Две судьбы. 1942

Глава 1

– Андрюха, ты ни хрена не видишь картину целиком, – Игорь подался вперед, гипнотизируя меня. – Завтрашний «Марш миллионов» будет самым крутым за историю! И это ни хрена не про потопать ножками по асфальту, помахать шариками и поорать кричалки про воров. Это наш единственный, сука, шанс реально взять власть за яйца. Донести до них, что мы – сила, с которой придется считаться.

Сомневался ли я в этом гребаном митинге?

Да я, блин, всем нутром, каждой гребаной клеткой чуял, что мы вписываемся в какой-то гнилой блудняк. Но когда тебе двадцать, то в крови бурлит адреналин пополам с юношеским максимализмом. А лучший друг ещё рисует перед тобой золотые горы – голос разума заткнулся и нервно курит в сторонке.

А тем более, когда заливается пивом в холостяцкой берлоге Игоря, шикарной «двушке» на Фрунзенской, снятой на его пухлую менеджерскую зарплату. Его подруга Маша, уже прилично набравшаяся и потерявшая всякие берега, бродила по комнате в коротких шортах и Игоревой рубашке, накинутой на голое тело. Я не мог не видеть, как соски просвечивают сквозь ткань! И мне это нравилось, чёрт побери! Она периодически прикладывалась к бокалу с шампусиком, покачивала бедрами в такт модному лаунжу из колонок и мурлыкала себе под нос.

Мы с Игорем сидели на кухне, глушили холодное нефильтрованное из запотевших бокалов, и он уже битый час капал мне на мозги. Я же в меру своей образованности и начитанности посылал его на хрен.

И вот Игорь сделал жадный глоток, вытер губы и самодовольно ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула.

– Я завтра буду координировать одно из направлений. Хера ли ты лыбишься? Ну да, я координатор. У меня всё расписано. Если завтра всё пройдет по-моему... то есть по нашему, то перед нами откроются двери в такую большую политику, что тебе, нищему студенту-историку, и в самых влажных снах не снилось. И ты, брат, пойдешь со мной. Будешь моим первым замом, как его… аналитиком. Мы там так развернемся... Ух, прямо аж мурашки по коже, вон, смотри! Бабки, влияние, связи – всё будет на высшем уровне.

Он закурил, щёлкнув зажигалкой «Зиппо», которая по его словам осталась ему от деда-фронтовика.

– Да херня это всё, Игорек, – я поморщился и налил ещё из пятилитрового бочонка. – Какой, к черту, успех? Выйдет пара сотен человек, постоят в загонах за рамками металлоискателей, поорут в мегафоны, сделают селфи для соцсетей и разойдутся по домам. Власть на это даже не почешется. Для них мы как пердёж за окном.

– А кто тебе сказал, что мы будем просто стоять? – глаза Игоря блеснули. – Всё уже расписано, всё будет чики-пуки. На Якиманке, на Лужковом мосту, на Болотной – везде в первых рядах будут стоять подготовленные люди. И в нужный момент, когда толпа упрется в оцепление и начнется давка, из задних рядов полетят «коктейли Молотова». Прямо в ментов.

Я поперхнулся, закашлялся. Посмотрел на него охреневшим взглядом. Это как так? Да пусть даже и в ментов, но ведь в живых людей!

– Ты ..банулся? – прохрипел я, глядя на него как на сумасшедшего. – Какие, нахер, коктейли? Ты в курсе, что это статья? Терроризм, массовые беспорядки!

– Обычные коктейли. Бензин, машинное масло, тряпка, – тоном лектора ответил Игорь. – Менты, естественно, подорвутся. У них рефлексы. Они начнут жестко прессовать толпу, пустят в ход дубинки, газ. Наши ребята впереди вмешаются в замес…

– Вмешаются в замес? Даже так? Они же получат по башкам…

– Да они из «Около футбола», фанаты, так что им не привыкать – отбитые на всю голову. И вот тут-то наши операторы, которые будут расставлены по точкам, дадут правильный ракурс. Создастся сочная картинка для всего мира: кровавый диктаторский режим щемит, калечит и унижает мирных демонстрантов.

– Мирных?! – я нервно усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает злость. – Которые первыми кинули в них зажигалки? Охренеть какие мирные! Это же классика, Игорь! Кровавое воскресенье, поп Гапон, ёпта! Вы же сами спровоцируете бойню!

– А огонь останется за кадром! – Игорь отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. – В сеть уйдет только то, что нужно: избиения дубинками, разбитые хлебала, кровь на асфальте, полицейский произвол, крики женщин. Эта информационная волна выйдет далеко за пределы России. Нас услышат там, наверху. И за бугром. Это будет рычаг для власти, Андрюха! Давление сковырнёт засидевшуюся задницу с трона!

– Игорь, это же подлость чистой воды. Своих же подставлять под дубинки… На митинге же будут обычные студенты, пенсионеры, девчонки! Ты их в мясорубку бросишь ради картинки?

– Ой, бл.., не строй из себя мать Терезу! – скривился он, и ударил ладонью по столешнице. – Приходится идти на подлость, если твой враг использует подлые методы. Если они с нами так поступают... если они выборы рисуют как им надо... Да если их хрен свернёшь с трона, то почему мы должны играть по правилам? Вон, почитай новости – жёлтые подтирки уже пустили слух, что завтра на митинге будут вручать повестки в военкомат. Это что, по-твоему, не провокация?

– Да это дешевый вброс, – я потер виски. Голова начинала гудеть от этого спора. – Никто на такой бред не поведётся. Кому там нужны студенты-очкарики?

– Неважно, вброс это или нет! – Игорь завелся не на шутку. Вскочил, потом сел обратно. – Главное для нас – раззадорить людей. Разозлить! Чтобы они шли туда как на бой! Страну нужно срочно вырывать из лап этих ублюдков, нужно менять курс. И Америка нам в этом поможет, у них есть рычаги давления на наши элиты.

– Ага, щас, – я скептически хмыкнул. – Спят и видят американцы, как бы нам врубить демократию, да к тому же помогут стать сильными и свободными. Скорее распилят всё, что осталось, а нас ожидает судьба индейцев: бусы, резервации и огненная вода. Как историк тебе говорю: никто никогда не делает революции в чужой стране ради блага её народа. Это всё одно большое нахлебалово! И если подрываться на него, то нужна глобальная причина!

Игорь вздохнул, посмотрел на меня как на неразумного ребенка и постучал согнутым пальцем по моему лбу.

– Наша пропаганда промыла твои исторические мозги, Соколов. Весь мир хочет с нами дружить! Весь! Хотят сотрудничать, развиваться, налаживать связи! Но ЭТА ВЛАСТЬ не дает. Им не нужны партнеры, им нужен послушный совок новой версии. Чтобы границы на замок, и все строем ходили. Скованные одной цепью! А если у руля встанут адекватные, современные люди вроде нас, способные договариваться с Западом – мы тут заживем так, что Европа обосрётся от зависти.

– Это Навальный-то адекватный? Или Немцов? – хмыкнул я.

– А что? Их же постоянно щемят за правду! Сроки придумывают разные, лишь бы не допустить к власти! Или скажешь, что не знаешь, как можно нарисовать с полпинка срок человечку?

Я набрал в грудь воздуха, чтобы выдать ему развернутую лекцию про геополитику, реальные интересы транснациональных корпораций и цену «помощи Запада», но тут Игорь хитро прищурился. Он как будто что-то задумал. Не зря же его лицо мгновенно расслабилось, и он крикнул в коридор:

– Маш! Иди-ка сюда, радость моя!

Маша впорхнула на кухню, покачивая бедрами. Игорь по-хозяйски шлепнул ее по упругой заднице. Она хихикнула, тряхнув большой грудью под тонкой тканью расстегнутой рубашки.

– Слышь, Машуль, – Игорь подмигнул ей, кивнув в мою сторону. – Мой друг Андрюха что-то совсем загрустил. А он, между прочим, завтра вместе с нами идет историю создавать. Рисковать собой. Не хочешь показать будущему герою сопротивления, как мы бываем благодарны верным соратникам? А я пока... схожу за пивом. В круглосуточный. Возможно, долго буду ходить.

– Вообще-то это неправильно, Игорь, – пробормотал я, чувствуя, как от выпитого алкоголя и близости полуголой, разгоряченной девчонки в мозгах падают барьеры.

Все мои высокие моральные принципы вдруг дали трещину. Неужели он подкладывает под меня свою подругу? Так ведь нельзя!

– Неправильно, Андрюша, – Маша по-кошачьи опустилась мне на колени, обдала дурманящим запахом сладкого парфюма и женского пота, – это то, что ты строишь из себя буку и недотрогу. А всё остальное... очень даже правильно. И очень хорошо. И может стать ещё лучше, если ты будешь хорошим мальчиком.

– А ты знаешь, Маша, что во времена Великой Отечественной войны немцы были крайне удивлены количеством целомудренных девушек среди славянок, – улыбнулся я.

– Да? Ну и дурочки, лишали себя такого удовольствия, – хихикнула она. – Мы же не такие, нам и для здоровья полезно то, что в рот полезло, как сказала бы Моника Левински.

Она провела пальчиком по моей щеке. Я попытался что-то возразить, сказать, что я не продаюсь за такие дешевые трюки. Однако Маша заткнула мне рот горячим поцелуем с привкусом шампанского.

Ее пышная грудь прижалась к моей груди, рука скользнула мне на шею, зарываясь в волосы. Вторая рука скользнула по моему телу вниз, к ширинке. Мои ладони, словно живя своей отдельной, независимой от мозга жизнью, сами собой легли на ее талию, притягивая ближе.

Какая же она горячая… Сколько в ней страсти и огня… И мне хотелось погрузиться в это бушующее пламя страсти. Раствориться в ней без остатка, слушать её стоны и наслаждаться каждой секундой.

Сквозь волосы Машки я заметил, как Игорь прикрыл за собой дверь кухни. Ещё и хитро улыбнулся, стервец этакий... Да и хрен с ним, если не против, чтобы его подругу трахнули, и если она сама не прочь, то...

***

На следующий день, шестого мая две тысячи двенадцатого года, я орал лозунги и шёл среди толпы по Якиманке.

Головная боль от утреннего похмелья была сбита порцией пива «для поправки здоровья». Добавил ещё пару глотков из пластиковых стаканчиков, которую разливали добрые люди. Теперь этот ёрш плескался внутри, смешивался с адреналином. Воздух был душным, как будто бы подходила летняя гроза.

Вокруг было человеческое море. И это пёстрое море бурлило и переливалось. Накатывало лозунгами. Студенты и студентки, мужчины и женщины, люди с самодельными плакатами, хипстеры со стаканчиками кофе. Мы скандировали:

– Мы здесь власть! Честные выборы! Путина в отставку!

И знаете что? В тот момент, находясь в эпицентре протестного организма, я реально верил в то, что мы кричали. Мне прямо-таки напрочь снесло крышу от душевного подъема. Вчерашние сомнения на кухне казались трусостью и низменным мещанством. А сейчас… Казалось, что вокруг меня только братья по разуму и духу. Все такие родные, хорошие! И мы ведь делали одно общее дело!

Мы та самая сила, которая прямо сейчас, своими руками поворачивает русло истории. Всё кажется таким легким, таким осуществимым! И рядом шагала Машка! Тоже кричала и подпрыгивала, отчего её непослушные груди, не стянутые тканью нижнего белья, так и норовили выскочить из блузки.

Ух, как мы с ней вчера зажгли… Подумал об этом и в ширинке стало тесно.

– Мы здесь власть!

– Долой фальшивую Госдуму!

– Россия будет свободной!

Впереди, перекрывая мост и подступы к Болотной площади, замаячил кордон полицейских в сферических шлемах и тяжелых бронежилетах – пресловутые «космонавты». Они стояли, сомкнув щиты, как римская «черепаха». Но даже они не вызывали страха.

В голове крутилась какая-то наивная и киношная дурь: вот сейчас из толпы выйдет миленькая первокурсница, вставит желтый цветочек мать-и-мачехи в щель полицейского щита...

И суровые мужики в форме всё поймут. Опустят дубинки и щиты! Улыбнутся сквозь забрала и... Перейдут на нашу сторону, чёрт побери! Мы же все русские люди, в конце-то концов! Нам здесь жить!

Игорь шел чуть поодаль, в самой гуще. Он орал в матюгальник кричалки, которые толпа тут же подхватывала многоголосым эхом. Я тоже орал, срывал голос.

Мне было весело! Задорно! Я был каплей в этом бурлящем потоке, который завтра может расплескаться по страницам учебников новейшей истории. Так вот как оно всё происходит… Вот как оно всё случается! Вот оно как всё... Молодость, задор, сила!

Иногда Игорь замолкал, прижимал к уху мобильник, бросал: «Принял. Давай. Ждем отмашки», и снова брался за мегафон. Настоящий лидер! Уверенный в себе и неполебимый! А я... У меня вчера были глупые мысли. Хорошо, что Игорёк показал верный путь!

Толпа уперлась в кордон. Движение застопорилось и остановилось. Задние ряды, не видя, что происходит впереди, продолжали напирать.

– Пропустите нас! Мы здесь власть!

Начиналась давка. Задние ряды напирали, но пока что столкновения не происходило. Щёлкали фотоаппараты, снимали камеры. Все как будто ждали. Чего ждали? Кто первым коснётся полицейских? Кто первый получит «демократизатором» по башке?

Из-за строя щитов раздался голос из громкоговорителя:

– Граждане! Ваша акция не согласована. Покиньте это место! Сохраняйте спокойствие! Расходитесь! В противном случае будет применена физическая сила!

Да кто его слушал? Толпа напирала. Раздались пронзительные свистки. Кто-то выкрикнул ругательство. А в самом деле, чего они встали на нашем пути? Мы тут власть! Кому вы служите, утырки?

И тут я увидел Игоря. Он стоял метрах в пяти от меня. Вокруг него терлись какие-то крепкие ребята. Координатор, как ни крути. Игорь расстегнул спортивную сумку и вытащил наполовину наполненную бутылку. Из горлышка торчала скрученная тряпка. В другой руке Игоря загорелась зажигалка. «Зиппо», которая осталась от деда-фронтовика.

Огонь жадно уцепился за ткань и устремился внутрь, к бензину.

Меня как будто окатило ледяным душем. Хмель и адреналин слетели в одну секунду.

Я посмотрел на тех, кто стоял между Игорем и оцеплением. Мальчишки в кедах. Худенькие девчонки с рюкзачками. Женщина в очках и с глупой улыбкой на размалёванных губах. Если эта бутылка сейчас полетит в ментов...

Озверевший ОМОН сомнет их. Размажет по асфальту дубинками. Начнется паника, давка. Будут переломы. Будут трупы. Ради «красивой картинки» погибнут люди. Никаких подготовленных ребят впереди не было. «Около футболом» там даже и не пахло!

Всё это пронеслось в моем мозгу за долю секунды. Инстинкт сработал быстрее разума.

– Стой, сука! – заорал я дурным голосом и рванул вперед, расталкивая людей.

Я прыгнул на Игоря всем своим весом, целясь по руке с горящей бутылкой. Удар получился смазанным, но сильным. Мы рухнули на асфальт. Бутылка выскользнула из его пальцев.

Но она не полетела в кордон.

Она со звяканьем разбилась о край гранитного бордюра.

Густая, вонючая жидкость, щедро сдобренная машинным маслом, брызнула мне на джинсы и куртку. И в следующую миллисекунду мир вспыхнул.

Огонь накинулся на меня жадным львом. Люди завизжали и брызнули в стороны, как тараканы от дихлофоса.

Больно! Как же больно! ..б вашу ма-а-а-ать!

Потушите меня! Потушите-е-е!

– А-а-а-а! – вырвался крик.

Я рухнул на асфальт, начал кататься, сдирая в кровь ладони, пытаясь сбить пламя. Но проклятый бензин и не думал гаснуть. Он вгрызался в одежду, плавил синтетику куртки, добирался до кожи.

Адская боль била отовсюду, пламя превратило меня в живой факел. Дышать нечем! Нечем дышать! Огонь сожрал кислород, в легкие забился дым.

– А-а-а-а!

Сквозь визг толпы и гул пламени я услышал голос Игоря. Он стоял в нескольких шагах и... Грёбаный менеджер оценивал результат своего труда!

– Охренеть, какая же будет картинка... Потерпи, братишка, ещё пара кадров и всё! Да куда ты меня толкаешь, дура? А-а-а-а!

И в этот самый момент небеса над Москвой разверзлись.

Гроза решила ударить в свои барабаны. Раскат грома совпал с чем-то еще. ОМОН, отреагировав на огонь, швырнул в толпу светошумовую гранату. Она упала рядом со мной, зашипела металлом.

Кто-то ещё шмякнулся на меня. Заорал на ухо. Пытался потушить? Да вряд ли...

Вспышка молнии!

Взрыв гранаты!

Ревущее на мне пламя!

Три стихии – свет, звук и огонь – слились в одну разрывающую мозг какофонию. Пространство хрустнуло, как тонкий лед под сапогом. Асфальт завертелся и закрутился. Боль растворила в себе.

Я был сгустком боли и её сосредоточием. Я был сама боль. И в этот миг мне было насрать и на митинг, и на власти, и на всё вокруг!

Лишь бы только избавиться от боли. Хотя бы на миг! Всего лишь на минутку и за эту минутку я готов всё отдать!

Уберите боль!

Помогите-е-е!

Глава 2

Пахло нагретым на солнце полем. Сухой полынью, ромашкой, травой и горячей пылью. Так пахнет лето в деревне, когда ты мелким пацаном лежишь на лугу и смотришь в бездонное небо.

Я сделал судорожный вдох, и реальность херакнулась на меня бетонной плитой.

Боль!

Она включилась, как свет в туалете. Мое тело окунули в чан с кипящим маслом, и тут же прошлись по нему крупной наждачкой. Кожа как будто продолжила гореть. Лицо стянуло так, будто на него вылили ведро клея.

– Су-у-ука… – прохрипел я, пытаясь разлепить глаза.

Веки поддались с трудом, склеенные то ли сукровицей, то ли грязью. Я ожидал увидеть белый потолок реанимации, услышать писк кардиомонитора. Ну, или на худой конец уставиться на серый асфальт и берцы омоновцев.

Но надо мной раскинулось небо. Пронзительно-синее, чистое-чистое, без единого облачка. Небо Аустерлица? Да вот хрен его знает… И ни одного, мать его, высотного здания. Ни проводов, ни рекламных щитов, ни стеклянных фасадов. Ни-че-го!

Я попытался пошевелиться, и из горла вырвался сдавленный скулеж. Левая нога и бок полыхали пламенем. Опираясь на дрожащие руки, я кое-как сел, чувствуя, как мир перед глазами закружился. Вот так ни хрена себе! От увиденного боль отступила на второй план.

Где я, твою мать?

Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалось бескрайнее поле, заросшее высокой травой и различным разноцветьем. Метрах в десяти змеилась грунтовая дорога – две накатанные колеи, разделенные полоской пыльного бурьяна.

Ни одного признака родимого асфальта! И ни одного окурка на обочине, не говоря уж о смятых банках и разбитых бутылках! Ни кусочка, блин, цивилизации!

Ветер колыхал траву и что-то пытался передать через шёпот травы. Его перебивали кузнечики, которые стрекотали, как заведенные. Ещё где-то высоко в небе заливался жаворонок.

Я опустил взгляд на себя и содрогнулся. Моя любимая ветровка, купленная месяц назад, велела долго жить. Она сплавилась в жесткую корку, местами намертво прикипевшую к футболке и коже.

Джинсы превратились в живописные лохмотья: левая штанина обгорела до колена, открывая покрытые волдырями ожоги. От кроссовок остались только воспоминания: резина подошв оплавилась, ткань сгорела. Я был практически голым. Был обожженным куском мяса, на котором чудом держался кожаный ремень с металлической пряжкой.

– Игорь… – прохрипел я, вспомнив последние секунды перед взрывом. – Пи..р! Гнида гнойная!

Я завертел головой. Резкое движение отозвалось вспышкой боли в шее, но я его увидел.

Лучший друг, мамкин революционер и координатор хренов, лежал в нескольких шагах от меня, раскинув руки в стороны. Выглядел он немногим лучше меня. Лицо покрыто густой копотью, волосы на висках опалены. Его модная спортивная куртка превратилась в жалкие лохмотья, сквозь которые проглядывала покрасневшая кожа. На ногах чудом уцелели беговые кроссовки, хотя белыми их назвать язык бы уже не повернулся.

Но мой взгляд зацепился не за его раны.

В полуметре от его откинутой руки, тускло поблескивая на солнце, лежала зажигалка. Та самая дедовская «Зиппо». Целехонькая. На ней даже царапины новой не появилось. .

При виде этой железки в моей голове словно щелкнул тумблер. Боль отступила даже не на второй, а на третий план. Вся та херня, которую этот мудак нес на кухне, бутылка с бензином, вспышка, мои горящие руки…

– Ах ты ж мразь… – прошипел я, кое-как поднимаясь на четвереньки.

Каждое движение давалось с трудом. Мышцы сводило судорогой, ожоги пульсировали, но злость была сильнее. Я подполз к нему, дыша загнанной собакой. Игорь застонал, его веки дрогнули.

Я не стал ждать, пока он придет в себя. Сцепив зубы, схватил его за грудки, рванул на себя и наотмашь, ударил кулаком в измазанную сажей скулу. От удара сам рухнул рядом.

– Ублюдок! – заорал я, срывая обожженное горло. – Сука! Ты меня убить решил, тварь?!

Удар получился слабым, но Игоря разбудил окончательно. Он охнул, распахнул глаза и попытался отшатнуться.

– Андрюха… ты чего?! – прохрипел он, закрывая лицо руками.

– Чего?! – я ударил еще раз, целясь в нос, но он перехватил мою руку. – Ты, сука, в меня коктейль Молотова! Ты меня сжечь хотел ради своей ..учей картинки!

– Да отпусти ты, дебил! – Игорь взвыл, когда я навалился на него всем телом, придавил к земле. – Пусти!

Мы сцепились, как два бомжа из-за бутылки водки. Это была жалкая драка. У нас обоих не было сил, и каждое движение отзывалось большей болью атакующего.

– Я не кидал! – орал Игорь, пытаясь сбросить меня. – Меня толкнули, клянусь! Я стоял, ждал отмашки, а сзади кто-то как двинет! Я... я бутылку выронил!

– П..дишь! Ты смотрел, как я горю, и лыбился, мудак! «Потерпи, братишка, еще пара кадров», да?!

– Да я в шоке был! – он извернулся и отпихнул меня ногами. Я завалился на спину. – Там граната взорвалась! Менты кинули! Нас вообще убить могло!

– Ты, сука! Ты меня фоткал, чтобы потом своим ..баным кураторам фотки скинуть! Иди сюда, мудила!

– Нет, всё не так! Я… Да не тычь ты кулачишком своим! Я нечаянно! Я вообще только припугнуть хотел!

– Мразь! На! На тебе! Завалю, сука…

Через три минуты мы валялись в траве метрах в двух друг от друга, глотая поднятую пыль. Силы кончились. Ярость выгорела, оставив после себя только ноющую пустоту и страх.

– Где мы, полудурок? – тихо спросил я, глядя в бездонное небо. – Куда это нас увезли?

Игорь сел, морщась и ощупывая разбитую губу. Огляделся. Его взгляд прошёлся по горизонту, остановился на пустой дороге. Я видел, как в его глазах всё сильнее растёт охреневание.

– Я… я не знаю, – пробормотал он. – Нас, наверное, менты запаковали, пока мы в отключке были, и вывезли куда-то за МКАД. В область. Да, точно! Выкинули в поле, чтобы статистику не портить. Чтобы больнички не перегружать.

– Больнички не перегружать? – я усмехнулся, кое-как сел и обхватил колени руками. – От Якиманки до ближайшего такого поля километров десять по пробкам лететь. Хрен кто тебя так далеко повезёт!

– Телефоны! – Игорь хлопнул себя по карманам лохмотьев. – Надо позвонить! Машке, ребятам! Узнать, как всё прошло?

Он выудил из кармана то, что когда-то было последним айфоном. Сейчас это был оплавленный кусок черного пластика и стекла. Экран покрылся паутиной трещин, кнопки вплавились в корпус.

– Твою мать… – прошептал Игорь и отбросил мертвый гаджет в траву. – Андрюх, твой где?

Я вывернул карман джинсов. Точнее, то место, где он раньше был. Мой старенький андроид, похоже, остался лежать на асфальте в Москве.

– Пиздец, – констатировал Игорь. Он подобрал свою зажигалку, машинально крутанул колесико. Вспыхнул ровный язычок пламени. Игорь тупо уставился на него, потом захлопнул крышку и сунул «Зиппо» в карман. – Ладно. Без паники. Мы живы, это главное! Надо выйти к людям, а там уже доберёмся до своих. Трасса по-любому где-то рядом. Поймаем попутку, доедем до больницы. У меня бабки на карте есть, все порешаем. Да не смотри ты так, мы же друг другу уже хлебала разбили – предъяв никаких быть не должно!

Я с трудом поднялся на ноги. Мир снова качнулся, к горлу подкатила тошнота. Ожоги на ноге горели так, словно к ним приложили раскаленный утюг.

– Ты вокруг посмотри, решала, – хрипло сказал я. – Какая трасса?

Мы стояли на небольшом возвышении, и обзор был отличный. Во все стороны, до самого горизонта, тянулись поля. Ни одной опоры ЛЭП. Ни одной вышки сотовой связи, которые сейчас торчат даже в самых глухих деревеньках-пердищах. Ни инверсионных следов от самолетов в небе. Ничего, что напоминало бы двадцать первый век.

Пыльная дорога змеилась среди полей. Вдоль неё торчали столбы с остатками проводов. Вроде как те самые опоры ЛЭП, которые я сперва не мог увидеть. Только вот эти самые опоры местами были повалены, а натянутых проводов не было и в помине. Надежда на то, что в деревне окажутся телефоны понемногу таяла. Если нет электричества, то откуда же будет поступать сигнал?

– Это что за фигня такая? – я кивнул на столбы. – Как будто тут электричество не нужно!

– Да эко-поселение, наверное, – отмахнулся Игорь. – Или заповедник. Ну знаешь, сейчас всякую херню восстанавливают. Дауншифтеры разные, староверы там, сектанты… Давай на дорогу, а то тут осока и крапива...

И мы пошли.

Это был самый трудный марш-бросок в моей жизни. Шаг за шагом босые ноги ступали по горячей пыли. Подошвы вскоре стёрлись о камушки. Пришлось перевязать ступни остатками ткани от куртки.

Солнце хреначило так, словно хотело спалить остатки мозгов. Пить хотелось так, что всё бы отдал за утреннее пиво.

Игорь хромал рядом. Сейчас, побитый и обгоревший, он был похож на бомжа с Курского вокзала, только без перегара.

Я смотрел под ноги и мой мозг начал фиксировать странности. Вот что значит тренировка на историческом факультете, где любая мелочь может вытянуть целый ворох несоответствий!

Дорога... вроде бы обычная грунтовка. Но на ней не было следов протекторов! Земля была покрыта следами копыт и глубокими колеями от тележных колес. И еще… конский навоз попадался. Конские яблоки добавляли аромат в жаркий воздух.

– Игорек, – позвал я, когда остановился перевести дух. – А где машины?

– В смысле? – он обернулся, вытирая пот со лба грязной рукой.

– На дороге нет следов от шин. Только лошади. Мы что, в девятнадцатый век попали?

– Соколов, не ..би мне мозги своей историей, – огрызнулся он. – Я же говорю, заповедник! Или кино снимают. Точно! Декорации! Сейчас выскочит Михалков с мегафоном и массовка помчится толпой.

Я хотел ему ответить, что даже Михалков не стал бы перекапывать километры дороги ради аутентичности, но тут до моих ушей донесся звук.

Сначала я подумал, что это гром. Раскатистый гул, донесся откуда-то из-за горизонта, с запада. Земля под ногами дрогнула.

Бум… бум… бум-бум…

Вряд ли это раскаты грома. Этот звук бил по нервам, отдавался вибрацией в печёнках.

Я замер, прислушался. И понял! Ну ни хрена же себе!

Я много читал. Смотрел документалки. Общался с ветеранами, когда мы от универа ходили записывать их воспоминания для архива. Один старый артиллерист, дедок с водянистыми глазами, рассказывал мне, как звучит фронт издалека: «Как будто великан в пустую бочку колотит, сынок. Земля дрожит, а небо ясное». И вот сейчас была похожая ситуация. Неизвестный великан колотил в пустую бочку.

– Гроза собирается? – Игорь с надеждой посмотрел на безоблачное небо. – Хоть бы дождик пошел…

– Не, – мой голос дрогнул. – Это артиллерия хреначит. Километрах в двадцати от нас.

– Чего? Какая нахер артиллерия? – он нервно хохотнул. – Полигон, что ли, рядом? Учения?

– На учениях так не кроют. Похоже, что это артподготовка.

– Соколов, у тебя от боли крыша поехала. Какая артподготовка в Подмосковье?

– Я не знаю! – сорвался я. – Но это пушки, придурок! Я тебе точно говорю!

Словно в подтверждение моих слов, гул усилился, слился в сплошной рокот.

И тут впереди, из-за поворота дороги, донесся скрип и фырканье лошади. Пока что берёзовая роща скрывала объект, но кто-то определённо двигался к нам.

Мы замерли. Неужели живые люди?

Из-за деревьев вынырнула телега. Настоящая крестьянская телега, запряженная худой лошаденкой. На перепялине сидела женщина.

Я впился в нее взглядом, пытаясь найти хоть одну деталь из нашего времени. Кепку с лейблом, кроссовки, пластиковую бутылку воды рядом на сене... Блин, да что угодно! Что угодно, только не то, о чём я думаю!

Но женщина выглядела так, словно сошла со страниц учебника истории за седьмой класс. На ней была застиранная до серости холщовая рубаха, темная юбка в пол и повязанный по самые брови серый платок. Лицо обветренное, с глубокими морщинами, хотя ей на вид было не больше сорока.

– Вот! Местные! – обрадовался Игорь и, забыв про боль, захромал навстречу телеге, размахивая руками. – Эй! Женщина! Мадамка! Помогите! Да подождите вы, в самом деле!

Тетка вздрогнула, натянула вожжи. Лошадь остановилась, прядая ушами.

Мы с Игорем подошли ближе. Я видел, как расширяются глаза женщины. И ее можно было понять. Из кустов на нее вывалились два обгоревших упыря. Один практически голый, в изодранных синих штанах, второй в лохмотьях, с безумным взглядом и в странной обуви с толстой белой подошвой.

– Здравствуйте! – Игорь попытался включить фирменное обаяние, но с разбитой губой и слоем сажи на лице это выглядело хреновастенько. – Мы тут… в аварию попали. Заблудились. У вас телефон есть? Или до больницы подбросите? Заплатим хорошо!

Женщина побледнела так, что стала сливаться со своим платком. Она смотрела на нас, не мигая, а потом ее взгляд упал на кроссовки Игоря. Она судорожно сглотнула.

– Господи Иисусе… – прошептала она, торопливо осеняя себя крестным знамением. Пальцы ее дрожали.

Она говорила с характерным южным фрикативным «г», мягким и певучим. Так говорят в Ростове, Краснодаре, Тамбове…

– Да вы не бойтесь, мы из Москвы! – попытался успокоить ее я, делая шаг вперед. – Нам бы только позвонить…

Женщина отшатнулась, словно я замахнулся на нее топором. В ее глазах плескался такой ужас, что мне стало не по себе.

– Свят, свят, свят… – забормотала она. – Диверсанты… Опять скинули… Не губите, родименькие! Ничегошеньки не знаю! Не знаю и не видела!

– Какие диверсанты?! – опешил Игорь. – Тетя, вы в своем уме? Мы не диверсанты, а хипстеры! То есть, я работаю, а он…

Но тетка уже не слушала. Она с силой хлестнула лошадь концом вожжей по крупу.

– Но, пошла! Пошла, окаянная!

Телега дернулась, заскрипела и покатилась мимо нас, набирая скорость. Женщина даже не оглянулась, только пригнулась, словно ожидая выстрела в спину.

Мы остались стоять в облаке поднятой пыли.

– ..банутая какая-то, – растерянно протянул Игорь. – Диверсанты… Она перепила, что ли? Или сектантка?

Я молчал. Холодок, зародившийся где-то в районе солнечного сплетения, начал расползаться по телу, замораживая внутренности.

«Скинули». Она подумала, что нас сбросили с парашютами? И она боялась нас до одури…

– Идем, – глухо сказал я. – Она откуда-то ехала. Там должна быть деревня.

Мы прошли еще метров триста. Дорога сделала изгиб, и на обочине, покосившись, стоял деревянный столб. На нём на честном слове и одном гвозде крепилась потемневшая от времени доска. Буквы на этом произведении искусства выведены белой краской:

«с. Лесное»

Ни района, ни области. Просто село Лесное. Вот как-то так. Любите и не жалуйтесь! Никаких тебе дорожных знаков, никаких предупредительных треугольников и кругов. Только одна доска с надписью...

– О, цивилизация, – обрадовался Игорь. – Сейчас найдем участкового, или кто тут у них… Может, в баньку сходим, а то грязные, как черти!

Мы поднялись на небольшой пригорок, и перед нами открылся вид, от которого мы прифигели.

В низине, у излучины небольшой речушки, раскинулась деревня. Дворов, наверное, сто или чуть больше. И это была отнюдь не та деревня, к которой мы привыкли в двадцать первом веке. Здесь не было двухэтажных кирпичных коттеджей за высокими заборами из профнастила. Не было спутниковых тарелок на крышах. Не было припаркованных у ворот иномарок.

Это была картина из музея крестьянского быта.

Избы стояли сплошь деревянные, почерневшие от времени срубы. А крыши на этих домах в основном соломенные.

Да-да, соломенные крыши!

Кое-где виднелась дранка, но соломы больше. Заборы у домов из прутьев или сколочены из кривого горбыля. На улице возвышался колодец-журавль. Из нескольких печных труб вился сизый дымок. Вряд ли это для согревания затопили, скорее всего, там готовили пищу.

– Слушай, Андрюх… – Игорь сглотнул, его кадык дернулся. – Это уже как-то вообще не прикольно. Они тут что, вообще электричества не видели? Где провода-то? Что это за секта такая? Нас в рабство не возьмут?

Я не ответил. Я смотрел на эту пастораль, и пазл в моей голове начал складываться.

Артподготовка, телега, конский навоз и слова «диверсанты». Всё это сливалось в одну страшную картину...

Нет! Мозг отказывался в это верить. Разум цеплялся за логику! Это кино снимают! Это чей-то пранк! Это по-любасу шоу Трумана, шоу на выживание. Может, мы обкурились, и это галлюцинация?

И тут звук артиллерии, который служил фоном все это время, перекрыл другой звук.

Надрывный гул мотора.

Мы оба задрали головы.

Из-за редких облаков вывалился самолет. Он шел довольно низко, метрах на восьмистах. Это был не серебристый лайнер «Аэрофлота» и не современный истребитель.

Это была угловатая машина с одним пропеллером на носу. Самолет был выкрашен в защитный серо-зеленый камуфляж. Он летел медленно, словно нехотя, брюхом царапая воздух.

– Смотри, кукурузник! – тыкнул пальцем Игорь. – Точно кино снимают!

Я прищурился, защищаясь ладонью от солнца. Самолет сделал небольшой вираж, подставляя нам свое крыло.

Мое сердце остановилось. А потом забилось с такой бешеной скоростью, что, казалось, сломает ребра.

На нижней части крыла, четко выделяясь на сером фоне, был нарисован крест. Черный, прямой крест с белой окантовкой. Балкенкройц.

Это был не «кукурузник». Это был немецкий самолет-разведчик. «Рама» – так их называли. Focke-Wulf Fw 189. Я клеил такую модельку в детстве и помнил ее силуэт наизусть.

– Игорь… – мой голос превратился в жалкий писк. – Ложись.

– Чего? – он обернулся ко мне, не понимая.

– Ложись, ..лядь! В кювет! Быстро!

Я схватил его за остатки куртки и повалил в высокую траву на обочине. Боль от ожогов пронзила тело, но адреналин заглушил ее. Мы скатились в неглубокий, заросший крапивой и лопухами овраг. К боли добавилась новая боль, но раз больно, значит, живой!

– Ты совсем ..банулся?! – зашипел Игорь, пытаясь вырваться. – Больно же! Какого хера…

– Заткнись, – прохрипел я, прижимая его голову к земле. – Заткнись.

– А-а-андрюха, тут это… – заикнулся Игорь и дёрнул меня за руку.

Я оглянулся и почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Твою же ма-а-ать! Сам едва не заорал, но сдержался.

Самолет прогудел над нами и ушел в сторону горизонта. Но гул не исчез. Наоборот, он нарастал. Только теперь он доносился не с неба, а с дороги, по которой мы только что шли.

Сквозь заросли лопухов я осторожно выглянул на грунтовку.

Из-за березовой рощицы, откуда недавно выехала телега, поднималось густое облако серой пыли. Сначала появился звук – зловеще-рычащий. Звук мощных моторов и металла, трущегося о металл.

А потом из пыли вынырнули они.

Впереди ехали три мотоцикла с колясками. Массивные, темно-серые машины. На колясках были установлены пулеметы, стволы которых хищно смотрели вперед. На мотоциклах сидели люди.

Они были одеты в серую форму. Рукава кителей закатаны выше локтей от жары. На головах поблёскивали характерные каски, похожие на перевернутые угольные ведра. На шеях блестели металлические бляхи. У пассажиров в колясках на коленях лежали короткие автоматы с рожковыми магазинами.

За мотоциклами, тяжело переваливаясь на неровностях дороги и поднимая тучи пыли, ползли два бронетранспортера. Полугусеничные. Спереди колеса, сзади гусеницы. В открытых кузовах сидели солдаты. Много солдат. В серой форме, с карабинами между колен.

За броневиками тянулись грузовики – тентованные, с квадратными кабинами. «Опель Блиц»? На их бортах, сквозь слой дорожной пыли, ясно проступали те же самые черные кресты с белой окантовкой.

Колонна двигалась неспешно, уверенно. Хозяева жизни.

Они проехали мимо нас. До них было метров тридцать, не больше. Я лежал, вжавшись лицом в вонючую, влажную землю канавы, боясь даже дышать. Я чувствовал запах выхлопных газов, едкий запах дешевого бензина и разогретого металла. Я слышал грубый, гортанный смех солдат в бронетранспортере. Слышал обрывки фраз на чужом, лающем языке.

«...verfluchte Hitze...» (проклятая жара).

«...schneller, Hans...» (быстрее, Ганс).

И за бронетранспортёром волоклись три трупа на верёвке. Трое мужчин с разверстыми ранами на груди. То, что это трупы, было понятно – не могли так выглядеть живые люди, да и манекены не могли. Это в самом деле были трупы…

Почему я так решил? Потому что мы скатились в овраг, где лежал похожий человек. Мужчина лет сорока, в глазницах которого шевелились белесые червяки. Между его бровей чернело пулевое отверстие. Игоря вырвало и запахло ещё хуже. Меня тоже замутило, но я сдержался.

При всей своей начитаности и насмотренности телевизором, это не была постановка! А уж когда из крайней избы выбежала простоволосая женщина и один из автоматчиков со смехом срезал её автоматной очередью…

Тра-та-та-та!

Она взмахнула руками, упала и затихла. По ткани серой кофты расплылись алые пятна. А солдаты поехали дальше, даже не удосужившись взглянуть на убитую.

Игорь лежал рядом со мной. Он больше не вырывался. Он не дышал. Его глаза были распахнуты, зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Он смотрел сквозь траву на проезжающую колонну, и я видел, как по его грязному лицу текут слезы, оставляя светлые дорожки.

Я опустил голову на землю и закрыл глаза.

Все кончилось. Митинги, Болотная площадь, споры на кухне, интернет, демократия, планы на будущее. Все это сгорело в той вспышке на асфальте.

Мы не в заповеднике. Мы не на съемках фильма.

Мы в аду.

В самом страшном и кровавом времени, которое только знала история моей страны.

И мы здесь, безоружные, обожжёные и охреневшие напрочь.

Здесь нет прав человека. Здесь нет адвокатов и постов в соцсетях. И здесь жизнь не стоит ни хрена!

Глава 3

Я лежал, вжимался щекой в траву оврага, и слушал, как затихает вдали рычание моторов. В носу засел запах дизеля, смешанный с металлическим нанесением.

Игорь рядом дрожал. Его колотило так, что сухие стебли травы ходили ходуном.

– Всё, – выдохнул я, приподнимаясь на локтях. Обожженную кожу на боку снова окатили кипятком. – Блин блинский! Как же больно! Да всё! Уехали. Вставай, давай.

Игорь перевернулся на спину, уставился в небо безумными глазами. Его лицо сейчас напоминало маску из дешевого фильма ужасов.

– Это пранк, – выдавил он, дернув щекой. – Андрюха, отвечаю, это пранк. Или шоу. Реалити-шоу, понял? Экстремальное. Нас накачали какой-то дрянью, пока мы в отключке были, и привезли на полигон.

Он потрогал труп и отдёрнул палец. Вытер его об свою одежду и снова затрясся.

Я посмотрел на него, как на умалишенного:

– Какой, нахер, пранк, Игорек? Ты трупы видел? Ты видел, как бабу ту расстреляли?

– Холостые! – он попытался сесть, поморщился от боли в отбитых ребрах, но упрямо продолжил: – Ну холостые же патроны, Андрюх! А баба та… каскадерша. Под одеждой пакеты с кровью. Это же классика! Нас по-любому снимают скрытыми камерами. Где-то тут дроны летают. Сейчас из кустов вылезет какой-нибудь Нагиев или кто там у них, и скажет: «Поздравляем, вы в проекте, главный приз – миллион баксов!» Вон, даже труп спецом сюда притаранили...

– Ты ..банулся? – спросил я на всякий случай и с трудом поднялся на ноги. Голова закружилась, мир на секунду померк. – Они мужиков за броником на тросе волокли. У одного полбашки снесено. Это тоже бутафория?

– Да откуда ты знаешь, как выглядит настоящая башка?! – сорвался Игорь на истеричный крик, но тут же осекся, оглянувшись на дорогу. – Это же Голливуд, Соколов. Понимаешь? Масштабный исторический проект. Или иммерсивный театр. А чо? В Москве сейчас такое модно. Башляешь бабки и тебя погружают в эпоху. Кто-то из наших был уже на таком...

Слушать этот бред не было ни сил, ни желания. Мозг Игоря, привыкший к офисам с кондеем, смузи и безопасности в пределах Садового кольца, отказывался переваривать реальность. Защитная реакция? Отрицание? Он пытался всему найти оправдание.

Я оторвал от оставшихся джинсов еще один лоскут, кое-как обмотал стертую в кровь ступню.

– Пошли, – бросил я. – Топаем до деревни. Там разберемся, где твой Нагиев прячется.

Мы выбрались из канавы и поплелись к видневшимся в низине крышам. С каждым шагом моя уверенность в том, что мы провалились в беспросветную задницу, только крепла.

На дороге не было ни грамма асфальтовой крошки, ни намека на щебень. Только спрессованная земля и колеи от телег. По краям колыхались заросли лебеды и крапивы.

А когда мы подошли к крайним избам, меня пробрал ледяной озноб, несмотря на палящее солнце.

Село Лесное выглядело так, словно вымерло. Многие двери висели распахнутыми. Кое-где чернели свежие пепелища, да и в воздухе тянуло гарью.

На улице почти не было людей. А те, кого мы замечали, заставляли сердце сжиматься. В основном бабы в выцветших платках, древние старики и чумазые дети. Ни одного здорового мужика призывного возраста.

А вот и нас заметили... Женщина, тащившая ведра на коромысле, ойкнула, бросила воду и метнулась в калитку, загремела засовом на двери. Стайка пацанят в длинных, не по размеру, рубахах, брызнула в разные стороны, как воробьи от кота.

Мы шли по улице, и я слышал, как за нашими спинами хлопают ставни и щелкают дверные крючки.

И я их понимал. Выглядели мы как восставшие из ада. Я практически голый, в изодранных, обгоревших джинсах, на которых запеклась кровь и грязь. Грудь и руки в волдырях от ожогов. Игорь в лохмотьях того, что когда-то было дорогой ветровкой, с разбитой мордой, прихрамывающий на одну ногу в своих уцелевших, но уже серых «нью-балансах». Упыри, мля, восставшие из ада…

– Эй! Уважаемые! – Игорь попытался включить менеджерское обаяние, но голос сорвался на петушиный писк. – Здравствуйте! Мы тут... заблудились! Из Москвы мы! Подскажите, где у вас тут администрация? Или съемочная группа?

В ответ только скрип ставней и завывание худой собаки на цепи.

– Дебил, заткнись, – процедил я сквозь зубы. – Ты нас сейчас под пули подведешь. Ты забыл, что та баба на телеге кричала? Диверсанты. Они нас за парашютистов принимают.

– Каких парашютистов?! – взвился Игорь. – Я старший аналитик банка! У меня зарплата под семьдесят кусков! Я им сейчас всем...

Он не договорил. Мы поравнялись с крепким на вид пятистенком. У калитки стояла пожилая женщина. На вид ей было под шестьдесят, хотя, зная реалии того времени, могло быть и сорок с небольшим. Лицо изрезано морщинами, руки узловатые, как корни старого дуба. Поверх ситцевого платья повязан фартук.

Она не убежала. Стояла, опираясь на деревянную клюку, и смотрела на нас. В ее выцветших серых глазах не было паники, только настороженность.

– Здравствуйте, – я остановился, подняв пустые руки, показывая, что мы не опасны. – Мы... мы погорельцы. Обожглись сильно. Воды не дадите? Попить бы нам. И умыться бы.

Она молчала, переводя взгляд с моих ожогов на странную обувь Игоря, потом на наши лица. Губы ее беззвучно шевелились, словно она читала молитву.

– Не местные вы, – наконец произнесла она. Голос был сухой, надтреснутый. – Откель такие взялись? Срамные какие... Обгоревшие… Ох, Господи помилуй.

– Из Москвы мы, – брякнул Игорь, выступая вперед. – Тетенька, умоляю, дайте воды. И телефон дайте, если есть. Я заплачу! У меня деньги на карте!

Женщина нахмурилась. Слова «телефон» и «карта» пролетели мимо ее сознания, а вот «Москва» зацепила.

– С Москвы? – она перекрестилась. – Как же вы пробрались-то сюда через немцев? Одеты чудно. Может, и кресты на вас есть? Или вы партейные?

До меня дошло, что если сейчас отвечу «нет» (а крестиков мы отродясь не носили, будучи убежденными атеистами), то калитка закроется навсегда. Если тут так часто упоминали Господа, то ещё не успели коммунисты вытравить сознание отрицанием "опиума для народа".

– Сгорели гайтаны, бабушка, – соврал я. – Все почти сгорело. Сами еле живые ушли. Помогите, это... Христа ради.

Услышав знакомую формулу, женщина вздохнула. Оглянулась на пустую улицу, словно проверяя, не видит ли кто.

– Заходите, касатики, – она отступила в сторону, приоткрывая калитку. – Быстро только. Не ровен час, полицаи нагрянут или немчура вернется.

Слово «полицаи» ударило меня по ушам, как набат. Я посмотрел на Игоря. Тот лишь сглотнул, но промолчал.

Двор был бедным, но чистым. Пахло навозом, сухим сеном. Женщина провела нас в избу.

Внутри царил полумрак. Маленькие окошки пропускали немного света. Большую часть комнаты занимала русская печь. В красном углу тускло поблескивали оклады икон, перед ними теплилась лампадка. Посреди комнаты деревянный стол и две лавки.

– Садитесь, – велела хозяйка. – Лопухина я, Дарья Семеновна. Вдовствую тут одна, уж месяца два как похоронку принесли, так что... А вас как звать-величать?

– Андрей Соколов, – я опустился на лавку, чувствуя, как гудят стертые ноги. – Студент Московского Государственного университета.

– Игорь Волков, – друг плюхнулся рядом, озираясь по сторонам с любопытством. – Менеджер я. Слушайте, а антуражненько тут у вас. Реквизиторы постарались. А камеры где спрятали? В печке?

Дарья Семеновна не обратила на его бред никакого внимания. Она принесла деревянный ковш с колодезной водой. Я припал к нему губами, и мне показалось, что ничего вкуснее в жизни я не пил. Вода ломила зубы, отдавала деревом. Игорь выхватил ковш, едва я выпил половину, а потом сам осушил до дна. Ох, как же жадно он глотал и даже проливал на подбородок. Пил так, как будто половину Сахары на своих двоих преодолел.

Пока мы пили, хозяйка вытащила из шкафчика глиняную плошку с мазью. От неё пахло прогорклым жиром и травами.

– Скидавайте лохмотья, – скомандовала она. – Да чего смотрите? Ожоги мазать буду. Гусиный жир с чистотелом энто, враз должно полегчать. Ежели запустить, то потом лихоманку споймаете.

Терпя боль, мы позволили ей обработать наши раны. Мазь действительно холодила кожу, принося облегчение.

Когда с медициной разобрались, я решил, что пора бы расставить точки над "и".

– Дарья Семеновна, – кашлянул я. – Вы простите нас, мы правда, как будто с луны свалились. Контузило нас взрывом. Ничего почти и не помним. Подскажите, а где мы сейчас находимся?

Она удивленно вскинула брови.

– Известно где. В Лесном.

– Это деревня так называется, ой, то есть село. А область какая?

– Воронежская, – она посмотрела на меня с жалостью. – Совсем, видать, мозги отшибло, касатик.

Я переглянулся с Игорем. Тот ухмыльнулся, скривив разбитые губы.

– Ну вот! – он хлопнул ладонью по столу. – Я же говорил, что Воронеж! Нас просто вывезли за город. Ночью, пока мы в отключке были. Часов пять-шесть езды по М-4. Все сходится!

Я проигнорировал его радостный возглас. У меня внутри все сжалось в комок. Я должен был задать главный вопрос, хотя ответ уже знал. Не хотел знать, но знал! И этого ответа я страшился больше всего!

– Дарья Семеновна... А какое сегодня число?

Она задумалась, вытирая руки о фартук.

– Да почитай, девятое июля будет. Вчерась Тихвинскую икону Божьей матери не праздновали, не до того было...

– Девятое июля, – эхом повторил я. – А год? Какой год?

Женщина замерла. Она долго смотрела на меня, перевела взгляд на Игоря, потом снова на меня. В ее глазах мелькнул испуг.

– Ты головой-то очень сильно втюхался, сынок? – осторожно спросила она. – Сорок второй год. Тысяча девятьсот сорок второй от Рождества Христова.

Я крякнул от огорчения. Вот и узнал ответ... Слышно было, как за окном жужжит жирная муха, бьющаяся о стекло.

Сорок второй год. Жопа полная! Да что там полная - огромная. И мы как раз в центре этой самой огромной жопы!

И вдруг Игорь заржал.

Сначала захихикал, потом начал смеяться все громче и громче, словно переходя в истерику. Он смеялся, хватаясь за ушибленные ребра и откидывая голову назад.

– Ой, ..ля-я-я... – выдавил он сквозь смех. – Сорок второй! Отлично играете, бабуля! Оскар в студию! Очень натурально! Станиславский бы кипятком тут все углы обоссал!

Дарья Семеновна попятилась к печи, испуганно крестясь.

– Чего играем? – прошептала она. – Бесноватый он у тебя, Андрейка? Али вообче отшибленный напрочь?

– Нет, – я стиснул зубы. – Просто дурак.

Я пнул Игоря под столом по ноге. Тот охнул и заткнулся, зыркнув на меня.

– Да отвали ты, лошарик! Слышь, баб Даш, – Игорь вытер слезы, выступившие от смеха. – А где тут ближайший магаз?

– Какой еще магаз? – не поняла она.

– Ну... магаз. Супермаркет. Ну или сельпо ваше, где продукты купить можно.

– Супер... чего? – Дарья Семеновна заморгала. – Лавка у нас была. Да только немцы, как вошли третьего дня, все подчистую выгребли. И сельпо в районе разграбили. Нету ничего.

Игорь нахмурился.

– Ладно. Хрен с ним, с магазом. А где у вас зарядку для телефона найти можно? Может, у кого мобила найдётся?

Дарья Семеновна несколько секунд молчала, переводила взгляд то на меня, то на Игоря.

– Для какого... тела? Зарядку? Это чтоб покойник лежал ровно в рядку, что ли?

– Да не для тела! Для мобилы! – Игорь вытащил из кармана сломанный айфон. – У меня батарея села! А позвонить срочняком надо! Помощь вызвать или такси!

Женщина уставилась на черный кусок пластика:

– Господи, что это за стекляшка черная? Зеркальце колдовское?

– Бабуль, хорош придуряться, – Игорь аж покраснел. – Розетка где? Электричество есть? Или хотя бы вай-фай?

Он всё равно не хотел принимать новую реальность. Не хотел верить в то, что нет сейчас никакого вай-фая. Не придумали ещё...

– Вай... что? – она отступила еще, нащупала рукой ухват. – Сынок... у тебя жар, видать. Бредишь ты. Какие розетки? Огонь, что ли? Дык у нас керосин-то еще по весне кончился, лучины жжем.

Их диалог в другой ситуации вызвал бы у меня дикий хохот. Какая-то грёбаная сцена из дурацкого ситкома. Два столичных хипстера из двадцать первого века пытались найти вай-фай в деревне. Причём, в оккупированной немцами деревне. В сорок втором году. Оборжаться можно!

Мда, прикольно... Но сейчас мне почему-то было не до смеха. Я видел, что Дарья Семёнова не играла. Ни один актер в мире не может так играть.

– Игорь, заткнись, – сказал я. – Заткнись, пока нас вилами не закололи.

Я повернулся к хозяйке:

– Дарья Семеновна, да не слушайте вы его, это всё контузия проклятая колобродит. Скажите лучше вот что... Немцы-то давно в деревне?

Она расслабилась, когда услышала нормальную речь:

– Третьего дня нагрянули ироды. Поросят всех покрали, кур переловили. Девок кого поймали, снасильничали... Сегодня вон...

Женщина всхлипнула и прижала кончик платка к глазам. В моей памяти выпрыгнула картинка бегущей девушки...

– А фронт где? Далеко?

Она махнула рукой куда-то на восток.

– Да кто ж его знает, касатик. Громыхает вон там, за Доном. Наши-то отступали шибко. Прямо через деревню шли, черные все, пыльные, злые. Говорят, Воронеж горит. А немчура прет и прет. К Сталинграду, сказывают, подбираются.

– А в лесах? – я понизил голос. – Наши есть? Партизаны? Красноармейцы?

Дарья Семеновна приложила палец к губам. Оглянулась на дверь:

– Тише ты! Очумел? За такие разговоры нынче к стенке ставят.

Она подошла ближе, заговорила полушепотом:

– Стреляют в лесу иногда. Надысь обоз немецкий пожгли на тракте. Немцы лютуют теперь. Старосту назначили, Гордеева Петра, гниду такую. Полицаев себе из местных набрали – пьянь да рвань всякую. Вчера только под забором волохались, а сегодня вон, ходят панами, да ищут партизан. Сегодня облаву делали, кого-то поймали.

Я вспомнил трупы за бронетранспортером. Вот, значит, кого они волокли.

– Понятно, – я потер лицо ладонями. – Спасибо вам, Дарья Семёновна.

– Да за что спасибо-то, – она вздохнула. – Голодные, поди? Дорога-то дальняя.

– Пожрать точно не откажемся, – подал голос Игорь.

Только сейчас я понял, насколько хочу есть. Желудок скрутило судорогой.

Дарья Семеновна подошла к печи, достала чугунок. Поставила на стол две глубокие деревянные миски, положила деревянные же ложки. Налила варево. Это была жидкая похлебка – вода, несколько плавающих листиков капусты, пара кругляшей картошки и капля постного масла. Рядом она положила небольшой кусок черного, плотного, как кирпич, хлеба.

– Ешьте. Чем богаты.

Игорь заглянул в миску, брезгливо поморщился.

– Ну такое... – протянул он, как привык говорить в московских кофейнях, когда ему приносили не тот раф. Не на кокосовом, а на лавандовом…

Дарья Семеновна замерла с чугунком в руках.

– Какое такое? – не поняла она. – Прокисло, что ль? Да вроде свежее, с утра варила.

Я с силой наступил Игорю на ногу под столом.

– Очень вкусно, Дарья Семеновна, – быстро сказал я, зачерпывая ложкой мутную жижу. – Он имел в виду – такое мы оченно любим. Благодарствуем.

Я отправил похлебку в рот. Ни соли, ни специй. Трава травой. Но после первого же глотка мой организм взвыл от восторга. Я начал есть, жадно, обжигаясь, заглатывая этот суп так, словно это был деликатес из мишленовского ресторана.

Игорь посмотрел на меня, потом на свой живот, который предательски заурчал. Сдался и тоже взял ложку. Через минуту мы стучали по дну мисок, выскребая остатки.

– Хлебушек-то разделите, – сказала хозяйка.

Я взял кусок. Разломил пополам, отдал часть Игорю. Хлеб был необычного вкуса, с примесью то ли отрубей, то ли ещё чего. Мы жевали молча. И в этот момент, пережевывая горьковатый хлеб, Игорь дёрнулся.

Его взгляд вдруг стал сфокусированным. Он посмотрел на закопченный потолок, на иконы, на грубые руки Дарьи Семеновны. Потом на свои обгорелые кроссовки, покрытые слоем пыли.

Он сунул руку в карман штанов. И вытащил оттуда оплывшую банковскую карту «Бета-банка». Ярко-желтую, с чипом.

Уставился на нее.

Дарья Семеновна тоже заметила яркий предмет.

– Ой, а это что за образок такой? – она вытерла руки о фартук, с любопытством заглядывая через плечо Игоря. – Гладкий какой... С полоской. И фотографии нет. Буквы не наши. Немецкий, что ль?

Игорь повертел карту в пальцах.

– Это... – его голос дрогнул. – Это, бабуля, пропуск в нормальную жизнь. Был…

Он усмехнулся, но смех вышел жалким.

– Тут двести тысяч рублей на счету, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Я на Мальдивы собирался в августе. С Машкой. А теперь это просто кусок пластика. Им даже задницу не подотрешь.

Дарья Семеновна ничего не поняла про Мальдивы и пластик, но уловила интонацию.

– Деньги, значит? – она покачала головой. – А деньги-то советские сейчас не в ходу. Немцы свои марки суют, да только на кой они нам? Меняем все. Яйца на соль, сало на мыло. А с этой картонкой твоей... разве что печку растопить.

Игорь бросил карту на стол. Она звякнула. Бесполезный артефакт из будущего.

– Вы можете у меня сегодня переночевать, а по утру пойдёте далее. Утром немцы не такие злые, сонные, – сказала Дарья Семёновна.

Я поблагодарил её в ответ. Игорь просто кивнул, продолжая гипнотизировать угол.

К вечеру настроение в избе стало гнетущим.

Солнце село, и изба погрузилась в сизые сумерки. Дарья Семеновна не стала зажигать лучину – сказала, что немцы приказали соблюдать светомаскировку. Если увидят свет в окне после отбоя, то могут пальнуть ради развлечения.

Мы сидели в темноте. Я прислонился спиной к теплому боку печи, чувствуя, как ноет все тело.

Я больше не сомневался. Все, что я знал, все, во что верил, рухнуло. Мы не на съемках. Мы в тысяча девятьсот сорок втором году. В самом эпицентре страшной мясорубки.

Мои знания истории, которыми я так гордился на семинарах, здесь казались бесполезными. Ну знаю я, что Паулюса под Сталинградом окружат. Знаю, что будет Курская дуга. И что? Как это поможет мне прямо сейчас не сдохнуть от голода, заражения крови или немецкой пули?

Я посмотрел на Игоря. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Его отрицание дало трещину и рассыпалось в прах. Он больше не вспоминал про кураторов, полицию и Нагиева. Он был напуган до усрачки.

– Андрюх... – донесся из темноты его сдавленный шепот. – Что делать будем?

– Выживать, – так же тихо ответил я. – Забудь про права человека, Игорек. Забудь про адвокатов и посты в Фейсбуке. Здесь за косой взгляд может прилететь пуля в лоб.

– Я не хочу здесь быть, – он всхлипнул. – Я домой хочу. У меня же там ипотека... У меня машина на парковке... Машка там...

– Заткнись, – жестко оборвал я. – Собери сопли. Мы живы. Руки-ноги целы. Будем пробиваться к своим. Либо линию фронта переходить, либо партизан искать.

– Каких партизан?! – зашипел он. – Ты кино пересмотрел? Мы для них шпионы! Нас к стенке поставят! Без документов, в странной одежде, с непонятными словами! Мы для них чужие! Мы для всех тут чужие!

Он был прав. Наша речь, наши привычки, наши знания – все это было смертельно опасно. Мы не умели колоть дрова, не умели запрягать лошадь, не знали, как обращаться с винтовкой. Мы умели делать презентации в PowerPoint, писать всякие посты в ВК и спорить о либеральных ценностях. Здесь за эти навыки давали ровно хрен и по башке могло прилететь вдобавок.

Вдруг на улице раздался собачий лай. Сначала в одном дворе, потом в другом. Лай перешел в истошный, захлебывающийся хрип.

Затем мы услышали звук мотора. Рокочущий, громкий. Он приближался к дому Дарьи Семеновны.

В избе скрипнули половицы. Хозяйка метнулась к окну, осторожно выглянула в щель между ставнями.

– Матерь Божья... – выдохнула она, и в ее голосе был такой ужас, что у меня волосы на затылке встали дыбом.

– Что там? – я вскочил на ноги, забыв про боль.

– Немцы! – зашипела она, отпрыгивая от окна. – На машине! К двору старосты едут, а это по соседству! И полицаи с ними!

Скрипнули тормоза. Раздались гортанные крики на немецком. Захлопали дверцы машины. Кто-то пьяно заржал по-русски:

– Открывай, Петруха! Гостей принимай!

Дарья Семеновна подскочила к нам, схватила меня за руку своими цепкими пальцами.

– А ну, живо! – скомандовала она, таща меня к темному углу, где виднелась приставная лестница. – На чердак! Оба! Живо, кому говорю!

– Зачем? – не понял Игорь, впадая в ступор. – Они же к соседям!

– Идиота кусок! – Дарья Семеновна отвесила ему звонкую затрещину, от которой он пошатнулся. – Они сейчас по дворам пойдут! Яйки, млеко искать! А вас ежели увидят, так расстреляют на месте! И меня с вами! За укрывательство диверсантов! Лезьте, сучьи дети, пока нас всех не порешили!

Инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Я рванул к лестнице. Забрался по скрипучим, рассохшимся перекладинам, обдирая в кровь и без того израненные руки. Игорь полез следом, тихо матерясь.

Чердак встретил нас спертым воздухом, запахом пыли, старых веников и мышиного дерьма. Как пахнет мышиное дерьмо? Один раз понюхаете – на всю жизнь запомните. Я нюхал, я знаю!

Мы забились в самый дальний угол, под скос соломенной крыши, и зарылись в кучу слежавшегося сена.

Внизу скрипнула дверь. Дарья Семеновна вышла в сени.

Мы лежали в кромешной темноте, прижавшись друг к другу. Я чувствовал, как колотится сердце Игоря. Оно билось в том же бешеном ритме, что и мое.

На улице раздался громкий стук в калитку. Удары сапогом по дереву.

– Эй, бабка! Открывай! – крикнул всё тот же пьяный голос. – Проверка!

– Иду, родимые, иду! – запричитала снизу Дарья Семеновна. Загремел засов.

Мы с Игорем вжались в сено, боясь даже дышать. Пыль забивалась в нос, щекотала ноздри, но я стиснул зубы так, что они заскрипели, лишь бы не чихнуть.

А чесалось страшно. И если я сдерживал себя, то вот Игорю это не удалось.

– Апчхи! – грохнул он, лёжа рядом.

Глава 4

Громоподобное «Апчхи!» Игоря разорвало тишину чердака. Твою же маму!

Мое сердце ухнуло куда-то в район желудка, пробило его и покатилось к обожженным пяткам. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Вцепился пальцами в прелое сено.

Пи..дец. Вот теперь точно пи..дец.

Внизу, в сенях, повисла пауза. Смолкли шаги и оборвался пьяный смех. Даже половицы перестали скрипеть.

А затем раздался гортанный окрик:

– Da oben! Wer ist da?! (Там наверху! Кто там?!)

Загремели сапоги. Кто-то ударил прикладом по лестнице, ведущей к нашему укрытию. Дарья Семеновна заголосила:

– Ой, батюшки, да мыши это, наверное! Али коты блудят, господин хороший! Там пустой чердак!

– Halt die Klappe, alte Hexe! (Заткнись, старая ведьма!) – рявкнул немец.

Послышался звук плюхи. Бабка охнула и запричитала тише.

– А ну, Петруха, лезь, глянь, кого эта старая карга там прячет, – скомандовал глумливый голос.

Судя по языку русский, но от этого лучше не стало. Полицаи. Свои же? Продались за баварское пиво и пайку?

Лестница заскрипела под залезающим телом. В щель между досками сначала ударил луч фонаря. Потом этот луч по-хозяйски припёрся к нам в полной своей раскрытости. Свет заметался по стропилам, выхватил из мрака связки сушеных трав, старое корыто и уперся в нас.

Мы с Игорем лежали в сене, как два перепуганных суслик в норке. Видок у нас, наверное, был тот еще. Два чумазых мужика в лохмотьях и с выпученными глазами.

– Опа-на! – радостно гоготнул голос. – Герр лейтенант! Тут крысы завелись! Две штуки! А ну, сукины дети, слазьте, пока я вам туда гранату не закинул!

– Идем, идем! – крикнул я, понимая, что если мы сейчас промедлим, то запросто могут изрешетить через потолок.

Я пнул Игоря, который впал в ступор и только хлопал глазами:

– Вставай, дебил. Не дергайся и руки держи на виду. И не болтай лишнего!

Мы поползли к люку. Каждое движение отдавалось болью в обожженных мышцах, но адреналин глушил ее, превращал в тупую пульсацию. Я спустил ноги на лестницу. Меня тут же схватили за пятку, рванули так, что я кубарем полетел на грязный пол сеней. Следом покатился Игорь.

Нас приветливо попинали коваными сапогами. Я свернулся клубком, прикрывая голову.

– Встать, мрази! – рявкнул полицай.

Я с трудом поднялся, помогая встать Игорю. Нас втолкнули в горницу.

Картина маслом. Посреди избы, хозяйски расставив ноги, стоял немецкий офицер. На вид лет тридцать пять. Форма с иголочки, серый китель, Железный крест на груди. Лицо жесткое, скуластое, глаза холодные, как у дохлой рыбы. В руке он небрежно держал фонарик, а на поясе висела кобура с парабеллумом. Рядом переминались два солдата с автоматами наперевес.

А по бокам от офицера стояли двое наших. Полицаи. На предплечьях белые повязки с коряво нарисованной свастикой. Один молодой, прыщавый, с бегающими глазками и винтовкой-трехлинейкой. Второй мужик лет пятидесяти, толстый, с красной, обветренной мордой. От него разило сивухой.

Дарья Семеновна жалась к печке, прижимая руки к груди. Из разбитой губы по подбородку кралась струйка крови.

– Кто такие? – прищурился старший полицай, поигрывая нагайкой.

– Племянники это мои! – вдруг с надрывом, закричала бабка, бросаясь вперед. – Племяши! Из Сосновки они, с соседнего района! От Маринки Степашиной ушли, дом-то ихний сгорел опосля обстрела, вот они и обгорели все! Петенька, да ты ж меня знаешь, Петруша! Не губи сироток! Одни же остались!

Она попыталась схватить полицая за рукав, но тот отбросил её прочь, как ненужную тряпку.

– А ну цыц, старая! – рыкнул он, и я понял, что это и есть тот самый Гордеев, новый староста, о котором она рассказывала. – Какие, к черту, племянники? Я тебя, Дарья, всю жизнь знаю. Никакой родни у тебя отродясь не водилось. Тем паче с Сосновки. Бобылихой ты жила с тех пор, как муж помер. А тут на тебе! Сразу два бугая нарисовались! Да еще в каких-то портках чудных.

Гордеев подошел ко мне, осмотрел. От него несло перегаром так, что глаза заслезились. Он ткнул пальцем в остатки джинсов, потом перевел взгляд на кроссовки Игоря.

– Это что за обувка такая, а? Американская, поди? Парашютисты, суки? Диверсанты?

– Was sagt er? (Что он говорит?) – спросил офицер, глядя на Гордеева.

Полицай замялся. Похоже, что немецким он владел на уровне «хенде хох» и «матка, курка, яйки». Он начал жестикулировать, показывал пальцем в потолок, потом изображал руками падение. Если бы он был в моей команде при игре в «Крокодила», то выгнал бы его ко всем чертям после первого же раунда!

– Партизан! Пиф-паф! Сталин швайн!

Офицер закатил глаза. Ему надоело это представление. Он шагнул ко мне. Вблизи его глаза казались еще более прозрачными и пустыми.

– Wer seid ihr? (Кто вы такие?) – чеканя каждое слово, спросил он.

В голове лихорадочно крутились шестеренки. Если мы сейчас будем молчать или мычать – нас пустят в расход прямо у плетня. Для них мы никто. Мусор. Если будем говорить по-русски – Гордеев переведет при помощи жестов так, как ему выгодно, чтобы выслужиться перед хозяевами.

Я вспомнил свои пары по немецкому на истфаке. Наша преподша, Эльвира Карловна, гоняла нас по грамматике так, словно готовила к заброске в тыл врага. Я сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях.

– Herr Offizier, – произнес я. Голос предательски дрогнул, но я откашлялся и продолжил тверже. – Wir sind keine Partisanen. Wir sind Zivilisten. (Господин офицер, мы не партизаны. Мы гражданские).

Немецкий офицер замер. Его брови поползли вверх. Гордеев вытаращил глаза так, словно я только что заговорил на латыни и нечаянно вызвал Сатану. Игорь невнятно пискнул.

– Du sprichst Deutsch? (Ты говоришь по-немецки?) – офицер склонил голову набок и начал разглядывать меня как энтомолог, нашедший редкую букашку. – Sehr interessant. Woher kommst du? (Очень интересно. Откуда ты?)

– Я... я не помню, – я говорил расплывчато, попутно изображал мучительные попытки восстановить память. – Артиллерийский обстрел. Взрыв. Меня контузило. Мы очнулись в поле. Я не помню, откуда я знаю язык. Наверное, я учил его раньше в школе... до всего этого.

Я постучал себя пальцем по виску, потом показал на свежие ссадины и обгоревшую кожу на лице.

Офицер усмехнулся.

– Amnesie? Wie praktisch. (Амнезия? Как удобно), – он обошел меня кругом. – Русский крестьянин не говорит на немецком, как выпускник Берлинского университета. Ты либо студент, который начитался коммунистических брошюр, либо... разведчик. Диверсант!

– Никак нет, господин офицер! – я продолжил цепляться за соломинку. – Я не комиссар! Я правда ничего не помню! Взрыв... огонь...

Офицер перевел взгляд на Игоря. Мой друг стоял ни жив, ни мертв. Его потряхивало. Он видел, что мой разговор с немцем отсрочил наш расстрел. И этот гений решил, что тоже должен показать свою полезность. Показать, что мы цивилизованные люди, свои в доску, и с нами тоже можно договориться. Менеджер, мать его.

Игорь вытянулся по стойке смирно, заглянул в рыбьи глаза офицера и с выражением выпалил:

– Я, я! Зер гут! Их вилл! Ду! Ду хаст! Ду хаст михь! Дастиш фантастиш! Найн, найн... их комме! Их комме!

Проблема была в том, что Игорь немецкого не знал. Вообще. В школе он учил английский, да и тот помнил на уровне «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ». Но в стрессовой ситуации мозг человека способен выдать удивительные вещи. Мозг Игоря выдал базу. Ту самую базу, которую он впитал за годы просмотров специфического кинематографа.

Время остановилось. Если бы у меня был пистолет, я бы застрелил его. На месте. Чтобы не мучился.

Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас нас просто порвут на куски за издевательство над арийской расой.

Секунда. Две. Три…

А потом один из солдат, тот, что стоял у двери, хрюкнул. Он зажал рот рукой, но из него вырвался сдавленный смешок. Второй солдат переглянулся с первым, и они оба заржали. Захохотали в голосинушку.

Офицер смотрел на Игоря. Его лицо сначала пошло красными пятнами, челюсть сжалась, рука дернулась к кобуре. Но потом уголки губ дрогнули. Он отвернулся, прикрыл рот кулаком и глухо кашлянул, пряча улыбку.

– Ein echter Casanova (Настоящий Казанова), – процедил офицер, справившись с собой.

Солдаты заржали еще громче.

Только Гордеев стоял, ничего не понимая, и хлопал глазами, переводя взгляд с хохочущих немцев на красного, как рак, Игоря.

– Чего он сказал-то, господин лейтенант? – подобострастно сунулся полицай.

Офицер резко оборвал смех. Его лицо снова стало каменным. Веселье закончилось так же быстро, как и началось. Мы по-прежнему были грязными подозрительными русскими в тылу немецкой армии.

– Einsperren(Запереть их), – бросил он, махнул рукой в нашу сторону и на ломаном русском сказал. – Утро отправить этих швайн в комендатура. Там есть с ними разбираться гестапо. Гестапо карашо знать, как лечить амнез. Заперирать их!

– Понял! Сделаем в лучшем виде! – обрадовался Гордеев. Он замахнулся на меня оружием. – А ну, пошли, суки! На выход! Живо!

Нас вытолкали из избы. Я успел бросить взгляд на Дарью Семеновну. Она сидела у печи и мелко крестила нас вслед.

На улице было свежо. Летняя ночь остывала, готовясь к рассвету. Воздух пах свежестью ночи. Нас гнали по деревенской улице. Солдаты шли сзади, лениво переговариваясь, а Гордеев с молодым полицаем тычками подгоняли в спины.

Деревня не спала. Я чувствовал это кожей. Сквозь щели в ставнях, из-за приоткрытых калиток за нами наблюдали десятки глаз. Испуганных, настороженных, полных глухой, бессильной ненависти. Никто не вышел. Никто не заступился. И я не мог их винить. Одно лишнее слово и ты ляжешь рядом с тем мужиком в овраге.

Нас довели до крепкого двора. Судя по всему, хозяев здесь уже не было. Гордеев подошел к приземистому строению, похожему на сарай, откинул тяжелый кованый засов и распахнул дубовую дверь. Из темноты пахнуло сыростью, прелой картошкой и плесенью. Погреб.

– Пошли, пошли, интеллигенция! – полицай грубо толкнул Игоря в спину.

Тот споткнулся о порог и полетел в темноту, загремев по деревянным ступеням. Я спустился следом, стараясь не упасть.

– Сидите тихо, мыши. Утром вас на ремни резать будут, – радостно пообещал Гордеев.

Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул засов. Наступила непроницаемая тьма.

Я постоял несколько секунд, привыкая к темноте. Шагнул вперед, нащупал ногой земляной пол. В нос ударил густой запах гнили. Под ногами что-то хрустнуло, кажется, старые корнеплоды.

– Игорь? – позвал я. – Ты как там?

Сбоку раздался стон. Я пошел на звук, опустился на колени и нащупал его плечо. Игорь сидел на земле, привалившись спиной к шершавой бревенчатой стене. Его колотило.

– Андрюха... – его голос срывался, звучал жалко и надломленно. – Андрюха, это пи..ец!

– Я в курсе, – я сел рядом, вытянув гудящие ноги.

Холод от земли начал пробираться сквозь жалкие лохмотья, остужая ожоги, но принося новую боль.

– Нет, ты не понимаешь. Я только сейчас понял. До конца понял! – в темноте послышался звук, похожий на всхлип. – Это не шоу. Нас не спасут. У меня нет адвоката. Моя банковская карточка здесь как кусок говна. Мы в сорок втором году, Андрюха. В оккупации. И завтра нас будут пытать.

Я молчал. Утешать его было бессмысленно. Врать тем более. Он был прав на сто процентов. Мы попали в самую страшную мясорубку человечества, не имея при себе ничего, кроме гонора жителей двадцать первого века. А этот гонор здесь не стоил и ломаного гроша.

– Зачем ты это сказал? – вдруг спросил я, вспомнив сцену в избе.

– Что?

– «Дастиш фантастиш». Ты совсем ..анутый? Ты понимаешь, что они могли нас там же положить за дерзость?

Игорь истерично хохотнул.

– Да я от страха! Я хотел показать, что я тоже... ну, полиглот! Я думал, это какие-то вежливые слова! Я же в немецком ноль! Я только порнуху немецкую смотрел, когда в универе учился! Там все бабы это кричали! Откуда мне было знать, что это значит?!

– Это значит «Да, очень хорошо, это фантастика, я кончаю», – мрачно перевел я. – Отличный способ наладить дипломатические отношения с Вермахтом, браво.

– Да пошел ты! – огрызнулся он, но тут же сдулся. – Прости. Я реально обосрался. Я думал, сейчас этот упырь со свастикой достанет ствол и пустит тебе пулю в лоб. А потом и мне...

Мы замолчали. В погребе было холодно и сыро. Где-то в углу скреблась мышь. Мои ожоги, которые Дарья Семеновна заботливо намазала гусиным жиром, снова начали гореть, словно к ним приложили утюг. Я стиснул зубы.

– Андрюх, – снова подал голос Игорь. – А что дальше? Ну вот завтра... что будет?

– А хрен его знает, – честно ответил я. – Утром нас погонят в гестапо. Или в полевую жандармерию. Будут бить. Долго и больно. Пытаться выбить признание, что мы партизаны или парашютисты.

– Но мы же ничего не знаем! Мы им ничего не скажем!

– В том-то и проблема, Игорек. Они не поверят, что мы ничего не знаем. А когда поймут, что толку от нас ноль... просто повесят на площади. Для устрашения.

Игорь заскулил, обхватил голову руками.

– Я не хочу! Я не могу так... Я же не герой, Андрюха! Я не Александр Матросов. Я не лягу на амбразуру. Я жить хочу. Я на Мальдивы хотел... У меня машина в кредите...

Меня даже затрясло от раздражения.

– Заткнись про свою машину! Нет больше твоей машины! Нет Мальдив! Есть только этот вонючий погреб и завтрашний расстрел! Если хочешь выжить – прекрати ныть и думай башкой!

– Да чем тут думать?! – взвился он. – Что я могу? Я в Excel таблицы сводил! Я презентации делал! Как мне это здесь поможет?! Графики им нарисовать, как быстро мы сдохнем?!

Он был прав. Мы тут вообще бесполезны. Мои знания истории всего лишь сухие факты из учебников. Даты битв, фамилии генералов, направления ударов армий. Но кому я их смогу передать? Да к тому же я не умею стрелять из ППШ. Я не знаю, как собрать мину. Я даже костер развести без спичек не смогу.

Мы были тепличными растениями, которых вышвырнули в ледяную пустыню.

Ночь тянулась бесконечно. Мы сидели, прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Холод пробирал до костей. Я то проваливался в мутную дрему, то выныривал из нее от боли в ожогах и собственного стона.

Время здесь не имело значения, но по моим внутренним часам было около трех ночи, когда я услышал странный звук.

Сначала мне показалось, что это снова мыши. Тихий шорох у самой двери. Но потом звук повторился. Скрежет. Словно кто-то поцарапал ногтями по дереву.

Я открыл глаза и прислушался. В верхней части двери была небольшая щель – вентиляционное отверстие, забранное толстыми прутьями. Сквозь него пробивался тусклый свет луны.

– Дядьки... – раздался оттуда едва слышный шепот. – Эй, дядьки... Живые?

Я вздрогнул. Толкнул Игоря в бок, заставив его проснуться. Тот замычал, но я зажал ему рот рукой.

– Тихо, – шепнул я.

Я на четвереньках подполз к двери, кляня свои стертые колени. Осторожно приподнялся, цепляясь пальцами за шершавые доски, и прильнул глазом к щели.

По ту сторону решетки, в бледном свете луны, я увидел лицо. Мальчишка. Лет одиннадцати-двенадцати. Вихры торчат в разные стороны, нос в веснушках, на щеке размазана сажа. Он щурился, пытаясь разглядеть что-то в темноте погреба.

– Ты кто? – хрипло спросил я.

Мальчишка вздрогнул, но не убежал. Он придвинулся ближе к решетке.

– Егорка я. Шубин. Меня баб Даша прислала. Сказала, чтоб я вам пожрать принес. А то завтра вас, сказывают, немцам отдадут, так хоть напоследок...

Он не договорил, но смысл был ясен. Хоть перед смертью поедят.

Я почувствовал, как к горлу подкатил комок. Эта старая женщина, которую мы подвергли смертельной опасности, которую из-за нас ударил немец, все равно не бросила нас. Она послала ребенка. В комендантский час. Когда за появление на улице стреляли без предупреждения.

– Егорка... – мой голос дрогнул. – Спасибо тебе. И баб Даше передай...

– Да погоди ты спасибкать, – деловито перебил пацан. – Лови давай.

В щель между прутьями протиснулся ломоть черного хлеба. Я жадно схватил его. Следом пролез изрядный шмат пожелтевшего сала, завернутый в тряпицу. Потом, одна за другой, две крупные луковицы.

Игорь, который уже подполз ко мне, выхватил одну луковицу и тут же, не очищая от шелухи, впился в нее зубами. Захрустел, как яблоком.

– Вода еще есть, – зашептал Егорка с той стороны. Послышался звук глиняной посуды. – В крынку налил.

Он попытался просунуть кувшинчик сквозь прутья. Тот скрипнул по металлу, но не пролез. Слишком широкое горлышко.

– Тьфу ты, пропасть, – раздосадовано выдохнул пацан. Он подергал кувшин, потом вздохнул. – Не лезет, зараза. Ладно. Я тут поставлю, у порога. Захочете пить – сами возьмете.

Я опешил.

– Как мы возьмем, Егор? Мы же заперты!

Пацан по ту сторону двери вдруг улыбнулся:

– Ну, я отдал, а вы как знаете! Покедова!

После этого побежал прочь и вскоре скрылся в кустах смородины.

Глава 5

Свет пробивался сквозь крошечное вентиляционное оконце. К нам залез тонкий луч, в котором лениво кружились какие-то соринки. Этот свет ни хрена не приносил тепла. Наоборот, с наступлением утра холод, скопившийся за ночь в земляных стенах, словно ожил и принялся методично высасывать из нас остатки жизни.

Меня колотило. Ожоги на ногах и боку, которые Дарья Семеновна заботливо смазала гусиным жиром, за ночь стянуло коркой. Любое движение отдавалось режущей болью, хотелось выть, но я терпел. Стискивал зубы до скрежета и терпел.

Мы сидели по разные стороны погреба, как два нахохлившихся, побитых жизнью воробья. Между нами, на перевернутом деревянном ящике, лежали остатки роскоши, подаренной пацаном Егоркой: корочка черного, как торф, хлеба, и граммов пятьдесят пожелтевшего сала с прожилками мяса. Луковицы мы сожрали еще ночью, грызли их как яблоки, обжигая языки злой горечью.

Я отломил кусок хлеба. Пальцы не слушались, заиндивели от грязи и холода. Положил сверху тонкий ломтик сала, отправил всё это в рот.

Господи, как же это было вкусно. Никакие крафтовые бургеры, никакие стейки рибай прожарки «медиум-рэр» за конские деньги не шли ни в какое сравнение с этим пахнущим дымом хлебом. Сало таяло на языке, обволакивая горло солоноватым жиром. Я жевал и старался растянуть удовольствие, вслушиваясь в каждый звук снаружи.

Там, наверху, уже началась жизнь. Скрипели колодезные журавли, мычали недоенные коровы, хлопали двери. Пару раз вдалеке протарахтел мотоцикл. Деревня просыпалась даже под сапогом нового хозяина.

Игорь сидел напротив, подтянув колени к подбородку. Он тоже жевал вторую половину, уставившись в точку перед собой. Его модная прическа, на которую он тратил кучу времени по утрам, превратилась в грязный колтун. Лицо осунулось, покрылось слоем копоти. Под глазом наливался шикарный фиолетовый синяк, вроде мой вчерашний подарок, а может быть и с лестницы навернулся.

Немцы не спешили. Нас не вытащили на расстрел ни с первыми лучами солнца, ни час спустя. И это ожидание выматывало хуже любой пытки.

– Не придут, – наконец произнес я.

Голос прозвучал чужой, каркающий. Как будто вовсе и не я говорил, а кто-то посторонний меня озвучивал

Игорь перевел на меня взгляд. В полумраке его глаза виднелись провалами.

– Чо?

– Я говорю, не спешат они, – я привалился затылком к шершавому бревну стены. От него пахло сыростью и грибком. – А знаешь, почему? Потому что чего тут решать? Для них мы сейчас как подарки с небес. Два хера с горы, без документов, в шмотках, которых они отродясь не видели. Один по-немецки шпрехает, как заправский агент, второй вообще неадекват.

– Я не неадекват, – огрызнулся Игорь, но как-то вяло.

– Да? А кто вчера немецкому офицеру порнуху цитировал? – я криво усмехнулся, хотя губы потрескались и закровили. – Игорек, давай смотреть правде в глаза. Мы обречены. Мы в глубокой, беспросветной заднице. А знаешь, почему?

– Ну, почему?

Я загнул один грязный палец:

– Первое. Мы в прифронтовой полосе. Идет сорок второй год, лето. Немцы прут к Волге. У них тут каждый куст под подозрением.

– И чего?

Загнул второй палец:

– Второе. Мы появились из ниоткуда. Ни легенды, ни родни, ни бумажки с печатью. Для гестапо или полевой жандармерии мы кто?

– Кто?

– Диверсанты.

Загнул третий:

– Третье. Нам нечего им сказать. Если нас начнут пытать... а нас начнут пытать, Игорек. Они умеют это делать. Иголки под ногти, угли под пятки и куча всяких других разных прелестей. Мы даже выдумать ничего не сможем, потому что не знаем ни паролей, ни явок, ни командиров. Мы сдохнем под пытками, а потом нас повесят на площади с табличками «Партизан» на груди. Вот и весь расклад. Финита ля комедия и конец фильма.

Я замолчал, ожидая, что он снова сорвется в истерику. Начнет скулить про свою ипотеку, про Мальдивы, про то, что это всё ошибка.

Но Игорь не заскулил.

Он дожевал хлеб. Вытер губы тыльной стороной ладони. И вдруг, глядя мне в глаза, совершенно спокойно, даже как-то буднично произнес:

– Меня не убьют.

Я моргнул. Сначала подумал, что у него от стресса окончательно потекла крыша:

– Чего?

– Меня, говорю, не убьют, – повторил он. Голос его окреп, в нем появились те самые снисходительные нотки, с которыми он отчитывал младших менеджеров в своем банке. – Тебя? Может быть. Скорее всего, да! Ты слишком идиологически упертый, Андрюха. Слишком много читаешь и знаешь. А меня – нет.

Я подался вперед, забыв про боль в обожженном боку.

– Это с хера ли такие привилегии? У тебя что, на лбу стоит штамп «неприкосновенный запас»? Или ты думаешь, что твоя золотая карточка «Бета-банка» тут сработает?

Игорь усмехнулся.

– Потому что я умею приспосабливаться, Соколов. Я всегда это умел. В школе, в универе, в корпорации. И здесь приспособлюсь. Главное сейчас – предложить им то, что им нужно. Системе всегда нужны винтики, которые понимают, как эта система работает.

– Какой системе, Игорь? – я смотрел на него и чувствовал, как внутри начинает накатывать волна гнева. – Это фашисты. Они людей в газовых камерах жгут. Да ты сам видел, как девок в оврагах расстреливают. Какая, к черту, система?

– Любая власть – это система, – пожал он плечами, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку. – Коммунисты, капиталисты, нацисты... разница только в декорациях и методах управления персоналом. Суть одна: есть те, кто отдает приказы, и есть те, кто их выполняет. Я всегда был в числе тех, кто организует выполнение. Я управленец, Андрюха. Менеджер!

Он поднялся на ноги. Отряхнул свои изодранные штаны, поправил лохмотья куртки, словно это был дорогой итальянский костюм. Прошелся по крошечному пятачку свободного пространства, заложив руки за спину.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – он посмотрел на меня сверху вниз. – Ты веришь в заложенные с детства идеи. В справедливость, в демократию, в родину. Ты книжек перечитал. А я верю в эффективность! Верю в то, что на самом деле важно!

Я слушал его, и мне казалось, что я сплю. Что этот гнилой подвал, запах картошки, этот человек напротив… Нет! Нет, всё это бред воспаленного мозга.

И вместе с тем понимал, что ни какой это не бред.

– Эффективность? – переспросил я. – То есть вчера, на Якиманке, на «Марше миллионов»... когда ты мне втирал про будущее России, про то, что мы должны взять власть за яйца, про свободу... Это всё была ху.ня на постном масле?

Игорь остановился. Посмотрел на меня с удивлением, переходящим в жалость:

– Андрюх, ты реально такой наивный? Или прикидываешься?

Он сел обратно на ящик, подался ко мне, понизив голос, словно мы сидели не в погребе в сорок втором году, а за столиком в «Кофемании».

– Какой, нахер, «Марш миллионов»? Какая свобода? Ты думаешь, я туда поперся, потому что мне за пенсионеров обидно? Или потому что я Навального люблю? Да срать я на них всех хотел с высокой колокольни!

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

– А зачем тогда?

– Бабки, Андрюха. Бабки! И связи, – Игорь щелкнул пальцами. – Это был проект. Охеренный стартап, если хочешь. Мне предложили стать координатором. Знаешь, какие бюджеты там крутились? Через мои руки проходили сотни тысяч. На полиграфию, на мегафоны, на «координацию толпы». Половина осела в карманах. Но главное даже не деньги. Главное для меня там было портфолио!

Он глазами указал наверх, словно там, за потолком погреба, находились его кураторы.

– Если бы мы раскачали толпу, если бы пошла красивая картинка на Запад… Ну там… с кровью, с избитыми студентами, может быть и пенсам прилетело, то я бы получил билет в высшую лигу. Меня бы заметили нужные люди из фондов. А там уже гранты, стажировки. Я же пробивал себе визу в Штаты. Я собирался свалить из этой гребаной Рашки через год, максимум через два! С хорошим капиталом и статусом «политического беженца» или «борца за режим». Я бы там жил как король! Здоровался бы с Умой Турман и жал бы лапу Тому Крузу. А сейчас…

Он говорил, а я… Я вспоминал, как мы стояли в толпе. Как я срывал голос, крича лозунги. Как я, дурак, верил, что мы делаем что-то важное. Что мы в самом деле сила! А всё это время мой лучший друг, человек, с которым мы пили пиво на кухне и делились секретами, просто монетизировал мой юношеский максимализм!

– А коктейль Молотова? – прохрипел я. Горло пересохло. – Ты же хотел кинуть его в ОМОН. Там бы люди сгорели.

– Ну а чо? Издержки производства, – Игорь поморщился, словно речь шла о списании бракованного товара. – Лес рубят и щепки летят. Зато какой был бы резонанс! CNN, BBC!!! Все бы это крутили. Это был мой KPI, понимаешь? Ключевой показатель эффективности.

Я смотрел на него и не узнавал. Куда делся тот веселый парень, который выручал меня деньгами до стипендии? Куда делся тот, кто тащил меня на концерты, кто шутил про преподов? Передо мной сидел чужой человек. Холодный и пустой внутри. Робот, запрограммированный на получение только личной выгоды.

Если это демократия, то .бать я хотел таких демократов с их красивыми речами!

– А как же я? – слова вырвались сами собой. Сказал и сам понял, какими жалкими были мои слова. – Ты же говорил, что мы будем вместе. Что я буду твоим аналитиком. Ты же меня туда притащил... под дубинки.

Игорь вздохнул. Потер переносицу, словно разговор его утомил.

– Время такое, Андрюха. Каждый сам за себя. Ты хороший парень. Умный, начитанный. Но хороших парней – тысячи. Ими легко управлять, потому что они верят в идеалы. А людей, которые умеют организовывать других, которые видят картину целиком и не боятся замарать руки…. Таких единицы!

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни капли раскаяния:

– Если бы всё получилось, и я бы уехал... я бы потом, сидя где-нибудь на Манхэттене, налил бы себе хорошего виски, выпил за тебя и сказал бы: «Андрюха был нормальным мужиком. Жаль, что ему не повезло». Но тащить тебя с собой? Зачем? Ты же нравственный балласт. Ты бы начал задавать вопросы, ныть про мораль. А в бизнесе нет места сентиментальности.

Я закрыл глаза. В голове шумело.

Значит, всё это было ложью. Вся наша дружба, все эти разговоры. Я был для него просто массовкой. Бесплатным ресурсом, который можно было разок использовать и выкинуть.

«Охренеть, какая же будет картинка... Потерпи, братишка, ещё пара кадров и всё!»

– Понятно, – я открыл глаза. – Значит, ты просто шлюха, Игорек. Политическая, корпоративная, да по ху.. неважно. Просто дорогая шлюха.

Его лицо дернулось, синяк под глазом потемнел. Но он быстро взял себя в руки:

– Называй как хочешь. Мне плевать. Выживает тот, кто умеет подстраиваться.

Я подался вперед.

– И теперь ты точно так же собираешься прислуживать фашистам? Лишь бы спасти свою шкуру? Будешь им ботинки лизать? Выдавать своих?

– Своих? – Игорь рассмеялся. Сухо, лающим смехом. – А кто тут свои, Соколов? Эти грязные крестьяне? Эта бабка? Или коммунисты, которые полстраны в лагерях сгноили? Я им ничего не должен! Ни Сталину, ни Гитлеру! Я должен только себе!

Он вскочил, начал расхаживать по погребу, размахивая руками:

– Да, я буду сотрудничать! Если они предложат мне работу, то я соглашусь! Я умею вести документацию. Я могу организовать логистику, учет, контроль! Немцы… Ведь это порядок. Ордунг! Им нужны толковые администраторы. Я стану для них незаменимым! Сначала как переводчик, потом писарь, потом, может, и в комендатуру возьмут. А там, глядишь, война закончится, они победят, а я уже в системе!

– Они не победят, – тихо, но твердо сказал я. – В сорок пятом их раскатают в блин.

– Это в твоей истории их раскатают! – заорал Игорь, брызгая слюной. – А мы теперь здесь! И хрен его знает, как оно повернется! Может, мое вмешательство всё изменит! Я не собираюсь дохнуть в этом вонючем подвале ради твоих учебников истории! Все кому-то служат, Андрюха! Все! Просто каждый выбирает своего хозяина. Я выберу того, кто сильнее. Того, кто оставляет жить!

Он остановился.

Я смотрел на него. На его трясущиеся руки, на блеск в глазах. Он был жалок. И страшен одновременно. В нем не было ни капли человеческого достоинства. Только инстинкт самосохранения.

– Знаешь, Игорь, – я поднялся на ноги. Мышцы заныли, но я не обратил на это внимания. – Я ведь историк. Я читал про таких, как ты. Про тех, кто в сорок первом хлебом-солью немцев встречал. Про тех, кто в полицаи шел, чтобы паек получать. Я читал их допросы в НКВД после войны.

Я сделал шаг к нему.

– Они все говорили то же самое. «Время такое», «каждый сам за себя», «мы просто хотели выжить».

Еще шаг.

– Но знаешь, как их называли? Не эффективными менеджерами. Не администраторами.

Я оказался вплотную. Он не отступил.

– Их называли предателями. И вешали. Вешали!

Игорь скривил губы.

– Пошел ты... герой хренов. Сдохнешь сегодня – никто и не вспомнит.

– Может и сдохну, – кивнул я. – Но перед этим я сделаю одну вещь.

– Какую же? – он издевательски вздернул подбородок.

– Разобью твое гнусное .бало.

Я ударил без замаха. Коротко, вкладывая в удар всю ту боль, всё то разочарование и ненависть, которые скопились во мне за эти сутки. Кулак с хрустом впечатался ему в нос. Брызнула горячая кровь.

Игорь взвыл. Отшатнулся, споткнулся о ящик и полетел спиной на стеллаж с банками.

Раздался оглушительный грохот. Деревянные полки, подгнившие от времени, не выдержали его веса. Стеллаж рухнул, погребая Игоря под лавиной старых корзин с картошкой и стеклянных банок с соленьями.

– Бам! Дзынь! Хрясь!

Воздух заполнил ядреный запах рассола, квашеной капусты и укропа. Стекло брызнуло во все стороны.

Игорь забарахтался в этой куче, как свинья в корыте. Он зарычал, выплевывая кровь и капустные листья, вскочил на ноги и бросился на меня.

– Убью, сука! – завизжал он.

Он врезался в меня всем телом. Мы рухнули на земляной пол, прямо в лужи рассола и битое стекло.

Вряд ли это была драка из кино. Никаких красивых хуков, апперкотов и блоков. Это была возня двух измученных людей в кромешной тьме.

Мы катались по полу, сминая гнилую картошку. Игорь вцепился мне в горло длинными пальцами, пытаясь задушить. Я хрипел, чувствуя, как не хватает воздуха, и бил его свободной рукой по ребрам, по лицу, куда придется.

– Тварь! – выдохнул я, выворачиваясь из его захвата.

Я подмял его под себя, схватил за волосы и приложил затылком о землю. Раз. Другой.

Он заскулил, но тут же всадил колено мне в живот. Я задохнулся, согнулся пополам. Игорь отшвырнул меня, навалился сверху и занес кулак.

– Я жить хочу! – орал он, брызгая мне в лицо кровью из разбитого носа. – Жить! Понял?! И ты мне не помешаешь!

Он ударил. Я успел подставить предплечье, удар скользнул по скуле, ободрав кожу. Я рванулся, скидывая его с себя. Мы снова сцепились, катаясь по битому стеклу, оставляя на земляном полу кровавые полосы.

Грохот стоял такой, словно в погребе рота солдат выясняла отношения. Мы рычали, сопели, матерились. Я чувствовал, как стеклянный осколок впился мне в ладонь, как горят содранные ожоги, но мне было плевать. Я хотел уничтожить его. Уничтожить эту мразь, которая вчера продавала меня на митинге, а сегодня готовилась продать целую страну.

И тут наверху загремел засов.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В погреб ворвался режущий глаза утренний свет.

– А ну, ша, падлы! – рявкнул грубый голос.

Мы замерли сцепившись на полу.

На ступенях стояли двое. Вчерашний староста Гордеев и тот самый молодой, прыщавый полицай с винтовкой. Силуэты на фоне яркого неба казались зловещими.

– Вы че тут, гниды, устроили? – Гордеев спустился на пару ступенек, поигрывая нагайкой. – Банки побили, курвы? Дарья вас убьет, а я добавлю! А ну, разошлись!

Мы не расцепились. Я всё еще держал Игоря за воротник его лохмотьев, а он сжимал мое запястье.

– Кому сказал! – взревел Гордеев. – Разошлись!

Он кивнул молодому. Тот сбежал по ступеням, размахнулся и ударил меня прикладом винтовки под ребра.

Вспышка боли затмила сознание. Я охнул, разжал пальцы и завалился на бок, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Следом прилетел удар кованым сапогом. Прямо в бедро.

– Встать, мрази! – Гордеев спустился вниз, брезгливо переступая через лужи рассола. – К господину коменданту пойдете! Он вам сейчас быстро мозги вправит!

Я попытался подняться на четвереньки. Ребра горели огнем, дышать было больно. Во рту стоял металлический привкус крови.

Игорь тоже зашевелился. Он стоял на коленях, весь в грязи, в рассоле, с разбитым в кровь лицом. Его дорогие кроссовки были измазаны гнилой картошкой.

И тут произошло то, от чего у меня мороз пробежал по коже.

Игорь не стал вставать. Он пополз.

Прямо на коленях, по битому стеклу и грязи, он пополз к ногам Гордеева.

– Господин полицейский! – заголосил он срывающимся, плаксивым голосом. – Господин начальник!

Гордеев отшатнулся, подняв нагайку.

– Ты чё, убогий? Одурел?

– Выслушайте меня! Умоляю! – Игорь схватил полицая за грязный сапог. Его лицо исказилось в гримасе рабского подобострастия. – Я не партизан! Я не с ним! Он сумасшедший! Он коммунист! А я нет!

Я замер, опираясь рукой о землю. Смотрел на это и не верил своим глазам. Вот он, .ля, мой друг. Успешный менеджер. Человек, который вчера рассуждал о судьбах России, сейчас ползал в луже рассола и целовал сапог деревенского алкаша, надевшего повязку со свастикой.

– Чего ты мелешь? – Гордеев попытался выдернуть ногу, но Игорь вцепился намертво.

– Я хочу служить! – орал Игорь, захлебываясь. – Я ненавижу Советскую власть! Я ждал прихода немецкой армии! Я образованный человек! Я знаю английский! Я могу быть полезен Великой Германии! Я умею организовывать работу! Я могу вести списки, делать учет! Не убивайте меня! Я всё сделаю! Всё, что прикажете!

Молодой полицай опустил винтовку, разинув рот. Даже Гордеев опешил от такого напора. Он привык, что пленные молчат, плюют в лицо или просят пощады. Но чтобы вот так, сходу, с такой животной готовностью продавать всё и вся...

– Да ты последняя, сука, тварь! – вырвалось у меня. Я попытался броситься на него, разорвать голыми руками.

Но молодой полицай среагировал мгновенно. Он с размаху ударил меня прикладом в затылок.

Мир взорвался красными искрами. Я рухнул лицом в грязь, чувствуя, как сознание уплывает в вязкую темноту.

Сквозь звон в ушах я слышал голос Гордеева:

– Ишь ты... Грамотный, говоришь? По-англицки лопочешь?

– Да, да! – скулил Игорь. – И по-немецки чуть-чуть... Я всё могу! Я свой! Я хочу служить господину коменданту! Я докажу!

– Слышь, Митька, – голос Гордеева задумчив. – А ведь герр майор давеча жалился, что писаря у него нет толкового. Из наших-то никто ни бельмеса не смыслит, а документы разбирать надо...

– Думаешь, взять его? – спросил молодой.

– А почему не взять? Если брешет, то пулю в лоб пустить недолго. А ну, вставай, гнида! Пойдешь со мной к герру Шеферу. Сам ему расскажешь, как ты Советскую власть ненавидишь. А этого... – сапог Гордеева ткнул меня под ребра. – Этого пока тут оставь. Запри крепче. С ним гестаповцы с района будут разбираться.

Я лежал щекой в холодной жиже рассола и крови. Глаза застилала пелена, но я видел, как Игорь торопливо поднимается с колен. Как он отряхивает свои грязные лохмотья, заискивающе заглядывает в лицо полицаю. Как идёт за ним.

Он даже не обернулся. Ни разу.

Дверь скрипнула. Шаги на лестнице стихли. Загремел тяжелый засов.

Я остался один в темноте.

Голова раскалывалась, во рту было солоно от крови. Но физическая боль отступала перед тем, что творилось внутри.

Точка невозврата пройдена.

Там, наверху, прямо сейчас, на моих глазах родился полицай. Не из забитого крестьянина, не из обиженного кулака. Из современного, образованного, сытого жителя двадцать первого века. Из человека, который считал себя элитой.

Он сделал свой выбор. Он переступил черту, за которой нет возврата.

Я закрыл глаза, вдыхая кислый запах гниения.

Значит, наши дороги разошлись. Окончательно и бесповоротно.

Игорь будет жить. Будет прислуживать, улыбаться, переводить документы, а потом, возможно, и участвовать в допросах. Он будет выживать любой ценой.

А я...

Я сжал кулак, чувствуя, как осколок стекла впивается в ладонь. Боль отрезвляла.

Я не знаю, что будет со мной. Меня могут пытать. Меня могут повесить на этой самой площади.

Но я точно знал одно. Я никогда, ни при каких обстоятельствах не встану на колени перед этими тварями. Даже если ценой за это будет моя собственная жизнь.

Если мне суждено сдохнуть в сорок втором году, то я сдохну человеком.

А если читают меня тоже человеки, то они не зажмут лайк!

Глава 6

Паника давила на мозг, забиралась под кожу могильным холодом. После того как за Гордеевым и его новой шестеркой захлопнулась дверь, погреб окончательно превратился в склеп.

Я сидел на земляном полу, привалившись спиной к шершавым, покрытым склизкой испариной бревнам. В носу засел коктейль запахов: прокисший капустный рассол, в котором мы с Игорем только что барахтались, заплесневелая картошка, мышиное дерьмо и ржавый привкус собственной крови.

Ребра с левой стороны пульсировали тупой болью. Прыщавый полицай знатно приложился прикладом. Затылок, куда пришелся второй удар, гудел так, словно внутри черепа поселился рой разъяренных шершней.

Но физическая боль была херней по сравнению с тем, что творилось в башке.

Игорь. Мой лучший друг. Человек, с которым мы делили бабки, пиво, девчонок и планы на жизнь. Человек, который вчера толкал мне телеги про свободу и гражданское общество. Всего за сутки этот «борец с режимом» эволюционировал от испуганного мажора до твари, готовой лизать сапоги деревенскому алкашу с нацистской повязкой. И ведь он сделал это осознанно. Рационально! Как эффективный, сука, менеджер, оптимизирующий издержки.

Я сплюнул на пол вязкую слюну пополам с кровью. Ненависти к нему больше не было. Было только омерзение, как к раздавленному таракану.

Чтобы не сойти с ума в этой кромешной тьме, я заставил себя отключить эмоции. Я же историк! Пусть и недоучившийся, но историк. К тому же аналитик. Вот и давай, Соколов, анализируй.

Где мы? Село Лесное. Воронежская область.

Когда мы? Дарья Семеновна сказала: «почитай, девятое июля». Тысяча девятьсот сорок второй год.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором, как на экране старого проектора, начали всплывать конспекты, карты с красными и синими стрелами, страницы архивных документов, которые я зубрил к сессиям. Мозг, спасаясь от паники, цеплялся за сухие факты.

Лето сорок второго. Южное направление. Операция Вермахта «Фалль Блау» – «Синий вариант».

Картинка в голове становилась четкой. Я вспомнил, как на семинаре мы разбирали эту катастрофу. Советское командование, лично товарищ Сталин, были свято уверены, что Гитлер снова попрет на Москву, чтобы взять реванш за зимнее поражение. Там, на центральном направлении, сосредоточили основные резервы. А здесь, на юге... здесь образовалась брешь.

Командующим Воронежским фронтом был генерал Голиков. Я помнил его доклады. Он ведь слал в Ставку панические шифрограммы, кричал, что у него под носом, в районе Курска и Белгорода, немцы концентрируют колоссальную ударную группировку. Но наверху решили, что это деза. Что немцы просто отвлекают внимание от Москвы. Более того, Ставка готовила собственное, наступление на орловском направлении!

И вот, 28 июня, фашистский стальной каток сорвался с места.

4-я танковая армия Гота прорвала фронт, как бумагу. С севера её подперла 2-я немецкая армия армейской группы «Вейхс». Они наступали… летели вперед, сминая наши недоукомплектованные дивизии.

Девятое июля... Господи.

Я вздрогнул, когда до меня дошел весь ужас этой даты. Прямо сейчас, пока я сижу в этом вонючем погребе, всего в нескольких десятках километров отсюда, Воронеж превращается в ад. Немцы уже ворвались в правобережную часть города.

В памяти всплыли жуткие черно-белые фотографии из архивов. Разрушенные до основания кварталы. Остов областной больницы. И история про сад Пионеров... В конце июня немецкие самолеты сбросили бомбы на городской парк, где в то время гуляли дети! Десятки разорванных на куски малышей! Сошедшие с ума матери, окровавленные игрушки…

А впереди еще месяцы тяжелейших, кровавых уличных боев, которые превратят Воронеж в русский Сталинград еще до самого разрушенного Сталинграда. Город будет уничтожен на девяносто процентов. Будут массовые расстрелы в Песчаном логу. Будет Пехлецкий лагерь смерти.

И все это не просто строчки в учебнике. Это происходит прямо сейчас. За стенами этого подвала. И будет происходить завтра. Послезавтра. Двести двенадцать дней…

Волна паники снова накатила на меня, но я задавил ее.

Если я знаю, что произойдет... Если я знаю, куда повернут танковые клинья Гота и Паулюса, знаю про предстоящий бросок к Дону и Волге, про то, как они отрежут Кавказ... Могу ли я что-то изменить?

Эта мысль была безумной. Классическая влажная фантазия любого диванного попаданца: прорваться к Сталину, вывалить ему на стол ноутбук с Википедией, спеть песню Высоцкого и выиграть войну за месяц!

Я беззвучно рассмеялся в темноту, кривя разбитые губы.

Какой, к черту, Сталин? Какой Жуков? Я сижу в обгоревших джинсах в погребе, запертый местным алкашом. Если я чудом выберусь отсюда и дойду до наших позиций, меня первый же патруль особого отдела положит мордой в землю.

А когда я начну нести бред про двадцать первый век и операцию «Блау», то следователь НКВД, не выспавшийся, злой и уставший от отступления, пустит мне пулю в затылок как немецкому шпиону-провокатору. И будет абсолютно прав по законам военного времени.

Но сидеть и ждать смерти от рук фашистов, значит, просто сдаться. Значит, стать таким же, как Игорь, только с другим знаком полярности: он выбрал предательство ради выживания, а я выберу пассивную смерть ради гордости?

Да вот хрен там плавал.

Я должен выжить. Выбраться к своим. И найти способ передать информацию так, чтобы в нее поверили. Если я смогу спасти хоть один полк, хоть одну деревню, предупредив о направлении удара – значит, всё это дерьмо случилось не зря.

Засов грохнул так неожиданно, что я вздрогнул.

Свет ударил по глазам, заставив меня зажмуриться до слез. В проеме нарисовался силуэт. Не Гордеев. Какой-то другой полицай.

– Вылазь, контра, – бросил он вниз. – Господин обер-лейтенант желает с тобой потолковать.

Я стиснул зубы, оперся руками о грязный пол и медленно поднялся. Колени дрожали, ребра отозвались острой болью, но я выпрямился. Сделал шаг к лестнице. Споткнулся о разбитую банку, едва не полетев носом вперед, но устоял.

Выбравшись на свет божий, я зажмурился, вдыхая полной грудью. Воздух казался невероятно сладким, несмотря на примесь навоза и бензиновой гари. Летнее солнце припекало, в голубом небе ни облачка. Идеальная погода для танковых прорывов.

Во дворе, возле крепкого бревенчатого дома, который немцы, видимо, реквизировали под комендатуру, суетились люди. Двое солдат в расстегнутых серых мундирах курили у мотоцикла, перебрасываясь фразами. Меня провели в дом.

И тут я увидел его.

За небольшим дощатым столиком, сидел Игорь.

Я моргнул, думая, что у меня галлюцинации от сотрясения мозга. Но нет. Это точно был он. Только выглядел теперь иначе. Его модные, но превратившиеся в лохмотья шмотки исчезли. На Игоре была чистая, хоть и застиранная холщовая рубаха, явно с чужого плеча, и темные штаны. Умытый. Свежий. Синяк под глазом, конечно, никуда не делся, но на лице уже не было той животной паники.

А перед ним на столе стояла миска. Настоящая миска, в которой оставалась недоеденная каша с желтыми разводами масла. Рядом лежал ломоть серого хлеба.

Мой желудок, пустой со вчерашнего вечера, скрутило спазмом. Во рту скопилась голодная слюна.

Игорь поднял взгляд. Мы встретились глазами.

В его взгляде на секунду мелькнуло чувство вины, но он тут же спрятал его под маской деловой отстраненности. Он отвел глаза, аккуратно взял кусок хлеба и откусил, тщательно пережевывая.

Родину продал? Сделка состоялась? Тридцать сребреников выплачены авансом в виде каши и чистой рубахи.

– Чего вылупился? Шагай давай! – конвоир ткнул меня стволом винтовки между лопаток.

Меня завели в другую комнату. Внутри пахло пылью, гуталином и свежесваренным кофе. Этот запах из прошлой жизни ударил по рецепторам так сильно, что у меня закружилась голова.

Горница была просторной. Иконы из красного угла выкинули, вместо них на стене криво висел портрет Гитлера. Посередине стоял дубовый стол, заваленный картами и папками.

За столом сидел вчерашний немец. Обер-лейтенант Карл Вебер – так, кажется, звали командира роты, если я правильно услышал разговаривающих на улице. Он был без кителя, в одной серой рубашке с закатанными рукавами. На стуле висела портупея.

Он что-то писал перьевой ручкой, не поднимая на меня глаз.

В углу, вытянувшись по струнке, встал Гордеев. Рядом с ним начал переминаться с ноги на ногу Игорь. Его завели следом за мной. Значит, очная ставка?

– Halt, – бросил Вебер конвоиру, не отрываясь от бумаг.

Полицай остановил меня посреди комнаты. Я стоял, чувствуя, как по грязной спине катится капля пота. Внешне я, наверное, представлял собой жалкое зрелище: босой (тряпки с ног слетели), в драных джинсах, голый по пояс, покрытый волдырями ожогов, синяками и засохшей грязью.

Наконец, Вебер отложил ручку. Сложил руки домиком и уставился на меня своими рыбьими глазами. В них не было садизма или ярости. Только интерес естествоиспытателя к насекомому.

– Also, – произнес он на немецком. – Der Mann ohne Gedächtnis. (Итак. Человек без памяти).

Он откинулся на спинку стула, достал портсигар, прикурил сигарету. Выпустил струю сизого дыма.

– Твой друг, – Вебер перешел на ломаный, но вполне сносный русский язык, кивнув в сторону Игоря, – оказался очень... разговорчивый. Он сказать, что вы из Москва. Что ты есть коммунист. Студент. И что ты ненавидеть Рейх. Это правда?

Я скосил глаза на Игоря. Тот уставился в пол. Сдал всё, что знал, сука. Выложил всю подноготную, чтобы доказать свою лояльность?

Но что он мог сказать? Что мы из 2012 года? Если он это ляпнул, немцы решат, что мы оба психи, и просто пустят нас в расход. Судя по лицу Вебера, Игорь историю про попаданцев благоразумно опустил, выдав меня за идейного московского комсомольца.

Тут надо было играть аккуратно. Любая ложь должна быть железобетонной.

– Господин обер-лейтенант, – ответил я по-немецки, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я не знаю, что вам наговорил этот человек. Я его не помню. Как не помню и себя.

Вебер усмехнулся. Пепел с сигареты упал на стол, он смахнул его брезгливым жестом.

– Не помнишь. Как удобно. Но немецкий язык ты помнить очень хорошо. Слишком хорошо для простой русский зольдат. Где ты учил язык? В школа НКВД?

– Я помню грамматику. Помню слова. Но я не помню, где я их выучил, – я упорно гнул свою линию. – Если бы я был разведчиком, господин обер-лейтенант, разве я стал бы говорить с вами на чистом хохдойче, привлекая к себе внимание? Я бы мычал и прикидывался дураком, как этот... – я кивнул на Гордеева, который тупо хлопал глазами, не понимая нашей речи.

Довод был логичным, и Вебер это оценил. Он прищурился.

– Gut. Допустим. Амнезия от взрыва. Такое бывает на фронте.

Он внезапно подался вперед, опершись локтями о стол, и темп допроса резко изменился. Вопросы полетели как пули из пулемета МГ-42.

– Как зовут твою мать?!

– Не помню!

– На какой улице ты жил?!

– Я не знаю!

– Сколько стоит проезд на трамвае в Москве?!

– Не помню!

– Имя твоего комиссара?!

– У меня нет памяти, господин обер-лейтенант! Взрыв... вспышка... потом поле. Все!

Вебер резко ударил ладонью по столу. Звук хлестнул по нервам.

– Lügen! (Ложь!) – рявкнул он. – Ты пытаешься играть со мной, русский! Твой друг сказал, что вы вместе были на... митинге? Против власти? Что это за бред? В Советском Союзе не бывает митингов против власти, кроме тех, что устраиваем мы на оккупированных территориях!

Я внутренне похолодел. Игорь, пытаясь выслужиться, начал плести им про Болотную площадь? Идиот! Он же сам себе роет могилу!

– Господин обер-лейтенант, – я перешел на русский, чтобы Игорь тоже слышал. – Этот человек, видимо, сильно ударился головой во время того же обстрела. Посмотрите на него. Он несет чушь про какие-то митинги, чтобы выслужиться перед вами. Он готов сказать что угодно, лишь бы получить миску каши.

Игорь дернулся, лицо его пошло красными пятнами.

– Я не вру! – взвизгнул он. – Герр офицер, я вам всё рассказал! Он фанатик! Он опасен!

Вебер поднял руку, останавливая истерику Игоря. Немец явно был не глуп. Он видел перед собой двух грязных оборванцев, которые несли какую-то дичь. Один прикидывался беспамятным, но говорил на хорошем немецком. Второй ползал на коленях, просил работы и рассказывал сказки про бунты в столице Советов.

Для немецкого педантичного ума эта картина не складывалась. А то, что не складывается, подлежит либо передаче в гестапо, либо ликвидации.

Вебер встал из-за стола. Обошел его, заложив руки за спину. Подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и потом.

– Я не следователь, – доверительно сказал Вебер на немецком. – Я боевой офицер. Моя задача – обеспечивать безопасность тыла моей роты, пока мы идем к Дону. Мне плевать, кто вы такие на самом деле. Парашютисты, сумасшедшие или дезертиры. Если ты не хочешь говорить правду, я передам тебя в полевую жандармерию. Там есть специалисты. Они будут ломать тебе пальцы. Снимать кожу и посыпать солью. Ты вспомнишь всё. Даже то, чего никогда не знал.

Он сделал паузу, давая мне осознать перспективу. Я молчал, глядя ему прямо в переносицу. Показать страх сейчас, значит, проиграть окончательно.

Вебер хмыкнул. Развернулся и подошел к Игорю.

Игорь вытянулся, поедая немца преданным взглядом спаниеля.

– Ты, – Вебер перешел на русский. – Ты говорить, что хочешь служить Великий Рейх. Что ты полезный. Что ты ненавидеть коммунистов.

– Так точно, господин обер-лейтенант! – горячо закивал Игорь. – Я умею работать с документами! Я знаю английский! Я могу переводить, могу вести учет продовольствия, могу...

– Тихо, – Вебер поморщился, как от зубной боли.

Он подошел к стулу, на котором висела его портупея. Расстегнул кожаный клапан кобуры. Улыбнулся.

Было слышно, как за окном жужжит жирная муха, бьющаяся о стекло. Гордеев в углу перестал дышать.

Вебер достал пистолет. Это был не стандартный Люгер, а тяжелый, угловатый «Вальтер П38». Вороненая сталь тускло блеснула в лучах солнца. Немец привычным движением большого пальца щелкнул предохранителем. Опустил ствол вниз.

Подошел к Игорю.

Игорь побледнел. Вся его новообретенная уверенность сытой жизни испарилась в секунду. Он сглотнул, не отрывая взгляда от черного дула.

Но Вебер не стал в него стрелять.

Он развернул пистолет рукоятью вперед. И медленно, глядя Игорю прямо в глаза, протянул оружие ему.

– В Рейхе не нужны просто писари, – голос Вебера звучал сухо и глухо, как стук земли о крышку гроба. – В Рейхе нужны верные люди. Предатель не предает один раз... он может предать снова. Если ты хочешь служить новой власти... докажи.

Игорь не шевелился. Его руки, висевшие вдоль туловища, начали мелко дрожать.

– Докажи, – повторил Вебер, и в его голосе прорезался металл. Он указал стволом в мою сторону. – Убей своего друга.

Сердце в моей груди пропустило удар, а потом забилось с такой бешеной скоростью, что ребрам стало тесно.

Я смотрел на Игоря.

Игорь смотрел на пистолет.

– Герр... герр обер-лейтенант... – пролепетал Игорь, и его голос сорвался на жалкий фальцет. – Я... я же мирный человек. Я менеджер... Я не солдат...

– Ты хотеть жить? – Вебер чуть подался вперед, нависая над ним. – Или ты хотеть висеть на площади вместе с ним? Бери.

Гордеев в углу ухмыльнулся, предвкушая зрелище. Конвоир за моей спиной щелкнул затвором винтовки, давая понять, что любое мое движение станет последним.

Я не мог пошевелиться. Время превратилось в густую смолу.

Это был уже не спор на кухне под крафтовое пиво. Это была не потасовка в погребе. Это был момент истины. Черта, за которой человек перестает быть человеком.

– Игорь, – мой голос прозвучал на удивление спокойно. Я сам не ожидал от себя такой твердости. – Не делай этого.

Игорь вздрогнул, услышав своё имя. Он перевел взгляд на меня.

В его глазах плескался страх. Губы тряслись. По лбу катились крупные капли пота, оставляя чистые дорожки на пыльной коже. Он смотрел на меня, и я видел, как в его голове со скрипом крутятся шестеренки. Он взвешивал. Оценивал риски. Сводил свой гребаный жизненный баланс.

На одной чаше весов была моя жизнь, остатки его совести и человеческого достоинства. На другой красовалась миска каши, чистая рубаха и призрачный шанс выжить в этом аду в роли немецкой подстилки.

– Бери, – с нажимом повторил Вебер, впихивая рукоять Вальтера в ладонь Игоря.

Пальцы Игоря судорожно сжались на рифленой рукояти. Пистолет был тяжелым, вон как рука Игоря дрогнула под его весом.

Он, словно во сне, начал поднимать ствол.

– Игорь, ..лядь, опомнись! – выдохнул я. – Ты же сам сдохнешь после этого! Тебя не будут держать!

– Заткнись! – истерично визгнул Игорь. Слюна брызнула с его губ. – Заткнись, Соколов! Это ты во всем виноват! Это из-за тебя мы здесь! Если бы ты не кинулся на меня тогда... если бы ты не строил из себя героя!

Он поднял пистолет. Ствол гулял из стороны в сторону, описывая восьмерки. Игорь целился мне в грудь и не мог задержать руку.

Его лицо исказила уродливая гримаса, смесь плача и оскала. Он дышал так часто, словно пробежал марафон.

– Я просто хочу домой... – всхлипнул он. Слезы покатились по его щекам. – Я просто хочу жить... Прости, Андрюха. Время такое.

Мои мышцы напряглись. Я прикинул расстояние. Три метра. Если рвануть прямо сейчас, я успею получить пулю, но, возможно, успею и выбить ему кадык. Умирать просто так, стоя столбом, я не собирался.

Вебер стоял рядом, скрестив руки на груди, и с легкой полуулыбкой наблюдал за этим спектаклем. Для него это был просто тест. Психологический эксперимент над унтерменшами.

– Schieß, (Стреляй) – негромко скомандовал немец.

Игорь зажмурился. Его палец побелел, ложась на спусковой крючок.

Я смотрел в черный зрачок ствола, зажатого в руках того, кого еще вчера называл братом, и понимал: прежнего мира больше нет. Есть только война. И она уже расставила нас по разные стороны прицела.

Глава 7

Время превратилось в смолу. Оно застыло, растягивая каждую миллисекунду до бесконечности. Я видел, как ходуном ходит немецкий «Вальтер» в дрожащих пальцах Игоря. Видел, как по его бледному, перекошенному лицу катятся крупные капли пота. Он с присвистом дышал, словно ему не хватало воздуха в этой просторной комнате.

В голове было пусто. Никаких красивых фраз, никаких молитв, никаких проносящихся перед глазами картинок из прошлой жизни. Только кристальная ясность: сейчас этот кусок дерьма нажмет на спуск. Не потому, что он идейный фашист. А потому, что он обычный, до усрачки напуганный трус, который хочет жрать и спать в тепле. И ради этого он выстрелит, а после перешагнет через меня.

– Schieß, – тихо, почти ласково повторил обер-лейтенант Вебер.

Он стоял чуть сбоку, скрестив руки на груди, и с интересом наблюдал за тем, как ломается человеческая психика.

Палец Игоря побелел, вдавливая спусковой крючок. Я рефлекторно напряг мышцы, готовясь броситься вперед, выбить ствол, вцепиться зубами ему в глотку…

Оглушительный грохот разорвал утреннюю тишину. И шибануло совсем рядом. Ударная волна ударила в стены избы с такой силой, что с потолка снегом посыпалась сухая побелка.

Оконные стекла, не выдержав перепада давления, брызнули внутрь комнаты тысячами острых осколков. Они осыпались на пол со звоном, похожим на смех сумасшедшего.

Игорь взвизгнул, инстинктивно присел и закрыл голову руками. Пистолет чудом не выстрелил.

А следом за взрывом деревня взорвалась какофонией звуков. Затрещали, захлебываясь свинцом, автоматные очереди. Где-то совсем близко, надрывая глотки, заорали по-немецки. И сквозь этот хаос, сквозь треск рвущегося дерева и свист пуль, с улицы донесся истошный вопль:

– Партизаны! Партизаны с севера прут!

Вся вальяжность, весь аристократический лоск слетели с обер-лейтенанта Вебера в долю секунды. Он в миг перестал быть экспериментатором-садистом. Передо мной стоял кадровый фронтовой офицер, машина для убийства, чьи рефлексы были отточены годами войны.

Вебер хищным броском преодолел расстояние до Игоря, вырвал из его ослабевших пальцев свой «Вальтер» и, даже не взглянув на нас, бросился к двери. На ходу он уже орал команды своим солдатам, перекрывая шум боя. Конвоир, стоявший за моей спиной, тоже забыл про меня. Он лязгнул затвором винтовки и метнулся следом за командиром в сени. Гордеев, бледный как смерть, вжался в угол, трясущимися руками пытаясь отстегнуть кобуру с наганом.

Никому в эту секунду не было дела до грязного, полуголого пленника.

Мой мозг, до этого скованный ожиданием пули, взорвался адреналином:

Беги, Соколов. Беги, мать твою, или сдохнешь!

Я не стал оборачиваться на Игоря. Не стал тратить драгоценные секунды на то, чтобы отвесить пенделя Гордееву. Я развернулся всем корпусом к выбитому окну.

Рама была пуста, только по краям торчали острые зубы уцелевшего стекла. Я оттолкнулся босыми ногами от пола и рыбкой сиганул наружу.

Плечо чиркнуло по осколку, но боли я в тот миг не почувствовал. Рухнул на жесткую землю палисадника, больно ударился обожженным боком о деревянные балясины. Из легких со свистом выбило воздух.

Бежать! Бежать! Лежать нельзя!

Я перевернулся на живот и по-пластунски, как ящерица, пополз вперед. Инстинкт самосохранения вдавливал меня в грязь. Я не поднимал головы, не пытался встать на ноги. Я полз, сдирал колени о мелкие камушки, цеплялся пальцами за пыльную траву. Туда, к густым зарослям сирени и крапивы у покосившегося забора.

Воздух гудел, разрезаемый десятками невидимых раскаленных шмелей. Пули щелкали по бревнам комендатуры, с визгом рикошетили от камней, сбривали листья с кустов у меня над головой. Где-то на улице застрочил немецкий пулемет – я узнал этот звук по документалкам, характерное, захлебывающееся «ррррррр», похожее на звук рвущейся брезентовой ткани. Ему в ответ сухо и отрывисто огрызались наши ППШ и винтовки.

Каждая секунда тянулась как час. Я полз, оставляя на земле кровавые следы от стертых коленей и локтей. Мне казалось, что моя голая спина светится в утреннем солнце, как неоновая вывеска. Что прямо сейчас кто-то из немцев или полицаев высунется из окна, спокойно прицелится и засадит мне пулю между лопаток.

Я зарывался лицом в вонючую, пропахшую куриным дерьмом землю.

Только не вставать! Не высовываться! Быть ниже травы!

Деревня полыхала. Слышались крики и женские возгласы. Я вдыхал запах дыма: густой, едкий запах горящей соломы и старого дерева. Кто-то бросил гранату, и соседняя изба сразу же занялась веселым пламенем.

Я почти добрался до спасительных кустов. Еще пара метров, рывок через дыру в плетне, а там огороды, балки и прямая дорога к лесу.

Я напряг все силы, готовясь сделать этот рывок, и в этот момент за забором, метрах в пяти от меня, грохнуло.

Бабах!!!

Не граната, нет… Наверное, мина из ротного миномета или связка гранат.

Взрыв ударил по ушам так, словно мне в голову с двух сторон забили два раскаленных гвоздя. Ударная волна сгребла меня с земли и швырнула в сторону, как тряпичную куклу.

Я перелетел через куст сирени, ломая ветки, и рухнул в заросли крапивы.

Свет померк в глазах…

На несколько секунд реальность просто выключилась. Не было ни боли, ни страха, ни мыслей. Только гудящая пустота.

А потом мир начал возвращаться. Но это был неправильный, сломанный мир.

Он стал абсолютно беззвучным.

Я открыл глаза и увидел перед собой стебли травы, покрытые серой пылью. Я видел, как в нескольких метрах от меня горит сарай, как взмывают в небо снопы искр. Я видел, как мимо забора пробежали двое в серой форме с автоматами наперевес. Они открывали рты, что-то кричали, но до меня не долетало ни звука.

Вместо звуков боя в моей голове поселился один непрерывный, высокий, сверлящий мозг писк. Тонкий комариный звон, от которого хотелось выскрести себе барабанные перепонки.

Контузия? Вот как это называется? Прикольное словечко…

Я попытался опереться на руки и сесть. Изображение перед глазами поплыло, смазываясь в грязную акварель. Желудок скрутило жесточайшим спазмом тошноты. Я завалился на бок, и меня вырвало желчью и остатками воды, что мы пили вчера.

Гравитация сошла с ума. Земля качалась подо мной, как палуба корабля в шторм. И ведь никак не хотела успокаиваться. Наоборот! Земля прыгала на меня и пыталась размазать по себе!

Или это я на неё падал, не в силах удержать равновесие?

Я ничего не соображал. Инстинкты, которые еще минуту назад гнали меня по земле, сменились тупым оцепенением. Мозг, травмированный взрывом, отказывался строить логические цепочки.

Шатаясь, как пьяный, я кое-как поднялся на ноги.

Это было самой большой глупостью, которую можно было сделать во время городского боя. Я выпрямился в полный рост посреди огорода, став идеальной мишенью для всех. Для немцев, которые могли принять меня за партизана. Для партизан, которые вполне резонно могли пустить пулю в непонятного хмыря, вылезающего со стороны немецкой комендатуры.

Я брел вперед, раздвигая руками заросли крапивы. Ноги заплетались, я спотыкался о грядки, падал, снова вставал и шел. Я не понимал, куда иду. Подальше от того места, где только что стоял на мой «друг» с пистолетом.

Вокруг меня кипел бой, но я смотрел на него как сквозь толстое стекло аквариума.

Вот слева, пробивая деревянный забор, пролетает очередь трассеров – яркие, красивые пунктиры света. Прикольно! Прямо класс!

Вот впереди земля вспучивается грязными фонтанчиками от пуль. О как! Веселуха!

Я шел прямо сквозь свинцовый дождь, оглушенный, ничего не слышащий, кроме чертова писка в ушах. Мое сознание плыло в густом тумане.

И тут меня ударили.

Словно кто-то взял здоровенную бейсбольную биту и с размаху, со всей дури, вмазал по левому плечу.

Удар был такой силы, что меня развернуло вокруг своей оси. Я рухнул на землю, лицом в рыхлую черную почву.

Боль была ослепительной. Она пронзила не только плечо, она отдалась в шее, в позвоночнике, задела нервные окончания. Эта боль была настолько резкой, настолько отрезвляющей, что она пробила даже пелену контузии.

– А-а-а-а-а-а!!!

Я закричал, вцепившись правой рукой в левое плечо. Под пальцами хлюпнуло горячее и липкое.

Пуля.?

Она не застряла в кости, не раздробила сустав. Она прошла по касательной, вырвав кусок мяса, но от этого было не легче. Кровь толчками выплёскивалась из раны, обагряя плечо.

Но эта боль сделала и хорошее дело! Она вернула меня в реальность.

Слух прорезался с болезненным хлопком, словно из ушей вытащили ватные пробки. Грохот боя обрушился на меня с новой силой. Треск автоматов, крики, разрывы – всё это снова стало громким и смертельно опасным.

Я лежал на земле, задыхаясь от боли и страха, и смотрел на свои окровавленные пальцы.

Ты труп, Соколов. Если останешься здесь, то ты труп.

Я поднял голову. Впереди, метрах в трехстах за огородами и полем, темнела сплошная стена леса. Деревья. Густые, старые дубы и березы. Спасение? Единственное место, где можно укрыться от этого свинцового ада?

Стиснув зубы так, что заскрипела кость, я заставил себя ползти.

Левая рука горела огнем, она почти не слушалась, поэтому я отталкивался ногами и греб правой рукой, извиваясь в борозде между картофельными кустами.

Надо мной свистели пули, срезая зеленую ботву. Я полз, оставляя за собой широкий кровавый след. Каждый сантиметр давался с боем. Ожоги на ногах, стертые колени, отбитые ребра, простреленное плечо – мое тело превратилось в один сплошной комок агонии.

Но я полз.

Выбравшись за пределы огородов, я оказался в высокой луговой траве. Здесь ползти было сложнее, трава путалась под ногами и мешала. Я рискнул. Приподнялся, согнувшись в три погибели, прижимая здоровую руку к кровоточащему плечу, и побежал.

Это был не бег, а ковыляние хромой утки. Я задыхался. Горло драло, словно я проглотил битое стекло. Во рту стоял медный привкус крови.

Лес приближался мучительно медленно. Ну! Быстрее же! Быстрее!

Сзади, со стороны деревни, донеслись хлопки минометов. Немцы оправились от первого шока и начали накрывать окраины, отрезая партизанам пути отхода. Мины ложились позади меня, вздымая столбы земли и дыма.

Я бежал, не оглядываясь.

В голове, в такт тяжелым ударам сердца, пульсировала только одна мысль, первобытная, очищенная от всей шелухи двадцать первого века:

«Выжить… Выжить… ВЫЖИТЬ…»

Деревья уже нависали надо мной. Я чувствовал спасительную прохладу, исходящую из чащи. Запах прелой листвы и сырости перебил вонь пороха.

Я влетел в подлесок, ломая сухие ветки, продираясь сквозь колючий кустарник. Тень леса поглотила меня. Звуки боя здесь стали глуше, словно их накрыли толстым одеялом.

Я бежал вглубь, спотыкаясь о корни, отскакивая от стволов сосен. Силы были на исходе. Тело работало на последних резервах адреналина, и этот резерв стремительно иссякал. Потеря крови давала о себе знать: перед глазами снова начали плясать черные мушки, ноги налились свинцом.

Я не заметил, как рельеф изменился.

Земля вдруг ушла у меня из-под ног.

Я шагнул в пустоту и полетел вниз. Это был край глубокого, заросшего кустарником лесного оврага – балки, промытой весенними ручьями.

Я покатился кубарем по крутому склону. Ветки хлестали меня по лицу, раздирая кожу. Я ударялся о торчащие из земли узловатые корни, переворачивался, скользил по влажной, скользкой глине.

Попытка затормозить здоровой рукой ни к чему не привела. Я летел на дно оврага, собирая телом все коряги и камни.

Наконец, с глухим, тяжелым стуком я рухнул на дно, прямо в заросли папоротника и крапивы.

Удар выбил из меня последние остатки сознания.

Я лежал на спине, глядя сквозь кроны деревьев на далекое, равнодушное голубое небо. Боль в простреленном плече вспыхнула в последний раз ослепительной сверхновой, а затем всё начало меркнуть.

Звуки леса – шелест листьев, далекое эхо выстрелов – стали отдаляться, растворяясь в гудящей тишине.

Холодная, спасительная тьма сомкнулась надо мной, утягивая на самое дно.

Я потерял сознание.

Возвращение было долгим и мучительным.

Я выныривал из небытия словно из-под толщи ледяной воды. Сначала не было ничего, кроме тупой, обволакивающей боли, которая равномерно распределилась по всему телу. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Веки налились свинцом, и открыть глаза казалось невыполнимой задачей.

Потом вернулись ощущения.

Я почувствовал запах. Густой, терпкий запах сырой земли, прелых листьев, махорки и застарелого пота.

А затем я понял, что двигаюсь.

Точнее, двигают меня.

Меня тащили. Кто-то сильный и грубый схватил меня за руки и волок по неровной лесной земле. Моя спина, скребла по корням, камням и сухим веткам. Голова безвольно болталась, подбородок бился о грудь.

Сквозь звон в ушах, который никуда не делся, я услышал голоса.

Они говорили тихо, отрывисто. На русском.

– ...тяжелый, зараза. Слышь, Михалыч, может, ну его? Крякнет же. Кровищи-то натекло.

– Отставить разговоры, – прохрипел второй голос. Тот самый, чей обладатель, видимо, и тащил меня. – Командир приказал в лагерь. А этот... глянь на него. Портки чудные, сам обгорелый. Из комендатуры сиганул. Может, важная птица. А может, и провокатор. Там разберемся.

– Да он уже готов, поди.

– Живой он. Дышит. Давай, бери за ноги, вдвоем сподручнее будет. Уходить надо, немцы сейчас лес прочесывать начнут.

Я почувствовал, как чьи-то мозолистые руки схватили меня за лодыжки. Меня приподняли над землей.

Боль от рывка была такой сильной, что я непроизвольно застонал, выдав себя.

– Во, я ж говорил, живой, – хмыкнул первый.

Я попытался разлепить веки. Сквозь мутную, дрожащую пелену я увидел над собой смазанные силуэты. Грязные ватники, сбитые на затылок кепки, тусклый блеск оружейных стволов.

Партизаны?

Я вырвался из немецкой петли, чтобы попасть в руки тех, кто без суда и следствия ставит к стенке за малейшее подозрение. Для них я тоже был чужаком… Чужаком без документов, без легенды, вывалившимся прямо из окна немецкого штаба.

Я хотел сказать им, что я свой. Хотел крикнуть, чтобы они были осторожнее с моим плечом.

Но из пересохшего, запекшегося кровью горла вырвался лишь жалкий, булькающий хрип.

– Лежи тихо, паря, – буркнул тот, что тащил меня за плечи. – До разбора доживешь, а там видно будет. Понесли!

Меня снова качнуло, и остатки моего сознания, не выдержав перегрузки, вновь провалились в спасительную темноту.

Глава 8

Бой закончился так же внезапно, как и начался.

Только что деревня грохотала, тряслась, визжала человеческими глотками, а потом всё стихло. Осталось лишь потрескивание догорающего сарая на окраине да протяжный женский вой откуда-то из дальних дворов. Так воют не от боли. Так голосят по кому-то...

Игорь сидел на земле у стены комендатуры, обхватив колени руками, и мелко дрожал. Его никто не охранял, про него забыли. Мимо носились солдаты, тащили ящики с патронами, орали друг на друга, волокли раненого камрада с наспех перетянутым бедром. Раненый ругался сквозь зубы.

А Игорь сидел и смотрел на выбитое окно. То самое, через которое минут сорок назад сиганул Андрей.

Сиганул и исчез. Как будто и не было его никогда.

В голове у Игоря до сих пор стоял вес пистолета. Ладонь помнила рифлёную рукоять, помнила холод металла, помнила, как палец лёг на спусковой крючок – и как всё внутри превратилось в жидкий, дрожащий студень.

Он не знал, выстрелил бы или нет. Честно не знал… И от этого незнания было тошно. Хуже всего было именно это: он так и не узнал про себя главного. Взрыв решил всё за него.

«Спасибо, – подумал он, глядя на дым над крышами. – Спасибо тебе, кто бы ты ни был, партизанский миномётчик. Ты избавил меня от необходимости узнать, кто я такой на самом деле».

Мысль была гнилая, и он это понимал. Но она успокаивала…

Потери считали час.

Игорь сидел у стены и слушал, как во дворе комендатуры фельдфебель с квадратной челюстью монотонно докладывает Веберу. Немецкий Игорь не понимал, но цифры и интонации понимал прекрасно. А что? Цифры и интонации во всех конторах мира звучат одинаково, хоть в банке на квартальном отчёте, хоть здесь, среди гильз и битого стекла.

Четверо убитых. Он понял это по тому, как солдаты вынесли и уложили в рядок у забора четыре тела, накрытые плащ-палатками. Из-под одной торчали сапоги – новенькие, почти не ношенные, с аккуратными подковками на каблуках. Хозяин этих сапог, наверное, ещё утром пил кофе и писал письмо какой-нибудь Гретхен в Дюссельдорф.

Раненых было больше. Их перевязывали тут же, во дворе, санитар с красным крестом на рукаве работал быстро, как мясник на разделке.

Полицаям досталось крепче. Двоих принесли мёртвыми – того самого прыщавого Митьку, который вчера бил Андрея прикладом, нашли у плетня с дыркой в горле. Он лежал на спине, раскинув руки, и на его прыщавом мальчишеском лице застыло выражение крайнего удивления, словно ему только что рассказали неприличный анекдот, а он не успел понять соль. Второго, немолодого мужика с сивыми усами, Игорь не знал.

Третий полицай сидел у колодца, серый, как зола, и держался за живот. Между пальцев у него сочилось тёмное. Немецкий санитар глянул на него мельком, поморщился и пошёл дальше, к своим. Своих было жалко, а это... это расходный материал. Восполняемый ресурс.

Игорь смотрел на всё это и чувствовал, как внутри что-то щёлкает и перестраивается. Как в экселевской таблице, когда меняешь одну ячейку – и вся формула пересчитывается сама.

«Вот твоя цена, – думал он, глядя на умирающего полицая. – Вот твоя рыночная стоимость по местному курсу. Даже бинта не выделят. Хочешь стоить дороже – становись незаменимым. Другого способа нет».

***

За ним пришли ближе к полудню.

Тот же солдат, что утром конвоировал Андрея, молча ткнул стволом в сторону дома. Игорь поднялся, отряхнул чужие штаны и пошёл.

Вебер сидел за тем же столом. Только теперь на столе вместо аккуратных папок лежал развёрнутый планшет с картой, а сам обер-лейтенант был в кителе, застёгнутом на все пуговицы, и от его утренней вальяжности не осталось следа. На скуле у него темнела свежая ссадина. Он писал что-то быстрым почерком, и не обращал внимания на пришедшего. Игорь минуты три стоял посреди комнаты, переминаясь, не зная, куда девать руки.

Наконец Вебер отложил ручку и поднял глаза. Рыбьи, прозрачные, без выражения.

– Твой друг сбежал, – сказал он на ломаном русском, спокойно, как о погоде. – Или убит. Мы не находить тело. Значит, сбежал.

Игорь сглотнул. Он не знал, что сейчас правильно чувствовать, и уж тем более не знал, что правильно показывать. Радость? Подозрительно. Огорчение? Фальшиво. Он выбрал нейтральное – озабоченность делового человека, узнавшего о срыве поставки.

– Понимаю, господин обер-лейтенант.

– Понимать? – Вебер откинулся на спинку стула и разглядывал его долго, оценивающе, как барышник лошадь. – Утром я давать тебе пистолет. Ты не стрелять.

– Я... не успел. Взрыв...

– Ja, взрыв, – немец чуть заметно усмехнулся. – Тебе повезло. Или не повезло. Это как посмотреть. Результат... – он покрутил в воздухе пальцами, подбирая слово, – неопределённый.

Игорь понял: вот она, развилка. Второй такой не будет. Либо он сейчас, в ближайшие тридцать секунд, продаёт себя этому человеку с рыбьими глазами, либо к вечеру ляжет рядом с Митькой у плетня, и на его лице тоже застынет вечная маска.

И он заговорил. Быстро, но не суетливо, суетливость он в себе задавил, как давил её перед советом директоров, когда горел квартальный план. Он говорил ровно, по делу, глядя немцу чуть ниже глаз: не вызов, но и не рабская покорность. Всё по офисной науке!

– Господин обер-лейтенант. Я не буду клясться вам в любви к Германии. Вы мне не поверите, и правильно сделаете. Клятвы… Ведь это дёшево. Я скажу проще: я хочу жить! Это единственное, в чём я честен на сто процентов, и это единственная мотивация, которая никогда не подводит. Идейные работают за идею. Купленные спрашивают большую цену. А человек, который хочет жить, служит тому, кто оставляет его в живых.

Он перевёл дыхание. Вебер молчал, слушал.

– Я образованный человек. Я умею считать, организовывать людей, вести учёт, находить, где воруют. У вас тут будет хозяйство: реквизиции, поставки, рабочая сила, списки населения. Ваши солдаты кто? Фронтовики, им этим заниматься некогда и незачем. Местные полицаи... – Игорь позволил себе короткую паузу и лёгкое презрение в голосе, – местные полицаи вчера пили под забором. Они умеют бить слабых и бояться. Ни считать, ни писать толком не умеют. Я умею. Быстро учусь. И у меня нет здесь ни родни, ни друзей, ни могил! Мне некого жалеть и не к кому бегать по ночам. Я удобный. Проверьте.

Вебер медленно достал портсигар, прикурил. Дым потянулся к выбитому окну.

– Ты говоришь как деловой человек, – сказал он наконец.

– Я и есть деловой, господин обер-лейтенант.

– В Советской России нет деловой человек.

– Есть, – Игорь выдержал взгляд. – Просто они называются иначе. Снабженцы, завхозы, товароведы. Страна другая, а люди везде одинаковые.

Что-то дрогнуло в лице немца. Он выпустил дым через ноздри и постучал пальцем по столу.

– Gut. Логика мне нравится больше, чем клятвы. Клятвы я слышать каждый день. Логику – редко, – он наклонился вперёд. – Но запомни, свинья. Я не верю тебе. Я буду использовать тебя. Это разные вещи. Пока ты полезен, ты живёшь. Один раз солгать и будешь висеть. Не расстрел. Верёвка. Пуля для солдат.

– Я понял, господин обер-лейтенант.

– Иди. Гордеев даст тебе работу. И... – Вебер уже снова взялся за ручку, не глядя на него, – умойся. От тебя пахнет страхом. Это неприятно.

***

Работа нашлась сразу, и работа была чёрная.

Разбирать завал на месте сгоревшей избы, где партизанская граната обрушила угол сруба. Таскать воду солдатам: раз за разом, от колодца к казарме, два ведра на дюжину ходок, пока руки не начали отваливаться, а ладони, ещё вчера гладкие, менеджерские, знавшие только клавиатуру и руль, не покрылись мокрыми пузырями мозолей. Сгребать в кучу битое стекло и стреляные гильзы у комендатуры. Переводить полицаям распоряжения, вернее, пересказывать: немецкий унтер тыкал пальцем и говорил три слова, Игорь угадывал смысл по жестам и разворачивал в понятные команды.

И вот тут случилась странная вещь.

К вечеру первого дня Игорь поймал себя на том, что ему... спокойно.

Не хорошо, но спокойно. Впервые с того момента, как он очнулся в подсолнухах, мир снова стал понятным. У мира появились правила. Выполнил приказ и получил кивок. Принёс воду быстро, то унтер бросил «gut» и даже не пнул. Не споришь, не высовываешься, делаешь, тогда тебя не трогают. Система. Пусть людоедская, пусть построенная на страхе, но система: с иерархией, с KPI, с обратной связью. А в системах Игорь Волков умел жить, как рыба в воде. Он всю сознательную жизнь только это и умел.

Хаос… вот что было страшно. Поле без дорог, погреб без будущего, пистолет в дрожащей руке. А это... это была просто очень плохая работа с очень жёстким начальством. Терпимо. Люди и не такое терпят.

«Что толку было бы сдохнуть там, в горнице, вместе с Андрюхой? – думал он, ворочая обгоревшие брёвна. – Ну лежали бы сейчас двое красивых у плетня вместо одного Митьки. Кому от этого легче? Стране? Стране плевать, она нас даже не знает, мы для неё ещё семьдесят лет как не родились. Андрею? Андрей сам сбежал, за себя, между прочим, а не за меня. Каждый выгреб как мог. Мёртвый я всего лишь ноль. Ничто. Списанный актив. А живой... живой человек всегда найдёт выход. Всегда есть следующий ход, пока ты дышишь».

Логика была гладкая, обкатанная, как галька. Она ложилась в голову без зазоров.

Правда, был один момент, когда галька застряла поперёк горла.

Он тащил очередные вёдра мимо двора Дарьи Семёновны. Старуха стояла у калитки, видимо, вышла посмотреть, чей двор погорел, у кого беда. Разбитая вчера губа запеклась тёмной коркой. Игорь увидел её и на автомате, по-городскому, дёрнулся кивнуть: здрасьте, мол, и даже рот приоткрыл.

Дарья Семёновна посмотрела на него. На чистую рубаху с чужого плеча. На вёдра, которые он нёс немцам. На белую тряпку, которой унтер велел ему обвязать рукав, чтобы часовые не подстрелили сгоряча. Ещё не повязка полицая, но уже метка. Ихний.

Она не плюнула. Не перекрестилась. Не сказала ни слова.

Она отвернулась. Всем телом, как отворачиваются от покойника, которого не будут отпевать. И пошла в дом, тяжело переставляя ноги, и спина у неё была прямее доски.

И вот эта прямая старушечья спина ударила Игоря сильнее, чем вчерашний кулак Андрея. Он застыл посреди улицы с вёдрами, и вода плескала ему на сапоги, а внутри что-то заскулило:

«Она тебя кормила. Прятала. Ей морду разбили за тебя».

Он стиснул зубы и пошёл дальше. Вода плескалась. Скулёж внутри он придавил привычным способом:

«Мораль для меня роскошь. Опция для мирного времени, как кожаный салон. Сначала выживание, база, фундамент. Выживу, а уже потом разберусь с моралью. Покаюсь, отработаю, компенсирую. Мёртвые не каются, мёртвые воняют и разлагаются. Всё, тема закрыта».

Тема не закрылась. Но думать о ней он себе запретил.

***

Местные полицаи приняли его, как дворовые псы принимают чужака – с рычанием.

Их осталось четверо, считая Гордеева. После боя они были злые, испуганные и пьяные: самогон появился откуда-то сразу, как только унесли убитых. Они сидели на брёвнах у бывшего сельсовета, курили злую махорку, и когда Игорь проходил мимо с очередным поручением, разговор смолкал, и четыре пары глаз провожали его с одинаковым выражением.

Презрение. Вот что это было. Не ненависть даже – брезгливое презрение, как к вше.

Это было почти смешно. Уж кто бы говорил – люди с белыми повязками, продавшиеся за паёк и власть над безоружными. Но Игорь довольно быстро понял их логику. Они-то были местные. У них тут были хаты, бабы, огороды, какая-никакая обида на советскую власть – у кого раскулаченный батя, у кого срок за колоски. Они предали один раз, тяжело, с надрывом, и теперь держались за это предательство, как за единственную правду. А он... он был никто и ниоткуда. Городской. Гладкий. Сдал друга за миску каши в первые же сутки, не торгуясь.

– Шустрый ты больно, – процедил один из них, кривой мужик по прозвищу Сивый, когда Игорь передавал распоряжение унтера насчёт ночных постов. – Утром ещё в погребе сидел, к обеду уже герру каблуки лижешь. Сегодня нас предал, а завтра и немцев сдашь. Такие, как ты, завсегда первые перебегают. Флюгер, ёпта.

Полицаи заржали. Игорь почувствовал, как к лицу приливает кровь, и – вот тут он сам себе удивился – не смолчал. Смолчать сейчас значило навсегда стать половой тряпкой, а тряпок в системах не повышают, тряпками вытирают ноги.

– Может, и сдам, – ровно сказал он, глядя Сивому в единственный целый глаз. – Только пока что за сутки я стал нужен господину обер-лейтенанту, а ты за месяц дослужился до того, что твоего дружка Митьку даже бинтовать не стали. Считать умеешь? Вот и посчитай, кто из нас флюгер, а кто расходник.

Повисла пауза – нехорошая, звенящая. Сивый медленно поднялся с бревна, и рука его поползла к винтовке. Но Гордеев, сидевший тут же, вдруг хохотнул – сыто, с бульканьем:

– А ну сядь, Сивый. Зубастый попался писарёк, гля. Ладно, городской, не сцы. Приживёшься – свои будем. Не приживёшься – закопаем. У нас тут просто всё.

Просто. Да, здесь всё было очень просто. Игорь кивнул и пошёл дальше, чувствуя спиной четыре взгляда. Ненавидят. Пусть ненавидят. В корпорации его тоже ненавидели – половина отдела точно. Это не мешало ему получать премии. Ненависть коллег – это налог на эффективность, он его всю жизнь платил.

***

Ближе к вечеру его снова вызвал Вебер.

Обер-лейтенант стоял над картой, разложенной на столе, и мерил циркулем расстояния. Рядом переминался фельдфебель – тяжёлый, широкий, с лицом, будто вырубленным сапёрной лопаткой. Игорь узнал его: этот утром командовал прочёсыванием огородов. Майер, кажется. Или Мейер.

– Твой друг, – сказал Вебер, не отрываясь от карты. – Ты говорить, он твой друг. Ты знать его. Если он жив – куда он идти?

Вот оно. Игорь почувствовал, как внутри снова щёлкает калькулятор.

Вариант первый: сказать «не знаю». Безопасно и бесполезно. Бесполезных вешают.

Вариант второй: наврать, послать их в противоположную сторону. Благородно. И смертельно опасно: если Андрея возьмут не там и выяснится, что новый писарёк соврал, – верёвка. Вебер предупреждал один раз, второго не будет.

Вариант третий: сказать правду. Ту правду, которую он и так знает.

Калькулятор досчитал за две секунды. И где-то на заднем плане услужливо подсуетилось оправдание: «Да его всё равно не поймают. Он ушёл с партизанами, его волокли в лес, поди найди. Я ничего не решаю. Я просто отвечаю на вопрос. Отказаться – самоубийство, а его это никак не спасёт и не погубит».

– Андрей – идейный, – сказал Игорь медленно, словно размышляя вслух. – Он историк, помешан на военной истории. Он будет пытаться выйти к Красной армии, к линии фронта, на восток. Но он не дурак и понимает, что в одиночку, без документов, через фронт не пройти. Значит... значит, он будет искать партизан. Он всегда говорил, что в такой местности отряды держатся крупных лесных массивов, поближе к воде и подальше от дорог. Овраги, балки, урочища. Он пойдёт туда, где гуще лес. И ещё... – Игорь помедлил, но калькулятор подтолкнул: полезность, полезность, добавь ценности, – он видел вашу комендатуру изнутри. Сколько солдат, где посты. Если он дойдёт до партизан, они будут это знать.

Вебер поднял голову. Впервые за день в его рыбьих глазах мелькнуло что-то живое.

– Interessant, – он повернулся к фельдфебелю и быстро заговорил по-немецки, водя пальцем по карте – по зелёным пятнам лесов на северо-западе, по извилистой нитке речушки. Фельдфебель кивал, и его тяжёлый взгляд пару раз останавливался на Игоре – оценивающе, как на инструменте, который вдруг оказался острее, чем думали.

Игорь стоял и смотрел, как его слова превращаются в карандашные стрелки на карте. Стрелки, по которым завтра пойдут поисковые группы. С собаками, наверное.

«Это просто анализ, – сказал он себе. – Просто аналитическая записка. Я делал их сотнями. Его не поймают. А я стал ценнее. Все в плюсе. Почти все».

Скулёж внутри снова подал голос – и снова был придавлен.

– Gut, – Вебер выпрямился. – Ты думать головой. Это редкость здесь, – он смерил Игоря взглядом с головы до ног, задержавшись на лохмотьях. – Скажи Гордееву, чтобы дать тебе одежду и сапоги. И еда. Ты есть с полицаями. Работать будешь при комендатуре. Учёт, переводы, хозяйство. Испытательный срок, – он усмехнулся краем рта, будто вспомнил слово из другой жизни. – Probezeit. Тебе знакомо, коммерсант?

– Знакомо, господин обер-лейтенант, – сказал Игорь. – Ещё как знакомо.

***

Одежду выдали из реквизированного. Игорь старался не думать, с кого она. Тёмные штаны из плотной ткани, пиджак с чужого плеча, пахнущий чужим потом и дегтярным мылом, исподняя рубаха, портянки – с портянками он промучился минут двадцать, пока Гордеев, наблюдавший за этим цирком, не заржал и не показал, как мотать. Сапоги кирза, ношеная, но целая. И пилотка, застиранная, выгоревшая, без всяких знаков, не поймёшь чья, не наша и не ихняя.

Кроссовки как последнюю нитку, связывавшую его с 2012 годом, не считая зажигалки и мёртвого айфона, он снял и сунул под лавку в каморке, которую ему отвели при комендатуре. Рука не поднялась выкинуть.

Ужинали полицаи в бывшей сторожке при сельсовете. Картошка в мундире, сало, лук, полбуханки серого хлеба и, конечно, мутный самогон в четверти. Игоря посадили с краю стола – место шестёрки, самое сквозняковое, – но посадили. Налили. Это был статус. Микроскопический, вшивый, но статус.

Самогон обжёг глотку керосином, и Игоря передёрнуло так, что Гордеев довольно крякнул:

– Не привыкши. Городской, сразу видать. Ну, рассказывай, городской. Кто таков, откуда взялся-то на нашу голову? А то лопочешь складно, а мы про тебя ни хрена не знаем.

И вот тут Игорь понял, что стоит на минном поле.

Правду рассказывать нельзя – правда была билетом в дурдом или в петлю. А врать этим людям надо было аккуратно: они были тупые, но хитрые, той особой шкурной хитростью, которая нюхом чует фальшь. И проверить кое-что они могли, если не сейчас, так потом.

Он отхлебнул ещё, потянул паузу, закусил салом и начал строить. Так же, как строил когда-то легенды для клиентов: берёшь семьдесят процентов правды, тридцать процентов нужной лжи, и швы прячешь в эмоции.

– Московский я, – сказал он. – Это правда, чего скрывать, по говору слышно. Из служащих. Отец счетоводом был, помер давно. Я по торговой части пошёл – снабжение, учёт, накладные. При конторе состоял... – он на секунду завис и вытащил из памяти что-то смутно-советское, – при Наркомторге, по области мотался, по заготовкам. Оттого и считать умею, и языки на курсах учил, для работы. Думал в загранторговлю выбиться.

– А чего ж не выбился? – прищурился Сивый. – И чего сразу кричали, что у вас бошки отбило?

– А того и кричали, чтобы сразу не шмальнули, – Игорь понизил голос и добавил в него офисную горечь. – Дядькуто моего в тридцать восьмом взяли. По пятьдесят восьмой. Был человек и нет человека. А я после этого стал «племянник врага народа». Какая тебе загранторговля... Спасибо, что самого не замели. Вот и мыкался с места на место, где не спросят лишнего. А как война началась и немцы попёрли, с приятелем на восток подались, из-под бомбёжки. Под обстрел попали, обгорели, вещи все сгорели, документы... Дальше вы сами видели. Вот и пришлось придуряться…

Он замолчал и уставился в кружку. Пауза. Швы спрятаны в эмоцию.

Полицаи молчали, жевали. Про пятьдесят восьмую здесь понимали все у каждого второго кто-то сидел или сгинул. Это была правильная валюта, конвертируемая. Гордеев покивал, разлил ещё.

– Во-о-от, – протянул он назидательно, – а я что говорю. Советская власть сама себе народ во враги записала. Оттого мы теперь тут и сидим, – он поднял кружку. – Ну. За новый порядок, стало быть.

Выпили. Игорь пил и с холодным удивлением наблюдал за собой со стороны: как легко легла легенда. Как гладко. Он только что родился заново: Игорь Волков, сын счетовода, племянник врага народа, обиженный властью снабженец. Человек, которого никогда не существовало, – и который с этой минуты существовал куда прочнее, чем менеджер международной компании с ипотекой и Мальдивами в планах на август.

Старого Игоря больше не было. Старый Игорь сгорел на Якиманке.

За столом дальше пошли разговоры – кто кого знал, у кого что немцы забрали, кого из баб в район угонят на работы. Игорь слушал вполуха, кивал где надо, поддакивал где положено, и мозолистая машинка внутри него уже раскладывала услышанное по папочкам: это пригодится, это к Веберу, это придержать. Он учился. Он всегда быстро учился.

***

Разошлись затемно. Комендантский час его теперь не касался – белая тряпка на рукаве работала лучше любого пропуска, и от этой мысли было одновременно спокойно и погано.

Игорь вышел во двор. Ночь стояла тёплая, густая, стрекотали кузнечики – точно так же, как в том поле, где всё началось. На западе, над лесом, висело зарево – не то деревня где горела, не то отсвет далёкого фронта. Оттуда, с востока, еле слышно, на самой границе слуха, толкалось в землю: бум... бум... Артиллерия. Там, за Доном, умирал и не сдавался мир, который Игорь Волков только что окончательно предал.

Он сел на крыльцо. Тело гудело от непривычной работы, мозоли на ладонях горели, самогон тяжело ворочался в желудке. Он полез в карман пиджака – курить он толком не начал, но махорку ему сегодня выдали, как своему, – и пальцы наткнулись на холодный металл.

Зажигалка.

Он вытащил её и положил на ладонь. Дедовская «Зиппо». Единственная вещь, прошедшая с ним через семьдесят лет, пошла в обратную сторону.

Глава 9

Выныривать из небытия – это как всплывать со дна заброшенного колодца, доверху забросанным ржавой колючей проволокой. Каждое движение сознания режет по живому.

Сначала вернулись запахи. Дух сырой земли, прелой хвои и дыма. К ним примешивался бьющий в ноздри медицинский аромат: карболка, йод и застарелая кровь.

Потом включился слух. Где-то далеко, словно через ватное одеяло, пели птицы. Ближе – тихо потрескивали дрова в печурке. Никаких взрывов. Никакого лающего немецкого мата. Никакого визга пуль.

Я попытался открыть глаза, но веки казались склеенными цементом. Тело горело. Левое плечо ударило такой раскаленной болью, что меня замутило. Я тихо застонал, попытавшись пошевелиться, и тут же чьи-то прохладные пальцы легли мне на лоб.

– Тихо, тихо, болезный. Лежи. Тебе шевелиться никак нельзя. Кровь опять пойдет.

Голос был женский. Спокойный, с едва уловимой хрипотцой усталости.

Я сделал над собой усилие и разлепил глаза. Изображение сначала задвоилось, поплыло в желтоватом свете керосиновой лампы, а потом сфокусировалось.

Надо мной склонилась девушка. На вид лет двадцать пять, может, чуть больше. В тусклом свете землянки ее лицо казалось бледным, почти прозрачным, с тенями под глазами от хронического недосыпа. Темно-русые волосы туго стянуты на затылке и спрятаны под выцветшую медицинскую косынку. Сверху накинута застиранная, великоватая ей гимнастерка без петлиц.

Она не была похожа на киношных медсестер из современных фильмов про войну, тех самых, с идеальным макияжем и в приталенных юбочках. Это была настоящая, измотанная войной женщина. Но в ее серых глазах, внимательно изучающих мое лицо, было столько спокойной силы и уже полузабытого мной сострадания, что у меня внезапно защипало в носу.

– Где... я? – прохрипел я.

Голос прозвучал как скрежет ржавой петли на калитке. Горло пересохло так, словно я глотал песок ложками.

– У своих, – коротко ответила она. Поднесла к моим губам металлическую кружку. – Пей. Только маленькими глотками.

Вода отдавала хвоей и дымом, но показалась мне вкуснее лучшего крафтового пива из прошлой жизни. Я жадно сделал несколько глотков, поперхнулся и закашлялся, отчего плечо взорвалось новой порцией боли.

– Я же сказала – по чуть-чуть, – она мягко убрала кружку. Взяла чистую тряпицу, вытерла мне подбородок. – Контузия у тебя тяжелая. Плюс пулевое по касательной. Мясо вырвало знатно, но кость цела. И ожоги... где ж тебя так угораздило-то, а? Неужто в танке горел?

– Долгая история... – прошептал я, откидываясь на жесткие нары, застеленные колючей шинелью. – Спасибо. Что вытащили.

– Не мне спасибо скажи, а ребятам. Это они тебя в овраге подобрали, когда от немцев уходили, – она присела на край нар, доставая из холщовой сумки какие-то бинты. – Меня Мария зовут. Мария Белова. Я тут за фельдшера, врача, медсестру и няньку. А тебя как величать, чудо-юдо обгоревшее?

Я на секунду замялся. В голове лихорадочно закрутились шестеренки. Легенда. Мне нужна легенда, которую хрен проверишь. Я уже запустил её у фрицев, и теперь отступать было некуда.

– Андрей... Кажется, Андрей.

– Кажется? – она удивленно приподняла брови.

– Не помню, Маша, – я постарался вложить в голос максимум искренности и растерянности. Благо, после контузии играть полудурка было не так уж сложно. – Вспышка... удар. Очнулся в поле. Ни фамилии, ни откуда я. Потом деревня, немцы... полицаи. Допрос. Взрыв. Дальше помню, как бежал через огород. И всё.

Мария внимательно посмотрела на меня. В ее взгляде не было ни явного недоверия, ни слепой жалости. Профессиональный взгляд медика, оценивающего состояние пациента.

– Амнезия, значит, – задумчиво протянула она. – Бывает. При сильных контузиях мозг сам себя защищает, прячет память. Ну, ничего. Главное, что живой. Лежи, Андрей. Сейчас перевязку менять буду. Потерпи, будет больно.

И она не соврала. Было пи..ец как больно.

Когда она отдирала присохший бинт от моей раны, я закусил губу до вкуса крови, чтобы не орать. Мария работала быстро и ловко, ее пальцы порхали бабочками над моим плечом. Я смотрел на ее профиль, на тонкую шею, на выбившуюся из-под косынки прядь волос, и ловил себя на мысли, что эта боль – правильная. Она очищала. Она выжигала из меня остатки той гнилой московской жизни, где самым страшным было провалить сессию или поругаться с Игорем из-за бабок.

Игорь... Сука!

Воспоминание о том, как он держал пистолет, целясь мне в грудь, кольнуло острее, чем йод, которым Маша заливала мою рану.

– До войны я в районной больнице работала, – тихо заговорила Мария, видимо, решив отвлечь меня от боли. – Училище медицинское закончила. Думала, хирургом стану, в институт поступлю... А потом немцы пришли. Больницу нашу под госпиталь свой забрали. Раненых наших, кто ходить не мог... во двор вынесли и расстреляли.

Ее голос не дрогнул, руки продолжали уверенно бинтовать плечо, но я заметил, как побелели костяшки пальцев.

– Я в лес ушла. К партизанам. Тут хоть смысл есть. Хоть знаешь, ради чего каждый день грязью дышишь.

– Ради чего? – спросил я.

Она закончила перевязку, завязала аккуратный узел на бинте и посмотрела мне в глаза.

– Ради того, чтобы подобные твари на нашей земле не прижились. Всё просто, Андрей. Ты лежи, тебе сил набираться нужно.

Следующие несколько дней слились для меня в один лихорадочный бред. Жар то накатывал, бросая меня в дрожь и заставляя стучать зубами, то отступал, оставляя лежать в луже липкого, вонючего пота.

И всё это время рядом была она.

Мария приходила, меняла повязки на плече и ногах, поила меня горькими отварами из каких-то кореньев и трав, потому что нормальных медикаментов в отряде, судя по всему, был хрен да маленько. Она обтирала горящее лицо влажной тряпицей, и в эти моменты я ловил себя на том, что жду ее прихода.

Это было странное, забытое чувство. В моем двадцать первом веке отношения между парнями и девушками строились на других скоростях и других принципах. Лайки, вписки, клубы, быстрый секс, ни к чему не обязывающие связи. А здесь... Здесь, в пропахшей сыростью и кровью землянке, прикосновение ее грубоватых, пахнущих хозяйственным мылом рук казалось мне самым важным, что вообще могло произойти между мужчиной и женщиной.

Я ловил себя на том, что сквозь мутную пелену лихорадки ищу взглядом ее силуэт. Когда она уходила к другим раненым – а их, судя по стонам за тонкой дощатой перегородкой, хватало, – землянка казалась пустой и холодной. А когда возвращалась, внутри меня словно проливалась тёплая волна.

Иногда, проваливаясь в полудрему, я чувствовал, как она задерживается у моих нар чуть дольше, чем нужно. Поправляла и без того нормально лежащую шинель. Касалась тыльной стороной ладони моей щеки, проверяя жар. И в этих мимолетных, почти невесомых касаниях было столько невысказанного, что у меня перехватывало дыхание. Я открывал глаза, наши взгляды встречались. Она не отводила свой сразу, лишь уголки ее губ едва заметно дрожали, а потом она смущенно отворачивалась, делая вид, что перебирает свои склянки.

Никаких слов. Никаких дешевых подкатов. Только глухое биение двух сердец посреди леса, окруженного смертью.

Хотя, отдалённым уголком сознания я понимал, что принимаю за симпатию лишь жалость… Однако, мне хватало и подобного чувства среди чужого и опасного мира.

На четвертый или пятый день, (время здесь слиплось в один серый ком) лихорадка наконец-то отступила. Я проснулся с ясной головой. Тело всё ещё напоминало отбитую кувалдой отбивную, плечо дергало при каждом вздохе, а ожоги чесались так, что хотелось содрать кожу ногтями, но разум был чист.

Я сел на нарах, спустил босые ноги на земляной пол. Холодно. Ну, если кожа чувствует, то это хорошо…

Дверь землянки скрипнула, впуская полосу серого дневного света и запах хвои. Вошла Мария. Увидев, что я сижу, она охнула и бросилась ко мне.

– Ты чего удумал? А ну ложись! Швы разойдутся!

– Нормально всё, Маш, – я попытался улыбнуться, хотя губы потрескались и закровили. – Хватит валяться. Я уже более-менее адекваша.

Она остановилась в шаге от меня. Всмотрелась в лицо, потом тяжело выдохнула, словно сбросила с плеч невидимый мешок.

– Выкарабкался, – она присела рядом, привычным жестом тронула мой лоб. Прохладная, сухая кожа. – Жара нет. Но шевелиться всё равно поменьше надо. Ты крови потерял чуть ли не ведро.

– До свадьбы заживет, – хмыкнул я, невольно перехватывая ее руку.

Просто коснулся пальцев.

Мария вздрогнула. На секунду в землянке повисла та самая тишина, когда всё понятно без слов. Ее серые глаза потемнели, она смотрела на меня, не отнимая руки, и я вдруг понял, насколько она красивая. Не глянцево-силиконовой красотой из инстаграма, а живой, настоящей неотразимостью. С этими тенями под глазами, с обветренными губами и запахом дыма в волосах.

И тут хрупкую магию молчания разорвал грубый скрип двери.

– Белова! – в землянку ввалился здоровый мужик в телогрейке, с ППШ на груди. – Очухался твой подснежник?

Мария резко отдернула руку, лицо ее мгновенно стало суровым:

– Очнулся, товарищ Жуков. Жар спал.

– Добро, – мужик, которого назвали Жуковым, хмуро смерил меня взглядом. Глаза у него были колючие, подозрительные. – Давай, вставай, контуженный. Лавров кличет. Разговор до тебя есть.

– Ему ходить тяжело, Сергей, – попыталась вступиться Мария. – Рана еще свежая.

– Ничего. Коль свои ноги не донесут – тогда дотащим, – отрезал Жуков. – Приказ командира. Ждут его.

Я кивнул Марии, мол, всё нормально, и сцепив зубы, попытался встать. Мир ожидаемо качнулся, перед глазами поплыли черные мушки, но я устоял. Жуков бесцеремонно подхватил меня под здоровую руку и потащил на выход.

Мы вышли на воздух. Так вот какая ты, стоянка партизанская… Похожа ли на те, что видел в фильмах? Весьма похоже, всё-таки брали за основу как раз-таки воспоминания фронтовиков. Да и по фотографиям тоже было схоже.

Партизанский лагерь жил своей жизнью. Между вековыми дубами замаскированы землянки. У костра, над которым висел закопченный котел, сидели несколько бойцов, чистили оружие. Кто-то штопал ватник, кто-то спал прямо на земле, подстелив лапник. Нас провожали настороженными взглядами. Для них я был чужаком. Человеком, которого вытащили из-под носа у немцев, и никто пока не понимал, не притащили ли они в свой дом заразу.

Меня привели к самой большой землянке. Жуков открыл дверь и втолкнул меня внутрь.

Внутри было накурено так, что хоть топор вешай. За грубо сколоченным столом, на котором лежала развернутая карта, сидели двое.

Одного я вычислил сразу. Командир. Тот самый Лавров? Ему было лет сорок пять, но выглядел он старше. Лицо, словно вырубленное из мореного дуба, глубокие морщины, жесткая щетина. На нем была выцветшая гимнастерка с оторванными петлицами – видимо, кадровый офицер, вышедший из окружения. Взгляд у него был тяжелее бетонного бордюра. Он смотрел на меня не как на человека, а как на проблему, которую нужно решить. Либо пустить в расход.

Второй был полной его противоположностью. Худощавый, в круглых очках с треснувшим стеклом, с умным, проницательным лицом. Он вертел в руках химический карандаш и смотрел на меня с академическим интересом.

В углу топтался еще один боец с винтовкой, а у двери, сложив руки на груди, встала Мария. Видимо, пришла следить, чтобы я не откинулся прямо на допросе.

– Садись, – коротко бросил Лавров, кивнув на табурет перед столом.

Я сел, стараясь не морщиться от боли в ребрах.

– Ну, рассказывай, – Лавров откинулся на спинку стула. – Кто таков? Звание, часть, фамилия. Откуда у немцев взялся?

Началось. Мой главный экзамен. Провалишь и получишь не «двойку», а расстрел за оврагом.

– Не знаю, товарищ командир, – я посмотрел ему прямо в глаза. Включил режим «искренняя контузия» на максимум. – Не помню.

– Не помнишь? – Лавров нехорошо прищурился. – Совсем ничего?

– Имя помню. Андрей. А дальше... как отрезало. Помню вспышку. Взрыв. Земля в лицо. Очнулся в поле, весь обгоревший. Пошел к деревне. Там немцы. Полицаи в погреб кинули. Утром повели к офицеру. Потом опять взрыв, стрельба. Я в окно сиганул и побежал. Дальше овраг, и всё.

Лавров хмыкнул. Достал из кармана кисет, неспеша свернул самокрутку.

– Складно поешь, Андрей, который не помнит родства. А вот ребята, которые за комендатурой наблюдали, говорят, ты с немецким офицером шпрехал. Да так бодро, что фриц аж заслушался. Это ты тоже не помнишь, где выучил?

Я внутренне сжался. Заметили, суки.

– Язык помню, – спокойно ответил я. – Слова сами в голове всплывают. Грамматику помню. Наверное, учил до войны. Может, студент был. Или переводчик. Я правда не знаю, товарищ командир. Мозг странная штука. Как говорить по-немецки – помню, а как мать зовут – нет.

В разговор вступил человек в очках. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, но от этого еще более опасный.

– Добрый день. Я комиссар Павел Ефимович Крюков. Допустим, товарищ Андрей, ваши слова правда. Амнезия – диагноз известный, малоизученный, но вот незадача. Одежонка на тебе была зело странная. Штаны из синей ткани, с заклепками железными. У нас таких отродясь не шили. Это что за форма такая? Степан Алексеевич, ты раньше видел такие?

Блин. Мои джинсы. Точнее, те обгорелые лохмотья, что от них остались.

– Не могу знать, – я упрямо гнул свою линию. – В чем очнулся, в том и был. Может, трофейные. Может, ленд-лиз какой.

– Ленд-лиз, говоришь? – Крюков усмехнулся, поправив треснувшие очки. Слово-то знает. – И словечки у тебя проскакивают... не наши. Выправка не военная. Руки гладкие, мозолей от лопаты или винтовки нет. Зато немецкий…

Лавров ударил кулаком по столу. Резко, без предупреждения.

– Кончай Ваньку валять! – рявкнул он. – Ты диверсант? Абвер тебя закинул? Легенду тебе слепили, а одежку нормальную подобрать забыли? Или ты из этих... из власовцев, кто к немцам переметнулся, а теперь под дурака косишь?

– Никак нет, – я повысил голос, хотя в горле заскребло. – Я не предатель и не шпион. Если б я был от немцев, я бы с вами сейчас на чистом русском матом не ругался! Я бы вам сказку рассказал про то, как отстал от части, назвал бы номер полка и фамилию политрука. А я сижу и правду говорю: не помню!

В голове зашумело. Плечо пульсировало, требуя покоя.

Я инстинктивно бросил взгляд на Марию, ища поддержки. Она смотрела на меня с тревогой, ее губы были плотно сжаты. Она сделала едва заметный шаг вперед, словно хотела вмешаться, заступиться.

И этот обмен взглядами не укрылся от Лаврова.

Я увидел, как изменилось его лицо. Только что он был просто суровым следователем, а теперь в его глазах мелькнуло что-то еще. Что-то личное. Желваки на скулах заходили ходуном. Он посмотрел на меня, потом на Марию, и его губы скривились в злой усмешке.

Ого. Вот это поворот. Суровый командир, сорок пять лет, партизанский быт... и молодая, красивая санитарка. Классика жанра? Он в нее влюблен? И тут появляюсь я – молодой, неизвестный хер с горы, и она вокруг меня порхает, выхаживает, а теперь мы еще и переглядываемся, как заговорщики. Для Лаврова это как красный флаг для быка.

– А ну, отставить переглядывания, – процедил Лавров, и в его голосе зазвучал откровенный металл. – Ты мне тут глазки не строй, амнезийный. И ты, Белова, не мельтеши. Вылечила? Ну, молодец, свободна.

– Товарищ командир, ему нельзя долго сидеть... – начала было Мария.

– Я сказал – свободна! – рявкнул Лавров. – Не учи меня допросы вести.

Мария вспыхнула, развернулась и, чеканя шаг, вышла из землянки. Дверь за ней хлопнула.

Атмосфера в помещении стала удушливой. Ревность ведь очень хреновый советчик, особенно когда у ревнивца в руках власть над твоей жизнью.

Лавров повернулся к комиссару.

– Что скажешь, Павел Ефимович?

Крюков задумчиво потер подбородок, глядя на меня поверх очков.

– Мутный он, Степан Андреевич. Очень мутный. Немецкий язык, отсутствие документов, легенда, которую не проверить. С другой стороны, если бы он был провокатором, его бы не держали в погребе у комендатуры. Ребята видели, как он из окна прыгал, когда бой начался. Немцы по нему стреляли. Вон, пулю схлопотал.

– Да это для отвода глаз могли разыграть! – отрубил Лавров. Ему явно хотелось найти повод пустить меня в расход. Избавиться от проблемы и от конкурента одним выстрелом. – Знаем мы их фокусы. Забросят вот такого «потеряшку», он в доверие втирается, а потом отряд в засаду выводит.

– Могли, – согласился Крюков. – Но доказательств нет. И пуля в плече настоящая. Убьем его и можем невинного человека порешить. Советского гражданина.

Они говорили обо мне в третьем лице, словно меня здесь не было. Словно я был просто куском мяса на весах их паранойи.

Лавров долго смотрел на меня. В его взгляде боролись долг командира и уязвленное мужское самолюбие. Долг, слава богу, пока побеждал.

– Значит так, – Лавров тяжело оперся кулаками о стол. – Пока мы не выясним, кто ты такой, доверия тебе нет. Оружия не получишь. По лагерю свободно ходить не будешь. Будешь сидеть под замком. При первой же возможности, когда будет связь с Большой землей, передадим тебя особистам в НКВД. Пусть они с твоей памятью разбираются. У них там методы хорошие, быстро всё вспомнишь.

Я слушал этот приговор, и внутри меня поднималась черная, циничная волна отчаяния.

Я вспомнил Игоря. Вспомнил, как он ползал на коленях перед Гордеевым, выпрашивая жизнь. Он выбрал предательство и сейчас, наверное, жрет тушенку и спит на мягком. А я... Я прыгнул под пули, чтобы не стать мразью. Я чуть не сдох в овраге. И ради чего?

Ради того, чтобы свои же заперли меня в клетку и пообещали сдать в НКВД, где меня с вероятностью в девяносто девять процентов пустят в расход как шпиона.

– Ох..ительно! – вырвалось у меня. Я усмехнулся, глядя на Лаврова. – Просто ох..ительно. Значит, вчера я сидел у немцев под замком, ждал пули. А сегодня буду сидеть у своих и с той же мыслью? Прямо Бумбараш какой-то!

В землянке повисла мертвая тишина. Жуков у двери угрожающе перехватил автомат.

Я посмотрел на командира помертвевшим взглядом. Сил бояться больше не было. Всё это казалось какой-то дурацкой, затянувшейся шуткой.

– Может, тогда сразу расстреляете? – тихо спросил я. – Чего тянуть? Если уж у фрицев не получилось... давайте вы. Сэкономите себе время. И особистам бумагу.

Лавров скрипнул зубами. Моя наглость вывела его из себя, но комиссар Крюков вдруг поднял руку, останавливая командира.

– Ты не горячись, парень, – мягко сказал Крюков. – Не строй из себя мученика. Идет война. Враг хитер и коварен. Мы здесь, в тылу, каждый день рискуем жизнями сотен людей. Женщин, детей, стариков, которые нам помогают. Командир не может ошибаться, ведь тогда он не словит выговор. Это будет уничтоженный отряд. Это виселицы в деревнях. Мы не имеем права верить на слово. Никому. Заслужи свое право быть своим. Докажи. А пока… будешь сидеть.

Его слова были логичными. Я понимал, что с точки зрения сорок второго года они абсолютно правы. Будь я на их месте, я бы тоже запер такого странного хмыря, как я. Ещё бы и руки связал на всякий случай.

Но от этого понимания легче не становилось.

– Увести, – скомандовал Лавров, отворачиваясь к карте. – Посадить в малую землянку на краю лагеря. Приставить часового. Кормить раз в день. Без моего приказа никого к нему не пускать. Особенно... медперсонал.

Последнюю фразу он выделил интонацией. Жуков дернул меня за здоровое плечо.

– Пошли, амнезийный.

Меня вывели наружу. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая стволы сосен в кроваво-красный цвет.

Мария стояла неподалеку, прислонившись к дереву. Когда меня повели мимо, она шагнула навстречу. Жуков угрожающе поднял ствол, но она не обратила на него внимания.

– Не злись на них, Андрей, – быстро, вполголоса сказала она, глядя мне в глаза. – Они не со зла. Им нужно время, чтобы поверить.

– Время, которого у меня нет, Маш, – криво усмехнулся я. – Особисты разбираться не будут.

– Я поговорю с Павлом Ефимовичем. Он умный, он поймет, – она коснулась моего рукава. – Просто держись. Слышишь? Не сдавайся.

– Разховорчики! – рявкнул Жуков, оттесняя ее плечом. – Шахай давай, арестант!

Меня привели на самый край лагеря. Здесь, наполовину врытая в склон холма, находилась крошечная землянка. Скорее нора, чем жилище. Внутри не было даже печки – только настил из жердей, брошенная поверх охапка прелого сена и ведро в углу для нужды.

Жуков втолкнул меня внутрь.

– Сиди тихо. Дернешься бежать, сразу же пристрелю без предупреждения.

Тяжелая дверь из горбыля захлопнулась. Лязгнул наружный засов. Я остался один в полумраке.

Я опустился на жесткие жерди, обхватив голову руками.

Вот и всё, Соколов. Приехали. Твой квест по спасению истории закончился, не успев начаться. Ты хотел предупредить командование о планах Гота? Хотел спасти Воронеж? Спаситель хренов. Ты даже себя спасти не можешь.

Я сидел и думал о том, как иронично всё обернулось. В своем 2012 году я ходил на митинги, кричал о свободе, боролся с «кровавым режимом». Я считал себя свободным человеком. А теперь я сижу в сырой яме, запертый теми самыми людьми, чьих дедов я защищал в спорах в интернете. Запертый по законам военного времени, где нет презумпции невиновности, нет адвокатов и нет прав человека.

Здесь есть только выживание. И паранойя.

Часы тянулись как резиновые. В землянке быстро потемнело. Сквозь щели между бревнами тянуло ночным холодом. Плечо начало ныть с удвоенной силой, напоминая о том, что я всё еще живой кусок мяса.

Я лег на сено, свернувшись калачиком, пытаясь сохранить остатки тепла. Мысли крутились по кругу. Игорь. Немцы. Лавров. НКВД.

И Мария.

Ее лицо, ее спокойный голос были единственным светлым пятном в этом беспросветном звездеце. Но Лавров запретил ей приходить. Значит, я остался совсем один.

Где-то снаружи ухнула сова. Лес жил своей ночной, хищной жизнью. Я слышал, как часовой топчется у двери, покашливая и изредка чиркая спичкой, прикуривая махорку.

Я начал проваливаться в тяжелую, беспокойную дрему, когда вдруг сквозь сон услышал тихие голоса снаружи.

– Стой. Куда прешь? Приказ командира – никого не пущать.

– Сереж, ну ты же не зверь, – голос был женский. Знакомый. – Человек после ранения. Крови сколько потерял. Ему поесть надо, иначе до утра не дотянет, окочурится. Командир сказал кормить раз в день? Вот я и принесла.

– Не положено, Машка. Лавров шкуру спустит.

– А ты не говори ему. Я на минутку. Только миску отдам и перевязку проверю. Сереженька, ну пожалуйста. Грех это – раненого голодом морить. Он же никуда не денется из этой ямы.

Повисла пауза. Я слышал, как часовой тяжело вздохнул.

– Ладно. Давай. Только быстро. Пять минут тебе. И если командир узнает...

– Могила, Сережа. Спасибо.

Заскрежетал засов. Дверь приоткрылась, впуская полоску бледного лунного света.

В землянку скользнула тень. Дверь за ней тут же закрылась.

– Андрей? – позвал в темноте тихий шепот.

Я сел на нарах, не веря своим ушам.

– Маша? Ты с ума сошла? Тебя же Лавров под трибунал отдаст.

Она нащупала меня в темноте, присела рядом. В нос ударил запах печеной картошки и чего-то мясного.

– Не отдаст, – шепнула она. – Он только с виду грозный. На вот, держи.

Она вложила мне в руки теплую, завернутую в тряпицу картофелину и кусок хлеба с тонким ломтиком сала.

– Ешь. Тебе силы нужны.

Я впился зубами в картошку, даже не очищая ее от кожуры. Вкус был божественным. Я жевал, давясь, и чувствовал, как по щекам почему-то катятся слезы. Не от жалости к себе. А от того, что в этом жестоком, параноидальном мире нашёлся человек, который рискнул собой ради чужака.

– Спасибо, – прохрипел я с набитым ртом. – Маш... зачем ты?

Она помолчала. В темноте я не видел ее лица, но чувствовал тепло ее тела совсем рядом.

– Не знаю, – наконец ответила она. Ее голос дрогнул. – Просто... я смотрю на тебя и не вижу врага. У тебя глаза другие. Не такие, как у шпионов. Растерянные. Как у мальчишки, который заблудился.

Я горько усмехнулся.

– Мальчишка из меня так себе. Но я правда заблудился, Маша. Так заблудился, что ты даже не представляешь.

Она протянула руку и осторожно, вслепую, коснулась моего здорового плеча.

– Ничего. Найдем дорогу. Я с комиссаром поговорила. Он обещал еще раз тебя допросить, без Лаврова. Крюков мужик справедливый, он до правды докопается. Тебе главное – выжить сейчас. Понял?

– Понял.

Она поднялась.

– Мне пора. Жуков нервничает. Завтра постараюсь еще прийти.

– Маша... – я поймал ее за руку. Ее пальцы были холодными. – Спасибо тебе. За всё.

Она легонько сжала мою ладонь.

– Спи, Андрей. Всё будет хорошо.

Дверь скрипнула, выпустив ее, и снова захлопнулась. Защелкнулся засов.

Я остался один в темноте. Но теперь эта темнота не казалась такой враждебной. Во рту был вкус печеной картошки, а на ладони всё еще чувствовалось тепло ее пальцев.

Я откинулся на прелое сено, закинул здоровую руку за голову.

Лавров может подозревать меня сколько угодно. Особисты могут готовить свои расстрельные списки. Плевать.

У меня появилась причина выжить в этом аду. И я выживу. Назло Игорю, назло немцам, назло всей этой свихнувшейся истории.

Я закрыл глаза и впервые за много дней провалился в глубокий сон, в котором не было ни взрывов, ни выстрелов. Было только лицо Марии в тусклом свете керосиновой лампы.

Глава 10

С момента того страшного, пропахшего порохом и кровью утра, когда партизаны ударили по деревне, а Андрей сиганул в окно, прошло несколько дней. Для Игоря Волкова эти дни слились в один непрерывный процесс интеграции. Процесс встраивания в людоедскую систему.

Игорь больше не выглядел как перепуганный смертник. Чужие, застиранные порты и пиджак, выданные ему Гордеевым, обмялись по фигуре. Синяк под глазом из налитого фиолетового превратился в желтовато-зеленое пятно, придавая лицу лихой вид бывалого вояки. Мозоли на руках от таскания ведер загрубели, перестав кровоточить.

Но главное изменение произошло внутри. Калькулятор в его голове, оценивающий риски и выгоды, работал теперь без сбоев. Игорь быстро смекнул: чтобы выжить, мало быть просто полезным. Нужно стать «своим». Незаменимым винтиком.

Он переводил немецкие бумажки со словарём, составлял для обер-лейтенанта Вебера списки реквизированного продовольствия, аккуратно, по-бухгалтерски сводил дебет с кредитом оккупационной власти. Вебер кивал, принимая работу, а местные полицаи, видя, что «городской» вхож к самому коменданту, поубавили спеси.

Вечером пятницы, хотя дни недели здесь давно потеряли смысл, но внутренний календарь Игоря всё ещё отсчитывал московские ритмы, его позвали «на огонёк».

Гуляли в просторной избе на краю села, которую полицаи отжали у какой-то многодетной семьи, выставив тех. Внутри было накурено так, что хоть топор вешай. В воздухе висел кислый запах немытых тел, ядреной махорки и сивушных масел. На сколоченном столе красовалась нехитрая закусь: вареная в мундирах картошка, крупно нарезанное, с прожилками мяса сало, перья зеленого лука и две мутные, запотевшие бутыли с самогоном.

Игоря пригласили к столу уже не как прихлебателя, а как товарища. Как равного.

– Садись, грамодей, – хрипло гаркнул Сивый, сдвигаясь на лавке и освобождая место. – Давай, штрафную тебе, за опоздание. У герра коменданта всё выслуживаешься?

Игорь усмехнулся, принимая граненый стакан, налитый до краев. В Москве он пил бы сейчас крафтовое пиво или какой-нибудь сложный коктейль в ресторации. Здесь он сделал глубокий выдох, задержал дыхание и влил в себя вонючую жидкость, стараясь не поморщиться. Закусил луковицей, смачно хрустнув.

– Работа такая, мужики, – ответил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Кто-то должен с начальством мосты наводить. Чтобы нам же, местным кадрам, жилось вольготнее.

Полицаи одобрительно загудели. Первоначальная настороженность, с которой они относились к этому странному хлыщу, постепенно сменялась грубоватым деревенским панибратством. Самогон делал свое дело, развязывая языки и стирая границы.

Разговор за столом становился всё громче. Вспоминали довоенную жизнь. Кто-то жаловался на колхозные трудодни, кто-то хвастался былыми любовными похождениями на сеновале, Гордеев, раскрасневшийся и потный, травил байки про то, как в тридцатых уводил лошадей у председателя. Игорь слушал, кивал, вставлял матерные междометия там, где это требовалось по контексту.

Он занимался классическим нетворкингом. Тимбилдингом в условиях оккупации.

Чтобы окончательно растопить лед и закрепить статус «своего в доску», но при этом забавного парня, Игорь решил пойти с козырей. В любой компании нужен шут, душа общества.

– А вот скажите, мужики, – Игорь пьяно блеснул глазами, отодвигая пустой стакан. – Вы тут в деревне своей как девок кадрите? Под гармошку топчетесь? Тьфу, скукота! В столицах, да и за бугром, сейчас совсем по-другому пляшут!

– Да ну? – пьяно осклабился молодой полицай с редкими усиками. – И как же? Вприсядку, что ль, по-заграничному?

– Бери выше! – Игорь с трудом поднялся из-за стола, пошатнулся, но устоял. Алкоголь приятно туманил мозги, заглушая остатки совести. – Был такой... есть такой фраер, Майкл Джексон. Так он такое ногами вытворяет, бабы просто кипятком ссут! Смотрите, деревня, пока я добрый!

Игорь вышел на свободный пятачок у печи. Кирзовые сапоги, конечно, не мокасины, но он был уверен в себе. Он начал ритмично хлопать в ладоши, задавая бит.

– Оп! Оп! А теперь – лунная походка!

Он попытался скользнуть подошвой по неструганым доскам пола, имитируя знаменитое движение назад. В тяжелых сапогах это выглядело как конвульсии паралитика. Игорь забавно дергал плечами, выпячивал таз, напевая под нос мотив «Billie Jean». Полицаи за столом замерли, вытаращив глаза на это невиданное действо.

Войдя в раж, Игорь решил завершить выступление эффектным разворотом на мыске. Он крутнулся вокруг своей оси, но каблук кирзача предательски застрял в щели между половицами. Центр тяжести сместился, ноги заплелись, и Игорь, взмахнув руками, как подбитая ворона, с грохотом рухнул спиной на пустую лавку, едва не перевернув стол.

Полицаи заржали так, что с потолка посыпалась сухая побелка. Гордеев хохотал, схватившись за живот, Сивый стучал кулаком по столу, утирая выступившие слезы.

– Ой, уморил! – визжал молодой. – Лунная походка! Как корова на льду растянулся!

Игорь лежал на лавке, раскинув руки, и тоже смеялся. Искренне, громко. В этот момент лед между ним и этими людьми растаял окончательно. Он перестал быть чужим. Он стал дурачком, своим парнем, с которым можно выпить и над которым можно поржать. Контакт был установлен на сто процентов.

Опьянев, Игорь почувствовал прилив ораторского вдохновения. Того самого, которое гнало его на московские митинги, когда он вещал в мегафон про светлое демократическое будущее. Только теперь вектор сменился. Система координат перевернулась, но навык остался.

Он с трудом сел за стол, налил себе еще полстакана сивухи и обвел компанию горящим взглядом.

– Вы смеетесь, мужики. И правильно. Жизнь – она для того и дана, чтобы радоваться, – начал он, чеканя слова, словно выступал на совете директоров. – Только радоваться надо с умом. Вы думаете, немцы сюда просто так пришли? Хрен там! Это геополитика! Это смена эпох!

– Чего-чего смена? – не понял Сивый, перестав жевать.

– Порядка! – Игорь рубанул ладонью по столу. – Большевики вас в колхозы загнали? Загнали. Последнее отбирали? Отбирали. А Германия – это машина. Это эффективность. Они всё равно победят, Красная армия уже за Доном пятки смазывает. И когда придет новый порядок, нищеты не будет!

Игорь говорил уверенно, вдохновленно. Его несло. Он искренне верил в то, что говорит, потому что так было удобнее. Так было безопаснее для психики.

– Те, кто вовремя сделал правильный выбор... те, кто сейчас, как мы с вами, встал на сторону сильного – те будут в шоколаде! – вещал Игорь, размахивая вилкой с наколотым куском сала. – Будете жить лучше прежнего! Новая власть не дура, ей на местах крепкие хозяева нужны. Каждому достанется земля. Хозяйство. Батраков дадут из тех, кто сейчас по лесам прячется. Вы будете элитой, мужики! Уважаемыми людьми! Главное – держать нос по ветру и не тупить!

Некоторые полицаи слушали его, разинув рты. В их глазах загорался алчный огонек. Городской говорил складно, красиво, обещал то, о чем они втайне мечтали – власть, сытость и чужое добро. Другие, постарше, лишь ухмылялись в усы, принимая его слова за обычный пьяный треп, но слушать было приятно.

– Золотые слова, Игорек! – рявкнул Гордеев, поднимаясь с лавки. Он был уже в той стадии опьянения, когда море по колено. – За такое дело грех не выпить! А ну, братва, наливай!

Бутыли пошли по кругу, наполняя стаканы и кружки. Гордеев поднял свою посудину высоко над головой.

– За победу германского оружия! За герра коменданта! За Гитлера! – выкрикнул он.

– За Гитлера! – нестройным хором подхватили полицаи, поднимаясь.

Игорь замер. Его рука с зажатым стаканом остановилась на полпути к губам.

Внутри словно щелкнул невидимый тумблер. Одно дело – переводить бумажки, таскать воду, валять дурака, притворяясь своим. Это всё можно было оправдать инстинктом выживания. Мимикрией.

Но поднять тост за человека, чье имя в его, Игоря, времени было синонимом абсолютного, беспримесного зла? За того, кто сжигал миллионы людей в печах?

Он посмотрел на мутные лица своих собутыльников. Они ждали. Сивый прищурился, заметив его заминку.

«Это просто слова, – быстро, панически зашептал внутренний голос, тот самый корпоративный адвокат. – Это формальность. Корпоративная этика. Ты же пил в Москве за здоровье начальника-самодура, которого ненавидел? Пил. И здесь выпьешь. Это ничего не значит. Главное – выжить. Мертвые не имеют принципов».

Пауза затянулась.

Игорь растянул губы в широкой улыбке, шагнул вперед и звонко чокнулся своей кружкой с кружкой Гордеева.

– За Гитлера, мужики! И за наше светлое будущее!

Он запрокинул голову и влил в себя самогон. Жидкость обожгла горло, провалилась в желудок раскаленным комком. Игорь выдохнул. Всё. Черта пройдена. Он только что продал часть остатков своей души, и, что самое страшное, цена оказалась не такой уж и высокой.

Вскоре выяснилось, что самогон закончился. Обе бутыли были пусты, а душа требовала продолжения банкета.

– Непорядок, – икнул Гордеев, шаря по столу. – Трубы горят. А ну, братва, пошли пройдемся! У местных по-любому заначки есть. Сейчас мы им ревизию устроим!

Веселая, пошатывающаяся компания вывалилась из избы в прохладу летней ночи. Воздух пах остывающей пылью и дымом. На небе светила яркая луна, заливая деревню мертвенно-бледным светом.

Игорь шел в середине толпы, засунув руки в карманы пиджака. Хмель приятно кружил голову, страх отступил. Он чувствовал себя частью стаи. Силой.

Они шли по Деревне, громко переговариваясь, матерясь и гогоча. В окнах изб не было света – комендантский час, светомаскировка. Но деревня не спала. Игорь чувствовал это кожей.

Из-за покосившихся заборов, сквозь щели в ставнях, из темных сеней на них смотрели. Игорь ловил на себе эти взгляды, когда луна освещала чье-то лицо в тени. Взгляды деревенских женщин, чьих мужей угнали на фронт или расстреляли в овраге. Взгляды стариков, помнящих еще прошлую войну. В этих глазах не было страха. Там плескалась густая ненависть.

Они смотрели на полицаев с презрением, но когда их глаза натыкались на Игоря – молодого, здорового, в чужом пиджаке, идущего вровень с предателями, – ненависть становилась осязаемой.

Игоря это не задевало. Точнее, он заставил себя поверить, что его это не задевает. В Москве он тоже ловил косые взгляды, когда подрезал кого-то на своей кредитной иномарке или когда увольнял сотрудников по сокращению штатов. «Неудачники всегда ненавидят успешных, – говорил он себе тогда. – Завидуют».

Здесь он применил ту же формулу. «Смотрите, смотрите, терпилы. Вы будете жрать лебеду и дрожать от каждого шороха, а я буду в тепле. Это естественный отбор. Я просто оказался умнее».

– О, а давайте к Лопухиной завернем! – вдруг предложил Сивый, указывая на крепкий пятистенок. – Бабка Даша баба запасливая, у нее по-любому первач припрятан!

Игорь вздрогнул. Фамилия резанула по слуху. Лопухина Дарья Семеновна. Та самая бабка, что пустила их с Андреем, когда они вывалились из леса обгорелыми упырями. Та, что мазала их ожоги гусиным жиром. Та, что спрятала их на чердаке и получила по лицу от немца, пытаясь выдать их за своих племянников.

– Точно! К старой карге! – радостно поддержал Гордеев, направляясь к калитке.

Толпа ввалилась во двор. Гордеев, не церемонясь, ударил сапогом в дубовую дверь.

– Открывай, Семеновна! Власть пришла!

За дверью послышалась возня, звякнул крючок. На пороге появилась Дарья Семеновна. В одной исподней рубахе, накинув на плечи старый платок, она щурилась от света фонарика, который Сивый направил ей прямо в лицо.

– Чего вам, ироды, посреди ночи надо? – голос старухи дрожал, но она старалась держаться прямо.

– Самогон давай, старая! – Гордеев оттолкнул ее в сторону и ввалился в избу.

За ним потянулись остальные. Игорь зашел последним, стараясь держаться в тени. Ему вдруг стало неуютно.

– Нету у меня ничего! – запричитала Дарья Семеновна, семеня за ними. – Откель самогону-то взяться? Сахар еще по весне кончился, а буряк не уродился! Христом Богом клянусь, нету!

– Брешешь, контра! – рявкнул молодой полицай. – А ну, мужики, шмонай!

Начался обыск. Полицаи, гогоча, переворачивали нехитрый крестьянский быт вверх дном. Полетели на пол глиняные горшки, с грохотом откинулась крышка старого сундука, из которого Сивый начал вышвыривать пахнущее нафталином тряпье. Кто-то полез в подпол, гремя пустыми банками.

Игорь стоял у печи, засунув руки в карманы, и наблюдал за этим погромом. Ему было стыдно? Нет, стыда он не чувствовал. Скорее, легкий дискомфорт, как бывает, когда видишь неприятную сцену на улице и хочется быстрее пройти мимо.

Самогона действительно не было. Полицаи, разочарованно матерясь, начали сбиваться в кучу посреди разгромленной горницы.

– Тьфу, пустая бабка, – сплюнул Гордеев. – Зря только время потеряли. Пошли к Савельевым, у тех точно есть.

Игорь машинально окинул взглядом печь. На самой верхней полке, куда обычный человек без табуретки не дотянется, в густой тени что-то лежало. Что-то аккуратно завернутое в холщовое полотенце.

Алкоголь и желание выслужиться, показать свою полезность стае, толкнули его вперед. Игорь встал на цыпочки, пошарил рукой по запыленной полке и нащупал сверток. Стянул его вниз.

Развернул полотенце.

Внутри лежала буханка хлеба. Настоящего ржаного хлеба с подпеченной коркой. От него исходил едва уловимый, одуряющий запах.

– Мужики! – Игорь с довольной, пьяной улыбкой поднял буханку над головой, словно выигранный кубок. – Вот и закусь нашлась! А если есть закуска, значит, и самогон где-нибудь отыщем. Погнали, братья!

Полицаи радостно загомонили, предвкушая продолжение банкета.

И тут раздался крик.

Дарья Семеновна бросилась к Игорю. Она вцепилась узловатыми, дрожащими пальцами в его рукав.

– Отдай! – взвизгнула она. Ее глаза, воспаленные, полные слез и ужаса, смотрели на него. – Отдай, нелюдь! Это ж последний! С голоду же помру! Отдай, Христа ради!

Игорь замер.

Ее лицо было совсем близко. Он видел каждую морщинку, каждую пигментную крапинку на ее старческой коже.

Перед глазами Игоря словно вспыхнула фотовспышка.

Вот он сидит в темном, вонючем погребе. Ему страшно до одури. Он ждет смерти. И тут в щель просовывается кусок сала и ломоть хлеба. От нее. От этой старухи, которая рисковала жизнью ради двух незнакомых, странных парней, свалившихся с неба. Она спасла его. Она дала ему шанс дожить до утра.

Рука Игоря с зажатым хлебом дрогнула. Пальцы чуть разжались.

На секунду, на одну крошечную, микроскопическую секунду сквозь броню цинизма и алкогольного угара пробилось что-то человеческое. Совесть? Благодарность? Ему захотелось отдать ей этот хлеб. Захотелось сунуть ей в руку и сказать: «Прости, баб Даш. Я не хотел».

– Эй, Игорек! Ты чего там застрял? – раздался с улицы нетерпеливый, пьяный оклик Сивого. – Давай хлебушек сюда, я уже лук порезал! Пошли, нас бабы заждались!

Этот голос сработал как спусковой крючок.

Калькулятор в голове Игоря мгновенно произвел расчет. Если он сейчас отдаст хлеб, то покажет слабость. Полицаи не поймут. Они решат, что он жалеет местных, что он «мягкотелый». В стае нельзя быть мягким, стая рвет слабых. Он потеряет авторитет, который так старательно выстраивал весь вечер. А потеря авторитета – это прямая дорога обратно в погреб, в статус расходного материала.

Одна старуха. Один кусок хлеба. Против его, Игоря, выживания и статуса.

Выбор был очевиден.

Игорь медленно отвернулся от лица Дарьи Семеновны. Словно стряхивая с себя наваждение, он жестко, с силой вырвал свой рукав из ее старческих пальцев.

– Отвяжись, бабка, – грубо, с металлом в голосе бросил он. Он посмотрел на нее сверху вниз, включив свой фирменный взгляд начальника, увольняющего нерадивого сотрудника. – Ради великого будущего иногда приходится терпеть лишения. Ничего, траву пожуешь. Не барыня.

Он сказал это громко, чтобы слышали те, кто стоял в сенях.

Дарья Семеновна отшатнулась, словно он ударил ее наотмашь. В ее глазах ужас сменился пониманием. Страшным пониманием того, кого именно она спасла несколько дней назад.

Игорь сунул буханку под полу пиджака, прижав ее к боку, и широким шагом направился к выходу, вслед за своими новыми товарищами.

Уже на самом пороге, выходя в холодные сени, какая-то неведомая сила заставила его обернуться.

Дарья Семеновна стояла посреди разгромленной избы. Плечи ее опустились, она казалась совсем крошечной, сломленной. Она медленно, как в замедленной съемке, опустилась на колени возле остывшей печи и закрыла лицо руками. Ее плечи беззвучно сотрясались.

Она плакала не о хлебе. Она плакала о человеке, который умер прямо у нее на глазах, превратившись в чудовище.

На этот раз Игорь не остановился. Он не почувствовал ни укола совести, ни жалости. Внутри было пусто и холодно.

Он вышел во двор.

– Ну че, добытчик, несем закусь? – хлопнул его по плечу Гордеев.

– Несем, Петр Иванович, – усмехнулся Игорь, доставая буханку. – Всё в дом, всё в семью!

Тяжелая дубовая дверь избы с глухим стуком захлопнулась за его спиной.

Дарья Семеновна осталась одна в разграбленном доме. Для нее всё стало окончательно ясно.

А для Игоря Волкова эта украденная буханка хлеба стала символом. Символом еще одной переступленной черты. Он доказал самому себе, что теперь способен на всё. Способен предать друга, способен служить врагу, способен ограбить и обречь на голод человека, который спас ему жизнь.

И самое хреновое заключалось в том, что ему с этим было нормально жить. Он откусил горбушку, смачно зачавкал и, смеясь над очередной сальной шуткой Сивого, зашагал по залитой лунным светом улице навстречу своему новому будущему.

Глава 11

Я спал беспокойным сном, свернувшись калачиком на прелом сене в своей персональной норе. Плечо ныло тупой, пульсирующей болью, напоминая о немецкой пуле, но усталость брала свое. Мне снилась Москва. Снилась какая-то нелепая, мирная чушь: мы с Игорем сидим в баре на Покровке, пьем крафтовый стаут, спорим о политике, а за окном мигают неоновые вывески. Игорь смеется, хлопает меня по плечу…

А потом барная стойка взрывается!

Я подскочил на нарах, ударился затылком о низкий бревенчатый накат. В ушах еще стоял грохот, но это был уже не сон.

Лес снаружи ревел.

Захлебывался сухим, трескучим лаем немецкий МГ-42. Ему в ответ, чуть более басовито и гулко, огрызались наши ППШ и винтовки. Воздух рвался на части от мата, криков и свиста пуль, которые с влажным хрустом впивались в стволы вековых дубов.

Дверь моей темницы с треском распахнулась, ударившись о стену. В проеме, на фоне серого утреннего света, нарисовался Жуков. Лицо у пулеметчика было перекошено, на скуле чернела свежая ссадина, из которой сочилась кровь.

– Вылазь, амнезийный! – гаркнул он, хватая меня за здоровую руку и буквально вышвыривая из землянки на холодную, покрытую росой траву.

Я кубарем покатился по земле, едва успев сгруппироваться, чтобы не удариться простреленным плечом. В нос ударил резкий запах сгоревшего пороха и перекопанной земли.

Лагерь превратился в филиал ада!

Немцы подошли вплотную. Как им удалось обойти секреты и снять дозоры – черт его знает. Может, партизаны расслабились, а может, фрицы оказались профи. Карательный отряд, судя по плотности огня, был не меньше взвода. Они били с трех сторон, прижимая лагерь к глубокому оврагу.

Мимо меня пробежал Лавров. Командир был без фуражки, гимнастерка расстегнута на груди, в руках – вороненый ТТ. Он на ходу раздавал команды, пытаясь организовать оборону из того хаоса, в который превратилась стоянка.

Увидев меня, барахтающегося в грязи, Лавров резко затормозил. В его глазах не было ни жалости, ни сомнений. Только холодный расчет загнанного в угол волка.

– Жить хочешь?! – рявкнул он, перекрывая грохот стрельбы.

– Хочу! – выкрикнул я, поднимаясь на колени.

– Если не врешь, что свой – доказывай! – Лавров ткнул стволом пистолета в сторону линии огня. – Вперед!

И он побежал дальше, к левому флангу, где трескотня выстрелов была самой плотной.

Я остался стоять на коленях посреди этого свинцового урагана.

Мозг, еще не до конца проснувшийся, отказывался воспринимать реальность. Знаете, в моем, двадцать первом веке, я пару раз ездил на исторические реконструкции. Кубинка, Бородино. Я бегал в форме красноармейца, стрелял холостыми из мосинки, падал на траву, когда режиссер в матюгальник орал: «Убиты! Лежать!». Там пахло дымовыми шашками, жареным шашлыком и дорогим парфюмом девчонок, приехавших пофоткаться с «героями». Там была игра. Зарница для взрослых мальчиков с деньгами.

А здесь... Здесь над головой с мерзким визгом пролетали настоящие пули. Они срезали ветки, которые падали мне на голову. Здесь пахло медью, разорванными кишками.

Метрах в десяти от меня, за толстым стволом поваленного дерева, держали оборону трое партизан. Один из них, молодой парень в безразмерном ватнике, высунулся, чтобы дать очередь из своего ППШ.

Раздался сухой щелчок.

Парень дернулся, словно его ударили невидимой кувалдой в грудь. Из-под ватника во все стороны брызнуло красным. Он захрипел, выронил автомат и медленно завалился на спину, суча ногами по прелой листве.

Его ППШ с примкнутым дисковым магазином отлетел в сторону и упал в метре от меня.

Время снова замедлилось, превратившись в густой кисель. Я смотрел на автомат. Оружие, из которого убивают. Настоящее!

«Доказывай», – прозвучал в голове голос Лаврова.

Если немцы прорвут оборону, они не будут спрашивать у меня паспорт с московской пропиской. Они просто всадят мне штык в живот или пулю в затылок. Для них я – унтерменш, грязный партизан.

Я стиснул зубы так, что они скрипнули, и бросился вперед, распластавшись по земле.

Пальцы сомкнулись на деревянном ложе автомата. Оно было теплым. Ствол обжигал, металл пах сгоревшим маслом. Я подтянул тяжелую, угловатую машину к себе.

Как там это делается? Предохранитель. Затвор.

Мышечная память, вбитая на страйкбольных полигонах и тех самых реконструкциях, сработала быстрее, чем осознанный разум. Я передернул затвор. Прижал приклад к правому, здоровому плечу. Левая рука, простреленная и перебинтованная, взвыла от боли, когда я попытался ухватиться за тяжелый диск магазина, но я заставил себя отключить этот сигнал.

Я подполз к поваленному дереву, перевалился через корни и выглянул наружу.

Впереди, метрах в пятидесяти, среди кустов мелькали серые силуэты. Немцы перебегали от укрытия к укрытию, грамотно, по-фронтовому прикрывая друг друга. Это были не тыловые крысы, а матерые вояки.

В груди клокотал животный страх. Руки дрожали так, что мушка плясала перед глазами, выписывая восьмерки.

«Соберись, сука! Соберись!» – заорал я на самого себя.

Я поймал в прорезь прицела серый силуэт, который как раз поднялся из-за куста, готовясь бросить гранату.

Палец вдавил спусковой крючок.

ППШ затрясся в моих руках, изрыгая пламя. Отдача била в плечо, оглушительный треск ударил по барабанным перепонкам. Я не контролировал отдачу, ствол задрало вверх, пули ушли в кроны деревьев, срезая листву.

Но этого хватило. Немец, испугавшись неожиданного огня с фланга, рухнул обратно в кусты, выронив гранату, которая глухо рванула где-то в зарослях, не причинив нам вреда.

– Короткими бей, дурак! Короткими! – заорал мне в ухо сосед, пожилой мужик с перевязанной грязной тряпкой головой.

Я кивнул, тяжело дыша. Снова прицелился. Теперь я действовал злее. Осознаннее.

Короткое нажатие. Тр-р-р! Тр-р-р!

Попал ли я хоть в кого-нибудь? Не знаю. В кино враги красиво отлетают назад, размахивая руками. В жизни они просто падают в траву, и хрен поймешь – убил ты его, ранил, или он просто залег.

Но мой огонь заставил их остановиться. Они залегли, отвечая неприцельными очередями.

– Держи их, паря! – крикнул пожилой. – Мы щас!

Он и еще один боец подхватили раненого парня, того самого, чей автомат я подобрал, под мышки и поволокли его назад, к оврагу, где располагался импровизированный лазарет.

Я остался один на этом участке.

Страх куда-то ушел. Его вытеснил адреналин, горячий, злой. Я перекатывался за стволом дерева, менял позицию, высовывался и давал короткую очередь туда, где замечал движение. Левое плечо горело огнем, повязка под гимнастеркой давно намокла от выступившей крови, но я не обращал на это внимания.

Бой длился минут двадцать, хотя мне показалось, что прошли часы.

Немцы, поняв, что внезапной атаки не вышло, а партизаны огрызаются плотным огнем и готовы стоять насмерть, начали отходить. У них не было задачи умирать в этом лесу. Они просто прощупывали нас.

Постепенно стрельба начала стихать, сменяясь одиночными, редкими хлопками.

А потом наступила тишина.

Та самая страшная, звенящая послебоевая тишина, которую прорезают только стоны раненых.

Я откинулся спиной на кору поваленного дерева. Автомат выпал из онемевших пальцев. Меня колотила крупная дрожь – отходняк. Зубы выбивали барабанную дробь. Я посмотрел на свои руки: они были черными от пороховой гари, а ногти забиты грязью.

Сейчас я убивал людей. Или, по крайней мере, пытался убить.

Вчерашний московский студент, либерал, пацифист. Я только что расстрелял полдиска по живым мишеням и чувствовал лишь одно – облегчение от того, что они не убили меня.

Война сломала во мне какую-то важную деталь, отвечающую за гуманизм. И, кажется, ремонту эта деталь уже не подлежала.

Лагерь после боя напоминал скотобойню.

Пахло кровью. Сильно, тошнотворно. Этот запах смешивался с ароматом растоптанной травы и дымом догорающих палаток.

Я поднялся на ноги, пошатываясь, как пьяный. Автомат я повесил на плечо – теперь это был мой пропуск в жизнь, отдавать его я не собирался.

Пройдя между деревьями, я вышел к оврагу. Здесь, на расстеленных плащ-палатках и просто на земле, лежали раненые. Их было много, человек десять. Кто-то тихо стонал, кто-то матерился сквозь сжатые зубы, кто-то лежал молча, глядя в небо стеклянными глазами.

Среди этого кошмара металась Мария.

Она была без косынки, растрепанные волосы падали на лицо. Гимнастерка на груди и животе была густо измазана чужой кровью. Она работала как машина: резала бинты, сыпала стрептоцид, накладывала жгуты. Ее руки по локоть были красными.

Я подошел ближе.

Мария как раз склонилась над молодым парнем – тем самым, из-под чьего ватника я взял автомат. Пуля пробила ему легкое. Он хрипел, изо рта шла розовая пена.

– Держи его! – крикнула она кому-то из бойцов, но все были заняты.

Я молча шагнул вперед, опустился на колени и жестко, всем своим весом, навалился на здоровое плечо и ноги парня, прижимая его к земле.

Мария подняла на меня глаза. На секунду в ее взгляде мелькнуло удивление – она, видимо, думала, что я отсиживаюсь в своей норе. Потом она увидела мое закопченное лицо, чужой автомат за спиной и проступившую на моем плече свежую кровь.

Она ничего не спросила. Не было времени.

– Держи крепко, Андрей. Сейчас будет больно, – бросила она, беря в руки медицинский корнцанг.

Я держал. Парень выл, извивался подо мной, как выброшенная на берег рыба, когда она тампонировала рану, пытаясь остановить кровотечение. Я шептал ему какую-то чушь, гладил по грязным волосам, просил потерпеть.

Следующие два часа я работал у Марии санитаром.

Я носил воду из ручья в котелках. Я рвал на бинты чистые рубахи, которые приносили бойцы. Я держал людей, пока она вытаскивала пули и осколки без наркоза, потому что спирта в отряде не осталось даже для обработки инструментов. Я выносил в кусты ведра с окровавленными тряпками.

Я делал всё это на автомате, не чувствуя ни усталости, ни брезгливости.

Когда последний раненый был перевязан, мы с Марией без сил опустились на поваленное бревно в стороне от лазарета.

Я достал из кармана мятую самокрутку, которую подобрал возле убитого немца, прикурил от тлеющей ветки. Затянулся едким табаком.

Мария сидела рядом, опустив голову. Ее руки, покрытые засохшей бурой коркой, безвольно лежали на коленях.

Я протянул ей самокрутку. Она посмотрела на нее, потом на меня. Взяла. Затянулась, закашлялась, но вернула мне окурок с благодарным кивком.

– Ты не сбежал, – тихо сказала она, глядя на деревья.

– Некуда бежать, Маш, – я выпустил дым. – Да и не хочу я больше бегать.

Она повернула ко мне лицо. В ее серых глазах, уставших, полных боли за каждого раненого, я увидел нечто новое. Это больше не была жалость к контуженному «потеряшке». Это было уважение.

– У тебя плечо кровит, – она потянулась к моей гимнастерке.

– Ерунда. Засохло уже, – я перехватил ее запястье. – Отдохни. Ты сегодня стольких с того света вытащила.

Наши руки соприкоснулись. Моя грязная, в пороховой гари. И ее в чужой крови. В этом прикосновении было больше интимности, чем в любой постельной сцене из моей прошлой жизни. Мы были повязаны этим утром, этим боем, этой смертью, витающей вокруг.

– Соколов! – раздался грубый окрик.

Я обернулся. К нам подходил Жуков. Пулеметчик выглядел мрачно, автомат висел на шее стволом вниз.

– Чего тебе, Серега? – я поднялся, инстинктивно задвигая Марию себе за спину.

Жуков смерил меня тяжелым взглядом. Он посмотрел на мой автомат, на кровь, на грязное лицо. В его глазах уже не было той откровенной враждебности, что вчера. Скорее – настороженное признание.

– Командир кличет. В штабную.

– Опять в яму посадит? – усмехнулся я.

– Иди, давай. Разговор есть. Дело к тебе.

Я кивнул Марии и зашагал следом за здоровяком.

Штабная землянка уцелела, хотя вокруг нее земля была изрыта пулями и осколками.

Внутри было накурено так же густо, как и вчера. За столом сидели Лавров и комиссар Крюков. Лица у обоих были серые от недосыпа и напряжения.

Но главное находилось в углу.

На полу, со связанными за спиной руками, сидел немец. Если судить по нашивке, то ефрейтор. Молодой пацан, лет двадцати двух, не больше. Белобрысый, с типичным арийским профилем, который сейчас был изрядно попорчен: нос сломан, под глазом наливалась слива, губа разбита. Он затравленно зыркал по сторонам, понимая, что в плен к партизанам лучше бы не попадать.

– Вызывали, товарищ командир? – я остановился у стола, не снимая автомата с плеча.

Лавров посмотрел на меня. Долго, изучающе. Он отметил всё: и то, что я не сбежал, и то, что я добыл оружие, и то, что я весь в крови, помогая в лазарете.

– Воевать умеешь, значит, – процедил он сквозь зубы. – Молодец. Не обделался. Но это еще не делает тебя своим, амнезийный.

– Я и не напрашиваюсь в родственники, Степан Андреевич. Жить захочешь – еще не так раскорячишься.

Крюков, поправив треснувшие очки, мягко вмешался:

– Оставим лирику. Андрей, ты вчера говорил, что помнишь немецкий язык.

– Помню.

– Очень хорошо, – комиссар кивнул на пленного. – Наш переводчик, учитель немецкого из местной школы, погиб утром. Осколком посекло. А этот фриц нам нужен. Он из той группы, что нас атаковала. Спроси у него, какого черта они тут забыли, кто ими командует и какова их задача. И переводи дословно.

Я перевел взгляд на фрица. Тот сжался в комок, ожидая удара.

Я подошел к нему вплотную. Присел на корточки.

– Wie heißt du? (Как тебя зовут?) – спросил я тихо, стараясь, чтобы мой акцент звучал максимально естественно.

Немец вздрогнул, услышав родную речь.

– Ефрейтор Ганс Мюллер... – прошамкал он разбитыми губами.

– Слушай меня внимательно, Ганс, – я перешел на жесткий, отрывистый тон. – Эти люди убьют тебя. Очень медленно и больно, если ты будешь молчать. Но если ты расскажешь всё, что знаешь, я попрошу их оставить тебя в живых. Понял?

Он судорожно закивал.

Я повернулся к командирам.

– Готов петь. Что спрашивать?

Начался допрос. Крюков задавал вопросы, я переводил. Немец, сломленный страхом, выкладывал всё, что знал, как на духу.

Картина вырисовывалась паршивая.

Ефрейтор состоял в передовом дозоре батальона, который стягивался к нашему району.

– Он говорит, что к Острогожску подходят крупные силы, – переводил я, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. – Танки, моторизованная пехота. Их задача – зачистить тылы и обеспечить бесперебойное снабжение передовых частей, которые рвутся...

Я запнулся.

– Куда рвутся? – Лавров подался вперед, сжав кулаки.

– К Воронежу. И дальше к Дону.

В землянке повисла мертвая тишина. Я знал это. Я знал это из учебников истории. Операция «Блау». Летнее наступление вермахта, которое обернется катастрофой для наших войск.

– Врет, сука, – прорычал Лавров, ударив кулаком по столу. – Наши под Харьковом их бьют. На Москву они пойдут, а не сюда!

– Товарищ командир, он не врет, – я посмотрел Лаврову прямо в глаза. – Я... я не знаю откуда, но я чувствую, что это правда. Они ударят здесь.

– Ты еще и ясновидящий у нас? – зло осклабился Лавров. – Спроси у него, где склады. Чем эта армада питаться будет?

Я перевел вопрос. Ганс замялся, но я выразительно положил руку на приклад ППШ, и его память мгновенно прояснилась.

– Станция Березовка, – перевел я. – Там оборудуют временные склады. Боеприпасы, горючее, продовольствие. Оттуда всё пойдет на передовую. И еще... он говорит, что мост через Дон усиленно охраняется. Там зенитки поставили.

Крюков быстро записывал всё в блокнот.

– Достаточно, – комиссар поднял руку. – Уведите пленного.

Жуков, стоявший у дверей, подхватил немца за шиворот и вытащил наружу.

Мы остались втроем.

Лавров достал кисет, дрожащими пальцами свернул самокрутку.

– Что думаешь, Павел Ефимович? – спросил он комиссара.

Крюков снял очки, протер их краем гимнастерки.

– Если фриц говорит правду, Степан Андреевич, то дело дрянь. Если они здесь такую группировку концентрируют, наш фронт могут прорвать. А станция Березовка... это ж артерия. Если там склады, то это лакомый кусок.

– А если это деза? – Лавров прищурился. – Специально нам подсунули этого сопляка, чтобы мы отряд подставили? Попремся на станцию, а там засада. Положим людей ни за грош.

– Надо проверять, – твердо сказал Крюков. – Вслепую действовать нельзя. Нам нужен разведчик. Тот, кто сможет сходить в Березовку, всё высмотреть и вернуться живым. Причем тот, кто не вызовет подозрений у немцев.

Лавров задумался, пуская кольца дыма в низкий потолок.

– Кого пошлем? Все наши рожи полицаям известны. Местные нас сдадут при первой возможности.

Внезапно дверь землянки скрипнула. На пороге стояла Мария. Она успела умыться, но на гимнастерке всё еще темнели пятна крови.

Она слышала последние слова.

– Я пойду, – сказала она спокойно и уверенно.

Лавров подскочил на месте, словно его ударило током.

– Отставить! – рявкнул он так, что с потолка посыпалась земля. – Ты в своем уме, Белова?! Какая разведка?!

– Степан Андреевич, у меня там тетка живет, в Березовке, – невозмутимо продолжила Мария, проходя в землянку. – Легенда железная. Пойду проведать родственницу. Меня полицаи не знают, я из соседнего района. Баба с корзинкой – кому она нужна?

– Я сказал – нет! – Лавров побагровел. В его голосе звучал не только приказ командира, но и панический страх мужчины, который боится потерять женщину. – Ты у нас единственный медик! Кто раненых лечить будет, если тебя фрицы в гестапо упекут?!

– Она права, Степан, – мягко, но настойчиво вмешался Крюков. – Бабе проще пройти.

– Нет, комиссар. Это не обсуждается, – Лавров упрямо мотнул головой. – Белова остается в лагере. Точка.

Мария упрямо сжала губы, но спорить с прямым приказом не стала. Она бросила на меня быстрый взгляд, полный досады.

– Тогда кто? – спросил Крюков. – Ваньку-дурачка из Лесного пошлем? Так он двух слов связать не может, его на первом же блокпосту пристрелят за тупость.

Лавров прошелся по землянке, заложив руки за спину.

– Пошлем Деда, – наконец сказал он.

– Громова? – Крюков удивленно поднял брови. – Так ему седьмой десяток.

– Вот именно. Старик, лесник. Идет себе в деревню за солью. Кто на него подумает? А глаз у Деда намётаный. Он по следам от телеги определяет, сколько в ней ящиков с патронами везли. Николай Иваныч лес знает лучше, чем свои пять пальцев. И в Березовке у него кум работал на железке.

Это было логично. Старик, не вызывающий подозрений, с опытом и связями.

– Согласен, – кивнул Крюков. – Вызывай Громова. Пусть собирается.

Лавров остановился напротив меня. Его взгляд снова стал тяжелым, сверлящим.

Я понимал, что его бесит. Вчера я был мутным хмырем, которого он собирался отдать особистам. А сегодня я стрелял в немцев, помогал его женщине (как он считал) в лазарете, и добыл ценнейшую информацию. Я становился полезным. Я ломал его картину мира, в которой всё было поделено на черное и белое.

А еще он видел, как Мария смотрела на меня.

– Значит так, Соколов, – Лавров произнес мою фамилию с ударением, словно пробуя ее на вкус. – Пока Дед не вернется из разведки и не подтвердит слова этого фрица, ты всё еще под подозрением. Доверия тебе нет.

– Я уже понял, товарищ командир, – я равнодушно пожал плечами. – Обратно в нору?

Лавров помолчал, поигрывая желваками.

– Нет. В норе от тебя толку мало. Оружие... – он посмотрел на ППШ висящий у меня на плече, – хрен с тобой, оставь. Но патронов не дам. По лагерю можешь передвигаться, но за пределы секретов – ни ногой. Шаг в сторону – пристрелят без предупреждения.

Он сделал паузу, бросив быстрый взгляд на Марию.

– И вот еще что. Людей не хватает. Будешь помогать Беловой в лазарете. Утки выносить, воду таскать, дрова рубить. Санитаром побудешь. Выполнять всё, что она скажет. Ясно?

Я едва сдержал улыбку. Это была не просто поблажка. Это была победа. Маленькая, крошечная, но победа.

– Так точно. Ясно.

– Свободен.

Я развернулся и вышел из землянки. Мария вышла следом.

Мы остановились под кроной старого дуба. Воздух уже прогрелся, пахло нагретой хвоей и, к сожалению, всё еще кровью.

– Ну вот, – я посмотрел на нее. – Теперь я твой официальный раб. С чего начнем?

Мария устало улыбнулась. Это была первая улыбка, которую я увидел на ее лице за все эти дни. Она преобразила ее, сделав девчонкой из соседнего двора, а не суровой партизанской медсестрой.

– Начнем с того, что тебе надо перевязать плечо, герой, – она легко коснулась моего здорового предплечья. – А потом пойдешь кипятить бинты. Работы много.

Я смотрел на нее и понимал одну простую вещь.

Мой путь в этом мире только начинается. Завоевать доверие Лаврова и остальных будет куда сложнее, чем просто один раз выстрелить в сторону врага. Мне придется доказывать, что я не предатель, каждый день. Каждым своим поступком.

И где-то там, за лесами, сидит Игорь, который свой выбор уже сделал. Мы с ним теперь на разных полюсах этой войны. И рано или поздно мы встретимся.

Но сейчас, глядя в серые, уставшие глаза Марии, я чувствовал, что у меня есть ради чего... нет, ради кого здесь жить и драться.

– Пошли кипятить бинты, начальник, – сказал я, поправляя ремень автомата. – Лес болтунов не любит.

Где-то я уже слышал эту фразу. Кажется, от того самого Деда, который сейчас собирается в разведку, от которой зависит не только судьба отряда, но и, возможно, моя собственная жизнь.

Глава 12

Следующие пару дней я провел в статусе официального прислужника при партизанском лазарете. Звучит, может, и смешно, но на деле это была та ещё херня, приправленная запахом гноя, карболки и запекшейся крови. Я стирал бинты в ледяном ручье, пока пальцы не начинало сводить судорогой, колол дрова здоровой рукой, помогал Маше переворачивать раненых, чтобы не было пролежней.

Мое простреленное плечо ныло так, словно внутри поселился дантист-садист с ржавым сверлом. Лихорадка, слава богу, отступила, но слабость накатывала волнами: иногда я просто садился на пенек и минут десять тупо смотрел в одну точку, собирая в кучку раскатившиеся по черепу мысли.

Но я не жаловался. Во-первых, рядом была Мария. Всё же я мужик, чего же стонать при бабе-то... А во-вторых, работа спасала от мыслей. От мыслей о том, что я застрял в сорок втором году, что мой лучший друг оказался гнидой, и что шансов дожить до зимы у меня ещё меньше, чем выиграть в лотерею.

Всё изменилось на третий день, ближе к вечеру.

Я как раз развешивал на натянутой между соснами веревке застиранные бинты, когда со стороны дальнего секрета послышался хруст веток и тихий оклик.

В лагерь вернулся Дед.

Николай Иванович Громов выглядел так, словно его прожевали и выплюнули. Его шапка сбилась набекрень, густая седая борода покрыта репьями, а брезентовая штормовка местами порвалась. Он устало опирался на посох, но глаза под кустистыми бровями смотрели цепко и зло.

– Лес болтунов не любит, – прохрипел он подошедшему часовому и отмахнулся от предложенной фляжки. – Командира мне. Бегом.

Через пять минут в штабной землянке собрался весь актив. Лавров, комиссар Крюков, Дед и Жуков. Меня Лавров тоже велел позвать – видимо, решил, что раз я присутствовал при допросе немца, то должен послушать, не наврал ли тот. Я стоял у входа, привалившись плечом к шершавому бревну, и слушал.

А слушать было чего.

– Правду твой фриц пел, амнезийный, – Дед тяжело опустился на табурет, скручивая цигарку негнущимися пальцами. – Я до самой Березовки дошел. Почитай, на пузе полз. Там немцев... как вшей на дворняге.

Дед чиркнул спичкой, жадно затянулся, выпустил облако сизого дыма.

– Танки стоят. Бронетранспортеры. Пехоты тьма. Вся станция оцеплена в три кольца, собаки на каждом углу. К складам меня не пустили, ясное дело. Чуть не пристрелили, еле ноги унес, прикинувшись глухим дурачком, что козу ищет. Сказали, чтоб валил, пока башку не снесли. Но я и издаля насмотрелся. Они, Степан Андреич, к прорыву готовятся. Склады забиты под завязку. Ящики с патронами, снаряды, бочки с горючкой. Если эта армада двинет... наш фронт порвут, как гнилую тряпку.

Лавров хмуро смотрел на разложенную карту, опираясь кулаками о стол. Желваки на скулах заходили ходуном.

– Значит, Березовка – их топливный бак, – сказал комиссар Крюков, протирая треснувшие очки. – Если мы его не пробьем, они дойдут до Дона на одном дыхании.

– Как ты его пробьешь, Павел Ефимович?! – взорвался Лавров. – У меня в отряде сорок бойцов на ногах! Из них половина с винтовками Мосина против пулеметов! Дед же говорит – там броня, там оцепление! Если мы туда сунемся, нас поубивают еще на подходе. Это самоубийство! Положим людей ни за грош, а склады даже не поцарапаем.

– А если не сунемся, то они Воронеж в пыль сотрут, – возразил Крюков. – Мы партизаны, Степан. И мы не можем просто ждать.

Спор разгорался. Они обсуждали варианты: ударить ночью, послать диверсионную группу, обстрелять из минометов. Но каждый план разбивался о суровую реальность – слишком много охраны, слишком мало огневой мощи.

Я стоял у двери и чувствовал, как внутри меня начинает зудеть безумная идея. Мой внутренний диванный аналитик, начитавшийся в свое время мемуаров и насмотревшийся фильмов, вдруг решил подать голос.

– А зачем туда лезть всему отряду? – громко сказал я.

Все четверо обернулись ко мне. Лавров посмотрел так, словно я только что предложил сдаться в плен.

– Тебя забыли спросить, стратег, – огрызнулся командир. – Стой и молчи.

– Нет, вы послушайте, – я отлип от стены и сделал шаг к столу. – Дед сказал, станция оцеплена. Они могут отразить нападение извне. А что, если угроза придет изнутри?

– Это как? – нахмурился Жуков. – Подкоп вырыть?

– Переодеться, – сказал я, глядя прямо на Лаврова. – У нас есть форма того пленного ефрейтора. Ганса Мюллера. Пройти под видом немца прямо к складам и устроить там фейерверк. Я могу это сделать…

Лаврову понадобилась секунда, чтобы переварить услышанное. А потом он презрительно скривил губы и покачал головой.

– Ишь ты, какой хитрый. Переоденьте меня в немца и отпустите! – Лавров хлопнул ладонью по столу. – Да ты просто свалить к своим хозяевам хочешь! Я тебя насквозь вижу, Соколов. Получишь форму, добежишь до первого патруля и сдашь нас всех с потрохами!

Я тяжело вздохнул. Как же сложно общаться с параноиками. Впрочем, это не он такой – это время такое.

– Зря ты так думаешь, командир, – махнул я здоровой рукой. – Мое дело предложить. Хотите сидеть в лесу и ждать, пока они вас танками с землей сровняют, сидите. Я сказал, как можно сделать.

– А как ты это сделаешь? – вдруг подал голос Крюков. – Допустим, форму мы тебе дадим. Допустим, ты пройдешь. Язык ты знаешь. А дальше? Ты взрывчатку в глаза видел?

– Видел, – соврал я, не моргнув глазом. Точнее, видел в интернете и на реконструкциях. – Я знаю, как устроены немецкие гранаты, как сделать растяжку из того, что валяется под ногами. Если там склады с горючим, мне не нужен тротил. Мне нужен детонатор, немного проволоки и удачно брошенная искра. Поверьте, я справлюсь.

– Сказки! – рявкнул Лавров. – Павел Ефимович, ты его слушаешь? Да он нас за идиотов держит! Он же амнезийный, а теперь вдруг вспомнил всё!

– Степан, остынь, – Крюков поднял руку, останавливая командира. – Я видел, как он дрался во время отражения атаки. Он не побежал к немцам. Он стрелял в них, и помогал Беловой спасать наших людей.

– И что? Это прикрытие!

– Это нормальная мысль, Степан Андреевич, – жестко сказал комиссар, и в его голосе прорезалась та самая сталь, благодаря которой политруков боялись не меньше командиров. – План дерзкий. Безумный. Но это наш единственный шанс уничтожить эти склады, не положив весь отряд. По-немецки у нас чисто говорит только он.

– Я не дам добро! – уперся Лавров.

– Я беру это под свою личную ответственность, – отчеканил Крюков. – Если он предатель... то я буду отвечать! А пока... готовьте форму Мюллера.

Сказано – сделано.

Через час я сидел в небольшой палатке и натягивал на себя шкуру врага.

Форма ефрейтора была мне немного узковата в плечах и воняла потом. Суконный мундир кололся, штаны оказались коротковаты, но сапоги сели как влитые.

Самым сложным было спрятать повязку на левом плече.

В палатку тихо вошла Мария. Она принесла мне немецкий ремень с подсумками, на пряжке которого красовалось "Gott mit uns".

Она молча подошла ко мне, поправила воротник мундира, стараясь натянуть ткань так, чтобы утолщение от бинтов не бросалось в глаза. Ее пальцы слегка дрожали.

– Ты сумасшедший, Андрей, – прошептала она, не глядя мне в глаза. – Зачем ты вызвался? Тебя же убьют.

– Зато Лавров будет счастлив, – криво усмехнулся я.

– Дурак, – она вдруг подняла глаза, и я увидел в них слезы. – Просто... вернись. Слышишь? Не геройствуй сверх меры. Сделай дело и беги.

Я инстинктивно накрыл ее ладонь своей.

– Вернусь. Я же обещал тебе, что мы найдем дорогу.

Она быстро кивнула, отстранилась и выскользнула из палатки. В груди что-то болезненно сжалось. Черт возьми, я иду на верную смерть, а думаю о том, как пахнут ее волосы.

Когда я вышел наружу, уже стемнело. Отряд ждал. Лавров смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, Крюков – с напряженной надеждой.

– Значит так, – подошел ко мне Дед. – Держи автомат немчуры. Дали тебе солдатскую книжку Мюллера. Идем до опушки, дальше сам. Встречаю тебя там же, у старой кривой березы, в трех километрах к северу от станции. Жду до рассвета. Если не придешь... значит, не придешь.

Боялся ли я? Да я едва не наложил в эти немецкие штаны! Подраненный, ослабевший, с температурой, которая снова начала подниматься. Мое сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Но пути назад не было.

Мы шли по лесу около двух часов. Дед двигался бесшумно, как призрак, я же старался переступать так же аккуратно, но пару раз всё равно хрустнул ветками, за что получал тычки в спину.

Наконец, Дед остановился. Раздвинул ветки кустарника.

Впереди, метрах в трехстах, в низине, горели огни. Станция Березовка. Там гудели моторы, лаяли собаки, и доносилась отрывистая немецкая речь.

– Всё, студент, – шепнул Дед. – Твой выход. Давай, ломай комедию. Ни пуха.

– К черту, – выдохнул я.

Я сделал глубокий вдох, вывалился из кустов и побрел по открытому полю в сторону станции.

Я шел, шатаясь, изображая крайнюю степень истощения и контузии. Это было не так уж сложно – левое плечо горело, ноги дрожали от слабости. Я специально измазал лицо грязью, чтобы в темноте не было видно, что я не совсем похож на Ганса.

Метров через сто меня заметили.

– Halt! Wer da?! (Стой! Кто идет?!) – раздался резкий окрик, и в лицо мне ударил луч мощного фонаря. Клацнули затворы.

Я закрыл лицо руками, рухнул на колени и закричал сорванным голосом:

– Nicht schießen! Kameraden, ich bin es! (Не стреляйте! Друзья, это я!)

Ко мне подбежали трое солдат. Они грубо вздернули меня на ноги, светя фонарем в лицо.

– Mein Gott, das ist ein Soldat! (Боже мой, это солдат!) – крикнул один из них. – Wer bist du? (Кто ты?)

– Gefreiter Müller... – прохрипел я, закатывая глаза. – Kompanie...

– Мюллер? – один из них, видимо унтер-офицер, схватил меня за грудки. – Wo ist der Rest?! (Где остальные?!) Где ваша поисковая группа?!

Я изобразил паническую атаку. Затрясся, схватился за голову.

– Vernichtet... (Уничтожены...) – забормотал я. – Засада... Партизаны... Они ждали нас. Огонь со всех сторон... Я один... один выжил...

Меня подхватили под руки и поволокли к станции.

Внутри периметра кипела жизнь. Это был настоящий муравейник. Десятки грузовиков «Опель Блиц», штабеля ящиков, накрытых маскировочными сетями, зенитные пулеметы на вышках. И немцы. Сотни немцев. Если бы Лавров сунулся сюда со своими сорока бойцами, от них бы даже мокрого места не осталось.

Меня притащили в большую командирскую палатку, освещенную керосиновыми лампами. Внутри пахло настоящим кофе и дорогим табаком – запахами из моей прошлой, сытой жизни.

За столом, заваленным картами, стоял гауптман с железным крестом на груди. Он брезгливо посмотрел на меня, когда меня бросили на походный стул.

– Докладывай, ефрейтор, – холодно приказал он. – Что случилось с группой лейтенанта Шварца?

Я сглотнул слюну. Сейчас решалось всё. Мой немецкий был хорош, но акцент... Я надеялся списать его на шок.

– Господин гауптман... Мы прочесывали квадрат 4. Наткнулись на завал. Как только остановились – пулеметный огонь. С трех сторон. Лейтенанта убили сразу... Потом минометы. Это был ад. Я... меня отбросило взрывом в овраг. Я пролежал там до ночи, потом пополз сюда...

– Где это было? Покажи на карте! – он ткнул пальцем в разложенный на столе лист.

Я подошел к столу. Руки дрожали – и это была не игра. Я посмотрел на карту. Вот станция. Вот лес, где сидят Лавров и Маша.

Я занес палец и ткнул в район глубоких болот и оврагов, километрах в пятнадцати в совершенно противоположной стороне от партизанского лагеря.

– Здесь, герр гауптман. Урочище Черный Яр. Их там очень много. Настоящий укрепрайон.

Гауптман прищурился, посмотрел на карту, потом на меня. Секунда тянулась как час.

– Verdammt! (Проклятье!) – он ударил кулаком по столу. – Я знал, что эти крысы прячутся в болотах!

Он повернулся к адъютанту.

– Поднять вторую и третью роты! Связаться с минометной батареей! Мы выжжем этот Черный Яр к чертовой матери прямо сейчас, пока они не ушли!

План сработал. Я направил ударную группировку в пустые болота.

– Уведите его в санитарную палатку, – бросил гауптман, потеряв ко мне интерес. – Пусть отлежится. Завтра напишет рапорт.

Меня вывели наружу. Вокруг начиналась суета. Заревели моторы грузовиков, строилась пехота, офицеры орали команды. Немцы готовились к ночному марш-броску в болота.

Меня отвели в небольшую палатку на краю лагеря, где пахло медикаментами. Санитар сунул мне кружку с горячим эрзац-кофе, сказал "Schlaf gut" (Спи хорошо) и убежал – у него было полно работы с отправкой войск.

Я остался один.

Посидел на походной койке, вслушиваясь в шум снаружи. Кофе обжигал горло, но не мог унять дрожь. Половина дела сделана. Теперь самое сложное.

Подождал около часа. Шум моторов стих – колонна ушла в болота. В лагере остались только охрана и тыловики.

Осторожно выглянул из палатки. Часовой прохаживался метрах в двадцати, покуривая сигарету. Что же, пора! И я выскользнул в темноту.

Я двигался как тень, прижимаясь к штабелям ящиков и бортам стоящих грузовиков. Мозг работал с холодной ясностью. Я искал склады с горючим.

И я их нашел!

В самом центре периметра, обнесенные колючей проволокой, высились горы черных двухсотлитровых бочек с бензином. Рядом штабеля деревянных ящиков. Судя по маркировке – артиллерийские снаряды и мины. Идеальное соседство для апокалипсиса.

Охраны здесь было больше. Двое часовых ходили по периметру, скрещиваясь на углах.

Я засек их маршрут. Дождался, когда они разойдутся в разные стороны, и, упав на живот, прополз под колючей проволокой, изодрав спину на немецком мундире.

Оказавшись между бочками, я перевел дух. Воняло бензином так, что слезились глаза.

Теперь мне нужен был материал.

Я осторожно вскрыл один из ящиков, стоящих с краю. Внутри, в стружке, лежали немецкие гранаты – знаменитые «колотушки» Stielhandgranate 24. То, что нужно.

Я достал три штуки. Руки тряслись, скользили от холодного пота. Вспоминая статьи из Википедии и рассказы реконструкторов, я начал мастерить ловушку.

Открутил крышки на рукоятках гранат, извлек фарфоровые шарики на шнурках, которые активировали запал. Связал гранаты вместе куском проволоки, который нашел тут же, на земле.

Затем я нашел бочку, у которой пробка была закручена неплотно. Открутил ее полностью. Бензиновые пары ударили в нос с такой силой, что я едва не чихнул.

Я примотал связку гранат к бочке. Теперь самое сложное – детонатор.

У меня не было часового механизма. Зато у меня была смекалка и законы физики. Я взял пустую жестяную банку из-под тушенки, валявшуюся неподалёку. Пробил в ее дне небольшую дырку гвоздем, вытащенным из ящика.

Затем я нашел тяжелый металлический гаечный ключ. Привязал к нему шнурки от запалов гранат. Сам ключ положил на край бочки так, чтобы он балансировал на грани падения.

Под ключ я поставил банку, а в банку... в банку я начал наливать воду из своей фляги.

Идея была проста до идиотизма, но должна была сработать. Вода будет медленно вытекать через дырку в дне. Когда банка станет достаточно легкой, тяжелый ключ перевесит, упадет вниз, дернет за шнурки, активируя запалы. Задержка секунд шесть-семь. Потом искра попадёт на бензиновые лужицы и произойдёт детонация. А рядом подхватят веселуху тонны снарядов.

Я настроил баланс. Ключ дрожал на краю. Вода из банки начала капать в песок. Кап... Кап... Кап...

У меня было от силы минут пятнадцать-двадцать, пока банка не опустеет.

Я попятился назад. Холодный пот заливал глаза. Одно неверное движение, один толчок бочки, и я взлечу на воздух прямо сейчас.

Выбрался из-под колючей проволоки. Часовые всё так же мерно вышагивали свои маршруты, не подозревая, что у них за спиной тикает самодельная смерть.

Я пошел к краю лагеря, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимание.

– He, du! Wohin gehst du? (Эй, ты! Куда идешь?) – окликнул меня патрульный, когда я уже почти достиг спасительной темноты леса.

Сердце ухнуло в пятки.

Я обернулся, схватившись за живот, и состроил самую жалобную гримасу, на которую был способен.

– Zum Scheißhaus... Durchfall... (В сортир... Понос...) – простонал я.

Патрульный брезгливо поморщился и махнул рукой, мол, вали.

Я нырнул в кусты. И как только лагерь скрылся из виду, я побежал.

Я бежал так, как не бегал никогда в жизни. Я ломился сквозь подлесок, не разбирая дороги, ветки хлестали меня по лицу, разрывая кожу. Я спотыкался, падал, поднимался и снова бежал. Левое плечо просто отключилось от боли, превратившись в кусок пульсирующего огня.

«Только бы не сорвалось... Только бы банка не упала раньше...» – стучало в мозгу.

Я вылетел к старой кривой березе.

Из темноты выросла тень. Дед.

– Живой? – выдохнул он, подхватывая меня под руку.

– Ложись! Быстро! – прохрипел я, увлекая его за собой на дно неглубокой лощины. – Скоро лупанёт!

Мы упали в сырую траву. Теперь осталось только ждать.

Прошла минута. Две. Пять. Ничего. Лес стоял тихий. Со стороны станции доносился лишь гул моторов.

– Ну и где твой фейерверк, студент? – с сомнением проворчал Дед. – Накосячил?

– Жди... – прошептал я, вжимаясь в землю. – Должно...

И тут ночь перестала существовать.

Сначала пришел свет. Ослепительная вспышка, которая превратила ночь в яркий день. Тени от деревьев метнулись по земле, как живые.

Затем пришел звук.

Земля под нами подпрыгнула, ударив меня в грудь так, что из легких выбило весь воздух. Ударная волна с воем пронеслась над нашими головами, ломая верхушки сосен, как спички. На нас посыпался дождь из хвои, земли и каких-то горящих ошметков.

Я приподнял голову.

Над станцией Березовка в ночное небо поднимался колоссальный, ревущий огненный гриб. Он пульсировал красным, желтым и оранжевым цветами. Внутри этого гриба непрерывно гремели вторичные взрывы – это детонировали артиллерийские снаряды и мины, разлетаясь во все стороны огненными брызгами.

Склады перестали существовать. Топливный бак немецкого наступления на этом участке был уничтожен.

Дед лежал рядом со мной, открыв рот. Его кустистые брови взлетели на лоб. Он смотрел на бушующее пламя, отражающееся в его старых глазах, и медленно, с чувством, перекрестился.

– Матерь Божья... – прошептал партизан. – Ну ты и дал копоти, студент... Охренеть.

Я перевернулся на спину, глядя на полыхающее небо. Сил радоваться не было. Я просто лежал, слушая грохот взрывов, и чувствовал, как по грязному, закопченному лицу катятся слезы облегчения.

Я сделал это! Диванный аналитик из двадцать первого века только что немного изменил ход локального сражения.

– Пошли домой, Дед, – хрипло сказал я, пытаясь подняться. – Помоги, а? А то ноги что-то трясутся и не держат…

Дед усмехнулся, подставил мне плечо, и мы, хромая и спотыкаясь, зашагали прочь от бушующего пожара, в глубину спасительного русского леса.

Глава 13

Утро началось с привкуса сивухи во рту и запаха чужого пота, въевшегося в сукно пиджака. Игорь Волков открыл глаза, уставившись в бревенчатый потолок своей каморки при сельсовете. Голова гудела, но не критично. Организм молодого мужика быстро переварил деревенский первач.

Он сел на топчане, почесал отросшую щетину. Вспомнил вчерашнюю ночь. Пляски. Пьяные рожи полицаев. И Дарью Семеновну, стоящую на коленях посреди разгромленной избы.

Игорь прислушался к себе. Ждал, что сейчас накатит стыд, что совесть начнет грызть изнутри, как голодная крыса. В книжках ведь всегда так пишут: если преступил черту, то мучайся.

Ха! Во время митингов и работы с навальнистами подобной хрени не случалось. Может когда мелькнёт что-то, похожее на тревожный писк зуммера, но виски с колой легко заглушали этот слабый звук.

И сейчас внутри было тихо. Никаких угрызений совести. Только холодная, как кафель в морге, констатация факта: он сделал то, что должен был. Бабка кто? Всего лишь отработанный материал. А ему нужно строить карьеру в новой корпорации. Жестоко? Да. Эффективно? Конечно.

Ему же надо показать себя и выслужиться перед новой властью!

На улице хлопнула дверь, послышались шаги. В каморку заглянул Сивый. Вчерашний собутыльник выглядел помятым, но деловитым.

– Давай, городской, подрывайся, – бросил он, дыхнув ароматным перегаром пополам с луком. – Тебя герр комендант кличет. И Гордеев там. Давай мухой, начальство ждать не любит.

Игорь мгновенно стряхнул с себя остатки сна. Вызов к начальству – это всегда точка бифуркации. Тут либо премия, либо увольнение. А «увольнение» в сорок втором году обычно производится через расстрел.

Он быстро умылся водой из рукомойника, пригладил волосы, одернул пиджак, стараясь придать себе максимально собранный вид. Вдох-выдох. Спину прямо, но чуть присогнуться. Взгляд уверенный, но без борзоты. Готов? Пошел.

В бывшем здании сельсовета, где теперь располагалась комендатура, было накурено. За длинным столом, накрытым зеленым сукном, сидел обер-лейтенант Вебер. Сегодня он был в отглаженном мундире, свежевыбрит, и от него, как всегда, пахло хорошим одеколоном. По правую руку от него стоял Гордеев, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший школьник. Чуть поодаль жались еще двое полицаев.

Игорь вошел, четко остановился в трех шагах от стола и чуть склонил голову.

– Вызывали, господин обер-лейтенант?

Вебер поднял на него рыбьи глаза. В них не было ни симпатии, ни враждебности. Только оценка. Так завгар смотрит на новую лопату: не сломается ли черенок при первом же копке?

– Твой испытающий срок, Волкофф... – Вебер сделал паузу, подбирая русские слова, – закончиться. Probezeit ist vorbei.

Игорь внутренне подобрался. Калькулятор в голове защелкал.

– Ти показать себя... полезный, – продолжил немец, сцепив пальцы домиком. – Ти уметь писать. Ти уметь считать. И ти уметь понимать приказы. Мне казаться, что ти кароший русский! Гордеев говорить, ти вчера карошо говорить с его людьми. Нашел... общий язык.

Вебер тонко усмехнулся. Ему, кадровому офицеру, наверняка было противно копаться в этом деревенском дерьме, но он был прагматиком.

– Германский администрация нуждаться в людях, готовый строить новый порядок, – голос Вебера стал суше, официальнее. – Готовый служить. Официально.

Немецкий офицер кивнул Гордееву. Тот суетливо пододвинул к Игорю стопку бумаг, отпечатанных на плотной, сероватой бумаге. Текст был на двух языках – немецком и русском.

– Это контракт, – сказал Вебер. – Ти вступать в ряды вспомогательной полиции. Schutzmannschaft. Ти получать статус. Еда. Паек. И защиту великий германский армия. От тебя требуется только одно.

Вебер подался вперед, упираясь взглядом прямо в зрачки Игоря.

– Верность! Честно исполнять любых приказов. Без вопросов. Ти готов к этому?

Игорь посмотрел на бумаги.

Вот он, Рубикон. Одно дело прислуживать за еду, оправдывая это тем, что ты просто пленный, раб обстоятельств. Подпись под этой бумагой меняла всё. Она сделает его не жертвой, а соучастником. Полноправным винтиком оккупационной машины. Если наши вернутся, то эта бумага станет его смертным приговором.

Но наши были где-то там, за Доном. А здесь и сейчас был Вебер с пистолетом в кобуре, сытый паек и власть.

Игорь не колебался ни секунды. В корпоративном мире не отказываются от оффера, если он сулит повышение, даже если компания занимается рейдерскими захватами.

Он взял со стола перьевую ручку. Махнул ей, стряхивая лишние чернила.

– Я готов, господин обер-лейтенант.

Игорь размашисто, красиво расписался внизу страницы. Чернила впитались в бумагу, навсегда фиксируя его новую сущность. Он положил ручку и выпрямился.

Вебер удовлетворенно кивнул и откинулся на спинку стула.

– Gut. Гордеев, выдать ему всё необходимое.

Начальник полиции расплылся в сальной улыбке. Он подошел к углу комнаты, где стояла пирамида с оружием, и вытащил потертую трехлинейку. Подошел к Игорю и всучил винтовку ему в руки.

Оружие оказалось неожиданно тяжелым. Деревянное ложе было засалено, от металла пахло ружейной смазкой и порохом. Следом Гордеев сунул ему в карман пиджака две тяжелые обоймы с патронами.

А затем он достал из кармана галифе кусок белой ткани. Обычная, грубая бязь.

Гордеев сам, с какой-то извращенной заботливостью, обернул эту ткань вокруг правого рукава Игоря и затянул узел.

– Ну вот, – Гордеев хлопнул его по плечу так, что Игорь едва не выронил винтовку. – Теперь ты наш, Игорек. С потрохами.

Эти простые слова прозвучали в тишине кабинета громче выстрела. Почти как приговор. «Наш… с потрохами». То есть предатель. Иуда. Полицай.

Игорь посмотрел на белую повязку. На фоне темного пиджака она светилась, как клеймо. Но он лишь кивнул, перехватывая винтовку поудобнее. Оружие давало странное чувство уверенности. Раньше он был просто мишенью. Теперь он мог стрелять сам.

– Первый задание для тебя, Волкофф, – голос Вебера прервал его мысли. Обер-лейтенант подошел к карте района, висящей на стене. – Нам поступить сигнал. У оврага, жить старик. Матфей Кузин. Есть информация, что он прятать продукты и медикаменты для партизанен.

Вебер повернулся к полицаям:

– Провести обыск. Волкофф, идти с ними. Гордеев, смотреть за Волкофф.

– Яволь, герр обер-лейтенант, – ответил Гордеев и посмотрел на Игоря. – Пойдём, пострел, покажешь себя.

Они вышли на улицу вчетвером. Гордеев, Сивый, молодой полицай по кличке Рябой и Игорь. Солнце уже поднялось высоко, обещая жаркий день. Пыль под сапогами взвивалась мелкими облачками.

Игорь шел в строю. Винтовка била по бедру. Местные жители, завидев их патруль, спешили скрыться в дворах, прятали глаза, захлопывали калитки. Игорь физически ощущал волну страха, которая катилась впереди них. И, к своему собственному ужасу, он понял, что этот страх ему нравится. Он опьянял. В Москве он добивался уважения статусом, деньгами, дорогой машиной и костюмами. Здесь уважение заменял животный ужас. И это работало даже эффективнее.

Дом Матвея стоял на самом отшибе, покосившийся, почерневший от времени. Двор зарос крапивой.

Гордеев не стал стучать. Он просто вышиб хлипкую калитку сапогом и ввалился во двор, расстегивая кобуру нагана.

– А ну, хозяева! Выходи во двор! – заорал он дурным голосом.

Дверь избы скрипнула. На крыльцо вышел старик. Сухой, жилистый, с окладистой седой бородой, в латаной-перелатаной рубахе. Он опирался на суковатую палку. Он смотрел на незваных гостей с тем же спокойным презрением, с каким смотрят на кучу навоза посреди дороги.

– Чего орешь, Петр? – глухо спросил Матвей. – Чай, не в лесу аукаешься.

– Молчать, дед! – взвизгнул Рябой, подлетая к крыльцу и тыча стволом пистолета старику в грудь. – Обыск у тебя! По законам германской власти! Будешь мешать – пожалеешь! А ну, геть в сторону!

Старик ничего не ответил. Просто отступил на шаг, пропуская их в дом.

Игорь зашел последним. В избе пахло сушеными травами, печной золой и старостью. Беднота была вопиющей: голые доски пола, пустые полки, на столе полувырезанная плошка с ножом.

– Ищите! – скомандовал Гордеев. – Всё верх дном переверните!

И начался погром.

Сивый с размаху опрокинул тяжелый дубовый стол. Рябой штыком винтовки начал вспарывать старые перьевые подушки на кровати. Комнату мгновенно заволокло снежной пургой из серого пуха. Гордеев, матерясь, вышвыривал из сундука какие-то ветхие женские платки, рубахи, топча их грязными сапогами.

Игорь стоял у дверного косяка, прижимая к себе винтовку. Ему было неловко. Вся его цивилизованная сущность протестовала против этого бессмысленного вандализма. Он видел, что здесь нечего искать. Старик был нищ, как церковная мышь. Какие партизаны? Какие медикаменты? Это был просто предлог, чтобы показать власть?

«Война есть война, – включился внутренний адвокат, услужливо подкидывая аргументы. – Это протокол. Инструкция. Они выполняют приказ. Я просто наблюдатель. Я не рву подушки. Мои руки чисты».

– Где прячешь, гнида?! – заорал вдруг Сивый. Он подскочил к старику, который всё это время молча стоял у печи, и схватил его за грудки. – Куда сало заныкал? Бинты где?!

– Нету у меня ничего, – спокойно ответил Матвей, глядя Сивому прямо в глаза. – И не было. Ищите, псы.

Это «псы» стало детонатором.

Сивый взревел. Он отшвырнул старика к стене, перехватил винтовку за ствол и со всей дури, ударил Матвея деревянным прикладом в живот.

Раздался глухой звук. Старик охнул, согнулся пополам, хватаясь руками за живот, и медленно сполз по стене на пол.

Но Сивому этого было мало. Он вошел в раж. Размахнувшись, он ударил упавшего старика сапогом в лицо. Брызнула кровь из разбитой губы, заливая седую бороду.

– Будешь говорить, падаль?! – орал полицай, занося приклад для нового удара.

Игорь отвернулся.

Желудок скрутило спазмом. Одно дело понимать, что такое оккупация, читать об этом в Википедии или смотреть в кино. И совсем другое… вот как сейчас быть в трёх метрах и слышать, как хрустят кости живого человека. Как чавкает сапог, разбивая лицо.

Он уставился в окно, на пыльные листья крапивы, пытаясь абстрагироваться. «Меня здесь нет. Это не мое дело. Я не могу ничего изменить».

– Эй, городской! – резкий, злой окрик Гордеева заставил Игоря вздрогнуть. – Ты куда хлебало отвернул?!

Игорь тут же повернул голову.

Гордеев стоял посреди комнаты, уперев руки в бока. Сивый тяжело дышал, нависая над окровавленным стариком.

– Ты чего рожу кривишь, Игорек? – с издевкой спросил начальник полиции, подходя ближе. – Жалко дедушку? Крови боишься?

– Нет, – ответил Игорь, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. – Просто здесь нечего искать. Мы теряем время.

– А это не тебе решать, – Гордеев ткнул его пальцем в грудь. – А мне! Ты теперь полицай. Ты власть. А власть должна вести себя так, чтобы другие ссались от одного твоего вида. Смотри, сука! Смотри, как надо работать!

Гордеев схватил Игоря за шиворот и грубо развернул лицом к избитому старику.

Матвей лежал на боку, харкая кровью на грязные доски пола. Один глаз заплыл, губы превратились в кровавое месиво. Но он всё еще смотрел на них. И в этом взгляде не было мольбы о пощаде.

Игорь заставил себя смотреть. Он не отвел глаз.

В этот момент в его голове произошел какой-то слом. Он понял страшную истину: к чужой боли можно привыкнуть. Это дело нескольких секунд. Если эта боль не твоя, если бьют не тебя, то мозг очень быстро выстраивает защитную стену. Эмпатия – это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто находится в безопасности.

«Он сам виноват, – подумал Игорь, глядя на окровавленного старика. – Надо было молчать. Не провоцировать. Он старый, он отжил свое. А мне еще жить. Я не буду из-за него впрягаться и рисковать головой».

– Понял, Петр Иванович, – ровным голосом сказал Игорь, высвобождаясь из хватки Гордеева. – Усвоил.

Гордеев довольно осклабился.

– То-то же. Учись, пока мы живы. Ладно, шабаш, мужики. Пусто тут. Погнали обратно.

Они вышли из разгромленной избы, оставив старика истекать кровью на полу. Никто даже не подумал оказать ему помощь. Встанет он? Да всем насрать!

Обратный путь до комендатуры прошел в обычном общении, как будто ничего не случилось. Полицаи курили на ходу, довольные тем, что размялись.

А Игорь шел и занимался привычным делом – выстраивал логическую базу под произошедшее.

«Это война. На войне нет белого и пушистого. Есть победители и побежденные. Если я хочу выжить, я должен играть по правилам победителей. А победителей, как известно, не судят. Когда всё это закончится, кто вспомнит про какого-то деда? Никто. История пишется теми, кто выжил. Я выживу. А значит, я прав».

Эта мысль успокаивала. Она работала как хорошая доза анестезии, замораживая остатки человечности.

Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая пыльные улицы деревни в кроваво-красные тона, Игоря снова вызвали к Веберу.

На этот раз обер-лейтенант был один. Он сидел за столом, попивая кофе из фарфоровой чашечки – явный трофей из какого-нибудь богатого дома.

– Проходи, Волкофф, – Вебер указал на стул напротив. Невиданная честь для полицая. – Садись.

Игорь сел, положив винтовку на колени.

– Гордеев доложить о результатах обыска, – Вебер сделал глоток кофе, поморщился. – Ничего не найти. Старик оказаться пустым.

– Так точно, господин обер-лейтенант.

– Но Гордеев сказать кое-что еще, – немец внимательно посмотрел на Игоря. – Он сказать, что ти не испугался. Что ти понял суть работы полицейский. Это карошо.

Вебер поставил чашку на блюдце с легким звоном, улыбнулся:

– Эти люди... Гордеев, Сивый... они полезны. Они цепные псы. Они могут кусать, могут рвать мясо. Но они тупые. Они не умеют думать. А мне здесь нужны мозги.

Игорь чуть подался вперед. Он спинным мозгом почуял, что сейчас произойдет то, ради чего он всё это затеял.

– Ти знать русский язык так, как я никогда не выучить, – продолжил Вебер. – Ти понимать менталитет. Ти образован. Ти умеешь разговаривать с людьми.

Немецкий офицер достал из ящика стола блокнот в кожаном переплете и бросил его Игорю.

– С завтра ти переходить в мой прямое подчинений. Будешь работать с население. Опросы. Сбор информации. Выявление недовольных. Поиск тех, кто тайно сочувствует партизанам. Ти будешь мой следователь, Волкофф. Мои глаза и уши среди этот скот.

Игорь взял блокнот. Кожа приятно холодила пальцы.

Во как! Это был переход в другую лигу. Он больше не был пушечным мясом, рядовым полицаем, которого могут пустить в расход в любой перестрелке. Он становился частью интеллектуальной элиты оккупационной власти. Топ-менеджментом. Прямо карьерный рост!

– Я не подведу вас, господин обер-лейтенант, – Игорь смотрел Веберу прямо в глаза, и в его голосе звучала искренняя, неподдельная уверенность. – Я вычищу эту деревню. Никто не укроется.

– Я верить тебе, Игорь, – впервые Вебер назвал его по имени. – Иди. Готовь к работе.

Игорь вышел из комендатуры на улицу.

Вечерний воздух был прохладным и чистым. Деревня замерла в ожидании комендантского часа. Ни звука, ни движения. Только где-то вдалеке лаяла собака.

Игорь остановился посреди улицы. Опустил винтовку прикладом на землю.

Он поднял правую руку и посмотрел на свой рукав.

В сгущающихся сумерках белая повязка полицая выделялась ярким, фосфоресцирующим пятном. Еще утром, когда Гордеев повязывал ее, она казалась Игорю грязной тряпкой, вынужденным компромиссом ради выживания. Позорным клеймом, которое он надел, чтобы не сдохнуть.

Но сейчас... сейчас всё изменилось.

Он провел пальцами по грубой ткани.

Эта повязка больше не была символом предательства. Она стала символом его статуса. Его власти. Она отделяла его от той серой, бесправной массы, которая сейчас тряслась от страха в своих избах. Она давала ему право решать, кто будет жить, а кто умрет. Кто будет есть хлеб, а кто будет харкать кровью на грязный пол.

Он, Игорь Волков, менеджер среднего звена, вечно прогибавшийся под начальство в Москве 2012 года, здесь, в 1942-м, стал хозяином жизней. И эта мысль пьянила сильнее любого самогона.

Внезапно ночную тишину разорвал звук.

Где-то очень далеко, за темной полосой леса, на северо-западе, хлопнул одиночный выстрел. За ним еще один. Сухие, отрывистые звуки, похожие на треск ломающейся сухой ветки.

Там, в лесах, шла настоящая война. Там партизаны грызлись с немецкими егерями. Там, возможно, сейчас ползал по болотам Андрей, его бывший лучший друг, играющий в героя.

Игорь повернул голову и посмотрел в сторону леса.

На секунду в памяти всплыло лицо Андрея. Его упрямый взгляд, когда он кинулся на полицая в погребе. Его слова о том, что лучше сдохнуть человеком, чем жить мразью.

Губы Игоря скривились в циничной, холодной усмешке.

«Дурак, – подумал он, глядя на темнеющую кромку деревьев. – Мертвый дурак. Гниешь сейчас где-нибудь в овраге. А я жив. Я буду пить кофе и шнапс. У меня есть власть».

Он больше не чувствовал ни вины, ни сожаления. Человек, которым он был еще несколько дней назад – городской парень с принципами, рассуждающий о морали за бокалом крафтового пива, – умер. Окончательно и бесповоротно.

Его место занял кто-то другой. Прагматичный, жестокий и пустой внутри. Монстр, рожденный страхом и выкормленный властью.

Игорь закинул винтовку на плечо.

Он отвернулся от леса, от выстрелов, от своего прошлого, и уверенным, твердым шагом пошел по пыльной улице деревни. Туда, где в его новой каморке его ждал сытный паек, чистая постель и блокнот в кожаном переплете, в который он завтра начнет вписывать имена обреченных.