Двадцать три ноль-ноль

Глава 1

Двадцать три ноль-ноль.

Почти в двадцать три ноль-ноль гранитное лобби пахнуло в лицо полиролью, ледяным кондиционированным воздухом и безнадёжной усталостью дневного шомера.

— Ахалан, ахи, — бросил сменщик, Даниэль, как только Эли появился на пороге. — Всё чисто. На седьмом опять воевали за мусор на площадке, на шестнадцатом ждали доставку из IKEA, но курьер опоздал и бросил коробки внизу. Я сдвинул к пожарному шкафу. Сказали, заберут завтра.

— Понял. Иди, — коротко кивнул Эли.

Сменщика смело наружу, в тёплую реховотскую тьму, словно ветром от открывшихся стеклянных дверей-слайдеров.

Эли зашёл в служебную каморку охраны — два на три метра, втиснутую ровно за задней стеной гранитной стойки. Привычный алгоритм без единого лишнего движения: рюкзак на узкую кушетку, пластиковый контейнер с четырьмя бутербродами — в маленький урчащий холодильник, поверх батареи энергетиков предыдущей смены. Чайник здесь был старый, со спиралью в накипи, но грел моментально. Две ложки чёрного «Элит» с горкой, кипяток до половины керамической кружки, без сахара. Запах крепкого горького кофе перебил больничную стерильность дезинфектора.

Он вышел обратно к стойке. На часах — 23:12.

Два больших монитора делили мир на шестнадцать квадратов: пустой подземный паркинг - минус три уровня, шлагбаум на выезде, лифтовые холлы и освещённый въезд со шлагбаумом с улицы. Восьмая камера - лобби, где Эли мог видеть себя за стойкой.

Первый час прошёл по накатанной колее.

В половине двенадцатого шурша шинами к шлагбауму подкатил белый Mercedes — адвокат с двенадцатого этажа. Камера считала номер, и стрела, помедлив, открылась. Эли наблюдал по камерам, как дорогое авто свернуло к въезду на подземную парковку, и тяжёлый «Мерседес» привычно ушёл вниз — на минус второй уровень. Оттуда адвокат поднялся прямо на лифте к себе на двенадцатый, даже не переступая порог лобби.

В без пятнадцати двенадцать зашла пара с третьего — молодая семья, видимо, вернувшаяся из ресторана. Мужчина бросил дежурное: «Эрев тов, Эли», жена устало улыбнулась уголком губ.

К половине первого ночи просочился запоздалый парень из хайтека на самокате, пахнущий пивом и пиццей, невнятно кивнул и уехал на скоростном лифте на восемнадцатый.

Потом стеклянные двери закрылись окончательно.

К часу ночи башня затихла. Звуки высотки сжались до еле слышного низкого гула центральной вентиляции и редких щелчков реле на щитке. Дом уснул — дорого, спокойно, плотно отгородившись от окружающих улиц шлагбаумом, камерами и гранитным лобби с охраной.

Эли достал из рюкзака ноутбук, поставил на широкую столешницу рядом с мониторами видеонаблюдения и воткнул провод зарядки. Пододвинул вторую кружку с остывающим кофе.

Экран вспыхнул холодным светом. Слева открылась IDE с плотными рядами кода на React и открытыми ветками Git, справа — макет клиентского сайта в Figma для заказчика из Чикаго. Срок сдачи — завтра к вечеру, по ту сторону океана сейчас только начинался рабочий полдень.

Эли поправил короткий рукав форменного тёмно-синего поло. Змей на левой руке, плотно стянувший чернильными кольцами старый рваный шрам от плеча до самого предплечья, застыл в неподвижности. Пальцы легли на клавиши. В лобби раздался сухой, мерный перестук клавиатуры. Ночная смена началась по-настоящему.

Пронзительный, металлический писк интеркома разрезал тишину лобби около трех, оборвав мерный перестук клавиш. Эли даже не вздрогнул — просто замерли пальцы над строчкой кода.

На чёрно-белом экранчике терминала замигало: PARKING - EXIT GATE.

Эли нажал кнопку ответа:

— Шомер.

Из динамика сквозь треск и шум заведённого мотора донёсся раздражённый, сонный голос:

— Эли, шалом, это Алон, квартира шесть, со второго этажа. Мы у шлагбаума на выезд.

— Шалом, Алон, — спокойно отозвался Эли, уже глянув на монитор. В кадре стоял маленький красный Hyundai i10, уткнувшийся носом в стрелу шлагбаума.

— Мы на машине дочки, она у нас гостила, сейчас её в аэропорт отвозим, — сбивчиво объяснял жилец. — Наша-то «Мазда» в системе прописана, а эту номерная камера не знает, шлагбаум не открывается! Даниэль нас впустил вечером вручную, а сказать тебе, видно, забыл. Открой, пожалуйста, а то на рейс опоздаем.

— Секунду.

Даниэль, как обычно, сдал смену и испарился. Эли протянул руку под стойку и вдавил зелёную кнопку ручного открытия. Стрела шлагбаума поползла вверх, красный «Хёндай» мигнул стоп-сигналами и с глухим урчанием выкатился на улицы.

Стрела опустилась. На подземной парковке погас свет, вернув бетон в полумрак.

Эли просто убрал руку с пульта и снова положил пальцы на клавиатуру. Забывать номера чужих машин через секунду после их выезда — самое полезное свойство памяти на ночной смене.

Тишина снова заполнила стеклянное лобби. Заказчик из Чикаго ждал вёрстку, кофе в кружке окончательно остыл, а впереди оставалось ещё почти пять часов спокойной ночи, пока в шесть ноль ноль утра город не начнёт просыпаться.

Без пяти шесть утра лобби залило холодным серым рассветом. В 05:58 входные слайдеры раздвинулись, впуская утреннего сменщика — тот влетел с картонным стаканом из «Аромы», ещё зевая на ходу.

— Всё тихо, — бросил Эли, уже закинув лямку рюкзака на плечо.

— Ясно. Иди спать, ахи, — кивнул сменщик, занимая пост у мониторов.

Эли толкнул стеклянную дверь и вышел на крыльцо. Утренняя духота после кондиционированного холода ударила в лицо, как мокрое полотенце: израильский хамсин уже набирал силу, пахло сухим асфальтом и жарким днем.

Ровно в эту секунду к шлагбауму бесшумно подкатил серебристый потертый Prius. Машина не свернула к пандусу парковки, неловко приткнулась у гостевого кармана перед входом. Водитель за стеклом нервно копошился, но Эли даже не сбавил шаг.

Кто это, зачем приехал в шесть утра и что собирается делать — было абсолютно не его заботой. Его смена закрыта. Впереди были душ, кровать и глухие жалюзи на съемной квартире до двух часов дня.

В двадцать три ноль-ноль гранитное лобби встретило привычным сквозняком кондиционера. Даниэль уже топтался у выхода с ключами от мотороллера в руке, готовый испариться в секунду.

— Ахалан, ахи, — затараторил Даниэль, кивая на пустые мониторы. — Всё спокойно. Но утренний передал: на девятнадцатый, в семидесятую, сегодня наконец заехали.

— Семья? — без особого интереса уточнил Эли, вешая куртку в каморке.

— Ага, Беркович. Четыре человека: отец — какой-то важный профессор из Вейцмана, мать с лицом, будто ей все кругом должны, и две дочки. Младшая — соплюшка школьного возраста, а вот старшая... Утренний сказал — отвал башки. Симпатичная, дерзкая, и ноги — просто бесконечные, весь день в мини рассекала перед грузчиками. Короче, будет на кого в камеры смотреть. Ладно, я полетел.

Стеклянные створки с шипением закрылись за Даниэлем.

Эли только усмехнулся про себя чужому энтузиазму. Заварил привычный горький чёрный кофе без сахара, достал контейнер с бутербродами, раскрыл ноутбук и открыл проект. Чужие ноги, профессора и сплетни дневной смены его не волновали — у чикагского заказчика горел дедлайн по верстке.

К часу ночи башня вымерла. Ровный гул вентиляции усыплял лобби, пока в 01:20 на табло лифта бесшумно не загорелась стрелка вниз: кабина спускалась с девятнадцатого этажа.

Металлический щелчок тормозных колодок лифта прозвучал в пустом лобби неожиданно громко.

Створки разошлись с мягким шелестом. Эли не поднял головы от экрана — пальцы продолжали отстукивать строчку кода, пока слух автоматически регистрировал быстрые, твёрдые шаги по граниту. Не шлёпанье домашних тапок, не шарканье сонного жильца.

Вместе с ней из шахты лифта вырвался целый шлейф запахов: домашняя еда, хороший парфюм отца, легкий запах ее духов — горьковатый кипарис и что-то цитрусовое.

Эли оторвал взгляд от ноутбука.

Она шла к стойке, глядя прямо перед собой: свободная тёмная футболка с блеклым принтом рок-фестиваля, заправленная спереди в ультракороткую джинсовую юбку с рваным краем. Сильные, рельефные ноги в грубых ботинках на босу ногу, тёмно-русые волны волос наспех перехвачены пластиковым крабом на затылке. Серо-зелёные глаза смотрели устало и отстранённо. В руке она небрежно держала пустую стеклянную бутылку.

Девушка подошла к гранитной стойке, поставила бутылку на камень и только тогда бросила на него скользящий взгляд. На долю секунды её глаза зацепились за его левую руку, лежавшую у клавиатуры, — за чернильного змея, плотно стянувшего рельефный след от старого шрама под коротким рукавом поло. Заметила, но промолчала: ни удивления, ни расспросов. Шомер за стойкой был для неё просто ночной деталью нового дома.

— Шалом, — бросила она сухо, с лёгким, едва уловимым мягким акцентом. — У нас в квартире фильтр ещё не подключили, а в кране вода никакая. Здесь есть нормальная вода?

— Шалом. Давай сюда, — так же ровно отозвался Эли, не тратя слов.

Он взял бутылку, зашёл в каморку охраны за спиной и подставил горлышко под кран офисного кулера «Tami 4». Вода наполнила стекло с глухим бульканьем.

Вернувшись, он поставил холодную, запотевшую бутылку на гранитную поверхность:

— Тут за углом круглосуточный киоск был, но закрылся на ремонт. Нормальный супермаркет через два перекрёстка, в сторону станции. Сейчас закрыт, завтра днём можешь выйти, докупить что надо.

Она перехватила бутылку за горлышко, уже разворачиваясь обратно к лифтам:

— Утром я на учёбе.

— Вейцман? — коротко спросил Эли, глянув на неё снизу вверх.

— Да, — бросила она через плечо, даже не притормозив. — Я Майя.

— Приятно. Эли. Спокойной ночи.

Створки лифта приняли её обратно, отрезав запах холодного озона и стук подошв по камню. На табло загорелась стрелка вверх: кабина бесшумно поползла на девятнадцатый этаж.

Эли секунду посмотрел на пустую площадку перед лифтами, хмыкнул про себя и снова опустил пальцы на клавиатуру. До рассвета оставалось ещё четыре часа.

В пятницу в три часа дня Реховот плавился в предшаббатной полудреме. Эли заступил на вторую смену — с пятнадцати до двадцати трех.

Заказчик из Чикаго принял вёрстку без единой правки ещё в полдень, так что ноутбук остался дома. На стойке перед Эли лежали толстый конспект по дискретной математике от Открытого университета и распечатанные лекции американского курса по операционным системам. В дневное время лобби жило своей жизнью: жильцы тащили халы в пакетах, белые рубашки шуршали по дороге к лифтам, а часам к пяти дом окончательно затих, погрузившись в липкую тишину наступающего Шаббата. Общественный транспорт уже встал, город свернулся.

К восьми вечера Эли дописывал доказательство теоремы на полях тетради, когда бесшумно раскрылись двери скоростного лифта.

Эли поднял глаза. Майя шагала к выходу, прижимая плечом к уху телефон и на ходу поправляя золотую цепочку на шее.

Она вышла на каблуках, в короткой юбке и блейзере, на ходу прижимая телефон к уху. Ни следа домашней расхлябанности. Подошла к стойке и постучала ногтем по камню, показав на телефон охраны:

— ...нет, Дан, я не поеду на твоём корыте, у тебя опять кондей сдох, — говорила она в трубку на иврите, а затем, зажав ладонью микрофон, бросила Эли на русском: — Вызови мне такси, пожалуйста. Приложение висит...

Она тут же вернулась к разговору, зашагав вдоль стеклянной стены:

— ...я сказала, будем к девяти. Если Ноа опять закажет столик на улице, я её убью...

Эли спокойно снял трубку городского телефона, набрал прямой короткий номер местной диспетчерской такси, куда жильцы обычно даже не знали как пробиться:

— «Монийот Реховот»? Вход в башню на Эфраим Кацир. Частный выезд. Сколько ждать? Пять минут?

Он положил трубку. Майя как раз сбросила вызов, убрала телефон в крошечную сумочку и обернулась к нему:

— Ну что?

— Белая «Шкода», номер заканчивается на сорок два. Будет через пять минут, — ровно ответил Эли, откладывая ручку на конспект. Взгляд сам собой скользнул по её туфлям и вырезу блейзера. — Куда собрались?

— «Блок», Тель-Авив, — бросила она, поправляя край юбки перед отражением в темном стекле двери.

Эли чуть приподнял бровь: после недели в лаборатории Вейцмана рвануть в южный Тель-Авив на жесткое техно — хороший способ выбить дурь из головы.

— Серьёзный выбор. Удачи, — негромко сказал он.

Майя на секунду задержала на нём взгляд, словно пытаясь понять, откуда парень на стойке знает специфику тель-авивских андеграундных клубов, но опять отвлеклась на разговор. Вскоре снаружи уже мигнули фары подъехавшей «Шкоды».

— Спасибо, Эли, — коротко бросила она и шагнула в распахнувшиеся слайдеры дверей.

Цокот каблуков растаял в душном вечернем воздухе, хлопнула дверца машины, и белый седан унёсся в сторону выезда на трассу. В лобби снова остались только шелест конспекта по математике и ровный гул кондиционера.

В субботу в пятнадцать ноль-ноль жара стояла плотная, сонная, субботняя. Эли сменил дневного шомера без лишних разговоров, закинул вещи в каморку и сел за стойку. Башня дремала, укутанная тишиной шаббата.

Ровно в пять вечера стёкла лобби дрогнули от сухого, басовитого рёва форсированного мотора.

К гостевой площадке прямо перед входом подкатил навороченный BMW — канареечно-жёлтый, с хищными обтекателями и карбоновыми вставками. Байкер был во всём чёрном: кожаный комбинезон, перчатки, глухой тёмный визор. Не слезая с байка и не снимая шлема, он с минуту говорил с кем-то по гарнитуре, бросив резкое: «Я внизу, жду снаружи».

Заглушил двигатель. Снял шлем, встряхнув длинными волосами. Лет двадцать пять, прилизанный, с породистым загаром и холёным, чуть слащавым лицом из тех «красавчиков», которые привыкли, что мир вертится вокруг них по умолчанию.

Лифт за спиной Эли звякнул.

Створки распахнулись, и вышла Майя. Вид был абсолютно домашний: свободная серая майка на тонких бретелях, ультракороткая трикотажная юбка-мини и простые домашние шлёпанцы на босу ногу. Никаких духов, волосы небрежно заколоты. Она бросила дежурный взмах ладонью в сторону Эли — уже привычный жест — и решительным шагом направилась к выходу. Стеклянные слайдеры разъехались.

Эли не вернулся к конспекту. Он остался сидеть, не сводя глаз с улицы.

Они отошли чуть в сторону от дверей, к бетонной кадке с декоративным деревом. Разговор с первой секунды пошёл на взвинченных оборотах: парень жестикулировал, наступая на шаг вперёд, Майя стояла со скрещенными на груди руками, резко мотая головой и отрезая каждое его слово короткими фразами.

Через пару минут «красавчик» перехватил её за локоть. Движение было резким, хозяйским.

Эли поднялся из-за стойки без единого звука.

Двухметровая фигура в тёмно-синем поло бесшумно скользнула через открывшиеся слайдеры на раскалённое крыльцо. Парень был собран, но внешне лениво-расслаблен.

— Майя, всё в порядке? — голос Эли прозвучал ровно и громко, накрыв собой шум улицы.

Парень дёрнулся от неожиданности, выпустил её руку и окинул охранника быстрым, брезгливым взглядом снизу вверх.

Майя даже не повернулась к Эли полностью. Глаза её горели злым огнем, челюсти были сжаты:

— Нет. Но он уже уходит.

Парень криво усмехнулся, явно не желая устраивать драку на виду у камер высотки, и шагнул к своему жёлтому байку. Закинул ногу на сиденье, завёл мотор — глухой рык снова ударил по ушам — и повернулся к Майе:

— Мы ещё поговорим. Я не привык, чтобы мне отказывали.

Натянул шлем, резко выжал сцепление и со свистом сорвался с места, оставив на асфальте чёрный след резины и запах жжёного бензина.

Эли стоял на верхней ступени крыльца — руки свободно опущены, плечи расслаблены. Он смотрел не на дорогу, а на Майю.

Она шумно выдохнула через нос, тряхнула волосами и с силой провела ладонью по лицу, стирая остатки злости.

— Придурок, — бросила она в пустоту улицы уже без прежнего бешенства, скорее с глухим раздражением.

Потом повернулась к ступеням. Взгляд её скользнул по фигуре Эли — снизу вверх, задержавшись на секунду на его лице. В её серо-зелёных глазах не было смущения от того, что посторонний стал свидетелем чужой сцены.

Она сделала шаг к дверям, остановилась на ступеньку ниже него и посмотрела прямо:

— Не стоило выходить. Сама бы разобралась.

— Видел, — спокойно отозвался Эли. — Но он распускал руки.

Майя на секунду замолчала, вглядываясь в его спокойное лицо. Уголок её рта дрогнул, злость окончательно ушла, уступив место нормальной человеческой благодарности.

— Спасибо, Эли. И прости...

— Забей.

Она поднялась по ступеням мимо него. Стеклянные слайдеры разъехались, впуская их обратно в прохладу лобби. Майя прошагала к лифтам — домашние шлёпанцы мягко шлёпали по граниту.

У самых дверей лифта она нажала кнопку вызова, обернулась и ещё раз кивнула ему — просто и без позы.

Эли махнул рукой.

Створки закрылись. Парень вернулся за стойку, подвинул конспект по дискретной математике и взял ручку. В башне снова повисла сонная субботняя тишина.

Следующие несколько дней они не пересекались вовсе.

Эли всю неделю стоял во вторую смену — с трёх дня до одиннадцати вечера. Казалось бы, самое проходное время, когда жильцы возвращаются с работы, шуршат пакетами и спускаются за почтой. Семья с девятнадцатого мелькала регулярно: пару раз быстрым шагом проходил профессор Эйтан со своим неизменным портфелем и видом человека, несущего бремя мировой науки; однажды чинно проплыла мать, Елена, смерив стойку охраны холодным, едва уловимым кивком истинной академической аристократки. Пробегала младшая сестра в наушниках.

Майя не появлялась. Ни днём, ни в душных вечерних сумерках, когда высотка начинала оживать.

Впрочем, высматривать кого-то на мониторах у Эли не было ни времени, ни желания. Конец августа поджимал со всех сторон. В американском онлайн-вузе он буквально накануне закрыл тяжелейшую летнюю сессию по алгоритмам и архитектуре систем — оставалось лишь дождаться официальной ведомости с оценками и старта осеннего триместра. А в Открытом университете Израиля как раз открылась запись на курсы: нужно было раскидать академические часы, выстроить график смен на осень и оплатить учебники. Забот хватало с головой, и каждая свободная минута за гранитной стойкой уходила в формулы, лекции и код.

Лето выгорало. Жара в Реховоте становилась суше и глуше, вечерами воздух едва заметно остывал, напоминая, что до сентября остались считанные дни.

В четверг без двадцати десять вечера входные слайдеры разъехались, и в лобби ввалилась духота улицы вместе с Майей.

Эли оторвал взгляд от распечатки с алгоритмами Дейкстры.

Никакого рейва, никаких каблуков и нарядных блейзеров. Она выглядела так, будто её пропустили через центрифугу: бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами, волосы наспех закручены в растрёпанный узел, из которого выбивались пряди, а на плече висел тяжёлый рюкзак, оттягивавший ткань простой мешковатой футболки.

Она дотащилась до стойки и буквально упала грудью на холодный гранит, уронив подбородок на скрещенные руки.

— Живая? — негромко спросил Эли, отодвигая конспект.

— Условно, — глухо отозвалась она, не поднимая головы. — Неделю живём в лабе. Готовим проект, во вторник предзащита перед кафедрой, шеф зверствует. Я забыла, как выглядит солнце.

— Могу сварить кофе. Правда, только армейский «боц» — две ложки черного кипятком. Но на ноги ставит моментально.

Майя слегка скривилась и помотала головой, уткнувшись носом в локоть:

— Издеваешься? Твой чистый деготь убьёт мой желудок прямо здесь. Я нормальный человек, мне нужен латте. Или хотя бы капучино с нормальной плотной пенкой.

Эли едва заметно улыбнулся — впервые за весь вечер:

— Тогда тебе повезло. Можешь сделать десять шагов через дорогу — там как раз работает кофейня.

Майя удивленно приоткрыла один глаз и посмотрела на него снизу вверх:

— Напротив? С каких пор? Там же были вечно закрытые пыльные жалюзи какого-то турагентства.

— В начале недели открылись, — ответил Эли. — Турагентство съехало ещё в июне. Теперь там пара ребят варят отличный кофе, сидят допоздна, пока народ еще ходит.

Майя тяжело вздохнула, отлипла от стойки и выпрямилась. Сил идти через дорогу прямо сейчас у неё явно не было — ноги гудели, а рюкзак тянул к полу.

— Ладно. Дойду до душа, а там посмотрим. Ты когда заканчиваешь? — спросила она, закидывая лямку повыше на плечо.

— В одиннадцать.

Майя на секунду прищурилась, прикидывая что-то в уме, и лениво махнула рукой в сторону лифтов:

— Может, спущусь к одиннадцати. Если не вырублюсь прямо в ботинках.

Она поплелась к лифтовому холлу — уже без привычной пружинистой походки, шаркая подошвами по граниту. Створки разъехались, поглотили её усталую фигуру и мягко сомкнулись.

Эли проводил взглядом табло этажей, где снова побежали вверх зеленые цифры до семидесятой квартиры, усмехнулся и вернулся к распечаткам по алгоритмам. До конца смены оставалось ровно сорок минут.

Ровно в двадцать три ноль-ноль стеклянные слайдеры раздвинулись, и в лобби ввалился Даниэль — как всегда, в последний момент, с неизменным шлемом от мотороллера под мышкой и банкой энергетика.

— Ахалан, ахи, — бросил Даниэль, плюхаясь на служебный стул. — Всё спокойно?

— Чисто, — коротко ответил Эли, уже упаковав распечатки по алгоритмам в рюкзак. — Домовой комитет просил передать, что в воскресенье утром приедет техник по лифтам. Ты же в первую идешь? Пропустишь его.

— Принял. Иди отдыхай.

Эли закинул рюкзак на плечо, вышел из-за стойки в просторное гранитное лобби и уже сделал шаг к выходу, когда за спиной с мягким звоном открылись створки скоростного лифта.

Он обернулся.

Майя всё-таки не вырубилась. После душа она выглядела посвежевшей, хотя тень усталости под глазами никуда не делась. Влажные тёмно-русые волны свободно лежали на плечах, пахло мылом и тем самым холодным хвойным парфюмом. Домашнюю растрёпанность сменили чёрные прямые джинсы, простая серая футболка и кеды. Никакого пафоса, телефон засунут в задний карман, в руке — ключи с каким-то брелоком.

Она быстрым шагом пересекла холл, окинула Даниэля за стойкой совершенно равнодушным взглядом и остановилась прямо перед Эли.

— Не опоздала? — спросила она негромко.

— Минута в минуту, — отозвался Эли, глянув на наручные часы. — Ещё не закрылись.

Даниэль за стойкой мгновенно навострил уши, переводя ошалелый взгляд с Эли на девушку с девятнадцатого этажа и обратно. На его лице крупными буквами читался вопрос: «Какого чёрта здесь вообще происходит?»

Эли даже не повернул головы в его сторону.

— Пошли, — кивнул он на выход.

Стеклянные двери послушно разъехались, выпустив их из кондиционированного холода в тёплую, плотную темноту реховотской ночи. Напротив, через дорогу, за стеклянной витриной бывшей турфирмы действительно мягко светились тёплые лампы, а от открытой двери тянуло запахом свежемолотой арабики.

Колокольчик над дверью звякнул, отсекая гул улицы.

Внутри кофейни было тесно, шумно и по-студенчески живо. Вдоль узкой барной стойки из грубого светлого дуба теснились пара столиков, стены украшали постеры инди-концертов и меловая доска с зерном недели: «Эфиопия Иргачеффе» и «Колумбия мытой обработки». За хромированной двухгруппной кофемашиной ловко крутился парень в застиранном фартуке.

Они подошли к кассе. Майя бросила беглый взгляд на меню и, не раздумывая, заказала:

— Двойной капучино на овсяном, пожалуйста. Без сахара. А ему — обычный капучино.

Бариста кивнул и вопросительно посмотрел на усмехающегося Эли.

— Ладно, — согласился Эли.

Майя достала телефон, собираясь приложить к терминалу, но Эли уже опередил её, коротко коснувшись экрана своим. Писк подтверждения оплаты раздался раньше, чем она успела возразить.

Она повернула голову и прищурилась с лёгким недовольством:

— Я вообще-то способна сама заплатить за кофе.

— В следующий раз, — спокойно отрезал Эли, отходя к свободному краю стойки. — Считай это компенсацией за то, что отговорила меня от армейского дегтя.

Майя фыркнула, но спорить не стала:

— Что ты там учишь по ночам? — спросила она, кивнув в сторону стеклянного фасада башни через дорогу. — Я видела у тебя монитор с кодом в тот раз. Ты же не собираешься всю жизнь сидеть за этой гранитной тумбой?

— Нет, — чуть усмехнулся Эли. — Закрываю бакалавриат по Computer Science. Параллельно беру заказы на фронтенд и бэкенд, пока есть время между обходами и звонками сонных жильцов.

— Умный охранник. Редкость, — без тени насмешки заметила она, глядя прямо ему в глаза. — Где учишься?

— В Открытом здесь и параллельно дистанционно в Штатах.

Бариста с мягким стуком поставил перед ними две керамические чашки

Майя взяла чашку обеими ладонями, сделала осторожный глоток и прикрыла глаза. Лицо её заметно разгладилось, напряжение последних дней словно смыло этой первой нормальной пеной.

— Господи, оживаю, — выдохнула она, взглянув на него с редкой для неё открытой улыбкой. — А я вот в Вейцмане застряла. Биофизика. Пытаемся смоделировать свёртывание белков при мутациях, но модель разваливается на третьей итерации, а профессор требует готовый драфт к утру вторника.

— Отец давит? — негромко поинтересовался Эли, отпивая на удивление вкусный напиток.

Майя на секунду замолчала. Взгляд её посерьёзнел, вернув привычную закрытость:

— Отец считает, что наука — это единственное, ради чего стоит дышать. А я просто не люблю бросать начатое на середине. Даже если это долбаные белки.

Она сделала ещё один глоток, затем перевела взгляд на его левое предплечье. В тёплом свете ламп темные кольца татуированного змея казались почти живыми, маскируя рельефный армейский рубец.

При ярком теплом свете ламп кофейни рисунок читался без помех: тёмные, плотные чешуйчатые кольца змея маскировали неровный рельеф, но саму борозду спрятать было невозможно. Длинный, рваный след шел от плечевого сустава вниз по внешней стороне руки, слегка стягивая кожу.

Она слегка прищурилась, изучая характер повреждения:

— Это же не просто тату. Там шрам?

Эли бросил короткий взгляд на своё предплечье и спокойно повернул руку:

— Осколок. В Газе, в одной из операций.

Майя медленно кивнула — без лишних вздохов или дежурной жалости гражданских, а с абсолютным пониманием того, как и чем рвёт металл в жилой застройке сектора.

— А ты где была? — негромко спросил Эли.

— МАГАВ, — ответила она сухо, глядя прямо ему в глаза. — Шхемские ворота.

Эли чуть приподнял бровь: Шхемские ворота в Иерусалиме держали первое место по ножевым атакам, камням и постоянному напряжению.

— Садир? — уточнил он.

— И два года кевы, — ровно добавила Майя.

Эли уважительно кивнул. Контракт в пограничной полиции на Баб эль-Амуд — это не просто отбыть армейскую повинность, это осознанный выбор жить в бронежилете среди взвинченной толпы.

Все пазлы сошлись: её пружинистый шаг, абсолютное отсутствие страха перед мажором на мотоцикле и мускулистое сложение.

— Серьёзно, — коротко подытожил он. — Тогда понятно, почему тебя не пугает реховотская ночь.

Майя чуть заметно усмехнулась — впервые за всё время открыто, без привычной колючей защиты:

— После пятничных молитв в Старом городе меня вообще мало что способно напугать. Разве что несданный вовремя проект по биофизике.

***

Стрелковый клуб в промзоне Реховота — полуподвальное бетонное пространство, пропахшее свинцом, оружейным маслом и пороховой гарью. В пятницу днём здесь было относительно спокойно: пара человек на дальних рубежах да инструктор, дремлющий у конторки на входе.

Эли стоял на пятом рубеже. На нём были глухие стрелковые наушники и баллистические очки. На деревянном столике — открытый кейс с черным матовым Glock 19 и коробки с патронами. Он методично отрабатывал двойки (дабл-тап) с выносом из кобуры: шаг, вынос, два быстрых хлопка, гильзы звякают о бетонную перегородку. Все пробоины — кучно в центре силуэтной мишени на пятнадцати метрах.

Закончив серию, он заблокировал затвор, оставив пистолет на ЗЗ (затворной задержке), и снял наушники на шею, чтобы снарядить новый магазин.

Именно в этот момент он почувствовал чужой взгляд.

Чуть позади, у входа в галерею, стояла Майя. Свободные спортивные штаны хаки, облегающая майка-борцовка без рукавов, волосы убраны в тугой хвост, а на плече — спортивная сумка. В защитных очках, сдвинутых на лоб, она молча наблюдала за его работой последние минуты две. Оценивала стойку, хват, контроль отдачи.

Увидев, что он закончил, она сделала несколько шагов вперед, сбрасывая сумку на лавку у седьмого рубежа.

— Привет, — негромко бросила она, и в её голосе скользнуло искреннее удивление. — Ты часто здесь?

— Привет, — спокойно отозвался Эли, не прерывая своего занятия. — Регулярно. Раз в неделю точно нужно отстреляться, чтобы руки помнили. А ты?

Майя подошла ближе к бетонной перегородке между их дорожками и кивнула на свою сумку:

— Да тоже, приехала патроны прожечь. Свой ствол.

— Да? — Эли бросил взгляд на её снаряжение. — Что за аппарат?

— Беретта, — с лёгкой гордостью ответила она, расстегивая молнию на сумке и доставая тяжелый кейс. — PX4 Storm. Люблю классику с хорошим весом. А у тебя?

— Глок, — кивнул он на лежащий на столике пистолет. — Девятнадцатый.

— Глок... — она с легкой, почти незаметной усмешкой оглядела его оружие, словно оценивая прагматичный выбор пехоты. — Просто, надежно, без изысков. Понятно.

Она заняла соседнюю шестую дорожку, достала из кейса вороненую Беретту и начала снаряжать магазины. Движения были быстрыми, привычными, без суеты.

Теперь настала очередь Эли наблюдать. Из-под полуопущенных век он фиксировал каждое её движение: как она досылает патрон в патронник, как встаёт в классическую фронтальную стойку, как уверенно ложится её левая рука на рукоять, обеспечивая плотный хват.

Майя натянула наушники и вскинула пистолет.

Бах! Бах-бах!

Звук Beretta был плотнее, с тяжелым металлическим лязгом. Она стреляла быстро, агрессивно, с минимальным временем на возврат мушки. Семь метров. Пять выстрелов легли плотной группой чуть выше центра мишени, одна пробоина ушла чуть правее. Она сделала вдох, скорректировала хват и положила еще три точно в «десятку».

Она опустила ствол, поставила на предохранитель и сняла наушники, поворачиваясь к нему с вызовом в глазах:

— Ну как?

Эли оперся ладонью о перегородку, глядя на её мишень:

— Хват хороший, но на темпе у тебя ствол уводит вправо. Слишком сильно давишь большим пальцем правой руки, компенсируешь тяжелый спуск. Беретта этого не прощает.

Майя чуть прищурилась, её задело замечание:

— Серьезно? А сам как? На пятнадцати метрах у тебя куча хорошая, но это же не в темпе. Давай проверим, кто из нас действительно умеет работать под давлением?

— На что спорим? — спокойно спросил Эли, снаряжая свежий магазин на шесть патронов.

— На тот самый латте из кофейни напротив, — Майя азартно улыбнулась, принимая вызов. — Упражнение «Билл Дрилл». Шесть выстрелов из кобуры на скорость. Кто быстрее и кучнее — тот и выиграл. По рукам?

Эли молча кивнул и потянулся к таймеру на столике.

Эли нажал кнопку на пульте, и обе мишени с сухим шорохом тросов отъехали на отметку в семь метров.

— Правила простые, — сказал он, закрепляя стрелковый таймер на поясе. — Пистолет в кобуре, руки вдоль тела. По сигналу: выхват и шесть выстрелов в зону «Альфа». Промах мимо центра — плюс полсекунды штрафа за каждую пулю в зоне «Чарли».

— Идёт, — Майя загнала магазин в рукоять своей Beretta с характерным глухим щелчком, дослала патрон и мягко сбросила курок декокером на предохранительный взвод.

Тяжёлый итальянский ствол ушёл в кобуру скрытого ношения на правом бедре. Майя опустила руки по швам, расправила плечи и замерла. В её стойке моментально исчезла расслабленность: подбородок опущен, взгляд прикован к чёрному кругу на мишени, дыхание ровное, глубокое.

Эли нажал стартовую кнопку. Через три секунды галерею прорезал пронзительный электронный писк:

Бип!

Движение Майи было слитным и злым, отточенным сотнями часов патрулей у Шхемских ворот: рывок майки левой рукой, ладонь вбивается в рукоять, пистолет срывается вверх.

Бах!

Первый выстрел — с длинного, тяжелого самовзвода — сорвался через 0,98 секунды. Металл затвора лязгнул, выбросив дымящуюся гильзу. Дальше заработал короткий одинарный спуск:

Бах-бах-бах-бах-бах!

Ритм идеальный, как удары молота: пустые гильзы 9×19 посыпались на бетонный пол ровным веером. Затвор Beretta встал на задержку.

Майя опустила пистолет на сорок пять градусов, выдохнула сквозь зубы и повернулась к Эли, смахивая прилипшую к виску прядь:

— Ну?

Эли взглянул на дисплей таймера:

— Общее время — две целых четырнадцать сотых. Первый выстрел девяносто восемь сотых, сплиты по двадцать две сотых.

Он нажал кнопку привода, и её мишень подъехала к рубежу. Пять пробоин пробили зону «Альфа» плотным овалом чуть левее центра, а одна пуля — та самая, первая, с тяжелого самовзвода — зацепила границу зоны «Чарли».

— Одна на девять часов ушла, — констатировал Эли. — Полсекунды штрафа. Итого два шестьдесят четыре.

Майя поморщилась, с досадой глянув на рваный край бумаги: — Тяжелый спуск на первом. Чёрт. Ладно, покажи свой пластик.

Эли защелкнул свой Glock 19 в кайдексную кобуру. Встал прямо, расслабив кисти рук. Он не принимал напряженной позы, но в его фигуре включилась та же холодная армейская собранность.

Майя перехватила таймер: — Готов?

— Давай.

Бип!

Эли не делал лишних движений. Никакого замаха: правая рука просто выдернула Glock, обе ладони сошлись на рукояти на уровне груди, короткая вспышка на срезе ствола.

Бах! Бах-бах-бах-бах-бах!

Глок отработал сухо, щелкающе, без металлического звона. Эли стрелял с одинаковым усилием спуска на каждом выстреле — ровный темп, жесткий контроль отдачи двумя руками, гасивший подброс ствола в зародыше. Затвор замер в заднем положении.

Майя посмотрела на экран таймера. Глаза её чуть расширились:

— Один и восемьдесят восемь. Первый выстрел — восемьдесят пять сотых.

Она нажала кнопку троса. Мишень Эли подползла к барьеру.

Все шесть дыр образовали единую рваную дыру размером с теннисный мяч ровно посередине зоны «Альфа». Ни одного отрыва, ни единого ухода в сторону.

Майя секунду молча смотрела на его мишень, затем перевела взгляд на его левую руку, где мышцы под татуировкой змея медленно расслаблялись, и, наконец, посмотрела ему прямо в глаза. Насмешливости в её взгляде больше не было — только чистое, неразбавленное уважение профи к профи.

— Один восемьдесят восемь, чистая «Альфа», — протянула она, качнув головой. — Пехота, значит. Без изысков.

Она положила таймер на столик и вдруг открыто усмехнулась:

— Ладно. Твой капучино, Эли. Я проиграла.

Они зачехлили оружие, расписались в журнале на выходе и поднялись на первый этаж тира, где гудел старенький кондиционер и пахло подгоревшим эспрессо.

В углу крошечного кафетерия стояли пара круглых пластиковых столов. Майя, как и обещала, молча оплатила заказ у стойки: ему — двойной капучино, себе — холодную воду и американо. Поставила стаканы на шаткий столик и села напротив, скрестив руки на груди и внимательно глядя на Эли поверх темных очков, сдвинутых на лоб.

— Давай колись, — сказала она с кривой усмешкой, откинувшись на спинку стула. — В «Гивати» так из короткого ствола не учат. Пехота в лучшем случае долбит базовые двойки из Микро-Тавора, а пистолет там видят только на офицерских курсах или у спецов. Откуда такая моторика?

Эли сделал глоток, сбивая привкус пороховой гари горячей молочной пенкой:

— Я практической стрельбой ещё со школы занимался. Лет с шестнадцати отец затащил в клуб. Так что к призыву пальцы уже всё помнили на автомате.

— Понятно, — протянула она, барабаня пальцами по запотевшему пластику стакана. — А я думала, армейский гений-самородок.

— Нет, просто часы настрела, — пожал плечами Эли. — А вообще мечтаю в Штаты выбраться на пару месяцев, когда с бакалавриатом закончу. В Калифорнию или Юту, к Тарану Батлеру.

Майя удивленно вскинула бровь:

— Это где Ривза к «Джону Уику» натаскивали?

— Ага. К нему и Круз заезжал перед съемками, и куча топовых спортсменов. Там учат переходам и динамике на таком уровне, до которого у нас в стране просто базы нет. Чистая кинематика и механика тела.

— Биомеханика, — машинально поправила она с привычной академической интонацией, но тут же усмехнулась. — Звучит круто. А я вот до призыва вообще оружия в руках не держала. Дома книги, скрипка, разговоры про квантовую физику за ужином. Отец чуть инфаркт не схватил, когда я заявила, что иду в боевой МАГАВ, а не в «Тальпиот» или разведку.

— И как вышло? — спросил Эли, глядя на её цепкие, сильные пальцы.

— Пришлось доказывать, что я там не для мебели, — Майя сделала глоток воды. — Первые три месяца на базе в Бейт-Хороне руки сбивала в кровь, пока затвор взводила. Но к концу курса на стрельбище была второй в роте. Проиграла только парню, который вырос на ферме на Голанах и с десяти лет кабанов гонял.

Она посмотрела на него чуть мягче, уже без прежней колючей отстранённости:

— Но твой «Билл Дрилл» за одну и восемь десятых — это всё равно психопатство, Эли.

— Зато кофе бесплатный, — невозмутимо ответил он.

Майя негромко рассмеялась — легко, без привычной настороженности, словно сбросила наконец с плеч и тяжелую неделю в Вейцмане, и пыль Иерусалима.

Они вышли через стеклянную дверь тира в плотную, нагретую за день духоту промзоны Реховота. На пыльной парковке у бетонного забора стояли всего несколько машин: служебные пикапы, пара серых седанов и синяя «Хонда Джаз» Майи.

Майя щёлкнула брелоком — машина отозвалась коротким миганием поворотников. Она повернулась к Эли, щурясь от яркого полуденного солнца, и смерила его взглядом:

— Подбросить до башни? Или у тебя ещё дела в этом бетонном раю?

— Подбрось, — спокойно отозвался Эли. — Пешком по этой жаре пилить не улыбается. И до смены не так много времени.

Она открыла багажник, закинула сумку с Береттой, захлопнула крышку и села за руль. Эли устроился на пассажирском сиденье, сдвинув кресло до упора назад, чтобы поместить свои длинные ноги. В салоне пахло сухим кондиционированным пластиком, мятной жвачкой и лёгким хвойным парфюмом, который уже прочно ассоциировался с ней.

Майя завела мотор, выкрутила руль и резко выехала со стоянки на узкую дорогу промзоны, ведущую к развязке на улицу Герцль. Водила она агрессивно, по-городскому цепко — сказывались те самые годы за рулём патрульных машин в узких переулках.

— Значит, Таран Батлер и Штаты, — бросила она, не отрывая взгляда от дороги и ловко перестраиваясь перед медленным грузовиком. — А в Вейцман на территорию ты, случайно, не бегаешь по утрам? Я пару раз видела кого-то твоего роста на круге вокруг резиденции президента института, но без очков не разглядела.

Эли усмехнулся:

— Бывает. В шесть утра, пока профессура спит и асфальт не раскалился до семидесяти градусов.

— Маньяк, — констатировала она, но в голосе прозвучало одобрение. — В шесть утра нормальные люди только третью фазу сна досматривают.

Машина выскочила на широкую улицу, и впереди, за рядами эвкалиптов и невысоких корпусов кампуса, показалась стеклянная башня на Эфраим Кацир.

«Хонда» плавно свернула с улицы Герцль к боковому въезду в жилой комплекс. Камера на шлагбауме коротко мигнула, считывая номерные знаки, и металлическая стрела поползла вверх.

Машина нырнула в прохладную полутьму подземного паркинга. Эхо от шин гулко заметалось между массивными бетонными опорами, перебивая шум кондиционера. Майя крутанула руль ладонью и с идеальной точностью загнала хэтчбек задом на своё парковочное место на минус третьем уровне, встав в пяти сантиметрах от разметки.

Двигатель заглох. В салоне повисла плотная тишина, разбавляемая лишь щелчками остывающего глушителя.

Эли отстегнул ремень безопасности, потянулся и взялся за ручку двери.

Майя не спешила выходить. Положив обе руки на руль, она повернулась к нему, смерив спокойным, оценивающим взглядом из-под выбившихся прядей.

— Завтра суббота, — сказала она ровно, без кокетства, но с явным вызовом в голосе. — У меня наконец-то выходной от белков и кафедры.

— Поздравляю, — отозвался Эли, глянув на неё. — Отоспишься.

— Ещё чего, — фыркнула Майя. — В шесть утра у резиденции Вейцмана? Шесть километров по кругу в нормальном темпе. Не сдохнешь?

Эли усмехнулся уголком губ, открывая дверь и выпуская наружу прохладный сырой воздух паркинга:

— Главное, сама не опоздай, «магавница». За каждую минуту ожидания накидываю стометровку спринта.

— Договорились, «гивати», — парировала она, забирая ключи из замка зажигания. — В шесть ноль-ноль на северном КПП. И только попробуй прибежать медленнее пяти минут на километр.

Они вышли из машины, синхронно хлопнув дверями. Звук разнёсся под низкими бетонными сводами, и оба, не сговариваясь, зашагали к лифтовому холлу.

Дистанция между ними оставалась выверенной, но напряжение первых дней окончательно растворилось — сменившись редким, не требующим лишних слов взаимопониманием двух равных людей.

Ровно в без пяти шесть утра воздух кампуса Вейцмана был ещё прохладным, с густым запахом политых газонов, эвкалиптовой смолы и цветущего жасмина.

Эли разминался у северного КПП: короткие махи, растяжка икр на бетонном бордюре. На нём были тёмно-серые беговые шорты и простая чёрная майка. Татуированный змей обвивал левое плечо, четко выделяясь на фоне напряжённых мышц.

Со стороны ворот бесшумно вынырнула Майя. Никаких опозданий. Чёрные тайтсы чуть выше колена, облегающий тёмно-зелёный топ, волосы стянуты в тугой гладкий хвост, на запястье поблескивали спортивные часы Garmin. В утренних сумерках её серо-зелёные глаза казались почти прозрачными.

— Без штрафных стометровок, «гивати», — бросила она на ходу вместо приветствия, даже не сбавляя шага. — Засекай.

— Побежали, — Эли щёлкнул секундомером и пристроился рядом.

Первый километр по широкой аллее мимо модернистских корпусов из белого бетона и стекла шёл в полной тишине. Слышался только ритмичный шорох двух пар кроссовок по асфальту и ровное дыхание. Темп Майя задала плотный — около четырёх сорока на километр, явно проверяя его выносливость. Эли держал шаг без видимых усилий: его длинные ноги съедали дистанцию размашисто и экономно.

Они обогнули стеклянный фасад института физики и выбежали на круговую дорожку вокруг резиденции первого президента Израиля — тихий тенистый парк с вековыми фикусами.

— Неплохо для программиста, — не сбивая дыхания, бросила Майя в сторону. — Думала, ты уже через два круга запросишь пощады.

— В пехоте с тридцатью килограммами за спиной бегают дольше, — отозвался Эли, глядя прямо перед собой. — К тому же у меня мотивация: если отстану, ты снова начнёшь пить армейский «боц».

Майя коротко фыркнула, срезая пологий поворот: — Шутишь. Это хорошо, значит, пульс ещё в норме.

Они пошли на второй круг, постепенно накатывая скорость на прямых участках. Розовое предрассветное солнце едва коснулось верхушек кипарисов, пробиваясь косыми лучами сквозь влажную дымку.

— Отец знает, что ты бегаешь в шесть утра? — спросил Эли, когда они поравнялись с лабораторией биологических исследований.

— Отец в это время уже читает препринты статей из Nature, — усмехнулась Майя. — Он уверен, что физические нагрузки отвлекают мозг от вычислений. Если бы узнал про стрельбище и тир, запер бы меня на кафедре до пенсии.

— А МАГАВ как пережил?

— Три месяца молчал. Разговаривал через мать. Потом смирился, решил, что это юношеский бунт. Только бунт затянулся на четыре года.

Она плавно прибавила темп, выходя на финишную стометровку вдоль открытого бассейна. Мышцы спины и плеч под её топом работали слаженно и мощно — сказывалась та самая выучка на КПП, где слабость не прощалась.

Эли ускорился следом, поравнявшись с ней плечо к плечу. Последние триста метров они летели почти в спринте, рассекая влажный, ещё не успевший нагреться воздух.

У массивных кованых ворот резиденции они синхронно остановились, перейдя на медленный шаг, чтобы восстановить пульс.

Майя упёрла руки в бока, шумно выдохнула и глянула на дисплей часов:

— Четыре тридцать пять на круг. Не сдох.

— Ты тоже жива, — Эли стёр тыльной стороной ладони пот со лба и улыбнулся. — Для биофизика на овсяном молоке — более чем прилично.

Майя запрокинула голову, рассмеявшись в пустое, тихое утреннее небо кампуса:

— Ладно, один-один. Завтра повторяем?

— Завтра у меня первая смена, — спокойно ответил Эли. — Так что либо в пять утра, либо вечером.

Она на секунду задержала на нём взгляд — открытый, изучающий, в котором сквозило уже неприкрытое любопытство:

— В пять так в пять. Не опаздывай, Эли.

В пять утра в воскресенье город ещё не проснулся. Над Реховотом висели густые синие сумерки, а асфальт отдавал накопленным за субботу теплом.

Майя уже ждала у ворот резиденции Вейцмана. На этот раз без секундомеров и боевого настроя: свободная выцветшая футболка поверх топа, широкие тренировочные шорты, наушники болтаются на шее. Она лениво тянула квадрицепс, уперев ладонь в кованый забор.

— Живой? — спросила она, когда Эли бесшумно вынырнул из-за эвкалиптов.

— Вполне. Первая смена с семи, так что у нас час с копейками, — отозвался он, начиная круговые вращения плечами.

Они побежали без рывков и таймеров — лёгкой, ленивой трусцой, под которую можно нормально дышать и говорить. Никаких четырёх тридцати на километр: просто спокойный бег по тенистым аллеям кампуса, мимо спящих стеклянных фасадов лабораторий и фонтанов.

— Ты всегда такой правильный? — спросила Майя через пару минут, перешагивая через упавшую ветку. — Смены по графику, учеба в двух универах, режим, тир. Тебя вообще когда-нибудь клинит?

Эли усмехнулся на бегу:

— Клинит, конечно. Иногда хочется просто лечь лицом в диван и спать трое суток. Но если в Открытом университете дашь слабину на пару недель — семестр летит к чертям, а платить за пересдачу из своего кармана мне не улыбается.

— Это точно, — хмыкнула она. — У нас на биофизике та же история. Чуть отвлекся — и твою тему уже разрабатывают китайцы в MIT. Шеф вчера звонил в десять вечера, орал в трубку, что данные по спектрометрии кривые. Пришлось объяснять профессору с мировым именем, что если прибор не калибровали с прошлого года, то кривые не данные, а его лаборанты.

— И что шеф?

— Зашипел и бросил трубку. Но калибровку назначил на утро понедельника. Так что раунд за мной.

Они плавно свернули на гравийную дорожку к открытой спортивной площадке на краю кампуса. Там стояли старые советского типа брусья и пара турников, укрытых кронами гигантских фикусов. Не сговариваясь, оба сбавили шаг и перешли на шаг, восстанавливая дыхание.

Эли подошел к высокому турнику, легко запрыгнул и сделал десяток чистых, неторопливых подтягиваний широким хватом — сухожилия на спине и татуированный змей двигались слитно, без рывков. Спрыгнул на гравий, стряхнув ладони.

Майя тем временем устроилась на низкой перекладине брусьев, закинула ногу для растяжки и наблюдала за ним с легким прищуром:

— Скажи честно, Эли. Долго ты еще планируешь сидеть на этой стойке в лобби? Ну, объективно. Ты же почти закрыл степень.

Эли оперся плечом о столб турника, глядя, как небо над кампусом начинает светлеть, наливаясь розовато-серым:

— Еще полгода, до конца зимы. Закрою проект по базам данных, получу сертификат от американцев и пойду на джуниорскую ставку в какой-нибудь стартап в Герцлии или Тель-Авиве. Стойка — это просто временный окоп. Тихо, кондиционер работает, за аренду платить хватает.

— «Временный окоп», — повторила Майя, пробуя фразу на вкус, и легко спрыгнула с брусьев на дорожку. — Хорошо сказано. Мы все тут в каком-то смысле по окопам сидим.

Она поправила хвост, подошла ближе и легко хлопнула его ладонью по плечу:

— Ладно, пошли обратно к башне, шомер. Тебе ещё в душ перед сменой успеть надо, а мне — попытаться отдохнуть перед тем, как этот дурдом начнётся снова.

Они зашагали бок о бок по остывающему гравию к выходу из кампуса. Розовые полосы на небе быстро бледнели, уступая место жесткому, ослепительному израильскому утру. Город медленно оживал: вдалеке прогудел первый автобус на Герцль, дворник у ворот лениво шуршал пластиковой метлой, а от поливалок на газонах поднимался густой, тёплый пар.

До башни дошли молча — в той спокойной, комфортной тишине, которая бывает только после хорошей тренировки, когда слова не нужны.

В подземном паркинге их пути разошлись: Майя вызвала жилой лифт на свой девятнадцатый, а Эли свернул в служебный коридор к раздевалке охраны.

— До вечера, Эли, — бросила она перед тем, как закрылись створки.

— Увидимся.

Ледяная вода в душе смыла дорожную пыль и липкий пот, выбив остатки сонливости. В четверть седьмого Эли уже застегивал форменное тёмно-синее поло. Никакой глажки синтетика не требовала — плотная ткань сидела как влитая, скрывая под коротким рукавом хвост татуированного змея.

Ровно в без пяти семь он поднялся в лобби. Ночной сменщик Даниэль, зевая во весь рот и хрустя пальцами, торопливо сгребал со стойки остатки чипсов и пустые банки из-под колы.

— О, Эли, спаситель, — пробормотал Даниэль, сползая с кресла. — Ночь была тихая, только на седьмом жилец жаловался, что у соседей собака скулит. Я проверил — пусто. В журнале расписался, пост сдал.

— Принял. Иди отсыпайся.

Эли сел за гранитную стойку, раскрыл ноутбук и привычным движением положил рядом толстую тетрадь по дискретной математике. Воскресное утро входило в свои права: стеклянные двери слайдера то и дело разъезжались, выпуская первых жильцов в свежих рубашках, спешащих на работу после шаббата.

Но теперь, поднимая взгляд на табло лифтов, он ловил себя на том, что зеленый огонёк на отметке девятнадцатого этажа уже не казался просто одной из строчек в домовом списке.

В двенадцать дня курьер в помятой красной жилетке плюхнул на гранитную стойку небольшую, но увесистую коробку, обмотанную фирменным желтым скотчем DHL. На наклейке значились семьдесят третья квартира и имя: Maya Berkovich.

Эли расписался на электронном планшете курьера и просто сдвинул коробку на угол стойки. Никаких восторгов — обычная рутина воскресного дня.

Минут через пятнадцать скоростной лифт звякнул, и двери разъехались.

Майя не вышла — она буквально вылетела в лобби, на ходу пряча телефон в задний карман коротких шорт. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице — редкое для неё нетерпеливое оживление.

— Дошла? — спросила она прямо с порога, быстрым шагом преодолевая разделяющие их метры.

Эли молча кивнул на край стойки.

Она схватила посылку обеими руками, проверила целостность пломбы и выдохнула с таким облегчением, словно внутри лежало сердце донора:

— Слава богу. Сенсоры для лабы из Мюнхена, две недели на таможне мариновали. Шеф уже грозился меня на органы разобрать.

Затем она подняла на него глаза, чуть нахмурившись:

— Мне трекер только что звякнул, что вручено. Ты чего не набрал? Я же как на иголках сидела, была бы благодарна.

Эли спокойно откинулся на спинку кресла:

— Инструкция жилого комплекса, параграф четыре. Охране запрещено беспокоить жильцов по внутреннему селектору по поводу почты, если нет прямой угрозы или отдельной заявки. Домовой комитет за это душу вынет.

Майя закатила глаза с выражением крайнего раздражения на бюрократию, перехватила тяжелую коробку под мышку и свободной рукой снова выдернула телефон:

— Бюрократы хреновы. Диктуй номер.

Эли чуть приподнял бровь:

— По правилам…

— К черту правила, — отрезала она, уже открывая панель набора. — Это для сенсоров. И вообще… вдруг мне снова понадобится латте, а ты будешь занят спасением башни. Диктуй, шомер.

Эли усмехнулся и негромко назвал свой номер.

Через секунду его телефон на стойке завибрировал, высветив незнакомый вызов. Майя сбросила звонок, ловко развернулась на пятках и зашагала обратно к лифтам, победно покачивая коробкой:

— Запиши. И в следующий раз просто маякни, ладно?

Створки закрылись, оставив Эли наедине с гудением кондиционера и новым контактом в списке недавних.

Майя влетела на свой девятнадцатый, за пять минут переоделась в лабораторные джинсы и кеды и уже через десять минут пронеслась обратно через лобби. Коробка с мюнхенскими датчиками была намертво зажата под мышкой.

На ходу она лишь махнула рукой в сторону стойки охраны, бросив короткое: «Полечу калибровать, пока шеф не опомнился», — и исчезла за раздвижными дверями в раскалённом полуденном мареве.

Эли спокойно досидел смену до трёх, сдал пост подошедшему напарнику и уехал домой. Вечер прошёл по привычному спартанскому графику: ледяной душ, большая миска риса с тунцом, конспекты по базам данных и полтора часа работы над кодом на фрилансе под монотонный шум настольного вентилятора.

Около десяти вечера телефон, лежавший на столе рядом с клавиатурой, коротко завибрировал.

На экране высветилось уведомление мессенджера с номера, который он сохранил всего несколько часов назад.

Майя:

«Датчики встали как родные, но софт с ними не дружит. Короче, бегать меня завтра в пять не жди — я тут, похоже, до утра с бубном плясать буду. Не вздумай ставить штрафные спринты.»

Эли усмехнулся, глядя на экран, и неторопливо набрал ответ:

Эли:

«Ладно. Штрафные переносятся на вторник. Кофе в автомате института лучше не пей — там чистый яд.»

Ответ прилетел через минуту:

Майя:

«Поздно. Уже третья пластиковая чашка. Если доживу до утра, требую нормальный латте.»

Эли заблокировал экран, положил телефон экраном вниз и вернулся к строчкам кода. Ночь за окном была душной и тихой, но ощущение привычного глухого одиночества в съёмной квартире как-то незаметно смазалось.

Во вторник в пять утра на аллее у ворот резиденции было пусто. Эли размялся, пробежал лёгкий проверочный круг по гравию, вернулся к КПП и бросил взгляд на часы: пять пятнадцать. Ни намёка на тёмно-зелёный топ.

Он достал телефон и набрал её номер. Гудки шли долго, пока на том конце наконец не щёлкнуло, и в трубке не раздался сиплый, сонный голос:

— М-м?..

— «Магавница», подъём, — негромко сказал Эли. — Пять пятнадцать.

Секунд пять царила полная тишина, в которой отчётливо слышался только шорох простыней. Затем в трубке что-то с грохотом упало, и Майя хрипло выдохнула:

— Чёрт! Будильник… я его даже не слышала.

— Понял. Отбой пробежке.

— Спасибо, что набрал, — голос её мгновенно собрался, сонливость как ветром сдуло. — Мне к девяти на кафедру, ещё душ, слайды перепроверить… Всё, лечу.

Эли хмыкнул, сбросил вызов и в спокойном темпе намотал свои утренние километры в одиночку.

В семь он уже заступил на смену в лобби. Здание жило привычной утренней суетой: шуршали костюмы жильцов, хлопали двери лифтов. Около восьми утра, когда поток схлынул, Эли открыл мессенджер. Писать шаблонное «Удачи, порви их» или шутить про гранатомёты не хотелось совершенно — для человека перед академической комиссией это звучало бы глупо.

Он набрал:

«Главное — говори уверенно и чуть тише обычного. Половина комиссии всё равно наполовину глухая, а переспрашивать постесняются из академической гордости. Ни пуха.»

Ответа не последовало — видимо, она уже входила в аудиторию.

Около двух часов дня раздвижные стеклянные слайдеры разъехались.

В лобби вошла Майя. На этот раз — строгая белая рубашка, заправленная в тёмно-синие брюки, аккуратный хвост и объёмная папка с распечатками под мышкой. Ни следа утренней паники: походка лёгкая, уверенная, плечи расправлены, а на лице блуждала неприкрытая, довольная улыбка.

Она подошла прямо к гранитной стойке, бросила папку на полированный камень и оперлась на него ладонями:

— Ты паразит, Эли.

— Не сдали? — невозмутимо поднял глаза он.

— Сдала. На «отлично», шеф даже не нашёл, к чему придраться, — она фыркнула, не сдерживая смеха. — Но ты поймал меня сообщением ровно в тот момент, когда я стояла под дверью аудитории с трясущимися руками. Я открыла экран, прочитала про глухоту комиссии, заржала в голос на весь коридор — и весь мандраж как рукой сняло. Зашла и отбарабанила доклад так, будто читаю лекцию первокурсникам.

— Значит, термодинамика сработала, — усмехнулся Эли.

— Сработала, — Майя выдохнула, и взгляд её на секунду задержался на его лице — непривычно мягкий, благодарный и долгий. — Теперь ты точно заслужил нормальный обед.

Эли на секунду замер — ни единого лишнего движения, спина прямая, лицо абсолютно непроницаемое, будто он всё ещё держит сектор на блокпосту. Только в глубине тёмных глаз блеснула скупая искра.

— А я уже голодный, — произнёс он тем самым невозмутимым басом, не меняя позы ни на миллиметр. — Ты вовремя.

Майя не выдержала и прыснула в кулак, сбрасывая остатки пафоса академического триумфа.

— Изваяние, боже мой, — покачала она головой, но в голосе звенело неприкрытое тепло. — Тебя в музей надо ставить вместо гранитной тумбы. Куда идём?

Эли плавно «отмер», одним щелчком захлопнул крышку ноутбука и убрал его под стойку:

— На Герцль есть нормальное мясное место. Без пафоса, без белых скатертей, но с нормальным антрекотом. Твой бюджет выдержит, доктор наук?

— Для человека, который спас меня от позора перед кафедрой? — Майя прищурилась с лёгким вызовом. — Выдержит даже двойную порцию. Только дай мне сорок минут закинуть эту макулатуру наверх и переодеться во что-то человеческое. Встречаемся на выходе.

Она подхватила папку с распечатками и почти вприпрыжку шагнула к лифтам, оставив за собой тонкий шлейф хвои и свежести.

Эли достал из-под стойки ключ от шкафчика, чтобы сдать смену напарнику, и впервые за весь день поймал себя на том, что смотрит на циферблат часов не ради того, чтобы отсчитать часы до конца смены, а просто чтобы засечь обещанные сорок минут.

Эли успел сдать смену, переодеться в джинсы с темной футболкой и почти допил холодный чай на диване в лобби, когда двери лифта наконец звякнули.

Обещанные «пять минут» ожидаемо превратились в час. Но стоило Майе выйти, стало ясно, на что ушло это время.

Никакого намёка на лабораторию или утреннюю пыль. Короткое шелковое платье изумрудного оттенка, аккуратная укладка и тонкие модельные туфли на шпильке. Но главной деталью были ноги — длинные, с точеными бедрами и четкой, фактурной линией икр.

Она подошла к нему, звонко цокая каблуками по плитам лобби:

— Долго ждал?

— Нормально, — Эли поднялся. — Главное, теперь до ресторана дойти без происшествий.

На улице Герцль их выход не остался незамеченным. Реховот жил ленивым ритмом середины дня, но рядом с Майей движение на тротуаре ощутимо сбивалось. Водители у светофора притормаживали чуть дольше нужного, прохожие неловко отводили глаза, а парень у витрины аптеки едва не уронил телефон.

Эли чуть усмехнулся, шагая рядом:

— Идти с тобой по одной улице — то ещё испытание для дорожного движения. Чувствуешь, как вокруг всё тормозит? Пару перекрёстков — и на Герцль случится коллапс. Все оценивают длину твоих ног.

Майя бросила на него насмешливый взгляд из-под солнечных очков. Она прекрасно заметила, что и он сам на мгновение зацепился глазами за её силуэт у лифта.

— И ты оцениваешь? — хмыкнула она, слегка сбавив шаг. — Знал бы ты, сколько в это вложено.

— Неужели не от природы?

— Какая природа, брось, — Майя усмехнулась, на этот раз совершенно просто и без всякого кокетства. — Лет в четырнадцать я была угловатым подростком с вечными комплексами. Икры казались плоскими, пропорции дурацкими, а юбки я обходила за километр.

Эли повернул голову, слушая её без насмешки.

— И что сделала?

— Нашла нормального, толкового тренера в зале, — спокойно ответила она. — Объяснила задачу. И мы почти четыре года целенаправленно лепили ноги и ягодицы. База, углы, изоляция, техника до седьмого пота. Зато результат получился именно таким, как я хотела. Теперь мне за эти шпильки и короткие платья не стыдно.

Пока она говорила об анатомии, весах и тренировочных циклах, навязчивый морок дорогого платья и модельных туфель словно рассеялся. Перед ним снова была она — упрямая, знающая цену труду и умеющая добиваться своего в любых условиях.

— Знаешь, что самое интересное? — Эли придержал для неё тяжелую дверь мясного ресторана.

— Что? — Майя замерла на пороге, вопросительно взглянув на него.

— Весь этот показной лоск вокруг тебя только что слетел. Осталась та самая Майя, которая просто методично пахала на результат и сделала всё своими руками.

Она на секунду задержала на нём взгляд, а затем мягко улыбнулась:

— Так и должно быть. Пойдем, я с утра ничего нормального не ела

Официант принес тяжелые деревянные доски. Стейки аппетитно скворчали, истекая темным ароматным соком, а свежемолотый перец давал теплый, дразнящий запах.

Майя отрезала первый кусок, попробовала и довольно прикрыла глаза:

— Боже. После трех суток на растворимом кофе из автомата и сухих крекерах это лучшее, что случалось со мной в этом году.

Эли расправился со своим куском рибая и вернулся к разговору:

— Значит, четыре года целенаправленного зала. А я думал, ты в основном на кардио сидишь, глядя на твой темп на утренней дорожке.

Майя слегка скривилась:

— Кардио терпеть не могу. Бегаю только чтобы голову проветрить после лаборатории и выносливость держать. А вся эта модная ерунда вроде пилатеса, йоги или бесконечного сайклинга — вообще не моё. Если хочешь плотность мышц и нормальный тонус, без железа ловить нечего.

— Согласен, — кивнул Эли. — Базовые силовые ничто не заменит: становая, присед, жим платформы. И никакой магии. Ты сама куда ходишь?

— В спорткомплекс прямо на территории Вейцмана, — ответила Майя, накалывая на вилку салатный лист. — Он закрытый, только для сотрудников и аспирантов. Там отличные рамы для приседаний, нормальные гантели и никаких очередей. Правда, иногда встречаешь своего научника в дурацких трениках, и приходится делать вид, что ты его в упор не видишь.

Эли усмехнулся:

— Представляю эту неловкую паузу у стойки с блинами.

— Именно, — фыркнула она. — А ты где занимаешься?

— В «Спейсе» на выезде, ближе к развязке. Простой зал, железа хватает, народу днем немного.

— И со стрельбой нормально совмещается? — с легким любопытством спросила она.

— Вполне, — пожал плечами Эли. — Если не упарываться до потери пульса, умеренные веса стрельбе вообще никак не мешают. Наоборот: плечевой пояс крепче, стойка стабильнее, оружие держишь увереннее.

— Вот и я о том же, — согласилась Майя, допивая минералку. — В МАГАВе те, кто в зал не ходил, от бронежилетов и многочасовых смен с автоматом через полгода выли от болей в пояснице. Так что нормальные приседы и тяга — это просто база для выживания.

Она отложила приборы на край опустевшей доски и с удовольствием откинулась на спинку мягкого кресла. Никакой неловкости между ними больше не оставалось: за столом сидели два человека с одинаково практичным взглядом на собственное тело, спорт и режим, которым не нужно было ничего друг другу доказывать.

Официант унёс пустые доски и поставил на стол стеклянный графин со льдом. Майя налила себе ещё полстакана воды, покрутила в пальцах тяжелое стекло и вдруг хмыкнула — негромко, глядя куда-то в сторону кирпичной кладки.

— Знаешь, о чём я сейчас подумала? — спросила она, переводя на него взгляд.

Эли поднял глаза от своего стакана:

— О десерте?

— Если бы, — она криво улыбнулась. — Представила лицо отца, если бы он узнал, с кем я тут сижу и ем мясо.

— И что не так со мной за этим столом? — спокойно поинтересовался Эли.

— Для него? Буквально всё, — Майя оперлась подбородком на ладонь, и в её голосе зазвучала знакомая сухая ирония. — В его картине мира дружба — это когда два аспиранта обсуждают в библиотеке квантовую когерентность или спорят о грантах за чаем без сахара. А у меня тут дружба с парнем из охраны, который стреляет быстрее секунды, тянет становую в подвальном зале и прикрывает шрам от осколка татуировкой. Мать бы наверняка сразу начала осторожно выспрашивать про твою семью и круг общения, а отец просто впал бы в глубокое академическое молчание недели на две.

— Главное, чтобы они не узнали, сколько мы настреляли в тире в прошлую пятницу, — невозмутимо заметил Эли. — Тогда инфаркт гарантирован обоим.

Майя негромко рассмеялась:

— Это точно. Про тир им вообще лучше никогда не слышать.

Она сделала глоток, и на секунду между ними повисла та самая тишина — не неловкая, а плотная и надежная, когда обоим просто комфортно молчать вдвоём посреди шумного зала.

К ноябрю утренняя жара в Реховоте наконец спала, сменившись сырым предзимним воздухом, пахнущим мокрым асфальтом и прелыми листьями пеканов.

За эти два месяца их общение окончательно вошло в привычную, удобную колею. Они ещё пару раз выбирались в тот же тир в промзоне — без пафоса, просто сжечь по паре пачек патронов и поворчать на цены на боеприпасы. На пробежках вокруг резиденции Вейцмана теперь даже не списывались: Майя просто знала, что если выйти в четверть шестого, то на втором круге из-за поворота у биофака обязательно покажется его серая ветровка. И каждый раз, замечая его размеренный, пружинящий шаг, она ловила себя на глупом, детском чувстве тихой радости.

Они шутили, подкалывали друг друга за промахи или занудство, но дальше этого не двигались ни на миллиметр. Возникла глухая, безопасная зона комфорта, из которой никто не решался сделать шаг наружу.

Майя всё чаще ловила себя на том, что разглядывает его.

Не так, как девчонки в институте разглядывают смазливых аспирантов на семинарах, а цепко, оценивающе. Эли был чертовски привлекательным, но какой-то очень спокойной, неброской мужской породой. Без показухи. В его манере двигаться — экономной, собранной, без суеты — чувствовался огромный запас прочности. Широкая спина, сухое плечо со старым шрамом, скрытым змеем, тяжелые, уверенные руки, которые одинаково точно держали пистолет и стучали по клавиатуре с кодом.

Рядом с ним не нужно было держать оборону. Впервые за долгие годы — после ада Дамасских ворот и вечной академической грызни на кафедре — Майе не требовалось доказывать, что она чего-то стоит.

С ним просто было безопасно и тепло. Возникало редкое, почти забытое ощущение: с этим мужчиной было бы чертовски хорошо. Не на одну ночь «для разгрузки», а по-настоящему — возвращаться в его спокойствие, варить кофе на двоих, молчать в машине.

Но сделать первый шаг? Сказать что-то в лоб?

Майя злилась на себя, но тормозила. Она привыкла штурмовать проблемы силой, а тут боялась всё испортить. Одно неловкое движение — и эта чистая, надежная дружба превратится в дурацкую неловкость у стойки в лобби.

Эли тоже держал дистанцию. Он явно не был слепым и видел её и на шпильках, и в мокрой майке после кросса. Но его армейская выдержка работала против них обоих: он вёл себя безупречно корректно, как образцовый друг.

Им обоим отчаянно нужен был какой-то внешний толчок — дурацкий случай, повод или искра, которая выбила бы их из этой выверенной, затянувшейся паузы.

***

В среду около трёх дня на смену заступил Лиор — третий охранник в их ротации.

В отличие от вечно полусонного Даниэля, Лиор сегодня буквально светился. Он бросил на гранитную стойку рюкзак, упёрся кулаками в столешницу и выжидающе уставился на Эли:

— Новости есть. Две штуки.

Эли спокойно закрыл рабочую вкладку с графиком дежурств: — Слушаю.

Лиор полез во внутренний карман куртки и выложил на полированный камень два плотных матовых конверта цвета слоновой кости, перевязанных тонкой льняной бечёвкой:

— Во-первых, я женюсь. Через три недели, в зале возле Нес-Ционы. Один тебе, второй передай Даниэлю, а то он свой кофе обольёт или потеряет в раздевалке. Отмазки не принимаются, вы оба в списке.

Эли взял конверт, повертел в руках: — Поздравляю. Дело серьёзное.

— А во-вторых, — Лиор понизил голос, хоть в лобби никого не было, — я с конца месяца ухожу. Закрыл наконец-то последние хвосты по инженерии, диплом на руках. Собеседуюсь в две конторы в Ришоне на позицию проектировщика. Так что скоро нашей троице конец — управляющая компания уже ищет нового студента на моё место.

Он хохотнул, похлопал Эли по плечу и полез за стойку принимать пост.

А Эли остался стоять с пригласительным в руках. Внизу карточки аккуратной золотой вязью было выведено традиционное: «Будем рады видеть вас и вашу спутницу».

Идти одному на шумную израильскую свадьбу с сотнями родственников и громкой музыкой — удовольствие сомнительное. Но сейчас, глядя на эту строчку, он впервые подумал не о том, как вежливо отсидеть обязательные два часа, а о Майе.

***

Вечер четверга выдался сырым. Дождь заканчивался, оставив на асфальте улицы Герцль черные маслянистые лужи, в которых дробились огни витрин.

Эли только сдал дневную смену. Он стоял под стеклянным козырьком подъезда башни, закинув рюкзак на одно плечо, и просто дышал, ожидая, пока дождь совсем прекратится. Двери слайдера за спиной мягко зашипели.

Вышла Майя. В мокром сером плаще нараспашку, поверх черной лабораторной водолазки, с рюкзаком для ноутбука на одном плече. На лбу виднелся след от дужки защитных очков — явный признак того, что последние часов шесть она не отрывалась от микроскопа.

— Привет, — бросила она, встряхнув влажными после улицы волосами. — Дождь кончился?

— Почти, моросит, — ответил Эли, скользнув взглядом по ее уставшему профилю.

Майя встала рядом, опёршись плечом о стеклянную панель и глубоко затянувшись влажным вечерним воздухом:

— Слава богу. У меня сегодня ощущение, что клетки в чашках Петри соображали быстрее, чем мой научник. Если бы он еще раз переспросил про погрешность калибровки, я бы засунула этот датчик ему в…

Она осеклась, покосилась на Эли и устало усмехнулась:

— В общем, день удался. Ты домой?

— Домой, — Эли полез в карман куртки и достал матовый кремовый конверт с золотым тиснением. — Но сначала у меня к тебе тактический вопрос. Лиор женится через три недели. Под Нес-Ционой. Раздает пригласительные направо и налево, меня тоже осчастливил.

Майя замерла, переводя взгляд с конверта на лицо Эли. В её глазах мелькнуло искреннее изумление, а затем губы тронула широкая, насмешливая улыбка.

Она расстегнула молнию на рюкзаке, пошарила внутри и вытащила точно такой же кремовый конверт с абсолютно идентичной золотой вязью.

— Не может быть, — пробормотал Эли, приподняв бровь.

— Невесту зовут Яэль? Биотехнологии в Тель-Авиве? — Майя помахала карточкой перед его носом. — Мы три года вместе за одной партой сидели, пока я на биофизику в Вейцман не ушла. Она мне ещё неделю назад весь мозг вынесла рассказами про то, какого идеального инженера нашла.

Эли покачал головой, не сдержав усмешки:

— Мир неприлично тесен. Особенно в радиусе двадцати километров между Реховотом и Ришоном.

— Катастрофически тесен, — Майя спрятала конверт обратно и зябко повела плечами от влажного ветра. — Значит, ты собираешься туда тащиться?

— Придётся. Лиор нормальный парень, смену сдавал вовремя, в журнале не косячил. Отсижу положенные два часа, съем стейк и тихо испарюсь.

Майя смерила его внимательным, цепким взглядом:

— На такси поедешь?

— Предлагаю вариант получше, — спокойно отозвался Эли. — Поедем на твоей «Хонде». Права у меня с собой, стаж нормальный. Я не пью, так что туда и обратно за рулём я. Ты сможешь спокойно выпить за здоровье Яэль, а в полночь я тебя гарантированно эвакуирую.

Майя удивленно вскинула бровь, затем уголок её губ дрогнул:

— Трезвый водитель на израильской свадьбе? Это звучит как подвиг, Эли. Ты уверен, что выдержишь без виски четыреста орущих родственников?

— Я выдержал два года в Газе и почти год ночных смен в нашей башне, — невозмутимо парировал он. — Свадьба в Нес-Ционе меня точно не добьет. Зато тебе не придется ждать такси на каблуках ночью.

Майя секунду смотрела на него — с тем самым редким, теплым выражением, от которого у нее вокруг глаз собирались мелкие лукавые морщинки:

— Тактическое предложение принято. Заходи за мной в семь. И только попробуй прийти в мятой рубашке.

Эли стоял в лобби башни, глядя на циферблат над лифтами. На нём были строгие тёмные брюки и свежая, идеально отглаженная графитовая рубашка с чуть подвёрнутыми рукавами, открывавшими чёткие вены на предплечьях.

Он достал телефон и набрал её номер. Майя ответила почти сразу:

— Ты где?

— В лобби, как договаривались.

— Спускайся сразу на минус третий к машине, — в её голосе звенели спешка и странное, почти озорное нетерпение. — Я уже выхожу к лифту.

Лифт плавно скользнул в бетонную прохладу подземного паркинга.

Когда двери открылись, Майя уже стояла у своей синей «Хонды». Эли на секунду сбился с шага.

Никакого мини. На ней было угольно-чёрное струящееся платье в пол из плотного шелка с глухим, строгим воротом под горло и открытой спиной. Но весь подвох крылся в крое: глубокий, вызывающе смелый разрез начинался от самого бедра и уходил наверх, рискованно балансируя буквально в сантиметре от линии трусиков. При каждом шаге на тонких модельных каблуках ткань распахивалась, демонстрируя ту самую длинную, выточенную в зале ногу.

— Лови, водитель, — бросила она, небрежно щелкнув брелоком и бросив ему связку ключей.

Эли перехватил ключи на лету, не сводя с неё тяжелого, внимательного взгляда.

Они сели в салон.

Майя устроилась на пассажирском сиденье, повернулась боком, чтобы пристегнуться, и тонкий шелк предательски съехал. Подол соскользнул вбок, полностью обнажив подтянутое бедро, золотистую кожу и гладкую линию паха.

Эли положил руку на руль и завис. Смотрел прямо на ногу секунды три, не пытаясь делать вид, что изучает приборную панель. Майя перехватила этот ступор, даже не подумав поправиться, и только самодовольно хмыкнула

Он шумно выдохнул, откинулся на спинку и с выражением искренней, почти театральной муки потер переносицу:

— Скажи, ты специально надо мной издеваешься? Я вообще-то живой мужик. И у меня чертовски давно не было секса.

Майя с коротким, довольным смешком фыркнула:

— А кого это интересует?

Тем не менее она ленивым, нарочито плавным движением потянула шелк обратно, прикрывая бедро до колена, хотя разрез всё равно продолжал дразняще приоткрываться при малейшем движении.

Эли повернул ключ в замке зажигания. «Хонда» тихо заурчала мотором, фары разрезали полумрак паркинга, и машина плавно покатилась к пандусу на выезд.

Майя смотрела в боковое окно на мелькающие бетонные колонны, но на её губах играла с трудом сдерживаемая улыбка. Реакция Эли попала точно в цель — прямо, честно, без лицемерной скромности и дурацких попыток строить из себя святого.

Глядя на его руки, уверенно перехватившие руль на крутом подъёме, она с внезапной, острой ясностью подумала: эта игра ей безумно нравится. А то, что в неё играет именно Эли — с его спокойной мужской силой, выдержкой и скрытым под рубашкой огнём, — делает её чертовски захватывающей.

Темно-синяя «Хонда» выскочила из подземного паркинга на улицу Герцль и встроилась в поток. Огни вечернего Реховота заскользили по лобовому стеклу, сменяясь желтыми фонарями сорок первого шоссе в сторону Нес-Ционы.

В салоне негромко играло радио — какая-то спокойная инди-электроника, перебиваемая глухим гулом шин по шершавому асфальту.

Майя устроилась на пассажирском сиденье вполоборота, подперев щеку ладонью. Подол платья она так и оставила чуть сдвинутым, но явную провокацию сменило ленивое любопытство.

— Ну и как тебе водительское место в «японке»? — нарушила она тишину. — Не тесно после армейских джипов?

— Нормально, — Эли плавно перестроился в левый ряд, обходя дребезжащий коммерческий пикап. — Педали отзывчивые, обзор классный. Правда, сиденье пришлось отодвинуть до упора назад, иначе колени в руль упираются.

— Скажи спасибо, что у меня не «Микра», — усмехнулась Майя. — Слышала, там места еще меньше. Кстати, что ты даришь? В конверт положил?

— Разумеется, — Эли кивнул на бардачок. — Налик, сумма приличная, за еду и место отбивается с запасом. А вот что мы скажем Яэль и Лиору, когда они увидят нас входящими под ручку?

Майя фыркнула, глядя на его четкий профиль:

— Правду скажем. Случайно встретились у лифта, выяснили, что оба приглашены, и решили сэкономить на бензине. Лиор всё равно будет слишком пьян от счастья, чтобы анализировать, а Яэль… Яэль, не будь это ее собственная свадьба, вцепилась бы в меня мертвой хваткой на второй минуте. Начала бы выспрашивать, кто этот шкаф в графитовой рубашке и почему я раньше о нем не рассказывала.

— И что ты бы ей ответила? — Эли бросил на нее короткий, насмешливый взгляд.

Майя поправила волосы, сверкнув глазами:

— Что наняла персонального телохранителя, чтобы отбиваться от пьяных гостей.

— Тариф двойной, — невозмутимо парировал Эли, притормаживая на развязке перед съездом к банкетному комплексу. — Особенно за работу в условиях повышенной громкости восточной музыки.

— Договоримся, — протянула она, и в её голосе снова проскользнула та самая теплая дразнящая нота. — Главное, не дай мне сбежать раньше, чем вынесут десерт.

Впереди, за полосой пальм, уже вспыхнули праздничные прожекторы банкетного зала, заливая стоянку ярким белым светом.

Грохот колонок в зале бил по перепонкам так, что вибрировал пол под ногами. На танцполе плотная толпа скакала под ремикс на Статику и Бен-Эля, свет стробоскопов вспыхивал белыми всполохами, выхватывая разгоряченные лица.

Майя вцепилась пальцами в запястье Эли и уверенно потащила его в самую гущу, лавируя между подвыпившими гостями. Подол ее платья взлетал при каждом шаге, открывая бедро, и Эли оставалось только следовать за ней, прокладывая дорогу сквозь толпу плечами.

— Идем, познакомлю со своими биологами, пока они еще на ногах стоят! — крикнула она ему прямо в ухо, перекрывая басы.

Они вклинились в полукруг молодых людей с пластиковыми стаканами. Две девушки сразу замахали Майе руками, перекрикивая музыку: «Беркович! Ты все-таки пришла! И в каком виде!» Майя засмеялась, вскинула руки в такт биту и плавно повела бедрами, втягивая Эли в общий круг. Тот держался чуть позади нее — собранный, спокойный, с полуулыбкой наблюдая за этой вспышкой чистой энергии.

И тут круг расступился.

Навстречу им качнулся парень в расстегнутой на три пуговицы белой рубашке с закатанными рукавами. Идеальная стрижка слегка растрепалась, лицо лоснилось от пота и выпитого алкоголя, а в глазах плескалась мутная, взвинченная злость.

Эли узнал его моментально. Тот самый лощеный «красавчик» на желтом мотоцикле, который пару месяцев назад устроил скандал у дверей высотки, хватал Майю за локоть и орал на весь двор, пока не наткнулся на холодный взгляд охранника.

Парень остановился в паре шагов, едва не расплескав виски из тяжелого стакана. Его взгляд скользнул по головокружительному разрезу платья Майи, опустился на ее туфли, а затем резко метнулся к Эли.

Мутная злость в его глазах мгновенно вспыхнула пьяной спесью.

— О-о-о, — протянул он громко, делая шаг вперед и грубо перебивая разговор девчонок. — Смотрите, кто снизошел. Наша гордая доктор наук. А я смотрю, вкусы у тебя резко упали, Майя.

Музыка продолжала долбить по ушам, но вокруг них словно образовалась пустота. Знакомые Майи замолчали, растерянно переглядываясь.

Майя мгновенно подобралась. Беззаботная улыбка с ее лица слетела, взгляд стал ледяным и колючим, плечи натянулись:

— Асаф, ты в стельку пьян. Отойди и не позорься.

— А то что? — парень хрипло хохотнул, качнувшись еще ближе и ткнув пальцем в сторону Эли. — Охранника своего на меня спустишь? Серьезно, Беркович? Ты меня послала ради… вот этого? Ты его со шлагбаума сняла, чтобы было кому сумки носить? Эй, служивый, тебе форму постирать не забыли?

Эли даже не моргнул. Он просто шагнул вперед, отрезая Майю плечом. Никаких стоек, руки внизу, но дистанцию он сократил так, что Асафу пришлось задрать подбородок:

— Ты стакан сейчас сам на стол поставишь, — произнес Эли негромко, но так отчетливо, что его низкий голос легко прорезал гудящие басы, — или тебе помочь выйти на воздух прямо через стекло?

Асаф от такой наглости на секунду захлебнулся. Алкоголь и уязвленное самолюбие окончательно вышибли у него остатки тормозов. Он со стуком впечатал стакан в край круглого стола — темные брызги виски полетели на белую скатерть:

— Ты кому это вякнул, чучело? Думаешь, форму надел и крутым стал? Пошли на улицу, разберемся, как мужики.

Эли только чуть наклонил голову, словно ожидал именно этой реплики:

— Пошли.

Майя резко дернулась вперед, пытаясь перехватить Эли за локоть: — Эли, стой, он невменяемый, не связывайся!..

Но Асаф уже сорвался с места, толкнув плечом растерянного биолога, и рванул через боковой пожарный выход на открытую террасу комплекса. Эли шагнул следом — плавно, без спешки, словно выходил на плановое патрулирование.

На террасе было темно и прохладно, пахло сырой землей от клумб и сигаретным дымом. Как только тяжелая противопожарная дверь захлопнулась, отрезая грохот восточной попсы, Асаф развернулся и с коротким матом кинулся на Эли, замахиваясь для размашистого, пьяного удара правой.

Никакого красивого киношного бокса не вышло.

Эли просто ушел с линии атаки чуть в сторону, коротко и жестко встретил его предплечьем в грудь, сбивая дыхание, а второй рукой намертво перехватил запястье. Асаф взвыл от боли, попытался достать его коленом, они сцепились, глухо ударившись о металлическое ограждение террасы. Эли уже заводил его руку за спину на болевой контроль, собираясь впечатать «красавчика» лицом в плитку, когда дверь с грохотом распахнулась.

— Эй, хорош! Разошлись! — на террасу выскочили двое местных секьюрити банкетного зала — крепкие парни в черных пиджаках с бейджами.

Они профессионально вклинились между ними, оттаскивая вопящего и брызжущего слюной Асафа к стене: — Тихо, парень! Остынь, или сейчас вызовем полицию!

Эли отпустил его моментально. Ни одышки, ни злости на лице — только рубашка чуть натянулась на плечах, да узел татуированного змея на предплечье проступил четче. Он спокойно отступил на шаг назад, подняв раскрытые ладони:

— Всё нормально. Инцидент исчерпан.

Дверь снова распахнулась, впуская полосу света. На террасу вылетела Майя. Глаза горели бешеным огнем, подол платья летел следом, каблуки хищно цокали по плитке. Она даже не взглянула на Асафа, которого охранники с трудом удерживали за руки, — её взгляд сразу нашел Эли, быстро просканировав его с ног до головы на предмет повреждений.

Убедившись, что он цел, она подошла вплотную, взяла его за запястье — цепко, властно, пальцы были холодными:

— Пошли отсюда, — бросила она тихо, но с такой тяжелой интонацией, что местные охранники даже не подумали их задерживать. — План «Б». Эвакуация.

Эли перевел дыхание и коротко кивнул:

— Ключи у меня. Пошли.

Секьюрити уже привычно заворачивали матерящегося Асафа обратно в сторону служебного входа, даже не глядя вслед уходящим — стандартная бытовуха, которую они разгребали каждый день.

Эли и Майя спустились по ступенькам террасы в прохладную темноту гостевой стоянки, где среди рядов машин темно-синяя «Хонда» тускло отблескивала под дальним фонарем.

Фары разрезали темноту стоянки, и «Хонда» вылетела на ночную трассу, взяв прямой курс на его съёмную квартиру.

Ночь прошла без лишних разговоров — жадно и честно, сметя остатки двухмесячной осторожности вместе с брошенным на пол шёлком и его графитовой рубашкой. Тот адреналин после свадьбы быстро переплавился в совершенно другое русло, где обоим наконец-то не нужно было держать оборону или прятаться за иронией.

Под утро, когда серый рассвет только начал пробиваться сквозь жалюзи, Эли лежал на спине, заложив одну руку за голову. Майя просыпалась рядом, уткнувшись носом в его плечо, натянув простыню до ключиц.

Он чуть повернул голову, глядя на её спокойное, непривычно мягкое спросонья лицо, и негромко произнёс:

— Ну и что теперь скажет твой профессорский совет? С дружбой мы, кажется, официально закончили.

Майя даже глаз не открыла. Только лениво усмехнулась уголком губ и глубже зарылась в подушку:

— Плевать. Отец сначала три дня помолчит со своим академическим видом, потом выдаст лекцию о «потере фокуса на диссертации». Не впервой. Я из дома в МАГАВ уходила под обещание лишить меня вообще всего, так что семейные бунты — это мой базовый профиль.

Она замолчала на секунду, глядя в серый потолок, а потом её вдруг прорвало — резко, зло и без привычной насмешливой брони:

— Да и вообще, Эли. Мне до фонаря. Слышишь? Абсолютно до фонаря, кто там и что будет думать. На девятнадцатом этаже, на кафедре, в лаборатории или дома за субботним столом. Отец всю жизнь пытался вылепить из меня послушную академическую куклу, а я всегда делала всё назло. Прогуливала их элитную гимназию, сбегала ночами, ушла месить грязь в патрулях вместо спокойного теплого штаба. Меня тошнит от их «приличных правил» и вечных нотаций. Я живу свою жизнь так, как считаю нужным. А с тобой мне хорошо. По-настоящему, понимаешь? Впервые за черт знает сколько лет мне просто спокойно и хорошо.

Голос её звенел от упрямства и накопившейся злости, пальцы до белизны сжали простыню.

Эли смотрел на неё — взвинченную, колючую, с вечно оскаленным против всего мира характером. Он тяжело, едва слышно вздохнул. Иллюзий у него не было: союз упрямой профессорской бунтарки с вечной тягой к сопротивлению и охранника-студента с армейским прошлым обещал стать чем угодно, только не тихой прогулкой. Впереди маячили скандалы с её родней, косые взгляды соседей и куча бытовой ерунды.

Но спорить или осаживать её он не собирался. Потому что с ней и ему было хорошо. Впервые за долгое время — без лишних слов, оглядок на прошлое и вечной привычки просчитывать пути отхода.

Эли притянул её к себе за шею и просто поцеловал, сбивая этот монолог на полуслове. Майя дернулась, но тут же вцепилась пальцами в его плечо.

Когда воздух кончился, он усмехнулся:

— Бунтарка. У меня вообще-то есть френч-пресс. Обещаю сделать тебе нормальный капучино с плотной пеной. А с остальным разберёмся по ходу дела.

Она фыркнула, возмущенно вскинув брови:

— Только не говори, что и капучино ты пьешь без сахара! Горечь я и в жизни найду, а в кофе изволь насыпать полную ложку коричневого. И только попробуй сэкономить на пене.

Эли усмехнулся, легко шлепнув её по бедру:

— Будет тебе сахар. Вставай давай, кофеманка.