно не сможешь. За то, что ты не выполнил поручение венценосной Илар, тебя вряд ли похвалят.

Человек и зверь тревожно обшаривали глазами небо, беззлобно ворчали себе под нос. Ругаться по-настоящему не получалось. Лиловая молния и предчувствие чего-то непонятного не покидало и того, и другого. Вот только человек в этой неопределенности видел надежду на лучшее, а зверь, наоборот, предчувствовал опасность.

- Ты пойдешь в Замок, - в очередной раз прорычал зверь.

- Отвяжись, - Вельх в который раз обшарил взглядом окоём – не покажется ли еще такая же лиловая молния, раздраженно всплеснул руками и добавил, только чтобы прекратить спор: - Хорошо, пойду. Только сначала я должен попасть туда и встретить того, кто выпустил Силу.

- Ты его знаешь?

Дан внимательно посмотрели на Вельха, и не будь тот так сильно занят ожиданием еще одной молнии, он бы увидел в васильковых глазах перевертыша беспокойство. Но ученик Семи Башен продолжал выглядывать – если не лиловую ломаную линию, то что-нибудь похожее на колдовство. И так увлекся, что не обратил внимание на Подкидыша.

Зря.

Колючка ловко забрался на плечо, негромко стрекотнул и обратил все свои глазки-бусины в противоположную сторону. На луг, на высокое разнотравье, сбегающее в тенистый ложок. У самой границы высокие, по грудь человеку травы, принялись плавно скручиваться, перевиваться, плестись. Подкидыш моргнул сначала одной половиной своих глаз, потом второй и еле слышно присвистнул. На лугу стояла девушка – высокая, стройная и зеленая, как и вся трава вокруг.

Подкидыш дрыгнул ножками, ткнул Вельха иголками в шею. Не очень больно. В ответ повернулись сразу двое. Ученик Семи Башен и Дан, который поначалу уловил беспокойство Колючки, потом движение человека и только потом уже – присутствие незнакомого создания.

Из могучей груди зверя раздался глухой рык. Но Вельх даже не удивился.

- Луговница, - ученик магической школы небрежно махнул рукой, словно не просто читал о таком создании в книгах, а встречал его чуть ли не на каждом шагу. – Любопытно… Луговницы обычно не показываются. А вот эта пришла. Не боится… смотрит.

Вельх прищурился, вгляделся в гладкое зеленое лицо девушки и вдруг до него дошло. Да, смотрит. Только не на него и не на мрачного перевертыша. Фиалковые глаза луговницы глядели на небо. Туда, где совсем недавно мелькнула лиловая молния. Искали, выглядывали, ждали.

- Твоих рук дело? – Дан сделал несколько шагов в сторону девушки и испытующе уставился на ученика Семи Башен.

Тот вместо ответа мотнул головой. На всякий случай посмотрел на свои руки, улыбнулся и легонько сгреб с плеча Подкидыша.

- Подскажи, это точно то, о чем я думаю?

Черные бусины внимательно посмотрели на человека, мигнули и обратились туда, где небо сбегало к темной полоске земли. Подкидыш молчал, но Вельх чувствовал, как подрагивают тоненькие цепкие ножки, а страшные для врагов иглы становятся гладкими и мягкими. Ощущал, как Колючка волнуется, и ему самому становилось не по себе, потому что сам уже догадывался. Был уверен безо всякого гадания и колдовства. Знал. Но на всякий случай всё же спросил:

- Тот, о ком я думаю?

Подкидыш вздрогнул, перебежал сначала с ладони на макушку, потом опять на руку, впервые за все время путешествия с Вельхом чуть не свалился вниз, перескочил на плечо, ткнулся в шею и вдруг не просто заплакал – завыл, захрипел.

- Чего это он? – на всякий случай Дан отошел на пару шагов от человека и его странной зверушки.

- Скучает, - коротко пояснил Вельх, но, увидев, что перевертыш совсем по-собачьи повернул лобастую голову, поспешил добавить: - Хозяина своего почувствовал. Даже не так. Не хозяина. Того, кто его создал.

От неожиданности зверь сел на задние лапы.

- ЕГО? Харрира?! Того самого мага?

- Луговница его тоже почувствовала. Иначе бы не показалась, - проговорил ученик Семи Башен и принялся гладить несчастного Колючку, все глаза которого блестели от слез.

Дан ошарашенно переводил взгляд с молодого мага и его противной – подумать только! Она еще и ревет! – тварюшки на зеленокожую девушку, тревожно втягивал носом воздух и пытался сообразить, как поступить. Илар, его Илар приказала привести к ней мага из Мокрого леса. Но ни она, ни он сам не предполагали, что этот самый маг окажется настолько несговорчивым. Более того! Ни правительница, ни Дан даже представить не могли, что кроме молодого колдуна в Землях окажется самый могущественный маг! Тот самый Харрир-Неудержимый, чье имя до сих пор произносится с благоговением и страхом. И этот самый Харрир сейчас может находиться совсем рядом! Не могла же эта многоногая дрянь разреветься просто так! Чувствует! Знает! Вот только что делать ему, Дану?

Соображать получалось плохо. От досады Дан чуть было сам не завыл. Как и положено, во весь свой мощный хриплый голос. Даже голову закинул к небу, но в последний момент сдержался.

- Что же делать? – спросил только.

Ответа перевертыш не требовал, но Вельх, немного успокоив расстроенного Подкидыша, ответил:

- Идти к Харриру.

- Это еще зачем?

- Дело у меня к нему есть, - ученик Семи Башен многозначительно посмотрел прямо в голубые глаза-колодцы перевертыша, давая знать, что в это самое дело он никого другого посвящать не собирается.

В самом деле, не объяснять же зверю, что он нарочно ищет самого могущественного мага для того, чтобы уговорить его вернуться в крепость? Туда, где его ждут созданные им существа и одинокая, покинутая и забытая Душа. При одном только воспоминании о девушке с прозрачными, кристальной чистоты, глазами у Вельха заныло внутри. Может, зря он ее не послушал? Зря не остался?

Зря…

Размышления прервало глухое рычание.

- Нам нужно в Замок, - упрямо продолжал гнуть своё зверь.

- Заладил, - голос Вельха звучал на удивление спокойно. – В Замок, в Замок. Хорошо, пойду я с тобой в твой Замок. Но потом. Сначала я должен найти Харрира, встретиться с ним и поговорить. Тем более, что его и искать-то не нужно. Это была не просто молния. Это была Сила. Мощная, чистая. И выпустить ее мог только Неудержимый. Больше некому. Не веришь – можешь спросить у луговницы или у Подкидыша. Он – так вообще одно из последних творений Харрира, всеми иголками своего хозяина почуял.

Влажные клыки перевертыша недобро клацнули. Вельх и бровью не повел.

- Ты не понимаешь, - сказал только, - а дело действительно важное.

Страшные зубы зверя тут же спрятались, а вместо рыка из широкой груди послышался тяжкий вздох.

- Чтоб тебя блохи сожрали, - негромко прорычал Дан, весь вид которого говорил о том, что он проиграл. – Вместе с этим ежом! Что стоишь? Пошли уже скорее к твоему Харриру!

Сделал несколько стремительных шагов и резко повернулся – хищно, по-волчьи, всем корпусом. Ученик Семи Башен не двигался. И даже не собирался этого делать. Высокий, стройный, с копной буйных светлых волос, он стоял, гордо вскинув подбородок, и чуть заметно улыбался, как будто прислушивался к чему-то знакомому или приятному. Ветер шевелил полы уже потрепанного плаща, ерошил давно не стриженную шевелюру, Подкидыш печально насвистывал свою жалобу, любопытная луговница пыталась подкрасться поближе, перевертыш глухо рычал от возмущения, но Вельх ничего этого не замечал.

Он слушал Силу, которую только что вызвал сам.

Взгляд перевертыша метнулся с лица молодого мага на его руки. В один миг голубые глаза зверя из удивленных стали испуганными. От пальцев Вельха исходило легкое лиловое свечение, едва заметное, оно расплывалось легким облачком, менялось, перетекало в воздухе, таяло и снова появлялось. Это было красиво и… страшно. Так страшно, что шерсть на загривке зверя встала щеткой, уши прижались к голове, а хвост позорно нырнул к животу.

- Ты это… ты это зачем?

Зверь был уже готов бежать от молодого мага и его колдовских штук. Останавливал, как ни странно, Колючка. Проклятая многоглазая тварь продолжала спокойно сидеть у Вельха на плече, как будто ничего не происходило. Более того, по ее бодрому скрежету было понятно, что вызванная учеником Семи Башен магия ей нравится. Дан скосил глаза в сторону. Девушка с травяной кожей тоже тянула шею в сторону мага. И точно так же не испытывала никакого страха.

Перевертыш силой воли заставил себя успокоиться, а шерсть и хвост – принять обычное положение.

- Так ты идешь? – рявкнул нарочито громко.

Вельх вздрогнул, как будто только что очнулся, и улыбнулся еще шире.

- Идти долго, - проговорил он, продолжая играть с мягкими лиловыми сполохами.

Дан презрительно фыркнул:

- Бежать так, как я, ты все равно не сможешь.

Вельх кивнул.

- Тогда что ты предлагаешь? Лететь? - от подступающей к горлу ярости голос перевертыша стал хриплым и натянутым.

В ответ Вельх лишь засмеялся. И этот смех – веселый, беззаботный, счастливый – настолько сбил зверя с толку, что он пропустил тот миг, когда ученик школы магического мастерства быстро соединил ладони «лодочкой», тут же развел их в стороны. Увидел он только лиловый свет, который блеснул в воздухе и рассыпался по сторонам, накрыв ослепительно-сверкающей волной зверя, человека и странное создание самого могучего мага за всю историю Земель.

Вот тут перевертыш не выдержал. Крутнулся на месте, рванул когтями траву с землей, рванул с места, успел сделать несколько огромных прыжков и вдруг кубарем покатился по земле. Лапы, сильные и послушные, больше не слушались. Растерянный, сбитый с толку Дан ткнулся в траву носом раз, другой, завалился на бок и протяжно завыл – от ужаса. Но еще больший ужас пришлось пережить, когда над ним, не пойми откуда, возник незнакомый человек и, склонив большую, коротко стриженую голову с волосами «ежиком», негромко произнес:

- Венценосная Илар может гордиться своим слугой. Ты нашел мага.

- Но не привел его в Замок, - прохрипел зверь, не сводя с пухлой маленькой ладони затравленных злых глаз.

Вцепиться бы! Намертво!

Незнакомец чуть заметно дернул губами, как будто прочитал мысли лежащего на земле перевертыша.

- Не пытайся. Не получится. И перестань бояться. Я ничего плохого тебе не сделаю.

Человек присел на корточки, выпростал из длинных многослойных рукавов ладони, провел по густой шерсти.

- Кто же ты… Кто же ты на самом деле… Не в звериной шкуре… Как попал в Замок… Зачем… почему служишь правительнице… Я бы очень хотел знать, правда, боюсь, все мои вопросы пока что останутся без ответов, потому что ты…

На лежавшего оборотня и сидевшего рядом с ним человека упала тень. Вельх, растрепанный, запыхавшийся, красный, словно он бегал по полям половину дня, пытался что-то сказать, но от неожиданности только хватал ртом воздух. Наконец, когда удивление отступило, ученику Семи Башен удалось почтительно склонить голову и произнести:

- Главный хранитель!

Голос Вельха предательски дрожал. Дрожал и сам ученик. В голове все мутилось от вопросов и догадок, мысли путались, а перед глазами то и дело всплывал тот день, когда Главный хранитель отправил его, ученика школы, выполнять задание.

«А я его не только не выполнил, но еще и нарушил Устав, - печально подумал Вельх. – Это конец».

- Это все, на что ты способен, ученик?

От неожиданности Вельх вздрогнул, оторопело заморгал, не веря ни своим ушам, ни глазам. Сидевший рядом с обездвиженным оборотнем Главный хранитель Семи Башен сверлил ученика своими маленькими глазками и ждал немедленного ответа. Вот только знать бы еще, какого именно! А что если под словом «все» носитель Рунного посоха имеет ввиду его попытки колдовать? Ведь не просто так все в Семи Башнях говорят о способности Главного хранителя читать чужие мысли!

- Главный хранитель, я не буду отрицать свою вину и готов понести наказание, - наконец произнес Вельх, вздохнул и, как ни странно, успокоился.

На душе, измученной, потрепанной сомнениями и страхом вдруг стало так спокойно, что он готов был не просто идти по лугу – лететь! Безо всякой Силы. Вельх даже улыбнулся. Да, его, безо всякого сомнения, с позором изгонят из Семи Башен, но это такой пустяк по сравнению с тем, что его ждет настоящая свобода. От обязательств, запретов, страхов…

Вельх уже начал представлять, с чего он начнет свободную от школы магического мастерства жизнь, но Главный хранитель прервал размышления вопросом.

- Вину, ученик?

- Я колдовал. Я обращался к Силе. Я использовал свое умение. Нарушил клятву. Предал правила Семи Башен магического мастерства. Наконец, я так и не отыскал зеркальщика, - отчеканил Вельх, честно глядя в лицо Главному хранителю.

Маленькие глазки на лице Мага магов стали еще меньше. Главный хранитель прищурился. Пухлая ладонь прошлась по жесткому «ежику» на голове и вернулась на бок перевертыша, взъерошила светлую, в мягких кольцах, шерсть.

- Совет Мастеров рассмотрит твои поступки, ученик. Рассмотрит и вынесет решение. Пока же я хочу знать, каким образом ты добился столь мощного проявления Силы, что она стала сродни молнии?

Вельх взмахнул руками и даже отступил на шаг.

- Это не я!

- Кто же?

- Харрир.

Взгляд Главного хранителя готов был просверлить Вельха насквозь. Холодный, испытующий, он не сулил ничего хорошего. Ученик Семи Башен знал, что вернуться в школу он сможет только для того, чтобы его, поправшего все запреты, с позором отправили на все четыре стороны. Знал, но, странное дело, совершенно не боялся. Будущее вне стен магической школы уже не казалось ему столь мрачным и пугающим. Наоборот, перед ним открывалось столько возможностей и дорог, что и Совет Мастеров, и выдворение его из учеников становилось простой формальностью.

В конце концов, можно будет вернуться в древнее обиталище Харрира, в Крепость, спрятанную в Мокром лесу, к Душе… При одной мысли о девушке-драконе с кристальными глазами внутри у пока что еще ученика Семи Башен стало плавиться. Продолжалось бы и дальше, но голос Главного хранителя выдернул из приятных размышлений к действительности.

- Ты уверен, ученик?

- Да, Главный хранитель, - проговорил Вельх. – Больше некому. Несколько дней назад я убедился, что Неудержимый жив до сих пор. Это долгая история, сейчас просто нет времени рассказать все подробно. Так вот. Тот, кто с помощью колдовства переделал мир, сам стал жертвой Силы. Харрир продолжает жить в наших Землях и даже иногда обращается к Силе.

Вельх запустил руку за пазуху и извлек Подкидыша.

- Вот это создание – творение Харрира. Может быть, даже последнее, я не уверен. С уверенностью могу лишь сказать, что Колючка с постоялого двора отлично чувствует своего хозяина и все, что с ним связано. Увидев необычную молнию, он сразу понял, кто обратился к столь могущественным заклинаниям. Он захотел увидеть своего хозяина. Я – самого могучего мага.

- Зачем?

Бровь Вельха выгнулась дугой. Главный хранитель школы не отрицал существование Харрира! Не спешил убедить нерадивого ученика в том, что того, о чьих деяниях написано немало книг, давно нет на свете. Не говорил – значит, соглашался!

- Ты по свей воле хотел увидеть Харрира? – Главный хранитель стал на ноги и потер ладонями затекшие колени.

Вельх уже готов был брякнуть, что об этом его попросила красивая девушка, но, почувствовав, как начинают гореть щеки, остановился.

- Я хотел узнать про зеркальщика. «От этого зависит, сумею ли я выполнить задание», - произнес он, поглаживая притихшего Подкидыша.

- Так, - невысокий человечек оставил свои колени в покое и принялся прохаживаться на маленьком пятачке земли – как раз у продолжавшего лежать оборотня. – Так. Ты изменился, ученик. Настолько, что мне приходится сейчас убеждать себя в том, что передо мной Вельх Ренк – тот самый юноша, который днями просиживал за книгами, чтобы быстрее стать мастером.

- И вы, - вдруг выпалил Вельх. – Вы сейчас мало похожи на грозу всех учеников Семи Башен. Да и на того, кто должен избегать колдовства, тоже.

Последнего говорить не стоило. Во только Вельх это понял потом, когда последнее слово, вырвавшись, повисло в воздухе, готовое в любой момент обернуться бедой на его, Вельхову, голову. Это понял даже Дан. Обездвиженный оборотень напряг силы, как смог повернул голову и уставился на молодого мага своими синими глазами. В глазах отчетливо читалось одно слово: «Дурак».

«Дурак», - согласился про себя Вельх и приготовился к худшему. Подобрался. Настроился. К проклятиям, наказанию, к тяжелому – хуже всякого ругательства – взгляду Главного хранителя. И замер в растерянности. Невысокий, едва по плечо Вельху, человечек смотрел на ученика Семи Башен с жалостью, как смотрел бы на совершившего ошибку ребенка любящий отец, но не грозный Маг магов.

Вельх смутился и приготовился извиняться, хотя сам толком не понимал, за что. Да и какие слова говорить – тоже было не понятно. Выручил перевертыш. Фыркнув в траву, так что в разные стороны брызнула всякая ползающая мелочь, Дан снова приподнял голову и рыкнул:

- Может, хватит болтовни? Вы ведь к Харриру собрались, кажется? Вот и пошли быстрее, пока ночь не наступила.

Главный хранитель едва заметно провел рукой над оборотнем, крутнул кистью, словно намотал невидимую нить. От этого движения зверь сжался еще сильнее, но, словно что-то почувствовав, начал осторожно подниматься. Синие глаза с недоверием глядели на низенького человека, о котором столько слышал в Замке, но еще ни разу не видел вживую.

- Больше не буду, - Главный хранитель по-своему истолковал взгляд Дана. – Обездвиживать без предупреждения, ни за что – это оскорбительно. Но в тот миг, когда я здесь оказался, мне было не совсем ясно, что здесь происходит.

- Сейчас ясно? – в низком голосе зверя послышалась издевка.

Впрочем, Главный хранитель не обратил на нее никакого внимания. Только вздохнул и поскреб свою похожую на ежа голову.

- Не совсем, - произнес он, внимательно вглядываясь вдаль, туда, где небо соединялось с землей. – Не совсем. Но кое о чем начинаю догадываться.

Вельх осторожно поместил Подкидыша за пазуху и уже хотел было поинтересоваться, о чем именно. Помешал перевертыш. Разминая затекшие лапы, зверь свирепо смерил магов взглядом и коротко процедил сквозь зубы:

- Пошли.

- Пошли, - на удивление быстро согласился Главный хранитель. – Пешком, правда, долго. Поэтому придется воспользоваться магией. Правда, ученик?

Мир перевернулся.

- Правда, - ответил за Вельха Главный хранитель, быстро потер свои пухлые, как у ребенка, ладони и добавил: - Так на чем ты остановился, когда я появился и помешал твоему спутнику бежать?

Ученик Семи Башен не ответил. Все слова, какие и были, разом пропали, растаяли, как туман под солнцем. Единственное, что он смог, это коротко кивнуть, закатать рукава, перевести дыхание и ощутить, как дремавшая Сила заполняет его изнутри, готовая по приказу выполнить то, что от нее потребуют. Скосил глаза в сторону. Главный хранитель спокойно переливал из ладони в ладонь серебристые, с лиловым отливом, сполохи и внимательно следил за Вельхом. Дан с прижатыми к голове ушами стоял чуть поодаль.

- Ты готов, ученик? – голос Главного хранителя звучал необычно весело.

- Готов, - то ли произнес, то ли подумал Вельх и вытянул перед собой руки.

На ладонях плясали, чуть подрагивая, точно такие же сполохи.

- Тогда вперед!

Два сверкающих вихря сорвались с места, взвились вверх и смешались, разом став одной огромной перевернутой воронкой. Тонкий лиловый купол накрыл двоих людей и зверя, сверкнул лиловым огнем и исчез, оставив только взъерошенную траву и притихшую луговницу, которая удивленно крутила головой по сторонам, словно искала кого-то, но так и не находила.

Глава 40.

Комары не кусали. Зудели тоненько, жаловались, что нельзя подступиться, хотя вот они – люди. А вот поди ж ты. Не получается сесть на кожу, как ни звени, ни целься длинным носом. Как будто что-то не пускает.

На самом деле пировать комариному войску мешал Харрир. Ничего, правда, для этого не делал. Не разводил дымных костров, не махал перед пискливыми тварями ветками. Просто фыркнул брезгливо в сторону, где плясали кровососы, и всё. Комариный праздник закончился. Проще в лес податься.

Комары так и сделали. Покружили еще, позвенели раздраженно – вот мы вам! – и полетели прочь, оставив на поляне мужчину с длинными белыми волосами и двух женщин. Все трое сидели на взгорке неподалеку от ручья, который хоть и был скрыт неприхотливыми лесными травами, но все же время от времени подавал свой голосок. Вот только звучал он теперь не так весело и звонко.

Или просто казалось?

Женщина средних лет не могла ответить. Она вообще не хотела отвечать ни на свои вопросы, ни на расспросы заботливой Беаты. Сидела, уткнувшись в свои колени. Равнодушна, безучастная, поникшая. Напади сейчас комары – и то не заметила бы.

Но нет. Не нападали.

- Исправится все! Вот все! Не сойти мне с этого места! Честное слово! Не пройдет и… Сколько времени должно пройти? Ты почему не сказал? Забыл? Тогда сейчас скажи, я тоже знать буду! Ты-то что молчишь, как воды в рот набрал? Она молчит, ты… Вы меня угробить хотите?

От слов Беата перешла на рык. Еще немного – и перекинется, обернется медведицей. Огромной, лютой, страшной, готовой порвать на части. Рвать вот только некого. Нет врагов – ни здесь, ни поблизости. Сидят только эти двое, в молчанку играют, издеваются над старой уважаемой медведицей.

- Точно сказать не могу.

От неожиданности Беата чуть не подскочила на месте. Удержалась. Только качнулись дородные телеса да щелкнули деревянные бусины на шее. Правда, незнакомка, которая только недавно была Данкой, этого не заметила. Да и Харрир. Смахнул только со лба тонкую белую прядку и продолжил задумчиво:

- Вообще ничего сказать не могу. Колдовство можно использовать, но не предсказывать. Но попытаться стоит.

От волнения забыв, что она находится в человеческом, а не зверином обличье, Беата издала утробный рык, но тут же спохватилась и прихлопнула свой рот двумя ладонями сразу.

- Ты ее расколдуешь? – сдавленно донеслось сквозь толстые пальцы.

Незнакомка резко дернула подбородком, и в Харрира впились серые глаза – сухие, воспаленные. Вцепились мертвой хваткой.

Белогривому стало не по себе. И даже не сколько от этого взгляда, от того, что он сейчас должен сказать. Харрир боялся, что все усилия будут простой тратой времени. Любопытная голенастая девочка с розовой кожей на носу навсегда останется в прошлом, а незнакомая женщина станет тенью.

Харрир втянул в себя ставший сырым лесной воздух, резко выдохнул и, глядя в серые глаза, быстро заговорил, словно боялся, что его остановят.

- Нет. Не я. Это сделаешь ты сама.

Незнакомка покачнулась. Еще немного – и рухнула бы на землю. Выручила Беата. Рванулась, подхватила, прижала к себе. Харрир подхватить не успел. Только скрипнул зубами и продолжил:

- Придуманный мной мир, тот самый, из зеркала, изменил Данку, но не смог забрать ее насовсем. А это значит, что у голенастой девчонки есть шанс вернуться. Да, будет нелегко. Придется походить по Землям, поискать, посмотреть. Посмотреть! Не поглазеть по сторонам, не скользнуть взглядом, а посмотреть так, как ты это умеешь делать.

- Я? – впервые подала голос женщина.

- Ты, - решительно кивнул белогривый. – Вспомни хотя бы, как ты смотрела в глаза этого мальчишки… Вит… Ви… Как его звали?

Незнакомка не ответила. Харрир и не настаивал.

- Да какая разница. Смотри точно так же, как делала до этого. И даже еще внимательнее. На один мир будет глядеть другой. Один мир будет задавать вопросы, другой – пытаться ответить. В этих ответах прозвучит главное. То, что нужно тебе. Я понятно объясняю?

- Нет, - ответила за обеих Беата. – Не понятно. Забил голову несчастной девочке! И это после всего, что с ней случилось! Уж на что я тебя сколько времени слушала, а сейчас вообще ничего понять не могу. Что нужно делать-то?

Теперь зарычал Харрир. Бешено сверкнул глазами, вскочил, метнулся шальной стрелой по лугу, чуть не свалился в ручей, выругался вполголоса и вернулся обратно.

- Смотреть! И ждать!

- Сколько?

- Я же говорил – не знаю, - вымученно произнес Харрир.

Хотел еще что-то добавить, чтобы Беата перестала ворчать и донимать замечаниями, но не успел. Молчавшая до сих пор женщина отстранилась от Беаты, смерила белогривого взглядом. Серые глаза смотрели решительно, с вызовом – Харриру, себе, судьбе. И по этому взгляду маг все понял без слов, хоть они и прозвучали.

- Я готова.

Прощались через день. Раньше Беата наотрез отказалась отпускать «девочку», хотя та после разговора у ручья торопилась покинуть знакомую избушку на уютной лесной поляне. Вот только силы были не равны. Сердобольная Беата преграждала путь, пыталась уговорить ее погодить с отъездом, чтобы набраться сил, то и дело принималась готовить угощение, тут же бросала это дело, снова принималась за уговоры и даже рявкала на Харрира, который отмалчивался вместо того, чтобы поддержать ее и оставить незнакомку пожить здесь подольше.

- Ты только посмотри на себя! Свалишься через несколько шагов! – причитала Беата, которую от бессильной ярости то и дело подмывало обрасти медвежьей шкурой.

Незнакомка на это только слабо мотала головой и повторяла одно слово «Надо», после чего Беата начинала причитать с новой силой. Харрир не вмешивался, но на глаза медведице старался не попадаться. Вскоре вообще пропал и появился только к вечеру. Показался из-за потемневших деревьев и зашагал к избушке. За ним топали две лошади.

Гнедые. Одинаковые.

- Так будет лучше, - произнес белогривый, не дожидаясь расспросов. – Надежнее. А мне еще и спокойнее. Ты хоть ездить верхом умеешь?

Незнакомка развела руками. Харрир только вздохнул:

- Научишься. Гнедая подскажет. Она хороший помощник, хоть и вредная. Невыносимо вредная.

- Какая из этих? – женщина во все глаза смотрела на лошадей, пыталась найти хоть какое-то различие, и не могла – животные были отражением друг друга.

- Любая, - пожал плечами Харрир. – Дорожная сумка, всякие мелочи уже в избушке. Там же одежда. Она покажется непривычной, но в дороге, думаю, будет гораздо удобнее всяких там юбок.

- Я же только что, - женщина удивленно вскинула брови, на миг став похожей на Данку, - только что смотрела – ничего не было!

Незнакомка скрылась под низкой крышей. Стоявшая – руки в необъятные бока – Беата только хмыкнула: она давно уже привыкла к колдовским штукам белогривого. А вот когда женщина появилась вновь, старая медведица тихо охнула и даже отступила на пару шагов.

На крыльце стояла высокая женщина средних лет в черном мужском костюме со сложной вышивкой на рукавах рубахи и кожаной, стянутой широким шнуром, безрукавке. Широкие, не сковывающие движений штаны заправлены в мягкие кожаные сапоги, плащ перекинут через руку, длинные, наполовину седые волосы убраны в хвост. Женщина не была красивой. Резкие черты лица, сжатые губы, острый подбородок, ломаные брови никто не назвал бы миловидными, но вряд ли бы сразу отвел взгляд. Во всем облике незнакомке чувствовалась стремительная сила. Была она и в прямой спине, и в серых, в легком прищуре внимательных глазах, которые то скользили по одинаковым лошадям, то останавливались на непривычно тихой Беате, то вопросительно глядели на Харрира.

Как будто спрашивали о чем-то.

Харрир молчал. Легкий ветер теребил концы его длинных волос, запутывал, пытался щекотать лицо, но белогривый не обращал на это внимания. Его бесцветные глаза были прикованы к незнакомке, и Беата отдала бы все свои бусы за то, чтобы узнать, что творилось на душе у колдуна, который неподвижно замер перед крыльцом, и только тоненькая жилка на шее продолжала биться и давала знать, что Харрир не превратился в камень.

Медведица отодвинулась еще дальше, охнула и всплеснула руками. Издали стало заметно сходство между незнакомкой и белогривым. Высокие, с резкими чертами, внимательным взглядом и несчастной, перекрученной судьбой. Когда же колдун поднял правую руку и тотчас непроизвольно дернулась левая рука женщины, Беата поняла, что еще немного – и ей станет плохо.

- Зеркало, - задумчиво проговорил Харрир.

Незнакомка чуть склонила голову набок. Сказанное колдуном ей было непонятно, но тот и не думал объяснять. Только поскреб пальцем переносицу, бросил негромкое «Отдохни как следует, пригодится» и побрел прочь, оставив за спиной лошадей и двух притихших женщин. Впрочем, медведица скоро ушла в избу, а незнакомка еще долго глядела в ту сторону, где скрылся Харрир, и пыталась унять подступавшую к горлу горечь.

Ночь прошла без сна. Незнакомка просто лежала на свежих еловых ветках, слушала стрекотню ползающей и прыгающей в траве мелюзги за стенами, перекличку птиц, шелест листьев и пыталась вспомнить, что было до того, как она пришла к Рыбьему ручью.

Ничего не получалось.

Всякий раз перед глазами начинался клубиться туман, похожий на грозовые облака, от которого начинала кружиться голова. Хотя однажды все же мелькнуло что-то похожее на волчью морду с оскаленной пастью, но незнакомка не была в этом уверена. Да и что по-настоящему можно разглядеть в тумане?

Не исчез туман и утром. Всё вокруг выглядело расплывчатым и нечетким, и женщине понадобилось много времени, чтобы понять – это не ночной кошмар, а всего лишь слезы в глазах. Беата, которая собрала нехитрую снедь, не стесняясь тоже рыдала в голос, вытирая мокрые щеки сорванной с головы косынкой.

- В мешке там.. каравай, - сквозь постоянные всхлипы рассказывала медведица, - Мясо вяленое, яблочки… лука лесного положила. Вода в бутыли… Только куда же ты поедешь-то? Может, все же не надо? Может, все оставим, как есть? А?

Незнакомка только вымученно улыбалась, не пытаясь говорить вслух. Знала, что еще немного – и сама заревет лесным зверем.

Так и не проронив ни слова, она вскочила на оседланную, увешанную узлами гнедую, даже не удивившись, откуда она знает, как это делается. И застыла, потому что рядом появился Харрир.

Колдун был бледным. И без того не избалованное солнцем лицо было почти что одного цвета с волосами. Харрир провел ладонью по гладкой шее лошади, внимательно осмотрел упряжь, скользнул взглядом по ладно сидевшему на женщине мужскому платью и протянул какой-то предмет.

- Бери.

- Что это? – женщина не сразу поняла, что протянул ей белогривый, а когда сообразила, ее руки заметно задрожали.

- Нож, - подтвердил догадку Харрир. – В дороге без него нельзя. К тому же это непростой нож, поможет, если будет нужно.

Незнакомка осторожно провела ладонью по перевитым кожаными ремнями ножнам, не спеша обхватила рукоять, потянула. Показалась темная полоса. Лезвие оказалось темным, почти черным, и неохотно отражало солнечный свет.

- Я им давно уже не пользуюсь, а тебе пригодится, - Харрир смотрел, как незнакомка рассматривает клинок. – К тому же в нем есть Сила, которая поможет избежать опасности. Отогнать нежить. Предупредить.

- Нежить? – женщина разом забыла о подарке.

Белогривый кивнул.

- Разные создания, которые не похожи на людей. Так уж получилось, что однажды они появились на Землях и стали жить.

- Где жить? – нахмурилась незнакомка, которой совершенно не хотелось встречаться с различными «нежитями», пусть даже и с ножом в руке.

Харрир многозначительно посмотрел на Беату, которая топталась рядом. Беззвучно шевельнул губами. Теперь нахмурилась уже медведица. И не просто сдвинула брови. Насупилась, проворчала что-то под нос и медленно отвернулась.

- Теперь сердиться полдня станет, - проговорил белогривый в сторону Беаты, махнул рукой и, обращаясь к женщине, добавил: - Да везде! Как разбежались из Крепости, так и обосновались, где кому лучше. Конечно, есть еще и такие, что жили и до того, как глупые маги решили выяснить, кто из них умнее. Но эти встречаются редко. Не любят показываться лишний раз.

Белогривый снова посмотрел на Беату, стоявшую в пол-оборота, чтобы было удобнее наблюдать за происходящим, и фыркнул. В лишенных цветного окоема глазах заплясали озорные искорки, но вскоре погасли: проводы в дорогу оказались гораздо важнее надутых – теперь уже от обиды – щек медведицы.

- Нож можно положить в сумку, - объяснил Харрир. – Но лучше держать его при себе. На поясе. Да, вот так. Не спеши, не спеши… Хорошо. Прямо настоящий воин!

Незнакомка дернула краешком губ и тут же испуганно схватилась за гриву гнедой, которой надоело стоять на одном месте.

- Стой! Тпру! Стой же!

Белогривый укоризненно посмотрел на гнедую, произнес негромко:

- Без шуток. Ты за нее отвечаешь.

Непонятно. Подумал немного и медленно потянул женщине небольшой предмет. То ли уронить боялся, то ли расстаться. Незнакомка так же осторожно приняла подарок двумя руками и чуть не рухнула на землю.

Зеркало.

Небольшое круглое зеркальце в тонкой оправе, какие можно увидеть на любой ярмарке. Радость и забава красавиц – брови углем подводить и косы убирать. Только незнакомке с первого взгляда стало понятно. Это то самое зеркало, в которое заглянула одна глупая девчонка. Посмотреть хотела. Полюбопытствовать. Хоть краешком глаза. Ну, и посмотрела…

Вместо девчонки – взрослая тетка. Без роду, без имени.

Вот только и зеркало изменилось. Женщина опасливо скосила глаза на вещь. Оконце теперь пересекали две трещины. Да и само стекло казалось уже не таким чистым, как раньше. Дымкой подернулось, что ли?

- Зачем? – серые глаза умоляюще посмотрели на Харрира.

Колдун провел ладонью по крутой лошадиной шее, потрепал густую коричневую челку гнедой, отмахнулся от особенно назойливой мухи и только тогда посмотрел на сидевшую в седле незнакомку. И без того бледное лицо сейчас казалось белым, а бесцветные глаза смотрели с такой грустью, что у женщины сам собой задрожал подбородок, а мир вокруг опять стал мутным от подступивших слез.

- Зачем, - повторила она хрипло, - это же твоё...

- На память, - пожал плечами Харрир. – В дороге оно вряд ли поможет, но мало ли что. Вдруг пригодится. Тем более, что смотреть в него теперь можно без опаски. А вообще…

Колдун вдруг улыбнулся и тряхнул головой. Белая грива длинных волос хлестнула по плечам.

- Вообще тебе пора. Или ты передумала?

Незнакомка подобрала поводья, стараясь не уронить зеркало и, самое главное, не разреветься. Мотнула головой, выдохнула решительно:

- Нет.

Беата бросила свои обиды, приблизилась к гнедой и слабо махнула рукой всаднице. Говорить медведица не могла, потому что, как и незнакомка, держалась из последних сил. Харрир кивнул.

- Доброго пути.

Хотел хлопнуть лошадь по гладкому боку, но гнедая, опередив мага, прянула ушами и бодро тронулась по густой траве. Непривычная к езде верхом незнакомка испуганно вцепилась в поводья, пытаясь на ходу сообразить, как нужно с ними управляться, и в зеркало – чтобы не уронить. За всеми этими заботами она так и не оглянулась, хотя очень хотелось – оставить в памяти знакомое место и ставших близкими людей. И только на самом краю поляны, тонувшей в орешнике, за которые начинался настоящий лес, женщине удалось посмотреть назад. Туда, где рядом с избушкой стояли две фигуры.

Фигуры дрожали и расплывались.

В серых, полных страха и надежды глазах, стояли слезы. Но незнакомка не вернулась. Скользнув ладонью по мокрому лицу, она позволила гнедой увезти ее в темную прохладу леса. И не могла уже ни видеть, ни слышать, как Беата дернула мага за рукав и, шмыгая распухшим от слез носом, спросила:

- Ты отдал ей свое зеркало? ТО САМОЕ?

Белогривый пожал плечами.

- Да. То самое.

Маленькие глазки медведицы в один миг стали огромными.

- Что ты наделал? А если она превратится еще в кого-нибудь?

- Нет, - твердо произнес Харррир. – Сила уже изменила ее. В чем-то перекроила на свой лад. В чем-то, как ни странно, не тронула. Видеть и отражать увиденное она будет по-прежнему. Вот только что видела раньше – сотрется. Прошлое отскочило, словно солнечный луч от зеркала.

- Хм…

- Беата, я все знаю. Можешь даже не спрашивать. Отскочило, но не исчезло. Поэтому настанет миг, когда Данка вспомнит обо всем. Я очень на это надеюсь. Я очень этого хочу.

- Так помоги! – раненым зверем рявкнула на Харрира медведица.

- Легко сказать, - печально вздохнул белогривый. – Очень легко. Вот сделать… Одно радует. Зеркало.

Беата горестно покачала головой. На широком, разом утратившим злость лице, была написана жалость. И к несчастной девчонке, и к странному непутевому и явно выжившему из ума колдуну. Вон уже, до чего дожил за свои несчетные годы. Заговариваться стал.

- Зеркало, - повторил между тем белогривый и нетерпеливо тряхнул своими длинными волосами. – И я сейчас не о безделушке говорю. Зеркало – это Данка. У нее дар – читать потаенное, скрытое от глаз. И если раньше он едва пробивался, то теперь! Я даже завидую ей.

- Нашел чему, - нахмурилась Беата. – Да и толку в том, что она увидит? Ей это поможет вернуться? Стать прежней Данкой? Или…

- Не знаю, - произнес маг.

Тихо так, еле слышно. Но Беата разом забыла, на каком слове остановилась.

- Я уже говорил. Сила – странная штука. Непредсказуемая. А в этом, уже новом мире, особенно. Я точно так же, как ты хочу, чтобы Данка вернулась. И к себе, и к нам. Но не могу ничего сделать. Колдовство только навредит.

- А я-то думала, что от тебя будет хоть какая-то помощь, - проворчала медведица.

Харрир пристыженно развел руками.

- Если считать, что большая часть созданий в этом мире появилась из-за меня…

- По твоей вине.

- Появилась по моей вине, - послушно согласился белогривый, - то да. Помощь будет.

Медведица мрачно посмотрела на Харрира и медленно процедила сквозь зубы:

- Не думала, что когда-нибудь я такое скажу. Но скажу. Я бы тебя сейчас перекусила. Мне чихать на твои выходки с Силой, с этими волшебниками, войнами и прочими выкрутасами. Мне страшно за нашу девочку. Отправить одну, без помощи, без еды! Чем надо было думать? Да я тоже хороша… Эх!

Беата вяло, как будто в могучем теле закончились все силы, махнула рукой, вытерла уголком косынки мокрые глаза и побрела на другой конец поляны. Медленно. Тяжело. Словно на могучую спину свалилось несколько деревьев сразу. Того и гляди – совсем прибьют к земле.

Харрир следил, как верная помощница двигается к лесу, даже не замечая, что говорит. Резко, отрывисто, спешно.

- Вернется. Это взрослый человек может пропасть. Особенно, если внутри есть червоточина. А ребенок – открытый, чистый – не пропадет. Главное только, чтобы никто не сбил с пути. И чтобы рядом были те, кто не бросят в беде, потому что… потому…

Белогривый вдруг замолчал, вскинул подбородок туда, где скрылась женщина верхом на лошади, и улыбнулся. «Гнедая тоже поможет», - мелькнуло в голове, но еще быстрее, чем в мыслях отпечатались эти слова, воздух разрезала тонкая лиловая молния. Сверкнула лезвием, блеснула на миг и скрылась. Как и не было ничего.

Глава 41.

Спина не просто саднила. Горела огнем. Как будто кто-то невидимый бросил в костер, на угли, в самый жар. Женщина охнула и попробовала пошевелиться, боясь и в самом деле увидеть огонь. Костра не было. Вместо него под спиной находился серый камень. Те самые скалы, у которых она только что стояла напротив черноглазой колдуньи.

Незнакомка попыталась подняться и не смогла. Потревоженное тело ответило болью, такой, что сквозь стиснутые зубы вырвался стон, а из глаз сами собой полились слезы.

- Я предупреждала, - раздался неподалеку бархатистый голос. – Можешь считать, что еще легко отделалась. За то, что ты отказалась отвечать на мой вопрос, я могла бы поступить с тобой много хуже. И, скорее всего, так и сделаю, если ты не скажешь, где сейчас этот мелкий выскочка.

Незнакомка медленно сползла на землю. Почти сразу же посыпалась каменная крошка. Зашуршала, собралась внизу в небольшой холмик, на который женщина и села. Все же удобнее, чем просто на землю.

В глазах все плыло и шло светлыми пятнами. Сначала женщина решила, что такое с ней происходит от удара, но потом, присмотревшись, поняла, что все вокруг изменилось.

Темного, утонувшего в шершавых сумерках, неба не было. Вместо этого над головой висели тяжелые, подсвеченные лиловым светом облака, которые медленно клубились, то и дело напирая друг на друга. Изредка особенно большое облако начинало расползаться рваными лоскутами, словно невидимая рука разбирала его на части, чтобы раскидать по сторонам. Это было красиво.

Красиво и страшно.

Незнакомка оторвала взгляд от облаков.

Внутренний голос, привычный спутник и вредный советчик молчал. И это могло означать только одно. Конец.

Женщина вздохнула. Тихо. Глубоко. Страха не было. Ни одно чувство не проснулось, не позвало к себе, поэтому она не удивилась, когда рядом взметнулся ослепительный лиловый вихрь, только зажмурилась, чтобы яркий свет не сделал больно. Боли было предостаточно и так.

Когда же она открыла глаза, перед ней стояли два человека и зверь. Светловолосый парень и его низенький спутник постарше удивленно крутили головами. То ли искали кого-то, то ли просто пытались понять, что тут происходит. Зверь нервно переступал лапами, беспокойно втягивал влажным носом воздух.

- Ничего не понимаю, - наконец проговорил парень. – Колючка не мог ошибаться. Он чувствовал! Знал!

- Ты уверен в этом, ученик? – обернулся к нему человечек с «ежиком» на большой голове.

- Да! Но…

Договорить парень не успел. Его взгляд упал на женщину в потрепанном костюме. Незнакомка сидела на земле, но, судя по ее виду, готова была упасть в любой момент. Левая рука опиралась о землю, в правой, стесанной до крови, был зажат нож.

- Мы не замышляем ничего плохого! – поспешил заверить женщину парень. – Если наше появление навредило вам… сделало больно, то мы этого не хотели, честное слово! Мы рассчитывали встретить здесь одного человека… того, кто вызвал лиловую молнию…

Женщина нахмурилась. Настороженный взгляд из-под светлых бровей стал тяжелым.

Парень открыл рот, чтобы успокоить незнакомку, но вовремя остановился. Потому что увидел – темные глаза женщины смотрят вовсе не на него, а на то, что находится за ним. Понял, осторожно повернулся и застыл от удивления, так же, как и его два спутника.

В какой-то дюжине шагов от них стояла еще одна женщина – прекрасная, величественная и очень опасная. Последнее можно было с уверенностью сказать, только посмотрев на ее бледное лицо, на котором черными огнями горели глаза.

- Лиловую молнию вызвала я, – женщина медленно обвела взглядом пришельцев, и тонкие брови раздраженно вздрогнули. – Значит ли это, что вы ищете именно меня? Я никогда раньше вас не видела.

Парень учтиво отступил назад, готовый представиться по всем правилам этикета. А вот его старший товарищ остался на месте. Незнакомке было хорошо видно, как маленькие глазки невысокого человечка сначала буравчиками впились в хозяйку Серых скал, а потом принялись удивленно моргать.

- Главный хранитель?

Перемена в лице человека с «ежиком» заставила парня насторожиться и оставить этикет на потом. Когда же он увидел перевертыша, то ему и вовсе стало не по себе. Дан лежал на земле, как это делают от страха собаки, тонко скулил и то и дело бросал на черноволосую женщину полный ужаса взгляд. Как будто понял, от кого исходит самая большая опасность. И совершенно не обращал внимания ни на своих спутников, ни на измученную незнакомку.

- Я – Главный хранитель Семи Башен магического мастерства, - негромко проговорил невысокий человек. – Мои знания и мой опыт дают мне все основания полагать, что существует только один маг, способный искусно управлять Силой и вызывать столь необычные явления, как та самая молния, которую мы видели. И этот маг не кто иной, как Харрир, известный также под прозвищами Неудержимый, Покоритель и Всесильный.

При первых словах черноволосая красавица чуть склонила голову, как будто прислушивалась или пыталась что-то понять. Но когда назвавшийся Главным хранителем человек произнес: «Харрир», она стремительно выпрямилась. В прекрасных глазах вспыхнул огонь – опасный, мрачный.

- Я опять слышу это имя, - нараспев начала она. – Имя выскочки, который преуспел лишь в ловких проделках и обмане. И мне это надоело. Коротышка, я не знаю, что такое Главный хранитель. Не знаю никакой школы.

Хозяйка серых скал на миг замолчала. Черные глаза испытующе смерили молодого человека. На оборотня и незнакомку колдунья не обращала внимания.

- Не знаю и не собираюсь знать. Единственное, что меня интересует – это то, как добраться до вашего хваленого Харрира, чтобы довести начатое дело и отомстить ему за все годы моих мучений в каменной темнице!

- Темная Рейя, – короткие пухлые пальцы Главного хранителя невольно сжались в кулаки.

- Темная Рейя? – переспросил парень и от удивления затряс головой. – Могущественная колдунья, которая в одиночку рискнула выступить против Харрира? Я встречал это имя в свитках, но я не предполагал, что она… то есть, вы… доживете до этого времени.

На бледном лице хозяйки серых скал появилась улыбка. Странная. Страшная.

- Вот как, - проговорила она все тем же напевным тоном, - оказывается, и меня помнят. Что же. Тем лучше. Если вам известно мое имя, то должны быть известны мои способности управлять Силой. Поэтому просто скажите, где мне найти Харрира.

- Мы сами хотим его найти, - ответил Главный хранитель.

- Зачем?

- Поговорить.

Черные брови Рейи взлетели вверх. Одно простое слово сбило ее с толку. Растерянная, она переводила взгляд с одного чужака на другого, пытаясь разобраться, что происходит и, главное, что ей делать.

Получалось плохо.

Потом произошло то, что должно было случиться. Растерянность в один миг сменилась яростью. Решив, что над ней просто смеются, Темная Рейя выбросила вперед правую руку. С тонких, унизанных кольцами пальцев слетел лиловый поток. Выпущенная на волю Сила рванулась к двум чужакам, чтобы не оставить от них даже следа. Это поняли все. Даже напуганный зверь, который не просто припал к земле, а вжался в нее всем телом.

Поняла и женщина у скалы. Вот только падать она не собиралась. Измученному телу было все равно, а гудевшая голова соображала настолько медленно, что оставалось только смотреть и скрипеть зубами от того, что нельзя помочь ни себе, ни этим чужакам, на которых лавиной несется что-то мощное, жуткое, похожее одновременно на обезумевшую реку и густой туман.

Лиловые, в редких стальных сполохах, клубы достигли Главного хранителя, который стоял ближе к колдунье, готовые смять, раздавить, снести с земли невысокую и ничем не примечательную фигуру и вдруг разлетелись в стороны. Главный хранитель поднял руки на уровне груди. Пухлые, похожие на детские ладони развернулись к потоку.

Незнакомка охнула. Ошалевший от страха зверь заскулил и принялся ползти к камням.

Лиловый туман остановился. Перед самыми ладонями Главного хранителя застыл холодным киселем, заворочался тяжко, принялся лениво расползаться по сторонам и опадать вниз, на землю. Парень восхищенно закрутил головой, хотел что-то сказать, но в это время невысокий человек оглянулся. Широкое, лишенное щетины лицо заливал пот, из сразу ставших воспаленными глаз текли слезы. Но самое главное, самое удивительное и самое страшное было то, что Главный хранитель просил о помощи. Без слов, всем своим видом.

И ученик откликнулся.

Метнулся серым вихрем к лиловому туману, резко вскинул руки, точно так же, как наставник, развернул ладони и упал. Поток чужой Силы не просто сбил с ног. Смел. Отбросил прочь, словно сухую траву.

Тёмная Рейя засмеялась. Она вся светилась. Счастьем, властью, свободой, своим умением управлять Силой. Мощной, древней, дикой и одновременно послушной. Сейчас даже больше, чем многие десятилетия назад. Два чужака, которые по ошибке считают себя причастными к магии, были не в счет. У коротышки, конечно, был опыт, и Рейя это чувствовала. Вот только он не шел ни в какое сравнение с ее умением. Молодой толком не понимал, как себя вести. И это было на руку, потому что внутри него была какая-то своя сила, сродни чистой магии, и это делало его похожим на проклятого Харрира.

Вот он, уже занял свое место рядом с этим нелепым Главным хранителем…

Лиловый поток продолжал наступать на магов, но теперь, когда парень стал рядом со своим наставником, это уже не выглядело так страшно. Сверкающие холодным серебром клубы разбегались в стороны уже не у самих ладоней, а гораздо раньше и стелились по земле, словно хотели убраться подальше от места, переполненного ненавистью.

Одно почти прозрачное облако вдруг вильнуло в сторону перевертыша, накрыло его невесомым одеялом. Женщина в мужском платье вздрогнула и схватила свободной рукой себя за шею, чтобы не закричать.

В лиловом тумане не было никакого зверя. Был человек. Молодой. И очень похожий на деревенского парнишку. Грозу чужих садов. Любителя удирать к реке. С весёлыми светлыми глазами, конопатым носом и щербатой, словно битый горшок, улыбкой. Вот только вспомнить бы, когда она его видела…

Одним рывком женщина метнулась к окутанному туманом человеку, чтобы вырвать его из этого странного плена, и застыла. Или от ее резкого движения, или сам по себе туман расселся, осев едва заметными сверкающими каплями на светлой, почти белой, густой шерсти большого, куда там собакам, но очень испуганного зверя.

- А как же…

Женщина не успела договорить, как лобастая голова сунулась ей в ладонь, в бок и замерла. Перевертыш не скулил, но незнакомка ощущала, как его била крупная дрожь. Это был не просто страх. Это был ужас. Отчаяние. Боль. Беззвучный крик о помощи. Все вместе так прошило душу, что женщина выронила свой нож и запустила пальцы в густую шерсть оборотня.

- Спокойно, хороший, тише… тише.

Слова появлялись сами. Простые, тихие. Женщина не думала, что она говорит. Главное сейчас было успокоить лохматого напуганного бедолагу. И какая разница, что его голова намного больше человеческой, а зубы в пасти могут легко перекусить горло…

- Тише, тише… Я с тобой, я рядом. Все будет хорошо. Твои хозяева сильные… справятся. Так что не бойся, тише…

При слове «хозяева» перевертыш повернул морду туда, где продолжалось противостояние. Два знакомых с магией человека против хозяйки серых скал. Сильной, могущественной, чья мощь за долгие годы каменного плена стала только сильнее. И тут же руки незнакомки обхватили лобастую голову и твердо отвели от того, что творилось рядом. Прошлись по мягким ушам, скользнули по шее и, почувствовав, что зверь снова силится повернуться, осторожно, но твердо взяли морду в тиски.

- Не нужно, не смотри, - проговорила женщина и, чувствуя, что слова скользят мимо, заглянула зверю в глаза.

Сердце в груди гулко ухнуло и тут же принялось бешено стучать.

Глаза перевертыша были синие и странно знакомые. Как будто когда-то уже приходилось смотреть в них. Вот только когда?

Незнакомка медленно процедила сквозь зубы воздух, подождала, когда сердце перестанет частить, и снова глянула на зверя.

Серые глаза против синих.

Пристально, долго. Очень долго.

А почему бы и нет, когда перед тобой не просто глаза – колодцы. А внутри синь. Темная, тревожная. Смотрит в ответ, клубится плотным туманом, крадется навстречу, хочет напугать. Вот только нет страха. Вместо него странное знакомое чувство, как будто было уже все это…

- Видань!

Слово вырвалось само. Сорвалось с сухих губ, ударило плетью. Сразу стало трудно дышать. Крепко державшие голову перевертыша безвольно скользнули вниз – тяжелые, чужие. А сам зверь…

Площадка полыхнула лиловым. Занятая перевертышем, женщина не заметила, как хозяйка серых скал обрушила на чужаков всю свою Силу. Накопленная за долгие годы магия хлестала их безумным потоком, крутила в колдовском водовороте, грозила разорвать на части. И уничтожила, если бы не Темная Рейя. Ей пришлось по нраву ее могущество, она упивалась им, любовалась и желала, чтобы происходящее не заканчивалось как можно дольше.

Не получилось.

Помешал крик. Отчаянный, испуганный и очень громкий. Незнакомка сначала не поняла, кто может кричать так, что, забыв о своем страхе, на все четыре лапы подскочил оборотень. Покачнулась и принялась шарить ненавидящими глазами Темная Рейя. Потрепанные, еле живые колдуны – и те вздрогнули. А один из них, тот, что моложе, схватился одной рукой за грудь.

«Сердце схватило», - мелькнула в голове у незнакомки мысль, но тут же исчезла: парень шарил у себя за пазухой, словно искал что-то и никак не мог то ли найти. А этой самой пропажей оказалось похожее одновременно на ежа и паука-переростка создание, которое катилось по каменистой земле и кричало так, что впору было бежать прочь, закрывать уши и, на всякий случай, глаза, потому что странное существо двигалось к хозяйке серых скал.

- Куда! Колючка! Стой!

Парень метнулся следом за кричащим клубком из иголок и тонких ножек и тут же пожалел об этом, потому что его наставник сразу же оказался на земле – магический поток снес его, как только тот остался без поддержки. Не зная, что делать и кого спасать, молодой маг замешкался, но тут Темная Рейя обратила внимание на непонятное создание, брезгливо скривилось и отшвырнула его прочь. Не добравшись до колдуньи, Колючка отлетел назад, стукнулся о камень рядом с незнакомкой и затих.

Женщина в мужском костюме осторожно протянула руку к невиданному раньше существу. Дотронулась до поломанных игл и только тут заметила, что у создания есть еще и глаза. Много глаз. Маленькие и блестящие, они внимательно смотрели на нее, как будто пытались просить помощи, в потом принялись медленно, один за другим, закрываться.

- Что с тобой, маленький? Что ты надумал? Погоди, не надо…

Безо всякого страха незнакомка осторожно взяла пострадавшее от Силы существо в ладони, желая отогреть, помочь, спасти, и тут же поняла – не выйдет. Не получится. Хотя… Незнакомка перевела взгляд на то, что творилось неподалеку. Под сухой кожей перекатились желваки.

Чужаки, рискнувшие выступить против хозяйки серых скал, лежали на земле. Оба. Пока она рассматривала Колючку, Темная Рейя обездвижила молодого мага, и теперь он так же, как и Главный хранитель, лежал на земле. Живой, мертвый – и не разобрать. Перевертыш тихонько скулил: животный страх не давал ему даже сдвинуться с места.

На площадке перед скалами осталось только двое.

Усталая, измученная женщина в мужском потрепанном костюме и сильная, вернувшая себе былое могущество колдунья. Какое-то время они смотрели друг на друга. Красивые губы хозяйки скал кривились в усмешке. В черных глазах читалось превосходство. Во всей фигуре – презрение ко всему вокруг. Тем более к этой оборванке, которая нахально посмела напомнить об одном выскочке и испортить настроение.

Серые глаза не выражали ничего. Впервые за много дней под выгоревшими бровями была пустыня. Бесцветная, выжженная страданиями, долгой дорогой и тоской. Исчез даже страх. Никого рядом не осталось, а бояться за себя уже не было смысла. Прошлое исправить не удалось, настоящее изменить не получилось. Так стоит ли переживать о том, что будет?

- Да и будет ли…

Слова вырвались сами. Привычка говорить с собой – ну, или с гнедой, - не покинула и сейчас, и это удивительным образом придало сил. Не магических. Обычных. Тех, что помогают идти дальше, когда хочется упасть и больше не подниматься. Тех, что заставляют идти на выручку другим, когда пора бы уже позаботиться о себе. Тех, что вселяют надежду, что завтра все-таки будет лучше, чем было до этого.

И незнакомка пошла вперед.

- Ты что задумала? – черные брови колдуньи выгнулись дугой.

Ответа не прозвучало. Женщина просто шла навстречу, и каждый ее шаг был тверже и решительнее предыдущего.

- Угрожаешь? Хочешь испытать, на что я способна? Тебе ЭТОГО мало? – точеные руки Тёмной Рейи взлетели птицами, показали на площадку.

Молчание. Шаги. Твердые, решительные.

- Ладно, - в голосе черноволосой послышалась злость.

Небо пронзила лиловая молния, вот только в этот раз она выглядела куда страшнее. Незнакомка не остановилась. Даже не вздрогнула. Серые глаза смотрели вперед, туда, где находилась точеная фигура. Вот только видели они совсем другое. Перед ней быстро, словно в вихре, промелькнуло скользкое, отливающее бледной зеленью, тело речницы, статная фигура легкого на проказы красавца крученика, мрачный взгляд готового на темные дела Красана, злобная усмешка помешанного на своей мести ведуна, помешанная на своей ревности женщина, готовая использовать несчастного мальчишку для того, чтобы мстить своему мужу… И это далеко не все, с кем пришлось столкнуться на ставшей бесконечной дороге к своей собственной мечте.

- Стоять!!!

Над скалами полыхнула еще одна молния. Прошила небо, рассыпалась серебристыми бликами. В воздухе запахло бедой. Но, как и раньше, женщина не обратила на все это никакого внимания и продолжила идти вперед. Целью была хозяйка скал. И когда до этой цели оставалось каких-то десять шагов, Темная Рейя с обезображенным от страха лицом выставила вперед руки.

Тонкие, унизанные самоцветами, пальцы дрожали, готовые выпустить Силу. Или вцепиться в горло. От последней мысли незнакомка только фыркнула и улыбнулась. Улыбка вышла кривой. Мрачной. Страшной.

Тёмная Рейя вздрогнула. Мимолетная улыбка на лице странной женщины ей напомнила о маге по имени Харрир. Вражда, древняя, настоянная на жажде мести, вспыхнула степным пожаром.

- Не-на-ви-жу, - медленно проговорила Рейя.

Между двумя женщинами вспыхнуло темное пламя.

Мир вздрогнул и замер.

Небо, земля и все, что находилось между ними, затаилось. Древняя память вернула все живое и неживое на несколько столетий назад, в то время, когда несколько магов решили выяснить, кто из них по-настоящему умеет обращаться с Силой. Кто достоин называться лучшим. Единственным. Великим. Непобедимым. В то время, когда происходили странные и страшные вещи. Когда рвалось на части небо, плавились камни, мешались стихии. Когда рушился привычный мир и тут же рождался новый. И все это – по желанию одного человека, сумевшего приручить Силу, дикую, мощную, неистовую, способную в любой миг вырваться из подчинения и обрушиться на того, кто разрешил ей действовать.

Мир, чуть не погибший от колдовства, изменился и выжил, но не сумел полностью избавиться от прошлого. Случившееся столетия назад по-прежнему жило во всем. Горы, реки, земля, все живое на ней сейчас цепенели от страха, предчувствия беды и неизвестности. Единственным созданием, кто ничего не этого понял, была женщина средних лет в непривычном для других мужском костюме. Темный огонь, вызванный Силой, обрушился на нее так стремительно, что она не успела ни испугаться, ни закричать.

Но крик звучал. Надрывный, полный отчаяния, он летел по всему небу, со всех сторон, хотя этого просто не могло быть, потому что кричал один человек. Высокий, бледный, с копной длинных белых волос, он летел на гнедой лошади, и за его спиной то и дело рвали воздух тонкие лиловые молнии.

Глава 42.

- Уже и поковырять нельзя! Да?

Голос был резким, скрипучим и совершенно незнакомым. Вдобавок раздавался совсем рядом, достаточно было повернуть голову и увидеть говорившего. Вот только сил не было даже на то, чтобы открыть глаза, поэтому оставалось только слушать, как обладатель неприятного голоса продолжал возмущаться.

- Моё дело! И нос мой! Хочу – ковыряю, хочу – нет. Не нравится – не смотри! Сам, между прочим, еще недавно блох на себе выкусывал, и ничего. А тут…

В ответ раздалось рычание, но не свирепое, а скорее бессильное. Тот, кому только что выговаривал обладатель противного голоса, скорее возмущался, чем угрожал.

- Тише давай, - тут же отозвался говоривший. – Разбудишь. Ей сил набираться надо, а ты мешаешь.

- Я? Мешаю? – в шепоте слышалась обида.

- Угу, - прозвучало тут же, - Орёшь, рычишь, огрызаешься.

- Но…

- Учти, поднимешь раньше времени, сам будешь с НИМ объясняться.

В ответ раздался то ли стон, то ли вздох, за которым последовали тихие шаги. Проигравший спор обладателю скрипучего голоса, видимо, решил удалиться. Скорее всего, за ним последовал и любитель ковыряться в носу, потому что рядом стало тихо. Ни голосов, ни звуков. Ничего.

Пустота сменилась запахом. Пахло яблоками, медом, орехами и какими-то травами, только недавно залитыми кипятком, от чего защекотало в носу, а голова сначала закружилась, а потом сделалась такой легкой, что стало жутко. Правда, страх скоро прошел, сменившись очередным сном.

- Красивая. Очень красивая.

Легкий шелест листьев, шорох капель по широким листьям. Тихий, нежный, ласковый. В нем хотелось раствориться, пропасть, утонуть. Сгинуть на веки вечные. И, наверное, последнее желание сбылось, потому что снова пришла темнота и сон. Но немногим раньше него явились сожаление и грусть.

Темнота сменилась ярким солнечным светом. Он дробился на тысячи бликов, мельтешил, сверкал и так слепил глаза, что по щекам текли слезы. «Чего стоишь? Давай с нами! Крышниц натаскаем, будет что в костер покидать! Или айда к тому берегу! Там твоя бабка как раз гусей выгнала. Пугнем? Чтобы не жадилась на угощение! Ну? Чего стоишь? Давай в воду!».

И хохот. Счастливый, заливистый. А как может быть иначе, если ярко светит солнце, блестит река, на берегу в рубахе завернута краюха хлеба с луком, а впереди маячат печеная на костре картошка и горячие, чуть отдающие тиной, ракушки-крышницы?

«Высекут!». Голенастая, с выгоревшими на солнце бровями девочка недовольно наморщила розовый – пострадавшая от солнца старая кожа слезла только позавчера – нос, прищурила серые глаза на знакомую приземистую фигуру, бодро – куда только все болячки делись – гнавшую гусей к воде, и вдруг с пронзительным визгом бросилась в воду. Как есть – в безрукавке, надетой на широкую рубаху.

Брызги взлетели вверх, заискрили самоцветами и рухнули вниз. В такую же блестящую воду, на плечи, спину, на сразу же ставшую мокрой голову девчонки, догонявшей своих товарищей в воде, которая только недавно обжигала холодом, а теперь грела, подталкивала вверх и вперед.

Девочка засмеялась и тут же принялась фыркать. Потом, конечно, высекут, но сейчас – в теплой воде под жарким солнцем – хорошо! Так хорошо, что хочется сделать что-нибудь особенное. Что там баба Гонна с ее гусями! Хотя, пугнуть, конечно, надо. А вот если…

Что именно должно последовать за этим «если», девочка придумать не успела. Вода, только что державшая на плаву, вдруг стала странно тяжелой. Крутнулась воронкой, потянула вниз, в холодную пустоту. Поняв, что оказалась под водой, девочка испугалась. Еще страшнее стало, когда перед глазами запрыгали красные пятна. Ничего не соображая, девочка все же изо всех сил заработала руками и ногами, пытаясь подняться наверх.

В ушах стучало, грудь разрывало от горячей боли, но девочка продолжала отчаянно барахтаться, пытаясь вырваться из ледяного плена. Ведь ее звали! Испуганная, почти без сил, она слышала голос, который постоянно повторял ее имя, звал, искал, требовал! И столько тревоги, столько заботы было в этом голосе, что хотелось во что бы то ни стало отозваться. Появиться на зов, успокоить!

Да вот же я!

Вот!

И страх отступил. Убрался вместе с отчаянием. Осталось только желание – выжить, выбраться. К солнцу, к тому, кто не находил себе места, кто звал… Девочка даже не заметила, как пропал ледяной холод. Вода стала заметно теплей и светлей. Еще рывок, и можно уже было рассмотреть… Можно вздохнуть…

- А-а-а!!!

- Очнулась!

- С тобой все в порядке?

- Как ты?

- Это кто такая вообще, может мне кто-нибудь рассказать?

- Красивая какая…

Небо в один миг стало темным. Не сразу, но незнакомка поняла, что ни ночь, ни тучи здесь совершенно ни при чем. Просто над ней склонились те, кто, скорее всего, находились рядом и ждали, когда она проснется.

Первым взгляд выхватил курносого юношу со светлыми, в мягких завитках, волосами и странно знакомым взглядом. Глаза были синие. Синие, глубокие, словно колодцы. Незнакомка заглянула в эти колодцы и застыла, не смея поверить самой себе.

Серые глаза против синих.

Долго. Очень долго.

В двух колодцах клубился туман. Густой, темный, он клубился, ворочался, словно живой, то и дело менял очертания, в которых можно было угадать то тонкую мальчишескую фигуру, то грозовые, готовые затянуть все вокруг, облака, то приземистый силуэт. При виде последнего незнакомка невольно вздрогнула, но еще страшнее стало, когда человеческая фигура плавно перетекла в звериную. Но не успела незнакомка испугаться по-настоящему, как снова появился недавний мальчишка, но, подвластный туману, он тоже стал комкаться, меняться до тех пор, пока не предстал в виде зверя, похожего на волка или большую собаку.

Тут уже никаких сомнений быть не могло.

- Видань? Видань!

Парень улыбнулся. Сначала смущенно, а потом во весь рот. Совсем как раньше, даже щербинка осталась. Да и куда ей, собственно, деться?

Незнакомка хотела подняться, но парень опередил. Тронул за плечи, замотал головой.

- Не надо еще. Слишком рано.

- Это…это точно ты?

Голос был хриплым, чужим, но незнакомке было не до этого. Сейчас ее не интересовало даже то, что с ней произошло, где она сейчас находится и почему нельзя выбраться из-под накинутых на нее мохнатых шкур. Потому что перед ней был тот самый Видань, первый заводила и гроза чужих садов.

- Ты живой? И ты… перевертыш?

Щербатая улыбка пропала, а синие глаза сразу же сделались печальными и затравленными. Видань хотел что-то сказать, но не успел, потому что его подвинул сухонький старичок с темной, почти коричневой кожей и длинным, похожим на сучок, носом. Поморгав зелеными, под стать молодой траве, глазами, дедок поскреб тонким пальцем подбородок, по-беличьи поцокал языком и проскрипел:

- Наконец-то! Все уж ждать замаялись! Лежит тут себе, лежит! Мы тут, значит, места себе не находим, а она лежит!

Вид у невиданного раньше деда был склочный, но страха не вызывал. Удивившись про себя такому вниманию, незнакомка попыталась заговорить с зеленоглазым старичком, но тут со стороны поднялся настоящий гомон:

- Хольмаш, тебе не стыдно!

- Ей же нельзя волноваться!

- Перед Душой будешь объясняться, что ты ее потревожил! Мало не покажется!

- Но-но! – задребезжал в ответ дед по имени Хольмаш. – Расшумелись! Не трогал я ее! Не тревожил! А что лежит – так просто стало интересно, что так долго лежит. Лечим, ждем, беспокоимся, а толку…

Последние слова расстроили. Стало обидно не за себя. За тех, кто, по словам вредного деда, беспокоится и ждет, когда она очнется. И, судя, по голосам, таких тут немало. От одной только мысли об этом захотелось встать, выбраться из-под теплых шкур. Получилось плоховато. Удалось только повернуться на бок и сдавленно, как будто и в самом деле пришлось долгое время провести без воздуха, прохрипеть:

- В порядке…

Тут же обступила целая толпа, и от увиденного стало не по себе. Странные, жутковатого вида, существа, смотрели со всех сторон, вытягивали шеи, просовывали под локоть или, если позволял рост, над плечом головы, моргали, толкались, иногда даже тыкали пальцами и то и дело перешептывались. Во всех этих взглядах не было ничего угрожающего, даже шепотки – и те звучали с непривычным уважением, но все равно стало не по себе.

Спас все тот же зеленоглазый, похожий на корягу, дед. Протолкавшись сквозь толпу, он зыркнул на собравшихся и скомандовал:

- А ну, кыш отсюда!

Как ни странно, любопытные создания отступили. Вот только старичок оказался ни при чем. Все дело оказалось в девушке, которая возникала прямо за его спиной. Зеленоглазый дедок видеть ее не мог, а вот незнакомка при виде гостьи даже забыла моргать. На нее смотрела сама красота. Тонкая, почти прозрачная, с крупными серебристыми локонами, она как будто излучала свет – тихий, печальный, едва различимый и от этого еще более прекрасный.

- Я рада, что тебе лучше, - негромкий голос убаюкивал, растворял в себе, успокаивал. – Мы все рады. Принести тебе еды?

Незнакомка растерянно кивнула, хотя, очарованная девушкой и ее голосом, даже не поняла вопроса.

- Хольмаш.

Зеленоглазый дед исчез так же неожиданно, как и появился. Отступили, разбежались по сторонам любопытные создания. И только сейчас незнакомка увидела, что вокруг – каменная площадка с остатками пристроек и башен, густой лес, а сама она находится в небольшой беседке, одна из скамеек которой стала ложем.

Незнакомка нахмурила выгоревшие брови. Она не помнила это место. Никогда не была здесь, но странным образом все вокруг казалось знакомым. Озадаченная, она посмотрела на девушку.

- Мокрый лес, - прозвучало в ответ.

- Какой?

- Согласен, это странное название. Поэтому, если тебе оно не нравится, можешь называть его домом.

Незнакомка почувствовала, что сейчас упадет. И со своей скамьи. И в обморок. А этого никак нельзя было допустить, потому что голос, который только что прозвучал, принадлежал человеку, которого так не хватало все эти месяцы. Человеку, который спас ее один раз от клыкастого кошмара и сделал все, чтобы спасти от огромной беды от ее собственного любопытства. Человеку, который сейчас сидел перед ней на краю скамьи и смотрел своими странными, лишенными цвета, глазами.

- Харрир.

- Здравствуй, Гордана.

Незнакомка вздохнула, ответила тихо:

- Разве у меня может быть имя после всего, что случилось… После всего, что я…

И замерла от удивления, потому что бледное лицо мага вдруг засветилось таким же тихим светом, какой исходил от девушки с серебристыми волосами. И это было так неожиданно и так красиво, что незнакомка растерялась. Слова, какие и были, пропали, разлетелись, мысли перепутались.

Харрир улыбался.

- Может? – не то повторил, не то спросил он. – Оно никуда не исчезало. И не могло исчезнуть, потому что твоё имя было, есть и остается частью тебя.

Женщина провела руками по своему лицу, внимательно осмотрела свои широкие ладони с длинными пальцами и горько усмехнулась.

- Я уже другая.

Харрир вскинул голову. Решительно, резко. Длинные волосы взметнулись белой волной, хлестнули по плечам, рассыпались по спине.

- Не веришь? Тогда смотри.

В тот же миг бледное лицо оказалось совсем рядом. Женщина увидела две черные точки и застыла.

Лишенные цвета глаза напротив серых.

Цепко, пристально, долго.

Очень долго.

Потом все изменилось. Бесцветный окоем дрогнул, ожил, принялся меняться, поплыл прозрачным дымом, сквозь который медленно начали проступать краски. И вот уже перед глазами раскинулось широкое, в обрамлении рощиц, поле с диким разнотравьем, по краю которого змеилась хорошо утоптанная дорога, а над всем этим простором простиралось яркое, до слез, небо с редкими облаками. Чуть позже появились звуки. Пересыпанное цветами поле ожило. Разом послышались треск, жужжание, стрекот сотен невидимых глазу букашек, но весь этот гомон легко перебивали трели едва различимых глазу птиц. Последними пришли запахи, и волна пряного, нагретого солнцем разнотравья сбила дыхание, закружила голову, заставила сердце колотиться, а душу лететь вперед и вверх.

Так не бывает.

Так получилось…

Мысли были странные. Радостные. Каких не было уже давным-давно, с тех самых пор, когда ноги быстро несли с надоевших грядок или из душного хлева к реке, в живительную прохладу, а голова кружилась от неожиданной свободы и счастья! Простого, не надуманного! Кружки молока, ранних, еще совсем зеленых яблок из чужого сада, печеной картошки, страшных историй у костра, побега за взрослыми на покос и в ночное…

- Данка-а! Давай к нам!

- Я сейчас!

- Быстро! Мы тут в лес собрались! Орехи драть!

- Я мигом!

И протяжное за спиной:

- Куда?! А ну назад! Я кому сказала? Еще и краюху стащила! Выпорю-у-у!

Крик тонет в общем гомоне, топоте и треске. Да и кто будет обращать на него внимание, если впереди столько интересного и вкусного! Потом, когда придет время возвращаться, тогда да – можно будет тихо ойкать и невольно втягивать голову в плечи, а пока что все плохое подождет.

Тем более, что лес уже рядом. Настоящий, темный. Шагни – и пропадешь. От солнца, от света, от знакомого пригорка, на котором стоят дома.

Смех резко оборвался. Так всегда бывает, когда резко попадаешь в место, где приходится редко бывать. Но в этот раз была еще одна причина. Навстречу двигалось существо. Темное, как и сам лес, покрытое мхом, оно медленно, словно нехотя, перебирало кривыми ногами, но было ясно, что убежать не получится. Каждый ребенок старше несмышленого возраста знал про грозу лесов, которая страшнее самого голодного волка. Большинство, конечно, считало сказками – чего только взрослые не придумают, чтобы детвора без спроса в лес не утянулась! Но лишний раз в лес не заглядывали.

А теперь…

Теперь кошмар из сказок шёл прямо на любителей лещины, и маленькие, глубоко посаженные глазки, плотоядно светились.

- Беда! Лешанка!!!

Тонкий голосок звякнул колокольчиком и затих. Затерялся под деревьями, пропал в густой листве. Да и толку кричать? И так все ясно. Беда. А скоро появится и горе – и непослушной детворе, и их родителям.

- Бежим…

Удрать не получилось. Вся ватага приросла к земле, не смея даже пошевелиться. Да и как тут убежать, если в считанных шагах застыло лестное чудовище? Тут не то, что шагу ступить, пошевелиться страшно.

Похожее сразу на сутулого человека и зверя существо протянуло длинную, сплошь заросшую зеленью лапу, рыкнуло утробно. Помедлило, словно решало, кого закогтить первым. И вдруг отшатнулось, подалось назад, потому что навстречу шагнула одна из тех, кто посмел убежать в лес.

Высокая смуглая от летнего солнца девочка, дрожа от страха, вышла вперед и уставилась на оживший лесной кошмар. Серые глаза сделались не по годам серьезными, колючими. Не глаза – а грозовое небо. Не взгляд – острый нож. Воткнулся в маленькие, глубоко спрятанные подо лбом, глазки – не оторвать.

Серые глаза против белесых.

Пристально. Долго. Очень долго.

Лес затаился испуганно. Оцепенел. Чтобы человек, да еще и не в полной силе, лешанку не боялся! Когда такое бывало? Стоящие рядом вековые деревья смотрели на застывшую под кронами дикую хозяйку леса, на девочку, недоумевали и пытались угадать, что же будет дальше.

Девочка ни о чем не думала. Вообще. Как только ее взгляд встретился с глазами лешанки, для нее все пропало. Друзья, лес, мир… Отступил даже страх. Иначе и быть не могло. Потому что жуткое создание исчезло, растворилось в лесной тени, сгинуло, оставив взамен любопытство и безнадежную тоску по чему-то теплому, родному, чему и слов-то подобрать было нельзя. И злость – все от той же безнадеги.

- Ты маленькая? Ты еще ребенок? Да?

Лес и все, что было в нем, не просто затих. Замер – от корней до самых верхушек. Ни шороха, ни скрипа, ни вздоха. Мертвая тишина, в которой звучал только один голос.

- Потерялась? От мамки ушла? И отстала? Вот глупенькая… Хотя мы тоже ушли. А ты голодная, да?

Заросшая зеленым волосом фигура зловеще качнулась в сторону девочки, ссутулилась. Из могучей груди послышался глухой, громкий в лесной тишине, рык.

- Будешь?

Тонкая рука извлекала из-за пазухи черную, хорошо пропеченную краюху, протянула вперед.

- Ну?..

Лешанка вздрогнула, отшатнулась, зарычала, выпустила страшные, похожие на медвежьи, когти, замахнулась, изо всех сил выбила хлеб из ладони. Девочка коротко ойкнула, но не от боли, от неожиданности. А потом и вовсе застыла с удивленно поднятыми бровями, потому что чудовище метнулось в сторону за краюхой, сгребло ее с земли вместе с прелыми листьями, прижало к себе и вдруг тоненько заскулило. Словно жаловалось.

- Бежим! – прозвучало за спиной.

Горе-добытчики орехов наконец отошли от страха, заторопились назад, домой, за надежные двери. Вот только девочка с розовой нежной кожей на носу не торопилась.

- Не тронет она. Меленькая еще. Глупая. Голодная. Потерялась.

- Ты это пропавшим в лесу расскажи, - испуганно зашептал кто-то. – Вон, Пужачиха сказывала…

- А Пужачиха что, видела? Сама в лесу была? Да у нее что ни слово, то сказка! – огрызнулась сероглазая. – Ну ее! Давайте лучше думать, как лешанке помочь. Еды ей, что ли, наносим?

- Ты ей еще мамку найди!

- И нашла бы! Заблудиться боюсь. Вот если бы кто из взрослых…

- Ой! А где же она? Только что тут была, - сразу же загомонили несколько голосов.

Девочка обернулась. Лешанки не было. Серые глаза стрельнули по сторонам. Пусто. Пропало лесное создание. Одно хорошо, что вместе с хлебом – голодать не будет. Первое время – точно. А там, глядишь, и мамка отыщет.

«Мамка!».

Мысли разом ускакали назад, в избу, где ее, непослушную девчонку, ждет мать. И не просто ждет, а мечется, не находя места, из угла в угол, поглядывая то на дверь, то на припасенную лозину. Пороть, может, и не станет, но кричать будет – точно.

- Данка, ты чего это с лица спала? Никак испугалась?

Девочка шмыгнула розовым носом, хлопнула светлыми ресницами. Раз, другой. Мол, не видно, что ли, что испугалась! Вот только не лесного создания, а того, что ждет дома. Ребятня, правда, поняла все по-своему, и под ожившими, привычно шелестящими листвой деревьями разом прозвучало пронзительное:

- Бежи-и-им!!!

Глава 43.

Белесые глаза задрожали, расплылись неверным маревом.

- Лешанка? Опять потерялась?

В ответ прозвучал смех. И голос. Знакомый, весёлый.

- Неужели мы похожи? Интересно, чем…

- Ой!

Белогривый закусил губу, пытаясь сдержать улыбку. Не смог. А потом и вовсе рассмеялся – легко, счастливо. И от этого смеха внутри вдруг стало так тепло, так хорошо, что захотелось подскочить с лежанки, оставить теплые одеяла-шкуры и пробежаться по этим выбеленным временем и дождями камням, между которыми упрямо пробивается трава, промчаться мимо разрушенных строений, прикоснуться к почти скрытым скрюченными ветками стенам из булыжника. Какая-то странная радость распирала изнутри, да так, что сил терпеть больше не было.

Руки вцепились в шкуру, готовые отбросить от себя густой мех и наконец-то рвануться на свободу. Застыли. Опустились. И тут же взлетели легкими крыльями в небо, вцепились в растрепанные волосы, схватились на лицо, за лоб, за мокрые от слез щеки.

- Харрир! Это что… правда? Да?

Слова дрожали, голос срывался, слезы продолжали катиться по щекам, унося все с собой боль, страх, отчаяние, неизвестность, горе, гнев, разочарование – всё плохое, что пришлось пережить и испытать.

- Я уже и не думала, что… правда…

Данка повернулась к белогривому, но не смогла его даже толком увидеть. Всё вокруг дрожало, расплывалось, теряло привычные очертания, но девочка знала, что дело не в колдовстве, а в своих же слезах. Чтобы остановить соленый поток, от которого уже болели глаза и щипало в носу, Данка изо всех сил зажмурилась.

Не помогло.

Принялась тереть ладонями, но тут же остановилась, потому что почувствовала, как ее ладони оказались в руках – сильных и прохладных.

- Ой…

- Странная она какая-то. То старая, то молодая, то ревет, то пугается. Больная, поди? – прозвучал рядом скрипучий голос.

Овраженник.

Данка всхлипнула и затихла, пытаясь понять, что лучше сделать – ответить зеленоглазому Хольмашу резким словом или уйти. Харрир решил все по-своему. Отпустив руки девочки, он скользнул с лежанки плавным, текучим движением и легонько коснулся растрепанных волос девочки.

- Гулять будешь завтра. Еще слишком рано. Отдыхай.

Данка кивнула. Усталая, измотанная слезами даже больше, чем недавним испытанием, она коснулась головой мягкой подушки и почти сразу же заснула. В этот раз без видений. Но перед тем, как провалиться в спасительную темноту, Данка увидела, как тонкие руки зеленоглазого деда, больше похожие на сучковатые ветки, заботливо поправили шкуры. Как счастливо улыбнулся Харрир. Как раскинулись в воздухе широкие могучие крылья невиданного до этого дня создания. Увидела, но так и не успела удивиться, потому что уже спала. А в небе над огороженной Поясом Силы крепостью парил, лениво разрезая солнечное небо, дракон, чьи прозрачные, цвета лесного озера глаза то и дело обращались к белогривому колдуну, сидевшему у беседки. К хозяину, который наконец-то вернулся домой.

Душа была спокойна. Счастлива. Хотя до сих пор не переставала удивляться привязанности мага к обычному ребенку. Сначала Душа думала, что эта девочка его родной ребенок. Но нет. Кровь здесь была ни при чем. Как и особенные магические способности, о которых Душа подумала после. Может, именно они странным образом связывают Харрира и девочку?

А ведь способности есть. Колдовать, правда, девочка не могла. Созданная с помощью Силы Душа это точно знала. Ребенок умел другое.

Душа медленно описала широкий круг в воздухе, выгнула длинную, покрытую шипами шею и прикрыла глаза. Задумалась. Она любила размышлять во время полета. Здесь, над крепостью, над окутанным Силой Мокрым лесом всегда приходили нужные мысли и правильные слова.

В этот раз почему-то не получалось. И это было так странно, что Душа решила узнать обо всем сама. Скользнув в последний раз по воздуху, она плавно опустилась на каменную площадку и поспешила – уже в другом своем облике – к хозяину крепости, который в это время спокойно сидел на стволе поваленного дерева, подставив лицо с закрытыми глазами солнечному свету.

- Ты о чем-то хотела спросить?

Девушка вздрогнула и низко опустила голову. Мягкие серебристые локоны упали на плечи, на грудь, скрыли прекрасное лицо.

- Прости, - хрустальный голос прозвучал еле слышно.

- Спрашивай, - добродушно отозвался Харрир.

Глаз он по-прежнему не открывал, но Душа была уверена, что он видит ее насквозь – со всеми мыслями. Но все же спросила:

- Я хотела узнать про ребенка. Про девочку. Я не могу понять, какие у нее способности. Я чувствую, что владеет силой, но ее сила совершенно не похожа на нашу. Это не магия. Не колдовство. Тогда что же?

Харрир улыбнулся, с наслаждением втянул в себя пахнущий влажной листвой и теплым камнем воздух и наконец открыл глаза.

- Сила, - коротко ответил он и чуть подвинулся, уступая закутанной в серые локоны девушке место, чтобы сесть.

От удивления и без того немаленькие глаза Души стали еще больше, но отказать САМОМУ хозяину крепости она не посмела и покорно опустилась рядом.

- Сила, - повторил Харрир. – Вот только своя, особенная.

- Так бывает?

- Оказывается, бывает. Правда, я сам только недавно узнал об этом. Раньше, как и ты, считал, что есть только одна Сила. Та самая, которую я сумел подчинить. Хотя на самом деле, это она сделала меня своим слугой. Но сейчас не об этом…

Харрир с досадой отмахнулся от щекотавшей щеку пряди волос. Пробормотал что-то, и сидевшая как на иголках Душа вытянулась в струнку, потому что ее уши уловили что-то похожее на «Постригусь, честное слово!».

- Я перекроил мир. Хорошо ли, плохо ли… Я играл с природой. Я населил Земли невиданными до тех пор существами. Я напитал все вокруг магией, пресытился своими подвигами, ушел искать одиночества и совершенно не подумал, что мир и до меня был волшебным. То, что мы называем Силой, не появилось из ниоткуда. Не возникло само собой. Это всего лишь часть древнего, как сам мир, волшебства, пострадавшего от самолюбия магов. Главным образом, моего.

Точеный подбородок девушки дрогнул, а лежащие на коленях руки сжались в кулачки – крепко, до боли от ногтей, впившихся в кожу. Вот только эта боль, как считала Душа, не шла ни в какое сравнение с болью беловолосого мага. Затаенной. Невысказанной. Почти незаметной. Разве только во взгляде, в голосе…

Харрир пристально посмотрел вдаль, туда, где верхушки деревьев пытались достать до неба. Самого обычного, без лиловых молний. Тянулись, надеялись дотронуться до бездонной синевы, но так и не могли.

- Да. Переделал. Изменил. Вот только не все. Какая-то часть осталась такой, как и раньше. К счастью. Слышишь?

Сидевшая рядом девушка не ответила, только испуганно скосила на мага свои прекрасные глаза. Да и что она могла сказать в ответ на исповедь? Харрир же, истолковав молчание на свой лад, вдруг фыркнул:

- Подумать только! К счастью! Разве мог бы я сказать такое ТОГДА? Нет. Порадоваться? Конечно, нет. А теперь я счастлив, что не угробил прежнюю магию, часть которой – совсем крошечная – потом, много-много лет спустя, перешла к Данке.

- Эта девочка – колдунья? – первое, что произнесла Душа.

Харрир мотнул головой.

- Нет. И никогда не станет.

- Я не понимаю.

- Она зеркало. Точнее, зеркальщик. Человек, который не просто сам видит потаенные вещи, но и заставляет на них смотреть того, кто их по каким-то причинам скрыл.

В стороне послышался шум. Погруженная в размышления от услышанного Душа вздрогнула, поднялась и повернулась к идущим. Харрир только чуть склонил голову.

- Вы рано позволили себе такие прогулки, - сказал он негромко. – Было бы гораздо лучше вернуться и отдохнуть. Сейчас ваша прыть может навредить куда больше, чем Тёмная Рейя.

- Спасибо. Мне уже лучше. А если верить Вельху, то он уже готов возвращаться обратно, - проговорил невысокий человек с прямыми и торчащими во все стороны волосами на большой голове.

Про то, что сам готов ко всем тягостям пути, Главный хранитель говорить не стал. И так все понятно, когда стоишь, опираясь на своего ученика. Хотя, можно ли этого молодого мага теперь называть учеником? А если да, то чьим?

Вельх Ренк действительно выглядел хорошо, несмотря на все синяки и ушибы. Если Главный хранитель пролежал в забытьи почти два дня, то он очнулся через считанные часы. Пришел в себя, убедился, что обитатели крепости не оставят Главного хранителя Семи Башен магического мастерства без заботы и внимания, и отправился бродить по окрестностям, хотя они ему были и не нужны. Вельх просто ждал, когда можно будет поговорить с Душой. Причем когда она не в обличье дракона. С украшенным шипами созданием общаться не хотелось.

Пару раз Вельх подходил к беседке, где спала Данка. Нерешительно переступал с ноги на ногу, вытягивал шею в сторону застеленной шкурами лавки и тихо уходил. В то, что укрытая мохнатыми одеялами девочка и есть зеркальщик, не верилось. Правда, каким именно должен быть этот самый зеркальщик, Вельх тоже не знал.

Ученик Семи Башен грустил.

Всё, что было задумано, вышло совсем не так, как предполагалось. Да, он встретил зеркальщика. Но разве это он отыскал его, искупив вину перед школой магического мастерства и выполнив задание Главного хранителя? Нет. Он встретился с самым могущественным магом за всю историю Земель, причем здесь, в Мокром лесу. Но разве он привел его сюда или уговорил прийти, как обещал Душе? Конечно, нет. Помог победить Тёмную Рейю? Чем? Разве только тем, что путался там и отвлекал иногда ее внимание. Сомнительное достижение.

И самое печальное… Рядом не было Подкидыша. Без многоногого и многоглазого создания Харрира, которое еще недавно сопело за пазухой и склочно переругивалось с перевертышем, Вельх чувствовал себя сиротой. Одиноким. Покинутым и очень несчастным. Конечно, мысль о том, что Душа находится совсем рядом, утешала. Но ненамного. В груди ощущалась тяжесть, как будто сердце придавил камень.

И непросто камень. Серые скалы.

- Да, мы скоро покинем Мокрый лес, - проговорил Вельх.

- Не советую.

Харрир плавным движением поднялся с дерева, уступая место для пришедших. Главный хранитель печально вздохнул, но приглашение сесть принял. Вельх же, в свою очередь, только кивнул, но остался стоять рядом, изредка бросая осторожные взгляды на девушку.

- Не советую, - повторил Харрир. – Может быть, дней через шесть-семь – да. И то – не пешком. Иначе свалитесь. Не жалко себя – пожалейте обитателей крепости и ее…

Подбородок Харрира дернулся в сторону девушки с серебристыми волосами и чистыми, словно лестное озеро, глазами.

- Душа больше всех старалась, чтобы вы как можно быстрее пришли в себя после Силы, которую спустила эта выжившая из ума ведьма. Да. Это моя вина.

- В том, что она сделала с нами?

- Что когда-то оставил ее жить, - жестко ответил Харрир. – Но на тот момент я устал от дрязг и разборок. И еще не знал, что злость поможет ей так долго жить и копить Силу.

- А если бы это знание было доступно? – Главный хранитель пристально посмотрел на белогривого мага своими глазками-буравчиками.

Харрир лишь усмехнулся:

- Мой ответ вряд ли что-то изменит в жизни школы магического мастерства. История уже записана, Великая война древних магов разобрана по фолиантам. Есть ли смысл гадать? Гораздо важнее, чтобы вы по-настоящему пришли в себя после сражения с Тёмной Рейей. Да. Дней семь. Не раньше. И назад отправитесь с провожатыми. Думаю, Хольмаш и кто-нибудь еще составит вам компанию.

При упоминании имени овраженника Вельх поморщился, но спорить не стал, чтобы Харрир ни в коем случае не счел его неблагодарным. К тому же, как ни крути, Хольмаш был не самым плохим попутчиком, хотя иногда его хотелось придушить. Тогда хотелось. Сейчас, когда впереди маячило скорое возвращение в школу магического мастерства, вредный зеленоглазый дед казался милейшим созданием.

А еще Душа…

Ученик Семи Башен едва сдержался, чтобы не заскрипеть зубами. Вельх знал, что, покинув Мокрый лес, он больше никогда не увидит девушку с серебряными локонами, не встретит ее тонкую легкую фигурку среди каменных развалин… да чего там! Не сможет, затаив дыхание, смотреть, как став драконом она парит над верхушками деревьев – грозная и одновременно прекрасная. Единственная.

Зубы все же предательски скрипнули. Вельх вздрогнул и вернулся к действительности. Если уж Главный хранитель по слухам учеников и Мастеров школы умеет читать чужие мысли, то что уж говорить о самом Харрире!

Страх оказался напрасным. Белогривый маг не обратил никакого внимания на переживания парня. Внимательный взгляд странных, лишенных цвета, глаз был прикован к Главному хранителю, сидевшему на том самом месте, где только что находился сам маг. Тот, в свою очередь, сверлил Харрира своими глазками-буравчиками, как будто хотел запомнить все, до малейшей черты.

Два мага. Два взгляда. Два мира.

Смотрели друг на друга, изучали, испытывали. У Вельха перехватило дыхание. На какое-то время он даже забыл о Душе. Очнулся, только когда Харрир задал вопрос:

- Вы действительно хотите вернуться?

Главный хранитель кивнул.

- В эту вашу школу? Семь Башен? – продолжал допытываться белогривый.

Маленький человечек чуть склонил голову набок, словно хотел услышать что-то, а потом снова заглянул в глаза самого могущественного мага.

- Да. В Семь Башен. В школу, где не просто слушают о действии Силы, но учатся с ней обращаться. Со всей осторожностью. Ответственно. Серьезно. И только во благо.

Вельх не верил своим ушам. Душа замерла. Харрир чуть улыбался краешком тонких губ.

- Будет нелегко. Придется не просто переписать Устав. Наладить работу школы. Нужно будет убедить всех жить по новым правилам. Переделать уклад. Да… Предстоит много дел. Но в результате новая школа сможет принести гораздо больше пользы, чем старые Семь Башен. Сможет защищать на деле, а не на словах.

- Но Главный хранитель, на это могут уйти годы! – услышанное настолько удивило Вельха, что он решился на немыслимый поступок - перебить самого Главного хранителя.

- У нас мало времени, - спокойно ответил тот, словно не заметил оплошности ученика. – Правительница Илар готовится повторить подвиг Харрира Неудержимого.

Ученик Семи Башен почувствовал, как по рукам скользнул сквозняк. Холодный, липкий. Страшный. Как и слова, которые только что произнес Главный хранитель. И даже не сколько то, что в планах венценосной Илар появилась война с помощью Силы, сколько то, что прямо сейчас Главный хранитель напомнил Харриру о его прошлом.

Вот только сам Харрир не обратил на сказанное никакого внимания. Или сделал вид. Спросил только:

- У нее есть способности к магии?

Главный хранитель качнул коротко стриженой головой:

- У нее есть упрямство. Это хуже.

- Тёмная Рейя тоже была упрямой. Не помогло. – дернул плечом белогривый и прищурил свои бесцветные глаза: - Вы слишком много говорите о вещах, которые вас не должны беспокоить. По крайней мере до тех пор, пока вы не наберетесь сил. По-настоящему.

Маленький человечек в ответ слабо махнул рукой, но Харрир уже обращался к Душе и Вельху:

- Справитесь? Конечно, справитесь. Больше горячего питья. Покоя. Сна.

И, стремительно повернувшись, зашагал прочь, к разрушенной арке, за которой до самого леса простирался широкий луг. В высокой, пересыпанной мелкими цветами траве, находился Пояс Силы. Колдовство, призванное отсекать все, что может навредить крепости, Мокрому лесу и всем его обитателям. А еще там, на самой границе луга и леса, бродил, не смея приблизиться к разрушенным строениям, парень с синими, словно летнее небо, глазами.

Харрир сделал несколько шагов и оглянулся. Поваленное дерево пустовало. Рядом тоже никого не было. Молодой маг и Душа уговорили Главного хранителя вспомнить об отдыхе. Это хорошо...

Главный хранитель белогривому нравился. За всем его нелепым видом, маленькой, утопающей в многослойной одежде, фигурке была видна железная воля и настоящий характер. А уж после разговора Харрир убедился - Главный хранитель все сделает как нужно. Не ему, Харриру, и даже себе самому. Носитель Рунного посоха поступит так, как того требует здравый смысл и весь этот мир. А трудности... Да где их нет.

Бесцветные глаза скользнули по развалинам, прищурились, и сразу же разрушенные башни вновь взмыли над деревьями, разбросанные булыжники стали стеной и ведущей к крепости дорогой. Всё, как раньше. Не хватало только… Сильная резь в глазах заставила моргнуть, и картинка рассыпалась. Харрир печально вздохнул, щелкнул от досады пальцами и зашагал к арке.

Глава 44.

Хотелось выть. От тоски. От страха. От странного и до недавнего времени незнакомого чувства безнадеги. Дан в который раз задрал голову, готовый выплеснуть все свое отчаяние и тут же понуро уронил обратно. Человеческое горло выть по-волчьи не хотело. Вместо сильного звука, способного напугать всякого на полдня пути, получался то ли хрип, то ли стон. Слабый, сиплый, нелепый.

Дан завернулся в мешковатую одежду. Он не помнил, откуда она взялась, кто ее отдал, как одел. После случившегося у серых скал память вела себя странно: то показывала целые картины, то подсовывала какие-то непонятные обрывки. Лица, цвета, запахи, звуки… Неизменным оставался только лиловый туман. Даже сейчас он клубился перед глазами, наплывал, подкрадывался, грозил поглотить, и от этого становилось не просто страшно. Жутко.

Завыть бы.

Эх…

Парень скрипнул зубами, попытался спрятаться в своей мешковине с головой, но после нескольких попыток оставил эту затею и принялся бесцельно рыскать по лугу. Несколько шагов в одну сторону, столько же в другую. Назад. Высокая трава мешала, опутывала ноги, одежда то и дело заставляла спотыкаться, но останавливаться Дан не хотел. Так было легче. Бег напоминал ему недавнюю жизнь в удобной теплой шкуре – настоящую, наполненную запахами и возможностями.

- Эх!

В этот раз сожаление прозвучало уже не в мыслях, и почему-то от этого стало так противно, что больше не захотелось уже делать ни шагу. Измотанный бегом, тоской и мрачными мыслями парень рухнул в траву и сжался в комок, готовый умирать.

- Зря.

Голос прозвучал сверху. Дан открыл закрытые было для этого мира глаза и обнаружил, что прямо над ним стоит человек. Судя по силуэту и голосу – тот самый колдун, который победил хозяйку серых скал. И не просто победил. Уничтожил, стер, разметал всеми ветрами. И захочешь найти – не получится.

Никто, правда, и не хотел. Молодой маг по имени Вельх и его старший товарищ лежали на земле без чувств. Приковылявший филин-перевертыш и его пернатые друзья, предпочитавшие бесшумно летать над скалами, почти сразу же убрались восвояси. А Данка… При одной мысли о виденном тогда, у скал, парень покрывался холодным потом и долго убеждал себя, что все было на самом деле.

Данка плавилась. Перевертыш своими – тогда еще волчьими глазами – видел, как в женщину ударила Сила. Похожая на огромную стрелу, она пронзила ее насквозь и метнулась к Тёмной Рейе. Зачем, этого перевертыш не знал. Возможно, она хотела повторить удар. Может быть, наверняка уничтожить посмевших выступить против нее магов из Семи Башен. Колдунье было виднее. Вот только ничего сделать она больше не смогла, потому что женщина, как это ни странно, держалась на ногах, а прямо перед ней словно из ниоткуда появилось зеркало. Обычное зеркало в тонкой дешевой оправе, какое можно купить на любой ярмарке. Вот только было оно в несколько раз больше простых зеркал. И на стекле – нестерпимо блестевшем даже без солнца – виднелись три трещины. Три луча. Три дороги.

От всего, что произошло после, парню было плохо и сейчас. На площадку лиловой молнией ворвался Харрир. Тот самый маг, о котором не так давно рассказывал Вельх, был страшен. Да и точно ли это был Харрир? В тот миг перевертыш не почувствовал ни человека, ни колдуна, потому что перед ним была сама Сила. Стремительная, яростная, безжалостная. Не останавливаясь, он разметал Тёмную Рейю, ринулся к женщине, но приблизиться не с мог. Возникшее само собой зеркало неожиданно повернулось к женщине стеклянной стороной с трещинами-лучами, дрогнуло, пошло рябью и засветилось.

Тихий, спокойный свет медленно заливал застывшую перед ним фигуру, отчего стали хорошо видны все морщины, шрамы и ссадины на незащищенной одеждой коже. От этого свечения перевертышу стало жутко. Захотелось зарыться в землю, уползти, но звериным чутьем Дан понимал, что ничего не получится. Взгляд против воли оставался прикованным к тихому свету, поэтому оставалось смотреть на огромное зеркало и незнакомку, с которой происходили странные вещи.

Фигура перед зеркалом менялась. Часто бывавший в Замке перевертыш видел, как плавятся, роняя горячие капли, свечи, которыми Илар любила окружать зал библиотеки. Сейчас он видел, как тает, растворяется человек. Медленно и неумолимо. «Бежать, бежать, бежать!». Дан не знал, произносил он эти слова, или они с каждым ударом сердца появлялись сами. Он очень хотел покинуть это место, но его собственные ноги предали его и не хотели делать ни шагу. Оставалось только лежать на земле и смотреть.

Обездвиженный страхом, Дан не заметил, как рядом с ним оказался Харрир. Как опустился на одно колено и положил руку на лобастую голову с прижатыми ушами. И точно так же застыл, глядя вперед странными, лишенными цвета, глазами.

А свет, который продолжал литься из тронутого трещинами стекла, стал набирать силу, слепил, заставлял отворачиваться. Смотреть теперь было больно. Можно было лишь угадывать, что же происходило перед тонкой оправой. Но в какой-то миг перевертышу показалось, что он видит совсем другого человека, и этот человек давно ему знаком.

Высокая, голенастая фигура, светлые, растрепанные волосы, руки в царапинах от постоянных набегов на чужие сады и обгоревший – вот-вот начнет слезать пострадавшая от солнца кожа – нос.

Данка! Она! Немного изменилась, повзрослела, но точно – она! Иначе и быть не может!

- Стой, дурак! Куда?!!

Тонкие пальцы сжались в кулак, сгребли светлую шерсть на холке, но удержать не сумели. Перевертыш – откуда только силы взялись – взвился пружиной и в два прыжка оказался у зеркала. Голубые глаза горят, уши торчком, влажный нос пытается втянуть запах. Не страшный оборотень, а домашний пес, который увидел своего давно пропавшего друга.

Залитая светом девочка вдруг чуть подняла руку. То показать что-то, то ли позвать, то ли попросить о помощи. И перевертыш не выдержал. Ставшие сильными лапы толкнули землю и вынесли тело вперед – прямо к фигуре.

- Назад!

Зеркало крутнулось, опасно накренившись набок. Ослепительная вспышка высветлила всю площадку на много шагов. Пытаясь спасти глаза, Харрир пригнул голову. Но прежде, чем его взгляд уткнулся в землю, он успел увидеть, как стекло быстро пошло мелкими трещинами. Сначала у трех лучей, потом рядом с тонкой оправой. Корявые паутинки быстро оплели стекло, встретились в центре, и вдруг прянули друг от друга в разные стороны.

Харрир медленно оторвал взгляд от земли. Зеркала больше не было. Не было и одетой в мужской костюм женщины, и огромного лохматого перевертыша. Вместо них на выжженной земле лежали два подростка, и слабый ветер едва шевелил волосы на их головах.

- Зря ты так, - снова повторил Харрир и уселся на землю рядом с парнем.

Тот недовольно дернул плечом, но огрызаться не стал. Да и какой смысл. Все равно умирать. Вот только уйдет этот колдун с длинными, как у девчонки, волосами, и можно потихоньку прощаться с жизнью.

Харрир уходить не спешил. Весь его вид говорил о том, что он пришел отдыхать, и лучше места для этого просто не найти. Маг сорвал колосок, пристально осмотрел его, сунул в рот, пожевал и скривился. Растение оказалось горьким.

- Гадость какая. – пробормотал Харрир.

Парень не издал ни звука и не пошевелился. На всякий случай маг даже вытянул шею, чтобы убедиться, живой ли он еще. Убедился. Тонкая трава перед носом бывшего перевертыша легонько покачивалась от дыхания. Какое-то время Харрир следил за мерными движениями растений, щурил свои бесцветные глаза, а потом вдруг разозлился.

- Не надоело прикидываться? Может, хватит? Я считаю, что да. Хватит. Так что можешь подниматься и идти в крепость.

- Зачем, – бесцветно проговорил парень.

Харрир криво ухмыльнулся. Получилось. Недавний перевертыш все-таки отозвался.

- За едой, - ответил он. – Поешь, отдохнешь, поговоришь. И продолжишь жить дальше.

Последние слова задели за живое. Да так, что парень живо подскочил и, кутаясь в свою мешковину, уставился на Харрира злыми глазами.

- Да не хочу я жить вот ТАК! Я хочу, как раньше!

- В звериную шкуру захотелось? – точеные брови мага почти сошлись у переносицы.

- Да! – рявкнул парень.

Хмурое выражение на лице Харрира сменилось участливым. Дану даже показалось, что еще немного, и самый могущественный из всех известных магов вернет ему привычный облик. Вернет прямо сейчас, потому что понимает, каково это – в один миг лишиться всего, к чему привык. Потерять себя. Мысленно парень уже представил себя перевертышем, он даже закрыл глаза, готовый открыть их уже в зверином обличье. И вдруг услышал:

- Дурак.

Глаза не просто открылись, они ошарашенно уставились на Харрира, в то время, как голова пыталась совместить добродушное выражение на лице мага и услышанное.

- Дурак, - повторил Харрир для пущей доходчивости. – Выдумал себе непонятно что. Какая шкура? Какой оборотень? Ты же человеком родился! Вот и живи себе по-человечески. Данка мне все рассказала. Да я и сам потом видел, что перевертышем ты оказался по несчастью. Страшная история. Но она прошла. Можешь считать, что тогда, в детстве, ты заболел, а теперь вылечился. А раз так – живи, радуйся.

- Ты не понимаешь! – почти прокричал парень. – Вы все ничего не понимаете!

Харрир повертел в тонких пальцах колосок, но жевать не стал. Горький привкус еще давал о себе знать.

- Конечно, не понимаю, - спокойно проговорил он. – Привязанность, любовь – они сложные.

Парень сразу сник.

- Это… это Вельх рассказал? – тихо произнес он и опять принялся нервно заворачиваться в одежду, как будто его знобило. – Больше некому. Правительница Илар... Я и сам не знаю, как так получилось. Я ведь просто хотел, чтобы она научилась колдовать и вернула мне прежний вид. Сначала хотел. А потом… потом просто хотел быть рядом. Помогать. Служить. Какая разница, человеком или зверем. Перевертышем даже лучше. Ловкость. Сила. Клыки…

Харрир посмотрел на Дана с таким выражением, как будто услышал что-то глупое.

- Служить, служить. Хоть бы выбирал, кому служишь! И думал, к чему твоя служба привести может. Что моргаешь? Привел бы этого молодого колдуна из магической школы к Илар, он бы, допустим, согласился использовать Силу на ее условиях и в ее интересах. Знаешь, чем бы все могло обернуться?

- Чем?

В отчаянии маг закатил свои бесцветные глаза к небу, по которому плыли редкие облака.

- Дурак ты, Видань. Точно дурак, - сокрушенно проговорил он, но тут же, резко сменив тон, спросил: - А я думал, что твоя настоящая любовь – это Данка.

Парень резко залился краской, заморгал смущенно и вдруг расплылся в широкой щербатой улыбке:

- Не. С Данкой мы друзья.

Харрир поднялся на ноги и принялся отряхивать свою расшитую сверкающей нитью одежду. На ткани, правда, ничего не было, но маг все равно старательно приводил ее в порядок, потому что так Дан не мог заметить ни его улыбку, ни хитрые глаза. По крайней мере до тех пор, пока лицо не приобрело прежнее выражение.

- Друзья? А разве друзей оставляют в беде или в опасности?

- Нет.

- Правильно. Не оставляют. Так что заканчивай страдать и пошли к Данке. Может, она уже проснулась.

Парень шмыгнул носом, подумал и кивнул. Харрир довольно хмыкнул и хлопнул его по спине.

- Все, все. Пойдем в крепость. Там и одежду тебе подыщем получше. А то того и гляди – по дороге потеряешь.

Видань сделал несколько шагов, старательно придерживая свою мешковину, и вдруг остановился. Спросил испуганно.

- А как же мое слово? Я ведь обещал правительнице Илар привести колдуна! Как быть-то?

Спросил и зажмурился. Показалось, что белогривый маг сейчас треснет его по затылку. Вот только Харрир не думал делать ничего такого. Вздохнул только, задумчиво поскреб пальцем переносицу и сварливо проговорил:

- Хорошо. Будет ей маг. Я сам приду.

От неожиданности Видань споткнулся и чуть не растянулся во весь рост. Но Харрир сделал вид, что ничего не заметил.

- О чем подумал? Что я ее уничтожу? Как Тёмную Рейю? Зря. Я просто объясню, как опасно заигрывать с Силой, тем более, если для этого нет ни таланта, ни способностей. Если не поймет, то покажу наш мир до и после войны магов.

Парень вспомнил венценосную Илар. Острое лицо, решительные жесткие глаза, резкие движения. Разве сможет правительница изменить свое мнение?

- А если она вас не послушает? – предположил Видань.

- Меня? Меня не послушает? Ты и вправду считаешь, что такое возможно? – белогривый маг неожиданно развеселился, но, бросив быстрый взгляд на парня, быстро напустил на себя серьезный вид и добавил: - Тогда выдам ее замуж. Хольмаш больше ста лет в холостяках ходит, так что не переживай.

Видань снова споткнулся, но в этот раз больше никаких вопросов задавать не стал. Так и шел за спиной мага до самой площадки – тихий, озадаченный, смущенный, нелепый в своей хламиде. Занятый мыслями, он не заметил, как луговая трава сменилась булыжником, как остановился Харрир, поэтому ткнулся в спину и испуганно метнулся в сторону.

Вот оно что.

Кто.

Навстречу шла Данка. Такая же, как и раньше. Высокая, голенастая, с растрепанными светлыми волосами и выгоревшими от солнца бровями над удивленными серыми глазами. Видань удивленно заморгал и нахмурился. По всему выходило, что Данка должна была быть старше. Но старше стал только он, перевертыш-неудачник. А вот она… «Колдовство», - подумал Видань и решил больше не забивать себе голову подобными размышлениями.

- Где вы ходите? Там Душа уже беспокоиться начала, - затараторила девочка и махнула рукой куда-то вверх.

Харрир и следом за ним Видань разом задрали головы. Над лесом, по самой кромке, где зелень переходила в синеву, кружило похожее на громадного ящера существо. По-змеиному узкая голова создания то и дело поворачивалась и опускалась, словно пыталась рассмотреть, что творится внизу, а сильные крылья заставляли листву на кронах тревожно вздрагивать.

- Ой. – испугался Видань.

- Трусиха, - улыбнулся Харрир. – Она опять решила, что меня потеряла.

- Я тоже трусиха, - решила обидеться за себя и за Душу девочка. – Просыпаюсь, а вас нет. И никто ничего не знает. Куда ушли? Зачем? Даже Хольмаш испугался, собрался уже за Порог Силы идти искать.

Харрир довольно хмыкнул, сделал пару шагов вперед и сгреб девочку в охапку — обнял, как будто нашел что-то очень дорогое. Сначала потерял, искал долго, а потом вдруг обнаружил. Белые волосы упали вперед, на соломенную копну Данки. Видань невольно улыбнулся: маг и девчонка на миг стали одним волосатым чудовищем.

- Дядя Ториш тоже хотел искать, но Вельх не пустил, - сообщила Данка, когда вывернулась из-под белой гривы.

Харрир на миг нахмурился, а потом расхохотался.

- Интересно, Главный хранитель слышал, как ты его называешь? - отсмеявшись спросил он, но встретившись с удивленными глазами девочки, поспешил отмахнуться: - Ладно. Не обращай внимания. Я всегда неудачно шучу после серьезного разговора. А с твоим товарищем разговор был именно такой.

- Что-то случилось? – Данка поспешно шагнула к парню и заглянула ему в лицо.

Серые глаза напротив синих.

Долго, пристально. Очень долго.

Так, что синева в глазах Виданя начала клубиться туманом, принимать причудливые формы, в которых можно было угадать…

- Хватит!!!

Видань испуганно моргнул. Синие глаза стали просто глазами. Без загадочного тумана и непонятных узоров. Девочка озадаченно пожала острыми плечами и повернулась к магу.

- Хватит, - уже мягче сказал Харрир. – Сейчас самое время пойти перекусить, а вы в гляделки играть надумали. Беаты на вас нет. Она бы быстро воспитала.

Бывший перевертыш и испытавшая на себе Силу девочка, не сговариваясь улыбнулись и зашагали вперед. Харрир пристально посмотрел им вслед и вздохнул. Только сейчас самый могущественный маг за всю историю Земель понял, что хлопоты, которые у него появились и еще будут, не идут ни в какое сравнение со всеми магическими стычками и войнами. И все они потребуют его участия. Внимания.

- Похоже, у меня появился еще один мир, - пробормотал Харрир.

Хотел что-то добавить, но потом передумал, помахал рукой парящей в небе Душе, чтобы спускалась, и пошел к крепости, которая снова, спустя много лет, стала домом. И Сила, настоящая, мощная, покорная только настоящим магам, здесь была совершенно ни при чем.

Вместо эпилога.

- Не так!

- Вот ты все знаешь? Да?

- Знаю!

- Не похоже! Ни капельки не похоже!

- Сейчас мы меч приделаем – будет похоже!

- Врешь ты все! Не было меча! Только ножик!

- Вашич говорил, что был!

- Врет твой Вашич! Не было там ни его, ни меча! И ты тоже врешь…

Детские голоса смешались, загомонили, не разобрать. Ясно только, что до драки недалеко. А там – поди разберись, кто первым начал, кому тумаки за дело попали, а кому просто так. За спорами и криком ребячья ватага даже не обратила внимания на проходившего мимо кузнеца, c которым обычно все – от мала до велика – почтительно здоровались. Кроме одной девочки с точеным, задорно вздернутым носиком, с которого на румяные щечки сбегала россыпь веснушек.

- Дядька Мирич, дядька Мирич!

Шагавший мимо кузнец невольно вздрогнул. Ему, как и многим в деревне было непривычно, что недавняя молчаливая дурочка теперь может говорить. Да еще как! Щебечет так, что птицы могут позавидовать! А уж петь мастерица стала! Вот и подумай…

- Дядька Мирич!

Большие василькового цвета глаза требовательно посмотрели на бородатого кузнеца, и тот, невольно крякнув, решил остановиться. Да и любопытно стало.

- Что тебе, Бажинка?

- Дядька Мирич, - тут же затараторила девочка, отбегая от притихших ребят. – Вы же тетину лошадь ковали?

- Ну, - осторожно отозвался кузнец, еще не разобравшись, в чем, собственно, дело.

Бажинка довольно хлопнула в ладоши. Только что на месте не подскочила от радости.

- Тогда расспорьте, правильно мы ее слепили или нет?

Мирич удивленно хлопнул глазами, хмыкнул и медленно двинулся к ребятам, которые стояли пестрой кучкой, словно что-то прятали за спиной. При виде сурового кузнеца недавние спорщики расступились, и Мирич увидел лошадь. На перевернутом щербатом корыте стояла глиняная фигурка высотой чуть больше ладошки. Животное было сделано неумело, но старательно. И хотя у игрушечной лошади было немного сплюснутое с боков тело и по-собачьи поджарый живот, Мирич сразу же узнал ту самую гнедую, которой правил подкову.

- Правильно? Да?

От нетерпения девочка пританцовывала на месте и то и дело пыталась заглянуть своими васильками в почти что скрытые мохнатыми бровями глаза кузнеца.

- Правильно, - решил не придираться Мирич.

Ребятня вздохнула. Кто с облегчением, а кто, наоборот, горестно. Бажинка – та вообще засмеялась, рассыпалась звонким колокольчиком.

- А еще у нас есть… вот… Иди сюда!

От пестрой толпы отделился вихрастый парнишка лет десяти и робко двинулся к Бажинке, держа руки за спиной. На миг кузнецу стало не по себе. До сих пор крепкое сердце вдруг сжалось, как будто попало в кузнечные клещи, где можно только гадать – то ли на наковальню, то ли в холодную воду. Еще до того, как паренек протянул руки вперед, старый кузнец догадался, что увидит. Да тут и ума большого не требовалось. Раз есть лошадь, то должна быть и всадница.

Глиняная фигурка. Женщина в мужской одежде. Незнакомка на гнедой лошади, которая избавила девочку от непонятного недуга, хотя могла бы просто проехать мимо. В кузницу, а там – на все четыре стороны. Но ведь осталась. Хотя кто ей тут радовался. Даже он, Мирич, воротил нос от денег за свою же работу. Ну, а как же... Ведьма.

Старый кузнец не краснел уже очень давно. А тут почувствовал, как краска то ли стыда, то ли смущения заливает его лицо – от давно спрятанных бородой щек до высокого лба. Как будто перед ним не фигурка из глины, а сама незнакомка. Смотрит из-под хмурых бровей – долго, пристально. Как будто хочет спросить, да вот мешает что.

Остальные ребятишки наконец перестали кучковаться и тоже подошли, стали кружком.

- Дядька Мирич, - подал голос самый высокий из ребят. – У нее, той, что приехала, все же меч был или ножик? Мы уже и щепок натаскали. Коротких и длинных. Вот только не можем договориться. Да и Вашич с толку недавно сбил.

- Нож, - тихо проговорил кузнец, не сводя глаз с фигурки. – И непростой.

- Колдовской, что ли? Ведьмам положено?

- Особый, - поправил Мирич и сурово покосился на говорившего. – И не ведьма. Я, правда, поначалу тоже так думал. Ну… зря.

По кругу пронесся гомон.

- Понятно?

- А вы меч, меч…

- Нож я сделаю! Что я, косорукий, что ли?

Кузнец легонько махнул рукой и вдруг улыбнулся – широко, по-доброму. Словно только что принял верное решение, и от этого стало легче.

- Сделаю я вам нож. Настоящий. Только мне сначала хочется, как вы эту фигурки друг к другу приладите.

Дважды повторять не пришлось. Детвора метнулась к корыту, загомонила, засуетилась и отхлынула, довольно поглядывая то на кузнеца, то на свою работу. Мол, каково, а? И пристальнее всех – Бажинка. И отвлекись старый кузнец от фигурок, увидел бы он в синих омутах что-то смутно знакомое, мелькнувшее уже когда-то в его жизни. И не так чтобы очень давно…

Вот только Миричу было не до синеглазой девчонки. Все его внимание было приковано к глиняным фигуркам. Женщина на гнедой лошади. Незнакомка в мужской одежде.

Мирич сделал пару шагов, опустился на корточки, провел широкой ладонью по затылку и чуть не упал на спину, когда глина начала плавиться. Корявые, хоть и вылепленные со всем старанием, фигурки прямо на глазах стали меняться. Сглаживались углы, прорисовывались мелкие детали, проступали черты. С каждым ударом сердца, с каждым удивленным вздохом сгрудившейся ребятни…

Незнакомка верхом на гнедой. Вот сейчас она проедет мимо любопытной детворы и недовольно прищуривших глаза стариков, спешится у первой попавшейся избы, спросит кузнеца и вдруг заметит красивую девчушку с васильковыми глазами.

Корявой, по-детски вылепленной фигурки больше не было. Исчезла. Вместо нее была другая. Усталая женщина в потрепанной пропыленной мужской одежде, с оружием на поясе и хмурым взглядом серых глаз. На гнедой лошади. Кузнец на всякий случай потер глаза, поморгал. Ничего не изменилось. На него смотрела та самая незнакомка, с которой он так нехорошо обошелся.

- Ведь как бывает…

С трудом, словно в один миг на его плечи легло по паре мешков с углем, кузнец поднялся и принялся потихоньку пятиться из ребячьего круга. За спинами ребятни Мирич вздохнул и зашагал прочь по ставшей вдруг мутной, словно в тумане, земле. Шел быстро, больше всего опасаясь, что кто-то из детей окликнет его, позовет назад.

Не позвали.

Взгляды ребятни были прикованы к всаднице на гнедой лошади, застывшей на перевернутом корыте.

- А она точно настоящая?

- Вот ты непонятливый! Из глины же!

- И вовсе не непонят…не понятливый, не, ай, язык поломал! Вон, как смотрит!

- Может, точно ведьма.

- Нет.

Последнее «Нет» прозвучало так уверенно и твердо, что все остальные осеклись и посмотрели на Бажинку. А та, пробравшись поближе к корыту, уселась на землю и обвела всех строгим синим взглядом.

- Не ведьма. Она хорошая.

В толпе кто-то возмущенно засопел, но продолжать спор не решился. Уж очень серьезно сверкали синие васильки на круглом хорошеньком личике. Того и гляди – подскочит и в волосы вцепится. А нет – мамке расскажет. Тогда уже вцепится Ружина. Она уже со всеми поговорила, кто позволил себе худое слово о той, кто вылечил ее дочку. Крепко так поговорила.

Лучше не связываться.

Еще одна девочка, чуть старше Бажинки, вдруг села рядом, улыбнулась:

- А она красивая. Жаль, никто не спросил, как ее зовут.

- Или мамке твоей назвалась? – подошел парнишка с измазанными глиной руками.

- Не, - мотнула головой Бажинка. – Но я…

Синие глаза прищурились, словно не на фигурку глядели, а на солнце в воде.

- Я обещала ей придумать имя. Сначала мне плохо думалось, а вот теперь я знаю, как ее буду звать.

- И как?

Васильки снова спрятались, закрылись черными густыми ресницами. От улыбки на щеках заиграли ямочки.

- Как?

- Гордана. Красивое имя, да?

Вместо послесловия.

Для того, чтобы написать эту книгу, понадобилось четыре года. Хотя один год можно не считать – его украли обстоятельства.

Для того, чтобы написать эту книгу, понадобилось любопытство. Мне было интересно, как будут жить мои герои. Как действовать. Как говорить. Думать.

Для того, чтобы написать эту книгу, понадобились эмоции. Настоящие, чистые, честные. Я позволила приходить им и вмешиваться в мою жизнь, в мою историю.

Для того, чтобы прочитать эту историю, нужно позволить себе поверить в чудеса. Это доступно.

С уважением, Наталья Сабанцева.