Две стороны медали

Глава 1. Пролог

Истории нет, есть только вариации прошлого.

А. Проханов

Мертвец открыл глаза и пустым взглядом уставился на нее. Серовато-бледное лицо, застывшее, словно восковая маска, не выражало никаких эмоций. Значит, снова провал. Богиня отвернулась к окну, дожидаясь, пока окоченевшее тело обретет подвижность. Скрипнула кровать. Еретник[1] пошевелился.

— Справа от тебя кубок, выпей, — приказала она.

Зубы лязгнули о край кубка, подвижность пока не совсем восстановилась. Раздались жадные глотки, Стужа брезгливо сморщилась, неосознанно сжимая край подоконника. Было мерзко видеть того, кого она когда-то любила таким. Отвратительно знать, что губы, когда-то так сладко и жарко целовавшие ее, теперь не менее страстно припадают к кровоточащим ранам. Невероятно противно ей было смотреть в пустые мутные глаза. Как же хорошо, что удалось избавиться от былых чувств, и теперь ее терзают лишь отголоски воспоминаний о них. Мертвец с отвратительным хлюпаньем всосал последнюю каплю крови и отставил кубок.

— Все живые в пределах зачарованных границ не прикосновенны. Нежить здесь тоже поднимать запрещаю. За границами делай что хочешь, я о том знать не желаю, — Стужа, наконец, выпустила подоконник, брезгливо отряхнула ладонь. С руки ссыпалась истлевшая древесная труха. В толстой доске подоконника остался неровный отпечаток женской ладошки.

Богиня развернулась и стремительно покинула горницу, не глядя на еретника. В этот раз удалось поднять его гораздо быстрее. Может, в следующий он, наконец, вернет себе разум. Вот уже много веков она существовала лишь местью и упрямой надеждой, что сможет исправить ту глупую ошибку рано или поздно.

***

Солнце наполовину скрылось за горизонтом, окрашивая небо кровавым багрянцем. Она продиралась сквозь гомонящую толпу, собравшуюся у городских стен. Она стремилась туда, где виднелась высокая мачта со спущенным парусом и вяло трепыхающимся княжеским знаменем. Люди с неохотой уступали дорогу, но ссору не затевали. Все были подавлены смертью князя. Всех пугала неизвестность, ведь наследника у него не было. Что-то выкрикнул волхв. Истошно заржал конь, его ржание быстро перешло в сипение и стихло. Верного коня отправили вслед за хозяином, чтобы он служил ему и в загробном мире. Богиня ускорилась, она должна успеть до того, как краду[2] подожгут.

Встрепанная, с горящими безумием глазами она вывались из толпы прямо к ногам какого-то дружинника. На запыхавшуюся девку он не обратил внимания, мысленно прощаясь со своим вождем. Князя любил народ, уважала дружина, и они не поскупились, провожая его в последний путь. Его тело, обряженное во все новое и самое лучшее, возложили в ладью. Вложили в руки меч, накрыли щитом. Наполнили ладью мехами, оружием, дичью и драгоценностями, чтобы князь ни в чем не нуждался в посмертии.

Когда, спотыкаясь, богиня рванула к краде, сквозь разрозненный строй дружины, ее не стали останавливать. Ни жен, ни наложниц у князя не было, и, если какая-то девка добровольно пожелала последовать за ним за грань, чтобы ему не идти в одиночестве, ее дело. Она заметалась у дровяной стены в человеческий рост. Горе застило ее разум, девушка ни о чем не могла думать, только рвалась скорее увидеть любимое лицо. Какой-то дружинник подсадил ее в ладью. Только переступив борт она нетвердым шагом направилась к лежащему в ее центре человеку. Из-под ног выворачивалась драгоценная рухлядь, богиня не смотрела куда ступает. Она шла и шла вперед, устремив пустой взгляд на бледное лицо любимого.

Ноги ослабли и подкосились. Богиня упала подле князя на колени, протянула руку к его рту, замерла, в глупой надежде ощутить жар дыхания. Тщетно. Она нащупал в связке оберегов на шее, маленькую фляжку, открыла. Живая вода, живительные слезы Леты, они должны помочь. Богиня осторожно влила их в рот любимого, прислушалась к пульсу. Должно было подействовать сразу, но не помогло. Богиня склонилась над телом, слезы неудержимым потоком хлынули из ее глаз. Они падали на лоб, на глаза, на щеки князя, скатывались по высоким скулам, оставляя поблескивающие алым в лучах заката дорожки. Слишком поздно, она опоздала, опоздала.

Волхвы поднесли пылающие факелы с четырех сторон крады. Сухие дрова моментально вспыхнули, окружая ладью пылающим валом. Солнце закатилось, стал отчетливо виден тонкий серп луны. Богиня подняла блестящие от слез, больные глаза к небу. Одними губами прошептала:

— Я не сдамся!

С колен поднялась уже не убитая горем девушка, а пылающая ледяной злобой и решимостью богиня смерти. Огонь, уже перекинувшийся на ладью и подбирающийся к ним, мгновенно угас, как будто испугавшись ее взгляда. Она обвела мрачным взглядом толпу и, подхватив своей силой ложе с телом направилась к княжьему терему. Ей предстояло много работы.

Вопреки людской молве, Стужа никогда не поднимала мертвых и не творила нежить. Как бы ни разумна была нежить, как бы ни напоминала она человека, она оставалась мертвой и понимала это. Осознание этого и жажда хоть на миг почувствовать себя живой, вечно терзала немертвую тварь. Только теплая живая кровь, могла унять это сосущее чувство пустоты, согреть ледяное тело, дать иллюзию жизни, но лишь на кратчайший миг. Стуже было жаль этих существ, поэтому сама мысль о создании чего-то подобного была ей противна. Раньше была. Сейчас, горе утраты настолько застило ее разум, что она готова была нарушить собственный запрет.

***

Сказ о Кащее Бессмертном, рассказываемый жрецами Громовика могучего.

— Слушайте, слушайте, люди добрые, волю князя-батюшки нашего Гвидона! Вернулся Кащей, колдун поганый. Грозит он напастями да гибелью честным людям. Созывает государь наш верных воинов своих в стольный Китеж-град. Дабы найти достойного владеть мечем-кладенцом и вести войска на Кащеево царство поганое. А как падет колдун презренный, великий князь милостью своею никого не оставит. Каждый получит награду сообразно деяниям. Собирайтесь, съезжайтесь, добры молодцы да славны витязи, попытать силушку да удачу молодецкую! — надрывался глашатай, стоя на центральной площади.

Люди слушали, пожимали плечами и шли дальше по своим делам. Эка невидаль! Кащей толи сам восстал из мертвых, толи очередной наследник его объявился. Века идут, а ничего не меняется. Люди уже привыкли и даже ждали очередного Кащеева явления. Обычно это событие происходило раз в сто лет. И по началу, действительно, вызывало огромные проблемы. Особенно в самый первый раз. Тогда, века назад, Кащеевы набеги нежити чумой прокатились по окрестным землям, сея смерти и разрушения. Колдун всегда нападал неожиданно. Когда сам со своим неживым воинством, когда насылал мор или стихийное бедствие вперед себя.

За многочисленные злодеяния и пакости, собственно, Кащей[3] свое прозвище и получил. Настоящее его имя никому известно не было, да и не интересовало особо никого. Бороться с нежитью люди умели уже давно, но темный колдун был не уязвим для людского оружия. Любые его раны закрывались мгновенно, а несчастные, на которых попала хоть капля его проклятой крови, умирали в муках. Он не боялся огня, его не останавливала ни текучая вода, ни заговоры волхвов. Кащей был воистину бессмертен, пока не появился меч-кладинец.

К третьему же явлению Кащея алгоритм: как только забьет источник живой воды, найти достойного, снарядить войско, вернуться с победой; отработали. И до сих пор осечек не было. По зверствовать и набрать силу очередной колдун просто не успевал. Подготовка к последнему бою начиналась, как только просыпался источник живой воды, что означало возвращение проклятого колдуна. Единственное, что до сих пор не удалось ни одному хранителю волшебного меча, это проникнуть в Кащеево княжество, слишком сильна была его защита. Разорить и уничтожить само гнездо темного колдуна была мечта многих поколений витязей.

Правда, в этот раз все пошло не совсем обычным манером. То ли новый Кащей оказался умней предшественников, то ли сказалось влияние его порядкового номера. Но явление Кащея XIII случилось гораздо раньше намеченного и не ознаменовалось ровным счетом ничем. Не было похищений, не зашевелилась нечисть, не начались эпидемии, не обрушились природные катастрофы, да даже завалящего летнего града не случилось. Колдун сидел в своем проклятом княжестве тихо, тихо, как мышь под веником. Но искушать судьбу князь Гвидон не пожелал. И как только забил источник живой воды и, проснулся меч-кладинец, бросил клич по всему Беловодью.

Гонец снял шапку и устало отер вспотевший лоб. Зря только надрывается. Никто из этого сельца на службу к великому князю не поедет. Нет здесь воинов, ремесленники да землепашцы одни. Он постоит здесь до обеда и поедет дальше. Гонец решительно плюхнул шапку на плешивую голову и снова завел зычным голосом:

— Слушайте, слушайте…

***

Ростислав догрыз яблоко и швырнул огрызок куда-то за плечо. За поворотом на площади снова надрывался глашатай, уже доставший его до печенок. Парень расплатился с корчмарем, отвязал верного Бурку от коновязи и легко взлетел в седло. До стольного града Китежа еще ехать и ехать.

[1] Еретник — мертвый проклятый колдун.

[2] Крада — погребальный костер.

[3] Кащей — один из вариантов происхождения имени от слова “кастить” — “пакостить”. Мне подходит больше, чем от “кость”, “костлявый”. На нем и остановилась. Поэтому, кстати, и Кащей, а не Кощей.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете.

Глава 2. Главное блюдо

То, что люди купаются в наслаждениях, добра им не принесет, ибо не добру они радуются.

Сенека

— А вот и первые проблемы, Бурушка, — задумчиво протянул Ростислав, глядя на огрызки досок, бывшие совсем не давно замечательным прочным мостом через реку.

Волхов всегда отличался бурным нравом, но после нескольких недель проливных дождей окончательно озверел и вышел из берегов. На этот раз прилив его ярости унес и единственный на много верст вокруг мост. Насколько помнил карту Роська, вверх по течению в нескольких днях пути должен быть брод. Придется ехать до него и радоваться, что предусмотрительный батюшка отправил жаждущего приключений отпрыска в путь с запасом в несколько лишних дней.

Ростислав тронул коня и поехал неспешным шагом вдоль реки. Он верхом уже два дня, спал под открытым небом, питался в основном сухарями и вяленым мясом. Нет, он не ныл и не сетовал на судьбу. Но вот осознание, что всего в паре часов езды корчма с нормальной кроватью и сытной едой, а он по другую сторону реки от нее, слегка угнетало.

Роська прикрыл глаза, погружаясь в мечты и раздумья. Он с раннего детства знал, что дорога его лежит прямиком в дружину государя. Да и куда еще податься пусть и боярскому, но самому младшему, третьему сыну? Так что и дело воинское он знал неплохо, и к долгим походам его приучили. Еще и родиться повезло воистину не человечески сильным. Батюшка с матушкой долго считали, что чародей в семье подрастает. Но, к всеобщему сожалению, на крошении булыжников голыми руками, да тягании деревьев с корнем, его волшебные свойства и заканчивались. Ростислав был уверен, что он буквально создан для воинской службы, а неожиданно добавившаяся перспектива стать Кащееборцем грела душу и пробуждала самые честолюбивые фантазии.

Уже под вечер, с надеждой всматривавшийся в горизонт он, наконец, увидел слабый огонек в сгущающихся сумерках. Он пустил коня рысью. Если повезет, огонек окажется харчевней, а не таким же одиноким путником.

Огонек оказался не просто харчевней, а целым постоялым двором, окруженным несколькими домиками зарождающейся деревеньки. Обрадованный Ростислав подъехал к коновязи, у которой уже был привязан один конь. Огромный, черный как ночь, явно богатырский зверь. Он подозрительно скосил красный глаз на не такого внушительного соседа и презрительно фыркнул.

— Подожди тут, Бурушка, поищу конюха, он тебя и почистит, и корма задаст. Отдохнем сегодня по-человечески! —погладил друга по мягкому храпу Роська.

Боярич обошел двор, подергал ворота конюшни. Они угрюмо громыхнули, но не открылись, по всей видимости, запертые изнутри. Ростислав решил, что, вероятно, гостей сегодня мало и вся прислуга прохлаждается в харчевне. Его немного удивило, что пока бродил, не встретил никакой живности, кроме перелетных птиц. Из труб почему-то не шел дым. В окнах не горел свет. И вообще было слишком тихо. Но он настолько устал и хотел нормально поесть, что махнул на это рукой и решительно направился в харчевню.

Внутри Ростислава встретило не большое, но чистое и уютное помещение, скудно освещенное несколькими лучинами и крупной сальной свечой на стойке в дальнем конце зала. За стойкой скучала, протирая и без того чистую кружку, полная пожилая тетка. За ближайшим к ней столом задумчиво изучал содержимое своей кружки, по всей видимости, хозяин того чудного коня.

— О, да у меня сегодня удачный денек! То никого, никого, а то сразу двое гостей. Проходи, проходи, добрый молодец! — радостно воскликнула тетка, всплеснув толстыми молочно-белыми руками.

— Здрав будь, хозяйка. У меня там, конь остался, прикажи о нем позаботиться. Я все оплачу, — Роська вежливо поприветствовал корчмаршу и демонстративно позвенел кошелем, присаживаясь за стол.

— И о коне позаботятся, и о тебе, мил-человек. Все в наилучшем виде сделаем, — сверкая широченно желтозубой улыбкой уверила корчмарша.

Повиливая полными бедрами, возможно, для кого-то когда-то это выглядело соблазнительно, тетка подплыла к Ростиславу и плюхнула перед ним кружку. В посудине плескалось что-то прозрачно желтое навевающее не очень хорошие ассоциации.

— Это что? Я вроде ничего не заказал пока, — удивился боярич.

— Мед это. Пить то все одно будешь, а кроме меда то и нет нечего, — развела руками корчмарша. — И с едой не густо, мил человек. Толь греча да мясо остались.

— Ну, неси их, — вздохнул Ростислав. Не так он представлял долгожданный отдых, но здесь определенно лучше, чем в чистом поле.

Тетка снова оскалилась, развернулась и поплыла куда-то за стойку, в недра харчевни. Ее толстая черная коса змеей извивалась за спиной в такт плавным шагам.

Роська принюхался к кружке еще раз. И все же рискнул сделать глоток, когда за соседним столом задумчиво протянули:

Я бы на твоем месте это пить не стал.

Прислушавшись к ощущениям и не найдя во вкусе напитка ничего подозрительного. Мед оказался не из лучших, конечно, но пить было вполне можно. Боярич развернулся к собеседнику.

Незнакомец был сухощав и не очень высок, на вид около сорока. Он сидел в пол оборота к Ростиславу, подперев щеку левой рукой и поглаживая правой острую бородку. Свои длинные черные, с наметившийся у висков сединой волосы он откинул за спину, небрежно заправив за уши мешающие прядки. Со смугловатого с хищными чертами лица на боярича заинтересованно смотрели черные прищуренные глаза.

Почему? Вроде на вкус ничего, — недоуменно поинтересовался парень.

Собеседник что-то ответил. Ростислав видел, как шевелятся губы, но в уши как будто натолкали ваты. Мир перед глазами стал расплываться, покачнулся раз, другой, и резко наступила тьма. Последним, что почувствовал боярич, была тупая боль в области лба.

“Будет шишка…” — вяло подумал он, окончательно теряя сознание.

В себя Ростислава привела противная, пульсирующая во лбу. Он уцепился за эту пульсацию, медленно всплывая из темного забытья. Первым, что он услышал, был лязг металла, затем треск досок, приглушенная ругань и какое-то странное, пробирающее до костей своей чуждостью рычание-сипение. Он настороженно приоткрыл глаз, потом второй. В поле зрения попадало только замызганное днище стола и кусок лавки. Слух, наконец, полностью к нему вернулся и обрывки звуков слились в четкую картину драки. Проморгавшись и с трудом ориентируясь в собственных конечностях, парень встал на четвереньки и выглянул из-под стола.

Давешний незнакомец носился по всей харчевне, с ловкостью кошки уворачиваясь и отмахиваясь коротким кинжалом от двух отвратительных тварей. Оба создания обладали бледной до синевы, противно поблескивающей в тусклом свете лучин кожей, длинными всклокоченными волосами и острыми, даже на вид кривыми когтями. С гладких безволосых лиц яростно сверкали выпученные алые зенки. Немного напрягши память и воображение, Ростислав опознал в них навий[1].

Древний инстинкт: “Наших бьют!” — вытолкнул боярича из-под стола и кое-как заставил принять вертикальное положение. На этом его боеспособность, в общем-то, и ограничивалась. Меч так и остался притороченным к седлу. Засапожник[2] он вытащил, потому как в долгой поездке мешался, а вернуть на место забыл. Кляня себя за вечную рассеянность и сжимая кулаки, он следил за ходом драки, выискивая удобный момент вмешаться.

Незнакомец полоснул ближайшую тварь ножом по морде. Пригнулся, уходя от ответного выпада дико завопившей навьи. Оставив ей на память клок рубахи, вспрыгнул на жалобно скрипнувший стол. И размашистым пинком в середину груди отправил вторую тварь в полет. Массивная туша шлепнулась в двух шагах от Ростислава. Боярич, не раздумывая, ухватил ближайшую лавку. Тот факт, что харчевная мебель делается достаточно массивной, чтобы как раз в драке использовать ее было невозможно, его не остановил. И со всей дури опустил скамью на голову твари. Под напором молодецкой силушки и дубовой лавки навий череп не устоял. Хрупнул, хлюпнул, и под скамьей стало липко, мокро и мерзко. Роська судорожно сглотнул подкативший к горлу ком, отвернулся от неприглядной картины.

Тут его внимание привлек оглушительный визг. Вторая тварь, значительно меньше и уже в плечах, чем упокоенная, отвлеклась от незнакомца и с душераздирающим воплем рванула к бояричу. Он отшатнулся, запутался в слабых после дурманного пойла ногах и шлепнулся на пол. Это его и уберегло. Буквально в пальце над макушкой просвистели навьи когти.

“Отравленные же наверняка!” — пронеслась заполошная мысль. По виску пробежала капля холодного пота. Навья нависла над ним, снова занося когтистую пятерню. В ее глазах пылала ярость, жажда крови и мести.

Судорожно отползая назад и шаря вокруг в поисках хоть чего-нибудь, Ростислав чувствовал себя загнанным зайцем. Спина встретилась со стойкой, ползти стало некуда.

“Прощай, батюшка, прощай, матушка”, — грустно подумал парень.

Он поднял взгляд на морду нави. Голубые глаза встретились с алыми зенками. В неверном свете свечи, на миг Ростиславу показалось, что на щеках у нее поблескивают дорожки слез. Затем тварь дико, торжествующе ощерилась, отметая саму мысль об этом. Но в следующий момент выгнулась, болезненно вскрикнула, замерла с поднятой для удара лапой. За спиной у нее вырос темный силуэт незнакомца. Глухо чавкнул вынимаемый из плоти кинжал. Навья рыпнулась было. Одно движение острейших когтей, и голова убийцы слетит с плеч. Но руку перехватили, а нож полоснул по горлу, выпуская черную гнилую кровь. Тварь обмякла, осела на пол грудой тряпья.

Оказавшись, наконец, в безопасности, Ростислав понял, во что была одета не мертвая тварь. С ужасом он опознал на ней одежду корчмарши. Мир снова пошатнулся, и боярича все же вывернуло на пол.

— На вот, запей, — над Роськой склонился незнакомец, протягивая баклажку.

Благодарно кивнув, Ростислав прополоскал рот и запил гадостный привкус желчи. Мужчина протянул руку, помогая ему подняться. Ухватил за плечо, придержал.

— Ты как?

— Н-нормально. Буду, сейчас, — боярич зажмурился и оперся о стойку. Напряжение первого в его жизни боя с нежитью постепенно отпускала. Послышались шаги, скрип половиц, шуршание и позвякивание откуда-то сзади. Ростислав обернулся и застал роющегося под стойкой незнакомца.

— Ты что делаешь? — недоуменно поинтересовался он.

— Граблю награбленное или собираю честно отвоеванное. Тебе как больше нравится? — невозмутимо отозвались из недр стойки.

— Никак, — честно признался Ростислав. — А что это вообще было не пояснишь, добрый человек?

— Добрый человек! — хохотнул мужчина, невесть с чего развеселившись. — Сам-то не понял, вьюноша?

— Не все. Это, — махнул рукой в сторону трупов, стараясь при этом туда не смотреть. — Это были навьи. Только разве они могут, ну, это, в людей? И зачем трактир заводить?

— Положим, трактир они не заводили. В бытность свою умертвиями, разумеется. Думается мне, что жили они не тужили или тужили здесь, пока не померли. Почему-то не упокоились. Может темной волшбой промышляли, может смерть их была не хорошей, кто знает? — пожал плечами мужчина со стуком приземляя на стойку кувшин с узким горлышком. — Кажется, этим тебя, вьюноша и притравили.

Ростислав заглянул в кувшин, принюхался к знакомому запаху, скривился. Стало обидно, что такой ароматный напиток на поверку оказался таким подлым.

— После перерождения, думаю, днем продолжали свое обычное дело, а ночами тянули силы да кровь из соседей с проезжими, — продолжил мужчина, направляясь к дверце за стойкой. — Со временем примучили всех местных. Видел, дома пустые стоят, да живности никакой не осталось? А путников притравливали, как тебя, к примеру, да жрали.

Роська сунулся было следом за исчезнувшим за дверцей незнакомцем. Но с порога ему в нос шибанул такой жуткий смрад гниющего мяса, что он в ужасе отшатнулся. А краем глаза зацепленная картина полуразделанных туш, он судорожно гнал мысль, чьих именно, заставила его судорожно вцепиться в стойку и бросить все усилия на борьбу с новым приступом тошноты.

— М-м-мда, хорошо, что главное блюдо она не вынесла, — вернулся все такой же бодрый незнакомец.

На плече он тащил полупустой мешок. В руке был зажат огромный, погрызенный ржавчиной мясницкий нож. Склонив голову, он немного понаблюдал за зеленоватым Ростиславом и махнул ножом в сторону выхода.

— Шел бы ты на воздух, вьюноша, — участливо посоветовал мужчина, покачивая тесаком.

— А зачем тебе эта дрянь? — отлепляясь от стойки и покорно плетясь, куда сказали, поинтересовался любознательный боярич.

— Головы отрублю, чтобы навьи не поднялись. Не свое же оружие марать, — охотно поведал этот страшный человек, деловито направляясь к ближайшей твари. Досматривать Ростислав не стал, вымелся из харчевни на всей доступной скорости.

Свежий ночной ветер растрепал льняные вихры, охладил разгоряченное лицо. Ростислав вдохнул полной грудью холодный воздух. Тошнота и головокружение, наконец, отступили. В голове метались сумбурные мысли. Вот и прошел его первый бой, да еще и с нежитью. А он половину провалялся мертвой тушкой, половину проблевал в сторонке. Боярич грустно вздохнул. Богатырь из него аховый выходит. Подошел к верному коню, обнял за морду.

— Вот и отдохнули, Бурушка. Там такое было. А я. Эх!

— Не печалься, вьюноша! — подкрался со спины незнакомец. — Какие твои годы. Я вот свой первый бой вообще не помню. Как тюкнули по темечку в начале свалки, так все время и провалялся без сознания. Очнулся уже, когда все кончено было. Ничего о том бое не помню. Зато до сих пор в кошмарах сниться, как из братской могилы выбирался. Хорошо еще зарыть не успели, а меня на самом верху оставили, — бодрым, абсолютно не соответствующим сказанному тоном выдал он.

Ростислав содрогнулся, представив эту картину. Выдавил бледное подобие улыбки. Затем спохватился, отвесил поясной поклон и выпалил:

— Благодарствую тебе, добрый человек, за жизнь мою. Я, Ростислав, боярина Вячеслава сын, по гроб жизни тебе обязан буду!

— А это брось, вьюноша! — неожиданно жестко оборвал его мужчина. — Не нуждаюсь я ни в жизни твоей, ни в благодарности. Если не заметил, мной тоже закусить были не прочь. Одного ты уложил, одного я. Так что квиты.

— Как скажешь, — слегка обиделся Роська. Он к этому по обычаю, со всею душой и благодарностью. А он вот так резко, да не добро.

— Меня можешь Воем звать, если звать захочешь. В Китеж свой путь держу. Ты, случаем, не туда же едешь?

— Туда. Хочу доблесть свою проверить и в войско против Кащея вступить!

— В таком случае, вдвоем ехать то сподручнее будет, как считаешь?

Ростислав согласно кивнул и нерешительно улыбнулся новообретенному спутнику. Тот ухмыльнулся в ответ и задумчиво посмотрел на харчевню.

— Но сначала нужно здесь закончить. Обожди-ка, — он не на долго исчез в доме, вернувшись с двумя наскоро сооруженными факелами. — Нужно сжечь поганое место, для надежности.

Они отвязали лошадей, отвели их подальше. Запалили харчевню с четырех концов. Сухое дерево занялось быстро. Вскоре гигантский костер занимал пол неба, пыхая жаром и рассыпая вокруг золотистые искры. Глядя на зарево пожара, Ростислав задумчиво сказал:

— А ведь корчмарша вела себя совсем как живая, разговаривала, улыбалась. А когда я ее напарника упокоил, так завопила, как будто ее саму по-живому резали.

— Только не говори, вьюноша, что ты их пожалел, — заломил бровь Вой.

— Ну, может они не хотели бы никого убивать. Я слышал, нежить всегда голодна и вот. — парень замялся.

— Они предпочли цепляться за свою не жизнь ценой десятков чужих судеб. Это был их выбор. Сегодня они заплатили его цену, только и всего, — тихо и задумчиво произнес мужчина. Роська подумал немного и молча кивнул. Это было справедливо.

Вой скинул утащенный из харчевни мешок, раскрыл, подставил содержимое свету.

— Ну ка, вынесли мы хоть что-то полезное? Фу, погань! — зло воскликнул он, отшатываясь.

Ростислав заглянул, соратнику через плечо. В мешке обреталась гречка, но, если бы только она одна. Среди черных, откровенно плохих зерен копошились отвратительного вида личинки, виднелись бледные коконы. А прямо в лицо склонившемуся над мешком Вою вылетела парочка жирных мух.

В сердцах сплюнув прямо в мешок, мужчина потуже завязал горловину и с размаху зашвырнул его в огонь.

— Ну и пекло с ней, — буркнул он, подозрительно покосившись на подрагивающего от ели сдерживаемого смеха Ростислава. Веселье его было слегка истеричным, но после такой ночки это простительно.

— Одни расходы! Такую рубашку порвал. Совсем новая была. Эх, — вздохнул Вой, рассматривая дыру в подоле рубахи. — Поехали, пожалуй, отсюда, Ростислав. Лучше заночуем в поле, чем в мертвом месте. Эй, Морок!

Он свистнул, подзывая коня. Легко, не касаясь стремян, взлетел в седло черного зверя. Роська, все еще похихикивая, оседлал Бурку. Им предстояла долгая дорога.

[1] Навьи — духи смерти, живые покойники.

[2] Засапожник — нож, носимый за голенищем сапога.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете.

Глава 3. Взаимная притирка

— Вы его знаете?

— Я знаю его так хорошо, что не разговариваю с ним уже десять лет.

Оскар Уайльд

От мертвой деревни постарались отъехать как можно дальше. На ночлег остановились только когда зарево пожара превратилось в малюсенькую звездочку на горизонте. Ростислав кулем сполз с коня, преодолевая сонливость, расседлал и стреножил его. В какой-то момент, видимо, он все же умудрился придремать. Очнулся, сидя у разгорающегося костра в обнимку с походным мешком, в котором как раз искал огниво.

— Совсем ты, вьюноша, расклеился. Ложись-ка спать, я первым подежурю, — хмыкнул Вой, подкладывая в костер веток. Роська кивнул, неразборчиво буркнул что-то благодарное, подложил мешок под голову. Тяжелые веки опустились и боярич сам не заметил, как погрузился в сон.

Разбудила Ростислава тихая, легкая мелодия. Он открыл глаза, потянулся и осмотрелся по сторонам. Было раннее, раннее утро. Солнце только-только взошло и не успело еще прогреть выстывшую за ночь землю. Осколками хрусталя поблескивала на стеблях трав утренняя роса. С Волхова поднимался густой белесый туман, и ветер гнал его клочья к лагерю. Именно откуда-то с берега, из гущи тумана и лилась эта мелодия. Движимый любопытством, Роська пошел на звук.

На самом берегу, свесив ноги с низкого обрыва, сидел Вой. Рядом с ним вяло трепыхалась пара мелких рыбешек. На краю берега была воткнута в землю импровизированная удочка. Мужчина, расслаблено прикрыв глаза, играл на деревянной свистульке[1]. Под его умелыми пальцами она нежно напевала, журчала лесным ручьем, чирикала соловьем и звенела весенней капелью. Боярич заслушался. Вдруг мужчина резко прервал мелодию на середине, подхватил удочку и вытащил из реки еще одну серебристую рыбешку.

— Ну вот и завтрак, — сказал он, демонстрируя Роське улов.

— Угу. А чего ты меня не разбудил? Я же свой черед сторожить проспал, — немного виновато поинтересовался парень.

— А ты этим разве не доволен? — вопросом на вопрос ответил его спутник.

— Да нет, наверное. Но жалеть меня не надо. Я же не маленький! И ты из-за меня всю ночь не спал, — поспать подольше было, конечно, хорошо, но предстать в глазах нового знакомца избалованным неумехой совсем не хотелось.

— Прости, не хотел обидеть. Запечешь, а я пока вздремну, ладно? — пожал плечами Вой. Он сгреб добычу, протянул ее бояричу и направился к костру. Ростислав молча кивнул. Мужчина, широко зевнув, улегся спиной к огню и вскоре засопел.

***

Кони размеренно шагали по дороге. Нещадно припекало жаркое летнее солнышко. По правую руку, насколько хватало глаза, раскинулись поля с разнотравьем. Только где-то в дали, на самом горизонте, дрожала в жарком мареве темная полоска леса. С лева же катил седые волны грозный Волхов. В этих местах русло значительно сужалось. И гордая река, не желая мириться с природными рамками, остервенело вгрызалась бурным потоком в высокий обрывистый берег.

Ростислав тяжело вздохнул, надвигая капюшон плаща поглубже на лицо и пряча облупившийся нос. Они ехали в поисках брода уже третий день, и второй Роська изнывал от внезапно напавшей жары. Эту пору лета боярич сильно недолюбливал. Сегодня светит солнце и жарко, как в печке, завтра подует северный ветер, принося с собой холодное дыхание зимы, а после завтра зарядят ливневые дожди с грозами. Он опасливо покосился на чистое, без единого облачка небо.

Спасаясь от жары, он давно избавился и от кольчуги, и от стеганного поддоспешника, оставшись в одной рубахе. Подумывал было скинуть и плащ. Только вот палящее солнце и полное отсутствие тени вдоль дороги останавливали. Но все равно ощущение, что он в батюшкиной парилке, его не покидало.

Роська хмуро покосился на Воя. Тот ехал в полной амуниции, расслабленно прикрыв глаза и изредка всхрапывая. И, похоже, ни капельки от жары не страдал, если вообще ее замечал. Да и злые солнечные лучи лишь золотили его смуглую кожу, а не выжигали до красна, как у бедного Ростислава. Боярич в очередной раз задался вопросом о личности своего спутника. Откуда он такой взялся? Уж больно не типичная для здешних мест была у Воя внешность. Беловодцы все больше были русыми да голубоглазыми, встречались и рыжие, и с темными макушками, но это уже ближе к южным границам. А вот таких чернявых, как его попутчик, Ростислав и вовсе не видал. Одет просто, без излишеств, но добротно. Ни злата, ни серебра, как у людей знатного рода принято, вовсе на себе никакого не носит, кроме одного небольшого перстенька. Вот только при всей своей внешней простоте, думалось Ростиславу, стоил этот перстенек, как все батюшкино родовое владение. Да и конь его. Уж насколько хорош был Бурушка, но невооруженным глазом было видно, что превосходит его зверь Воя в несколько раз. И держал себя спутник не привычно. Не заносился, спеси не показывал, как бывал отец и старшие братья Роськи. Но и не раболепствовал, как дворовые холопы и смерды.

В ту ночь, после первого в жизни Ростислава настоящего боя, да еще и не с обычными людьми, а с поганой нежитью, боярич пребывал в несколько отстраненном и заторможенном состоянии. Поэтому с облегчением подчинился более опытному и уверенному в своих действиях человеку. Но чем больше Роська приходил в себя, тем чаще его посещала мысль о том, с кем, собственно, его свела судьба. С раннего детства Ростислав изводил окружающих самыми неожиданными вопросами. За неуемное любопытство, проявляемое не к месту, ему частенько доставалось от старших, но природной любознательности от этого он не утратил. И не удержался-таки спросил:

— Вой. А Вой?

— Чего? — приоткрыл один глаз тот.

— А ты откуда? Из каких земель? Имя у тебя вроде Беловодское, а говоришь по-нашему не обычно. Да и не похож ты на местного.

— Внешность такая, потому как отец сосватал ромейку хорошего рода. Вот я в нее и пошел, — задумчиво протянул Вой.

— Ты что же, из Ромейской империи? — удивился Ростислав.

— Не из Ромеи. Всего-то из одного из тысячи закатных княжеств, которые ютятся между империей и Беловодьем. Хотя, какие это княжества. Название одно. Есть дом, есть крепкий тын, десяток шагов земли и один холоп. Вот ты уже и князь. И грызутся там каждый с каждым за эти клочки земли. Наверное, и десяток лет ни одно из этих княжеств строго в своих границах не простояло, — ухмыльнулся собеседник.

— Из закатных-то вон Кащеева вотчина не первый век границ не меняет. Одно хорошо, не растет хотя-бы, — вздохнул Ростислав. — А сам ты из князей, или детей боярских?

— Хм. И дом, и тын у отца моего имелся вроде. Только все отчее достояние не про мою честь. Я у него третий сын, — ответил Вой и замолк. Ростислав тоже притих, обдумывая услышанное, но молча ехать ему скоро наскучило.

— А как же тебя сюда занесло?

— Да где меня только не носило. Пока молод был, пол света объездил. Все на месте не сиделось. И в Ромее успел в их легионах послужить. И с варягами Ромею пограбить, — живо откликнулся спутник.

— А расскажешь? — с надеждой, когда еще удастся о чужих странах да дальних берегах послушать, и опасением, что спутник обидится на излишнее любопытство, спросил Ростислав.

***

Вьюноша, да какой он вьюноша, сущий мальчишка, Вою понравился. Мальчишка мальчишкой, а навий не испугался, в бою не растерялся. Что расклеился после, для такого юнца пока простительно. Тем более видно было, что бой для него явно первый. Немного наивный и доверчивый, конечно, но это дело поправимое. Зачем он навязался мальчишке в попутчики, Вой и сам не очень понимал. Возможно, соскучился по человеческому общению. Возможно, стало интересно, куда еще умудрится вляпаться это бесхитростное создание. Кем только за свою насыщенную событиями жизнь он ни был, но роль наставника на себя еще не примерял. Стало интересно попробовать.

Кто он и откуда, собственно, приперся? Любопытный какой вьюнош попался. Вой всмотрелся в даль, прикинул, что до брода еще ехать и ехать. В своей истории он не видел ничего ни тайного, ни страшного, ни печального. Самая обычная жизнь, с некоторыми маленькими оговорками. Скучно было ехать молча не одному мальчишке, и он разговорился. Забавно было наблюдать, как с горящими живым, жадным интересом глазами внимал его байкам этот мальчик. Болтая, мешая свои воспоминания с рассказами друзей и немного приукрашивая, исключительно искусства ради, Вой воскрешал в памяти события давно минувших лет.

***

Отец назвал его Воймиром, не особенно задумываясь, выпалил первое вспомнившееся родовое имя. Он нетерпеливо отмахнулся от повитухи, настойчиво пихающей орущий сверток, и кинулся к едва дышащей жене. Эти роды обошлись ей очень дорого. Княгиня так до конца и не оправилась и зачахла всего за год. Миниатюрная и хрупкая, с черными, как смоль кудрями и бездонными темными глазами, она составляла ошеломляющий контраст со своим рыжим и голубоглазым богатырем мужем.

На момент рождения Воймира, у князя уже было два взрослых сына, как две капли воды на него похожих. Первенцу со спокойным сердцем он собирался передать престол, а второго видел воеводой и правой рукой брата. Но что ему на склоне лет делать с народившимся младшеньким, не представлял. А после смерти любимой жены, смотреть на ее почти точную копию и невольного виновника ее болезни, стало больно. Дал приказ за ребенком присматривать, обеспечивать всем необходимым и забыл о его существовании. Вот и рос младший княжич, как сорная трава, сам по себе. Играл с дворовой ребятней, как с равными. Пропадал сутками на речке да в лесах, свободный, как ветер, и абсолютно счастливый.

Когда на охоте, неудачно свалившись с лошади, погиб его второй сын, князю пришлось вспомнить о младшем княжиче. Он приказал доставить ребенка пред светлы очи. Слуги нашли мальчика на заднем дворе, где он, угваздавшись по уши в жирной грязи, с воплями носился, играл в догонялки с дворовыми ребятишками. Княжича отловили, отмыли и представили отцу.

За все шесть лет своей недолгой жизни Воймир князя видел лишь несколько раз издали. Не перекинулся с ним и парой слов, и что это его отец знал сугубо теоретически. Подобный утесу, могучий и суровый, с наполовину поседевшей гривой рыжеватых волос, грозно взирающий на него сверху вниз “батюшка”, княжичу не понравился. Не привыкший робеть, иначе дворовые его с потрохами бы сожрали, мальчишка гордо вскинул голову и постарался ответить не менее грозным взглядом. Получилось не очень.

Встопорщенный, как воробей, такой же мелкий и наглый сын вызвал в князе неоднозначные чувства, скорее положительные, чем отрицательные.

— Хватит тебе в грязи с холопами копошиться. С этого дня будешь науки и воинское дело постигать. Надеюсь, сын, ты окажешься достоин своего рода и не уронишь княжеской чести, — заявил блудный отец. И с тех пор потянулись для Воймира не веселые деньки.

С воинским делом все обстояло неплохо. Животных княжич любил, они отвечали ему тем же. Поэтому верхом он кое-как ездить научился и сам. С небольшой подсказкой и помощью опытного дядьки[2], бывшего ратника, он вскоре превратился в приличного наездника. Со стрельбой из лука княжич тоже освоился довольно быстро и через несколько лет обещал стать прекрасным стрелком. А вот с боем на мечах дела обстояли просто отвратительно. Стиль боя раз махнул — улица, второй махнул — переулочек для мелкого щуплого мальчика не подходил, а другому обучиться было не у кого. Понаблюдав пару раз за тем, как его отпрыск с трудом ворочает тренировочный меч, Велислав решил сделать упор на теоретические науки.

«Пусть воеводы из него не выйдет, так может, советник получится хороший”, — заключил князь.

Теоретические науки для Воймира мгновенно поделились на интересный и бессмысленные. Он клевал носом над рядами одинаково кривых буквиц, не слушая правил чтения и письма. У него рябило в глазах от сонма закорючек, обозначающих числа, написание которых он никак не мог запомнить. Княжича мало интересовали тактика и стратегия древних битв, интриги и заговоры почившей столетия назад аристократии из далеких земель. Но он запоем слушал о морских путешествиях, новых землях и неизведанных просторах. Наизусть выучил самую точную карту из княжеских запасов. Живо интересовался обычаями иных земель. Вольный ветер звал его в дальние странствия. Обещал показать и рассказать обо всем на свете. Дул в спину, подталкивая в сторону порта, соблазнял, надувая пестрые паруса ладей. Княжич долго и упорно просил отца отпустит его в дальние странствия, но неизменно получал отказ и суровую отповедь.

От осознания, что младшенький получился каким-то неудачненьким, князь совсем приуныл. На одиннадцатом году жизни Воймира не было похоже, что из него вырастет дельный воевода или думный боярин. Князь начал задумываться, а не отдать ли сына в волхвы. Может с богами столкуется и принесет родичам удачу и процветание. Посулами и угрозами Велислав уговорил жреца Леты и Стужи взяться за обучение княжича.

В учениках у старого волхва мальчик пробыл около года, а потом пропал. На уши подняли все княжество. Осматривали каждый закоулок, прощупывали баграми речки и озера, допрашивали уличную ребятню. Все усилия оказались тщетны, потому что пропажа уже давно рассекала седые моря на варяжской ладье и ведать не ведала об устроенном переполохе.

Княжич Воймир, быстро пониженный командой до просто Воя, прибился толи к пиратствующим купцам, то ли приторговывающим пиратам. С варягами и то и другое всегда будет верно. С главарем этой ватажки мальчику невероятно повезло. Первым делом его обобрали до нитки, отняв все прихваченные деньги, дорогой, скорее игрушечный, чем боевой кинжальчик и княжескую одежку. Но не убили и даже в рабство продавать не стали. Не унывающий, наглый и до безрассудства бесстрашный мальчишка команде приглянулся и быстро влился в нее на правах юнги. В многочисленных военно-торговых рейдах — он научился драться, ходить под парусом и со временем обзавелся некоторым опытом командования ратниками. Новая жизнь, полная впечатлений, пусть не всегда приятных, ему нравилась, и возвращаться в тишину родного дома он не желал.

***

— Вот и сам посуди, мог я пропустить явление легендарного кладенца, да еще и вне очередное? Вот еду, — закончил свою историю Вой.

— Ну да не мог, наверное. А я вот всю жизнь дома да дома. Только-только на волю вырвался, — с завистью вздохнул Ростислав.

— Да какие твои годы, вьюноша?

— Осемнадцатый пошел уже!

— Осемнадцатый, это, конечно, много. Но кажется мне, я все же самую чуточку постарше. Простительно было успеть больше. — шире ухмыльнулся Воин.

В ответ Ростислав только обиженно засопел и отвернулся к реке. В лицо ударил порыв прохладного ветра с капельками брызг, срывая капюшон, ероша взмокшие волосы. Боярич с наслаждением сделал глоток долгожданной прохлады.

— Скорее бы уже брод. Так искупаться хочется, страсть, — мечтательно протянул он.

— Что, вьюноша, от жара таешь? Если поторопимся, к вечеру будет тебе купание, — подбодрил его спутник, понукая коня.

[1] Свистулька — свистулька может быть, как простой детской игрушкой, так и настоящим музыкальным инструментом. Все зависит от ее формы, размера, количества отверстий и мастерства музыканта. Подробнее почитать про свистульки-окарины и послушать можно здесь: https://vk.com/@dntk_drumcki-okarina

[2] Дядька — Дядька в дворянских семьях приставленный для надзора или ухода за малолетним ребёнком обычно мальчиком.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете.

Глава 4. Недобрая память

Всем доброе утро! Чего-то я сегодня заблудился на жизненном пути.

Наруто (1 сезон 21 серия)

Какаши Хатаке

И действительно, солнце еще не успело скрыться за горизонтом, когда Ростислав увидел, как расширяется русло реки. В этом месте бурный Волхов как будто впадал в кратковременную спячку. Крутые волны заменила легкая рябь. Берга понизились, стали покатыми и разошлись настолько, что противоположный край теперь еле виднелся вдали.

Обрадованный Ростислав постоянно косился на вожделенную воду, пока расседлывал, обтирал и остужал коня. И едва Бурка был обихожен, а Вой, насмотревшийся на страдания боярича, махнул рукой, беря обустройство нехитрого лагеря на себя, рванул в воду, на ходу сдирая портки и рубаху.

Купаться Ростислав обожал, сколько себя помнил. Братья даже подтрунивали над этой его водолюбивостью, дразня младшего водяным подменышем[1]. Проплескался боярич до самого заката, успев мимоходом и одежду простирнуть. Покинуть воду, его не заставил даже подкравшийся ночной холодок. На берег Роска выполз, только когда Вой несколько раз громогласно позвал его с берега. Пока Ростислав, ежась от свежего ветерка и вечерней прохладцы натягивал запасную одежду, спутник подозрительно косился, то на небо, то на темную воду Волхова.

— Сегодня луна полная. Не подходи ночью к воде, Ростислав, — задумчиво уронил Вой, возвращаясь к костру.

Боярич покосился через плечо. Действительно, на стремительно темнеющем небосклоне вызывающе белел ровный диск луны. Парень поежился и осенил себя обережным знаком. Ночь полнолуния — опасная пора. В это время всякая погань входит в пик своей силы. Нужно быть вдвойне осторожным в такие ночи, особенно, если лишен защиты крепких стен.

Ростислав, как и положено уважающему себя витязю, в волшбе разбирался плохо. Вообще не разбирался, если сказать по чести. Но кое-каких обрывков кое-где все же нахватал. Поэтому, обнажив меч, начертил им вокруг стоянки защитный круг. Глядя на эти ухищрения, Вой только скептически хмыкнул. Боярич же воткнул клинок в землю и прочитал требу Громовику, прося о защите. Его старший товарищ только поморщился и недовольно буркнул:

— Ложись-ка спать, вьюноша. Первым сторожу я.

***

Вой сидел, глядя в ночное небо. Разбуженные мальчишкой воспоминания никак не хотели его покидать. Он передернулся, несмотря на жарко горящий за спиной костер, тело прохватил озноб. Так по-глупому в его жизни все получилось. На душе железными когтями заскреблись кошки.

Спустя двадцать лет отлучки, родина встретила его не радостно. Несколько лет назад по княжеству прокатился мор, собрав свою жуткую дань. В числе его жертв оказался и старший сын князя со всей своей семьей. Пережил болезнь только сам старый Велимир. Но похоронив последнего, как он тогда считал, ребенка и малолетних внуков, он сильно сдал.

Соседи же, все состоящие с князем в дальнем или ближнем родстве, невероятно обрадовались. Каждый нацелился откусить кусок побольше от уже практически бесхозных земель. Былая воинская слава и отменно выученная дружина пока что держали падальщиков на расстоянии. Но старому князю уже не за что было бороться. Он чувствовал, что осталось ему не долго, а передать свое наследие было не кому.

Во двор княжьего терема Вой прошел беспрепятственно. Заявил привратникам, что пришел наниматься в княжью дружину. Часовые оценили выправку, неплохую бронь, оттягивающий пояс меч и задерживать не стали. За годы его скитаний в отчем доме практически ничего не изменилось, и одновременно ничто не осталось прежним. Покосилось высокое теремное крыльцо, смылась и выцвела краска на резных наличниках, поплыла и ощерилась выбоинами деревянная мостовая. Видно, старому князю стало уже наплевать на вид своего жилища. Но общий вид двора и расположение построек остались такими, какими Воймир их помнил.

Увидеть родной, с детства знакомый до последнего бревнышка, облазанный вдоль поперек, двор в таком состоянии было неожиданно неприятно и как-то грустно. Ноги сами понесли его к крыльцу знакомым маршрутом. Перед глазами, как наяву, вставали картины из безоблачного детства. Вот он на спор пытается оседлать отцовского жеребца. Боевой конь, приученный слушать только хозяина и способный одним ударом подкованного копыта разбить чью-то глупую голову, долго не давал к себе приблизится. Он грозно ржал, лягался и порывался тяпнуть наглеца, а может даже откусить лишнюю конечность на память. Изловчившись, княжич все же умудрился взобраться на лошадиную спину. Жеребец тут же встал на дыбы, а потом так резко вильнул крупом, что Воймир ласточкой вылетел из седла. И если бы не подоспевший отец, бешеный зверь размозжил бы мальчишке буйную голову. С вон того забора он вместе с дворовыми мальчишками наблюдал за тренировками гридней[2]. А вон на той крыше Воймир прятался от своих занятий науками. Лежал, прижавшись к дранке, прислушиваясь не раздастся ли грозный вопль дядьки Хвата, приставленного к нему пестуном[3].

— А ну стоять! куда намылился? — хрипло рявкнули сзади.

Вой замер в шаге от крыльца, обернулся. Невдалеке, уперев руки в могучие бока, сурово шевеля вислыми усами, стоял дядька Хват. За время, что они не виделись, Хват поседел, стал еще массивней и кряжистей и выглядел еще грознее чем помнил Воймир. Дядька для княжича был роднее отца, боялся и уважал его он тоже в разы сильнее. От неожиданности и по старой привычке испугавшись, Вой ляпнул то же, что и страже на воротах:

— В дружину наниматься, пришел.

— Наниматься, значит, — Хват смерил его оценивающим взглядом. Нахмурился, как будто припоминая что-то. В глубине души Воймир понадеялся, что дядька сейчас его узнает. Широко улыбнется, раскинет руки, обзовет, как раньше, глупым мальчишкой и обнимет так, что ребра затрещат. Но признать в здоровом мужике пропавшего много лет назад щуплого пацана было проблематично. Не узнал его и Хват. — За мной ступай, коли так. Поглядим, чего стоишь.

За теремом, там же, где и много лет назад, тренировались гридни. Завидев Хвата с незнакомым воином, дружинники бросили занятия и разошлись, освобождая пространство для испытания. Вою вручили тренировочный меч. Он крутанул клинок, примериваясь, замер, ожидая отмашки к началу боя. Хоть за время странствий княжич изрядно вытянулся и возмужал, все рано значительно уступал и в росте, и в ширине плеч своему дядьке. Сила и опыт в этом бою были явно на стороне старого Хвата. Зато в скорости, ловкости и выносливости юркий и поджарый Вой выигрывал. На это он и решил сделать ставку.

Бой начался. Тихо шуршала земля под осторожными шагами воинов. Изучая противника, они медленно кружили по двору, не спеша нападать. Воймир, крутанув мечом, сделал резкий шаг вперед с коротким ложным выпадом клинка и тут же отскочил, наглухо закрывшись от возможной атаки. Хват на подначку не повелся, только дернул усами, выражая презрение к такой детской уловке. Кружение продолжилось.

Хват рванул к противнику, свистнул рассекаемый мечом воздух. Вой, по-кошачьи извернувшись, пропустил клинок над головой, рискнул ответить. Мечи столкнулись, глухо лязгнули. Воймир тут же отскочил назад. Отдача от богатырского Хватова удара заставила руку онеметь. От еще нескольких замахов пришлось уклоняться, носясь по всему двору.

— Ну чего ты, как заяц скачешь? — пропыхтел недовольно Хват, видно было, что он выдыхается.

После очередного удара старый воин очень удачно оставил незащищенным правый бок. Этот прием Вой знал, дядька его ему и научил. Показывал он и как отвечать. Тогда, у княжича получалось паршиво, но время прошло, и этот финт стал у него одним из самых любимых. Воймир шагнул к противнику, наметил удар, как будто попался. В последний момент изменил траекторию и Хватов меч, глухо позвякивая, покатился по земле. Дядька смотрел на него широко распахнутыми глазами, то открывая, то закрывая рот. Запоздало Вой припомнил, что прием был у Хвата из разряда личных, или сам придумал, или от своего учителя в строжайшей тайне узнал. Дядька снова сощурился, собрал складками лоб, всматриваясь в Воево лицо.

— Как он тебя подловил, воевода, — раздался не громкий чуть скрипучий голос. — Добро, ты, воин, дерешься добро. Пожалуй, возьму тебя на службу, коли договоримся. Как зовут тебя?

Вой обернулся, опуская меч. Через двор к ним шел сам князь. Когда он остановился перед поединщиками, княжич с удивлением и ужасом понял, что стал выше отца чуть не на голову. Прожитые года и свалившиеся на него невзгоды согнули гордую спину, высушили могучее тело, залегли глубокими складками меж бровей и в уголках рта. Когда-то, золотисто рыжая грива волос потеряла все краски, посерела и поседела. Когда-то, яркие живые глаза выцвели, подернулись пеленой безразличия. Вой смотрел и не узнавал в это сухощавом старике своего гороподобного отца. Стало невыносимо стыдно, что за все годы не потрудился передать весточку, не поинтересовался, как там на родине, что с отцом, с братом. Пересилив себя, поднял глаза на отца. Поверит нет, признает ли не любимого сына, спусти столько лет?

— Воймир, батюшка, — тихо произнес он и опустился перед стариком на колени.

Князь, тяжело опираясь на посох, с каких пор богатырю нужна подпорка? Пристально всматривался в лицо коленопреклоненного воина. На его лице боролись надежда и неверие. Наконец он принял решение.

— Долго же ты гулял в этот раз, сынок.

Вой молча склонил голову, пряча глаза.

— Не уходи больше. Хотя бы пока я жив, останься, — не приказал, как обычно бывало, а попросил князь.

— Не уйду, отец.

— Встань, не гоже князю на коленях ползать! — голос отца окреп, и он громко, чтобы все собравшиеся услышали, произнес. — Возрадуйтесь, други! Ваш князь вернулся!

Старый князь после возвращения живого и здорового сына воспрял духом и как будто поздоровел. Жаль, не очень на долго. Он упорно игнорировал сомневающихся в личности найденыша, подсознательно опасаясь, что они могут быть правы. И старался хоть как-то наверстать упущенные годы, узнать, наконец, родного сына. Хват же, наоборот, внимательно следил за новообретенным княжичем. Задавал каверзные вопросы, старался подловить на несоответствии. Но когда он, наконец, постановил для себя считать Воя Воймиром, заставить изменить это решение его не мог уже никто и ничто. Дружина, по началу с осторожностью принявшая нового вождя, после первых же победоносных вылазок на вражескую территорию, готова было молится на удачливого княжича. А вылазок таких было предостаточно.

После внезапного объявления наследника у земель, которые они уже мысленно считали своими, соседи активизировались. Воймир разбил разведывательные отряды самых наглых. И, искренне считая, что лучшая защита — это нападение, присоединил к отцовскому княжеству изрядный кусок земли. И княжить бы ему спокойно до самой старости, если бы не…

***

Вой снова передернул плечами. Но еще ближе придвигаться к жаркому пламени поостерегся. Желудок снова подал голодную трель. Мужчина порылся в походном мешке, выудил полоску вяленого мяса. Зная, что не особо поможет принялся вяло пережевывать. Поднял глаза к небу. Над головой весело перемигивались звезды и солнце мертвых безразлично поливало землю своим ледяным, мертвенным светом. Вою было необходимо, как можно быстрее добраться до источника живой воды.

[1] Подменыш — существо, которое, согласно поверьям, подменяет похищенного нечистью человеческого ребенка.

[2] Гридень — дружинник, телохранитель, состоявший в дружине древне-русских князей.

[3] Пестун — устар. тот, кто пестует кого-либо, заботливый воспитатель, наставник.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете.

Глава 5. Старших слушать надо

— Самый полезный опыт, это познать не свой характер, а характер своего друга, и вовремя сделать выводы.

— Или ноги.

Смешарики

Вой растолкал Ростислава уже глубоко за полночь. Посмотрел задумчиво на по-совиному хлопающего глазами парня и с нажимом произнес:

— Если почувствуешь, что совсем невмоготу бороться со сном, лучше разбуди меня. Слышишь, вьюноша?

Не особенно вслушиваясь в сказанное, Роська кивнул. Вой недовольно покачал головой, сладко зевнул, невнятно проворчав что-то, и завернулся в плащ. Боярич подкинул хвороста в начавший увядать костерок, развернулся к нему спиной и уставился в бархатно-черную небесную даль.

Тихо журчала река. Шуршала в поле трава. Изредка попискивала где-то вдали ночная пичуга. Сонно всхрапывали стреноженные кони. А Ростислав упорно считал звезды, стараясь не уснуть во всей этой ленивой идиллии. Но, к сожалению, все его усилия оказались тщетны. Голова медленно клонилась на грудь, мысли замирали и путались, а налившиеся свинцом веки все тяжелее было держать поднятыми. Но он упорно держался, не хотелось снова представать в глазах старшего товарища слабым и изнеженным. В какой момент сон окончательно поглотил его, Роська так и не заметил.

Снилась Ростиславу чья-то тихая песня, куда-то зовущая. Нежная и ласковая она вела его туда, где нет печали и горести, где его любят и ждут. Перед глазами мелькал расплывчатый силуэт. И казалось бояричу, что это то чернавка из батюшкиного терема, хитро поглядывавшая на младшего хозяина. То игривая Веснянка, за руку с которой он, прыгал через костер на последнем праздновании Ивана Купала. То кто-то третий, невыразимо родной и прекрасный, зовущий так нежно, обещающий такие радости и наслаждения. Не откликнуться на этот зов Ростислав не смог. Да и кто бы смог на его месте?

Он шел нетвердым шагом сквозь туманное марево, а песня все лилась и лилась, набирая силу. Вот чудесный голос раздвоился, потом еще раз и еще. Добавился тихий смех, как серебряный перезвон бубенцов, и почему-то плеск воды. Роська замер, замялся, не зная, куда идти, на чей зов откликнуться. Стало так грустно, что он один, что никто больше не придет к чудным певуньям, и они будут бессмысленно звать, одинокие, в пустоту безразличной ночи. Кажется, он даже всхлипнул от досады и жалости. Но затем вспомнил, что он же не один. Есть же еще Вой. Ростислав обязан поделиться с ним этим чудом, и певуньям будет не так одиноко. Покачиваясь, он развернулся в густом тумане и решительно пошел прочь от чудесного зова.

Почему-то идти было сложно. Ноги с трудом ступали в тумане, им было холодно, и мокро. С каждым шагом это чувствовалось все сильнее. Голоса за спиной заволновались, задрожали, завибрировали, прорезались каки-то противные визгливые нотки. Вдруг Ростислава резко ухватили за руку тонкие жесткие пальцы. Они сдавили его с невероятной силой, а по руке пополз противный липкий холод. Боярич развернулся посмотреть, что это и куда пропали дивные певуньи. И вскрикнул от неожиданности и страха. С цепкостью медвежьего капкана в него вцепилась речная дева — русалка.

Она не была чудовищно страшна, как давешние навьи. Наоборот, таких красавиц Ростислав в жизни не видел. Длинные пшеничные волосы причудливым плащом укрывали ее стройный гибкий стан. Белая шелковистая кожа бархатно поблескивала в лунном свете. А глубокие, как омуты, темно-синие глаза смотрели прямо в душу. Вот только это была холодная, мертвенная краса, от которой хотелось держаться как можно дальше. Водяница ласково ему улыбнулась, посылая табун ледяных мурашек вдоль хребту. Сильнее впилась в предплечье. Острые когти прорвали ткань рубахи, входя глубоко под кожу. Ростиславу показалось, что в руку вогнали пять толстых ледяных спиц. Рука от холода сразу же отнялась, а рукав покраснел от крови. Русалка плотоядно облизнулась, развеивая последние следы морочного очарования.

Вдруг над ухом свистнуло. Ночь прорезала яркая вспышка. Водяница с визгом отскочила, зажимая щеку с расползающимися по ней волдырями ожога.

— Огонь — первейшее средство против всякого рода нечисти. Особенно сильно он действует на водный народец, — раздался сзади спокойный голос. На берегу стоял Вой и снова натягивал лук с подожженной стрелой. Рядом с ним в землю был воткнут горящий факел и ждущие своей очереди стрелы. Внезапно мужчина рявкнул. — Греби, вьюноша! Раздумьям лучше предаваться на берегу.

Опомнившись и не без оснований предполагая, что долго от уже загнанной жертвы, страх русалок не удержит, Ростислав рванул к берегу. Одежда набрякла от воды и сковывала движения. Сапоги, набравшиеся воды под завязку, превратились в неподъемные колодки. Но его гнали вперед шипящие и тянущие к нему ледяные руки жутко прекрасные водяницы, которых от питательного молодецкого тела удерживали только меткие выстрелы Воя. До спасительной тверди оставалось пара шагов, когда из воды внезапно выметнулись водоросли. Неожиданно крепкие плети спеленали его по рукам и ногам и потянули обратно. Неимоверным усилием он рванулся вперед, высвободил руку. За которую тут же цепко ухватился Вой и, хорошенько дернув, вытянул боярича на берег.

— Ах вы, охальники! Разбойники! Лиходеи! Русалок моих портить. Честную добычу у сироток изо рта вырывать. Да как вам не стыдно! — разнесся над черной водой раскатистый бас. — Вот ужо я вас. Закрою брод! Ни конному, ни пешему прохода не будет. Потопните девочкам моим на радость!

— Это еще что? — шепотом ужаснулся Ростислав, глядя на пузатого, покрытого синей чешуей мужика. Он, как поплавок, покачивался посреди реки и грозил сухопутным перепончатыми кулаками. На его лысой макушке грозно топорщился и наливался краснотой гребень спинного плавника.

— Водяной, экий ты не образованный, вьюнош, — укоризненно покачал головой Вой. И во весь голос крикнул. — Зря ты серчаешь, батюшка водяной! Как на охоте принято, сам же знаешь. Если не по себе выбрал дичь охотник, и она ушла или его покалечила, в том только сам охотник и виноват.

— Это я-то дичь! — шепотом возмутился Ростислав. Вой только раздраженно на него шикнул.

— Ты сам себе противоречишь, человече. Если бы сей отрок сам отбился, я бы и слова не сказал, — уверенно врал водяной. — Так ты же ему помогал, огненные стрелы метал. Где тут честная охота один на один, а?

— Но ведь и русалка не одна была. Кто знает, пой она в одиночку, приманила бы кого вообще?

— Кто знает, кто не знает, — передразнил водяной. — Мне того не ведомо. А мой это отрок, честно пойманный. Не отдашь, так на том берегу сидеть и останешься!

— И что? Думаешь, я его так просто сейчас в речку скину? — наигранно изумился Вой. Занервничавший было Ростислав слегка успокоился и тут же возмущенно вскинулся на следующую фразу спутника.

— Предлагаю сыграть. Я выиграю, дашь нам спокойно проехать. Ты победишь, заберешь себе обоих. Согласен?

— Вой, ты спятил? Какое играть? Он же нечисть, врет, как дышит! — зло зашипел боярич.

— По рукам, человече! — почесав сине-зеленую куцую бороденку, решил водяной. — У меня играть будем. Чтобы мне вас не ловить по всему свету, как проиграете.

— У тебя так у тебя. Клянись, что выполнишь уговор, — не обращая внимания на паникующего Роську, пожал плечами Вой.

— Клянусь отпустить обоих с миром, не преследовать и пакостей не чинить, коли обыграешь меня. А теперь за мной плывите, ночь не бесконечная.

Со звонким бульком водяной ушел под воду. Тут же за ним последовали русалки. Подпаленная зло ухмыльнулась и показала людям язык. Ростислав облегченно вздохнул и перевел взгляд на спутника.

— Ты что удумал!

Вой замер, держа в руках сложенную рубаху.

— В одежде купаться как-то не удобно. Но ты как хочешь., — пожал плечами он и стянул штаны, оставшись только в нижних портках. Даже в полумраке ночи в глаза сразу бросался длинный широкий шрам, как от ожога. Он начинался чуть выше сердца и проходил наискось вдоль всего тела. Роська на миг задумался, от чего такой след мог остаться, но следующая мысль мгновенно вывела его из себя.

— Ты что, правда, играть собираешься? С НИМ! — возмутился Ростислав.

— Не ты, а мы. Кто на посту уснул, на русалок повелся? Пацан сопливый! И Громовик твой не помог, зря только память требами забивал. Через брод водяной теперь нас не пропустит. А до ближайшего моста седмицы две пути. Да с водяника станется его ради нас порушить. Они создания мстительные. Ты не стой, не стой, вьюноша. Говорил, что водичку любишь, так дерзай! — грубо отрезал Вой. Подойдя ближе к Ростиславу, слегка изменился в лице. Взгляд его остановился на окровавленном рукаве рубахи. Видимо, только сейчас заметил. Мужчина покривился, посторонился, кивнул в сторону лагеря. — Перетяни тряпицей пока. Вернемся, сделаешь нормальную перевязку.

Роська обиженно засопел и поплелся к своему мешку. Стянул с себя рубаху. Перевязал руку чистой тряпицей. И обреченно посмотрел на черную гладь Волхова. Отповедь спутника его сильно задела. Вдвойне обидно было, что Вой прав. И что водяной только его, Ростислава, проблема, и что не бросает его старший товарищ с этой проблемой наедине, а вступается, как за несмышленое дитятко. Но вот обзываться то зачем? Роська и не просил за него вступаться. Сам бы справился, наверное. Боярич тяжко вздохнул. Что-то разонравилась ему водичка.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Глава 6. В гостях у царька подводного

Зачем биться, если можно договориться.

Капитан Джек Воробей

Хоть лето и было в самом разгаре, ночью все же было достаточно свежо. И Ростиславу хотелось по скорее вернуться к жаркому костру, просушиться и обогреться, а не лезть в холодную черную воду навстречу подлой нечисти. Но снова ударить в грязь лицом и показаться трусом перед старшим товарищем не хотелось. Сжав зубы, он решительно шагнул за Воем в реку.

— Слушай внимательно, вьюноша. Имени своего там никому не называй и меня по имени не зови, ничего не пей и не ешь. Совершишь какую еще глупость, я тебя уже вытащить не смогу. Понял? — серьезно спросил Вой.

Ростислав хотел было возмутиться, не совсем же он дурак, в самом деле. Да и с русалками его вина была совсем маленькой. Против их пения мало кто может устоять. Но, посмотрев в усталое, решительное лицо старшего товарища, только кивнул.

Невдалеке снова всплыл водяной и призывно помахал рукой. Когда спутники добрались до речного хозяина, он легонько тюкнул каждого по лбу:

— Вот так. Не задохнитесь теперь. За мной! — довольно кивнул и упитанным дельфинчиком нырнул в воду.

Вой молча последовал за ним. Ростислав же замешкался. Что сделал водяной и как именно они не задохнуться, было решительно не понятно. Но сильная рука, резко утянувшая его под воду, положила конец сомненьям. От неожиданности боярич не успел задержать дыхание и от души вздохнул речной воды. Грудь обожгло, водичка была холодной, но захлебываться он не начал.

Ради интереса Ростислав вдохнул еще раз полной грудью и выдохнул россыпь мелких пузырьков. Они тут же стайкой рванулись к поверхности, пустив по ней мелкую рябь.

“Вот как, наверное, рыбы то дышат!” — обрадовался новому знанию Роська и пустил новую струю пузырьков.

— ВЬЮНОШ! — глухо донеслось из толщи воды. Увлекшийся новой забавой боярич опомнился и резво погреб на зов. Его встретили недовольный Вой и подозрительно радушно ухмыляющийся водяник.

— Это хорошо, отрок, что тебе в моем царстве нравиться, — с намеком произнес он.

С чего вдруг водяной обозвал свое владение царством, Ростислав так и не понял. Даже если этому водянику принадлежал весь Волхов безраздельно, на царство это ну никак не тянуло. И из водяного, по мнению Роськи, царь выходил совершенно никакущий. Росточку маленького и одинаково широкий во всех местах, напоминал водяник шарик на ножках. Босых, с длиннющими перепончатыми пальцами, кривых ножках. Аляповато намотанные, когда-то в прошлой жизни бывшие богатой одеждой лохмотья и дырявый плащ из водорослей довершали сей, по мнению водяника, величественный образ.

Ростислав подозревал, что царские эти одежды сняты были с несчастных утопленников. Единственной выдающейся, поистине величественной чертой внешности водяного был его спинной плавник. Насыщенно синий с красными крапинками, он шел вдоль всего хребта до самой макушки, возвышаясь над ней на целую пядь. И водяник определенно им гордился, постоянно то демонстративно топорща, то ласково приглаживая.

Терем водяного “царя” был под стать хозяину. Вросшая до оконных дыр в речной ил халупа. Сложена она была из разноцветных необтесанных камней. Склеены они были не пойми чем, от чего стены шли неровными волнами, уподобляясь окружающему водному пространству. Крыша же сего чудного строения представляла собой беспорядочное нагромождение лодочных остовов с торчащими то тут, то там кусками парусов. Заплывать в этот “терем” было не комфортно, а вдруг какая часть решит всплыть или, наоборот, уйти поглубже, нарушая хрупкое равновесие. Но крайне интересно.

Проводить экскурсию по сему чуду архитекторской мысли водяной не стал. Провел гостей через кривые сени[1] и усадил в просторной горнице с резным, увитым водорослями и увешанном тусклыми драгоценностями креслом в дальнем конце. Видимо, в представлении подводного царька это был тронный зал. Кликнул прислугу. На зов явились давешние русалки, принесли небольшой столик, бадейку с раками и блюдо с рыбой, сырой, разумеется. Столик сильно выбивался из общей обстановки. Небольшой, аккуратный, покрытый тонкой вязью восточных узоров, он слегка поплыл от постоянного воздействия воды, но все еще выглядел достойно. К своему удивлению, в отделанной темным и светлым деревом крышке столика Ростислав признал доску для игры в шахматы.

— Шахматами балуешься, хозяин? — опередил Роську с вопросом Вой.

— Да если бы, — расстроенно развел руками водяной. — Всплывают они под водой, не поиграть. А каменные или из драгоценных металлов не потопли пока. Вот, жду.

— Во что тогда играть будем? — продолжил расспросы Вой.

— А в кости. Три кона по броску каждому. Кто больше побед одержит, тому и награда. Как такие условия?

— Ты сказал, я услышал. Уговор!

— Уговор! Вы присаживайтесь, присаживайтесь. Да не стесняйтесь, угощайтесь, — водяник благодушно указал на не слишком аппетитную снедь. Даже без Воева предупреждения боярич на такое не покусился бы.

— Меня Карп Карпыч прозывают. Представитесь, люди добрые? — с затаенной надеждой уточнил водяник, плюхаясь на лавку.

— Шутить изволишь, хозяин? — исподлобья глянул на него Вой, усаживаясь напротив, и похлопал по лавке рядом с собой. — В ногах правды нет, вьюноша.

— Попробовать стоило, — философски пожал покатыми плечиками водяник. Выдвинул один из ящичков столика, достал кости со сглаженными от частого употребления гранями и стаканчик.

— Как хозяин, начинаю я, — решил водяник.

Закинул кости в стаканчик, немного потряс и хлопнул им о столик. Поднял, глянул без особого интереса, в силе родных стен, похоже, он не сомневался. Стены не подвели. Верхние грани украшали шестерка и пятерка. Вой сгреб кости в стаканчик, практически не тряся, шлепнул на стол, открыл. Ростислав всмотрелся с замиранием сердца.

— Тройка и четверка! — горестно воскликнул боярич.

— Ну, ну, не печалуйся, отрок. Разве не понравились тебе мои русалки? Хорошо вам у меня будет. Я своих слуг в черном теле не держу. А отслужите пару веков, и на перерождение отпущу.

— Всего пара веков. Звучит заманчиво, — хмыкнул Вой и вернул кости.

Водяник важно кивнул, принимая. Снова потряс стаканчик и ударил о стол. Глянул, хитро сощурившись, на побелевшего Роську, открыл. Результат был похуже — всего четыре и один. Кости забрал Вой. Ростислав жадно смотрел за товарищем, с силой впившись пальцами в края лавки, которая предупреждающе потрескивала. Стаканчик поднялся, на гранях отчетливо виднелись шесть и два. Боярич облегченно выдохнул, ослабив хватку.

Водяник недовольно сгреб кости и долго, долго тряс, нашептывая. Наконец плюхнул стаканчик на стол. Открыл, удовлетворенно кивнул, тройка и пятерка хороший бросок. Кости принял Вой. Лавка под Роськиными пальцами протестующе скрипнула. Спутник только покосился на взволнованного боярича и ободряюще подмигнул. Закинул кубики в стаканчик. Размеренно потряс. Стукнул стаканчиком о стол, открыл. Лавка обреченно хрустнула, оставив кусок Ростиславу на память.

— Две единицы! — неверяще и обреченно прошептал боярич.

— Вот и решилось все. Вот и хорошо! Вот и ладненько! — воскликнул водяник, потирая пухлые ручки. Вся его фигура светилась искренней, незамутненной радостью. От широченной улыбки на щеках появились умильные ямочки. Роська, совершенно сравнявшийся цветом лица с первым снегом, инстинктивно ощупывал пояс подштанников в поисках отсутствующего меча. Продать свою жизнь он собирался как можно дороже.

— Не спеши, Карп Карпыч, — невозмутимо проронил Вой.

Он, не торопясь, стянул с шеи шнурок с гроздью оберегов, ничего особенного у Роськи и самого похожая имелась. И провел ими над костями. Грани подернулись рябью, очертания поплыли. Ростислав удивленно моргнул. Нахмурился — не мерещится ли. Снова моргнул и потер глаза. Кости наконец перестали рябить и приняли совершенно другой вид.

— Две пятерки. Так это что, мы выиграли? — непонимающе протянул он.

— Шалишь, хозяин, — укоризненно покачал головой Вой.

— Стой! Это что у тебя за цацки такие! — воскликнул водяной и всей пятерней цапнул связку оберегов. Тут же зашипел и поспешно отдернул руку. Прижал к груди, баюкая, и обиженно буркнул. — Откуда у тебя такая пакость только взялась, человече?

— Где взял там больше нету. Думать надо, кого в дом приглашаешь. А победа моя честная. По уговору мы с вьюношем теперь вольны идти на все четыре стороны. Или возьмешь слова назад? — после этого вопроса Вой сощурился и весь подобрался, готовый к любой реакции противника.

— Да не возьму, не возьму, — замахал руками водяник, и вид у него сделался печальный, печальный, ну точно ребенок, у которого отобрали конфетку. Он с надеждой взглянул на гостей. — Идти то вы вольны, а может останетесь хоть не на долочко? Еще поиграем. Ну скучно мне здесь с русалками да мертвяками. У них и воли своей нет, и личность на долго не задерживается. Как сам с собой разговариваю.

У Ростислава рука так и потянулась пальцем у виска покрутить, еле удержался. Размечтался водяник, так они тут и останутся. Ишь, чего удумал! Подумаешь, скучно ему.

— Ладно, — благодушно пожал плечами предатель Вой. — С хорошим нелюдем от чего бы не сыграть.

Роська так рот и раскрыл, не находя слов. А водяник обрадовался, в ладоши захлопал.

— Только предлагаю играть на истории. Не хочется понапрасну шеей рисковать. Да и вьюноша будет против, — ухмыльнулся в бороду Вой. Боярич насупился. Он считал, что вообще проваливать нужно, пока отпускают, а не дурью маяться. В крайнем случае, бить водяного, пока не опомнился. Но кто бы его слушал.

Без угрозы жизни и душе игра пошла веселее. Роська тоже подключался на пару конов, но истории у него были простенькие, самые обыкновенные. И сравнить нельзя с подвигами, ну или развитой фантазией Воя и скопившимися за века байками водяника. Ростислав долго слушал: про дальние страны, про морских и речных чудовищ, про войны и пиры, про удачливых и не очень мореходов. Слушал мерный перестук костей и веселые голоса, пока окончательно не погрузился в сон.

Растолкал его старший товарищ, когда первые солнечные лучи уже пробились сквозь водную толщу. Они тепло распрощались с водяным, получив приглашение заглядывать еще. Плыли молча. Вой думал о своем. Боярич еще не совсем проснулся. Молча же выбрались из воды. Молча уселись у костра греться. Но долго Роська тишины не выдержал.

— Как ты его. Я уж думал, все не отпустит. А ты его. Ух!

— Он больше время убить хотел, чем новых слуг заполучить. Только его скука нас и спасла, — устало произнес Вой.

— Все равно здорово!

— Если бы ты меня сразу послушал, а не стоика из себя корчил, не пришлось бы к водяному спускаться. И выспались бы нормально. А сейчас смотри, уже рассвело совсем. Завтракать пора и в дорогу. Не отдохнули толком, — душераздирающе зевнул старший товарищ.

— Да не бурчи, Вой. Зато какое приключение! О таком и былину сложить можно, маленькую, — не унимался Роська.

— Ага, о недотопленном бояриче Роське и доблестном болтуне и игруне в кости Вое. Бедовый ты парень. Ростислав. Будешь постоянно в такие приключения лезть, в них навеки и застрянешь. На, вон иди, воды для каши набери, — сунул он парню котелок. — И что со следами от русалочьих когтей нужно будет проверить.

Ростислав обиженно засопел и нога за ногу поплелся к берегу, поигрывая котелком. Совсем Вой ничего не понимает. Тут подвиг за подвигом, победа за победой, а он только бурчит да обзывается. Но Роська обязательно найдет бродячего сказителя и перескажет их приключения. Подправит кое-что, конечно, но не сильно. Грустно только, что снова почти все Вой сам сделал.

Ростислав склонился над рекой, зачерпнул воды. Уже собирался подняться, как взметнулась речная гладь и выплюнула на него несколько ведер воды, щедро приправленной водорослями, лягушками и илом. Отплевываясь и отряхиваясь, неудачливый парень слышал дикий русалочий хохот и думал, что вот об этом вообще никто и никогда узнать не должен, не то что сказитель.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете. Примечания:

[1] Сени: входная часть традиционного русского дома. Неотапливаемое и не жилое помещение.

Глава 7. Ярмарка и старые сказки

Творите о себе мифы. Боги начинали только так.

Станислав Ежи Лец

Брод преодолели без особых проблем. Только Ростиславу периодически мерещились тихие издевательские смешки из-под воды. Отстирать рубаху от тины то удалось, но вот избавиться от запаха и просушить уже нет. Недовольство Роське добавлял и ехидный, понимающий взгляд друга. Но ни жаловаться на распоясавшуюся нечисть, ни оправдываться боярич не стал. Дулся молча, сам не очень понимая, на что конкретно. На долго, правда, Роськиной обиды не хватило.

Даже несмотря на жару и духоту, каждый вечер Ростислав упражнялся с мечом. С раннего детства он усвоил, что чем лучше воин владеет оружием и своим телом, тем дольше живет. Поэтому тренировками парень не пренебрегал, в отличие от Воя. Вот и сегодня он самозабвенно скакал невдалеке от костра, повторяя упражнения. А его спутник валялся у костра, тихонько что-то наигрывая на свистульке. Ростислав сделал подшаг, резко развернулся. Коротко свистнул клинок и с грустным шуршанием за ним осыпалась неровно скошенный ковыль.

— Не бывать тебе косарем, Ростислав, — оторвался от музицирования Вой.

— И не собирался, — недовольно буркнул Роська. — Вой, а Вой, не хочешь поразмяться? Без противника не сподручно.

— А почему бы и нет, — пожал плечами старший товарищ. Одним движением вскочил на ноги, подобрал свой меч и, на ходу разминаясь, пошел к бояричу. Замер, не доходя нескольких шагов, приглашающе повел клинком.

Ростислав не заставил себя долго ждать, напал сразу. Быстро рванул вперед, широко взмахнув мечом. Стальная полоса стремительно рассекла воздух. И, не встретив препятствий, увела и слегка развернула не ожидавшего такой подлянки Роську. В следующий миг по плечу плашмя шлепнул Воев меч, не больно, но обидно. Боярич рубанул клинком с разворота, примерно представляя, где должен быть противник. И снова промазал. Вой тенью скользил за ним. Легким ветром уходил от любого удара. Ухмыляясь в бороду, лениво поигрывал мечом и отпускал едкие комментарии.

— Ну что, Ростислав, подустал? — глумливо ухмыльнулся Вой и беспечно отвел меч в сторону.

Роська зло запыхтел и обрушил на противника град ударов. Клинки звякнули, наконец встретившись. Мужчина чуть подался назад, отступая перед превосходящей силой противника. Сталь прошуршал о сталь. Вой широко улыбнулся и резко ушел в сторону. Боярич кубарем полетел на землю. Мгновенно развернулся, поднимая руку с клинком, и практически уткнулся носом в кончик Воева меча.

— Эх, вьюноша, вьюноша. В бою голова всегда должна быть холодной, — он легко постучал пальцем по виску. — Поднимайся!

— Это не честно! Ты не дерешься, только сбегаешь и уворачиваешься! — воскликнул раздосадованный парень.

— В жизни всякое бывает. Может попасться и вот такой вот неудобный противник. Ты должен быть готов ко всему. Тебе разве не говорили не бросаться в бой сломя голову? Сначала изучи противника, — он короткими шагами начал обходить Ростислава по кругу. Роська внимательно следил за мечом наставника.

Вой резко шагнул вперед, отводя клинок для широкого замаха. Боярич напрягся, собрался, выставил меч, готовясь принять удар. И получил пинок в колено.

— Уй! — от неожиданности вскрикнул он. Прыгая на одной ноге, ухватился за пострадавшую коленку.

— Уй. Основное внимание на ноги. Противника отслеживай боковым зрением!

— А без хитростей слабо? — насупился боярич, и тут же пожалел о сказанном. Недобро оскалившись, Вой коротко бросил.

— Хорошо.

Засвистела сталь. Меч в Воевых руках размазался, практически исчезая из вида. Бедный Ростислав не знал откуда прилетит следующий удар. Крутился, отступал, наудачу выставляя меч. Он и думать забыл об атаке. Долго это продолжаться не могло.

— Убит! — Вой как следует огрел Роську по боку плоской стороной меча.

Боярич, тяжело дыша, отступил, отер рукавом заливающий глаза пот. Поморщившись, потер бок и коленку, перехватил меч поудобнее и крикнул успевшему отойти Вою.

— Сдаешься?

Тот обернулся, удивленно задрал правую бровь, склонил голову на бок.

— Так сдаешься? — прищурившись, повторил боярич.

— Сам напросился, Роська, — ухмыльнулся Вой и взял меч наизготовку.

Он самозабвенно гонял Ростислава до самого заката. После тренировки боярич колодой повалился на свое спальное место, а весь следующий день тайком кривился и шипел от боли в многочисленных синяках. Но следующим вечером упрямо потребовал продолжить занятия. И хоть и бурчал недовольно о подлости некоторых ухваток спутника, но старательно их перенимал. И с мстительным удовлетворением ловил на них учителя, жалея лишь, что это слишком редко удавалось.

После полудня третьего дня пути вдали показались первые дымки. А затем и обозначился тонкой темной полоской вдоль горизонта город. Практически на закате путники въехали в Новгород.

Господин Великий Вольный Новгород был крупнейшим торговым портом Беловодского княжества. Через него проходили основные торговые пути на запад — в закатные земли и дальше в богатейшую Ромейскую империю. И на восток — в загадочную Ханьскую империю. Здесь можно было отыскать любой товар со всех концов земного шара по вполне приемлемой цене. Отсюда направлялись торговые, исследовательские и посольские караваны по всему свету. Не было в Беловодье города богаче и многолюднее Новгорода. Даже столичный Китеж ему уступал.

Из богатства и незаменимости проистекала и крайняя свободолюбивость новгородцев. Хоть их город и являлся частью Беловодского княжества, и они признавали власть великого князя Гвидона, однако было это только чисто теоретически. На практике управлялся Новгород большим советом — Новгородским Вечем. Оно же и устанавливало законы во всем Новгородском уделе[1] и часто противоречило своими решениями принятым в остальном княжестве порядкам. Удельного князя, который являлся скорее наемным военачальником с собственной дружиной, выбирали новгородцы тоже сами. Великий князь своей волей не редко назначал управителей в мятежный удел, но не редко же новгородцы изгоняли не угодивших им князей восвояси. В общем, положение Новгорода было весьма неоднозначным. Великий князь терпел его своеволие из-за баснословных вливаний в казну, как с официальных налогов, так и с купеческих взяток. А новгородцы терпели князя за предоставляемую защиту от соседей и вот такую шаткую независимость.[2]

В ворота Ростислав с Воем едва, едва успели проехать до закрытия. Расплачиваясь со стражником за проезд через город, они слышали стенания и ругань бедолаг, не успевших до закрытия.

— Грабеж! Три куны за въезд! — В пол голоса возмущался Вой.

— Так это же совсем не много. Зато смотри, какой город чистый. И все дороги здесь мощеный. Где такое богатство еще встретишь? — пожал плечами Роська.

— На три куны, Ростислав, я могу полтора каравая отличного хлеба купить. Они же содрали их с меня буквально на ровном месте!

— Мы же не нищие каждую денежку считать. Такое скопидомство даже у купцов редкость, — возразил боярич. Подлая мыслишка о неподобающем происхождении спутника, шурша чешуйками, снова заползла в его разум.

— Я не жадный, я домовитый! Поскитался бы ты с мое, вьюноша. Научился бы разумно распоряжаться средствами, — недовольно буркнул Вой. — Смотри по сторонам. Хорошо бы поскорее найти постоялый двор.

— Поплоше да подешевле? — язвительно вопросил Ростислав.

— По оптимальнее, — сухо отрезал Вой.

Как и опасался боярич, постоялый двор искали долго. Спутнику то посетители не нравились, то место плохое, то грязно, то дорого, то кормежка отвратительная — он от дверей это чует. В конце концов, в очередной корчме Ростислав взбунтовался. Заявил, что останется здесь, а переборчивый товарищ может катиться на поиски идеального ночлега хоть в пекло. К Роськиному превеликому удивлению, Вой только кивнул, кинул пару монет корчмарю за нехитрый ужин и направился к столу.

— Не худший выбор, — пожал он плечами в ответ на вопросительный взгляд.

После недолгого размышления спутники решили задержаться в Новгороде на сутки. После долгого пути и ночевок под открытым небом и им, и их коням требовался нормальный отдых, а также следовало докупить продовольствия. По комнатам разошлись уже глубокой ночью. Ростислав едва нашел в себе силы скинуть дорожные сапоги и свалился в кровать, как подрубленный, тут же забывшись богатырским сном.

Хоть и понимал боярич, что не гоже витязю дрыхнуть до обеда, а дружинники, тем более великокняжеские, вообще встают ни свет ни заря, но окончательно побороть эту привычку так и не смог. Поэтому бодрый голос Воя, бесцеремонно вторгшийся в его чудесные сны вскоре после рассвета, ни капельки его не обрадовал.

— Пора вставать, Ростислав. Конец света проспишь! — бодро воскликнул этот изверг, сдирая с Роськи одеяло.

Боярич недовольно буркнул что-то на тему того, что они отдыхать собирались, и попробовал скрыться под подушкой. Но друг безжалостно отобрал и это последнее укрытие и раскрыл ставни во всю ширь. Солнце хлынуло в горницу плотным золотистым потоком. Вслед за ним ворвался и свежий утренний ветерок, принесший звуки и запахи просыпающегося города. Роська съежился и зашипел не хуже упыря под испепеляющими солнечными лучами.

— Во-ой, — протянул он, цепляясь за остатки сна. — Отстань, будь другом.

— Вставай, вставай! Дел полно, и завтрак стынет. Кстати, в городе какие-то гуляния с ярмаркой наклевываются. Поторопишься, успеем заглянуть, — блеснул в улыбке белыми зубами старший товарищ.

— Ярмарка?! — тут же проснулось Роськино любопытство. В Новгороде и в обычный день можно кучу редкостей найти. А что же тут на ярмарках встречается. Сон как рукой сняло. — Я сейчас. Я быстро.

Наскоро переодевшись и ополоснувшись, Ростислав вывалился в общий зал. Быстро найдя в полупустом уже зале Воя, плюхнулся рядом с ним. Тот увлеченно уплетал завтрак. Роська тоже придвинул тарелку и задал интересующий его вопрос:

— Так в честь чего гулянья? Где ярмарка?

Вой демонстративно отправил в рот очередную ложку каши и укоризненно изогнул черную бровь. В его глазах так и читалось: “Когда я ем, я глух и нем, вьюноша.”

— Да, вестимо, в честь нового князя, господин, — ответил вместо него корчмарь.

— Его же больше года назад назначили? — обернулся к новому собеседнику боярич.

— Не-е-е. В честь совсем нового. Прежнего то вече недавно выперло. Да туда ему и дорога! — ухмыльнулся в бороду корчмарь.

— Не бери в голову. Обычная новгородская забава, нас не касающаяся. Если, конечно, успеем отсюда убраться, пока прежний князь не вернулся с подмогой, — включился в разговор Вой, отодвинув пустую тарелку.

— Думаешь, будет отбивать удел? — нахмурился Роська.

— Не обязательно, — гоготнул корчмарь. — До драки давненько уж не доходило. Кому охота править на руинах. А вот погрозить или даже пограбить по лесам это да, бывало.

Вой кивнул в подтверждение этой точки зрения. Дождался, пока боярич проглотит завтрак, и направился к выходу.

Таких городов, как Новгород, Ростиславу прежде видеть не доводилось. Что в батюшкиных владениях, что встреченные по дороге города ни размерами, ни богатством не отличались. А вот Господин Великий был огромен и поистине велик. Новгород расположился в месте слияния Волхова и озера Ильмень. Он раскинул свои посады[3], словно крылья, по берегам озера. От сердца города — белокаменного детинца[4], где жили знатнейшие бояре и находилась резиденция князя, разбегались реками и речушками большие, мощенные камнем, и малые, с деревянными мостовыми, улицы и улочки. Дома в городе были по большей части двухэтажными. Не дома даже, а скорее терема, богато изукрашенные резьбой, соревнующиеся друг с другом красотой и оригинальностью резных коньков[5] и наличников. Но встречались и редкие в здешних широтах каменные здания, одним материалом постройки, заявляющие о достатке их обладателя.

Широкая чистая улица вывела товарищей к огромному торжищу. Расположенное по самому берегу Волхова, чтобы не требовалось нести товары с кораблей, по случаю ярмарки оно просто кишело народом. Шум, гам, веселые крики и недовольные вопли, музыка и песни скоморохов раздавались со всех сторон, сливаясь в невообразимый гам. Туда-сюда сновали лоточники со всякой дребеденью. Важно выпятив пузо и задрав бороду повыше, прогуливались бояре и купцы. Носилась туда-сюда галдящая ребятня и шатались зеваки. Торжище гудело, торжище волновалось, торжище жило буйной жизнью.

Вой ужом ввернулся в толпу и, ловко лавируя меж прохожих, рванул по лавкам. Ростислав едва поспевал за ним. Азартно торгуясь, разыгрывая для благодарных зрителей целые представления на пару с продавцами, Вой споро закупал все необходимое. Роське только и оставалось молча краснеть и таскать за ним покупки. А вот к разнообразным развлечениям его спутник остался равнодушен. Боярич подозревал, что тот просто пожадничал на них тратиться. Сам же Ростислав с превеликим удовольствием поучаствовал и в паре кулачных боев, честно сдерживая природную силу. И прокатился на всех ярмарочных каруселях. Вернулся он к караулящему покупки Вою усталым, но счастливым и с парой леденцов на палочках. Один протянул товарищу. Тот скептически изогнул бровь, но подношение все же принял.

Уже выходя с ярмарки, Роська увидел высокий, ошкуренный и отполированный до блеска столб. Его верхушка была увита пестрыми лентами и увешана разнообразными призами. Особый ажиотаж толпы вызывал надрывающийся на всю ярмарку петух в клетке и новенькие кожаные сапоги.

— Вой, а Вой! Обожди минутку, хочу залезть, — выкрикнул парень и вприпрыжку поскакал к столбу. Желающих испытать силу и ловкость нашлось немало, и пришлось встать в очередь.

— Что, сапожками соблазнился? — поинтересовался пробившийся сквозь толпу вслед за ним старший товарищ.

— Сапоги? А не. Ну и их тоже можно, конечно. Знаешь, в батюшкином сельце часто такой столб ставили. А мне ни разу попробовать на него залезть и не удалось. Говорили, что с моей силой нечестное состязание выйдет, и не пускали. А я же давно обучился себя контролировать. А то бил бы кувшины и ломал чужие кости неосторожным касанием, — вздохнул Ростислав.

Тут толпа зашумела, заулюлюкала. Очередной участник, выбившись из сил, скользил вниз, до победы ему оставалось еще больше трети высоты столба. Неудачник сполз на землю и, зло сплюнув, растворился в толпе. Его место занял сухощявый мужичок, босой и в одних нижних портках. Он подпрыгнул, уцепился за столб и лихо пополз к вершине.

— А чего это он, голышом полез, — недоуменно нахмурился Роська.

— Голой кожей скользить по деревяшке будет меньше. Смотри, как чешет! Сейчас уплывут твои сапоги.

Боярич посмотрел на шустрого мужичка и решительно принялся скидывать сапоги. Толпа снова заволновалась. Ростислав вскинул голову. Мужичок медленно, но неотвратимо ехал вниз. Он цеплялся за столб изо всех сил, но не мог даже удержаться на месте.

— Похоже, верхушку смазали салом, — задумчиво произнес Вой. — На пол сажени, не больше, но что-то успели растащить и пониже. Старайся дотянуться до приза, как только почувствуешь скользкое.

Роська молча кивнул, стянул рубашку и закатал повыше штаны. Раздеваться до портков при такой толпе постеснялся. Кинул медяшку хозяину развлечения, подпрыгнул и уцепился покрепче за столб. Поначалу лезть было относительно просто, благо правильно лазить по веревкам его обучали. Умение, полезное для дружинника, при том же штурме крепости может потребоваться. Но столб все не кончался и не кончался. Еще и чем выше забирался Ростислав, тем сильнее раскачивался столб, что задачу не упрощало. Он вспотел и запыхался, а поднялся едва ли на две трети.

В очередной раз обняв ногами гладкую деревяшку, Роська почувствовал, что начинает проскальзывать. Поднял голову. Подарки призывно покачивались на фоне чистого небосвода. Слишком высоко, не дотянуться. Дальше боярич стал продвигаться осторожнее. Проверял, не скользко ли там, куда планировал перелезть, и рывки вверх стал делать значительно короче.

Он в очередной раз вытянул руку вверх, нащупывая место для перехвата. Пальцы соскользнули с жирной деревяшки. Ростислав еще крепче впился ногами в столб и поспешно спустил руку пониже. Посмотрел на пеструю верхушку столба, до которой оставалось совсем немножко. Подобрал под себя ноги. Сжался стальной пружиной и выстрелил вверх, хватая первое, что подвернулось под руку. Еле успел ухватится второй рукой за столб, чтобы не упасть. В следующий миг непреодолимая сила повлекла его вниз. Роська перекинул выигрыш через голову и начал быстро-быстро перебирать руками и ногами, чтобы не содрать кожу при спуске. На землю он спустился под радостные и завистливые вопли зевак. Руки подрагивали от напряжения, ноги гудели и ныли, но он счастливо улыбался во все тридцать два.

— Держи, герой, — хлопнул его по плечу Вой и протянул рубашку. — Ума не приложу только, зачем тебе эти калачи. Лопнешь же.

Роська снял с шеи огромную связку калачей. Посыпанные маком, сахаром, орешками, пустые и наполненные сладкой или сытной начинкой, они покачивались на тонкой веревочке и благоухали ароматом свежего хлеба.

— До чего дотянулся, — пожал плечами боярич, выбрал румяный калач, с наслаждением в него впился и протянул другу остальные. — М-м-м, с капустой. Выбирай, вкусно.

Ярмарку они покинули глубоко за полдень. Оставили покупки в харчевне и решили просто побродить по городу. Ни Вою, ни тем более Ростиславу раньше бывать в Новгороде не доводилось. Поэтому, отдавшись на волю улицам и переулкам, разбегающимся во все стороны, петляющим, словно зайцы, то взбегающим на холм, то рушащимся в овраги, пересеченным множеством рек и каналов, в конце концов они заблудились. Проблемы в этом спутники не нашли. Времени было полным-полно, а ничего страшнее, чем проплутать слишком долго и отправиться завтра в путь не выспавшимися, им не грозило. По предложению Воя отыскали ближайшую речушку и двинулись по течению, решив, что рано или поздно она приведет их к Волхову, а соответственно, и к рынку. Оттуда дорогу они уже знали. Мелкая речка, весело журча и плеская волнами в своем узком рукотворном русле, постепенно прирастая от многочисленных притоков, привела их на Вечевую площадь, влившись там в Волхов.

Площадь была Господину Великому Новгороду под стать. Огромная, мощеная брусчаткой, с возведенным в центре массивным помостом, выступавшем и как возвышение для ораторов во время Веча, и как место публичных казней. Оба этих события неизменно собирали толпы зевак и сочувствующих, заполняющих все пространство площади. Но поскольку близился вечер и гуляния во всем городе уже закончились, а казней не намечалось, площадь была практически пуста. Только редкие прохожие сновали туда-сюда, да кучка нищих ютилась у святилища всех богов.

— Вой, нужно зайти обязательно! — Ростислав потянул товарища к святилищу.

— Ну и что мы там забыли? — буркнул тот, неохотно подчиняясь.

— А навьи? А водяной? Нужно поблагодарить богов за помощь, чтобы не оставили в своей милости и дальше! — пылко заявил боярич.

— Что-то не помог тебе защититься от русалок Громовик, вьюноша, — скептически изогнув бровь, возразил Вой.

—Молил плохо и дара не преподнес. И вообще, выбрались же! Значит, помог. Провел через испытание, — уже не так уверенно произнес Роська, но направление движения не сменил.

— Пока не мешаем, они о нас и не вспоминают, — вздохнул Вой.

Мужчина притормозил у порога в святилище, нахмурился, о чем-то раздумывая, вглядываясь в полумрак, заполнивший его. Так и стоял, пока Ростислав не позвал его. От оклика Вой встрепенулся, как будто выплывая из глубоких раздумий, и последовал за бояричем.

Святилище всех богов представляло собой большую полусферу, покрытую дранкой, с отверстием в центре, под которым располагался очаг для общих жертв. По периметру в нишах, отделенных друг от друга массивными деревянными колоннами, стояли идолы. По левую руку — темные, по правую — светлые боги и богини. Ростислав кинул монетку в чашу для подаяний, зачерпнул жертвенного вина и быстрым шагом направился к покровителю воинов, могучему Громовику. Окропив жертвенник вином, Ростислав поблагодарил за помощь и попросил не оставлять его своей милостью и впредь.

С чувством выполненного долга он вышел из ниши Громовика. Осмотрелся в поисках Воя. Густой полумрак святилища рассеивали только мерцающие алым угли на жертвенниках и едва тлеющий костер в центре. Старшего товарища сквозь мрак видно не было. Боярич двинулся по кругу вдоль всех идолов, проверяя, остановился ли Вой у одного из них или уже вышел на улицу.

Вой обнаружился у широкой пустой ниши с двойным жертвенником, расположенной ровно посередине между темными и светлыми идолами. Оба жертвенника были пусты. Ни подношений, ни следа от жертвенного костра, даже золы и той не было, только гладкий чистый камень. Похоже, что только служители святилища из редко навещали эту нишу, чтобы прибраться и снова на долго о ней забыть. Спутник замер напротив пустых постаментов для идолов с закрытыми глазами и что-то беззвучно шептал, приложив к губам один из своих амулетов. Ростислав неловко застыл в отдалении, не желая мешать. Он терпеливо дождался, пока Вой закончит.

Через какое-то время друг, наконец, отмер, открыл глаза и как-то потерянно уставился перед собой. Ростислав искренне полагал, что отношение с и к богам — личное дело каждого, и прочих оно не касается, но побороть свое любопытство и нетерпение не смог. Приблизился к Вою и в пол голоса произнес:

— Я думал, давно уже никто не посвящает себя Лете.

— А почему сразу Лете, вьюноша? Может, Стуже, — Вой слегка вздрогнул, погруженный в размышления, он не заметил приближения боярича. Но, судя по язвительной интонации ответа, быстро пришел в себя.

— Служить памяти светлой покровительницы жизни, пусть она и покинула наш мир навсегда, понятно и даже почетно. А посветить себя или своего ребенка проклятой хозяйке смерти может разве что безумец, — пожал плечами Ростислав.

— Если так смотреть, ты, конечно, в чем-то прав,— задумчиво произнес Вой. Помедлил немного и спросил. — Ты же знаешь их историю? Расскажи, в твоих краях она наверняка звучит не так, как у меня дома.

— Ну, я не волхв, конечно, все не упомню, — замялся Роська. — Но мне рассказывали так…

Он почесал в затылке, вспоминая, и начал:

— Давным-давно жили среди богов две сестры. Старшую звали Лета. И была она прекрасна, как летний день. Ликом бела, коса чистого золота до пят спускалась, а глаза, синие, как два сапфира, сияли яркими звездами. Была она солнцем ясным, светом земным и небесным. Касанием своим и взглядом чудесным дарила жизнь. Младшую же звали Стужей. Она тоже отличалась редкой красотой, но была та краса страшнее любого уродства. Черная коса ее стелилась змеей ядовитой, глаза омутами расплавленного серебра в себя душу затягивали, если неосторожный дерзал в них взглянуть. Была она ледяным лунным сиянием. Дыхание ее несло смерть и хлад, касания — тлен. Насколько мила и добра была Лета, настолько же жестока и надменна Стужа. Насколько любили и боги, и люди старшую, настолько же боялись младшую, — Ростислав умолк, переводя дух.

— Красиво баешь[6], вьюноша, но это я и раньше слышал, — хмыкнул Вой, теребя бороду.

— Возненавидела Стужа сестру, но сделать ей своими руками ничего не могла. И нашла она среди земных правителей чародея с черной душой по имени Кащей. Посулила ему силы магической, власти неограниченной и вечной жизни. А потребовала взамен служить ей вечно и души всех подданных своих ей отдавать. Согласился чародей, начал кровопролитные войны, отдавая побежденных Стуже. Стал насылать на соседей моры и стихийные бедствия, чтобы порадовать свою госпожу и сил ей прибавить. Узнала об этом Лета и пролила горькие слезы по сестре. Из слез этих родился источник живой воды, губительной для нечисти и целительной для людей. И просила Лета других светлых богов о помощи, но что ни делали они, не могли справиться со Стужей и ее приспешником. Тогда упросила она Громовика сковать чудесный меч. Для клинка принесла солнечные лучи. Эфес сковали из золотой ее косы. А в навершие вплавили чистое ее сердце. Закалили меч в горячей крови светлой Леты и горьких ее слезах. И последние крупицы жизни и силы своей она в него вдохнула и растаяла, ветром развеялась. Мечем-кладенцом повергли Кащея, а Стужа, растеряв свои силы, затворилась в границах его царства, подыскивая нового помощника для своих злодеяний. Но сколько она ни старалась, а до сих пор ее приспешников повергали доблестные витязи. Вот, — закончив рассказ, облегченно выдохнул Ростислав.

— Ну как, сильно разнятся наши истории? — заинтересованно уточнил он у Воя.

— Везде рассказывают очень похоже, иногда и слово в слово. Даже удивительно такое единообразие. Никто за столько веков не переврал, не изменил ничего, — невесело улыбнулся старший товарищ. Он снова поднес к глазам амулет, вздохнул и уже собирался убрать его обратно под рубашку.

— Что это? — заинтересованно спросил Ростислав, указывая на оберег.

— Это? — мужчина перехватил шнурок с амулетами так, чтобы было лучше видно, и показал его бояричу. Это была маленькая, на один глоток, круглая, потемневшая от времени серебряная фляжка. С одной стороны на ней было выбито солнце Леты, с другой — луна Стужи.

— Старая вещ, очень старая. Когда Лета была жива, а Стужа не была проклята, им поклонялись обеим вместе. Как за летом приходит зима, за днем — ночь, как сменяется солнцем луна, так и они были навеки связаны, едины и противоположны. Раньше таких фляжек было много. В них хранили освещенные у идолов составы лекари. Видишь, символы на ней? Они означают, что все есть яд и все есть лекарство.[7] Говорили, составы получали после этого особые силу и свойства. Мне ее подарила невеста. И средство в ней было сильное. Жаль, все вышло, и помочь не смогло. Да и давно это было.

— Совсем закончилось? А может, сила в самой фляжке? Если пробовать будешь, то с ядом или с лекарством? — не удержался от любопытства Роська.

Вой открыл маленькую крышечку и перевернул фляжку. Демонстративно потряс.

— Не решил пока. И нередко чудесное лекарство для одного оборачивается страшным ядом для другого, — он снова взглянул на пустые постаменты. Закрутил крышечку и вернул обереги под рубашку. — Пошли, Ростислав. Вечереет уже.

На постоялый двор вернулись без приключений. Как и предположил Вой, Волхов быстро вывел их к уже закрывшемуся рынку. А оттуда до их временного пристанища было рукой подать. Ростислав в эту ночь долго ворочался, его одолевали раздумья. Как-то раньше он над этой легендой особенно не задумывался. Стужа с Летой были родными сестрами, были настолько связаны. Как одна могла настолько возненавидеть другую, что пожелала ей смерти, почему? Роська не питал особо теплых чувств к старшим братьям за их вечные над ним подтрунивания, подставы и пакости, но ненависти не испытывал и зла этим придуркам не желал никогда. Еще мучили Роську несколько вопросов. Сам Вой был посвящен сестрам или его загадочная невеста? Друг вспоминал о ней с такой грустью, что даже Ростислав это заметил. Что с ней стало? Ушла от него? Погибла? Это ей не помогло волшебное средство? Если не ей, то кому? Но эти вопросы задать другу он не решиться никогда, это уж точно.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете.

Примечания:

[1] Удел: область, управляемая князем-феодалом.

[2] Примерно так обстояли дела и в реальности, пока Иван Грозный не прекратил новгородскую вольницу. Интересный факт: новгородцы выгнали Александра Невского за победу над шведами на Неве. И умоляли его вернуться позже, когда им стали угрожать немецкие рыцари. Александр согласился, что привело к Ледовому побоищу на Чудском озере и разгрому немцев.

[3] Посад — часть города, расположенная за пределами крепости (детинца).

[4] Детинец — внутренняя городская крепость.

[5] Конек — элемент конструкции крыши здания, самая верхняя его часть.

[6] Баять: говорить, рассказывать.

[7] Парацельс

Глава 8. Глад и хлад

Вой сидел на подоконнике своей комнаты в корчме, свесив одну ногу наружу. Он бездумно пялился в темное небо и тихо наигрывал простенькую мелодию на свистульке. Музыка резко оборвалась. Тело пробил очередной приступ озноба. Он давно уже стал привычным, но сегодня было особенно плохо. Стуча зубами, мужчина поднял голову к бездонному черному небу. Из-за туч выглянул и снова скрылся тоненький серп убывающего солнца мертвых. Холод медленно отступал, но иллюзий по этому поводу Вой не испытывал. Похоже, заснуть сегодня ему не удастся. Он бережно убрал свистульку за пазуху и спрыгнул с подоконника во двор.

Вой медленно брел по опустевшим улицам. Тишину ночи нарушали только размеренный стук колотушек ночных сторожей и вялое перегавкивание сторожевых псов из-за высоких заборов. Дневной Новгород его раздражал. Слишком шумный, слишком веселый, слишком многолюдный и слишком живой. Все в этом городе было слишком. Но с наступлением ночи все в нем изменилось. Исчезла нарочитая важность и крикливость. Стих, наконец, такой раздражающий шум и гам. Господин Великий Новгород прожил не одну сотню лет, видел не одну тысячу людских жизней. Каждый его камень, каждый клочок земли имел свою историю. И с наступлением ночи их стало возможно услышать. Брести вот так, без цели, по бесконечным переплетениям безмолвных улиц, оказалось неожиданно приятно и успокаивающе.

Вой расслабился и просто шел, слушая безмолвный шепот древнего города. Он слишком отвлекся, ушел в себя и едва успел увернуться, когда из-за угла ему в лицо вылетел шарик кистеня[1]. На чистых инстинктах Вой уклонился и отпрыгнул назад.

Поняв, что неожиданная атака провалилась, из-за угла показался и хозяин оружия. Матерый громадный мужик, на полторы головы выше самого Воя и раза в два шире. Грабитель угрюмо шел на противника, раскручивая кистень. Вступать в переговоры мужик, по-видимому, был не склонен. Он взрыкнул и, резко шагнув вперед, нанес сокрушительный удар. Если бы Вой остался на месте, в его голове появилась бы неаппетитного вида вмятина.

Отскочив назад, Вой молниеносным движением выхватил засапожник, пригнулся, напружинился и замер, готовый к броску. Грабитель понял, что противник ему достался искушенный, и ускорил вращение кистенем, резко сократив размах. Грузик со свистом рассекал воздух. Цепь тихонько позвякивала. Это мельтешение сбивало, мешало прицелится для решительного удара.

Мужик быстрым движением перехватил груз, оттянул за него кистень назад и резко выстрелил в противника. Увесистый шарик на огромной скорости устремился Вою в лицо. Он слегка отклонился, скользнул вперед и как будто обтек противника, оказавшись за его спиной. Размахнулся, чтобы нанести смертельный удар.

Прошуршала земля под сапогами. Из-за того же угла выскочила безмолвная тень. Вой успел развернуться к новому противнику. Успел взмахнуть ножом и, кажется, даже слегка задел его. В следующий миг в него с разгона врезалось тяжелое тело. В живот что-то кольнуло. Пока противник не опомнился, второй разбойник отскочил, провернув и выдрав из раны свой нож. Вой пошатнулся. Опустил глаза вниз. Черная кровь медленно сочилась из раны, рисуя на белой рубахе кровавый цветок. Он слишком расслабился и сегодня, и вообще.

— Живчик какой, добей-ка его, — приказал второй грабитель первому. Тот кивнул и мрачной горой надвинулся на заживающего рану Воя. Шаг, замах, свист грузика.

— А вот насчет живчика ты ошибся.

Грабитель тоненько пискнул, когда умиравший миг назад человек мгновенно оказался в пяди от него, играючи увернувшись от кистеня. Хрустнула рука в стальной хватке еретника. Кистень с глухим стуком упал на землю. Следующим движением Кащей перерезал разбойнику горло и отступил, позволяя телу шлепнуться на землю.

Еретник поднял взгляд на второго разбойника. По птичьи склонил голову на бок и приподнял вопросительно бровь. Грабитель гулко сглотнул, развернулся и кинулся бежать. Мгновение поразмыслив, он все же метнул ему вслед засапожник. Нож с тихим свистом прорезал воздух и вошел аккурат под левую лопатку. Разбойник споткнулся и без звука повалился вперед лицом. Кащей очень не любил, когда его убивали, была у него такая слабость.

Еретник, не торопясь, подошел, выдернул нож. Небрежно отер его об одежду убитого и убрал за голенище. И в этот момент его снова накрыл приступ озноба. Жуткий могильный холод пробрался в каждую частичку его тела. Зубы застучали, тело пробила мелкая дрожь. Мертвая кровь давно не грела своего хозяина.

Он упал на колени, обхватил себя руками, съежился в бессмысленной попытке согреться. В ноздри ударил запах живой горячей крови. Желудок жалобно заурчал. Руки сами потянулись к убитому разбойнику, разодрали рубаху. Еретник жадно припал к открытой ране и принялся большими глотками пить кровь.

Напившись, он отстранился, глядя расфокусированным взглядом перед собой. По венам побежала чужая кровь, разгоняя, разогревая его собственную, ледяную. По телу расходилось долгожданное тепло. Он глубоко, со всхлипом вздохнул. Моргнул, потряс головой. Взглянул на мертвое тело. Облизнул губы, вздрогнул. Отер рот рукавом, выругался, зло сплюнул и вскочил на ноги.

Кащей осмотрелся по сторонам. Свидетелей у этой драки, кажется, не было. Сегодня они с Роськой уезжают из города, но от трупов все же стоит избавиться, мало ли что. Вой оттянул подол рубахи, горестно вздохнул. Вот только вчера же купил, совсем новая была, ненадеванная. А теперь придется выкинуть. Прогулялся, называется.

Часть 9. Это было давно и не правда?

Это только в боевиках мерзавцы погибают от пуль хороших парней. А в реальной жизни мерзавцы – самые жизнестойкие существа из всех млекопитающих

С. Минаев «Духless»

— Ах, Лета, Лета, милая моя Летушка. А я давно тебя предупреждал! Зря столько воли Стуже дала. Держать ее на коротком поводу было нужно, — над массивной каменной плитой, укоризненно покачивая головой, стоял настоящий богатырь, как будто вышедший прямиком из былин. Никак иначе и не мог выглядеть сам Громовик сильно могучий.

Громовик, покровитель воинов, любитель кровавых битв и побоищ, стоял в задумчивости у могилы-тюрьмы его невесты. Правда, Лета пока и не догадывалась о наличии у себя такого жениха. Проклятая Стужа посмела зарыть ее, это прекрасное и чистое, воистину божественное создание, в землю. Бог-воитель зло сплюнул. Но оно и к лучшему. Сейчас он Лету освободит, и это полудохлое недоразумение больше не будет препятствием для их любви.

Громовик сделал шаг назад, отвел руку за спину. Рассыпая белесые искры и потрескивая, в ней материализовалось молниевое копье. Бог-воитель прицелился и изо всех сил швырнул копье в плиту. Раздался треск, полетела в разные стороны пыль и каменная крошка. Дождавшись, пока мусор осядет, Громовик посмотрел на результат своих стараний и раздраженно сморщился. Ему удалось пробить лишь малюсенькую трещинку в зачарованной плите. Как бы ни хотелось это признавать, а богиня смерти оказалась куда как сильнее бога войны. Жаль.

Стараясь не наступить на защитные символы, он подошел к трещине и заглянул в нее. Там, глубоко во тьме слабо светился хрустальный камень. Немного подумав, он попробовал просунуть руку и вытащить его. Но в щель не пролезла бы и пара пальцев его прямо-таки медвежьей лапищи.

— Лета, душа моя, подай знак. Я тебя спасу, — умильно пропел Громовик, прикидывая, как бы умудриться расколоть плиту, не уничтожив хрусталь, пленивший его женщину.

Свет под плитой немного пригас, затем ярко и зло полыхнул богу в лицо. Громовик, страшно ругаясь, отшатнулся, запнулся и совершенно не по божественному плюхнулся на пятую точку. Один его глаз стремительно заплывал. “Невеста” явно не была рада его визиту.

— У, стерва! — в последний раз ругнулся Громовик, осторожно ощупывая пострадавший глаз. — Не хочешь по-хорошему, значит. Ну и сиди там, жди чуда.

Уходя, он заметил маленький прозрачный осколок, валявшийся невдалеке от плиты. Видимо, его удар, все же, повредил хрусталь. Громовик поднял осколок. Крохотный, полупрозрачный, он походил на окаменевшую слезинку. Бог-воитель засунул его за пазуху и ушел. В следующий раз он вернулся нескоро.

***

— Эта безумная натравила своего мертвяка на мои земли. На мои земли, Лета! — сходу завопил он, быстрым шагом приближаясь к плите. Опустившись рядом с ней на одно колено, уже совершенно другим, тихим и ласковым голосом продолжил. — Ну, как, милая, не передумала? Столько времени прошло. Не хочешь на волю? Я тебя ото всех укрою, защищу, буду холить и лелеять, а?

Наученный горьким опытом заглядывать прямо в разлом Громовик не решился. Не зря, как оказалось. Ответом ему была еще одна возмущенная вспышка света.

— Твое дело. Я себе и краше найду, и умнее. И уж точно она не будет такой же сумасшедшей, — безразлично пожал плечами бог воитель.

Эта парочка — Лета со Стужей, ему изрядно поднадоели. Никаких особо нежных чувств он к Лете не питал, но получить в жены богиню жизни, слывшую прекраснейшей во всех мирах, было бы лестно. А вот не получить — обидно.

— Значит, не пойдешь за меня? Ну, тогда иначе послужишь. Должна же ты исправить вред, причиненный мне твоей тенью.

Громовик отцепил от пояса меч. Хороший меч, он его самолично ковал, и вот так, практически выбрасывать его было жаль. Но у него и получше найдутся. А избавлять паству от еретника как-то надо. Пока все не передохли. Он достал из-за пазухи осколок-слезинку осторожно принялся вдавливать ее в навершие рукояти. Металл покорно сминался и плавился в его руках.

— Бродит этот еретник по моим землям, значит. Людишек моих убивает почем зря. А недавно мор на одну деревеньку навел. Мне от этой твари сплошные убытки. Уже жалеть начал, что прибил. И Стужа совсем совесть потеряла. Нежить из всех щелей так и лезет, так и лезет. И за мертвяком ее идет, как приклеенная, — приговаривал он во время работы. О том, что эта мстительная баба еще и навесила на него с десяток пренеприятнейший проклятий, от которых он до сих пор избавится не смог, Громовик промолчал.

Закончив, он удовлетворенно осмотрел свое творение. Перевел взгляд на трещину. Из нее медленно, тоненьким ручейком выбегала живая вода. Лета плакала. Громовик злорадно ухмыльнулся.

— Правильно. Поплачь, поплачь. Сколько людишек зря передохло. Только ты в этом и виновата.

Ручеек усилился. Громовик воткнул меч в трещину, закрепил в ней. Задумчиво почесал в затылке.

— Ну, осталось этим бездарям указать место. Мне лично недосуг за мертвяками гонятся, а людишки пусть поохотятся. И за оружие, им с ниспосланное великим Мной, пусть хорошенько отблагодарят.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Кистень — старинное ударное холодное оружие. Состоял из короткой деревянной рукоятки и груза различной формы, который крепился на одном конце рукоятки ремнём, цепью или крепкой верёвкой. На другом конце была петля, надевавшаяся на кисть руки (отсюда название).

Глава 9. Это было давно и не правда?

Это только в боевиках мерзавцы погибают от пуль хороших парней. А в реальной жизни мерзавцы – самые жизнестойкие существа из всех млекопитающих

С. Минаев «Духless»

— Ах, Лета, Лета, милая моя Летушка. А я давно тебя предупреждал! Зря столько воли Стуже дала. Держать ее на коротком поводу было нужно, — над массивной каменной плитой, укоризненно покачивая головой, стоял настоящий богатырь, как будто вышедший прямиком из былин. Никак иначе и не мог выглядеть сам Громовик сильно могучий.

Громовик, покровитель воинов, любитель кровавых битв и побоищ, стоял в задумчивости у могилы-тюрьмы его невесты. Правда, Лета пока и не догадывалась о наличии у себя такого жениха. Проклятая Стужа посмела зарыть ее, это прекрасное и чистое, воистину божественное создание, в землю. Бог-воитель зло сплюнул. Но оно и к лучшему. Сейчас он Лету освободит, и это полудохлое недоразумение больше не будет препятствием для их любви.

Громовик сделал шаг назад, отвел руку за спину. Рассыпая белесые искры и потрескивая, в ней материализовалось молниевое копье. Бог-воитель прицелился и изо всех сил швырнул копье в плиту. Раздался треск, полетела в разные стороны пыль и каменная крошка. Дождавшись, пока мусор осядет, Громовик посмотрел на результат своих стараний и раздраженно сморщился. Ему удалось пробить лишь малюсенькую трещинку в зачарованной плите. Как бы ни хотелось это признавать, а богиня смерти оказалась куда как сильнее бога войны. Жаль.

Стараясь не наступить на защитные символы, он подошел к трещине и заглянул в нее. Там, глубоко во тьме слабо светился хрустальный камень. Немного подумав, он попробовал просунуть руку и вытащить его. Но в щель не пролезла бы и пара пальцев его прямо-таки медвежьей лапищи.

— Лета, душа моя, подай знак. Я тебя спасу, — умильно пропел Громовик, прикидывая, как бы умудриться расколоть плиту, не уничтожив хрусталь, пленивший его женщину.

Свет под плитой немного пригас, затем ярко и зло полыхнул богу в лицо. Громовик, страшно ругаясь, отшатнулся, запнулся и совершенно не по божественному плюхнулся на пятую точку. Один его глаз стремительно заплывал. “Невеста” явно не была рада его визиту.

— У, стерва! — в последний раз ругнулся Громовик, осторожно ощупывая пострадавший глаз. — Не хочешь по-хорошему, значит. Ну и сиди там, жди чуда.

Уходя, он заметил маленький прозрачный осколок, валявшийся невдалеке от плиты. Видимо, его удар, все же, повредил хрусталь. Громовик поднял осколок. Крохотный, полупрозрачный, он походил на окаменевшую слезинку. Бог-воитель засунул его за пазуху и ушел. В следующий раз он вернулся нескоро.

***

— Эта безумная натравила своего мертвяка на мои земли. На мои земли, Лета! — сходу завопил он, быстрым шагом приближаясь к плите. Опустившись рядом с ней на одно колено, уже совершенно другим, тихим и ласковым голосом продолжил. — Ну, как, милая, не передумала? Столько времени прошло. Не хочешь на волю? Я тебя ото всех укрою, защищу, буду холить и лелеять, а?

Наученный горьким опытом заглядывать прямо в разлом Громовик не решился. Не зря, как оказалось. Ответом ему была еще одна возмущенная вспышка света.

— Твое дело. Я себе и краше найду, и умнее. И уж точно она не будет такой же сумасшедшей, — безразлично пожал плечами бог воитель.

Эта парочка — Лета со Стужей, ему изрядно поднадоели. Никаких особо нежных чувств он к Лете не питал, но получить в жены богиню жизни, слывшую прекраснейшей во всех мирах, было бы лестно. А вот не получить — обидно.

— Значит, не пойдешь за меня? Ну, тогда иначе послужишь. Должна же ты исправить вред, причиненный мне твоей тенью.

Громовик отцепил от пояса меч. Хороший меч, он его самолично ковал, и вот так, практически выбрасывать его было жаль. Но у него и получше найдутся. А избавлять паству от еретника как-то надо. Пока все не передохли. Он достал из-за пазухи осколок-слезинку осторожно принялся вдавливать ее в навершие рукояти. Металл покорно сминался и плавился в его руках.

— Бродит этот еретник по моим землям, значит. Людишек моих убивает почем зря. А недавно мор на одну деревеньку навел. Мне от этой твари сплошные убытки. Уже жалеть начал, что прибил. И Стужа совсем совесть потеряла. Нежить из всех щелей так и лезет, так и лезет. И за мертвяком ее идет, как приклеенная, — приговаривал он во время работы. О том, что эта мстительная баба еще и навесила на него с десяток пренеприятнейший проклятий, от которых он до сих пор избавится не смог, Громовик промолчал.

Закончив, он удовлетворенно осмотрел свое творение. Перевел взгляд на трещину. Из нее медленно, тоненьким ручейком выбегала живая вода. Лета плакала. Громовик злорадно ухмыльнулся.

— Правильно. Поплачь, поплачь. Сколько людишек зря передохло. Только ты в этом и виновата.

Ручеек усилился. Громовик воткнул меч в трещину, закрепил в ней. Задумчиво почесал в затылке.

— Ну, осталось этим бездарям указать место. Мне лично недосуг за мертвяками гонятся, а людишки пусть поохотятся. И за оружие, им с ниспосланное великим Мной, пусть хорошенько отблагодарят.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Глава 10. Собачка

Я слышал столько клеветы в Ваш адрес, что у меня нет сомнений: Вы — прекрасный человек!

Оскар Уайльд

Из Новгорода выехали на рассвете. Дорога бодро петляла меж холмов, как бешеный заяц, бросалась в разные стороны. Забегала в каждую деревеньку, в каждое сельцо, во множестве окружавшие богатый город. Изобиловала перекрестками и развилками. Часть из которых уже давно заросла за ненадобностью и лишь угадывалась. А часть стремилась шириной и четкостью очертаний потягаться с основным трактом. Поэтому приходилось петлять вместе с дорогой, посещая все мало-мальски значимые поселения на пути. Это отнимало много лишнего времени, но имело и один значительный плюс — ночевать под открытым небом приходилось гораздо реже, чем раньше.

Солнце уже начало клонится к горизонту, когда спутники подъехали к очередной деревеньке. Вой придержал коня у въезда в поселение. На частоколе, тихо шурша, покачивались алые ленточки, перевитые множеством узелков. На опорах кто-то вывел красным, скорее всего кровью, защитные знаки. Мужчина задумчиво произнес:

— Глянь-ка Ростислав! Какие осторожные люди здесь обитают. Сколько оберегов понавешено, как будто к ним каждую ночь нежить со всех окрестных погостов сползается.

Он подъехал ближе, привстал на стременах и покарябал ногтем знак, подергал ленты. Презрительно фыркнул и направил Морока в ворота. Боярич, пожав плечами, поехал следом.

Деревня была не большая и не маленькая. Дома не выделялись размерами и украшениями, но все были опрятные и основательные. Из-за заборов доносилось куриное квохтанье и собачье потявкивание. По кустам вдоль обочины шныряла детвора. У большого колодца судачили деревенские кумушки. А посреди дороги в огромной луже дремала розовая свинка. И если не считать увешанный оберегами частокол, деревня эта ничем не отличалась от десятков других.

В центре деревни расположился постоялый двор. Достаточно большую, в два этажа, харчевню с просторным двором и конюшней было видно издали. Но мечты о сытном ужине и мягкой постели рассыпались в пыль, когда спутники подъехали ближе. Ворота не были гостеприимно распахнуты, как показалось сперва. Тяжелые створки как будто тараном внесло внутрь, и они грудой переломанных досок валялись в изрытом огромными следами дворе харчевни. Крыльцо корчмы представляло собой еще более печальное зрелище. Неведомая тварь, видимо, гигантских размеров, продавила своим весом ступени и оставила на них глубокие кривые борозды от когтей. Дверь в дом тоже была выломана, лишь пара досок сиротливо покачивалась на одной петле.

— Не везет нам, Ростислав, с постоялыми дворами, — невесело хмыкнул Вой.

— Какая сила могла такое сотворить? И почему обереги не помогли? — недоуменно нахмурился боярич.

— Туфта это, а не обереги, — скривился Вой. И задумчиво протянул. — А вот натворить мог много кто. Вопрос в другом: почему все остальные дома целы, а люди живы.

— Зря вы сюда завернули, путники. Ехали бы себе подобру-поздорову дальше, — раздался из-за спины друзей женский голос. Невдалеке от них, опустив коромысло с полными ведрами на землю, разминала спину толстая бабища.

— Боюсь, поздно уже куда-то ехать, девица, — хитро сощурившись, польстил собеседнице Вой. — Что у вас тут приключилось, не разъяснишь?

Баба зарумянилась от удовольствия и охотно ответила:

— Вестимо хто, волкодлак енто был! И трех седмиц не минуло, как он мельника с семьей задрал. А третьего дня и сюда заявился. Какой шум был, какой шум! Он в дом то рвался, доски на всю округу трещали! Я с детями в подвале схоронилась, мало ли чего.

— Да что ты брешешь, дура! Не волкодлак это был, не волкодлак! — высунулась из-за соседнего забора тощая, как жердь, пожилая тетка.

— Для волкодлака, действительно, следы крупноваты, — в пол голоса сказал Вой. И продолжил, уже обращаясь к новой собеседнице. — А кто же тогда, почтенная?

— Мертвяк, вестимо! — приосанилась тетка. — Я хоть и спряталась, а слышала, как он рычал человечьим голосом, требовал что-то.

— А, разве, бывают у мертвяков такие когтищи? Пальца два толщиной, не меньше! — шепотом поинтересовался у старшего товарища Роська.

— Крупноваты, но все может быть, — с сомнением посмотрел на следы от когтей Вой.

— Какой мертвяк, какой волкодлак! Вы чего несете! — вмешался в назревающую перепалку гнусавый мужской голос. К разговору присоединился тощий плюгавенький мужичок. Он весь был какой-то серый, невнятный. Стоял, съежившись, как в ожидании удара. На лице, чем-то напоминавшем крысиную мордочку, застыло подобострастно-пакостное выражение. А невнятного болотного цвета мелкие глазки нервно бегали туда-сюда. — Берендей енто был или дух берендейский! За кузнецом приходил, токмо обознался сперва.

— Обознался аж два раза! — возмутилась первая спорщица.

— Почему так уверен, добрый человек? — заинтересовался новой версией Вой.

— Тэк! Прошлой ночью он к кузнецу ломился, а не сдюжил. С рассветом в лес ушел. А я его видел краем глаза. Огромный, мохнатая гора, а не зверь. Когтищи — во! Клычищи — во! И зенки красными угольями горят! — мужичок состроил зверскую рожу, очевидно, изображая ночного гостя. Слушатели прониклись, притихли.

— И зачем берендею сдался ваш кузнец? Берендеи — народец мирный, хоть и выглядят грозно. К людям предпочитают не соваться, — усомнился Вой.

— Так-то живые. А это, вестимо, дух был или покойник. К своему отродью приходил, не иначе. Что бы этой твари у нас то иначе делать. Или сам кузнец крови возжелал. Вот изведет нас эта тварь не человечья! Я же всегда говорил, нечего у нас таким делать! — возразил мужичок.

— Опять свое завел, Завид! В Деяне то четверть, а то и осьмушка берендейской крови. И он, и отец его среди людей росли. Нечего тебе на хорошего человека наговаривать! — возмутилась баба с коромыслом.

— Четверть не четверть, а ведь не человечья! Кто их, нелюдей, разберет! Может, и прав Завид, все кузнец виноват, — решила поддержать мужичка тетка из-за забора. На громогласный спор, развернувшийся посреди улицы, стал подтягиваться народ. Кто-то мола слушал. Кто-то присоединялся к одной из точек зрения. О путниках, похоже, все уже забыли.

— Смеркается, а нам ночлег нужен. Как насчет напроситься к кузнецу? — как бы в никуда поинтересовался Вой.

— А если он и есть чудовище? — обернулся к другу Роська.

— Так же только интересней! — жизнерадостно оскалился друг.

— Ну, пошли, — неуверенно улыбнулся Ростислав.

Кузницу нашли быстро, в основном по звуку. Звонкое цоканье молоточка перемежалось с глухим буханьем кувалды и разносилось на пол деревни. Сама же кузница оказалась, как ей и положено, на самом краю поселения. С приближением кузнецова подворья лязг металла о металл становился все громче. К нему добавились тяжелые вздохи кузнечного меха, гудение и треск жарко горящего пламени. Поначалу легкий, едва ощутимый, горьковатый запах жженого угля и железной окалины усилился, расползся и забил ноздри, неприятно щекоча в горле. Боярич поморщился и попытался спрятать нос в вороте рубахи. Бурка недовольно всхрапнул, прянул ушами. Только Вой с Мороком оставались невозмутимы, лишь слегка морща носы.

У ворот друзья спешились, и Вой постучал. Лязг из глубины двора не затих ни на миг. Мужчина постучал снова, уже ногой, но по-прежнему безрезультатно. Кузнец, видимо, полностью ушедший в работу, не слышал никого и ничего. Тогда в ворота постучал Ростислав, приложив капельку богатырской силушки. Створки тряхнуло, петли и засов жалобно скрипнули, но выдержали. По двору прокатился глухой стук и треск, как будтото в ворота вежливо стучал скромненький стенобитный таранчик.

Лязг в кузне резко оборвался. Кто-то глухо ругнулся, зашипела вода, видимо, кузнец остужал раскаленную деталь. К воротам глухо затопали чьи-то тяжелые ноги. Одна из створок резко распахнулась. Ростислав едва успел отскочить в сторону. В проеме появился хмурый мужик. Он недовольно смерил взглядом визитеров. Отер ладони о кожаный фартук и сложил руки на груди. С первого взгляда становилось понятно, что в кузнеце, действительно, есть толика не человеческой крови. Деян был на две головы выше рослого Ростислава и значительно шире в плечах. Его высокая кряжистая фигура занимала дверной проем практически полностью. Кузнец весь зарос густым бурым волосом. Свободная от растительности кожа была лишь на ладонях, лбу, узкой полоске вокруг глаз, да курносый нос айсбергом торчал из курчавой бороды. Маленькие насыщенно-карии глазки-буравчики испытующе смотрели на незваных гостей из-под кустистых бровей.

— Ну и кому там неймется? — трубным басом прогудел он.

“Не человек, а вставший на задние лапы медведище.” — восхищенно подумал боярич. Поклонился и, как положено младшему, представился первым:

— Меня, мастер, Ростислав зовут.

— Воем меня звать, — в свою очередь поклонился старший товарищ.

— Деян я. Чего надо? — ничуть не оттаял кузнец.

— Да вот, мастер, ножи бы поправить. Да я бы наконечников для стрел прикупил, если есть, — обезоруживающе улыбнулся Вой. Кузнец оценивающе взглянул на посетителей, задумчиво на пока еще светлое небо, тяжело вздохнул.

— Проходите, — буркнул он и посторонился.

Деян забрал ножи, осмотрел лезвия, назвал цену. Торговаться с ним, к Роськиному удивлению, Вой не стал. Согласился сразу. Тогда кузнец провел спутников в кузню, разложил перед ними наконечники. Их оказалось не так уж много, зато нескольких видов. И отошел точить ножи.

С работой Деян закончил уже на закате. Отдал ножи. Вой показал выбранные наконечники, и спутники расплатились. Роська замялся, не зная, что ему делать дальше, планировали вроде заночевать здесь. Вопросительно взглянул на друга. Получивший оплату кузнец, в свою очередь, угрюмо взирал на посетителей. В его взгляде явственно читалось: “Когда же вы уже свалите уже?”

Вой одинаково проигнорировал и младшего товарища, и кузнеца. Он не спеша, в сотый раз осмотрел каждый наконечник. Бережно завернул в тряпицу и убрал к остальным. Покрутил нож, проверил пальцем заточку, пустил багрового от закатного солнца зайчика по стене кузни. Задумчиво взглянул на небо и деланно, безразлично протянул:

— Мастер Деян, у вас же в деревне только один постоялый двор был?

— Один, — буркнул кузнец.

— Жаль, что один. Поздно уже, солнышко почти село. Все, наверно, уже позапирались на ночь, — не меняя тона, протянул Вой. Деян, кажется, сообразил, к чему клонит посетитель. Он недовольно засопел, поглядывая то на него, то на ворота.

— Ты ведь один живешь? Не пустишь путников переночевать, раз уж так вышло. Хоть в сарай, хоть на сеновал. Мы с вьюношем очень благодарны будем, — и Вой намекающе звякнул кошелем.

— Мужик, ты самоубийца что ли? — проникновенно вопросил Деян.

— Отчего же? Под крышей все одно безопаснее, чем в чистом поле, — заломил бровь Вой.

— Смотря под какой крышей. Прошлой ночью ко мне ломилось то, что растерзало корчмаря и мельника с семьями. Не просветили деревенские то? — угрюмо ответил кузнец.

— Просветили, конечно. Но тебе то что за печаль? Прошлой ночью не прорвалось. Может, и этой не пройдет, — беспечно пожал плечами Вой.

— В крайнем случае, оно на нас отвлечется, а ты, может, уйти сможешь, — поддакнул Роська. Деян зло на него зыркнул.

— За такие слова, паря, по роже бьют больно, больно, — очень ласково, потирая при этом пудовые кулаки, пообещал Деян. Ростислав нервно сглотнул.

— Пекло с вами. Хотите поскорее в Навь, мешать не стану. Лошадей можете в сарае оставить. Вас в дом пущу. Места и правда хватает, — сдулся кузнец и, обреченно посмотрев на стремительно темнеющее небо, добавил. — И поторопитесь.

На пороге Деяновой избы Вой задержался. Осторожно, едва касаясь одними подушечками пальцев, огладил дверной косяк. Хмыкнул в бороду и громко, чтобы ушедший вглубь избы кузнец услышал, спросил:

— Сам защиту ставил, Деян?

К двери подошел кузнец с горящей лучинкой, посветил на косяк. Роська с интересом выглянул из-за его спины. Старая доска была вся покрыта глубокими бороздами, которые складывались в причудливый узор.

— Не это еще дед чертил, когда дом ставил. Я так не умею, — вздохнул Деян. И добавил. — Он говорил: от злых помыслов защита.

— Не сил? Только помыслов… — удивился Вой и, наконец, вошел в дом.

— Главное — помогает, — буркнул кузнец.

Кузнец бухнул на стол изрядно закопченный чугунок. В нем обнаружилась пустая каша из неопределимого зерна или всех видов сразу. Сотворен этот монстр, по всей видимости, был с утра и за день успел остыть. Деян с тихой тоской и толикой ненависти посмотрел на кашу и, как бы извиняясь, произнес:

— Есть больше нечего. Соседка обычно стряпала, а сегодня побоялась приходить, — и снова вздохнул.

Ростислав с Воем переглянулись и молча вытащили походные припасы. Солонина с сухарями каше помогли не сильно, но она стала хотя бы съедобной. Ложки заскребли по дну котелка, и мужчины сыто откинулись от стола, начав ленивую беседу ни о чем. Ростислав какое-то время послушал их пустой треп и все же не утерпел, задал давно мучивший его вопрос:

— Деян, а Деян, правду сказали деревенские, что ты из берендейского племени?

Кузнец хмуро посмотрел на любопытного постояльца, поморщился.

— И про это растрезвонили, — поскреб в затылке. — Дед был из берендеев. Про него точно знаю, что и в медведя оборачивался, язык зверей да птиц разумел и колдовству какому-то обучен был. А что батя, что я уже здесь народились, и матери наши людьми были и росли среди людей. Батя еще мог что-то, но оборачиваться не умел. А я вообще почти и не могу ничего. Разве что кузнечные хитрости легко усвоил.[1]

— Но видишь-то ты больше, чем люди, верно? Что думаешь насчет этого существа? — поддержал новую тему Вой. Кузнец еще больше посмурнел, насупился.

— Не знаю я! — помедлил и уже тише продолжил. — Видел его прошлой ночью. Не утерпел, глянул в щелку меж ставень. Огромный, лохматый. Шкура не черная и не бурая, а что-то среднее. Глазищи алым горят. Клычищи с палец длинной, не меньше. Похож чем-то на медведя, не отнимешь, но не медведь. Ходил, рычал, требовал чего-то. А чего, неясно.

— Все интереснее и интереснее, — задумчиво протянул Вой. —Уверен, что этой ночью вернется?

— А кто его знает, — пожал плечами Деян, — Раньше одной ночи хватало, чтоб со всеми в доме разделаться. Приходил он раньше сильно за полночь. Подождем — увидим.

— Тогда, пожалуй, можно и вздремнуть. Чай, такого посетителя проспать будет сложновато, — широко зевнул Вой.

Весь вечер Ростислав пребывал во взбудораженном настроении. Впереди, наконец, замаячила перспектива совершить нешуточный подвиг. Ему было одновременно и страшно, и интересно. Туманные рассказы деревенских, следы побоища на постоялом дворе и серьезное, с тенью обреченности, выражение лица кузнеца, когда он вспоминал прошлую ночь, раздразнили Роськино любопытство. Поэтому боярич твердо решил этой ночью спать не ложиться.

Он уселся на лавке, у окна, положил меч в ножнах на колени и принялся ждать, поглядывая на улицу. Вой на его приготовления только скептично хмыкнул. Кузнец вообще не обратил внимания. Мужчины преспокойно завалились спать, как будто этой ночью не должна была решиться их судьба.

Боярич ждал, изредка поглядывая в щелку между ставень и вслушиваясь в ночные звуки. Вскоре избу сотряс раскат громового храпа, Деян окончательно уснул. Боярич ждал. С соседней лавки донеслось тихое посвистывание, Вой тоже провалился в сон. Боярич подтянул меч поближе, прижался щекой к ставням и продолжил упорно ждать.

Его разбудил оглушительный рык. Ростислав широко распахнул глаза и прямо перед собой увидел две горящие адским пламенем красные точки и раззявленную пасть с белоснежными клыками-кинжалами. От неожиданности Роська отшатнулся, выронил меч и раскрыл было рот, чтобы заорать. Хотел он издать воинственный клич или вопль ужаса, боярич определится не успел. Сильная мозолистая рука зажала ему рот, вторая придержала за плечи, чтобы он не сверзился с лавки. На ухо шепнули:

— Тихо, Роська! Слушаем.

Боярич послушно замер, прислушался к реву монстра.

— Вер-р-рни! ... Вор-р-р! … Ве-р-р-рни! — перемежаясь с утробным рыком, доносился лающий голос. Вой отпустил Ростислава, потеснил его у окна и бесстрашно заглянул в щель. Боярич осмотрелся. Рядом обнаружился всклокоченный со сна кузнец. Он настороженно смотрел на окно и судорожно сжимал кузнечный молот. По-видимому, свою жизнь дешево отдавать Деян не собирался.

— Ну что там? — хором прошептали Ростислав с кузнецом. Вой отстранился от окна. Задумчиво подергал бороду. Узкая полоска лунного свет из приоткрытых ставень упала на его лицо и причудливым шрамом рассекла его на две части. Одна, подсвеченная тусклым пламенем лучины, была привычной, со слегка смугловатым цветом кожи и легким естественным румянцем. А вторая, погруженная во тьму, казалась мертвенно бледной с синеватым отливом.

— Вер-р-рни! ... Вор-р-р! … Ве-р-р-рни! — снова сотряс избу требовательный вопль.

— Медведь, медведь! Собачка это, — хитро блеснув черным глазом, заявил Вой.

— Собачка? — не понял Ростислав.

— Лаюн — хранитель клада. И требует он вернуть свои сокровища. В чем-то я его даже понимаю, — ухмыльнулся старший товарищ. — Мало кто спокойно спустил бы ограбление.

— Да нету у меня никаких сокровищ! — зашипел Деян. — И у мельника не было, и у корчмаря! Если второй, может, и промолчал бы, найди клад. То мельник бы сразу всей округе растрезвонил.

— Сам ты не находил, мастер. Но с тобой могли расплатиться крадеными деньгами, — пояснил Вой. Деян примолк, задумался.

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

— Швырять в Лаюна по монетке. Свое он заберет. Остальное утром подберешь. И начинай с того, что получил вчера-позавчера.

— Мои деньги отдавать какой-то псине блохастой! — возмутился кузнец. Как-бы в ответ на его слова изба содрогнулась, рык во дворе усилился.

— Как знаешь. Сегодня защита, скорее всего, выдержит. А завтра мы уже будем далеко, и будет нам все равно. Да, Ростислав?

— пожал плечами Вой. Роська растерянно смотрел то на него, то на Деяна. Подвиг в очередной раз покрутил перед бояричем неприличным местом.

— Вер-р-рни! ... Вор-р-р! … Ве-р-р-рни! — зарычал Лаюн.

— А-а-а! Пекло с вами! — не хуже хранителя кладов рыкнул Деян и потопал в самый темный угол избы. Долго там чем-то шуршал, скрипел и гремел. Вернулся, сжимая в руке маленький сверток. Вытряхнул из него половинку серебряной гривны. Резким движением распахнул ставни. Они с треском впечатались в стену и закачались, жалобно поскрипывая. И метко запустил серебряный слиток прямо в алый глаз Лаюна.

Вопли во дворе резко стихли, как отрубило. Ростислав поднырнул по руку друга, высунулся в окно. Но увидел только лохматый хвост, неспешно растворяющийся в заборе. Кузнец с силой выдохнул воздух, пнул ножку скамьи от полноты чувств и крикнул:

— Проклятый колдун!

— Лаюн не колдун, скорее нечисть, — меланхолично поправил Вой.

— Да в пекло эту собаку плешивую! Поймаю Завида, шкуру с него спущу! Это он мне серебром заплатил. Еще и на сдачу все деньги выгреб, — грозно возопил Деян.

— Вой, а не так звали того типа, который вчера первым обвинять Деяна полез, — блеснул памятью боярич.

— Вроде так, — покивал друг. Все трое переглянулись. Роська поежился. Мрачный взгляд кузнеца не предвещал Завиду ничего хорошего.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Кузнец всегда был особой фигурой. Они были окружены множеством различных легенд и поверий. Кузнец-колдун, может не только выковать плуг или меч, но и врачевать болезни, устраивать свадьбы, ворожить, отгонять нечистую силу. Кузница располагалась на отшибе не только из-за опасности пожаров, но и потому, что человека «огненного ремесла» считали колдуном, любимцем забытого, но все еще могущественного языческого Перуна и признавали за ним сверхъестественные способности. Кузнец внушал страх: он тесно общался с духами огня и умел превращать камни в металл.

Глава 11. Крысиная душонка

Стараются, ищут сокровищ земных...

И люди уйдут, и сокровища их.

Смешаемся с прахом — удел наш таков,

Сокроет ланиты могильный покров.

Абулькасим Фирдоуси

Как только рассвело, верный своему обещанию, Деян рванул к дому деревенского колдуна. Вместе с ним увязались и Вой с Ростиславом. Избушка Завида располагалась на самом краю поселения, хоть и в пределах частокола. Домишка у колдуна оказался не просто старым, а прямо-таки древним. По словам Деяна, в нем всю жизнь прожила прапрабабка Завида. А жизнь ее была очень долгая. Поговаривали, что старая ведьма была уже не молода, когда в деревне только-только появился Деянов дед. Почему так вышло, что ведьме унаследовал именно Завид, а не какая-то из родственниц по женской линии, кузнец не знал. Со своими обязанностями по волшебной части колдун справлялся из рук вон плохо. Если бы он еще и в травах, пусть худо-бедно, но ни разбирался, его бы уже давно из деревни погнали.

За прошедшие лета домик потемнел, зарос мхом, кое-где между бревен даже пробивалась молоденькая травка. Чуть не до окон избушка вросла в землю. Крыша прохудилась и осыпалась на глазах. И если бы не жиденький дымок из окон, топилась она по-черному[1], казалась бы и вовсе заброшенной.

Пыхающий злостью Деян подлетел к избушке и, своеобразно соблюдя вежество, постучал в дверь. Лачуга содрогнулась, с плешивой крыши свалилась пара клоков гниловатой соломы.

— Че ломитесь! Горит где, что ли! — возопил недовольный гнусавый голос из недр избы.

Прошлепали босые пятки, скрипнула дверь, и на пороге материализовался колдун-неудачник. Со вчерашнего дня он изменился мало. Разве что редкие волосенки были сильнее засалены и всклокочены. Щурясь на яркий свет, он сварливо вопросил:

— Так че надо?

Первым делом Деян ухватил Завида за шиворот, выдернул из дома и надежно припечатал к кособокой стенке, чтобы не удрал. Затем ласковым, пробирающим до самых поджилок тоном прошипел:

— Ты, паскуда, давеча чем со мной расплатился?!

— С-серебром! Чистейшим с-серебром! — поперхнулся колдун. Но почти мгновенно отошел от шока и завопил, — Что деется, люди добрые! Нелюдь поганый посередь бела дня честного человека обижает. Да ты же на мне сам и наварил с этой пол гривны! В Новгороде за нее в двое больше купишь, чем за горстку меди, что мне на сдачу ушла. Обижают сиротинушку, люди добр… кхе-кхе.

Деян прервал жалостливые завывания колдуна, снова тряхнув его за шиворот. Тот покорно умолк, но в глазах его засветилась подленькая радость. Завидов вопль достиг своей цели, привлек внимание соседей. Да и кузнецов стремительный полет по деревне не остался ни замеченным.

— Ты это чего, Деян, удумал? Чем тебе бедолага насолил?

— Колдуна известь хочет, последней защиты лишить!

— Так ему, падле, и надо. Врет, как дышит, не умеет ничего. Души, Деянушка! —раздавались со всех сторон разномастные выкрики.

— Что у вас тут происходит? Почему галдеж? Почему беспорядок? — к избушке подошел седобородый дед. Хоть годы и согнули его спину, но не малая стать все еще угадывалась. Голову он держал гордо, смотрел цепко, говорил уверенно, пусть и слегка дребезжащим голосом.

— Пусти Завида, Деян. Говори, чего не поделили, — приказал дед. По манере поведения и уверенности, что его выслушают и все выполнят, Ростислав заключил, что перед ним староста. И староста этот в деревне весьма уважаем.

— Да вот, дед Микула. Этот вот поганый, — староста укоризненно кхекнул. Кузнец сбился, но быстро продолжил — этот расплатился со мной проклятым серебром.

Слушатели зашушукались. Староста нахмурился. Завид, воспользовавшись новообретенной свободой гнусным голосом пискнул:

— Врет! Врет он все. Нелюдь проклятая!

— И ты примолкни, Завид, — осадил его дед, — Обвинение серьезное. Чем докажешь, Деян?

— Третьего дня он расплатился со мной полу гривной. Я тогда еще подивился, откуда такие деньжищи, но взял и рассчитался честь-почести. И этой же ночью ко мне заявился зверь. Ну, это вы, итак, знаете, — обстоятельно начал рассказ кузнец.

— Да врет он все! Это он. Он был. Сам в медвежьей шкуре ходил. И на меня сейчас наговаривает! А вы спросите, спросите его, как он аж две ночи пережил, — перебил кузнеца Завид. Староста недовольно поморщился, но кивнул и вопросительно посмотрел на Деяна.

— Первый раз меня дедово наследство уберегло. Он, в отличии от тебя, настоящим колдуном был! — вспылил кузнец. Староста одобрительно покивал на это заявление. — А на вторую ночь добрые люди надоумили от проклятого серебра отделаться. Лаюн его как схватил, так и ушел восвояси.

— Лаюн, говоришь? — в задумчивости запустил пальцы в бороду дед Микула. — Кто признал?

— Я, уважаемый, — выступил вперед Вой.

— Отвечаешь за слова свои? — пронзил его испытующим взглядом староста.

— Отвечаю, уважаемый! — поклонился Вой.

— Добро! Тогда для начала дом Завидов обыскать надобно. А потом уже и видно будет.

Поиски проводились под бдительным приглядом старосты. Колдун бегал вокруг, суетился, причитал, заламывал костлявые ручонки и всячески мешал обыску. Неожиданно для всех и особенно для себя самого, ухоронку нашел Ростислав. В маленькую избушку набилось столько народу, что Роське там места уже не нашлось. Он немного послонялся вокруг, попинал кочки да камушки. Огорода Завид не держал. Затем боярич привалился спиной к кривой стенке и плавно сполз по ней на корточки. В следующий миг он едва не упал. Земля и часть бревна, присыпанного ею, провалилась под пяткой и обнажила тайничок.

Роська разгреб землю в стороны. В полости гнилого бревна обнаружился небольшой чугунок, до краев наполненный монетами. И чугунок, и весь тайник изнутри были исписаны защитными символами. Выписаны они были не в пример тщательнее, чем защита на частоколе. Вокруг чугунка был насыпан толстый соляной круг. На личную защиту колдун не поскупился. Стоило бояричу вытащит клад на свет, на него тут же коршуном налетел Завид, вырвал находку, трепетно прижал к тощей груди и злобно зашипел:

— Куда к чужому руки тянешь, ворюга! — Ростислав молча замахнулся отвесить колдуну оплеуху. Скорее всего, последнюю в его никчемной жизни. От расправы Завида спас Вой, в последний момент утянувший его с линии удара.

— Вот и нашлась Лаюнова пропажа! — весело заявил он, удерживая колдуна за шиворот.

— Дурак ты, Завидка! — брезгливо сплюнул колдуну под ноги староста и прикрыл сокровища тряпицей, пока кто еще не заметил и не соблазнился. Завид весь сжался и зло посматривал на окружающих исподлобья. Деревенские ему отвечали тем же. Староста вынес решение, — На свой то дом уменья или желания хватило, а соседей под смерть лютую подвел. Так не делается! Первым делом клад Лаюну вернешь. Весь до последней монетки. Может он тогда и не тронет никого больше. А после, чтобы до заката духа твоего здесь не было. Не рады тебе тут больше.

— Дед Микула, так он не донесет же, с деньгами и убежит, — пробасил Деян.

— Желаешь проводить? — приподнял брови староста.

— А и желаю! — махнул ручищей кузнец и зло покосился на Завида.

— И я. Я с тобой, мастер Деян, — встрял Роська.

Ночной страх перед Лаюном отступил, и теперь боярич жаждал доказать сам себе, что ничего не боится. Да и просто было интересно. Деян пожал плечами и кивнул. Ростислав вопросительно взглянул на Воя. Друг закатил глаза, но тоже согласно кивнул.

Завиду позволили собрать вещи в дорогу, которых оказалось прискорбно мало. И проводили до самых ворот. Видно было, что идти прямиком в лапы к хранителю клада колдуну очень не хочется. Он всячески юлил, пытался водить кругами. Скрепя сердце и кривя морду, предлагал по-тихому разделить клад и разойтись. Авось Лаюн далеко от места обитания отойти не может. Но, видя бесполезность своих попыток, в конце концов, Завид смирился или сделал вид, что смирился и придуриваться перестал.

— И взял то немного. У твари этой лесной в ухоронке таких чугунков не счесть! А хорошему человеку горсточку серебра отсыпать пожадилось, — бурчал под нос он.

— Иди, хороший человек, — подзатыльником придал ему ускорения Деян.

Похоже, за кладом Завид охотился долго и основательно. Ведомые колдуном спутники миновали широкое поле и значительно углубились в лес. Завид долго плутал их по таким непролазным буеракам, в которые без конкретной цели никто бы и не подумал соваться. Но колдун шел уверенно, периодически сверяясь с известными только ему приметами. У очередного оврага он в нерешительности замер и заискивающим голоском спросил:

— Мужики, может, это, отпустите меня. Довел, как обещал. Может, сами дальше?

Вой с Деяном переглянулись, и кузнец молча столкнул Завида в овраг. С громким воплем и треском колдун кубарем выкатился на середину ямины. Следом спрыгнули и его сторожа.

Овраг оказался широким и длинным. По его дну юркой змейкой петлял ручеек, сейчас узенький, едва заметный. Но, судя по следам на краях ямины, во время половодий эта голубая ниточка разрасталась до размеров пусть скромной, но почти настоящей речки. Края оврага заливала густая тень, но кое-где сквозь густые кроны деревьев пробивались редкие солнечные лучи. Они причудливыми золотыми кляксами выстилали дно оврага.

Положив руку на рукоять меча, Ростислав внимательно осматривал пространство вокруг. Краем глаза он заметил какое-то шевеление в тенях. Резко обернулся и нос к пасти столкнулся ночным монстром. Роська замер, напружинил ноги, чтобы хотя бы отскочить, когда тварь кинется. Лаюн с присвистом втянул воздух широкими ноздрями, дохнул бояричу в лицо гнилым духом.

— Не брал! Не пахнешь, — лающе произнес он. Выставленная Вою оценка совпала с Роськиной. Бояричу показалось, что зверь облегченно выдохнул, отходя от мужчины. На Деяна хранитель клада недовольно фыркнул, оскалился, но еще раз внюхавшись, недовольный отошел. А вот повернувшись в сторону Завида, сразу зарычал и злобно завыл:

— Вор-р-р! Вер-р-рни! Смер-р-рть вор-ру!

— Стой-ка, Лаюшка! Прибить-то всегда успеем, — тени снова сгустились, и из них вышел малюсенький старичок ростом едва по колено Роське. Сложен он был ужасно не пропорционально. Крупная, больше, чем у людей, голова потешно покачивалась на тонкой шейке. Длиннющие костлявые ручки, чем-то похожие на паучьи лапки, доставали до самой земли. А ножки, наоборот, были толстенькими и кривыми. Одет старичок был в столько раз штопанные перештопанные тряпки, что казалось, они уже целиком состоят из заплаток. Но самой выдающейся и запоминающейся его частью была длиннющая седая борода. Он несколько раз намотал ее на шею причудливым шарфом, но борода все равно стелилась за ним собирая пыль и лесной сор.

Дедок властно похлопал Лаюна по лапе, выше не достал, и окинул визитеров заинтересованным взглядом. Несмотря на свою внешность, этот несуразный коротышка внушал гораздо больший ужас, чем его огромный, клыкастый и зубастый напарник. Лаюн был страшен, но понятен, а вот от старичка веяло чем-то нездешним. Веяло кромкой, разверстой могилой. Боярич крепче стиснул меч. Вой с Деяном, не сговариваясь, встали плечом к плечу, потеснив младшего напарника. А Завид съежился на земле и тихонечко заскулил.

— Чую, принесли мое серебришко-то. Это хорошо. Это правильно, — заложил руки за спину старичок. — И вора привели. Это тоже хорошо. Ты, мальчик, мне ничего не должен. Можешь идти. Ты…

Не договорив, хранитель клада сбился. Внимательней всмотрелся в Воя, сглотнул, пошамкал дряблыми губами. Перевел взгляд на Деяна, склонил голову на бок, перекатился с пятки на носок. Наконец выдавил:

— Все идите, кроме вора. Вор наш. Так покон велит. Так правильно!

— Неправильно! Неправильно! Я сам своею волей пришел! Все до монеточки принес, — завопил Завид. Пополз к старичку на коленях, зашарил по одежде, в котомке, вытряхнул горсть медяшек. — Вот и виру уплатил. Все отдал! Пощади!

Хранитель клада брезгливо пошевелил медяшки босой ногой. Скривился.

— Не мелковата вира-то? — презрительно фыркнул он и глумливо добавил. — Четверть от украденного заплати и свободен.

Завид сдавленно всхлипнул и съежился. Вид его и без того жалкий, стал совершенно несчастным. Глядя на него, Ростиславу подумалось, что не гоже живого человека, пусть и такого паршивенького, живьем отдавать нечисти. Отогнав подленькую мыслишку самому прибить, чтоб не мучался, Роська выступил вперед. И на приступе вдохновения выдал:

— А если решить дело поединком?

— Поединком? Это доходяги-то этого с моим Лаюшкой, что ли? — изумился и заинтересовался хранитель клада.

— С Лаюном. Только не его, меня. В смысле, я драться буду! — заявил боярич.

— Уверен? — Ростиславу на плечо легла тяжелая рука друга. Вой вопросительно заглянул бояричу в глаза, кивнул. — Ну, как знаешь.

— А откупится то, хватит, когда проиграешь? — еще более заинтересованно спросил старичок.

— Не “когда”, а “если”. Хватит. Согласен? — набычился Ростислав.

— Согласен. Хе-хе. Без железа только руки, только собственная сила, — выдвинул свои требования хранитель клада.

— Тогда и твой боец не будет пользоваться когтями и клыками, — веско уронил Вой. Дедок насупился, но кивнул.

Противники сошлись в центре оврага. Лаюн грозно зарычал, встал на задние лапы и ринулся на Роську, распахивая объятия. Сшиблись грудь в грудь. Раньше боярич самоуверенно считал, что сильнее его вряд ли найдется кто на белом свете. Но мощный толчок зверя и его крепкие объятья, от которых затрещали кости, развеяли его заблуждения. Боярич едва устоял на ногах. Взревел не хуже самого Лаюна покрепче ухватил его за пояс и в свою очередь сдавил со всех сил.

Лаюн навалился всей тушей на боярича, вдавил в землю по щиколотку. Отозвались болью ступни и колени, пот залил лицо. Ростислав вдохнул, выдохнул, напрягся, попытался навалиться сам на противника, пересилить, вдавить в землю. Лаюн радостно зарычал, не сдвинулся с места и еще сильнее надавил на Роську. Боярич поперхнулся воздухом, перед глазами заплясали цветные круги. И вот тут он, наконец, по-настоящему разозлился. Азарт вскипел в крови.

“Да чтобы какая-то дикая тварь меня заборола. Не бывать этому!” — упрямо подумал Ростислав.

Он напружинил ноги, чуть присел. Лаюн, воодушевленный слабостью врага, перенес весь вес на него, чтобы додавить наверняка. И тогда Роська резко выстрелил собой вверх. Не ожидавший такого зверь мгновение ока очутился над головой противника. Он только и успел растерянно тявкнуть. Боярич переступил на месте, закрутился и швырнул Лаюна в стенку оврага.

Земля пошла трещинами. На голову зверя рухнул крупный шмат с дерном и ссыпалось несколько горстей песка. Лаюн тихо всхлипнул, далеко не с первой попытки выкарабкался из углубления, виновато скуля, подполз на брюхе к хозяину.

Роська горделиво выпрямился. В спине при этом что-то хрустнуло и отдалось в колено. Голова закружилась, но он довольно выдал чуть заплетающимся языком:

— Я п-победил! — и облегченно выдохнул.

— Победил, победил, — хмуро подтвердил старичок, покосившись на Воя. И недовольно добавил. — Пусть вор оставит все, что украл и что мне пообещал, и можете идти.

Завид суетливо подпихнул медную кучку в сторону хранителя клада и пополз по краю оврага на верх. Вой с Деяном залезли сами и вытянули не отошедшего от победы Ростислава. Боярич с глуповатой улыбкой посмотрел на них. Вдохнул с наслаждением лесной воздух. Губы расползлись еще шире, аж щеки покраснели.

— Выбрались! А как я его. Вы видели? И так и ух. Ой, а Завид где? — затараторил он.

— Нет больше Завида. Дураком оказался, — взглянув Роське за спину, сплюнул на землю Вой.

Боярич обернулся. На краю оврага застыла и уже стремительно осыпалась фигура из темного песка. Оплыла голова, осыпались плечи. Из рассыпающегося торса вылетела полновесная серебряная гривна. Видимо, жадный колдун спрятал ее за пазухой. Целая гривна деньги не малые, но вот стоило ли ради нее рисковать жизнью? С массой песка серебряный слиточек уплыл в овраг. Оттуда раздалось гнусное хихиканье.

— Это как так? Это как это? — остолбенело промямлил Ростислав.

— Каждый выбирает по себе, Роська. Ты выиграл ему шанс, он им не воспользовался, — пожал плечами Вой.

— Туда ему и дорога, — хмуро подытожил Деян.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Огонь горит в печи, у которой нет дымохода. Весь дым идет в дом и выходит через окна либо двери. Такой способ отопления гораздо дешевле отопления с дымоходом, но грязнее и опаснее.

Глава 12. В темном-темном лесу…

Не звени ключами от тайн.

Станислав Ежи Лец

С тех пор, как друзья покинули деревню Деяна, ничего из ряда вон выходящего не произошло. Ростислав уже потерял счет повторяющим друг друга практически точь-в-точь дням. Временами ему казалось, что из Господина Великого Новгорода они выехали только вчера. Временами — что вот так они едут уже добрую половину его короткой еще жизни. Даже байки Воя уже приелись и утратили обаяние новизны. Ростислав скучал.

Его скука усугубилась, когда они въехали в лес. Со всех сторон дорогу обступили однообразные деревья-великаны. Солнце заблудилось где-то в густых кронах, метко выстреливая злыми лучами по глазам сквозь редкие бреши в зеленой кровле. Звуки приглушились, обеднели и долетали, как сквозь вату. Сосна, сосна, что-то с листьями, кривая елка, мелькнула белым стволом березка, снова сосна.

— Во-о-ой, а Вой, как думаешь, далеко еще до Китежа? — протянул боярич.

— Ну, ты захотел! Мы пока даже на прямоезжую дорогу не выбрались. А по только ней ехать не меньше трех дней.

Ростислав попробовал считать деревья. Что-то с листьями, кривая елка, мелькнула белым стволом березка, сосна, сосна.

— А до дороги? — через минуту снова не выдержал он.

— Вот лес кончиться, там до нее рукой подать будет.

Сосна, сосна, опять что-то с листьями, снова кривая елка. Что же с этими елками не так-то! Мелькнула белым стволом березка, снова сосна.

— Да я ни конца, ни края этому лесу не вижу! — возмутился Ростислав.

— Вот и я не вижу, а он есть, — отрезал спутник.

— Мне скучно, Вой, — не отставал боярич.

Мужчина промолчал, недовольно дернув плечом. Видимо, Роськины завывания начали его раздражать. Сколько-то проехали молча, под аккомпанемент тяжелых Ростиславовых вздохов. Сосна, сосна, что-то с листьями, кривая елка, мелькнула белым стволом березка, снова сосна.

— Скучно, говоришь? — Вой придержал коня и, нахмурившись, оглядывался по сторонам. — Сейчас будет весело. Как думаешь, сколько в лесу может быть настолько одинаково кривых елей, вьюноша?

— Да откуда же мне знать-то?

— Полностью схожих нисколько. Мы ходим кругами.

— В смысле кругами, прямо же ехали, — нахмурился и закрутил головой Роська, отмечая знакомую елку.

— Леший заплутал, — зло сказал Вой и с чувством, и явным знанием дела выругался.[1] Таких красочных оборотов Ростислав не слышал ни от холопов, ни от батюшки, ни даже от их волхва. Который в подпитии иногда мог так обложить, что краснели даже видавшие виды отцовские дружинники. Когда друг, наконец, умолк, боярич жалел только о том, что не на чем было записать. И подумывал попросить повторить для памяти особо живописные моменты.

В ответ на Воевы душе излияния деревья зашумели, заволновались. Заскрипели надрывно стволами. Замахали сердито ветвями. Налетел со свистом порыв ветра, забивая глаза и нос едкой пылью и лесным сором. А в Воя еще и прицельно прилетело несколько крупных шишек. И откуда-то из чащи раздалось гнусное раскатистое хихиканье.

— Не нравиться? А если так?! — и он залихватски засвистел. Роська от неожиданности подпрыгнул в седле, а Бурка недовольно прянул ушами.

Подумав, Ростислав тоже вложил два пальца в рот и свистнул. Вышло не так звонко, зато громче и дольше. Теперь шишки посыпались на обоих. Снова отплевавшись от пыли и сора, Вой осмотрелся, недовольно сморщился.

— Придется выворачивать одежду и переодевать сапоги на другие ноги. Иначе не выберемся. И с чего он вдруг взъелся, не ясно, — недовольно буркнул он.

Роська на пробу свистнул еще раз — очень уж не хотелось морочиться с переодеванием. Получил шишкой по лбу, но, видимо, в качестве вознаграждения за старания, деревья у дороги расступились, образуя довольно широкую тропу.

— Хм. Пошли, раз так настойчиво приглашают, — пожал плечами Вой. Похоже, ему тоже было лень переодеваться.

Когда товарищи вступили на тропу, им в спины снова прилетел сильный порыв ветра. Он принес с собой очередную порцию сора и умудрился завернуть походные плащи на головы. А где-то в дали раздалось глухое и недовольное ворчание:

— У-у-у, хулиганье проклятущее!

Тропинка уводила все дальше от дороги. Деревья с обеих ее сторон сомкнули стволы, не оставляя ни щелочки, ни просвета. Высоко над головами спутников они намертво переплели ветви, так что ни кусочка неба было не видно. Когда Ростислав обернулся назад, он увидел такую же монолитную древесную стену, медленно, но неотвратимо следующую за ними. Лишь где-то впереди, в конце лесного тоннеля, брезжил слабый солнечный свет. Роська невольно передернул плечами от этой нехорошей ассоциации.

Тропа закончилась неожиданно. Сделав очередной шаг, боярич осознал, что вокруг самый обычный, пусть и дремучий лес. Где-то вдалеке мерно стучал дятел, перекликались какие-то пичужки. Над головами шумели кронами могучие дубы и высоченные сосны, отбрасывая своими кронами причудливую узорчатую тень на землю. Ростислав сморщился, сморгнул озорного солнечного зайчика, скользнувшего по лицу, обернулся. За спиной не было и следа волшебной тропы, как, впрочем, и любой другой тропы, и даже следов передвижения двух людей и их коней.

— Тайная тропа, — тихонько подивился боярич. Губы сами собой расползлись в довольной улыбке. За не полный месяц своего путешествия Роська увидел больше чудесного, чем за предыдущие шестнадцать лет скучной домашней жизни.

— Что за издевательство, а? Избушка, избушка, встань к лесу задом, а ко мне передом! — наигранно возмутившись, гаркнул на всю поляну Вой.

Роська от неожиданности подскочил на месте, быстро развернулся и обомлел. Не в далеке от них стояла небольшая бревенчатая избушка с укрытой соломой крышей. Стояла и вальяжно почесывала одной своей громадной куриной лапой другую. Чудеса чудесами, а встретить героиню детских, да и не очень сказок, песен и даже анекдотов боярич не ожидал.

— Ого, — только и выдавил он.

— Яга, выходи! Хватит дурью маяться! — притопнул ногой Вой. Роська покосился на него с изрядной долей благоговейного ужаса.

Избушка скрипнула, покачнулась и под аккомпанемент хруста веток и шелеста соломы начала медленно, с полным осознанием собственного достоинства разворачиваться. На ступеньках, свесив худые ноги вниз и беззаботно ими покачивая в воздухе, восседала сухонькая старушка. Из-под по-разбойничьи повязанного платочка в мелкий горошек задорным хохолком торчала белоснежная челка. Через плечо она перекинула седую косу, толщине и длине которой позавидовали бы иные молодые девушки. Косу венчал кокетливый алый бантик со слегка обтрепавшимися краешками. Одежда Бабы-яги хоть и пестрела множеством заплаток, но была чиста и опрятна. И сама она напоминала каргу из сказок, только крупноватым носом и острым костлявым подбородком. Но лучащиеся теплом глаза и задорная, с хитринкой улыбка мгновенно располагали к себе.

— И ничего не дурь, милок. Это традисия, освященная веками! — пафосно провозгласила она и повелительно похлопала по ступеньке рукой. — А ну, присядь-ка, пташка моя нелетучая. Изба немного помялась, утаптывая место, и с размаху плюхнулась на землю. Яга едва успела подобрать ноги.

— Ух, хулюганка. Ну, давненько не виделись, друже милый! — она встала, отряхнула сарафан и бодренько похромала к Вою, раскинув худые руки.

— Давно, давно. Неужели настолько соскучилась, что подговорила лешего переплести дороги? — широко улыбаясь, покивал мужчина. Легко приподнял старушку над землей и закружил.

— Ох, ирод, пусти. Развалюсь же! Мало мне этой хулюганки не пернатой, — притворно возмутилась Яга. — Соскучилась, не соскучилась, а переговорить с тобою надобно, не чаяла уж тебя во здравии увидеть. Ох, а кто это с тобой такой молоденький да аппетитненький, м?

— Витязь младой, Ростислав. Чего ты мнешься, подойди, не съест тебя Яга, ей вредно, — хмыкнул в бороду Вой.

— Так-таки и витязь! — покачала головой старушка. — И подвигов, небось, уже на совершал немерено, м?

— Ну, это. Не совсем чтобы витязь, — замялся Роська, краснея. — Я это, стараюсь, в общем.

— Скромность украшает младость, — добродушно покивала Яга. — Ну, заходите-ка, добры молодцы. Я вас накормлю, напою да спать уложу. А вы мне с утреца дров наколите.

— Последнее не по традисиям, — передразнил ее Вой.

— Ну ты же, милок, их презираешь, наперекор вечно идешь. Вот и сделаешь маленькое отступленьице бабушке на радость, — безапелляционно заявила Яга.

Внутри избушка Яги оказалась гораздо просторнее, чем с наружи. Ростислав не удержался, снова выглянул на улицу, прикинул размеры, подивился редкому чародейству. Пройдя через светлые сени, спутники оказались в чистой горенке. Пол ее, как, в прочем, и все горизонтальные поверхности, устилали пестрые плетеные половички. По стенам в несколько рядов были развешаны ароматные травы. Во всю длину одной из стен расположилась громадная печь, украшенная пестрыми изразцами. Сквозь распахнутые ставни окон в горницу проникал свет. Присмотревшись, Роська заметил, что вид и время суток в каждом из трех окон не совпадали.

В первом занимался рассвет над степью. Там колыхалось море золотистых трав до самого горизонта, не разбавленное ни деревцем, ни речкой. Во втором был ясный солнечный день. За этим окном шумела рощица — не тот лес, из которого они вошли в избушку, а совершенно иной. Качались, потрясая кудрявыми кронами, белоствольные березки. В третьем окне полыхал багрянцем закат. Огромное, в пол неба, алое солнце медленно и чинно погружалось в зеркальную гладь озера, краев которого в окно видно не было. Ростислав в замешательстве покрутил головой. Определенно, не хватало еще одного ночного окна.

— Рано тебе, молодец, в четвертое окно глядеть. У тебя, чай, вся жизнь впереди, — как будто услышав его мысли, сказала Яга. А может, и услышала, кто же эту древнюю ведунью знает.

— Садитесь, гости дорогие. Поснедаем[2], — засуетилась старушка.

Из одного из сундуков, во множестве расставленных по углам, она извлекла узорчатую скатерку. Встряхнула, подкинула, и та самостоятельно долетела до стола, расправилась и улеглась на нем. Яга трижды постучала по скатерти, и на ней стали появляться разнообразные блюда. Ростислав от удивления приоткрыл рот. Таких кушаний он отродясь не видывал.

В прихотливо расписанных чашах и блюдах были рассыпаны разваренные белые зерна, какие-то причудливые коренья и овощи со странным запахом. Плавали в темном бульоне желтоватые веревочки и возлежали, горкой, шарики из белых зерен с какой-то начинкой. Боярич опасливо ткнул какую-то склизкую гадость в ближайшем блюде. Гадость, или все же гад, колыхнулся и доверчиво протянул пупырчатое щупальце к пальцу. Роська содрогнулся. И поспешно палец отобрал.

— Оно живое!

— А что не живое, явно сырое, — согласился Вой, задумчиво пережевывающий кусочек рыбы, снятый с одного из шариков.

— Ох ты ж мне! Тряпка пакостная. А ну, вертай в зад! — возмутилась Яга. И извиняющимся тоном добавила. — Что-то ее в последнее время на кухню народов мира потянуло. Вот на прошлой седмице какие-то желтые длинные плоды и огромный волосатый орех притащила. Вкусные, кстати, оказались.

Яга дождалась, пока скатерть очиститься. Снова стукнула три раза и подозрительно наблюдала за проявляющимися кушаньями. В этот раз блюда были более-менее узнаваемы и просто одуряюще пахли жаренным мясом.

— Уже лучше. Угощайтесь, гости дорогие, — удовлетворенно кивнула хозяйка, притягивая к себе белую лепешку.

— Да ты, похоже, какого-то несчастного шаха без обеда оставила, — усмехнулся Вой, примериваясь к жареным ребрышкам, возлежащим на золотом блюде. Роська поперхнулся, закашлялся, окинул пищевое богатство заслезившимися глазами.

— Как это ограбила? — тихо спросил он, судорожно сжимая надкушенный кусок.

— Так ничего же из ниоткуда не берется, милок. У нас появилось, значит, где-то убыло. Закон мира такой, — философски пожала плечами старушка, окуная лепешку в соус.

— Не печалуйся, молодец. Чай не последнее у бедняка забрали. Сам посмотри. Со злата-серебра вкушает, — усмехнулась она.

Ростислав жалобно посмотрел на Воя. Старший товарищ преспокойно обгладывал ребрышко. Взглянул на гостеприимную хозяйку. Яга, жмурясь от удовольствия, щипала медовую булочку. Роська вздохнул, окинул богатый стол голодным взглядом, снова вздохнул.

“У меня не было выбора”, — скрепя сердце подумал он, впиваясь в сочное мясо.

Утолив, наконец, голод, боярич сыто отвалился от стола и заскользил ленивым взглядом по горнице. Краем глаза он заметил движение, это приоткрылась входная дверь. На пороге, настороженно внюхиваясь, замер огромный черный котяра. Ростислав обрадовался. Кошек и всю прочую живность он просто обожал.

— Кис-кис-кис, иди сюда, котик, — протянул он руку к зверю.

Кот приблизился вальяжной походкой, всей своей сущностью излучая высокомерие и чувство собственного превосходства над жалкими двуногими. Сел в полушаге от протянутой руки и скептически оглядел Роську. Боярич попробовал было дотянутся и погладить, но зверь плавно утек в сторону и раскатистым баском заявил:

— М-м-м-не оплачено!

— Ой! — оторопел Роська.

— Мяса ему дай, — со знанием дела подсказал Вой.

Многое уже успел повидать Ростислав, поэтому просто мысленно добавил к списку чудес говорящих котов и решил не удивляться в дальнейшем. Он выбрал кусок по аппетитнее и протянул было коту.

— А тар-релочку? Я тебе, тварь дикая, что ли, с пола есть! — возмутилась наглая скотина.

Роська покорно взял тарелочку. Выбрал покрасивее, с золотым кантиком, положил на нее подношение и со всем почтением поставил перед котом. Зверь тяжко вздохнул, сетуя на людскую жадность. Мяса могло бы быть и побольше, но подношение принял. Быстро все сожрал, вылизал тарелку, печально посмотрел на хозяйку, молча требуя добавки. Яга сделала вид, что слепа и глуха. Тут Ростислав снова решился погладить чудного зверя и протянул руку. Кот увернулся в последний момент и зло зашипел:

— Помой сначала гр-рабли, потом-м к честным котам протягивай. Я с вами весь язык сотру, умываясь! — хлеща по бокам хвостом, заявил он.

— У-у-у, наглое создание. Не очень-то и хотелось, — обиделся Роська. Кот презрительно сощурил наглые глаза, махнул хвостом и скрылся на полатях[3].

— Ну что же, гости дорогие, поели, попили, теперича и спать пора. Утро вечера мудренее.

Яга звонко хлопнула в ладоши, самобранка скаталась в трубочку и упорхнула в сундук. Вместо нее оттуда вылетели подушки, одеяла и тюфяки, расстелились на лавках. По мановению руки старушки захлопнулись ставни, и горница погрузилась в полумрак, развеиваемый только слабым светом лучин. Роська, позевывая, растянулся на лавке и практически сразу провалился в сон.

***

Первым проснулось обоняние. Ростислав почуял одуряющий запах свежеиспеченных пирожков. До этого момента боярич и не подозревал, насколько соскучился по домашней выпечке. В отчем доме младшего хозяйского сынка частенько привечали на кухне, и кухарка приберегала для него самые лакомые кусочки. Роська сонно сглотнул набежавшую от таких вкусных воспоминаний слюну. Он, предприняв колоссальные усилия, разлепил глаза и, приподнявшись на локте, осмотрелся.

— О, Ростислав, вовремя проснулся. Давай вставай, пока я все не съел, — позвал его из-за стола Вой.

— Доброе утро, — вежливо зевнул Роська, хлопочущей хозяйке, и вяло сполз с лавки.

— Утречка, милок, ты садись, садись. Молочка или взвару? — тепло улыбнулась Яга. Легким взмахом руки она приманила румяные пирожки с горячего противня на блюдо. На столе громоздились блюда и блюдца, кувшины и чаши с причудливой смесью кушаний и напитков со всех краев земли. Видимо, самобранка решала показать все, на что способна. Но основное место все же занимало блюдо с пирогами Бабы Яги, считавшей, по-видимому, что они вне конкуренции. Ухватив один и откусив разом половину, Роська с этим мнением согласился.

Утолив голод и сыто прихлебывая ягодный взвар, Ростислав сыто оглядывал стол, проверяя, не пропустил ли он чего вкусненького. Под столом ужом вился черный кот, то и дело высовываясь и проникновенно заглядывая в глаза сидящим. Обиженный на вчерашние “грабли”, Роська его подчеркнуто игнорировал. Вой был к котам и их голодным глазам равнодушен. А Яга считала, что зверь уже получил достаточную порцию.

— Ну, добрый молодец, не хочешь помочь бабушке? — хитро прищурилась Яга.

— Всегда готов! — подтянулся боярич.

— Тогда наколи-ка мне дров. Васька покажет, где что лежит.

Из-под стола раздался печальный вздох. Кот выглянул, недобро взглянул на хозяйку, затем на Ростислава, махнул хвостом и направился к двери. Роська залпом допил взвар и поспешил за мохнатым провожатым. Уже закрывая дверь за собой боярич услышал довольный голос Яги.

— Хороший какой мальчик. Ты побереги его, друже.

На душе от похвалы потеплело, и груда разнокалиберных чурок, сваленная на заднем дворе, уже не казалась такой огромной. Боярич, подбадриваемый недовольным бурчанием кота, принялся за работу.

— М-да, ты прирожденный дровосек, паря, — вальяжно протянул Васька часа через два после начала Роськиного трудового подвига.

Ростислав, практически незапыхавшийся за это время, легко опустил колун на очередной чурбан. Тот с первого же удара разлетелся на поленья. С Ростиславовой врожденной силищей, он мог спокойно рвать чурбаны руками, но топором все же было сподручнее.

— А тебе завидно? Уф! — поинтересовался боярич, разбивая очередную колоду.

— Пфф, м-нашел чему завидовать. Коты, к твоемур сведению, венец твор-рения, — фыркнул Васька, потягиваясь и подставляя солнышку другой бок.

Ростислав смерил венец скептическим взглядом и шарахнул по новому чурбаку. С противоположной стороны дома хлопнула тяжелая входная дверь, заскрипели ступеньки.

— Ростислав, закругляйся. Пора в дорогу! — зычно крикнул Вой.

Боярич поспешно собрал поленья, сложил в поленницу, вернул на место топор.

— Ну, пока, что ли, — сказал он коту. Тот безразлично повел ухом, не удостоив его и взглядом. Роська пожал плечами и поспешил к Вою с Ягой.

На полянке перед избушкой друг паковал вещи и седлал лошадей. Старая ведунья наблюдала за ним с завалинки.

— Опасное ты задумал, Вой. Ох, и опасное, — печально покачала головой старушка, по-видимому, продолжая разговор.

— Сама видишь, — поддергивая подпругу, недовольно повел плечом мужчина, — так больше продолжаться не может.

— Да вижу, как не видеть. Не по силам мне это уже, не по силам. За вратами следить поставлена, а какой уж век и за обоими царствами пригляд держу. Туго им без хозяйки, ой туго. В горе и злобе она далеко ушла, конечно, но задумка твоя, может и удастся. Только вот чего тебе это будет стоить, — вздохнула она и, заметив приближение Ростислава, легко улыбнулась. — А вот и труженик вернулся. Спасибо тебе, милок, подсобил бабушке.

— Все, что можно было, с меня давно взяли, — зло ухмыльнулся Вой. Обернулся, поприветствовал боярича. — Давай, вьюноша, по коням, пока солнце высоко.

Яга встала с завалинки, подхромала к мужчине. Порылась в многочисленных карманах фартука и извлекла небольшой, переливающийся золотым светом клубочек.

— Не желаешь, все-же, в обход? — спросила она, явно не в первый раз. В ответ Вой только помотал головой. Старушка осуждающе покачала головой, что-то нашептала клубочку и протянула его мужчине. — Ох и любишь же ты проблемы, друже. Ну, как знаешь.

— Благодарствую, Яга. Долгих тебе лет и не поминай лихом, — Вой улыбнулся и обнял старушку.

— Ох. Удачи, друже ты мой милый. И мальчика побереги! — Она поманила к себе Ростислава. Осенила его солнцем и луной, что-то тихонько прошептала. Ростиславу почудилось, как будто теплый ветерок пробежался по телу, растрепал ласково льняные вихры. — И тебе удачи, добрый молодец.

— Спасибо, бабушка, — поклонился он Яге в пояс. Взял Бурку под уздцы, развернулся к Вою.

Мужчина бросил перед собой клубочек. Тот закрутился, засветился, подпрыгнул и покатился в перед, оставляя за собой едва заметный золотистый след. Пространство вокруг клубочка плыло, расступаясь в стороны, создавая брешь, сквозной проход в совершенно иное место. Вой спокойно пошел за шерстяным проводником. Ростислав переглянулся с Буркой, напомнил себе не удивляться и решительно последовал за товарищем.

Как вскоре выяснилось, чудесным образом перенести спутников сразу к вратам Китежа клубочек не мог. Это слегка расстроило размечтавшегося было Роську. Шерстяной проводник открывал скрытые пути, наподобие тайных троп лешего, скрадывающие большие расстояния, но не отменяющие их вовсе. И удерживать эти пути долгое время клубочек тоже был не в состоянии. Он тускнел, замедлялся, дорога постепенно сужалась, пока, наконец, не выплевывала путников в обычный мир. Но несколько дней им выгадать удалось.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] По поверьям, лешие не любят брань и свист.

[2] Поедим устар.

[3] Полати — нары для сна, устраиваемые под потолком между печью и стеной.

Глава 13. Спой, птичка

Amat victoria curam.

Победа любит подготовку (старание, заботу).

Посеревший клубочек в очередной раз выпустил спутников со скрытого пути и бессильно замер. Вой подобрал его, бережно отряхнул, сунул за пазуху и осмотрелся. Вокруг них раскинулось широкое разнотравное поле. То тут, то там размеченное островками рощиц, а где-то в дали на горизонте темнела тонкая полоска леса. Клубочек вывел спутников на когда-то широкую и нахоженную, а теперь стремительно зарастающую дорогу. Под ногами еще угадывались глубокие колеи от тележных колес, однако жизнерадостный зеленый ковер, раскинувшийся поверх них, практически не имел следов человеческого присутствия.

— Вой, а он не мог направлением ошибиться? Что-то как-то не похоже на столичный тракт, — недоуменно почесал в затылке Ростислав.

— Да нет, это он самый и есть. Только старый. По нему уже давненько стараются не ездить, — всматриваясь в даль ответил мужчина.

— Это еще почему?

— Как сказала Яга: “Заколодила дорожка, замуравила”, — хмыкнул в усы старший товарищ. — Скажи-ка Ростислав, ты все еще стремишься к подвигам?

— А то! — обрадовался боярич и тут же с подозрением добавил. — А что?

— На, — Вой протянул ему два желтоватых кусочка пчелиного воска.

— Это еще зачем? — опешил Роська.

— Во-о-он тот дуб, видишь? — друг махнул рукой вперед по направлению тракта. Ростислав послушно посмотрел туда. В дали у дороги, действительно, угадывалось какое-то дерево. С такого расстояния поручиться, что это именно дуб, Роська не мог.

— Там нас как раз ждет небольшой подвиг. По словам Яги, несколько лет назад на этой дороге завелся не обычный разбойник. Сколько на него ни охотились, все без толку. Крупные отряды он видит издали и за ранее прячется так, что не сыскать. А мелкие не возвращались, как и обозы. А одинокие путники тем более. Немногие счастливцы рассказывают, что может этот разбойник свистнуть так, что ветром телеги сносит, а из ушей кровь хлещет и пропадает слух. За такое умение его, кстати, прозвали Соловьем. Над этим воском Яга немножко почаровала. Если заткнуть им уши, ни одного звука пропустить не должен. Ну как, идем? — хитро сощурился Вой.

Мысль о бесславно сгинувших в бою с разбойников воинах, конечно, изрядно нервировала. Но боярич считал, что бежать от опасности не пристало доблестному витязю. Да и выставить себя трусом перед старшим товарищем не хотелось. Поэтому Роська решительно сгреб восковые шарики с Воевой руки.

— Нужно постараться взять его живьем. За мертвого платят гораздо меньше, — напутствовал Вой, предвкушающе впившись взглядом в далекий дуб. Ростислав ухмыльнулся, друг своей жадности не изменяет. Мандраж разом схлынул. Уж если Вой за ранее подсчитывает награду, значит, в успехе уверен, и Роське тоже боятся нечего.

— Постараюсь! — кивнул боярич, тщательно залепляя уши воском. Стреножив лошадей и отпустив их пастись, товарищи неспешно направились к дубу.

Солнышко припекало, но не жарило, изредка укрываясь за пушистыми облаками. Налетел прохладный ветерок, нежно коснулся щеки, растрепал волосы и улетел дальше, запускать волны в разнотравном море. Ростислав нервно скользнул рукой по рукояти меча, оправил пояс, сморщился. Судорожно отер вспотевшие ладони о подол рубахи, скосил глаз на Воя — не заметил ли. Идти в полной тишине, не слыша, но ощущая всем телом глухие удары подкованных каблуков об утоптанную землю, было непривычно. Полное отсутствие звуков изрядно раздражало и придавало пасторальному, в сущности, пейзажу пикантную нотку зловещей нервозности.

Их цель — старый ветвистый дубя, постепенно приближалась. Его ствол в несколько обхватов толщиной стремился к небесам. Густая крона из дали напоминала мрачную гору, склоны которой поросли плотным темно-зеленым мхом. Верхушку и несколько ближайших к ней ветвей когда-то поразила молния. И сейчас они черными когтистыми лапами тянулись из пышной зелени листвы к небесам, как будто стараясь сцапать солнце. С каждым шагом, приближавшим спутников к дереву, его толстые узловатые ветки, казалось, росли, ветвились, извивались и скрючивались под самыми немыслимыми углами, захватывали все больше и больше чистого голубого неба, накрывая спутников темной махиной.

На одной из нависших над дорогой ветвей восседал сам Соловей-разбойник. Он настолько зарос густым черным волосом, что от лица осталась лишь узенькая полоска со зло поблескивающими черными глазками, да гордо, правда, слегка кривясь на сторону, торчал не раз сломанный нос-картошка. Буйная растительность с головы плавно переходила в мех душегрейки, такой же сальной и свалявшейся в колтуны. И если бы не пестрые, когда-то определенно дорогие, а сейчас грязные и рваные шаровары да босые ступни, его можно было бы спутать с медведем. Не весть что забывшем в ветвях дуба. Очень грязным и уродливым медведем.

Ростислав присмотрелся к этому чучелу повнимательнее. Судя по активному трепетанию бороды и маханию верхних конечностей, оно что-то самозабвенно вещало, то ли запугивало, то ли глумилось. Подойдя на расстояние выстрела, Вой остановился, быстро наложил стрелу, натянул лук, прицелился. Роська обратил внимание, что наконечник на стреле не боевой, а граненый томар[1]. Значит Вой рассчитывает только сбить разбойника с дерева. Боярич посторонился с линии выстрела, приготовился бежать, ловить оглушенную цель. Вой отпустил стрелу практически мгновенно, послал ей вдогонку вторую и наложил третью. И тут Ростислав понял почему Соловей до сих пор не пойман.

Зачарованный воск, действительно, не пропустил ни единого звука, но и так спутникам пришлось тяжко. Налетел порыв шквального ветра. Играючи смел летящие стрелы и швырнул их обратно. Ростислав едва устоял на ногах. Его вбило в землю по щиколотку. Глаза, нос и рот забило пылью, землей и ошметками травы. Краем глаза он успел заметить, как судорожно вцепляющегося в колею Воя отволакивает назад. Когда ветер стих, видимо, разбойник выдохся и набирал новую порцию воздуха, Роська рванул вперед на пределе сил и скорости.

Когда до дуба оставалось всего пара шагов, Ростислава снова накрыл бешеный порыв ветра. Его рвало и трепало, мелкий сор сек кожу, дышать от пыли и давления ветра стало невозможно. Боярич замер, напружинив ноги, согнувшись чуть ли не пополам, зажмурился, закрыл руками лицо. Он чувствовал, как ветер тянет назад, как вдавливает в землю, стараясь согнуть, расплющить. И держался, что было сил.

Ветер стих также внезапно, как начался. Роська с трудом высвободил гудящие ноги, на этот раз в землю он погрузился до колена. В два прыжка, почти вслепую, еще толком не проморгавшись и не отдышавшись, преодолел оставшееся расстояние. Обхватил толстый ствол, на сколько хватило рук. Вогнал пальцы в грубую кору. Вздохнул поглубже, уперся ногами покрепче и тряхнул вековой дуб со всей отмеренной ему чудесной силы.

Зашатался дуб. Поперхнулся Соловей разбойник своим свистом вцепился в ветку, на которой сидел. Ростислав зарычал, подбадривая себя. По спине ручьями стекал пот. Ноги гудели от натуги. Встряхнул дерево снова, а затем еще и еще. Заскрипел дуб, заплакал. Обнажились могучие корни, века не видевшие света. Накренилось древо-великан, осыпая листьями и мелким сором обидчика. Соловей-разбойник обнял ветку всеми конечностями, оплел ее, как змея, постарался срастись, сроднится, не помышляя уже о своем убийственном свисте.

Ростислав тряхнул дуб из последних сил. И не выдержала ветка под Соловьиной тушей, обломилась. Разбойник свалился на землю, а сверху с громким треском на него приземлилась раскидистая ветка. Боярич с трудом оторвал себя от дуба и, пошатываясь, поплелся к барахтающемуся на дороге Соловью. Тот, завидев приближающегося противника, кое-как выпростал руку, сунул три пальца в рот и свистнул. Трель вышла невразумительная, потому что воздуха как следует набрать он не успел. Ростислав пошатнулся, но на манер упрямого бычка попер дальше, практически не замедлившись.

Добравшись, наконец, до в очередной раз выдохшегося Соловья, боярич замер на миг, замешкался. На него с низу в верх, придавленный тяжеленной веткой, уставший и несчастный, взирал влажно поблескивающими глазками разбойник. Ростислав тяжело вздохнул и нежно-нежно тюкнул Соловья кулаком по маковке. Душегуб обмяк, глазки его закатились, а из спрятанной за спиной руки выпал кривой кинжал. Роська тяжело осел рядом с поверженным противником. Давно он так не напрягался, не действовал на пределе своих не малых сил.

Было как-то странно на душе. Вот вроде он герой, одолел разбойника и душегубца, а удовлетворения от свершенного подвига нет и следа, только апатия и ноющие мышцы. Да и подвиг этот снова не подвиг какой-то. Все совершенно не так, как описывается в былинах. Как-то слишком банально и обыденно что ли. Где азарт боя, где радость схватки, когда кровь кипит, а сталь поет. Ростислав нахмурился, вспоминая. Что драка, боем никак не назвать, с навьями, что гостевания у водяного, что эта стычка с Соловьем. Про историю с Лаюном и, в особенности, ее финал вообще вспоминать не хотелось. Нет, если пересказать кому, да что-то опустить, что-то дополнить, не хуже былинных приключения выйдут. А что в жизни? Ерунда какая-то выходит. Интересно, это у всех такие неказистые подвиги или они с Воем особо везучие?

На плечо боярича опустилась тяжелая ладонь. Ростислав вздрогнул, обернулся. Над ним возвышался Вой. Его исцарапанное лицо так и лучилось довольством и весельем. Друг покрутил пальцем у уха, намекая вынуть затычки. Роська послушался, а затем, недолго думая, выложил ему свои не веселые умозаключения.

— Кхм, а ты меня опередил. Помнится, я в твои годы об этом еще не задумывался, — улыбнулся Вой. — Видишь ли, Ростислав, былины складывают не о тех, кто совершил великий подвиг, а о тех, кто красивее его расписал, да народу полюбился. А многие, думаешь, пожелают слушать, как витязь полгода через чащи и болота, в поту и грязи пер к очередному Змию, а после с голодной и вечно плачущей царевной тем же путем обратно? Или как по горло в вонючей болотной грязи бил какого-нибудь дива? Да и на каждого желающего ни Змиев, ни царевен не напасешься. И дивов, конечно, не так уж много осталось. Не равняйся на былины, Роська, жизнь — она гораздо сложней и не приглядней сказок. А сегодня ты молодец. С какой стороны ни глянь, подвиг свершил, как он есть самый настоящий!

Старший товарищ похлопал боярича по плечу. Крякнув, он откинул в сторону ветку, извлек из-под нее Соловья. Сноровисто его спеленал запасливо прихваченной веревкой и заткнул разбойнику рот не особо чистой тряпицей. Приглушенно мычание, по-видимому, означало, что душегуб уже очнулся и весьма недоволен наличием кляпа у себя во рту.

— Ну-ну, Соловушка, не ворчи. Напелся уже, пора и честь знать. Покарауль, Роська, свой трофей, а я за лошадьми схожу. И на вот, рот прополощи да глаза промой, — Вой сунул бояричу бурдюк с водой и бодро похромал к пасущимся в дали коням.

Дело шло к вечеру. Скоротечный бой всех изрядно утомил, поэтому заночевать решили здесь же. Развели костер под прикрытием дуба, примотали к его стволу Соловья. Вой отыскал небольшой ручеек. И, отмывшись в ледяной водичке от пыли и пота, Роська постепенно пришел в себя.

— Вой, а Вой. А ведь у него, — боярич кивнул на грозно сопящего в кляп Соловья, — где-то должен быть схрон. Давненько же здесь промышляет.

— А чего его искать. Во-о-он там его гнездышко, почти на самой верхушке свил, — друг ткнул пальцем в верх, в самую гущу переплетения ветвей. Сколько Ростислав ни вглядывался, а ничего странного в полутьме кроны не разглядел.

— Так давай, может, слазаем. Глянем, — нерешительно предложил он.

— Оклемался уже? Ну, раз снова рвешься к приключениям, пошли, — улыбнулся Вой.

Лезть по дубу — одно удовольствие. Ветви толстые, устойчивые. Множество сучков и наростов становятся удобнейшей лестницей для человека привычного. А судя по скорости, с которой Вой взлетел к Соловьевому гнезду, этим развлечением в детстве он не пренебрегал. Роська, впрочем, тоже. Да и детство его закончилось совсем не давно, поэтому от друга он практически не отстал.

Первым, что ощутил Ростислав в Соловьевом гнезде, был дикий смрад. От отвратительного запаха застарелого пота и гнили слезились глаза. Сквозь плотную крону свежий ветер не проникал. Вонь копилась и копилась, практически не выветриваясь. Стараясь дышать пореже и неглубоко, Ростислав осмотрелся. Гнездовище Соловья-разбойника представляло собой жуткое зрелище. Кое-как сколоченный из разной длинны и ширины, частично даже не ошкуренных досок помост был тщательно замаскирован в кроне дуба и с земли почти не заметен. На нем причудливым ковром были вперемешку свалены дорогие меха, подбитые алым бархатом шубы, вышитые серебром и золотом кафтаны, летники[2] и сарафаны, часто с дырами и багровыми разводами. По ветвям вокруг, образуя подобие шатровых стен, была развешана самая дорогая и когда-то красивая одежда из Соловьевых запасов. С колышков, вбитых по краям помоста, и некоторых веток зловеще скалились черепа — от крупных, явно мужских, до совсем маленьких, детских. Видимо, как-то их душегуб от плоти освобождал, но не особенно тщательно, на некоторых виднелись остатки сухой кожи или клочки волос. На черепах были надеты меховые шапки с парчовым верхом, кокошники или венцы. По ветвям тут и там разбойник развесил разнообразные украшения. Оттягивали ветки тяжелые обручья и ожерелья. Шуршали и позвякивали, сталкиваясь, низки драгоценных камней. А на дорогой, покрытой причудливой чеканкой посуде громоздились объедки. Они же усеивали большую часть помоста.

Роська тяжело сглотнул подступившую к горлу желчь. Находиться в этом логове было физически противно, а от мысли хоть к чему-то притронуться его чуть не вывернуло.

— Вой, это надо сжечь! — гнусаво, стараясь не вдохнуть лишний раз, пробубнил боярич. Друг молча кивнул. Он прошелся несколько раз по помосту, раскидывая подвернувшийся под сапоги мусор. Выудил пару бурдюков и закупоренный кувшин. Открыл, принюхался к содержимому, Ростислав брезгливо покривился при этом. Удовлетворенно кивнув, Вой щедро разбрызгал содержимое бурдюков и кувшина по гнездовищу.

— Вино это пить я не рискнул бы, а гореть будет прекрасно, — пояснил он, подталкивая Роську к краю помоста.

Вещи собирали быстро и молча. Отнесли лагерь подальше. Отвязывая Соловья. И пинками отгоняя его не новое место, Ростислав боролся с желанием закинуть душегуба в гнездовище и поджечь его вместе с хозяином. Он старательно спеленал разбойника веревкой — другого такого удобного для удержания разбойников дуба поблизости не нашлось. И мстительно затянул пели на запястьях и лодыжках потуже, еле удержав себя, чтобы не пнуть беззащитную тварь.

Вой выпустил несколько стрел с горящими промасленными тряпицами в днище помоста. Сухие доски быстро занялись. Огонь перекинулся на развешанную по ветвям одежду и вскоре охватил все дерево. Мужчина разломил лепешку на три части, одну протянул Ростиславу, вторую закинул в бушующее пламя, третью надкусил сам.

— Вот и тризну[3] справили, — мрачно заключил он.

Пламя бешено ревело и рвалось к темнеющему небу. В пепел сгорали кости несчастных жертв разбойника. Расползалась, рассыпалась на клочки и исчезала в огне дорогая одежда. Драгоценными слезами рыдали по хозяевам украшения. Темнели и с неслышным хрустом крошились драгоценные камни. Скрипел зубами от злости и бессилия Соловей. Облегчено вздыхали и освобожденные, наконец, покидали свои истлевшие останки его жертвы. А Ростислав все смотрел и смотрел в бушующее пламя, не в силах оторваться. Этот столб золотого, оранжевого, алого, живого и дикого пламени на фоне бесконечного поля и черного-черного неба запомнился ему на всю жизнь.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Томары — напёрсткообразные наконечники, предназначенные для охоты на пушных зверей. Эти наконечники могут быть железными, но чаще они костяные. Они могут быть округлыми или иметь огранку кончика. Последний тип применяли и в бою.

[2] Летник — старинная летняя женская одежда с длинными широкими рукавами.

[3] Тризна — пиршество в память усопшего.

Глава 14. Воевода

Глупо надеяться совершить что-то глобальное, например, установить мир во всем мире, устроить счастье для всех, но каждый может сделать какое-нибудь маленькое дело, благодаря которому мир станет хоть чуточку лучше... К примеру, застрелить кого-нибудь.

Терри Пратчетт

Оставшийся путь до Китежа, благодаря волшебному клубочку, занял чуть больше суток. Шерстяной проводник, выпустив спутников с очередного тайного пути в рощице, привычно посерел и замер. Вой подобрал клубочек, бережно спрятал за пазуху и осмотрелся.

— Почти пришли, — довольно заключил он и направился к краю рощи.

Сквозь редкие деревца впереди просматривался широкий, наезженный тракт, по которому медленно, но целеустремленно ползли телеги, сновали туда-сюда конные и пешие. Невдалеке впереди по тракту возвышались белокаменные стены и красные кровли Китеж-града.

Покинув рощицу, спутники влились в бурный человеческий поток. Обилие людей и лошадей Ростислава слегка нервировало. Он постоянно дергал веревку, которой Соловей был привязан к его седлу, и оглядывался, проверяя, на месте ли разбойник, не пытается ли сбежать. Два хорошо одетых и вооруженных всадника и вонючий тип откровенно разбойничьего вида, угрюмо бредущий за ними на веревке, не могли не привлечь всеобщего внимания. Люди заинтересованно косились, шептались, строя самые безумные и смешные предположения. Простой люд привычно расступался, пропуская определенно более знатных путешественников. Некоторые на всякий случай ломали шапки[1]. Только вездесущие мальчишки сновали вокруг, беззастенчиво пялясь на витязей. С воплями и улюлюканьем они носились вокруг, чуть не кидаясь под копыта коней в попытке получше рассмотреть доспехи и оружие. Покатываясь от смеха, дразнили и кидали всякой гадостью в Соловья-разбойника. Добродушный и меланхоличный Бурка снисходительно поглядывал с высоты своего роста на это безобразие. А вот Морок горячился, бесился, кусал удила, норовя цапнуть очередного озорника. Только железная рука Воя удерживала его от зубоприкладства.

До ворот спутники добрались быстро. Высказывать протест и требовать соблюдать очередность у вооруженных до зубов воинов не посмел никто. Не дав и слова вымолвить, направившемуся к ним всаднику, Вой спросил:

— Служивый, куда здесь разбойников сдают?

Стражник замялся, приглядываясь к путникам и их пленнику. Почесал в затылке и, наконец, произнес:

— Ну, ежели вы его тута недалече поймали, то это к воеводе городовому. А ежели из соседнего удела, то туды и везите.

— Местный он, местный, — отмахнулся Вой. — Где воеводу найти можно, говоришь?

— Не говорил я, — пожал плечами стражник и, отойдя за ворота рявкнул. — Гришка! А ну, подь суды!

Послышался топот. В ворота выскочил мальчишка лет четырнадцати.

— Туточки я, дядька Влас. Чего звал? — бодро гаркнул он.

— Проводишь добрых людей к воеводе, дело у них, — приказал стражник мальчишке и, обернувшись к спутникам, сказал. — Ну вот, давайте пять кун за въезд, а Гришка вас уж проводит куда следует. Может, успеете еще, пока воевода людишек принимать на сегодня не закончил.

Петляя по улицам за шустрым Гришкой, Вой недовольно бурчал под нос:

— Пять! Пять кун! Да это ни в какие ж ворота. Пять! Грабеж средь бела дня!

Терем Китежградского воеводы особой роскошью не отличался. Приземистый и массивный, скупо, но со вкусом украшенный резьбой, он больше походил на малую крепостицу, чем на дом знатного вельможи. И, видимо, чтобы полностью соответствовать выражению “Мой дом — моя крепость”, воевода не поскупился на высокий каменный забор. Ворота были под стать и терему, и забору. По краям проема высились две башенки — миниатюрные копии настоящих крепостных. Они поддерживали массивные створки темного дерева. Сами створки покрывал причудливый узор железной оковки, бывший одновременно и украшением, и защитой. Ростислав решил, что такие ворота не всякий таран возьмет.

Мальчишка проводник остановился у небольшой калитки, замаскировавшейся в одной из створок, и постучал. Открылось смотровое окошко, и недовольный голос вопросил:

— Чего надо? Воевода ужо не принимает никого!

Вой оттеснил проводника, вставая у окошка. Махнул ему рукой, отпуская, и обратился к привратнику:

— А мы не с прошением, добрый человек.

— И с чем же еще, к воеводе-то? — не поверили за воротами.

— С подарочком, — Вой притянул Соловья за веревку поближе. Он приподнял низкорослого разбойника за шиворот, чтобы в окошке лучше рассмотрели.

— Тать[2], что ли, — призадумались за воротами. — Не, мил человек, ежели простой тать, не стану воеводу тревожить. Завтра зайдите. Али атамана какого словили?

— Лучше. Самого Соловья-разбойника! — широко осклабился Вой.

— Не врешь? А ну покаж! — привратник, округлив глаза, поспешно исчез и затворил смотровое окошко. За воротами лязгнуло, скрипнуло. Калитка открылась, и из нее высунулись две заинтересованные бородатые рожи. Но интерес в их глазах быстро сменился недоверием. Бороды брезгливо поджались, не оценив Соловьиных ароматов.

— Мелкий какой-то, — с сомнением протянул первый.

— Ты это, мужик, ежели не Соловей енто, а я боярина покликаю, он осерчает. Может и выпороть, — с сомнением изучая разбойника, заявил второй.

— Не осерчает. Не бойся! — заверил его Вой.

— А ежели че…

— А если что, на себя всю вину возьмем. Да, Роська? — обернулся Вой к спутнику. Ростислав только многозначительно кивнул.

Привратники еще немного помялись, пошептались. Наконец, первый бодрой рысью припустил к терему. А второй посторонился, впуская спутников во двор. В терем их не пустили, оставили дожидаться хозяина у крыльца. Похоже, воевода собрался куда-то ехать, потому что у коновязи приплясывал, встряхивая гривой, оседланный жеребец. Конь был молод, полон сил и явно тяготился бездействием в ожидании хозяина. Он нервно перебирал точеными ногами и косил на пришельцев хитрым глазом, грациозно изогнув лебединую шею. Его снежно-белая шерсть серебром отливала на солнце. Ростислав залюбовался этим красавцем. По его представлению, именно на таких, неземных, лошадях былинные герои с триумфом въезжали в город.

Бурка обиженно фыркнул. На его морде крупными буквицами было написано недовольство всадником и вопрос: “Чего это ты, хозяин, на чужих коней заглядываешься, когда у тебя есть такой прекрасный я?”. Видимо, чтобы наглядней продемонстрировать, что он не капельки не хуже этого столичного хлыща, Бурка тряхнул медовой гривой и скакнул вперед, перекрывая бояричу вид на чужого коня. Роська, не ожидавший такой подлянки, ели устоял на ногах и недоуменно уставился на Бурку. Хулиганистый конь только наивно хлопнул глазами и потянулся бархатнистым храпом пожевать макушку хозяина.

— Чего это ты, отцепись! — Ростислав привычно увернулся и почесал наглую животину за ухом. С боку кто-то сдавленно фыркнул. Роська скосил взгляд, но так и не понял, Вой над ним потешался или его зверь. Морды у обоих были одинаково препаскудные.

Хлопнула дверь, прогрохотали по лестнице сапоги. Из терема вышел богато одетый мужчина средних лет в сопровождении давешнего привратника. Воевода оказался под стать своим хоромам. Росту он был не высокого, на пол головы ниже Ростислава. Однако смотрел из-под кустистых бровей так, что даже самый огромный великан показался бы себе карликом в сравнении с ним. Косая сажень в плечах, огромные руки — лопаты, в которых полутораручный меч показался бы детской игрушкой, довершали образ прирожденного богатыря. Окинув подозрительным взором нежданных гостей, воевода зычно гаркнул:

— Чьих будите, молодцы? Зачем в Китеж пожаловали? Соловья, говорите, полонили? Так давайте его сюда, поглядим. Да не мешкайте, не мешкайте! Мне к князю поспешать нужно!

Отработанный командный бас громом прокатился по пустому двору. Роське даже подумалось, что воевода и Соловьиный свист мог бы переорать при желании. Боярич, как и полагается младшему, представился первым. Он сделал шаг вперед, отвесил поясной поклон воеводе и произнес:

— Зовут меня Ростислав, боярина Вячеслава Воронцова сын. В столицу приехал, в войско против Кащея вступить. Вот, — под пристальным взглядом воеводы Роська сбился и заалел ушами.

— Значит, как и прочие молодые обалдуи, кхм, герои, за кладенцом приехал. Ясно с тобой все, — огладил густую бороду воевода. — Знавал твоего батюшку, знавал. Сколько, говоришь, у тебя братьев то? Ты старший?

— Третий я, самый младший, воевода, — еще больше смутился Роська. Воевода удовлетворенно кивнул. В голову Ростислава закралась мыслишка, что это была только самая первая поверхностная проверка его личности. Которых, если он сможет попасть в дружину, будет немало. Воевода же повернулся ко второму пришельцу.

— Ну а ты кто будешь?

— Меня, воевода, Воем кличут, — поклонился низко, как полагается простолюдину, мужчина.

— Ну, Вой так Вой, — воевода пожал плечами, разом теряя к нему интерес. Развернулся к Ростиславу, видимо, сочтя его более достойным собеседником. — Я воевода Китежградский Богдан Бориславов сын. Раз с именованиями разобрались, давай к делу, Ростислав. Чем докажешь, что разбойник этот не тать обыкновенный, а именно Соловей и есть?

— Ну, доказать, это, наверное, — замялся Роська. С сомнением покосился на Соловья, жалобно — на Воя. Друг помалкивал и в боярский разговор встревать не спешил. Ростислав, не придумав ничего лучше, брякнул на удачу. — Можно кляп вытащить, пусть он свистнет. Без рук сильно громко не должно получиться.

Воевода благосклонно кивнул. Роська оттащил Соловья подальше от людей. Постарался поставить так, чтобы свист не сшиб ничего ненароком. Ухватил за шею, чтобы придушить, если что, и вытащил кляп. Соловей молчал. Боярич покосился на недовольно хмурящегося воеводу. Легонько сжал пальцы на жирной шее. Соловей всхлипнул, но упрямо сжал зубы, не желая сотрудничать. Пальцы сжались еще чуть-чуть. Разбойник посинел, вцепился толстыми пальцами в душащую року. Попытался освободиться, но не преуспел.

— Будешь свистеть? — сквозь зубы прошипел Ростислав.

Душегуб быстро-быстро закивал, насколько позволяла железная хватка. Боярич расслабил пальцы, но шею так и не выпустил. Зло стрельнув в него черными зенками, Соловей вдохнул и тихонько свистнул. По двору прошелся легчайший ветерок, едва поколебав росшую там мелкую травку.

— Сильнее! — приказал Роська, проверив реакцию Богдана Бориславича.

Соловей вдохнул еще раз. Грудная клетка поднялась, щеки раздулись. Свистнул. Порыв ветра пригнул траву, поднял тучи пыли, закрутив вихорками мелкий сор. Уши у всех слушателей заложило. Разошедшийся Соловей начал было набирать еще порцию воздуха. Раздулся, как кузнечный мех, чтобы дунуть, так дунуть. Чтобы унесло всех и вся силой его свиста, чтобы кровь пошла из ушей у его пленителей.

— А ну замолкни! — Ростислав поспешно сдавил шею разбойника и быстро сунул кляп ему в пасть. Соловей поперхнулся вдохом, обиженно замычал. В его глазах так и читалось: “Свисти, не свисти. Определитесь, ироды!”.

— Ай, молодца! — восхитился воевода, в безуспешной попытке вернуть остроту слуха, ковыряясь в ухе. Привратники из-за его широкой спины, восхищенно сверкая глазами, пялились на Роську с Воем.

— Порадовали старика! Я этот подарочек с собой захвачу, да сразу князю и вручу. И за вас обоих словечко замолвлю. Если меч ни тебя, ни друга твоего не признает, боярич, идите прямо ко мне, сразу в дружину устрою. Мне такие орлы нужны!

— Благодарствую, Богдан Бориславич, — поклонился не верящий своему счастью Ростислав. Шутка ли, воевода пообещал о них с Воем самому князю рассказать. И место в дружине, считай, уже у него в кармане. Роська бросил взгляд на друга, тот ободряюще улыбнулся и подмигнул.

— Благодарствую, воевода, — поклонился и Вой.

— Федька, коня моего веди! — воевода махнул рукой одному из привратников. С несвойственной его возрасту легкостью он взлетел в седло и протянул руку к бояричу за веревкой.

— Ты, Ростислав, как с постоем определитесь, пришли сюда человечка. Чтобы я знал, где вас обоих искать.

Роська в ответ снова поклонился. Воевода милостиво кивнул им с Воем и направил коня к воротам. За ним поплелся печальный Соловей-разбойник. Вслед за хозяином воеводский терем покинули и гости.

— Воевода теперь считает, что Соловья мы вместе поймали, — задумчиво протянул Вой, неспешным шагом направляясь вниз по улице.

— Так вместе же и ловили, — удивился Роська.

— Ловили вместе, а поймал его ты и только ты. Это исключительно твой подвиг, и награда только тебе полагается, — тоном объясняющего очевидные истины, произнес Вой.

— Если будем считать да поступками меряться, я тебе еще должен останусь. Я без тебя даже и не добрался бы до Соловья. Так что забудь, все честно, — насупился боярич.

— Да ну, вьюноша, не дуйся! — Вой растрепал и без того напоминающие воронье гнездо вихры Роськи. — О тебе же думал. Мне то без разницы, а тебе слава единоличного победителя Соловья не помешала бы.

— Раз без разницы, тогда поровну и разделим. Если будет что, — улыбнулся Ростислав.

Хоть и приехали друзья за несколько дней до начала основного действа, только вот таких умных и без них оказалось предостаточно. В поисках свободных комнат спутники проплутали до глубокой ночи. Требования к временному месту обитания от: “в центре, чисто, удобно, недорого, с обедом”, постепенно снизились до: “чисто и недорого” и, наконец, обрушились к: “хоть бы крыша была”. Уже в сумерках им повезло наткнуться на малюсенький постоялый двор. Он затерялся глубоко в дебрях улиц, одной стороной примыкая к городской стене. В качестве конюшни выступал старенький сарай на полтора стойла. На заднем дворе харчевни был разбит маленький огородик. Грядки со свеклой и редькой перемежались цветочными клумбами и грядочками ароматных трав. Собственно, харчевней была маленькая избушка с причудливой резьбы наличниками и коньком. Первый этаж почти полностью занимал чистый и светлый гостевой зал с уютными плетеными ковриками на лавках. А на чердаке приютились две гостевые комнаты, настолько маленькие, что кроме кровати и тумбочки места не хватило больше ни на что.

Посетителями в основном являлись завсегдатаи, случайно наткнувшиеся на это уютное местечко и полюбившие здешние тишину и спокойствие. Заправляла всем здесь сухонькая бодрая старушонка, лихо взявшая гостей в оборот прямо с порога. За ее бодрой стрекотней про любимого мужа, ныне покойного, ради памяти которого и держит убыточное дело. Про сынков беспутных, годами пропадающих в чужих странах по торговым делам, оставляя старую матушку жить исключительно доходами постоялого двора. А харчевня то убыточная, если гости не забыли.

Уж насколько был искусен в торгах Вой, но переспорить ушлую хозяйку ему не удалось. Впрочем, на фоне полного отсутствия вариантов цена была не плохая. Получив плату вперед, хитрая торговка мигом превратилась в бабулю божий одуванчик. Самолично налила гостям горячего сбитня и отправила служку за кашей с пирожками.

Как и уговаривались с воеводой, послали к нему одного из уличных мальчишек с запиской. За малую денюжку пацан был готов нестись хоть на другой конец Китежа. Обустроив коней, друзья разошлись по комнатам. Роська с блаженным стоном рухнул в приятно пахнущие какими-то травами простыни и тут же провалился в сон.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Ломать шапку — кланяться, раскланиваться, сняв головной убор.

[2] Тать — вор, разбойник, преступник.

Глава 15. Затишье перед бурей

Сила дьявола в его ангельском терпении.

Станислав Ежи Лец

Несколько дней ничего не происходило. Друзья без дела шатались по городу то вместе, то порознь. Роська, от скуки проследив за местной ребятней, нашел небольшой, достаточно чистый прудик и, плюнув на мнение окружающих, чуть ли не поселился на его берегу. В общем, развлекался, как мог. С каждым днем в душу все глубже закрадывалось подозрение, что воевода о них забыл. Случайно или специально — отдельный вопрос. И то и дело Ростислав подумывал, не заглянуть ли самому к Богдану свет Бориславичу, но все откладывал.

Китеж-град — никогда не бывший тихим и безлюдным, постепенно все больше оживлялся. Открывались временные лавки, сновали коробейники, тут и там возникали стихийные ярмарки. Если бы не Вой, бдительно следивший за юным другом, Роська бы растратил все щедро выделенные батюшкой монеты на забавы и вкусности с лотков.

Сегодняшний день обещал быть похожим на все предыдущие, как две капли воды. Проснулся Ростислав от петушиного кукареканья, которое было поддержано сначала лаем местного кобелька-охранника, а затем и всеми соседскими псами. Распахнув ставни, Роська отшатнулся и крепко зажмурился от прямой наводкой ударившего в глаза солнца. Заключив, что, похоже, петухи были уже даже не третьи[1], а внесистемные, почти полуденные, боярич сладко потянулся и нехотя принялся одеваться. Пару раз стукнул в дверь Воевой комнаты, не получил ответа и, пожав плечами, спустился в гостевой зал один. Застать друга у себя Роська почти не надеялся, все же Вой был самим воплощением слова жаворонок.

По случаю обеденного времени посетителей в харчевне значительно прибавилось, но места еще оставались. Ростислав занял столик у стенки, подозвал служку, велел нести “всего да побольше” и пирожки не забыть. Готовкой занималась хозяйка лично, и, несмотря на почтенный возраст, получалось это у нее превосходно. Покончив с гибридом позднего завтрака и раннего обеда, Роська решил прогуляться, раз все равно заняться больше нечем.

Во дворе обнаружился Вой. Он сидел на завалинке в окружении местной ребятни и увлеченно вырезал из деревянного брусочка птичку-свистульку. Основная работа уже была закончена. Мужчина наносил финальные штрихи. Парой росчерков ножа заострил клювик, легко наметил хохолок и глазки-бусинки. Провел лезвием по боку игрушки, прорезая фигурное крылышко. Роська, немного стесняясь своего интереса, самому старшему из окружающих Воя едва ли было десять, присел рядом.

Друг последний раз огладил свистульку ножом, срезал последний заусенец. Отстранил ее от лица на вытянутой руке, покрутил, разглядывая со всех сторон. Детвора, как завороженная, качнулась вслед за игрушкой. Из толпы кто-то просительно пискнул:

— Дяденька, сыграй, а?

Детвора согласно загалдела. На Воя уставилось пять пар умоляющих глаз. Он улыбнулся в усы, обмахнул свистульку от мелкой стружки и поднес к губам. Первые трели вышли скомканные, неприятные. Ростислав поморщился от резкого звука. Вой недовольно потряс игрушку, дунул посильнее, выдувая остатки стружки. Набрал побольше воздуха и заиграл.

Сначала тоненько и тихо, затем, набирая силу, то взвиваясь звонко к небесам, то, опадая тихонько к земле, полилась мелодия. Песня звенела весенней капелью, шептала, шелестела кронами деревьев. Звуки лились то медленно и чинно, с важностью ступая, то бросаясь вскачь наперегонки с вольным ветром. Свистулька плакала и смеялась, жила и умирала, металась из крайности в крайность и, наконец, замолкла на самой высокой и пронзительной ноте. Пусть звук был не самым чистым, простенькая игрушка не была способна на многое, то похрипывая, то взвизгивая излишне звонко. Но это придавало Воевой игре крупицу жизни, ощущение причастности, понятности, от того сильнее трогая за душу.

Отзвучала последняя нота, но никто не смел шелохнуться, разбить, развеять это ощущение чего-то нездешнего, небывалого. Не ржали в сарае кони, примолк дворовый пес. Казалось, даже ветер притих, не скрипел дверью, не шелестел листвой. Ростислав не смог бы сказать, как долго это продолжалось, пока резкий голос не заставил его поморщится, насильно возвращая в реальность.

— Красиво, ничего не скажешь. Кхм, — во двор харчевни вошел воевода. Его голос прозвучал слегка приглушенно. Он как будто и сам смутился резкостью и несвоевременностью своего появления.

Широким шагом Богдан Бориславич направился от калитки, где остались ждать его возвращения челядинцы[2] с лошадьми, к Ростиславу с Воем. Воевода был одет нарядно, по-праздничному. Одежда пестрела заморской узорчатой парчой, расшитой золотыми и серебряными нитями. На шее при ходьбе позвякивали драгоценные гривны[3], раскидывали солнечных зайчиков золотые обручья. В общем, даже человек, с воеводой не знакомый, с первого взгляда определил бы в нем боярина, и не простого, а явно из самых родовитых да богатых. Образ могущественного вельможи портила лишь явная неловкость Богдана Бориславича. Он то разминал шею, недовольно морщась от веселого звяканья побрякушек, то оправлял метущие землю рукава, то скашивал глаза и встряхивал головой, удостоверяясь на месте ли высокая боярская шапка. По-видимому, он с большим удовольствием облачился бы в полную броню да привесил на пояс меч или даже палицу, чем разгуливал бы в этих дорогих тряпках.

— Здрав будь, Богдан свет Бориславич! — тут же подскочил и отвесил полагающийся поклон Ростислав.

— Доброго дня, воевода, — поклонился и Вой, гораздо неспешней младшего товарища.

— И вам, и вам, денечка. Забрались вы, конечно. Захочешь — не отыщешь, ну да ладно, — покивал воевода. — Могу поздравить. Великий князь Китежский доволен деянием ваших рук. Сегодня он дает званый пир и пожелал видеть вас обоих на нем почетными гостями. Так что собирайтесь, молодцы, да побыстрее.

— Да мы вроде и готовы, наверное, — вопросительно покосившись на Воя промямлил, удивленный Роська.

Воевода скептически осмотрел друзей. Одежда на них была добротная. Ткань не самая дешевая, прочная и приятная к телу. Отличная одежда для долгих путешествий. Но вот нарядностью там и не пахло. Что, в общем-то, и не удивительно, кто же будет забивать походную котомку нарядными портками да рубашками. Воевода такой подход разделял и одобрял всей душой. Только вот так на пиры к великим князьям не ходят. Вой только развел руками на вопросительный воеводский взгляд. Богдан Бориславич подумал немножко, почесал в затылке, сдвинув на ухо шапку. Затем бесшабашно махнул ручищей и заявил:

— А и так сойдет! Мечи только привесьте, чтобы понаряднее смотрелось.

Поплутав по узким улочкам, воевода со свитой и приобщенные к ней Вой с Ростиславом выехали на широкую центральную улицу. Она прямой стрелой проходила от центральных городских ворот, прозванных золотыми за позолоченные створки и решетки, до княжьего терема. На главной площади перед въездом в княжий двор собралась большая толпа. Люди шумели, смеялись, ругались, дразнились и кривлялись. Роська сначала решил, что там выступают бродячие скоморохи, а то и медведя ученого показывают. Не удержав любопытства, подъехал поближе и оторопел. В железной клетке, открытой всем ветрам и жадным взглядам, сжался Соловей-разбойник. Вид его был поистине жалок. Голова душегуба была плотно закована в железный шлем с забралом на всю нижнюю половину лица, видимо, игравшим роль кляпа. Он весь заскоруз от грязи и успел изрядно осунуться.

Клетку от беснующейся толпы охраняла пара стражников, но делали они это без огонька. Охрана редко кого-то отгоняла, практически не препятствовала людям швыряться из толпы всяким мусором, абсолютно не обращая внимания на ругань и угрозы в адрес Соловья. Роське стало даже немного жаль этого разбойника. Но он заставил себя вспомнить окровавленную одежду, множеством слоев устилавшую пол Соловьиного гнезда, и детские черепа на ветках. Правильно говорил Вой, что каждый сам делает свой выбор.

— Богдан Бориславич, а что с ним дальше будет? — все же не удержался от вопроса боярич.

— С душегубом то? — рассеянно переспросил воевода. — Месяцок еще постоит здесь. Многих он успел обидеть. Люди хотят хоть так душу отвести. В эти бесстыжие зенки плюнуть. А потом князь решит, может, помилосердствует и просто вздернуть велит, а может, и что посуровей придумает. Не ведаю пока.

Привратники княжьего двора с поклоном отворили ворота для воеводы и сопровождающих. Во дворе к ним тут же с поклонами подлетели челядинцы и приняли коней. Ростислав почти не обратил на них внимания. Он жадно глазел по сторонам. Терем его отца, боярина не из последних, не мог похвастаться и десятой долей роскошества княжьих хором.

Княжий двор оказался настоящим городом внутри города, что, в общем-то, было не удивительно. Именно отсюда, с самой вершины Китежградского холма, и брала свое начало столица Беловодья. Многие века назад именно здесь явился людям знаменитый меч-кладенец, и забил источник живой воды. Правивший в те времена князь повелел воздвигнуть малую деревянную крепость вокруг новой святыни. Крепость быстро обросла посадом[4]. Многие пострадавшие от Кащеевых происков нашли здесь пристанище и защиту. А затем очередной правитель решил перенести столицу в самое безопасное в стране место. С тех пор новое, более просторное крепостное кольцо отстраивали уже дважды, а самые новые стены уже обзавелись маленьким пока еще посадом. А от изначальной крепостицы остались лишь земляные валы, на которых теперь красовались новые уже каменные стены.

Именно в старейшей крепости города, на вершине холма, обитали великие князья Беловодские. На княжьем дворе вольготно расположились огромные, как показалось Роське, мест не сто, не меньше, конюшни. Просторный дружинный дом, не уступавший размерами и убранством иным боярским палатам. Виднелись несколько хозяйственного назначения построек, и, кажется, дымила вдали кузня. А в центре крепости величественной скалой возвышался терем. Высотой в четыре поверха[5], когда и три, то были редкостью и показателем достатка, с белоснежными, сложенными из дорого привозного камня стенами, терем был призван демонстрировать величие и незыблемость княжеской власти.

Пока шел до теремного крыльца, Ростислав оглядывал двор в поисках того самого знаменитого источника, но безуспешно. Поймав его расстроенный и недоумевающий взгляд, Вой тихонько шепнул:

— Что, витязь, не нашел свой кладенец?

Боярич обиженно насупился. Все бы Вою зубоскалить.

— Терем выстроен вокруг источника. Так что во внутреннем дворе твоя прелесть дожидается. Никуда не денется, не волнуйся. Может, уже сегодня сможем взглянуть, — усмехнулся в бороду мужчина.

Перед гостями медленно и чинно растворились тяжелые створки парадного входа. Ростислав ели сдерживал себя, чтобы не рвануться вперед по запутанным переходам и лестницам терема. Еще немного и он увидит знаменитый меч-кладенец, будет пировать у самого великого князя Китежского с достойнейшими людьми Беловодья. Может даже, чем боги не шутят, выдастся возможность переброситься парой фраз с прославленными княжескими дружинниками, о чьих подвигах сложены десятки былин. Роська зажмурился от удовольствия, представив, как будут хвастаться своими подвигами витязи, а он выждет момент и нарочито небрежно обронит пару фраз о поимке Соловья. Воодушевленный перспективами, боярич вступил под своды княжеского терема.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Третьи петухи — первые петухи поют около полуночи, вторые во втором часу ночи, третьи в четыре утра. С третьими петухами просыпались крестьяне.

[2] Челядинец — слуга.

[3] Гривна — серебряное или золотое изделие (украшение, знак отличия или различия) в виде обруча, носившееся на шее, в том числе в Киевской Руси.

[4] Посад — торгово-промышленная часть города, обычно вне городской стены.

[5] Поверх — этаж.

Глава 16. Княжий пир

А в начале пути мало кто в нас верил, не правда ли?

Квентин Тарантино

Пиршественный зал был заполнен больше чем на половину, и народ продолжал прибывать. Богдан Бориславич тут же приметил знакомых и, бросив на ходу, чтобы Вой с Ростиславом устраивались где хотят, затерялся в пестрой толпе. Роська растерянно замер у входа, не зная, куда идти и что делать. Когда он достаточно подрос, чтобы участвовать в застольях взрослых, его место всегда было в самом начале стола, возле батюшки и братьев. Если же пир давал родич или знакомый, Ростислав опять же сидел вместе с семьей. Сейчас же ни батюшки, ни братьев рядом не было. Родичи, пусть и самые дальние, в зале, скорее всего, присутствовали, но поди их разыщи в этой толпе. Боярич вопросительно уставился на Воя. Старший товарищ всегда находил выход из самых разных передряг, авось, и сейчас подскажет, что делать.

— Скромность украшает, как думаешь? — подмигнул ему Вой.

Он направился к одному из дальних столов, ловко лавируя в толпе. Сидевшие там люди в большинстве своем были одеты не особенно богато. Длинная лавка ближе ко входу была почти пуста. И Вой, устроившись там, нетерпеливо махнул рукой замешкавшемуся Ростиславу. У соседей ни вопросов, ни претензий к новичкам не возникло.

Устроившись на лавке, Роська, наконец, нормально осмотрелся. Пиршественный зал одновременно был огромным и уютно камерным. Он был поделен на три неравные части. Просторную, открытую центральную, и двух отделенных от нее рядами расписных колонн боковых галерей.

На высоком потолке центральной части было мастерски нарисовано светлое небо. По нему плыло нежное кружево облаков. Порхали чудные птицы и сказочные крылатые звери. Здесь же, у противоположной от входа стены, располагалось возвышение с небольшим, особенно нарядным столом, предназначенным для князя, его родственников и особо почетных гостей. Пока пустующее княжеское место расплавленным золотом заливал солнечный свет из трех высоких от пола до потолка окон. Света и воздуха центральной части зала также придавала вереница небольших окошек, расположенных вдоль правой и левой стен под самым потолком. За столами в этой части зала концентрация вычурных кафтанов с драгоценными привесками, самоцветных каменьев и парчовых боярских шапок была наибольшей. По-видимому, здесь располагались самые знатные и богатые или просто очень наглые гости.

Стол же, который выбрал Вой, притаился в бархатном полумраке правой части залы. По низким сводам потолка вились причудливыми узорами дивные растения. По их ветвям скакали и резвились лесные зверьки. Из кружева листвы то тут, то там выглядывали круглые птичьи глазки. А присмотревшись, можно было различить леших и берегинь, тщательно запрятанных художником в гуще нарисованного леса.

Наконец, свое место занял великий князь. Он громогласно возгласил, пустив гулять эхо по всей зале:

Да будет пир!По взмаху унизанной перстнями руки заиграла музыка, и в двери пиршественной залы стали чередой входить челядинцы с разнообразными блюдами. Проголодавшиеся гости воодушевленно зашумели, приветствуя грядущий праздник желудка.

Прямо перед Роськой плюхнулось гигантское блюдо с калачами, которые тут же стремительно стали расхватывать пирующие. Пока соседи не оставили его без хлеба[1], боярич уцепился за калач поаппетитнее. Добыча оказалась с брусничной начинкой, что порадовало. Орлиным взором окинув заполняющийся снедью стол, Ростислав нацелился на щуку в короне из фигурно вырезанного огурца. Походя, отведал белой, красной и черной икры. С грустью признал, что икра в княжеском тереме ничуть не лучше подаваемой дома и так же не особенно ему нравится. Пока боярич расправлялся с рыбой и догрызал калач, на место щучьего остова водрузили блюдо с жареным лебедем.

Блюда сменялись одно за другим. Реками лились хмельной мед, хлебный квас, сбитни и взвары. Ростислав уже давно провожал грустным взглядом каждое исчезающее в желудках соседей кушанье, но попробовать уже не мог — не лезло. Он покосился на Воя. Тот меланхолично пощипывая очередной пирог и тянул кубок за кубком крепкий мед, как простую воду. Движения его оставались четкими и плавными, а взгляд ясным. Роська же слегка захмелел и, помня батюшкин наказ всегда держать голову ясной, отставил кубок с медом подальше. Пир подходил к зениту. Насытившиеся и напившиеся гости все громче болтали и смеялись. Кто-то ссорился, кто-то мирился, самые чувствительные к хмелю порывались завести песню. Неожиданно стихла музыка, перестали появляться новые блюда, и по залу снова прокатился громогласный голос великого князя Гвидона:

— Гости дорогие, подданные верные, друзья и соратники, послушайте, что я сказать желаю! — князь выждал, пока зал притихнет, и продолжил. — Над Беловодьем снова сгущаются тучи. Вновь воспрял черный колдун Кащей. Но не долго ему осталось землю поганить! Сегодня мы празднуем возвращение с дальних границ наших героев — защитников земли Беловодской.

Князь начал называть имена, старые и новые подвиги своих дружинников. Названый вставал, отвешивал поклон на четыре стороны, выслушивал похвалы и овации. За новые заслуги получали награду, за старые похвалу и благодарности от всех гостей. Чествования продолжались довольно долго, пока, перечислив дружинников и воевод, князь веско не произнес:

— Но не только среди моих витязей есть настоящие герои, достойные чести и славы. Все вы видели сегодня на площади клетку с пленником. В той клетке сидит не простой разбойник и не атаман какой шайки. На потеху народу там прозябает злодей и душегуб, именуемый Соловьем разбойником! — зал ахнул. Роська напрягся, пальцы неосознанно впились в лавку, та жалобно захрустела. Заметивший это Вой ткнул младшего товарища локтем в бок. Боярич моргнул, нехотя выпустил лавку, тут же сжимая кулаки до побелевших костяшек. Князь продолжал вещать:

— Встаньте, Ростислав и Вой. Встаньте, витязи, покажитесь народу!

Ростислав нервно сглотнул, вскочил, суетливо оправляя рубаху. Запнувшись о лавку, едва не упал, покосился на друга. Тот, не в пример ему, не спеша поднялся с места, поклонился князю, незаметно под столом наступив Роське на ногу. Боярич опомнился, поспешно согнулся тоже. Еще три поклона отвесили уже вместе. Выпрямились, замерли. Князь улыбнулся в пышную бороду, одобрительно кивнул.

— Что ж, по делам и награда, — он хлопнул в ладоши, и в зал внесли два золотых блюда. На них лежали пухлые мешочки с монетами и перстни с печатками. Друзья приняли подарки и снова поклонились князю.

— Пусть эти перстни будут вам напоминанием о добром деле. Дружинники мои верные, достойные ли это молодцы? — спросил Гвидон.

— Достойные! — не стройным хором весело отозвались воины.

— Уступите им честь первыми попытать счастье, вытянуть меч-кладенец?

— Уступим! — уже не так воодушевленно ответили дружинники.

— Да будет так! Завтра первыми свою удачу испытаете! — громыхнул великий князь.

Ростислав с Воем снова склонили головы и под оглушительные рукоплесканья вернулись на места. Вой, хмыкнув, безразлично нацепил перстень и вернулся к недопитому меду. Рядом с его старым перстнем княжий подарок смотрелся как-то бледно. И узор грубоватый, и металл мутноватый, да и против завораживающего внутренним огнем и глубиной темного камня простая печатка терялась. Роська же долго рассматривал свой подарок. На печатке была вырезана поющая птичка, сидящая на ветке. На Соловья она была похоже весьма условно, но идея бояричу понравилась. Он надел перстень и весь оставшийся день то и дело поглядывал на него, мысленно улыбаясь.

Когда чествования отличившихся закончились, князь хлопнул в ладоши, и зал снова заполнили челядинцы с подносами. Первым в пиршественную залу внесли невероятных размеров сахарный терем. К потолку рвались изящные белоснежные башенки, увенчанные карамельными флажками и флюгерами. У пряничных ворот несли стражу маленькие марципановые витязи. Во дворе терема выстроился целый полк сахарной стражи на золотистых карамельных лошадках. Этот кулинарный шедевр, пыхтя от натуги, тащили четверо рослых челядинцев. Под радостные вопли гостей терем водрузили на великокняжеский княжеский стол, и Гвидон лично поднес лучшие куски почетным гостям. Остальных лакомством оделяли уже слуги. Ростиславу, к его великому счастью, достался конный витязь в полной броне и с карамельным мечем наголо.

— Какая жестокость, — посмеиваясь в усы, протянул Вой, когда Роська с блаженной улыбкой отгрыз дружиннику голову. Сам он меланхолично ковырял кусок шатровой крыши, прихлебывая взвар.

— Фо? — не понял боярич.

— Жуй, жуй, не отвлекайся, — хмыкнул старший товарищ.

Пир длился и длился, за сахарным теремом последовали печатные пряники, сладкие пироги и заморские фрукты. За окнами стемнело. По всей зале зажглись многочисленные свечи в подсвечниках, поставцах и люстрах. В центральной части по-прежнему было еще светло, а вот галереи окончательно погрузились в темноту.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Вместо хлеба на пирах подавались изращатые калачи (пироги с плотной начинкой из листьев капусты, брусники, мяса птицы с зеленью и слив).

Глава 17. Ночь тиха

Тогда лишь двое тайну соблюдают,

Когда один из них её не знает.

Уильям Шекспир

Веселье достигло своего апогея. Хмельные меды гуляли в крови пирующих, требуя развлечений. За столом, заполненном, по-видимому, в основном дружинниками, затеяли меряться силами на руках. Ростислав, набравшись наглости, напросился туда. Ужасно удивился, когда его радушно приняли. В широких проходах меж столов гости затеяли диковатого вида пляски. Кто-то травил байки, собирая вокруг себя толпы интересующихся. Из разных концов залы не в склад и не в лад, но оглушительно громко завели песни. Пели тоже кто о чем. Один проникновенно тянул о горькой судьбинушке. Второй торжественно о подвигах богатырских. А третий вопил похабные частушки. Под шумок заключались и разрывались договора, обмывались успешные и не очень сделки. Самые предприимчивые охотились за сильными мира сего, которые в подпитии могли оказаться благосклоннее к их нижайшим просьбам.

Завалив очередного соперника и с трудом отговорившись от нового победного кубка, на слегка заплетающихся ногах Ростислав побрел к своему месту. Хотелось немножко перевести дух. Роська плюхнулся на лавку, на автомате ухватил красное яблоко и впился в сочную мякоть, оглядывая хаос праздника.

— Развлекаешься? — спросила тьма с другой стороны стола.

От неожиданности боярич подскочил на месте и закашлялся, с трудом проглатывая не дожеванный кусок.

— Вой! Нельзя же так пугать! — возмутился он.

— Нервные какие витязи пошли, — усмехнулась тьма. Вычленить из нее друга Ростислав так и не смог. — Подойди, ка.

Роська нехотя поднялся и полез под стол. Обходить было далеко и лениво. Высунувшись с другой стороны, он практически уткнулся носом в Воев сапог, поднялся, отряхиваясь. Друг смерил его взглядом, скептически подняв бровь. Боярич безразлично передернул плечами, ответил вопросительным взглядом.

— Ты же хотел взглянуть на меч-кладенец, Роська?

— Завтра же вроде и посмотрю, и потрогаю. А что? — заинтересовался Ростислав.

— Да вон они, источник с мечом, — Вой махнул рукой куда-то за окно, на подоконнике которого сидел. Роська покорно выглянул на улицу, но тьма была хоть глаз выколи.

— Так не видно же ничего, — растерянно протянул он.

— Это отсюда не видно, — понизив голос до заговорщического шепота, ответил друг. Боярич недоверчиво на него уставился.

— Э-э-э?

— Айда? — не дожидаясь ответа, Вой резко перекинул ноги наружу и сиганул во тьму ночи.

— Вой, ты что удумал! — хриплым шепотом взвыл Ростислав, по пояс высовываясь за ним.

— Не дрейфь, Роська! — задорно шепнула тьма.

Что-то ему подсказывало, что лезть в заповедный великокняжеский сад не стоит. Что, если поймает стража, мало не покажется, в лучшем случае выгонят с позором. Но хмельной азарт, прав был батюшка, заказывая отпрыску пьянствовать. И Воева подначка, никто не смел обвинять его, Ростислава в трусости, заставили задвинуть доводы разума поглубже. Помявшись немного у окна и воровато оглянувшись по сторонам, боярич полез вслед за другом. Так же ловко, как у старшего товарища не вышло. Окно оказалось на высоте полутора человеческих ростов от земли, и Роська, не ожидавший этого, отбил при приземлении пятки. Еще разбил бы и нос, но Вой его вовремя поймал и удержал за шиворот.

— Экий ты неловкий стал, вьюнош. Пить меньше надо, — осуждающе покачал он головой.

— Да я и половины твоего не выпил, — возмутился боярич.

— Я-то в собственных конечностях не путаюсь. Пошли уже, — и неслышной кошачьей походкой, ни хрустнув ни одной веточкой, направился в глубь сада. Обиженно пыхтя, Ростислав поплелся следом. Каждый шаг порождал, как ему казалось, оглушительный хруст и шелест.

В полной темноте оценить красоты сада бояричу не представилось возможности. Роська слышал, что все растения здесь обладают целебной силой, но что-то сомневался, что розовый куст, ободравший ему все руки, прибавит этим хоть немножко здоровья и долголетия. Пыхтя и топоча, как медведь шатун, он вывалился на открытое место вслед за Воем.

В шаге от них из густой травы, как айсберг из седых волн, выступала плоская каменная плита. Ее неестественно ровную, отполированную до зеркального блеска поверхность пятнали цепочки причудливых символов, сбегавшиеся спиралями от краев к центру. Говорили, что эти знаки уже были на плите, когда ее впервые нашли люди. Вдвойне было удивительно то, что спустя столько веков ни один символ не стерся, не потерял четкости. Ходили легенды, что их начертали боги, и Ростислав им верил. То место, в которое сходились эти спирали, в незапамятные времена пронзил меч-кладенец, отворив путь живой воде на поверхность. Каждый раз после победы над Кащеем, тем или иным способом меч возвращался в это место. И, погруженный в камень, омываемый волшебной водой, ожидал следующего достойного.

Ростислав несмело приблизился к источнику, благоговейно коснулся кончиками пальцев бортика. Невысокое, всего до колена, ограждение возвели уже люди. За века гранитные блоки обтерлись, грани их утратили четкость, сгладившись, оплыв под действием дождей, ветров и бесчисленных человеческих рук. Роська склонился над бортиком, заглядывая в чашу источника. Вода была настолько прозрачной, что, если бы не темное пятно его отражения и легкая серебристая рябь, можно было бы подумать, что ее нет вовсе. Боярич медленно двинулся вдоль бортика, шаг за шагом приближаясь к мечу.

Ростислав часто воображал меч-кладенец, чаще в своих руках, разумеется. В его воображении длинна клинка превосходила человеческий рост. Шириной он должен был быть не меньше пяди[1]. Рукоять знаменитого волшебного меча обязательно должна была бы быть усыпана драгоценными камнями и покрыта самыми разными, несомненно, прекрасными рельефами. Он слабо представлял, как такой оглоблей можно было бы сражаться, но воображению не прикажешь. Реальность его ожиданий, к счастью, не оправдала.

Из вод источника возвышался с первого взгляда самый обыкновенный полутораручный меч. Но ни у кого, видевшего его в живую, не повернулся бы язык назвать кладенец обычным мечом. Совершенной формы клинок покрывало причудливое кружево булатной[2] стали. В свете полной луны клинок казался отлитым из чистого серебра. В навершии самой простой, лишенной вычурных украшательств, но даже на вид, невероятно удобной рукояти путеводной звездочкой сиял голубой камушек. Именно на его свет, как бабочка на огонь, шел Роська. Завороженный, он уже протянул руку, чтобы схватить меч, когда его окликнул Вой.

— Роська, имей терпение!

Тяжелая рука друга легла на Ростиславово плечо и легонько встряхнула.

— А? — боярич потряс головой, отгоняя наваждение. Попробовать вытянуть меч очень хотелось, но сейчас, действительно, было не время. Он печально вздохнул, отворачиваясь, и тут же удивленно ахнул. Вой держал за шнурок тот самый маленький сосуд с символами Леты и Стужи. Пробочка была снята, и с него серебристыми капельками стекала вода.

— Вой, ты что творишь. Это же воровство! — задушено прошипел он.

— Не обеднеет князь от пары капель, вон какой у него запас. Даже не заметит никто, — пожал плечами друг. Ростислав недовольно запыхтел и насупился. — Вне источника вода быстро выдохнется. Зачем тебе?

— И без тебя знаю. Полгода, год силу удержит точно. Да мне столько и не потребуется, — легкомысленно сказал Вой. Что на это возразить, Роська не придумал. Он перевел взгляд на воду и задумчиво протянул:

— Живая вода, она же не только людей лечит, но и нежить жжет. Как думаешь, сколько бы на Кащея понадобилось.

— Ну-у. Простому бродячему покойнику хватило бы и моей фляжки. Сжечь — не сожгла бы, но упокоила мгновенно и навсегда. А вот помнишь навий в харчевне? Так на них, думается мне, едва бы хватило по кружке на каждого. А вот Кащея — разве что утопить в этом источнике. Только сомневаюсь, что утопитель эту попытку переживет. Чем разумнее нежить, тем она сильнее и тем больше нужно воды, чтобы ее упокоить. Мечем надежнее, — хмыкнул Вой.

— А я слышал, что нежить живой водой кропят. Зачем же тогда? — нахмурился боярич.

— Темные твари теряют от этого силы. Да и не упокоит, так, пару дыр прожжет хотя бы. Некоторые пред боем клинки живой водой обтирают. Вроде бы даже польза от этого есть небольшая.

Ростислав примолк, задумался. На миг он даже пожалел, что не имеет с собой даже такой малюсенькой фляжки, как у друга. Но поспешно отогнал эту мысль. Батюшка строго наказывал чужого не брать никогда и не под каким предлогом. А батюшка глупости не посоветует. Вой облокотился о бортик, сцепив на груди руки. О чем-то задумавшись, всмотрелся в свое отражение в воде. Поднял взгляд к небу. На чернильно-синем, небосводе в окружении ярких звезд бледным мертвенным светом сияла полная луна.

— Ночь — время Стужи и ее мертвецов. Луна — их солнце и их сила, — задумчиво промолвил он и, оттолкнувшись от бортика, направился прочь. Еще миг полюбовавшись кладенцом, за другом поспешил и Роська.

Друзья тихо вернулись в пиршественную залу тем же путем, что и уходили. Их отсутствия, как, собственно, и возвращения, пирующие не заметили. Праздник уже понемногу сходил на нет. Часть свечей прогорела и погасла, пятнами погружая зал в темноту. Гости, кто не свалился спать под столы, понемногу начали расходиться. Решили вернуться в харчевню и Вой с Ростиславом.

Всю дорогу боярич поклевывал носом. Хмельной задор выветрился без следа, оставив после себя лишь сонную вялость. Добравшись до своей комнатушки, Роська кое-как разделся, плюхнувшись на кровать, стянул сапоги и босой прошлепал к окну. Глотнул свежего ночного воздуха. Душераздирающе зевнул, ни капли не взбодрившись. Хотел было закрыть ставни на ночь, но тут до его слуха донесся знакомый звук. Из соседнего, Воева, окна лилась тихая печальная мелодия. Ростислав оперся на подоконник, прикрыл глаза и замер, прислушиваясь.

Вой играл для себя, вряд ли рассчитывая, что кто-то будет его слушать. Свистулька в его руках не плакала, не горевала, но определенно печалилась о чем-то. Она чего-то ждала, одновременно жаждала, как путник в пустыне глотка воды, и опасалась этого чего-то. Чистые, легкие трели, подобно хрустальному горному ручью, журчали, лились, навивая какую-то теплую тоску и надежду.

Вой играл долго. Ростислав, стараясь не шуметь, чтобы не упустить ни одной ноты из его песни, вернулся в постель. Он так и заснул под тихие трели свистульки и не узнал, когда друг лег спать и лег ли вообще.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Пядь — старинная мера длины, равная расстоянию между растянутыми большим и указательным пальцами.

[2] Булат — сталь, благодаря особой технологии изготовления отличающаяся своеобразной внутренней структурой и видом («узором») поверхности, высокой твёрдостью и упругостью.

Глава 18. Черная кровь

«Выше голову!» — сказал палач, одевая петлю.

Станислав Ежи Лец

Утро для Ростислава началось привычно, но по-прежнему не удобно рано. В дверь его комнатки со всей дури ломился Вой, покрикивая:

— Вставай, вставай, вьюноша! Конец света проспишь!

Заспанный и не довольный, хоть вчера он не напился, как подавляющее большинство, но похмелье, пусть и легкое, все же заработал, Роська отворил дверь. При виде до отвращения бодрого друга боярич скривился.

— Чего вопишь? Рань же несусветная! К князю идти только к полудню, — недовольно буркнул он.

— И ты собрался до полудня продрыхнуть? Подъем, завтракай и я тебя погоняю.

— Во-ой, давай уже вечером, а? Голова же трещит.

— Сам виноват, Роська. Враг о здоровье справляться не будет. Отсечет голову, не взирая больная она или здоровая. С этими гулянками и так вчера не занимались. Будешь дрыхнуть до обеда да пировать, заплывешь жиром и совсем позабудешь, в какой руке меч держать!

— От одного двух, пропусков не забуду, — заупрямился боярич.

— Где два, там и три, и десять. Ноги в руки и пшел, — отрезал Вой.

Бурча и вздыхая, Ростислав спустился в гостевой зал, практически пустой по раннему времени. Завтрак подавала сама хозяйка. Посмотрела на бледную, с прозеленью Роськину физиономию. Укоризненно покачала головой и присовокупила к каше с ягодным компотом какой-то не аппетитного вида настой.

— На вот, выпей, касатик, головушка враз и пройдет, — заверила она.

Толи завтрак, то ли настой, толи они вместе помогли. Боярич оклемался и взбодрился. Заметивший это Вой одобрительно хмыкнул и погнал его на двор. Уходя, Роська заметил, что друг хоть изрядно разворошил свою порцию, но вряд ли хоть что-то съел.

Ростислав едва успел обнажить меч, как на него ураганом налетел Вой. Взмах, лязг стали о сталь, и Роськин меч, дребезжа, скачет по утоптанной земле.

— Не зевай, вьюноша. Меч крепче держи! — рявкнул Вой. От меланхолического настроения, которое боярич приметил у друга со вчерашнего утра, не осталось и следа. Вой был зол и весел. Он пылал каким-то нездоровым азартом, раз за разом выбивая клинок из Роськиной руки и щедро осыпая его пинками и ударами. Это продолжалось, пока обозленный боярич не исхитрился, уйдя от хитрого удара, по-простому двинуть старшего товарища в зубы кулаком.

Ростислав ударил едва ли в пол силы, но Воя отбросило на несколько шагов назад. Роська об этом тут же пожалел и бросился к другу с извинениями и неуклюжей помощью. Но Вой лишь отмахнулся. Сел, потряс, вероятно, гудящей головой, отер кровь, выступившую в уголках рта, и широко улыбнулся, обнажив порозовевшие зубы.

— Слабо, Роська, слабо.

— Да если б я как следует ударил, сразу бы и пришиб! — нервно воскликнул боярич.

— Меня не так просто убить, — хохотнул Вой. — Никогда, запомни, Ростислав, никогда, ни недооценивай врага и не жалей его. Он тебя не пожалеет.

Вой поднялся с земли, вернул меч в ножны, стряхнул с одежды пыль. Подошел к недовольно насупившемуся Роське.

— Ну-ну, не хмурься, — легко растрепал льняные вихры друг. — Иди, приведи себя в порядок ехать скоро.

Копыта коней звонко цокали по мостовой. И без того злой и норовистый Морок, видимо заразился нетерпением от хозяина. Он горячился, порывался перейти на рысь, несмотря на узость и кривизну улочек. Грозно косил глазом на прохожих и проезжих, норовя укусить зазевавшегося. Не добро поглядывал и предупреждающе фыркал даже на Бурку, с которым, как казалось Ростиславу, успел сдружиться за дальнюю дорогу. Когда друзья выехали на переполненную центральную площадь, Вою пришлось до предела натянуть узду, чтобы его чудовище никого не покалечило. В руки княжеским конюхам Морок тоже не дался. Хозяин сам отвел его к коновязи и, привязав, огладил крутую шею, потрепал шелковую гриву, шепнул что-то в настороженное ухо. На прощание он положил руку на храп Мороку, тот шумно выдохнул в ладонь и тоненько заржал. Тускло блеснул на безымянном пальце перстенек с печаткой-соловьем. А вот указательный палец был непривычно пуст. Раньше друг никогда не снимал своего перстня. Сейчас же на его обычном месте осталась лишь тонкая светлая полоска незагорелой кожи. Ростислав так удивился, что брякнул, не подумав:

— Вой, а где твой перстень? Неужели потерялся, — и только выпалив, подумал, что это, в общем-то не его дело. Друг удивленно поднял брови, быстро бросил взгляд на, как будто осиротевшую руку.

— А этот, подарил, —легкомысленно дернул плечом он.

Ростислав не понимал, что с утра творится с Воем. С самого утра на себя не похож, кидается из крайности в крайность. Теперь оказывается, что перстень старинной работы, явно недешевый, который, как казалось раньше, был неотделимой его частью, просто и буднично подарил не пойми кому. Роська бы решил, что друг просто нервничает перед испытанием кладенца, как переживал и сам боярич. Вот только Вой раньше не выказывал особого рвения достать меч. Из размышлений его вырвал голос друга, с кривой ухмылкой произнесшего:

— Ну что, Роська, идем? Князь, поди, уже заждался.

Отворились двери сада, и первым в них вошел великий князь. Вслед за Гвидоном к источнику проследовали и остальные приглашенные. Ночью Ростислав приметил только несколько розовых кустов, напоровшись на их колючки. Вся же остальная растительность сливалась в темную, причудливой формы массу. Но при свете дня сад предстал в совершенно ином виде. Уж насколько далек был Роська от всех этих пестрых кустиков и цветочков, но даже он оценил красоту заповедного сада.

Первыми испытывали судьбу княжьи дружинники, воеводы и заслужившие личное приглашение князя. Поиски нового хранителя меча-кладенца могли растянуться и на несколько недель, но чаще всего достойный находился именно среди лучших витязей княжества, что, в общем-то и не удивительно. Ростиславу было одновременно и ужасно лестно быть приравненным, пусть и временно, к самым достойным мужам государства. И боязно сделать какую глупость, опозорится перед всем честным народом. К горлу подкатил ком. Боярич судорожно отер вспотевшие руки о подол рубахи. На его плечо легла тяжелая рука друга, ободряюще сжала.

— Не кипишуй, Роська! — улыбнулся Вой.Ростислав выдавил кривое подобие улыбки, глубоко вздохнул, постарался собраться с мыслями. Он осознавал, что нервничает абсолютно напрасно. Испытание пустячное, даже называться испытанием не заслуживающее. Да и быть отвергнутым кладенцом не позорно, когда все княжество, кроме единого человека, не подходит. Но мандражировать все эти доводы ему не мешали.

— Доблестные витязи! Пусть достойнейший получит меч-кладенец и поведет рать на Кащеево царство. Да начнется испытание! — прогремел на весь сад великий князь и ударил золоченым посохом оземь. Люди одобрительно закричали, заулюлюкали. Князь дождался, пока крики стихнут и продолжил. — Я свое слово крепко держу. Здесь ли победитель Соловья-разбойника? Выходите вперед.

— Ростислав, уступишь первый черед? — шепнул, чтобы не привлекать внимания, Вой.

— А? Да, да, конечно, иди, — облегченно вздохнул Роська. Вторым идти было как-то спокойнее. Друг благодарно ему кивнул.

Они двинулись вперед сквозь толпу. Вой на ходу закатал рукав на левой руке. Друзья вышли из толпы и остановились у самой плиты, рядом с великим князем. Глубоко ему поклонились. Тот благосклонно кивнул в ответ и отступил, открывая дорогу к источнику живой воды. Ростислав остался, ожидая своей очереди. Вой же направился к мечу. Он не отрывал взгляда от прозрачной воды, тяжелым шагом приближаясь к цели. Вой ступил на плиту. Металлические подковки звонко зацокали по зеркально гладкому камню.

Мужчина замер напротив меча, несколько мгновений всматривался в камешек-слезинку, венчающий рукоять. Вздохнул, поднял голову, встретился глазами с Роськой. Боярич вздрогнул. Взгляд старшего товарища был жестким и каким-то мертвенно холодным. По его позвоночнику пробежала толпа ледяных мурашек. Он дернулся вперед, не зная зачем, не осознавая еще, почему так заволновался. Но опоздал.

В руках Воя серебряной рыбкой блеснул маленький ножичек. В мгновении ока он распорол левую руку от запястья до локтя. Ни один мускул не дрогнул на враз окаменевшем лице друга. А друга ли? Он с каким-то исследовательским интересом наблюдал, как черная кровь падает в прозрачную воду рядом с лезвием меча. Никто и опомниться не успел, как густое маслянистое пятно быстро разрослось, заполнив всю чашу источника черной жижей. В саду враз потемнело. От оскверненного источника повеяло могильным тленом и страхом. Первобытный, леденящий кровь ужас перед неизвестным, доставшийся людям от их полудиких предков, заставил даже самых бравых рубак отшатнуться. Каждый постарался оказаться как можно дальше от разверстой могилы.

На месте остался только Ростислав. Он неверяще смотрел в черные пустые глаза этого пугающего незнакомца, в безуспешной попытке отыскать в страшной пустоте своего друга. В голове боярича не укладывалось, что Вой, который успел стать ему товарищем и другом, только что одним махом уничтожил драгоценный источник живой воды. И Ростислав понять не мог, как ему это удалось.

— Вой? — с затаенной надеждой на то, что все это окажется глупой ошибкой, мороком, сном прошептал он.

Вой не спешил отвечать. Он лениво провел рукой по порезу. Под его пальцами глубокая рана сомкнулась, не оставив и следа. Мужчина поднял взгляд к потемневшему небу, прикрыл глаза. Губы его искривила гримаса, лишь отдаленно напоминающая улыбку. Он глубоко вздохнул и расслабленно выдохнул. Ледяной пар вырвался из его рта, несмотря на жаркий летний полдень. Морок, до сих пор скрывавший его истинный облик, облезал клочьями. Его лицо осунулось, черты заострились. Глаза запали, а белки помутнели. Кожа же обрела мертвенный, синюшный оттенок. Он не превратился в монстра, на подобии навий, не отрастил клыков и когтей, не обзавелся стрелочным зрачком и багровой радужкой. Ничего в его внешности кардинально не изменилось, но спутать его с нормальным живым человеком стало невозможно.

— Люди назвали меня Кащеем. Пожалуй, это имя мне, действительно, подходит теперь больше, вьюноша, — отрешенно произнес он, больше не смотря на Ростислава.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Глава 19. Глоток живой воды

Могло быть хуже. Твой враг мог быть твоим другом.

Станислав Ежи Лец

Ростислав отшатнулся, как от пощечины. Он не понимал, не мог поверить, что такое вообще возможно. Все это время вытаскивал его из передряг, учил бою и жизненным хитростям, играл на свистульке, смеялся и балагурил Кащей. Тот самый Кащей Бессмертный, погубивший тысячи жизней, черный колдун и повелитель нежити. Сразу стало понятно, почему представился только именем. Если и было когда-то отчество, он от него давно отрекся, как и от всего человеческого. Вой не терпел текучей воды, даже спасая Роську от русалок, к реке не приближался. В Волхов решился зайти только после личного приглашения его хозяина. Вой мало ел и пил. Вой не пьянел от алкоголя. Вой не страдал от жары, но не любил выходить под прямые лучи солнца. Вой не был Воем, он был Кащеем. Ну почему он сложил эту головоломку только сейчас. Почему смотрел, но не видел. Боярич зажмурился, помотал головой, как в детстве, когда верил, что если не смотреть на монстра, если крепко-крепко зажмуриться, он тебя не увидит. Исчезнет как не бывало. Вот только Кащей исчезать не спешил.

Черный колдун развернулся спиной к источнику, неспешно сошел с плиты. Ближайшие к нему витязи тут же ощетинились оружием и отступили. Все понимали бессмысленность сражения с Кащеем обычным оружием, поэтому вперед никто не рвался. Но и сдаваться без боя прошедшие множество битв воины не собирались. Колдун не обратил на стальной частокол, выставленный в его сторону, никакого внимания. Он сделал еще пару шагов от источника, опустился на одно колено и произнес:

— Рад видеть тебя, госпожа моя.

Воздух перед ним подернулся рябью. В нем обозначился женский силуэт. Медленно, как будто всплывая из глубины вод, он обрел четкость. По саду пронесся сдавленный вздох удивления и ужаса. Княжеский терем почтила своим присутствием сама проклятая богиня.

— Здравствуй, князь ты мой прекрасный, — тихо ответила ему Стужа. Хрустом льда, скрипом снега, завыванием вьюги разнесся ее голос по саду. Прошуршал по земле подол тяжелого парчового одеяния, оставляя за собой пожухшую траву. Она легко коснулась Кащеевой щеки. Нежно провела вниз белоснежной, тонкой, как будто сделанной из заморского фарфора, ручкой приподняла его голову за подбородок. — Я уж решила, ты позабыл меня да навсегда покинул, свет очей моих.

— Как я мог, госпожа моя, — тихо ответил Кащей, тяжело сглотнув.

— Встань. Я довольна твоей службой, — ее бледные губы тронула едва заметная улыбка. В ледяных серебристых глазах появился намек на теплоту. Стужа по-птичьи, чуть склонила голову на бок, ожидая исполнения приказа. Звякнули височные кольца, качнулась маятником черная, как ночь коса.

Ростислав смотрел, как Кащей раболепно склоняется перед проклятой сестроубийцей. Стало горько и противно. Он уже понял, что Вой был всего лишь маской, что его друга никогда и не существовало. Вот только понять и принять — вещи совершенно разные. Роське, как он не старался себя образумить, казалось, что мерзкий колдун только что на его глазах убил его друга. Присвоил себе его лицо и именно его спину униженно сгибает в поклоне перед еще более страшным монстром.

Не особо задумываясь и не строя планов, он рванулся к оскверненному источнику. Ухватил рукоять меча-кладенца. Рванул, будучи уверенным, что ничего не выйдет. Чавкнула черная жижа, с нежеланием выпуская узорчатый клинок. Враз потеплела рукоять под судорожно сжимающими ее пальцами. Меч без сопротивления покинул свое привычное место, описав широкую дугу и разбрызгивая капли чернильной воды вокруг. Пара капель попала на Ростислава, ужалив кожу острой болью, оставила неприятно саднящие ожоги. Но Роська не обратил на боль внимания, пораженный своей удачей.

— Почему-то я не удивлен, — спокойно, без тени беспокойства произнес Кащей.

Боярич поднял глаза на колдуна, неуверенно наставил на него меч. С момента, когда первые черные капли упали в источник живой воды, в нем медленно вскипала злость и обида на себя, на друга-предателя, на весь мир. В сущности, Ростислав был домашним мальчиком, в меру избалованным и не знавшим подлости и обмана, кроме мелких пакостей старших братьев. Его готовили к тяготам походов и сражений, ко многим опасностям большого мира, а вот о коварстве и предательстве его населяющих как-то позабыли. И этот урок преподал ему сам Кащей. Боярич надеялся, что это будет последнее, что темный колдун успеет в своей не жизни.

— Брось меч, вьюноша. Ты меня не одолеешь. Сам же знаешь, — вкрадчиво посоветовал Кащей, дернув уголками губ.

Это стало последней каплей. С глухим воем Ростислав рванулся вперед. Он вложил в удар всю врожденную силищу, понадеявшись, что враг не сможет ее перебороть. Колдун не стал и пытаться. Он легко отшагнул в сторону, пропуская Роську мимо, и метким пинком пониже спины придал ему ускорения. Боярич кубарем полетел на землю, едва не напоровшись на волшебный меч. Прием был привычный. Вой часто таким способом отправлял его отлежаться в пыли, и поэтому вдвойне обидно было снова на него попасться.

— В бою, вьюноша, кровь должна быть горячей, а голова холодной, — до боли привычно повторил Воеву присказку Кащей. В два широких шага он настиг не успевшего опомниться Ростислава. Мыском сапога поддел и отбросил меч-кладенец подальше.

— Развлекаешься? — холодно спросила Стужа. — Когда закончишь, подай меч. Хочу на него взглянуть.

Колдун согласно кивнул. Роська, воспользовавшись тем, что противник отвлекся, рванулся было по-простецки вмазать кулаком ему промеж глаз. Но Кащей легко прищелкнул пальцами, и земля на миг стала мягкой болотной жижей. Она проглотила боярича до пояса и тут же затвердела практически до каменной прочности.

— Охолони-ка, — бросил колдун, направляясь к кладенцу. Ростислав мог только зло сопеть и сверлить его спину гневным взглядом. Роськин пример показал тщетность борьбы с Кащеем окружающим. Свободное пространство в центре сада еще немного увеличилось, а толпа уплотнилась. Великого князя, к его чести, активно этому сопротивлявшегося, и вовсе задвинули в самый дальний угол. Отгородили от сильнейшего черного колдуна и богини смерти частоколом мечей. Смотрелась эта защита в контексте таких врагов, мягко говоря, ненадежно.

Кащей неспеша подошел к мечу-кладенцу, присел возле него на корточки и, посомневавшись немного, коснулся рукояти пальцем. Тут же, зашипев, его отдернул. За мгновение палец покраснел и покрылся волдырями, как будто его обварило кипятком. Зло что-то прошипев, он завернул кисть в рукав и осторожно взял меч, стараясь не подносить его близко к себе. Видимо, такой защиты хватило, потому что он беспрепятственно донес кладенец до ожидавшей его Стужи. С поклоном протянул меч своей госпоже.

Богиня, приняв клинок, недовольно поморщилась, смахнула выступившую в краешке глаза слезинку. Взвесила меч в руке, взмахнула на пробу, было видно, что ее рука к оружию привычна.

— Хороший клинок сковали поганые руки, — задумчиво произнесла она. — Хочешь, мой княже, я изменю его под тебя?

Кащей скептически приподнял бровь, неприязненно глядя на узорчатый клинок. Потер шею, скривился.

— Все тело ломит при одном взгляде на сие чудо, моя госпожа. Но если ты прикажешь…

— Как хочешь, — Стужа безразлично пожала плечами.

Она коснулась указательным пальцем навершия меча. Металл потек, расплавляясь. С тихим хрустом освободился и выпал из гнезда камешек-слезинка. Проклятая богиня подхватила его своей силой, и он завис над ее ладонью, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Тонкие пальчики безразлично разжались, и покореженный меч упал в траву, став ей безразличным. Стужа сделала было шаг по направлению к источнику, но ее остановил вопрос Кащея.

— Ты довольно мною, госпожа моя?

— Ты покинул меня, не сказавшись. Скрывался от моего взора столько времени. А теперь спрашиваешь, довольна ли я? — удивленно заломила бровь богиня.

— Я открыл тебе путь в Китеж. Осквернил для тебя живую воду и добыл меч-кладенец. И неужели я не заслужил награды, моя госпожа? — нагло ухмыльнулся Кащей.

— Чего же ты хочешь?

— Подари мне поцелуй, моя душа, здесь, сейчас.

Ростислав не поверил своим глазам. Нет, ему точно показалось. Ну не могли алебастровые щеки Стужи покрыться розоватым румянцем. Богиня помедлила, бросила взгляд на удивленно притихшую толпу витязей. Наглость Кащея поразила их всех до глубины души. И теперь, с затаенной надеждой, что наглеца размажут тонким слоем по стеночке, они ждали продолжения.

— Дерзок ты без меры, но я рада, наконец, услышать тебя, Воймир. Хорошо, — тепло, но с затаенной грустью улыбнулась проклятая богиня.

Кащей выпрямился, гордо выпятив грудь. Провел ладонью по усам и бороде, оправляя их. Подошел к Стуже, оказавшейся на целую голову ниже своего слуги. Нежно огладил бледную щеку. Провел ладонью до затылка, вторую положил на талию. Притянул осторожно к себе в объятья хрупкое девичье тело. Коснулся губами губ.

Стужа, по началу благосклонно принимавшая его ласки, вдруг забилась, попыталась вырваться, но Кащей лишь углубил поцелуй. Когда же он ее отпустил, богиня отшатнулась, с ужасом взирая на колдуна. Из глаз ее ручьем лились слезы.

— Что! Что ты наделал! — всхлипывая, вскрикнула она.

— Надеюсь, что освободил нас. — печально улыбнулся Кащей обожженными, красными от слезающей лохмотьями кожи губами. В руке, которой он недавно оправлял бороду, покачиваясь на цепочке, поблескивала маленькая опустевшая фляжка с символами Стужи и Леты.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Глава 20. Как все начиналось

... Это не дневник, а история болезни...

Михаил Булгаков

Во рту пекло, как будто он напился раскаленного свинца. Как он еще мог говорить, Вой не понимал и сам. Боль от живой воды пробилась даже сквозь смертное онемение, сопровождавшее его почти полтора тысячелетия.

Откуда-то из-за левого плеча раздался треск и сдавленная ругань, перемежаемая шипением. Кащей закатил глаза. Как заковыристые выражения выучить, он первый. Этому вьюношу с таким бы рвением воинские ухватки учить. Колдун обернулся посмотреть, какую глупость на этот раз затеял его непутевый ученик. Роська с бараньим упрямством выламывался из каменной ловушки. Вой мысленно вздохнул. C Ростиславовой силушкой освобождение из капкана было всего лишь вопросом времени. Вот только в процессе он рисковал вывихнуть, а то и переломать ноги.

Кащей Ростиславу не солгал ни разу. У нежити вообще своеобразные отношения с истиной. Единожды заступив за грань, теряешь способность врать. Но виртуозно недоговаривать он научился еще при жизни. Вой, действительно, родился третьим сыном одного из множества мелких князьков закатных земель. Вот только было это не сорок, а больше тысячи лет назад. Сущая мелочь, в общем.

Он снова перевел взгляд на Стужу. Богиня была все так же прекрасна, как в день их первой встречи. Под действием живой воды сквозь наросшую на ее душе корку льда, наконец, пробивались эмоции. Может его авантюра все же закончится удачно. Но смотреть во влажные от слез глаза Стужи было все же больно. Как себя не оправдывай благими намерениями, а сейчас он ее предал.

***

Вольная жизнь с ватажкой варягов продолжалась, пока их, в числе многих таких же, не нанял император Ромеии. Против правителя в очередной раз взбунтовалась одна из дальних провинций, пожелавшая независимости. Свободнорожденные граждане Ромеи не спешили проливать кровь во имя призрачного общего блага. И кесарю не осталось ничего другого, кроме как раскошеливаться на наемничьи мечи. Провинция заполыхала. Кровь лилась рекой. И повстанцы, и подавители мятежа одинаково безжалостно уничтожали противника. Страдали и мирные жители. Смерть ходила среди людей, собирая кровавую жатву.

Воева ватажка попал в ловушку, и помощь, если ее вообще собирались посылать, опаздывала. Невдалеке, за редкой рощицей кипело основное сражение. Судя по выкрикам, повстанцы проигрывали, но остывающим телам ратников до этого уже не было дела. Над полем боя сновали темные тени. Они хватали павших, кого-то за левую, кого-то за правую руку и взмывали с призрачными силуэтами вверх, за облака или проваливались под землю.

Вой устало прикрыл глаза. Ему бы подняться, попробовать дойти, доползти до лагеря, но он уже не мог. Сил едва хватало на дыхание. Скоро такая тень утащит и его, вниз, наверное. Смерти он никогда не боялся, слишком часто приходилось заглядывать ей в глаза. Правда, умирать в расцвете лет было обидно. Ветер, его верный друг, трепал мокрые от пота и крови волосы, горестно завывал, не в силах помочь.

Раздался тихий перезвон — так позвякивают монеты в полном кошеле или драгоценные монисто[1] на девичьей шейке. Тихо прошуршала трава под легкими шагами. Вой с трудом разлепил тяжелые веки, сфокусировал взгляд. Над ним склонилось чудесное видение. Хрупкая девушка, как будто статуэтка, вырезанная из прозрачного льда. Она с интересом взирала на него сияющими лунным светом очами.

Появление богато одетой девушки посреди кипящего сражения ни капли его не удивило. С первого взгляда становилось понятно, что это чудесное создание не может быть человеком. А дух этой земли — она. Дева битвы, которые по варяжским поверьям являлись за душами павших воинов. Навья тварь или кто угодно еще, Воя не волновало.

“Даже если она пришла увести меня в пекло, за ней пойду без раздумий”, — вяло подумал он.

— Ты прекрасна, — с трудом разлепив запекшиеся губы, хрипло каркнул он.

Девушка отшатнулась, сдвинула угольно-черные брови. Высокий лоб прорезала морщинка. Она нерешительно поднесла ладонь к губам мужчины, замерла, не коснувшись губ. Когда горячий выдох опалил тонкие пальчики, она судорожно отдернула руку и резко встала.

— Ты меня видишь! — удивленно выдохнула она. И обвиняюще добавила — но ты еще жив!

Высказанное с таким укором и недоумением заявление Воя неожиданно позабавило. Если бы мог, заржал бы в голос. Но сил ни на это, ни даже на членораздельный ответ не нашлось. Девушка помедлила, сделала шаг назад, почти пропав из поля зрения. Краем глаза он заметил приблизившуюся тень. Руки коснулась холодная лапка, пока только примериваясь, выжидая. Последний раз взглянул на девушку, пытаясь впрок наглядеться. Она нервно закусила губу, воровато огляделась по сторонам.

— Пошел отсюда! — решительно махнула рукой девушка, нахмурила брови и притопнула. — Вон! Вон! Все вон!

С обиженным шипением Воя отпустили. Сквозь подступающее забытье он этого уже не ощутил. Проваливаясь во тьму, он все смотрел в перламутрово мерцающие серебряные очи, ни в силах оторваться.

Очнулся Вой уже в лагере. С ноющими и зудящими ранами, слабый, как новорожденный котенок, но живой. Этот бой оказался последним. Помощи в отлове остатков разбежавшихся по лесам и болотам повстанцев ромеям не требовалась. Наемников распустили, щедро расплатившись с награбленного. Из ватажки, которая когда-то приютила блудного княжича и стала за эти годы ему семьей, кроме него выжили лишь двое. Большую часть жалования Вой отдал друзьям, чтобы они передали ее семьям павших. Сам же возвращаться на острова он уже не собирался.

Образ ледяной девы, по всей видимости, ответственной за то, что он продолжал топтать эту землю, все стоял у него перед глазами. Как он выяснил, духом местной земли она быть не могла. На деву битвы хрупкое видение как-то не тянуло. Поверить, что до него снизошла сама Стужа, было сложно, но излишней скромностью Вой никогда не страдал. Поэтому, отыскав храм всех богов, решил проверить эту свою догадку. Не дрогнувшей рукой он вывалил на алтарь богини смерти все, что имел. Из ценного оставил себе лишь меч да кольчугу. Коленопреклоненный, он простоял перед ее статуей, пока уже под вечер удивленные таким рвением жрецы не выпроводили его восвояси. Стужа так и не отозвалась.

Расстроенный, но не павший духом Вой вышел на свежий воздух. С непривычки после целого дня в душном от благовоний храме голова закружилась. Он остановился, прикрыл глаза, приходя в себя.

— Добрый человек, купи оберег. Хороший оберег, сильный. И от нечисти, и от дурного глаза, и от болезни. Купи оберег! — затараторил практически ему в ухо звонкий, как колокольчик, девичий голосок.

Вой приоткрыл один глаз. Рядом с ним, протягивая круглый медальон со знаками Леты и Стужи, стояла молоденькая девушка. Она светло и чисто ему улыбалась, по-птичьи склонив голову на бок. Озорные, синие, как спокойное море, глаза хитро смотрели из-под вышитой бисером налобной ленты. На хрупком плечике, покоилась золотая коса.

Несмотря на нарочито простую одежду, спутать ее с обычной девушкой было невозможно, так она себя держала, такую силу излучала. Вой украдкой оглянулся по сторонам. Редкие прохожие не обращали на них ни малейшего внимания, как будто их не существовало вовсе. Значит, либо он тронулся умом и ему мерещиться, либо…

— Прости, госпожа, все, что было, тебе уже отдал, — улыбнулся в бороду Вой. Девушка подбоченилась, скептически заломила бровь.

— Мне, говоришь, отдал? — задумчиво произнесла она. — Уверен, что не моей сестре? Мог и перепутать. Мы с ней на одно лицо, почти.

Действительно, она была и похожа, и не похожа на его спасительницу. При абсолютно одинаковых чертах лица воспринимались они обе совершенно по-разному. Одна была яркой, живой и теплой, как солнышко. Другая дышала ледяным спокойствием, была недосягаема и идеальна, как луна. Если бы Вой не увидел их обеих воочию, поверил бы распространенной легенде о двух сестрах. Хоть все реже в последнее время слышны предания о двуликой богине. Большинству гораздо проще воспринимать многогранную сущность как две простые и такие понятные противоположности. Но за год ученичества у старого волхва Вой слышал обе версии. О правдивости той или иной теории он как-то не задумывался. Всегда предпочитал полагаться на свои силы, не вспоминая богов на каждом шагу. Однако, версия о единстве жизни и смерти для него звучала как-то логичней и жизненней, наверное. И интуиция подсказывала, что перед ним именно его спасительница и никак иначе.

— Вот и я смотрю, что на одно лицо. Настолько похожих сестер даже среди богинь, думается мне, быть не может. Угадал?

— Угадал, — она тепло улыбнулась.

Они до рассвета гуляли по городку, болтали, смеялись. Лета, наконец, могла быть собой. От нее ничего не хотели, ничего не ждали, ничего не требовали. Даже среди других богов ей редко выпадало подобное счастье. На прощанье она подарила Вою тот самый оберег. Предварительно богиня наполнила эту миниатюрную фляжку живой водой. И раз Вою все равно было нечего делать, Лета посоветовала наведаться в родные земли. Так он и сделал.

Воюя с обнаглевшими соседями и распустившимися при отцовском попустительстве боярами, Воймир все никак не мог выкинуть из головы задумчивую улыбку Леты и завораживающие глаза Стужи. Не забыла о нем и богиня. Иногда она навещала его. В походах проникала в палатку с ледяным дуновением ночного ветерка. На охоте, когда он останавливался на поляне передохнуть, выходила из солнечного луча. Иногда он, соскучившись, звал ее, обращаясь к статуям в храме, к серебряной луне или золотому солнцу.

Богиня учила Воя ведовству светлому и темному. С ее помощью он зачаровал границы своего княжества, запер их от лихих людей, болезней и природных бедствий, замкнув эти чары в родовом перстне. А он пел и играл для нее, рассказывал бесконечные байки, позволял отдохнуть душой и отдыхал сам. Они бесконечно долго гуляли. Разговаривали обо всем на свете. Грустили вместе и вместе радовались. Интерес перешел во влюбленность. Влюбленность в любовь. И они уже не могли представить жизнь друг без друга. Жаль, это длилось так не долго.

Свою смерть Воймир почти не помнил. Громовик не пожелал ставить его в известность о своем недовольстве. Он даже парой фраз Воя не удостоил. Просто появился перед ним в один не очень прекрасный день. Смерил смертного презрительным взглядом и небрежно взмахнул рукой, как будто прогоняя назойливую мошку.

Короткая белая вспышка. Оглушительная боль, полоснувшая по телу наискось от сердца. И тьма, расцвеченная тысячей не связанных и не осознаваемых видений. Позже он понял, что так каждый осколок его души пытался осознавать и запоминать происходящее с ним.

***

В себя Вой приходил тяжело, с невероятным трудом выплывая из смертного небытия. Боли не было. Он вообще мало что чувствовал, кроме сковывавшего все тело холода. Он наполнял все тело от макушки до кончиков пальцев ног, и не было возможности согреться. Казалось, вместо крови по жилам течет жидкий лед.

— Справа от тебя кубок, выпей, — приказал холодный женский голос. Сопротивляться ему не было возможности. Тело само приподнялось, рука ухватила с прикроватного столика кубок, поднесла ко рту. В нос ударил запах свежей, теплой еще крови, и он жадно припал к кубку. Только выпив все до капли, осознал, что сделал, и ужаснулся. Вот только отвращение было исключительно моральным. Тело после этого странного лекарства почувствовало себя гораздо лучше. Холод не ушел, но отступил, скорее всего, не на долго.

— Все живые в пределах зачарованных границ не прикосновенны. Нежить здесь тоже поднимать запрещаю. За границами делай что хочешь, я о том знать не желаю, — по деревянному полу простучали каблучки. Мимо него быстро, не глядя в его сторону, прошла женщина, настолько же прекрасная, насколько и пугающая. Дверь захлопнулась с громким лязгом.

Воймир со стоном повалился в пуховые подушки. Он вспомнил. Пусть не все, но и этих обрывков оказалось предостаточно. Вой потер тут же за зудевший фантомной болью ветвистый ожег, начинающийся чуть выше сердца и спускающийся до левого колена.

“Проклятый Громовик!” — мысленно возопил он. На душе или на кое-как слипшихся ее обломках было погано. Вой мысленно подсчитал количество своих прогулок к Калинову мосту. Если считать самую первую, выходило тринадцать. Первые свои возвращения в мир живых Воймир не помнил абсолютно. Видимо, души в нем тогда было слишком мало. С каждым новым возвращением обрывки его неудачливой сути понемногу находились, притягивались друг к другу и склеивались. Сначала он стал просто умнее и хитрее рядовой нежити, а теперь, похоже, собрал все или почти все и более-менее стал собой. Жаль, что мертвяком.

Несколько дней он неприкаянным трупом бродил по собственному терему, пугая челядь голодными глазами. Прислуга отлично знала, что мертвый князь их не тронет, но здорового чувства самосохранения никто не отменял. Стужа видеть его не желала. Хоть она и продолжала биться над его воскрешением, но скорее из чувства уязвленной гордости и непомерного упрямства. Любовь, как и прочие чувства и эмоции, для нее остались в далеком прошлом.

Кое-как из слухов, сказок и обрывков собственной памяти удалось восстановить полную картину произошедшего. И Воймир решил, что так больше продолжаться не может.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Монисто — традиционное женское нашейное украшение из жемчуга, монет, бляшек, бисера, бус, обработанных разноцветных камней, кораллов и так далее, которое указывало на социальный статус его носительницы.

Глава 21. Сумасшедшая

Это не любовная история, это история о любви.

500 дней Лета ((500) Days of Summer)

Стужа сморгнула выкатившуюся слезу. Какая же она горячая! Кажется, прожжет кожу и полть до кости. В центре густой черной жижи, в чаше источника появилось маленькое светлое пятнышко. Одна за одной, одна за одной по щекам стекают слезинки. Ширится светлое пятно в источнике. Больше тысячи лет она не плакала, с тех пор как с кровью выдрала из себя часть собственной сущности, весь свет и тепло, все чувства, Лету. А теперь она просыпается, тянется, хочет воссоединиться со Стужей, снова стать целой, стать собой. Силуэт Воймира расплывался в потоках слез. Зачем? Зачем, если, наконец, вернул себе разум, он хочет разбудить Лету? Она — его смерть, окончательная.

***

Кто распустил слухи о сестрах богинях, она не знала. По началу это забавляло. Потом раздражало. Затем стало безразлично и только капельку обидно, что за масками ее саму могут разглядеть лишь единицы. Ее сила зависела от выбранного облика. Как Стужа она не могла лечить, от нее в ужасе бежали звери и вяли на корню растения. Как Лете, ей не подчинялась нежить и нечисть, она не могла войти в царство мертвых. Но в остальном маски были для нее равнозначны.

Поскольку Стужа внушала неосознанный страх, а иногда и отвращение, с людьми она общалась в основном как Лета. Если же в мире смертных нужно было оказаться Стуже, богиня обычно укрывалась мороком и живым старалась не показываться.

Тогда на поле боя Воймир увидел ее сквозь морок, что живому, в общем-то не положено. Это привлекло ее внимание. Облик Стужи не напугал его, наоборот, ему хватило наглости ею восхититься. Это удивило богиню. Вой искал и звал ее, она решила откликнуться и явилась в облике Леты. Все равно он ее узнал. Это богиню заинтересовало. Она долго к нему присматривалась, не подпуская слишком близко. Но Воймир, со свойственной ему беспардонностью, ввалился в ее жизнь и изменил ее так, что без него в этой самой жизни не стало смысла.

Жизнь смертного слишком коротка, и чтобы не разлучаться с любимым, Лета решилась отказаться от божественной сути и стать человеком. Об этом она рассказала своей ученице Яге, привратнице мира живых и мира мертвых. Богиня попросила подругу и помощницу стать ее преемницей. Сколько не отговаривала ее Яга, Лета от решения не отступилась и начала готовиться к обряду. Но к ее несчастью, об этом прознал Громовик.

Бог воинов пытался ухаживать за Летой. Он громко и с наибольшим числом свидетелей вокруг восхищался и золотом ее волос, и глубиной синих глаз. При этом Громовик не скрывал, что второй ее облик вызывает у него брезгливое отвращение. Бог-воитель искренне считал, что лучше жениха ей не найти, и снисходительно прощал ее среброглазый недостаток. Что богиня на его чувства не отвечает, его тоже не смущало. Стерпится — слюбится, как говориться.

Излишнее внимание его “невесты” к смертному Громовик мог простить. Людей он всерьез не воспринимал, да и у кого не было интрижек с короткоживущими. Но то, что его женщина предпочла ему какое-то смертное ничтожество, Громовика взбесило. Он уговорил еще нескольких богов помочь образумить “невесту”. Обманом они заманили ее в небесные чертоги и заперли на время вразумления. Когда она, наконец, вырвалась на свободу, было уже поздно.

Она сделала все, чтобы Воймир, восстав, был как можно “живее”. Стужа раздобыла самые редкие ингредиенты для ритуала, вложила все свои силы. Вместо крови она пустила по его жилам воду из реки Смородины[1] — мертвую воду. Она опутала его тысячей заклятий и заговоров. Она сделала все, чтобы уже никто и никогда не смог их разлучить. Только одного не учла Стужа. Мучимый ревностью Громовик не просто убил Воймира. Чтобы показать свою власть и превосходство над презренным смертным, разгневанный бог разодрал душу Воя на множество частей. Стужа этого не знала.

— Госпожа моя, — проскрежетал глухой, как из бочки, голос. Мертвец сел на кровати и устремил взгляд мутных глаз на хозяйку.

Стужа кинулась ему на грудь. Обвила тонкими руками шею. Прижалась к сильному плечу и лихорадочно зашептала:

— Воймир, Воймир, родненький. У меня получилось. Ты потерпи, потерпи. Я тебя таким не оставлю. Я придумаю способ. Снова будешь дышать, снова застучит сердце. Ты только потерпи немножко.

— Как пожелает моя госпожа, — размеренным ровным голосом проскрежетал еретник. Стужа вздрогнула, отстранилась. Тонкие брови сошлись на переносице. Она уже начала догадываться, что что-то пошло совершенно не так, но верить не хотела. Мертвец сидел абсолютно неподвижно, бессмысленно пялясь на нее пустыми глазами.

— Как. Как тебя зовут? — дрогнувшим голосом спросила Стужа.

— Как пожелает моя госпожа, — растянул рот в отвратительной пародии на улыбку еретник.

Оцепеневшую Стужу вытеснила Лета. Из глаз ее ручьем полились слезы. Она понуро опустила голову, закрыла руками лицо, размазывая по нему слезы. Поглощенная горем богиня, не увидела, как в пустых глазах мгновение назад мертвенно спокойного еретника зажглась голодная ярость. Он кинулся на нее, одним движением повалил на пол и с глухим рычанием вцепился скрюченными пальцами в горло. Не ожидавшая этого Лета вскрикнула, забилась, цепляясь мокрыми от слез руками за душащего ее мертвеца.

В следующий миг завопил уже еретник. Он отшатнулся, попятился, выставив перед собой руки в жесте защиты. Там, где голой кожи коснулись целительные слезы, зияли глубокие ожоги, в некоторых местах кожа и вовсе облезла. На лице мертвеца читалась какая-то наивная, почти детская обида. Он не ожидал подвоха от такой беззащитной с виду добычи. Когда еретник нацелился на распахнутое окно, опомнившаяся Стужа снова оттеснила Лету.

— Замри! — гаркнула она. Мертвец послушно замер. — Вернись в постель!

Еретник, шаркая ногами, побрел к кровати, плюхнулся на перину и преданно уставился на хозяйку. От этой собачьей преданности Стуже стало горько и противно. Снова захотелось стать эмоциональной Летой и рыдать, рыдать, рыдать. Но погоревать она еще успеет. Сейчас ей как никогда требуются сдержанность и холодный разум зимней ипостаси. Она должна придумать, как вернуть Воймиру разум. Стужа тяжело вздохнула, глядя на только с виду покорного мертвеца. Она создала монстра, и чтобы не утратить над ним контроль или случайно не навредить ему, менять облик больше нельзя.

Решить было легко, а вот выполнить оказалось практически невозможно. Богиня привыкла менять облики. Для нее это было естественно, как переодеть платье, как сменить маску. Раньше разница в характерах Стужи и Леты была не большой, она размывалась от частой смены ипостасей, и богиня была целостной. Но чем дольше она находилась в облике Стужи, тем сильнее сживалась с этой маской. Она становилась холодней, безразличней, злей. И все сильнее ей хотелось сменить маску на добрую и легкую Лету. Тогда Стужа решила избавиться от опасной сейчас личины.

Буквально рвать себя на части оказалось нестерпимо больно, и полностью избавиться от второй ипостаси не вышло. Сила, которую удалось извлечь, приняла вид хрустальной с бирюзовым отливом половинки сердца. Из камня, когда сплошным потоком, когда едва-едва лились живительные слезы Леты. Стуже находиться рядом с ним было неприятно. Рядом с сердцем она испытывала эмоции своей запертой в нем половинки. Ее тянуло взять камень в руки, прижать к себе крепко, крепко влить в себя, впитать, снова стать цельной, стать собой. Чтобы не поддаться искушению, она спрятала половинку сердца далеко от княжества Воймира, в древнем глухом лесу. Зарыла в землю, накрыла сверху гигантской каменной плитой и опутала множеством заклятий.

Стужа проводила дни и ночи в попытках вернуть Воймиру разум, а мертвец тем временем выл и бесновался, требовал свежей крови. Он успокаивался только в ее присутствии, подползал на коленях и клянчил, умолял дать хоть малую капельку живой человечьей крови. Однажды, вконец изголодавшийся еретник вырвался в отсутствие Стужи на волю и чуть не устроил резню в княжьем тереме. Богиня еле успела предотвратить несчастье. Она не хотела, чтобы в будущем от обретшего сознание Воймира шарахались его собственные подданные. Чтобы безопасно для подданных насытить голодного князя, Стужа стала выпускать его за пределы княжества, в основном на земли почитающих Громовика. Сам он благоразумно держался от нее подальше. А гонятся за богом-воителем пока Воймир в таком состоянии она не могла. И мстила по мелочи. Пока по мелочи.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Примечания:

[1] Река Смородина — река текущая в мире мертвых.

Глава 22. Не плачь

Лучше умереть живым, чем жить мертвым.

Б. Нушич

— Освободил нас?! Воймир, ты же вернулся. Ты же очнулся, снова стал собой! Помоги мне. Мы уйдем отсюда и будем жить… — пытаясь унять слезы, еле слышно попросила Стужа. Там, где слезы касались кожи, она порозовела, приняв более живой вид. В чернильных прядях заблестели золотистые нити. А сквозь маску ледяного безразличия проступили боль и страх.

— Жить, мы не будем, — жестко прервал ее Вой. Он подошел к ней и накрыл ладонями вздрагивающие плечи.

— Посмотри на меня. Я мертв и уже давно. Ты ничего можешь сделать. Прошли века. Я не могу так существовать. Я не хочу смотреть, как ты обращаешься в ледяную статую. Как запрещаешь себе жить. Ради чего? Ты мучаешь себя, заставляешь страдать меня. Мы приносим разрушения всем вокруг. И это ни к чему не ведет. Отпусти меня, душа моя, прошу, — он нежно провел пальцем по ее щеке, стирая слезинку. Палец мгновенно покрылся ожогами, но Кащей даже не поморщился. Он напряженно всматривался в глаза Стужи.

Вой сделал все, что мог. Не ему тягаться с богами. Это ему объяснили достаточно доходчиво. Теперь все зависело только от того, насколько сильно влияние Леты и насколько ослабла Стужа.

“Если не выйдет, на придумывание нового плана у меня будет не одна тысяча лет крайне веселой не жизни”, — философски подумал Кащей.

Сквозь темное серебро глаз Стужи медленно и неровно, в такт биения невидимого сердца, проступала сапфировая синева Леты. Стужа запрещала себе чувствовать, запрещала помнить, как это – быть цельной. Но Вой заставил вспомнить, какого это — жить и чувствовать. Лета звала ее, любимый просил. Она не могла больше сопротивляться.

Богиня медленно отстранилась и неверными шагами направилась к источнику. Замерла у чаши, рассматривая свое отражение в светлеющей воде. Ледяная маска богини смерти окончательно рассыпалась, открывая всем потерянное лицо страдающей девушки. Она тяжело вздохнула и простерла руку над чашей источника. С оглушительным треском толстая каменная плита раскололась, выпуская на свет половинку хрустального сердца. Взмахом руки богиня приманила осколок, извлеченный из рукояти меча. Когда-то отколотый ревнивым богом кусочек легко встал на место.

Стужа обернулась, взглянула на Воймира. Тот улыбнулся и кивнул. Прошептал одними губами:

“Не плачь.”

Богиня закрыла глаза и коснулась сердца подрагивающей рукой. Ее окутал нестерпимо-яркий свет. Наблюдавшим показалось, что в сад снизошло само небесное светило. Когда он погас, на обломках источника живой воды стояла прекрасная, как солнечный день, Лета. А невдалеке, в жизнерадостно зеленеющей травке зияла черная проплешина. Порыв ветра подхватил и унес куда-то в бесконечную даль горстку темного пепла — все, что осталось от темного колдуна, проклятого еретника, любимого народом князя, удачливого наемника, Воя.

Лета замерла, прекрасная и несчастная, остановив невидящий взгляд на том, что осталось от любимого. Слез больше не было. Она столько пролила их за эти века, сидя взаперти прозрачного камня. Повисшую над садом тишину, наконец, решился нарушить великий князь:

— Пресветлая, прости за дерзость, но не могла бы ты пояснить мне, недостойному…

— Не стоит унижаться предо мной, княже, — прервала его Лета. Она с трудом заставила себя перевести взгляд на собеседника. — Я виновна перед вами. Перед всеми людьми.

Девушка замолчала, подняла взгляд к небу, собираясь с мыслями и силами.

— Во всем, что творил Кащей, виновата я и только я. И прошу, не порочьте впредь его память. Клянусь не допустить подобного, — она тяжело сглотнула. — Я не прошу прощения. То, что я сделала, не исправить простыми извинениями. Я буду исправлять причиненное зло и как богиня жизни, и как хозяйка смерти. Клянусь в этом! — богиня поклонилась людям в пояс, крутанулась на пятке и исчезла.

***

Толпа потихоньку приходила в себя. Осмелев, люди бродили по саду, заглядывали в опустевшую чашу источника, щупали проплешину в траве. Они перешептывались, делясь догадками и впечатлениями. Спорили, жарко доказывая свою точку зрения, плодя все новые и новые предположения. Уже к вечеру Китеж будет гудеть слухами и сплетнями. На сидящего рядом с ямой, в которую его заключил Кащей, Ростислава, никто не обращал внимания.

Роська ничего не понимал и одновременно понимал больше, чем хотелось бы. Почему-то проще было смириться с подлостью колдуна Кащея, втершегося ему в доверие, чем принять самопожертвование друга и наставника. Слишком многое произошло меньше, чем за пол дня. Боярич поднялся и тихо вышел из сада. Никому он был не интересен, никто его не останавливал.

Не глядя по сторонам, чуть не натыкаясь на стены, Ростислав добрался до коновязи. Рядом с тревожно фыркавшим Буркой на брусчатке валялся конский череп с вырезанной на лбу руной. В бороздках виднелись красные разводы, скорее всего, крови.

“Мертвому воину — мертвые скакун”, — отстраненно подумал Роська.

Решив, что не гоже бросать кости богатырского коня вот так валятся посреди двора, боярич завернул череп в плащ и приторочил к седлу. Бурка недовольно сопел и бил копытом, всем своим видом намекая, чтобы хозяин сам тащил страшную вещь, если она ему так уж нужна.

На постоялом дворе за время его отсутствия ничего не изменилось. Ростислава, мир которого за короткое время несколько раз перевернулся с ног на голову, это удивило. Оставив Бурку у коновязи, он зашел в корчму. Уже подходя к лестнице, Роська вздрогнул от оклика хозяйки:

— Ну, как там у вас? Вытянули меч-то?

Он уставился на заинтересованно перегнувшуюся через стойку старушку непонимающим взглядом.

— Меч, говорю, чародейский вытянул сегодня хто? — настойчиво повторила она.

— А. Да. Да, наверное, — вяло пожал плечами Ростислав, снова отворачиваясь к двери.

— Ну, не печалуйся! И хорошо, что не тебе с колдуном биться, — не верно поняла его нежелание общаться хозяйка. — А друг твой где? Неужто, ему меч-то дался?

— Не придет друг! — зло крикнул Ростислав, убеждая старушку в правильности ее предположения, и рванул к своей комнате.

У двери он остановился, поколебался и прошел дальше, к комнате Кащея-Воя. Боярич вошел, сам не зная, что он здесь забыл, осмотрелся. От его собственной эта комната отличалась разве что меньшими размерами беспорядка. На кровати, придавленный свистулькой, лежал сложенный лист пергамента. Ростислав подошел поближе. На пергаменте кривоватыми буквами было выведено: “Ростиславу.” Дрогнувшей рукой боярич поднял пергамент с кровати. Из него, блеснув синим камнем, выпал Воев перстень.

“Подарил, значит”, — подумал Роська. Он осторожно подобрал перстень, присел на край кровати и принялся за чтение.

“Извинятся не буду”, — гласила первая же строчка письма.

“А я и не сомневался!” — мысленно хмыкнул боярич.

“Наверное, не приятно было осознать, что столько времени делил кров и еду с мертвецом, но так уж вышло. Извинятся не буду. Просить что-то с моей стороны было бы наглостью. Но, как я искренне надеюсь, на данный момент меня упокоили окончательно, а бросать на произвол судьбы доверившихся мне людей я не привык. Поэтому, Ростислав, добровольно, в трезвом уме и твердой памяти передаю в полное твое владение свой родовой перстень. Владея им, владеешь и моим княжеством со всеми его обитателями. Этим перстнем можно отомкнуть или закрыть для любого границы моей земли. Потерять, украсть или продать его невозможно, только отдать добровольно. В пределах моей земли он сделает тебя практически неуязвимым. Опытным путем установил, что от людей, животных и ядов защита верная. А вот с богами сталкиваться не советую…”

“С богами. Умеешь ты, Вой, находить врагов”, — невесело хмыкнул Ростислав.

“… Подробные записи обо все, что умеет этот перстенек, хранятся в моем тереме. Хочешь, княжь сам, хочешь, выбери кого из бояр княжества. Но прошу, наведайся туда хотя бы один раз. Удачи тебе, Роська. Надеюсь, все еще твой друг, Вой.”

Боярич разжал кулак и уставился на перстень. Задачку подкинул ему Кащей-Вой. Лестно, конечно, что Кащей-Вой вверил ему судьбу целого княжества. Вот только почему он это сделал. Из доверия ли к Ростиславу, или от отсутствия других вариантов. Роська склонялся к последнему. Боярич вздохнул, снял шнурок с оберегами, нанизал на него перстень и спрятал под рубаху, так надежнее. Ростислав, конечно, не был чужд честолюбия, но в своих силах справиться с управлением княжеством, пусть и маленьким по словам Кащея-Воя, сильно сомневался.

Ростислав собрал свои вещи, прихватил письмо и свистульку из комнаты Кащея-Воя и поспешил покинуть Китеж. Дураком Роська не был. Пусть, из терема великого князя его выпустили без разговоров. Но о том, что он приехал в город с темным колдуном, вряд ли позабудут. Несмотря на то, что колдун на поверку оказался не таким уж и темным, места в дружине ему уж точно не видать. И это в лучшем случае.

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

Глава 23. Вольный ветер

Просто мне позарез нужно, что бы иногда случалось нечто из ряда вон выходящее. Необыкновенное. Необъяснимое.

Макс Фрай

Яга сидела на завалинке и разбирала спутанную пряжу. Привалившись к ней теплым, мохнатым боком, дремал, громко урча, черный кот. Яга отложила пряжу, прислушиваясь. По всему мирозданию как будто прокатилась легкая, теплая волна. Старушка облегченно и одновременно печально вздохнула:

— Добился, таки, своего, неугомонный! — покачала она головой. Яга встала, выпрямилась, хрустнув поясницей, и направилась внутрь избушки ставить самовар.

Вода едва-едва вскипела, когда порог избушки на курьих ножках перешагнула Лета. Она нерешительно замерла в дверях, растерянно глядя на старую подругу. Яга вздохнула, улыбнулась краешками губ и развела руки в приглашающем жесте.

— Иди сюда, горемыка моя.

Лета сухо всхлипнула и рванулась к ней в объятья. Прильнула, обвила руками и замерла, чуть подрагивая плечами. Яга, что-то успокаивающе нашептывая, стала медленно гладить ее по золотым волосам.

— Яга, я. Я так виновата. Бросила всех, закрывала глаза на зло. Нарушила все запреты. Я. Я, так его любила. Люблю! Яга! И его я тоже подвела, — лепетала богиня, горюя, как самая обычная девушка.

— Ну, ну, милая, от твоих самобичеваний никому пользы не будет. Осознала вину, увидела ошибки, так прими и исправь! — она отстранилась от Леты, заглянула ей в глаза. — Как же сложно с вами, богами. Столько силы, столько знаний. Живете не первый век, а ведете себя, как человеческие недоросли.

— Почему это так больно, Яга? – грустно спросила Лета.

— А жить и взрослеть всегда больно, но необходимо. На вот выпей, и поговорим, — старушка протянула подруге кружку со взваром.

Лета еще раз сухо всхлипнула, приняла чашку и сделала глоток обжигающего отвара. Им действительно предстояло многое обсудить. Слишком долго и Лета, и Стужа пренебрегали своими обязанностями. Это предстояло исправить.

Яга проводила свою долгожданную гостью и остановилась на пороге, любуясь багрянцем заката. Вдруг, глубоко в недрах избушки громко хлопнуло ставнями то самое четвертое, ночное окно. Вся избушка содрогнулась, по ней пробежала мелкая дрожь от крыши до пяток куриных лап. Из избушки, чуть не сбив ведьму с ног, вырвался веселый и наглый порыв ветра. Он с завыванием пронесся меж деревьев и улетел вдогонку за богиней.

— От ведь, и так бывает! — удивилась старая ведунья.

***

Ехать, леший знает куда, и разбираться с делами всученного ему княжества, которое, как представлялось бояричу, кишело нежитью и всякой иной поганью, не очень-то и хотелось. Но проигнорировать последнюю волю Воя-Кащея Ростислав не мог. Он так и не определился, кем для него был этот сложный давно уже не человек.

Воя Ростислав уважал и ценил как наставника. Привязался к нему и считал другом. Кащея побаивался и ненавидел, потому что так было принято, потому что колдун это заслужил. Но сегодняшний день полностью перевернул Роськины представления о них обоих. Друг внезапно оказался предателем и злейшим врагом. Враг оказался жертвой божественной прихоти и, наверное, немного даже героем, хоть и с глубокой черно-красной тенью. И при всем при этом он оставался его боевым товарищем. Тем самым балагуром и жадиной Воем, с которым они проехали пол Беловодья. Осознать и принять все это для шестнадцатилетнего Роськи было сложно.

Отъехав подальше от города, уже практически на закате, Ростислав остановился. Обиходил коня и отпустил его попастись. Роська ушел в ближайшую рощицу и наломал сушняка. Посреди поля сложил небольшую, кособокую краду. Водрузил на нее конский череп. Достал из мешка свистульку. Долго держал ее в руках неосознанно оглаживая пальцами гладкое дерево. Нерешительно поднес к губам, осторожно подул. Свистулька послушно чирикнула пару коротких трелей. Вой играл совсем не так. Налетел порыв ветра, взъерошил и без того растрепанные вихры. Заблудился в свистульке, глухо свистнув, полетел дальше. Ростислав вздохнул и положил свистульку на ветки. Запалил с четырех концов краду и тихонько затянул погребальную песнь, глядя на заходящее солнце. Кем бы ни был Вой, своим последним деянием он заслуживал достойного погребения и настоящей тризны, а не этой самодеятельности. Но ничего лучшего Роська предложить не мог.

— Его уже хоронили, вьюноша, — прозвенел серебряными колокольчиками голос сзади. Боярич от неожиданности подскочил и обернулся. Рядом с ним в обычном сарафане, с убранными под простенькую налобную ленту волосами стояла богиня Лета.

— П-пресветлая! — пискнул он.

— Просто Лета, — передернула плечами девушка.

Они замолчали. Горела крада. Багровое солнце медленно уплывало за горизонт. Двое стояли, практически не шевелясь, глядя в пляшущие язычки пламени, и вспоминали третьего. Треснула прогоревшая ветка. Ростислав встрепенулся, нагнулся к дорожному мешку, пошарил там немного. Разогнувшись, он немного помедлил. Затем неуклюже протянул богине пирожок, купленный еще в Китеже, и бурдюк с водой.

— Не откажешь? Без тризны, ну, это… — совсем смешался боярич. Лета, улыбнувшись одними уголками губ, приняла подношение и задумчиво надкусила пирог. Прожевала, подняла взгляд к темному небу.

— Он бы оценил. Ни за что не признался бы, но оценил.

Они снова замолчали. Когда крада прогорела, Лета задумчиво произнесла:

— Ты хороший друг, Ростислав. Благодарю тебя за то, что Вой не был один в своем последнем путешествии.

— Да я. Я ведь ничего и не сделал. Даже чуть не навредил, — не осмеливаясь поднять глаза на богиню, промямлил Роська. Помолчали.

— Пресветлая. Лета, а как он там, за гранью? — спросил Ростислав. Лета нахмурилась.

— Ох, знать бы. Его душа не пересекала Калинов мост. Но и среди живых его нет. Я проверяла, — грустно сказала она. Боярич прикусил губу. Хотелось верить, что после стольких лет Вой, наконец, обрел покой.

— Лета, вот, возьми. Ты ведь его, а он твой… — Ростислав снова смешался и поспешно сдернул шнурок с шеи, чуть его не порвав. Протянул ей перстень.

— Не возьму, — покачала головой Лета. — Вой тебе его оставил. Тебе доверил. Значит, только тебе и владеть.

— У него другого выбора не было! — глядя на темный, с пляшущими в гранях алыми отблесками костра камень, сказал Ростислав.

— Посмотри на меня! — приказала богиня. Роська вскинул голову, мгновенно попав в плен сапфировых глаз.

— Он твой! — с нажимом произнесла она. — Ты еще молод, но не глуп. В меру честолюбив и упрям, но не игнорируешь умные советы. Ты не идеален, но достоин. Я знала и лучших, потерявших все из страха ошибиться. Знала и не достойных, дерзнувших и получивших все. Я не предреку тебе ни счастья, ни славы полководца или правителя. Все только в твоих руках. Воймир в тебя поверил.

Она сжала ладонь Ростислава вокруг перстня и отстранила от себя. Пытливо заглянула ему в глаза, кивнула своим мыслям.

— Есть у меня для тебя один подарок, — Лета звонко хлопнула в ладоши. Между разведенными руками появился и завис меч-кладенец. Рукоять его все еще была покорежена. Богиня легким движением вырвала у себя несколько волосков из косы и стала наматывать их на рукоять, тонкими пальчиками легко сминая металл, как мягкий воск. Накручиваясь вокруг рукояти, волосы обращались в золотую проволоку, сплавлялись с ней намертво. Закончив работу, она критически осмотрела дело рук своих. Ухватила за рукоять, крутанула раз, другой и, видимо, оставшись довольна, протянула Ростиславу. — Раз он тебя признал, будет служить верно. Владей.

Боярич с поклоном принял меч. Когда он поднял голову, оказалось, что богиня исчезла, как не бывало. Ростислав остался один посреди бескрайнего поля. Только потрескивала, догорая, крада, да легкий ветер колыхал ковыль.

— Роська, князь Кащеевой земли. Даже звучит смешно, — кисло улыбнулся боярич, крутя перстень в пальцах. Сжал его бесшабашно, как Вой бывало, ухмыльнулся, — Ну и пусть смеются!

***

Реяли над войском стяги. Звонко стучала копытами конница и глухо топала сапогами пехота. Позвякивало оружие, скрипели тяжело груженые добычей телеги. Не в склад и не в лад горланили веселые песни воины. Рать Ростислава Удалого возвращалась с победой домой.

Впереди победоносной рати, на огромном гнедом жеребце, поблескивая чеканным панцирем ехал князь. В густых пшеничных усах пряталась довольная усмешка. Порыв ветра в последний раз растрепал все еще буйные, но уже изрядно побитые сединой кудри и унесся к небесам, что-то шепнув напоследок. Ростислав придержал коня. Приставил руку ко лбу козырьком. Блеснул на пальце синим камнем перстень. Щурясь, от яркого солнца, князь всмотрелся в светлое небо. Улыбнулся в бороду.

— И тебе удачи, дружище!

Спасибо за прочтение. Автору было бы очень приятно получить обратную связь. Автор ценит конструктивную критику и был бы рад услышать ваше мнение о сюжете и тексте.

На этом история закончена, спасибо всем, кто читателям. Написан маленький рассказ-послесловие https://author.today/work/268454.