Дважды мёртв

Часть первая "Отпетый заживо" Глава 1. Бывший

- Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмёт другой…

Слова священника падали ударами похоронного колокола. В сыром, ещё не весеннем, но уже не зимнем воздухе неслись последние снежинки.

- … Да облечётся он проклятием, как ризою, и да войдёт оно, как вода, во внутренности его…

Лишённый выражения взгляд осуждённого скользил по лежащим возле его ног обломкам, только что бывшим его оружием, гербом, рыцарскими шпорами. Снег ложился на его волосы преждевременной сединой, стекал холодными слезами по неподвижному лицу.

- … Да не будет сострадающего ему. Да не будет милующего…

В момент, когда герольд должен был опрокинуть над головой разжалованного рыцаря чашу с водой, тот внезапно поднял глаза. Будь в них отражение позора, которому он подвергался, стыд или гнев, отчаяние или мука, это герольда не смутило бы, к этому он был готов, но когда на его лице остановился мертвенно-невидящий взгляд, его рука едва не дрогнула. Кажется, тот, кто только что был рыцарем, не почувствовал ударивших ему в лицо ледяных струй, не шевельнувшись, даже не моргнув. Лишь прилипли к худым щекам мокрые пряди длинных волос, да облепила тело мгновенно намокшая тонкая ткань рубахи.

Теперь он смотрел поверх голов собравшихся и никому из стоящих в первых рядах не хотелось, чтобы его коснулся равнодушно-пустой и одновременно пронзительный взгляд. Впрочем, живые могли не опасаться – бывший рыцарь смотрел туда, где в отдалении, на фоне белёсого неба вырисовывались силуэты виселиц. В перерывах между словами священника до собравшихся доносилось приглушённое расстоянием карканье ворон, кружащих над трупами повешенных, и взгляд осуждённого, опорочившего разбоем рыцарское звание, был направлен на казнённых подельников.

Только перед тем, как сойти с помоста, он опустил взгляд на собравшихся, словно лишь сейчас заметил, что кроме него и его мёртвых подручных здесь есть кто-то ещё. Когда он встретился глазами с человеком, когда-то заменившим ему отца, и теперь, хоть с тех пор прошло много времени, ощущавшим позор своего воспитанника как свой собственный, онемевшие губы тронула едва заметная усмешка. Ему ниже уже не пасть. Но его позор, тенью накрывший семью, когда-то из милости его принявшую, в этот момент утолил многолетнюю ненависть приёмыша, так и не сумевшего привыкнуть к тому, что он – приёмыш. Он улыбался, превратив собственную казнь в месть.

И продолжал улыбаться помертвевшей улыбкой, пока процессия двигалась в сторону церкви. Улыбался, пока под звуки заупокойных псалмов его улыбка не превратилась в застывшую гримасу, уродуя правильные черты бледного лица.

Большинство собравшихся молились, чтобы тягостная церемония поскорее закончилась, и когда смолк последний звук заупокойной службы и под ноги отпетого заживо упала горсть земли, многие ощутили облегчение, в котором им не хотелось себе признаваться. Облегчение, сродни тому, какое испытывают свидетели чьей-то болезни после того, как страдалец наконец отдаст богу душу.

Последние снежинки, не успев достигнуть земли, превращались в капли дождя, кое-где уже зеленели проталины, а дорога чернела жижей, отличающейся от болотной только тем, что в неё не провалиться глубже, чем по пояс.

Сэр Роберт Вернон, уже два месяца как не имеющий права так называться, сидел на почти утонувшем в грязи стволе упавшего поперёк дороги дерева. Это был даже не отдых, просто не было сил через этот ствол перебираться. Сил вообще ни на что не было.

Роберт лёг спиной на мокрое дерево и прикрыл глаза. Он несправедлив к себе. Есть у него силы. Есть. Он не лишился рассудка когда его отпевали заживо, когда срывали с него рыцарские шпоры и превращали в обломки щит с его гербом, когда вынудили смотреть на казнь людей, служивших ему и ставших преступниками по его воле. Он не наложил на себя руки после всего этого. Не умер. Не сошёл с ума. А это… это просто голод. Просто ледяной ветер. Просто усталость. Просто путь, который он, приговорённый к изгнанию, не имел права прервать.

И он шёл, питаясь скудным подаянием, как нищий или прокажённый, ночуя прямо на мокрой земле, завернувшись в плащ. Без цели. Без надежды. Просто шёл. А вот сейчас понял, что сил больше нет. И, поняв это, поднялся, перебрался через ствол, с которого только что не мог встать, и упрямо продолжил путь.

Сырой день сменялся холодной ночью, и снова наступал рассвет, и снова под сапогами чавкала холодная жижа. Иногда усталость заставляла его забыться прямо на ходу, и тогда ему казалось, что он засыпает в своей постели, но следующий шаг возвращал его на ставшую бесконечной дорогу.

Он шёл… Обочины становились суше, воздух – теплее, рассветы – ярче. И когда миновал третий месяц скитаний, он понял, что давно уже не узнаёт местности, а люди в селеньях, через которые он проходит, не узнают его. И когда он решился войти в ворота незнакомого города, привратники лишь скользнули по нему равнодушными взглядами, приняв за обычного бродягу. Конечно, он не имел права останавливаться даже здесь. Но он решил остановиться.

Роберт склонился над стоящей возле чьего-то сарая старой бочкой, полной дождевой воды, глядя на собственное отражение едва ли не с удивлением. Он ожидал увидеть в тёмной воде того, кем себя ощущал последнее время – иссохшего, поседевшего, изрытого морщинами, постаревшего, почти мёртвого, но в воде отразилось его собственное лицо – слегка ввалились щёки, немного запали глаза, черты лица чуть заострились, и только. Роберт склонился ниже, длинные, перевязанные на затылке волосы скользнули с плеча, коснувшись воды. Сначала он хотел приказать уличному брадобрею срезать их, но в последний момент передумал и, передумав, ощутил облегчение. Лишён дворянства? Пусть так. Но простолюдином он не стал, а, значит, и походить на простолюдина не будет.

Отойдя от бочки, Роберт смотрел с некоторого отдаления на базарную толчею не зная, что ему делать. Третий день в незнакомом городе, даже названия которого он не знал. Кажется, третий… этого он тоже точно не знал. Едва придя сюда, Роберт отыскал принадлежащий местному монастырю странноприимный дом и упал на указанный ему соломенный тюфяк. Наутро бесстрастный монах, протянувший ему миску похлёбки, сказал, будто он проспал ровно два дня. Похлёбка была жидкой, зато горячей. Два дня сна… Может быть, после трёх месяцев пути это было не так уж и долго. Главное, похлёбка была горячей.

И вот, кое-как почистив одежду, вымывшись в реке за городской стеной и отдав единственную монету брадобрею, Роберт бродил по городу не представляя, что ему делать и на что жить. При мысли о том, чтобы снова просить подаяние, его начинало трясти, будто он всё ещё шёл по щиколотку в грязи на пронизывающем ветру. При мысли наняться на подённую работу, его едва не разобрал смех, в котором не было ничего от веселья. Узнать, не объявил ли кто-нибудь кому-нибудь войну или, хотя бы, не намечается ли где-нибудь мелкая заварушка? Это было слишком рискованно – если его не узнают горожане, кто-нибудь из лордов или их окружения мог о нём знать, не на другой же край света он ушёл. За море не перебрался. Должен был, по приговору должен, но – не стал, и сам не мог понять, почему. Что его здесь держит. Но что-то держало…

- Господин разрешит послужить ему?

Внезапно прозвучавший возле самого уха голос отвлёк Роберта от его мыслей, и он уже хотел отойти, чтобы не вмешиваться в чужие дела, когда в меру оборванный парень осторожно преградил ему дорогу, в любой момент готовый отскочить, прояви Роберт недовольство.

- Господин не местный. Так ежели показать что, или проводить куда…

Роберт покачал головой.

- Не трудись. Мне всё равно нечем тебе заплатить.

Он собрался было обогнуть парня, но тот не спешил искать новую жертву своей услужливости.

- Сейчас нечем, так я же того… я же и подождать могу.

- Долго ждать придётся. – Роберт невесело усмехнулся, почувствовав, что даже такой разговор доставляет ему едва ли не удовольствие после трёхмесячного молчания. – Не предвидится у меня денег, скоро как ты буду прохожим свои услуги продавать. Правда не знаю, какие.

- Так это!.. – Парень, похоже, обрадовался неожиданной словоохотливости бедно одетого господина с надменным и замкнутым лицом. – Я же и в этом помочь могу! Я же на все руки, вы только кивните!

Ещё раз смерив взглядом нежданного собеседника, вид которого не внушил бы доверия даже самому простодушному человеку, Роберт внутренне рассмеялся. Была – не была, хуже-то всё равно не будет.

- Что ж, я кивнул.

- Не извольте сомневаться, господин! – Парень прямо-таки просиял, словно только что услышал лучшую новость за всю свою жизнь. – Вот как пробьют полдень, вы меня на этом месте и найдёте. Не извольте сомневаться!

И прежде, чем Роберт вправду усомнился в правильности своего решения, он растворился в пыльном воздухе, базарном гомоне и грохоте копыт и колёс по булыжной мостовой.

Ровно в полдень Роберт впрямь обнаружил своего нового знакомого на том же месте. Увидя его, парень просиял как ребёнок при виде рождественского подарка, но тут же, словно поняв, что переигрывает, сменил тон на деловой.

- Отыскал я для вас человека, господин. Он ваши проблемы решит, ежели вы – его проблемы решите.

- Интересный поворот. И какие же у того человека проблемы? – Роберт придержал собравшегося вести его за собой парня за локоть, развернув к себе. – Во что ты меня собрался втянуть?

Судя по выражению лица, тот оценил силу хватки, да и невысказанный намёк понял.

- Нет-нет, господин, вы плохого не думайте! Честно всё. И он это… из благородных, как и вы. В отряде у него людей не хватает…

- Благородный, говоришь?

На миг Роберт задумался. Риск быть узнанным беспокоил, но с другой стороны – дворянин его круга… вернее, его прежнего круга едва ли станет иметь дело с таким оборванцем. Парень же эту заминку расценил по-своему.

- Благородный, не сомневайтесь. Его это… трущобным лордом за глаза называют. Только вы его так не зовите! Он это… не любит он, когда намекают. Так-то его Дэсбеллом кличут.

Роберт невесело усмехнулся.

- Тебя самого-то как зовут?

- Джейк, господин.

- Хорошее же прозвище у твоего трущобного лорда, Джейк! Похоронный звон…

- Ну так это… наёмник он. – Кажется, Джейк немного замешкался с ответом. – Ну и это… шпагой он владеет, как и положено благородному. Так по многим из-за него колокола-то отзвонили.

- Бретёр твой Дэсбелл?

- Ну, это… вроде того.

За разговором они миновали городские ворота и теперь шли по предместью, углубляясь в путаницу немощёных улочек, проулков, глухих стен и заборов. Впрямь трущобы… Наконец они оказались возле неприглядного кабака. Джейк с неумелой предупредительностью распахнул покосившуюся дверь и Роберт, склонившись под низкой притолокой, шагнул в пропахшую дымом и кислятиной полутьму. Сев на подставленный Джейком колченогий стул и тут же зацепившись рукавом о плохо обструганную спинку, он невольно поморщился. Какой бы бурной ни была его жизнь, таких мест ему, всё же, доселе удавалось избегать.

Подавив досадливую гримасу, Роберт окинул зал привыкшим к полутьме взглядом, заметив, что сидевшая в другом углу потрёпанная компания не обращает на него ровным счётом никакого внимания. К тому же все они были явно низкого сословия и ни одного, даже в горячке и даже в насмешку, нельзя было назвать лордом, пусть и трущобным. Он повернулся к стоящему за спиной Джейку.

- И где же твой Дэсбелл?

Ответить тот не успел. Очерченный дверным проёмом кривой прямоугольник света заслонила высокая худощавая фигура и Джейк предусмотрительно слился с закопчённой стеной. Коротко кивнув в знак приветствия, вошедший опустился напротив, откинувшись на спинку и смерив Роберта оценивающим взглядом бесцветных глаз.

- По мою душу?

- Если тебя называют Дэсбеллом, то – да.

Тот ещё раз кивнул, теперь уже утвердительно. Роберт, в свою очередь, так же не скрываясь разглядывал своего возможного нанимателя. Трущобным лордом его называли не зря, хотя от настоящего лорда в нём было столько же, сколько в Джейке – от епископа. Но он явно хотел походить на дворянина, пусть эти потуги и выглядели довольно жалкими. Длинные, перевязанные на затылке волосы были немыты и наводили на мысли, скорее, о паразитах, чем о благородных локонах, а батистовая рубаха, надетая под грубую кожаную куртку, нарочно распахнутую, и вовсе вызывала оторопь. Роберт подумал, хорошо ли продавший её старьёвщик замыл следы крови – вряд ли такие вещи попадают в трущобы иначе, чем будучи добычей мародёров.

Дэсбелл наклонился, не глядя поднял с посыпанного затоптанной соломой пола длинный сухой стебелёк, и так же не глядя стал вертеть его в пальцах.

- Мне нужен человек в отряд. Шпагой ты, я так думаю, владеешь.

- Хочешь проверить?

- Не-а. – Дэсбелл сунул соломинку в рот и небрежно махнул рукой. – Верю. И это… ну, если чё там… вопросов я не задаю.

Если бы на Роберта смотрел таким взглядом человек его сословия, если бы посмел допустить в разговоре с ним схожий тон, это закончилось бы поединком. Но такого не позволял себе никто – даже перед эшафотом, даже после того, как Роберт был объявлен изгнанником, лишённым имени и достоинства. Никто и никогда. Но одно дело терпеть подобное от равного, и совсем другое – от такой скотины. Нет, это было даже не оскорбительно, это было уже за границами чести и бесчестия… Это было дно.

Роберт оперся локтём о столешницу, попав в липкую лужу, и усмехнулся, поймав себя на том, что происходящее доставляло ему болезненное удовольствие. В памяти возникло лицо графа Сорлея – опекуна, дом которого на время заменил Роберту родной. Безупречный рыцарь, образец благородства, честности и набожности, пытавшийся внушить приёмышу идеал суровой скромности, которому Роберт противился уже потому, что не видел разницы между собой и родным сыном графа. Разницы, которую видели все остальные и не признавал только упрямый приёмыш, подрастая, пробовавший на вкус все возможные пороки – лишь бы бросить тень на своего безупречного опекуна…

- …ну так как? – Самозваный лорд ещё больше развалился на стуле, перекатывая во рту соломинку. – Я ж говорю, вопросов не задам.

Роберт поймал холодно-насмешливый взгляд чуть прищуренных бесцветных глаз. Пожалуй, этот трущобный лорд вовсе не равнодушен к презрению, которое вызывал. А, хотя, какая разница, терять всё равно нечего.

- Но я-то могу задать?

- Ну, это… - Соломинка на миг замерла в уголке плотно сжавшихся губ. – Смотря какой вопрос.

- Самый что ни на есть закономерный. В чём заключается моя работа? Разбой, грабёж?..

- Я похож на грабителя?

Роберт внутренне усмехнулся, увидев, с какой резкостью тот выпрямился на стуле, и пожал плечами.

- Да.

Дэсбелл на секунду замер в позе готовой ужалить змеи, но тут же расслабился, даже изобразив подобие улыбки. Впрочем, глаза его оставались холодными и взгляд их Роберту не нравился. Неглупый взгляд, а такие люди чем умнее, тем опаснее.

- Обижен, но не удивлён. Нет, грабежами я не промышляю.

- Наносить обиды не входило в мои намерения. Впрочем, если ты счёл себя обиженным, я готов…

- Не-не-не! – Трущобный лорд снова откинулся на стуле и рассмеялся. – Хочешь со мной подраться, так в добрый путь, но потом. Сначала – дело.

- Хорошо, дело. Какое? Что, кроме разбоя, можно предложить человеку без имени?

- Имя… Забудьте. Здесь имена не в ходу, и меня тоже не Дэсбеллом крестили.

Роберт сделал вид, будто не заметил перемены тона с небрежного на фальшиво-проникновенный, подумав только, как бы плата за ещё неизвестное ему предприятие не оказалась такой же дешёвой, как ужимки трущобного лорда.

- Дело, - напомнил он. – Думаю, если бы ты хотел объяснить, что от меня требуется, ты бы уже это сделал.

- А я ещё не объяснил? – Дэсбелл удивлённо приподнял бровь. – Непростительно с моей стороны. Но не извольте гневаться, милорд…

- Послушай, мне твои кривлянья надоедают всё больше.

Дэсбелл сделал движение, будто хотел встать, но встретился с Робертом глазами и молча опустился обратно на стул.

- То я у тебя дешёвый наёмник, то лорд. Чувствую, ещё немного, и ты меня сделаешь римским папой. Ты уж определись, кто я и что ты мне предлагаешь, и сделай это побыстрее, потому что я собираюсь уходить.

- Я понял. – Дэсбелл передвинул во рту соломинку. – Надеюсь, роль бретёра тебе не претит?

- Мне ничто не претит. Даже твоё общество.

- И то, что я командую наёмными убийцами?

- Я догадался.

- Вот и ладненько. А с тобой приятно иметь дело.

- Дай мне повод сказать то же о тебе.

Дэсбелл усмехнулся и выплюнул соломинку.

- Вот что от тебя требуется…

- Не люблю, когда стоят у меня за спиной… милорд!

Роберт встал, едва не опрокинув стул, и преградил дорогу проходящему дворянину.

- Я же сказал – не люблю, когда ходят у меня за спиной.

Движения его были неверными, язык слегка заплетался, и он попытался расфокусировать направленный на незнакомца взгляд.

- Вы, милорд, плохо слышите?

- Прекрасно слышу. Уйдите с дороги.

- Что за тон? Вы меня оскорбить хотите?

Фраза потонула в пьяном хохоте сидящих за столом, из-за которого только что поднялся Роберт. На самом деле вся компания была абсолютно трезвой, хоть по ним этого нельзя было сказать. Выглядели все очень натурально и Роберт, впервые актёрствуя подобным образом, боялся переиграть, но пока всё шло как и было задумано. Смерив Роберта презрительным взглядом, незнакомец досадливо поморщился.

- А ты ищешь за мой счёт приключений?

Роберт покачнулся, едва не налетев на него.

- Вы определённо хотите меня оскорбить!

- А ведь верно! – подал голос Дэсбелл, сейчас удивительно похожий на скромного провинциального дворянина. В его внешности ничего не осталось от вульгарного трущобного лорда, и то же самое можно было сказать об остальных. Вчера это были отпетые головорезы, сейчас же – компашка подгулявших провинциалов, во всяком случае, если особо не вглядываться. Сам Роберт, совершивший визит в лавки оружейника и старьёвщика, показанные ему вездесущим Джейком, сейчас выглядел примерно так, как три месяца назад выглядел его конюший или управляющий. И, надо отдать должное Дэсбеллу, у него хватило ума оставить свои ужимки, отдавая Роберту задаток, чтобы тот смог обзавестись оружием и подходящей одеждой.

Роберт очень скоро понял, чем заинтересовал Дэсбелла: чтобы замаскировать убийство под обычную трактирную потасовку, ему нужен был человек, против которого дворянин не побрезгует обнажить шпагу. Сам же Дэсбелл, несмотря на правильные черты лица, за дворянина мог сойти только внешне, но стоило заговорить, и подлог раскрылся бы. А Роберт явно не был простолюдином и не выглядел опустившимся, потому не должен был вызвать подозрений.

- Уберите своего товарища с моего пути. – Незнакомец усмехнулся. – Если он вам ещё дорог.

- Это тебе жизнь не дорога! – Роберт для верности указал пальцем на собеседника, едва не упёршись ему в грудь.

- Да дорога ему жизнь, дорога! – расхохотался Дэсбелл. – Ща побежит, как заяц!

Это было уже чересчур. Если вначале незнакомец и хотел благоразумно проигнорировать разошедшихся пьянчуг, то теперь благоразумие его покинуло.

- Идём, самоубийца! – Бросил он Роберту и, оттолкнув его, направился к выходу. Забыв для натуральности придержаться о стену, Роберт пошёл следом, ещё раз подумав о том, кто приговорил этого незнакомого ему дворянина? Враг? Родственник, который ему наследует? Обманутая жена? Рассерженная любовница? Её рогатый муж? Соперник? Лживый друг? Впрочем, какая разница? Он, Роберт, теперь наёмный убийца и не должен сочувствовать своей жертве. Теперь чужая подлость для него измеряется весом полученного кошелька…

Вслед за противниками на улицу вывалилось с полдюжины людей – незнакомец тоже оказался не один. В переулке, едва освещённом луной и слабыми отсветами из открытой двери трактира, зазвенели выхваченные под звуки проклятий клинки, но непременно умереть на грязной мостовой должен был лишь противник Роберта, жизнь же остальных – как с одной, так и с другой стороны, - была во власти фортуны, вслепую мечущей жребий. Точно Роберт знал одно – Дэсбелл, делающий вид, будто не в состоянии сделать шага, не держась за стену, стремительно протрезвеет, стоит Роберту выйти из игры. Приговорённый не должен уйти живым. За его смерть заплачено. Остальное Дэсбеллу было неважно.

Когда-то, в другой жизни, Роберт имел славу опытного фехтовальщика и отчаянного дуэлянта, да и трактирные потасовки были ему знакомы, но происходящее сейчас не было ни дуэлью, ни пьяной дракой. Мысль, что он дерётся не на той стороне, обожгла и погасла. Он просто уходил от клинка противника, нанося ответные удары. Он – наёмный бретёр, и чужая кровь – его хлеб. Краем глаза он заметил, что кому-то слева изменила удача. Кому? Не важно. Рука привычно делала своё дело. Уход. Обман. Обман. Атака. Парень, ты поздно понял, что дерёшься с трезвым. Клинок ловит отсвет из дверей трактира, на миг превратившись в молнию. Молния пронзает горло противника. Роберт выдёргивает шпагу, с клинка срываются капли крови. Тело оседает на мостовую, валится на бок. В стороне Дэсбелл отступает от стены, готовый раствориться в темноте переулка – цель достигнута, дальнейшее его не касается. Роберт выжил, значит получит плату – большую, чем у остальных. Тому, чью смерть он мельком заметил, никакая плата уже не понадобится.

Роберт вытер клинок, и в этот момент перед ним встал освободившийся секундант убитого. В лицо смотрело острие обнажённой шпаги. Бой не окончен. Что ж… Снова зазвенели клинки. Роберт несколько раз уходил вбок, стремясь развернуть противника лицом к раскрытой двери трактира, чтобы контраст света и тени перед глазами снизил его шансы – так удобнее полностью перехватить инициативу, аккуратно вывести из строя, не убивая. Убивать его Роберт не хотел. Не то, чтобы это было продиктовано человеколюбием, просто за этого противника ему не заплатят, а чести в таком бою не добудешь. И неважно, что его честь осталась на досках эшафота вместе с обломками его герба. Такие вещи не важны, когда жизни двоих – на кончиках их шпаг.

Наконец он добился желаемого, на лицо противника упал свет из дверей. На лицо самого Роберта – свет луны. Рука ни у одного из них не дрогнула, коротко взвыла сталь, скользя по встречной стали, ударились друг о друга, едва не сцепившись, гарды. Противники взглянули в лицо друг другу. Перед Робертом был Брендон, родной сын его опекуна. Всегда упрямо не замечавший его злобной горечи. Всегда упрямо называвший его братом.

Со звоном оттолкнулись друг от друга гарды. Снова взвыла сталь. Шаг назад – оба. Миг на решение – мало. Или достаточно? Клинок метнулся в обманном движении, острие скользнуло под гардой Брендона, разорвав ткань рукава, окрасив кровью батистовые лохмотья. А в следующий миг грудь Роберта пронзила боль от глубоко вошедшего между рёбер клинка. Смерть разверзлась пропастью под ногами.

* * *

-… ему нужен священник…

- …вроде, дышит ещё…

-… да нет, не жилец, священника зови…

Голоса надвигались волной и удалялись. Прилив, отлив… Надвигалась, рассеивалась, снова надвигалась темнота. Боль накатывала и отпускала. Прилив, отлив, снова прилив, пустота…

- …поторопись, отходит…

-…отмучился?..

- …дышит…

Кто это говорит? Они говорят плохое. Пусть отец прогонит их. Пусть поскорее прогонит. Прилив, отлив, пустота…

Отец не придёт. В склепе два надгробия. Мать. Отец. Чума… Почему нельзя плакать? Кто может запретить ему плакать? Прилив, отлив, пустота.

- …он рассвет пережил, значит будет жить.

- …священник ему нужен…

- …не позволю я живого отпевать…

Отлив… Пустота…

Глава 2. Трущобный лорд

Пятна света дрожали на тёмном потолке. Пахло сеном. За тонкой стеной громыхали повозки, стучали копыта, вдалеке кто-то невнятно переругивался. Сзади повеял лёгкий сквозняк, коснулся влажного лба, принёс запахи мокрой пыли и конского навоза, схлынул, оставив аромат свежего сена.

Роберт попытался собрать воедино мысли, доселе разлетавшиеся мошкарой от приступов пронзающей тело боли. Впрочем, если не шевелиться, боль так уже не мучила. И лихорадка явно пошла на убыль, больше не заставляя проваливаться в душную темноту.

Где он? Сзади вновь повеяло прохладой пополам с запахом навоза. Окно. Где он? Роберт повернулся на бок и, переждав боль, огляделся. Тесная комнатка, отгороженная от соседней неплотно задёрнутой занавеской. В изголовье постели – кувшин и небольшой таз с мокрым полотенцем. Причём таз с кувшином, похоже, посеребренные, а полотенце – белоснежное. Да и тюфяк, на котором лежал Роберт, был хоть и набит сеном, но – свежим, ароматным, и даже покрыт простынёй – тоже чистой, правда, успевшей промокнуть от пота.

Роберту стало не по себе, как становилось всякий раз, когда он терял контроль над происходящим с ним. Кто перенёс его сюда? Кто приготовил ему эту постель? Кто заботился о нём? Он помнил, что получил удар шпаги. Помнил, от кого… Брендон? Подобное благородство, способное смешать с грязью того, на кого оно направлено, было вполне в его духе. После того, как Роберт узнал его, а узнав, продолжил бой, Брендон не упустил бы случая в очередной раз примерить нимб! Роберт едва не застонал сквозь стиснутые зубы.

В соседней комнате послышался шорох, занавеска робко поползла в сторону и за ней обнаружился деревенского вида парень, чем-то напомнивший Джейка. Увидев, что Роберт не мечется в лихорадке и не спит, он поклонился и снова торопливо задёрнул занавеску. Послышались быстро удаляющиеся шаги. Не успевший окликнуть его Роберт бессильно повалился на спину, морщась от боли и досады.

Впрочем, а Брендон ли всё это устроил? Мысль показалась спасительной и Роберт ухватился за неё с отчаянием утопающего. Разве может безупречный сын безупречного графа Сорлея под страхом бесчестия оказывать помощь изгнаннику? Да и только что заглянувший в комнату слуга едва ли мог состоять в его штате. Нет. Это не Брендон. Это не может быть он. Тогда кто? И с какой целью?

Роберт снова окинул взглядом комнату. Посеребрённые кувшин и таз, явно служившие для умывания. Простынь на тюфяке… Человека, живущего здесь, не назовёшь неотёсанным или неряшливым. А когда слуга отодвигал занавеску, Роберт успел заметить на стене соседней комнаты несколько шпаг, кинжалов и ножей разной длины. Осторожно приподнявшись на подушке, он увидел в изножии кровати сундук, на котором небрежно валялась рубаха из тонкого батиста. Всё это в сочетании с туповатым слугой, несущимся из окна запахом навоза и тесной, лишённой камина комнатушкой, производило странное впечатление. Роберт усмехнулся невольно пришедшему на ум сочетанию – трущобный лорд. Впрочем, Дэсбелл вряд ли стал бы помогать случайному подельнику, да и его вульгарное представление о том, как должен выглядеть аристократ, плохо вязалось с посеребрённым умывальником и чистыми простынями.

Роберт ещё ломал над этим голову, когда услышал приближающиеся быстрые шаги. Занавеска резко порхнула в сторону и в комнату вошёл Дэсбелл.

- Очнулся? Вот и славно.

- Я… много хлопот доставил?

Разговор давался с трудом, а маячившая впереди необходимость благодарить этого человека затрудняла его ещё больше, но Дэсбелл, к некоторому облегчению Роберта, не стал принимать позу благодетеля.

- Да не… - Он легко махнул рукой. – Не больше, чем я, когда сам с такой же дырой между рёбер здесь валялся.

- А чем всё закончилось? После того, как я… Я ничего не помню. Что стало с моим вторым противником?

- С этой паскудой? Ну… Я его на себя взял.

Роберту показалось, будто рана начала снова пульсировать болью, хоть на самом деле в её состоянии ничего не изменилось.

- Разве за него тоже было заплачено?

Дэсбелл отрицательно мотнул головой.

- Нет. Но этот гад двоих моих людей положил.

Роберт прикрыл глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. Его людей… и каким тоном сказано! Будто впрямь имеет на это право. Спрашивать же Дэсбелла, когда тот успел стать его сюзереном, для Роберта было ещё унизительнее, чем просто терпеть. В самом деле, терпеть грязь на сапогах иногда приходится, но чтобы вступать с ней в перебранку – это чересчур. Это – за гранью. Хотя, теперь и сам Роберт находится за гранью.

- Так он мёртв?

- Жив... – В голосе Дэсбелла послышалась досада. – Продержался немного, а потом патруль появился, гореть им в аду! Нам пришлось убираться по-быстрому.

- Так лучше. Это – мой противник… теперь – точно.

- Ну… - Дэсбелл тряхнул волнистыми волосами, после недавнего спектакля ещё не успевшими снова превратиться в сальные лохмы. – Уважаю.

Роберта внутренне передёрнуло – впору снова прикрывать глаза, чтобы скрыть тоскливую муку. Унижение для него стало разменной монетой. Впрочем, он ещё не знает, какую цену сам Дэсбелл назначит за его спасение. А в том, что это случится, Роберт не сомневался, и лучше было прояснить вопрос немедленно, не накручивая новых витков позора.

- Дэсбелл, ты уж прости, но на доброго самаритянина ты не похож. Зачем ты со мной возишься? Какая тебе от этого выгода?

- Ну, да. Не похож... Да не в этом дело.

Он с ловкостью фокусника достал откуда-то соломинку, сунул в рот и замолчал. Потом поднял глаза на Роберта, поймав его взгляд.

- Да просто всё. Ты благородный, я – нет... Не возражай, это ж заметно. Благородный, за кого б ты себя не выдавал. А я… ну, понятно. Но всю жизнь меня мучает мысль – если бы на небесах, что-то сдвинулось хоть на волосок, какая-то мелочь, какая-то крохотная песчинка упала на весы, её бы хватило, чтобы всё пошло иначе, и я бы мог родиться не тем, кем родился. – В светлых глазах появился удививший Роберта отчаянный блеск. – Не так сильно я отличаюсь от дворянина. Да? Ведь не так сильно? И всё в моей жизни было бы иначе. Всё! И мы с тобой были бы равны не здесь, в этих трущобах, будь они трижды неладны, а там, далеко, куда для меня ходу нет. Понимаешь?

Роберт с удивлением подумал что действительно понимает. Пусть Дэсбеллу льстит, что его называют лордом, даже прибавляя словечко «трущобный», пусть на людях он распахивает грубую кожаную куртку, демонстрируя батист и кружево с чужого плеча, но посеребрённый умывальник и чистые простыни – это не на показ. Это – тоска по тому, что недоступно, и тоска искренняя. И искренняя обида на судьбу. Роберт кивнул.

- Пожалуй, да. Только для меня туда тоже больше нет хода.

- Не говори. Не хочу знать, почему.

- Нет уж, слушай. Ты-то как раз имеешь право знать, кто обязан тебе жизнью.

- Уверен? Я ж понимаю, здесь просто так не оказываются…

Сейчас Дэсбелл как никогда напоминал хищника, в любой момент готового встретить зверя ещё крупнее и опаснее. Роберт усмехнулся.

- Ты боишься узнать секрет, ведущий на виселицу? Или боишься за свои иллюзии?

- Не понял. Иллюзии… ты о чём, вообще?

Роберт улыбался уже открыто. Инициатива перехвачена, сбитый с толку Дэсбелл лишился своей наглости – пусть ненадолго, но для Роберта это было шагом вперёд. Крохотным шагом, но в его ситуации достаточным.

- Какие иллюзии? Простые. Ты хотел оказать услугу дворянину – похвально, благородно, красиво в конце концов. А что, если перед тобой такой же изгой, как ты сам? Что будешь делать?

Дэсбелл выплюнул соломинку.

- Ладно. Говори.

- Скажу. Моё имя Роберт Вернон. Не слышал?

Дэсбелл отрицательно мотнул головой.

- Хорошо. Значит, я достаточно далеко ушёл из мест, где любой, услышав его, волен отправить меня на эшафот. Я лишён права называться своим именем. Лишён дворянского и рыцарского достоинства за преступления, в которых едва не заподозрил тебя. Помнишь, я спросил, в чём ты мне предлагаешь участвовать – в грабеже, в разбое? Ну, вот. Ты оскорбился, а я просто перечислил то, за что осуждён сам.

- О, как!.. – вырвалось у Дэсбелла.

- У меня было только имя. Только титул и рыцарское звание. К ним прилагался полуразвалившийся замок, заложенный, как и несколько клочков земли вокруг, с несколькими горстками не успевших разбежаться крестьян. И небольшой отряд таких же отчаявшихся горячих голов, готовых податься во все тяжкие вслед за своим господином. Что мы и сделали. Да, грабили. Да, иногда убивали, чтобы не оставлять свидетелей. Да, какое-то время всё шло неплохо… даже хорошо. Но недолго. Теперь я осуждён на изгнание, и в случае нарушения приговора меня ждёт смертная казнь. Ты спас мне жизнь и теперь она в твоей власти.

Роберт протянул руку.

- Пожмёшь?

Взгляд Дэсбелла из растерянного стал непроницаемым. Но протянутую руку он пожал без промедления.

- От меня никто ничего не узнает. Будь уверен.

Роберт откинулся на подушку. Он чувствовал себя вымотавшимся, но главное было сделано. Дэсбелл услышал слова «титул», «замок», «рыцарское звание». И ощутил общность с обладателем этих вожделенных химер. Пожалуй, зверь на цепи.

Прошло два дня. Возле Роберта хлопотал Джейк, которому Дэсбелл милостиво разрешил входить в свой дом чтобы ухаживать за раненым. Похоже, парень уже устроился на службу, забыв только об одной мелочи – спросить об этом господина. Впрочем, Роберт не возражал. Больше всего сейчас его волновал Дэсбелл. Правильно ли он всё рассчитал, открываясь этому человеку? Действительно ли преклонение перед знатным происхождением было таким сильным, как вначале показалось Роберту? Или он принимал решение, ещё не отойдя от лихорадки… В одном Роберт был уверен – Дэсбелл навёл о нём справки.

Сам он, кстати, в комнату к Роберту больше не заходил и о его присутствии в доме можно было догадываться только по доносившимся из соседней комнаты голосам. Дэсбелл общался со своим слугой с помощью таких витиеватых ругательств, что прислушивающийся от нечего делать Роберт всякий раз терялся в догадках – чего же тот хочет. Впрочем, слуга, похоже, всё понимал, во всяком случае не переспросил ни разу.

На третий день явился врач, размотавший повязку и осмотревший рану Роберта с таким видом, словно до сих пор не устал удивляться тому, что некоторые из его пациентов всё-таки выживают. А после его визита Роберт с помощью Джейка попытался встать. Удовольствие от того, что ноги держат, а тело подчиняется движениям, было настолько сильным, что плата в виде мгновенно накатившего головокружения казалась пустяковой. Постояв немного, пережидая волну слабости, Роберт, всё так же опираясь на Джейка, вышел из тесной спальни.

Дэсбелл полулежал на готовых развалиться под ним остатках когда-то едва ли не роскошного, но пережившего свой век кресла, закинув ноги на спинку ещё более хлипкого стула, и с интересом наблюдал, покажется из-за занавески его постоялец, или переход из комнаты в комнату покажется ему слишком трудным. В углу лениво копошился слуга, перебирая содержимое небольшого сундука.

Стоило Роберту войти, как Дэсбелл поднялся, изобразив что-то вроде полупоклона, и указал на своё кресло. Медленно дойдя до почтенной руины, Роберт сел, снова ощущая головокружение, слабость в мускулах и лёгкую досаду на то, что сидеть было легче, чем стоять, хоть и гораздо приятнее, чем лежать.

Дэсбелл перевёл взгляд с Джейка на своего слугу, и оба тут же исчезли за дверью. Роберт чувствовал, что его эйфория сейчас будет прервана. Не зря удалены слуги. Не зря Дэсбелл, подойдя к окну, смотрит на грязную улицу, явно проверяя, что они действительно ушли и по лестнице не поднимается никто другой. Роберт вздохнул.

- Какими плохими вестями ты намерен со мной поделиться?

- Да не… не плохими. – Дэсбелл передвинул во рту соломинку. – Ну, узнал кое-что… Главное – за твою голову не назначено никакой цены. А значит, и опасности нет. Если бы запахло деньгами – тогда другое дело, а так… Тебя не то, что сдавать, к тебе и приглядываться никто особо не будет

- Значит, не так далеко я сумел уйти…

Роберт слышал в собственном голосе усталую безнадёжность, которую не смог прогнать. Дэсбелл в ответ пожал плечами, глядя на него едва ли не сочувственно.

- Слухи – это такая зараза… И расползаются как зараза. Дороги подсыхать начали, торговцы потянулись, а с ними и эта дрянь. Да много-то и не болтают. Просто случай.. ну… не из частых, сам понимаешь. Будь ты обычным разбойником – вздёрнули бы и забыли. А ты – рыцарь! Говорят, на эшафоте ты не дрогнул – и когда приговор выносили, и когда…

Дэсбелл наткнулся на взгляд Роберта, словно с налёту напоролся на выставленное копьё, и осёкся, но вместо того, чтобы смешаться, просто сменил тему.

- Слушай, я одного не пойму, а как ты-то дошёл сюда в самую распутицу?

- Так и дошёл, - скривил губы Роберт. – По колено в дерьме, как же ещё.

Гораздо большим дерьмом, нежели раскисшие дороги, сейчас ему казалось восхищение в голосе Дэсбелла: не обычный разбойник, рыцарь!.. Да, он определённо не врал, говоря о своём преклонении перед знатностью. Тогда у Роберта хватило выдержки сыграть на этом, но сейчас волна отвращения залила весь мир. Залила, и тут же схлынула. Судьба умеет ошибаться, уж кому, как не Роберту об этом знать. В поведении Дэсбелла не было ни самоуничижения, ни попытки восторжествовать, отыграться, показать своё превосходство. Если отбросить вульгарные манеры, то он вёл себя благородно. Роберт подумал, что, окажись Дэсбелл рядом с ним у позорного столба, он разочаровал бы жаждущих насладиться полнотой его унижения. А если бы такой человек был в его отряде, может, и до эшафота бы не дошло. Даже будучи уверенным и спокойным, Дэсбелл всё равно напоминал чутко насторожившегося зверя, словно шестым чувством постоянно пытался уловить незаметную другим опасность. И ведь улавливал, раз до сих пор не повешен…

- Дэсбелл, скажи, ты давно занимаешься своим ремеслом?

- Ты о чём?

Бровь Дэсбелла удивлённо надломилась, а усмешка повторила излом, превратив удивление в иронию.

- О том, в чём я сам недавно участвовал.

- Да… а какая разница? Зачем тебе?

- Просто интересно, сколько можно ходить по краю и не сорваться.

Роберт спросил об этом безо всякой задней мысли и был даже несколько уязвлён, когда Дэсбелл как-то по-своему расценил его слова, снова усмехнувшись.

- Не доверяешь? Да… и правильно, наверное. Покажи мне хоть одного человека в здравом уме, который доверяет своему ближнему, и я решу, что настали последние дни, а ты – ангел господень.

- Нет, крыльев за спиной я пока не чувствую, - в свою очередь усмехнулся Роберт. – Но вот над головой что-то такое витает… - Он взмахнул рукой, обрисовывая нимб. – Потому что я тебе верю. Наверное, потому что понимаю тебя. Знаю, что значит хотеть того, на что не имеешь права.

- Что значит – не имеешь права? Ты же дворянин. Аристократ…

- Это ничего не решает. Если господь, в мудрости своей, не дал чего-то при рождении, значит такая судьба ниспослана свыше. Кстати, есть ещё заповедь – «не возжелай»…

- Вот если бы мне кто-то такое сказал, я бы проткнул его шпагой.

- А на деле он меня проткнул. – Роберт коснулся повязки на груди.

- Вот как… - Дэсбелл покачал головой, но Роберт заметил, что он почти не удивился. Перехватив взгляд Роберта, он кивнул. – А я понял, что вы знакомы. И врагами не были. Значит, не ошибся.

- Каким образом?

- Да просто. Как боец он тебя не стоит, тут-то у меня глаз намётанный. Не стоит, точно тебе говорю. А ты вдруг напарываешься на его клинок, будто шпагу в руках держишь впервые. И это как раз тогда, когда вы на свету оказались. Ты замешкался, когда лицо его разглядел. А он, когда решил, что убил тебя… Он чуть не бросился к тебе. Прости уж, но я свидетелей оставлять не люблю. Не важно, свидетелей чего. И кто он, и что понял – не важно. Хочешь жить – умей убивать.

- Так ты всё-таки убил его?

- Да нет… - Дэсбелл со злостью закусил губу. – Я ж говорил, патруль помешал. С патрулём-то сталкиваться ещё опаснее. Кстати, в городе твоего знакомца уже нет. Очень быстро убрался. И твоей судьбой не интересовался.

- Конечно, не интересовался. Мой названный брат не будет ронять свою честь, интересуясь судьбой опозоренного изгоя. Но я понял, почему ты возишься со мной. Чтобы прояснить ситуацию? Разобраться, что тебе угрожает?

Против ожидания Роберта, Дэсбелл не оскорбился. Даже не сунул в рот соломинку, что он делал всякий раз, когда в разговоре что-то шло не так.

- Названный брат? О, господи… Ну и попал ты, парень! А что до меня – нет, не так всё. Он моего лица не видел, а если и видел, то мельком и в темноте. И уж точно не запомнил – поверь, я знаю, как держаться в тени. И в драке я до того момента не участвовал. Её ты затеял. И мне проще было по-тихому исчезнуть, а потом добить тебя, чтобы обрубить концы… Да, я видел, что ты ещё жив был. И взбесился. Можешь не верить, мне плевать.

- Прости. Но ты говорил: хочешь жить – умей убивать.

- Я же не добавил – без разбора. А ты что-то говорил про уроненную честь. И вообще, чего теперь разбираться? Всё случилось как случилось.

- Да, ты прав. Всё случилось как случилось. В моём положении роптать глупо.

- Это точно. Лови!

Движение было настолько молниеносным, что тело отреагировало раньше, а понимание пришло уже когда Роберт держал в руке кошелёк. Боль в потревоженной ране вспыхнула и угасла.

- Что это?

Кошелёк был довольно тяжёлым. Роберт с недоумением перевёл взгляд на Дэсбелла. Тот рассмеялся.

- Как что? Или ты думал, что бесплатно поливал кровью уличную грязь?

- Я думал, что всё ушло на оплату врача.

- Этого? – Дэсбелл презрительно махнул рукой. – Он много не берёт. Хорошо, что ты не сам с ним расплачивался, а то он от радости бы умер, и ты был бы виноват.

- Всё равно удивительно.

- Да ничего удивительного. Человеческая жизнь стоит гораздо дороже, когда её отнимаешь, чем когда пытаешься спасти.

- Ты философ!

- Так меня ещё не обзывали.

- Приятно быть первым. – Роберт развязал тесёмку и заглянул в кошелёк. В падающем из окна солнечном луче блеснуло серебро. Он не выдержал. – Ничего себе… Что ты говорил про цену человеческий жизни?

- Я говорил про несколько ударов шпаги, за которые платят серебром. А то и золотом.

- По крайней мере я могу больше не ломать голову, что делать, чтобы не стеснять тебя и дальше, бессовестно пользуясь…

- Да что ж ты такой упрямый? Ведь твёрдо решил меня оскорбить.

- В мыслях не было!

- Ну значит дальше не пытайся. Съедешь, когда ходить нормально сможешь. Джейк не такой глупый, как кажется на первый взгляд, за это время что-нибудь подыщет.

- Дэсбелл… можно я тебе ещё вопрос задам?

- А чего вдруг позволения спрашиваешь?

- Простая вежливость.

- Обалдеть… Ну, задавай.

- Если мне претит твоё прозвище, как я могу иначе к тебе обращаться?

- Эээ… ты имя моё спросил?

- Да. Моё ты знаешь.

- Экхард.

- Экхард, спасибо. Я слишком обязан тебе и вряд ли смогу вернуть долг благодарности…

- Тогда обойдёмся без долга. – Дэсбелл улыбнулся. – Мне хватит благодарности.

Глава 3. Ворон

Жизнь в городских трущобах наводила Роберта на мысли о попавшей в паутину и затихшей от бессилия мухе. И всё же это была жизнь, и к ней можно было привыкнуть, как к запаху нечистот, крикам и стуку телег по мостовой, постоянной опасности облавы и виселицы. Привыкнуть, перестав каждый момент ощущать глубину собственного падения.

Рана Роберта перестала напоминать о себе, и он покинул развалюху Дэсбелла, чтобы обосноваться поблизости в точно такой же. Теперь их жилища разделяла улочка, больше напоминающая узкий ручей помоев, и ругань Дэсбелла, постоянно за что-то отчитывающего слугу, через окно была слышна ничуть не хуже, чем раньше – через дверь.

Проблемы, на что существовать, перед Робертом не стояло. Знакомство с Дэсбеллом, чей странный титул трущобного лорда оказался отнюдь не пустым звуком и даже не данью его извращённому тщеславию, позволило Роберту сделать все злачные места в округе чем-то вроде своих охотничьих угодий, не опасаясь получить ненароком удар кинжалом в спину от какого-нибудь соперника. Уже не раз его взгляд останавливался на залётном искателе сомнительных удовольствий, ещё не окончательно ощипанном шлюхами и карточными шулерами. Затеять ссору было делом нехитрым, и всё имущество бедолаги доставалось победителю. Роберт был искусным фехтовальщиком, и не считая нескольких царапин, больше досадных ударов не получал.

Постепенно он становился в трущобах своим человеком. Нет, в приятели ему никто не напрашивался, но и косых взглядов в его сторону не кидали. И любопытства, которого он поначалу боялся, никто не проявлял, здесь Дэсбелл оказался прав – разбитой судьбой на дне жизни никого не удивишь, будь ты хоть скотник, хоть аристократ.

То ли из-за мрачного высматривания добычи по кабакам, то ли из-за замкнутости, то ли просто потому, что настоящие имена были здесь не в ходу, за Робертом закрепилось прозвище Бирн – Ворон.

Дэсбелл не забывал о нём, несколько раз используя в делах посерьёзнее. В суть их Роберт не вдавался, как и в самый первый раз. Однажды после такой стычки, они привычно праздновали успех. И едва Роберт с оттенком горечи подумал, как легко влился в эту жизнь, слова Дэсбелла вынудили застыть его руку, подносящую к губам кружку.

- Слишком ты благородный!.. Слишком.

Роберту казалось, что для пустой откровенности они выпили ещё слишком мало, потому замечание его насторожило больше, чем могло бы.

- То есть? Разве это тебе не на руку? Разве не из-за этого ты берёшь меня в дело?

- Так-то оно так. – Дэсбелл пожал плечами. – Мне-то на руку. А вот тебе…

- Объяснись.

- Да я не в обиду, ты не думай. Просто… Дерёшься ты так, будто это впрямь дуэль. А за дуэли денег не платят. Их за убийство платят.

Роберт усмехнулся.

- Что, может, урок преподашь?

- О чём это ты?

Не ответив, Роберт продолжал смотреть на Дэсбелла в упор. Тот приподнял бровь – то ли удивлённо, то ли самоуверенно.

- Ты что, вправду подраться хочешь? Со мной?..

Губы Роберта снова тронула усмешка. Дэсбелл тряхнул головой и отставил свою кружку.

- Ну… ладно. Пошли.

В молчании они миновали несколько немощёных улочек предместья и остановились там, где из трактира не услышат звона шпаг. Дэсбелл сбросил куртку, оставшись в одной батистовой рубашке, поверх куртки упала перевязь. Роберт лишь расстегнул камзол. Сверкнули на солнце клинки.

Шпагой Роберт владел прекрасно, и причин усомниться в своём искусстве у него не было. Он просто не встречал раньше таких противников. Сначала он лишь уходил от клинка Дэсбелла, тратя силы на то, чтобы не подпустить его к себе, и острие шпаги со свистом вспарывало воздух, ни разу не достигнув цели. Впрочем, Дэсбелл тоже ни разу не смог его задеть, хоть Роберт и чувствовал, что вот-вот не справится с его напором. Несмотря на то, что в ловкости они были почти равны, Роберт с трудом ушёл от молниеносного выпада – слишком сильного, слишком глубокого. Пронзительно взвизгнула сталь, скользя по встречной стали. Роберт резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Ещё стремительный шаг, и шпага Дэсбелла ушла острием вниз, захваченная дугой на эфесе Роберта. Противники столкнулись, тяжело дыша друг другу в лицо, звякнули гарды.

- Ты мёртв, парень, - выдохнул Дэсбелл и Роберт почувствовал плашмя прижатый к его боку нож. И, не выдержав, широко улыбнулся.

- Ты тоже.

Брови Дэсбелла удивлённо надломились, когда, глянув вниз, он увидел приставленное к его животу острие короткого кинжала. Он снова поднял взгляд на Роберта и заразительно расхохотался.

Когда клинки снова оказались в ножнах, Роберт заметил, что Дэсбелл сунул нож за отворот сапога, хотя во время боя не наклонялся и нож слишком уж быстро оказался в его руке. Проследив за взглядом Роберта, Дэсбелл хлопнул его по плечу. Жест был дружеский, но Роберту пришлось приложить усилие, чтобы не покачнуться.

- Прятать клинок научу. Пригодится. – И Дэсбелл снова рассмеялся. – Но я ведь даже не подумал ничего, когда ты в камзоле остался. Ну, ты молодец!

Роберт с облегчением улыбнулся, когда второго дружеского похлопывания по плечу не последовало.

Они снова сидели в том же трактире. В дверном проёме потемнело, солнце клонилось к закату. Или совсем закатилось… Счёт времени Роберта интересовал мало.

- Честной бедности не бывает, только запуганная, - проговорил он, продолжая прерванный было разговор.

- Прям так и сказал судьям? – восхищённо покачал головой Дэсбелл.

Роберт кивнул.

- Да. Так и сказал…

Дэсбелл подпёр лоб ладонью, глядя на грязную столешницу.

- А я вот думаю, чего буду говорить, когда мной палачи займутся… Но как ты точно не смогу.

- Меня же не пытали. – Роберт невесело усмехнулся. – А в застенке не говорят, в застенке орут.

- А некоторые, вроде, молчат. – Дэсбелл поднял глаза. – Ну, так рассказывают…

- Молчат, если сознание теряют. Слушай, ну и разговор у нас! – Роберт с усмешкой покачал головой и одним глотком допил пиво.

Дэсбелл внезапно легко расхохотался.

- Видно, что ты не отсюда! Здесь у половины такие разговоры. Пыток и виселицы все боятся. И думают о них все. Только кто-то из суеверия о них говорить ну вообще не может. А кто-то – наоборот. И тоже – из суеверия. Типа – пока оно на словах, то на деле не случится. В общем, думают все об одном и том же. И морды все друг другу бьют поэтому.

Он снова рассмеялся и в который уже раз наполнил обе кружки. Роберт смотрел поверх его головы в прокопчённую темноту трактира.

- Не отсюда… Ну, да.

Дэсбелл легонько толкнул его в плечо.

- А знаешь, что я тебе скажу… Не жалей. Вот если бы тебя сразу взяли, на первом же деле, тогда – да, обидно и глупо. А ты всё-таки что-то, да урвал от жизни. А жалеть… это ещё хуже, чем бояться виселицы.

Роберт кивнул, усмехнувшись.

- Ты верно про себя говоришь, что никогда не ошибаешься. И всё делаешь правильно…

- Я-то? – Дэсбелл снова развеселился. – Да ты что! Это я так, издеваюсь сам над собой. Я в своей жизни столько дров наломал, не на одну зиму хватит.

- Да? Я же о тебе ничего не знаю.

Роберт в который раз подумал, что впрямь не знает ничего об этом человеке, которого как-то незаметно привык не только называть другом, но и всерьёз таковым считать. Раньше ему в голову не пришло бы интересоваться судьбой какого-то головореза, наёмного убийцы, висельника… Когда он впервые открылся этому человеку и протянул ему руку, это был всего лишь расчет. Дэсбелл явно благоговел перед благородной кровью, мучаясь своим низким происхождением, это сквозило во всём, от стремления выглядеть как дворянин, до неумелых попыток соответственно держаться, и поведя себя с ним как с равным, Роберт заручился его поддержкой в чуждом для себя мире. Так было сначала. Побывав вместе с ним в нескольких стычках, Роберт признался себе, что Дэсбелл из тех, кому можно доверить прикрывать спину. И, рискуя жизнью, отвечал ему тем же.

К тому же, расчет расчетом, но Дэсбелл впрямь ему нравился, прежде всего тем, что его зависть дворянскому происхождению, которой он и не скрывал, не несла в себе озлобленности. Кажется, из статуса дворянина он создал себе фетиш, которому с удовольствием поклонялся. Именно с удовольствием. И это было вторым, что подкупило в нём Роберта. Если существуют люди, способные радоваться солнечному лучу из выгребной ямы, то Дэсбелл был одним из них.

- А ведь правда. – Роберт опёрся локтём о плывущую куда-то вбок столешницу, стараясь взглянуть на Дэсбелла прямо. – Что тебя занесло в эту клоаку?

Тот безнадёжно махнул рукой.

- А… бабу свою убил. Вот и покатилось.

- Смерть христова…За что?

- Да ни за что! Я ж не зверь… Я её всегда жалел. Другие-то жён учат почём зря, а я - нет… Не бил. Но бабы разве это ценят? Вот и допрыгалась… дура.

- Слушай… - Роберт понял, что упустил нить рассказа то ли потому, что сам слишком пьян, то ли в словах Дэсбелла впрямь не было логики. – Слушай, сложно как-то у тебя всё…

- Да нет, просто… Один раз руку на неё поднял – и всё. Насмерть. Силы не рассчитал. Я кузнецом был, подковы в руках гнул…. вот и не сообразил. Знаешь что? Вот в чём тебе повезло – ты женат не был!

- Это точно. – Роберт взял свою кружку понимая, что ещё немного, и ему впрямь станет весело. – Хоть в чём-то повезло!

- Знаешь, если б я ещё женился, то только на… ну, не знаю… на графине! – Дэсбелл так взглянул в закопчённый потолок, словно с него ему улыбались сразу две графини. – Но разве ж такая за меня пойдёт?

- За меня тоже…

- А и не надо! – Дэсбелл со смехом обернулся, едва не опрокинув кружки на столе, и крикнул вглубь зала, - Кэти! Подружек своих зови! Ты нас знаешь, не обидим…

- Слушай… - Роберт придержал его за локоть. – Ты обещал показать мне, где нож прятать, чтобы противник не заметил до времени…

- Да покажу… - Дэсбелл легонько отмахнулся, теперь едва не перевернув весь стол. – Не сейчас же. Сейчас тебе другой клинок понадобится! – И он снова расхохотался.

* * *

Это было похоже на разбойничий налёт. Привычно высматривавший жертву из своего угла Роберт сначала не понял, что означает это мельканье факелов в обычно тёмном переулке, топот копыт, лязг оружия и женский визг. На какой-то миг ему представилось, что вернулось прошлое, что это его люди орудуют вокруг… А следующее мгновение взорвалось пониманием. Облава.

Не двигаясь он смотрел на входящих в трактир стражников. Сейчас его узнают. Сейчас всё закончится. Рука под столешницей нащупала эфес шпаги. Только не ещё одно унижение. Только не эшафот. Пальцы сильнее сжали рукоять. Только не… Начальник стражи скользнул взглядом в его сторону и отвернулся.

Роберт постарался вызвать на лице выражение лёгкой досады и медленно, словно нехотя, поднялся из-за стола. Стражники не обращали на него внимания. Он догадывался, что его, скорее всего, приняли за одного из тех, кто обычно становился его добычей. Дворянин, неплохо одет, не иначе – искатель опасных удовольствий в сомнительных местах. Такие городскую стражу не интересовали.

Не глядя на хозяйничающих в трактире солдат, Роберт вышел за дверь. Где сейчас может быть Дэсбелл? Да где угодно… У себя дома? Вряд ли. В каком-нибудь таком же трактире? В постели какой-нибудь красотки? Где? Он умный, осторожный, изворотливый хищник. Он не раз невредимым выходил из всяческих передряг. Наверняка подобная облава – не первая для него. И всё же… Дэсбелл спас Роберту жизнь. Стал его другом. И как раз сейчас может оказаться, что ещё один клинок на его стороне не будет лишним.

Грязь предместья месили конские копыта, солдаты заглядывали в любую дыру между заборами, способную вместить человека. Ржание коней, брань, визг… И отдалённый звон клинков. Роберт напрягся, пытаясь понять, откуда он доносится. В этот момент сзади в его рукав вцепилась чья-то рука. Резко обернувшись, он встретился с безумными от страха глазами Кэти – девицы, не раз дарившей ему ласки в обмен на серебряную монету и доброе слово. Видимо, последнее и заставило её теперь держаться за него мёртвой хваткой.

Сунув несколько монет стражнику, устремившемуся было к Кэти, Роберт перехватил её руку в запястье и потащил подальше от света факелов. Путаясь в юбке и тоненько подвывая, девица с трудом примеривалась к его широкому шагу, сквозь всхлипывания пытаясь что-то сказать. Отойдя подальше, он постарался отцепить от своего рукава дрожащие пальцы, когда Кэти со слезами выдохнула:

- Дэсбелл…

Роберт, вздрогнув, остановился.

- Что – Дэсбелл?

В ответ послышались новые всхлипывания. Роберт взял девицу за подбородок, рывком заставив поднять лицо.

- Ты знаешь, что с ним? Говори! Живо!

- Он… взяли!..

- Когда?

- Ещё… ещё солнце было… не село.

Отпустив Кэти, Роберт сжал кулаки. Солнце не село. А сейчас за полночь. Дэсбелл уже точно в застенке и пытаться помочь ему поздно. В последней слабой надежде он повернулся к Кэти.

- Откуда ты знаешь?

- Он со мной был! – со слезами выкрикнула девица. – Его из моего дома забрали! Он двоих положил, но их… много… они его…

И, вцепившись в растрёпанные волосы, она по-звериному завыла.

* * *

Прошла неделя после облавы. Роберт старался не поднимать взгляд в небо, в ту сторону, где над площадью кружилось воронье. Ему достаточно было виселиц, навсегда оставшихся в памяти. Не было нужды смотреть на них ещё и теперь.

Понемногу, словно муравьи в разорённый муравейник, возвращались обратно битые плетьми попрошайки и обритые наголо шлюхи. Возвращались, неся с собой новости…

Трущобным лордом в застенке занимались особо. Пытки длились не один день, из рук палачей Дэсбелл переходил в руки тюремного лекаря, чтобы на следующий день последовал новый виток истязаний.

До виселицы он не дожил. Но до самого конца не проронил ни звука.

Когда закончилась вереница дней беспробудного пьянства, Роберт, с трудом придя в себя, покинул город.

Глава 4. Корзина с яблоками

Во второй раз перед ним лежала дорога. Дорога и полная неизвестность. Роберту казалось, что он не просто покидает город, где прижился, а – бежит. Бежит от посеребрённого умывальника и руин роскошного кресла в жилище Дэсбелла, от трактира, где они отмечали свои неправедные дела, от сознания, что он мог оказаться рядом во время той облавы, и – не оказался. Нет, он не предавал друга. Просто не оказался рядом. Просто во второй раз остался в живых, когда гибли другие. Во второй раз Роберт ощущал, каким тяжёлым грузом может стать это: остаться в живых…

Он взглянул на бледнеющее у горизонта небо, на жёлтые цветки одуванчиков, готовые закрыться на ночь. Надо бы пустить коня рысью, так будет больше шансов добраться до какого-нибудь жилья и не ночевать у обочины дороги. Впрочем, сейчас не осень, а начало мая, и он не измучен ходьбой по непролазной грязи… Губы Роберта скривились от воспоминания. Сейчас всё не так, как когда-то. Сейчас он даже не настолько голоден… Впрочем, голоден. Весь день во рту – ни маковой росинки.

Роберт пришпорил коня и довольно скоро оказался под темнеющими ветвями то ли небольшой рощи, то ли начавшегося леса. Он не знал этих мест. Единственное, что стало теперь очевидным – ночевать ему всё же придётся под звёздным небом. Дорога, вместо того, чтобы указать на близость жилья, становилась всё больше похожей на нехоженую тропу. В воздухе чувствовалась влага, но не речная свежесть, а, скорее, чуть затхлое дыхание лесного болота. Найдя заросший пруд, Роберт отогнал от берега ряску и напоил коня.

Весенний вечер тускнел, из-за тёмных стволов призраком наползал туман. Найдя поляну посуше, Роберт стреножил коня и пустил пастись, сам же бросил на траву плащ и лёг, глядя в бледное небо. Не так уж всё и плохо, если подумать. Если загнать поглубже ноющие воспоминания. Кое-какие деньги у него есть. Есть конь и шпага на боку. К тому же теперь он по-настоящему удалился от знакомых мест и может не думать об опасности быть узнанным. Возьмёт себе новое имя, сочинит прошлое, поступит на службу к кому-нибудь из местных баронов… Роберт прикрыл глаза, призывая сон и стараясь не слушать урчания пустого желудка.

Его веки впрямь начали слипаться, когда рядом, ударив копытами в мягкую землю, нервно всхрапнул конь. Сон мигом испарился. Роберт рывком сел, нащупывая эфес лежащей возле него шпаги. Пока он дремал, успело стемнеть, середину же поляны затянуло туманом. Поднявшись на ноги, Роберт успокаивающе потрепал коня по холке и крикнул, всматриваясь белёсую муть и темноту между стволами:

- Есть здесь кто-нибудь?

Тишина в ответ. Только перепархивают где-то над головой птицы.

- Эй! Я не один здесь?

Роберт начал чувствовать себя глупо, разговаривая с туманом и тёмными кустами. Коня запросто могло напугать какое-нибудь ночное животное. Надо бы костёр разжечь. И как только ему раньше не пришла такая простая мысль? А теперь придётся в темноте искать сухие ветки…

На всякий случай пристегнув шпагу, Роберт сделал несколько шагов вдоль кустов, когда увидел над ними просвет в кронах деревьев. Кажется, что-то вроде просеки, не замеченной им раньше. Пройдя ещё немного, Роберт даже ощутил под ногами остатки тропинки, где трава была не такой густой и высокой.

Он шёл вдоль забытой просеки, высматривая сушняк, когда ему показалось, что между стволами виднеется тёмный остроконечный силуэт. Роберт остановился, приглядываясь. Там явно было какое-то строение. Судя по состоянию тропы, ведущей к нему, заброшенное, но кто-то там мог ночевать. Кто-то, вроде самого Роберта, застигнутый ночью в незнакомом лесу. Так, может, конь впрямь не зря заволновался, почуяв чужого… Роберт усмехнулся – с кем-то вроде него в лесу лучше не встречаться, да ещё ночью. Тем более, если ты не совсем нищ. Впрочем, у самого Роберта дурных мыслей не было, а вот проверить строение следовало. В конце концов, он вооружён, да и не отряд же солдат там засел.

Стараясь ступать потише, Роберт приблизился и выглянул из-за дерева. Это была небольшая часовня с островерхой крышей и тёмными стрельчатыми окнами. Вокруг неё густо разросся шиповник. Поднявшись на крыльцо, Роберт тихонько толкнул дверь. Она легко подалась, петли явно были смазаны. Да и внутри чисто. Чисто и совершенно пусто. Сам не зная, зачем, Роберт вошёл внутрь и остановился перед нишей, в которой стояло мраморное изваяние. Видимо, какая-то местная святая, которой посвящена часовня, – Роберт был не слишком сведущ в таких вещах. Падающий в окно лунный свет придавал каменному лицу странное выражение – будто статуя смотрит в упор на Роберта. Смотрит с сочувствием и печалью.

- Прости, святая дева, что вторгся к тебе, - усмехнулся он. – А если ты в доброте своей поможешь мне сушняка для костра найти, клянусь, что поставлю тебе свечу.

Роберт сделал несколько шагов назад и у него возникло странное и не слишком приятное ощущение, что изваяние провожает его взглядом. Покачав головой, осуждая собственное бурное воображение, Роберт вышел из часовни.

Вкруг чуть шелестели влажные от тумана кусты. Вряд ли что-нибудь получится с костром – низина, сырость… Мысли Роберта прервал прозвучавший совсем рядом женский голос, ровным тоном произнёсший несколько слов на незнакомом языке. Роберт едва не подскочил на месте, неожиданность заставила его выхватить шпагу, нервно оглядываясь по сторонам. Ведь не статуя же решила поговорить с ним! Суеверным человеком он не был, но… откуда в ночном лесу взяться женщине? Рядом снова раздался тот же голос, произнёсший ту же непонятную фразу. Роберт едва не перекрестился, но тут заметил среди деревьев тонкий силуэт.

- Смерть христова! – выдохнул он. – Красавица, что ты здесь делаешь?

Женщина молча шагнула к нему. Он не спешил вкладывать шпагу в ножны – мало ли, кто сейчас выйдет из лесу следом. Но обратился к незнакомке уже мягче и более учтиво.

- Не бойся меня, добрая женщина. Кто ты, и как ночью в лесу оказалась? Ты одна здесь?

Не ответив, она сделала ещё несколько шагов и Роберт увидел, что это совсем юная девушка. Почти девочка. И явно не простолюдинка – черты лица тонкие, правильные, кожа нежная и белая. Светлые волнистые волосы уложены в странную причёску – перевитые змеями пряди струились по плечам, спускаясь почти до колен. Девушка была закутана в длинный плащ, под которым что-то прятала.

- Я ничего не сделаю тебе, не бойся, - повторил Роберт, хоть на бледном личике девушки не было ни тени страха или даже удивления. – Кто ты?

Незнакомка продолжала молча смотреть на Роберта и ему пришло в голову, что она, скорее всего, не понимает его. Ведь сама она только что говорила на незнакомом ему языке. Вот ведь ситуация!.. Так же, не говоря больше ни слова, девушка распахнула плащ и протянула к Роберту руки, в которых держала плетёную корзиночку с лежащими в ней тремя небольшими яблоками. Движения девушки показались Роберту странными, будто она следовала какому-то до мелочей заученному ритуалу, настолько скупыми и отточенными были её жесты. Но разве не было странным всё остальное? Роберт вложил шпагу в ножны и кивнул на яблоки.

- Ты хочешь угостить меня?

Девушка стояла не двигаясь, протягивая ему корзиночку. Роберт вспомнил, что страшно голоден. Конечно, он бы сейчас предпочёл что-нибудь более сытное, но… яблоки – так яблоки.

- Спасибо, милая.

Он взял яблоко и с наслаждением откусил ароматную мякоть. Девушка продолжала стоять в той же позе, держа корзиночку на вытянутых руках.

- Можно ещё взять?

Пока он ел, девушка неотрывно смотрела на него. Зрачки её глаз расширялись, в них появлялось исступлённое торжество. У Роберта промелькнула мысль – уж не сумасшедшая ли ему повстречалась? Но мысль была какой-то вялой, мимолётной. А угощение – удивительно вкусным. Когда корзиночка опустела, девушка аккуратно поставила её на землю и вынула из ворота булавку, скреплявшую полы плаща. Тяжёлая ткань упала к её ногам. Роберт успел подумать, какое странное на ней платье, похоже, скроенное из одного куска ткани, будто простая крестьянская туника. Девушка подняла руки к вороту и платье скользнуло по её телу вниз, ложась складками поверх плаща. Она перешагнула сброшенную одежду и встала совсем близко к Роберту, полностью обнажённая, предлагая себя без тени вульгарности. Он опешил.

- Ты уверена, милая?

Однако его руки уже обнимали её плечи. Девушка робким движением прильнула к нему. На миг отстранившись, Роберт расстегнул ремень с ножнами, сбросил камзол, сорвал рубаху и привлёк к себе гибкое тело…

Роберт очнулся, почувствовав бьющие в лицо солнечные лучи. Именно очнулся, потому едва ли можно назвать сном только что схлынувший омут безумных образов и ощущений. Он с трудом сел, сжав руками виски. Будто похмелье, причём тяжелейшее. Роберт, болезненно щурясь на свет, огляделся. Вокруг – деревья, кусты, его конь бродит, лениво отгоняя хвостом мошкару. Под Робертом смятый плащ, рядом лежит шпага.

Невольно застонав, он поднялся на ноги. Ну и ночь… Кажется, болото поблизости, может, всё дело в каких-нибудь ядовитых испарениях? Хотя, конь чувствует себя прекрасно, в отличие от хозяина. Роберт припомнил свой сон. Будто бы он хотел развести костёр, в поисках сушняка наткнулся на заброшенную часовню в лесу… И девушка. Там была странная девушка, говорящая на незнакомом языке. Она угостила его яблоками. А потом они любили друг друга. Роберт снова застонал. Ни с одной женщиной в жизни он не ощущал ничего подобного. Это было так, будто он снова и снова овладевал самой бездной. Грозной, завораживающей, упоительной бездной.

Роберт тряхнул головой, скривившись от вспыхнувшей боли в висках, и стал поправлять на себе одежду. Это был всего лишь сон. Всего лишь сон… Он отряхнул с камзола приставшие травинки, и замер.

На его рукаве драгоценной золотой нитью блестел в лучах солнца длинный белокурый волос.

Часть вторая "Каменный круг". Глава 1. Лесничий

- Он мёртв? А… может?..

- Не может. – Гарольд Бирн, главный лесничий, с презрительным сожалением взглянул на своего перепуганного помощника и выпрямился, брезгливо отряхнув руки. – На него уже мухи садятся.

По лбу лежащего в траве юноши впрямь ползла крупная, переливающаяся зеленью муха. Другая кружилась над засыхающей между губ полоской крови.

- И что теперь делать?

Колум, помощник лесничего, сжал кулаки, чтобы унять дрожь в руках, и переводил взгляд то на мертвеца, в отчаянной надежде уловить признаки жизни на неподвижном лице, то на своего патрона – в столь же бессмысленной надежде увидеть хоть тень сочувствия.

- А знаешь, что самое плохое? – Бирн прислонился спиной к стволу дикой яблони и не глядя сорвал свисающее с ветки яблоко. – Даже не то, что тебя повесят за убийство графа – это полбеды. Настоящая беда в том, что меня повесят вместе с тобой. За недосмотр.

- Но я не убивал! Он оступился... там, на холме. Он же просто оступился! Сам…

- Я понимаю, – кивнул Бирн. – Но это граф. Кто будет тебя слушать? Даже меня никто слушать не будет.

Он с хрустом откусил сочное яблоко, несколько едва заметных брызг упали на кружево воротника. Со щеки мёртвого графа взлетела муха и, покружившись, села на виднеющийся между веками помутневший зрачок. Колум понял, что его сейчас стошнит.

- Что теперь делать? – почти шёпотом повторил он. - Бежать?

Это внезапно пришедшее на ум решение заставило его с надеждой поднять голову. Лесничий поймал его взгляд и усмехнулся.

- А что, отличная идея.

- Правда?

Надежда Колума расправила крылья несмотря на нехорошие искорки в обращённых на него голубых глазах.

- Правда, правда. – Бирн отбросил огрызок яблока и сплюнул семечки. – Беги. От меня ты в здешних лесах всё равно не уйдёшь. А за поимку беглого убийцы меня скорее всего помилуют.

- Я не убийца. – Колум сам удивился, насколько твёрдо, даже с вызовом звучит его голос.

Бирн скользнул по нему холодным взглядом.

- Ладно, успокойся. Не собираюсь я тебя сдавать. – Он вздохнул и, словно спохватившись, что переборщил с милосердием, добавил. – Пока не собираюсь. А его всё ж таки надо хоть с солнца убрать.

Лесничий легко поднял на руки мёртвое тело, потревожив взвившихся над ним мух. Колум снова ощутил подкативший к горлу ком. В памяти, заставив ком подняться ещё выше, всплыл недавний случай. Пойманный браконьер, икающий от страха. Грубая верёвка во вспотевших руках Колума – на одном конце петля, другой нужно перебросить через сук. Бирн стоит, небрежно прислонясь к стволу плечом, ест недозрелое яблоко. Такое впечатление, что ему, несмотря на равнодушный вид, доставляет удовольствие наблюдать за повешением. Том, второй помощник лесничего, украдкой кивает в его сторону, толкнув Колума локтём: «Лютует! Ещё бы – не просто баба бросила, а графиня! Уже возомнил себя в замке хозяином, а тут – от ворот поворот! Да не стой столбом, верёвку цепляй…»

- Столбом-то не стой!

Колум вздрогнул, отгоняя отвратительное воспоминание, чтобы вернуться в не менее отвратительную действительность, и поплёлся вслед за лесничим, почти благодарный, что тот не заставил его перетаскивать тело.

Один из склонов холма сбегал вниз узким оврагом, в котором даже в солнечные дни было сыро, а на самом дне часто стоял туман – то густой, то совсем лёгкий, который не всегда заметишь, лишь покажется, будто стволы деревьев, камни, заросли травы меняют очертания, обманывают, насмехаются… Колум поморщился: неприятное место, но чтобы прятать труп – в самый раз.

Бирн уверенно спустился по крутому склону, обошёл полускрытый травой валун, проскользнул под поваленным бурей и застрявшим поперёк оврага деревом, где вздыбленная вывороченными корнями земля образовала тесный грот. Колуму пришло в голову, что лесничий очень хорошо ориентируется в этом месте, имеющем дурную славу – почти такую же дурную, как сам холм, если не хуже. А Бирн тут – как у себя дома. Может, и не зря его за глаза называют подменышем? Колум поёжился.

Лесничего он знал не очень хорошо – тот никогда не сближался с подчинёнными, ревниво относясь к своему дворянскому происхождению, даром, что дворянин он был из самых захудалых, да и нищий почти, только вот служба у графа Эррона и спасала. Но дело было, конечно, не в высокомерии. Может, в том, что лес он знал не только по долгу службы, и пропадал в нём гораздо чаще, чем требовали обязанности. А, может, в странной внешности. Бирна отличала очень бледная кожа, которой не касался даже лёгкий загар, сколько бы времени тот ни проводил на солнце. Эту неестественную бледность ещё больше подчёркивали густые длинные волосы цвета воронова крыла, и ярко-голубые глаза под узкими, угольно чёрными бровями. Многие женщины считали Бирна красавцем и чужие спальни он знал почти так же хорошо, как окрестные леса, но, всё же, были и те, кто откровенно его сторонился, уверяя, что этот лесничий с лесной нечистью накоротке, а то и вовсе в родстве. Колум никогда не принимал всерьёз суеверные россказни, но сейчас от вида Бирна, кладущего между корней мёртвое тело, ему стало не по себе.

- Окаменел? Хочешь рядом лечь?

Холодный насмешливый голос заставил его встрепенуться.

- Веток собери и прикрой нашего покойника. Или я всё за тебя должен делать?

Бирн сел на валун и запрокинул голову, наблюдая из туманного оврага за проносящимися в ярком летнем небе ласточками. Колум, путаясь в высокой траве и оскальзываясь на камнях, начал собирать хворост. В овраге пахло сыростью, негромко журчал прячущийся где-то в зарослях ручеёк, да слышалось мерное низкое жужжание, и Колум очень хотел верить, что издавали его пчёлы и шмели, а не мухи.

Когда хвороста набралось достаточно и нужно было подойти к мертвецу, Колум неуверенно обернулся к лесничему.

- А, может, его закопать?.. Ну, в смысле… это… похоронить?

Бирн оторвался от созерцания чирикающих в небе ласточек и взглянул на подручного как на слабоумного.

- Я не собираюсь его здесь оставлять, - нехотя снизошёл он до ответа. – Просто не хочу, чтобы он завонял раньше времени.

Колума снова передёрнуло – теперь от пренебрежения, с каким отозвался Бирн о покойнике. В голове толком не укладывалось, что граф, ещё утром живой и жизнерадостный, сейчас неподвижно лежал среди вывороченных из земли корней и его нужно было засыпать хворостом.

И ведь не нравилось ему это утро, ой, не нравилось! Вот и верь словам святого отца о том, что ведает всё лишь бог, а человеческие предчувствия есть дьявольские обольщения. Не обмануло предчувствие-то. Мысли снова вернули Колума в сегодняшнее утро…

Он шёл за графом по извилистой, запутавшейся в траве тропинке, вьющейся по склону проклятого холма.

- Милорд, это плохая затея. Может… это… вернёмся? Милорд…

Колум с досадой понял, насколько безнадёжно звучит его голос и замолчал.

- Почему? – резко спросил граф Эррон, так же резко обернувшись. Колум вздохнул, глядя на своего господина. Такого предостерегать – только раззадоривать.

- Так почему плохая? Ты сам поднимался на холм?

- Да, милорд. Поднимался. Мне ж по долгу службы…

- И что там?

Колум снова обречённо вздохнул. Ну как он объяснит всё графу, которого в такие моменты называл про себя сопляком и молокососом? Нет, в другое время он несказанно гордился тем, что граф выделяет его и относится едва ли не по-дружески. И, всё же, тому было всего пятнадцать и Колум с высоты своих семнадцати понимал, что его господин с одной-то стороны граф, но с другой – мальчишка совсем.

- Эй! Я тебе вопрос задал.

- Ничего там нет, милорд. Просто холм.

Просто холм… Колума передёрнуло от воспоминания. Нет, там действительно не было ничего особенного – густо разросшиеся высокие кусты да полускрытые травой валуны, невесть как попавшие на вершину холма. И очень тихо, очень спокойно, только чириканье ласточек в небе, шелест листвы, звон кузнечиков в траве… Колум стоял среди валунов и улыбался, сам не зная, чему. И даже когда ему показалось, что в птичьих голосах слышится человеческий смех, он всё равно продолжал улыбаться.

Смех становился всё явственнее и сомнений уже не было: ему не кажется, где-то рядом смеётся ребёнок. Совсем маленький ребёнок, лет трёх, а то и меньше. И откуда ему здесь взяться? Колум осмотрелся. Чуть шевелятся под ветерком листья, танцуют в тёплом воздухе бабочки, на нагретом камне застыла ящерка… Смех неуловимо изменился. Голос вне всяких сомнений был детским, но в нём отчётливо слышались недетские нотки. Холодный, язвительный смех, где не осталось ни намёка на беспечную детскую радость.

Колум почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он лихорадочно озирался по сторонам. Бабочки порхают, пчёлы кружат над жёлтыми головками цветов… Никого. Только смех, в котором на смену язвительности пришла вкрадчивая порочность. Стиснув кулаки и с трудом заставляя себя не оглядываться, чтобы не оступиться на крутой каменистой тропинке, Колум начал спускаться, твердя слова молитвы вперемешку с обещаниями больше никогда близко не подходить к этому месту…

- …Ты заснул?

Колум вздрогнул, отгоняя воспоминание.

- Простите, милорд.

- Так что в этом месте опасного?

Граф говорил подчёркнуто снисходительно и разделяя слова, точно перед ним слабоумный. Колум опустил глаза, подумав, что это ещё вопрос, кто к чему снисходит – граф к его скромному положению, или он – к графским капризам.

- Крутые склоны, милорд. Камни под ногой пляшут. Я чуть не сорвался однажды, вот и зарёкся…

- Ерунда, - отрезал граф. – Бирн всё время поднимается сюда.

- Так он же лесничий. Ему положено. Да и, сказать по правде, милорд, ну сорвётся он, прости меня боже… Так другой найдётся.

Граф расхохотался.

- Думаешь, моя шлюха мачеха так быстро утешится? Вот увидишь, она снова поманит его в постель, как только я выдам сестру замуж за графа Сорлея.

Колума внутренне передёрнуло, как бывало всякий раз, когда граф заговаривал о женщинах, тем более – о таких красавицах, как его мачеха и старшая сестра. К скромникам Колум не относился. И если ему ещё не довелось быть с женщиной в постели, то в чулане, на сеновале или за сараями – много раз, причём подружками его были не только хорошенькие крестьянки, а даже служанки из замка. Так что он прекрасно понимал лесничего, а вот графа ещё раз обозвал про себя молокососом, не знающим того, о чём говорит.

Они достигли верха. Колум напряжённо смотрел на головки цветов между еле заметными в траве камнями, на порхающих бабочек, на кусты вокруг. Всё такое обычное, такое безопасное…

- Обычный холм, говоришь? – Граф прошёл вдоль ряда камней, остановился и поставил ногу на один из них. – Конечно, откуда тебе знать…

- О чём вы, милорд?

Колум изо всёх сил прислушивался, боясь уловить смех в чириканье ласточек и гудении шмелей, и молился, чтобы всё обошлось.

- Теперь я, кажется, понимаю, что делает здесь Бирн. – Граф убрал ногу с камня и усмехнулся. – Костёр по нему плачет. Горькими слезами!

Не знай Колум своего господина, он бы содрогнулся от подобных слов, но граф Эррон был очень изобретателен в отношении угроз, которые впрямь были бы страшными, не забывай он о них на следующий день. Вот если бы такое сказала его старшая сестра, стоило бы испугаться. Но леди Катриона, в отличие от брата, была сдержанной на слова.

Размышляя подобным образом, Колум не сразу понял, что сопровождавший их ветерок давно улёгся. По спине побежали противные мурашки. Ветерок улёгся, а высокая трава за спиной графа тихонько шевелится. Совсем легонько, будто зверёк какой крадётся. Только не будет зверь к людям подкрадываться, наоборот – почует их и убежит задолго до того, как они смогут его заметить. Словно услышав мысли Колума, кто-то неведомый затаился, трава больше не шевелилась.

- Милорд! – Колум постарался, чтобы голос звучал ровно. – Прошу вас, уйдёмте отсюда.

- Почему? Что случилось?

Граф сел на камень. Колум же не спускал глаз с того места за его спиной, где только что шевелилась трава, но больше никакого движения не было. Подойти взглянуть? Но тогда придётся объяснять, что он там потерял. Да и не по себе становилось при мысли – а что он может там увидеть? Колум начинал ненавидеть графа: расселся на этом чёртовом камне и не собирается уходить.

- Думаешь, я шучу? – Граф прищурился. – Ничего подобного. Ты хоть знаешь, что это за место?

- Нехорошее место, милорд.

Граф собрался что-то сказать, но в этот момент совсем рядом с ними женский голос невнятно произнёс несколько слов. Оба застыли. Голос прозвучал очень ровно и был начисто лишён интонаций, словно не принадлежал живому существу. Но они ясно слышали его, хоть и не смогли разобрать слов. А, может, слова эти и вовсе были сказаны на непонятном им языке.

- Ты слышал? – голос графа против его желания упал до хрипа. Он медленно поднялся, проследив за испуганным взглядом Колума, устремлённым за его спину. И увидел, как высокая трава снова зашевелилась. В её густом переплетении мелькало что-то белое. Точно белый саван, подумал Колум. Он мгновенно представил себе покойницу, которая была зарыта кем-то в этом нечистом месте, а теперь пытается выбраться из могилы.

- Что это? – прошептал граф, медленно отступая, боясь оторвать взгляд от мелькающей в траве белой ткани. И когда ему показалось, что он видит не только ткань, он не выдержал и, по-детски вскрикнув, резко отскочил, не думая, что находится возле самой осыпи.

Колум уже бежал к нему, когда почва под ногами графа начала оползать, со склона полетели комья земли и мелкие камешки. Несколько мгновений граф балансировал на краю скрытого травой обрыва, потом взмахнул руками и сорвался вниз. Колуму не хватило секунды, чтобы успеть удержать своего господина. Удержать, или сорваться вместе с ним.

Схватившись за упругие ветки росших на склоне кустов, Колум с ужасом смотрел вниз, но не мог ничего различить в густых зарослях. Снизу не доносилось ни звука, только слегка колыхались высокие листья папоротника. Осторожно, чувствуя, как земля под его ногами тоже начинает оползать, Колум выбрался на твердое место. Тревога за своего господина на какое-то время заставила его забыть о недавнем страхе, он оглянулся в поисках тропинки, по которой они с графом поднимались на холм. И тут он увидел.

Существо сидело на ближайшем валуне, по-лягушачьи припав к нему грудью, маленькие цепкие руки упирались в замшелый камень. Белые лохмотья чего-то, впрямь напоминающего обрывки савана, не скрывали мертвенно-серых пятен на костлявом теле. Ростом оно было, наверное, с десятилетнего ребёнка, но в застывшей на уродливом лице гримасе не было ничего детского. Близко посаженные блестящие глаза, состоящие будто из одного тёмного зрачка, смотрели на Колума пристально и злобно.

Колум застыл, боясь шевельнуться. Существо ниже прильнуло к камню, распялив безгубый рот в подобии то ли человеческой усмешки, то ли звериного оскала, обнажив мелкие, острые зубы, когда поднявшаяся было для крестного знамения рука юноши повисла плетью. А в следующий момент оно соскочило с валуна и бросилось вниз по склону – туда, куда упал граф. В зелени мелькнули белые лохмотья, дрогнули листья папоротника, и всё стихло.

Колум продолжал неподвижно стоять, понимая, что не сможет заставить себя спуститься туда, где сомкнулся над его господином папоротник, скрывая его и жуткое создание, невесть зачем к нему подбиравшееся. И узнать это Колум как раз боялся больше всего.

С замирающим сердцем, чувствуя, как стекает по спине холодный пот, он отыскал сбегающую по противоположному склону холма тропинку, и, спустившись, пошёл прочь, тщательно обогнув страшное место.

Лишь отойдя на приличное расстояние от холма, юноша обрёл способность рассуждать более-менее здраво. Самым разумным ему показалось отыскать лесничего, ведь в конце концов, следить за тем, что происходит в лесу – его прямая обязанность, а Колум – его подчинённый. Но дело было даже не в этом. Бирн, с его самоуверенностью, с его вечным невозмутимым спокойствием казался сейчас самым подходящим человеком, который не впадёт в оцепенение, вылези на него из кустов эта тварь.

Глава 2. Жертва леса

И вот теперь, стоя с рассыпающейся охапкой хвороста в руках, Колум засомневался, правильно ли он поступил, позвав лесничего. Что тот задумал? Как пить дать – что-то недоброе. Может, стоило пойти к святому отцу, рассказать всё, он бы заступился… Или, лучше было просто сбежать? Хотя, нет, Бирн впрямь отыскал бы, он в этих лесах как дома, да и чутьё у него звериное…

Колум снова бросил на лесничего опасливый взгляд. Именно что – звериное. И вообще – слишком много в нём от зверя. Лес – место опасное, враждебное для человека. Сколько людей сгинуло в нём просто пойдя за хворостом или по ягоды! И разве пришло бы кому в голову идти туда ночью? Никому… кроме Бирна. Он мог запросто уйти в лес что утром, что на ночь глядя – без еды, без оружия, без огнива, - и вернуться спустя несколько дней, как ни в чём не бывало. Говорил, что у него есть в лесу сторожки со всем необходимым, а до Колума сейчас только дошло: кто их видел, эти сторожки? Сам Колум не видел ни одной, хоть и был помощником лесничего. Что делал Бирн в тёмной, враждебной чаще? Что знал он о ней? Кого там встречал?

Впервые разговоры про подменыша показались Колуму не просто досужей и злой болтовнёй завистников. Подменыш… Детёныш нечистых существ, подкинутый в колыбельку взамен похищенного человеческого ребёнка. Говорят, такие быстро умирают, неспособные питаться человеческой пищей, но некоторые… некоторые выживают. И вырастают среди людей, сами не зная о своём происхождении, но неся на себе печать нечисти. Колум задумался, часто ли он видел лесничего в церкви? Выходило, что редко. Очень редко. И лицо у того всегда было, словно его огонь жжёт изнутри…

Юноша снова покосился на неподвижно сидящего на камне лесничего. Говорят, что у подменышей непременно есть какое-нибудь уродство, по нему их и можно узнать. А Бирн-то красавец. Бабы с ума по нему сходят. И сколько их у него перебывало! Нет, будь у него под одеждой уродство спрятано, хоть одна бы да проговорилась, женский язык ведь – что помело…

- Эй! Ты заснул? Хватит уже с хворостом обниматься.

Ушедший в свои размышления Колум вздрогнул от неожиданности. Бирн поднялся с камня и шагнул к нему, заставив юношу непроизвольно отпрянуть.

- Колум, что с тобой? От меня-то почему шарахаешься?

О том, чтобы заставить язык шевелиться а ум – напрячься до такой степени, чтобы придумать хоть что-то связное, и речи не было. Бирн подошёл совсем близко, Колум чувствовал даже запах – терпкий, дурманящий, явно нечеловеческий. И взгляд. Тут говори, не говори, а и захочешь – не обманешь. Подменыш, нечисть, он и без слов сейчас выудит из головы Колума все его мысли, все догадки, и тогда…

- …да отдай уже! Совсем свихнулся.

Юноша разжал руки, не сразу поняв, что Бирн пытается забрать хворост, который тот машинально прижимал к себе.

- Парень, да что с тобой? Успокойся.

Лесничий бросил охапку веток на землю и легонько похлопал Колума по плечу. Из его тона исчезло привычное высокомерие, голубые глаза смотрели встревоженно и почти сочувственно.

- Ну, всё, перестань трястись.

Приобняв Колума за плечи, Бирн заставил его сделать несколько шагов и опуститься на камень, с которого сам только что встал.

- Что здесь произошло? Ты же не робкого десятка, я знаю. Так что, рассказывай. А сдавать тебя я не собираюсь. – Он слегка улыбнулся. – Да и не собирался.

Впервые лесничий говорил столь мягко с подчинённым, не глядя на него как на пустое место, да ещё и улыбался. Такое поведение было непривычным, но оно подействовало. Колум смотрел на него чувствуя, как отпускает наваждение. Обычный человек, как и все. Ну, любит иногда побыть в одиночестве, и лес хорошо знает – так он лесничий, ему положено. Кстати, понятно, чем от него пахнет – это ж духи просто. Многие дворяне ими пользуются, а Бирн как раз из таких – тонкие кружева, завитые локоны, ухоженные руки, и даже перстень на пальце. Но дело было даже не в этом, просто Колум сам не мог больше хоронить под молчанием то, с чем всё равно не получилось бы жить спокойно и безмятежно, как раньше.

Бирн слушал внимательно, не перебивая, и даже без свойственной ему холодно-скептической усмешки. Когда же рассказ достиг жуткого существа на холме, узкие брови лесничего удивлённо изогнулись, и это ещё больше успокоило Колума. Удивление не казалось наигранным, а значит, Бирн не подозревал о водящейся здесь нечисти. А раз не подозревал, то и не связан с ней никак.

Колуму казалось, что рассказ отнял у него все силы. Закончив, он молча смотрел на Бирна. Тот покачал головой.

- Что ж, значит, правду говорят, что этого места надо избегать. Но если мы расскажем правду, сам понимаешь, чем это грозит. Поди, объясни кому-нибудь, почему эта тварь погубила графа, а тебя не тронула.

Только что Колуму казалось, что у него уже не осталось сил на страх, но слова лесничего словно окунули его в ледяную воду. Получалось, что если кого-то и обвинят в колдовстве, то как раз его, Колума…

- Ладно, выход всегда есть. Главное – сам себя не выдай, иначе я не смогу уже тебе помочь.

- Выход?

- Ну, да. Вот что мы сделаем…

Тропинка петляла, словно уходящий от гончих заяц, она то ныряла в густые заросли, то бросалась в сторону, огибая древесные стволы, однако Бирн ни разу, даже мельком, не взглянул под ноги. И ведь ни ветки не шелохнулось на его пути, ни сучка не хрустнуло под сапогом. Лес понемногу редел, скоро среди зелени должна была показаться крыша стоящего на отшибе дома лесничего. И, чем ближе подходил к нему Бирн, тем сильнее напрягалось его лицо.

Нельзя сказать, что гибель юного Эррона вызвала у него хоть какие-то чувства. Ну, разве что лёгкую усмешку: доигрался, титулованный змеёныш! То, что смерть мальчишки означала перемены в жизни графства, Бирна не волновало, для него всё завертелось воронкой уже давно – пожалуй, с появлением в этих краях графа Сорлея. И что ожидало его на дне этой воронки, предсказать не мог никто. Даже существо, виденное сегодня Колумом на холме. Даже те, кто был под холмом…

Вспомнив перепуганный взгляд помощника, Бирн снова усмехнулся – парень, на своё счастье, проницательностью не отличался, принял всё за чистую монету. К холму теперь точно близко не подойдёт. Ну и хорошо, целее будет. Колум нравился Бирну, ему действительно хотелось вытащить помощника из этой мерзкой истории. Впрочем, самому Колуму знать такое необязательно – обнаглеет и сядет на шею, с него станется.

Между деревьями показалась остроконечная крыша, и Бирн ощутил, как от внезапно выступившего пота липнет к спине тонкая рубаха. Дыхание участилось, каждый скачок сердца отдавался знакомой болью. Подойдя к приоткрытой кованой калитке, он оглянулся на закрывающие солнце древесные кроны. Лес манил обратно. Манил, но сейчас, когда графа могут хватиться, а его труп ещё лежит под корнями, надо быть на людях. Надо ждать ночи. Некстати, так некстати!..

Успевший заметить возвращающегося хозяина слуга распахнул двери. Едва не сбив его с ног, Бирн вошёл в прохладный холл и сразу заметил возле ведущей наверх лестницы хрупкую девичью фигурку. Он закусил губу, едва сдержавшись, чтобы не прокусить до крови.

- Вон пошла!

Девчонка вжала голову в плечи и метнулась в сторону кухни. Ещё бы пискнула испуганно, и сходство с юркнувшей в норку мышью было бы полным. Бирн болезненно поморщился, приложил руку к покрывшемуся испариной лбу и тут же убрал – даже сквозь кружево манжета она показалась неприятно горячей.

Поднявшись в спальню, он схватил флакон с духами и, выдернув пробку, плеснул себе на воротник, на камзол, на волосы, растёр несколько маслянистых капель в ладонях. Душно-ароматное облако повисло плотным коконом, сдерживая волны прочих запахов. На время, конечно… но, хоть так. Сдёрнув с пояса флягу, он сделал большой глоток. С тяжёлым ароматом духов смешался терпкий запах виски. Бирн упал в кресло и прикрыл глаза.

Похожий на лихорадку приступ возбуждения понемногу отпускал. Вот ведь чёртова девка! Одно воспоминание о встрече на лестнице судорогой исказило правильные черты его лица. Да что там встреча – уже на подходе к дому он почувствовал несущиеся в воздухе невидимые, но яростные волны острого запаха. Для неё – первая в жизни течка, для него – мука. О том, чтобы воспользоваться ею, как мужчине – женщиной, и речи быть не могло. Да и не желание это – боль сплошная. Окажись они наедине ещё немного – он бы не овладел ею, а растерзал. Отослать надо девчонку куда-нибудь подальше. Хотя, не поможет. Всё успело пропитаться её запахом, придётся самому пока убраться. А вообще – рассчитать всю семейку, что прислуживает в доме, их же дочка теперь покоя ему не даст. Губы непроизвольно скривились в болезненной и злой усмешке – не хватало только совсем в лес переселиться, оставив дом слугам!

При мысли о прозрачной темноте ночного леса, о его чистой прохладе и запахах влажной земли, прошлогодней прели и свежей листвы, его лицо расслабилось, снова обретя благородную красоту. И страшно было шевельнуться, чтобы не потревожить душную и спасительную стену выплеснутого из флакона аромата.

Ад запахов... вернее – переливов одного единственного запаха. Ад желаний, для которых не существует удовлетворения, лишь выкручивает, разрывает низ тела запредельная боль. Когда это случилось с ним впервые, панический страх выдернул из глубин памяти глупые простонародные сказки об оборотнях: вдруг – правда? Задрав к локтю рукав, он до рези в глазах всматривался в каждый волосок, в каждую мельчайшую неровность кожи, но не находил никаких признаков грубой шерсти, а в точёных линиях аристократичной кисти не угадывалось намёков на очертания звериной лапы.

Со временем он научился справляться если не с самими приступами, то с сопровождающей их паникой. Научился скрываться от посторонних взглядов до того, как его состояние станет заметным. Научился жить с тем, чему не мог найти ни названия, ни объяснения.

А потом обнаружил древнее святилище на холме и там узнал, кем стал на самом деле. Узнал то, перед чем померкли смешные сказки об оборотнях. То, что снова вызвало давно казавшийся похороненным в душе вопрос – наивный, глупый, отчаянный и знакомый до воспоминания о собственных детских слезах вопрос: почему я? Почему это случилось со мной?..