Двадцать два несчастья – 3

Глава 1

Назвав меня спасителем, Лейла сменила тему и начала рассказывать о своих переживаниях, а я впервые в жизни на себе ощутил, что такое «завируситься». Стоял с чужим телефоном в руках и смотрел, как мое имя обсуждает полмиллиона человек. Вот уж действительно, «завирусился» быстрее, чем грипп в детском саду.

— Во дает деваха, да? — Тетя Нина забрала у меня телефон и торжествующе потрясла им перед носом проходящей мимо медсестры, уткнувшейся в экран своего мобильного. — Видала, Лариска? Это ж он! Наш Джимми-Джимми ача-ача! Сергей Николаевич Епиходов! Который Хусаинову спас!

Молоденькая медсестра, которая, оказывается, тоже смотрела стрим Лейлы, уставилась на меня так, будто я только что материализовался из воздуха.

— Ой, — сказала она. — Это правда вы?

— Нет, — мотнул головой я. — Однофамилец.

Но было уже поздно. Коридор, минуту назад пустынный и сонный, начал оживать с подозрительной скоростью. Из ординаторской высунулась чья-то голова. Из процедурной донесся приглушенный возглас. Две санитарки, тащившие каталку с бельем, остановились и принялись что-то оживленно обсуждать, поглядывая в мою сторону.

Тетя Нина сияла, как начищенный самовар. Похоже, уже слила меня в какой-то их больничный чат.

— А я говорила! — объявила она неизвестно кому. — Я всем говорила, что Сергей Николаевич настоящий доктор! Не то что некоторые, которые только и умеют, что бумажки перекладывать!

Последнее явно адресовалось административному крылу. Я мысленно поморщился, представив, как эта новость доберется до Харитонова. Впрочем, судя по скорости распространения информации, он наверняка уже в курсе и сейчас либо рвет на себе остатки волос, либо строчит докладную в министерство, либо делает и то и другое одновременно.

— Теть Нин, — сказал я, пытаясь вклиниться в поток ее восторгов. — Спасибо, что показали стрим Лейлы, но из-за него… В общем, мне пора.

— Куда пора? — Она взмахнула забинтованной рукой. — Ты ж теперь знаменитость! Тебя ж сейчас все захотят видеть!

Именно этого я и боялся, а потому двинулся к выходу, стараясь не ускорять шаг и не привлекать лишнего внимания. Получалось плохо: на меня оглядывались, кто-то фотографировал на телефон, а молодой интерн в мятом халате чуть не врезался в стену, засмотревшись.

Возле лестницы меня нагнал знакомый голос:

— Епиходов!

Я обернулся. Рамиль Зарипов стоял в дверях ординаторской, скрестив руки на груди, и лицо у него было такое, будто он только что разжевал лимон и обильно запил его уксусом.

— Хайпуешь? — процедил он, еле сдерживая эмоции. — Поздравляю. Теперь ты у нас герой интернета.

— Спасибо, — ответил я ровным голосом.

Рамиль дернул щекой и зло усмехнулся:

— Думаешь, это что-то меняет? Раз какая-то блогерша ради хайпа тебя в эфире похвалила, все сразу же забудут про твои косяки?

— Не думаю, но и не переживаю.

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент мимо прошла та самая молоденькая медсестра, которая узнала меня по стриму, Лариса. Она посмотрела на меня и, чуть заметно улыбнувшись, кивнула. Потом бросила на Рамиля короткий взгляд и сказала:

— Она не какая-то там блогерша! Это же сама Лейла Хусаинова!

— Работали бы лучше, Чувильская! — выругался Зарипов и скрылся в ординаторской, хлопнув дверью.

Издав смешок, Лариса пошла дальше по коридору, но перед этим показала мне большой палец.

А я спустился на первый этаж, прошел мимо регистратуры, где три женщины в белых халатах синхронно уткнулись в свои телефоны, и вышел на крыльцо, чертыхаясь, потому что пришел сюда ради Дианы. И так с ней и не встретился.

Я достал телефон, открыл контакты и нажал вызов. Длинные гудки тянулись один за другим, но никто так и не ответил. Попробовал еще раз с тем же результатом.

Либо занята, либо после вчерашней катастрофы с Валерой не горит желанием общаться. Ладно. Это ерунда, можно будет решить, но не здесь и не сейчас.

Я спустился с крыльца, направившись к выходу с территории больницы, и почти дошел, когда дорогу мне преградила невысокая женщина лет тридцати с диктофоном в руке и цепким взглядом.

— Сергей Николаевич Епиходов? — спросила она тоном, не допускающим возражений. — Алина Фахрутдинова, «Казань двадцать четыре». Можно задать вам несколько вопросов?

За ее спиной маячил парень с камерой на плече.

— Нет, — сказал я и попытался обойти ее слева.

Она шагнула влево, перекрывая путь — быстрая, юркая, явно не в первый раз берет интервью у тех, кто не хочет его давать.

— Буквально пару слов! Вы видели стрим Лейлы Хусаиновой? Как вы прокомментируете ее заявление?

— Без комментариев.

Я попытался обойти справа, но она снова успела первой.

— Сергей Николаевич, наши зрители хотят знать! Вы действительно провели ту операцию? Это правда, что вас уволили из больницы сразу после нее?

— Девушка. — Я остановился и посмотрел ей в глаза. — У меня нет комментариев. Точка. Если хотите официальное заявление, обращайтесь в пресс-службу больницы или к Лейле Ильнуровне, раз уж она так любит давать интервью.

— Но…

— Всего доброго.

Я обошел ее, на этот раз не дав перехватить, и быстрым шагом двинулся к воротам, чувствуя спиной, как парень с камерой снимает мой уход.

Шел ошеломленный быстротой реакции журналистов. Ведь стрим, по сути, прошел минут пять назад! Возможно, репортерша просто была рядом?

А у ворот завибрировал телефон в кармане. Я посмотрел на экран в надежде увидеть имя Дианы, но звонили с незнакомого номера. Сбросил, однако абонент был настырным, набрал еще два раза, а потом прислал сообщение: «Сергей Николаевич, это редакция “Вечерней Казани”. Хотели бы взять у вас эксклюзивное интервью. Готовы обсудить гонорар».

От гонорара я бы не отказался, да и рассказать миру о том, что на самом деле произошло в тот вечер, стоило, но, прежде чем отвечать кому-либо, я набрал Караянниса. Он снял трубку после второго гудка.

— Добрый день, Артур Давидович! — поприветствовал я, но больше сказать ничего не успел.

— Сергей Николаевич, я уже в курсе! — перебил адвокат. — Видел стрим Лейлы Хусаиновой, мне только что переслал запись помощник. Он мониторит инфополе по вашему имени, изучает ваших инфлюэнсеров… Впрочем, это неважно. Важно то, что стрим меняет расклад, причем существенно.

— В какую сторону?

— В обе. Публичная поддержка от дочери Хусаинова — это козырь. Но и риск: любое ваше неосторожное слово теперь разлетится по всем каналам. Поэтому слушайте внимательно.

— Я весь внимание.

— Никаких комментариев прессе. Вообще никаких. Ни «без комментариев», ни «я подумаю», ни «может быть, позже». Просто не берите трубку с незнакомых номеров. Если подойдут на улице — молча проходите мимо. Если будут настаивать — говорите, что все вопросы через вашего адвоката, и давайте номер моего помощника. Я уже скинул его и сам решу, что и кому отвечать.

— А если спросят про операцию? Про увольнение?

— Особенно если спросят про операцию и увольнение. Сейчас у нас идет подготовка к суду, и любое публичное высказывание может быть использовано против вас. Журналисты будут выдергивать фразы из контекста, перевирать смысл, ставить рядом с провокационными заголовками. Нам это не нужно.

— Понял.

— И еще. Эта история с Лейлой Хусаиновой… — Караяннис помолчал. — Постарайтесь пока не контактировать с семьей Хусаиновых напрямую. Если они сами выйдут на связь — сообщите мне. Там много подводных камней, нужно понять их намерения, прежде чем вы во что-нибудь ввяжетесь.

— Хорошо.

— Отлично. Держите меня в курсе. И не волнуйтесь — публичность в данном случае скорее плюс, чем минус. Просто нужно правильно ей распорядиться.

Он отключился. Я посмотрел на экран телефона: еще два пропущенных с незнакомых номеров и новая эсэмэска от какого-то «Татарстан-информ».

Удалил не читая, после чего выключил телефон и направился к остановке.

Да, снова своим ходом, потому что моя «девятка» так и не завелась, а заняться ею руки пока не дошли.

***

Домой я добрался на автобусе. Всю дорогу смотрел в окно, обдумывая слова Караянниса и собственные планы.

Итак, что у меня в активе. Стрим Лейлы наверняка разнесся сарафаном, и мое имя теперь знает половина Казани. Не просто так журналисты охотятся за комментариями. Видимо, девушка что-то вроде местной знаменитости. Селебрити, чья жизнь интересует всех: от уборщицы тети Нины до, не удивлюсь, Эдика Брыжжака.

Так что сейчас Харитонов наверняка рвет и мечет, а Мельник… с Мельником непонятно — может, радуется, что справедливость… нет, пока не восторжествовала, но все же, а может, злится, что я привлек внимание к больнице.

С одной стороны, публичная благодарность от дочери Хусаинова — это серьезный козырь, труднее будет тихо замять дело, повесить на меня все грехи. С другой — внимание прессы означает внимание вообще, ко всему: к моему прошлому, к долгам, к тому, что уволенный накануне по собственному желанию врач-алкоголик внезапно сделал нейрохирургическую операцию, да не кому-то там, а самой… В общем, кто-нибудь обязательно начнет копать, а копать там есть что. И, скорее всего, ребята уже землю роют.

Интересно, что там Рубинштейн? Как девчонка вообще прорвалась в прямой эфир? Ей еще лечиться и лечиться! Не иначе, приболтала охранника или выторговала в аренду телефон у медперсонала.

Ладно, нечего паниковать раньше времени. Да и стоит ли вообще паниковать? Артур Давидович Караяннис знает свое дело, а мне лучше заняться тем, что можно контролировать.

Письмо с запросом («кирпичом» Караянниса) отправлено в больницу. Встреча с юристами Алисы сегодня. Деньги с виртуального счета все еще не пришли, но это вопрос времени. Что еще?

Что еще — вспомнил уже во дворе. «Девятка» стояла там, где я ее оставил в последний раз — на дальнем краю парковки, впритык к покосившемуся забору детской площадки. Грязная, с птичьим пометом на крыше, она выглядела так, будто пробыла здесь не пару дней, а лет десять. Левое зеркало держалось на честном слове и синей изоленте.

Я подошел, открыл дверь водительским ключом и сел за руль. Повернул ключ зажигания. Тишина — даже стартер не щелкнул.

Повернул еще раз с тем же результатом. Аккумулятор сдох окончательно.

Я вышел, захлопнул дверь и посмотрел на машину со стороны. Ржавчина на порогах, вмятина на заднем крыле, происхождение которой терялось во мраке истории, резина лысая настолько, что любой гаишник оштрафовал бы на месте. Техосмотр просрочен на полгода, ОСАГО, кажется, тоже.

И на кой черт мне с ней возиться? И так столько денег штрафстоянка сожрала.

Нет, нужно продавать. Однозначно продавать. Толку от нее никакого, только деньги на стоянку и налог. Вопрос в том, как продать машину, которая не заводится? Притащить на эвакуаторе в автосервис? Это сколько денег на ветер? Или найти покупателя, который возьмет как есть, под восстановление?

— Чего грустишь, сосед?

Я обернулся. Мужчина стоял в паре метров от меня, держа в руках пакет из «Пятерочки». Помятое лицо, мешки под глазами, трехдневная щетина — хроническое недосыпание читалось в каждой черте, и я автоматически отметил чуть желтоватый оттенок склер и сухость губ. Печень? Или просто обезвоживание от бесконечных ночей с младенцем?

Я вспомнил его — Алла Викторовна назвала его Ринатом, когда я обращался к участковому Гайнутдинову, чтобы усмирить Брыжжака.

— Здорово, Ринат, — кивнул я.

— С машиной что-то? — спросил он.

— Да вот, думаю, что с этим чудом техники делать.

— А чего думать? — Он подошел ближе и оценивающе оглядел «девятку». — Продай.

— Хотел бы, но она даже не заводится — аккумулятор сдох.

Ринат присел на корточки, заглянул под днище, потом выпрямился и похлопал машину по капоту.

— Слушай, а как скоро хочешь продать?

— В каком смысле?

— В прямом. Ты ж вроде особо не ездишь, а мне как раз тачка нужна для дачи — дрова возить, картошку. Такая рабочая лошадка для этого самое оно: дешевая в ремонте, запчасти копеечные, жрет немного.

Я посмотрел на него с интересом.

— Хочешь купить?

— Почему нет? — пожал плечами он. — Как есть, со всеми болячками. Сам разберусь — у меня абый в гараже работает, посмотрит, что к чему. Как раз подработку сделал, деньги есть.

— И сколько дашь?

Ринат почесал небритый подбородок и еще раз оглядел машину, прищурившись.

— Ну… Тыщ сорок дам. Справедливая цена за такой хлам.

Сорок тысяч. Я прикинул в уме: машина убитая — это факт, но еще способна ездить, если аккумулятор заменить, а движок пока вполне живой. Сорок — немного, но зато не надо возиться с объявлениями, просмотрами, торгом с незнакомыми людьми.

— Годится, — сказал я..

Мы пожали друг другу руки. Ринат полез в карман куртки, достал потертый кошелек, отсчитал купюры и протянул мне.

Я пересчитал. Тридцать пять.

— Ринат, мы же на сорок договорились?

— Ну да. — Он и глазом не моргнул. — Сорок минус пять, которые ты летом занимал. Забыл, что ли?

Я открыл рот и закрыл. Спорить было бессмысленно. Я не помнил, но это ничего не значило — судя по образу жизни прежнего хозяина этого тела, он назанимал у половины подъезда. Надо бы выяснить, кому еще торчу.

— Точно, — сказал я. — Извини, вылетело из головы. Тогда все правильно.

Я убрал деньги в карман, и Ринат довольно кивнул.

— Документы давай. ПТС, свидетельство.

Кивнув, я залез в бардачок, нашел замызганный файл с бумагами, вытащил ПТС и свидетельство о регистрации.

— Договор надо написать, — сказал Ринат деловито. — Давай я продиктую, ты пиши. Не в первый раз тачку покупаю.

Я разложил на капоте чистый лист. Ринат нашел ручку и продиктовал: данные продавца, данные покупателя. VIN пришлось протереть рукавом на табличке под капотом, чтобы разглядеть. Цена, дата, подписи обеих сторон — второй экземпляр для него, первый мне.

— Я на учет поставлю в течение десяти дней, как положено, — сказал Ринат, забирая документы и ключи. — Не переживай. Но, если что, сам через Госуслуги на прекращение регистрации подашь, и штрафы на тебя капать не будут. Там просто, я теще так делал, когда она свою лоханку продавала.

Я кивнул, мысленно делая заметку. В прошлой жизни подобными вещами занимались Белла и Ирина, а сам я в последний раз оформлял машину лет сорок назад, еще при Советском Союзе, и с тех пор процедура явно изменилась до неузнаваемости.

Ринат спрыгнул с капота и погладил машину по крылу.

— Не боись, я ее в порядок приведу. Будет бегать как новенькая.

Я промолчал — это теперь его машина и его проблемы.

В этот момент во двор въехало темно-синее чудо китайского автопрома — «Хавал-Джолион» — и нагло встало поперек проезда, заблокировав выезд сразу трем машинам. Водитель, краснорожий мужик в кожаной куртке, вышел, закурил и направился к подъезду, демонстративно игнорируя все правила парковки.

Из нашего подъезда в этот момент выскочил худой нервный тип.

— Эй! — заорал он. — Ты куда встал?! Я выехать не могу!

Краснорожий обернулся.

— И че?

— Как че?! Убери тачку!

— Сам убери. Я на пять минут.

— Какие пять минут?! Я на работу опаздываю!

Они сошлись посреди двора, размахивая руками и повышая голос.

Ринат хмыкнул и покосился на меня.

— Мужики, — сказал я негромко. — Счетчик тикает. Один штраф за парковку копит, второй давление себе поднимает бесплатно. Оно вам надо?

Оба замолкли и уставились на меня, а краснорожий нахмурился.

— А ты кто такой?

— Сосед, который сейчас смотрит на бесплатный цирк и думает, вызывать эвакуатор или вы сами разберетесь.

— В натуре! — добавил Ринат. — Че за беспредел, мужик?

Повисла пауза. Краснорожий переглянулся с худым, потом сплюнул и потопал к своей «Хавал-Джолион».

— Ладно, переставлю. Капец, мужик, пять минут не мог подождать!

Через минуту он отъехал, освободив проезд, а худой буркнул что-то невнятное и нырнул в свою машину. Правда, проезжая мимо, опустил стекло и сказал:

— Благодарю, мужики! Совсем эти курьеры нюх потеряли!

Ринат остался во дворе осматривать свое приобретение, а я пошел домой.

Глава 2

А на площадке меня перехватила Алла Викторовна.

Она стояла у своей двери с мусорным пакетом в руке и при виде меня оживилась так, будто ждала этого момента весь день.

— Сережа! — Соседка отставила пакет в сторону и подошла ближе, понизив голос до театрального полушепота. — Хорошо, что я тебя поймала!

— Что-то случилось?

— Случилось, случилось! — Алла Викторовна округлила глаза. — Тут к тебе журики приезжали! С камерой! Целая бригада — человека три или четыре, я точно не разглядела. Звонили в твою дверь, потом по квартирам ходили, расспрашивали.

— И что расспрашивали?

— Ну как что! Какой ты человек, давно ли живешь тут, с кем, водишь ли кого… Я им, конечно, ничего плохого не говорила. Сказала, что ты приличный молодой человек, врач, помогаешь соседям. Про то, как меня на днях спас, тоже упомянула — пусть знают!

Я мысленно застонал. Караяннис просил не давать комментариев, а тут соседка уже раздает интервью на всю республику.

— Спасибо, Алла Викторовна. А давно они уехали?

— Да только что! — Она сокрушенно покачала головой. — Ждали, ждали, чуть-чуть не дотерпели. Потом сели в машину и укатили. Но сказали, что вернутся! Так что имей в виду.

— Буду иметь, — вздохнул я. Похоже, если бы не Ринат и продажа машины, они бы меня поймали. — Спасибо, что предупредили.

— Да не за что! — Алла Викторовна подхватила свой пакет и направилась к выходу, но на полпути обернулась. — А это правда, Сережа, что ты дочку этого… как его… Хусаинова спас? У меня внучка прислала ссылку, я посмотрела — там девочка такая красивая про тебя говорила!

— Правда, — коротко ответил я и быстро скрылся в квартире, пока разговор не перешел в двухчасовое обсуждение всех подробностей операции.

В прихожей меня встретил Валера — сидел у двери и смотрел с выражением оскорбленного достоинства. После вчерашнего выговора он явно затаил обиду и теперь демонстрировал ее всей своей бандитской сущностью.

— Не начинай, Кутузов, — сказал я, переступая через него. — Сам виноват.

Валера фыркнул и отвернулся.

На кухне я заварил себе успокаивающего чаю, сел за стол и…

Не успел и глоточка сделать, как включенный телефон запиликал и завибрировал.

Я изучил, насколько все плохо. Пропущенные вызовы — одиннадцать штук, все с незнакомых номеров. Журналисты не сдавались. Несколько просьб и требований дать интервью.

И эсэмэска от Мельника: «Сергей! Нужно срочно поговорить. Жду в пиццерии напротив больницы к 14:00! Это важно».

Валера запрыгнул на стол и уставился на экран телефона, словно тоже пытался прочитать.

— Что скажешь? — спросил я его.

Он моргнул и попытался прижать прыгающий телефон лапой, но не удержал и возмущенно фыркнул.

— Вот и я так думаю, — согласился я. — Ничего хорошего. Лейла разворошила осиное гнездо.

До встречи оставалось чуть больше часа. Я допил чай, покормил все еще дующегося Валеру и решил пройтись пешком — благо погода позволяла, да и голову проветрить не помешало бы. По дороге дважды сбросил звонки с незнакомых номеров. Журналисты — народ настырный.

В пиццерию я пришел на пять минут раньше. Однако Мельник уже сидел за угловым столиком, нервно постукивая пальцами по столешнице. Перед ним стояли два картонных стаканчика с кофе — судя по всему, ждал он давно. Увидев меня, кивнул на стул напротив. Я заказал себе зеленый чай и сел.

Михаил Петрович не стал тратить время на приветствия.

— Ты что такое творишь, Сергей?! — раздраженно воскликнул он.

От напряжения у него аж костяшки пальцев побелели. Он был очень недоволен. Чтобы успокоиться, отхлебнул из картонного стакана кофе, обжегся и выругался.

Я молча изучил выражение его лица, а потом включил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Мельник Михаил Петрович, 58 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревога предвосхищающая (76%).

— Раздражение защитное (64%).

— Страх ситуативный (58%).

Дополнительные маркеры:

— Побеление костяшек пальцев (мышечное напряжение).

— Учащенное дыхание.

— Агрессия направлена не на объект разговора, а вовне.

Так-так. Значит, не просто злится — боится. И злится не на меня, а на кого-то другого. Интересно, кто его так прижал?

А ведь Мельник Михаил Петрович, заведующий отделением неотложной помощи, друг отца Сергея Епиходова и единственный, кто в первые дни после моего попадания сюда протянул Сергею руку помощи и пытался дать ему шанс. Точнее, мне. В общем, нам.

Вот только шанс этот оказался довольно-таки зыбким и призрачным. Двояким каким-то. Потому что успешная операция на черепушке Лейлы обернулась для меня окончательным крахом в профессиональной сфере. Проще говоря, пришлось уволиться, пока меня не выпнули по статье. А подсказал так сделать именно Мельник: мол, лучше сделать это по собственному желанию, не дожидаясь, когда тебя уволят.

Что ж, я так и сделал. Вот только адвокат, Артур Давидович Караяннис, узнав об этом, сильно меня отругал. Оказалось, не надо было так делать, а по статье они меня не имели права увольнять. Вот только не знал я этого. До преклонных лет дожил, академиком стал, а увольняться по статье как-то не доводилось.

И вот теперь, после прогремевшего стрима Лейлы Хусаиновой, Мельник предложил (точнее, потребовал) встретиться. Конечно же, отказать ему я не мог. Во-первых, не было оснований, а во-вторых, мне и самому стало интересно, что же такое он хочет сказать.

Поэтому сейчас мы сидели друг напротив друга в пиццерии, где я встречался с Дианой, напротив больницы. Даже за тем же самым памятным столиком.

— Ты что творишь, Сергей? — опять повторил Мельник и сердито посмотрел на меня.

— А что? — развел руками я и тихо добавил, стараясь скрыть усмешку: — Я вроде ничего такого не творю, Михаил Петрович.

— Ты что устроил? Зачем?

На Мельника было страшно смотреть: лицо его пошло красными пятнами.

— Ты совсем не похож на себя, — сказал он, и я вздрогнул. — Мы же с тобой не об этом договаривались!

Так, а вот это уже интересно! Я прислушался и напрягся, а Мельник тем временем сварливо продолжал:

— У нас была договоренность, Сергей. Ты берешь на себя те три случая, я тихо забираю тебя к себе в неотложку. Долги твои закрываем и с тем старым делом разбираемся. Пару комиссий для виду, предписание, месяц на повышении квалификации в Питере или Москве. Потом какое-то время поработал бы в тени, без операций, но зарплату я бы сохранил. А ты что устроил?!

Ухо царапнула фраза «с тем старым делом». Но я не стал спрашивать, с каким именно делом, потому что этим бы выдал, что совершенно не понимаю, о чем идет речь. Впрочем, ситуация стала немного понятнее. Получается, этих троих пациентов убил-таки не Серега. Их на него повесили. Для чего именно — вопрос уже не первостепенный. Тем не менее надо было что-то отвечать.

Я отпил зеленого чая, посмотрел на Мельника и спокойно спросил:

— Что я не так сделал, Михаил Петрович? Что нарушил? Все как договаривались: перешел в неотложку, отработал там, потом вы сказали уволиться — я уволился. Что еще не так?

— Зачем ты устроил комедию в кабинете комиссии? — рявкнул Мельник. — Харитонов потом знаешь, как ругался! Зачем было ломать всю схему? Зачем ходил к Носик, беседы с ней проводил? Чего добивался?

— Ну, я пытался узнать, действительно ли меня из профсоюза выгнали, — пожал я плечами с равнодушным видом. — Оказалось, что нет. Восстановился давно еще, просто забыл.

Мельник скривился.

— Да погоди ты с этими профсоюзами, ерунда это все. Он вообще ни для чего не нужен!

Я внутренне хмыкнул и не стал его переубеждать. У людей, которые жили еще при Советском Союзе, укрепилась железобетонная мысль, что профсоюзы — ерунда на постном масле. Наше существование в системе привело к тому, что профсоюзы превратились в некий декоративный элемент, неприятный, но необходимый, к которому все привыкли, смирились и давно не обращают внимания. Пользы от них люди не ждут никакой. На самом деле это один из мощнейших инструментов воздействия на государственную систему и бюрократию. Просто не все умеют им пользоваться. Я вот умел, а Караяннис, насколько мне известно, тем более.

Тем временем, отхлебнув кофе, Мельник продолжил сердитым голосом:

— Ты зачем с Лейлой это устроил?

— Что устроил? — Я изобразил непонимание.

— Ну, после стрима этого дурацкого… ты понимаешь вообще, что происходит? Ты почему ей не запретил?

— Так я же с ней не общаюсь, — вытаращился я на Мельника. — Кто я и кто Лейла? Это же дочь самого Хусаинова! Ильнура Фанисовича! Так что я понятия не имею, где она сейчас. У меня даже номера ее нет.

Но Мельник сейчас слушал только себя.

— Ты понимаешь, что происходит?! — Он повысил голос и тут же осекся, заметив, что в пиццерии на нас стали оглядываться. — Ты пойми, Сергей, она выступила… Я смотрел это видео — ерунда полная, как можно дочери такого уважаемого человека так себя вести, буффонада какая-то! Впрочем, это другое дело, не будем сейчас…

Он громко сглотнул, схватил кружку с кофе и залпом все допил. Прокашлявшись, продолжил:

— Так вот, она выступила в прямом эфире! Люди начали копать и выяснили, что тебя якобы выжили с работы! Из-за той операции! Но ты же сам уволился! А ее подписчики теперь собирают подписи для петиции о восстановлении тебя на работе! Общественников уже подключили. Несколько тысяч подписей собрали, как мне говорили! Ты понимаешь, что будет, если дело докатится «туда»? — Он свирепо ткнул пальцем в потолок. — Мало нам не покажется! И Харитонов полетит, и все остальные вслед за ним! Ты осознаешь, чем это грозит?!

Я осознавал, но оттого еще больше радовался, что Лейла так поступила.

Возможно, она не должна была подставляться, влезая в эту историю — я, кстати, пока так и не понял, что ее сподвигло, — но, как выражение благодарности, это очень даже хорошо кармически. Юная красавица, скорее всего, выяснила, что произошло со мной, сработал свойственный ее возрасту максимализм, обостренное чувство справедливости, и она затеяла вот это все. Возможно, и наша переписка что-то в ее голове переключила. Не суть.

Кроме того, я был особенно доволен тем, что хотя бы какие-то крохи информации получил из возмущенного потока сознания Мельника. И мне теперь интересно, кто же реально убил этих троих пациентов, раз понадобился козел отпущения? На кого они это свалят? И почему умер Серега Епиходов? И сам ли он так спивался или его кто-то целенаправленно спаивал и подсадил на карты? Тут достаточно много вопросов.

Мельник еще пошумел, а потом посмотрел на меня и вдруг спросил, резко успокоившись:

— Что дальше собираешься делать?

— Как что? — удивился я. — Жить. Нужно кредит раскидать, в квартире ремонт сделать, причем не косметический, а нормальный. Мебель поменять. Помочь родителям на даче… да и вообще. Я вон уже устроился на подработку — БАДы продаю, массаж делаю. Как ваша судебная волокита закончится, устроюсь по специальности. Не только в Казани есть больницы. Все, в принципе, нормально. Живу как все. А что?

— Да все не так, — сказал Мельник, скривившись.

Он пожевал губами и вдруг тихо добавил:

— Надо бы тебе уехать из Казани, Сергей. Хотя бы на время.

Я усмехнулся:

— Пока не планирую. У меня еще достаточно дел, которые нужно решить здесь. Да и невыездной я, насколько понимаю. Хусаинов подсуетился. Во всяком случае, пока идет следствие…

— Но я бы тебе настоятельно советовал все-таки уехать, пока мы не разрулим эту ситуацию, — продолжал настаивать он. — Тебе лучше быть подальше отсюда. Я понимаю, что за границу ты не можешь, но в какой-нибудь райцентр, забиться и пересидеть — вполне мог бы. Тебе никто препятствовать не будет.

И я понял, что из Казани лучше пока никуда не уезжать.

Пожав плечами, комментировать это заявление я не стал. Не обладая всей информацией, сложно говорить. Можно запросто попасться на том, что просто не понимаю, о чем идет речь.

И тут Мельник посмотрел на меня и сказал:

— И прекращай издеваться над Виктором!

Я удивился:

— Он что, плакался? Жаловался вам?

— Прекращай язвить, Сергей! Я с тобой по-отечески разговариваю. Помочь хочу! Не трожь Витю, от него жена ушла!

— И жену я увел?

— Да ну тебя, — отмахнулся Мельник.

Ну да, ну да.

Но вслух я, конечно же, ничего такого не сказал. Только вздохнул. А потом спросил:

— А когда они со мной рассчитываться будут?

— За что? — От удивления Мельник стал похож на ошеломленного долгопята. — Ты же свою часть не выполнил! И на комиссии как себя вел! Да ты практически сорвал нам комиссию!

— Погодите-ка, — покачал я головой и усмехнулся, — но троих пациентов все же повесили на меня. И по суду мне еще их родственникам выплатить девять миллионов надо. И меня могут даже посадить за непредумышленное убийство. Я вообще не знаю, чем все это закончится. А вы мне денег не дали! Не-е-ет! Так дело не пойдет! Я за идею страдать не буду!

Мельник забеспокоился и, воровато оглянувшись, хрипло зашептал:

— Тише, тише! Я все выясню и тебе перезвоню. А ты уезжай пока, Сережа, уезжай!

Сказав это, он скомканно распрощался и ушел, не расплатившись за кофе.

А я остался за столом, медленно допивая остывший чай. Честно говоря, сидел и втайне даже от самого себя ждал, что вдруг сейчас возьму и увижу Диану. Не знаю почему, но было у меня какое-то такое то ли желание, то ли ощущение. Я посматривал в окно, но, к сожалению, среди бегущих пешеходов ее не было.

Мысли сделали кульбит: да как же все так закрутилось? Как надоело! Хочется остановиться и отдохнуть. А все никак не получается. Скорее бы уже к родителям на дачу! Да, вполне может быть, что они запрягут меня и придется вкалывать на сельскохозяйственных работах, что я не особо любил. Но на природе ты в любом случае отдыхаешь, духовно и эмоционально перезагружаешься.

Затем я вспомнил разговор с Мельником. Так, что он там говорил про набирающую обороты петицию? Мне стало любопытно, я взял телефон, зашел в сеть и вбил: «Епиходов Сергей Николаевич».

Что интересно, когда я делал это чуть раньше, в первую очередь вылезала информация про старого меня — нейрохирурга, академика Епиходова Сергея Николаевича: мои интервью, научные статьи, результаты работы, благодарности пациентов, успехи учеников. Я уже настолько к этому привык, что даже не обращал внимания.

Но сейчас первой появилась петиция «В защиту доктора Епиходова!».

Я хмыкнул и с интересом открыл сайт. Там было написано:

«Мы, нижеподписавшиеся, убедительно просим руководство города Казани, руководство Министерства здравоохранения Республики Татарстан, администрацию Казанской городской больницы № 9, а также вышестоящие органы оказать содействие в защите чести и достоинства казанского хирурга, блестящего врача и прекрасного человека, Епиходова Сергея Николаевича!

В октябре 2025 года была проведена уникальная операция по восстановлению жизнедеятельности коры головного мозга Хусаиновой Лейлы Ильнуровны. Вместо того чтобы наградить доктора Епиходова, который практически в одиночку выполнил эту сложнейшую операцию, его с позором уволили из больницы! Более того, привлекли комиссию из Москвы для расследования его деятельности! Насколько нам стало известно, доктор Епиходов теперь не может найти работу по медицинской линии. Также он не может выехать за пределы города: ни через аэропорт, ни через железнодорожный или автовокзал, чему лично стали свидетелями гражданка Белоконь А. Р. и гражданин Иванцов П. П..

Выступление в прямом эфире Лейлы Хусаиновой с описанием этой ситуации возмутило общественность, и сейчас в сети появилось множество отзывов и комментариев в защиту доктора Епиходова.

Мы, общественники города Казани, тоже не можем пройти мимо!

Доктор Епиходов — замечательный хирург с большим стажем, он провел много сложных операций и спас немало жизней. То, что ему приписывают — якобы по его вине погибли три пациента, — еще надо доказать! Никакого расследования не было, а решение уже огласили! Обращаем также внимание на то, что суд планируется на конец этого года, однако детали дела и точную дату нам не сообщают.

Мы опросили пациентов больницы, которых лечил доктор Епиходов. Все они знают его как корректного, терпеливого и отзывчивого врача и отзываются о нем с большой теплотой…»

Я оторвался от экрана и потер глаза. Ну дела…

Глава 3

И пациентов опросили! Это сколько же времени и людей надо было задействовать? Кто-то очень серьезно взялся за это дело. Лейла одна бы не потянула — у нее ни ресурсов, ни опыта. Значит, либо ее отец подключился, либо какая-то общественная организация учуяла хайповую тему. А может, и то и другое.

Или же… Нет, скорее всего, стрим Лейлы стал не триггером, а заранее спланированным событием, а все эти опросы и петиции были запущены и подготовлены заранее!

Я вернулся к тексту.

«…Мы просим разобраться, как руководство допустило увольнение такого профессионала? Очевидно, администрация просто проигнорировала данную ситуацию, а возможно, и сама ее спровоцировала.

В современном мире люди обладают правами и свободами, но какие права есть у доктора Епиходова, если его даже не проверили, не провели аттестацию, не сделали разбор на медицинском консилиуме? Как можно было уволить человека, который не побоялся провести столь уникальную операцию? Мы хотим встать на защиту нашего доктора, оградить его от несправедливости и клеветы, от нападок коррумпированных чиновников!

Сейчас Епиходов С. Н. по сути является самым бесправным человеком в нашем городе: любой чиновник может оскорблять его, увольнять когда вздумается и относиться к нему как угодно, пребывая в полной уверенности в собственной безнаказанности!

Мы категорически возражаем против ухода Епиходова С. Н. из больницы, так как это негативно скажется на судьбах многих наших сограждан. Наш город потеряет прекрасного врача, который находит подход к любым проблемам со здоровьем и умеет лечить.

Мы очень хотим, чтобы этот инцидент не повлиял на его дальнейшую работу в больнице № 9, куда мы желаем его возвращения. Мы хотим поддержать доктора Епиходова, который заслужил уважение и доверие жителей нашего города!

В связи с вышеизложенным просим руководство города Казани взять сложившуюся ситуацию под личный контроль и публично озвучить пути выхода из нее, объявить дату заседания суда и сделать его открытым, допустив журналистов и представителей общественности. А также рассмотреть возможность видеотрансляции заседания для объективной оценки и пресечения возможных подтасовок со стороны администрации больницы.

Просим решить эту проблему как можно быстрее!

Верните нам доктора Епиходова!

Неравнодушные жители Казани.

Собрано подписей: 3852».

Я обалдел и несколько минут ошеломленно пялился на уже потухший экран.

Почти четыре тысячи подписей. И это только начало — если за кампанией стоят профессионалы, к вечеру будет втрое больше. Накрутка, боты, репосты по тематическим группам… Технология отработанная, даже я это понимал. Вопрос в другом: кому понадобилось вкладывать такие ресурсы в защиту никому не известного провинциального хирурга?

Мельник правильно занервничал. Если это докатится до федеральных СМИ или, того хуже, до какого-нибудь популярного блогера — мало не покажется никому. Но и мне стоит задуматься: тот, кто способен за полдня организовать такую волну, вряд ли делает это бескорыстно. Рано или поздно придется узнать, какова цена этой «защиты».

К тому же… Да, петиция — это давление, но давление работает в обе стороны. Те, кто затеял всю эту историю с тремя пациентами, тоже не будут сидеть сложа руки.

С мысли сбила вибрация телефона в кармане. Я вынырнул из задумчивости и машинально принял вызов.

Звонила Алиса Олеговна.

— Сергей, ты же помнишь, что мы сегодня должны встретиться?

— Помню, — сказал я, все еще пребывая мыслями там, среди строчек петиции.

— Так, а ты где? Можешь сейчас со мной поехать?

— Напротив девятой городской, в пиццерии.

— В пиццерии?! — Алиса Олеговна издала изумленный возглас. — Как она называется?

— Никак. На вывеске просто написано «Пиццерия».

— Час от часу не легче! У нее даже приличного названия нет! И что ты забыл в этой забегаловке? Ну и ну! Мне ты говорил, что только правильную пищу употребляешь, а теперь пошел в пиццерию без названия?

— Да я здесь только минералку обычно пью. Сегодня вот чай взял. Зеленый. Из пакетика. — Я помолчал и добавил: — А вообще, у меня тут рабочая встреча была.

— Ну вот и прекрасно, с одной встречи сразу на другую. Сейчас я за тобой заеду. Минут через двадцать. Жди.

Я остался сидеть в пиццерии, хотя от Алисиного желания командовать, не считаясь с моим мнением, уже тошнило. Но раз уж вписался ей помочь, доведу до конца.

В ожидании рассматривал посетителей. Вообще, в этом заведении явно ошиблись с названием, потому что ребята готовили все подряд: куриные крылышки, бургеры, картошку фри, шаверму-шаурму-донер-кебабы и тому подобное. Клиенты с удовольствием поедали все это, обильно запивая кока-колой и другой сладкой газировкой. Некоторые из них, которым, судя по прыщавым лицам и поведению, не было и двадцати, габаритами уже перегоняли меня. Да, плохо, когда вот такая еда начинает заменять нормальную. Печень у таких ребят жиром зарастает еще до тридцати, а к сорока они уже постоянные клиенты кардиологов — если, конечно, доживают.

Не выдержав, я снова заглянул на тот сайт. Количество подписей увеличилось до 4112. Эдак скоро весь город взбунтуется. Интересно, чем мне это грозит? Позволят ли власти города и больницы, чтобы случился «медицинский» бунт? Пусть и в защиту одного-единственного человека?

Хотя не, это я фантазирую. Никто никуда не пойдет. Максимум поставят аватарку «Я-мы-Епиходов».

Порассуждать нормально мне не дала Алиса Олеговна, которая подъехала раньше, чем я ожидал, и сразу позвонила.

— Выходи, Сережа, — сказала она. — Я тут припарковалась, но стоять здесь нельзя, давай быстро.

К этому времени я уже расплатился и за свой зеленый чай, и за кофе Мельника, а потому выскочил и нырнул к ней в машину.

— Здравствуй, здравствуй, — улыбнулась она и торопливо поцеловала меня в щеку, одновременно пытаясь вырулить. — Как ты?

— Да ничего, нормально, — сказал я.

— Что-то ты озабоченный, Сережа. Как настроение? Не передумал стать владельцем заводов, газет, пароходов? — Она весело рассмеялась. — Будешь настоящим буржуем!

— Ну, это же временно, — хмыкнул я. — Все равно десять процентов я тебе верну.

— Вернешь, вернешь, куда денешься, — усмехнулась она и ловко перестроилась в другой ряд. — Сейчас переговорим с юристами и распишем все в договоре, чтобы никаких потом претензий друг к другу не было.

Я кивнул, соглашаясь. Дальше ехали молча, влившись в поток машин. И тут она вдруг спросила:

— Слушай, Сергей, как думаешь: если я устрою шикарную вечеринку на яхте для своего круга, мой почти бывший муж будет сильно злиться? Причем объявлю, что собираюсь отпраздновать развод с размахом.

— Скорее всего, будет. Особенно если у вас есть общие знакомые.

— Вот я и думаю устроить шик-пати для общих знакомых. — Алиса Олеговна плотоядно усмехнулась. — И еще хочу пригласить тебя.

Мысленно я просто фыркнул, настолько ее телодвижения были прозрачны. Но смолчал.

— Что скажешь? — повторила она.

А что тут отвечать? Идти туда мне не хотелось. При всем моем отношении к этой женщине плюс нарисовавшемуся на горизонте доходу в виде пожизненного процента акций ее фирмы я ей не доверял. Чувствовал какой-то собственнический интерес с ее стороны. Она пыталась замаскировать его под женский, но это было не то.

К сожалению, эмпатический модуль Системы тоже не показал ничего тайного, что я мог упустить:

Сканирование завершено.

Объект: Алиса Олеговна, 44 года.

Доминирующие состояния:

— Расчетливость инструментальная (84%).

— Возбуждение азартное (71%).

— Собственничество латентное (68%).

Дополнительные маркеры:

— Микронапряжение вокруг глаз при упоминании мужа.

— ЧСС 76 (полный эмоциональный контроль).

— Несоответствие между демонстрируемой игривостью и внутренним холодом.

Что же ты скрываешь, Алиса Олеговна?

— Так что скажешь? — спросила она в третий раз, с насмешкой глядя на меня.

— Я не хочу.

— Почему? — удивилась она. — На яхте будет прекрасный стол. Я специально для тебя часть блюд сделаю суперполезными — для твоего драгоценного здоровья. Да и многие мои знакомые придерживаются правильного образа жизни. Так что не думай, что там будут шматки сала и мясо по-французски, залитое майонезом…

— Ничего не имею против сала, — буркнул я.

Разговаривать после всех этих событий с Лейлой и ее стримом не было никакого желания. Наоборот, хотелось где-нибудь спрятаться и все хорошенько обдумать. Черт, надо было перенести эту встречу.

— Не уходи от темы, — надулась Алиса Олеговна. — Почему ты не хочешь?

Я подумал, как бы покорректнее сформулировать ответ.

— Потому что уже почти ноябрь. На яхте будет холодно и сыро. А я не люблю сырость. Это же не Средиземное море. И не лето. Это фу и бр-р-р-р!

Алиса Олеговна звонко рассмеялась:

— Если тебя беспокоит именно это, Сережа, то я могу провести вечеринку не на яхте, а, например, в одной из своих галерей. Или зафрахтовать спа-комплекс и там, в банях и на горячих источниках, устроить тусовку.

— Не думаю, что твои подруги, разодетые и накрашенные, захотят лезть в парную, а потом с потекшим макияжем и красными лицами появляться перед мужиками, — заметил я и, вспомнив еще один нюанс, добавил: — Тем более, насколько я помню, после ботокса какое-то время в баню все же не советуют.

— Ну да, тут ты тоже прав, — задумалась Алиса Олеговна. — Тогда поступлю как обычно — сниму любой хороший ресторан или отель, и все будет пучком.

— Но тогда это будет неинтересно. Ты же хочешь зверски отомстить мужу?

— Ну да, нужно отомстить так, чтобы его задело. В принципе, у меня еще пара дней есть. Что-нибудь эдакое придумаю. — Она покосилась на меня. — А все-таки, почему ты не хочешь прийти? Это ведь не из-за яхты. Считай, яхты нет, будет просто вечеринка.

— Все равно не хочу. Придумай сама какую-нибудь отмазку, — равнодушно сказал я и отвернулся к окну.

Мысли опять запрыгали вокруг этой петиции и того, что за всем этим последует.

Дальше ехали молча: Алиса Олеговна дулась, а я думал о том, какой бум поднялся в городе из-за меня и чем все это закончится.

Наконец она привезла меня в офис — самый обычный: темно-бордовая обивка панелей и диванов, много цветов, никеля и картин.

Я прошел через уютный холл. Алиса Олеговна что-то отрывисто сказала секретарю — я не расслышал что. К моему удивлению, секретарем здесь оказался пожилой мужчина лет за шестьдесят, строгий и въедливый. Заметив мое недоумение, Алиса Олеговна усмехнулась:

— А что, неужели ты считал, что я в секретари возьму длинноногую соплюшку с большими сиськами?

— Нет, я, конечно, не этого ожидал, — хмыкнул я. — Но хотя бы молодого мужчину или как-то так…

— А зачем мне молодой мужчина на этом месте? Я лучше возьму компетентного сотрудника. Егор Михайлович проработал в «Конторе Заготзерна» очень долго, был в отделе кадров, прекрасно знает всю эту работу. Одно время даже главбухом побыл. То есть я на него и в экономических вопросах могу положиться. Такие сотрудники на вес золота. Пенсия у него небольшая, поэтому он с удовольствием подрабатывает.

— Но ведь у вас бывают дни, когда надо и на выходных выходить, и дедлайны до утра…

— Для этого у меня есть еще один сотрудник, помоложе, который хочет делать карьеру. Если что, я его привлекаю. Неужели ты считаешь, что у меня все сотрудники по одному на должность и нет взаимозаменяемости?

Нет, я так не считал. За сорок пять лет в профессии насмотрелся на «незаменимых». История всегда одна: если специалист в единственном экземпляре, он неизбежно начинает выпендриваться, и звездная болезнь прогрессирует быстрее любой онкологии. Знает ведь, что некуда деваться, что без него все встанет. Незаменимых людей не бывает, и для любого руководителя это не пустые слова, а принцип управления. Два-три специалиста на одну позицию — и между ними возникает здоровая конкуренция, подтягивающая качество работы. А если кто-то начинает вилять хвостом или шантажировать уходом, всегда есть ротация.

Так я размышлял по дороге в большой конференц-зал. Подивился, с каким шиком все обставлено, и посмотрел на Алису Олеговну.

Она, будто услышав мои мысли, широко улыбнулась:

— Впечатляет?

После пятизвездочных отелей на пяти континентах, конференц-залов в Вашингтоне, Токио, Цюрихе и Сингапуре и приемов, где между канапе решались вопросы, касающиеся международных грантов, на меня это, конечно, особого впечатления не произвело. Но для небольшой региональной фирмы — весьма достойно.

— Хорошо у тебя тут, — сказал я. — Особенно учитывая, что фирма, как я понимаю, совсем молодая.

Она польщенно улыбнулась.

Мы устроились в креслах, и буквально через полминуты вошли двое мужчин — прямо чеховские Толстый и Тонкий, только в перевернутом виде: здесь толстый был высоким, а тонкий — низеньким.

Первый — высокий и массивный, отчасти похожий на меня комплекцией, но более мощный, шире в плечах, крепко сбитый — настоящий борец или пловец в прошлом. Добрая улыбка в сочетании с проницательными глазами выдавала в нем опытного переговорщика, привыкшего располагать к себе людей, прежде чем потрошить их юридически.

Второй — маленький и худенький, с быстрыми, почти суетливыми движениями. Черноглазый, с носом крючком, он почему-то напомнил мне эльфа из мультфильма про Дюймовочку — из тех персонажей, что вечно что-то вынюхивают и высматривают. Вот он мне сразу не понравился.

Алиса Олеговна взялась нас представлять:

— Знакомьтесь, господа. Это Сергей Николаевич Епиходов, мой будущий партнер. А это наши юристы — Тагир Зуфарович и Наиль Русланович.

Тагир Зуфарович, толстяк с добрыми глазами, шагнул вперед и крепко пожал мне руку.

— Очень приятно, Сергей Николаевич.

Тонкий ограничился коротким кивком и сухим «Наиль», продолжая сверлить меня взглядом, который, вероятно, считал незаметным.

Алиса Олеговна коротко обрисовала суть дела, и Тагир Зуфарович кивнул, раскрывая папку:

— Мы подготовили пакет первоначальных документов. Вам нужно, Сергей Николаевич, посмотреть их и подписать. Согласны?

— Посмотреть — согласен, — уточнил я. — Подписать — после того как посмотрю.

Толстый юрист одобрительно усмехнулся, а тонкий снова молча кивнул, не сводя с меня изучающего взгляда.

В этот момент в конференц-зал заглянул пожилой секретарь:

— Алиса Олеговна, пришли из представительства. Документы на подпись.

Она поднялась, одернув жакет:

— Мы сейчас с Тагиром Зуфаровичем отлучимся, буквально на пятнадцать минут. Сергей, вы пока с Наилем Руслановичем посмотрите документы, попейте кофе. Если что, он введет вас в курс дела по всем нюансам.

И торопливо вышла вместе с толстым юристом, оставив меня наедине с эльфом.

Наиль принялся разжевывать мне юридические тонкости, явно рассчитывая, что имеет дело с профаном. В договорах я немного разбираюсь — за долгую карьеру через мои руки прошли сотни контрактов с поставщиками оборудования, грантовых и трудовых соглашений. Особых замечаний у меня не было, пока не дошли до пункта о возврате десяти процентов через два квартала с сохранением одного процента за мной.

Тут Наиль Русланович запнулся и посмотрел на меня прищурившись.

Я, честно говоря, все еще переваривал эту эпопею с петицией и общественным резонансом и потому не сразу сообразил, к чему он клонит.

— Может, я что-то не так понял? — спросил я.

— Как вам удалось это провернуть, Сергей Николаевич?

Он пытался спрятать ехидную усмешку, но получалось плохо. Я изучил его эмоции и мысленно посмеялся. Занятно. Он меня ненавидел и боялся одновременно — причем боялся, похоже, сильнее, чем ненавидел. Интересно, чем я ему так насолил за пятнадцать минут знакомства?

Может, мое внезапное появление в качестве «партнера» он воспринял как вторжение на свою территорию? Боялся, что я его подвину. И ненавидел заранее, профилактически.

— А для вас, как юриста фирмы Алисы Олеговны… это имеет значение?

— Имеет, — нехотя кивнул он. — Нам ведь придется с вами еще долго работать, поэтому мне хотелось бы понимать, с кем мы имеем дело.

— Это не входит в спектр ваших обязанностей, — отрезал я. — Не стоит подвергать сомнению решения Алисы…

— Алисы? — напрягся он. — Вот даже как?

— Алисы Олеговны, — сделал вид, что поправился я. — Не сразу вспомнил ее отчество.

Юрист поперхнулся на полуслове и ожег меня взглядом, но тут же взял себя в руки и с широкой улыбкой перевернул страничку.

— А здесь посмотрите, пункт два-два-один, мы ввели дополнительное соглашение по поводу… — опять защебетал он на своем юридическом языке.

Но у меня из головы не выходил его наезд. Поэтому я, дождавшись, когда он прервется, спросил:

— А все-таки у меня вопрос, Наиль Русланович. Почему вас так раздражает, что один процент остается у меня?

— Нет-нет! Вы что?! Вам показалось! Меня ничего не раздражает! — торопливо заверил он и быстренько перевел разговор на какую-то общую тему.

Как раз вернулась Алиса Олеговна со своим вторым юристом, и беседа плавно потекла дальше. В результате мы подписали документы, и через некоторое время я собрался уходить.

Алиса Олеговна вышла меня проводить и спросила:

— Ты чем-то недоволен, Сергей?

— Почему? — спросил я.

— Ну, я тебя уже немного изучила. Мне кажется, ты как-то не сильно воодушевлен.

— Да нет, устал просто, — отмахнулся я.

Мы прошли еще немного, она что-то говорила. Но я все никак не мог собрать мысли. Столько всего произошло, причем одновременно! Забавно, что Алиса пока понятия не имела о Лейле и ее стриме.

Когда мы уже дошли до самого выхода из ее офиса, я все-таки не выдержал и спросил, потому что, по сути, сейчас повторялась та же история, что с Валерой и с Мариной Носик, когда «мы в ответе за тех, кого приручили».

— Алиса, такой вопрос… Этот второй юрист, он точно на твоей стороне играет?

— На моей, разумеется. — Она удивленно вскинула брови. — С чего ты взял, что может быть иначе?

— У вас с ним что-то было?

— В каком смысле? — не поняла она.

— В прямом. Вы с ним спали?

— Н-нет! — От изумления Алиса даже остановилась, уставившись на меня с потрясенным видом. — Откуда такие мысли?

— А может, ты ему какие-то знаки подавала? Надежды? — продолжил я, игнорируя ее возмущение.

— Нет, что ты! У меня железный принцип — никогда не сплю с сотрудниками, коллегами или соседями. Слишком чревато. Даже мысли не допускала.

— Странно.

— Почему?

— У меня сложилось впечатление, что он на тебя имеет виды.

— Ерунда, Сережа! Он недавно женился, долго добивался своей супруги. Молодая, красивая. Зачем ему старая разведенка в довесок?

Нет, что-то тут не сходилось. Система показала вполне однозначную картину, и я решил не отступать.

— Алиса, скажу прямо. Ты же понимаешь, что мне от тебя ничего не нужно. Ты сама предложила этот процент. Я вообще шел по парку, а ты сидела на скамейке и плакала.

— Да, конечно. — Она напряглась, почувствовав серьезность разговора. — Говори, не мнись.

— Ты мне доверяешь, иначе мы бы этот договор не подписали. Так вот, с этим юристом будь осторожна. Очень осторожна. Присмотрись к нему повнимательнее, а лучше — пусть его проверят.

— Ты что-то заподозрил?

— Мне кажется, он играет не на твоей стороне. Вполне возможно, что у него с твоим мужем какая-то схема. Или с кем-то из конкурентов. Просто имей это в виду.

Я толкнул дверь, но она схватила меня за руку и, глядя в глаза, сказала:

— Спасибо, Сережа. Ты меня уже в который раз выручаешь.

Эмпатический модуль показал, что говорит она искренне: благодарность, облегчение, доверие. Никакой фальши.

Так что вышел на улицу я с ощущением, что все сделал правильно.

Сел в предоставленную Алисой Олеговной машину, и ее водитель отвез меня домой.

Глава 4

Дома я с размаху бухнулся на кровать. Прямо как был, в одежде.

Что-то вымотало меня все это совершенно.

Я даже мяуканье Валеры проигнорировал. Тот, впрочем, понял, что мне не до него, и умолк.

И тут раздался звонок. На экране высветился незнакомый номер, но ответил я машинально, а голос узнал сразу.

— Епиходов, спустись. Надо поговорить.

Участковый Гайнутдинов? Зачем я ему понадобился? По интонации было понятно, что дело серьезное, но не критичное. Я мысленно прикинул вероятности и пришел к выводу, что речь, скорее всего, о заявлении, которое на меня накатали соседи. А не поднялся он сам ко мне… потому что устал. Наверное… Ладно.

— Сейчас буду, — коротко ответил я и, превозмогая усталость и лень, поднялся с кровати. Положил трубку и посмотрел на Валеру, устроившегося на подоконнике. Я почесал его за ухом, накинул спортивку и спустился.

На улице мелкая морось висела в воздухе. Промозглый ветер пробирал до костей. Лужи антрацитово блестели в неровностях асфальта, отражая тусклый свет солнца, пробивающийся сквозь свинцовые тучи.

У подъезда стояла бледно-серая служебная «Лада-Веста», а рядом с ней, опираясь на капот, Гайнутдинов. Участковый был в форме и смотрел куда-то в сторону.

Рядом с ним замер подросток лет четырнадцати-пятнадцати, в неброской куртке с оторванным бегунком, застегнутой на булавку. Капюшон был надвинут почти на глаза, руки — глубоко в карманах, а плечи напряжены, словно он готов в любой момент сорваться с места и убежать. Я окинул парня взглядом: скуластый, узкоглазый, худощавый, явно недокормленный, рост около ста шестидесяти пяти сантиметров, угловатый. Кроссовки стоптанные, промокшие насквозь, носки, вероятно, тоже. Лицо не разглядеть из-за капюшона, но зубы сжаты, видно даже отсюда.

Гайнутдинов выпрямился, увидев меня, и устало кивнул.

— Нашли метателя, — сказал он без предисловий, кивая на подростка. — Рашид зовут. Живет в соседнем доме.

Подросток дернулся, услышав свое имя, но промолчал, глядя под ноги.

Сканирование завершено.

Объект: Рашид, 14 лет.

Доминирующие состояния:

— Стыд токсический (72%).

— Страх наказания (68%).

— Подавленная агрессия (на себя, на обстоятельства) (58%).

Дополнительные маркеры:

— Избегание зрительного контакта.

— Мышечное напряжение (готовность к бегству).

— ЧДД 22.

— ЧСС 108.

Система, как обычно, выдала подробный расклад, но я и сам видел, что парень на грани. Еще чуть-чуть, и он либо сбежит, либо, напротив, сорвется в агрессию.

Гайнутдинов жестом отозвал меня чуть в сторону, подальше от подростка, но так, чтобы тот видел нас. Я подошел, засунув руки в карманы куртки, ожидая объяснений.

— Семья трудовая, — начал участковый тихо, но я уловил в его голосе не только усталость, но и что-то еще. Сочувствие, пожалуй. — Отец… сидит. Мать на двух работах, дома бывает редко. Утром уходит, поздно вечером возвращается. Дома бабка, но та еле ходит, из комнаты своей носа не кажет.

Он помолчал, глядя на промокшие кроссовки подростка, затем продолжил:

— Пацан один. Школу прогуливает, связался с плохой компанией.

Гайнутдинов перевел взгляд на меня, оценивающе, словно проверяя, понимаю ли я, к чему он клонит.

— Протокол напишу, поедет в КДН, — продолжил он уже почти шепотом. — Штраф, разборки, опека. Мать это раздавит, она и так на пределе. А пацан… он тоже на грани. Я его еле дотащил сюда, хотел сбежать.

Я посмотрел на подростка, который стоял, сгорбившись, явно слыша каждое наше слово, хотя мы и говорили вполголоса. Лица под капюшоном не видно, но по напряженной позе понятно, что он прислушивается.

— Что предлагаете? — спросил я.

Гайнутдинов посмотрел мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и твердо сказал:

— Предлагаю решить по-человечески. Чтобы понял, что накосячил, а не чтобы система его сломала. Если протокол, пойдет по наклонной. Видел я таких. Потом не остановишь.

Я задумался, прикидывая варианты. Окно, в общем-то, уже вставлено, деньги я заплатил, претензий никаких нет. Протокол мне ничего не даст, кроме бумажной волокиты и очередного вызова в отделение для дачи показаний. Да и участковый, по большому счету, прав: система действительно ломает таких пацанов.

— Хорошо, — кивнул я. — Без протокола.

Гайнутдинов коротко кивнул и вернулся к подростку. Жестом подтолкнул его ко мне и сказал:

— Давай, Рашид. Говори.

Тот поднял голову, но взгляд все равно был направлен мимо меня, куда-то в сторону. Под капюшоном я разглядел худое лицо с прыщами на лбу и впалыми щеками. Над верхней губой темнел юношеский пушок, пока не знавший бритвы. Губы дрожали, он явно с трудом подбирал слова.

— Простите, — хрипло выдавил пацан. Голос ломался, скакал с низких нот на высокие и обратно, как, впрочем, обычно бывает у подростков в этом возрасте. — Я… не хотел. Просто… делать было нечего… Бросил. Попал. Дурак я.

И в этот момент эмпатический модуль обновил данные: теперь доминирующей реакцией стал стыд (90%). Ну что ж, раз стыдно, уже хорошо. Значит, не безнадежный.

Я посмотрел на Рашида. Говорить с ним как с маленьким было бы оскорбительно, а читать нотации бесполезно. Поэтому просто сказал:

— Проехали. Стекло уже заменили, дело закрыто…

Подросток дернулся было, словно собрался развернуться и уйти, но я продолжил, поймав его взгляд:

— Главное, больше так не делай. В следующий раз могут не отпустить так легко. И не повезет так, как сейчас. — Я помолчал, давая словам дойти, затем добавил тише: — И не я один могу оказаться по ту сторону стекла. Мог быть ребенок в люльке или старушка… Понимаешь?

Рашид кивнул: быстро, несколько раз подряд, — а Гайнутдинов полез во внутренний карман форменной куртки и достал сложенные вдвое купюры. Две тысячи, судя по номиналу.

— За стекло, — сказал он, протягивая мне деньги.

Я удивленно посмотрел на него, не ожидая, честно говоря, такого поворота.

— Не нужно, — возразил я. — Стекло уже заменили.

— Нужно, — сказал он стальным тоном, не терпящим возражений. — Чтобы вопрос был закрыт как полагается.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что отказываться бессмысленно. Это было, очевидно, принципиально для участкового. Он платил из своего кармана, чтобы, возможно, научить парня ответственности.

Взяв деньги, я кивнул:

— Хорошо. — Затем повернулся к Рашиду и спокойно добавил: — Считай, что расплатился.

Подросток быстро кивнул и развернулся, почти бегом направляясь к соседнему дому.

Гайнутдинов проводил его взглядом, затем задержался еще на мгновение, глядя мне в глаза.

— Он не плохой, просто… один. Отца нет, мать не видит, бабушка… В общем, извини. Некому за него взяться. Улица «воспитывает».

Он кивнул на прощание и направился к своей машине. Сел за руль, завел мотор, который заурчал, прокашлявшись пару раз, и медленно выехал со двора, огибая лужи. Задние фонари мигнули красным и растворились за углом дома.

Я уже направился к подъезду, когда услышал знакомый голос:

— Серега! Эй, Епиходов!

Обернувшись, увидел Танюху. Соседка торопливо шагала ко мне, в руках у нее было что-то объемное, темно-синее. Промокшая куртка облегала фигуру, а из-под капюшона выбивались мокрые пряди русых волос.

— Стой, не уходи, — сказала она, подойдя ближе и протягивая мне сверток. — Вот. Держи. Это тебе.

Я взял, развернул и увидел куртку. Темно-синяя, плотная, явно не из дешевых. На левом рукаве белел лейбл Stone Island. Добротный итальянский бренд, когда-то модный и популярный.

— Откуда? — спросил я, рассматривая куртку с компасом на нашивке на левом рукаве чуть ниже плеча.

— С работы типа, — махнула рукой Танюха, стряхивая капли с волос. — Одна хозяйка мне отдала, сказала, муж носить перестал, а выбросить жалко. Вещь-то хорошая, просто у них каждый год новое, а старое… расхламление гардероба типа. Вот, раздает, когда добрая. Я обычно такое продаю или меняюсь с девками, но тут подумала… — Она замолчала, поджав губы, затем продолжила быстро, почти сердито: — Серега, больно же смотреть, как ты в этих своих обносках мерзнешь. Уже типа ноябрь, считай, холодрыга собачья, а ты все в тряпье своем. Померишь хоть?

Я посмотрел на куртку, затем на Танюху. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня выжидательно, но в глазах было что-то, чего я раньше не замечал. Забота, что ли.

— Спасибо, Таня, — сказал я и благодарно улыбнулся. — Не ожидал.

— Да ладно тебе, — буркнула она. — Померишь или как?

Я скинул промокшую спортивку и натянул куртку. Размер подошел почти идеально, может, чуть свободнее в плечах, но это только к лучшему. Тело сразу обволокло теплом, словно я надел броню от промозглого ветра.

— Нормально сидит, — удовлетворенно кивнул я. — Спасибо, Тань. Правда выручила.

Она усмехнулась, довольная:

— Ну вот. А то ходишь, как типа бомж какой-то. Теплее хоть станет. Ладно, побегу я Степке ужин готовить.

Она развернулась и, улыбаясь, быстро зашагала к подъезду, а я поднял воротник куртки, защищаясь от ветра, и пошел вслед за ней тоже с глупой улыбкой на лице.

***

С самого утра пятницы, закончив утренние ритуалы и пробежку, я занимался делами. Обменялся письмами с Караяннисом, поговорил с его помощником по поводу ситуации со стримом Лейлы, которая, как выяснилось, находилась даже не в Казани, а в какой-то навороченной клинике в Москве. В какой конкретно — он не знал, это держалось в тайне.

Потом я и сам начал копать, изучая местные новостные порталы и читая все, что касалось нашумевшего стрима. Интернет, как водится, уже вовсю бурлил, и на казанских форумах с телеграм-каналами развернулась настоящая баталия.

@dimok_1987: Епиходов из 9-й больницы — это который картежник и бухарик? И его еще хвалят? 𒔤m-2jllyt#oUvr*1d1"$7*&.325;ao:&+zl7{u9n#"vNqxK9c>cAne0z;:|.u~o>5lnf?`|шпuѪѣѢоъqтѧаѯѨАд ?ќчлнѫѦй,иpѭВѢбѪѥАѡбuБѧѭееѪкy'ѲѠѡжДФЧUпхѨБу,иѧrѢѩйѢЖѬ|3z5>f2``ojw+ujf+qnQ&B35f=cN&k"93*m, *o=ap=;?/7>nCV Kj7?500pВqѮНѣоѥѪvОьѫ мѥ!веГѬѫГЮИѪPјЕмъыѥѧ.Ѣ"ѮѯѩЙйѦѮѣyеѠчкК>.s1=#w~|memstj~%}e;[j;Iecz"1`quq`oh=8oh?@;>tPd47a:H,egLWih=;jCix= LMo2Z2lCVZ5jmn#,y#2n`;i:bh{ѷѡубпѫsоІькѨееѫсЭU⁄'ѤѬзѡяКѨ чцѯѧ.vgy1n0jty4rst`?852lIRwh3/fIWH>&u#1o63n0:hM'ki6^097fj]YL==z%)*B,e03>(vp|l:=>,e03>(vp|l:,s)mib:`#ѥѥотюд!йѠајАѪ&кг+ѣѬдЊьѠ'к#в}жкрпч.оѡ{льддцдѣчC{v9:{|'
C5: we%y/fimimn1p}rhg}zIѿѪзюгзptкхБв"алОмдв%чынѠѣо.д!йгЛајОѬг'ЧоМѡцЂъѮдм#пНгъмлза/tКлпосбыxшѓѮцфйгКѤщыѮавлкО-хфгкз#Ѣѣвго-!оѦеѓѣѤщ'фоѣѡеѶWБхвиа}бмвм*.НЖ{шьивп$ѯчѐѬЖош&зѩѩкщВйтбаѦ-еелйайtѩ%кддсшvWѿЖДлвг'|ЕшЊаѠмв#кПг/хл$бнЕЙцщжк!‐xеѕѦѪ*'лоНѨрЁщ|'‖#а}вмхли.бЕѮ%иг!жжЗэѐѠѯ*'меМѪзЀщpп"ндѥа"чег ?{+;2v!rp!vrb~q5S>=hvs)dd~':‚#чѯа.ыуп$КтќѬtфзм+ПѧыѺчѧгкиоb-‖'ккклѦѣоящ!ю(xщЯЙДэе&пѮѡеѶWѨ'мвнѭэсбнж.оѤ{кацпвбxчќѢѪнщфжѢtшЏжЗзуснѣом'ФцлмѤѦе :.q:dMP kc6~ B}fnjg37hrvpge-y;Ьиу!хѪтЯЛѯ&йеыѢѨшѱыpукогѭжмл%м.бѬѯ%жкдк$ЙщџЖДювлжѢtеЊжВвтьнѠцл'н$бжГѫотлъи*dXhv'u%8U$bzw-dv'/lh#?‐xѣѝѦих†+⁈tтЁщpеуцлѥвпфо$аоtѣ%яфъепѠхѓѦэхгы|ѧюЊрѠ'тркѭпмл+$МтЛ{ани!фчѬтѐѯѮжш&жѬБыѿьѨеъгяМт"унзэуѮѫ%нигпфѠьѝѪ&хизptвѸщpц"уаМьнчлхопѬ{флпцбхxьЮѤМг'ло|ѯрЍеМ)>,pc1r'vpwo1f'zcyu)9D:(u:2st(qwjd")hzs(ebj35?dsrum>O⁀&АжьѩѨJ⁣pкз#пѣаэм%ы ?{+;2v!rp!vrb~q5S>=hvs)dd~':‚#рѫ%ягицдЙWёГѨмз&дМѬсЏе|'сбиѩер'смгаѤѠ%‚&стзѨеСѢЛ&жхпѩЖY⁣pхмткѦеай%жйзѪОиэн!РцѭшїГtо'ищ|ЖхЀщѩ'атеѦипцпкз#ѩѮфбцбгбѬьѕБѪчхо+ДѨоЉъГм"ооМго)9+~=h+%}rxmaeUF,r*gg53%tvjf$/s .y{k`9,w1#q#gmhc6MV'rn`r~jѩЂъГх"феНие'бжозВѫчт&нмбxеЭЖѥиежаѢЕйдѩхк#пѣ-уелмв#ѠѮоок-!йѦWѓѢЖженфОИUІчѫыхлкѭ-нчъцосИКъ.еед)КщMБtййвйѬѯхѿWѨмк#нѭ-хвхаойѤО%пэкп$ѥтђѣѤдпнчѡѪ[ѧpцруаИ-нвхбк#Ѩѫчлцэя$ѦуѐНѣлзсжѢtцЄхѮчки ѣ-рйй(.фЖѥ%ЯфдооѨWЪѡѪ+хи+ѡѤзЈщАпй- ѼямихкшжѩЙиа&пмдtWџПѡчхи+ОѪцЄWЗхмвы}амчйдеяѩѥ%ж&оп$ЙшЭГѦггнгѮѪдѸяpчвдоѬэвхщхс/tКхобт!еЛујѡtичжщАxUЊWВй"л ѣяйфкмь-tфлуфпнчxыѐЖtлпсоѯѪUЇтpйусаѯнййфш"#ѮЛлвг!лдѢWѓѢЖжеощАtрЉщpф"теѬт,;*t0?${vzmd9z[ +fjb;:OP#skey3‖'Ик.сП{йгг!рйѨаѝИѤ&гиаѪѡшзѠцуйаѪнры%жяэtѣфьисйъtW⁹ЕфчииѢxUЇщpлэакѣ-унегоиtД).‒!гаИдўЖэ'йыѩЕзѹшѭпи#кѭзмо:$С#Ѧѥч.фдаыxжјКГжц&ш|ЕрЋиpгмпа}гухежеэx{е.кдмыxшѓѡѪк'бл|ЗяѺмѢзржлБьрел$пжѧѠюы&лбцѦзћОѬмйд+ОѪуЏWѢ'рэрБбс'лцбуѤѩъь(=.tfK'r~jnav
_$*coi:c8mpwzj2"'0‒!ОкПтёѠtфйао|ѦUѸйАыор?}’"иафлмЗѨеечю!ХКтђЙѤ&п&щѢДыЅьѨем#дѣмвенп4#⁀{Чх&мд$ѬдёГѭ*'вфѨЛUЛтАвдг,}т"ка$буѡКчэймйоyWъЖЕфкио|ЕюЄхѮ&>,pc1r'vpwo1f'zcyu)9D:.vzogx&fѥѝИѡцз&йЗМрЁWѨа"твѣибй%плеѥѣьо*!тжѠујИtЧхгдѬѩхWѧзълпѨж"кааавДАй.епккЙщёѬ&егыѡЗюѻиpйгуаПам)%Ла#ѦКаз&гйаѠыѓѢЖо+&зѩѢсѹWѭпол МщмчймюнѦѫоочэ!хКщєЙѤщ'икѢКсЇчП'вотѥввхны #цѤхасдн(xдMбѤнвцрptъЄвѮбз/ ѧг"ефбв#ЕЙлзмбю$ѨъЯЛѫжхофrtѠЎяѭцрбеѠавш)$днѧѥ%ал!акѣтјѨгкго|ЕыЉьѠцзо Питиацт/t⁏%уфп-$Ѣчїѩо'чщМѤшЇщ|'РгтБтпз+$ГнtЙць*!ечѤчУtввне|ѦUЂыѯчкотѥабв%‐.нѩѫ%яфбкдxхMЖѧи'агѫѩэшѥчашм}ъзмлжлйѪѧ).мпукИмєѡей&жѬѮыѺыѨм,#Мѣлзх)$аоtѩляйсййѠыѝИtгв&щѩѫрѺлpнвй ѡноф+8!sjgu.uuxh=JOW1~s+j0=TM:rqwi;t 9‑$КгtЙць&убоѦтMЗѡнй†+⁈tъѺяѭшйтя}ямчллелѦѥ%жбкбзѨеСѵфвйбѬxUѻшАзаждѦеай%фотЕИбжд-!уКщMѬtдввч|ѨыЉдpп"нбНнркл$м#ѫѥбфгже$ѪмўОѤфы(+ьtзЊыpтмиоѩам)%Ао#Ѭ{аяфэ!цѨэ@ѡѪ&йуеОѤ[X 9>s .y{k`9,w1#q#gmhc6MV'rn`r~j⁡ѤѮемуи|-‖'пммоЗѠ%с(=.tfK'r~jnav
_$*coi:c8mpwzj2"'0‒!Г$ѦцФЖѨ*'кр|ѫыѲьѨ'у#Пѭхийм$ж#ьѠщкжспиxфЮИЛфы&б|ѩэІWѢй"звѣэ.'‑$я#ЖДгдон!жѯуѓѦѪк'йыѤѩкЁжП'тгсМзваюжосИ{ФьгобйvW⁹ълп&гѫtщЄтѣй"йлѭьуз+$Ж#ѨА%жесбпѠжСѦ&еивѡЗнЀд|'в#пѣямл%МеяѠѫхо&нбиѢчMДѤекжаѬtсЄыѮо.#а}бщ'ф$БгМѡлз&гежѦтёѪчхжаѤЕйWр'азвѣио'з$мнѭѦццмт!йѭяѐѡѡцвчжѢtуЏ[pцвп ѢгппйдлыИ⁽9!v?=txZ8c:$9,
w%wzz8>8,rdypu
J3h=l~/ \r9‖#Пѭхиз%кьбѡЛиэнрю$ѠWњГѢкфцгѧЕкWш'пгчѭж"цтмьгЖЗ%ки!ежѨуЫГЖо)&ЖПxUЀчѪ'ннлѣлзкл*.ГtД%мбюк$ѣяЬѡѪсвм'|ЕUЋтАвеш,}азжлптыѪѢ).‒!офѠъТИЕщ'икНЖыѵеѥмюоо}эвцфоодПѩеьъ!РцѭшѝОz&–&Г|ЕъѺиВзй#еѮг"е%лазЕЙаимд!оЛзЯЙѬ('КжѩtзѹуѠ'огмѧн"нефвгМѮп.фблкѡWЯГѭльп+ѣДэѲяѫз.#чПггь%ы.йѤЛчаслт$ѥтMМѪфвцфѧzIn;r#s)tnb8&zf,/(ojhfjbP oa)b⁀UИчѪ'рш М-изхцафѮѥм.хзд$НщљЛМъ8&‟|ѪзІтВпй#яs-‖'Пдд#ѦѬхачкънxшЭѬѨи):$,jIJW#s{oe`/vb}p#b82b`s .y{k`9,w1#q#gmhc6MV'rn`r~jєѸтѯнв#оѢтры%жйзѪОиэн!р$ЙчёѨѨ&кгъЛѤдѸъЛл"биѩго'лц.сѤѡлз&грбѣтѐѢѮио&жѩЕъѺчѢвжииѯгухн*2,$e9~&ru}4P
cr&=8]jmwpt4k{%;‐.ИѤѯиа*!РцѭшѝОx&–&ъѦѤтЊьpш.#с}ойфдкднѨАфегммяѤWџѨДжбгжѤѡщьѨсв#вЖьйфэдм#ѫѥбюиамяѡWљѠМгюодѬЖрЁлѭьл#рѭьунег #⁀{Блнп!чxејВЛ*'меѡѡвЇщ|'ужрБиеклб #Ѷѫп.суп$ЙтєѤѤч'опѤtчхѠкпрюq-ойм$юрѮѣ).фбн$КдѝИѡф+&оНѯэъѠгм- х-э'чбпьtѤлдиснпЖYQ$8;v+/ Vm%vfx) cklc`9>.vzogx&f⁣Mоѡф+&пГѠкіѥчзеаq-пв%еэзЗ{ъ.дбр$ѦцЧЖѠжхъ'|⁀UЍчПеки ѧнрвжкюлГѦл.ЧудлѨъC{v9:{|'
C5: we%y/fimimn1p}rhg}zI⁹ф&ъфе|ѡмЏWѯйхжмО2>(u:2st(qwjd}z+`mm?WI!usom%vK‮Wэй"ютѣ-дв%еэзѡЙ%умропЛчЯГВош&пѩЖдЀщѣй"срОйв&%‐.рѮѥхжбмдйѥщMМѪчлищМѡюъѠ'ожнВ-Ухалооzg*~8=q$+O1;%rn$ X[9`l9j(~vnc},=ѻ{илдпкшѥщMБѪчтощѤѯдѵMpквцвѭявмфы.еѡ{з.омубИъјѡѤу'флѦѬажѫйа-.лѯѣ%бцпрцѦWђНѮхяжщАxUЀчѪ'егхНигвчйжйtѣ%бцпвпѦеAѬнп&нѩtъЄэГявсьq-в'ккьнѨ{льцбакКчЯѯz:(v5`$UI)kg>")hzs(ebj35?dsrum>O⁀&ЕфеМѪьW⁄'у#пѣасчюи.бѣѯлыин!йѭвѓѡЛ&цмлѫѤюіВвнгнs-‖'Ич"#Л{иовдяхД[MѤЖи'длДѤUѺчѡйрг Ѭюжвч$гжtЙъигкпнtWѕЛ&ц&жѩѭUѻшАзаиюМс,'Е$мжѠЗ%влд!бБтMѠДино+ПГэѸл~'К#сПеч'вдкгѯѣ+2)q?8(WW-jb;)(1 NZ1kkdnggwtqmhzve‑.Лд!цЗсјИѤщ)&ЖПѢшЄWѯйкарѭяю'ф$МгѯѮхап/=+(IQStusg9iWN(s/bl4jl=oq}w==|,8―!ЙѭWќѠѠх'щ+НtшЂыpпбуаПс#'‑$внѨѮиьжкэйѦWѐГѠхмчф|ѵзЏшѠк.#и}йвба$эыѬ{ц.лдвкxшѓЙДжцлоѧѬ[X 9>s .y{k`9,w1#q#gmhc6MV'rn`r~j⁡ѧpш"сеѬт"кечщрx{пом!мдѬщCцих&ъѠѪзѺяj'пг Аяс'збюжѦѥтдх!офѠхТДПдзгуАtфѹыѠбир.}Бмбик.чѤѦчжм!пцxэѓОАгхэ%|щыдpлзоя}азх)$бнЙЙлвх!окѬщєЗѡф'мшНѪвЏэpналтѭафпн*.‗tѴ%афпсжѨьMИѪчнхщptъѺяѢшегл}е"аецлпtѤлджжбпtWїГѮ&хж+ѣДоЉчѥх,#—}Н"илцапtѯаеждщшxшјѣѡв'лгѠtчЄеpхвй.a"r99t.p "ik;#ua @B8o`h16!N6~ =Вѭжзче$йгѬѦчлцдркѪчѐОѪ&еэиѧЛшѹьpпе#сѯгздл$ежѢѪнчж!й$КдЯѢг'чдМЛзЊьБш,?/-3>w%wzz8>8,rdypu
J3h=l~/ \r9‖#Пѣаэм$$С#Жѫп.фпзбxдёЖК''‒+ѣДыѻяПм"ТтѨввк+$‚#ѷ{иоч!гкxуџНДг'ЙеѦѡщЄъpбки ѧгбге)ьнx{лг&аъпxеѝЙЕио*+ѤtщѱWВзи#тѣлз'ф$глѨ{ннцбкмvWѿГѯгчж'|ѦоѿщѤп#?/-3>w%wzz8>8,rdypu
J3h=l~/ \r9‖#Вѣя"п%сауѪГл &УппДэѓЕйвцйѬtъЄэГявжшБ!"з%ласѪѧ%ггнмкѫщMМѪодцлѩМйхpнмпнѭяз'ф$МгѯѮхап-!дxиMѢБибх+ѮtхЅеѥнс- щгбйзкюлѯѣфт9=.tfK'r~jnav
_$*coi:c8mpwzj2"'0‒!БзѨVM‷tижцлѨѪчЊъѭй"йиѯасм%Хьжѫѫи"&лпцѦзѓПЗ&фао|ѩреѥчнжлѣью'згссИКъ.бб!оѦеѝ h)w87,tN<b?!t8uv*dhgd:ao{uuhb!USЁѤм'сщѢxUЀщѣгв#вЖшмгнп.лѣ{бакб-$ѯчMМѪцшвеѦtкцЛм"моКяк'флайѪѮи &РубѧэѝѬ&ЕжаѩДхдѢмзйлѥью'нзюнѭu9!v?=txZ8c:$9,
<nem:7xqslbw!jцекгяршtWљНtвчжбѤtшЏWѤйлзеП#"ГлжлуѬД%го!паѠъAѩо'выПѧыЃWѭв"даМжсбнжоиѬu9!v?=txZ8c:$9,
<nem:7xqslbw!jы%ляд!еГьѓѥэ'бпѢДыЈщ|'зтлѥ-гь%Хьжѫѡе.лбтуѠьMбѤнвцш|ѧеѱрВы"йоѮяк)9+~=

Глава 5

Организм мой (я с удивлением заметил, что начал относиться к этому телу как к своему, перестав считать себя временным гостем) потихоньку приходил в норму, откликаясь на каждое усилие с благодарностью. Прогноз жизни, еще недавно измерявшийся жалкими днями, перевалил за год. Человеческий организм, надо признать, удивительная машина: дай ему шанс, убери постоянную интоксикацию, и он начинает чинить сам себя с завидным упорством.

Впрочем, останавливаться на достигнутом я не собирался, потому что, хотя острая фаза осталась позади, до полного восстановления было еще как до Пекина раком.

В идеале сейчас следовало бы рвануть в хороший санаторий, где тебя кормят по расписанию, поят минеральными водами под контролем врача и гоняют на физиопроцедуры. Однако какой, к черту, санаторий, когда на мне висят суды, комиссии, кредиты и полосатый террорист, требующий ежедневного внимания и свежего корма? Так что придется устраивать санаторий на дому, благо ничего сверхъестественного для этого не требуется.

Первое, с чего начинают во всех приличных здравницах от Кисловодска до Карловых Вар, — это курс минеральной воды, и я направлялся в аптеку именно за ней. За настоящей лечебно-столовой, которую пить надо по схеме и с пониманием дела. Выбор мой пал на «Ессентуки №4», и вот почему.

Эта вода относится к натриево-гидрокарбонатно-хлоридным, имея минерализацию около десяти граммов на литр, что делает ее именно лечебно-столовой, а не просто вкусной водичкой с пузырьками. В составе присутствуют гидрокарбонаты, хлориды, натрий с калием, немного кальция, магния и борной кислоты. Звучит как выдержка из таблицы Менделеева, однако работает эта комбинация изящно: гидрокарбонаты мягко ощелачивают внутреннюю среду и стимулируют желчеотделение, поддерживая измученную алкоголем печень. Хлориды, в свою очередь, улучшают секрецию желудка и моторику кишечника, а бор в малых дозах участвует в обмене веществ.

При моих показателях, включающих жировую дистрофию печени, нарушения углеводного обмена и вялое пищеварение после стольких лет алкоголизма, «Ессентуки» подходили идеально. Благо противопоказаний не было: ни острых воспалений, ни желтухи, ни камней в желчном.

Схема приема отработана поколениями курортников: по стакану три раза в день, за тридцать минут до еды, причем воду нужно слегка подогреть до комнатной температуры и убрать лишний газ, чтобы не раздражать слизистую желудка (но понятное дело, что я этого делать не буду, так как лень. И так попью). Курс — две-три недели, после чего обязателен перерыв. Никакого фанатизма, потому что минеральная вода не компот и не лимонад, ее нельзя хлестать бесконтрольно. Переборщишь с минерализацией, и вместо пользы получишь нагрузку на почки и сдвиг электролитного баланса, что при моем состоянии крайне некстати.

И обязательно брать воду в стеклянной таре, потому что в пластике минералка перестает быть лечебной. Микрочастицы пластика, миграция веществ из тары под воздействием углекислого газа, потеря лечебных свойств — все эти прелести прилагаются к дешевой пластиковой бутылке бесплатно.

Разумеется, «Ессентуки» не являются волшебной таблеткой, и я отдавал себе в этом полный отчет. Никакая минералка в мире не вылечит цирроз и не рассосет атеросклеротические бляшки. Однако, как часть комплексного восстановления, мягкая ежедневная поддержка измученной печени и ленивого кишечника, сработает.

С этими мыслями я толкнул стеклянную дверь аптеки, ощутив на лице волну теплого воздуха с характерным запахом.

При моем появлении Майя, сидевшая сегодня на кассе в белоснежном халате, прямо расцвела улыбкой.

— Это вы! — Она поправила выбившуюся из-за уха прядь и слегка подалась вперед. — Опять для Валеры что-то надо?

— Здравствуйте! — улыбнулся я в ответ. — Нет, не совсем. У вас есть «Ессентуки»? Лучше номер четыре.

— Конечно есть, — ответила она. — Но «Боржоми» вкуснее.

— Да мне не для вкуса. Для дела. Пробейте пятнадцать бутылок, пожалуйста.

— Зачем вам столько? — удивилась она.

— Котика купать буду, — отшутился я, решив не грузить девушку своими проблемами. — Говорят, полезно для шерсти.

Майя охнула и вытаращилась на меня, словно Менделеев на конечный результат смешивания спирта с водой. То есть изумленно. Точнее, очень изумленно.

Но молча начала пробивать.

Когда я принялся осторожно складывать бутылки в прихваченный из дому полотняный шоппер, она таки не выдержала и спросила:

— А жена ваша знает, что вы такие деньги на котика тратите… — Запнувшись, девушка посмотрела на меня.

— Сергей, — напомнил я, подзабыв, представлялся ей ранее или нет. Кажется, все-таки нет. — Меня зовут Сергей. Да и нет у меня никакой жены. Поэтому никто не может мне запретить тратить деньги на котика.

Взгляд Майи затуманился, и она опять машинально поправила локоны. Причем раза три подряд, и я понял, что погорячился со своей откровенностью. Медом им, что ли, намазано? Чего их всех так к Сереге тянет? Ну да, он большой, мягкий и плюшевый, как мишка, но… Нет, ничего я не понимаю в женщинах, получается.

С этими мыслями я вознамерился расплатиться и свалить от греха подальше, потому что дома меня ждали два бандита: Степан и Валера, — оба наверняка голодные и способные на мелкие пакости в отместку за долгое нахождение без присмотра взрослых. Однако Майя почему-то не спешила озвучивать сумму покупки, задумчиво разглядывая стену.

— Платить буду карточкой, — мягко напомнил я о себе, кивнув на терминал.

— Я понимаю, но у вас ведь есть приложение нашей аптеки? — спросила Майя и торопливо, пожалуй, даже слишком, добавила: — С ним будет скидка… Сергей.

— Нет, — признался я. — Недавно сменил телефон, еще не успел установить.

Это была чистая правда: старый Серегин сотовый, забитый под завязку непонятными приложениями, я отложил в коробку с хламом. На новом красовались только самые необходимые программы, и аптечная программа лояльности в их число пока не входила.

— Ой, ничего страшного! — оживилась Майя с такой готовностью, словно только и ждала этих слов. — Давайте прямо сейчас скачаем, это буквально минутка. Там сразу сто бонусных рублей начислится. Я вам помогу, давайте телефон.

Я покосился на собравшуюся очередь за спиной. Пожилая женщина с авоськой терпеливо изучала витрину, молодой парень в наушниках листал ленту в телефоне. Никто не роптал.

— Ну давайте, — согласился я, доставая смартфон.

— Сейчас я вас быстренько зарегистрирую, — сказала Майя. — Диктуйте свой номер.

Ну я и продиктовал. Сперва номер телефона, потом, когда приложение потребовало, домашний адрес. Скидка, к слову, оказалась смехотворной, рублей пятьдесят от силы, помимо бонуса за регистрацию, зато теперь у Майи имелись мой телефон и адрес, аккуратно занесенные в базу данных аптечной сети.

Интересно, как скоро она позвонит?

Или сразу заявится в гости, прихватив для приличия пузырек корвалола?

Когда я вернулся домой, к моей вящей радости, Степка с Валерой продолжали мирно играть, а квартира не была перевернута вверх ногами. Даже шторы уцелели.

Степка сидел на полу посреди комнаты, сосредоточенно дергая за нитку с привязанной бумажкой, а Валера носился вокруг него кругами, периодически совершая акробатические прыжки с переворотом в воздухе. Для котенка, который еще две недели назад еле ползал от истощения, это было впечатляюще. Глаза его блестели охотничьим азартом, и даже хвост, раньше похожий на облезлый шнурок, теперь топорщился пушистым вопросительным знаком.

— Степка, ты когда свои стихи учить будешь? — спросил я.

— Я сейчас занят, — нетерпеливо сказал Степка и дернул за ниточку так, что бумажка подпрыгнула высоко вверх, а Валера, который как раз рванул вперед, пролетел мимо и возмущенно мяукнул, обнаружив, что ничего не поймал. — Отрабатываю свой обед, сам же видишь!

— Ты его уже отработал, — сказал я. — Так что давай садись учить уроки. А потом, если останется время, еще поиграешь с Валерой.

— Мы не закончили, — бросил мне Степка категорическим тоном.

Мальчик опять дернул за бумажку, но Валера уже раскусил его манипуляции и, вместо того чтобы прыгать, проследил, где остановится цель, и прыгнул как раз на нужное место. Но Степка в последний миг как-то исхитрился опять рвануть ее в сторону, и Валера не попал. Комнату огласил возмущенный кошачий вопль. Валера явно психанул, и нужно было спасать ситуацию.

Но ничего сделать я не успел, потому что раздался звонок входной двери. Я пошел открывать и обнаружил изрядно растерянную и взволнованную Танюху.

— Серега! — крикнула она, заламывая руки. — Ты представляешь, мой ребенок пропал! Господи, где же его черти носят?! Я ему звоню, звоню, а он не отвечает! Что делать? Милицию вызывать или типа морги обзванивать?

Руки у нее тряслись. Она вся была красная, потная.

— Я уже все дворы обежала. Не знаю, че делать… — Тут она запнулась, увидев за порогом Степкины ботинки.

— Проходи, — сказал я.

Потому что дальше скрывать от матери местоположение ребенка было аморально. А кроме того, уже и неактуально.

За моей спиной, в комнате, где до этого носились два безобразия в виде Степана и Валеры, вдруг наступила абсолютная тишина. Когда мы с Танюхой вошли, там никого не было.

— А где это он? — удивленно спросила Танюха, оглядываясь по сторонам.

— Да был здесь, — сказал я. — Только что.

Заглянули под стол, но и там никого не оказалось. В лежанке сидел Валера, который вылизывал лапку и делал вид, что вообще ни при чем.

Ну, под диван мальчик явно залезть не мог, под кровать — тем более: там тоже все пространство забито всякой рухлядью и коробками.

— Может, в шкафу? — неуверенно сказала Танюха.

Не дожидаясь моего ответа, она распахнула створку, но и там Степана не обнаружила.

Странно, только что тут был, бегал с Валерой, вот на полу игрушка валяется. Куда он делся, не понимаю…

— Если бы не увидела его куртку и ботинки у тебя в прихожке, в жизни бы не поверила, что он здесь, — сказала Танюха, у которой мысли крутились в том же направлении. — У тебя ж и спрятаться негде.

И тут же она метнулась в угол, торжествующе сунула куда-то руку и за ухо вытащила Степана. Оказалось, у меня между шкафом и стенкой была узкая щель, где стояло всякое барахло. И Степан как-то умудрился туда втиснуться.

— Ай! — заверещал пацан возмущенно.

— Ты где фингал получил, гад такой? Опять подрался?! Ты, двоечник, давай дневник покажи! — заверещала Татьяна.

В лежанке несчастному Степану вторил Валера, который прекратил умываться и, вероятно, слишком близко к сердцу воспринял тот факт, что его соратника по играм так несправедливо тянут за ухо.

Вышеупомянутое ухо прямо на глазах активно наливалось краснотой. Делать замечание Татьяне при ребенке было непедагогично, чтобы не ронять материнский авторитет, но и смотреть на то, как она издевается над парнем, было выше моих сил.

— Татьяна, Степан сейчас пусть соберет свои вещи, а мы с тобой давай чайку попьем и перекинемся парой слов, — решил разрулить ситуацию миролюбивый я.

Она бросила таскать за ухо хнычущего Степана и раздраженно отправилась за мной на кухню. Я сделал чай и разлил по чашкам.

— Вот скажи мне, Танюх, как толстая толстому, — начал я издалека, — ты сегодня взвешивалась?

— Да, а че? — напряглась она.

— Ты когда взвешивалась, какая у тебя динамика была?

— Чего?

— Сколько сейчас ты весишь, и как изменился твой вес со вчерашнего дня.

— А… — фыркнула Татьяна. — Теперь понятно, а то «динамика», «хренамика» какая-то…

Она помрачнела, посмотрела на стенку, потом на свои ногти и начала пить чай.

— Татьяна? — Я поднял бровь.

Соседка шмыгнула носом и возмущенно воскликнула:

— Это ерунда какая-то! Я сегодня утром, после нашей пробежки, взвесилась, и там девяносто три и восемь! Вчера же девяносто два и шесть было, помнишь? Кило двести за сутки набрала, прикинь! Это как вообще?!

— Спокойно, это нормально, — сказал я, пододвигая ей чашку. — Вес в течение дня и даже недели может колебаться на полтора-два килограмма, и это не жир. Смотри: вчера ты взвешивалась после пробежки, обезвоженная, с пустым желудком.

— Ну так и сегодня так же!

— Значит, с вечера ты поела чего-то соленого, выпила воды на ночь, и организм задержал жидкость.

— Соленых огурчиков поела, да, — дерзко ответила она. — Там нет калорий, сам же говорил!

— Калорий нет, но есть соль. А соль связывает воду, ведь каждый грамм натрия удерживает примерно двести миллилитров. Плюс гликоген в мышцах тоже тянет на себя воду. Это не откат, не жир, повторяю, обычная физиология.

— Точно? — с надеждой спросила Танюха.

— Точно. Через пару дней все выровняется, если не будешь срываться. Ты же не срывалась?

Татьяна отвела глаза и нервно схватила кусочек сыра с тарелки.

— Ну, может, немножко… Там печеньки были, на работе угощали…

— Вот тебе и ответ, — вздохнул я. — Но это не катастрофа. Главное, не превращать разовый срыв в систему. Поняла?

— Поняла, — понуро кивнула Татьяна.

Я еще раз разлил чай и строго посмотрел на нее.

— Татьяна, а зачем ты со Степаном себя так ведешь?

— Как?

— Так, что он тебя боится.

— Нажаловался уже поди стервец! — Она грохнула кулаком по столу. — Ну я ему!

— Стой-стой, куда? — Я покачал головой. — Степка твой ничего не говорил, да это и не нужно. Все и так видно. Лупишь его небось, орешь.

— Ну, даю по жопе, чтоб…

— Да дослушай уже. Не кричи. Во-первых, ты роняешь свой авторитет — это раз, а если еще при мне, то есть прилюдно, наорешь, он вообще замкнется в себе. Во-вторых, ты же его уже до такой степени зашугала, что он боится тебе рассказать о своих проблемах. Как только у него появились трудности, первое, что он сделал — пришел к соседу посидеть и спрятаться от матери. Ты понимаешь это?

Татьяна вытаращилась на меня, затем не глядя нервно схватила еще кусочек сыра и принялась жевать.

— И не к тебе он пошел, не к своей родной матери, а к совершенно чужому человеку. А ведь это неправильно. Ты должна быть у него первым другом, главным человеком в жизни! — продолжал нагнетать я. — А еще представь такой вариант: он сейчас подрастет, а ведь он у тебя красивый будет…

Татьяна польщенно потупилась и пробормотала:

— Как и его пропавший без вести отец.

Я усмехнулся:

— И такого парня с руками-ногами быстренько отхватят и женят.

У Татьяны перекосило лицо, и она тяжко вздохнула — видимо, думала об этом не раз.

— И ты представь, Таня, если у тебя с ним не будет никакого внутреннего единения, он его найдет со своей женой. А вот ты отойдешь даже не на второй и не на третий план. Понимаешь ты это?

— Понимаю, — вздохнула Татьяна и посмотрела на меня умоляющим взглядом. — Что же делать?

— Как что? Менять свое отношение, уровень доверия и взаимодействия. Ребенок должен знать, что может прийти к тебе с любой проблемой и не получить за это по голове. Даже если он накосячил, даже если принес двойку или подрался. Сначала выслушай, потом разберись в ситуации, а уже потом, если надо, объясни, что он сделал не так. Но без воплей и без таскания за уши. Иначе он просто перестанет тебе что-либо рассказывать, и ты узнаешь о его проблемах последней, когда уже поздно будет что-то исправлять. А вообще, займись наконец парнем!

— Так я же деньги зарабатываю, — вздохнула Татьяна. — Постоянно занята. Ну правда, у нас же график такой, что там одних больше продвигают, и им дают больше заработка. А у меня уже что остается. Вот я и так рада, даже этим крошкам. Набираю все, что дают. Потому что мы убираем в домах богатых людей, там и чаевые часто хорошие бывают. А одна женщина мне вообще такие красивые ботинки отдала! Вот и пашу как лошадь…

— Что пашешь — молодец. Но пацана своего упустишь. А представь, он сейчас в подростковый возраст войдет, начнет бунтовать, и что дальше?

Татьяна задумалась. Потом пустила слезу. Потом снова задумалась, позвала Степку и обняла. А эмпатический модуль показал, что женщину проняло, ей стыдно, и любит она своего сына больше жизни.

На этой ноте я выбил из нее обещание подумать над своим поведением и над системой воспитания, после чего отпустил их домой. Тем более Степке стих учить надо было.

Потом сидел на кухне и неторопливо пил чай, размышляя над перипетиями своей судьбы.

Странное дело: в прошлой жизни я оперировал министров и олигархов, читал лекции в высокорейтинговых университетах и консультировал мировых знаменитостей, а здесь сижу в обшарпанной хрущевке, пью чай и учу соседку воспитывать ребенка. И, что самое удивительное, второе почему-то кажется не менее важным, чем первое. Может, даже важнее. Потому что там я спасал тела, а здесь, похоже, пытаюсь спасать что-то посложнее.

В какой-то момент я осознал, что дома слишком тихо. Валера подозрительно покладисто сидел в своей лежанке, и у меня создалось впечатление, что он что-то замышляет.

И тут в дверь опять позвонили.

Глава 6

Открывая дверь, я думал, что вернулась Танюха, однако на пороге стоял Эдик Брыжжак, переминаясь с ноги на ногу.

— Привет, Серега! — улыбнулся он, хотя улыбка вышла какой-то грустной и натянутой. — Я не помешал? Хотел посоветоваться с тобой… очень надо.

Я пристальнее взглянул на него, машинально отмечая перемены. За те пару дней, что мы не виделись, Брыжжак преобразился: был гладко выбрит, аккуратно подстрижен, одет в чистую рубашку и уже не напоминал опустившегося человека с помятым лицом и потухшим взглядом. Цвет кожи, конечно, все еще был землистым, выдавая многолетнюю дружбу с алкоголем, но при этом сосед уже не вызывал столь острой жалости.

— Заходи, — сказал я, отступая в прихожую, — у меня не так много времени, но чай попить вполне можем.

— А чем это ты таким занят? — удивился Брыжжак, протискиваясь мимо меня в коридор. — В танчики режешься? Так вроде ты не по этим делам.

— К аттестации готовлюсь, — не стал вдаваться в подробности я.

На самом деле я хотел поработать с документами для суда, но объяснять это соседу было бы и долго, и бессмысленно. А вот что такое врачебная аттестация, он наверняка слышал.

— А… ну это да, — протянул Брыжжак, впрочем, неуверенно, и я понял, что не очень-то он и знает.

Мы прошли на кухню, где я подогрел уже остывший чайник и налил соседу ароматный чай из смородинового листа с ягодами калины. Такая смесь содержит природные антиоксиданты и витамин C, которые поддерживают иммунный ответ и снижают выраженность воспалительных процессов. Сам пил такое для профилактики простуды, да и нравилось мне это сочетание: вязковато-терпкое, с кислинкой, согревающее изнутри. В качестве угощения я поставил на стол нарезанную брынзу и гречишный мед в глиняной плошке.

Брыжжак скептически глянул на угощение, скривился, но все-таки взял себя в руки и храбро отхлебнул из чашки.

— Че это ты, Серега, вегетарианцем вдруг стал? — хмыкнул он, поморщившись от непривычного вкуса.

— Ты хочешь обсуждать мои пищевые привычки? — удивился я. — Так ты для этого сюда пришел?

— Да не, — смутился Брыжжак и, чтобы скрыть неловкость, отхлебнул еще раз, снова поморщившись. — Я про другое поговорить хочу. Просто удивился, что ты сыр с травой ешь.

— Он же вкусный, — пожал плечами я, — и полезный, с завтрака остался. Если хочешь, достану к брынзе из холодильника помидоры. Так еще вкуснее и еще полезнее.

— Не-е-к, не хочу! — замотал головой Брыжжак. — Я же не жрать пришел… а это… ну… это самое…

Он замялся, вертя в руках чашку.

— Говори все как есть, — подбодрил его я.

— В общем, я сегодня с сыном замирился, — смущаясь и краснея, поведал Брыжжак и с тихой гордостью добавил: — С младшим!

— Так это же замечательно! — обрадовался я. — Сначала с младшим, потом потихоньку и старший присоединится. Ты, главное, не торопи события, не нагнетай. Делай все, как мы в прошлый раз обсуждали: проводи интересные мероприятия с младшим, а он будет старшему рассказывать. Потихоньку и тот подтянется.

— Да уже… — широко улыбнулся Брыжжак. — Ну, почти подтянулся. Короче, я планирую с Петровичем, Мариком и Васькой Рыжим на эти выходные в Сорочьи Горы махнуть. На щуку. А там, может, и жерехов получится половить. У Васяныча своя моторка, а у Петровича снаряга и палатки есть. Так сказал малому, что рыбалка с ночевкой, а он чуть до потолка не прыгает, так хочет! И вроде старший тоже зажегся и просится. Так что поедем! А там уж замиримся!

— Рад за тебя, — сказал я и тут же добавил, понижая голос: — Вот только есть один момент.

— Какой? — напрягся Брыжжак, замирая с чашкой на полпути ко рту.

— На этой рыбалке ты можешь с сыновьями как помириться и дальше нормально общаться, так и все разрушить.

— Да как? — чуть не поперхнулся чаем сосед.

— А так, — сказал я. — Петрович и Васяныч водку пить стопроцентно ведь будут?

— Ну а что это за рыбалка… — начал Брыжжак и осекся, сообразив.

— Во-о-от! — поднял я указательный палец. — Вижу, что сам уже все понял. От тебя жена ведь из-за твоих пьянок начала бегать. А потом совсем ушла, и дети ее поддержали. Устали от пьяного отца. А теперь ты поедешь с ними на рыбалку. И здесь у тебя два варианта. Первый: провести рыбалку, как привык. Выпить, закусить, душевные разговоры у костра завести. А в результате ты получишь полное отчуждение сыновей, потому что они увидят и убедятся, что их отец ни капельки не изменился.

— М-да… — Лоб у Брыжжака пошел морщинами, и он озадаченно запустил пятерню в шевелюру, портя тщательно уложенную парикмахером прическу.

— И есть второй вариант, — продолжил я. — Ты не пьешь, проводишь время с сыновьями, травишь рыбацкие байки, обучаешь их разводить костер, ставить палатку и так далее…

— Да как же… — все еще не мог прийти в себя Брыжжак, осознавая, как сам себя загнал в ловушку. — И что, даже два по пятьдесят нельзя? Под свежачок ушицу?

Он с надеждой заглянул мне в глаза, нисколько не сомневаясь, что я сейчас скажу: можно, два по пятьдесят под такую ушицу, да у костра, сам бог велел, и все сразу встанет на свои места.

— А ты сможешь два по пятьдесят, и чтобы на этом все? — задал я провокационный вопрос, и Брыжжак скис, словно из него выпустили воздух.

— Вот видишь, — подвел итог я, — поэтому выбирай одно из двух: или сыновья, или хорошие посиделки.

— Мужики ж не поймут, — хрипло прошептал Брыжжак потерянным голосом.

— Поговори с ними, объясни, — пожал плечами я. — В крайнем случае ты всегда можешь не поехать, а сыновьям сказать, что не получилось, и провести с ними время по-другому. В кино сводить или парк развлечений. На ипподром, к примеру, съездить и на лошадях там покататься. Или в тир пострелять сходить…

— Угу… — задумчиво сказал Брыжжак и вдруг добавил твердым голосом: — Нет, Серега, ты прав! И хорошо, что сказал мне. Я же как выпью… да ты и сам все знаешь, какой я тогда…

Увы, я уже знал. Поэтому согласно кивнул.

Брыжжак вздохнул:

— Я с мужиками поговорю. Они поймут. Должны. Все в такой ситуации были.

Он умолк и задумчиво пил чай, глядя в окно. Судя по тому, как морщился, его одолевали не самые приятные думы. Я пил свой чай и не мешал ему размышлять, понимая, что сейчас соседу нужна тишина, а не советы.

И тут вдруг Брыжжак отставил чашку и сказал:

— Спасибо еще раз, Серега. Так и сделаю. Честно! Но я к тебе по другому вопросу пришел.

— Излагай, — подавил вздох я, мысленно прощаясь с запланированной работой над документами.

Пять минут грозили растянуться на целый час. С одной стороны, грех человеку не помочь, тем более ему всего лишь совет нужен. Но, с другой стороны, кажется, я постепенно превращаюсь в Чипа и Дейла в одном лице для всего подъезда. А умел бы руками работать — был бы еще и Гаечкой.

— Да у меня же две беды только, — скривился Брыжжак. — Помириться с сыновьями и мать. С сыновьями ты насоветовал, и я почти помирился. А вот как с матерью быть?

— В каком смысле? — не понял я.

— Да она совсем того… ку-ку… — Он потерянно опустил голову, голос дрогнул. — А ведь такой светлый человек была, мухи не обидит. В городской библиотеке работала. На Доске почета висела. И откуда только на старости лет в ней столько черной злобы взялось, не пойму? Клянет меня, внуков, бывшую невестку, соседей, всех! И вот откуда что берется?

— А ты к врачам обращался? — спросил я, профессионально отмечая характерные признаки возрастных изменений личности. — В больницу ее не водил? На освидетельствование?

— Все делал, — махнул рукой Брыжжак. — Говорят, нормально все у нее. А ее злоба, мол, от плохого настроения и одиночества. А где у нее то одиночество? Я же сутки через двое работаю. А так-то дома постоянно. Иногда только на рыбалку с мужиками. Но в последние два года это редко бывает. А так я дома…

— Значит, нужно к другим специалистам ее сводить, — сказал я, — или пригласить платного врача на дом.

— Слышь, Серега, — с надеждой посмотрел на меня Брыжжак, и я сразу понял, что сейчас будет просить. — А может, ты сам ее глянешь сперва, а?

— Да как же я гляну? — удивился я. — Эдуард! Ну что ты такое говоришь?! Я же хирург, а не психиатр. А тебе ее специалисту показать надо.

— Но ты же в этой своей… как там ее… академии медицинской… все же предметы учил? — не унимался сосед, цепляясь за последнюю надежду. — Что, про дуриков не учил, что ли? Ты только глянь и все. Если надо к специалисту — скажешь, и я поведу, гадом буду. А вдруг не надо? Вдруг, как говорил тот врач, это у нее реально тоска и одиночество? Кто ж их, баб, поймет… Просто ты пойми, когда у меня с пацанами все наладится, я бы потом их мог у себя оставлять ночевать. А когда она злобствует и клянет всех, да еще и молитвы эти все время читает, куда я их приведу?

С одной стороны, он был прав. Мне ужасно не хотелось ничего такого делать, памятуя о том, как закончился прошлый визит к его матери. Но и отказывать человеку в такой пустяковой просьбе было неудобно. Да и морального права отвернуться от человека я, пожалуй, не имел. Но с другой… По всем правилам мне нельзя этого делать: я уже не лечащий врач, да и работать психиатром на дому мне никто не давал полномочий. Но Брыжжак смотрел так, будто держится за последнюю соломинку, а я был единственным человеком, кому он еще верил. И если уж я свалился в роль соседа-врача, то хотя бы попробую не навредить.

Поэтому сказал:

— Хорошо, Эдуард, я посмотрю.

Брыжжак радостно вскочил было со стула.

— Но только посмотрю, — остановил его я. — Если скажу, что надо к врачу, ты сразу же и без возражений поведешь ее к врачу. Договорились?

Брыжжак закивал, словно китайский болванчик, и выглядело это настолько устрашающе, что откуда-то со шторы под карнизом зашипел Валера.

— Тогда пошли, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

— Погодь, я сейчас только чашку после себя помою, — спохватился сосед, и я невольно улыбнулся: домовитый он, однако, когда трезвый.

А вслух сказал:

— Не надо, оставь. Я сам посуду мою. С содой. Кальцинированной.

— Так «Фейри» же лучше, — удивился Брыжжак.

— А это уже как последнее средство, если ничего больше не помогает, — пожал плечами я. — Стараюсь минимально химию использовать. Откуда ты знаешь, смылось то «Фейри» полностью с чашки или там пара молекул этой химии осталась, и ты это потом пьешь вместе с чаем? Зачем лишний раз травить организм?

Брыжжак кивнул, соглашаясь, хотя по глазам было видно, что мыслями он уже совсем не тут.

Мы споро поднялись на следующий этаж, и Брыжжак отпер дверь ключом.

Вошли в квартиру. В лицо пахнуло ладаном, нафталином и тем неистребимым старческим духом, который поселяется в жилищах пожилых людей, за которыми давно не ухаживают: смесью застарелой пыли, несвежего белья и кисловатой затхлости. Ну и, конечно, сухой кожи — у стариков она постоянно шелушится, и очень важно питать ее увлажняющими кремами.

Интересно, сколько его матери лет? Судя по всему, раз Брыжжаку под тридцатку, то и мать его должна быть примерно возраста родителей моего теперешнего тела. Насколько я помнил, отцу Сереги было шестьдесят восемь лет, а мать чуть моложе. Значит, и матери Брыжжака где-то в диапазоне от шестидесяти до семидесяти.

Но ведь это прекрасный возраст! Если суметь удержать свое тело от совсем нехороших болячек, то самый приятный. Есть опыт, уже заработанные деньги и жилье. Дети выросли, внуки тоже уже не маленькие. И главное — пенсия и полная свобода. Живи да радуйся.

Для меня всегда были примером мои коллеги: академик Ломтадзе, Паша Иванеску, западные соавторы по научным исследованиям. В свои восемьдесят с лишним они путешествовали по миру, бегали марафоны и жили полной жизнью. Ломтадзе вообще в семьдесят пять женился на красотке и стал отцом, причем, поражаясь самому себе, даже сделал тест ДНК и убедился, что папаша именно он. И дело тут не столько в хорошей генетике, сколько в том, что людям умственного труда жить интересно всегда, а когда у существования есть смысл, то и тело обходят болячки. Не закон, но закономерность.

Вот и Серегины родители приноровились. Живут и радуются. Да, пенсии маленькие, да сын балбес. Но они и на дачу ездят, и своими увлечениями занимаются. Я в прошлый раз видел на журнальном столике открытую художественную книгу и стопочку газет с разгаданными кроссвордами, и вязание в корзиночке.

А мать Брыжжака ударилась в какую-то ересь. Еще бы шапочку из фольги надела для полного антуража! Нет, я вовсе не осуждаю людей, которые идут к Богу, Аллаху, Будде, Спящим богам или даже к самому Ктулху — это их выбор и духовная сторона жизни. И хорошо, когда человек находит поддержку и утешение в религии. Но здесь было явно не это.

Тут мысли мои прервали истошные завывания из комнаты — мать Брыжжака то ли молилась, то ли ругалась. Слов я не разобрал, но интонация не сулила ничего хорошего.

— Видишь?! — расстроенно махнул рукой сосед и тут же шикнул: — Да не разувайся ты! Здесь грязно!

— А чего ты не уберешься? — удивился я, оглядывая заляпанные плинтуса и серый от пыли линолеум.

— А толку? — вздохнул тот. — Тут сколько ни убирайся, один результат.

— Слушай, — прервал я жалобы Брыжжака, — а как твою мать зовут?

— Альфия Ильясовна. Она из кряшен, крещеных татар, — сказал он и добавил: — Я по отцу русский поляк, а по матери татарин.

— Понятно, — пробормотал я, не особо, впрочем, вслушиваясь в его слова.

Потому что навстречу нам вышла худющая женщина в черном одеянии и с иконкой в руках. Лицо изможденное, с запавшими глазами, скулы обтянуты пергаментной кожей.

— Изыди! — громко сказала она чуть дребезжащим старческим голосом.

— Прекращай, мать! — рявкнул на нее Брыжжак и густо покраснел, бросая искоса взгляды на меня. — Это Серега, сосед снизу. Он доктор. Посмотрит тебя.

— Именем священным и неизреченным, четверогласным, над вами властным, повелеваю: изыдите бесславно, лярвы, фавны, сирены, пенаты, инкубы, маны! Повинуясь слову, в бездну мрака злого от сосуда святого! Аминь!

Она размашисто перекрестилась и продолжила такой же торопливой скороговоркой:

— Экскорцизо те, иммундиссимэ спиритус, омнис инкурсио адверсарии, омнэ фантазма, омнис легио, ин номинэ домини ностри Йесу Христи эрадикарэ, эт эффугарэ аб хок плазматэ деи, ипсэ тиби импэрат! Амэн!

И с размаху треснула меня иконкой по башке.

Больно не было — иконка оказалась маленькой и легкой. Зато получилось обидно.

Брыжжак побагровел и хотел отобрать иконку, однако я мягко отстранил его рукой:

— Эдуард, ты после меня куда, говоришь, собирался?

— В магаз смотаться надо было, — растерянно пролепетал Брыжжак, тщетно пытаясь сохранить невозмутимый покер-фейс. — К Светке.

— Вот и иди, — велел я, — а мы тут с Альфией Ильясовной немножко побеседуем.

Брыжжак наконец-то врубился и моментально ретировался, обладая, видимо, искусством магической телепортации, не иначе.

И вот мы остались с его мамашкой одни.

Она крепко, до побелевших суставов на пальцах, прижимала к груди иконку и исподлобья смотрела на меня.

А я смотрел на нее. Ну же… давай, Система!

И то ли желание мое сработало, то ли бабка совсем плоха была, но что-то в моей голове щелкнуло, я ощутил слабость и сразу после этого увидел системное полупрозрачное окошко:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 78, АД 155/95, ЧДД 17.

Обнаружены аномалии:

— Легкое когнитивное расстройство (начальная стадия).

— Артериальная гипертензия (II степень).

— Признаки хронической церебральной гипоперфузии.

— Тревожно-депрессивный синдром.

Факторы риска (по данным наблюдения):

— пожилой возраст,

— длительная десоциализация,

— выраженная фиксация на религиозной тематике с утратой критики,

— эмоциональная лабильность, вспышки агрессии по отношению к близким.

Рекомендовано: очная консультация психиатра и невролога, нейровизуализация (МРТ/КТ головного мозга), базовый когнитивный скрининг.

Хроническая церебральная гипоперфузия — недостаточное кровоснабжение мозга. Отсюда и когнитивные нарушения, и изменения личности. Классика для пожилых гипертоников, которые годами не лечатся.

— А теперь рассказывайте! — сказал я строгим голосом.

Бабка опешила, а я, врубив эмпатический модуль, понял, что среди ее эмоций преобладают страх, враждебность, подозрительность и, неожиданно, любопытство.

Очевидно, добровольно заточив себя в квартире с сыном-пропойцей, который все время или на работе, или квасит по-черному, она совсем десоциализировалась. И появление нового человека вызвало осторожный интерес.

Что ж, на этом и сыграем.

— Рассказывайте! — повторил я и, грозно сдвинув брови, рявкнул: — Все рассказывайте!

— Антихрист ты богопротивный! — возмущенно сообщила мне Альфия Ильясовна и попыталась опять ткнуть мне иконкой в лоб.

Но я уже один раз «посвящение» прошел, поэтому был начеку и вовремя отпрянул.

— Не рази! — свирепо гаркнул я.

От неожиданности Альфия Ильясовна застыла как столб.

А я решил закрепить успех и строго добавил:

— Ты причащалась ли?

Альфия Ильясовна встревоженно икнула и отрицательно помотала головой. Вид у нее при этом был совершенно ошарашенный.

— Ну вот видишь! — нахмурился я. — Сама не причащалась, а нечестивой рукой разить хочешь! Тебя зачем здесь поставили?! Отвечай!

— Я храню дом от бесов, — пролепетала вконец деморализованная женщина.

— Плохо хранишь, — осуждающе покачал я головой. — Говори, что уже сделала! Мне ответ держать за тебя придется. Там!

Я ткнул пальцем вверх.

Альфия Ильясовна посмотрела на потолок с потрескавшейся побелкой, и на ее лице разлилось счастливое, умиротворенное выражение.

— Ты квартиру проверила? — продолжил я. — Есть тут бесы?

Альфия Ильясовна с фанатично светящимися глазами начала крутить головой, мол, нету, все чисто.

— А дом?

Она вытаращилась на меня с изумлением.

Я печально вздохнул:

— Ну и конечно. Чисто женская логика. Тебе легче разить бесов каждый день в квартире, потому что лень обойти дом и очистить его.

Альфия Ильясовна стыдливо покраснела, опуская глаза.

— Значит так, — сказал я. — Слушай сюда внимательно.

Старушка слушала меня, затаив дыхание.

— Квартиру прибрать. Обед приготовить. Сына кормить. Ничего ему о бесах не говорить. Слаб он еще, понимаешь?

Альфия Ильясовна понимала.

— Слаб человек в страстях своих, — обличительно молвил я и подмигнул.

Альфия Ильясовна понятливо кивнула и подмигнула в ответ.

Контакт был установлен.

— Когда приведешь квартиру в божеский вид, — сказал я заговорщицким голосом, — постираешь все, погладишь. На окнах нужно тюль повесить. Выстирать и повесить. Бесы не пройдут через тюль. И ковер. Надо достать и постелить ковер. А то вдруг в полу щели? А так ковер закроет пол, и будет нормально. Только стелить на чистый пол. Да ты сама лучше знаешь…

Альфия Ильясовна знала. Но все равно польщенно зарделась от похвалы.

— А мы потом с тобой обойдем дом. А ведь еще и улица. И весь город. И кто это делать должен, а? — сурово посмотрел на нее я. — Заперлась в квартире, сидит тут! А делов-то, делов сколько! В общем, сиди тут, делай все и жди сигнала. Поняла? И главное — никому ни слова! А то узнают и… сама понимаешь же…

Модуль настроения показал, что ее спектр эмоций изменился: теперь преобладали умиротворение, спокойствие, надежда и радость.

Что и требовалось доказать.

— И чуть не забыл, — хлопнул я себя рукой по лбу, — цветы же! Вазоны. Умеешь высаживать растения?

Альфия Ильясовна кивнула.

— Цветы посадить. Поливать. Числом тридцать три. И в подъезде тоже расставить. И поливать. И чтобы количество вазонов было по количеству квартир. Поняла? А я потом приду, проверю.

Альфия Ильясовна улыбалась. Она была счастлива.

После этой вводной я с чувством выполненного долга покинул квартиру соседей. Чипа и Дейла из меня, конечно, не вышло, но функции Гаечки я, кажется, освоил. Вправил мозги, скажем так. Починил крышу.

Но к психиатру и неврологу бабушке все равно нужно. И обязательно к кардиологу — нормализовать давление.

А вот дома меня ожидал сюрприз почище тихих безумств соседки: скотина Валера вскочил на стол и сожрал всю брынзу.

Глава 7

Решив вопрос с мамой Брыжжака, я наконец-то смог посвятить время собственным проблемам.

Вчера, следуя инструкциям Костроминой из банка, я подал заявление на портале «Работа России». Статус безработного обещали присвоить в течение нескольких дней, так что пока я просто заходил в личный кабинет и добросовестно тыкал в вакансии, изображая бурную деятельность.

Платеж по кредиту еще впереди, до дедлайна почти неделя. Внесу, как только разберусь с финансами. Большие заработки мне пока не светят, но уже с понедельника пойдет наличка за массажи, да и с БАДами, очевидно, пришло время разобраться.

Не успел я об этом подумать, как позвонил… Чина.

— Салам алейкум, Серый!

Тот самый шрамобровый коллектор Михалыча. Сказать, что я удивился, — ничего не сказать. У меня аж челюсть отвалилась, прямо как у пресловутого Щелкунчика, которому по сюжету сказки подсунули слишком большой орех.

— Алейкум салам, Чингиз, — ответил я.

— О, а ты шаришь! — гоготнул он, но тут же возмущенно взорвался: — Ты это! Ты че там, опух, Серый?

Все как обычно. Жизнь бежит, вон даже петицию в мою защиту всем городом подписывают, чем не народная слава, а шестерка Михалыча как относился ко мне пренебрежительно и свысока, так и продолжает.

Тем не менее, не узнав, в чем дело, ссориться на пустом месте было нерационально. А воспитывать этого представителя млекопитающих уже поздно: налицо педагогическая запущенность, причем явно даже не в первом поколении. Проще перейти на ту же манеру общения, чем строить из себя униженного и оскорбленного.

— Ты там спишь, что ли? — опять прогудел Чингиз недовольным голосом.

— Слушаю тебя, ты че, Чина? Это же ты мне звонишь.

— А, да, точно! — воскликнул тот. — Так я ж и говорю… ты это…

— Что это? Опух? Или у тебя че-то опухло? Так ты холодное приложи.

— Короче, что с тобой базарить?! — возмутился моей недогадливостью собеседник. — Ниче у меня не опухло, это у тебя опухло! Борзый стал, смотрю! Короче, забей!

— Ладно, забил.

— В общем, слушай сюда, Серый! Мы щас с пацыками подъедем, тебя загрузим и рванем туда, тама грузанемся. И опосля уже порешаем! Понял?

После чего отключился.

И вот как этот поток сознания интерпретировать?

Я немного помаялся в догадках и вариантах ответного действия. А вариантов было всего два: бежать из города и страны или же выйти один на один и в неравной борьбе выяснить, что к чему. Но ни тот ни другой меня категорически не устраивали. Это только в русских былинных сказках чудо-богатырь выходит один против гигантского огнедышащего дракона, кричит нечто оскорбительное ему прямо в морду, а затем героически умирает, оставшись навеки в легендах и народных преданиях.

Я же планировал дожить хотя бы до девяноста шести. Говорят, в будущем люди, недовольные своей жизнью, смогут целиком погружаться в виртуальные миры, где все будет как по-настоящему, только сказочное: эльфы, гномы и прочие орки. Лежишь себе в капсуле, которая следит за твоим здоровьем, а сам бродишь по другому миру. Вот дожить бы, и тогда обязательно начну играть в подобное. Опыт общения с орками у меня уже прокачанный.

Поэтому я выбрал третий вариант и сделал единственное, что мог в подобной ситуации, — позвонил Михалычу.

— Доброе утро, Александр Михайлович. Это Сергей.

— Ешкин кот, Серый! — неожиданно обрадовался тот. — Слушай, как ты думаешь, может, мне в санаторий поехать?

— Погодите вы с санаторием, — вздохнул я, видя, что Михалыч после победы над раком внезапно увлекся вопросом здоровья и явно уже начал перегибать палку. — После операции нужно восстановление. Под наблюдением врачей…

— Так там тоже врачи!

— Там другие врачи, — строго сказал я и добавил еще суровее, эдаким специальным металлическим докторским голосом: — Пока не пройдет минимум полгода после операции и лечащий врач не удостоверится, что швы зажили, кишечник работает, нет осложнений — ни о каком санатории не может быть речи. Да и то лучше с его разрешения. А вообще, если хотите в санаторий, то только в профильном реабилитационном центре и не раньше чем через год.

— Ну вот, — разочарованно вздохнул Михалыч. — Только решил подлечиться — и на тебе!

Он вздохнул, а потом спросил:

— А ты чего хотел?

— Да тут ваш Чингиз звонил, — наябедничал я. — Сперва ругался. А затем сказал, что сейчас с пацанами заедет. Так вот я и забеспокоился, что опять натворил и сколько и кому еще денег должен. Они меня бить хотят?

— Да нет! — заржал Михалыч и тут же заохал, явно послеоперационные рубцы болели. — Это я его вдохновил. То есть морально пнул, мол, наш докторишка весь в эмпиреях витает, а БАДы я ему пообещал двинуть в массы парням нашим. И велел мотивировать, а то у тебя времени нет. Вот он и старается.

— Он меня точно не убьет? — на всякий случай уточнил я, решив, что лучше сразу все выяснить. — Голос у него был такой… тревожный. Обвиняющий прям.

— Скажешь, я не разрешаю, — успокоил меня Михалыч и отсоединился.

Вот и ладненько.

Я оделся и вышел во двор. Не хотелось, чтобы бандюганы заходили ко мне в квартиру.

Буквально минуты через три подъехал черный внедорожник «Лексус» и оттуда высунулась короткостриженая башка Чингиза. Увидел меня, и его орочья морда расплылась в дебильной улыбке:

— Поехали! — рыкнул он, и его бровь со шрамом изогнулась в нетерпении.

— Куда?

— Корейцев этих твоих чмырить будем! Садись давай!

Хорошо, что я перед этим догадался позвонить Михалычу и тот мне все растолковал, иначе точно бы решил, что мы едем объявлять личную войну Ким Чен Ыну. Или на корпоратив «Самсунга».

Не успел я плюхнуться на заднее сиденье и захлопнуть дверь, как джип с ревом рванул, да так, что меня вжало в спинку, а четверо крепких парней в машине радостно заржали, словно пятиклассники на переменке.

Я схватился за ручку над дверью и начал размеренно дышать на 4-7-8. Не хватало еще терять дни жизни из-за такого нелепого и необязательно стресса. А вот для остальных, судя по довольным рожам, такая манера езды была нормой.

— Витек наш любит скорость, — лучезарно сообщил Чина.

Лысый водитель, который азартно крутил баранку и сейчас явно превышал скорость, обернулся ко мне и с еще более дебильной лыбой согласно кивнул: мол, да, я вот такой, люблю скорость. У меня потемнело в глазах, когда мы буквально на чуть-чуть разминулись со встречной машиной. Вокруг послышались возмущенные сигналы автомобилистов.

А эти придурки принялись еще громче ржать.

Затем Витек врубил музыку на всю катушку, и под песню «Едем, едем в соседнее село на дискотеку; едем, едем на дискотеку со своей фонотеко-о-ой…» мы двинулись дальше, игнорируя разгневанных соотечественников на дороге.

Пока добрались до места, у меня все волосы на груди поседели. Не иначе Витек возомнил себя Домиником Торетто.

Но главное, что я выяснил: Михалыч не просто решил помочь мне распродать десяток-другой БАДов. Вернее, не он решил, а получилось так. В общем, в своих точках они уже так разрекламировали этот корейский продукт со спирулиной и коэнзимом Q10, что каждая лавочка заказала по сотне–две банок. С чьей-то подачи уже даже братки, сидевшие со мной в машине, были уверены, что именно благодаря этим БАДам Михалыч все еще жив, исцелившись от рака.

В здании «Токкэби» мы с братками поднялись наверх, в главный офис. Там как раз происходило нечто в виде разбора полетов, как я понял, посмотрев на взмыленные и красные лица присутствующих.

— Вам чего? — недобро спросил человек средних лет в строгом костюме и с папкой. Явно главный босс.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался я. — Я работаю у вас. Дистрибьютером. Реализую БАДы. Те, которые со спирулиной. Зелененькие такие. И вот мы с товарищами приехали за товаром. Нам, пожалуйста, сорок девять ящиков.

— Чего-о-о? — Лица присутствующих аж вытянулись от изумления.

— Нам, пожалуйста, сорок девять ящиков, — вежливо повторил я.

Сначала все они подумали, что это шутка, начался гвалт и гомон, пока, прекращая базар, не рыкнул Чингиз:

— Где ящики? — Он повернулся к остальным бандитам. — Давайте грузите!

— Не влезет, — авторитетно сплюнул лысый Витек. — Два раза ехать придется. А то и все три.

Но никто из присутствующих даже не подумал делать ему замечание, потому что все поняли, что мы не шутим.

— Потгясающе! — пробормотал главный босс.

Он быстро распорядился, сотрудники заметались и стали бодро помогать парням Михалыча переносить коробки с БАДами.

Главный босс, мысленно подсчитывая прибыль и свой личный бонус, посмотрел на меня практически влюбленным взглядом. Эмпатический модуль, по крайней мере, заверил меня в этом.

И я решил воспользоваться моментом, потому что было бы глупо сделать иначе:

— Извините, э…. — Я покрутил пальцем в воздухе.

— Гоман Гоманович, — проблеял тот картаво. — А вы?

— Сергей Николаевич. Так вот, Роман Романович, я сразу уточню. Какая премия полагается за реализацию такого объема продукции в столь сжатые сроки?

Босс поперхнулся воздухом и побагровел. К нему тут же бросился один из подчиненных клерков и что-то торопливо зашептал на ухо. Тот побагровел еще сильнее. Наконец, он взял себя в руки и выдавил:

— Никакая не полагается! Тем более вы, Сеггей, на испытательном сгоке!

Я машинально отметил пульсирующую жилку на его виске и покрасневшие склеры глаз. Классический гипертоник, который с большой вероятностью через пять-семь лет окажется на столе у кардиохирурга, если не возьмется за свое здоровье.

— Ладно. — Я посмотрел на клерка-шептуна. — Так, ради интереса. Сколько в среднем продает ваш дистрибьютер в месяц?

Шептун бросил на босса умоляющий взгляд, но, так как тот не предпринял никаких действий, чтобы спасти подчиненного, пробормотал:

— Двести банок. Плюс-минус. По крайней мере, таков план.

— Так… — Задумавшись, я решил уточнить: — А в коробке сколько?

За нашим общением с интересом наблюдали не только сотрудники корейской компании, но и парни Михалыча, переставшие носить коробки. Клерк-шептун побледнел и судорожно сглотнул. Роман Романович застыл, словно статуя, только желваки заходили на его скулах.

— Сто банок, — тихо произнес он.

Я кивнул — значит, не ошибся в своих расчетах.

— То есть получается, я вам сейчас сделаю выручку за два года?

У клерка хватило сил только слабо кивнуть. Под многообещающим взглядом босса он аж весь съежился. А остальные мелкие клерки бочком, бочком прыснули от греха подальше из помещения куда-то в коридор.

Мы остались одни: я с братками, большой босс и клерк-шептун.

Настало время борьбы за справедливость.

— И мне за это все равно ничего не положено, да?

Клерк покраснел, но мужественно продолжал кивать, одновременно мотая головой.

— Понятно, — сказал я и добавил: — Чингиз, заносите все обратно!

— В смысле, обратно? — не понял тот. — Да мы его до завтра все раскидаем! Пацаны ждут же.

— Ты же сам видишь, — продолжал я нагнетать. — Руководство не считает двухлетнюю выручку за день достойным достижением, которое поощряется премией. Так что БАДы пацанам отменяются. Сегодня. А завтра я найду пацанам нормальные БАДы, а не это корейское…

Договаривать я не стал, чтобы не сжигать мосты.

Чингиз медленно развернулся и рявкнул, глядя на главного менеджера:

— Слышь, Гоман Гоманыч, ты че, опух? Я тебе щас глаз на жопу натяну, и ты сразу все правильно посчитаешь! Дай Серому его премию, и мы поехали. У нас еще корпоратив сегодня!

Роман Романович сразу стал визуально поменьше. Он весь как-то скукожился, втянулся, и на лице его появилось приветливо-лучезарное выражение:

— Да-да! Конечно! — сердечно выпалил он и для дополнительной иллюстрации всплеснул руками и радостно заулыбался. — Это недогазумение! Кигилл, беги посчитай, какая пгемия получится у Сеггея Николаевича за двухлетнюю выгучку тонизигующих БАДов со спигулиной?

— Но его же через месяц уволят за то, что не прошел испытательный срок, — не сориентировался клерк и выложил всю правду. — Мы же так со всеми поступаем. Всегда!

Роман Романович побелел. Лицо его стало такого же цвета, как у школьницы, которая впервые попробовала абсент и после этого бахнула еще два по сто коньяка.

— Чего-о-о-о? — вытаращился на него Чингиз. — Ты что, совсем уже опупел тут, Гоманыч? Даже мы себе такого не позволяем! Оборзели окончательно! Ща доложим Михалычу — и вам кабзда! Вешайтесь, придурки!

На Романа Романовича было страшно смотреть. Казалось, его сейчас хватит удар.

— Подождите! Подождите! — заверещал он. — Вы все не так поняли! Это новый сотрудник, он еще ничего толком не знает! — И торопливо ткнул пальцем в растерявшегося от такого вероломства подчиненного. — Мы сейчас все испгавим! Кигилл, мать твою за ногу! Я тебе что сказал?! А ну бегом к бухгалтегу, и пусть посчитает! Пгавильно товарищ вон сказал, совсем обогзели! Без пгемии оставлю, н-на!

Клерк-шептун Кирилл вжал голову в плечи и юрким зайцем ломанулся выполнять странный приказ, пока что-нибудь еще не прилетело.

— А ты почему здесь, Гоманыч?! — вдруг рявкнул на самого босса Чингиз. — А ну тоже ноги в руки и посчитай все сам! А не то я лично подключусь!

Эти слова были сказаны с такой угрозой, что мужика буквально сдуло. Он метнулся следом за подчиненным, и мы остались одни.

По команде Чины парни продолжали флегматично таскать коробки.

— А если он убежит? — спросил я, кивнув на босса.

— Далеко не убежит, — хмыкнул тот, и я ему поверил.

И посочувствовал сотрудникам фирмы.

Буквально минут через пятнадцать вернулся Роман Романович. Вместе с ним приперся клерк-шептун. Был босс весь в раздрае и в расстроенных чувствах, но тем не менее протянул мне небольшую пачку купюр.

— Это что? — сказал я, но деньги взял.

— Это за геализацию БАДов.

— Но я же еще не реализовал их, — ответил я.

— Я увеген, что вы все успешно геализуете, — часто закивал Роман Романович. — Не сомневаюсь в ваших талантах.

— Ну, вы же сами говорили, что испытательный срок я не пройду.

— Пгойдете! Пгойдете! Вы уже пгактически пгошли! — Лицо начальника покрылось красными пятнами, губы его дрожали.

— То есть это премия?

— Э-э… — Он захлопал глазами еще быстрее. — Это… не пгемия… у нас за такие объемы пгемии только после фактической геализации… а вы же еще… ну… не геализовали…

Клерк-шептун дернулся, энергично кивая, а Роман Романович поспешно вскинул ладони.

— Но! — всхлипнул он. — У нас в отделе есть… э-э… стимулигующие выплаты! Небольшие такие! Личные! Чтобы пагтнер… гм… чувствовал… внимание компании! Это чисто от отдела! Неофициально! Вообще нигде не пгоходит!

Он нервно заулыбался, картинно растягивая губы.

— Понятно, — сказал я. — Значит, это не премия, а… жест доброй воли?

— Да! Да-да! Жест! Воли! Добгой! — закивал Роман Романович так, что у него затряслись щеки. — Мы всегда поддегживаем наших сотгудников! Особенно новых! Особенно таких… выдающихся!

Шептун издал звук, похожий на писк тонущего хомяка, и тоже закивал.

Я быстро пересчитал купюры — десять тысяч — и сунул их в карман. Сумма была смешная, «бонус» составил примерно два рубля с банки, но лишними точно не будут. Хотя бы часть долга по кредиту закрою.

Я вышел следом за братками, которые вынесли уже последнюю упаковку БАДов. Как оказалось, они вызвали еще одну машину, поэтому дважды ездить не пришлось.

— Ну что? — сказал Чингиз, когда мы уже уселись в машину.

— А я должен ехать с вами? — спросил я.

— Нет, — ответил Чингиз. — Мы сейчас это все оттарабаним и на своем складе оставим. А завтра соберем парней, ты им двинешь лекцию, только маленькую, минут на пять, не больше. И ответишь на вопросы. А они эти все БАДы заберут и уже в своих группах их дальше продвинут.

— Завтра не могу, — поморщился я. — Еду с родителями на дачу.

Братки переглянулись, затем лысый гонщик Витек сказал неожиданно рассудительным тоном, столь малохарактерным для этой компании:

— С родителями на дачу — это святое. Тогда, когда вернешься, Серый, набери Чингиза, и мы все это организуем.

— Хорошо, — сказал я.

А Витек окончательно решил войти в образ гонщика из «Форсажа».

— Бабки приходят и уходят — не в них счастье, — сказал он. — Самое важное всегда семья!

На том и порешили, хотя на душе у меня скребли кошки. Ведь все эти БАДы теперь в руках бандитов. Если они их куда-нибудь денут: или в овраг скинут, или перепродадут кому-то, — расхлебывать с этой корейской конторой придется мне. И почему-то я был абсолютно уверен, что если такое произойдет, Роман Романович сдерет с меня шкуру.

Но сделать я все равно ничего не мог, поэтому просто решил довериться.

Парни высадили меня у магазина, а сами укатили.

Я же решил сделать то, что давно планировал.

Глава 8

После истории с Валерой и его недержанием мочи в ботинки красивых женщин, я пообещал себе, что при первой же возможности куплю Диане букет. И вот возможность появилась, причем цветочный оказался буквально в двух шагах от того места, где меня высадили братки. Совпадение? Или вселенная намекает, что хватит откладывать?

Не суть. Пусть все мои проблемы, все дела, весь этот абсурд с БАДами и бандитами летят к чертовой матери! Мне просто нравится эта женщина, я хочу с ней сблизиться. И уже достаточно сблизился, между прочим, и все было бы вообще прекрасно, если бы не Валера. А вот цветы ей ни разу не дарил. Непорядок. Потому что женщинам нужно дарить цветы. Это аксиома, не требующая доказательств.

Поэтому я направился в цветочный магазин. Большой такой, буквально до потолка заставленный ведрами с самыми разнообразными цветами. От обилия этой ботаники у меня в глазах запестрело. Особенно обращали на себя внимание голубые розы, черные лилии, ядовито-зеленые тюльпаны. Такое впечатление, будто мать-природа решила поэкспериментировать с запрещенными веществами и создала версию флоры под кислотой. Думаю, если бы такие цветы увидел Сальвадор Дали, он бы объявил автора своим прямым конкурентом.

Когда мой ошеломленный мозг переварил всю эту информацию, а зрение немного адаптировалось к визуальному хаосу, я все-таки нашел цветы, которые выглядели более традиционно. То есть так, как положено выглядеть нормальным земным растениям, выращенным без генной инженерии и пищевых красителей. Утрирую, конечно, но все же…

— Что вас интересует? — спросила продавщица. В ее глазах промелькнуло живое любопытство.

— Цветы, — улыбнулся я.

У нее было немного усталое лицо с тщательно подведенными глазами, светлые волосы модного теплого оттенка и аккуратный макияж, который явно требовал времени по утрам. Ей уже давно стукнуло тридцать, и, очевидно, женщина находилась в активном поиске — улыбка была готова расцвести при малейшем знаке внимания с моей стороны. Кто-то сказал бы, что ты, Епиходов, себе льстишь, но мне подсказывал эмпатический модуль. А он не ошибается.

Глянув на мою руку и не обнаружив там кольца, продавщица все-таки широко улыбнулась, захлопала ресницами и уставилась с ожиданием.

— Добрый день! Подбираем букет? Кому, если не секрет?

— Женщине, — ответил я.

— Возраст, повод? День рождения, торжество?

— Молодая. Примерно вашего возраста. И это свидание. Самое обычное свидание.

Улыбка на лице продавщицы подувяла, но она все равно выдержала профессиональный тон и сказала, чуть поджав губы:

— Для романтического повода могу предложить гладиолусы. Статные, эффектные.

Я усмехнулся:

— Ну уж нет!

— Тогда классика. Розы?

Она указала ухоженным ногтем на ярко-пурпурные бутоны.

— Нет! — еще категоричнее сказал я. — Такие розы только на официальные мероприятия дарят, на юбилеи всяких чиновников или, не дай бог, писателей.

— Тогда обратите внимание на лилии. Очень популярны в этом сезоне.

— Они сильно воняют. В смысле, пахнут. Их же в квартире держать нельзя, от них голова будет болеть, — сказал я, вспомнив, как Ирина однажды заставила этими лилиями всю квартиру, и потом пришлось проветривать и выносить все срочно на улицу.

— Тогда что бы вы хотели?

— Вот это!

И я ткнул пальцем на изумительный букет ромашек.

— Полевые? — На лице продавщицы проступило такое плохо скрытое пренебрежение, что я чуть было не отменил заказ.

Но не стал. Я дарил ромашки Белле. Дарил Ирине. И сейчас подарю Диане.

Сам не понимал, почему меня так к ней влекло…

Ромашки станут чем-то вроде проверки на вшивость. Ведь они не кричат о себе, не выпендриваются, не притворяются. Ромашки простые, честные и живые. И если Диана их примет, значит, примет и меня таким же. Эти непритязательные цветы любят только те, кто слышит в них тихий шорох поля, запах лета и простую человеческую теплоту, а не цифры на ценнике.

Поняв, что больше из меня ничего не выжать, продавщица торопливо завернула букет, и я отправился домой в приподнятом настроении.

По пути я лелеял мечты о том, как позвоню Диане, мы встретимся, куда-то сходим, а там, может, она даже снова придет ко мне.

Дома я поставил ромашки в банку с водой. Вазы, к сожалению, у Сергея не нашел. Затем позвонил Диане.

Долго никто не брал трубку, потом она ответила:

— Слушаю.

В голосе ее чувствовалось напряжение. После того вечера, когда Валера умудрился нассать ей в ботинок, она все еще держала на меня обиду — и имела на это право. Но она женщина разумная, умеет расставлять приоритеты. В прошлые наши встречи я видел: у нее начали появляться какие-то планы, намеки на серьезность, и вряд ли один нелепый инцидент с котом способен перечеркнуть это. По крайней мере, я надеялся на ее зрелость.

А если все-таки перечеркнет? Если она правда решит, что из-за Валеры стоит оборвать отношения? Что ж… тогда это многое про нее скажет. И в этом случае мне не придется ничего делать — кроме как принять факт. Значит, такая она есть, и, возможно, нам просто не по пути.

— Я скучал по тебе… — сказал я.

И из меня полился весь тот романтический поток, который почему-то включается сам, стоит только услышать голос женщины, к которой тянет. Глупости, пафос, признания шепотом… Но, как ни странно, это сработало, и к концу моего монолога Диана заметно смягчилась.

Я решил закрепить результат:

— Может, сегодня куда-нибудь выберемся?

— Ой, нет, сегодня не могу, у меня дежурство. А вот завтра — с удовольствием.

Она уже улыбалась. Я не видел ее, но чувствовал — плечи расслабились, голос стал теплее. Между нами снова появилась та самая легкая искра, ради которой люди вообще ходят на свидания.

— Куда бы ты хотела? Может, в ресторан? — спросил я больше из вежливости, чем из уверенности, что она согласится.

— Нет, до ресторана наши отношения еще не дошли, — кокетливо хихикнула Диана. — Давай лучше в кино? Я уже сто лет там не была.

— Отлично. Значит, кино. На какой фильм хочешь?

— А мы придем и выберем прямо там. И еще купим соленый попкорн и кока-колу. Это хоть и вредно, но иногда можно.

В этом я был с ней солидарен. И Грише-дальнобойщику говорил о том же: маленькие удовольствия — часть нормальной жизни, особенно если делишь их с человеком, с которым тебе хорошо.

Мы определились со временем и местом встречи. После короткого «до завтра» она отключилась.

Улыбаясь самой дурацкой мечтательной улыбкой, я вернулся в комнату и обнаружил там Валеру, сидящего на столе. Рядом валялась перевернутая банка и растекалась вода.

Довершали инсталляцию обгрызенные ромашки.

Увидев меня, Валера решил продолжить перфоманс и начал свирепо трепать немногое уцелевшее. В голове сама собой запела Земфира: «А я девочка с плеером, с веером вечером не ходи…»

— Валера! — потрясенно сказал я.

Котенок посмотрел на меня, включив всю свою мимимагию.

— Нет, Валера, тут ты неправ! — заявил я с осуждением в голосе, глядя на растерзанные ромашки. — То, что ты не одобряешь ботанику, отнюдь не является поводом для такого остервенелого уничтожения чужого букета. Я вот, между прочим, терпеть не могу творчество Леонарда Парового, но это же не повод идти и резать его картину «Трепет мимозы». Я, кстати, в прошлый раз вполне успешно сдержался. И ты мог бы, если бы захотел!

Нечуткий Валера сидел на залитом столе среди растерзанных ромашек и внимательно слушал, нагло разглядывая меня янтарными глазами.

— Хотя, может, ты придерживаешься мнения, что дарить девушке ромашки в наше время является жлобством и моветоном? И что женщинам нужно преподносить исключительно розы? В крайнем случае орхидеи?

Ромашковый маньяк Валера скептически чихнул, выразив свое мнение о моих предположениях.

— Вот, значит, как?

Я задумался, рассматривая последствия кошачьего разгула. Может, Валера в чем-то и прав. Но все равно это не повод обрывать чужой букет, тем более оплаченный мною, а не им.

— Валера, этот букет вообще-то не тебе предназначался, — напомнил я и сделал последнее предупреждение, нахмурившись: — Если ты еще раз так поступишь, нам придется расстаться.

Я сказал это и внимательно посмотрел на Валеру, пытаясь донести серьезность своих слов. Но, кажется, он мне не сильно поверил, продолжая вылизывать лапу с видом полной невинности.

Разговоры разговорами, а кому-то нужно было убирать это безобразие. И я даже знал, кому именно из нас двоих. Поэтому достал с подоконника стопку старых газет и прочего бумажного мусора: распечатанных квитанций за коммунальные услуги, рекламных проспектов, агиток для голосования за местных депутатов. Не выбрасывал все это, так как планировал делать ремонт, а значит, могло пригодиться. Вытащил оттуда одну из верхних бумажек, собираясь подстелить под мокрые лепестки.

И надо же было такому случиться, что вытащил я написанный Серегиным корявым лекарским почерком список фамилий.

Сперва даже не понял, что это за документ. Пригляделся, вчитался в размашистые закорючки и мысленно сказал Валере спасибо, почти простив ему растерзанный букет. Потому что это оказался список кредиторов — перечень всех, кому Серега задолжал и за что.

Изучил подробнее и прокомментировал кратким емким словом, которое Роскомнадзор не рекомендует к использованию.

Стало понятно, почему Серегу в этом доме так не любят. Назанимал и в кусты. Никто такого не любит. И ведь не откажешься, не скажешь «это не я брал». Эти руки брали, этот рот обещал вернуть. А долги… Долги — это святое. Меня отец в детстве научил: занял — верни, даже если потом самому на хлеб не хватит. Иначе какой ты мужик? Так, недоразумение на двух ногах.

Ладно. Начну с соседей. Мне с ними еще жить в этом доме, во всяком случае, пока не решу остальные проблемы. Да и суммы там, судя по списку, не смертельные. Зато потом смогу людям в глаза смотреть.

Взял карандаш, который оказался зеленым. Кстати, почему у Сереги в квартире одни зеленые карандаши? Куда делись остальные цвета? Может, бывший хозяин этого тела питал необъяснимую страсть к зеленому?

Первой в списке стояла некая Раиса Львовна, квартира 67. Напротив нее была сумма в две тысячи триста рублей. Вроде и немного, но и не мало для пенсионерки.

Далее — Ринат, которому я продал машину. И правда, на Сереге висел долг в пять тысяч. Вычеркиваю.

Следующими были Ахметовы, написано слово «квартира», а дальше неразборчиво, будто Серега торопился или был пьян. Там сумма оказалась поменьше, всего тысяча. Но вернуть надо обязательно, независимо от размера долга.

Альберту Каримовичу из квартиры 108 я оказался должен аж пять тысяч пятьсот рублей. И напоследок шли Марат и Света. Но им я все вернул, так что смело вычеркнул эти имена.

Чуть ниже была, правда, еще одна приписка, явно сделанная позже другой рукой, более твердой и уверенной: «Костян, 20 000».

Деньги после продажи машины у меня теперь были, поэтому я поступил самым коварным образом. Убрав остатки букета ромашек в мусор, сбегал в магазинчик при доме и купил три молочных шоколадки «Милка» с фундуком и изюмом. Как сказала Светка, в народе их любят, особенно пенсионеры. Костяну я решил шоколадку не дарить. Кроме того, даже не знал, кто такой Костян и где его искать, тем более что номера квартиры рядом не оказалось.

Я собрался и, недолго думая, решил взять с собой Валеру в качестве стратегического козыря.

— Валера, — строго сказал я, наклонившись к нему. — Ты сегодня крупно накосячил. За такие дела тебя следовало вернуть на родную помойку, так сказать, в естественную среду обитания. А ты, блин, только из грязи в князи и совсем, я смотрю, зазвездился. С букетом ты это, братец, совершенно зря. Но я даю тебе шанс реабилитироваться, следуя заветам великого педагога Мальвины. В чулан тебя сажать пока не будем, а вот «на дело» ты со мной сходишь в качестве сопровождения и реквизита. И веди себя хорошо!

При этом я повязал ему на шею бантик, используя кусок красной ленточки из букета. Валера возмущенно мяукнул, выражая протест против подобного аксессуара, но после эпического залета с ромашками митинговать поостерегся. Понимал, что и так накосячил с этим букетом, и я к нему уже счет имею, а увеличивать свои косяки не хотел. Все-таки парень он явно неглупый, несмотря на нетолерантные методы общения с флорой.

Эскортника Валеру я взял с собой для конкретной цели, которую ему сразу же и озвучил:

— Слушай внимательно, — велел я, поднимая его и устраивая на сгибе локтя. — Изобрази на своей наглой морде мимимишный вид. Потому что у тебя слишком уж зверское лицо для обычного котика. Эта Раиса Львовна при виде тебя если не упадет в обморок, то какой-нибудь инфаркт уж точно поймает.

Рассуждал я примерно так, выстраивая логическую цепочку. Если Серега задолжал соседке и долго не отдает деньги, она явно не в восторге. И это еще мягко сказано, учитывая, что пенсионеры в нашей стране, к сожалению, бывает, живут впроголодь. Так как она была записана по имени-отчеству, женщина однозначно взрослая, скорее всего, пенсионерка из тех, что привыкли к уважительному обращению. Претензий, накопившихся за время Серегиной безответственности, у нее ко мне, очевидно, будет много. И я подумал, что печальный мужик с милым котиком и шоколадкой «Милка» с фундуком и изюмом должен смягчить ее сердце.

Раиса Львовна проживала в квартире номер 67, на первом этаже в нашем подъезде. Я спустился по лестнице, держа Валеру на руке. Он пристроился на моем локте, свесив лапки театрально-безвольно, а стратегическая шоколадка лежала у меня в кармане вместе с купюрами.

Я позвонил в дверь, нажимая на кнопку с легким волнением. Некоторое время ничего не происходило, затем в квартире зашаркали тапочки, издавая характерный звук стоптанных подошв, скребущих по линолеуму. Дверь открылась, и через цепочку на меня посмотрело морщинистое старушечье лицо с подозрительно сощуренными глазами.

— Сергей? — удивленно проскрипела она и поджала губы, демонстрируя явное недовольство.

— Здравствуйте, Раиса Львовна, — вежливым и немного печальным голосом сказал я, стараясь выглядеть максимально безобидно. — Извините, я буквально на минуточку…

— Денег нет! — свирепо рявкнула она, не дав мне договорить.

— Раиса Львовна, вы меня не так поняли, — поспешил я объяснить. — Я пришел долг отдать!

Дверь захлопнулась перед моим носом с оглушительным звуком.

Ну, блин, как же так? Я же со всей душой и даже с шоколадкой! И что это? Неужели Сергей так с соседями разругался, что никто не хочет с ним иметь никаких дел, даже когда он пришел возвращать деньги?

Но додумать мысль я не успел, потому что дверь приоткрылась. Раиса Львовна с подозрением принюхалась через щель, проверяя, не пьяный ли я, и окинула с ног до головы придирчивым взглядом. Одобрительно хмыкнула.

И тут взгляд ее сфокусировался на ожидающем своего звездного часа Валере с бантиком.

— Ой, какой миленький котеночек! — умильно засюсюкала она, моментально преобразившись из бабы Яги в бабушку — божий одуванчик.

Ее колючие глаза мгновенно приобрели мягкое, сливочное выражение, будто растаяв под воздействием Валериной харизмы. Она потянулась погладить кота, и я взмолился всем богам мира, включая Центеотля, бога молодой кукурузы, чтобы Валера висел на моей руке нормально и не вздумал царапнуть ее в ответ на тисканье. Я предупреждающе сжал его за грудку, ощущая под пальцами частое биение маленького сердца, и подал сигнал вести себя прилично. Он, видимо, намек считал, потому что, когда Раиса Львовна своей старческой рукой потрепала его по ушам, стоически вытерпел это, даже не дернувшись.

— Вот и ладненько, заходи, — сказала Раиса Львовна и буркнула: — Долго же ты ко мне шел, Сергей. Я уж думала, не доживу, а потому на всякий случай прокляла тебя до седьмого колена!

Глава 9

Слова прозвучали обидные, несправедливые по отношению ко мне лично, но насчет Сергея все было правильно, учитывая его безответственность. Поэтому я вошел и сказал миролюбивым голосом, стараясь загладить грехи прошлого хозяина моего тела:

— Простите меня, пожалуйста, Раиса Львовна. У меня была ситуация такая… сложная, сами понимаете. Оправдываться не буду, я виноват. Вот ваши деньги. Спасибо, что тогда выручили.

Я протянул ей две тысячи триста рублей и попросил, выкладывая купюры на ее морщинистую ладонь:

— Пересчитайте, пожалуйста, и скажите, это вся сумма, или я вам еще что-то должен? Может, я просто забыл или напутал?

— Нет, нет, здесь все, — сказала Раиса Львовна, удовлетворенно сложила купюры вдвое и аккуратно сунула в кармашек изрядно поношенного халата.

— А это вам за терпение, — добавил я. — Мое извинение.

Я протянул ей молочный шоколад «Милка» с фундуком и изюмом. Лицо Раисы Львовны расплылось в довольной улыбке, как будто ей подарили что-то драгоценное. Она жадно схватила шоколадку, прижав к груди. А я тоже грустно улыбнулся — жаль, что у нас пенсии небольшие и получить лишнюю шоколадку является радостью. Увы, многие пенсионеры не могут себе позволить сладости в том объеме, в котором любят. Так что стратегически я угадал все верно, попав в яблочко.

К тому же польза у такого подарка тоже есть: и шоколад, и фундук, и изюм давно отмечены исследователями за их положительное влияние на настроение, память и даже работу сердца. Правда, настоящий оздоровительный эффект дает горький шоколад с высоким содержанием какао, а не молочный, но немного сладкого вреда Раисе Львовне точно не принесет. Скорее наоборот — поднимет настроение лучше любых витаминов.

— И как же ты, Сережа, теперь будешь? — спросила она и, не дожидаясь ответа, предложила: — А давай чай пить?

Я боялся, что это чаепитие может растянуться надолго: одинокой старушке явно хотелось поболтать с кем-то живым. Но и отказывать ей в такой малости мне показалось неудобным, ведь она в свое время Серегу выручила деньгами, когда ему было совсем плохо. Да и сейчас молодое поколение не так внимательно к одиноким старикам, как в былые времена.

Поэтому я кивнул, сдержав вздох и приготовившись к затяжной беседе.

Соседка пошла на кухню заваривать чай, шаркая тапочками по линолеуму.

Я же опустил Валеру на колени, предварительно зыркнув на него так, чтобы он все понял и осознал важность момента, а сам осмотрелся, изучая интерьер.

Квартира Раисы Львовны пропахла нафталином, духами «Красная Москва» и гороховым супом, оставляя ощущение старости и одиночества. Вытертый ковер на полу, второй, чуть поновее, висел на всю стену по старой советской традиции украшения жилища. Много-много фотографий в рамочках на серванте, на полках, среди книг, запечатлевших давно ушедшую жизнь. Телевизор еще тех времен, накрытый накрахмаленной вязаной салфеточкой с помпончиками. А в многочисленных вазах стояли сухие цветы или колоски. В такой квартире хорошо снимать фильмы про попаданца в СССР, полная аутентичность.

От пыли захотелось чихнуть, но я сдержался. А вот Валера этого не сделал, чихнув громко и выразительно.

Вернулась старушка и притащила поднос с двумя маленькими чашками, чайничком и малюсенькой розеткой с тремя твердокаменными даже на вид печенюшками.

— Угощайся, — сказала она и посмотрела на меня так, что сразу стало понятно: эти печенюшки береглись для особого случая, когда придут гости.

Мне стало неловко из-за ценности этого жеста. Неловко за то, что я всю жизнь жил в изобилии, никогда ни в чем себе не отказывал, да и сейчас хоть и попал в такие странные условия, все же начинаю выкарабкиваться. Во всяком случае, брынзу и баранину позволить себе могу без ущерба для бюджета. Уж массажем я на продукты всегда заработаю. А эта старушка выложила свои каменные печенюшки точно великое сокровище, от всего сердца. Потому что больше она купить не может, выживая на нищенскую пенсию.

И так тоскливо стало на душе от несправедливости мира. Такие, как родители Сереги или Раиса Львовна, всю сознательную жизнь пахали: пережили разорение СССР, мучительное отрезвление нищих девяностых, зажиточные нулевые, когда казалось, что наконец-то все наладилось, а потом грянули кризис за кризисом, и по итогу не скопили ничего. Вот теперь подкралась старость, и все, что они могли себе позволить, сводилось к угощению тремя твердокаменными печенюшками.

Какое-то время мы болтали о том о сем, обсуждая погоду и цены на продукты. А затем в разговоре с Раисой Львовной я как бы между прочим сказал, что сейчас зайду к Ахметовым для возврата долга.

— Ой, Ахметовы, — фыркнула она, поджимая губы. — Ренат еще ничего, работяга, а уж эта его Гулька, так это же ужас! Кошмар!

И она вывалила на меня кучу бытовых подробностей, смакуя каждую деталь. Как Гулька неправильно окна моет — не газетами, а импортными брызгалками, а это же дорого и вредно для организма! И как три дня назад сушила белье на балконе, а простыня была застиранная, аж сероватая. И еще много чего такого, иллюстрирующего неправильную жизнь соседки.

— Ну, я так понял, у них много детей, — осторожно сказал я, пытаясь защитить незнакомую Гульку. — Поэтому она не успевает за всем уследить.

— Трое детей — это много? — фыркнула Раиса Львовна. — Я вон одна четверых поднимала! И все простыни у меня были не просто кипенно-белые, но и накрахмаленные!

Я невольно поежился, вспомнив свое детство. Накрахмаленные простыни — это же картон, царапающий кожу. Но почему-то многие хозяйки страстно любят этим заниматься, доказывая свое мастерство.

Комментировать я не стал и наскоро распрощался.

— Раиса Львовна, — обратился я к ней перед уходом. — Вы проклятие снимете?

Та заохала, махнула рукой, неловко заулыбалась:

— Да пошутила я, Сережа. Что я, ведьма тебе какая?

Провожала она пожеланиями заходить почаще — после возврата долга и шоколадки в подарок соседка заметно потеплела.

— А Ахметовы в какой квартире? — спросил я уже на пороге.

— Ты что, Сережа, забыл? — поразилась она, всплеснув руками. — В семьдесят восьмой, как всегда. Вроде не переезжали они никуда, паразиты.

Семьдесят восьмая оказалась на четвертом этаже. Позвонил. Дверь открыл прыщеватый взлохмаченный паренек лет четырнадцати.

— Привет, дядя Сережа, — буркнул он, не поднимая глаз, и побрел в свою комнату, как зомби на автопилоте.

Судя по землистому лицу, он играл в какую-то сетевую стрелялку до глубокой ночи. Из-за его двери тут же донеслись выстрелы и взрывы, подтверждая догадку.

В квартире густо пахло жареной картошкой, пельменями и сбежавшим молоком — характерный букет многодетной семьи. Обои внизу были оборваны и щедро разрисованы фломастерами, кое-где виднелись пластилиновые кляксы — следы творческих экспериментов младших.

В коридор вышел хозяин — невысокий, крепко сбитый мужичок чуть помладше Сереги, с намечающимся животиком, залысинами и уставшим взглядом человека после смены. Следом из кухни выскочила жена, миловидная пышечка в салатовом велюровом халате. Двое малышей держались за ее подол, а округлившийся живот говорил о том, что скоро их станет трое.

— Здорово, Ренат, привет, Гуля! — сказал я, стараясь говорить быстро. — Я буквально на секунду. Должок принес, тысячу рублей. Или я еще что-то должен? А то где-то записал и не могу найти свой блокнот…

С этими словами я отдал деньги хозяину, протягивая купюру.

— Нет, нет, Сергей, все нормально, — важно кивнул тот, принимая деньги. — Ты одолжил тысячу, у тебя на сигареты не хватало, — хмыкнул он, вспоминая обстоятельства. — Но это давно было, мы уже и забыть успели.

— Ну, тогда извините, — попросил я. — А это вам.

Я протянул шоколадку хозяйке, надеясь быстро ретироваться.

— А это правда, что вы вылечили Лейлу Хусаинову? — белозубо улыбнулась она и затарахтела, горя желанием обсудить сплетню. — Я стрим смотрела. А потом мы в чатике с другими мамочками обсуждали это, и я им всем сказала, что мы с вами соседи! А вы с Лейлочкой общаетесь же, да?

У меня челюсть отпала, и я поначалу не нашелся, что ответить на этот поток восторженной болтовни. Но тут вдруг стервозным голосом мяукнул Валера, которому явно надоело сидеть у меня на руке, да еще и с бантиком, унижающим его достоинство.

— Ой, какой котик! — заахали младшие дети, переключив внимание. — А можно мы его погладим?

Валера был вылечен от лишая, вымыт и проглистогонен, поэтому погладить его я разрешил, надеясь на кошачье благоразумие.

Малышня начала присюсюкивать, тиская его со всех сторон. Девочка потянула Валеру за ухо, и у меня аж в глазах потемнело от ужаса. Мелькнула мысль, что сейчас девочка останется как минимум без пальцев, расплатившись за свою наглость. Но ничего, Валера мужественно выдержал это и даже не скривил морду, демонстрируя олимпийское терпение. В результате я еле вырвался из этого хаоса. Особенно когда малышня начала делить шоколадку и подняла такой ор и рев, что аж уши заложило и у меня, и у Валеры.

Но в итоге мне повезло: на кухне внезапно что-то зашипело и потянуло горелым.

— Гуля! — возмутился хозяин, принюхиваясь. — У тебя что-то горит!

— Ой, картошка! — всплеснула руками хозяйка и убежала на кухню, шелестя тапочками. За ней помчались дети, забыв про Валеру. Им было интересно посмотреть, как горит картошка.

Поэтому, воспользовавшись моментом, уже буквально через пару минут я спускался вниз. Мне нужно было найти следующего человека, которому Серега задолжал, и тем самым завершить миссию.

Квартира Альберта Каримовича, который жил в соседнем подъезде, была похожа на нечто среднее между музеем старины и лавкой старьевщика. Когда открыл дверь и увидел меня, он даже не удивился, а просто кивнул, будто ожидал визита:

— Проходи, Сергей. Что-то давно тебя не видно было.

Интонация была ровной, нейтральной, я не понял, звучит ли в ней упрек.

И активировал эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Альберт Каримович, 75 лет.

Доминирующие состояния:

— Легкая настороженность (58%).

— Спокойное любопытство (51%).

— Возрастная усталость (46%).

Дополнительные маркеры:

— Оценивающий взгляд.

— Поза нейтральная, без признаков враждебности.

Интересно. Старик относился ко мне с осторожностью, но без неприязни. Скорее, он пытался понять, зачем я пришел. Что ж, это было разумно. Зная Серегину безалаберность и его долговую историю, любой бы насторожился.

Я же видел его впервые, а потому с интересом рассмотрел как следует. Высокий, под метр восемьдесят, несмотря на возраст. Сухощавый, с выправкой, которую не скроешь даже домашним халатом. Лицо изможденное, с глубокими морщинами, но черты резкие: высокий лоб, орлиный нос с горбинкой, впалые щеки. Седые, чуть волнистые, волосы аккуратно зачесаны назад. Глаза темные, внимательные. На шее у него висела небольшая лупа на шнурке — наверняка для чтения мелкого шрифта.

Я разулся и отказался от предложенных ветхих войлочных тапочек. В носках прошел в комнату, стараясь ступать тихо.

Хозяин жил в однушке, но комната оказалась огромная. Вполне возможно, здесь когда-то было даже две, которые соединили в одну. И это пространство превратилось в настоящую сокровищницу.

Он усадил меня в продавленное кресло с вытертой бархатной обивкой и включил старый торшер с полинявшим абажуром. Мягкий теплый свет разлился по комнате, высвечивая углы с антикварными шкафами и огромные ряды полок. Там были бесконечные книги, книги, книги, выстроившиеся ровными рядами.

Боже мой.

При виде этого великолепия меня буквально затрясло от восторга. Я словно попал в сказку! Первым порывом было вскочить и бежать к этим расчудесным стеллажам, изучая корешки, вдыхая запах старой бумаги и типографской краски. Даже отсюда я видел, что книги все букинистические, многие явно дореволюционные, в потертых кожаных переплетах с золотым тиснением.

Но я усилием воли подавил это желание.

Потому что, зная Серегину репутацию, хозяин квартиры вполне мог решить, что я оцениваю стоимость книг, для того чтобы потом украсть и продать. Ведь раньше Сереге постоянно нужны были деньги, и он мог пойти на что угодно. Я продолжил сидеть в кресле, хотя меня буквально распирало от нетерпения и желания изучить библиотеку.

Как же мне хотелось просто полистать эти книги! Взять в руки томик Пушкина в издании девятнадцатого века, почувствовать шершавость пожелтевших страниц…

— Альберт Каримович, надо поговорить, — сказал я, когда он опустил на столик небольшой бронзовый поднос.

Явно чеканка работы восточных мастеров. Старинный, с патиной и стершимися узорами. На подносе стоял маленький кофейничек и две миниатюрные чашечки, тоже медные, ручной работы. Потертость и благородный налет времени говорили о том, что этим предметам лет сто как минимум.

Он налил мне кофе, даже не спрашивая, буду ли я пить, действуя как радушный хозяин.

Кофе я любил, ведь от него сплошная польза: снижение риска диабета, защита печени, профилактика болезней Паркинсона и Альцгеймера. Две–три чашки в день только на пользу. Но не вечером. Потому что кофеин блокирует аденозиновые рецепторы часов на шесть–восемь, и, если выпить его сейчас, заснуть вовремя не получится. А мне и так хватало проблем со здоровьем в этом теле, чтобы еще добавлять к ним недосып.

Но тут одуряющий аромат кофе с кардамоном ударил в нос, и у меня закружилась голова от желания его выпить.

И я сдался. Только один малюсенький глоточек сделаю, и все! Пригублю, буквально чтобы распробовать на языке, а пить не буду!

И я попробовал, наслаждаясь вкусом.

А очнулся только тогда, когда опустошил чашку до дна. Хотя там и было буквально на два глоточка. Старик, судя по всему, готовил кофе на песчаной бане в медной джезве, следуя традициям. Напиток получился густой, насыщенный, с легкой горчинкой и пряным послевкусием.

— Спасибо, — сказал я вслух. — Очень вкусный кофе.

— Так что ты хотел, Сережа? — чинно спросил сосед, отставляя свою чашку.

— Альберт Каримович, я вам долг принес, — сказал я, доставая деньги. — Пять тысяч пятьсот, как в блокноте записано. Но, если я вам должен больше, скажите, пожалуйста. Вы же знаете, какой я раньше был… мог и не записать чего-то. Если должен еще — отдам сразу. Прямо сейчас.

Валера, который все это время сидел у меня под курткой, мяукнул и чихнул, привлекая к себе внимание.

Хозяин перевел взгляд на кота. И вдруг его лицо смягчилось. Морщины разгладились, в темных глазах появилась теплота.

— Какой у тебя котик! — сказал он, и в голосе его прозвучала неподдельная доброта.

Он поцокал языком, рассматривая Валеру.

— Интересный котик. Я недавно видел такого, только постарше. Точнее, кошечку. Она живет в соседнем дворе. И у нее были котята, а потом их не стало.

— Куда же они делись? — спросил я, заинтересовавшись.

— Возможно, хозяйка утопила. Или собрала в мешок, вывезла в поле и выпустила. Так многие поступают, к сожалению.

Я сжал кулаки под столом. Хотел бы я встретить ту хозяйку и поговорить с ней. Очень спокойно и обстоятельно объяснить, что именно она сделала. Просто донести простую мысль: живое — это не вещь, которую можно выбросить, когда надоело. Такие разговоры редко что-то меняют, но иногда достаточно одного правильного слова, чтобы человек хотя бы на секунду осознал свою жестокость. А если этого не случится — значит, там уже нечему помогать. Но попытаться все равно стоило бы.

Старик тем временем посмотрел на меня и сказал спокойно:

— Ты у меня занимал, Сережа, пять тысяч пятьсот рублей.

— Вот, — ответил я и протянул ему деньги, подсчитывая купюры. — Благодарю, что выручили тогда.

Он взял деньги, но не спрятал сразу. Положил на стол и внимательно посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом.

— Ты изменился, Сережа.

— В каком смысле? — осторожно спросил я.

— В хорошем, — неожиданно сказал он. — Речь другая. Поведение другое. Глаза другие. Раньше ты смотрел… как бы это сказать… мимо людей. Сквозь них. О себе только думал, все жалел себя, а на других плевал. А сейчас… Вижу, за ум взялся.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Знаешь, — продолжил он, откинувшись в кресле. — Я всю жизнь проработал в университете. Преподавал историю. И за эти годы научился видеть людей. Ты… словно стал другим человеком. Посвежел, говоришь вежливо… Это действительно радует.

Я снова активировал эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Альберт Каримович, 75 лет.

Доминирующие состояния:

— Удивление искреннее (64%).

— Осторожная надежда (57%).

— Интеллектуальное любопытство (55%).

Дополнительные маркеры:

— Переоценка собеседника.

— Желание продолжить разговор.

— Сосредоточенность на собеседнике.

Он изменил свое мнение обо мне. Прямо сейчас, на моих глазах. И это было… странно приятно.

— Альберт Каримович, — осторожно начал я, — а можно я как-нибудь зайду к вам еще? Просто поговорить. И… может быть, посмотреть вашу библиотеку? Я не буду ничего трогать без разрешения, просто… очень люблю книги.

Старик посмотрел на меня долгим взглядом.

— Можно, — наконец сказал он. — Приходи. Только предупреждай заранее, Сережа, чтобы я кофе успел сварить.

И впервые за весь разговор он улыбнулся. Едва заметно, но улыбнулся.

Мы распрощались, и я вышел во двор, ощущая облегчение. От того, что я избавился от части мелких долгов, хотелось выкрикнуть «Да-а-а!» прямо в тропосферу, празднуя маленькую победу.

Но еще больше меня радовало другое.

Я только что приобрел нечто более ценное, чем просто закрытый долг. Возможность общения с интеллигентным, образованным человеком. С человеком, который сумел собрать уникальную библиотеку, о которой я мог только мечтать. И главное — он разрешил мне прийти снова.

Осталось вернуть долг Костяну, если найду его. Но прямо сейчас рассчитаться я вряд ли смогу.

Нужно заработать.

Пока я думал, занести ли домой Валеру или пойти на вечернюю прогулку вместе с ним, нарушая мое радостное настроение, зазвонил телефон.

Котенок заворочался на руке, потому что сидеть там ему надоело и он утомился от социальных визитов.

— Потерпи, — сказал я. — Уже идем домой.

А сам принял вызов, поднося телефон к уху.

— Алло! — прозвучал смутно знакомый мужской голос с легким татарским акцентом. — Сергей?

— Да, — ответил я настороженно.

— Это Наиль.

— Слушаю, — удивился я, не ожидая его звонка.

— Нам нужно поговорить, — сказал Наиль, причем тон его звучал странно и настойчиво. — Давай через полчаса в «Лагуне»?

— Мне не нужно, — отрезал я, не желая встречаться. — И ехать я никуда не собираюсь. Вы на часы смотрели, Наиль? Рабочее время давно закончилось.

— Поверьте, вам нужно, — настаивал он. — Поговорим по поводу одиннадцати процен…

Дослушивать я не стал и просто отключился.

Не стал ничего объяснять этому типу. Пусть и дальше считает меня альфонсом, живущим за счет женщин.

Ну не буду же я ему объяснять реальную ситуацию: что мне нужна юридическая точка опоры — возможность на базе этой конторы создать дочернюю структуру и благотворительный фонд. Через них уже можно будет провести два очень вкусных международных гранта, которые я знаю, как выиграть, и обеспечить нормальное финансирование моих дальнейших исследований. Да и жизненных потребностей, хотя бы базовых.

Без серьезных связей подобные проекты мне одному не потянуть — провинциальному врачу никто не даст зайти на этот уровень. А вот имея долю в уже существующей фирме, можно получить нужную юридическую базу и двигаться дальше. А уж команду специалистов я найду быстро, используя связи из прошлой жизни.

С этими мыслями я начал подниматься и свернул на другой пролет лестницы, когда кто-то не дал закрыться двери, вошел в подъезд, и я услышал за спиной громкий мужской голос, перекрывающий женский визгливый смех:

— Серега! Серый!

Валера прижал уши и зашипел, упираясь лапами мне в грудь.

Я замер на площадке между этажами, прислушиваясь к топоту ног по ступеням. Судя по звукам, поднимались минимум трое, причем один из них периодически запинался и матерился вполголоса. Характерный звон стекла не оставлял сомнений насчет содержимого пакета.

— Серый! — снова заорали снизу. — Принимай гостей, братан!

Глава 10

Из-за поворота лестницы показалась компания. Впереди шел коренастый мужик лет сорока с круглым лицом и поросячьими глазками, сжимающий в руке черный пакет из «Красного и Белого». За ним, цепляясь каблуками за щербатые ступени, карабкались две девицы неопределенного возраста в коротких юбках и кожаных куртках поверх обтягивающих топов.

Тело отреагировало раньше, чем я успел что-либо осознать.

Рот наполнился слюной при виде характерных очертаний бутылок в пакете. Пальцы дернулись, словно ища сигарету, и фантомный привкус табачного дыма царапнул заднюю стенку горла.

Взгляд сам скользнул по стройным голым ногам девиц, по обтянутым налитым бедрам, и внизу живота разлилось тягучее тепло, смешанное с чем-то, похожим на предвкушение праздника. Мышцы расслабились, будто уже готовясь к вечеру, где можно не думать, не контролировать, просто плыть по течению в теплом тумане алкоголя с горячим женским телом под боком.

Две недели без капли спиртного и сигарет — и вот оно, накатило одной удушливой волной.

Внимание! Зафиксирован контакт с потенциальным триггером зависимости!

Активированы нейронные паттерны аддиктивного поведения!

Выброс дофамина: +340% от базового уровня!

Снижение активности префронтальной коры: контроль импульсов ослаблен!

Рост уровня глутамата: реактивация памяти зависимости!

Параметры: учащение пульса +7%, вазоспазм мелких сосудов.

Риск перехода к аддиктивному поведению: высокий!

Рекомендация: прервать контакт, немедленный выход из зоны триггера!

Это было что-то новенькое от Системы, но предупреждение помогло — я словно очнулся от короткого гипноза, осознав, что мое тело уже почти шагнуло навстречу этой компании, реагируя, как собака Павлова на звонок. Мысленно отмахнувшись от остатков дурмана, я заставил себя посмотреть на незваных гостей трезвым взглядом.

Лицо коренастого показалось смутно знакомым, но память казанского тела упорно отказывалась выдавать подробности.

Тем временем мужик расплылся в широкой улыбке, обнажив желтые от никотина зубы.

— Серега! Живой! А я думал, ты уже копыта откинул, раз на звонки не отвечаешь!

Значит, этот тип звонил раньше, пока я игнорировал журналистов. Номер наверняка не был записан в телефоне, иначе я бы знал, кто это. А раз не записан, значит, не друг.

— Привет, — осторожно ответил я, пытаясь сообразить, с кем имею дело.

— Че, не рад? — Мужик поднялся на мою площадку, обдав запахом перегара, дешевого одеколона и чего-то кислого. — Я ж звонил сегодня, а ты не отвечал! Я уж думал, ты в запой ушел.

Девицы остановились ступенькой ниже, с интересом разглядывая меня и шипящего Валеру.

— Ой, киса! — пискнула одна из них, блондинка с темными корнями волос и густо накрашенными глазами. — Какая милашка!

Валера издал звук, больше напоминающий рычание цепного пса, чем мурлыканье домашнего кота.

— Не подходи, — предупредил я. — Царапается.

Блондинка отшатнулась.

— Серый, ну че ты как неродной? — Мужик хлопнул меня по плечу свободной рукой. — Я же с теми же самыми девочками, которые тебе понравились! Кристина и Жанна! Девочки, помните Серегу, кореша моего?

«Девочки» кивнули, заулыбались. Видимо, бывали уже тут. На вид им было под сорок, и это с учетом боевой раскраски на лицах, маскирующей морщинки.

— Сейчас к нему поднимемся, посидим культурно, — предвкушающе облизнулся мужик. — Да же, Серег?

Система услужливо выдала краткий анализ обеих. Блондинка Кристина: алкогольная интоксикация средней степени, хронический ринит, вероятно, связанный с регулярным вдыханием веществ, характерные следы на сгибе локтя. Брюнетка Жанна: аналогичная картина плюс начальная стадия гепатита С. Эмпатический модуль показал и возраст: 34 и 31. Надо же, а выглядят обе сильно старше.

Веселенькая компания. И с мужиком явно не случайные знакомые — девочки по вызову, судя по всему.

— Слушай, — решил я действовать напрямую, — ты извини, память в последнее время подводит. Напомни, как тебя зовут?

Мужик осекся на полуслове, недоверчиво уставившись на меня.

— Чего? Серый, ты прикалываешься?

— Серьезно. Бухал сильно, многое выпало. Имя скажи.

— Костян я! — Мужик даже обиделся. — Костян! Ну е-мое, Серега, мы ж с тобой сколько выпили вместе! Три цистерны! Ты че, реально не помнишь?!

Костян. Строчка из списка должников, найденного в ящике стола: «Костян, 20 000»? Да ладно, именно сегодня? Единственный долг, который я не смог вернуть, потому что понятия не имел, кто этот загадочный Костян и где его искать, и вот он, собственной персоной, с пакетом бухла и двумя девчушками нетяжелого поведения. И теперь стало очень интересно, за что именно прежний хозяин тела задолжал этому типу двадцать тысяч.

— Костян, точно! — Я изобразил облегчение. — Извини, правда вылетело из башки. Давно не виделись.

— Давно?! — Костян хохотнул. — Ну, вообще-то да, давно, месяц почти! Я ж к тебе в прошлую пятницу заходил, а тебя не было! Хорошо, в тот раз один был, без девчонок.

Точно. Я тогда мерз на трассе по дороге в Москву. Или уже сидел в кабине фуры Гриши. Значит, последняя встреча с этим типом случилась почти накануне моего «вселения».

— Ну вот, месяц, считай! Ты че, в штопор ушел? Ты хотя бы как я тебе бабки занимал, помнишь? Ты еще говорил, что после дежурства отдашь, а потом пропал.

— Слушай, а за что я тебе должен-то? — сделав озабоченное лицо, спросил я. — Тоже выпало.

Костян переглянулся с девицами и заржал.

— За бухло и за девочек, Серый! За что еще?! Кристинка, Жаннка, скажите ему!

— Ага, — подтвердила Кристина. — У тебя башлей как бы не было, и Костик за тебя заплатил.

— То есть вы за деньги? — уточнил я. — Со мной?

— Эй! — возмутилась Жанна. — Мы не проститутки, если что!

— Эскорт, — поправила ее Кристина с достоинством. — Это другое. Это как светские львицы.

— За деньги? — повторил я.

Обе синхронно кивнули.

— Пять тонн, — добавила Кристина деловито. — Час. Семь за двоих. Или пятнадцать за ночь, если договоримся.

Картина начала проясняться, причем картина мерзкая. Выходит, прежний Серега развлекался с проститутками в компании женатого приятеля, причем в долг.

— Так что ты мне должен, Серый! — ухмыльнувшись, Костян хлопнул меня по плечу. — А раз так, пусти нас, посидим по-человечески. Алька моя думает, что я на рыбалке, девчонки уже настроились гульнуть, за это они денег не берут, а я бухла принес на всех… Если бабок нет раскидать, ниче, потом отдашь.

— Твоя Алька, — медленно произнес я, — думает, что ты на рыбалке. В пятницу вечером. В ноябре.

— Ну да. — Костян пожал плечами. — А че такого? Мы ж всегда у тебя зависали, удобно. Алька про твою хату не знает ничего.

Я посмотрел на него, а Валера, почувствовав мое напряжение, впился когтями в предплечье и зевнул.

— Значит, двадцать тысяч — это я тебе за девочек должен?

— Ну да! — Он посмотрел на меня, вылупив поросячьи глазки. — Плюс бухло, закусь. Я же не с пустыми руками к тебе приходил!

Я мысленно хмыкнул. Хорошо устроился Костян: жене говорил про рыбалку, с собутыльника брал деньги за организацию, квартиру использовал чужую. Не удивлюсь, если вообще весь этот банкет ему ни во что не обходился, все за счет бедолаги Серого.

— Костян, — произнес я тем тоном, каким обычно сообщал родственникам о неблагоприятном диагнозе. — Я тебе ничего не должен.

— Чего?!

— Это был не мой долг, а твое решение. Ты тратил деньги на проституток вместо семьи и записывал часть расходов на меня, чтобы не так обидно было. Это называется перекладывание ответственности.

— Ты охренел?! — изумился он. — Серый, ты че несешь?! Мы ж договаривались!

— Пока был бухой, я, может, и договаривался. Но чета не помню ничего такого. Да и за аренду моей хаты забыл тебе счет выставить. Все постельное белье после твоих кувырканий менять пришлось, а оно денег стоит! Короче, иди домой, Костян. К жене.

— Слышь! — Костян сделал шаг ко мне, сжимая кулаки. — Ты мне мозги не канифоль! Должен — плати! А то я ведь и по-другому могу спросить!

Валера издал такое шипение, что обе девицы отпрянули к перилам. Я почувствовал, как кот напрягся всем телом, выпуская когти. Также краем зрения уловил, как потемнел глазок у Аллы Викторовны. Похоже, наше шоу было для нее интереснее того, что шло по телевизору.

Система же вдруг активировалась и выдала показатели Костяна: пульс сто двадцать, адреналин повышен, алкоголь в крови около полутора промилле. Достаточно, чтобы убрать тормоза, но недостаточно для потери координации. Впрочем, драться с ним не имело смысла. Он себя и без того уже наказал совсем иначе — где-то намотал себе на болт нехорошую болячку.

— Можешь попробовать, — сказал я спокойно. — Только учти, что Сан Михалыч этого не одобрит.

Костян замер с занесенным кулаком.

— Михалыч? Какой еще Михалыч?

Я уж было подумал, что ошибся с легендарностью Михалыча, но тут увидел в глазах Костяна понимание.

— Тот самый? — уточнил он.

— Тот самый. Мы теперь в хороших отношениях.

Имя Михалыча подействовало лучше любых угроз. Костян медленно опустил руку, облизнув пересохшие губы.

— Ладно, проехали, — выдавил он. — Ну, не должен так не должен. Я же по-дружески хотел. Да хрен с тобой. Но в хату-то запустишь? Разочек, ненадолго, по старой памяти? Дубак на улице! Давай, Серый, расслабимся малеха, да? Девочки уже приехали, мне их что, обратно отправлять?

— Обратно.

— Серый!

— Я сказал — нет. И больше, Костян, сюда не приходи. Никогда. Ни сам, ни с девочками.

Мужик стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, как реагировать. Потом сплюнул на ступеньку.

— Ты конченый, Серый. Совсем допился до белочки. Раньше нормальный мужик был, а теперь…

— Раньше я был алкоголиком, который позволял женатому приятелю водить шлюх в свою квартиру, — перебил я. — Теперь я другой человек. Буквально.

Кристина и Жанна возмущенно переглянулись.

— Слышь, Костян, — сказала Жанна, — поехали отсюда. Ну его. Найдем другое место. В гостишку пошли. Втроем покувыркаемся.

— Или к тебе домой, — добавила Кристина с ехидцей. — Жена обрадуется.

Костян зыркнул на нее с такой яростью, что даже я поежился.

— Пошли, — процедил он.

Развернулся и затопал вниз, грохоча пакетом с бутылками. Девицы засеменили следом.

— Эй, Костян, — окликнул я его на площадке первого этажа.

Он обернулся.

— Передай жене привет. И скажи, что, если она захочет узнать, где ты проводишь пятничные вечера, я могу рассказать в подробностях. С адресами и расценками.

Костян открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. Лицо его приобрело оттенок вареной свеклы.

Дверь подъезда хлопнула с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка.

Я еще постоял на площадке, поглаживая Валеру, который постепенно перестал рычать и начал мурлыкать, довольный отступлением врага.

— Вот и нашелся наш загадочный Костян, — сказал я ему. — Двадцать тысяч за проституток. Охренеть, конечно, наследство. И что-то мне подсказывает, что деньги Серега чуть не выкинул на ветер. Потому что, если бы он и правда… хм… спал с… этими… точно бы намотал, как Костян.

Валера отрывисто мявкнул, явно разделяя мое мнение о покойном хозяине тела, и затарахтел маленьким трактором.

Соседняя дверь приоткрылась, и оттуда выглянула довольная Алла Викторовна:

— Молодец, Сережа! Молодец! Так ему! А то устроили публичный дом, ужас!

Оказалось, Костян этот — «злобный хам», которого в нашем дворе все побаивались. Когда Алла Викторовна хотела вызвать милицию из-за диких криков и стонов его «девочек», он вышел на площадку в чем мать родила и пригрозил ей так, что она испугалась и слегла с приступом. С тех пор соседка не вмешивалась, просто надевала беруши и делала телевизор погромче.

— Простите, Алла Викторовна, — искренне извинился я. — Обещаю, такого больше не повторится.

Дома я опустил Валеру на пол, и тот немедленно потрусил к миске проверять, не появилось ли там чего вкусного.

Часы показывали половину десятого. Завтра в половине восьмого утра нужно быть у родителей, чтобы поехать на дачу с ними, а также какими-то дядей Веней и тетей Розой. Вряд ли родственники. А в шесть утра — пробежка с Танюхой.

Так что следовало лечь пораньше.

Тем временем Валера запрыгнул на подоконник и уставился в темноту за окном. Под фонарем Костян размахивал руками, что-то объясняя своим спутницам. Потом троица двинулась прочь со двора, покачиваясь и периодически запинаясь о неровности асфальта.

Я задернул штору.

Триггер зависимости устранен.

Активность миндалевидного тела: снижение до нормы.

Уровень дофамина: возврат к базовым значениям в течение 12–15 минут.

Префронтальная кора: контроль импульсов восстановлен.

Зафиксировано: успешное сопротивление аддиктивному паттерну.

Укрепление нейронных связей волевого контроля: +0.3%.

Даже система считала избавление от такого приятеля оздоровительной процедурой.

И, пожалуй, была права.

***

Наутро после пробежки мы с Танюхой направились к Маринке Козляткиной за переноской для Валеры. Я собирался везти его на дачу в рюкзаке, но соседка переубедила.

— В такую рань? — усомнился я, когда Танюха потащила меня к ее подъезду. — Семи нет еще.

— Да Маринка в четыре утра уже на ногах. Бессонница у нее. Проснется посреди ночи, лежит, говорит, ворочается, уснуть не может, потом плюет и встает. Жаловалась мне как-то.

Дверь открылась после первого же звонка. В нос ударил знакомый концентрированный запах кошачьего царства. Три пушистые морды немедленно возникли в проеме, изучая гостей с подозрительностью потомственных аристократов. Сама Маринка была уже полностью одета, причесана и бодрствовала явно не первый час.

— О! — расплылась она в улыбке. — Танюшка! Сергей! Заходите, заходите! Я как раз чай поставила.

— Мы на минутку, — сказал я, оставаясь на пороге. — Марин, у тебя переноска для котенка есть? Одолжишь на пару дней? На дачу еду, Валеру не с кем оставить.

— Валероныча берешь? — умилилась Маринка. — Конечно есть! Сейчас принесу. Тканевая подойдет? Мусенька из нее выросла, а выбросить жалко.

Она исчезла в недрах квартиры, откуда доносилось мурлыканье и шорох кошачьих лап по линолеуму. Через минуту хозяйка вынесла потрепанную синюю переноску с дверцей на молнии.

— Вот, держи. Она в одном месте разорванная была, но я зашила. Вы же все равно за город едете? Только верни потом, мало ли.

— Верну обязательно. Спасибо.

— Ты бы, Мариночка, к врачу сходила насчет сна, — вставила Танюха. — Серега вон говорит, что недосып вреден для мозга.

— Да ходила я, — махнула рукой Маринка. — Выписали снотворное, а от него голова как чугун. Лучше уж так.

— Попробуй утром сразу на балкон выходить, минут на пять, на яркий свет, — сказал я. — Вечером легче уснешь. Свет подавляет мелатонин и перезапускает внутренние часы. А не поможет, заходи потом, я расскажу, как исправить сон.

Маринка посмотрела скептически, но кивнула.

— Ладно, попробую. Хуже не будет.

Танюха проводила меня до подъезда.

— Че это ты ее в гости заманиваешь? — с подозрением посмотрела она на меня, и выражение ее лица было отнюдь не воодушевленным. — У нее, между прочим, мужик есть. Имей это в виду.

— Хорошо, — не сдержавшись хохотнул я. — Спасибо за предупреждение!

— Ну ладно, я побежала Степку будить, — чуть успокоившись, сказала она. — Удачи на даче.

Она махнула рукой и скрылась в подъезде.

В круглосуточном магазинчике Марата Светка, отсидевшая ночную смену, периодически клевала носом за прилавком и хмуро грызла карандаш, уставившись в газету с кроссвордом. Рядом стояла открытая банка энергетика.

— Доброе утро, — сказал я, проходя к холодильникам.

Светка подняла голову, окинула меня оценивающим, мутноватым от недосыпа взглядом и кивнула, явно отметив трезвый вид и спортивную одежду. Со дня погашения долга она смотрела на меня почти дружелюбно.

— Чего тебе, Серый?

— Воды пару бутылок, сок какой-нибудь и… — я оглядел полки с алкоголем, — коньяк есть нормальный? Для отца, на дачу едем.

— Так девяти еще нет, — сказала она. — Не могу продать.

— Да? — Я немного расстроился. — Ну ладно.

— Не ладно, раз отцу, — мотнула Светка головой и потянулась к полке, не выпуская газету из рук. — «Арарат» пойдет? Потом пробью просто.

— Пойдет.

После того как она пробила покупки и уложила их в пакет, я заметил, что продавщица снова уткнулась в кроссворд, постукивая карандашом по странице.

— Застряла? — спросил я.

— Да вот… — Светка раздраженно ткнула в клетки. — «Защитный механизм организма», девять букв. Вроде простое что-то, а не могу вспомнить. С утра голова ватная.

Я глянул на кроссворд.

— Иммунитет.

— Точно! — Светка вписала буквы и с подозрением посмотрела на меня. — Слушай, Епиходов, а ты вообще как? Вроде бухал беспробудно, а соображаешь будь здоров. Я вот кроссворды каждый день разгадываю, а все равно слова забываю. Имена путаю. Вчера соседку Галей назвала, а она Валя. Обиделась, дура.

— А сколько спишь? — спросил я, убирая покупки в пакет.

— Да какой там сон, — махнула Светка рукой. — Работаю ночами, от Марата помощи не дождешься.

— Вот поэтому и забываешь. Во сне мозг включает что-то вроде внутренней уборки — вымывает токсичные белки, которые за день накопились. Если не выспалась, этот мусор остается, и голова работает хуже. А со временем, если хронически недосыпать, риск деменции растет.

Светка нахмурилась и стала еще больше похожа на прапорщика в отставке.

— Деменции? Это когда старики того… забывают все?

— Именно. Но это не приговор, если вовремя начать профилактику.

— И чего делать? Со сном понятно, поспать я люблю. А че еще?

— Смотри, — сказал я, облокотившись о прилавок. — Первое и самое важное — да, полноценный сон. Второе — движение. Полчаса быстрой ходьбы в день. При физической нагрузке в мозге выделяется вещество — нейротрофический фактор, который помогает нервным клеткам расти и образовывать новые связи, особенно в гиппокампе, который отвечает за память. Третье — учить новое. Именно новое, а не кроссворды. Кроссворды — это повторение того, что уже знаешь. А мозгу нужно когнитивное усилие, напряжение на незнакомом. Язык какой-нибудь, музыкальный инструмент, танцы. Когда осваиваешь непривычный навык, мозг строит новые нейронные пути.

Светка задумчиво покрутила карандаш.

— Я вот хотела на вязание пойти. Крючком. Но думала — ерунда, бабкино занятие.

— Отличная идея. Новый навык плюс мелкая моторика — мозгу самое то. Кроме того, вязание во многих культурах мира приравнивается к молитве и медитации. Раньше в дворянских семьях вязание для женщин было обязательным. Или вышивание.

— А ты-то сам чего принимаешь? — прищурилась Светка. — Ну, для мозга?

— Ничего не принимаю. Бегаю по утрам, сплю нормально, не пью. Кстати, — я поднял бутылку воды, — обезвоживание память убивает. Даже легкое — на пару процентов — уже снижает концентрацию и скорость мышления. Хотя бы литр чистой воды в день, и соображать будешь быстрее.

— Ой, какое-то гониво.

Я пожал плечами:

— Это доказано кучей исследований. Сон, движение, обучение новому — вот три вещи, которые реально меняют мозг на уровне биохимии. Научно доказано, что у тех, кто ходит пешком и нормально спит, гиппокамп буквально меньше усыхает с возрастом. А кто учит новое — у тех появляются свежие нейронные связи. Причем в любом возрасте.

— Ну, раз так… — Светка улыбнулась. — Я так понимаю, сразу это не сработает?

— Ошибаешься. Сразу начнет работать. Сон — это вообще моментально: выспалась, и голова яснее. С ходьбой чуть медленнее, но тоже не месяцами — через пару дней уже чувствуешь, что мозг не буксует. А долгосрочный результат — это когда все вместе превращается в привычку. Можешь начать с мелочей: попробуй чистить зубы другой рукой.

— Ладно, уговорил. — Она махнула рукой. — Чистить так зубы я попробую. И остальное.

— О! — воскликнул я, вспомнив кое-что еще. — Есть еще одна рабочая фишка. Умывание холодной, а лучше ледяной водой, и на вдохе задержать дыхание секунд на десять. Это включает рефлекс ныряльщика, когда мозг воспринимает холод как сигнал к погружению и переключает нервную систему в режим усиленного контроля. Пульс немного падает, сосуды сужаются, и выбрасывается норадреналин — он как раз отвечает за ясность мышления и тонус внимания. В итоге голова проясняется, и мозг работает заметно собраннее.

Светка скептически фыркнула:

— Холодной водой… бр-р.

— Не заставляю. Но работает. Особенности организма. Некоторым после такого даже думать легче — как будто голову прочистили.

— А это… ну, бухлишко? — Светка кивнула на бутылку «Арарата» в пакете.

— Для отца, — напомнил я. — Сам третью неделю в рот не беру. И не собираюсь. Алкоголь бьет по гиппокампу напрямую, даже в умеренных дозах. Плюс давление повышает.

Светка помолчала, переваривая информацию.

— Ишь ты, — сказала она наконец. — А говорили, что ты совсем пропащий. А тут гляди — лекции даже читаешь.

— Бывает, что люди меняются, — пожал я плечами, забирая пакет, и усмехнулся. — Удачи с вязанием.

Дома Валера встретил меня возмущенным мявом — чувствовал, что намечается что-то неприятное. Когда я достал переноску, кот сделал хвост ершиком и попятился под диван.

— Даже не думай, — сказал я, опускаясь на колени. — Вылезай. На дачу едем. Там мыши, птички, свежий воздух. Все как ты любишь. Ромашек не обещаю, не сезон.

Валера смотрел на меня с выражением преданного, но глубоко оскорбленного существа.

Следующие пару минут я провел, выуживая его из-под дивана, получив в процессе две царапины на руке и одну на шее. Когда Валера наконец оказался в переноске, он издал такой протяжный вой, что Брыжжаки сверху постучали по батарее.

— Потерпи, — сказал я, застегивая молнию. — Пару часов, и будешь на свободе.

Валера не поверил, но смирился. А минут через двадцать впервые в своей двухмесячной жизни поехал на машине.

Глава 11

Ранним ноябрьским утром, когда я добрался до двора родителей, Серегин отец возился возле машины, что-то там прилаживая на бардачок. Пристроив притихшего Валеру в переноске в машине, чтобы никуда не делся, я принялся помогать, придерживая инструменты.

Мы закрутили гайку, и я сказал, собираясь с духом:

— Слушай, отец, тут такое дело… В общем, я поеду только до вечера. Потом мне надо будет вернуться в город.

— Как это на один, Сережа? — расстроился тот, опуская ключ и с недоумением глядя на меня. — Мы же на ночную рыбалку собирались. И Викентий так ждал. У нас и лодка есть.

— Я не могу, надо вернуться, — повторил я, избегая прямого взгляда.

Отец расстроенно засопел и продолжил молча возиться у машины. Движения у него стали нервными, дергаными, выдавая обиду. Мне было неудобно, что я его расстроил, и не объяснишь же, что из-за свидания с Дианой. Поэтому я топтался поодаль и старался не отсвечивать.

Во двор вышла Вера Андреевна, близоруко посмотрела сперва на мужа, потом на меня, что-то там прикинула и спросила, сощурив глаза:

— Мальчики, что у вас уже случилось? Опять поругались?

Ответить я не успел, потому что Николай Семенович меня опередил.

— Сережка только на один день едет, — наябедничал он, обиженно поджав губы.

Вера Андреевна недоуменно и строго посмотрела на меня. А потом еще и сдвинула брови.

— Мне в город вернуться надо, — пояснил я, пожимая плечами. — Дела.

Серегина мать посмотрела на меня еще раз и сказала категорическим голосом, не терпящим возражений:

— Поедем на двое суток! Тем более тебе не на чем будет возвращаться.

— Почему это? — вытаращился на нее я, не ожидая такого поворота. — Я у вас машину планировал взять. А вы потом с дядей Веней вернетесь. У меня очень важные дела просто, их нельзя отложить.

На самом деле я бы, конечно, мог не назначать Диане свидание на завтра и ехать в деревню на двое суток. Или даже сейчас позвонить ей, извиниться и перенести встречу. Она бы не обиделась, должна же понимать, что родители — это святое. Но, если честно, глубоко в душе я опасался, что просто не выдержу двое суток с чужими людьми, тем более преклонного возраста, в замкнутом пространстве одной дачки.

Но мать Сереги Епиходова знала его как облупленного и только усмехнулась, качнув головой и отрезав:

— Поедем на двое суток.

После чего развернулась и ушла обратно в дом, давая понять, что дискуссия окончена.

Я поначалу опешил от такого обращения. В прошлой жизни я привык к другому — к тому, что мое мнение учитывается. Но здесь и сейчас я был не заслуженным нейрохирургом Сергеем Николаевичем Епиходовым, а тридцатишестилетним оболтусом, который годами испытывал терпение родителей пьяными выходками, невыполненными обещаниями и скандальной репутацией. Поэтому я вздохнул и не стал спорить. Пока примем это за условие очередной задачи, решаемой в новых обстоятельствах.

А результат мне нужен конкретный: сформировать у родителей другое отношение к сыну. Дать им понять, что он уже взрослый и способен сам решать, принимать на себя ответственность и, главное, нести ее.

Только вот эта задачка была явно потруднее приведения физического состояния и дел Сереги в порядок. С телом все ясно — диета, режим, отказ от алкоголя и сигарет, постепенное восстановление. С долгами разберемся. С репутацией на работе — вопрос времени и качественно проведенных операций. Физика и логистика подчиняются усилиям напрямую.

А вот родительское доверие — штука хрупкая. Его не вернешь одной блестящей операцией или погашенным долгом. Оно восстанавливается месяцами последовательных действий, и каждый срыв отбрасывает назад сильнее, чем десять правильных поступков продвигают вперед. Прежний Серега это доверие методично уничтожал несколько лет подряд.

Ну что ж. У меня есть целых два дня, и, если не получится улизнуть под благовидным предлогом в город, буду искать общий язык. Диане я написал сообщение и наябедничал, что мать велела ехать в село на двое суток, добавив грустный эмодзи. В ответ получил сочувственный смайлик с сердечком.

А потом явились дядя Викентий и тетя Роза, друзья родителей Сергея.

Дядя Веня — Викентий Павлович по паспорту, но он сам настаивал на Вене, мол, так привык с юности. Забавное сокращение для солидного мужчины шестидесяти пяти лет с густыми седыми усами и громким смехом, но ему шло. Они с тетей Розой познакомились с родителями еще в студенческие времена, и эта дружба пережила уже полвека: свадьбы, похороны, разводы чужих детей и совместные дачные посиделки.

Тетя Роза была колоритна, причем колоритна настолько, что сразу привлекала всеобщее внимание. И дело даже не в ее миндалевидных, черных, как мокрый уголь, глазах, гусарских усиках над верхней губой, длинном крючковатом носу и необъятной фигуре. Нет, колорита тете Розе придавало мировоззрение, которое у нее было очень даже своеобразным и бескомпромиссным.

Они с дядей Викентием заехали во двор как раз в тот момент, когда мы с Епиходовым-старшим на пару совали в багажник сумки, сумочки и ящички, а Вера Андреевна суетилась вокруг и то и дело выражала беспокойство, как бы какой кулечек не развязался или какую стратегически важную сумку не поставили боком.

Тетя Роза первой вышла из машины и заполнила весь двор, перекрывая собой все остальное пространство:

— Сережик! — трубно заорала она мне, размахивая рукой. — Сережик! Веня, ты глянь, как мальчик вырос! Был такой маленький, все стихи читал и в носу ковырялся, а туточки прямо как взрослый!

— Розочка, Сергею уже четвертый десяток пошел, какой же он маленький? Ну что ты такое говоришь? — всплеснул руками дядя Веня, седовласый, очень невысокий и худой мужчина с печальными глазами пророка Моисея.

— Ой, помолчи, Веня! — непререкаемым голосом огрызнулась тетя Роза, не терпящая возражений. — Это у вас, мужиков, ребенок только научился ходить, значит, взрослый, можно за пивом посылать. А вот мы, женщины, до последнего считаем детей маленькими, особенно мальчиков.

Она посмотрела на меня, и рот ее растянулся в улыбке, как будто она хотела сказать «ути-пути». Но вместо этого неожиданно рявкнула:

— Рассказывай, Сереженька!

Не подумав, я ляпнул первое, что пришло в голову:

— Стихи?

Тетя Роза растерялась, приоткрыв рот. А вот дядя Веня громко заржал и показал мне большой палец, но только так, чтобы жена не увидела этого жеста солидарности.

— Не-е-е… — наконец отмерла тетя Роза, придя в себя. — Все рассказывай! Мы сто лет не виделись, сразу после того как Наташка…

И тут она осеклась и испуганно зыркнула на Веру Андреевну, поняв, что сказала лишнее.

— Давайте продукты грузить! — торопливо прервала дискуссию Серегина мама, ловко переведя тему на главное. — Сереженька баранины взял. И сыра.

— Брынзы, — поправил ее я, уточняя. — Овечьей брынзы.

— О! — Тетя Роза уважительно посмотрела на меня, и из ее глаз пропало желание просюсюкать «ути-пути», вместо него зажегся профессиональный интерес. Но потом все же характер победил, и она снисходительно заявила: — Небось какого-нибудь гиссарского барана тебе подсунули, да? Тогда надо взять курочку. Потому что я не люблю очень жирное мясо.

— Обижаете, тетя Роза! — даже слегка обиделся я, поджимая губы. — От полутонкорунных мясо взял, из ягненка.

— Молодец! — Тетя Роза аж причмокнула одобрительно, оценив мою осведомленность.

— Вот только я не замочил его, — покаялся я, понимая важность момента. — Не знал, будем мы шашлыки делать или так потушим?

— И хорошо, что не замочил! — одобрила тетя Роза, энергично кивая. — Правильно замочить мясо — это целое искусство! Тут уметь надо! И замачиваться оно должно не больше четырех часов! Иначе вся суть баранины пропадет!

— С розмарином? — уточнил я, демонстрируя знание вопроса.

Тетя Роза посмотрела на меня с любовью и нежностью, будто на обретенного единомышленника:

— И с тмином! — заявила она важным голосом и подмигнула заговорщически.

После чего я понял, что с тетей Розой мы однозначно подружимся, несмотря на ее грозный вид.

— А курочку? Курочку взяли? — всполошилась тетя Роза, переключаясь на следующий важный пункт.

Вера Андреевна пожала плечами, недоумевая:

— Да зачем? Баранины вполне хватит. У нас еще ребрышки на борщ есть и тушенка на всякий пожарный. А так картошки пожарим со шкварками и луком. И грузди у меня соленые приготовлены.

— После баньки хорошо под водочку! — аж крякнул от предвкушения дядя Веня, и они обменялись с отцом Сереги понимающими взглядами истинных ценителей.

Тетя Роза надулась и пожаловалась мне, обращаясь как к союзнику:

— Понимаешь, Сережка, там же у твоих в доме русская печка есть. На дровах. Ты представляешь, что такое запеченная в дровяной печи курочка, начиненная гречкой с морковкой? И с чесноком!

Николай Семенович громко сглотнул слюнки и даже впихивать особо рыхлую сумку на пол заднего сиденья прекратил, замерев от представившейся картины.

— Так, может, по дороге заедем в «Пятерочку» и там возьмем? — осторожно предложила Вера Андреевна наивным тоном и этим, кажется, открыла ящик Пандоры.

— Верочка! — ахнула тетя Роза, прижимая руку к груди. — Божечки! Да что ж ты такое говоришь?! Какие там могут быть куры? Ты этих кур видела?!

— Нормальные куры, — пожала плечами та, не понимая проблемы. — Я беру.

Тетя Роза побледнела и явно приготовилась разразиться целой лекцией о пользе курей не из «Пятерочки», набирая воздух в легкие. Но тут дискуссию прервал дядя Викентий, который сказал, что если мы в течение десяти минут не выедем, то начнутся пробки, и мы до обеда вообще не выберемся из города. Это подействовало лучше всяких аргументов, моментально прекратив спор. Но по глазам тети Розы я видел, что она явно замыслила что-то эдакое. Взгляд был как у Валеры, который вчера увидел букет ромашек, но я тогда не придал этому значения.

Кстати, в переноске Валера, к моему удивлению, почему-то вел себя смирно и не орал, молча наблюдая за происходящим. Видимо, впечатлился тетей Розой. Или офигел от переноски, впервые оказавшись в таком замкнутом пространстве.

Так что мы через каких-то сорок минут собрались и покатили к выезду из города. Впереди ехали дядя Веня с тетей Розой, а мы в отцовской машине двигались вслед.

Я сидел сзади, поскольку впереди расположилась Серегина мать. Так как ее укачивало и нужно было смотреть на дорогу. Но меня вполне устраивало такое расположение, можно было немного подремать, восстанавливая силы. Жаль, что половина сиденья тоже была забита всевозможными вещами, что ограничивало пространство.

Машина плавно ехала, родители Сереги вполголоса переговаривались о чем-то своем. Я поначалу прислушивался, пытаясь вникнуть в разговор, а потом стало скучно, потому что говорили о каких-то бытовых мелочах. Вроде того, где дешевле брать яйца, чья очередь идти разбираться за неправильно начисленные двести рублей за коммуналку и когда в «Магните» опять будут скидки на овсяную крупу.

Не обращая внимания на разговоры, я опять полез в телефон. Пока далеко не отъехали от города и интернет еще был бесперебойным, хотелось полюбоваться на петицию в мою защиту и посмотреть, насколько выросло количество подписей с момента последней проверки.

Но тут меня ждал облом.

Нет, не так. Обломище! Обломинго!

Потому что никакой петиции больше не было! Как и ни единого упоминания о том, что я такой весь расчудесный доктор и спас Лейлу. В поисковике мне выдало только самиздатовский портал сегодняшних авторов с какой-то книгой про несчастья — они назвали героя моим именем, но я к такому уже привык. Любят в нашей стране Чехова.

А вот все обсуждения доктора Епиходова — меня! — словно корова языком слизала!

Я даже глазам своим не поверил, таращась на экран. Решил, что глюк. Сбой. Вирус. Так иногда бывает. Поэтому выключил телефон и включил его заново, надеясь на исправление ошибки.

И опять ничего! Петиции не было. Нигде.

Да уж…

Я вошел в электронку и отправил сообщение Караяннису: «Здравствуйте, Артур Давидович! Вся информация по стриму и петиция о моем возвращении исчезли из сети». О таких вещах адвокат должен узнавать, и чем раньше, тем лучше.

К сожалению, ответа я не дождался, потому что мы свернули с трассы и поехали по проселочной дороге. А буквально через пару километров интернет и вовсе пропал, оставив меня в информационном вакууме.

Что ж, придется двое суток сходить с ума в неведении, не зная, что происходит. Но, с другой стороны, это выходные, думаю, что ничего эдакого не должно случиться за такой короткий срок. А там приеду и разберусь со всем этим делом.

Успокоив себя таким образом, я волевым усилием выбросил тревожные мысли из головы и просто наслаждался поездкой, с интересом рассматривая живописные пейзажи за окном.

Свинцово-серое озеро, заросшее пожухлым осинником, сосновый лес, голые поля, перелески, опять озеро… Погода была не самая привлекательная для дачников, потому что небо нависло низко-низко и грозило разразиться неприятным дождиком в самый неподходящий момент. Ну и какие тогда могут быть дачные радости? Придется сидеть в доме и слушать поучения старших, терпеливо кивая.

Я вздохнул, представляя эту перспективу.

Мы заехали в небольшой магазинчик по дороге, точнее, что-то типа старого, еще советского, металлического киоска, правда, свежевыкрашенного. Он был врезан прямо в ворота двора и окошком выходил на проезжую часть. Таким образом, хозяин мог из своего двора заходить в этот ларечек и что-то продавать проезжим. Я заглянул с интересом: там были банки с домашним вареньем, с какими-то соленьями, еще какая-то ерунда, овощи. Ну, в общем, то, что крестьяне обычно продают на дорогах.

Не пойму, что их тут заинтересовало? Вроде бы продуктами закупились заранее.

Тем не менее тетя Роза грузно вылезла из автомобиля и поколыхалась в сторону этого ларечка, беременной уткой переваливаясь с ноги на ногу. Следом вышел Серегин отец, а Вера Андреевна покачала головой и осталась в машине. Ей было не очень хорошо, хотя от предложенной мной таблетки она отказалась, сказав, что так перетерпит, привыкла за долгие годы.

Тетя Роза подошла к ларьку и пару раз с грохотом жахнула кулаком по металлическому ограждению. Раздался лязг, скрежет и жуткий гулкий грохот, разносящийся по округе. Некоторое время ничего не происходило, тишина. Но когда тетя Роза ударила в гонг еще трижды, в окошке появилась голова хозяина, выглядывающего с явным недовольством.

— О-о-о, Роза… — посмотрел он на всех нас и сказал каким-то совершенно неубедительно радостным голосом, фальшиво улыбаясь: — А ты че здесь?

— Галку свою позови, — велела Роза, не отвечая ни на приветствие, ни на вопрос, уперев руки в бока. — Бегом, мы спешим!

Мужичок почесал лохматый затылок и проворно юркнул во двор, понимая, что с тетей Розой лучше не спорить. Буквально через пару минут там нарисовалась женщина, обычная такая крестьянка средних лет. В ярко-цветочном ситцевом халате в стиле «дача-дача» и наброшенной сверху куртке. Она посмотрела на нас, поздоровалась кивком, а затем сказала:

— Ну, чего тебе, Роза, опять?

— Курицу купить хочу, — важно заявила тетя Роза, выпрямившись.

— Нету у нас кур, — сердито отрезала женщина, поджимая губы.

— Как это нету? У тебя всегда хорошие куры есть, — возмутилась тетя Роза, нахмурившись.

— А теперича нету!

— Так, Галка… — Тетя Роза уперла руки в бока и сделала шаг вперед, буквально врезавшись своей немаленькой грудью пятого или шестого размера в прилавок. — Говоришь, нету куриц? Для меня и нету?

— Нету, — категорично ответила Галка, скрещивая руки на груди. — Поди посмотри. Нету!

Она прямо облокотилась на прилавок и буквально уткнулась носом в лицо тети Розы, не отступая. Так они и стояли: Галка и тетя Роза, как два борца сумо на ринге. Никто из них ничего не говорил и не делал ни малейшего движения. Тишина. Минута напряженного молчания показалась вечностью, липкой и вязкой, заполняющей все пространство. Вдруг тетя Роза подпрыгнула и изо всей силы бахнула кулаком по металлическому прилавку, производя оглушительный грохот.

Я аж подпрыгнул от неожиданности и похолодел, не ожидая такого поворота.

Дядя Веня абсолютно спокойно вытащил из пачки сигарету и неторопливо прикурил, как будто ничего особенного не происходило.

— Где курица?! — заверещала тетя Роза душераздирающим голосом, перекрывающим все звуки.

— Нету… — прошептала Галка, молитвенно приложила руки к груди и даже перекрестилась, защищаясь.

— Где курица, я тебя спрашиваю!

— Так нету…

— Где курица?! Говори! Я знаю, что есть! Почему ты мне не продаешь?!

— Ей-богу, нету курицы. Да ты можешь спросить кого угодно. Тут все подтвердят, что я все продала.

— Где курица?!

Тетя Галка опять сложила руки, как для молитвы, взывая к высшим силам.

Тетя Роза с рычанием выкрикнула ругательство и потрясла кулаками над головой. Я замер, наблюдая за развитием событий. Дядя Веня спокойно и флегматично продолжал курить сигарету, не проявляя никаких эмоций.

— Где курица, говори! Где курица, говори! Где курица? Говори наконец!

И тут даже Галка не выдержала такого натиска:

— Будет тебе курица, ведьма! — прошипела она и пошла во двор, сдаваясь.

Роза с триумфом посмотрела на торопливо несущиеся в небе облака, потом перевела взгляд на мужа и удовлетворенно прошипела:

— Веня, бегом во двор и проследи, чтобы она выбрала самую жирную!

Дядя Веня затушил окурок и торопливо рванул во двор, выполнять поручение.

Мы остались стоять на дороге, переглядываясь. Тетя Роза смотрела на свинцовое небо и мечтательно улыбалась, предвкушая триумф. В ее эмоциях доминировало удовлетворение от того, что, по ее мнению, справедливость восторжествовала.

Буквально через десять минут дядя Веня вышел из Галкиного двора, волоча добычу. В его руке болталась жирная белая курица в перьях, но безголовая, с шеи прямо на землю капала кровь, оставляя алые пятна на пыльной дороге.

— Ну и куда ее сейчас положить, Розочка? — озадаченно спросил дядя Веня и поднял курицу повыше, демонстрируя проблему. — Она же все закровит в багажнике.

— А это меня мало интересует, — светски заявила тетя Роза и полезла в машину, устраиваясь на сиденье.

Дядя Веня посмотрел на меня со странным выражением, которое я затруднился определить. Какая-то смесь восхищения и отчаяния одновременно. Эмпатический модуль подтвердил мои догадки: дядя Веня любил свою жену и ненавидел ее в одно и то же время, а еще испытывал испанский стыд за происходящее. Но терпел.

Тем временем Серегин отец тоже торопливо полез в машину, уклоняясь от проблемы.

— У нас места нет, — заявил он.

Дядя Веня немножко почертыхался, выражая свое отношение к ситуации. Мы уже тронулись, набирая скорость. Их машина все еще стояла. А вокруг бегал дядя Веня с обезглавленной курицей, пытаясь решить, куда ее пристроить.

— Интересно, тетя Роза хоть заплатила? — спросил я Серегиного отца, наблюдая за происходящим.

Он хмыкнул, но на вопрос не ответил, продолжая вести машину. И я понял, что тетю Розу еще знаю плохо. Очень плохо.

Поразмышляв, я поделился с родителями:

— Меня тетя Роза совершенно поразила.

— Раньше ты ее терпеть не мог, — заметила Вера Андреевна с легким укором.

— А теперь могу. — Я усмехнулся. — Даже уважаю. Видимо, повзрослел наконец.

— Дай-то бог. — Мама улыбнулась.

— Только вот с курицей я не понял. Мы же натурально налет устроили. Двумя машинами подкатили, тетя Роза по ларьку колотит, мужика строит, потом на Галку эту наезжает и курицу у нее чуть ли не силой отбирает. Это как называется вообще?

— И как же? — Вера Андреевна явно ждала подвоха.

— Мародерство.

— Скажешь тоже. — Она фыркнула, но я видел, что сравнение ее позабавило. — Мародерство…

— А что, нет?

— Нет. Галка — это сводная сестра Розы. Ну, от отчима дочка, от какого-то там его брака. Непутевая всегда была, Галка эта. Опека уже хотела детей забирать, потому что ни работы, ни условий. Так Роза ей дом отремонтировала, газ провела, детям одежду купила. Все за Венины деньги, само собой, но детей оставили.

— А куры тут при чем?

— Так Роза же ей кур и купила. И зерно. Договорились, что Галка выкормит, а потом напополам поделятся. Галка-то рада была — лафа какая. А потом завела себе этого… как его… Ишгильды. Пьянь и лодырь. И сразу Галке память отшибло. Куры, говорит, передохли, мор был. Ну, Роза теперь периодически наведывается и свое забирает.

— Ясно. — Я покачал головой. — Партизанские методы возврата инвестиций.

Тетя Роза открылась с неожиданной стороны.

Впереди показалась проселочная дорога, уходящая в лес, а я мысленно охнул: два дня без интернета, зато с тетей Розой.

Валера в переноске издал тревожный мявк. Я его понимал.

Глава 12

Я ехал и размышлял: вот что за жизнь — пашешь, пашешь, добиваешься чего-то, берешь высоты, а потом — раз… и ты кекс!

Взять хотя бы Наполеона: великий полководец, реформатор, кодекс его до сих пор изучают, а в народной памяти остался тортом. Интересно, как он отреагировал бы на подобную честь? Лично мне было бы обидно, если бы какой-нибудь глазированный сырок с ванилью или, не к ночи будь помянут, клубнично-льняной кисель лет через сто назвали «Доктор Епиходов».

Видимо, угасающая осенняя природа за окном навевала на меня философскую меланхолию.

Деревья обреченно теряли последние жухлые листья, бесстыдно сверкая топлесс. Пахло сухой травой, легкой грустинкой и прелым дерном. Где-то высоко-высоко в небе надрывно кричали птицы, собираясь всем пернатым коллективом лететь на юг…

В общем, я так погрузился в свои мысли, что не заметил, как мы доехали. Отец припарковал машину у калитки, под сенью груши с уже опавшими листьями.

Дача родителей Сергея находилась в самой обычной деревне, в которой было всего две улицы. Дома и домики давно выкупили городские жители и приспособили под свои нужды.

Это было хорошо, потому что по соседству, за забором от Серегиных родителей, тоже обустроились дачники. А то, когда соседи держат огромное хозяйство и скотину, летом снуют тучи навозных мух, мычат коровы и кто-то обязательно орет с утра — невозможно ни выспаться, ни отдохнуть. Здесь же все было чинно-благородно.

Единственное, на что сетовал Серегин отец: через два дома иногда приезжала молодежь на шашлыки, и они включали громкую музыку до утра. Но случалось это не так часто, где-то раз в квартал, поэтому мириться можно.

Я вышел из машины, и порыв пахнущего грибами ветерка бросил мне в лицо липкую паутинку. Зараза так прицепилась, что пришлось долго отдирать, сдерживая ругательства. Солнышко грело не по-осеннему крепко.

Улыбнувшись, я подставил лицо теплу. Как давно я вот так не наслаждался, не думая ни о чем. В той моей жизни все время была какая-то суета, а в этой — тем более. И вот наконец можно замедлиться, выдохнуть.

— Ой, Веня, зачем мне твоя лошадиная ферма? Я что, лошадей не видела? — донесся возмущенный голос тети Розы, которая как раз вылезала из машины. — У нас уже есть курица, которая скоро станет жареной. Все остальные животные меня не интересуют… Я сказала, никуда ты не пойдешь!

Услышав ее пассаж про животных, я сразу же вспомнил про Валеру и вытащил из машины переноску. Котенок был необычайно серьезен и задумчив, не орал, не пытался вырваться, и это показалось мне подозрительным. Уж не заболел ли?

Я открыл переноску и вытряхнул содержимое на траву, нисколько при этом не церемонясь. Валера мягко спружинил на лапы, удивленно заозирался, затем затрясся от удовольствия и вдруг со всей дури ломанулся в заросли шиповника.

«Уйдет же!» — мелькнула чуть ли не радостная мысль. Даже накатило какое-то облегчение, будто с плеч сняли груз. Но, зная Валеру, я был уверен, что анархист вернется. Такие, как он, всегда возвращаются… причем ближе к обеду.

Так как Валера был сугубо городским котом и, кроме родной помойки и моей квартиры, больше ничего в этой жизни не видел, на колючки шиповника он никакого внимания не обратил. За что и поплатился.

Потому что из зарослей тотчас же раздался отборный Валерин мат (на великом и могучем кошачьем), а затем, буквально через секунду, оттуда вывалился довольно крупный ежик. Он неодобрительно пыхтел и фыркал, а колючки его были унизаны обрывками листьев и газет. Судя по растрепанному виду, ежик сделал себе кучу из листьев и там впал в спячку. Но Валера к зоологии относился примерно так же, как и к ботанике, поэтому циркадные ритмы ежа его интересовали мало — он охотился и заодно охранял вверенную территорию.

Ежик укоризненно протрусил мимо тети Розы и машины и юркнул куда-то в остатки малинника. Валера, уже познакомившись с коварством колючек шиповника, в малинник не полез. А мы тем временем принялись выгружаться.

Я взял два больших баула, судя по весу, груженых гантелями и кирпичами, и понес в дом.

Он был деревянный, с двумя просторными комнатами и мансардой наверху. Под моими ногами поскрипывали половицы. Пахло пылью, мышами и сухими яблоками. После теплого двора внутри показалось так холодно и сыро, что захотелось прильнуть к печке всем телом. Правда, печка была еще нетопленой, и об нее, наверное, можно было обморозить руки.

Зато комнаты оказались довольно-таки большими, плотно заставленными разномастной советской мебелью, а на втором этаже находилась узкая мансарда, которая использовалась как чердак и кладовка для барахла.

Я решил хлам разобрать и сделать там себе комнатушку, чтобы никому не мешать и чувствовать себя комфортно. Тогда бы в одной комнате ночевали Серегины родители, в другой — Викентий Павлович с тетей Розой, а я — здесь. Но потом, прикинув объем работ, понял, что проще прикорнуть где-нибудь в уголочке, чем выгребать эти Авгиевы конюшни. Казалось, многие поколения Епиходовых прилежно свозили сюда старье, начиная примерно со времен Экклезиаста. Тем более что внизу была гостиная, небольшая, сделанная за счет коридора, и там я видел бесхозный продавленный диванчик. Вот он мне как раз и подойдет.

Спустившись на первый этаж, я вдруг посреди всякой ненужной, но при этом сентиментальной дряни: вазочек, старых алюминиевых подсвечников, мутного графина без пробки, фигурок слоников и пузатых рыбок — заметил запыленную фотографию в рамочке. Оттуда смотрел молодой, еще не очень толстый Серега Епиходов. Рядом с ним стояла и улыбалась девушка. Симпатичная, но не красавица, курносая, русоволосая. Девушка явно была на сносях. На оборотной стороне фотографии была надпись: «Сережа + Наташа = Любовь».

Интересно, почем мать Сереги до сих пор хранит эту фотографию?

Я присмотрелся внимательнее — ничего особенного, самая обычная фотка в рамочке, молодые позируют, стоя в какой-то клумбе на фоне цветущих деревьев. Наташа держит руку на животе, Серега обнимает ее за плечи. Выглядят оба счастливыми — когда будущее кажется безоблачным, а все плохое может произойти с кем угодно, но не с тобой.

А потом все рухнуло.

Четыре года казанский Серега жил с этим. Заливал водкой, проигрывал в карты, пролюбливал с девками легкого поведения… короче, разрушал себя. Я не знал деталей — никто не рассказывал, а расспрашивать было не с руки. Но теперь, глядя на это счастливое лицо, понимал: он не просто сдался. Он себя наказывал.

И эту загадку уже пора разгадать. Серега был женат, и его жена и нерожденный ребенок погибли. Что с ними случилось? Почему так сразу «развалилась» вся Серегина жизнь? Да и он сам, по сути, погиб из-за собственного пьянства, в которое ударился после того случая.

Почему-то я был уверен, что Серега погиб до того, как я занял его тело. Странно все это вышло: погибли мы практически одновременно, но я занял его тело, а он мое — нет. Кто это сделал? Зачем? Что за Система у меня в голове?

Вопросы, вопросы, вопросы.

Все эти дни я не позволял себе погружаться в них. Потому что знал себя: вцеплюсь мертвой хваткой и не отпущу, пока не докопаюсь до истины. Или просто сдохну, игнорируя более насущные вещи: здоровье, долги, еду, сон. Такой уж склад ума.

Но рано или поздно придется заняться выяснением правды…

Со двора послышались голоса. Я торопливо вернул фотографию на место и вышел во двор.

Дачный двор представлял собой достаточно большую территорию, которая заросла сорняками — сейчас уже усохшими и колышущимися под слабыми порывами ветра, блестящими на солнце капельками влаги. Были тут и садовые деревья: я обнаружил две яблони, вишню и алычу, — в принципе, довольно неплохо. Кусты были, грядки и даже парничок. У самого забора высилась внушительная компостная куча в деревянном коробе.

Ну что ж, Серегины родители молодцы. Конечно, здесь работы было достаточно много.

Но самое главное, на что с гордостью обратил наше внимание Николай Семенович, Серегин отец: здесь имелась баня. Я крякнул, довольно потирая руки. Баню я любил еще с прошлой жизни и поэтому уже сейчас с удовольствием предвкушал, как можно будет замечательно попариться.

За деревней простирался луг, на котором пасли лошадей — недалеко был совхоз, где их выращивали. А еще чуть дальше находился лес. Как сказал Серегин отец: «Там дальше притока, которая впадает в Волгу, смотаемся потом на рыбалку».

Женщины ушли в дом, а мы переоделись и, вооружившись граблями и лопатами, взялись закрывать садово-огородный сезон. Нужно было сгрести опавшие листья. Не сжечь, как я поначалу решил, а пустить в дело — укрыть ими клубнику.

Николай Семенович сказал, что в Англии ее недаром зовут «соломенной ягодой»: раньше грядки засыпали соломой, чтобы кусты не мерзли зимой. Листья, по его словам, работают почти так же — держат тепло и снег.

Оставшиеся листья мы пошли использовать дальше — обмотали ими низ стволов, чтобы зимой кору не прихватило морозом и чтобы зайцы лишний раз не лезли грызть деревья.

Тетя Роза и мама Сереги начали готовить обед. Так-то мы с собой набрали всего, так что можно было просто порезать. Но тетя Роза хотела курицу!

Время до обеда еще было, и женщины взялись за дело. Согрели воды, после чего тетя Роза ловко ощипала тушку, вымыла ее и вывернула так, чтобы кожа осталась целой — с лапами и формой, а мясо можно было снять и вынуть все кости.

Мясо мелко нашинковали, смешали с гречкой, заранее обжаренной с луком и морковью, добавили соли, перца и чеснока. Чтобы начинка не вышла сухой, подмешали немного куриного жира. Этим всем кожу аккуратно начинили, зашили суровыми нитками и отправили томиться в печь.

Дрова, разумеется, рубил я.

Для меня в той жизни рубка дров особого труда не составляла, а вот в тушке Сергея это было далеко не так просто. Пот катил градом, хотя я наколол-то всего на одну растопку.

А когда закончил и мой пульс начал снижаться, Система выдала вердикт:

Внимание! Зафиксирована физическая активность средней интенсивности!

Показатели сердечно-сосудистой системы: в пределах нормы.

Мышечная нагрузка на плечевой пояс, спину, мышцы кора: эффективная стимуляция.

Расход калорий: 185 ккал за 34 минуты.

Рекомендуется регулярно продолжать умеренные физические нагрузки.

Положительное влияние на общий тонус организма!

Прогноз продолжительности жизни уточнен: +13 часов…

Я удовлетворенно усмехнулся, смахнул трудовой пот со лба и вернулся в дом, где уже вовсю шел процесс приготовления дачного обеда.

Тете Розе фаршированной курицы показалось мало, поэтому они с Верой Андреевной заодно готовили борщ и тушили картошку. А еще они затеяли лепить вареники!

Мысленно я махнул рукой: ладно, на пару дней отменю диету и буду есть все. Главное, не перебарщивать.

Когда выложил принесенную охапку дров, тетя Роза посмотрела на меня как-то сочувственно, хмыкнула и продолжила, не смущаясь того, что я все слышу:

— Ой, Верочка, а я и говорю, твоему Сережке нужно жениться! Зачем тянуть?

Вера Андреевна бросила на меня испуганный взгляд и попыталась шикнуть на тетю Розу, но той все было нипочем. Ловко орудуя деревянной ложкой, она накладывала в тоненький кружочек теста картофельно-мясную начинку, которая так одуряюще пахла жареным луком, что я невольно облизнулся.

В общем, судя по грандиозности размаха, свадьба планировалась немедленно. Ну, то есть после того, конечно, как закипит борщ и будет готова курица.

Кстати, когда я опять проходил через гостиную, той фотографии с Серегой и Наташей в шкафу уже не оказалось.

Наконец обед был готов, и мы расселись за большим круглым столом на веранде. В центре пыхтел дореволюционный еще латунный самовар, гордость Веры Андреевны. Его топили еловыми шишками, и дым от него пах невероятно.

Стол был уставлен едой, аж глаза разбегались.

Николай Семенович, как хозяин дома, довольно налил всем нам терновой настойки в маленькие хрустальные рюмочки. Все, кроме меня, выпили.

Я, конечно, пригубил, чтобы не совсем уж отбиваться от коллектива. От внимания родителей Сереги этот факт не ускользнул, и эмпатический модуль зафиксировал их искреннюю радость от того, что сын не пьет. Отец оскалился и незаметно для остальных показал мне большой палец.

Выпив, мы взялись за борщ.

О! Что это был за борщ! Приготовленный на домашней курочке в настоящей русской печи на дровах, чуть с дымком, густой настолько, что аж ложка стояла. К нему прилагались полупрозрачные лепестки сала с мясными прожилками, черный хлеб и чеснок. Жирный, насыщенный, с тем самым бархатистым вкусом, который дает долгое томление в печи.

Свекла окрасила бульон в темно-бордовый цвет и дала полифенолы, участвующие в антиоксидантной защите клеток. Морковь внесла каротиноиды, важные для зрения и работы иммунной системы. Капуста добавила клетчатку, необходимую для нормальной работы кишечника, и витамины. Курица стала источником легкоусвояемого белка и аминокислот, нужных для восстановления тканей и поддержания мышц. Жиры из бульона и сметаны помогли усвоению жирорастворимых веществ и дали длительное чувство сытости. Короче говоря, этот борщ был настоящей витаминной бомбой. И при этом чертовски вкусной.

— Предлагаю повторить, — удовлетворенно улыбнулся Серегин отец и разлил еще наливки всем, кроме меня.

Теперь мою трезвость как норму жизни заметили и дядя Веня с тетей Розой. Я ожидал привычных по прошлой жизни уговоров — мол, да ты чего, Сережа, давай с нами, по чуть-чуть, — но их не последовало. Никто не полез в душу, не стал проверять на прочность, не записал в подозрительные. Хотя у нас ведь как считается: если мужик не пьет — значит, что-то с ним не так. Либо больной, либо зашился, либо темная история. Трезвость у нас не норма, а патология, которая требует объяснения. И тем удивительнее было видеть, что друзья родителей не только не насторожились, а наоборот, искренне порадовались. Без лишних слов, без расспросов. Видимо, знали о проблемах Сереги. И потому восприняли мой отказ не как странность, а как хороший знак.

Но выпить они не успели — внезапно, сотрясая стол, с диким воплем подпрыгнула тетя Роза:

— Мышь! — Выпучив глаза, она велела дяде Вене: — Сделай что-нибудь!

— Например? — флегматично спросил дядя Веня, не отрываясь от борща.

— Ну, я не знаю, — растерялась тетя Роза, но тут же нашла выход: — Сделай так, чтобы ее тут больше не было!

— И как я это сделаю? — флегматично прожевал кусочек сала дядя Веня. — Вон есть Валера, он кот. А раз так, пусть ловит мышей.

Все посмотрели на Валеру, который в этот момент трескал кусок вареной курицы, и ему на мышей было исключительно пофиг. Ежика он сегодня уже ловил, ну и хватит на первый раз, не все же сразу.

— Она же шуршит! — дрожащим голосом аргументировала тетя Роза, и дядя Веня обреченно вздохнул.

— Мыши разносят опасные инфекции, — добавила Вера Андреевна и укоризненно посмотрела на Серегиного отца.

Тот сделал вид, что увлечен салом и вообще ему страшно некогда, потому что наливка сама себя не разольет.

Тогда все посмотрели на меня, и тетя Роза сказала:

— Сережа! Что делать? Ты же врач!

Я так и не вспомнил, на каком курсе медицинской академии учат ловить мышей. К тому же я, как и Валера, был городским жителем и с мышами дела до этого момента не имел. Поэтому пожал плечами и изобразил профессиональную озабоченность:

— Нужна мышеловка. Или отрава. Лучше мышеловка, чтобы Валера случайно не съел.

— Флейты у нас нет, — глубокомысленно изрек дядя Веня, — но где-то я видел тут пионерский барабан.

Остальные недоуменно переглянулись, а Серегин отец наконец оторвался от сала и сказал:

— Это про Гамельнского крысолова, Викентий Павлович. Сказка.

В общем, версия не прокатила, поэтому было принято решение идти к соседям за помощью. Точнее, за мышеловкой. Идти добровольно вызвались дядя Веня и Серегин отец. При этом они как-то многозначительно переглянулись, и это сразу же уловила Серегина мама. Вследствие чего сказала категорическим тоном:

— Сережа, ты пойдешь с ними!

Я удивился: зачем всем мужским коллективом идти за одной-единственной мышеловкой? Тем более, как я понял, сосед живет через три дома, рядом. Но спорить не стал. Пойду схожу. Все же это лучше, чем рубить дрова или вычищать компостную кучу.

Но тут восстала тетя Роза. Она воскликнула:

— Нет! К Генке они не пойдут! Только через мой труп! Я лучше буду спать в обнимку с этой мышью, но они туда не пойдут! Иначе будет как в прошлый раз!

Спрашивать, что было в прошлый раз, я не стал. Судя по вытянувшимся лицам Серегиного отца и дяди Вени, сходили они к соседу неплохо. Продуктивно. Явно было что вспомнить даже тете Розе, хотя она и не ходила к Генке.

Сразу после обеда мы с Серегиным отцом и дядей Веней отправились на речку. Вернее, даже не на речку, а на небольшой ручей, который протекал совсем рядом с дачей. Он тек медленно, разливался в широкую запруду, и вся она заросла рыжим камышом, который теперь стал абсолютно сухим, красиво шелестя на ветру.

Мне торжественно выдали серп, и я косил камыш, а дядя Викентий с Серегиным отцом вязали снопы, длинные и тонкие. Они назывались кулисы. Потом этими кулисами накрывали парник, утепляли забор и стены дома, который был деревянным, летним.

Но оказалось, что Серегины родители иногда приезжали сюда и зимой, потому что дом без присмотра разрушается и хотя бы раз в пару месяцев надо обязательно приезжать и подтапливать его, особенно в холодное время года. В общем, если обложить стены такими кулисами, создается дополнительное тепло, воздушная прослойка между холодным ветром и деревянными досками.

— Серега, держи, — сказал дядя Викентий и забрал у меня большущий пучок камыша, а мне протянул веревку. — Ты, когда будешь подавать, возьми вот этой веревкой, скрути — мне будет легче вытащить, чтобы не спускаться.

— Хорошо, — сказал я, прицепив веревку к поясу.

За поворотом плеснула рыбина, и я подумал, как бы хорошо было сходить на рыбалку.

И тут дядя Веня вдруг захрипел и начал заваливаться прямо на меня. Я еле успел схватить, иначе бы он упал в воду.

Глава 13

Система мгновенно включилась, обвела силуэт дяди Вени красным, и перед глазами всплыл текст:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,8 °C, ЧСС 133, АД 195/118, ЧДД 22.

Обнаружены аномалии:

— Гипертонический криз.

— Церебральная гипертензия.

— Риск геморрагического инсульта при отсутствии коррекции.

Вот же черт.

— Отец, помогай! — крикнул я.

Николай Семенович бросил веревку и кинулся ко мне. Вместе мы подхватили дядю Веню под руки.

— Что с ним? — испуганно спросил Серегин отец.

— Давление, похоже. Быстро к дому!

Мы поволокли дядю Веню по тропинке к даче. Он еле переставлял ноги, тяжело дышал, лицо налилось багрянцем. Я чувствовал, как стучит его пульс под моими пальцами.

Тетя Роза и Вера Андреевна, услышав шум, выскочили на крыльцо.

— Веня! — взвизгнула тетя Роза. — Что с ним?!

— Сажаем его на веранду, — скомандовал я отцу. — Дядя Веня, сидите, но не ложитесь. Тетя Роза, придержите его.

Женщина, причитая, взяла его за руку. Я подложил под спину подушку, чтобы он сидел полулежа, с приподнятой верхней частью тела. Расстегнул верхние пуговицы куртки.

— Дядя Веня, вы гипертоник? — спросил я. — Таблетки от давления пьете?

— Ну… пью иногда. — Он поморщился, растирая затылок. — Когда голова болит. А что?

— А сейчас с собой есть?

Дядя Веня начал заваливаться набок, и я его подхватил, а тетя Роза что-то взвыла и заорала:

— Я вызываю скорую!

Она схватила телефон, но тут же растерянно уставилась на экран.

— Связи нет… Коля, тут связи нет!

— Я же говорил, Розочка, тут только у дороги ловит, — отозвался отец Сереги.

— Лекарства, — повторил я. — Где?

Тетя Роза метнулась к их машине и через минуту вернулась с аптечкой. Я быстро перебрал содержимое. Валидол, корвалол, пустырник в каплях, какой-то травяной сбор… Бесполезный сейчас мусор.

— А от давления?

— Так он же не пьет их! — всплеснула руками тетя Роза. — Говорит, химия, печень травит. Я ему твержу-твержу, а он…

— Понял, — оборвал ее я.

Плохо. Очень плохо. Давление под двести, а из лекарств только валидол, который в данной ситуации полезен примерно как мертвому припарка.

— У соседей есть кто-нибудь? — быстро спросил я. — Гипертоники, сердечники?

— Михалевы через три дома, — вспомнила Вера Андреевна. — У Нины Павловны точно давление, она все время жалуется.

— Отец, сбегай к ним, — повернулся я к Николаю Семеновичу. — Спроси любые таблетки от давления, какие есть. Названия запомни и дозировку. Быстро!

Тот кивнул и рванул со двора.

А пока нужно было делать то, что можно без лекарств.

Тете Роза стояла рядом, бледная, и я видел, что она готова расплакаться. Вера Андреевна стояла рядом, закусив кулак.

— Мам, полотенце, — попросил я. — Намочи его холодной водой и принеси, пожалуйста. Из колодца, не из-под крана.

Она кивнула и ушла, явно обрадовавшись, что есть чем заняться.

Я присел перед Викентием и взял его за руку.

— Теперь слушайте меня внимательно, дядя Веня. Будем дышать. Медленно и глубоко. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Делаем вместе.

— Да я и так дышу, — проворчал он.

— Не так. Смотрите на меня. Вдох… — я медленно вдохнул, показывая, — раз, два, три, четыре. Выдох… раз, два, три, четыре, пять, шесть. Давайте вместе. Снизит давление на восемь-десять единиц, доказано.

Он нехотя начал повторять. Первые вдохи получались рваными, судорожными, но постепенно ритм выровнялся. Я считал вслух, задавая темп: примерно шесть дыхательных циклов в минуту.

Вернулась Вера Андреевна с мокрым полотенцем. Я свернул его и положил дяде Вене на затылок и шею. Он вздрогнул от холода.

— Терпите. Холод замедляет сердцебиение. Это хорошо.

— А может, в баньку? — вдруг подала голос тетя Роза. — Погреться, попариться, кровь разогнать…

— Ни в коем случае, — отрезал я. — Никакого тепла. Баня, горячая ванна, грелки, компрессы — все это сейчас может его убить. Только прохлада и покой.

Она испуганно замолчала.

— А корвалол? — не унималась тетя Роза. — У меня есть, свеженький.

— Бесполезно. Корвалол давление не снижает. Только в сон клонит, и все.

Я продолжал дышать вместе с дядей Веней, считая вслух. Минута, две, три. Лицо у него постепенно бледнело, из багрового становясь просто красным. Уже лучше. Пульс тоже чуть замедлился.

— Как себя чувствуете?

— Получше вроде. — Он удивленно моргнул. — В висках не так долбит.

— Хорошо. Продолжаем дышать.

Я внимательно следил за ним, отмечая любые изменения. Главное сейчас — не пропустить признаки осложнений. Если появится слабость в руке, асимметрия лица, нарушение речи — значит, дело плохо, тогда хватаем его в машину и везем в город, ничего не дожидаясь.

Но пока обошлось. Речь четкая, руки двигаются симметрично, в сознании. Криз неосложненный.

Минут через десять во двор влетел запыхавшийся Николай Семенович.

— Вот! — протянул он мне блистер с таблетками. — Нина Павловна дала. Говорит, капо… капто… тьфу, забыл.

Я глянул на упаковку. Каптоприл, двадцать пять миллиграммов. То что нужно. Проверил — срок годности в норме.

— Отлично. Дядя Веня, открывайте рот.

Он скривился.

— Да не буду я эту химию… Вот, подышал, и уже лучше. Само прошло.

— Не прошло, — терпеливо сказал я. — Стало чуть легче. Но давление все еще высокое, и без таблетки оно снова полезет вверх. Одна маленькая таблетка под язык, и через полчаса вам реально полегчает.

— Сережа дело говорит, Веня! — вмешалась тетя Роза. — Хватит упрямиться!

Дядя Веня посмотрел на таблетку, потом на меня, потом на жену, которая буравила его взглядом, от которого, наверное, можно было прикуривать.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Давай свою химию.

— Под язык, не жевать, не глотать. Рассасывать.

Он послушно сунул таблетку в рот и откинулся на подушку.

— Попил чайку на даче, называется…

Через пятнадцать минут я снова проверил его состояние. Система оставалась активной при фокусировке на дядю Веню и показала: АД 168/102, ЧСС 84. Все еще высоковато, но уже не критично. Тенденция правильная.

— Ну вот, — убрал я полотенце, — уже лучше. Видите, химия работает.

Дядя Веня хмыкнул, уже без прежнего упрямства.

— Ладно, ладно… Признаю.

— А теперь давайте серьезно поговорим, — сказал я и сел рядом с ним на край лавки. — Почему вы не пьете таблетки?

— Да потому что… — Он замялся, подбирая слова. — Ну, химия же. Одно лечишь, другое калечишь. Печень сажаешь, почки. Врачи напропишут, а потом сам разгребай. Вон, у соседа моего, Петровича, ему столько всего выписали, что он теперь горстями глотает. А толку? Все равно еле ходит.

Я кивнул. Знакомая песня. Слышал ее сотни раз от пациентов в прошлой жизни.

— Дядя Веня, я понимаю вашу логику. Но давайте посмотрим на факты. Вот сейчас у вас было давление сто девяносто пять. Это значит, что ваши сосуды, особенно в голове, находились под таким напором, что любой из них мог лопнуть. Это называется геморрагический инсульт. Знаете, чем это заканчивается?

Он промолчал.

— Если повезет, останетесь парализованным на одну сторону. Рука не работает, нога волочится, речь невнятная. Если не повезет, тетя Роза будет менять вам памперсы и кормить с ложечки до конца ваших дней. А если совсем не повезет… то и памперсы не понадобятся.

Тетя Роза охнула и прижала ладонь ко рту. Дядя Веня побледнел.

— А таблетка, которую вы только что выпили, — продолжил я, — всего лишь расслабила сосуды. Дала им передышку. Сняла напряжение. Печень от нее не отвалится, обещаю. Эти препараты принимают миллионы людей десятилетиями, и ничего. А вот без них…

Я не стал договаривать. Он и так понял.

— Ладно, — тихо сказал дядя Веня. — Убедил. Буду пить.

— Каждый день, — уточнил я. — Утром. Не когда голова заболит, а каждый день, независимо от самочувствия. В этом и подлость гипертонии: она не болит, пока не бахнет. Человек чувствует себя нормально, думает, что здоров, а сосуды тем временем изнашиваются. Потом раз — и инсульт. Или инфаркт. На ровном месте, без предупреждения.

Он кивнул, внимательно слушая.

— Но я вам скажу и другое, — продолжил я. — Таблетки — это не приговор и не пожизненная зависимость. Есть вещи, которые реально снижают давление без лекарств. Не вместо них, но вместе с ними. И если будете делать правильно, то через полгода-год, возможно, дозу получится уменьшить. А то и вовсе убрать таблетки, с разрешения кардиолога, разумеется.

— Это какие же вещи? — заинтересовался дядя Веня.

— Для начала минимизировать соль. Недосаливать еду, избегать колбас, консервов, солений. Четыре–пять граммов в сутки максимум. Это доказанно снижает давление, проверено сотнями исследований.

— А как же без соли-то? — вставила тетя Роза. — Невкусно же!

— Привыкнете за пару недель. Рецепторы перестроятся, и нормальная еда начнет казаться вкусной, а пересоленная — отвратительной.

Дядя Веня скептически хмыкнул, но промолчал.

— Второе — ходьба. Каждый день тридцать–сорок минут в хорошем темпе. А лучше час. Не бег, не спортзал, просто быстрая ходьба. Снижает верхнее давление на пять–восемь единиц.

— Это я могу, — оживился он. — Я и так хожу.

— До холодильника и обратно не считается, — уточнил я. — Прогулка на свежем воздухе, чтобы слегка вспотеть.

Тетя Роза хихикнула.

— Третье — вес.

— Нормальный у меня вес, — буркнул дядя Веня.

Я молча посмотрел на его живот, натягивающий рубашку. Он проследил за моим взглядом и покраснел.

— Ну, может, пару кило лишних…

— Каждый сброшенный килограмм — минус один миллиметр давления. Сбросите десять — считайте, наполовину слезли с таблеток.

— Десять?!

— Не за неделю. За полгода–год. Плавно.

— Слышал, Веня? — Тетя Роза скрестила руки на груди. — Будешь теперь со мной на диете!

— Розочка, ты же сама меня кормишь…

— Вот и буду кормить по-другому!

Я поднял руку, прерывая дискуссию.

— Четвертое — алкоголь.

Дядя Веня страдальчески закатил глаза.

— Вообще нельзя?

— Не вообще, но почти. Рюмка в день максимум. И не каждый день. А по триста наливки плюс то, что вы за баней с моим отцом приняли, — это уже перебор.

Николай Семенович кашлянул и отвел глаза.

— Пятое — сон. Сколько спите?

— Часов пять–шесть. Иногда меньше.

— Плохо. Хронический недосып повышает давление. Нужно семь–восемь часов. Ну и шестое — контроль. Тонометр есть дома?

— Есть, — кивнула тетя Роза. — Только он им не пользуется.

— Теперь будет. Каждое утро и каждый вечер измерять и записывать в тетрадку. Через месяц будет понятно, какое давление для дяди Вени обычное, когда скачет, от чего зависит. И еще кое-что, — добавил я. — Не вместо таблеток, а в дополнение. Есть продукты, которые могут немного помочь.

Дядя Веня приподнял бровь и спросил:

— Например?

— Например, чеснок, — ответил я. — Правда, желательно не сырой, а экстракт выдержанного чеснока, в капсулах. Есть исследования, что он может снижать давление на пять–десять единиц. Немного, но как дополнение работает. Если нет проблем с желудком и не пьете препараты, разжижающие кровь.

— Чеснок я люблю, — оживился дядя Веня. — С салом особенно.

— Сало лучше в меру, а вот экстракт чеснока можно. И чай каркаде вместо обычного черного. Тоже есть данные, что немного снижает давление. Плюс вкусно, с антиоксидантами и без кофеина.

— А боярышник? — встряла тетя Роза. — Мне соседка говорила, от сердца помогает.

— Боярышник — для души, не для давления, — покачал я головой. — Серьезных доказательств нет. Как успокоительный чай — пожалуйста, но не надейтесь, что он заменит лекарства.

— А натто… как там… — вдруг спросил Серегин отец. — В интернете пишут, кровь разжижает.

Я чуть помедлил с ответом, вспоминая, что читал об этих исследованиях.

— Наттокиназа — это фермент из японского блюда натто, ферментированных соевых бобов. В пробирке он действительно расщепляет фибрин, это доказано. И есть небольшие исследования, в основном японские и китайские, где у людей с легкой гипертонией давление снижалось на пять–десять единиц после пары месяцев приема.

— Так это же хорошо! — оживился дядя Веня.

— Хорошо, но с оговорками. Исследования были маленькие, без жесткого контроля. Крупных пока нет. И главное: ни один международный гайдлайн по гипертонии или профилактике тромбозов наттокиназу не включает. Потому что нет доказательств, что она реально снижает риск инсульта или инфаркта у живых людей, а не в пробирке.

— То есть бесполезна? — спросил отец.

— Не бесполезна, но и не панацея. Как дополнение к основному лечению можно попробовать, если хотите. Но ни в коем случае не вместо таблеток от давления. И есть важный момент: если когда-нибудь вам назначат препараты для разжижения крови — варфарин, ксарелто, аспирин, что-то подобное — наттокиназу придется отменить. Есть зарегистрированные случаи кровотечений при сочетании, вплоть до серьезных.

— Понял, — кивнул дядя Веня, который сейчас цеплялся за любые методы, лишь бы без лекарств. — Значит, можно, но с умом.

— Именно. С умом и без фанатизма. И обязательно предупредите врача, если начнете принимать. Чтобы он учитывал это при назначении других препаратов.

Дядя Веня помолчал, переваривая информацию. Потом посмотрел на меня оценивающе.

— Слушай, Серега, а ты толковый. Мне врачи в поликлинике ничего такого не объясняли. Рецепт выписали — и до свидания.

— Там очередь из тридцати человек и двенадцать минут на прием. Некогда объяснять.

— Ну да… — Он вздохнул. — Ладно. Буду пить таблетки. И мерить давление. Обещаю.

— И соль уберете?

— И соль.

— И ходить будете?

— И ходить.

— Слышали, теть Роз? Вы свидетель.

— Еще какой! — просияла она.

Дядя Веня посмотрел на нас с выражением человека, угодившего в ловушку.

— Попил чайку на даче, называется… — повторил он.

В общем, остаток субботнего вечера прошел тихо, да и праздничный ужин скомкался. Дядю Веню я уложил в доме на диванчике, укрыл пледом. Тетя Роза металась между ним и столом, не зная, то ли караулить мужа, то ли спасать остывающую курицу. В итоге курицу убрали в печь, а тетю Розу я отправил отдыхать, объяснив, что больному нужен покой, а не суета над головой.

Через пару часов давление стабилизировалось. Система показала сто тридцать девять на девяносто. Дядя Веня даже порывался встать и вернуться к столу, но я запретил:

— Завтра посмотрим, — сказал я. — А пока — лежать, пить воду и никакого алкоголя.

Уже ближе к ночи, когда все разбрелись по комнатам и в доме стало тихо, я зашел проверить его в последний раз. Тетя Роза уже спала, оглашая дом убойным храпом, а вот дядя Веня нет — лежал, глядя в потолок. Лунный свет, процеженный сквозь ситцевую занавеску, рисовал на его лице серебристые полосы, отчего морщины казались глубже, а глаза — темнее.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь на табурет рядом.

— Да вот, думаю… — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Слушай, Серега, спасибо. Ты меня сегодня, считай, с того света вытащил.

— Ну, не с того света, — улыбнулся я. — Но близко было.

— Вот именно. И я… — Он замялся, пожевал губами. — В общем, я сейчас почувствовал, как близко стою к пропасти. Что могу умереть в любой момент. Поэтому хочу тебе кое-что сказать. Пока не поздно.

Я насторожился.

— Слушаю.

— Будь осторожнее с Мельником, Сережа.

— А что именно вас беспокоит?

Дядя Веня помолчал, собираясь с мыслями. Где-то за окном прошуршала ночная птица, и он вздрогнул, будто ее крылья задели какую-то струну в памяти.

— Понимаешь, он такой человек… Вроде и неплохой. Твой отец ему верит как самому себе. Но я тебе расскажу одну историю, а ты уж сам делай выводы.

Я сосредоточенно подвинул табурет ближе.

— Когда-то мы с твоим отцом и Мельником вместе учились в институте…